# Антология зарубежного детектива-2

Иэн Джеймс Рэнкин

Джеймс Ли Берк

Неоновый дождь

«The Neon Rain»

## Глава 1


С лилового, цвета спелой сливы вечернего неба сочился дождь. Доехав до конца асфальтового шоссе, которое прорезало густую, почти непроходимую поросль молодых дубов и сосен, протянувшуюся миль на двадцать, я затормозил у главных ворот исправительного учреждения, известного под названием «Ангола». Здесь толпились противники смертной казни: священники и монашки, одетые, правда, как все, без сутан, студенты Луизианского университета с зажженными свечами в сложенных чашечкой ладонях — все они читали молитвы под стенами тюрьмы. Но были и другие — разношерстная кучка молодых парней из студенческой организации и деревенской шпаны, они пили пиво из пластиковых термосов, издевательски распевая «Свети, маленький светлячок». В руках у них были плакаты: «Эта крошка для тебя, Массина» и «Джонни, пора разжигать жаровню».

— Я лейтенант Дейв Робишо, полиция Нового Орлеана, — сказал я одному из охранников у ворот и показал свой значок.

— Хорошо, лейтенант. Ваша фамилия у меня значится. Я провожу вас до корпуса, — ответил он, садясь ко мне в машину. Закатанные рукава его защитной рубашки хаки обнажали загорелые руки, темно-зеленые глаза и широкие скулы выдавали в нем уроженца холмов севера Луизианы. От него исходил слабый запах пота, табака «Ред Мэн» и талька.

— Даже не знаю, кто из них меня достал больше — эти религиозные фанатики ведут себя так, будто мы собираемся тут поджарить несчастного нарушителя дорожного движения, а тем парням с плакатами, видно, больше нечем заняться в университете. Вы останетесь тут до конца?

— Нет.

— А это вы его засадили?

— Он был всего лишь пешкой. Я пару раз задерживал его по мелочам, но ничего особенного за ним не числилось. На самом деле он чаще заваливал дела, чем срывал куш. Думаю, его взяли в эту шайку по соображениям политкорректности.

Охранник не засмеялся. Он смотрел в окно на обширный, пустой тюремный двор и прищурил глаза, когда мы проехали мимо заключенного, прогуливающегося по пыльной дороге — привилегия, полученная за примерное поведение. Основная жилая территория тюрьмы — несколько двухэтажных, тщательно охраняемых спальных корпусов за колючей проволокой, которые соединялись крытыми переходами и спортплощадками и все вместе назывались «блок», — была ярко освещена синеватыми лампами дневного света. Вдалеке виднелись идеальные, будто нарезанные скальпелем квадраты плантаций сахарного тростника и батата, на фоне багряного заката чернели руины построек вековой давности да гнущиеся от ветра ивы вдоль набережной Миссисипи, под сенью которых был похоронен не один осужденный на смертную казнь.

— А стул все еще в Домике Красной Шапочки? — спросил я.

— Точно. Вот там-то им и поджаривают задницы. Вы знаете, откуда взялось это название?

— Да, — ответил я, но он не слушал.

— До того как злодеев стали запирать в блоке, их выводили на работы к реке и там заставляли надевать полосатые робы и такие ярко-красные соломенные шляпы. А ночью раздевали догола, обыскивали и гнали в Домик Красной Шапочки, а одежду бросали утром туда же. На окнах не было сеток, и москиты донимали их так, что выходили они паиньками, даже те, которых и бейсбольной битой было не уломать.

Я припарковал машину, и мы вошли на территорию блока, миновали первый корпус, где сидели воры и особо опасные преступники, прошли по длинному, ярко освещенному коридору, по обеим сторонам которого располагались дворы для прогулок, и попали в следующий корпус. Здесь камеры, как и в предыдущем корпусе, запирались на гидравлические замки, а дальше располагалась маленькая комнатка, где за столом сидели двое здоровенных охранников и играли в карты. Над их головами крупными буквами надпись: «Сдать оружие». Затем мы оказались в архиве, прошли столовые, где заключенные в черных робах натирали блестящие полы электрическими полотерами; и наконец оказались у подножия винтовой железной лестницы, которая вела в маленькую, тщательно охраняемую (maximum security) камеру, где Джонни Массина проводил последние три часа своей жизни.

Сопровождавший меня от входных ворот охранник отправился назад, а местный потянул на себя единственный рычаг на двери камеры, расположенный у косяка. На Джонни была белая рубашка, широкие черные брюки, белые носки и черные армейские ботинки. Жесткие, как проволока, черные с проседью волосы были мокры от пота, лицо по цвету и фактуре напоминало потемневший от времени пергамент. Он сидел на койке и взглянул на меня, когда я вошел, — глаза с горячечным блеском, бисеринки пота, выступившие над верхней губой. Желтоватыми пальцами он сжимал сигарету «Кэмел», пол вокруг его ног был усеян окурками.

— Седой! Здорово, что пришел. Я уж думал, ты не успеешь, — сказал он.

— Как поживаешь, Джонни?

Обхватив колени руками, он опустил глаза в пол и снова посмотрел на меня. Сглотнув, спросил:

— Тебе было когда-нибудь очень страшно?

— Случалось во Вьетнаме.

— Твоя правда. Так ты там был, да?

— Вернулся в 64-м, до того, как там стало совсем жарко.

— Держу пари, ты был хорошим солдатом.

— Я всего лишь остался живым солдатом.

Я почувствовал, что сказал глупость. На моем лице можно было прочесть сожаление.

— Ладно, забудь, — проговорил он. — Я должен столько тебе рассказать. Слушай, помнишь, как ты брал меня на встречи Общества анонимных алкоголиков — как там называлась стадия, когда полагалось признаваться?

— Пятый шаг, признаться самому себе, Богу и еще кому-нибудь, отчего все твои беды.

— Точно. Я так и сделал. Исповедался вчера утром одному черному священнику. Рассказал ему обо всех гадостях, которые сделал за свою жизнь.

— Вот это хорошо, Джонни.

— Да нет же, послушай, я рассказал ему всю правду и очистился от всей этой мерзости, от таких мыслей о сексе, за которые мне всегда было стыдно, но почему — я так никогда и не понял. Ясно, о чем я? Ничего у меня внутри не осталось. Я еще рассказал ему и о тех двух парнях, которых прикончил. Одного перебросил через перила за борт на пароходе, который шел в Гавану, а в 1958-м застрелил двоюродного брата Багси Сигела. Вы знаете, что это такое — прикончить родственника Багси Сигела? После священника я и охраннику, и заместителю начальника тюрьмы эту историю рассказал. И знаете, эти тупицы даже бровью не повели... Погодите, дайте мне закончить. Я выложил все это, потому что кто-то должен был поверить, что я не убивал ту девку. Я бы никогда не выбросил молодую девушку из окна отеля. Кому охота жариться на электрическом стуле? Видать, каждый получает в конце по заслугам, но я хочу, чтобы эти ублюдки знали: я только выпустил пулю в двух парней, которые играли по тем же правилам. Можете им передать?

— Думаю, да. Я рад, что ты сделал пятый шаг, Джонни.

Впервые за встречу его лицо осветилось улыбкой.

— А скажи, это правда, что Джимми Джентльмен твой брат?

— На улицах болтают много чепухи.

— У вас с ним одинаковые волосы: черные как смоль с белой прядью, будто у вас в родне скунсы водились, — засмеялся он. Его мысли сейчас были далеки от казни, которую он должен был встретить через три часа, прикованный цепью за пояс к стулу в Домике Красной Шапочки.

— Однажды он заключил с нами контракт, купив несколько игровых автоматов на свои точки. После того как их привезли, мы сказали ему, что они у нас идут в комплекте еще кое с чем — с сигаретами, «Пэк-Менами» и резинками. На что он сказал, что резинки брать не будет, все его клубы — не какие-нибудь забегаловки, и такие автоматы он в них не поставит. Ну мы и ответили ему, что выбора у него нет: или он покупает все, или не получает ничего. Но тогда «Возницы» выставят своих людей на тротуарах возле его клубов, а в окружной комитет по санитарии сообщат, что все его посудомойки больны проказой. И что же он сделал? Пригласил Дидони Джиакано — самого Диди Джи — со всей семьей в ресторан на лазанью. Они приехали в воскресенье днем, точно какая-нибудь кучка cafoni1, которая только что слезла с парохода из Палермо. Диди ведь думает, что у Джимми есть серьезные связи, и собирается произвести его в «Рыцари Колумба» или что-то в этом роде. Диди Джи весит, пожалуй, добрых три сотни фунтов и весь покрыт шерстью, как дикий зверь, и все в центре Нового Орлеана его боятся, по мамаша Диди — этакая высохшая сицилийская дамочка — ну точно мумия, обмотанная черными тряпками, — все еще бьет его ложкой по рукам, когда тот тянется через стол без разрешения. И вот в самый разгар ужина Джимми начинает рассказывать мамаше Джиакано, что за славный парень Диди Джи, и как его все уважают в торговой палате и в бюро по оптимизации бизнеса и считают, что для города его деятельность — большой плюс, и как Диди защищает своих друзей. Например, какие-то мерзавцы пытаются установить несколько автоматов в рестораны Джимми, а Джимми, истинный католик, этого не хочет. Мамаша Джиакано на вид была как сушеная макаронина, но ее горящие черные глазки всем говорили, что она прекрасно знает, о чем идет речь. И тут Джимми просит, чтобы люди Диди вырвали с корнем эти автоматы, разбили их вдребезги молотками да еще проехались по ним на грузовике несколько раз прямиком позади ресторана. Диди сидел в это время с полным ртом пива и сырых устриц и чуть не задохнулся. Он стал выплевывать все на тарелку, дети стучали ему по спине, чтобы выскочила наконец гигантская устрица, которой, похоже, можно было заткнуть городскую сливную трубу. Мамаша Джиакано дождалась, когда его багровому лицу вернется нормальный цвет, а после объявила, что никогда не учила своего сына есть как стадо свиней, добавив, чтобы он пошел прополоскать рот в туалетную комнату, поскольку всем остальным при виде его уже дурно. Атак как Диди не поднялся в ту же секунду, она ударила его ложкой по пальцам. После этого Джимми сказал, что приглашает все семейство на свою яхту и, может, Диди следует тоже вступить в яхт-клуб, потому что все эти богачи считают, что он отличный парень, и кроме того, мамаше Джиакано должны очень понравиться итальяно-американские празднества, которые у них устраивают 4 июля и в День Колумба. Но даже если Диди не вступит в клуб, что всем известно наперед, потому что он ненавидит воду и его выворачивает даже при переправе на пароме через Миссисипи, Джимми все равно собирается прокатиться и обещает взять мамашу Джиакано, когда она пожелает, и покатать ее по озеру Понтшартрен.

Джонни снова засмеялся и провел рукой по влажной шевелюре. Потом, облизав губы, тряхнул головой, и я заметил, что в глазах у него опять появился страх.

— Спорим, он уже рассказывал тебе эту историю, правда? — спросил он.

— У нас не так уж много времени, Джонни. Есть еще что-нибудь, что ты хочешь мне рассказать?

— Да, есть. Ты всегда так хорошо со мной обходился, и я подумал, что, наверное, смогу хоть немного тебе отплатить.

Он вытер тыльной стороной ладони пот со лба и продолжал:

— За мной скопилось несколько крупных долгов, которые я, видно, отдам уже на том свете. Может, станет чуть легче, если часть отдать сейчас, правда?

— Ты мне ничего не должен.

— Парень, за которым такой хвост всякого разного, задолжал всем и каждому. Так или иначе, слушай. Вчера одна гнида по имени Л. Дж. Поттс с Мэгезин появляется в коридоре с метлой и начинает шаркать ею, все время задевая о мою решетку, и вообще не дает мне спать. Тогда я говорю, что не собираюсь выдавать ему орден лучшей домработницы и пусть он убирается со своей метлой куда подальше, пока я не засунул ее ему в задницу. Так вот эта тварь, у которого есть брат Уэсли Поттс, пытается произвести на меня впечатление. Он спрашивает, с поганой такой ухмылкой, знаю ли я новоорлеанского шпика из отдела убийств по имени Дейв Робишо, потому что ему кажется, вы один из тех, кто вычислили меня. Отвечаю ему — может быть, и знаю, а он, продолжая ухмыляться, говорит — есть хорошие новости от брата Уэсли: этот коп-выскочка сует нос не в свое дело, и если он не прекратит, то Уэсли собирается прищемить ему хвост.

— По-моему, просто треп, и ничего больше.

— Да, похоже, что так, да только вот они с братцем, кажется, связаны с латиносами.

— С колумбийцами?

— В точку. Они распространяются здесь быстрее СПИДа. И могут прикончить любого — ребенка, старика, целую семью, — их ничто не остановит. Помните тот бар на Бейзин-стрит, который сгорел дотла? Латинос, который устроил пожар, стоял у входа с огнеметом за спиной средь бела дня. Поскольку у него было хорошее настроение, он дал минуту на то, чтобы все успели выскочить оттуда, а после этого превратил бар в груду оплавленного пластика. Остерегайся этих паразитов, Седой.

Он прикурил новую сигарету от окурка, который держал в руке. Пот тек с него ручьями, он вытер его с лица рукавом и принюхался к себе. Потом лицо у него посерело, и он уставился прямо перед собой, сжав ладонями бедра.

— Тебе сейчас лучше уйти. Похоже, мне опять нехорошо, — проговорил он.

— Думаю, ты выстоишь, Джонни.

— Перед этим — нет.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь у него была гладкой и легкой.

В ту же полночь Джонни Массина был казнен на электрическом стуле.

Вернувшись в свой плавучий дом на озере Понт-шартрен, где дождь барабанил по крыше и плясал на поверхности воды, я вспомнил строчки из песни, которую когда-то слышал от одного чернокожего заключенного в «Анголе»:

Я у деда спрошу, что есть право бедняка.

Тот как даст мне левой: «Теперь знай наверняка».

Интересно, зачем жгут на стуле в полночь, а, дед?

Напряжение больше — люди гасят весь свет.

Моим партнером по работе был Клитус Пёрсел. Наши столы стояли друг против друга в маленькой комнатке в здании бывшей пожарной станции. До нее здесь был хлопковый склад, а еще раньше, до Гражданской войны, в подвале этого дома держали рабов, которых выводили по лестнице наверх, на утоптанную площадку, служившую попеременно то местом аукциона, то ареной для петушиных боев.

У Клитуса лицо было словно дубленая свиная шкура, кроме тех мест, где белели шрамы — один на переносице, другой — через бровь. Второй остался у него еще со времени его детства, проведенного в ирландском квартале, — его ударили железной трубой. Крупный мужчина с волосами песочного цвета и умными зелеными глазами, он без особого успеха боролся с лишним весом, тягая в своем гараже штангу четыре вечера в неделю.

— Ты случайно не знаешь типа по имени Уэсли Поттс? — спросил я у него.

— Господи, еще бы не знать. Я ходил вместе с ним и его братьями в одну школу. Ну и семейка у них была, я скажу. Плесень ползучая, одно слово.

— Джонни Массина сказал, что этот парень грозился выдернуть мне пробку из задницы, чтоб так не раздувался.

— Что за ерунда! Да у этого Поттса ничего нет за душой. Держит салон на Бурбон-стрит, крутит порнофильмы. Я тебя с ним познакомлю после обеда. Получишь большое удовольствие.

— А вот и его дело. Два задержания за наркотики, шесть раз — за непристойные выходки, ни одной отсидки. Одно серьезное нарушение налогового законодательства, доказано.

— Он — ширма для латиносов.

— Вот и Массина так говорит.

— Ну ладно, пойдем пообщаемся с ним после обеда. Заметь, я сказал «после обеда», потому что этот парень — настоящее дерьмо. Кстати, окружной коронер из Катауатче перезванивал тебе и сказал, что они не делали вскрытия той чернокожей девицы.

— Что значит — не делали? — удивился я.

— Он сказал, что не производили вскрытия, потому что шериф этого не требовал. Списали как утопленницу. Что тут еще сказать, Дейв? Мало тебе нераскрытых случаев и без этого округа Катауатче? Люди в этом захолустье играют явно по другим правилам. Ты же знаешь.

Двумя неделями раньше я отправился на пироге порыбачить со спиннингом в протоку Лафурш. Я плыл вдоль полосы кувшинок, что росли у берегов. Сам берег густо порос болотными кипарисами. В золотисто-зеленом утреннем свете, проникавшем сквозь завесу из веток над головой, от всего веяло прохладой и тишиной. Тут и там среди листьев кувшинок виднелись лиловые цветы, пахло деревьями, мхом, влажным зеленым лишайником, растущим на коре деревьев, а в тени все было усеяно малиновыми и желтыми мелкими цветками ялалы, которые еще не успели закрыться. У корней одного кипариса в воде лежал, выставив на поверхность только глаза да чешуйчатую морду, аллигатор, походивший на бурый валун. У другого дерева что-то чернело, и сначала я подумал, что это самка того аллигатора. Но когда борт лодки поравнялся с этим местом и расходящаяся волна вынесла темный бугор к корням кипариса, показались голая нога, кисть руки и вздувшаяся пузырем клетчатая рубашка.

Сложив удочку, я подгреб ближе и тронул веслом тело. Оно перевернулось, и я увидел лицо молодой негритянки с широко открытыми глазами, с губами, застывшими в немой мольбе. На ней была мужская рубашка, завязанная узлом под грудью, обрезанные голубые джинсы, и лишь на секунду показалась лодыжка, на которой был завязан шнурок с монеткой — амулет, приносящий удачу, по поверьям некоторых акадцев2 и чернокожих, носивших его от gris-gris, то есть от сглаза. Юное лицо мертвой девушки напоминало цветок, преждевременно срезанный со стебля. Я накинул петлю из веревки от якоря ей на лодыжку, бросил якорь на берег возле деревьев и привязал на торчащую ветку свой красный носовой платок. Спустя два часа я наблюдал, как представители окружного участка подняли тело на носилках и понесли к машине скорой помощи, стоявшей в зарослях тростника.

— Минутку, — остановил я их. Приподняв простынку, я еще раз взглянул на то, что заметил, когда полицейские вытащили труп из воды. На внутреннем сгибе левой руки было несколько следов от уколов, а на правой — лишь одна темная точка.

— Может, она сдавала кровь в Общество Красного Креста, — усмехнулся один из копов.

— Ага. Так и есть, — отозвался я.

— Да я просто пошутил, лейтенант.

— Передайте шерифу, что я ему позвоню насчет вскрытия, — попросил я.

— Да, сэр.

Но шерифа все время не было на месте, когда я звонил, и он к тому же никогда не перезванивал. В конце концов я позвонил в отдел убийств того участка и выяснил, что шериф не считает вскрытие мертвой чернокожей девушки важным делом. Ну что ж, посмотрим, подумал я.

Тем временем меня все еще занимал вопрос, почему колумбийцы, если Джонни Массина не врал, интересуются Дейвом Робишо. Я просмотрел свои дела, но не нашел никакой зацепки. У меня и так тут был целый короб несчастий: нарк убил проститутку ледорубом; сбежавший из дома семнадцатилетний подросток, отец которого отказался внести за сына залог, чтобы выпустить его из тюрьмы, был найден на следующее утро повешенным своим чернокожим сокамерником; свидетельницу забил слесарным молотком до смерти человек, против которого она должна была дать показания; беженец из Вьетнама был сброшен с крыши благотворительного приюта; безработный застрелил трех своих малолетних детей, когда те спали в своих кроватках; еще один наркоман был задушен проволокой во время сатанинского ритуала; двое гомосексуалистов сгорели заживо в огне, вспыхнувшем, когда отвергнутый любовник залил бензином лестничный пролет в ночном гей-клубе. Мой ящик Пандоры — ящик стола, битком набитого нераскрытыми делами, точно являл собой модель заблудшего мира, населенного снайперами, вооруженными ножами чернокожими, глупыми магазинными воришками, которые со временем начинают паниковать и убивают благопристойного клерка ради шестидесяти долларов, и самоубийцами, которые напускают в квартиру газа, а в результате все здание взлетает на воздух в клубах черно-оранжевого пламени.

М-да, ну и компания. На что я трачу свою жизнь!..

Но ни одна ниточка не вела за южные пределы страны.

Клитус смотрел на меня.

— Ты, Дейв, верно, сильно расстроишься, если не обнаружишь латиносов, которые хотят тебя выкурить.

— Чаевых в нашем деле не положено.

— Вот что я тебе скажу. Давай пойдем обедать пораньше, платишь ты, и я познакомлю тебя с Поттсом. Ты будешь в восторге. Тебе сегодня предстоит отличный день.

На дворе ярко светило солнце, горизонт был подернут дымкой. Во Французском квартале, куда мы приехали, как и во всем городе, стояла жара. Зеленые пальмы и банановые деревья во двориках стояли совершенно неподвижные в ожидании хоть малейшего дуновения ветерка. Как всегда, Французский квартал (Vieux Carre, или просто Квартал) своими запахами напомнил мне маленький креольский городок на берегу залива Тек, где я родился: пахло арбузами, дынями, клубникой из ящиков, громоздившихся под витыми колоннами, кислым вином, пивом и опилками, которыми посыпали пол в барах, гигантскими сандвичами из целого французского батона с начинкой из креветок и устриц, прохладной сыростью старого кирпича из узких улочек.

В Квартале еще можно было найти нескольких настоящих представителей богемы — писателей, художников, а также специалистов, переплачивающих за аренду отремонтированных квартир близ Джексон-сквер, но большую часть населения Vieux Carre составляли трансвеститы, торговцы героином, пьянчуги, проститутки, оборотистые личности всех мастей, законченные наркоманы и бродяги, сбежавшие из дома еще в 60-е годы. Большинство этих людей жили в условиях, далеких от среднего класса и от уровня семей западного района города, которые прогуливались по Бурбон-стрит с болтавшимися на шеях фотоаппаратами, как будто пришли в зоопарк.

Я не смог найти место для парковки возле бара «Жемчужная устрица» и поехал вокруг здания.

— Дейв, в какой момент человек понимает, что он алкоголик? — спросил Клитус.

— Когда это начинает приносить ему вред.

— В последнее время почти каждый вечер на меня нападает ступор: такое ощущение, что я просто не дойду домой, пока не остановлюсь на первом же углу пропустить рюмочку.

— А как у тебя дома с Лоис?

— Не знаю. У нас обоих это второй брак. Может, это у меня слишком много проблем, а может, у обоих. Считается, что если и во второй раз не складывается, то не сложится никогда. Как ты думаешь, это правда?

— Трудно сказать, Клит.

— Первая жена бросила меня, сказав, что не может жить с человеком, который каждый день приносит домой целую кучу дерьма. Это было, когда я работал в полиции нравов. Она сказала, что от меня все время несет травкой и шлюхами. Да, это было на самом деле так. А теперь Лоис говорит, что не хочет, чтобы я приносил вечером домой свой пистолет. Она сейчас увлеклась дзэн-буддизмом, каждый день медитирует, отправляет деньги какому-то буддийскому монаху в Колорадо и говорит, что не хочет, чтобы ее дети росли в доме, где есть оружие. Оружие — это плохо, ясное дело, а вот тот тип из Колорадо, который получает мои баксы, — это, конечно, хорошо. Две недели назад я пришел домой под мухой, так она стала плакать и сморкалась до тех пор, пока не извела целую коробку салфеток. Ну тогда я опрокинул еще парочку стаканов виски и рассказал ей, как мы с тобой провели день, выбирая садовыми граблями куски тела четырнадцатилетнего мальчишки из мусорной кучи. Слезы и сопли текли еще минут пятнадцать. После этого я вышел прикупить еще спиртного, и меня чуть не задержала полиция. Здорово, правда?

— У каждого порой бывают семейные проблемы.

Насупившись, он смотрел в окно, все его мысли можно было прочесть по глазам. Потом зажег сигарету, глубоко затянулся и бросил спичку на улицу.

— Старик, я к двум часам совсем расклеюсь, — сказал он. — Куплю на обед пару бутылок пива. Голову остужу, желудок успокою да нервы утихомирю. Тебя это не напрягает?

— Сегодня твой день. Делай, что хочешь.

— Она собирается развестись. Я уже вижу по ее поведению.

— Может, все еще наладится.

— Да ладно, Дейв, ты ведь опытный человек. Это не сработает. Ты же помнишь, что происходило, перед тем как от тебя ушла твоя жена.

— Это точно. Хорошо помню. Но больше не знает никто. Ясно? — усмехнулся я.

— Ладно, извини. Но когда все идет под откос — так и есть. Нельзя повернуть все вспять, просто оставив свой пистолет в шкафчике на работе. Заворачивай в зону разгрузки. Уф-ф, ну и жара.

Я поставил машину с той стороны ресторана, где разгружают товар, и выключил мотор. Клитус обливался потом под ярким солнцем.

— Скажи мне честно, — попросил он, — ты бы поступил так только ради того, чтобы твоей жене было приятно?

Мне не хотелось думать о том, чтобы доставить удовольствие своей жене — белокожей черноволосой красавице жене с острова Маврикий, сбежавшей от меня к нефтянику из Хьюстона.

— Слушай, за ланч платишь ты, — объявил я.

— Что-что?

— Не захватил с собой никаких денег.

— Расплатись по кредитной карточке.

— Она у меня просрочена. Израсходовал больше, чем был кредитный лимит — четыреста долларов.

— У меня всего доллар тридцать пять центов. Просто класс! Ну ладно, поедим в долг. Л если хозяин будет против — скажем, что сообщим в иммиграционную службу насчет его поваров с Гаити.

— Я и не знал про это.

— А мне все равно. Интересно будет послушать, как он станет выкручиваться.

* * *

Порнографическое заведение располагалось прямо на Бурбон-стрит. Улица изменилась за те двадцать лет, что прошли с того времени, когда я захаживал сюда студентом колледжа. Вместо привычных групп диксиленда, вроде «Папа Селестен» и «Шарки Боннано», расплодились группы, исполняющие псевдо-кантри, в которых играли мальчишки, одетые в фирменные джинсы, виниловые жилетки и белые шелковые рубашки с пышными рукавами и кружевными вставками, как у танцоров мамбо или трансвеститов. Дома развлечений всегда вызывали нездоровый интерес. Девушки там суетились между кресел, предлагая напитки, и цепляли свободных мужиков под занавес. Городской закон предписывал, что на девушках должны быть надеты бикини, никаких наркотиков, разве что вконец усталые музыканты, игравшие в маленькой, темной оркестровой яме, куда упирался проход между кресел, курили порой травку. Но теперь девушки танцевали на сцене нагишом, глаза их лихорадочно блестели, а ноздри раздувались от кокаина, который они вдыхали через свернутый в трубочку доллар.

Окна в кинотеатре для взрослых «Платон» были заложены шлакоблоками, чтобы снаружи ничего не было видно, а интерьер маленького фойе, отделанного в золотых и пурпурных тонах, довершали аляповатые эротические картинки, которые, похоже, малевали слепые. Пройдя через фойе, мы вошли без стука в офис. Тощий человек с остреньким, лоснящимся лицом, вздрогнув, поднял голову, склоненную над письменным столом. На нем были зеленовато-голубой полиэстровый костюм и туфли из лакированной кожи с серебряными пряжками; в свете настольной лампы поблескивали гладко зачесанные назад напомаженные волосы. На деревянном стеллаже у одной из стен стопкой были сложены коробки с кинопленкой. Удивление и испуг наконец сошли с лица хозяина кабинета, и он, почесав щеку, взял из пепельницы сигару с фильтром.

— Чего тебе надо, Пёрсел? — спросил он безразличным тоном.

— Дейв, познакомься, это Уэсли Поттс, наш неиссякаемый источник дерьма, — сказал в ответ Клитус.

— У меня нет времени слушать твои оскорбления, Пёрсел. У тебя есть ордер или ты просто так?

— Так говорят только по телеку, Поттси, — возразил Клитус. — Замечаешь здесь телекамеру, Дейв?

— Что-то не видно, — отозвался я.

— По телевизору вечно говорят: «У вас есть ордер на арест?» или «Вы должны зачитать мне мои права», — сказал Клитус. — Но на грешной земле все делается по-другому. И тебе следует это знать, Поттси.

— Я думал, что ты уже не работаешь в полиции нравов, — проговорил Поттс.

— Что правда, то правда. Я теперь в отделе убийств. А это мой напарник, его фамилия Робишо. Ну как, все еще спокоен?

Человек за столом выпустил дым от сигары прямо перед собой и уставился на него ничего не выражающими глазами, но пока дым рассеивался, я заметил, как напряглись его лежавшие на книге записей сплетенные пальцы.

— Твой младший братец в «Анголе» говорил, ты что-то там болтал насчет того, что собираешься дать Дейву прикурить, — заявил Клитус.

— Если это говорил мой брат, вот с ним бы и разговаривал. Я об этом понятия не имею.

— Начальство в «Анголе» не любит, когда полицейские колотят своих подопечных. Это плохо отражается на их репутации и вообще на всем остальном, — ответил Клитус. — Но у нас с тобой совсем другие отношения, Уэс.

Поттс поднял маленькие, злобные глазки к потолку.

— Признайся, — настаивал Клитус. — Ты деловой человек, платишь налоги, не лишен соображения. Но когда у тебя вдруг открылся словесный понос, породивший слухи, мы всего лишь захотели узнать, зачем тебе это понадобилось. Вот и все. Просто разъясни, о чем ты болтал, и можешь спокойно возвращаться к своим любимым извращенцам. Ну и произведения тут у тебя! Это же полный бред.

Клитус начал со стуком перебирать коробки с фильмами на стеллаже. Взял одну из них двумя руками и посмотрел критическим взглядом на название, написанное карандашом.

— Это же шедевр порнографии, Дейв. В одной из сцен парень убивает голую девицу из пневматического пистолета с гвоздями. Она кричит и умоляет пощадить ее, но этот тип гоняется за ней по всему дому и приколачивает части ее тела ко всем стенам.

Клитус открыл коробку, взял пленку за кончик двумя пальцами и уронил всю бобину на пол. Потом поднес пленку к свету.

— Забавно, Уэс, порой у клиента съезжает крыша, и он рвет проститутку на части. И я подозреваю, что этот парень, скорее всего, только что закончил жевать попкорн, сидя в твоем театре. Как ты думаешь, а?

— Я сам никогда эту чушь не смотрю. И не смог бы тебе рассказать, что на этих пленках. Я всего лишь управляющий этого заведения. У театра есть лицензия, пожарные выходы, туалеты, как во всех других театрах. А если тебе здесь не нравится, иди и разговаривай с людьми, которые выдали разрешение.

Клитус принялся открывать коробки с пленками одну за другой и разматывать пленки. А затем прошелся по ним, будто бы ему вздумалось отойти от стеллажа. Спутанные пленки обвивались вокруг его ботинок и щиколоток.

— Ты же их все испортил, перестань, скотина, — процедил Поттс.

— Что там у тебя с налоговой службой? — спросил Клитус.

— Да пошел ты.

— Ведь ты явно ширма для латиносов, не так ли? — спросил Клитус. — Сейчас в зале и пятнадцати человек не наберется, а у тебя такие доходы от шоу, будто ты держишь патент на изобретение колеса. Отчего так?

— Я продаю много попкорна.

— Это прибыли от кокаина и героина ложатся на страницы твоего гроссбуха. Допрыгаешься, — пригрозил Клитус. — А парни из казначейства надерут тебе задницу.

— Что-то я ни одного из них тут не вижу. Все, что я вижу, — мелкого пакостника в штатском, который так и не вырос со школьных времен, — произнес Поттс. — Куда вы отправитесь с этой белибердой? Ты испортил все мои пленки и приходил ко мне, потому что мой младший брат что-то там сказал, о чем я понятия не имею. Да еще плетешь тут о героине, хотя что-то я не припомню, чтобы ты за все это время арестовал кого-нибудь серьезнее жалкого торчка. Может, сам баловался, пока работал в полиции нравов, а? Да, Пёрсел, ну ты и шутник.

— Послушай, что он несет, — обратился Клитус ко мне. — Нет, нам надо избавиться от посторонних. Через эту дверь можно попасть в зал? Спасибо, я так и думал.

Он распахнул боковую дверь, выходившую в маленький зал, похожий на перестроенный гараж. В мерцающей темноте сидели, уставившись на экран, с десяток мужчин.

— Вот так-так! И что же здесь происходит? — громко спросил Клитус и начал щелкать выключателем, гася и зажигая свет. — Я из муниципальной службы отопления Нового Орлеана. Только хотел убедиться, что все работает. Наслаждайтесь просмотром.

Сидевшие быстро повскакивали со своих мест и, толпой ринувшись к дальней стене, выбежали через занавешенную дверь.

— Ну и что? Завтра они вернутся, — произнес Поттс.

— Ты можешь оставить меня с Уэсли наедине на несколько минут? — спросил я.

— Вполне, — ответил Клитус и направился к выходу, еще раз пройдя по хрустящим под ногами испорченным пленкам.

Когда дверь за ним закрылась, я присел на угол стола и уперся обеими руками в колени.

— Как ты думаешь, чем это закончится? — начал я.

— О чем это вы?

— О том самом. Ты полагаешь, что можешь говорить всем направо и налево, что кто-то собирается меня убрать, и я просто так отсюда уйду?

Он со свистом втянул воздух и уставился в стену.

— Ну-ка расскажи мне, что ты думаешь о происходящем, — продолжал я.

— Не знаю. Я вас раньше никогда не видел. Зачем мне было болтать о вас?

— Кто на меня охотится, Уэс?

— Я ничего об этом не знаю.

— Думаешь, я дурак?

— Не знаю, что вы за человек.

— Конечно знаешь. Я человек, которого, ты думал, никогда не увидишь. Смутный образ в твоей голове, вызывающий неудержимый смех после порции кокаина. А на самом деле я имею свойство появляться, как в дурном сне.

— Я против вас ничего не имею, — пролепетал он. — Занимаюсь легальным бизнесом. Я не причинял вам вреда.

— Тем не менее, я сижу сейчас на твоем столе. Вроде как просыпаешься и видишь, что на спинке кровати сидит стервятник, тебе не кажется?

— И что вы собираетесь сделать? Выпотрошить тут все и избить меня? Подумаешь!

Я вытащил свой складной нож «Пума» в пять дюймов длиной и раскрыл его. Этим ножом можно было нарезать филе из окуня лучше, чем бритвой цирюльника. Свет играл на его блестящей поверхности.

— Господи Иисусе, что вы задумали? — вскричал он.

Достав из пепельницы его сигару, я отрезал тлеющий кончик и положил еще теплый окурок Поттсу в карман рубашки.

— Докуришь оставшееся потом, — сказал я.

— Что за черт! Да вы просто ненормальный! — воскликнул побледневший Поттс. Он сглотнул и уставился на меня, в его глазах застыли страх и растерянность.

— Ты знаешь, кто такой Диди Джи, правда?

— Конечно, его все знают. А почему вы спрашиваете о...

— Чем он занимается?

— Что вы имеете в виду?

— Чем он занимается? Давай, рассказывай.

— Да всем подряд. Шлюхами, марихуаной, штрейкбрехерами, вы же сами все знаете.

— Мы собирались пообедать вместе с ним, и тогда я ему передам, что ты мне тут рассказал.

— Что?

— Он обедает у Джимми Джентльмена по вторникам в два часа. Мы с тобой сядем за соседний столик и поболтаем с толстяком. Уверяю тебя, ты покажешься ему очень занимательным.

— Я не пойду.

— Куда ты денешься, ты же под арестом.

— За что? Я ничего не сделал! — воскликнул он в отчаянии.

— Ты говорил что-то насчет денег. Ты что, взятку мне предлагал?

Взгляд его заметался, как у сумасшедшего. На лбу выступили капельки пота.

— Я сказал «выпотрошить тут все».

— Я плохо слышу. В любом случае, подумаю об этом по пути в ресторан. Как считаешь, эта история про аквариум Диди Джи, полный пираний, — правда? Я слышал, что он засунул туда руку одного из своих и продержал целую минуту. Хотя, может, это всего лишь мафиозная байка. А ну-ка, руки перед собой, сейчас наденем браслеты. Если это тебя смущает, можешь перекинуть через руки пиджак.

— Я вообще молчу. Вы на меня волну гоните.

— Ты сдал карты, Уэс. Теперь играй. А сейчас положи руки перед собой или я набью тебе морду.

Он шумно задышал, руки, лежавшие на гроссбухе, сжались в кулаки.

— Послушайте, лейтенант, это не я, это совсем другие болтали. Чаще всего они просто попусту воняют. Может, и в тот раз. Мистер Сегура ничего подобного не говорил, понимаете? Значит, мистер Сегура тут ни при чем. Просто бравада, пустая болтовня.

— Ты говоришь о колумбийце?

— Он из Никарагуа.

— Неважно, выкладывай.

Он вытер рукой губы и оттянул кожу под подбородком.

— Речь шла о какой-то негритянке. Она скорее всего была уличной шлюхой. Это ведь вы вытащили тело негритянки из озера в округе Катауаче?

— Просто рассказывай, что знаешь, Уэс.

— Господи, лейтенант, что вы обо мне думаете? Я всего лишь менеджер киносалона. Примерно раз в месяц мистер Сегура собирает своих ребят на озере. Там всегда много выпивки, закуски, несколько девочек на всех. Он здоровается с каждым за руку, может выпить коктейль, перекинуться в картишки под пляжным зонтиком, а затем исчезает внутри дома.

— А какое отношение девушка имела к Хулио Сегуре?

— Вы меня не понимаете, лейтенант. Он мне такие вещи не рассказывает. Он вообще ничего со мной не обсуждает. Он же не какое-нибудь трепло. С настоящими воротилами дело имеет. Зачем с ним связываться? Такими, как он, пусть ФБР занимается.

Я все так же пристально и молча смотрел на него. Уэсли, не переставая, похлопывал ладонями по гроссбуху, как будто к рукам были прикреплены пружинки.

— Говорят, вы подняли весь этот шум из-за черной девчонки, которую нашли в соседнем округе, — проговорил он. — Это же не ваша территория, и все удивляются, что у вас за интерес. По некоторым соображениям кое-кто полагает, что вам что-то от них нужно. Не спрашивайте меня почему. Я как такое слышу — сразу ухожу. Истинная правда.

— Ты меня в самом деле начинаешь утомлять, Уэс. Что-то я не уверен в твоей искренности. А еще у меня такое чувство, что ты воображаешь себя очень хитроумным.

— Каким?..

— Скажи, если я ошибаюсь. Думаешь, что можешь стопроцентно угадать, чему я поверю? Будешь дергать меня за ниточки, убаюкивать своими сказками, а потом хрюкнешь мне пару ласковых вслед, когда я уйду, чтобы успокоиться, и все потечет по-старому. Не слишком ли много тщеславия и гордыни, как тебе кажется?

— Послушайте... — начал он, растянув губы в улыбке и виновато опустив глаза.

— Нет-нет, сейчас твоя очередь слушать, Уэсли, а моя — говорить. Понимаешь, когда ты открыл рот и наплел что-то о намерениях убить полицейского, ты очень осложнил себе жизнь. Во-первых, это вполне может сделать тебя соучастником предумышленного преступления, Уэс. Во-вторых, если говорить о более ощутимых материях, у меня есть несколько сослуживцев, которые могли бы запросто остудить твой пыл. Я ясно выражаюсь?

— Да, — промямлил он.

— Доходит?

— Да.

— Вот и отлично, Уэс. Побеседуем еще разок как-нибудь позже. Договорились?

— Да.

Я слез со стола и направился к двери. Было слышно, как Уэс за спиной облегченно выдохнул. Затем сказал:

— Лейтенант?

Я обернулся и посмотрел на него. Его личико побледнело.

— А это не дойдет до мистера Сегуры? — спросил он. — На него работает парочка латиносов... крутые ребята... служили в полиции, или в национальной гвардии, или что-то в этом роде, в Никарагуа... Как подумаю, что они могут устроить, так не по себе становится.

— Гарантий никаких. Если почуешь что-то неладное, приходи к нам, мы вывезем тебя из города.

На дворе ярко светило солнце. Через улицу трое чернокожих подростков, устроившись в тени резной железной колоннады, отбивали чечетку для туристов. Большущие набойки на их каблуках стучали по металлу, как барабанные палочки. Клитус стоял, глядя на подростков, на самом солнцепеке, перекинув через руку свой льняной полосатый пиджак.

— Ну, что тебе удалось выудить из старика Поттси?

— Все дело в той чернокожей девушке, которую я нашел в протоке Лафурш. Чувствую, дело здесь пахнет наркотиками и головорезами из Баратарии. Не приходилось сталкиваться с Хулио Сегурой, когда работал в полиции нравов?

— Не сомневайся, это было не раз. Это же самый настоящий, отличнейшим образом напомаженный латинос. У него гель для волос из всех пор сочится.

— Я думал, он колумбиец.

— Он связан с ними, но сам из Манагуа. Я слышал, он держал там сотню публичных домов. Говорят, сандинисты изрешетили его самолет, как раз когда он взлетал. Но парень выжил. Мы два или три раза пытались его поймать. Похоже, за ним тянется целый шлейф. За ним многие охотятся.

Мы пошли обратно по тенистой стороне Ройял-стрит туда, где оставили машину позади устричного бара. По дороге я заглянул в маленькую бакалейную лавку, в которой было темно и прохладно. Здесь над головой вращал деревянными лопастями вентилятор, пахло бананами, кофе, сыром и древесиной от больших дощатых ларей, полных винограда и слив. Купив газету «Таймс-Пикаюн», я по дороге раскрыл ее на спортивной странице.

— Сегодня вечером вы все хотите пойти на гонки? — спросил я.

— Забудь про гонки. Давай встретимся с испанцем. Сначала расскажем обо всем капитану, а потом пойдем к парню домой и слегка затянем ему галстук.

— Нет, не стоит так спешить.

— К черту, единственный способ не дать разболтаться этим ребятам — держать их на коротком поводке. В данном случае мы хотим добиться, чтобы парень усвоил, что это касается конкретно его. Мы достанем его прямо в гостиной.

— Я понимаю, Клит, но хорошо было бы еще знать, когда лучше будет вытащить его из берлоги. Иди развлекайся и ни о чем не беспокойся. Никуда он не денется.

— Что-то ты отстал от жизни. Говорю тебе, тот парень — недоумок. По сравнению с ним это животное Диди Джи — чистый архиепископ.

— Черт побери! — выругался я.

— В чем дело?

— В следующий раз поедем обедать на твоей машине.

— Почему?

— Потому что мою сейчас вон тот эвакуатор увезет.

* * *

Фонари мягко светились на поверхности озера, когда я зашел вечером в свой плавучий домик переодеться. На берегу виднелись пальмы и кипарисы, гнущиеся от ветра с залива. В воздухе снова пахло дождем. Дома я всегда чувствовал себя спокойно и очень одиноко, и сейчас меня даже удивляло, что это самонадеянное ощущение уединения, эти минуты собственной безмятежности не были обманчивой прелюдией к очередному бурному периоду моей жизни. Может, это был краткий миг самолюбования. Крепкое, поджарое тело, загорелая кожа, старый шрам от удара палкой с металлическим наконечником — «пан-джи» — на животе, похожий на змею с перебитым позвоночником. Волосы и усы щеточкой все еще были черными, как чернила, лишь над одним ухом торчал белый клок, и я каждое утро убеждал себя, что одинокая жизнь — признак молодости и успеха, а вовсе не возраста и неудач. Темно-лиловые облака сгрудились на горизонте с южной стороны залива и подрагивали в душном мареве.

Этим вечером я сидел один на гонках и смотрел все с той же упоительной безмятежностью на освещенный трек, на влажную землю, выровненную граблями, на поблескивающую подстриженную траву в центре поля. Я впал в странную эйфорию, от которой чуть ли не цепенело все тело. Подобное состояние я испытывал, когда после двухдневной попойки у меня начиналась белая горячка. В такие моменты я становился всеведущим, и сейчас, сидя в своем белом летнем костюме под яркой дуговой лампой, я сорвал куш за три угаданных места и за двух победителей в заезде. Румяные, как персики, официантки в здании клуба подали мне очищенных креветок со льдом, омара и бифштекс и, напрасно виляя бедрами, унесли испачканную салфетку и тарелку с кровавым соком от бифштекса.

Кто-то однажды сказал мне, что самое большое желание игрока — узнать будущее — в конце концов сведет его с ума. В этот теплый летний вечер по дороге домой, когда луна испещрила мерцающими следами все озеро, а светлячки ярко горели на пальмах и дубах, я ощутил внутри себя легкую дрожь, походившую на тихий гул маленького хрусталика или почти неслышную вибрацию гитарных струн — нечто похожее на трагический пророческий дар Кассандры. Я старался списать это на застарелые страхи алкоголика, которые слепо толкались в подсознании. Но победителя тотализатора обычно мало заботят собственная безопасность или оттенки лунного света.

## Глава 2


На следующий день рано утром я поехал на юго-запад Нового Орлеана, к протокам за городом. Здесь, в окрестностях Нью-Иберия, на юге Луизианы, я и вырос. Дубы, ивы и кипарисы выстроились рядами по обеим сторонам узкой дороги; вдалеке еще висела клочьями ваты утренняя дымка на полузатонувших в болоте сухих деревьях; густые зеленые заросли сахарного тростника поблескивали на свету, а листья водяных лилий теснились вдоль берегов протоки, ярко вспыхивая тут и там цветами, которые открывались с хлопком и на лепестках которых каплями ртути блестела вода. Под сенью одного кипариса, почти у самых корней еще кормились лещи и окуни; маленькие белые цапли устраивали свои гнезда на песке — там, куда сквозь густые заросли пробивалось солнце; и случалось, большая серая цапля взлетала с места своей кормежки, задевая белые султанчики рогоза, и скользила, расправив позолоченные крылья, вниз по бесконечной ленте бурой воды, протянувшейся меж деревьев.

А теперь на этих самых протоках, и каналах, и болотах, где я вырос, промышляли пираты из Баратарии. Но их тезки, разбойники и работорговцы Жана Лафита, по сравнению с ними были просто романтическими героями. Современные группировки состояли из контрабандистов, перевозивших марихуану, кокаин и героин. Они запросто могли вырезать целую семью, живущую на берегу залива, только ради того, чтобы один раз воспользоваться для переправы их лодкой, а потом открывали клапаны и топили ее. Бывали случаи, что береговая охрана находила на отмели наполовину заполненную водой лодку, борта которой были испачканы кровью.

Но почему именно это должно было вызывать шок или негодование? Те же самые люди порой убивали детей, делая какие-то уколы, бальзамировали их тела и наполняли животы шариками с героином, а женщины-перевозчицы проходили с ними через таможню, как будто несли на руках своих спящих детей.

Шерифа округа Катауатче не было в здании суда. Он сейчас сидел на своей ферме за городом, в резиновых ботах, и занимался своими арабскими скакунами. Свежевыкрашенный белый домик с большим крыльцом и с сетчатой дверью окружали кусты азалии и ярко-красного гибискуса, а длинный белый забор вдоль пастбища за домом оплетали заросли вьющихся роз. Шерифу было около пятидесяти, это был человек с твердыми политическими взглядами и развитым чувством собственности. Синяя форма была точно подогнана к его плотному, крепкому телу, а с круглого, чисто выбритого лица глаза смотрели всегда прямо на вас. Он производил впечатление этакого уверенного в себе сельского стража порядка, который легко справляется с любыми трудностями.

К несчастью для него, я доказывал, что из этого правила есть исключение.

— Она утонула, — заявил он. — Мои помощники сказали, что из нее вытекло целое ведро воды, когда они сбросили ее с носилок.

— У нее на руках были следы от уколов.

— Ну и что? Наркоманы тоже тонут. Вам обязательно нужно вскрытие, чтобы об этом узнать?

— Вы не знаете, она была правшой или левшой?

— Какого дьявола вы спрашиваете об этом? — спросил он.

— Да видно, она постоянно кололась в левую руку, но на правой — всего один след от иглы. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Ни о чем, черт побери.

— Когда на вене одной руки уже не остается живого места, наркоман переходит на другую. Не похоже, чтобы она так уж давно этим занималась. Думаю, кто-то вколол ей смертельную дозу.

— Местный следователь подписал свидетельство о смерти. Там сказано: «утонула». Если хотите чего-то добиться, обсуждайте это с ним. Я опаздываю на работу.

Шериф вышел из загона для лошадей, сбросил облепленные грязью галоши на траву и тут же поскользнулся. Когда он покачнулся, лица его я не видел, но ясно слышал, как он что-то прошипел с тихой яростью.

— Эти арабские скакуны просто прекрасны, — сказал я. — Не сомневаюсь, что за них можно выручить тысяч тридцать, если их поднатаскать.

— Надеюсь, это их минует, лейтенант. Повторяю, не хочу показаться грубым, но я опаздываю. Вы хотите, чтобы я познакомил вас со следователем?

— Да нет, не стоит. И все же, в порядке бреда, вы сами можете представить, чтобы молодая здоровая женщина утонула в узкой протоке?

— Что же вас осчастливит, лейтенант? Вы хотите, чтобы кто-то для вас написал, что она умерла от инъекции? И заберете эту бумажку с собой в Новый Орлеан? Хорошо, у вас есть мое разрешение. От нас не убудет. А что же ее семья? Выросла она в поселении у сахарной плантации, в пяти милях отсюда к югу. Слабоумная мать, полуслепой отец. И вы поедете туда и расскажете, что их дочь была наркоманкой?

— И все же здесь сильно пахнет убийством, шериф.

— Я хочу вам сказать еще только две вещи... и важно, чтобы вы их поняли. Я верю тому, что говорят мне помощники, а если вы недовольны, отправляйтесь в офис к следователю. И второе — этот разговор окончен.

И он переключился на своих лошадей, что паслись вдали на поле, как будто меня здесь и не было. Потом нацепил черные очки, как у пилота, сел в кадиллак и поехал по дорожке к шоссе. Я остался стоять как столб.

* * *

Погибшую девушку звали Лавлейс Десхотелс. Ее родители жили в одной из продуваемых всеми ветрами некрашеных лачуг, стоявших вдоль пыльной дороги на большой сахарной плантации. Хибары ничем не отличались друг от друга, маленькие крылечки были подогнаны так стандартно, что можно было пустить стрелу в прямоугольное пространство столбов, крыш и перил, и она бы пролетела через весь квартал, не задев ни одной дощечки. Зеленые поля сахарного тростника протянулись на мили вокруг, лишь кое-где это однообразие нарушал случайный дуб или далекие очертания сахарного завода, и из его труб зимой шел окутывавший эти самые лачуги дым с отвратительным сладким запахом, от которого слезились глаза.

Этот домишко походил на тысячи других, что я видел на своем веку по всей Луизиане и Миссисипи. В окнах не было стекол, лишь деревянные ставни, которые подпирали дощечками, чтобы не закрывались. Стены были оклеены страницами из торгового каталога, а поверх — обоями, но сейчас обои с бурыми потеками от дождя во многих местах отстали. Ржавый рекламный щит «Ар-Си-Колы» служил крышей сараю, к которому примыкал маленький загончик для свиней.

Но внутри дома в глаза бросалось нечто другое: цветной телевизор, подделка под баварские часы над печкой, топившейся дровами, искусственные цветы в изогнутых стаканах, ярко-желтый обеденный стол с пластиковым жаропрочным покрытием, стоявший рядом со старинным кирпичным камином, заваленным мусором.

Родители мало что смогли рассказать. Мать тупо смотрела по телевизору какое-то игровое шоу, ее огромное тело было втиснуто в ярко-зеленые брюки-стрейч и мужскую армейскую рубашку с обрезанными рукавами. Отец, седой старик с мутными от катаракты глазами, передвигался по комнате, опираясь на трость так, будто у него был поврежден позвоночник. Из кармана его рубашки торчала ореховая курительная трубка, от которой исходил слабый аромат.

— Она уехала в Новый Орлеан. Говорил я ей, что цветной девушке из деревни нечего делать там, — сказал он, садясь на кушетку, и положил руку на набалдашник. — Какие дела у деревенщины с людьми из Нового Орлеана? Говорил ведь.

— На кого она работала, мистер Десхотелс?

— Да что я знаю об этом городе? У меня там нет никаких дел, — улыбнулся он мне, обнажив беззубые синеватые десны.

— Вы верите в то, что она утонула?

Он замер, и улыбка начала сползать у него с лица. Глаза впервые, похоже, сфокусировались на мне.

— А что им за дело до мнения старого негра? — проговорил он.

— Мне есть дело.

Старик не ответил. Сунув в рот потухшую трубку, он причмокнул языком и уставился невидящим взором в экран телевизора.

— Я сейчас уйду, — сказал я, поднимаясь. — Искренне сожалею о том, что случилось с вашей дочерью. На самом деле.

Он снова обернулся ко мне.

— У нас их было одиннадцать, — произнес он. — А она самая младшая. Когда Лавлейс была совсем крошкой, я называл ее кушкушечкой, потому что она обожала куш-куш. Помогите мне выйти во двор, будьте добры.

Я подхватил его под руку, и мы шагнули на крыльцо, на яркий свет. Ветер колыхал зеленые поля сахарного тростника по ту сторону дороги. Руки старика покрывала сетка вен. Прихрамывая, он проводил меня до автомобиля, где снова заговорил.

— Ее убили, правда? — спросил он.

— Думаю, да.

— Наша девочка была всего лишь маленькой черной куколкой для белых мужчин, а потом ее просто выкинули, — сказал он, и глаза его наполнились слезами. — Была у меня такая присказка для нее: «Девочка, девочка, катись-ка в поле, у женщины без мужика что за доля». А она в ответ: «Посмотри, какой телевизор, какие часы и стол я подарила маме». Да, вот так она говорила. Девчонка, которая не умеет читать, покупает матери телевизор за пятьсот долларов. Что с ними делать, когда им исполняется девятнадцать! Ничего не слушала, даже когда ей давали деньги белые мужчины; перегнала сюда из Нового Орлеана большую машину, говорила, что увезет нас на север... Девчонка, которая все еще любила сладенький куш-куш, собиралась перехитрить белых мужчин и перевезти старого папашу-негра в Новый Орлеан. Что она такого сделала, за что ее убили?

Что я мог им ответить?

* * *

Я ехал по пустынной дороге. С одной стороны тянулось поблескивающее на солнце озеро, а с другой — полузатопленные деревья. Вдруг я увидел в зеркале заднего вида бело-синюю патрульную машину. Водитель уже включил мигалку и, поравнявшись с моим бампером, коротко прогудел сиреной. Я стал сворачивать к обочине, но там среди травы и гравия поблескивали, как янтарные зубья, осколки пивных бутылок. Попытался проехать на чистое пространство, прежде чем затормозить, но патрульный автомобиль, взревев мотором, резко обогнал меня, и напарник водителя грозно указал на край дороги. Я услышал, как под колесами захрустели бутылочные стекла.

Оба полицейских выскочили из машины, и я понял, что дело принимает серьезный оборот. И тот и другой были крупными мужчинами, каджунами, скорее всего, как и я, хотя при виде сильных, мускулистых тел в идеально сидящей голубой форме, отполированных ремней с кобурой, блестящих патронов и прикладов создавалось впечатление, что они специально забрались в такую глушь Миссисипи, чтобы дать волю своей деревенской жестокости.

Ни в руках, ни в карманах у них не было книжки со штрафными талонами.

— Сирена означает, что надо остановиться. А не просто сбросить скорость, лейтенант, — сказал водитель, улыбнувшись, и снял очки. Он оказался старше своего напарника. — Пожалуйста, выйдите из машины.

Я открыл дверь и ступил на асфальт. Они молча наблюдали за мной.

— Положим, я повелся на это. Но за что остановили-то? — поинтересовался я.

— Превышение скорости. Шестьдесят — на участке, где разрешено пятьдесят пять, — ответил второй. Он жевал жвачку, и глаза без тени смеха внимательно смотрели на меня.

— Да я никогда больше пятидесяти не выжимаю, — возразил я.

— Значит, постепенно разогнались, — сказал тот, что постарше. — В такое прекрасное утро вы смотрели по сторонам, может, разглядывали деревья, воду, может, думали о всякой ерунде и, прежде чем сообразили, стали клевать носом, да и ноги отяжелели.

— Надеюсь, мы не будем тут упражняться в профессиональной вежливости? — спросил я.

— Нашему прокурору не по вкусу, что мы все время закрываем глаза на такие вещи, — сказал старший.

— Ну так выпишите мне штраф, и я сам поговорю с прокурором об этом.

— Многие с окраин нашего района так до суда и не доходят, — ответил старший полицейский. — И от этого он свирепеет сильнее, чем если бы у него сидел шершень в носу. Поэтому мы их сами отвозим в суд.

— Послушайте, а вы сегодня одеты не по форме, — брякнул я.

— Как это? — удивился второй полицейский.

— Вы забыли прицепить таблички со своими именами. Почему, спрашивается?

— Забудьте про эти дурацкие таблички. Поедете с нами к зданию суда, — сказал молодой. Он прекратил жевать жвачку и крепко сжал челюсти.

— Да у вас все равно шина спущена, лейтенант, — добавил пожилой. — Может, и по нашей вине, вот и садитесь с нами, а я вызову буксир по рации, и он вам ее заменит.

— Вы меня за дурака держите? — сказал я. — Вы же не арестуете детектива из Нового Орлеана.

— Наша территория — наши правила, лейтенант.

— Да пошел ты, — бросил я.

Они замолкли. Солнце сверкало и переливалось на гладкой поверхности воды позади них. От яркого света я с трудом удерживался, чтобы не сморгнуть. Я слышал их дыхание, видел, как они переглядывались в нерешительности, чувствовал чуть ли не запах пота, исходивший от них.

Молодой двинул ботинком по гравию и дернул ремешок на кобуре, где лежал хромированный «маг-нум-357». Я выхватил свой штатный револьвер из кобуры на кнопках и, присев на корточки, сжал его двумя руками, целясь в их физиономии.

— Большая ошибка, ребята! На колени, руки на голову! — выкрикнул я.

— Слушайте... — начал старший.

— Выполнять не раздумывая! Я выиграл, а вы облажались!

От волнения у меня перехватило дыхание. Они переглянулись, сплели пальцы над головой и опустились на колени перед своей машиной. Я зашел сзади, вытащил у них тяжелые револьверы из кобуры и выбросил в озеро.

— А теперь доставайте наручники и цепляйте себя к бамперу, — сказал я.

— Превышаешь полномочия, — заметил старший. Загорелая шея у него вся была в капельках пота.

— Не думаю, — сказал я. — Вы, ребята, хотели показаться крутыми ковбоями и угодили носом в дерьмо. Думали засадить меня в кутузку на денек-другой или, может, крепко поколотить, пока бы я ехал на заднем сиденье?

Они не ответили. С красными злыми лицами стояли на коленях, морщась от боли, потому что камешки впивались им в ноги.

— Ну-ка живо перекидывайте браслетики через бампер и пристегивайте ваши ручки, — продолжал я. — Вы мне не ответили, что довольно странно, если учесть, что собирались меня в тюрьму отправить. Или, может, отбивную бы из меня сделали в машине по дороге в тюрьму?

— Пошел в задницу, — огрызнулся молодой полицейский.

— Слушайте, вы что, охренели? Думали, прихлопнете новоорлеанского копа и выйдете сухими из воды?

— Еще посмотрим, кто выйдет сухим, — произнес старший.

Он вынужден был развернуться, стоя на коленях и разговаривая со мной. Солнце светило прямо ему в глаза.

— Шериф позволяет вам выгребать из-под него дерьмо, так, кажется? — сказал я. — Ну и вшивая работенка. Вам следовало бы потребовать прибавки к зарплате — пусть он немного раскошелится на вас. А то вы, наверное, собираете тут всякую мелочь на дороге, а потом развлекаетесь в местном заведении, пока шериф разъезжает на кадиллаке и занимается своими скакунами.

— Да ты придурочный ублюдок, а не коп из отдела убийств, — процедил старший. — Воображаешь, что ты такая важная шишка, что тебя аж прихлопнуть решили? Да ты просто волосок в чужом носу!

— Боюсь, парни, что карьера ваша на этом окончена.

— Сначала подумай, как сам отсюда выберешься, — ответил молодой.

— Ты про проколотые шины? Да, проблемка, — задумчиво проговорил я. — А что, если я поведу вашу машину, а вы в наручниках за бампером потащитесь?

Впервые на их лицах проступил неподдельный страх.

— Расслабьтесь. У нас в Новом Орлеане другие правила. Мы не трогаем умственно отсталых, — успокоил их я.

В отдалении я заметил приближавшуюся темно-красную машину. Полицейские услышали шум мотора и с надеждой переглянулись.

— Простите, но это не за вами, — сказал я, опускаясь перед ними на корточки. — А теперь, клоуны, слушайте внимательно. Я не знаю, сколько времени вам будет угодно все это продолжать, но если вы на самом деле хотите выбраться отсюда, запомните одно: у меня больше денег, чем у вас, больше людей, мозгов, больше всего, что можно сосчитать. Поэтому, дайте подумать... пока что я пошлю кого-нибудь забрать мою машину, и потому лучше бы вам здесь остаться. А еще передайте своему герою, на которого вы работаете, что наш разговор затянулся. Он поймет, что я имел в виду.

* * *

Я остановил коричневую машину, помахав своим значком, и сел в нее прежде, чем женщина за рулем, блондинка лет под тридцать с развевающимися волосами и большими глазами, успела что-либо сказать или заметить двух прикованных полицейских. Из ее магнитофона неслись громкие звуки Первого концерта Чайковского, на заднем сиденье в невообразимом беспорядке были разбросаны бумаги, блокноты, официальные бланки.

— Я полицейский из Нового Орлеана. Мне необходимо, чтобы вы подбросили меня до ближайшего городка, — сообщил я, стараясь перекричать музыку.

Ее круглые, как у куклы, синие глаза смотрели на меня с изумлением и страхом. Она медленно начала набирать скорость, скользнув взглядом по полицейским в наручниках, но в следующую секунду уставилась на них в зеркало заднего вида.

— Эти мужчины прикованы к бамперу машины? — спросила она.

— Да. Это плохие ребята, — прокричал я. — Можно, я уменьшу звук?

— Простите, но я вынуждена так поступить. Можете стрелять, если хотите.

С этими словами она ударила по тормозам, резко дала задний ход и тронулась с места с такой скоростью, что покрышки взвизгнули, а из выхлопной трубы вылетело облако черного дыма. Я ударился головой о ветровое стекло и тут увидел, как мы быстро приближаемся к моему старому «шевроле».

— Осторожней! — закричал я.

Но было слишком поздно. Ее бампер зацепил решетку и поцарапал обе двери. Тогда она резко завернула, чтобы остановиться, выключила музыку и, перегнувшись через меня, прокричала тем двоим:

— Этот человек говорит, что он полицейский. Это правда?

— Позвоните в офис шерифа округа Катауатче, леди, — отозвался старший. Он сидел на корточках, подогнув одно колено, с напрягшимся из-за неудобной позы лицом.

— Что за человек в моей машине?

— Кусок дерьма, которого давно урыть пора, — ответил младший.

Женщина резко переключилась на первую передачу, вдавила педаль газа в пол и еще раз пронеслась мимо моей машины. Я почувствовал, как задний бампер ее автомобиля, ударившись, отскочил от передней решетки. Она вела машину совершенно дико, бумаги на заднем сиденье так и летали, а озеро и затопленные леса мелькали за окном.

— Прошу прощения за то, что сделала с вашей машиной. У меня есть страховка. По крайней мере, была, — сказала она.

— Все в порядке. Я всегда мечтал взглянуть на мир изнутри урагана. Вы все еще боитесь или всегда так ездите?

— Как — «так»?

Ее волосы развевались на ветру, круглые синие глаза внимательно смотрели на дорогу.

— Вы все еще думаете, что я сбежавший преступник? — спросил я.

— Понятия не имею, кто вы, но я узнала одного из этих полицейских. Это садист, который занимался всякими извращениями с одной из моих клиенток.

— Ваших клиенток?

— Да, я работаю в государственной службе помощи инвалидам.

— Вы можете упрятать его в тюрьму.

— Она до смерти перепугалась. А он пригрозил, чтоб молчала, иначе он сделает это с ней еще раз, а потом засадит ее в тюрьму как проститутку.

— Господи, леди, осторожней. Слушайте, здесь неподалеку есть ресторан на сваях на самой границе округа. Завернем туда, сделаем звонок, а я оплачу ваш обед.

— Почему?

— Потому, что вы связались со мной, но до сих пор мне не верите. Между прочим, не ясно, почему вы там проявили такую смелость?

— Ничего подобного. Просто я не подвожу странных личностей. В последние дни происходит вообще много странного. Если вы детектив из полиции, почему ездите на такой развалюхе?

— Несколько минут назад она такой, можно сказать, не была.

— Вот это я и называю странностью. Я ему, может, жизнь спасла, а он еще критикует мою езду.

Не спорь с божественным созданием, когда едешь в солнечное утро по аллее из дубовых деревьев, Робишо, подумал я. А также не спорь с кем бы то ни было, кто выжимает восемьдесят пять миль в час, осыпая стволы деревьев дробью из мелких камешков.

Вблизи ресторан оказался ветхим, стоявшим на сваях над озером строением с сетками на окнах. Все стены снаружи были обшиты рекламой группы «Метал Дикси — 45» и пива «Джакс». Сейчас был не сезон лангустов, поэтому я заказал жареного сома и две маленькие порции гумбо3 с креветками. Пока мы ждали заказ, я купил ей напиток в баре и воспользовался телефоном, чтобы сообщить о своем опоздании в управление Первого округа в Новом Орлеане. Я поднес трубку к уху новой знакомой, чтобы она услышала, как Клит отвечает, затем продолжил разговор.

— Я обедаю с одной леди, которая хотела бы, чтобы ты описал, как я выгляжу, — сказал я ему и передал ей трубку.

Слушая, она начала расплываться в улыбке, глаза у нее повеселели и она громко рассмеялась.

— Это жестоко, — заметила она.

— Что он сказал?

— Что у вас волосы в черно-белую полоску, как у скунса, и поэтому вы стараетесь сбить собак со следа.

— У Клита всегда были замашки комика.

— А вы все так поступаете? Приковываете других полицейских к машине, пугаете людей на шоссе, разыгрываете по телефону?

— Не совсем так. В округе Катауатче другие правила. А это просто не моя территория.

— А что же те двое, которые там остались? Они не будут вас преследовать?

— Похоже, их сейчас больше всего беспокоит вопрос, как они будут объясняться с шефом. После обеда вы не могли бы отвезти меня обратно в город?

— Мне нужно позвонить одному моему клиенту, а потом поедем.

Она отпила из бокала, съела вишенку, заметила, что я наблюдаю за ней, и перевела взгляд на озеро за окном, где ветер шевелил мох на стволах кипарисов.

— Вы любите бега?

— Никогда на них не была.

— У меня есть пропуск члена клуба. Не хотите пойти завтра вечером, если я заберу свою машину?

Она задумалась, не отводя глаз от моего лица. Глаза у нее были поразительно синими.

— Я играю на виолончели в струнном квартете. Завтра вечером у нас репетиция.

— О, надо же!

— Но мы, скорее всего, закончим в полдевятого. Если это для скачек не слишком поздно, то пожалуйста. Я живу возле Одюбон-парка.

Вот видишь, только не спорь с созданием Господа, и все успешно разрешится, сказал я сам себе.

* * *

Но на следующий день, в управлении округа, все пошло уже не так гладко. Если я связывался с людьми из отдела полиции нравов или, в частности, с сержантом Мотли, дело никогда не клеилось. Это был чернокожий военный запаса, не жалевший даже своих. Как-то раз один черный пьяница, сидевший в кутузке, привел его в большое недовольство, обозвав «недомерком белого человека со значком и пушкой белого человека», и Мотли поливал его слезоточивым газом до тех пор, пока тюремщик не выбил баллончик у него из рук.

Но за Мотли водились грешки и похуже. До того как он получил звание сержанта и перевелся в полицию нравов, он работал приставом в суде. В его обязанности входило доставлять арестованных из вытрезвителей к утреннему заседанию суда. Как-то он вез семерых человек в наручниках в лифте, когда в шахте начался пожар. Огонь быстро перекинулся на электропроводку, и лифт застрял между этажами. Мотли выскочил через аварийный выход на крыше, а семь арестованных задохнулись в дыму.

— Что ты хочешь о ней узнать? — спросил он.

Он страдал от избыточного веса, носил густые усы и очень много курил — в пепельнице было полно окурков.

— Ты задерживал ее три раза в месяц: дважды за приставания к мужчинам и один раз — за ограбление. У тебя, должно быть, был какой-то интерес к ней.

— Да она была десятидолларовая шлюшка подзаборная.

— Не много же ты мне рассказываешь, Мотли.

— А что рассказывать-то? Она бесплатно обслуживала клиентов в массажном салоне на Декатур-стрит. Такую любой на куски разрежет или сутенер подожжет, а она и не пикнет. Как я говорю, типичная жертва. Деревенская девчонка, которая собиралась сорвать здесь большой куш.

— Кто давал за нее залог?

— Наверное, сутенер ее. Не помню.

— Кто такой?

— Да не помню я. У них он каждые два месяца меняется.

— Не знаешь, был резон у кого-нибудь убивать ее?

— Ты еще спроси, какого размера обувь она носила. Когда ты вообще завел на нее дело? Я слышал, ты выловил ее из протоки в Катауатче.

— У меня личный интерес. Слушай, Мотли, давай мы скооперируемся с твоими ребятами. Как насчет маленького обмена услугами?

— Ты думаешь, я хоть что-нибудь знаю? Говорю тебе, это была еще одна безмозглая курица с улицы. Все они одинаковые, как только что с конвейера. В любом случае, я потерял с ней связь.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы пару раз заходили в массажный салон с проверкой, и она там уже не работала. Одна из девок сказала, что Хулио Сегура перевел ее в свое заведение. Но это все равно ничего не значит. Он все время так делал, потом они ему надоедали, он давал им по нескольку пакетиков героина, а его шофер-карлик отвозил их к автобусной остановке или обратно, туда, где раньше работали.

— Невероятно.

— Думаешь, такой человек, как он, заинтересован в шлюхах? Брось ты это дело, Робишо. Только время теряешь.

* * *

Через пятнадцать минут в офис, который я делил с Клитом, вошел капитан Гидри. Этот пятидесятилетний мужчина жил с матерью и входил в общество Рыцарей Колумба. Однако недавно он стал встречаться с одной вдовой из городского департамента водоснабжения, и мы все знали, насколько это серьезно. Дело дошло до того, что капитан решился на пересадку волос. Его сияющую лысину теперь покрывали крошечные завитки пересаженных волос, и голова напоминала круглый валун, который начал обрастать водорослями. Но администратор он был хороший, прямолинейный и язвительный, и частенько задавал нам жару по поводу и без повода.

— Звонили из Американской автомобильной ассоциации и сказали, что отбуксировали твою машину, — сказал он мне.

— Вот и хорошо, — отозвался я.

— Ничего хорошего. Они еще сказали, что кто-то разбил в ней все стекла, наверное, молотком или бейсбольной битой. Как там дела с шерифом, Дейв?

Пока я рассказывал, он смотрел на меня без всякого интереса. И о Хулио Сегуре тоже рассказал. Клит в это время зарылся носом в ящик с бумагами.

— Ты не выдумываешь? Ты что, в самом деле прицепил двух помощников шерифа к их собственной машине? — спросил Гидри.

— Мне достались не очень хорошие карты, капитан.

— Да, ты, наверное, их раскусил, поскольку мстить они, похоже не собираются, только дизайн окошек слегка изменили, и все. Ты хочешь их слегка прижать? Я могу позвонить прокурору, и он их, может, немного потрясет.

— Мы с Клитом хотим наведаться к Сегуре.

— Полиция нравов считает, что это их территория, — ответил капитан Гидри.

— Раз заговорили об убийстве полицейского, то теперь это наша территория, — возразил я.

— Ладно, только никаких ковбойских выходок, — согласился он. — Пока что у нас нет законных оснований там находиться.

— О'кей.

— Просто поговори с ним, чтоб он знал — мы слышали то, что нам не по вкусу.

— О'кей, капитан.

Он поскреб ногтем возле одной из вживленных прядей на голове.

— Дейв?

— Да, сэр?

— Забудь, что я сказал. Он угрожал офицеру полиции Нового Орлеана, и мы не собираемся это терпеть. Засунь его башку в унитаз. Скажи, что это и от меня привет.

* * *

Олеандр, мирт и азалия густо росли за витым железным забором вокруг огромного газона частных владений Сегуры. Садовники подстригали живые изгороди, поливали клумбы с геранью и розами, срезали сухие побуревшие листья у корней банановых деревьев. Впереди за озером я разглядел белый оштукатуренный дом в два этажа. Красная черепичная крыша сверкала на солнце, ветерок колыхал листья королевских пальм, посаженных у бассейна. Кто-то шумно плюхнулся в воду с подкидной доски.

Мускулистый латиноамериканец в широких брюках и рубашке-гольф вышел из главных ворот и склонился к окну нашей машины. Под черными волосами, покрывавшими его предплечья, виднелись выцветшие татуировки. На пальцах обеих рук были крупные кольца.

— Чем могу помочь, сэр?

— Мы офицеры полиции. Хотим поговорить с Сегурой, — ответил Клит.

— У вас назначена встреча с ним?

— Просто передай ему, что мы здесь, коллега, — сказал Клит.

— Сейчас у него гости.

— У тебя проблемы со слухом? — спросил Клит.

— У меня тут список имен. Если вы там есть, тогда входите. А если нет, оставайтесь здесь.

— Слушай, ты, чертов латинос...

Не закончив фразу, Клит выскочил из машины и что есть силы дал охраннику кулаком в живот. Тот согнулся пополам, рот у него широко раскрылся, будто ударили кузнечным молотом, глаза вылезли из орбит, как у утопающего.

— Животик болит? Прими таблетку, — бросил Клит.

— Да что это с тобой? — спросил я его.

— Уже ничего, — ответил он, толкнув железные ворота, чтобы мы проехали.

Латиноамериканец схватился рукой за забор, пытаясь отдышаться. Мы поехали по дороге к дому. Я все разглядывал Клита.

— Ты вот в полиции нравов никогда не работал. И не знаешь, что это за подонки, — сказал он. — Когда латинос попадается тебе на пути, просто перешагни через него. По-другому тут нельзя.

— А ты не перепил вчера вечером?

— Да, было дело, но мне, чтоб избить одного из этих ублюдков, повод не требуется.

— Больше так не делай, Клит.

— Мы внутри, не так ли? Вот будет сюрприз для Сегуры, как из пакетика с попкорном. Посмотри на эту группку у бассейна. Спорим, что можем всех их прижать и пришить им все дела по наркотикам, которые завели в полиции Орлеана и Джефферсона?

Около дюжины человек купались и стояли на берегу бассейна, сделанного в форме клеверного листка. Некоторые плавали на надувных матрасах по бирюзовой воде, кое-кто играл в карты, расположившись на каменных скамьях вокруг мозаичного столика, который стоял на якоре у края бассейна, где было мелко. Остальные сидели в плетеных креслах под тонкими серыми стволами пальм, а семья карликов-слуг разносила тропические напитки в высоких стаканах со льдом и фруктами.

Клит направился прямо через подстриженный газон к столику под пляжным зонтом, где сидел человек средних лет в светло-бежевых брюках и желтой рубашке с синими попугаями, а рядом с ним были двое других, темнокожих, как индусы, и тощих, как кишка. Человек в рубашке с попугаями имел самую странную внешность из тех, что мне доводилось видеть на своем веку. На треугольном лице с маленьким ротиком и чрезвычайно маленькими ушками ярко чернели глаза. Через лоб пролегли три глубокие складки, внутри которых виднелись горошинки бородавок. На запястье блестели золотые часы с черным циферблатом. Он курил дорогую сигарету в мундштуке. При нашем приближении к столу двое темнокожих мужчин начали подниматься, прикрывая третьего, но человек в желто-синей рубашке жестом остановил их. Глаза его оставались прищуренными, пока он восстанавливал в памяти лицо Клита.

— Что происходит, Хулио? — начал Клит. — Там у ворот один парень заблевал всю траву. Выглядит это очень гадко, особенно вблизи. Тебе следовало нанять охранника классом повыше.

— Персел, кажется? — спросил Сегура, наконец узнав его, что стало ясно по оживившемуся взгляду.

— Именно, — ответил Клит. — А теперь соедини точки линиями и вычисли, кто пришел со мной.

Один из охранников сказал что-то Сегуре по-испански.

— Заткнись, гнусный латинос, — оборвал его Клит.

— Что ты себе вообразил, Пёрсел? — обратился к нему Сегура.

— Все зависит от тебя, Хулио. Мы слышали, ты болтал что-то очень нехорошее насчет моего партнера.

— Это он? — спросил Сегура.

Я не ответил. Стоял и смотрел прямо ему в глаза. Он пыхнул дымом, ни вынимая мундштук изо рта, и тоже уставился на меня, не мигая, как будто разглядывал занятную штуковину, а не человека.

— Слышал шум, когда ты ввалился сюда, — проговорил он наконец. — Но я тебя не знаю. Даже не слыхал о тебе никогда.

— А я думаю, что ты лжешь, — ответил я.

— Думай, что хочешь. Что еще скажешь?

— Твои люди убили девятнадцатилетнюю девушку по имени Лавлейс Десхотелс.

— Сейчас я тебе кое-что скажу, как там тебя, — заговорил Сегура. — Я американский гражданин. Гражданин, потому что сенатор Соединенных Штатов предложил правительству принять закон, благодаря которому я тут. А еще у меня сын в Вест-Пойнте. Я не убиваю людей. Я не против, что Пёрсел и его люди иногда мне надоедают. Здесь тоже случаются la mordida,4 как и в Никарагуа. Но не приходи больше сюда и не говори мне, что я кого-то убил. — Он кивнул своему «индусу», тот поднялся и пошел к дому. — И скажу тебе еще кое-что. Знаешь, почему Пёрсел здесь? Потому что за ним грешки водятся, а он их на других вешает. Он вытащил девчонку из массажного салона во Французском квартале и совратил ее на заднем сиденье своей машины. И эти люди говорят мне о морали.

— Л как тебе понравится, если твои зубы сейчас у тебя в глотке окажутся? — спросил Клит.

— Сейчас придут мои адвокаты. Если хочешь угрожать, хочешь драться — пожалуйста, сделаешь их только богаче. Они тебя будут обожать.

— Ну ты и скользкий тип, Хулио, — сказал я.

— Да что ты? Тоже такой остроумный, как твой напарник? — ответил он.

— Будто вазелином намазан, — добавил я. — Но послушай теперь историю моей жизни. Мой папаша был охотником и расставлял капканы на Марш-Айленд. Он часто говорил мне: «Если животное не двигается, не трогай его. Но как только оно начинает кусаться, дождись, когда оно широко раскроет пасть, и плюнь туда». Как тебе эта история?

— Ты неглуп. Зачем же притворяешься идиотом? Я тебе ничего не сделал. Уж не знаю, по каким причинам ты ищешь неприятности на свою голову.

— Вспомни самый ужасный случай в своей практике, Хулио, — попросил я.

— К чему это ты? — задал он встречный вопрос, приподняв бровь, отчего бородавки в складках на лбу побагровели.

— Слышал, на тебя работают несколько крутых ребят. Они, наверное, из прежней гвардии Сомосы, больше мастера по части удушения журналистов и убийствам католических священников.

— Ну ты и чушь городишь.

— Ну да, как же, — возразил я. — Тебе бы стоило только заглянуть в подвалы полицейских участков Сомосы, и ты сам бы увидел, как там этих несчастных подвешивают за руки с надетыми на головы холщовыми мешками, смоченными отравой для насекомых. А как они кричали — кислота разъедала глаза — и потом задыхались от ядовитых паров... После этого даже такому дерьму, как ты, снились бы кошмары. А разве ты не знаешь о том вулкане, куда гвардейцы сбрасывали сандинистов с вертолета, — прямо в горящий кратер? Даже подумать об этом страшно, а, Хулио?

— Ну и парочку к нам прислали сегодня. У одного из полиции нравов puta5 в голове, другой рассуждает как марксист, — заметил он.

Несколько человек возле бассейна засмеялись.

— Ты не улавливаешь, — сказал я. — Подумай, что тебя ждет. Ты думал, что скрылся от своей судьбы, когда убежал из Манагуа от этого фильма ужасов, и решил, что спасен, как и Сомоса. Он вырвался из страны на «додже» со своими миллионами, а когда некто ехал через Асунсьон в лимузине с личным шофером и мотоциклетным эскортом впереди и позади машины, прямо к нему на колени приземлилась ракета трехдюймового калибра, выпущенная из базуки. Из него вышла отличная лазанья. Сечешь, Хулио?

— Не ты ли со мной разберешься, шеф?

— Нет, ты все еще не понимаешь. Послушай, это же почти прописные истины. В конце концов твой кусок пирога съест кто-то другой, и появится он, как всегда, откуда не ждешь. Может, простой коп приставит револьвер 45-го калибра к твоему уху и спустит курок, и твой череп останется без лица. Или тебя привяжут ремнями в Домике Красной Шапочки в «Анголе», где твои мозги окончательно спекутся.

— Надо бы тебе зарабатывать на жизнь сочиняя комиксы, — вставил он.

— А может, ты будешь сидеть возле своего бассейна, с охраной, девочками и этими дрессированными мартышками, и тут произойдет что-то из ряда вон выходящее... — С этими словами я схватил стакан, полный фруктов со льдом, и выплеснул ему на колени.

Он вскочил из-за стола и стал отряхивать светлые брюки, все еще не веря, что его осмелились так оскорбить. Его переполняло возмущение. Сидевший напротив него темнокожий парень, тот, что поприземистее, вскочил со стула. Клит резко усадил его обратно, хлопнув по плечу.

— Только начни — мы закончим, Пако, — сказал он.

Парень остался сидеть, сжимая железные подлокотники стула. Он не отрываясь смотрел на Клита, обернув к нему плоское, как сковородка, лицо, еле сдерживаясь от злости.

— Вот молодец, хороший мальчик, — похвалил его Клит.

— Эй, вы, ну-ка быстро убирайтесь, — выкрикнул Сегура.

— Это только начало. Следователи из отдела убийств — люди творческие, — ответил я.

— Да ты просто плевок на тротуаре, — сказал он.

— У нас с собой целая сумка отмычек к тебе, Хулио. В конце концов я добьюсь того, чтобы тебя отправили обратно на томатные плантации, — пообещал я.

— У меня есть ребята, которые каждый день будут отрезать от тебя по кусочку, — ответил он.

— Похоже на угрозу в адрес полицейского, — заметил Клит.

— Я в ваши игры не играю, maricon6, — сказал Сегура. — Вы не профессионалы, всегда проигрываете по жизни. Оглянитесь вокруг. Хотите убрать всех этих людей прямо сейчас?

В это время два человека припарковали свой канареечно-желтый автомобиль на краю дороги направились по газону к нам. Судя по виду, оба были особо приближенными к хозяину.

— Уиплэш Уайнбюргер собственной персоной, — назвал одного Клит.

— Я думал, его лишили адвокатской практики за попытку оказать давление на одного из присяжных, — сказал я.

— Это случилось с его братом. Сам Уиплэш слишком хитер, — объяснил Клит. — Он специализируется на страховом мошенничестве и обирании собственных клиентов.

— А это что за масленый бочонок рядом с ним?

— Один даго7, юрист, торгует тут своей задницей уже много лет.

— Слышал, у тебя появились некоторые связи. Опасный ветер подул — этим парням надо бы свинцом ботинки набить, чтоб случайно не улетели, — сказал я Сегуре.

— Me cago en la puta de tu madre8, — ответил он.

— Эй, вы, ищейки, у вас есть две минуты на то, чтобы убраться отсюда, — сказал адвокат.

Тощий и загорелый, он был похож на стареющего профессионального игрока в теннис. Одет он был в бежевую спортивную куртку, желтую рубашку с открытым воротом, а на нос нацепил затемненные очки с коричневатыми стеклами.

— Мы просто проходили мимо. Боюсь, мы, а не наши собеседники, сейчас быстро покатимся ко всем чертям, — ответил Клит.

— Кстати, Уайнбюргер, — обратился я, — ты плохо вызубрил закон о налогах, когда учился. Я слышал, у Сегуры не все в порядке с налоговыми декларациями.

— А у тебя что, прямой выход на Белый Дом есть? — спросил он.

— Для полиции это не закрытые данные. Так что домашние задания ты не выполнял, — сказал я.

И мы, развернувшись, пошли к нашей машине, оставив Сегуру с его адвокатом пялиться друг на друга.

* * *

Мы направились обратно по дороге вдоль озера к Понтшартренскому шоссе. Пальмы вдоль берега гнулись от ветра, по воде бежали невысокие волны с барашками, несколько яхт кренились к воде.

— Как думаешь, удалось нам воткнуть им пару шпилек? — спросил Клит, не поворачиваясь ко мне.

— Посмотрим.

— Отличное было замечание насчет налогов.

— А ты ничего не хочешь мне рассказать, Клит?

— А что, разве похоже, что я собрался сделать признание?

— Мне не нравится, когда парень вроде Сегуры пытается унизить моего напарника.

— Ну, в общем, все началось три года назад. Мы с женой тогда разошлись, и я шесть недель был сам не свой.

— И ты отпустил ту девушку?

— Она в кутузку никогда не попадала. Была моим осведомителем. И нравилась мне.

— И поэтому ты приложился кулаком в живот тому парню?

— Точно, хотя мне от этого не легче. Но клянусь тебе, Дейв, я никогда не делал ничего превышающего мои полномочия, — сказал он, обернув ко мне свое дубленое лицо со шрамами.

— Тогда я верю.

— Тогда с тебя beignet9 и чашка кофе в кафе «Дю Монд».

Над озером Пончартрейн собиралась послеполуденная гроза. Небо на далеком горизонте стало зеленоватым, теперь уже по всему озеру вздымались волны. В редкие яхты, оставшиеся на воде, летели брызги и пена. С насквозь промокшими парусами они тяжело двигались к берегу. На землю упали первые капли дождя, когда мы свернули на шоссе, и вдруг мощно забарабанили по крыше машины.

* * *

Город вымок под проливным дождем, отовсюду текли струи воды, когда я заехал за очаровательным социальным работником по имени Энни Бэллард, которая жила у парка Одюбон. Уличные фонари высвечивали неясные очертания деревьев вдоль дорожек сквера на авеню Сент-Чарльз, мокрые трамвайные пути со старым зеленым вагоном тускло блестели во влажном свете, а размытые неоновые буквы и ярко горящие окна с дождевыми потеками в ресторанах и аптеке на углу казались фрагментом картины ночного города 40-х годов. Эта часть Нового Орлеана, похоже, совсем не менялась, и уж не знаю как, но это свидетельство прошлого в дождливый летний вечер всегда рассеивало мои страхи времени и смерти. И когда наступило это мечтательное состояние, я забыл об осторожности и не обратил внимания на машину, притормозившую позади меня, а пошел по дорожке к дому Энни в напрасной надежде на то, что только с такими людьми, как Хулио Сегура, случаются вещи, которых не ждешь.

## Глава 3


Она жила в старом длинном кирпичном доме с общим крыльцом и с заросшим кустарником передним двором. Я услышал шаги за спиной, обернулся и увидел троих мужчин. Они несли бутылку вина в бумажном пакете и над чем-то смеялись, но я не придал этому значения, поскольку они свернули к освещенному дому, где шла вечеринка.

Она улыбнулась, открыв дверь. На ней было голубое платье с прозрачными на плечах рукавами, из-под широкой соломенной шляпы выбивались светлые кудри. Она была очень хороша, когда стояла так, освещенная сзади, и меня уже не волновало, пойдем мы на скачки или нет. И тут я заметил, что она смотрит поверх моего плеча, услышал, как с ее уст сорвался возглас, позади меня на крыльце раздались шаги, и с этого момента время стремительно понеслось. Не успел я повернуться, как один из этих троих грубо втолкнул меня в гостиную и направил браунинг прямо мне в лицо.

— Не пытайся вытащить свой, сосунок, если не хочешь, чтобы твои мозги вытекли из носа, — сказал он, залезая мне под спортивную куртку и вытаскивая из кобуры на поясе мой штатный пистолет.

Он был высокий и костлявый, волосы были так коротко подстрижены, что голова походила на очищенную луковицу, а плоский, как фанерный щит, живот был схвачен ремнем с большой металлической пряжкой. Говорил он с сильным южным акцентом, на правой руке виднелась татуировка: оскалившийся череп в зеленом берете, а под ним — скрещенные штыки и надпись: «УБИВАЙ ВСЕХ ПОДРЯД. БОГ ПОТОМ РАЗБЕРЕТСЯ».

У второго, низенького, кожа была смуглая, продолговатые семитские глаза и нос крючком. Быстро, как хорек, он обежал все комнаты. Но главным явно был третий. Он спокойно стоял, засунув руки в карманы плаща, его взгляд бесстрастно скользил по комнате, как будто он находился на автобусной остановке. Ему было слегка за пятьдесят: брюшко, кругленький ирландский подбородок, маленький рот с опущенными уголками губ, щеки в сетке мелких красных и синих сосудов. Немного обрюзгшие черты лица и кустистые брови в сочетании с нестрижеными седыми волосами дополняли впечатление пресытившегося члена бизнес-клуба.

— Больше никого, — сообщил смуглый. Он говорил с ближневосточным акцентом.

— Вам уже известно, что я полицейский? — спросил я спокойно.

— Мы много знаем о вас, лейтенант. За последнее время вы стали известным человеком, — сказал человек в плаще.

— Я думал, Сегура умнее, — заметил я.

— Не знаю. Никогда не был знаком с ним. Но вы уж точно умом не отличаетесь.

Небрежным движением он вытащил из кармана плаща свой револьвер и кивнул человеку с татуировкой. Тот пошел в ванную, бросил мой пистолет в унитаз и принялся наполнять ванну.

Энни сидела с расширившимися от ужаса глазами и часто дышала, приоткрыв рот.

— Я жду друзей, — выговорила она.

— И поэтому надела шляпу, — улыбнулся человек с татуировкой, стоя в дверях ванной.

Короткий ежик волос окружал его голову светлым ореолом. В руках он держал большой рулон липкой ленты.

— Я сейчас выйду, — сказала она.

Лицо у нее горело, кожа пошла пятнами, как при лихорадке, в голосе слышалось напряжение.

— У меня соседи по дому — друзья, и в доме рядом — друзья. Они все слышат через эти стены, и вы с нами ничего не сделаете...

— Энни, — тихо сказал я.

— Мы сейчас отсюда уйдем, и они нам ничего плохого не смогут сделать, — твердила она.

— Энни, не говори ничего, — попросил я. — У этих людей дела со мной, поэтому уйдут они, а не мы. Ты не должна сейчас ничего предпринимать.

— Прислушайся к голосу опыта, — сказал человек в плаще.

— Нет, — возразила она. — Они ничего не сделают. А я прямо сейчас выйду на улицу.

— Это слабые люди, иначе у них не было бы пистолетов.

— Вот глупая девка, — сказал тот, что с татуировкой, и с размаху ударил Энни кулаком в затылок.

Шляпа слетела с ее головы, а она сама упала на колени, лицо побелело. Согнувшись, она заплакала. И в плаче слышалась неподдельная, глубокая боль.

— Сукин сын, — процедил я.

— Уберите ее отсюда, — приказал человек в плаще.

Двое других завели ей руки за спину и обмотали запястья липкой лентой, а потом заклеили рот. Кудри лезли ей в глаза, по щекам текли слезы. Мужчины потащили ее в спальню.

— Бобби Джо, и ничего такого, кроме того, что мы должны здесь сделать, — предупредил тот, что в плаще.

— Ты хочешь выпустить ее на крыльцо? — спросил Бобби Джо, с татуировкой.

— Я не то имел в виду. Ничего, кроме того, что должны. Понял?

— В Гватемале за пару баксов и то лучше девки есть, — сказал Бобби Джо.

— Заткнись. Лодыжки еще ей обмотайте и возвращайтесь, — сказал человек в плаще.

— Кто вы? — спросил я у него.

— Не превышайте полномочий, лейтенант. Мне трудно судить о степени вашей осведомленности. Но эту проблему мы решим сегодня вечером.

— Я подкину вам еще одну задачку. Я расплачусь сполна за все, что происходит.

— Слишком много себе позволяете.

— Неужели? Да мы можем сделать Новый Орлеан неудобным местом для мужиков, которые заколачивают бабки на шлюхах. Или для заезжих шпионов.

Он развеселился.

— Уж не вы ли это сделаете? — спросил он.

— Я сильно подозреваю, что вы из ФБР.

— Кто знает в наши дни, где придется работать? Но, в конце концов, вы профессионал и можете определить, какого статуса человек перед вами. И вы уже поняли, что Бобби Джо и Эрик наняты в качестве помощников, они в общем-то не специалисты. Их просто иногда привлекают к работе. Понятно, о чем я? Вот, в частности, Бобби Джо. Тяжелая служба в армии, отвращение к власти, женщин, естественно, ненавидит. Не лучшее сочетание для вас. Вы просто скажите, где находится Фицпатрик, и мы уйдем отсюда.

— Кто?

— Я боялся, что вы так и скажете.

В это время двое других, Бобби Джо и Эрик, вернулись из спальни, заломили мне руки за спину и, скрестив запястья, крепко обмотали их липкой лентой. Она глубоко впилась в тело, и я почувствовал, как вены набухают от притока крови. Затем человек в плаще кивнул Бобби Джо, тот схватил меня за голову двумя руками и, резко дернув, ударил коленом в лицо. Я с грохотом упал на кофейный столик, нос пронзило острой болью, из глаз хлынули слезы. Бобби Джо и Эрик рывком подняли меня за руки. Держа меня, как в железных тисках, они принялись наносить удары. Бобби Джо ударил пару раз в живот, я согнулся пополам, изо рта на ковер вылетела длинная струя слюны.

— Теперь ты будешь нас слушаться, — сказал он, и они вдвоем потащили меня в ванную.

Из ванны уже переливалась вода, и Эрик закрутил краны. Человек в плаще опустил крышку унитаза, сел и зажег сигарету.

— Во Вьетнаме мы брали какую-нибудь косоглазого вьетконговца, обматывали ему лицо полотенцем и окунали головой в ванную, — сказал он. — Топили в портативной речке. И это всегда срабатывало. Поэтому лучше выкладывайте сразу, лейтенант, чтобы долго не возиться.

Они поставили меня на колени, наклонили над ванной. Из носа в воду капала кровь. Помедлив секунду, они опустили мою голову под воду.

Я изо всех сил пытался подняться, но безуспешно. Колени скользили, будто были смазаны вазелином, в живот глубоко врезался край ванны, а тут и Бобби Джо навалился всем весом на мою шею. Из носа и рта пузырями выходил воздух; открыв глаза, я яростно вертел головой, скрежеща зубами. Потом мышцы глотки не выдержали, и вода заполнила рот, нос и легкие, так, что представилось, будто навсегда захлопнулся ряд дверей в галерее.

Они вытащили меня и бросили к железным ножкам раковины. Я откашлялся, извергая потоки воды.

— Ничего, ничего. Инвалидом не сделали, — заговорил человек в плаще. — Если бы за это взялись люди Сегуры, все было бы намного хуже. У латиноамериканцев такие традиции. Полагаю, они взяли это от римлян. Знаете ли вы, что Нерон покончил с собой, потому что Сенат вынес решение, что он должен быть казнен «древним способом», что означало засечь его до смерти, зажав голову деревянной рогаткой? Если не хотите говорить, где Фицпатрик, можете написать. Вот бумага. Забавно, как значима порой для людей эта разница.

Сердце колотилось у меня в груди, я все никак не мог восстановить дыхание.

— Никогда не слышал об этом болване, — сказал я. Я почувствовал, как Бобби Джо начал поднимать меня за руку.

— Обожди, — остановил его человек в плаще. — Лейтенант не такой уж плохой парень. Он просто не понимает, во что ввязался. Если бы он знал, то уже мог бы быть в нашей команде. Фицпатрик, наверное, напичкал тебя патриотической чепухой, и ты думал, что выручаешь хороших ребят.

— Представления не имею, что ты несешь.

— Ты, может, и хороший полицейский, но не надо вешать нам лапшу, что ты облазил каждый куст в Новом Орлеане и в Катауатче из-за утонувшей черной девчонки, — сказал он.

— Теперь нужно на две минуты. И он заговорит, — предложил Эрик.

Человек в плаще нагнулся и внимательно посмотрел мне в лицо.

— Понятно, о чем он? — спросил он. — На две минуты под воду. Возможно, ты выдержишь. Но многие не выдерживают. Ну, что будет, то будет.

— Ему достаточно кивнуть головой, и он получит воздуха, сколько захочет, — сказал Бобби Джо.

Он рывком поднял меня за руку и снова потащил по мокрому кафелю к ванне. Но на этот раз с меня тек пот вместе с водой, я выскользнул из его рук и, сев на пол, резко, как молотком, ударил кожаным ботинком ему по ребрам. Он не ожидал этого, а я почувствовал, что под ударом ребро переломилось, как палочка. Кровь отхлынула у него с лица, рот приоткрылся. Он сморщился так, будто молча подавлял невыносимую боль и ярость.

— Ох, зря ты это, — заметил человек в плаще.

Эрик схватил меня за волосы и ударил головой о борт ванны. Я наугад отбивался от них ногами, но удары летели в пустоту. После этого Бобби Джо обвил своей сильной рукой мою шею и снова подтащил к краю ванны. Его тело сотрясала бешеная, смертоносная энергия, и я понял, что все мои прежние страхи о том, что меня застрелит ненормальный, прикончит наркоман, что я наступлю во Вьетнаме на мину — были всего лишь глупыми и мелкими страхами юности, а настоящее наказание, моя Немезида, явится ко мне в обличье неотесанного мужлана, который схватит меня за лодыжки и вытрясет всю душу в зеленоватую фаянсовую лохань с водой, и душа опустится в глубины реки Меконг, где плавают тела других мужчин в военной форме и целые семьи мирных жителей, на лицах которых — неверие и шок после артиллерийского взрыва, а чуть подальше, у буровой вышки в Мексиканском заливе, поросшей мхом у основания, ждет меня отец в каске, комбинезоне и кованых ботинках буровика, — там, где он утонул двадцать лет назад.

Наконец Бобби Джо ослабил хватку, так как устал держать меня, и я, задыхаясь, в позе эмбриона, тяжело обрушился на пол, впечатавшись щекой в мокрый кафель.

— Выйди, глянь, что там, — сказал человек в плаще. Бобби Джо выпрямился и, переступив через меня, вышел.

— Ну, что-нибудь вспомнил о Фицпатрике? — спросил человек в плаще.

Я не в состоянии был отвечать. В тот момент я даже не помнил такого имени. Потом услышал, как Бобби Джо подошел к дверям.

— Его сучка высвободила ногу и столкнула лампу у кровати в окно. Во дворе, к чертям, полно людей с вечеринки, — сообщил он.

— Пора смываться, — проговорил человек в плаще и встал. Причесываясь, он прошел мимо меня, продолжая: — Сегодня вечером ты выиграл, лейтенант. Но пусть это будет для тебя уроком. Не пытайся играть в высшей лиге. Устроишь себе дерьмовую жизнь, уж поверь. Риск большой, куча ненормальных вокруг, редкие бонусы на стороне, вроде того, что лежит в соседней комнате. У тебя есть cojones10, но Бобби Джо и Эрик в следующий раз их вырежут.

После этого они вышли за дверь в темноту, как три зловещих клоуна, ворвавшиеся в нормальный мир с бейсбольными битами наперевес.

* * *

По звонку соседей приехали три полицейских машины из Второго округа, скорая помощь и пожарная машина. Вращающиеся красные и синие огни освещали деревья и дома; на лужайке и в самом доме толпились полицейские, врачи, пожарники в желтых макинтошах, соседи с бокалами пива и сангрии. Люди что-то записывали и переговаривались по рации с сильными помехами. Но все это абсолютно ничего не значило. Любой честный полицейский скажет вам, что очень редко удается поймать кого-нибудь в результате расследования или детективной работы; другими словами, если мы не схватили преступников на месте преступления, то вряд ли вообще когда-нибудь поймаем. Когда мы на самом деле их задерживаем, то, как правило, потому, что этому способствуют осведомители, или потому, что сами спотыкаются, наступая на собственные шнурки, и сами подают ключ к разгадке (ведут машину в нетрезвом виде, ездят по просроченной лицензии). Это не мы умны — просто они глупые.

Именно поэтому в конце шестидесятых — начале семидесятых агентов ФБР стали выставлять в таком неприглядном свете, как не способных поймать группу подростков, венчавшую список «особо опасных преступников». Вместо того чтобы вести дела таких законченных психопатов, как Элвин Карпис и Чарльз Артур Флойд, ФБР сосредоточилось на недоучках из Висконсинского университета и Брандейса, которые взрывали научные лаборатории, банки и грузовики, а потом тихо линяли обратно в пригороды. Эти любители, войдя в преступный мир, всем путали карты.

Последним, кто ушел из дома, был следователь по месту преступления, к которому я обратился с просьбой навести порядок. Он снял отпечатки пальцев с дверей, в спальне и ванной комнате и, пожав плечами, молча вышел за дверь. Таким образом он, видимо, хотел показать, что думает о том бесполезном занятии, которое я ему подкинул.

— Он что-нибудь нашел? — спросила Энни.

Она сидела за обеденным столом со стаканом виски в руках. Лицо у нее было бледным, в синих глазах застыла апатия.

— Да тут, наверное, все отпечатки смазаны, хотя они никогда особой пользы нам не приносят, пока у нас нет самого трупа или задержанного. Даже если у следователя есть кровавый отпечаток целой ладони, ему придется сверять его еще и с десятками тысяч других, а это развлечение похоже на вышивание с закрытыми глазами. Поэтому у него был такой счастливый вид, когда он уходил. Прости, что я принес в твой дом всю эту мерзость. Сегодня вечером потерял бдительность. Мне надо было разделаться с этими парнями, как только они вышли из машины.

— Ты не виноват, — вяло и как будто издалека прозвучал ее голос.

— По-моему, тебе следует съездить в больницу. Сотрясение мозга — коварная штука.

— Дело не в сотрясении.

Я заглянул в ее бескровное, опустошенное лицо.

— Слушай, может, я быстренько съезжу домой переоденусь, а потом поедем в итальянский ресторан на озере. Там так готовят лазанью, что ум отъесть, — предложил я.

— Вряд ли я смогу сегодня куда-нибудь поехать.

— Хорошо, тогда я схожу в китайский ресторанчик на Сент-Чарльз-авеню и принесу нам чего-нибудь. Обернусь за несколько минут.

Она молча уставилась в пространство.

— А ты мог бы никуда не ходить какое-то время? — спросила она.

— Ладно, но давай договоримся — никакой выпивки. Я лучше сейчас быстренько организую горячее молоко и омлет.

Я взял у нее из рук стакан виски. И тут она подняла на меня глаза, полные отчаяния, губы задрожали, и по щекам ручьем покатились слезы.

— Он лапал меня своими руками, — выдавила она. — Всю облапал, везде, везде. А другой в это время смотрел.

И она разрыдалась, уронив подбородок на грудь.

— Послушай, Энни, ты очень смелый человек, — сказал я. — Ты сама этого не знаешь, но ты спасла мне жизнь. Много ли людей способно на это? Большинство просто падают кверху лапками, когда в их жизни приходит что-то страшное. Никакие ублюдки не способны навредить такому человеку, как ты.

Она по-прежнему не поднимала головы и сидела, обхватив себя руками.

— Пойдем-ка лучше в гостиную и сядем там, — предложил я.

Обняв Энни за плечи, я довел ее до дивана, сел рядом и стал греть ее холодные пальцы своими ладонями.

— Все, что снаружи, нас не касается. Мы ведь не можем на это воздействовать. Поэтому самое важное — как мы будем реагировать. Ты же не сходишь с ума или не стыдишься, когда подхватишь какой-нибудь вирус, ведь так? Послушай, я буду с тобой откровенен. У тебя намного больше храбрости, чем у меня. Я бывал в ситуации, когда со мной случались страшные вещи, но твоего мужества у меня не было.

Сглотнув, она широко открыла глаза и вытерла тыльной стороной руки мокрые щеки. Она все еще судорожно вздрагивала при каждом вздохе, но уже слушала меня.

— Я оказался во Вьетнаме почти в самом начале кампании, — продолжал я. — Свежеиспеченным лейтенантом с ученой степенью по английскому языку, всерьез полагавшим, что способен руководить военными действиями. А почему бы и нет? Все казалось простым, когда я там был. Вьетконговцы обычно пытались стрелять в нас из какого-то древнего японского и французского барахла, которое постоянно перегревалось и едва ли не гнулось. Зачастую эти винтовки просто взрывались у них в руках. А потом мы как-то пробирались через каучуковую плантацию и столкнулись с другого рода неприятелем — с северо-вьетнамской регулярной частью, вооруженной автоматами Калашникова. Они заманили нас в заминированную зону и там выпустили дух. Если кто-то пытался незаметно уползти, он взлетал на воздух от мины, которая взрывалась прямо под ним, или превращался в решето под перекрестным огнем. За пятнадцать минут мы потеряли десять человек, после чего капитан сдался. Они погнали нас через ряд каучуковых деревьев на дно обмелевшего русла реки, где артиллерия вьетнамской республиканской армии только что уничтожила мирных жителей одной вьетконговской деревушки. По берегам и в воде лежали мертвые дети, женщины, старики... И я понял, что сейчас они построят нас и расстреляют и мы присоединимся к тем, кто уже плавал в воде. Но вместо этого они сорвали с нас мокрую одежду и привязали за руки к деревьям струнами из разбитого пианино, которое стояло в одном домике на плантации. Потом съели наши пайки, выкурили наши сигареты и стали на нас мочиться. Мы сидели на земле как побитые собаки, пока они все это проделывали. Я осуждал капитана за капитуляцию. И даже испытывал удовольствие, когда они мочились на него. Но произошло еще кое-что, что позже намертво застряло у меня в голове. Нас заметили с вертолета, и где-то через десять минут группа спасателей и следопытов стала пробираться через ту же заминированную зону, чтобы освободить нас. Мы были приманкой в этой мышеловке. Я слышал автоматные очереди и взрывы мин, крики наших ребят, видел даже кровь и куски разорванных тел на ветках деревьев и был рад, что меня там нет, что я сижу в луже мочи и спасен от всего этого ужаса, который происходит там, где умирают ребята, пытавшиеся нас спасти. То я пытался представить, что думал вовсе не об этом и все проносящееся у меня в голове не имеет ничего общего с действительностью. То я мечтал убить каждого вьетконговца и каждого северо-вьетнамского солдата, но правда всего происходящего тогда, до того как парочка вертолетов выжгла все вокруг, состояла в том, что я был рад, что кто-то другой, а не я был перемолот в фарш. Вот что я подразумеваю, когда говорю, что большинство бы просто подняли кверху лапки. Ты не обычная девушка. У тебя есть особое мужество, и его не сломить недоумку, которому одна дорога — стать жареной сосиской.

— Ты чувствовал то, что чувствовал бы любой человек. Это было естественно, — сказала она.

— Да, верно, но сегодня из тебя вышел лучший солдат, чем из меня во Вьетнаме, только ты не хочешь себе в этом признаться, — сказал я, убирая ей светлые кудри со лба. — И к тому же куда более симпатичный.

Она не мигая смотрела на меня.

— Красивая и смелая. Опасное сочетание, — добавил я.

Перед синевой этих по-детски ясных глаз что-то внутри меня замирало.

— Как думаешь, теперь сможешь что-нибудь проглотить? — спросил я.

— Да.

— Мой папа прекрасно готовил. Он научил меня и моего сводного брата всем своим кулинарным секретам.

— Думаю, он научил тебя и еще кое-чему. И ты вырос очень хорошим человеком.

Она с улыбкой смотрела на меня. Я сжал ее руку, все еще холодную и безжизненную, а потом пошел с ней на кухню, где подогрел молока и приготовил омлет с сыром и зеленым луком. Мы сидели и ели за кофейным столиком, а я наблюдал, как ее лицу возвращается нормальный цвет.

Я вынудил ее рассказать о своей семье, доме, музыке, работе, обо всем, что она собой представляла до того, как Бобби Джо облапал ее. Энни рассказала, что выросла на ферме, где выращивали пшеницу и сорго, на север от Уичиты, в штате Канзас, что мать ее была меннониткой с пацифистскими взглядами, а отец — последователем идей Джона Брауна11. В ее описании Канзас представал холмистой зеленой страной, покрытой ленточками тихих речек и точечками деревьев — дубов, зеленых и серебристых тополей, и раскинувшей под горячим синим небом широкие бескрайние просторы, полнившиеся гудением цикад летними вечерами. Но в то же время это была страна, населенная религиозными фанатиками, ярыми сторонниками сухого закона, наивными реакционерами и, для равновесия, противниками ядерного оружия и разнообразными группировками борцов за мир. Просто дурдом под открытым небом. Или, по крайней мере, так казалось Энни, поэтому она и уехала в Тулан12 учиться музыке и с тех пор не покидала Нового Орлеана.

Но теперь в ее глаза стал закрадываться сон.

— Похоже, одной моей знакомой деточке пора в кровать, — сказал я.

— Ничего подобного. Я не устала.

— Как же, как же, — проговорил я, обнимая ее, и, склонив ее голову к своему плечу, закрыл ей глаза. И ощутил ее дыхание на своей груди.

— Я не деточка. Мне уже двадцать семь, — сонно пробормотала она.

Подхватив другой рукой под коленки, я отнес ее в спальню и уложил на кровать. Потом снял с нее туфли и укрыл простыней. Она взглянула на меня снизу вверх и обвила рукой мою шею.

— Не уходи, — попросила она.

— Я буду на диване в гостиной. Утром позавтракаем на Французском рынке. Если услышишь какой-то шум, не пугайся — это я. Я часто брожу по ночам, — сказал я и потушил свет.

Это была правда, я, как правило, плохо спал. Иногда из-за того, что в голове всплывали воспоминания о войне, но гораздо чаще бессонница наступала от одиночества. Даже святые отцы никогда не превозносили прелестей полночной бессонницы. Я посмотрел по телевизору три фильма подряд, пока за окном среди деревьев не забрезжил серый рассвет. Когда же я наконец уснул, то был уверен, что день не за горами и поэтому все мои ночные холостяцкие мучения, бесконечные самооправдания вкупе с алкогольными чудовищами успокоятся в обозримом будущем.

* * *

А около полудня позвонил тот, кого я считал самым непутевым в нашей семье, и попросил заглянуть на обед к нему в ресторан на улице Дофинов. В самом деле, мой сводный брат Джимми, которого люди принимали за моего близнеца, по-своему был джентльменом. Он обладал чувством юмора и справедливости, унаследованным от отца, и со всеми — равными и подчиненными — обходился уважительно. Всегда вовремя выплачивал карточные долги, а к женщинам относился почти с викторианским благородством, возможно, потому, что его мать была, как поговаривали, проституткой с Аббевилль-стрит, хотя никто из нас ее не помнил. Но в то же время он крепко увяз в шальных деньгах, которые крутятся на тотализаторах, в покере и в игровых автоматах, что привело его к не особенно прочной, но опасной связи с Дидони Джиакано.

Эта связь, а также беспечное отношение к ней Джимми сводило меня с ума, так же как и все, что он делал в жизни, чтобы доказать, с одной стороны, насколько мы разные, а с другой — что он мне не просто сводный брат и внебрачный сын моего отца. Но я никогда не мог долго злиться на него — не дольше, чем в детстве, когда его проделки оканчивались неизменно печально, после чего нам обоим доставалось.

Несмотря на то что он был на полтора года младше, мы все делали вместе. Мыли бутылки в протоке, подрабатывая на фабрике острых соусов, ощипывали цыплят на птицефабрике по десять центов за штуку. В боулинг-клубе мы выстраивали сбитые кегли, вынимая их из глубокой ямы, всегда забитой мокрыми от пота, проклинающими все на свете неграми, сбитыми кеглями и тяжелыми шарами, которые легко могли переломить большую берцовую кость, — мало кто из белых ребят мог такое выдержать. Но с фабрики острых соусов хозяин выгнал нас обоих, поскольку мы для него были на одно лицо, хотя именно Джимми выдумал мыть бутылки скопом в больших мешках, полоща их в протоке. С птицефабрики нас турнули после того, как он придумал способ ускорить процесс ощипывания, выпустил из клеток все шесть дюжин цыплят одновременно и погнал их во двор, где мы собирались забить их, а потом ошпарить в больших котлах; но птицы в панике полетели в окно, где был установлен большой вентилятор, и металлические лопасти изрезали их на мелкие кусочки.

В один жаркий вечерок в боулинг забрела шпана с Рейлроуд-авеню. Они стали метать шары один за другим, не дожидаясь, пока мальчишка заново поставит кегли в рамку. Это были те самые отморозки, которые, вооружившись ремнями, дробью и шариками из подшипников, отправлялись субботними вечерами бить негров. Эти негры, сидевшие в ямах боулинга, не решались защищаться, но Джимми никогда не умел сдерживаться, он привык наносить ответный удар без промедления. Он вытаскивал по четыре кегли за раз из ямы, соседней с моей, его футболка была вымазана грязью, с мокрых волос капал пот. И тут мимо его колен пролетел мяч, глухо ударившись о кожаный стопор. Через минуту повторилось то же самое. Тогда он поставил рамку для кеглей у конечного борта дорожки, перешел в соседнюю яму и вернулся с банкой пережеванного табака. Он засыпал его в мяч через отверстия для пальцев, заткнул их жвачкой и пустил по желобу обратно.

Секундой позже мы услышали громкие проклятия и, выглянув из-под рам, увидели мордоворота, который с испугом осматривал свою руку.

— Эй, чувак, а теперь вымажь этим свой нос. Станет полегче, — выкрикнул Джимми.

После работы трое ребят из той компании поймали нас на стоянке и минут пять избивали ногами, пока не вышел хозяин и не прогнал их, а нас обоих уволил. Джимми долго бежал за их грузовиком и кидал в него камни.

— Мы с тобой будем разносить газеты, — пообещал он. Разгоряченное лицо его было в грязных потеках пота и пыли. — Кому охота всю жизнь подбирать кегли? В наши дни в офисах зарабатывают круче.

Нам обоим предстояло сильно измениться после поступления в колледж в Лафайете, и мы во многом стали отходить от образа жизни нашего отца-каджуна. Через некоторое время я пошел в армию, и меня отправили во Вьетнам, а Джимми вступил в ряды Национальной гвардии, взял кредит под залог маленького дома с участком в семь акров, который оставил нам отец, и открыл кафе на Декатур-стрит в Новом Орлеане. Позже он купил первый из своих ресторанов, стал носить дорогие украшения, заимел гардероб из пятисот костюмов и усвоил манеры обитателей округа Гарден-Дистрикт. Наконец, вступил в Южный яхт-клуб, прежде всего потому, что полагал, что там знают о деньгах и власти то, чего он не знает. Следует еще упомянуть о бесчисленном множестве женщин, которые появлялись в его жизни и исчезали из нее. Но где бы я ни видел его, на Канал-стрит или в собственном ресторане в окружении весельчаков бизнесменов, каждый раз замечал по его глазам, что он добродушно посмеивается над их плоскими шутками, и тогда в моей памяти на миг вспыхивал его детский образ, и я снова видел мальчишку в рабочем комбинезоне, который мечется в цыплячьем облаке, летящем прямо в большой вентилятор, или бросает камни в пикап, спрятавшись в темноте.

* * *

Когда я вошел, Диди Джи с моим братом обедали в обитой красной кожей нише в глубине ресторана. Огромный живот Диди Джи имел очертания трех сложенных стопкой автомобильных камер, каждый кулак был размером с небольшую кастрюлю, толстая шея — как пожарный кран, а темноволосая курчавая голова — круглая и крепкая, как пушечное ядро. В молодости он собирал дань для ростовщиков за рекой в Алжире, отсюда и пошла легенда о его привычке совать чужие руки в аквариум с пираньями. Еще мне было известно, что один полицейский в Гретне прострелил ему плечо из пистолета, проделав здоровую дыру, а скорую помощь вызывать не стал, оставив его истекать кровью на обочине дороги. Однако Диди выжил и добился, чтобы того полицейского уволили. Та же участь постигала его во всех других местах, куда коп пытался потом устроиться, пока наконец он не нанялся к Диди Джи последней шестеркой, превратившись в жалкое существо, с которым Диди обращался как с куклой вуду, напоказ втыкая в него иголки. Поприветствовав меня белозубой улыбкой, Джимми пожал мне руку и позвал официанта, чтобы тот принес мне с мармита порцию бифштекса с омаром. Диди Джи так набил рот, что ему пришлось отложить вилку с ножом и жевать чуть ли не минуту, а потом еще сделать хороший глоток красного вина, прежде чем он смог что-то сказать.

— Как поживаете, лейтенант? — спросил он бесцветным голосом. Он всегда разговаривал так, как будто у него в носу разросся хрящ.

— Прекрасно, — ответил я. — Как жизнь, Диди?

— Сказать по правде, не так уж здорово. У меня нашли рак толстой кишки. Вот отрежут кусок кишки и зашьют задницу, и придется ходить с мешком дерьма на боку.

— Сочувствую, — отозвался я.

— Мой врач говорит, что разницы никакой: сам я сыграю в ящик или они вгонят меня в гроб. Радуйся, что ты молод, — произнес он и положил в рот мясную тефтелю со спагетти и ломтиком хлеба.

— Тут о тебе кое-какие слухи ходят, — улыбнулся Джимми.

На нем был угольно-черный костюм и серый галстук, золотые часы и кольца поблескивали в мягком освещении ресторана. Еще с тех пор, как он был ребенком, он всегда пускал в ход улыбку, когда хотел скрыть вину, перескочить через трудности или отказать кому-то в просьбе.

— Как говорится, на улицах столько чепухи болтают, — сказал я.

— Вмешиваться в дела Хулио Сегуры — не чепуха, -возразил Джимми.

— Иногда нужно и его жизнь разнообразить, — заметил я.

— К некоторым лучше не приближаться, — ответил Джимми.

— Ну и что ты слышал? — поинтересовался я.

— Да вот говорят, что кое-кто хочет сбить спесь с одного копа из отдела убийств.

— Это уже не новость, Джим. Я узнал об этом еще от Джонни Массины в «Анголе».

— Ну так не будь легкомыслен, — предостерег Джимми.

— Мы говорим о таких мелких людишках, лейтенант, — вмешался Диди Джи, — которые наполовину индейцы, или цветные, или кто там их знает. Я вот недавно купил чудесную зимнюю виллу в Хэллендейле, во Флориде, и тут же рядом поселились какие-то колумбийцы и перерыли весь двор к чертям, чтобы огород устроить, а их детки все время мочились из окна второго этажа на мою машину. Стоило триста тысяч выбрасывать, чтобы в такой район переезжать.

Да еще все время удобряли грядки с помидорами свежим куриным пометом. Запах такой стоял, что нос отваливался.

— Зачем ты попросил меня встретиться, Джимми? -спросил я.

— Хулио Сегура — самая настоящая дрянь. Для него никаких правил не существует. Ни твоих, ни Диди. Очень многие хотели бы, чтобы карьера этого парня закончилась. Но он все еще жив, и это потому, что кое-кому хочется, чтобы он жил. Ну а я не хочу, чтобы ты бесцельно подставлялся.

И Джимми умолк. Диди Джи расправился с едой и закурил сигарету, бросив спичку в свою пустую тарелку.

— Есть парочка ребят, которые когда-то работали на меня. Сейчас уже не работают, — начал он. — Но они иногда околачиваются в моих заведениях. И любят болтать о том, что происходит в городе. Джимми скажет тебе — мне не интересны слухи. К тому же эти ребята — только приложение к своему члену. Я не трачу время на болтовню таких сосунков. Но, по правде говоря, лейтенант, я сильно изменил свое отношение к людям в последнее время. Может, это возраст и проклятая гниль в кишке. Просто есть сорт людей, с которыми я не хотел бы иметь больше ничего общего. Вот они из таких. Если спросишь их имена, честно отвечу, что не помню. У меня в голове заклинивает, когда речь заходит о таких дрянных людишках, которых я вынужден принимать к себе на работу.

— Я сегодня тоже не силен в именах, Диди, — сказал я.

— Потому что история, если это правда, действительно ужасна и показывает, каких подонков страна пропускает через границу, — ответил он. — Эта цветная девчонка была салонной проституткой одного сутенера, имевшего квартиру рядом с озером. У этой продажной шкуры (говорю так, потому что он настоящий подонок) есть несколько шлюх, и он все время водит их к себе в особняк, прежде всего по той простой причине, что он редкостный урод, к которому ни одна женщина не прикоснется, если она не слепая. Ну вот и эта девка ездила туда, а он, похоже, запал на нее не на шутку. А она начала подумывать, как бы вырваться оттуда. Сутенер позволял своему карлику возить ее в город по магазинам, давал ей столько кокаина, сколько захочет, знакомил с разными воротилами из латиносов, как будто она была не просто очередной шлюшкой с десятидолларовой задницей и пятицентовыми мозгами. Но девчонка не знала, что этот парень использует своих шлюх, как Джимми Дюрант — бумажные салфетки. Как-то утром после выпивки ее стошнило в его бассейн, и тогда ее воздыхатель велел карлику отвезти ее обратно в салон. Он даже не представлял себе, какие могут быть амбиции у цветной девки, которая все детство только и делала, что выкапывала сладкий картофель у себя на огороде. Потому что у этой шлюшки имелись уши, а память цепкая, как липучка для мух. Все то время, пока она нюхала кокаин или кувыркалась с этим уродом, она слышала много серьезных разговоров, и я скажу тебе, лейтенант, что этот парень, да и другие сутенеры имели свои дела с правительством и военными.

— Что ты имеешь в виду под «правительством»? — спросил я.

— Я просто пересказываю сплетни, я не анализирую. Мне это не интересно. На мой взгляд, служба иммиграции должна отправлять таких людей на фабрики, чтобы их там пускали на мыло. Девчонка попыталась прижать его. В результате она вылетела из салона, и ее взяли в протоку порыбачить, а там опоили, да так, что у нее глазки в кучку собрались. Когда она уже перестала что-либо соображать, ей вкололи такую дозу, что она сразу испустила дух.

— Я ценю твой дар рассказчика, Диди, но обидно представить, что ты всерьез считаешь, что у тебя нет конкурентов.

— Ты меня обижаешь, — протянул он.

— Мы уже давно знаем все, что ты мне рассказал, кроме, пожалуй, упоминания о правительстве и военных. Но насчет них ты выразился очень невнятно. И думаю, не случайно. А ведь это как-то нехорошо для человека с твоим именем, который пользуется расположением многих в нашем управлении.

— Я говорил искренне, лейтенант. Я не притворялся, что понимаю все, о чем слышал, потому что эти люди частенько врут.

— Ну ты же взрослый человек, Диди. Перестань обращаться со мной как с маленьким.

Он выпустил дым через нос и раздавил окурок в тарелке. Его черные глаза сверкнули.

— Да не знаю я, чем он там занимается. На обычный бизнес не похоже, — произнес он. Потом сделал паузу и опять заговорил: — Один парень рассказывал, что эта девка, прежде чем ее сбросили в воду, посмеялась над слонами. Сам разбирайся, о ком речь.

Через несколько минут Диди Джи достал чековую книжку, расплатился и с двумя охранниками, которые ждали его у стойки бара, вышел из ресторана. Обивка из красной кожи на стуле, где он сидел, стала такой, будто по ней долго били каменной бабой.

— Он здесь всем на выходе дает на чай. Он немного неуверенно себя чувствует, — проговорил Джимми.

— Да он психопат, — сказал я.

— Ну, бывает и хуже.

— И ты находишь, что с такими приятно общаться? Тебе следовало бы серьезно подумать, прежде чем ставить на него. У ребят вроде Диди Джи неудачники в друзьях не ходят. Всегда найдется тот, кто задаст им хорошую встряску.

Он усмехнулся.

— Ты хороший брат, — сказал он, — но ты слишком уж беспокоишься обо мне. Вспомни, это я всегда вытаскивал нас из беды.

— Потому что именно ты всегда втягивал нас в нее.

— Но в ванной чуть не утонул прошлой ночью не я. Ты выплеснул ведро с дерьмом на клетку с гиенами, братишка.

— От кого ты услышал о прошлой ночи?

— Забудь о том, от кого я все слышу или что я делаю с Диди Джи. Лучше позаботься о своем маленьком дружке, а то эти латиносы подвесят тебя за него просохнуть. Что ты думаешь насчет этих разговоров о слонах?

— Откуда мне знать об этом?

— Слышал когда-нибудь о парне по имени Фицпатрик?

— Нет. А что ты знаешь о нем?

— Ничего. Спасибо за обед. Кстати, Джонни Массина рассказал мне, что ты собираешься разгромить автоматы Диди, те, что с резинками. То-то бы он порадовался, если в узнал.

— Ты действительно слишком веришь всяким болтунам, Дейв.

* * *

В этот вечер я вышел на палубу моего плавучего дома со стаканчиком холодного мятного чая и в зеленовато-желтых сумерках сел чистить три моих пистолета — табельный револьвер 38-го калибра, припрятанную «беретту» 25-го калибра и армейский пистолет-автомат 45-го калибра. Пока разбирал ствол самого крупнокалиберного, я задумался о мифах, с которыми выросли ребята моего поколения на юге. Как и все мифы, они были более или менее точным отражением в метафорической форме того, что на самом деле происходило внутри нас, а именно — нашего необъяснимого восхищения злом. В такие моменты я всегда подозревал, что настоящим певцом нашей южной родины был Джон Кальвин, а не сэр Вальтер Скотт.

Парочка идей для размышления во время чистки оружия

(подставьте подходящие имена и географические названия штата из старой доброй конфедерации13, в котором вы выросли)

1. На главной улице одного городка в восточном Техасе нарисован знак: «Ниггер, не позволяй солнцу в этой стране светить тебе на голову».

2. Джонни Кэш некогда сидел (отбывал срок) в Фолсомской тюрьме.

3. В Уоррене Хардинге была примесь негритянской крови.

4. Шпанская мушка и кока-кола превращают девушку в настоящую нимфоманку, готовую отдаться сразу в машине перед киноэкраном.

5. Пробитый корпус нацистской подлодки, атакованной на глубине близ острова Гранд в 1942 году, все еще дрейфует у континентального шельфа. В безветренную ночь в определенном месте с судов для ловли креветок из Морган-сити можно услышать в тумане крики утонувших моряков.

6. Негра-насильника линчевали недалеко от Лафайета. Его тело поместили в красный деревянный ящик и прибили к пекановому дереву в качестве предупреждения другим. Рассохшийся ящик с лохмотьями и костями висит там и по сей день.

7. Пистолет 45-го калибра был сконструирован после восстания на Филиппинах. Мятежники, должно быть, перетянули свои гениталии кожаными ремнями, что, скорее всего, и привело их в состояние маниакального возбуждения. И поэтому входившие в их тела пули из наших «спрингфилдов» и «крейгов» 30 — 40-го калибров причиняли им не больше вреда, чем раскаленные иголки. А вот 45-й калибр пробивает дырки в людях размером с крокетный шар.

Во всех мифах есть смутный элемент истины, и объективная правда о пистолете 45-го калибра состоит в том, что это стопроцентно смертоносное оружие. Свой я купил на рынке в Сайгоне, недалеко от аэропорта. И хранил его заряженным стальными пулями, которыми можно было разнести мотор автомобиля, превратить кирпичную стену в груду щебня или, при частой стрельбе, изрешетить бронежилет.

Откуда брались эти дурные мысли? Годы пьянства приучили меня не доверять подсознанию, поскольку оно начинало управлять мной таким хитрым образом, что обычно все оборачивалось для меня, или для окружающих, или для всех вместе как нельзя хуже. Но в то же самое время я сознавал, что втянут в игру, в которой противники намного умнее, жестче и имеют более серьезные связи, чем те психи и неудачники, с какими я, как правило, имел дело.

Если у меня и были сомнения относительно последнего соображения, все они рассеялись, когда у пристани остановилась серая правительственная машина и рыжий веснушчатый человек в поношенном льняном полосатом костюме, сшитом лет пятнадцать, а то все тридцать назад, спустился по трапу в мой плавучий дом.

Он показал свое удостоверение и улыбнулся.

— Сэм Фицпатрик, Государственное казначейство Соединенных Штатов, — представился он. — Вы что, готовитесь к войне?

## Глава 4


— Похоже, вы мне не верите, — продолжал он. — Думаете, я украл удостоверение и машину?

Он не переставал улыбаться.

— Да нет, я вам верю. Просто вы выглядите так, будто сбежали из шоу «Хауди-Дуди»14.

— Я часто слышу такие комплименты. Люди в Новом Орлеане отличаются большим чувством юмора. Я слышал, вас слегка приперли к стенке из-за меня.

— Это ваши слова.

— Не предложите ли мне немного чаю со льдом?

— Если хотите.

— Не здесь. Вы слишком горячи, лейтенант. Прямо обжечься можно. Вы понадобились нам для одного дельца. Но боюсь, оно будет нелегким. Другие кандидаты для него оказались в кое-каких вопросах непонятливыми.

— О чем вы говорите?

— У них возникли трудности. В операции произошел сбой, и они обозлились на одного болвана, который влез в дело и стал путаться у них под ногами. Это, как правило, ничего хорошего не дает, но они уверены в обратном.

— Этот болван я?

— Нет, ты, как видно, смышленый парень с яйцами из нержавеющей стали. Но мы не хотим увидеть тебя жертвой. Пойдем пройдемся.

— Я иду сегодня вечером с девушкой на скачки.

— В другой раз.

— Нет, никакого другого раза. И прекратите изображать из себя всезнающего дядюшку Сэма, который просвещает местного сыщика-простака без формы. Если в этой печке горит дерьмо, я подозреваю, что оно ваше, поскольку ваши ребята из ФБР опять облажались.

Он перестал улыбаться. Внимательно посмотрев на меня, облизал сухие губы. Внезапно он показался старше.

— Вы должны верить тому, что я говорю, лейтенант, — сказал он. — Вы хороший человек, храбрый и мужественный, с отличным послужным списком, ходите на воскресную службу, хорошо обращаетесь со всяким уличным сбродом и уже засадили за решетку множество плохих парней. Нам все это о вас известно, и поэтому мы не хотим, чтобы вы пострадали. Но поверьте мне, мы оба поступаем глупо, стоя тут на улице и разговаривая у всех на виду.

— Кто это «мы»?

— Ну, на самом деле «мы» — это в большей или меньшей степени только я, по крайней мере в данный момент. Давайте пройдемся, я вам все объясню. Доверьтесь мне. Человеку с внешностью клоуна Хауди-Дуди не пристало лукавить. И к тому же я куплю вам большой сандвич. Подкрепитесь за мой счет.

Так вот как у них обстоят дела в ФБР, подумал я. Не так уж часто мы пересекались с федеральными ребятами, прежде всего потому, что они, как правило, действовали самостоятельно. И хотя всегда утверждали обратное, на самом деле презирали нас, считая глупыми и необразованными. С другой стороны, мы тоже не испытывали к ним большой симпатии. Во всех телесериалах федералы изображаются щеголями с наманикюренными ногтями — альтруистами в дорогих костюмах, которые хладнокровно преследуют нефтяных магнатов, связанных с мафией, и засаживают их за решетку. В реальности все иначе. Как отметил бы Диди Джи, преступники из организованной группировки почти не боятся полиции или суда. Они сами судьи, копы и прокуроры и всегда могут достать свидетеля или присяжного заседателя.

Иное дело казначейское управление. Блюстители закона повсеместно, как и преступники, считают казначейских агентов неподкупными. В пределах федерального правительства они блюдут закон столь же свято, как общество «Смоки Беар» и Лесная служба Соединенных Штатов — чистоту окружающей среды. Даже Джо Валачи, известный бруклинский осведомитель, испытывает к казначеям одно только восхищение. Фицпатрик поехал через весь город к одному латиноамериканскому ресторану на Луизиана-авеню. Мы заняли столик на открытом воздухе в маленьком дворике, где росли ивы и дубы. На деревьях висели гирлянды с лампочками, сквозь витой железный забор было видно оживленное движение на авеню. Банановые деревья вдоль каменной стены шумели на ветру. Мой новый знакомый заказал нам большие сандвичи с креветками и устрицами и в ожидании заказа пил пиво, пока я потягивал чай со льдом.

— Вы не пьете? — спросил он.

— Больше нет.

— Испытывали пристрастие к алкоголю?

— Вы не только выглядите как ребенок, но еще и непосредственны до безобразия, — ответил я.

— Как вы думаете, зачем я привез вас в этот ресторан?

— Не знаю.

— Почти все служащие появились в нем в результате работы наших служб на южной границе. Некоторые из них на легальном положении, а кто-то просто пришел сюда и работает.

— То же самое можно сказать о пяти тысячах ресторанов поблизости от Нового Орлеана.

— Вы заметили хозяина заведения за кассой? Рожа у него кривовата — поработали гвардейцы Сомосы.

Он выдержал паузу, но я промолчал.

— Человек, который суетится в баре, тоже интересен, — продолжил он. — Он родом из маленькой деревушки в Гватемале. В один прекрасный день к этой деревне подошли военные части и без всякой провокации со стороны жителей убили шестнадцать индейцев и священника-американца из Оклахомы, которого звали отец Стэн Ротер. А чтоб поразвлечься, закинули тела индейцев в американский военный вертолет и, поднявшись на нем, сбросили с большой высоты.

Он смотрел прямо мне в лицо выцветшими голубыми глазами. Никогда еще не видел, чтоб у взрослого человека было столько веснушек.

— Меня высокие идеалы не особенно теперь волнуют, — сказал я.

— Поэтому-то вы и решили посадить Хулио Сегуру на горячую сковородку.

— Этот обед начинает дорого обходиться.

— Простите, что надоедаю вам, — сказал он, разламывая сухарик на три части и ставя каждый кусочек вертикально. — Давайте поговорим о ваших непосредственных интересах. О тех трех ребятах, которые прошлой ночью преподали вам уроки полоскания горла в ванной. Готов поспорить, что эта тема заденет вас за живое.

— Вы даже не скрываете своей враждебности ко мне.

— В определенных вопросах я мало эмоционален. Вы должны извинить меня. Я посещал иезуитскую школу. Там нас учили обо всем говорить прямо. Среди католиков они вроде морпехов. Открываешь ногой дверь и добиваешься того, что нужно. Но только мне почему-то кажется, что актер из вас паршивый, лейтенант.

— Слушайте, Фицпатрик...

— Кончай дурить. Сейчас посвящу тебя в свои планы, а дальше выбирай сам. Меня окружают безразличные люди, и такие больше мне не нужны. Не хочу, чтобы ты был на моей совести. К тому же у меня такой принцип — не желаю, чтобы страдали по моей вине, особенно те, кто вляпывается по неведению. Тебе еще очень повезло, что прошлой ночью тебя не отправили на тот свет. И девчонке тоже.

Он прервался, пока официант ставил перед нами тарелки с сандвичами, а потом откусил от своего с такой жадностью, как будто не ел несколько недель.

— Вам не нравится? — спросил он с набитым ртом.

— Потерял аппетит.

— А, вы еще ко всему прочему чувствительный.

— Скажите, у всех ваших такие манеры?

— Хотите честно, лейтенант? Среди нас на одной улице уживаются и пожарные, и поджигатели.

— Кто вломился прошлой ночью? — спросил я.

— О, это просто. Одного зовут Эрик, он израильтянин. У него в Хайфе есть старший брат, и его держат только для уборки дерьма, замены рулонов туалетной бумаги и прочей подсобной работы. Второй, которого ты называешь Бобби Джо, — настоящий головорез. Это Роберт Джо Старкуэзер из Шейди-Гроув, штат Алабама. Комитет по защите детей отобрал у него с женой ребенка по собственному заявлению мальчишки. Полагали, что он во Вьетнаме разнес гранатой одного сержанта, но не смогли доказать, поэтому его вышибли из армии за недостойное поведение. Как вам понравилась его татуировка со словами, что всех надо убить, а Бог потом разберется? Это он от души.

— А что скажете о старшем?

— С ним немного сложнее. Его зовут Филип Мерфи, по крайней мере, мы так думаем. Мы проверяли его вдоль и поперек, и все равно остались пробелы — то здесь, то там отсутствуют адреса его проживания, сведения о заработках, налоговые декларации за последнюю пару лет. А то вдруг он всплывает владельцем обувного магазина в Де-Мойне. Обычно это означает, что у таких типов есть протекция в суде или в ЦРУ. Скорее всего, он один из внештатных сотрудников или вообще свободный художник, которых много крутится возле управления. У меня есть подозрение, что сейчас он сорвался с их поводка. Но что-либо добавить трудно.

Я взял свой сандвич и откусил. Вкус креветок с устрицами, салатом, луком, помидорами и острым соусом был восхитителен. Тени дубовых и ивовых листьев скользили разным изменчивым узором по поверхности стола.

— И все же я не понимаю связи. Какие дела у этих ребят с проститутками и наркотиками Сегуры?

— Прямой связи нет, — вновь расплылся он в улыбке. — Ну, думайте, вы же детектив. Давайте свою версию.

— Вы, похоже, уверены, что эти парни не охотятся за вами, потому что ваш главный козырь против них — чувство юмора?

— Возможно. Давайте, выкладывайте свою версию.

— Что-то мне с трудом верится, что вы агент казначейства.

— Моему начальнику тоже порой так кажется. Ну же, я жду.

— Вы связаны с Бюро по вопросам распространения алкоголя, табака и огнестрельного оружия.

— Хорошо, дальше.

— Мы говорим об оружии? — спросил я.

— Excellento15.

— Нет, не excellento. Я все еще ничего не понимаю и уже сказал, что этот ужин обходится очень дорого.

— Да все просто. Я полагаю, что Сегура вкладывает доход от наркотиков в вооружение контрас16 в Никарагуа. Это и объясняет появление таких ребят.

Израиль поставляет Сомосе оружие уже много лет, а также продает его крайне правым типа Пиночета в Чили. Отсюда идет ниточка к Бобу-Буффало, который чуть не снес тебе башку с плеч. Он промышлял для ЦРУ на границе с Гондурасом в то время, когда еще не путал свой член с винтовкой М-16. А что касается Филипа Мерфи, то, держу пари, он повязан с некоторыми производителями вооружения и военными здесь, в Штатах. Ничего нового или необычного в этом нет. Такая же отнюдь не святая троица работала на нас на Кубе. Слушай, как ты думаешь, почему ЦРУ пыталось с помощью крутых ребят из Чикаго пришить Кастро? У этой шайки имелся законный интерес. Они отлично ладили с Батистой, а Кастро закрыл все их казино.

— Как ты докопался до всего этого?

— У нас имелось по одному осведомителю в военных тренировочных лагерях во Флориде и на Миссисипи, а к тому же Боб-Буффало как-то оставил в шкафчике на автобусной станции в Билокси автомат. Мы могли бы схватить его, но позволили ему срикошетить. И тогда проявился Филип Мерфи, и все стало гораздо интереснее.

Он замолчал на минутку и снова взглянул мне прямо в лицо ничего не выражающими выцветшими глазами, которые, казалось, оставались протокольно-спокойными, даже когда его оскорбляли.

— Ты когда-нибудь кого-нибудь убирал?

— Может быть.

— Будь честен.

— Пару раз.

— Что ты при этом чувствовал?

— Они сами сдавали карты.

— В следующий раз, когда столкнешься с Мерфи или Бобом-Буффало и Эриком, учти, что они намерены тебя убрать. Да ты и так знаешь, правда?

— Ты сказал, что ничего не скрываешь. Можно парочку моих собственных соображений? Я вот думаю, что ты вовсе не прямодушен.

— Да ну?

— Не думаю, что ты хочешь меня вытащить, — сказал я. — Скорее всего, тебе нужен помощник. Но у меня уже есть партнер. Его работу город оплачивает, так же как мою.

— Ох и ловкий ты коп.

— Мне не нравится, когда кто-то пытается меня использовать.

— Не могу тебя обвинять, но есть еще кое-что, о чем я не сказал. В Гватемале был убит американский священник, бывший моим другом. Наше правительство завязло там по уши в дерьме, но не все работающие на правительство, старик, принадлежат одной команде. Некоторые еще верят в старые добрые правила.

— Похвально. Но если ты хочешь жить по учебнику бойскаутов, не пытайся провести полицейского.

— Тебя никто не просит подписывать клятву верности. Чего ты так боишься?

— Да ты в самом деле начинаешь меня раздражать.

— Не я написал этот сценарий. Ты вляпался по собственной инициативе. И скажу тебе еще одно: выбраться будет нелегко. Я тебе обещаю. Ребята вроде Сегуры и Мерфи всего лишь функционеры для более крупных фигур. Но вот тебе еще один вопрос, мистер Чистюля. О чем ты думал, когда чистил свои пушки у себя на палубе? Как разнесешь на кусочки Боба-Буффало но всему дому?

— У меня есть большая надежда, что я еще успею на пятый забег.

— Я отвезу тебя обратно.

— Не стоит беспокоиться. В городе действует служба «Желтое такси».

— Вот возьми визитную карточку. Здесь телефон моего мотеля.

— А вот мой еще не работает. Увидимся, — сказал я и вышел со двора на Луизиана-авеню.

Несколько чернокожих ребят пронеслись мимо меня на роликах. В вышине, над могучими дубами, вспыхнула молния.

Я позвонил Энни с автомата, чтобы спасти хоть остаток вечера, но дома никого не оказалось. Начался дождь, и я простоял полчаса под дырявым навесом в ожидании заказанного такси. И я пообещал себе впредь не поддаваться на приглашения федеральных служащих.

* * *

Но, как сказал Фицпатрик, я действительно писал собственный сценарий, и на следующее утро продолжил это занятие. Только теперь в нем обнаружились некоторые печальные последствия, которые заставили меня засомневаться — неужто во мне еще жив разрушительный инкуб17 старого алкоголика.

Я начал поиски Бобби Джо Старкуэзера. Знал я о нем не так уж много, но такие, как он, имели обыкновение появляться в определенных местах. Я посетил парочку тиров, несколько баров, ведущих нелегальный бизнес, где собирались байкеры, секс-шопы и один военный магазин, появившийся на потребу тем, кто получал удовольствие от бесчисленных планов выживания в мире, который превратится в пустыню после третьей мировой войны. Но так ничего и не нашел.

Потом в обеденный перерыв, когда мы с Клитом ели пиццу, сидя на лавочке на Джексон-сквер, я задумался, почему я погнался за неведомым Бобби Джо Старкуэзером, в то время как мог дотянуться до более важной птицы. Мы сидели в тени мимозы, а собор Святого Людовика и площадь были залиты солнечным светом. Клит весь вспотел, пока ел пиццу, и вымазался соусом. Он без всякого выражения смотрел на уличных художников, сидевших на аллее Пиратов.

— Что у тебя есть на данный момент на того поджигателя? — спросил я.

— Не так уж много. Что мне сделать со своей растреклятой женушкой! Вот слушай. Она буквально вчера отправила чек на шестьсот долларов буддийскому монаху в Колорадо. Я попытался заморозить перевод, но он уже ушел. Она этому мужику уже тысячи перевела. Но когда я заговариваю об этом, она твердит, что я пьян.

— Может, вам лучше какое-то время пожить отдельно?

— Не могу. У нее появились суицидальные наклонности. Ее психиатр говорит, что ей не стоит даже за руль садиться.

— У меня есть планы пойти поужинать с девушкой сегодня вечером, если смогу ее вытащить. Почему бы тебе и Лоис не пойти с нами? Расходы беру на себя.

— Ну может быть. Спасибо, Дейв.

— А после обеда я хотел бы встретиться с Хулио Сегурой.

— Зачем?

— Припугну его слегка и отвезу в участок на допрос.

— Он может подать жалобу на преследование.

— Он последний, кто видел убитую девушку живой.

— Сомнительное предприятие. Не в нашей юрисдикции, — улыбнулся он одними глазами.

— Ну, ты идешь или нет?

— Черт с тобой, пошли.

* * *

Мы ехали на машине Клита вдоль озера. По серо-зеленой поверхности воды шла легкая зыбь, и среди белых солнечных бликов пеликаны ныряли в воду, охотясь за рыбой. Пальмы сухо пощелкивали на ветру. А по правой стороне дороги за стенами, покрытыми розовой штукатуркой, за длинными железными заборами с острыми пиками поверху, за густыми изгородями и рядами миртовых деревьев виднелись подстриженные лужайки и особняки богачей. Я знавал либералов из Туланского университета, которые могли бы рассказать, что это за люди, ради которых мы несем свою службу. Но мне они нравились не больше, чем любому другому. Они, на самом деле, тоже не любили полицию или по крайней мере не доверяли нам и поэтому нанимали собственную охрану, держали во дворах злых собак и устанавливали от воров прожекторы и сигнализации, которые были настоящим чудом техники. Они жили в постоянном страхе, что их детей похитят, что их драгоценности окажутся фальшивыми, что кто-то из неимущих проникнет в их жилище. Ирония заключалась в том, что эти фактически самые защищенные от всего на свете — от болезней, бедности, политического давления — люди были безоружны перед лицом смерти.

— Как думаешь, сколько стоит такое гнездышко? — спросил Клит.

— Не знаю, небось целый миллион.

— Мой папаша работал молочником в районе Гарденс, и иногда летом я ездил с ним по маршруту. Как-то утром я доставил молоко к двери одного немаленького дома прямо рядом с церковью Сент-Чарльз, и тут вышла хозяйка, сказала, что я милейший парнишка, и пригласила подойти к трем часам сюда же — она угостит меня мороженым. В этот день после обеда я тщательно помылся, надел самую лучшую одежду и ровно в три уже стучал в дверь ее дома. Сперва она не могла вспомнить, кто я такой, а потом сказала, чтобы я обогнул дом и подошел к черному входу. Я не понимал, что за чертовщина тут происходит. А когда попал на задний двор, увидел, что служанка раздает мороженое ораве маленьких черных оборванцев — все они были из многочисленной семьи дворника, нашего соседа. Там, позади дома этой тетки, была теплица. И я пришел туда еще раз ночью с полной коробкой камней и побил к чертям почти все стекла в ней. А когда она их все заменила, я недели через три опять их разбил. Когда мой папаша прознал об этом, он так меня отхлестал прутом, что по ногам кровь потекла. — Клит свернул на улицу, где жил Хулио Сегура. Здесь были часто посажены деревья и цветущие кустарники. — Ты когда-нибудь делал такие глупости, когда был ребенком?

— Не помню.

— Ты мне однажды рассказывал, что и у вас с братом были нелегкие деньки.

— Да кого это волнует, Клит? Это же вчерашний день.

— Конечно. Ну и почему не сказать?

— Вот какая у тебя заноза засела в голове. Дай ей наконец вылезти.

— Ты иногда говоришь обидные вещи, Седой.

— Вон он едет! Догоняй!

Бледно-лиловый кадиллак Хулио Сегуры только что выскочил из главных ворот дома на улицу. За рулем сидел карлик, а рядом с шофером — какая-то блондинка. Сегура и еще один человек разместились сзади. Клит жал на газ до тех пор, пока мы не поравнялись с ними. За стеклом показалось испуганное лицо карлика, который все же продолжал вести. Я показал ему из окна свой значок. Он нажал на тормоз, передние колеса оставили длинный черный след вдоль обочины, а он застыл на сиденье в своей сиреневой шоферской фуражке, вцепившись в руль обеими руками и приподняв подбородок.

— Как будем действовать? — спросил Клит, прежде чем мы вышли из машины.

— Поднимем черный флаг, — ответил я.

Клит поставил машину перед кадиллаком, и мы зашли к нему с разных сторон. Я постучал в окно, и стекло, за которым сидел Сегура, поехало вниз. Позже я снова и снова мысленно возвращался к этому моменту, как и к легкомысленному высказыванию насчет черного флага, и все думал, насколько все могло по-другому обернуться, если бы я зашел к машине со стороны водителя или если бы промолчал.

Клит выключил зажигание, вытащил ключи и выбросил их в кусты. Карлик оцепенел от страха. Маленькими ручками он сжимал руль и вертел своей большой несуразной головой во все стороны, бросая взгляды то на Клита, то на заднее сиденье.

— Надеюсь, у тебя в штанах не спрятан пистолет? — спросил его Клит, а потом стал принюхиваться к запаху внутри кадиллака.

— Ай-яй-яй, что за аромат я чувствую? Кокаинчик? А может, мы тут muta18 баловались, пока на гольф ехали?

В салоне стоял удушающий запах марихуаны. Выражение лица блондинки было какое-то нездоровое. Я заметил, что на полу валяется зажигалка с приборной доски, и догадался, что она прикуривала от нее и сжевала самокрутку, когда мы их остановили. На ее ладненькой фигурке хорошо сидели белые шорты и блузка с низким вырезом, на ногах были туфли на высоких каблуках. Но волосы! На них было столько лака, что они торчали, как проволока, а густой слой косметики на лице все равно не мог скрыть, насколько оно рябое.

Я открыл ей дверь.

— Быстро домой, — сказал я.

— Они закрыли ворота, — протянула она.

— Шагай отсюда. Это будет лучшее, что ты делала за последние годы, — ответил я.

— Что мне делать, Хулио? — обратилась она к сидящему сзади Сегуре.

— Делай, что я сказал, красотка. Твоему латинскому жеребцу придется несладко сегодня, — сказал я.

Ее глаза беспокойно забегали, потом она, прикусив губу, схватила сумочку, проскользнула мимо меня и, застучав каблуками, быстро побежала по тротуару.

Я наклонился к окну, за которым сидел Сегура. Рядом с ним находился тот самый охранник, которому Клит вчера дал в живот; оба держали в руках бокалы со спиртным. Перед ними был компактный бар. Бокалы были обернуты салфетками с резиновыми колечками. На Сегуре были желтые брюки-гольф, коричневые лакированные туфли и белая рубашка в цветочек, которая не сходилась на животе. Он обернул ко мне свое странное треугольное лицо, косые лучи заходящего солнца высвечивали его багровые бородавки, прятавшиеся в морщинах на лбу.

— Какого черта, что ты собираешься сделать, Робишо? — спросил он.

— Преподать урок, каким может быть по-настоящему неудачный день, — ответил я.

— Чего ты хочешь? Войны? Или, может, договоримся?

— Ты даешь мне информацию о Филипе Мерфи, Бобби Джо Старкуэзере и маленьком израильтянине.

— Не знаю ни одного из этих людей. Ты все время приходишь в мой дом и говоришь о том, о чем я понятия не имею.

— Старик сегодня не в духе, Хулио, — вмешался Клит. — Твои друзья испортили ему настроение и сильно насолили ему вчера вечером. Сейчас их здесь нет, зато есть ты. Ты и твой... Пако.

Он выпустил дым от сигареты прямо в лицо охраннику.

— Пытаешься прижать меня? О'кей, я реалист. У меня с полицией деловые отношения.

— Зря теряешь время, Хулио, — сказал я. — Все двери закрыты. Поговорим с глазу на глаз.

— Звони Уайнбюргеру, — сказал он охраннику.

Тот протянул руку к телефону, расположенному на панели из красного дерева, встроенной в спинку переднего сиденья.

— Только дотронься до телефона, и я засуну тебе его в глотку, — пригрозил Клит.

Охранник откинулся назад в кресло, сжав зубы и уронив руки на колени.

— У тебя ничего нет, ты ничего не знаешь, только воняешь без толку, — сказал Сегура.

— Постарайся понять, дружище, — начал я, — Лавлейс Десхотелс была маленькой черной девочкой из деревни, и у нее были большие надежды относительно себя и своей семьи. Она думала, что сорвала большой куш, но ты, оказывается, не любишь проституток, которые, выпив твои коктейли, блюют в твой бассейн, поэтому ты отправил ее обратно к сутенеру. Только она вдруг взяла и заартачилась. К тому же ее интерес к «слонам»... — Я смотрел прямо ему в лицо. Оно подергивалось, как резиновое. — Так что же такой мачо, как ты, сделал с надоевшей шлюхой? Он поручил парочке шестерок вывезти ее на лодке в самую глушь и отправить на тот свет с помощью средства, за которое она давно продала свою душу. Тебя, наверное, удивляет, откуда мне все это известно, не так ли, Хулио? Все потому, что у ребят, которые на тебя работают, словесный понос. Они мне сообщили очень интересные сведения за обеденным столом. Прямо сейчас можно несколько дюжин людей отправить в суд присяжных.

— Ну-ну, попробуй, умник.

— Позволь сказать тебе последнее. Ты будешь полностью проинформирован, когда Уайнбюргер попытается вытащить тебя из кутузки сегодня вечером. Я отбуксирую твою машину, вычищу пылесосом, а потом возьму лом и разобью ее. За употребление наркотиков в Луизиане дают пятнадцать лет, и все, что нам нужно — это пепел, порошок, неважно, от зажигалки или с обивки.

— Если ты ее разобьешь, то пощады не жди.

И тут Клит сделал то, что, пожалуй, было глупейшей и самой бессмысленной ошибкой в его карьере.

— И этой маленькой свинке тоже достанется, — с этими словами он просунул руку в окно, схватил охранника за нос и резко крутанул.

Из глаз охранника брызнули слезы, он стал хлопать Клита по руке, а потом протянул свою волосатую татуированную руку к двери и сунул ее в кожаную, прикрепленную к ней, сумку.

— No lo hagas! No lo hagas!19 — закричал Сегура.

Но, как всегда, для всех нас уже было слишком поздно. В руке охранника оказался никелированный автоматический пистолет, его пальцы нажали на курок, выскочившая пуля пробила стекло, и осколки усеяли всю рубашку Клита. После этого все произошло очень быстро. Доставая револьвер из заднего кармана брюк, я увидел, что Клит выдернул свой малокалиберный пистолет из кобуры на поясе, пригнулся и открыл огонь. Отступив на шаг, чтобы не попасть на линию огня Сегуры, я в тот же момент выстрелил, сжав запястье левой рукой, чтобы не было отдачи. Я пять раз нажимал на курок, пока рука не устала, выстрелы гремели в ушах, и к тому же невозможно было ничего разглядеть внутри машины. Более того, внутри кадиллака как будто происходило землетрясение. В воздухе летали клочья обивки и ваты с сиденьев, осколки стекол и металла, деревянные щепки, разбитые бутылки, все было окутано порохом, дымом, а по заднему стеклу текли ручьи крови и водки.

Спрятаться Хулио Сегуре было некуда. Он попытался свернуться клубком, чтобы пули Клита пролетали мимо, но его положение было безнадежным. Внезапно он высунулся наполовину из окна, выбросив руки вперед, растопырив пальцы, как будто хотел вцепиться в меня когтями. Глаза молили о пощаде, рот открылся в немом крике. Мой палец уже спустил предохранитель, и пуля, войдя ему в верхнюю губу, вылетела из затылка над подергивающимся телом охранника.

Меня била дрожь, дыхание перехватило. Я откатился от кадиллака и, встав на ноги, облокотился на крышу машины Клита, свесив руку со своим револьвером 45-го калибра. Рябое лицо Клита было настолько бескровным и неподвижным, что об него можно было бы зажечь спичку. Одежда была усыпана мельчайшими стеклянными осколками.

— Этот сукин сын промахнулся, хотя был от меня в двух шагах, — сказал он. — Ты видел? Это проклятое стекло спасло мне жизнь. Давай вернемся, заглянем внутрь. Мы же их на кусочки разорвали.

И тут шофер-карлик вылез из машины и побежал под вой сирен через лужайку на своих коротеньких ножках. Клит вдруг принялся истерически хохотать.

## Глава 5


На следующее утро мы с Клитом сидели друг напротив друга за своими письменными столами в нашем маленьком стеклянном кабинете с грязно-желтыми стенами, при виде которых вспоминалась спальня школьного общежития в ХАМЛ20. Клитус притворялся, что читает длинную записку от начальника, но глаза у него были абсолютно пусты, только порой в них появлялось страдальческое выражение похмелья. Он курил одну сигарету за другой, жевал мятные пластинки, но вчерашнее виски слишком глубоко засело внутри. Мы оба уже написали отчеты капитану Гидри.

— Сегодня я тебя выгораживать не стану, Клит, — сказал я.

— Что значит — «выгораживать»? Да, я уже одну пулю выпустил, когда ты еще только прицеливался.

— Я не об этом. Ты же спровоцировал все это. Этого не должно было случиться.

— Уверен, да? А если бы Пако опередил нас со своим автоматом, пока ты занимался с Сегурой? У него был девятизарядный ствол. Он бы нас обоих изрешетил.

— Спровоцировал ты.

— А даже если и я? Давно пора было достать этих ублюдков и сделать из них удобрения. Нечего о них жалеть, Дейв. Да кто заинтересуется, как Хулио Сегура кончил свои дни? Сомневаюсь, что найдутся хотя бы трое, кто придет на похороны этого парня.

— Я бы не был так уверен.

По коридору прошел сержант Мотли и остановился напротив нашей двери. Он только что вошел в здание, и его круглая, черная голова блестела от пота. Сержант ел рожок с мороженым, и густые усы все были испачканы.

— Кое-кто в лаборатории сказал, что им пришлось смывать мозги Сегуры с сиденья из брандспойта.

— Да ну?

— Угадайте, что я еще слышал? — сказал Мотли.

— Да кого это волнует?

— Тебя, Пёрсел. В лаборатории говорят, что в кадиллаке было нечисто. Травка на зажигалке, кокаин на коврике. Кто бы мог подумать, что Сегура позволяет своим шлюхам такую неосторожность? — улыбнулся он. — Но это же не вы заложили мину, правда?

— Ну что ты такой несносный, Мотли? — спросил Клит. — Это потому, что ты толстый урод или толстый тупица? Это загадка для всех нас.

— Кроме того, я слышал, как одна шлюха говорила, что это ты предсказал Сегуре скорый конец. Не очень умно для неразлучной парочки из отдела убийств, — заметил Мотли.

— Давайте выпьем за быстрое распространение заразы, которая их всех скосит. — Клит дурашливо чокнулся с Мотли кофейной чашкой.

— Да слушать еще тебя, — отмахнулся Мотли.

— Отдохни, — сказал я.

— С этим типом можно разговаривать, только вооружившись чувством юмора или отравой от насекомых, — заметил Клит.

Через несколько минут капитан Гидри попросил меня зайти в его кабинет. Я не очень-то горел желанием побеседовать с капитаном, но все же с облегчением ушел от Клита.

Капитан Гидри, почесывая кожу на голове с вживленными волосками, взглянул на меня через свои очки в роговой оправе. На столе у него лежали рядышком два отчета — мой и Клита.

— Эксперты обнаружили в машине пепел от марихуаны и крупинки кокаина, — проговорил он. Голос прозвучал сдержанно и равнодушно.

— Мотли только что сказал нам.

Он взял карандаш и принялся барабанить по своей ладони.

— А еще они сказали, что изнутри машины была выпущена пуля, которая пробила стекло, и осколки вылетели наружу, — продолжил он. — Вторая пуля вышла через крышу, что, скорее всего, означает, что стреляющий в это время был уже ранен. Дворник с этой улицы сказал, что слышал звук, похожий на треск поленьев, внутри кадиллака, а потом увидел, что вы оба открыли стрельбу. Все складывается в вашу пользу, Дейв.

— А что говорит карлик? — спросил я.

— Ничего. Ему нужен только билет на самолет в Манагуа.

— Здесь сказано не все, капитан.

— Я просмотрел ваши отчеты. Написано без сучка без задоринки. Думаю, в управлении внутренних дел проблем не возникнет.

— Вот и хорошо.

— Но лично я считаю, что здесь что-то нечисто. Объясни мне, зачем парню, который ни разу не был под арестом, которого этот ушлый Уайнбюргер мог освободить через полчаса, понадобилось стрелять в двух вооруженных полицейских?

— Я не ответил.

— Уж не думаешь ли ты, что у него склонность к самоубийству?

— Не знаю.

— Это Сегура сказал ему сделать?

— Нет.

— Но тогда почему этот парень так себя подставил? — спросил он, сжав карандаш в ладони.

— В управлении внутренних дел специально платят деньги за то, чтобы это выяснять.

— К черту управление! Мне не нравится читать отчет о двух смертях, где сказано: «Заполните пробелы».

— Больше я ничего не могу добавить, капитан.

— Зато я могу. Я думаю, что там произошло кое-что еще. И кроме того, я думаю, что ты покрываешь Пёрсела. Но это не дружеская верность. Это глупость.

— Основная мысль в моем отчете, что кто-то поднял пистолет на полицейского и стрелял в него.

— Рассказывайте это между собой. А тем временем позволь поделиться с тобой своими соображениями. Ребята из управления будут обсуждать это дело, задавать вам каверзные вопросы, заставят чувствовать себя неуютно, а может, даже попытаются ткнуть пальцем в глаз. В конце концов они вас снимут с крючка, и все станут приглашать вас выпить пивка. Но вы навлечете на себя подозрения в неоправданном убийстве.

И этот шлейф будет тянуться за вами повсюду. А порой такие мелочи перерастают в легенду. Так получилось с Мотли и теми парнями в наручниках, которые задохнулись в лифте.

Я невольно отвел глаза.

— Это дело Пёрсела, капитан. Не я сдавал им карты.

— Сожалею, что ты оказался в таком положении, Дейв. — Он раскрыл ладонь и уронил карандаш на настольный блокнот. — Но я дам тебе еще один совет, прежде чем ты уйдешь. Бери иногда Пёрсела с собой на встречи анонимных алкоголиков. И еще. Если ты собираешься покрывать напарника, который время от времени перестает себя контролировать, будь в состоянии брать на себя ответственность за последствия.

То утро выдалось не самым лучшим.

Через полчаса в нашем кабинете зазвонил телефон.

— Угадай, кто, — послышался голос.

— Клоун из шоу «Хауди-Дуди».

— Угадай, что я делаю.

— Меня это не интересует.

— Рассматриваю произведение фотоискусства на первой странице «Пикаюн», — сообщил Фицпатрик. — А я недооценивал твою склонность к драме. Такие картинки нам приходилось видеть в «Полис Газетт» — зернистые черно-белые фотографии, двери машины распахнуты настежь, на тротуар свешиваются тела убитых, лужи черной крови на сиденьях. Поздравляю, ты оборвал единственную ниточку, которая у нас была.

— Если у тебя есть желание помочь мне разобраться, придется встать в очередь. С моей точки зрения, ты уже исчерпал свое время. Фактически...

— Заткнись, лейтенант.

— Что ты сказал?

— Что слышал. Я сейчас зол, как сто тысяч чертей. Ты все испортил.

— Тебя там не было, приятель.

— И не должно было быть. Меня не покидала мысль — что-то такое может случиться, и ты меня не разочаровал.

— Не хочешь ли объяснить?

— Не уверен, что ты усвоишь. Я думал, ты умный парень. Но похоже, что ты не в состоянии сделать хотя бы шаг, если кто-то не рисует на полу для тебя танцевальные па.

Я не ответил. Моя рука, сжимавшая телефонную трубку, вспотела. Клит с любопытством глядел на меня.

— Ты можешь сейчас говорить? — спросил Фицпатрик.

— Я в своем кабинете.

— Кто там рядом с тобой?

— Мой напарник, Пёрсел.

— А, ну конечно, можешь говорить, — сказал он раздраженно. — Я подъеду за тобой к устричному бару «Акме» на Айбервилль-стрит через десять минут. Буду на синем «Плимуте», который взял напрокат.

— Я не собираюсь встречаться.

— Или ты придешь, или я сегодня вечером приду к тебе домой и вышибу все зубы. Я тебе обещаю.

* * *

Я прождал его минут десять перед входом в «Акме», потом зашел внутрь и, купив бокал «доктора Пеппера» со льдом и лимоном, выпил его на залитой солнцем улице. Вдали виднелись шпили собора Святого Людовика, куда я иногда ходил на службу. Они сияли в чистом утреннем воздухе. К тому моменту, когда на обочине остановился Фицпатрик, моя злость утихла до такой степени, что уже не было желания выдернуть его из машины за галстук. Но сев рядом с ним, я дотянулся до зажигания и выключил мотор.

— Прежде чем куда-нибудь поедем, давай выясним парочку вопросов, — начал я. — Сомневаюсь, что ты заработал право приказывать людям заткнуться или угрожать им по телефону. Но если ты серьезно, можем попробовать надеть перчатки и посмотреть, к чему это приведет.

Он кивнул и безучастно щелкнул ногтями по рулю.

— Не бойся, на ринге всегда найдется человек, который окажет первую помощь, если тебе разобьют физиономию.

— Все ясно, ты уже встал в стойку боксера.

— А ты не так уж силен в этом, не так ли?

— Я хотел вытащить тебя с работы. Если заметил, ты уже сидишь в моей машине, а не в кабинете Первого округа. Не против, если я заведу мотор?

— Думаю, что вы, федералы, вынуждены делать все с утроенной скрытностью. Не легче было бы для нас обоих пойти в кабинет к капитану Гидри и переговорить обо всем этом в разумом ключе? Мы не больше вашего хотим, чтобы такие парни, как Филип Мерфи и его выдрессированные психопаты крутились в Новом Орлеане. Капитан хороший человек. Он поможет, если это будет в его силах.

Он включил зажигание и выехал на дорогу. Солнечный свет падал на его веснушчатое лицо и рубашку в яркую полоску.

— А Пёрсел хороший человек? — спросил он.

— У него есть кое-какие проблемы, но он их решает.

— А репутация у него безупречная?

— Насколько мне известно, да.

— Недель шесть назад у нас были все основания пойти по ложному пути. Его имя было в записной книжке той девушки. Он ходил к ней каждую неделю. Но, в любом случае, никаких данных об оплате напротив его имени не было.

Я глубоко вздохнул.

— У него в семейной жизни проблемы, — сказал я.

— Перестань. Речь идет о полицейском, который скомпрометировал себя, открыв вчера стрельбу по вероятному свидетелю, важному для правительства. Кто из вас прикончил Сегуру?

— Я. Он попытался выскочить из двери и поднялся с сиденья как раз напротив меня.

— Готов поспорить, что в нем уже была пуля из пушки Пёрсела.

— Показало вскрытие?

— Не знаю.

— Отлично.

— Ты утверждаешь, что Клит хотел убить Сегуру?

— Возможно.

— Нет, я на это не куплюсь.

— Да, ты на многое не покупаешься, лейтенант. У меня в конторе тоже есть такие. И поэтому на следующей неделе они отправляют меня обратно в Бостон.

— Уезжаешь?

— Придется. Я не выполнил задание, и теперь меня ждет другая работа.

Он взглянул на меня, и я впервые почувствовал к нему симпатию. Несмотря на все недостатки, он отлично подавал мяч. Мы купили бумажное ведерко жареных креветок и два пакетика риса с приправами и перекусили в маленьком тенистом парке возле Наполеон-авеню. Группа ребят — черных, белых и чиканос21 — играла в дворовый бейсбол перед покосившейся оградой из металлической сетки. Грубые мальчишки из рабочих семей, они играли с ожесточением и безрассудством. Подающий специально плевал на мяч, чтобы его было труднее поймать, или прицельно бросал в голову игроку с битой; игроки на базе из разных команд отталкивали друг друга локтями и коленями и падали, обдирая кожу на щеках, в попытке поймать мяч, а ловец даже перехватил мяч голой рукой под самым носом отбивающего, когда тот замахнулся для отражения подачи, при этом игрок на третьей базе совершенно не боялся, что горизонтальным ударом ему в любой момент могло снести голову. Я подумал, что нет ничего удивительного в том, что иностранцы восхищаются непосредственной и наивной жестокостью американцев.

— Во всем этом участвуют «слоны»? — спросил я.

— "Слоны"? Это что-то новенькое. Откуда ты узнал о них?

— Я знаю, что Лавлейс Десхотелс потешалась над «слонами», прежде чем люди Сегуры убили ее. А когда я сказал об этом Сегуре, тот скорчил рожу.

— Хорошо, у нас есть еще один шанс. Я разыскал ее соседку по комнате, мексиканку из того же массажного салона, и ей очень хочется, чтобы все эти ублюдки ответили за убийство.

— Почему она стала разговаривать с тобой, а не со мной?

— Потому что она считает вас всех кретинами. У вас в отделе убийств есть сержант по имени Мотли?

— Да.

— Она говорит, что у него молния на ширинке вообще не закрывается.

— Похоже на то.

— Сейчас она работает танцовщицей в стрип-баре недалеко от аэропорта. Говорит, что может сдать нам парочку интересных личностей за триста долларов, а еще она хочет, чтобы ее маленькую дочку отправили обратно в Сан-Антонио учиться на парикмахера.

— Для меня эта информация — полная ерунда.

— На мой взгляд, она не обманывает. У нее был парень, бывший служащий из национальной гвардии Никарагуа, который работал на Сегуру. Как-то он избил ее и украл все деньги. Клевые у него там ребята. Теперь она жаждет, чтоб мы их всех накрыли. Мотивы ее вполне понятны.

— Я думаю, что она продаст ту же информацию, которую мне уже сообщил Диди Джи.

— Ее очень беспокоит Бобби Джо Старкуэзер. Она говорит, что он скрытый гей и с женщинами в постели ничего не может. Это он выбросил официантку из окна отеля, а за это в «Анголе» поджарили какого-то местного мелкого воришку.

Я уставился на мальчишек, играющих в бейсбол.

— В чем дело? — спросил Фицпатрик.

— Я знал его. Его звали Джонни Массина.

— Вы что, тесно общались или как?

— Я пытался помочь ему бросить пить. А она знает, где может находиться Старкуэзер?

— Насчет этого она как-то неясно выразилась.

— Я так и думал, — сказал я. — Напиши мне ее имя и адрес, тогда я прямо сейчас отправлюсь к ней. Все равно меня держат на коротком поводке.

— Лейтенант, можно, я задам личный вопрос?

Я хотел сказать: «Почему бы и нет?», поскольку до этого он никогда не проявлял особой сдержанности, но он, не дав мне начать, заговорил сам.

— По всему видно, что ты хороший полицейский, а как человек — любишь уединение. Но ты же католик и, по идее, должен переживать из-за того, что там происходит, — сказал он.

— Где? — спросил я, уже зная ответ, хотя не был готов к продолжению дискуссии.

— В Центральной Америке. Они приносят нашим людям столько вреда. Убивают священников и монашек из монастыря Благовещения Марии, причем стреляют из пулеметов М-16 и М-60, которые мы же им и продаем.

— Не стоит брать на себя ответственность за все это.

— Но это же наша церковь. А они наши люди. И обойти этот факт нельзя, лейтенант.

— А кто тебя об этом просит? Тебе только следует знать границы своих полномочий, вот и все. Вот греки это поняли. И тебе и мне надо бы поучиться у них.

— Тебе кажется, что это добрый совет? — спросил он.

— Я не хочу, чтобы у меня в голове постоянно копошились всякие сомнения, будто куча сороконожек.

— Если уж тебе так по вкусу цветистые выражения, попробуй ответить по существу: почему мы восхищаемся Прометеем и презираем Полония? Не пытайся состязаться с воспитанником иезуитов, лейтенант.

За сотни лет мы поднаторели в словесных баталиях с инакомыслящими.

На его лице появилась улыбка лучшего игрока на подаче, пославшего крученый мяч с такой силой, что отбивающий завертелся волчком.

* * *

В этот вечер я отправился в кампус Туланского университета, где во дворе давал концерт струнный квартет, в котором играла Энни. Она сидела на освещенной сцене и была очаровательна в своем темном костюме и безупречно белой блузке. По лицу было видно, что она полностью поглощена музыкой, но в то же время внимательно читает ноты, стоящие на металлическом пюпитре перед ней, и старательно водит смычком по своей виолончели. Когда она играла, в ее лице появлялось что-то прелестно-детское, то, что замечаешь на лицах людей, которые, занимаясь своим, личным, словно преображаются. После концерта нас пригласили на вечеринку на открытом воздухе в округе Гарденс. Меж деревьев висели японские фонарики, подводные огни в бассейне испускали дымчатый свет под изумрудной поверхностью; воздух благоухал жасмином, розами и свежестью политой земли на клумбах; негры-официанты с подносами, уставленными бокалами с шампанским и фруктовыми прохладительными напитками, почтительно обходили группки смеющихся людей в вечерних платьях и летних смокингах.

Ей было хорошо. Я видел, что сейчас в глазах Энни нет страха и отвращения к себе, которые появились после Бобби Джо Старкуэзера, и она всячески старалась помочь мне забыть, что произошло вчера на заднем сиденье кадиллака Хулио Сегуры.

Но мой эгоизм не позволял мне забыть те десять секунд между тем, как охранник вытащил автоматический пистолет из кармана на двери автомобиля, и тем моментом, когда револьвер в моей руке оглушительно выстрелил и голова Сегуры взорвалась, разлетевшись на кусочки по всему салону. Я не сомневался, что, в отличие от большинства злополучных жалких личностей, с которыми мы обычно имели дело, Сегура был настоящим злодеем, но каждому, кому приходилось стрелять из оружия в другого человека, знакомо это настоянное на адреналине ощущение собственного могущества, которое испытываешь в этот момент, и тайное удовлетворение от того, что тебе представилась возможность его испытать. Я стрелял в людей во Вьетнаме, дважды — когда уже служил в полиции, и сознавал, что внутри меня по-прежнему кроется все та же первобытная обезьяна, от которой мы произошли.

Еще мне не давал покоя Фицпатрик со своими насмешками над моей верой в Бога и в людей. Хотелось перестать думать о нем. Он был ребенок, идеалист, федеральная гончая, скорее всего, он нарушал многие внутренние правила и со временем вполне мог вылететь из своего учреждения. Если бы он не стал агентом казначейства, он вполне мог бы муштровать новобранцев на призывных пунктах. С такой энергией впору сжечь целый город.

Но я не мог от него избавиться. Мне он нравился, и я его даже немного зауважал.

Я искренне старался веселиться. Люди на вечеринке пришли из другого мира, нежели мой, но были приветливы, дружелюбны и специально подходили ко мне, чтобы поговорить. Энни тоже старалась. Когда она заметила мое стремление избегать разговора, то дотронулась до моей руки и улыбнулась одними глазами. Но все равно меня ничто не радовало. Я извинился и, сославшись на то, что мне утром идти на работу, решил уехать и отвез Энни домой. Уже на пороге я заметил по ее лицу, что она немного обиделась, когда я сказал, что не могу остаться.

— Тебе нравится одиночество, Дейв? — спросила она.

— Нет. Ничего хорошего в такой жизни нет.

— Может, как-нибудь в другой раз?

— Да. Прости меня за сегодняшний вечер. Я позвоню завтра.

Улыбнувшись, она вошла внутрь, а я поехал домой таким удрученным, каким уже не был много лет.

Почему? Потому что правда была в том, что мне хотелось напиться. Это не означало, что я таким образом хотел расслабиться, потягивая коктейль в баре, отделанном красным деревом и латунью, с обитыми красной кожей закутками и рядами блестящих бокалов, отражающихся в длинном настенном зеркале. Мне хотелось выпить чего-нибудь крепкого — смеси виски «Джек Дэниэлс» с пивом, водки со льдом, а то и неразбавленного джина, который просто запиваешь водой, или огненной текилы, от которой перехватывает дыхание и вскипает кровь. И сделать это в опустевшем салуне где-нибудь на Декатур или Мэгезин-стрит — там не нужно ни за что отвечать, а мое жуткое отражение в зеркале — всего лишь еще одно пьяное видение, как и озаренный неоном дождь, барабанящий в окно.

После четырех лет трезвого образа жизни мне вновь захотелось заполнить мозг пауками, слизняками и змеями, что жирели и пухли за счет тех кусочков моей жизни, которые я каждодневно бросал им на съедение. Я винил в убийстве Хулио Сегуры свою трезвость. И решил, что мое пристрастие к алкоголю и саморазрушению — может, даже индикатор того, что человеческое во мне еще живо. Всю ночь я перебирал четки и не заснул, пока небо не посерело перед рассветом.

* * *

На следующий день мысли о Сэме Фицпатрике все еще крутились у меня в голове. Я позвонил в Бюро по вопросам распространения алкоголя, табака и оружия, но ответственный помощник специального агента ответил мне, что Фицпатрика нет на месте.

— А кто его спрашивает, простите? — поинтересовался он.

Я назвал имя и должность.

— Вы звоните из своего кабинета?

Я сказал, что да.

— Я перезвоню вам через пару минут, — сказал он И повесил трубку.

В самом деле, не прошло и полутора минут, как телефон зазвонил. Какие же они там все пунктуальные.

— Мы все за него беспокоимся. Отметки о его приходе на работу нет, и в мотеле его тоже нет, — сообщил он. — Это вы отправили на тот свет Сегуру?

— Да.

— Неважный день тогда выдался, правда? — спросил он и засмеялся.

— У вас у всех такое чувство юмора?

— У нас агент пропал, лейтенант. Вы можете что-нибудь нам сообщить?

— Он собирался встретиться с одной мексиканкой-стриптизершей из бара в пригороде, возле аэропорта. Она говорила ему, что может вывести его на парочку ребят Сегуры.

— Нам уже известно о ней. Есть еще какая-нибудь информация?

— Это все.

— Оставайтесь на связи. Заходите к нам на чашечку кофе. Нам нужна более надежная связь с вашими людьми. Кстати, лейтенант, агент Фицпатрик иногда выходит за пределы наших правил. Но это не означает, что некоторые местные блюстители могут себе позволять вмешиваться в наши дела. Картина ясна?

Затем последовала пауза, и на том конце положили трубку.

Уже на исходе дня я поехал за город, в Метари, где снимала квартиру та самая мексиканка. Дома никого не оказалось, и управляющий сказал, что он не видел девушки по имени Гейл Лопес или ее дочери вот уже пару дней. Я приклеил маленький кусочек скотча к двери и косяку и поехал в густеющих сумерках к аэропорту в стрип-бар.

Реактивные самолеты поднимались со взлетной полосы в воздух над дорогой и с ревом пролетали над крышей бара по бледно-лиловому небу. Кирпичное здание было выкрашено в пурпурный цвет, дверь была покрыта красным лаком, а внутри пахло сигаретным дымом, кондиционированным воздухом и антисептиком для уборных. Позади барной стойки шел подиум, где дежурный комик с мятым желтоватым лицом давал вялое и скучное представление, которое никто из присутствующих не слушал. Когда он дошел до середины, какие-то байкеры в углу завели музыкальный автомат и врубили его на полную громкость.

Бармен был крупным лысеющим мужчиной около тридцати с большой крепкой головой. Редкие пряди волос на макушке жирно блестели, а по бокам были гладко зачесаны. Одет он был в черные брюки, белую рубашку и черную бархатную жилетку, как профессиональный бармен, но мощные руки и шея, широкая грудь и деревянный молоток на полке позади него выдавали в нем нечто другое. Я спросил у него про Гейл Лопес.

— Вы не узнаёте меня, лейтенант? — спросил он, улыбнувшись.

Я попытался разглядеть его сквозь дым и ослепительный блеск прожекторов со сцены.

— Это было пять или шесть лет назад, если не ошибаюсь? — сказал я. — Что-то насчет грузовика по доставке до востребования газеты «Пикаюн».

— Точно, восемь лет назад все было, но вы меня так и не выслушали тогда толком, лейтенант. Ну да не важно. Но как я ни стараюсь держаться от таких дел подальше, обязательно во что-нибудь вляпываюсь. Понимаете, что я имею в виду? И все же позвольте попросить вас о небольшой любезности. Моему начальнику совсем не обязательно знать об этой ситуации, правда? Он хороший парень, не любит нарушать закон, и ему не понравилось бы, что я работал во всяких дряных заведениях, но некоторые ребята из профсоюза точили на меня зуб и не хотели отдавать мне назад мою карточку, а ведь здесь не на каждом шагу найдешь работу, где можно сделать шесть долларов в час плюс чаевые. Да, в такой дыре, как эта, работать унизительно. Вот этими руками я вытаскиваю окурки из унитазов, скребу туалеты и драю шваброй полы каждый раз, когда одного из этих гребаных козлов вырвет. Что вы хотите выпить? Плачу за вас.

— А, сейчас ничего. Что там насчет Гейл Лопес?

— Ну, здесь такая текучка с этими девками, вы же понимаете. Здесь клиентура та еще, лейтенант, — латиносы, курильщики опиума и прочая шваль, которая отирается тут до тех пор, пока с катушек не съедет, понятно, что я имею в виду? Вот сюда каждый вечер приходит один парень и кидает в свое виски колеса, а потом, когда я ему говорю: «Чудесная погода сегодня» или «Ну и дождь сегодня хлещет», он отвечает: «Ннн-да». Я спрашиваю его, хочет ли он еще выпить, а он отвечает: «Ннн-да». — «Хочешь еще немного орешков?» — «Ннн-да». — «Здесь не стоит так пыжиться». — «Ннн-да».

— Да нет, Чарли, я толкую о человеке, у которого все лицо в веснушках.

— Такого я никогда не видел. Оглянитесь вокруг, лейтенант. Такого парня здесь сразу бы заметили, как белую ворону. Ну, по-любому, спросите у своей танцовщицы. Она здесь будет через час.

Я посмотрел два номера с полудюжиной обнаженных девиц, танцевавших под нестройные звуки трио музыкантов. На лодыжках и талиях у девушек болтались тоненькие золотые цепочки, а лица, казалось, сияли от некоего внутреннего самолюбования, которое не имело ничего общего с окружающим миром. Они покачивались, подняв руки над головой, как будто двигались под водой, а встречаясь друг с другом взглядом, на мгновение оживали, и глаза их вспыхивали неким тайным огнем.

Все это время бармен с равнодушным видом мыл бокалы в жестяной раковине, роняя пепел со своей сигареты прямо в воду с посудой. Кто-то окликнул его из-за спины, и он на несколько минут оставил свое рабочее место, а потом вернулся с встревоженным видом.

— Лейтенант, у меня тут неприятная ситуация, — сказал он. — Наш управляющий, мистер Риццо, очень рад, что вы нас посетили, и запретил брать с вас деньги. Но вот только если парень долго сидит у барной стойки и пьет одну газировку, а под пиджаком у него виднеется ствол, то он как...

— Чумной? — подсказал я.

— Если вы успели заметить, у стойки не осталось ни одного человека, кроме грязных алкашей. Даже тот парень, который отвечает мне «Ннн-да», сегодня вечером отсел подальше. Вы должны понимать, как мыслят дегенераты. У них преступные мысли, но когда они слишком далеко заходят в своих фантазиях и случайно задевают какого-нибудь братка, который только из «Анголы» вышел, то есть решают дать ему под зад, — дело заканчивается плохо, и я их понимаю.

Я заплатил за напиток и полчаса просидел в ожидании за маленьким столиком в темном углу зала. Гейл Лопес не показывалась. Я оставил бармену свою визитную карточку с номером телефона и попросил позвонить мне, если она придет. Он положил тряпку на стойку и близко наклонился ко мне.

— Один из ее приятелей — красавчик из Никарагуа. Он высокого роста и носит усы, — сказал он. — К нему лучше спиной не поворачиваться, лейтенант. Как-то ночью он на стоянке машин зарезал одного парня, распоров его от подмышек до печенки. Это такой тип, которого можно убрать, только свернув ему шею.

* * *

Я поехал обратно в Метари на квартиру к мексиканке и обнаружил, что липкая лента осталась нетронутой. Тогда я сказал управляющему здания, что я, конечно, не могу просить открыть дверь, но у меня есть большие подозрения, что, если он это сделает, все, что он обнаружит, — пустые плечики для одежды. Он нашел нужный ключ меньше чем за две минуты.

Я ошибся. Она оставила не только пустые плечики. В корзине для мусора лежали смятые туристические брошюры, которые живописали туры по Карибскому побережью, а вовсе не Сан-Антонио и школу парикмахеров. Фицпатрик, ты ни на что не годишься, подумал я.

Домой я ехал уже очень усталым. Домой, домой, по дороге вдоль озера, мимо парка развлечений с освещенным колесом обозрения, мимо университета Нового Орлеана и его тихих лужаек и темных деревьев. По пути я вступил в диалог с самим собой, почти разрешив свои проблемы. Пусть о Фицпатрике заботятся его люди, решил я. Незаконное ношение оружия и взрывчатых веществ в их юрисдикции, а не в твоей. Ты взял на себя обязательство распутать дело черной девушки, убитой в протоке, вот и занимайся этим, хочешь ты этого или нет, после того как превратил мозги Хулио Сегуры в желе. Если очень хочешь отомстить Филипу Мерфи, Старкуэзеру и коротышке израильтянину, ты выбрал неверный путь. Где-нибудь по дороге они вляпаются в собственное дерьмо, но кто-то их обязательно прикончит. Так что расслабься, Робишо, сказал я сам себе. Ты не обязан все время быть на подаче. Хорошо рассчитанный удар имеет свои преимущества.

Я почти успокоился к тому моменту, когда поставил машину на маленькой, темной улочке, которая упиралась в песчаный холм с тремя кокосовыми пальмами и ветхой пристанью, где был пришвартован мой плавучий дом. Ровная утоптанная дорожка, поросшая по краям солянкой, пересекала холм; пальмы, колышущиеся на ветру, отбрасывали тени на песок и крышу моей лодки. Было слышно, как волны бьются о ее борт. Лунный свет скользил по озеру длинной серебряной дорожкой, прохладный ветер дул в лицо, пока я шел по знакомым всеми своими изгибами и сучками сходням, по которым ступать было легко и удобно. Волны набегали на песок позади меня, оставляя на нем пену. Окна с рамами из красного дерева и желтовато-коричневого тика и медными накладками смотрелись удивительно красиво. Я открыл люк, спустился в капитанскую каюту и включил свет.

Бобби Джо Старкуэзер поспешно вскочил с пола и взмахнул обрезком железной трубы, стараясь попасть мне в лицо. Один конец трубы был с набалдашником, а другой обмотан изолентой, чтобы ладонь не скользила. Я быстро пригнулся, уходя от удара, и выбросил вперед руки. Удар пришелся на предплечье, но чугунный набалдашник все же достал до лица, и я почувствовал резкую боль в ухе. Я попытался вытащить служебный пистолет из кобуры на поясе, но кто-то сзади схватил меня за руки, и мы втроем повалились на стойку с музыкальными записями, стоявшую у дальней стены. Моя коллекция старого джаза — записи 70-х годов — словно хрупкая керамика, разлетелась на множество черных черепков, рассыпавшихся по всему полу. Потом третий, высокий мужчина с тоненькими усиками и напомаженными рыжеватыми волосами, курчавыми, как у негра, уселся сверху, и я оказался в клубке рук, ладоней, бедер, мошонок, ягодиц, коленей. Их общий вес, объединенная сила и тяжелый запах тел были такими удушающими, что я уже не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть под ними. Я почувствовал, как в шею входит игла, бессловесная мольба застряла у меня в горле, рот широко открылся, как будто мне сломали челюсть. А потом эта троица сдавила мне грудь, вытеснив из нее остатки воздуха, из сердца — кровь, из глаз — последний свет.

## Глава 6


Я очнулся в каком-то гараже. По железной крыше стучал дождь. Я лежал на спине на деревянном столе, руки были прикованы к ножке стола, ноги — привязаны к другой. Помещение освещалось только механическим фонарем, подвешенным к стене среди рядов инструментов, ремней вентилятора, начищенных пистолетов и пучков оголенных проводов. Было душно, жарко, пахло маслом и ржавчиной. Я повернул голову и тут же почувствовал, что шея сейчас переломится, как сухой стебелек.

Немного погодя я заметил в четырех шагах от себя Сэма Фицпатрика, который сидел на деревянном стуле. Руки его были привязаны к подлокотникам и так туго замотаны обрывками одежды от локтей до запястий, что кисти торчали, как сломанные птичьи лапки. Одежда на нем была разорвана, вся в масляных пятнах и в крови. Было видно, что его долго избивали. Голова в запекшейся крови свесилась, так что лица видно не было. У ног лежала телефонная трубка, которой пользуются полевые связисты на войне.

— Сэм, — позвал я.

Он издал какое-то мычание и слегка мотнул головой.

— Сэм, это Дейв Робишо, — сказал я. — Где они?

Сэм поднял голову, и я увидел его лицо. Глаза заплыли, как у избитого боксера, нос сломан, зубы красны от кровавой слюны.

— Где они, Сэм? — повторил я.

Он тяжело задышал, в горле у него заклокотало, как будто он пытался собраться с силами, чтобы ответить.

— "Слоны" вышли прогуляться, — сказал он.

Я услышал, как открылась железная дверь, со скрежетом задевая бетонный пол, и внутрь потянуло прохладой дождя. В круг света от фонаря вступили Филип Мерфи, малыш израильтянин и верзила с тонкими усиками и курчавыми рыжеватыми волосами. В руках у них были бумажные пакеты с гамбургерами и французскими жареными пирожками.

— Должно быть, у тебя сильный организм, — заметил Мерфи. — Тебе ввели столько торазина, что динозавр бы отрубился.

Мокрые волосы с проседью у него все еще не были подстрижены, сегодня он явно не брился, и на щеках сквозь сеточку сосудов пробивалась щетина. Он откусил свой гамбургер и стал жевать, не отводя взгляда. Пустые карие глаза без всякого выражения смотрели на меня.

— Ты жалкий червяк, а не человек, — сказал я.

— Зачем это, лейтенант? Тебе не нравится, как пошли дела? Разве тебя не предупреждали, что надо соблюдать правила? Окружающие к тебе несправедливы, да?

— Нужно быть особым дегенератом, чтобы издеваться над беззащитным человеком.

— На войне люди всегда получают ранения. Твой друг — один из пострадавших. Может, тебе и не понравится такое определение, но твоя манера работы никогда не будет эффективной.

— Гнилой ты человек, Мерфи. Ты-то сам никогда на войне не был. Ребята вроде тебя дезертируют, улепетывая на грузовиках, избегают горячих точек.

Я заметил, как его глаза на миг вспыхнули.

— А ты хотел бы жить при коммунизме, лейтенант? — спросил он. — Хотел бы, чтоб в Луизиане хозяйничали сандинисты, как в Никарагуа? А ты знаешь, что марксисты были пуританами? Никаких казино и скачек, никакой выпивки и секса, когда захочешь, никаких шансов для большого жирного везунчика, от которого все кипятком писают. Вместо всего этого ты стоишь в душной очереди, истекая потом, среди других серых людишек, ожидая, какое же сегодня пособие по безработице выдаст правительство. Да если бы ты оказался в такой стране, ты бы с тоски застрелился. Значит, в какой-то степени это допустимо — связать человека и на части его разобрать? Что меня добивает в твоем типе — что ты всегда готов принести в жертву пол земного шара, чтобы спасти вторую половину. Но сам ты никогда не останешься на той половине, которая уже разгромлена. Ты нечестен с собой и с другими, лейтенант. Помнишь, что говорил Паттон? Войну никогда не выиграть, если отдавать жизнь за свою страну. А ты заставляешь еще одного сукина сына отдаваться нам. По-моему, ты просто жалкий неудачник. Посмотри на Андреса. Видишь, у него вокруг рта маленькие серые шрамы? У него есть все основания быть озлобленным, но он не таков, по крайней мере не слишком. Скажи нам что-нибудь, Андрес. Que hora a es?

— Doce menos veinte22, — ответил верзила с усиками.

Голос сипел и скрежетал, как будто у говорящего все легкие были в мелкую дырочку.

— У Андреса была постоянная puta в одном из борделей Сомосы. Однажды он сболтнул ей лишнее о работе, которую сделал его вооруженный патруль. Они убили девушку-сандинистку по имени Изабелла, которую захватили в плен в горах. Он думал, что это хорошая история, потому что та призналась перед смертью и выдала еще дюжину-другую сандинистов. Но он не рассказал одного — того, что патруль в полном составе изнасиловал ее перед тем, как застрелить, и еще он не знал, что Изабелла приходилась сестрой его puta. Так что в следующий раз, когда он залез к ней под одеяло перепихнуться, там было жарче, чем на сковородке у черта, и после этого она приготовила ему высокий бокал освежающего коктейля со льдом и лимоном. Он тут же опрокинул его в себя, как здоровый самец. Но она добавила туда соляную кислоту, и бедняга Андрес стал отплевываться, как будто внутрь ему засыпали раскаленных пробок.

— Ну ты и дерьмо, Мерфи.

— Нет, лейтенант, ты не прав во всем. Некоторые из нас служат начальству, другие, как Фицпатрик, прокладывают собственный путь, а большинство, вроде тебя самого, заняты собственными играми и иллюзиями, пока мы о них заботимся. Мне не очень-то нравится надоедать тебе в твоем положении, но с твоей стороны невежливо, что ты еще не начал называть имена. Теперь ты уже кое-чему научен, и хотелось бы, чтоб ты честно ответил на некоторые вопросы. Ты видал тех, кто баламутит общество в этой стране, — всех этих демонстрантов за мир, против ядерного вооружения, сброд из Центральной Америки. Кто они такие? — Опущенные уголки его губ растянулись в подобие легкой улыбки, глаза весело смотрели на меня. — Некоторые из них лесбиянки, не правда ли? Не все, конечно, но по крайней мере некоторые, тебе следует это признать. Но есть и другие, которые просто не любят мужчин. Не любят своих отцов, братьев или мужей и в конце концов сосредотачиваются на том или ином авторитетном мужчине — президенте, конгрессмене, генерале, на любом, у кого есть член. Теперь мы подходим к главным недовольным, — продолжал он, — к тем профессиональным неудачникам, которые не в состоянии пересказать историю из популярного каталога, но очень любят выставляться напоказ. Я уверен, что ты немало насмотрелся на них по телевизору, пока был во Вьетнаме. Хотя мне больше нравятся те, что получают удовольствие от хлыста и плетки. Жены таскают их на бесконечные собрания, которые проходят неизвестно где, и если они показывают себя хорошими мальчиками, мамочка дает им примерно раз в неделю. Не думаю, что ты из их числа, лейтенант, но я могу ошибаться. Я догадываюсь о направлении, в котором ты движешься, чтобы тебя включили в игру. Но мы с прискорбием сообщаем, что должны удалить пару игроков с поля.

— Хочу предложить тебе занимательное чтение, — сказал я. — Сходи-ка в отдел некрологов «Пикаюн» и прочти заметки о том, что случается с теми, кто пришивает новоорлеанских копов. Проведешь целый час не лучшим образом, но получишь хороший урок.

Он улыбнулся, как будто его это все очень развлекало, и снова принялся за гамбургер, в ожидании поглядывая на заднюю дверь. Через пять минут в нее ввалился Бобби Джо Старкуэзер с бумажным пакетом под мышкой. Его футболка и синие джинсы насквозь промокли от дождя, и мускулы проступали через мокрую одежду, как клубок змей.

— Я купил. Давай прикончим сосунка побыстрее и выкинем на дорогу, — сказал он. — Ты принес мне гамбургер?

— Я подумал, ты не захочешь холодный, — ответил Мерфи.

— Работать с тобой, Мерфи, — одно удовольствие, — процедил Старкуэзер.

— Хочешь мой? — тихо спросил Мерфи.

— У меня нет прививки от бешенства.

— Как угодно, впредь избавь нас от своего недовольства.

— Послушай, Мерфи, я ходил за выпивкой, за которую ты мне должен двенадцать долларов, с меня вода даже между ног течет, так я промок, пока вы тут сидели в сухости, облизывая жирные пальцы. Не надо меня дразнить.

Мерфи молча жевал, уставившись в никуда. Старкуэзер вытер лицо и руки, зажег сигарету и, захлопнув крышку зажигалки, большим пальцем запихнул ее в карман для часов. Потом выпустил дым, не вынимая сигареты изо рта, и вытащил из пакета бутылку виски в одну пятую галлона, упаковку из шести банок пива «Джакс», несколько пузырьков с пилюлями и медицинскую склянку из коричневого стекла и поставил все на стол. Потом он пошарил на верстаке и нашел резиновую воронку и стеклянную банку, полную ржавых гвоздей. Он вытряхнул гвозди прямо на верстак и вернулся к столу с банкой и воронкой. Его бритая голова напоминала знак вопроса.

— Тебе следовало появиться здесь раньше, — сказал он. — Нам удалось вытянуть из твоего друга по-настоящему высокие звуки. Помнишь, как говорили во Вьетнаме: «Позвони Чарли по телефону, и он всегда ответит».

Он налил в стеклянную банку пиво, виски и жидкость из коричневой склянки, потом бросил туда пилюли, завернул крышку и взболтал, как будто готовил мартини. На кончике его сигареты повисла слюна, и он с шумом втянул воздух.

— Вот ужас будет, если мы узнаем, что ты такой никудышный пропойца, что не сможешь переварить выпитое, — сказал он.

— Я в неделю больше выпиваю, чем ты за всю свою жизнь, гад, — ответил я.

— Спорим, что нет. У меня первая жена была алкоголичкой, — сказал он. — Она могла что угодно сделать ради выпивки. Однажды она придушила водителя такси ради кварты пива. Я узнал об этом, срезал прут толщиной, что мой палец, и хорошенько прошелся ей по спине. А потом отобрал деньги и одежду и запер ее в спальне. Так она весь тоник для волос выпила! Ну а потом ее забрали в дурдом в Монтгомери.

— Неважно, что здесь произойдет вечером. У меня есть несколько друзей, которые быстро остудят твой пыл, Старкуэзер, — сказал я.

— Может, и так, может, и так. Но пока что я приготовил для тебя мечту алкоголика. Когда эти бездельники тебя хорошенько отметелят, я раскрою тебе пасть плоскогубцами, и ты уже не отвертишься. Касторовое масло — это только для разогрева, чтобы ты вспомнил кутеж трехдневной давности, когда ты блевал собственными потрохами. Если будешь хорошим мальчиком, мы позволим тебе сесть и выпить это самому.

— Начни с этого, — предложил Мерфи.

— Хоть ненадолго прекрати указания раздавать, Мерфи, — ответил Старкуэзер. — Весь этот беспорядок по большей части из-за тебя. Надо было вырубить этих ребят еще в первый раз, когда они попались нам на глаза. А тебе обязательно нужно было проводить разведоперацию, чтобы произвести впечатление.

— Почему-то ты в любых ситуациях никогда не разочаровываешь нас, — сказал Мерфи.

— Ты хорошо устроился: позволяешь другим выносить за собой горшок, после того как справил в него нужду. Может, следует делать кое-какую грязную работенку и самому? Тебе следовало быть в той индейской деревне, когда в нее ворвались и всех жителей вытащили из их хибар. Парк развлечений светился всеми огнями. А у тебя, скорее всего, кишка тонка оказалась.

— Дело не в храбрости, приятель, — возразил Мерфи. На подбородке в щетине у него застряли хлебные крошки. — Просто люди делятся на наречия и существительные.

— Вот было бы развлечение посмотреть, как ты горбатишься.

— Можешь мне не верить, но в заливе Свиней и в Дьеи-Бьен-Фу я играл роль хоть и малой, но исторической важности. А в другой раз это было примерно в то время, когда ты только пытался понять разницу между яичниками своей матери и горшком овсянки.

— Богатая биография, Мерфи. Если бы ты побывал еще и на Омаха-Бич, мы бы сегодня все по-немецки говорили.

Эрик, малыш израильтянин, захихикал, а никарагуанец завертел головой, не поняв шутки.

— Идиоты, у него запястья уже горят от наручников, — прошипел Мерфи.

— Разведчик всегда разведчик, — сказал Старкуэзер.

— Заткнись и делай свою работу, Старкуэзер. Лейтенант способен думать всего лишь одной мозговой клеткой и перехитрить тебя. Если сегодня будешь увиливать от своих обязанностей или еще раз откроешь варежку... — не закончив, он шумно выдохнул через нос. — Я сейчас заведу сюда его машину. Перевяжи этот сверток, — сказал он. — Поговорим потом.

— Слушай, что говорит босс, — сказал мне Старкуэзер. — Пора приступать к работе, получать то, что нам причитается, добраться до этого жиртреста и перетащить вон того тюфяка. Всего хорошего, вонючка!

Они затолкали носик резиновой воронки мне глубоко в рот. От этого я закашлялся, на глаза навернулись слезы, а грудь конвульсивно задергалась под их руками. Потом, зажав мне нос, они влили в меня смесь из пива, касторового масла, виски и пилюль. Резкий вкус неразбавленного алкоголя после четырех лет воздержания произвел в моем организме эффект ужасного раската грома. Желудок был пуст, и это пойло, разлившись пьяным теплом, тяжело опустилось в мошонку, с грохотом заполнило мозг и сердце прогорклой первобытной жидкостью — напитком пирующего, смертельно раненного викинга.

Свет в моем сознании погас, и через несколько минут я вновь попал в мой мир алкоголика — мир ночных баров, таксистов, провожающих меня до двери на рассвете, мир белой горячки, от которой я весь покрывался липким потом, а мой дом наполнялся пауками и призраками убитых вьетнамцев. В голове зазвенело, как будто там разбилась пивная бутылка, и я увидел, словно со стороны, как меня выталкивают взашей из винного бара через черный ход, как искажается презрительной гримасой лицо вышибалы, пока он запихивает меня в мой автомобиль и бросает вслед мою шляпу, вспомнил себя, исходящего рвотой в общественном туалете, почувствовал прикосновение рук сутенера и проститутки, выворачивающих карманы моих брюк.

А затем произошла странная вещь. Большая часть моих снов о Вьетнаме были кошмарами, и я в одночасье стал бояться спать. Еще до того как я стал настоящим алкоголиком, я перед сном выпивал не меньше трех бутылок пива, только тогда мне удавалось проспать до утра. Но сейчас кто-то нес меня под теплым дождем, и я знал, что снова оказался в заботливых руках товарищей по взводу, бежавших сквозь заросли джунглей. В темноте под ногами слышалось хлюпанье. Я был скорее зрителем, чем участником этого пробега, и видел себя в сиянии цвета кобальта, по телу от электрических разрядов бежали мурашки, душа освещала деревья, как огромная свечка.

Когда я очнулся, над сквозными прорехами в моей форменной одежде все еще курился дым, а солдаты несли меня на пончо, взяв его с разных углов, как на носилках. А струи дождя все стучали по деревьям и ракушкам, как снаряды из батарей морской артиллерии, рвущиеся в небе над головой. В этой влажной темноте было слышно тяжелое дыхание четырех мужчин, несших меня. Они бежали трусцой, ветки деревьев и плети вьющихся растений хлестали по их лицам и стальным котелкам. Они бросали резкие, необдуманные фразы насчет остальных, кто тоже должен был участвовать в марш-броске. Один из них был крепким деревенским парнишкой из северной Джорджии. На согнутой загорелой руке у него виднелась большая татуировка — американский флаг, и он тянул свой угол пончо с такой силой, что я чудом не вываливался на дорогу. Но когда раздались две автоматные очереди из автомата Калашникова и меня резко опустили на землю, он, близко припав к моему лицу, прошептал с горным акцентом:

— Ни о чем не беспокойтесь, лейтенант. Если на посадочной площадке никого не будет, мы доставим вас в Сайгон и поставим на ноги, поскольку мы обязаны это сделать.

Они несли меня всю оставшуюся ночь. Изможденные лица были покрыты каплями пота и грязи, одежда заскорузла от высохшего пота. Мне должно было быть страшно, но ничего подобного я не чувствовал. Они ни разу не споткнулись, хотя руки и спины у них болели будь здоров, а ладони были ободраны и стерты до волдырей. Луна пробивалась сквозь облака над головой, вдоль тропы мокрыми нитями хлопка висел туман, и я провалился в глубокий одуряющий сон, в зародышевую тишину, единственным звуком в которой было дыхание — мое собственное, спокойное, и напряженное — четырех мужчин, несущих меня, и оно в конце концов слилось в один гул, как токи крови, сливающиеся воедино в пуповине. Я слышал, как они один раз остановились и крайне осторожно опустили меня на землю, чтобы заменить мне бутыль с белковой сывороткой, но до самого утра так и не очнулся от сна. Я проснулся от шума лопастей медицинского вертолета, зависшего над площадкой, и, выглянув из своего черного кокона, увидел паренька родом из северной Джорджии, который склонился ко мне в тени и дотронулся до моего лица руками, нежными, как у женщины.

Но руки, вытащившие меня из кузова моего собственного автомобиля на третьем уровне многоэтажной автостоянки у реки, принадлежали чужому человеку, не из моего взвода. Сквозь темноту и яростный ливень я разглядел лица малыша израильтянина, никарагуанца, Филипа Мерфи и Бобби Джо Старкуэзера, которые смотрели на меня так пристально, словно я был какой-нибудь омерзительной вещью, испускающей такой запах, что их ноздри невольно раздувались, а лица были белы от шока. Они поставили меня на ноги, усадили за руль и захлопнули дверь. В голове была какая-то оглушенность, как от новокаина, нижняя челюсть безвольно отвисла, подбородок и шея были скользкими от рвотных масс, от брюк поднималось отвратительно-сладковатое зловоние экскрементов. За ветровым стеклом мелькали зеленые и красные огоньки барж, плывущих по Миссисипи, а от воды, по которой барабанил дождь, поднимались облака пара, напоминая чистилище.

Сэма Фицпатрика посадили рядом, облив его одежду виски и пивом. Я попытался держать голову прямо, дотянуться до него и коснуться рукой, но подбородок упорно падал на грудь, а слова превращались на губах в большие пузыри. Глаза у него чуть не вываливались из орбит, при дыхании из носа струилась кровь. С онемевшим лицом, нечувствительным к прикосновениям, с кожей, натянувшейся на черепе, как у мертвого, я чувствовал, что мои губы скривились в жуткой ухмылке, будто я намеревался посмеяться со всем миром над тем, как меня пытали. Затем из желудка поднялась ужасная на вкус жидкость, голова резко подалась вперед, я почувствовал, как эта дрянь рвется из горла, будто его заполнили мокрые обрывки газетной бумаги, и вслед за этим услышал, как она выплеснулась на приборную панель.

Кто-то завел мотор, и голая рука с рельефными мышцами, перекатывающимися, как никелевые шарики, дотянулась через меня до переключателя скоростей и включила пуск. Дождь все молотил по поверхности реки.

Машина покатилась к перилам, набирая скорость, пока я ослабевшей рукой нажимал на ручку двери, одновременно пытаясь открыть замок пальцами, которые будто кто-то сшил вместе ниткой с иголкой. Я успел увидеть дамбу реки, освещенную улицу с машинами далеко внизу, черные крыши одноэтажных складов; а потом, когда машина уже приблизилась к перилам, а асфальт почти кончился, перед глазами осталось только небо и падавший с него, закручиваясь водоворотом, дождь, да еще далекий самолет с огнями на крыльях, вспыхивающими в черной мгле.

Я услышал, как перила прогнулись от удара бампера, а потом с треском слетели со своих креплений, как только передние колеса выскочили за пределы асфальтированной дороги, и машина, накренившись, ухнула в пустоту, словно вагончик на американских горках с первого крутого спуска. Задние колеса машины начали перекатываться через перила, я, придавленный к рулю, увидел под собой улицу, шум от нее поднимался вверх и проникал сквозь ветровое стекло внутрь. Рот у меня широко раскрылся, но крику суждено было навсегда застрять в горле.

Машина ударилась об угол какого-то здания или бетонного устоя моста, потому что послышался такой лязг металла, как будто ей распороли все внутренности, запахло бензином, и в следующую секунду мы врезались со всего маху в тротуар под оглушительный грохот искореженного металла, разбитого стекла и слетевших с петель дверей.

Меня выбросило на мостовую, одежда вся была в масляных пятнах и осколках стекла. Мы победили, мелькнуло у меня в голове. Плохие ребята сделали все самое худшее, на что были способны, и все равно не смогли нас одолеть. Мы чудом уцелели, Фицпатрик и я, и как только оклемаемся, настанет наш черед прицельных ударов и выколачивания имен.

Но в такую волшебную простоту верят только пьяницы и дураки. Наш бензобак разворотило на части, и машину залило бензином. Я увидел, как над пробитой крышей поднимаются клочья дыма, похожие на обрывки грязной веревки. Потом с громким шумом вспыхнул мотор, и полоска пламени побежала по мостовой к бензобаку. Вся машина в мгновение ока превратилась в черно-оранжевый шар, потрескивающий на фоне черного неба.

Надеюсь, он не мучился. Внутри машины полыхал огненный шторм. За выбитыми стеклами ничего нельзя было разглядеть, кроме языков пламени. Но перед моим внутренним взором представала фигурка из папье-маше с нарисованными на лице веснушками, которая тихо лежит меж желтых стенок печки, постепенно сморщиваясь и трескаясь от жара.

* * *

Следующим утром в окна моей палаты ярко светило солнце, и мне были видны зеленые верхушки дубовых крон перед краснокирпичными домами девятнадцатого века, стоявшими вдоль улицы. Больница находилась всего лишь через полквартала от авеню Сент-Чарльз, и когда медсестра склонилась над моей кроватью, я увидел в окне большой серо-зеленый трамвай, проходящий по рельсам.

Меня контузило, и врач наложил на мой череп семнадцать швов. В плечо и руку вонзились мельчайшие осколки стекла, залитого бензином. От них было такое ощущение, будто меня искусал аллигатор. Но настоящей проблемой было не это, а виски с пилюлями, от которых организм все еще не очистился, да еще бесчисленные посетители.

Первым пришел начальник Сэма Фицпатрика из казначейства. Наверное, он был неплохим человеком, но я ему не нравился, и, думаю, он подозревал, что к смерти Фицпатрика привели скорее его запутанные отношения со мной, чем с Филипом Мерфи и ребятами из Центральной Америки.

— Вы все время говорите о работе «слонов». Но в записях Фицпатрика нет ничего подобного, и он никогда не поднимал этот вопрос в разговорах, — сказал он.

Ему было сорок лет, он пришел в деловом костюме, сильно загорелый, с коротко подстриженными, как у спортсмена, седоватыми волосами. Карие с прозеленью глаза смотрели серьезно и пристально.

— У него не было никаких шансов спастись, — ответил я.

— Странные вещи говорите, лейтенант.

— Психопаты и правительственные прихвостни делают странные вещи, когда выходят из-под контроля.

— Филип Мерфи не из правительства.

— Вот насчет этого не уверен.

— Поверьте моему слову, — стал убеждать он.

— А почему бы вам в таком случае не поверить моему?

— Потому что ваша биография слишком своеобразна. Потому что вы все время вмешиваетесь в дела, которые вас не касаются. Потому что вы убили, возможно, главного свидетеля из правительства и потому что один из наших лучших агентов сгорел в вашем автомобиле.

Мой взгляд дрогнул, и я вынужден был отвернуться. Деревья зеленели в солнечных лучах, и я сосредоточился на том, как трамвай с грохотом идет через парк.

— Вы когда-нибудь слышали о человеке по фамилии Эбшир? — спросил я.

— А что?

— Думаю, что эти ребята работают на некоего Эбшира.

Его взгляд блуждал по комнате, потом вернулся ко мне. Но я заметил по глазам, что он вспомнил это имя.

— Кто этот человек? — спросил я.

— Откуда мне знать?

— Строите защиту?

— Мы не можем позволить вам вмешиваться в нашу работу, — сказал он.

— Очень плохо.

— Да что вам стоит принять это пожелание, лейтенант?

— Мне тоже нравился этот парень.

— Ну тогда почтите его память своим отсутствием в федеральных делах.

Он вышел, не попрощавшись, оставив меня в одиночестве в залитой солнечным светом белой палате. Я чувствовал себя одураченным. К тому же изнутри начала подниматься какая-то дрожь, похожая на дребезжание камертона, издающего нестройный звук. На тумбочке возле кровати стояла бутылочка с листерином. Я с трудом добрел до ванной, прополоскал рот и сплюнул в раковину. Потом собрал слюну во рту и сглотнул. Снова прополоскал рот, но на этот раз сплевывать не стал. Желудок принял алкоголь, как старого доброго друга.

Через полчаса у моей койки оказались два детектива из управления внутренних дел. Те же самые, которые занимались расследованием дела об убийстве Хулио Сегуры. Оба в спортивной одежде, оба с усами, оба с аккуратными стрижками.

— Ребята, у меня от вас нервы портятся. Вы прямо как стервятники, усевшиеся на столбиках кровати. Не хотите присесть?

— Чудной ты человек, Робишо. Все время какие-нибудь шутки откалываешь, — сказал первый детектив.

Его звали Нейт Бакстер, он работал в Департаменте контрразведки, когда был в армии, а потом перешел в Департамент внутренних дел. Мне всегда казалось, что его очевидные милитаристские наклонности были прикрытием самых настоящих фашистских умонастроений. Он всегда любил задираться, и как-то ночью один задержанный полицейский засунул его головой в унитаз в кафе у Джо Бертона на Кэнел-стрит.

— Мы не требуем от тебя слишком многого, Дейв, — сказал его напарник. — Просто парочка деталей у нас осталась невыясненной.

— Например, такая: что ты делал в этой забегаловке возле аэропорта? — добавил Бакстер.

— Мне рассказали о девушке, которая хотела выдать парочку людей Сегуры.

— Ты не нашел ее?

— Нет.

— Тогда зачем нужно было терять там время, пялясь на голых баб?

— Я ждал, что она придет.

— А что ты пил?

— Газировку.

— Не знал, что от 7-Up можно обделаться, — заметил Бакстер.

— Ты же читал отчет. Если не веришь, твои проблемы.

— Нет, как раз таки твои. Так что перечитай его еще раз.

— Приклей его себе к заднице, Бакстер.

— Что ты сказал?

— Что слышал. Вон с глаз моих.

— Остынь, Дейв, — сказал его напарник. — История с тобой приключилась совершенно дикая. Тут есть о чем порасспрашивать. Тебе следовало это предвидеть.

— Она не могла не быть дикой. Поэтому все так и вышло, — сказал я.

— Мне кажется, что здесь нечего скрывать. По моему предположению, ты вылетел из машины, приземлился прямо на голову. Медики сказали, что от тебя несло, как из выгребной ямы, куда к тому же налили виски.

— Продолжаю защиту. Мне неважно, кто там что скажет, но у меня были намерения всем рассказать, что под этим полиэстровым костюмом скрывается настоящий коп, у которого есть возможность затачивать карандаши с лучшими администраторами в департаменте. Но ты создаешь большие трудности для того, чтобы я оставался твоим защитником, Бак-стер.

— Похоже, твою мать оттрахал краб.

Напарник Бакстера изменился в лице.

— Завтра я отсюда выпишусь, — сказал я. — Может, следует вызвать тебя с работы, встретиться и переговорить по душам? Как полагаешь?

— Когда будешь звонить мне, лучше закажи автобус, развозящий на собрания общества анонимных алкоголиков.

— У меня такое чувство, что разницы никакой — я могу выйти из-под контроля и сегодня, прямо здесь.

— Желаю тебе, чтоб ты так и сделал, умник. Я с удовольствием вытряхну из тебя все дерьмо.

— Вали отсюда, Бакстер, пока тебя в унитаз не спустили вместе с дерьмом из судна.

— А ты продолжай глотать эти пилюли, потому что они тебе еще понадобятся. Молоток тебе на голову не я уроню, в любом случае. На этот раз ты вылетишь из дверей собственного кабинета. Надеюсь, тебе этот полет тоже понравится, потому что он будет длиться намного дольше. — Он повернулся к напарнику: — Пойдем отсюда на свежий воздух. Этот парень с каждым разом меня все больше утомляет.

Они вышли за дверь, и в этот момент мимо них прошмыгнула молоденькая медсестра-ирландка в белом халате, которая несла мне обед на подносе.

— Господи, ну и утомительная парочка, — проговорила она.

— Возможно, это лучшее, что о них можно сказать, сестра.

— Они разыскивают тех, кто все это с вами устроил?

— Боюсь, им платят за поимку других копов.

— Не понимаю, — подняла она на меня кругленькое симпатичное личико в белой шапочке.

— Не будем об этом. Боюсь, что есть не смогу. Простите, сестра.

— Ничего страшного. С желудком станет легче ближе к вечеру.

— Знаете, чего бы мне действительно хотелось? За что бы я все отдал?

— Чего?

Слова не шли. Я блуждал взглядом по ярко освещенной комнате, потом посмотрел в окно на зеленые дубовые кроны, колышущиеся на ветру.

— Не могли бы вы принести мне большой стакан кока-колы? Со льдом и еще, может быть, с вишневым соком и дольками лимона?

— Конечно.

— Большое спасибо, сестра.

— Еще что-нибудь хотите?

— Нет. Только кока-колу. Точно, это все, что мне нужно.

* * *

После обеда в ногах моей кровати уже сидел капитан Гидри, шмыгая носом и протирая очки краем простыни.

— Однажды, когда все газеты в стране заклеймили Джорджа Уоллеса как расиста, он сказал одному репортеру: «Это было мнение всего лишь одного человека», — заговорил капитан Гидри. — Я никогда не был его поклонником, но мне всегда нравилось такое утверждение.

— А что плохого может произойти?

— Тебя надули. Теперь отстранят от работы без содержания, неизвестно на какой срок.

— Так вот почему присылают полицейских, которые повязаны с наркотой.

— И из-за этого все еще хуже. А я еще выступал против. Все свалили на тебя, Дейв, но ты-то тоже должен понять их позицию. Не пройдет и недели, как твое имя во всех газетах замелькает. Мы еще поговорим о смерти двух человек, застреленных в одном из самых богатых районов Нового Орлеана. И об агенте из казначейства, который погиб в твоей машине, упавшей с высоты третьего этажа прямо посреди городской улицы. Это уже просто бандитская выходка. Знаешь, что это за собой влечет?

— А вы верите моему отчету?

— Ты всегда был хорошим полицейским. Лучше и не сыскать.

— Вы верите мне?

— Да откуда мне знать, что там произошло? По правде говоря, я не верю, что это сделал ты, Дейв. Врачи скорой помощи сказали, что ты был как полоумный, когда тебя привезли сюда. Я видел, что осталось от твоей машины. Даже не знаю, как ты умудрился выжить. Твой доктор сказал, что у тебя в крови было столько наркотиков и алкоголя, что хватило бы набальзамировать всю русскую армию.

— Хотите, чтобы я ушел в отставку?

— Не позволяй им навязывать тебе чужую роль. Паразиты типа Бакстера разглядывают тебя раненого, а потом постараются навесить на тебя убийство.

— Тот спецагент, начальник Фицпатрика, знает, кто такой Эбшир. Я понял это по его глазам.

— Трясешь федеральное дерево, а дождешься только, что тебе на физиономию упадет птичий помет. К тому же ты под подозрением. Вне игры. Это уж точно.

— Что предложите делать, капитан?

— Твой возврат к выпивке, надеюсь, скоро пройдет. А их всех пошли подальше и прижми к ногтю, если понадобится.

* * *

Вечером я смотрел на закат. Алое небо над деревьями и верхушками крыш стало бледно-лиловым, а потом — темно-багровым, когда солнце сгорело в своем же собственном пожаре на переливающемся горизонте. Некоторое время я посидел в темноте, а потом достал пульт и включил круглосуточные новости. Перед моими глазами шли кадры с сальвадорскими партизанами, прокладывающими путь по джунглям у подножия потухшего вулкана. У всех были юные лица с редкими бородками, как у жителей Востока, на каждом болтался патронташ и ремень с чехлами для патронов с дробью. На всех были соломенные шляпы с длинными листьями травы из пампы.

В следующую секунду начался другой сюжет, никак не связанный с предыдущим, о правительственных частях в армии. Они пробирались по лесу банановых деревьев и больших скоплений зеленой бегонии. Истребитель «Аэр-Кобра» прочертил полосу в прозрачном небе, сделал вираж над глубоким скалистым ущельем, потом выпустил очередь ракет, от которых взорвалась вода, кораллы превратились в порошок, а в ущелье несколько деревьев и кустарников вырвало с корнем. Люк захлопнулся, когда отступающие из леса правительственные войска с ранеными на носилках открыли по истребителю огонь. Жара в этом лесу, наверное, была ужасная, потому что раненые истекали потом, а врачи брызгали им на лица водой из солдатских фляжек. Все это выглядело очень знакомым.

Поскольку я рос в Луизиане, то всегда думал, что политика — это сфера деятельности моральных уродов. Но так как я был азартным игроком, то имел определенную интуицию, на кого делать ставку в конкретных военных ситуациях. В одной части уравнения находились люди, которые пришли в армию по призыву, и каждый из них или терпел поражение, или награждался за битву. Такие иногда, если выпадал шанс, продавали свое оружие врагу. В другой части были те, кто подметал любое оружие и амуницию, которые или продавались, или просто плохо лежали, и ничего при этом не выручал при потере. Это были люди, которые не имели никаких иллюзий относительно своей судьбы, если попадали в плен, и поэтому могли пойти в огонь за последним человеком. Сомневаюсь, что в Новом Орлеане нашелся бы хоть один букмекер, который сделал бы на них ставку.

Но моя война была окончена, так же как, скорее всего, и моя карьера. Я выключил телевизор и посмотрел в окно на отражения фонарей на небе. В комнате было тихо, простыни были чистые и прохладные, и живот больше не болел. Но внутри все еще дрожал камертон. Я почистил зубы, принял душ, еще раз прополоскал рот листерином. Потом вернулся в постель, сел, подтянув коленки к подбородку, и меня начало трясти.

Спустя пятнадцать минут я выписал сам себя из больницы и взял машину до дома. Стояла темная, жаркая ночь, и весь день накануне зной раскалял мою каюту. Моя коллекция исторических джазовых записей — уникальные диски семьдесят восьмого года с альбомами Блайнда Лемона, Ханка Джонсона, Кида Ори, Бикса Бейдербека — лежала на полу разбросанная, разбитая, истоптанная ботинками. Я пошире открыл все окна, включил большой напольный вентилятор, собрал несколько уцелевших в пакетах дисков, протер их мягкой тканью и поставил обратно на настенную стойку. Остальные смел в бумажный мешок и улегся спать на кушетку прямо в одежде.

Легкие волны бились о корпус, и лодка ритмично покачивалась подо мной. Но ничего хорошего в этом не было: заснуть я не мог. Я обливался потом и дрожал, а когда снял рубашку, меня стало так трясти, как будто налетел порыв арктического ветра. Каждый раз, закрывая глаза, я чувствовал, что земля уходит из-под ног, меня самого бросает из конца в конец в моем автомобиле, летящем на далекое дно скалистого каньона, а перед глазами вставали слова, лопающиеся, как пузыри на мертвых губах Сэма Фицпатрика, сидящего рядом со мной.

Чуть позже в дверь кабины тихонько постучала Энни Бэллард. Я повернул ключ в замке и вернулся в темноте на кушетку. С палубы яхты, плывущей по озеру, светил прожектор, от этого в волосах Энни вспыхивали золотистые блики. Я заметил, что она хочет включить светильник на стене.

— Не надо, — попросил я.

— Почему?

— Только что выписавшиеся из больницы плохо выглядят.

— Мне все равно.

— А мне нет.

— Ты знал, что я приду. Почему же не захотел оставить записку?

— Я хотел. А может, и нет. Сегодня весь день приходили полицейские.

Она подошла близко к кушетке. На ней были белые джинсы, в них заправлена синяя джинсовая рубашка.

— Что-то не так? — спросила она.

— По-моему, у меня малярия. Подхватил на Филиппинах.

— Я включу свет.

— Нет.

— Тебе нечего скрывать, Дейв.

— Меня отправляют в отпуск без содержания. Мне сейчас что-то нехорошо. Честно говоря, чувствую себя так, как будто кого-то убил.

— Не понимаю.

— Когда тебя отправляют в неоплачиваемый отпуск на неопределенный срок, значит, скорее всего, уже не вернешься. Так всегда поступают с полицейскими, попавшими под подозрение.

Она села на край кушетки и положила руку на мое голое плечо. Лицо вырисовывалось темным силуэтом на фоне окна. Потом дотронулась копчиками пальцев до моего лба.

— Я не верю, что с тобой так поступят.

— Это история связана с моим прошлым. Ты об этом ничего не знаешь. Я много лет был жутким пропойцей. Они думают, что у меня начался рецидив.

— Они не могут восстанавливать прошлое против тебя.

— А почему нет, черт возьми? Это все упрощает. Большинство полицейских не могут представить свою жизнь вне участка. Их суждения очень категоричны фактически во всех ситуациях. Поэтому мы многих не убираем. Вот, например, четверо подонков, из которых даже хорошего мыла не выйдет, сейчас где-нибудь распивают пиво, отмечая, как ловко они отправили в печку одного парня, а некоторые из наших в это самое время заняты вопросом, повесят ли они на меня только создание аварийной ситуации на дороге или еще и убийство человека.

— Ты на себя не похож.

— Энни, в реальном мире мы поджариваем бедняков на электрическом стуле и отправляем священников в тюрьму за то, что они заливают куриной кровью дела призывников. Такой у нас ритуал. Мы подходим к проблеме чисто символически, но кто-то обязательно выбивается из колеи. В этом случае парень выглядит так, будто вырвался на свободу и начал единоличный крестовый поход против всей полиции всех государств в Центральной Америке. Если бы ты была чиновником, как думаешь, было бы легче разбираться с несчастным случаем при езде в нетрезвом виде или с многочисленными психами-коммунистами, которые убивают крестьян в Никарагуа?

— Почему ты считаешь себя единственным, кто видит истину?

— Я этого не говорил.

— Но ты это чувствуешь, Дейв. Это слишком большая ноша для одного.

Ее лицо было мягким и спокойным. Она бросила взгляд в окно, на озеро, потом встала и в темноте начала раздеваться.

— Энни, мне не нужно милосердие. Сегодня я вряд ли на что-то способен.

— Если хочешь, чтобы я ушла, так и скажи. Только гляди прямо в лицо и говори честно, не надо ничего скрывать и лгать.

— Ты мне так нравишься.

Она снова села на кушетку и склонилась к самому моему лицу.

— Любить кого-то — значит, быть там, где больше никого нет. Тогда даже нет выбора. Ты должен понять это, Дейв, — проговорила она, наклоняясь, и легко поцеловала в губы.

До чего же она была красива, кожа была гладкая и теплая, а волосы пахли солнцем и духами со сладким ароматом ялапы. Она поцеловала меня еще раз и прижалась к щеке. Я почувствовал ее дыхание на лице, когда она обвила руками мою шею и крепко прижалась ко мне грудью. Я сел и снял брюки, и Энни опять уложила меня на подушки, села сверху на колени и направила меня своей рукой внутрь себя. Закрыв глаза, она застонала, широко открыв рот, а потом склонилась надо мной, опершись на руки, и ее грудь оказалась прямо у моего лица. Ей было наплевать на всю мою злобу, нет, на мою жалость к себе, и, взглянув в электрическую синеву ее глаз, я почувствовал, как кружится голова, как наступает смирение и физическая слабость.

На правой груди у нее было родимое пятно клубничного цвета, и, казалось, оно все темнеет и наливается кровью по мере того, как ее дыхание учащалось. Я ощущал ее тепло, втягивающее меня внутрь нее, ее влажные руки, скользящие по моей спине, бедра, обнимавшие и сжимавшие меня по бокам, а потом она взяла мое лицо в ладони, и сердце завертелось у меня в груди, а внутри стала подниматься болезненная тяжесть и вырвалась наружу, как тяжелый камень, что свободно летит в бурлящий поток.

— О, ты замечательный мужчина, — сказала она, вытирая руками капли пота, залившего мне глаза.

Тело ее все еще вздрагивало.

Потом она уснула рядом со мной, а я укрыл ее простынкой, принесенной из спальни. Вышла луна, и ее свет, проникающий в окно, серебрил кудрявые волосы Энни. Из-под простынки виднелся краешек родимого пятнышка цвета клубники.

Я знал, что мне очень повезло с такой девушкой. Но самое большое наказание игрока — то, что он никогда не удовлетворяется, если выиграет дважды за один день. Он продолжает ставить выигранные деньги в каждом забеге после обеда, и если он все еще не успокоится, когда окошко закроется на последнем забеге, он отправится вечером на собачьи бега и останется там до тех пор, пока не спустит все до последнего цента.

С моей стороны кушетки окно не открывалось, поэтому я оставил Энни и пошел гулять вдоль озера к понтшартренскому прибрежному парку развлечений. Поднялся ветер, волны бились в плотно спрессованный песок на берегу, а листья пальм сухо потрескивали на фоне темнеющего неба. Пока я дошел до парка, стало прохладно, воздух нес мелкие песчинки, с юга надвигался шторм. Почти все аттракционы были закрыты, сверху был накинут брезент, чтобы уберечь их от приближающегося дождя, и красные неоновые буквы над пустой комнатой смеха были похожи на наэлектризованные потеки крови на небе. Но я нашел то, что искал весь день.

— Двойной виски и «Перл драфт» отдельно, — сказал я бармену.

— Приятель, ты выглядишь так, будто по тебе прошлась цепная пила, — заметил он.

— Видел бы ты эту пилу, — ответил я.

Но место здесь было темное и невеселое, оно не располагало ни к шуткам, ни к этикету, и бармен молча налил мне бокал.

## Глава 7


К пяти часам утра небо за деревьями на дальнем берегу Миссисипи стало серовато-розовым. Я сидел в ночном баре неподалеку от старого шоссе, проходившего под длинным, черным, неясно вырисовывавшимся в тумане мостом Хьюи-Лонг-Бридж. Над рекой и вкруг обросших кустами столбов моста повисли сгустки тумана, воздух, казалось, сам истекал влагой, а склон холма из сланцевой глины, к которому примыкала автостоянка, мерцал тусклым светом, когда розовые лучи солнца показались над краешком земли. Автобус, полный цирковых артистов и людей в карнавальных костюмах из Сарасоты, штат Флорида, сломался, когда проезжал по шоссе, и весь бар заполнила толпа странных личностей: униформистов, акробатов и исполнителей интермедий. Рядом со мной за столиком сидели Крокодил, Человек-Карандаш и карлик, который представился как Маленький Макинтош. У Карандаша были такие тонкие и мягкие конечности, как будто из них удалили все кости, они походили на резиновых змей, прикрепленных к его туловищу, которое в обхвате было не намного толще телеграфного столба. Его курчавые рыжеватые волосы были смазаны воском и уложены так, что напоминали по форме ластик. Кожа Крокодила была покрыта жесткими темными шишками, похожими на очки слепого, а зубы были такими редкими, будто их заточили до острых стержней. Он шумно пил вино, запивал его пивом, курил сигару и ел маринованные свиные ножки. Макинтош сидел рядом со мной, его крохотные ступни даже не доставали до пола, а продолговатое кувшинное лицо было исполнено участия к моему положению.

Я взглянул на междугородный номер, который записал на влажной салфетке. В голове стояло непрерывное гудение, как в короткой электрической цепи неоновой лампы.

— Не стоит еще раз звонить этим людям из агентства контрразведки, лейтенант, — сказал карлик высоким механическим голосом. — Они связаны с инопланетянами. Мы однажды видели НЛО в пустыне недалеко от Нидлса, что в Калифорнии. Он был такой ярко-зеленый с оранжевым и пролетел над крышей автобуса со скоростью не меньше тысячи миль в час. На следующий день в газете написали, что па соседнем ранчо всех коров нашли зарезанными. Наверное, эти инопланетяне пытались себе на корабль немного еды захватить.

— Все может быть, — проговорил я и позвал бармена, чтобы он принес нам еще два бокала виски.

— Люди из правительства устроят тебе несладкую жизнь, — вмешался Человек-Карандаш. — Каждый раз, как ты будешь контактировать с агентством, на тебя будет заводиться бумажка. Там сидят люди, у которых за всю жизнь, наверное, горы бумаг скапливаются. У меня вот, например, ни одной нет, даже свидетельства о рождении. Моя мать просто присела на корточки в товарном вагоне и сидела так, пока я не вылез.

Я с тех пор все время на колесах. Никогда у меня не было ни страхового полиса, ни лицензии на вождение, ни чековой карточки. Я ни разу в жизни не заполнил налоговую декларацию. Только позволь завести на себя бумажку, и тебя задергают.

— Вы, ребята, прямо как я, — философы по ситуации, — сказал я.

— В смысле? — спросил Крокодил.

Он перестал жевать свиную ножку, в его узких зеленых глазах читались любопытство и замешательство.

— Рассуждаете обо всем по-своему, будь то НЛО или эти козлы из правительства. Я прав?

— А ты когда-нибудь видел НЛО? — спросил Макинтош.

— Слышал репортажи о них, — ответил я.

Я перелил виски из стакана в пивной бокал, выпил и снова посмотрел на телефонный номер на салфетке. Потом сгреб ладонью сдачу со стола и направился к телефону-автомату, висевшему на стене.

— Лейтенант, только ни с кем не ругайся, — крикнул вслед карлик. — Я читал историю о том, как они насыпали яд одному парню в презерватив.

Я набрал номер в городе Маклин, штат Вирджиния, и спросил дежурного офицера. Мое ухо, прижатое к телефонной трубке, одеревенело. Я перевел взгляд в окно и попытался сосредоточиться на облаках пара, поднимавшегося над рекой в мягком утреннем свете. Неоновое дребезжание в голове все не прекращалось. Наконец в трубке послышался раздраженный голос.

— Кто это? — спросил я.

— Тот, с которым вы говорили полчаса назад.

— Тогда передайте трубку кому-нибудь другому.

— Вам никто другой не нужен, дружище.

— Скажите ваше имя, чтобы я мог вас найти как-нибудь.

— Позвольте вам кое-что сообщить, лейтенант. Мы отследили ваш звонок, знаем, в каком баре вы находитесь, мы просмотрели ваше дело, нам о вас известно все. Если бы вы не были таким безнадежным ослом, я мог бы прислать своих людей, чтобы вытащить вас оттуда.

— Да, попробуй это сделать, сидя у себя рано утром за чашкой кофе, мудила. На вашей палубе незакрепленная пушка, и я собираюсь пустить по всем бортам кровь и кишки.

— Если это не пьяный бред, считай, что я почти поверил. Позвонишь сюда еще раз — окажешься в бочке с тем, что выпил.

Связь прекратилась. Когда я опустил трубку, то совсем не чувствовал ту сторону лица, с которой она была прижата, как будто мне тяжелой рукой дали пощечину.

— Что случилось? Ты прямо в лице переменился, — сказал Маленький Макинтош.

— Нам нужно еще выпить, — сказал я.

— Они угрожали тебе, что убьют? Вот скоты! Ты когда-нибудь читал «Черную звезду»? Это о том, как контрразведчики нанимали ученых-нацистов, чтобы сделать клоны Элвиса и Мерилин Монро. Потом они клонов убили, когда уже их нельзя было посылать шпионить. Думаю, эту идею позаимствовали из шоу о таких никчемных людишках, которые, как шелуха, всю землю заполонили. Они кладут тебе под кровать кокон червяка, и, когда ты ложишься спать, червяк высасывает из тебя всю жидкость, и от тебя остается сухая скорлупка, которую может просто ветерок унести... Куда ты?

— Не знаю.

— Лучше сядь, поешь чего-нибудь, — сказал Карандаш. — Можешь поехать с нами, когда автобус починят.

— Спасибо, но мне нужно прогуляться. Последняя выпивка за мой счет.

Но, открыв бумажник, я увидел, что он пуст.

— Все в порядке, лейтенант? — спросил Макинтош.

— Конечно.

— Я просто смотрю, тебя основательно качает, — сказал он.

— Я в порядке.

— Будь осторожней — там туман и все такое, — добавил он. — На шоссе полно психов, пьяниц и всякого сброда. Будешь себя беречь?

— Конечно, — ответил я. — Уж поверь.

Я зашагал в сером рассветном тумане к блестящим черным конструкциям моста Хьюи-Лоиг-Бридж. Сверху доносилось шуршание шин по стальной решетке моста. Воздух был сырой и прохладный, с берега реки доносился запах влажной земли. Я начал долгое восхождение на вершину моста, дыхание сбивалось в горле, сердце едва справлялось с напряжением. Далеко внизу по черной воде плыла баржа одной нефтяной компании, направляяясь на север к нефтеперерабатывающим заводам в районе Батон-Руж. Шпили, канаты и балки моста, казалось, пели, ругались и стонали на ветру. А потом солнце желтым ядром пробило облака, и мост залило светом, а у меня глубоко в мозгу почему-то встала картинка с черной стаей тропических птиц, шумно поднимающейся в жаркое тропическое небо.

В разгар того же дня я сидел под зонтиком на палубе своего дома и пытался восстановить сегодняшнее в памяти, помогая себе бутылкой пива. Но мне это не особенно удавалось. Солнце отражалось на воде, и она, похожая на разбитые осколки зеркала, слепила глаза. Я хотел позвонить Энни и извиниться, но как объяснить, что страсть к алкоголю может быть сильнее, чем потребность в чьей-то любви? По правде говоря, в этот момент у меня не было ни мужества, ни сил признать свою безответственность и слабость. Вместо этого я размышлял об относительности времени, о полном понимании того, что никакое количество лет не может оторвать меня от ужасного прошлого и что коктейль, приготовленный Филипом Мерфи, откатил меня далеко назад в сюрреалистический мир, где гуляли на воле драконы и чудовища.

Еще я думал о своем утонувшем отце и задавал себе вопрос, что бы он делал в такой ситуации. Он был большим, сильным мужчиной, смуглым каджуном, любящим посмеяться, белозубым и синеглазым, выросшим на boudin23, куш-куше и тефтелях из саргана24. Он любил охотиться, ставя ловушки на пушного зверя на Марш-Айленд, и работал нефтяником на буровых вышках, забираясь высоко на тележке подъемного крана. И пожалуй, лучшее, что он сделал в своей жизни — окружил нас, меня и Джимми, заботой, когда моя мать сбежала с торговцем из Моргана. Но когда у него не было работы, он жестоко пил и иногда устраивал дебоши в барах, и его сажали в местную кутузку. Белый клок волос у меня и у Джимми объяснялся недостатком витаминов из-за неправильного питания. Но тем не менее даже в эти трудные времена он мог без устали что-то выдумывать и быть таким добрым, что мы запомнили это навсегда. Как-то в Хэллоуин, когда пекановые деревья стояли увешанные орехами, чернея на фоне оранжевого неба, он мог прийти домой с вычищенными внутри тыквами, длинными срезанными стеблями сахарного тростника и коробками горячих имбирных пряников. А в наши дни рождения утром мы находили рядом с тарелками кус-куса и boudin дюжину снарядов времен Гражданской войны или наконечники индейских стрел из розового кварца, а однажды — заржавевший револьвер эпохи Конфедерации, который он откопал на берегу залива Тек.

Обычно он говорил с нами по-французски и дал нам за многие годы бесчисленное множество советов, наблюдений, рассказал сотни сказок, которые, по его словам, он узнал от своего отца, но я думаю, что он выдумывал их по ситуации. Вот английский вариант некоторых из них:

• Никогда не делай то, чего не хочешь.

• Если все с чем-то соглашаются, это, скорее всего, ошибочно.

• Символом Соединенных Штатов является скорее лангуст, чем орел. Если посадить орла на железную дорогу перед приближающимся поездом, что сделает орел? Улетит. Но если посадить лангуста на те же самые рельсы, что сделает он? Он поднимет свои клешни, чтобы остановить поезд.

Но он давал нам и серьезные советы. Вот сейчас я почти слышал, как он шепчет из далеких зеленых глубин Мексиканского залива: «Если ты прочесал все болота, охотясь на аллигатора, который сожрал твою свинью, и остался с пустыми руками, вернись туда, откуда начал, и проделай все еще раз. Просто ты не заметил, как прошел прямо по нему».

Лучшего совета для полицейского и быть не может. Остаток дня я проспал и проснулся уже в прохладных сумерках, когда в пурпурной дымке запели цикады, а в деревьях замигали светлячки. Я искупался под душем, почувствовав, что голове и телу стало легче, и поехал в агентство «Хертс», где взял напрокат маленький форд.

Поскольку в большей части Французского квартала автомобильное движение ночью было запрещено, я припарковал машину у Французского рынка и пошел пешком до улицы Бурбон. Здесь было шумно: из баров и стрип-холлов неслась музыка, на тротуарах было полно туристов, пьяниц и бомжей, которые пытались сберечь в себе последние остатки местного колорита. Мою излюбленную группу — компанию сутенеров и охотников за юбками — составляли черные уличные танцоры, отбивающие чечетку; они были в разгаре работы. На туфлях у них огромные набойки, и когда они начинали танцевать под музыку из баров, то стук стоял, как от лошадиных копыт. Кто-то из танцоров периодически останавливал какого-нибудь туриста и, заглядывая ему в глаза, говорил:

— Спорим на полдоллара, что я скажу тебе, где находятся твои туфли?

Если турист принимал пари, то танцор говорил следующее:

— Твои туфли у тебя на ногах, а твои ноги на Бурбон-стрит. Ты же не станешь возвращать свою ставку, правда?

Я зашел в салон для взрослых «Платон». Задержавшись в мужской уборной, вытащил из своего пистолета 45-го калибра обойму и, положив разряженный пистолет в один карман, а обойму — в другой, открыл без стука дверь в офис Уэсли Поттса.

— Что происходит, Уэс? Здесь комитет помощи неимущим? — сказал я.

Он сидел за столом в своих серо-голубых брюках из искусственной материи, забравшись с ногами на стул, смотрел по телевизору бейсбольный матч и ел жареного цыпленка, прижимая коробку к животу. Голова у него блестела от масла для волос, а глаза уставились на меня двумя бегающими голубыми шариками. Снова начав жевать, он проглотил кусочек цыпленка.

— Я ищу одного парня по имени Бобби Джо Старкуэзер, — сказал я. — У меня есть подозрения, что он поклонник тихуанского наглядного искусства.

Его взгляд метнулся в сторону и снова вперед.

— Слышал, они вытянули ваш лотерейный билет, лейтенант, — проговорил он.

— В такие тяжелые времена всегда ходит много сплетен.

— Да это больше на заметку в «Таймс-Пикаюн» похоже.

— Это все бюрократические заморочки, на которые ребятам вроде нас с тобой не нужно обращать внимание.

— Я думал, что мы уже договорились с вами, лейтенант. У меня насчет этого ничего нет, ну, кроме фильмов, которые Пёрсел раздавил. Из-за этого я мог угодить в самое настоящее дерьмо.

— Я постепенно теряю связь с осведомителями, поэтому мы здесь действуем, полагаясь на веру.

— У меня сегодня такой беспокойный день. Думаю, вы должны это понимать. Неважно, что вы думаете обо мне, но я не балаганный шут, который, развлекая толпу, прыгает, как зернышко кукурузы на сковородке. У меня есть семья, мои дети ходят в воскресную школу, я плачу большие налоги. Может, в моих налоговых декларациях есть доля фантазии, ну а Никсон что, лучше, что ли? Человеку хочется немного уважения, немного признания его собственного пространства, собственных проблем.

— Я все это знаю, Уэс. Поэтому и чувствую себя паршиво, когда так поступаю с тобой.

Я вытащил из кармана пиджака пистолет, оттянул ствольную коробку, резко отпустил затвор, который громко щелкнул, и прицелился ему между глаз, опустив ствол так, чтобы он мог видеть курок.

Он тяжело задышал, лицо передернулось, на неровной коже выступили капли пота, глаза скосились, фокусируясь на направленном пистолете. Он замахал дрожащими руками перед дулом.

— Не надо направлять его на меня, лейтенант, — взмолился он. — Я был на войне. Я не выношу оружия.

— Твой дружок сказал, что тебя выгнали из армии за недостойное поведение.

— Неважно. Я ненавижу оружие. Ненавижу всякую жестокость. Господи, я сейчас от страха описаюсь!

Его била дрожь. Коробка с цыпленком упала на пол, он все время сухо сглатывал, словно сердце скакало у него в горле, и тер руки, как будто они были чем-то испачканы. Потом он, не сдерживаясь, заплакал.

— Я не могу этого сделать. Прости меня, Уэс, — сказал я, опуская пистолет.

— Что? — слабым голосом спросил он.

— Прошу прощения. Мне не следовало так поступать. Если не хочешь потратить на кого-то десять центов, дело твое.

Он никак не мог прекратить икать и трястись.

— Расслабься. Он пуст. Вот смотри, — показал я на ствол в руке и щелкнул спусковым крючком.

Он непроизвольно дернул головой от звука.

— Меня чуть инфаркт не хватил. У меня в детстве была ревматическая лихорадка. Я такого стресса второй раз не перенесу, — выговорил он.

— Я угощу тебя виски из соседнего бара. Ты что будешь?

— Двойной «Блэк Джек» на льду и «Туборг» на запивку, — сморгнул он и запнулся. — Только пиво чтобы тоже холодное было. Хозяин-еврей, который готовит такой заказ, всегда норовит сократить расходы на охлаждение.

Я пошел в соседний бар, где мне пришлось выложить восемь долларов за импортное пиво и два бокала виски в чаше со льдом. Когда я вернулся в офис Уэсли, в воздухе летали облачка дыма — Уэс курил травку. На его лице застыла отрешенность, как у человека, который только что съел самокрутку.

— Мой врач рекомендует мне ее от глаукомы, — сообщил он. — Подхватил ее в армии. К нам в окоп влетела ручная граната. Поэтому я все время такой нервный и не выношу стрессов.

— Понятно.

— Пиво холодное?

— Абсолютно. Ты уже в порядке?

— Конечно, — сказал он, отпивая виски, и захрустел кубиками льда. Он сузил свои непроницаемые глаза, наставив их на меня, как два ствола. — Лейтенант, я могу рассказать вам об этой сволочи.

— Почему же о сволочи?

— Он подонок. Кстати, раньше он как-то поставлял кокаин для Сегуры. Я еще жил тогда на Айриш-кэнел. Они всех окрестных мальчишек подсадили на эту дрянь.

— Да, члены клуба «Ротари» и «Рыцарей Колумба» потом об этом много говорили. Тебя приглашали на их сборища, Уэс?

— Я всего лишь продаю грязные иллюзии на темной сцепе. Я не покупаю человеческие души. Вы здесь этого подхалима с татуировками не найдете, потому что он живет не в Новом Орлеане. У него рыбачий домик в лесу, на берегу протоки Дес-Алеманс, в округе Сент-Чарльз. Он там только и делает, что распивает бутылки на заднем дворе с дробовиком наперевес. Этот парень — просто ходячая реклама федеральной помощи умалишенным.

— Поставить десятицентовик — этого не всегда достаточно.

— Я выдаю его тебе. Чего еще ты хочешь?

— Ты знаешь правила, Уэс. Мы не позволяем клиентам писать сценарий. Выкладывай все, что осталось. Как говорит Диди Джи, относись к людям с уважением.

Он выпил пива и бросил полный решимости взгляд на стену, лицо от воспоминаний стало злым. Было слышно, как он шумно дышит через нос.

— Сегура приглашал ребят в свой дом с бассейном выпить, перекинуться в картишки и просто потусоваться. Старкуэзер как-то начал трепаться о том, как он был «зеленым беретом» во Вьетнаме и как перерезал глотки нескольким шлюхам, когда они спали, и выкрасил их лица желтой краской, чтобы другие, проснувшись утром, нашли их в таком виде. При этом вся компания в это время ела салат с креветками, стараясь не сблевать на траву, и поэтому я сказал: «Эй, давайте сделаем перерыв или начнем делиться этими тошнотворными армейскими байками». Он посмотрел на меня так, как будто я какое-то насекомое. А потом, прямо перед всеми этими парнями и их девками, наблюдавшими за происходящим, ткнул мне пальцами в глаза тем приемчиком, какой всегда применял Мо Студж против Шемпа и Ларри. Одна из девиц заржала, а он столкнул меня в бассейн.

— Ну что ж, Уэс, уж не знаю, почему, но я тебе верю, — сказал я.

* * *

Я дождался рассвета, чтобы нагрянуть в рыбачий домик Старкуэзера. Клубы тумана кружились над протокой, поднимаясь меж затопленных деревьев, когда я выехал с прибрежной дороги, которая была проложена через болото одной нефтяной компанией. Мертвые кипарисы в сером утреннем свете были влажными и черными, а зеленый лишайник, росший у воды, подбирался прямо к толстым основаниям стволов. Туман среди деревьев был настолько белым и густым, что я с трудом различал дорогу перед машиной на тридцать футов. Гнилые доски трещали под колесами и громко стучали по нефтяной котловине. В этой утренней тишине от малейшего звука большие и маленькие цапли, громко хлопая крыльями, взлетали к верхушкам деревьев, залитых розовым светом. Наконец по одну сторону дороги в открывшемся просвете между деревьями я заметил лачугу, построенную из кирпичей, кленовых досок и кипарисовых бревен. Перед домом стоял джип «тойота», а к крыльцу была привязана кривоногая гончая, которая выглядела так, будто в нее стреляли утиной дробью. Я выключил зажигание прямо посреди дороги, тихо открыл дверь и пошел через деревья по одну сторону просвета, пока не поравнялся с крыльцом. Стволы дубов, росших по краям просвета, были все раздроблены ружейными выстрелами; повсюду на обрезках скрученной проволоки качались пробитые жестяные банки и разбитые бутылки; а кора была вся разодрана и выдолблена пулями до белой древесины. Сетчатая дверь в дом была приоткрыта, но изнутри не доносилось никакого шума, не было заметно никакого движения. Позади дома в деревянном загоне хрюкали и фыркали свиньи. Я передернул затвор на пистолете, дослав патрон из обоймы в ствол. Сделав глубокий вдох, я рысью перебежал через грязный двор, одним прыжком перемахнул через ступеньки крыльца, из-за чего псина чуть не свернула себе шею, до отказа натягивая цепь, и ворвался в дом.

Припав к полу, я обвел пистолетом комнату, погруженную во мрак. Сердце колотилось у меня в груди, глаза привыкали к темноте. На деревянном полу в беспорядке были разбросаны пивные банки, пакеты из-под хлеба, кисеты от табака, куриные кости, крышки от бутылок и клочья ваты из полусгнившего матраса, валявшегося в углу. Но никого в комнате не было. Вдруг кто-то отодвинул занавеску на двери в единственную спальню в глубине дома. Я направил пистолет прямо в лицо девице; ладони, обхватившие рукоять, сразу вспотели.

— Кто вы, черт побери, такой? — сонно спросила она. Ей было лет двадцать, одета в голубые обрезанные джинсы, а сверху — только лифчик. Лицо — какое-то вялое, неживое, волосы цвета мореной древесины, только широко открытые глаза сосредоточенно смотрели на меня.

— Где Старкуэзер? — спросил я.

— Кажется, он вышел еще с одним фраером. А вы коп или кто?

Я толкнул сетчатую дверь и спустился во двор. В тумане я разглядел сортир, перевернутую вверх дном пирогу, покрытую росой, деревянный загон для свиней, ржавую машину без колес в серебристых выбоинах от пуль. Солнце уже освещало деревья, можно было различить стоячую воду в болоте, берег, усеянный лютиками, мелкий испанский мох в воздухе, принесенный ветром с залива. Но на заднем дворе никого не было. Тут я опять услышал хрюканье и фырканье свиней и догадался, что они что-то едят у себя в загоне.

Они собрались кружком, склонив головы вниз, как будто что-то ели из корыта; затем одна из них, хрюкая, подняла голову, с громким хрустом что-то пережевывая, и снова опустила рыло вниз. Их морды и рты блестели от крови. А потом я увидел, как еще одна вытянула длинную голубоватую кишку из живота Бобби Джо Старкуэзера и побежала с ней, переваливаясь, по загону. Старкуэзер лежал с обескровленным лицом, с открытыми глазами и ртом, на бритом черепе были пятна грязи. Прямо над бровью чернела дыра диаметром в десятицентовую монету.

По земле разлились помои из мусорного ведра. Руки Старкуэзера были вытянуты вдоль туловища, было похоже, что в него стреляли с передней стороны загона. Я тщательно осмотрел мокрую землю со следами людей, собак, кур и наконец заметил в грязи нечеткий отпечаток уличных ботинок, прямо в центре которого виднелся контур шаблонной гильзы. На нее стреляющий, должно быть, наступил, а потом подцепил ногтем и вытащил.

Я вернулся в дом. Девица шарила в буфете.

— Так вы коп? — опять спросила она.

— Зависит от того, с кем говоришь.

— Колеса есть?

— Глядя на тебя, можно подумать, что ты уже целую аптечку приняла.

— Если вам нужно его накачать, торазина потребуется не меньше, чем пакетик сладкого драже.

— Надеюсь, тебе заплатили вперед.

Она сморгнула и опять уставилась на меня.

— Где он? — спросила она.

— Кормит свиней.

Она с сомнением посмотрела на меня и направилась к черному входу.

— Оставь его. Ты не захочешь посмотреть на это еще раз, — сказал я.

Но она не прореагировала. Через минуту я услышал, как девица издала такой звук, словно неожиданно шагнула в камеру с испорченным воздухом. С посеревшим лицом она вошла обратно.

— Ужасно, — сказала она. — Вы не хотите отвезти его на гражданскую панихиду или еще что-нибудь сделать? Фу, какая мерзость.

— Сядь. Я приготовлю тебе чашку кофе.

— Я здесь не могу оставаться. У меня в десять часов занятия по аэробике и медитации. Парень, на которого я работаю, следит, чтобы мы ходили на занятия, иначе мы просто не выдержим такого напряжения. Он просто бесится, если я пропускаю урок. Господи, как я оказалась среди этих психов? Вы знаете, что он сделал? Вышел голый в одних армейских ботинках и начал подтягиваться на крыльце. А собака сорвалась с привязи и загнала одного цыпленка в уборную. И он выстрелил в нее из ружья. А потом привязал и дал ей миску молока, как ни в чем не бывало.

— Что это за фраер был, с которым он вышел?

— На лице у него пятно — как будто розовый велосипед.

— Что?

— Ну, не знаю, как его описать. Большой такой. Меня такие типы не привлекают, понимаете, о чем я?

— Скажи еще что-нибудь о лице.

— У него что-то на носу и над одной бровью было. Ну, как будто шрам.

— Что он говорил?

Ее взгляд устремился в пустоту, рот слегка приоткрылся, лицо напряглось — задумалась.

— Он сказал: «Они хотят, чтобы ты подыскал себе новое местечко. Продолжай игру в гольф». Еще этот, не знаю, как его там, сказал: «Деньги болтают, а слухи летают. Мне нужно кормить своих свиней». — Она погрызла заусеницу, и глаза опять стали пустыми. — Слушайте, у меня проблема, — заявила она. — Он мне не заплатил. А мне нужно отдать парню, на которого я работаю, двадцать баксов, когда вернусь в бар. Вы мне его бумажник не достанете?

— Сожалею, но его, скорее всего, уже свиньи достали.

— Вы ничего не хотите предпринять?

— Я тебя подброшу, если хочешь уйти, детка. Потом позвоню шерифу, сообщу о Старкуэзере. Но тебя впутывать не буду. Если захочешь позвонить кому-нибудь попозже, дело твое.

— Вы же полицейский, правда?

— А почему бы и нет?

— Почему же вы меня на свободу отпускаете? Что-то задумали на потом?

— Тебя могут посадить в тюрьму как важного свидетеля. Этот парень, там, в загоне, убил десятки, может, сотни людей, но он сущий сосунок по сравнению с теми, на кого работал.

Она села в мою машину, навалившись на дверцу, лицо у нее отупело от большой дозы наркотиков. Она не проронила ни слова за все время долгой поездки через болота к районной дороге и только крепко стискивала коленями пожелтевшие пальцы.

* * *

Подобно многим другим, я получил во Вьетнаме великий урок: никогда не верь авторитетам. Но поскольку я пришел к мысли, что к авторитету всегда нужно относиться с уважением и пиететом, я знал также, что все это предсказуемо и уязвимо. Поэтому в этот день после обеда я уселся под своим пляжным зонтиком на палубе дома, надев только плавки и летнюю рубашку, приготовив на столике перед собой бутылку джина и бокал пива, и позвонил начальнику Сэма Фицпатрика в здание ФБР.

— Я вычислил Эбшира, — сказал я. — Не знаю, зачем вы держали меня в больнице. Он не так уж умело скрывался.

В трубке на секунду замолчали.

— У вас уши воском залеплены? — спросил он. — Как мне еще сказать, чтобы до вас дошло? Не заходите на территорию федералов.

— Я собираюсь надрать ему задницу.

— Вы этого не сделаете, черт побери, добьетесь только, что вам предъявят ордер за помеху федеральным властям.

— Вам это нужно или нет? — спросил я.

— У меня сильное подозрение, что вы пьяны.

— Откуда? Я собираюсь надрать ему задницу. Вы хотите присоединиться или хотите, чтобы мы, местные ребята, написали для вас эту историю в газете? Скоро наступит праздник, коллега.

— Да что с вами творится? Вы когда-нибудь остановитесь? Один из наших лучших людей сгорел в вашей машине. А ваши собственные товарищи выбросили вас, как мешок с собачьим дерьмом. Мне абсолютно ясно, что вы работаете над тем, чтобы снова стать алкоголиком, а сейчас болтаете о том, как убрать генерала в отставке, у которого две боевые награды. Возможно, вы с ума сходите, как вы полагаете?

— Вы хороший человек, но не надо со мной блефовать.

— Что?

— Это страшный порок. И он вас погубит.

— Ты, ублюдок, ты этого не сделаешь, — процедил он.

Я повесил трубку, выпил стакан джина и отхлебнул пива. Над озером, как желтый шар, пойманный в сети, висело солнце. Дул теплый ветер, и в жаркой тени зонта я обливался потом, стекавшим по моей обнаженной груди. Глаза слезились от удушливой влажности. Я набрал рабочий номер Клита в отделении Первого округа.

— Где ты? — спросил он.

— Дома.

— Тут о тебе многие спрашивают. Ты действительно плюнул им в суп, Дейв.

— Меня не так уж сложно найти. Кто мной интересовался?

— Федералы, кто же еще. Ты что, действительно звонил в агентство контрразведки? Господи, просто не верится.

— У меня было много свободного времени. Кто-то же должен раздавать пинки.

— Не знаю, захотел бы я поджарить этих ребят. Опасные парни. Не наш контингент.

— Считаешь, мне следует отступить на какое-то время?

— Кто знает? Только я бы перестал держать их за яйца.

— Я на самом деле звоню тебе, чтобы кое-что узнать, Клит. Ты хорошо разбираешься в перестрелках. Скажи, много ли тебе известно случаев, когда стрелявший подбирал свои гильзы?

— Не понимаю.

— Конечно, понимаешь.

— Не припомню, чтобы я когда-нибудь об этом задумывался.

— Я никогда такого раньше не встречал, — сказал я. — Только если сам полицейский стрелял.

— Так в чем дело?

— Забавно, как это так можно натренировать человека, не правда ли?

— Подумать только.

— Если бы я сам стрелял, я бы скорее оставил гильзу на месте перестрелки, чем свою подпись.

— Может, не стоит задумываться о таких вещах, Дейв?

— Как я говорю, у меня сейчас в работе простой. А это помогает занять время. Сегодня утром на Сент-Чарльз-авеню, в департаменте шерифа, я два часа потратил, отвечая на расспросы о Бобби Джо Старкуэзере. Они с вами уже всё обсудили?

— Мы слышали об этом, — в его голосе появилось раздражение.

— Ну там и пирушка была. Целый час продолжалась или даже больше. Не думаю, что от Бобби Джо хоть что-нибудь осталось, кроме пряжки и набоек.

— Да уж, ушел со свистом — быстрее, чем колбасный фарш. Парень нашел смерть в подходящем для себя месте. Мне пора закругляться, старик.

— Сделай одолжение. Как насчет того, чтобы залезть в компьютер и посмотреть, не найдется ли чего-нибудь на генерала в отставке с двумя звездами по имени Эбшир?

— Побездельничай-ка еще, Дейв. Приведи себя в порядок. Со временем выберемся из этого дерьма, вот увидишь. Adios25.

Из трубки в моей руке понеслись короткие гудки, и я уставился на мутную, в летней дымке, зеленоватую поверхность воды, налив себе еще стакан джина. Что у них на него есть? Я ломал себе голову. Публичные дома? Навар от продажи наркотиков? Иногда казалось, что лучшие из нас больше других становятся похожи на людей, которых мы просто ненавидели.

И если хороший полицейский терпел поражение, он никогда не мог оглянуться и вычислить тот самый момент, когда он свернул на улицу с односторонним движением. Я вспомнил, как сидел в зале суда, где одного бейсболиста, игравшего когда-то в высшей лиге, приговорили к десяти годам заключения в «Анголе» за вымогательство и торговлю кокаином. За семнадцать лет до этого он выиграл двадцать пять игр, он подавал так, что его мяч мог пробить амбарную дверь, а сейчас он весил три сотни фунтов и передвигался так, будто у него между ног висел мяч для боулинга. Когда его спросили, не хочет ли он что-нибудь сказать перед оглашением приговора, он уставился на судью, на шее у него затряслись жирные складки, и он ответил: "Ваша честь, я просто не представляю, как перемещусь отсюда — туда".

И я ему поверил. Но поскольку я сидел под теплым бризом с навевающим дремоту виски, добравшимся уже до головы, то меня не особенно занимали ни Клит, ни бывший бейсболист. Я знал, что мой собственный запал уже зажжен, и было только делом времени, чтобы очаги ненависти в моей душе превратились в большой пожар, который с треском вырвется из-под контроля. Никогда еще я не чувствовал себя более одиноким, и я стал читать молитву, которая была полным опровержением всего, чему меня учили в католической школе: "Господи Милосердный и Всевышний, не оставь меня, даже если я оставлю тебя".

## Глава 8


Уже в разгар того же дня я, купив себе большой сандвич с устрицами, креветками, салатом и пикантным соусом, поехал по прохладной тени зеленых улочек к редакции газеты «Таймс-Пикаюн», где ночной редактор иногда позволял мне пользоваться их архивом справочного материала.

Но сначала я хотел принести извинения Энни за то, что оставил ее в одиночестве на лодке прошлой ночью. Стакан виски в обед всегда наделял меня какой-то чудодейственной энергией.

Я купил бутылку «Колд Дак» и коробку конфет пралине, которую по моей просьбе завернули в прозрачную оранжевую бумагу, перевязав желтой ленточкой, и, не снимая выглаженный льняной полосатый пиджак, неспешно пошел по дорожке, залитой дымчатым светом, к ее дому. В воздухе пахло сиренью, вскопанными цветочными клумбами, травой с подстриженных лужаек и прохладной водой от разбрызгивателей, пускающих струи на изгороди и стволы деревьев.

На звонок в дверь никто не ответил, но я, обойдя дом, нашел Энни во дворе. Она жарила мясо на раскладном гриле под кустом персидской сирени. На ней были белые шорты, соломенные шлепанцы и желтая рубашка, завязанная узлом под грудью. Глаза у нее слезились от дыма, и она, отойдя от огня, взяла со стеклянного столика, накрытого к обеду, штопор. Бутылка джина была завернута в бумажную салфетку с резиновым кольцом. Ее взгляд ненадолго прояснился, когда она увидела меня, но она отвела глаза.

— О, привет, Дейв, — сказала она.

— Мне следовало позвонить. Я доставил тебе не лучшие минуты.

— Немножко.

— Вот принес конфеты и «Колд Дак», — сказал я.

— Как это мило с твоей стороны.

— Прости, что ушел от тебя прошлой ночью. Есть кое-что, что ты, боюсь, не поймешь.

Ее синие глаза засверкали. Я увидел у нее над грудью красное родимое пятнышко.

— Лучший способ прекратить беседу с девушкой — сказать, что она чего-то не может понять, — заметила она.

— Я хотел сказать, что этому нет никакого извинения.

— Так вот в чем причина. Похоже, ты просто не хочешь повернуться к проблеме лицом.

— Я вышел за выпивкой. И пил всю ночь. Завис в одном баре на старом шоссе и пил там с актерами, которые интермедии исполняют. А еще звонил в ЦРУ и ругался с дежурным офицером.

— Похоже, это отвратило тебя от телефона на пару дней.

— Я пытался найти Бобби Джо Старкуэзера. Кто-то пристрелил его в загоне для свиней.

— Мне это неинтересно, Дейв. Ты пришел грузить меня?

— Ты полагаешь, что я рассказываю тебе всякую ерунду?

— Нет, но думаю, что ты слишком много думаешь о делах и жаждешь отомстить. Я вчера вечером играла увертюру и из-за тебя все напутала. А теперь ты вспомнил о своем долге джентльмена. Извини, но я не занимаюсь отпущением грехов. Я ни о чем не жалею. Если жалеешь ты, это твои проблемы.

Она начала переворачивать вилкой мясо на гриле. Огонь резко поднялся вверх, и она прищурилась от дыма и продолжала заниматься мясом с чрезмерным усердием.

— Я правда сожалею, — проговорил я. — Но насчет того, что я слишком зациклен, ты права. Единственное, что меня интересует, — одна девушка.

Мне захотелось, обняв ее за талию, увести от огня и, повернув к себе лицом, погладить кудрявые волосы.

— Ты просто не должен был оставлять женщину ночью одну, Дейв. — Я отвернулся под ее взглядом. — Я проснулась, а тебя нет, и подумала, что опять приходили эти недоумки. Я до самого рассвета ездила туда-сюда по пляжу, пытаясь тебя разыскать.

— Я этого не знал.

— А как ты мог знать, если болтался с какими-то артистами?

— Энни, дай мне еще один шанс. Я не могу обещать тебе многого, но больше осознанно причинять тебе боль не буду. Может, это совсем не то, что нужно, но это все, что у меня есть.

Она отвернулась, и я увидел, как она вытирает глаза тыльной стороной запястья.

— Ладно, до следующего раза. Сейчас ко мне должны прийти.

— Договорились.

— А что, все эти люди стоят того, чтобы тратить на них время?

— Если я не найду их, они найдут меня. Даю голову на отсечение.

— Мои прапрадедушка и прапрабабушка жили рядом с подземной железной дорогой. Рейдеры Куонтрилла разрушили их землянки и сожгли кукурузные поля. Еще долго после того, как умерли Куонтрилл, Кровавый Билл Андерсон и Джесс Джеймс, они спокойно растили детей и пшеницу.

— Но кто-то же положил конец существованию Куонтрилла и его компании, а именно, кавалерия федералов.

Я улыбнулся ей, но неожиданно ее лицо показалось каким-то болезненно серым в электрическом свете фонаря, подвешенного на дерево. Забыв о приличиях и о том, что с минуты на минуту появится ее друг, я, не сдерживаясь, обнял ее и поцеловал в кудри. Но она не ответила. Плечи были напряженными, глаза смотрели в сторону, руки остались холодными и неживыми.

— Позвони мне завтра, — прошептала она.

— Обязательно.

— Я хочу, чтобы ты это сделал.

— Я сделаю. Обещаю.

— Просто сегодня я еще не пришла в норму. Завтра все будет в порядке.

— Я оставлю конфеты. Позвоню рано-рано. Может, сходим позавтракать в кафе «Дю Монд».

— Звучит заманчиво, — проговорила она.

Но глаза ее остались непроницаемыми, я ничего не смог в них прочесть. Под всей ее очаровательной таинственностью скрывалось чувствительное сердце провинциальной девушки со Среднего Запада.

Когда я брел по дорожке, ведущей к выходу, мимо меня прошел молодой человек, по внешнему виду — типичный выпускник Туланского университета. На нем были светлые брюки, бледно-голубая рубашка и полосатый галстук. Он был очень симпатичный и добродушно улыбался. Я спросил его, не он ли приглашен на обед к Энни Бэллард.

— Вообще-то да, — ответил он и снова улыбнулся.

— Тогда вот, возьмите, — сказал я и протянул ему бутылку «Колд Дак». — Это чтобы вечер пошел удачно.

Ситуация была стара, как мир, и секунду позже я почувствовал себя глупым и невоспитанным. Потом мне вспомнилась истина, которой меня научил во Вьетнаме пехотный офицер, обычно разрубавший гордиевы узлы такой фразой: «Наплюй. Где ты видел счастливого проигравшего?»

Вечером я сидел в архиве редакции «Таймс-Пикаюн», перелистывая пожелтевшие страницы старых газет, прокручивая микрофильмы на экране и размышляя о непонятной важности прошлого в нашей жизни. Если стараться освободиться от него, можно разрушить саму память. В то же время оно единственное мерило нашей самоидентификации. Здесь для себя самого нет никакой тайны: мы то, что мы делаем и где побывали. Поэтому мы вынуждены постоянно воскрешать прошлое, воздвигать ему памятники и сохранять живым, чтобы помнить, кто мы такие.

Для кого-то самые темные страницы собственного прошлого почему-то предпочтительнее тех немногочисленных моментов мира и согласия, которые иногда случаются в жизни. Почему? Одному Богу известно. Я думал о поклонниках Панчо Вильи, для которых его гибель и окончание жестокой эры его власти оказались настолько неприемлемыми, что они выкопали его труп и, отрезав голову, поместили ее в огромный стеклянный кувшин, наполненный белым ромом. А потом отвезли его на машине в окрестности Эль-Пасо, к горам Ван-Хорн, где и закопали, насыпав сверху груду оранжевых камней. И впоследствии, вот уже много лет, они приходили туда по ночам, и, разобрав камни, курили марихуану, обвеваемые горячим ветром, и беседовали с ним, глядя сквозь стекло в его раздувшееся, перекошенное лицо.

Но сейчас я искал ниточку другой темной истории. Генерала с двумя боевыми звездами было не так уж сложно найти. Полное имя его было Джером Гэйлан Эбшир, проживал он прямо в Новом Орлеане, в округе Гарденс, рядом с авеню Сент-Чарльз. Закончил Вест-пойнтский университет, имел выдающиеся боевые заслуги во Второй мировой и корейской войнах. На цветной фотографии 1966 года он был запечатлен во время обеда со своими подчиненными на посадочной площадке с выстриженной травой, на одной из центральных возвышенностей Вьетнама. Все сидели и ели пайки из раскрытых вещмешков. Через его обнаженную грудь был переброшен ремень с кобурой, откуда выглядывал автоматический пистолет. Лицо сильно загорело, волосы были ослепительно белыми, а из-за отсветов бутанового пламени глаза казались синими-синими. Изобретательный журналист сделал под фотографией подпись: «Счастливый боец».

Но в газетной подшивке я наткнулся еще на одного Джерома Гэйлана Эбшира, помоложе. Он был лейтенантом армии Соединенных Штатов, возможно, сыном первого. Впервые его имя всплыло в 1967 году, когда его внесли в список пропавших без вести при военных действиях. Второй раз он упоминался 1 ноября 1969 года. В статье рассказывалось о том, как в местечке под названием Пинквилль вьетконговцы держали в плену двух американских солдат, которых в конце концов привязали к столбам, сунув их головы в деревянные клетки с крысами. Одним из этих солдат был, предположительно, лейтенант Джером Эбшир из Нового Орлеана.

Словечко «Пинквилль» выскочило из текста, как непрощенный, специально забытый грех. Так солдаты американской армии называли местность вокруг Май-Лай.

У библиотекаря, составлявшего подшивку, видимо, возникли те же ассоциации, потому что тут же была прикреплена ксерокопия статьи с ссылками на эту, в которой приводились показания на военном суде некоего лейтенанта Уильяма Келли, которого судили за распоряжения, приведшие к майлайской бойне. Один из добровольцев, взявший слово, обмолвился, что, по рассказам пленных вьетконговцев, эти два американца помогали им устанавливать мины на рисовом поле, том самом, на котором подорвались его товарищи.

Я устал. Мой организм опять жаждал спиртного, и от всех этих названий, дат, фотографий казненных вьетнамских крестьян я впал в такую грусть и отчаяние, что закрыл страницы, выключил проектор и, подойдя к окну, целую минуту просто смотрел в темноту. Надеюсь, никто из присутствующих в архиве моих глаз в этот момент не видел.

Я никогда не сталкивался с жестокостью американцев, по крайней мере намеренной, поэтому у меня не было таких воспоминаний о войне. Наоборот, если за год моего пребывания во Вьетнаме я и видел американцев с другой стороны, то лишь однажды — это был странный инцидент, в котором фигурировали двое из нашего взвода и тонущий буйвол.

Они были уроженцами юга, что чувствовалось почти во всем. Родом из промышленных городков, где располагались текстильные фабрики, консервные и хлопкоочистительные заводы и где молодых людей редко ожидает что-то большее, чем кино на открытом воздухе в субботу вечером с такими же ребятами в заношенных футболках, которые они носили, еще учась в университетах. Мы с ними отошли на двадцать миль от туземной деревни в охраняемую зону, где рядами росли деревья и текла молочно-кофейного цвета речка. Парни сбросили свои вещмешки и винтовки, разделись и стали плескаться на мели, как мальчишки. В разгар дня солнце пригревало сквозь деревья, испещряя землю узорной тенью. Я не спал больше суток и прилег в прохладную невысокую траву под индийской смоковницей, прикрыв глаза рукой, и через несколько секунд заснул.

Я проснулся через полчаса от хихиканья, громкого смеха и дурманящего запаха марихуаны. Кто-то добыл немного камбоджийской красной травки, и весь взвод ею накачался. Я резко поднялся на ноги, спустился по берегу и понял, что всех их забавляет происходящее посередине реки. Борясь с сильным течением, буйвол решил выбраться из воды, но увяз в илистом дне и теперь барахтался, еле доставая носом воздух. Глаза у него широко раскрылись от ужаса, в рогах застрял наносной мусор. Хозяин быка в шляпе французского легионера на своей вытянутой голове, такой худой и костлявый, что напоминал вешалку, метался по берегу, размахивая руками, и кричал нам что-то по-вьетнамски, перемежая речь французскими словами.

Два двоюродных братца из Конро, штат Техас, пробрались вброд к быку, с арканом, связанным из каната, который они стащили из кузова грузовика, принадлежащего морской пехоте. На их загорелых мокрых спинах рельефно проступали мышцы и позвонки, они, смеясь, бросали свой аркан с безумной самоуверенностью девятнадцатилетних мальчишек-ковбоев.

— Осторожно, здесь попадаются выворотни, — заметил я.

— Смотрите, лейтенант, — откликнулся один из них, — рогач с нашей помощью выскользнет из ила быстрее, чем рыло свиньи из грязи.

И тут я вдруг увидел в мутном потоке сучковатые черные корни затонувшего дерева, которые показались над поверхностью воды, как лапа чудовища.

Дерево обрушилось на них с такой силой, что их лица побелели. Нахлебавшись воды, они стали отплевываться, пытаясь отплыть от мутно-желтой пены, окружавшей ствол и корни, которые тыкались им в глаза, заставляя морщиться. Дерево закрутилось в реке, поблескивая грязью, и, набирая скорость, утащило их под воду. Мы все ждали, что они вынырнут позади него, в спокойном месте, отряхивая воду с блестящих на солнце волос, но больше никогда их не увидели.

Три часа мы прочесывали реку баграми и рыли дно абордажным крюком. Но вместо наших людей выловили коробку от ленты французского пулемета, ящик с неразорвавшимися японскими гранатами, которые на берегу стали сочиться ржавой водой и зеленой слизью, американские банки из-под содовой и сеть с грузового судна, в которой запутались мертвые вьетконговцы, должно быть сброшенные с одного из наших вертолетов. Сквозь плотную сеть, туго натянувшуюся в воде, высовывались головы и руки погибших, которые напоминали узников, уставших от своего вечного заключения.

Я написал письма в Конро семьям этих двух ребят, объяснив, что они отдали свои жизни, пытаясь помочь товарищам. Никто не отнимал у них жизнь, они ее отдали. Я не стал писать о своем сожалении, что медалей не дают за простодушие и безрассудное мужество, которых было не занимать сельскому парнишке из Техаса в стране, казалось, созданной для пресыщенных, временно задержавшихся колонистов.

* * *

Через час я сидел в чудесном старом баре на Мэгезин-стрит, который отделяла от округа Гарден огромная территория жилых домов — некрашеных деревянных строений девятнадцатого века, с провисшими переходами и грязными двориками. Они напоминали мне негритянские кварталы, построенные у плантаций в округе Иберия. В самом баре, как и во многих других зданиях на Мэгезин-стрит, были сетчатые двери, а на больших фасадных окнах — вертикальная деревянная решетка. Внутри тянулась длинная барная стойка из красного дерева с медным поручнем, работали потолочные вентиляторы, на стенах висели эмблемы пива «Хэдекол» и «Дикси-45», орешков «Доктор Натс», политические плакаты с портретом графа К. Лонга и доска, на которой мелом были написаны названия команд высшей лиги и результаты игр. Хозяин заведения когда-то был игроком «Лафайет Буллс» в несуществующей ныне лиге «Эванджелин» класса С. Он так до конца и не смог проститься со вчерашним днем. Он продавал плохо упакованные сигареты и табак «Вирджиния Экстра», разложив их без коробочек на полках, вечером по четвергам накрывал клеенкой столы для пула и готовил суп из окры без курицы, как обычно его готовили в сельских барах, никогда не вызывал полицию, чтобы успокоить какого-нибудь хулигана, на полках бара держал большие банки из-под рассола, наполненные сваренными вкрутую яйцами, и готовил такой острый boudin, что можно было разрыв сердца получить. В помещении с мягким светом всегда было прохладно, в патефоне-автомате всегда было полно пластинок с зайдеко и каджунской музыкой, а в глубине бара, под эмблемой красного пива «Джакс» и покачивающимися лампами с жестяными абажурами, работяги играли в пул.

Арчи, хозяин бара, взял у меня пустую тарелку из-под boudin и протер стол тряпкой. Он был темноволосым каджуном с широким круглым лицом и маленьким ртом. Руки были покрыты черными волосами. Я протянул ему пустой стакан, чтобы он его снова наполнил.

— Ты знаешь, почему этот коктейль называют «острым», Дейв? — спросил он. — Потому что он так ударяет в голову, что, кажется, тебе выбили все металлические зубы.

— Звучит непривлекательно.

— А потом, в один прекрасный день, весь мозг оказывается сожженным.

— Можно мне еще стакан джина?

— Не люблю спорить в ущерб собственной выгоде, но я просто ненавижу, когда ты садишься у стойки и прислушиваешься к тому, что требует твой желудок.

— Может, тебя утешит, если я скажу, что сам не в восторге от этого?

— Ну хоть сегодня отдохни. Устроишь себе проблемный день в другой раз, если захочешь.

Я отвел глаза. Он был мне другом и честным человеком, и поэтому я был перед ним безоружен, хотя знал, что в состоянии довести любого, даже старого друга, до инсульта, чтобы спасти свое положение.

— Меня сейчас еще кое-что тревожит. Ты светишься, — сказал он.

— О чем ты?

— Когда носишь на бедре пистолет размером с буханку кукурузного хлеба, некоторые начинают беспокоиться.

— Вот возьми, — сказал я, отстегивая кобуру с пояса. — Пусть полежит под стойкой до моего ухода.

— Да что с тобой творится, Дейв? Пытаешься ускорить свое падение? Зачем навлекать на себя столько несчастий?

— Он не заряжен.

— Да я говорю о сегодняшнем вечере. Значок у тебя забрали. Это значит, что ты уже не можешь разгуливать по улицам, как Уайетт Эрп.

— Знаешь что-нибудь о генерале в отставке по имени Джером Эбшир из Притании?

— Немного знаю. Его сын часто захаживал сюда.

— Он рьяный коммунист?

— Нет, не думаю. О нем всегда говорили, что он отличный парень. Хотя сын у него был не подарочек. Он приходил сюда со своей бейсбольной командой, когда поступил в Туланский университет. Большой такой, белобрысый, рука, которой он подавал, была у него как плеть. Он любил устраивать тут борьбу на руках, драки и веселье. Жаль, что он пропал во Вьетнаме.

— А кто-нибудь знает, что с ним произошло?

— Слухи ходят разные. Попал в плен, бежал, вьетконговцы его казнили, что-то в этом роде. Мой мальчишка тоже там побывал, но вернулся домой жив-здоров. Сказать по правде, Дейв, даже представить страшно, что бы я делал, если бы его потерял.

— Мне нужно пройтись. Увидимся как-нибудь, Арчи.

— Надеюсь. Не торопи ход событий без необходимости, старик.

Я поехал в округ Гарденс. Этот район был застроен домами, возведенными в 1850-е годы. Каждый был с широким крыльцом и верандой на третьем этаже, каждый украшен рядом колонн с завитками волют, на окнах — частый переплет, к входу шла тропинка через выложенный кирпичом дворик, на лужайках стояли вышки для обзора. Вдоль улиц рядами росли дубы, а сами дворики были густо засажены всевозможными южными цветами и деревьями: цветущим миртом, азалией, бамбуком, магнолией и банановыми деревьями, гибискусом, кустами красных и желтых роз. До меня доносился запах костров для барбекю и плеск воды в бассейнах. Это был исторический район, охраняемый государством, район, в котором постоянно устраивались приемы в саду, перетекавшие с одной пышной, аккуратно подстриженной лужайки на другую.

Дом Джерома Гэйлана Эбшира не был исключением. Кирпичная стена освещалась зажженными свечками в бумажных воронках, стоявшими в цветочных клумбах. Сквозь высокое окно, расположенное за крыльцом, я увидел, что в большой гостиной в свете канделябров толпятся гости. Громкий разговор было слышно даже на улице. Где-то в глубине, на лужайке, играл оркестр.

«Почему бы не попытаться?» — подумал я. На мне был пиджак и галстук. Арчи был прав. Зачем торопить события, если можно просто бросить биту в голову подающего мяч?

Я припарковал машину на улице и отправился на вечеринку. Тротуар весь покоробило и вздыбило крупными корнями, протянувшимися под асфальтом. Я застегнул пиджак на все пуговицы, чтобы не было видно пистолета, причесался, пригладил ладонью галстук и пошел прямо к кирпичному входу, твердо глядя в глаза проверявшему в дверях приглашения.

Он, наверное, работал в охранной фирме, и ему не доводилось задерживать кого-либо более серьезного, чем юные возмутители спокойствия на вечеринках.

— У меня нет приглашения. Я новоорлеанский полицейский, — сказал я.

— Можно взглянуть на ваше удостоверение?

— Вот это прием. Позвоните в отделение Первого округа и сообщите, что здесь находится лейтенант Дейв Робишо.

— Думаю, вы пьяны, сэр.

Я прошмыгнул мимо него, зашел в бар и взял с подноса бокал шампанского. Комнаты были обставлены французской антикварной мебелью: темно-красными диванами с резным обрамлением из орехового дерева; на стенах висели старинные часы, украшенные золотом и серебром, и портреты маслом представителей военного рода, уроженцев юга, времен войны 1812 года. Полы светлого крепкого дерева были натерты до такого блеска, что выглядели пластиковыми. Все столешницы, латунные канделябры, пепельницы, стеклянная вытяжная труба с подсветкой и отполированные резные украшения сияли так, как будто их непрерывно протирали мягкой тряпочкой.

Присутствующие были пожилого возраста, несомненно, богаты, уверенны в себе, в своих друзьях, в реальности мира изящных манер и преуспевания, в котором они жили. Волосы женщин отливали синевой, вечерние платья ярко сверкали, шеи и запястья украшали драгоценности. Мужчины в белых смокингах держались так, словно возраст больше не является физической проблемой их жизни, в отличие от бедных, а борьба за выживание им уже непонятна. То, что я не принадлежал к их кругу, было очевидно, но они с большим участием и вежливостью смотрели прямо на меня.

Тем временем входной охранник о чем-то шептался с двумя другими, похожими на нанятых полицейских, и все трое пристально меня разглядывали. Я поставил пустой бокал шампанского, взял еще один и прошел через старинные двери на задний дворик, где несколько поваров-негров в белых жакетах готовили напитки из виски пополам с водой, смешивая их с сахаром, льдом и мятой, и жарили на вертеле поросенка. Ветер шелестел в кронах дубов, банановых деревьев и бамбука, обрамлявших лужайку, и рябил темную, как бургундское вино, воду в бассейне без подсветки. Один из пожилых поваров отмахивался рукой от дыма.

— Куда ушел генерал? — спросил я его.

— Он выпивает с другими джентльменами в библиотеке.

— Мне бы не хотелось еще раз пробираться через толпу. Есть ли другой путь в библиотеку?

— Да, конечно. Пройдите назад через кухню. Там девушка подскажет, где библиотека.

Я пошел по подстриженной лужайке, миновал огромную кухню в колониальном стиле, стены в которой были выложены кирпичом. Здесь три черные девушки-служанки приготовили закуски и вышли с ними в коридор. Я увидел в слегка приоткрывшуюся дверь библиотеки двух мужчин с высокими стаканами в руках, которые разговаривали с кем-то, сидевшим, скрестив ноги, в кресле. Одного из мужчин я сразу же узнал. Толкнув дверь, я отпил из бокала с шампанским и улыбнулся всем троим.

Генерал прибавил в весе со времен фотографии в газете, но загар так глубоко въелся в кожу, что не сошел до сих пор. Он весь светился здоровьем, седые волосы были подстрижены по-военному коротко, а взгляд холодных синих глаз был тверд и спокоен, как у человека, которого никогда не останавливали сложности или сомнения в вопросах морали.

— Как поживаете, генерал? — начал я. — Удивительно, кого только не встретишь на коктейлях в эти дни. Я, конечно, себя имею в виду. Но что здесь делает такой персонаж, как проныра Уайнбюргер? Большинство людей, видя этого человека поблизости, звонят в компанию «Оркин».

— Я позабочусь об этом, — сказал Уайнбюргер и протянул руку к телефону.

— Все нормально, — прервал генерал.

— Я бы не сказал, — продолжал я. — Похоже, кое-кто из ваших кадров начинает выходить из тени. У меня есть парочка фотографий Бобби Джо Старкуэзера, где он запечатлен лежащим на задах своего охотничьего домика. Можете получить их в качестве открыток.

— В моем доме с вами будут обращаться как с гостем, даже если вы пришли без приглашения. Можете вернуться в бар или остаться.

— Мне и здесь хорошо.

— Вы, должно быть, слишком много выпили или просто одержимы навязчивой идеей, — сказал он. — Но в вашем пребывании здесь нет никакого смысла.

— Вам следовало бы остаться в регулярной армии, генерал. Эти ребята, работающие на вас, вряд ли даже соответствуют мафиозным стандартам. Уайнбюргер — это просто брильянт в их коллекции. Как-то раз один наивный коп из Первого округа попросил его выступить защитником группы бедняков с Гаити, а он ответил: «Я слишком занят товарными марками продуктов питания». Вот такие любители и убили IPs.

— Что вам известно о IPs?

— Я тоже служил во Вьетнаме, только мое подразделение погибло, защищая невинных людей. Не думаю, что вы можете сказать то же самое.

— Как вы смеете! — воскликнул он.

— Умерьте свою благородную ярость. Вы с ног до головы вымазаны в крови Сэма Фицпатрика, и я собираюсь привлечь вас за это.

— Не обращайте внимания. Он пьян, — сказал Уайнбюргер.

— Я подкину вам еще кое-какую проблему, — продолжал я. — Я навещал отца девятнадцатилетней девушки, которую убили люди Сегуры. Интересно, захотели бы вы встретиться с ним лицом к лицу и объяснить, зачем ей нужно было отдавать свою жизнь из-за грязной игры, в которую играете вы и ваши кретины.

— Убирайтесь.

— Вы во Вьетнаме потеряли сына. Думаю, если бы он был жив, он бы считал вас позором семьи.

— Уходите из моего дома. И никогда больше не приходите сюда!

— Вам от меня покоя не будет, генерал. Я стану самым большим несчастьем в вашей жизни.

— Нет, не станешь, Робишо, — возразил Уайнбюргер. — У тебя во рту вечный двигатель, да еще из него сильно воняет. Ты просто маленькая нервная птичка, которая всем надоедает.

— Уайнбюргер, как, по-твоему, ты здесь оказался? Благодаря тому, что ты блестящий адвокат? Большинство этих людей не любят евреев. Сейчас они платят за твою задницу, но когда перестанут в тебе нуждаться, ты, скорее всего, закончишь свои деньки, как Бобби Джо или Хулио. Подумай об этом. Если бы ты был генералом, стал бы держать возле себя слизняка вроде тебя самого?

— Кругом, шагом марш отсюда! Кое-кто из твоих коллег хочет поговорить с тобой, — ответил Уайнбюргер.

Позади меня стояли двое полицейских в униформе. Они были молоды, без шляп, и чувствовали себя очень неловко в этой ситуации. Один из них попытался улыбнуться мне.

— Неважный вечер, лейтенант? — сказал он.

— Пусть вас это не беспокоит, — ответил я. — Я ношу с собой кассету с чудным рок-н-роллом. Просто расстегните мой пиджак и вытащите ее.

Его рука почти что ласково скользнула по моему животу и достала из кобуры мой пистолет 45-го калибра.

— Пройдите с нами. Мы выведем вас через боковую дверь, — сказал он. — Но в машине мы вынуждены будем надеть на вас наручники.

— Ладно, все нормально, — ответил я.

— Эй, Робишо, позвони тому поручителю, цветному, из общества «Защита». Он работает в кредит, — крикнул вслед Уайнбюргер.

В дверях я оглянулся на генерала, который сидел подняв бровь, отчего по лбу пошли морщины, и уставившись в пространство.

* * *

Они отвезли меня в вытрезвитель в деловой части города. Я проснулся с первыми, серыми лучами света на железной койке с процарапанными на ней именами и ругательствами, часть из которых уже заржавела. Медленно сел, зажатый с обеих сторон другими койками. В нос мне ударил запах застарелого пота, сигаретного дыма, алкоголя, мочи, блевотины и переполненной параши в углу. На всех койках, прикованных к стенам, и даже на полулежали, похрапывая, алкаши, выжившие из ума бомжи, дебоширы, все в крови, доставленные из баров, несколько полных отморозков и охваченных беспокойством водителей из среднего класса, задержанных в нетрезвом виде и надеявшихся, что с ними обойдутся со всей вежливостью, достойной их благопристойности.

Я в одних носках пробрался к параше и склонился над ней. Желтый потолок украшали надписи, выжженные зажигалками. От параши воняло до рези в глазах, а похмелье уже начало сжимать сосуды в голове железным обручем. Спустя десять минут охранник и приближенный к начальству зэк в белой спецодежде открыли засов на двери и вкатили стальную тележку с едой: яичницей-болтуньей, овсянкой и кофе, от которого пахло йодом.

— Пора перекусить, джентльмены, — сказал охранник. — Условия у нас не фонтан, но сердца не каменные. Если у вас есть планы остаться сегодня на ланч, то в меню — спагетти с тефтелями. И, пожалуйста, не спрашивайте салфетки. Да, еще: есть, конечно, большой соблазн, но не пытайтесь унести еду с собой в карманах.

— Кто это такой, черт бы его побрал? — спросил один солдат, сидящий на полу.

На шее у него свободно болтался галстук, на рубашке не осталось ни одной пуговицы.

— Это очаровательный молодой человек, — ответил я.

— Самое место для недобитого комика, — сказал он, щелчком бросив окурок в стенку над парашей.

Я дождался, пока зэк раздаст бумажные тарелки с яичницей и овсянкой, а охранник выйдет за дверь, после чего подошел к решетке и стукнул по ней кольцом, чтобы привлечь внимание охранника. Он без всякого выражения взглянул на меня и заморгал, пытаясь скрыть узнавание и смущение.

— Суд будет в восемь? — спросил я.

— Вас туда в наручниках поведут. Но в котором часу, не знаю, — сказал он, чуть не добавив «лейтенант», но успел плотно сжать губы.

— А кто председательствует сегодня утром?

— Судья Флауэрс.

— О нет.

— Хотите адвоката?

— Нет, пока что нет. Ну, в любом случае, спасибо, Фил.

— Держитесь. Не поддавайтесь им. И все будет хорошо. У каждого бывает тяжелый вечер.

Какой-то старик с нечесаной, желтой от табака бородой присел ко мне на койку. На нем были дешевые ковбойские сапоги, джинсы, сидевшие на нем шароварами, и рубашка из плотной ткани с обрезанными рукавами.

— Вы не будете есть? — спросил он.

— Нет. Забирайте.

— Спасибо, — поблагодарил он и начал запихивать яичницу в рот пластмассовой ложкой. — У тебя в голове уже пауки зашевелились?

— Да.

— Загляни в мой сапог, — сказал он. — На проверке они ее не заметили, когда трясли меня. Глотни чуток. Это живо загонит пауков обратно в гнездо.

Я посмотрел на бутылку виски, спрятанную в сапоге. Глубоко вздохнув, облизал потрескавшиеся губы. Дыхание мое было тяжелее, чем запах в камере. Скоро начнет трясти, весь покроюсь потом, может, даже сухая рвота начнется. Интересно, как я буду смотреться перед судьей Флауэрсом, известным юристом утренних заседаний, который нагоняет на алкашей священный ужас с каждым ударом своего молотка?

— Сейчас я пас, но твою доброту ценю, приятель, — сказал я.

— Пользуйся. И не позволяй им на тебя набрасываться, сынок. Я столько раз представал перед этим судом, что они со мной уже не возятся. Судья дает мне тридцать дней и отпускает. Так что ничего страшного. Мы их держим на коротком поводке.

Не прошло и получаса, как перед дверьми вытрезвителя появился сержант Мотли в сопровождении охранника. Он курил сигару, спокойно наблюдая, как охранник открывает замок. Рубашка на нем сидела так плотно, что в просветах между пуговицами торчали, как проволока, волосы на черной груди.

— Идем с нами, Робишо, — сказал он.

— Посетителям зоопарка запрещено появляться до обеда, — ответил я.

— Пойдем, пойдем, — повторил он.

Я пошел между ним и охранником в дальний конец тюремного коридора. Доверенный зэк мыл шваброй пол, и наши ботинки оставляли мокрые следы там, где уже было чисто. Сквозь окна, высоко расположенные по стенам коридора, лился солнечный свет. С улицы доносился шум движения. Охранник повернул ключ на двери одиночной камеры. Мотли из-за своего веса так дышал, как будто у него была эмфизема.

— Это я попросил перевести тебя в отдельную камеру, — сказал он.

— Зачем?

— А ты хочешь, чтобы тебя кто-нибудь там уделал?

Я шагнул внутрь камеры, и охранник закрыл меня. Мотли остался стоять у дверей, голова его, похожая на пушечное ядро, покрылась капельками пота из-за жары.

— О чем ты там размышляешь? — спросил я.

— Мне пришлось побывать в твоей шкуре. Думаю, они тебе так вставят, что от тебя ничего не останется, кроме собственных яиц. Это нормально, но через какое-то время они уменьшатся до детских размеров.

— Слушай, не грузи меня.

— Ну кто тебя просил это делать? Мы никогда особо не ладили. Но я тебе расскажу одну историю, Робишо. Все думают, что я бросил тех семерых ребят подыхать в лифте, чтобы спасти собственную задницу. Да, я выскочил, но не потому, что испугался. У меня не было ключа от наручников. Не было этого проклятого ключа. Я вылез через шахту, чтобы найти у кого-нибудь отмычку. И когда мы рычагом отомкнули дверь, там внутри оказалось семь копченых устриц. Веришь ты мне или нет, но с таким багажом очень тяжело жить.

— Почему ты никому не рассказывал об этом?

— А ты знаешь, почему у меня не было ключа? В то утро Хулио Сегура прислал мне одну девочку на халяву, и она меня прокатила. Ключ был у меня в бумажнике.

— Главное, что ты пытался вытащить их, Мотли.

— Да, расскажи это всем в суде и в отделении. Пёрселу расскажи. У него всегда найдется что сказать черному человеку.

— А чем он сейчас занимается?

— Я тем парням из внутренних дел больше не симпатизирую, в отличие от тебя. По-моему, Пёрсел работает в их области. Я на других полицейских не капаю, даже на расистов, поэтому у меня насчет Пёрсела ноль комментариев.

— Он не расист.

— Проснись, Робишо. Тебя что, нужно носом ткнуть? Он все время держит стойку. Перестань строить из себя сиротку Энни.

— Ты решил заставить людей полюбить тебя?

— Понимай как хочешь. Я надеялся, ты избавился от этой дряни. Но, похоже, ты неисправим.

— Ты просто глоток свежего воздуха, старик.

— Они подведут тебя под обвинение. Я бы на твоем месте уехал из города. Думаю, у них есть планы убрать тебя.

Прислонившись щекой к решетке, я молча посмотрел на него. От страха кровь пульсировала в горле.

— Они обвинят тебя в ношении оружия, которое ты утаил, — сказал он, взглянув на меня в ответ умными, темно карими глазами.

Утро выдалось хуже некуда. Меня повели на процесс в наручниках с цепью, которая соединяла меня еще с четырьмя выпивохами, уличным торговцем, сумасшедшим эксгибиционистом и черным парнишкой, который убил служителя на бензоколонке за шестьдесят пять долларов. Судья Флауэрс относился к тем, кого мы на встречах общества анонимных алкоголиков называли белоножкой. Он сам когда-то страдал тягой к выпивке, но, избавившись от нее, держался только потому, что перекладывал свои острые внутренние мучения на жизнь других, особенно тех, кто, стоя перед ним, дышал ему в лицо перегаром. Он определил штраф за утаивание оружия в десять тысяч долларов.

У меня и тысячи не набралось бы, чтобы заплатить предварительный десятипроцентный взнос. Я сидел на скамье за решеткой, не отрывая глаз от грязных ругательств, которыми была исцарапана вся противоположная стена зала. Это было худшее утро в моей жизни, за исключением, быть может, того дня, когда моя жена ушла к нефтянику из Хьюстона. Накануне мы были на вечеринке, устроенной на лужайке у озера, он там тоже был и даже представить не мог, какое продолжение получит эта встреча. Он задевал ее плечом, сидя за столиком, поглаживал ей руку, добродушно улыбался мне, оборачивая ко мне грубоватое, но приятное лицо, как будто говоря, что нас обоих забавляет прекрасное понимание ситуации. А потом у меня как будто что-то произошло с глазами, я почувствовал, как все вокруг окрашивается одним цветом, стакан почему-то оказался наполнен красной водой, затем раздался женский крик, и чьи-то крепкие руки унесли меня с лужайки, отдаляя от его ошеломленного, искаженного ужасом лица.

Утром я нашел ее записку, которая лежала на столе под большим зонтиком, где мы обычно завтракали, пока солнце поднималось над озером Понтшартрен.

Милый Дейв!

Не знаю, чего ты ищешь, но три года совместной жизни с тобой убедили меня в том, что мне не хотелось бы при этом присутствовать. Мне очень жаль. Как говорит твой дружок, бывший бейсболист, а ныне бармен, «держи его высоко и твердо, приятель».

Николь

— Что это ты тут делаешь без штанов? — спросил охранник через решетку клетки.

— Мне жарко.

— Здесь люди ходят.

— А ты их не пускай.

— Господи Иисусе, Дейв, хочешь до кучи еще и это на себя навесить?

— Я и так повязан по рукам и ногам. В данный момент я в полном порядке.

Я открыл и снова сжал ладони. Вены на локтевых сгибах наполнились кровью.

— Пока ты не выплатил штраф, я должен перевести тебя. Ты должен присоединиться к остальным, пока не захочешь в изолятор.

— Делай, что тебе положено, Фил.

— Я не могу тебя посадить в изолятор, если ты сам не попросишь. Дейв, здесь несколько ступенек, на которых можно шею свернуть.

Я потрогал пальцем на животе шрам от удара палкой. Кто-то истерически кричал в камере в конце коридора, потом на решетке затрещал звонок экстренного вызова охраны.

— Я схожу к врачу. И ты попадешь в изолятор, хочется тебе этого или нет, — сказал он.

Я услышал его удаляющиеся шаги. Голову как будто стянуло рояльной струной. Я прикрыл веки, и перед глазами появились языки оранжевого пламени, вырывающиеся из тропического леса, американские солдаты с прикованными к коленям руками на грязном рисовом поле, осколки ракет, со свистом носящиеся в воздухе вместе с листами котельного железа и подымающимися в небо, подобно дымку из ружей, душами детей, которые лежали в канаве. Мальчишеское лицо Сэма Фицпатрика светилось в очищающем огне, как на религиозной открытке. Из-под моих ладоней катился пот, стекая по обнаженным бедрам.

В три часа пополудни по коридору в изолятор, называемый «Королевским рядом», прошел другой охранник. Здесь я был заперт в окружении доносчиков, психопатов и шумных гомосексуалистов. Дверь моей маленькой камеры была сделана из металлической решетки с окошком и подставкой для еды, которую разносил на подносе приближенный к начальству зэк. Охранник долго возился с замком, и свет из-за его спины создавал ощущение, что его тело подергивается и разделяется решеткой на части.

— Собирайтесь. Все позади, — сказал он.

— Что случилось?

— Кто-то дал за вас залог. Снимайте простынки, бросите их в коридоре. Вот эту ложку пластиковую с пола поднимите, мыло в туалете оставьте.

— Что?

— Никак не протрезвеете, что ли? Камеру за собой надо убрать, если хотите сегодня отсюда выйти.

Мы прошли по коридору к дверям с двойной решеткой на гидравлическом замке, которые вели в комнату администрации, где у двух чернокожих женщин снимали отпечатки пальцев. Я расписался в книге учета собственности, и мне выдали большой коричневый конверт, перевязанный бечевкой, где лежали мои ключи, бумажник, складной нож и ремень.

— Счастливого пути, — сказал зэк-письмоводитель.

В зоне посетителей я увидел Энни, которая сидела на деревянной скамье, зажав руки между колен. На ней были синие спортивные туфли, выбеленные джинсы и набивная блузка с фиолетовыми цветами. Столы в комнате все были заняты узниками и их пришедшими на свидание родственниками, и в эти интимные минуты каждая группка пыталась изолироваться от остальных, склоняя головы друг к другу и крепко сжимая руками свои локти. Энни попыталась улыбнуться, но я заметил по ее лицу, что она нервничает.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Конечно.

— Моя машина стоит прямо у тротуара. Можем сейчас же поехать.

— Да, поехали отсюда.

— Дейв, что-то не так?

— Эти ублюдки забрали мой пистолет. Я должен получить за него расписку.

— Ты сошел с ума? — прошептала она.

— Ладно, забудь. Поехали.

Мы вышли через стеклянные двери на улицу, и полуденная жара ударила мне в лицо, как будто кто-то открыл рядом со мной дверцу топки. Мы сели в ее машину, и она, заведя мотор, взглянула на меня с легкой тенью недовольства. Я отдернул руку, дотронувшись до раскаленной рамы окна.

— Дейв, с тобой все нормально? У тебя лицо совсем белое, — сказала она.

— Я постоянно возвращаюсь к мысли о существовании неких странных флюидов. Просто пойми, в чем причина, и не принимай все, что я сегодня наговорил, близко к сердцу. Как ты узнала, что меня посадили в тюрьму?

— Твой напарник, как же его, Клит, позвонил. Он сказал что-то такое странное, но просил передать это тебе слово в слово: «Ты все еще сам по себе, Седой. Это большая победа. Отделись от этого дерьма, пока есть время». О чем это он?

— Это значит, что он каким-то боком еще не оттаял. Не уверен, что эти слова — правда обо мне. Чувствую, многое сегодня лопнуло по швам.

Она вывернула на дорогу. Эта желтая дымка, жар, подымающийся от асфальта, нагретая кожа кресла за моей спиной, едкие выхлопные газы — ощущение было такое, что я вдыхаю летним днем пары из котелка с кипящей смолой.

— Я мало что понимаю в проблемах алкоголиков и пьяниц, Дейв. Не хочешь остановиться, взять пива? Я не прочь. Разве порой не лучше заострить эти проблемы?

У нее так легко это вышло, что я в этот момент почувствовал — я бы себе однажды пальцы ножницами отрезал за баночку ледяного пива.

— Я был бы тебе очень благодарен, если бы ты просто отвезла меня домой. Тебе пришлось отдать сборщику штрафов тысячу? — сказал я.

— Да.

— Завтра я все возмещу. Мне закрыт доступ в союз кредиторов, но я возьму заначку на лодке.

— Меня сейчас не это беспокоит. Прошлым вечером ты пытался загладить свою вину, а я тебя послала.

— Ты же ждала кого-то к обеду.

— Это просто приятель из музыкальной школы. Он бы все понял.

— Давай я кое-что объясню. То, что я попал в тюрьму, с тобой никак не связано. Я четыре года не пил, а теперь забил на это.

— Ты можешь остановиться еще раз.

Я не ответил. Мы ехали по Элизиан-Филдс-авеню, направляясь к озеру. Мой полосатый льняной костюм в тюрьме измялся и был испачкан табаком; я провел рукой по лицу и почувствовал, какое оно грязное и щетинистое.

— Давай завернем в эту кафешку, а? — предложил я.

Она остановила машину у маленького кафе с открытой террасой, где под тенистыми деревьями стояли столики, люди за ними ели большие сандвичи и сочные ломти арбузов. Я заказал два газированных напитка в бумажных стаканчиках с колотым льдом и попросил официанта принести пригоршню засахаренных вишен с дольками лайма. Сев в машину, я отпил из стаканчика, держа его двумя руками, и с каждым глотком содовой воды с сиропом, толченой вишней и льдом горло и желудок обжигала острая, но сладкая боль.

— Когда я в детстве жил в Нью-Иберия, мы покупали себе напиток «доктор Нат». По вкусу был точно как этот, — сказал я. — Отец всегда покупал мне и брату «доктор Нат», когда мы выезжали в город. Тогда это было хорошим угощением.

— Как ты относишься к прошлому, Дейв? — спросила она.

Ее кудрявые волосы развевались от врывающегося в открытое окно ветра.

— Что ты имеешь в виду?

— Какие чувства ты испытываешь, когда вспоминаешь своего отца?

— Думаю о нем с нежностью.

— Да, конечно, даже несмотря на то что семья у тебя была бедной и иногда отца не было там, где ты в нем нуждался. Ты не держишь никакого зла на него сейчас, во взрослой жизни. Ты простил его и помнишь о нем только самое хорошее. Почему бы тебе не поступить точно так же с самим собой?

— Некоторых подводит собственный организм.

— Сегодня суббота, и суббота будет продолжаться весь день, и меня не волнует, что произошло вчера, по крайней мере все плохое. Мне нравится быть рядом с тобой и вспоминать что-то хорошее, зная, что со временем все изменится к лучшему. Разве тебя не учили чему-то подобному на встречах анонимных алкоголиков?

— Что-то вроде этого было.

— Поведешь меня сегодня вечером на скачки?

Я коснулся влажных кудрей, обнимая ее за шею, и провел пальцами по ее гладкой щеке. Она улыбнулась, подняв на меня глаза, и похлопала меня по бедру, и я ощутил, как слабость, подобно воде, начала разливаться по телу, а потом стала собираться, нарастая, в пояснице.

* * *

Когда мы подъехали к озеру Понтшартрен, было похоже, что на нас, вырвавшихся из-под слоя пара, налетел прохладный соленый воздух. Пеликаны ныряли, охотясь за рыбой, они погружались под воду, подняв над головой крылья, так резко, словно их сбрасывали вместо бомб истребители, взрывали мутную зеленую воду и неожиданно выскакивали из нее с серебристой рыбой, беспомощно трепыхающейся в их клювах. Далеко на горизонте воду заливал солнечный свет, и длинная, сияющая белизной яхта зарывалась носом в волну и поднималась на гребень, бурлящий пеной, разбрызгивая ее по воздуху.

Я принял душ и побрился в своей жестяной кабине, чувствуя, как дух тюрьмы, ее грязь смывается с тела. Осторожно вымыл вокруг швов голову, потом стянул старую одежду с одного плеча и руки, куда вонзились осколки стекла, позволяя теплой воде течь по истерзанной коже. Энни приготовила филе окуня со шпинатом и сварила вкрутую яйца на моей маленькой плите, и впервые за весь день я почувствовал, что проголодался. Я вытерся, сел на краю кровати, обернув полотенце вокруг бедер, и открыл пластмассовую коробочку первой медицинской помощи, в которой хранились бинты и мази, чтобы перевязать плечо и руку. Я мог бы это сделать сам. Этого требовала гордость и большая доля самоуважения. Я посмотрел на задернутую занавеску и услышал, как Энни снимает кастрюли с плиты.

— Энни, мне нужна твоя помощь, — позвал я. Она отодвинула занавеску на двери.

— Мне немного трудно аккуратно наложить сюда повязку, — сказал я.

Она села рядом со мной, ватным тампоном наложила мазь на порезы, разрезала ножницами пластырь на полоски и приклеила сложенную в два раза большую марлевую салфетку поверх мази. А потом стала гладить руками кожу, от плеч перешла на спину, провела по груди, скользя глазами по моему телу без всякого стеснения, как будто она впервые изучала его. Я увлек ее на кровать, укладывая на спину, и стал целовать в губы, в шею, а потом расстегнул цветастую блузку и положил голову на красное родимое пятнышко на ее груди. Ее тело напряглось под моим, сдаваясь мне с тем доверием, с которым женщина отдается в тот момент, когда уже больше нет сил скрывать свое желание, и она благословляет тебя ласками, смиренными в своем великодушии, которые заставляют сильнее биться сердце и которых всегда не ждешь.

В эту минуту я хотел ее с большим желанием, чем она отдавалась мне, но я был не в силах сдерживаться.

Через несколько секунд я погрузился в нее, она крепко обняла меня, ее ноги обхватили мои почти с материнской нежностью. Я приблизился к пику возбуждения и остановился, потому что все произошло слишком быстро, но она приблизила мое лицо к своему, поцеловала в щеку, провела пальцами по затылку, говоря: «Все хорошо, Дейв. Продолжай. Все хорошо». И я ощутил, как вся моя злоба, весь страх и напряжение последних двух дней поднялись внутри меня, как темный пузырь из колодца, задержались на миг, собравшись в один сгусток энергии и скорости, и вырвались на свет, в средоточие удовольствия меж ее бедер, в ее жаркие объятия, в синюю нежность глаз. Вечером мы пошли прогуляться по тропинке меж цветочных газонов, разбитых у выгона для лошадей, а жаркая молния в это время плясала на западном склоне неба. Смотрели на наездников, которые выгуливали чистокровных жеребцов, тех, что уже набегались за свою жизнь; вдыхали чудесные запахи вскопанной и политой земли, лошадиного пота, навоза и овса из конюшен и смотрели с неподдельным изумлением и восхищением на переливчатое трепетание света на спинах чалых коней и черных трехлеток, вышагивающих по дорожке под ободками арок с фонарями.

Мы выиграли двойную дневную ставку и три билета на трибунах. Пальмы на фоне мерцающего неба были фиолетовыми, озеро поймало в свои сети звезды и луну, и когда воду всколыхнул порыв ветра с залива, поверхность испещрили пятнышки ртути. В воздухе стоял аромат дубовых деревьев, мха и ночных цветов. Игроки и любовники много отдают и довольствуются небольшим вознаграждением. Но иногда и этого хватает.

## Глава 9


На рассвете следующего дня небо над озером было окрашено в розовый цвет, и я, надев спортивные тапочки и шорты, решил сделать пробежку в пять миль вдоль озера. Прохладный ветер дул мне в лицо, а спину пригревало солнце, и я чувствовал, как пот покрывает кожу и тут же высыхает, а в мышцах на спине и груди ощущалась упругость, напряжение и энергия, чего не было уже много недель. Чайки парили в потоках воздуха над кромкой воды, солнечные лучи золотили их крылья, а потом они резко бросались вниз, к песчаному пляжу, выхватывая клювом устриц и крабов из откатывающейся пены. Я помахал семьям, едущим на машинах в церковь, остановившись под пальмой, выпил апельсинового сока на улице, где располагались школа и детский сад, и со свежими силами вновь пустился отбивать ногами асфальт, кровь стучала в груди и голове, сердце сильно колотилось в это летнее утро, бывшее частью вечной песни.

Я был в состоянии пробежать еще пять миль, когда вернулся домой, но тут зазвонил телефон. Я сел на краешек стула, вытирая во время разговора мокрое от пота лицо полотенцем.

— Почему ты не хочешь хоть немножко доверять своей собственной семье? — раздался голос брата.

— О чем ты говоришь?

— Я знаю, что ты вляпался в интересную историю прошлой ночью. Совершенно в твоем стиле. Нет ничего увлекательнее, чем завалиться на вечеринку в округе Гарденс с пистолетом 45-го калибра на бедре.

— Да, ночка выдалась унылой.

— А почему ты не позвонил мне? Я бы вытащил тебя через пятнадцать минут. Я даже мог бы подкорректировать обвинение в утаивании оружия.

— Это единственное место, где «смазка» не поможет.

— Дело в том, что мне не нравится, когда моего брата рвет на части всякая мелкая шваль.

— В следующий раз, когда я окажусь в кутузке, ты будешь первым, кто узнает об этом.

— Ты не мог бы через полчаса разделаться кое с кем, говорящим по-испански?

— Зачем?

— Я сказал Диди Джи, что принял его в «Рыцари Колумба». Я ему нравлюсь. Кто же еще будет обедать с таким героем, как он, не под дулом пистолета?

— И что ты собираешься сделать, Джимми?

— Все уже сделано. Подарки приходят в странной упаковке. Не задавай вопросов судьбе.

— У Диди Джи все дела с душком.

— А он никогда и не утверждал, что идеален. Ну, будь спок, братишка, — сказал он и повесил трубку.

Я позвонил одному тренеру кубинских скакунов, которого знал по Фэрграундсу, и попросил его приехать ко мне на лодку. Он приехал за десять минут до того, как в конце улицы, у песчаной дюны с пальмами, где была пришвартована моя лодка, затормозил кадиллак. Двое ребят Диди Джи, в брюках, туфлях и темных очках, в цветастых рубашках, выпущенных поверх брюк, вышли из машины и открыли заднюю дверь с видом шофера, доставившего представителя президента. Но вместо важного лица на заднем сиденье во мраке оказался человек отталкивающей внешности, а рядом с ним — третий из своры Диди Джи. Он шагнул, сглатывая, на свет, лицо у него было белым, напомаженные, курчавые рыжеватые волосы и тоненькие усики делали его пародией на политических лидеров тридцатых годов. Одной рукой он сжимал пальцы другой.

— Этот парень попросил нас приехать. Просто умолял привезти его сюда, — сказал водитель. — Мы ему рот заткнуть не в силах. Все, что он хочет, — это говорить.

— Но сначала дай ему чего-нибудь освежающего. А то у него изо рта воняет, как из канализации. Парень, похоже, сожрал собачье дерьмо на завтрак, — добавил другой охранник.

— Нет, серьезно, у него в запасе интересная история, — сказал водитель. — Если он чего-то не помнит, привяжи рубашку к своей телевизионной антенне. Я чуть попозже забегу в магазинчик на углу хлеба купить. Мы поможем ему заполнить пробелы. Только проедемся, утренним воздухом подышим.

Я никого из них толком не разглядел из-за очков, но нанятые помощники Диди Джи относились к известному типу людей: стройные молодые сицилийцы и неаполитанцы, которым отправить тебя на тот свет так же легко, как выбросить окурок. Я вспомнил, что уже видел водителя в суде два года назад, после того как мы вытащили куски тела одного букмекера из его собственного мусорного ведра.

Они укатили на своем кадиллаке, белое солнце отскакивало от темного заднего стекла.

— Андрес, я бы на твоем месте не стал связываться с этой шайкой, — сказал я.

* * *

Я все никак не научусь принимать взятки, которые преподносятся якобы из благорасположения к тебе, особенно если такие подношения приходят от людей типа Диди Джи. И кроме того, пальцы на левой руке никарагуанца были замотаны бинтом, и я догадался, где они побывали. Он сел за кухонный стол, неподвижный; страх стоял в карих глазах, прикованных ко мне, как будто веки были пришиты ко лбу. Я поставил на стол магнитофон, фотокамеру «поляроид» и бутылку белого рома.

— У меня здесь аквариума с пираньями нет. Я отвезу тебя в больницу, если хочешь, — сказал я ему через своего кубинского друга, которого звали Хайме.

Больница ему не требовалась; раны были несерьезными; но он был бы очень признателен за стакан рома, безо льда, если можно.

Я открыл утреннюю газету, придвинул свой стул к нему, поднял газету между нами, чтобы были видны заголовок и дата, и попросил Хайме сфотографировать нас «поляроидом». Изо рта у никарагуанца действительно ужасно пахло, как будто в легких что-то разлагалось. Выпив ром, он вытер губы, и тонкие серые шрамы вокруг рта заблестели, как обрезки навощенной струны.

— Хочу, чтобы ты кое-что усвоил, — сказал я. — Ты собираешься сотрудничать, но не из-за людей Диди Джи и не из-за своих пальцев. Эти ребята тебя больше не тронут; и уж меньше всего не из-за меня. Если хочешь, можешь состряпать против них обвинение в изнасилованиях и похищениях детей. Я тебя отвезу в любое отделение полиции или в ФБР.

Он внимательно смотрел на меня, пока Хайме переводил. Идея сдать людей Диди Джи властям показалась ему настолько нелепой, что в его глазах не появилось даже никакой реакции на предложение.

— Но наша совместная фотография — это другое дело, — продолжал я. — Я сделаю копии, много копий и разошлю по городу тем, кого это может заинтересовать. Вполне возможно, что ты своим друзьям доверяешь, это не будет иметь для тебя никаких последствий. А может, ты владеешь ситуацией, и это для тебя — детские игрушки.

Он нахмурился и взглянул на меня с некоторой неловкостью, как посмотрел бы на вас бывалый пес, если бы его загнали палкой в клетку.

— Que quiere?26 — проскрежетал он.

Это была странная история. История, где каждый сам за себя, полная обмана и всевозможной лжи. Но как часто бывает с грубыми и жестокими людьми, более всего его выдавали наивные признания и старательные отговорки, более отвратительные по своему скрытому смыслу, чем преступления, которые можно было бы предъявить ему в качестве обвинения.

Он семь лет прослужил сержантом в национальной гвардии Сомосы, строча пулеметом с вертолета. Много раз сражался с коммунистами в джунглях и горах. Эту войну осложняла проблема мирных граждан, потому что коммунисты прятались среди деревенских жителей, прикидываясь рабочими на рисовых полях и кофейных плантациях. И когда правительственные вертолеты летели слишком низко, они открывали огонь с земли именно там, где, по словам опрошенных крестьян, не было ни сандинистов, ни оружия. Что было делать? Естественно, американцы, побывавшие во Вьетнаме, знали, как решить эту проблему. Тот, кто сражался на войне, не всегда мог быть разборчивым.

Солдаты в форме, как настоящие мужчины, шли вперед по открытой местности, в то время как коммунисты прокладывали себе путь среди бедняков, сражаясь, как трусы и голубые. Если я не верю ему, доказательство тому — его глаз, и он оттянул кожу под одним глазом, показывая мне похожий на оконную замазку мертвый мускул под сетчаткой. Их вертолет снизился над охраняемой зоной — внизу видны были индейцы, складывающие в стога свежее сено на поле, а потом в вертолет, пробив бронированный пол, влетела ракета, один человек вылетел за дверцу, а у Андреса в глазу застряла стальная игла. Американский журналист, посетивший военный госпиталь в Манагуа, похоже, совсем не заинтересовался его историей, и фотографировать Андреса не стал, как обычно делали журналисты в случаях с убитыми или ранеными коммунистами. Так вышло потому, что американская пресса больше всего боится тех, кого называют правыми. Как миссионеры Мэринолла, они трясутся над тем, чтобы их имя в политике не пострадало, компрометируя весь мир, в котором вынуждены жить другие.

— Если меня и задело его утверждение, я должен был помнить, что он не по своей воле оказался в ссылке в этой стране и поплатился своими голосовыми связками и легкими.

— Я слышал, что его постоянная проститутка приготовила ему странное полоскание для горла.

— Что? — спросил Хайме.

— Он и еще несколько бравых ребят изнасиловали одну девушку, а потом казнили. Ее сестра подмешала соляной кислоты в питье для нашего друга.

— Это правда? — спросил Хайме.

Он был деликатный человек небольшого роста, с мягкими чертами лица. Всегда носил кепку бейсбольной команды «Нью-йоркские янки» и делал самокрутки с нелегальным кубинским табаком. Хайме повернул свое кукольное личико к никарагуанцу.

— Наш знакомый из Манагуа — большой болтун, Хайме.

Никарагуанец должен был меня понять.

История о казни и соляной кислоте была неправдой, сказал он, которую сочинили Филип Мерфи и maricon Старкуэзер. Им нравилось клепать на других, потому что они сами настоящими солдатами не были. Мерфи был наркоманом и только и знал что колоться. Он изображал браваду, но был нерешителен, как баба, и не переносил боли. Хочу ли я узнать, как же на самом деле он, Андрес, сжег себе горло и легкие, как этот ужасный запах поселился мертвой змеей в его груди?

— Я ослеп на один глаз, но продолжал воевать за свою страну, — перевел Хайме его слова. — Точно так же как они притворялись священниками и профсоюзными лидерами, я, выдавая себя за радикала, ненавидевшего семью Сомосы, проник к ним. Но одна ненормальная puta, бесплатная армейская сучка, предала меня, потому что ей показалось, что я чем-то ее заразил. Сандинисты, приставив пистолет к моей голове, заставили выпить керосин, а потом поднесли ко рту зажженные спички. Я бился у них в руках, страдая от невыносимой боли, но моя страна страдала больше.

— Где сейчас Филип Мерфи и израильтянин? — спросил я.

— Кто их знает? Мерфи живет по аэропортам и аптекам и находит людей, когда ему нужно. Евреи вращаются в собственном мирке. Может, Эрик сейчас подвизается у богатого жида, содержащего публичный дом. Они очень закрытые и подозрительные люди.

— Какой еще еврей? Какой публичный дом?

— Ну, тот самый, где есть склад оружия для освобождения Никарагуа. Но где он находится, не знаю, и этого еврея не знаю. Я всего лишь солдат.

Лицо его стало опустошенным. Мутные глаза тупо уставились на меня, как у тех, кто убежден, что, искренне изображая неведение, можно смягчить свой приговор.

— Тогда задам тебе вопрос полегче, — сказал я. — Что вы все сделали с Сэмом Фицпатриком, прежде чем он погиб?

Хайме перевел, и лицо у никарагуанца вытянулось, как пенал.

— Вы перетянули ему гениталии? — спросил я.

Он взглянул на озеро, губы у него были плотно сжаты. Дотронулся было до стакана с ромом, но тут же отдернул руку.

— Распоряжения отдавал Мерфи, но я подозреваю, что ты и Бобби Джо выполняли их чересчур энергично. Твой опыт очень тебе пригодился.

— По-моему, у него внутри очень много зла, — сказал Хайме. — Я думаю, тебе следует отдать его обратно в руки людей, которые его сюда привезли.

— Боюсь, они в нем не заинтересованы, Хайме. Человек, на которого они работают, просто хочет немножко сбить с него спесь.

На маленьком личике Хайме под козырьком бейсболки появилось недоумение.

— Мы используем их. Они используют нас. Все при деле, — сказал я.

— Если тебе больше ничего от меня не нужно, я пойду. Воскресенье не лучший день для общения с таким человеком. Мне знаком этот запах. Он исходит от большой жестокости.

— Спасибо за помощь. Увидимся на скачках.

— Отправляй его восвояси, Дейв. Даже полицейскому совсем не обязательно копаться в черной душе этого парня.

Я размышлял над словами Хайме и после того, как он ушел. Да, пришло время, чтобы приговор никарагуанцу вынес кто-то другой, подумал я.

Я пристегнул ему к одной руке наручники, вышел с ним к моей машине, взятой напрокат, и прицепил второе кольцо через застежку ремня безопасности к полу под задним сиденьем. Потом вернулся в дом, положил в карман кассету и посмотрел в телефонной книжке номер Нейта Бакстера из управления внутренних дел.

— Я поймал одного из парней, которые убили Фицпатрика, — сообщил я. — Хотел бы встретиться с тобой в офисе.

— Кого ты поймал?

— Одного никарагуанца. Он у меня сейчас в наручниках. Собираюсь привезти его к вам.

— Ты под подозрением, Робишо. Ты привезти никого не можешь.

— Я его не могу арестовать. Но могу подать против него иск.

— Перепил, что ли?

— Может, мне к тебе домой с ним явиться?

— Слушай, я могу контактировать лично с тобой на любом уровне, каком захочешь. Но лучше бы ты не втягивал свое дерьмо в мою жизнь. Если ты до сих пор этого не понял, скажу, что многие считают, что тебя следует упрятать в центр по детоксикации организма. Это я говорю о твоих друзьях. Остальные полагают, что ты первый кандидат на лоботомию.

— В последний раз, когда ты так говорил со мной, я валялся на больничной койке. Не обольщайся насчет той слабости, Бакстер.

— Хочешь, чтобы я понял, — постарайся объяснить.

Я посмотрел на солнце, разбивающееся на осколки на поверхности воды.

— Я поймал человека, который был соучастником убийства федерального агента, — сказал я. — Он может подтвердить мою невиновность, и я его привезу к вам. Если хочешь проигнорировать этот звонок, дело твое. Я сейчас позвоню капитану Гидри, а потом поеду в Первый округ. Ты, случайно, туда не собираешься? — Он молчал. — Бакстер?

— Ладно, — сказал он и повесил трубку.

После этого я позвонил капитану Гидри. Его мать сказала, что он ушел в парк на концерт какой-то группы. Я вылил остатки рома из стакана никарагуанца и взялся было мыть стакан в раковине, но потом бросил его так далеко в озеро, насколько хватило сил.

Я видел, что никарагуанец наблюдает за мной горящими глазами в зеркало заднего вида. Ему пришлось наклониться вперед, потому что его рука была пристегнута наручниками к полу, лицо пылало и покрылось каплями пота.

— Adonde vamos?27 — спросил он.

Я не ответил.

— Adonde vamos?

Интересно, чего он боялся больше всего: людей Диди Джи, полиции города или департамента иммиграции. Но мне было плевать, я не собирался рассказывать ему о цели нашей поездки.

— Hijo de la puta! Concha de tu madre!28 — выругался он.

— Куда бы мы ни поехали, вряд ли это будет Канзас, Тото, — сказал я.

Я остановился у входа в отделение Базенского штаба Первого округа, застегнул наручниками обе руки Андреса у него за спиной и новел его за локоть внутрь здания.

— Нейт Бакстер на месте? — спросил я у сержанта за столом справки.

— Да, он сидит в твоем кабинете. Что это ты делаешь, Дейв?

— Передай Пёрселу, чтобы позвонил мне. Скажи, что у меня есть один груз, перевозку которого он должен оплатить.

— Дейв, тебе же запрещено здесь находиться.

— Просто позвони. Не такое уж большое дело.

— Может, лучше сам позвонишь?

Я усадил никарагуанца на деревянную скамью и стал звонить с телефона, стоявшего на столе у сержанта, Клиту домой. Я не знал, на самом деле, что мною двигало. Может, все оттягивал конец. А может, как обманутый любовник, стремился усилить боль и сделать ситуацию еще более невыносимой.

— Я не могу прямо сейчас приехать. Может, попозже. Лоис сейчас мне головомойку устроит, — сказал он. — Она вытащила из морозилки все бутылки с пивом и по дороге выбрасывала их из машины. Все выбросила. И это в воскресное утро. Соседи тут свои лужайки поливают, в церковь идут, а за моей машиной по всей улице тянется шлейф пены и осколков.

— Да, дела неважные.

— Это наша домашняя мыльная опера. Иногда только в туалет выходим или попкорн себе купить.

— Клит?

— Что?

— Приезжай сюда.

Я провел Андреса через зал, где было полно полицейских, писавших бумажки, к себе в кабинет. Здесь меня ждал, присев на краешек стола, Нейт Бакстер. Его спортивная одежда, двухцветные ботинки и тщательно уложенные волосы оставляли впечатление торговца недвижимостью из Невады, который собирается продать вам дом с участком на заброшенной атомной станции.

Я бросил ему на колени кассету.

— Что это? — спросил он.

— Его признание. А также кое-какая информация насчет контрабанды оружия.

— И что ты предлагаешь мне с ней делать?

— Послушать. У меня там записано и то, что переводчик говорит, но ты можешь своего пригласить.

— Ты вытягиваешь признания, основываясь на своих подозрениях?

— Это был его выбор.

— Да чем, черт побери, ты занимаешься, Робишо? Ты же знаешь, что это в качестве доказательства не пройдет.

— В суде — нет. Но ты можешь воспользоваться ею для расследования в отделе внутренних дел. Верно?

— Я тебе могу сразу сказать, что это дело стоит не больше, чем туалетная бумага.

— Слушай, тебе предлагается быть беспристрастным следователем. На этой кассете — признание убийцы. Что с тобой происходит?

— Хорошо, я прослушаю ее завтра на работе. А потом скажу тебе то же самое, что сказал сегодня. Но давай на минутку взглянем на твою настоящую проблему. Кассета с непроверенным заявлением, которую приносит коп, находящийся под подозрением, — это самое никчемное для любого расследования. Ты здесь уже четырнадцать лет, и сам это знаешь. Во-вторых, пока ты был под подозрением, у тебя самого обнаружилась незарегистрированная пушка. Не я в этом виноват. И ни один из тех, кто сейчас здесь находится. Так почему бы не прекратить притворяться, что из меня плохой актер, который вбивает тебе в задницу все эти несчастья? Ты бы лучше занимался своими собственными неудачами, Робишо. Это — настоящая реальность. Обвинение в твой адрес — это реально, как и твоя тяга к спиртному.

— А что ты скажешь насчет Андреса, который уже здесь? Он что, похож на мою выдумку?

Стены моего кабинета были наполовину стеклянными, дверь была открыта, и наши голоса были слышны в зале.

— Он собирается сделать заявление? — спросил Бакстер.

— Он собира...

— Ладно. У тебя есть кассета. У тебя есть этот парень. Теперь кассету уже не послушаешь, так что — этот парень поговорит с нами?

Я не ответил. Ноги у меня дрожали.

— Ну давай же, начинай, — сказал Бакстер.

— Он уже рассказал. Он пытал агента казначейства, перевязав гениталии телефонным проводом, а потом сжег его в моем автомобиле.

— И он собирается отказаться от своих прав и рассказать все это нам? А потом подписаться под этим?

— Я еще сам подпишу иск.

— Рад слышать.

— Бакстер, ну ты и сукин сын.

— Хочешь назвать имена, давай, я весь внимание.

— Успокойтесь, лейтенант, — тихо сказал за моей спиной дежурный сержант, остановившись в дверях.

Вытащив из кармана ключ от наручников, я расстегнул их на одной руке никарагуанца и прицепил к трубе радиатора.

— Беда твоя в том, что ты слишком зациклился на себе и полагаешь теперь, что ты единственный парень здесь, у кого есть право неприкосновенности, — сказал Бакстер.

Переступив для устойчивости, я замахнулся и попал ему прямо по зубам. Голова у него откинулась назад, галстук взлетел в воздух, и я заметил кровь на зубах. По глазам было видно, что он вне себя от ярости. Полицейские повскакивали со своих мест по всему залу отделения. Хотелось ударить его еще раз.

— Хочешь достать пистолет? — спросил я.

— Ты сейчас сам на себе крест поставил, — процедил он, прижимая руку ко рту.

— Может, и так. Только от удара это тебя не спасло. Что-то хочешь сделать?

Он опустил руки. На нижней губе была глубокая темно-красная ссадина от зуба, которая начала опухать. Глаза с опаской смотрели на меня. Я псе еще крепко сжимал кулак.

— Ты хорошо слышишь? — сказал я.

Его глаза вспыхнули, и он взглянул на полицейских, наблюдавших за ним из зала.

— Ты понесешь наказание, — сказал он с обидой почти шепотом. В голосе слышалась угроза.

— Идите домой, лейтенант. Здесь вы ничего хорошего не добьетесь, — сказал сержант позади меня — крупный, похожий на бочку мужчина с багровым лицом и подстриженными светлыми усами.

Я разжал кулак и вытер потную ладонь о брюки.

— Положи наручники в ящик моего стола, — сказал я.

— Хорошо, — ответил сержант.

— Слушай, передай Пёрселу...

— Идите домой, лейтенант, — мягко сказал он. — На улице прекрасная погода. Мы сами разберемся.

— Я подам иск против этого парня, — сказал я. — Оформи задержание на капитана Гидри. Не позволяй никому пальцем его тронуть.

— Без проблем, лейтенант, — пообещал сержант.

Я прошел на негнущихся ногах через зал, лицо мое онемело под взглядами всех присутствующих полицейских. Рука все еще дрожала, когда я заполнял исковое заявление против никарагуанца, обвиняя его в вооруженном нападении, похищении детей и убийстве.

* * *

На улице солнечный свет ударил по глазам. Я зашел в тень, чтобы глаза привыкли к свету, и заметил Клита, который шел ко мне в желто-красной футболке Луизианского университета с обрезанными по локоть рукавами и в красно-белых шортах. Тень от здания падала ему на лицо и создавала впечатление, что он весь распадается на части.

— В чем дело, Дейв? — спросил он, искоса взглядывая на меня, но не встречаясь со мной глазами. Он смотрел так, как будто сосредоточился на чем-то прямо за моим правым ухом.

— Я привез сюда никарагуанца. Люди Диди Джи сгрузили его ко мне в док.

— Толстяк расправляется с конкурентами, что ли?

— Я подумал, что, может, ты захочешь с ним разделаться.

— За что?

— Ну, может, ты встречался с ним раньше.

Он зажег сигарету и выдохнул дым в залитый солнцем воздух.

— Ты знаешь, что у тебя кровь на правой руке? — сказал он.

Я вытащил платок и замотал пальцы.

— Что случилось? — спросил он.

— С Нейтом Бакстером произошел несчастный случай.

— Ты ударил Нейта Бакстера? Господи, Дейв, что ж ты делаешь?

— А ты почему пускал в ход кулаки, Клит?

— Один негодяй уже за бортом. Что тебя беспокоит?

— Плохой коп воспользовался бы сделанным вскользь замечанием. Он предложил бы Старкуэзеру встретиться с глазу на глаз и убил его. Но ты, по крайней мере, не прятался за свой значок.

— Ты как-то сказал мне, что вчерашний день — это разрушенное воспоминание. Так что у меня нет воспоминаний из вчерашнего. В любом случае, меня это не волнует.

— Признай это, иначе уже никогда от этого не избавишься, Клит.

— Ты думаешь, что все это грязные политические игры, в которые впутаны принципы, национальная неприкосновенность или еще что. Те, о ком ты говоришь, — кучка извращенцев и импотентов, подсевших на героин. Как ты их устранишь — неважно. Посадишь или отправишь их на тот свет, всех будет интересовать только то, что больше их рядом нет. Мой дядя патрулировал на Айриш-кэнел в сороковые годы. Когда они поймали ребят, отиравшихся в этом месте, они переломали им руки и ноги бейсбольными битами, не тронув одного, чтобы он увез остальных из города. И никто потом не жаловался. Никто не стал бы жаловаться, если бы мы сделали так сегодня.

— Эти парни не нанимаются на временную подработку.

— Да ну? Что ж, подумаю об этом, когда выпадет шанс. В данный момент меня волнует моя семейная жизнь. Я тут немножко вспылил, и Лоис теперь думает, что это конец.

— А тебе не кажется, что ты слишком долго занимаешься всей этой домашней чепухой?

— Прости, что надоедаю этим тебе, Седой.

— Я собираюсь убрать этих парней. Надеюсь, тебя в этот момент там не будет.

Он бросил сигарету вслед проезжавшему грузовику. На боку машины была изображена девушка в купальнике.

— Почему я там должен быть? — сказал он. — Я всего лишь парень, который перенес тебя двумя пролетами ниже, спасая от пуль, пока один придурок пытался изрешетить нам уши из винтовки 22-го калибра.

— Ты не мог выиграть в той игре, которую устроил в прошлую субботу.

— Да? Звучит, как на собрании анонимных алкоголиков. Ну, увидимся. Держись подальше от выпивки. Я выпью за двоих. Вот паршивая жизнь.

Он пошел назад к своему автомобилю, шлепая сандалиями по тротуару, — большой, неуклюжий мужчина с красным, в шрамах, лицом, напомнившим мне перезревшую дыню, которая вот-вот лопнет на солнце.

* * *

Я изображал из себя прагматика, циника, все повидавшего ветерана войны, пропойцу, источающего сарказм, последнего из луизианских смутьянов; но, как большинство людей, я верил, что правосудие свершится, все проблемы решатся, появится кто-то, держа Конституцию в руке. После обеда я выставил телефон на столик на палубе, пока убирал дом: отполировал латунь и стекло, почистил песком и вновь покрыл лаком шлюз. Потом надел ласты и очки и окунулся в озеро, ныряя в желто-зеленый свет и чувствуя, как силы наполняют легкие и грудь, свободную от алкоголя, а потом вынырнул, разбрызгивая воду, в ушах звенело, но это был не телефонный звонок.

Наконец, в полседьмого вечера позвонил капитан Гидри и сообщил, что никарагуанец остался под стражей, и он сам будет его допрашивать утром, а также свяжется с начальником Фицпатрика из Федерального бюро.

Я пригласил Энни к себе на ужин, и мы жарили мясо у меня на хибати29, а потом ели под зонтиком в этот остывающий от жары вечер. Западный горизонт пылал вечерней зарей, потом облака окрасились в розовый и пурпурный цвета, и в конце концов на вечернем небе появились огни города.

На следующее утро я сделал сто приседаний, позанимался часок с легкими гантелями, слушая снова и снова старую пластинку Айри Лежена «La Jolie Blonde». Потом составил список покупок и попросил мальчишку, жившего ниже по берегу, подходить к телефону, пока я ездил в одну компанию, предоставлявшую займы, где взял три тысячи долларов под залог моего дома.

Когда я вернулся, солнце стояло уже прямо над головой, белея на чистом небе. Полчаса назад звонил капитан Гидри. Я позвонил ему по межгороду в участок Первого округа, где мне ответили, что он сейчас на собрании и будет не раньше, чем через два часа. Тогда я позвонил начальнику Фицпатрика в отдел надзора за алкоголем, табакокурением и ношением оружия.

— Что вы ожидали от меня услышать этим утром? — спросил он. Я почти видел, как его рука сжимает телефонную трубку.

— Я думал, что, может, вы уже допросили никарагуанца.

— Ты бы лучше встал пораньше утром да почистил зубы в туалете.

— Как прикажете понимать?

— Одного из них ты арестовал; и надо же было додуматься привести его к тем же людям, которые пустили тебя по ветру. Они посадили его в камеру на верхнем этаже. Ночью парочке отвязных черных ребят не понравился запах у него изо рта, они сунули его голову в водосток, который шел по полу, и свернули ему шею.

## Глава 10


После обеда я вернул Энни тысячу долларов, которые она внесла как залог за меня, а потом изучил списки дел по коммерческой собственности в судах округов Джефферсон, Орлеанс и Сент-Бернард, в которых числилось имя проныры Ларри Уайнбюргера. Я обнаружил, что он в большой степени был «хозяином трущоб», но если и владел публичным домом в одном из этих трех округов, то значился под другим именем.

Вечером я пошел на встречу анонимных алкоголиков, а позже по дороге заехал за Энни, чтобы с ней пообедать. Ночь выдалась жаркой, и я лег спать на палубе своей лодки, хотя это, пожалуй, было и небезопасно. Но я чувствовал себя в тот момент настолько дискредитированным, что сомневался, чтобы мои злоключения, повторяющиеся, как сказка про белого бычка, могли кому-нибудь угрожать. Всю ночь над озером шумел ветер, и я заснул так крепко, что меня разбудило только бьющее в глаза солнце.

Я сходил на утреннюю встречу анонимных алкоголиков во Французском квартале, потом купил оладьи и кофе в кафе «Дю Монд» и, присев на скамейку в Джексон-сквере, стал смотреть на уличных художников, рисующих портреты и шаржи туристов. В тени еще было прохладно, с реки дул легкий ветерок. Пахло кофе и выпечкой, замороженными креветками, зеленью и цветами, влажным камнем, мокрыми, сбрызнутыми водой из газонных пульверизаторов банановыми листьями, которые вымахали выше окружавшего парк железного забора с острыми наконечниками поверху. Я зашел в собор Святого Людовика и купил маленькую книжку, где описывалась история возведения собора. Потом, сидя на скамейке, листал книжку, а в нескольких футах от меня уличный музыкант-негр играл на гитаре с узким грифом.

Я уже был готов к тому, чтобы прекратить преследование. Я знал, что я не трус и не лодырь, но по какой-то очевидной причине должен был дать себе время восстановиться. Я больше не мог позволить так себя изнурять. Я уже слетел с катушек, и мне хватало нескольких минут, чтобы после одного выпитого стакана дойти до полной отключки (как говорили на наших встречах, где упал, там и встал), и если бы я опять сорвался, то не уверен, что смог бы когда-нибудь выкарабкаться.

После того как мне пришла в голову идея судиться, я даже подумывал прокрасться в дом Уайнбюргера или в его адвокатскую контору. Я знал людей, которые могли бы мне помочь добиться своего. К их числу относились воры, промышлявшие на автомойках, где они делали слепки ключей от дома со связок, на которых были и ключи зажигания; один очень ловкий человек, работавший в службе техпомощи, мог стащить крышку распределителя зажигания из машины, хозяина которой он хотел обокрасть, взломав дверь его дома; а потом, взяв машину на буксир, объезжал вокруг квартала, делал дубликаты ключей на станке, который стоял у него в грузовике, возвращал машину с липовым счетом за ремонт и через неделю обчищал квартиру.

Но делать этого не стоило. Уайнбюргер, малыш израильтянин, Филип Мерфи и генерал были не главным злом общества, потому что существовали другие, гораздо более серьезные и могущественные противники, чем я предполагал. Как только в этих ребятах перестали бы нуждаться, их бы выбросили за борт. Это заключение, к которому пришел человек, сидя в тени банановых деревьев на каменной скамье в прохладное утро, звучало цинично, но большинство честных и опытных копов сказали бы вам то же самое. Вот, например, Верховный суд можно легко упрекнуть в существовании магазинов с порнографической литературой и секс-шоу, ведь обычно они процветают, потому что кто-то из работников суда наживается на этом. Подростки употребляют наркотики не потому, что родители и учителя им позволяют. Они подсаживаются на наркоту, потому что взрослые продают ее подросткам. Здесь нет никаких физиологических тайн, никаких социологических загадок.

Когда люди начинают от чего-либо уставать, значит, скоро это закончится. Между тем Дейв Робишо не собирался отступать от этой схемы. Мой брат Джимми знал это. Он не боролся с миром. Он имел дело с электронными автоматами, запрограммированными на игру в покер, и с букмекерскими ставками, а еще я подозревал, что он продавал виски и ром, прибывающие с островов без акцизных марок. Но он всегда был джентльменом, и все его любили. Копы получали бесплатные завтраки в его ресторане; государственным законодателям наливали в его баре коктейль «Свиной глаз»; судьи знакомили его со своими женами с особой учтивостью. Он преступал закон, имея на каждый случай лицензию, но никогда не нарушал этические нормы, как часто заявлял мне.

— В тот день, когда эти люди перестанут играть на деньги и пить, мы оба лишимся работы. Так что, братец, плыви по течению.

— Извини, — ответил я, — для меня течение всегда в какой-то степени означает сток. У меня просто чуть более богатое воображение.

— Нет, просто ты веришь больше в тот мир, каким он должен быть, чем в тот, который есть. Поэтому всегда будешь идти у кого-то на поводу, как и сейчас, Дейв.

— А что, за это наказывают?

— Откуда мне знать? Я всего лишь хозяин ресторана. А ты тот, кто все время сражается на войне.

Как и следовало ожидать, по иронии судьбы мою задумчивость прервало появление кадиллака терракотового цвета с безупречно белой крышей, который свернул на обочину в двадцати футах от моей скамейки. С обеих сторон из машины вышли двое «шестерок» Диди Джи. Молодые, стройные, облаченные в летние брюки и рубашки с расстегнутыми воротами, они носили золотые медальоны на шее, зеркальные очки и туфли с кисточками, которые стали уже почти униформой. Что всегда поражало меня больше всего в мафиозных шестерках, — пресное выражение на лицах, как будто их покрыли жиром, и избитые фразы, которые, по их убеждению, свидетельствовали об их искушенности. Единственным режимом власти, который добился наибольшего успеха во взаимоотношениях с мафией, был режим Муссолини.

Фашисты вырывали им клещами волосы и ногти, убивали их или отправляли сражаться с греками. И мафию с большим радушием приняли в Союзнический фронт освобождения в 1943 году.

— Доброе утро, лейтенант. Мистер Джиакано хотел бы пригласить вас к себе домой на завтрак, — сказал водитель. — Можете поехать с нами, если хотите.

— Что-то мне трудно узнать вас в черных очках. Джо Милаццо, кажется? — спросил я.

— Точно. Я работал в пиццерии моего дяди прямо напротив вашего кабинета.

Но я вспомнил его имя не по этому поводу. Он работал мальчиком на побегушках у своего дяди и снимал ставки на тотализаторе, если дядя срывал куш. А еще год назад ходили слухи, что он и дядя давали чистокровным жеребцам допинг в таких дозах, от которых животное буквально получало разрыв сердца на последнем круге забега в Фэйрграундсе.

— А что на уме у Диди Джи? — спросил я.

— Он просто просил вас прийти, лейтенант.

— Сегодня я немного занят.

— Он сказал, что если вам слишком далеко к нему ехать, то он просит быть его гостем на ланче в «Маме Лидо».

— Передайте ему, что я премного благодарен.

— Думаю, это касается тех людей, которые причинили вам столько зла. Если хотите, позвоните из нашей машины и поговорите с ним.

— Я высоко оценил его попытку помочь мне в воскресенье. Но, как ему уже, наверное, известно, это мало что дало. Другими словами, отвозите никарагуанцев в участок Первого округа, и все будет отлично.

Он взглянул на жилой дом «Понтальба», стоявший на углу, на лице проступило затаенное раздражение.

— Я в некотором затруднении, лейтенант, — проговорил он. — Работать у мистера Джиакано очень приятно. Он оплачивает содержание моего старика в больнице, дарит велосипед моему мальчишке на Рождество, не позволяет никому платить, когда мы идем в клуб. Многие ребята много бы дали за то, чтобы получить такую работу, как у меня. Но он не любит слов «может быть» или «нет», которые говорит ему человек, чистящий его машины или развозящий его людей. Если вы не собираетесь приходить, я буду очень признателен, если вы позвоните и сообщите ему это сами.

— Боюсь, что придется тебе с этим смириться, старик.

— Ладно, я не в курсе дел мистера Джиакано. Я человек без амбиций. Меня не заботит то, что меня не касается. Но у меня есть уши. Я человек. Я не могу превратиться в комнатное растение, хотя бы потому, что люди говорят вокруг меня. И говорят о парне по имени Мерфи. Вы не заинтересовались, лейтенант, ну и ладно. Но я свою работу выполнил.

Я захлопнул книгу и откусил кусочек beignet, наблюдая за женщиной, которая подметала у входа в свой магазинчик на углу под колоннадой. В витрине висели связки сосисок и головки сыра, а маленький черный мальчик сбрызгивал водой из шланга виноград и сливы.

— Передайте Диди Джи, что я встречусь с ним в «Маме Лидо» в обед, — сказал я.

Джо Милаццо улыбнулся из-под очков и сунул в рот незажженную сигарету.

— Не пойми меня неправильно, Джо. Я всего лишь импульсивный человек. В следующий раз побереги всю эту шелуху для маршрута в другом направлении, — сказал я.

Лицо у него окаменело.

* * *

Диди Джи зарезервировал для обеда частную комнатку в глубине ресторана. По всем стенам висели розовые и бледно-лиловые занавески, связанные по бокам, чтобы создавать впечатление окон на стенах, на которых тонко были выписаны виды Венеции с гондолами, лодочниками в полосатых футболках, широких шляпах, с мандолинами в руках. По плинтусам и деревянным наличникам вокруг дверных проемов тянулись нарисованные виноградные лозы, завивавшиеся в углах на потолок, где висели гроздья зеленого пластикового винограда.

За длинным белым столом сидело человек пятнадцать. Он был уставлен бутылками с красным вином в плетеных бочонках, блюдами со спагетти и фрикадельками, лазаньей, креветками, приготовленными в каком-то томатном соусе, от которого в глазах щипало, батонами итальянского хлеба, который люди ломали руками и шумно ели, сыпля крошки на скатерть.

Ну и компания, подумал я, оглядывая сидящих. Здесь были старые бойцы, уцелевшие после бесчисленных мафиозных войн и стычек в «Анголе» и Льюисбурге, которые велись постоянно с 1950-х годов, — теперь обрюзгшие и напыщенные, с испитыми лицами и прокуренными голосами, с пучками волосков в ушах и ноздрях. Были и молодые, такие же, как Джо Милаццо, которые, похоже, выросли там, где никто никогда не работал. В их глазах всегда стоял затаенный страх, который они не могли скрыть. Такие пришьют любого, даже кого-нибудь их своих, ради того чтобы завоевать за столом местечко поближе к Диди Джи. Они ели, как троглодиты, заставляли официанток уносить блюдо, если оно остыло, недовольно кривили физиономии, если им попадался бокал с щербинкой или вилка с каплями воды. Администратор, появлявшаяся каждые десять минут, спрашивала, все ли в порядке, таким голосом, как будто набрала в рот шмелей.

Диди Джи оставил для меня стул рядом с собой. На нем был белый костюм и рубашка в оранжевых цветах с отворотами поверх пиджака. На черных волосах, выбивавшихся из раскрытого ворота рубашки, покоилась золотая медаль Святого Христофора. Из-за огромного живота ему пришлось отодвинуть свой стул чуть не к самой стене.

— Хочешь вина? — спросил он.

— Нет, спасибо.

— А я слышал, что ты снова пьешь. Говорю это только потому, что меня это не волнует. У каждого свои недостатки. Это делает нас людьми.

— Сегодня не пью. Поставь туда.

— Сегодня перерыв? Эх, мне бы так. А меня все время беспокоят дела, которые не попадают под мой контроль.

Поразительно, подумал я, как моментально срабатывают индикаторы правды, когда твой социальный статус меняется. Диди Джи уже не утруждал себя почтительным «лейтенант», обращаясь ко мне, а его прихлебатели сидели и ели так спокойно, как будто меня вообще здесь не было.

— Все время думаю об операции, которую мне нужно сделать, — вздохнул он. — Чем дольше я тяну, тем больше у меня вырежут из задницы. Но я просто не могу повернуться к этой проблеме лицом. Есть такие вещи, которые просто не можешь принять. Это же противоестественно — справлять нужду в мешок, привязанный к боку. Смотри, как мне теперь приходится сидеть. Не слишком-то удобно.

Он приподнялся на стуле, и я увидел круглую резиновую подушку в форме сиденья для унитаза из общественного туалета.

— У меня планы съездить в Бэйлорскую больницу в Хьюстоне, посмотрим, что там скажут. Все лучшие хирурги в Новом Орлеане — евреи. Как только парень моих габаритов войдет к ним в кабинет, они уставятся на мои ляжки, как будто на них наклеены ценники на мясо.

— Может, есть другой способ помочь тебе, Диди.

— Верно. Я, может, найду нормальных врачей в Хьюстоне и просто отдохну там. Мой брат оставил мне после себя офисное здание в Сан-Антонио в трех кварталах от этого местечка. Там теперь парк развлечений, кажется?

— Там исторический...

— Потому что я, хоть и родился, и вырос в Новом Орлеане, устал от людей, которые капают мне на мозги, и от этих неподкупных федералов, которые очень стараются сделать себе имя, отрезав мне член.

Он неожиданно повысил голос на последней фразе, как будто в топке поддали жару, и все за столом тут же замолчали, тихонько положив ножи и вилки на тарелки.

— Что-то я не очень понимаю, о чем это мы, — заметил я.

— Мне тут повестка из Верховного суда пришла. Мне и еще нескольким людям, с которыми у меня есть связи.

— Не знал об этом.

— Бизнес, который я веду тридцать лет, почему-то начал кому-то надоедать. Они стали морщить свои носики, как будто в воздухе вдруг чем-то завоняло. Я говорю о тех, кто работает в баптистских школах, где мои дети учатся, о тех, кто всегда во время выборов крутится неподалеку в ожидании подачек. Я неожиданно превратился в эдакий нарыв для общества.

— Ты же профессионал, Диди. Это приходит с опытом.

— Это уже не шуточки. Я повестку получил прямо из кабинета прокурора. Хотят меня в тюрягу упечь.

— Как ты сам сказал, может, как раз появится время передохнуть.

— Они на этом не остановятся. Это значит, что мне придется ломать свои правила игры. Придется делать то, что не нравится.

В его темных глазах блеснула черная вспышка.

— Надеюсь, что не стану следующим.

И я в самом деле не хотел последовать за ним. Этот разговор уже устарел. Меня не заботили его проблемы с Верховным судом, а смутные намеки на нарушение его этической системы казались мне в этот момент очередной манифестацией напыщенного величия, что вообще было для него характерно.

— Ты прав. Это личное дело, — согласился он.

Его взгляд скользнул от меня по людям вкруг стола. Они снова начали есть и болтать.

— Ты хочешь поймать этого Филипа Мерфи?

Постучав пальцами по стакану с водой, я отвернулся.

— Не надо игр, дружище, — сказал я.

— По-твоему, я играю? Человек, который уже разводил весь округ Орлеан и половину Сент-Бернарда, когда ты еще в школу бегал? По-твоему, я вытащил тебя сюда ради игр?

— Откуда у тебя ниточка к этому парню?

— Он наркоман. В один прекрасный день наркоман в любом случае откинет копыта. Раньше он баловался маком, а теперь стал законченным торчком, которому по две дозы в день нужно. Хочешь достать его — начни с этого ресторана, — сказал он, бросив картонку со спичками на скатерть. На этикетке была нарисована пальма и шла надпись: «Побережье Залива. Отличная кухня. Билокси, Миссисипи». — Он связан с парнем, который служит на автостоянке у ресторана.

— А почему тебя так беспокоит Филип Мерфи, Диди?

— На то у меня свои причины, может, даже целая связка причин.

— Он играет на другом поле. Он тебе не соперник.

— Он закручивает кое-кому гайки в Форт-Лодердейле. И кое-кто из тех мест хочет убрать его.

— Я знаю этого парня. Он не твоего круга.

— Да, верно. Но он все время влезает не в свое дело. Чего ты никак не можешь понять: южная Флорида — это не Новый Орлеан. Майами и Форт-Лодердейл — открытые города. Никто там не замыкается на своей деятельности, никто из себя крутого ковбоя не изображает. И это всегда ценилось. А теперь везде цветные, кубинцы и колумбийцы. Они же грязные животные. Они пришьют тебя за пятьдесят баксов, друг у друга детей убивают. А потом приходят такие парни, как Мерфи, и начинают проворачивать с ними политические делишки: интриги против Кастро или вот эта ерунда, которая в Центральной Америке творится. Эти недочеловеки, которые людоедством занимаются, которые на птицефермах родились, — кончают работой на правительство. А в это самое время ребята вроде меня должны являться пред светлые очи Верховного суда.

Я взял картонку со спичками и сунул в карман рубашки.

— Спасибо за информацию, Диди. Надеюсь, в Бэйлоре все для тебя обернется наилучшим образом, — пожелал я.

— Ты же не поел. Тебе не нравится итальянская еда?

— Знаешь ведь, какие мы, старые пьяницы, у нас шрамы на животе и все такое.

— Может, тебе не нравится быть моим гостем, а?

— Я ценю твое гостеприимство. Ты всегда был щедрым человеком. Увидимся, Диди.

— Да, обязательно. Всегда буду рад. Но запомни одну вещь. Я в тюряге никогда не сидел. Ни разу за тридцать лет. Можешь сказать это любому из тех бездельников, кто работает у прокурора.

* * *

Вода в озере просто кипела, когда я вернулся домой. Высокие волны долетали до крыши, и каждый дюйм металла и дерева на палубе раскалился, как сковородка. Я надел плавки, маску с трубкой и нырнул в озеро. У поверхности вода прогрелась, но я чувствовал, что ниже — слой холодной воды, и чем дальше от берега, тем она была холоднее. Впереди, на мертвой зыби воды, покачивались три пеликана, их мокрые клювы раздулись от рыбы, а я все старался понять, к чему клонил Диди Джи. Я не поверил его разглагольствованиям о том, что Мерфи осложняет жизнь группировкам в южной Флориде, а его недовольство тем, что правительство поддерживает кубинскую политическую мафию, казалось, возникло прямо в момент разговора. Но кто ему про это наплел? В переводе на язык закона южная Флорида была землей смоляных ям Ла-Бреа.

Настоящей проблемой было то, что никто, кроме самого Диди Джи, не ведал, что творится в голове Диди Джи. Большинство копов делят преступников на простаков и дегенератов, или же предполагают, что умные преступники рассуждают так же, как они. Но правда заключается в том, что ни один человек в мире не знает, что происходит в мозгу психопата. Диди Джи был порочным, но чувствительным толстяком, способным с одинаковой легкостью дать официантке на чай пятьдесят долларов и воткнуть острую пику для колки льда в живот ее мужу. Когда он помогал собирать дань с ростовщиков в Алжире30, символом его появления стала окровавленная бейсбольная бита, которую он хранил для подтверждения собственных требований на заднем сиденье кабриолета.

Но каким-то образом у него и его семейства находились свои защитники. Журналисты зачастую обращались к ним как к почетным людям города, живущим по тайным, частным законам морали; по телевизору показывали подробные документальные фильмы о его многочисленных родственниках, о том, как они ходят на воскресную службу, о том, какие они патриоты, вскользь упоминая об их связях с полулегальными формами организованной преступности, такими как бизнес на номерах машин и доходы с профсоюзов. Они были просто бизнесменами, не более аморальными, чем крупные корпорации.

Возможно, так оно и было. Но я видел их жертв: владельцев маленьких продуктовых магазинчиков и дворников, которые брали у них в долг, а потом становились служащими в собственных магазинах; работников ночных клубов, розничных торговцев пивом и мясом, жокеев, которые не могли выехать из города без их разрешения; наркоторговцев, которым требовалось все больше «мулов» для перевозки их груза; и тех, кто становился живым уроком и чья голова взрывалась на тысячи кусочков от крупной картечи, выпущенной из двустволки, залепляя мозгами ветровое стекло машины.

И, может, еще более серьезной проблемой было то, что такие, как Диди Джи, понимали нас, а мы не могли их раскусить. Была ли их порочность наследственной или они творили зло по личному выбору? Я сделал вдох через трубку и, нырнув в глубину, заскользил над серым волнистым песчаным дном, разгоняя маленьких рыбешек, которые суетливо уносились прочь, переливаясь в зеленовато-желтом свете. В соленой воде озера покоились останки людей, представлявших собой крайности человеческого поведения. Они были сотворены тем же Создателем, что и другие люди. Но на этом сходство заканчивалось.

Три года назад маленький самолет из Тампы с семьей на борту столкнулся над заливом с сильнейшим встречным ветром. За время борьбы с ним вышло все топливо, и люди на парашютах спустились в озеро в десяти милях отсюда. Они выбросились, имея при себе всего один баллон с кислородом. Отец и мать отлично плавали и могли бы доплыть до берега или до дамбы, но они остались со своими тремя детьми, поддерживая их на плаву в течение двух дней. Потом один за другим родители и старшие дети погрузились под воду. Выжил лишь самый младший ребенок, потому что отец прицепил ему на спину баллон, а на голову повязал свою рубашку, чтобы не напекло солнце.

В нескольких милях к западу, прямо у южного побережья города Морган лежал разбитый, весь покрытый морскими тварями корпус германской подлодки, потопленной американским эсминцем в 1942 году, когда нацистские субмарины имели привычку залегать на дно в ожидании танкеров с нефтью, шедших с очистительных заводов в Батон-Руж и Новый Орлеан. Ловцы креветок из Нью-Иберия рассказывали, что поздними вечерами весь горизонт на юге освещался оранжевым пламенем, а они потом частенько вытаскивали в своих сетях обугленные тела. Трудно было распознать среди них нацистов, но я представлял их одетыми в черную форму, узкоглазыми существами, живущими под водой, которые всегда готовы сжечь или убить людей.

Много лет спустя, учась в колледже, я как-то нырнул с баллоном кислорода и водолазным поясом на дно к остову лодки. Она лежала на боку, на глубине шестидесяти футов, на капитанской рубке еще виднелись нарисованные краской идентификационные номера. Корма накренилась над уступом, где дно уходило ниже, и мне показалось, что возле гребных винтов вертятся песчаные акулы. Сердце забилось у меня в груди, я часто задышал, быстро расходуя кислород, и почувствовал, что вспотел в своей маске. Поняв, что так и не избавился от своих детских страхов, я поплыл дальше, к черной массивной рубке, и постучал по стальной обшивке рукоятью своего охотничьего ножа.

А потом, когда я стал подниматься на поверхность, случилось самое странное из всего, что произошло в моей жизни. Я почувствовал, что попал в струю холодного течения, поднявшегося волной из темноты, лежавшей под гребными винтами, а от корпуса полетели вверх пузырьки воздуха. Я услышал, как металлические пласты обшивки скрежещут по дну, затем раздался какой-то треск, в воду поднялось грязное облако мха с песком, и неожиданно лодка задрожала и, встав почти вертикально, начала соскальзывать вниз с континентального шельфа. Я в ужасе наблюдал за ней, пока она не скрылась в черной пустоте. Песчаные акулы засуетились, как темные тени, увлекаемые невидимым потоком.

Позже я узнал, что лодка дрейфовала вдоль Луизианского побережья, и так совпало, что я стал свидетелем того, как сильное течение увлекает подобный вес. И все же я так и не смог выбросить из головы образы потонувших нацистов, которые все еще плавали на своей лодке: их пустые глазницы и оскалы поросли водорослями, и даже под тихой изумрудной гладью залива они продолжали строить дьявольские планы. Миноносец пробил брешь в обшивке их судна глубоководным снарядом в 1942 году. Но я был уверен, что все то зло, что они олицетворяли, с лихвой окупила та семья, что пожертвовала жизнью ради самого младшего ребенка.

* * *

Когда я поднялся наверх по веревочной лестнице, на палубе звонил телефон. Сев в душную тень под зонт от солнца, я поднес трубку к уху, вытирая лицо полотенцем. Это был капитан Гидри.

— Дейв, это ты? — спросил он.

— Да.

— Где ты пропадаешь? Я тебе уже два часа звоню.

— А в чем дело?

— Ненавижу сообщать плохие новости. Это насчет твоего брата, Джимми. Кто-то выстрелил в него дважды, когда он был в общественном туалете рядом с Французским рынком.

Прижав руку ко лбу, я смотрел на колыхавшийся от жары воздух над озером.

— Насколько все плохо? — выдавил я.

— Не буду тебя обманывать. Положение опасное. Похоже, убийца выпустил две пули 22-го калибра, которые попали в голову сбоку. Но Джимми парень крепкий. Если кто-то говорит, что может что-то сделать, то Джимми просто это делает. Хочешь, пришлю машину за тобой?

— Нет, я взял в прокате. Где он?

— Я тут с ним в «Отель-Дыо-Систерз». Езжай осторожно, слышишь?

Всю дорогу движение было ужасным. Прошло полчаса, пока я ехал до больницы и искал место припарковаться. Я спешно прошел по тенистой дорожке к зданию, сандалии застучали по кафелю, незаправленная рубашка, которую я не успел застегнуть, промокла от пота и развевалась от быстрого шага. Пришлось некоторое время восстанавливать дыхание, прежде чем я смог спросить в регистратуре, в какой палате лежит Джимми. Повернувшись, я увидел позади себя капитана Гидри.

— Он в палате, где проводят восстановительный курс, на пятом этаже, Дейв. Пули уже вытащили, — сообщил он.

— Как он?

— Лучше, чем когда я с тобой по телефону говорил. Пойдем к лифту.

— Так что же произошло?

— Сейчас расскажу все, что нам известно. Но ты пока что расслабься. За ним смотрят действительно хорошие врачи. Мы вытащим его отсюда.

— Рассказывай, что случилось.

Двери лифта открылись, и медсестра выкатила оттуда инвалидную коляску, в которой сидела женщина в розовом халате. Она улыбалась, на коленях лежал букет цветов. Мы шагнули внутрь, и двери лифта бесшумно закрылись за нами.

— Он отправился к кафе «Дю Монд» за булочками и зашел в туалет поблизости. Тот, что под набережной. Один черный пацаненок, который справлял малую нужду там в писсуар, сказал, что Джимми зашел в одну из кабинок и закрыл дверь. А через минуту появился какой-то парень, вышиб ногой дверь и дважды выстрелил, горизонтально. Этот пацан сказал, что к стволу у парня было что-то прикреплено, издавало такой треск. По звуку напоминает профессиональное оружие.

— А как тот парень выглядел?

— Мальчишка до смерти перепугался. И до сих пор трясется от страха. Мы его взяли в участок, чтобы порыться в фотоархиве, но многого не ждем.

Я сжал и разжал кулаки. Лифт ехал медленно, останавливаясь на этажах, где его никто не вызывал.

— Может, я не вовремя это говорю, но кое-кто опять вспомнил в связи с этим твою историю, — сказал капитан.

— А какая связь?

— Может, его приняли за тебя. Вы с Джимми — как близнецы. Может, и другое объяснение есть, но местный гений сообразительности склоняется к версии насчет пушек и взрывных устройств, которые в машины подкладывают.

— Небольшое утешение для меня.

— Люди есть люди. Им только палец дай.

— Я не собираюсь такой благотворительностью заниматься. Это вся моя семья, больше у меня никого нет.

— Не могу тебя осуждать. Но чего бы это ни стоило, мы тут повсюду людей в форме расставим. И его никто не достанет.

— Если он не выкарабкается, можете арестовать меня, капитан.

— Ненавижу, когда ты так начинаешь говорить, Дейв. Я сразу начинаю беспокоиться, — сказал он.

Джимми пролежал еще три часа в этой палате, пока его не повезли на интенсивную терапию. Я хотел войти вслед за ним, но хирург не позволил. Он сказал, что обе пули вошли в голову под углом, и это единственное, что спасло ему жизнь. Одна отскочила от черепа, лишь ободрав кожу на затылке, но вот другая раздробила кость, и осколки свинца и кости попали в ткани мозга. Хирург беспокоился, что это может привести к параличу, а также к частичной потере зрения.

Капитан Гидри уже уехал в офис, а я провел остаток дня в одиночестве в комнате ожидания. Листал журналы, выпивал одну за другой чашки кофе из автомата и смотрел, как тускнеет свет за окном и тени дубов падают на мощенную кирпичом улицу. В восемь я спустился вниз и съел сандвич в кафетерии. Хотел позвонить Энни, но подумал, что уже и так доставил ей немало неприятных минут, и решил поберечь ее от этой новости. Снова поднявшись наверх, поговорил с медсестрами, свел дружбу с пожилой дамой-каджункой из Тибодо, которая плохо знала английский и все боялась за своего мужа, который лежал в хирургической, под конец посмотрел последние новости по телевизору и отправился спать на коротенькую кушетку, где пришлось свернуться калачиком.

Утром меня разбудила сестра из прихода местной католической церкви, подав мне стакан апельсинового сока. Она сообщила, что все в порядке, и я смогу через несколько минут увидеть брата. Голова у Джимми была плотно обмотана бинтом и походила на гипсовый слепок. Лицо было бледным и осунувшимся, вокруг запавших глаз были темные круги, как будто его избили. На правой руке в вену была вставлена игла от капельницы, к носу тянулись трубочки от баллона с кислородом, на голой груди причудливо извивались электронные провода. Взгляд был такой, будто из него через трубочку высосали всю жизненную силу и у окружавших его приборов с лампочками больше надежды на выживание и на будущее, чем у него.

Интересно, что бы подумал насчет этого мой отец. Папаша частенько ввязывался в драки в барах, но лишь сгоряча и никогда не испытывал недобрых чувств к кому-либо. Он бы ни под каким предлогом не стал носить оружие, даже когда играл bouree с профессиональными картежниками, известными своей жестокостью. Но то был другой мир, мир Ныо-Иберия 40-х годов. А здесь люди, у которых нравственное чувство не больше, чем у пираньи, могут выпустить пару пуль в голову незнакомому человеку, а деньги за убийство потратить на кокаин и на шлюх.

Глаза Джимми слабо блеснули, когда он посмотрел на меня. Веки у него стали похожими на бумагу с фиолетовыми пятнами.

— Как дела, старик? — спросил я, дотрагиваясь до его руки и сжимая ладонь. Такая же безжизненная рука была у Джонни Массины, когда мы прощались в ночь его казни. — Ты видел, кто стрелял?

Он сглотнул, и на нижней губе мелкими пузырьками выступила слюна.

— Это был Филип Мерфи? — спросил я. — Такой брюзга на вид, средних лет, в очках? Похожий на продавца похабных открыток, который крутится на школьном дворе?

Он отвел взгляд, веки у него задрожали.

— А может, такой маленький, смуглый?

Джимми начал что-то говорить, но тут же поперхнулся, в горле послышалось влажное клокотание.

— Ладно, забудь об этом пока что, — сказал я. — Здесь ты в безопасности. С тобой останутся трое полицейских, а я буду все время приходить. Но пока ты будешь поправляться, я разыщу того, кто это сделал с нами. Помнишь, как говорил наш старик: «Тяни аллигатора за хвост, когда он собирается отгрызть тебе коленки».

Я улыбнулся ему и заметил, как в его глазах мелькнуло настойчивое желание что-то сказать. Он открыл рот и сухо щелкнул языком.

— Не сейчас, Джим. Будет время попозже, — стал отговаривать я.

Подняв руку с кровати, он потянулся к моей груди. Пальцы начали чертить невидимые линии по коже, но он был настолько слаб, что невнятный узор, составленный им, напоминал паутинку. Я кивнул, как будто понял, и вернул его руку на кровать. Истратив на это усилие все свои немногие силы, он уставился в потолок с выражением человека, неожиданно оказавшегося перед большой и непонятной проблемой.

— Я тебя слишком долго напрягаю. Ты совсем устал. Лучше я приду немного попозже, — сказал я.

Но он уже отключился. Я тихо вышел из комнаты со смешанным чувством вины и облегчения, которое мы всегда испытываем, когда нам позволяют отойти от кровати человека, напоминающего нам о смертности.

Двое полицейских, стоявшие у дверей, кивнули мне. В конце коридора я увидел капитана Гидри, который направлялся ко мне с горшком герани в руках, обернутым серебристо-зеленой фольгой. Имплантированные волосы у него на голове уже отросли, и сейчас было похоже, что на него нацепили плохо сделанный парик.

— Я хочу оставить это на посту медперсонала. Как он там? — спросил он.

— Братишка держится.

— Ты ужасно выглядишь. Поезжай домой, выспись немного.

— Да я нормально поспал тут на кушетке прошлой ночью. Мне нужно только душ принять и переодеться.

Капитан Гидри посмотрел мне прямо в глаза.

— Что он тебе там говорил?

— Ничего.

— Не надо водить меня за нос, Дейв.

— Да он ничего не сказал.

— Я с тобой давно работаю. У тебя плохо выходит что-то скрывать.

— Спросите у сиделки. Он не может говорить. Я не уверен даже, что он знает, как здесь оказался.

— Слушай, мне кажется, ты уже близок к тому, чтобы выбраться из всех тех неприятностей, в которые попал. Но прямо сейчас облегчаться после долгого запора не стоит.

— Можно мне вернуть мой значок?

Сжав губы, он взглянул в глубь коридора.

— Не стоило тебе бить Бакстера, — проговорил он.

— Это ничего не меняет.

— Мы каждый раз хоть по шагу, но продвигаемся. Имей терпение, ладно? И людям хоть немножко доверяй.

— У меня уже все деньги вышли из-за этого долгового обязательства в десять тысяч. Пожалуй, мне следует сходить в суд, пока еще можно подать просьбу об апелляции.

— Ты человек начитанный и, наверное, знаешь о святом Иоанне Крестителе и его душе, что томилась долгую ночь. Вот сейчас твоя долгая ночь. Зачем делать ее еще длиннее?

* * *

Дома я вытащил из сумки, отделанной овечьей кожей, свой «ремингтон» 12-го калибра. Тонкий слой масла, которым я покрыл корпус, отливал синевой. Отец подарил мне этот дробовик, когда я уезжал в Лафайет учиться в колледже, и с тех пор я почти каждый год стрелял диких уток и гусей от мыса Кипремон до побережья Виски-Бэй. Я провел пальцами по отполированному стволу с инкрустацией, потом протер тряпкой дуло, зажал его машинными тисками, которые были прикованы к одному из фальшбортов. Потом карандашом сделал отметку в трех дюймах от края дула и отпилил ножовкой. Отпиленный кусок с лязгом упал на пол. Я поднял его и уже собрался бросить в мусорное ведро, но вместо этого, пропустив через него рождественскую ленточку, повесил на стену над остатками моей коллекции джаза.

Сев за стол на кухне, я зачистил край дула наждачной бумагой и вытащил поршневой затвор из магазина так, чтобы теперь там поместилось пять патронов вместо трех. Потом подошел к стенному шкафу и достал вещевой мешок, армейскую полевую куртку и запасной военный патронташ, который я надевал вместо куртки на охоте, когда было слишком жарко. Убрав все со стола, я расставил патроны вертикально в ряд, как игрушечных солдатиков. Затем выбрал обычный набор уличного полицейского — мелкую дробь и картечь — и сунул их все одновременно в магазин, пока пружина не сжалась до предела, задвинул казенную часть, чтобы она захлопнулась, и щелкнул предохранителем.

Голова была полна образами, которые не хотелось вспоминать. Выглянув в окно, я увидел, как какой-то мужчина переворачивал мясо на барбекю, двое мальчишек играли в салки с мячом, стараясь попасть друг в друга; они щурились от напряжения, лица блестели от пота; неподалеку, у песчаного холма, остановилась сияющая красная машина; а белое солнце нещадно жарило с неба.

* * *

Энни обычно обедала в закусочной рядом с Кэнел-энд-Иксчейндж, неподалеку от своего агентства социальной помощи. Я сел на деревянную скамейку на другой стороне улицы и раскрыл «Таймс-Пикаюн» в ожидании ее прихода. Как только пробило полдень, я увидел ее, идущую вниз по тротуару в толпе служащих, вышедших на обеденный перерыв. На ней были солнечные очки, широкая соломенная шляпа и бледно-желтое платье. Она может прожить в Новом Орлеане всю оставшуюся жизнь, подумал я, но все равно останется девушкой из Канзаса. У нее был несмываемый загар фермерской девчушки, и хотя ноги были красивые, а бедра — приятной округлости, она шла на каблуках так, будто под ней была палуба покачивающегося корабля.

Я наблюдал, как она села за столик спиной ко мне, как сняла очки и как делает заказ официанту, размахивая руками в воздухе. Он стоял, сбитый с толку, а я почти слышал, как она заказывает блюдо, которого нет в меню — была у нее такая привычка, или рассказывает ему о чем-то странном, что она увидела на улице.

Потом я услышал грохотание колес с металлическим ободом — это по тротуару вез тележку пожилой чернокожий мужчина, выкрикивавший:

— А вот дыни, канталупы, сливы, сладкая спелая клубника!

На тележке рядами лежали фрукты, а еще коробки с конфетами, букеты роз, обернутые в зеленую папиросную бумагу, и маленькие бутылочки виноградного сока в ведерке со льдом.

— Как поживаешь, Кэппи? — приветствовал я его.

— Добрый день, лейтенант, — ответил он, ухмыляясь.

Лысая голова его темнела на фоне залитой светом улицы, поверх одежды был надет серый фартук. Он вырос в Леплэйсе, по соседству с семьей Луи Армстронга, но уже много лет продавал свой товар здесь, в Квартале, и был так стар, что ни он сам, ни другие не ведали, сколько ему лет.

— Жена все еще в больнице? — поинтересовался я.

— Да нет, ее хватила кондрашка, и она протянула ноги.

— О, прости, пожалуйста.

— Да, протянула ноги. Сыграла в ящик. Будете виноградный сок?

— Нет, я тебе вот что скажу. Видишь вон ту симпатичную дамочку в желтом платье, которая обедает в кафе на той стороне?

— Да, точно, кажись, вижу.

— Отнеси ей несколько роз и коробку конфет. Вот, держи мелочь, Кэппи.

— А что сказать?

— Просто скажи, что это от одного симпатичного парня-каджуна, — сказал я, подмигнув ему.

Я взглянул еще раз на Энни. Потом повернулся и пошел обратно к машине, которую припарковал на Декатюр-стрит.

* * *

Берег Билокси казался раскаленным, белея под полуденным солнцем. Пальмы, росшие вдоль бульвара, хлопали на ветру листьями, а зеленая вода залива была испещрена бликами света, перемежавшимися пятнами темной синевы, как будто там плавали чернила. Шквалистый ветер дул на юг, и волны уже бились о края дамбы, пена взлетала высоко в воздух еще раньше, чем долетал шум волны, а в зыби мелькали рыбешки и показывались треугольные очертания скатов, сильно напоминавшие нефтяные лужицы, принесенные к берегу приближающимся штормом.

Я нашел ресторан «Берега Залива», но человека, обслуживающего служебную автостоянку, не было на месте. Я прошел немного вдоль берега, купил в ларьке жареного сома, которого мне дали на бумажной тарелочке, и кукурузных оладьев, и уселся на деревянную скамейку под пальмой, чтобы спокойно поесть. Потом почитал брошюрку «Путешествие в Индию», посмотрел, как несколько подростков-южноамериканцев играют в футбол на песке, а затем вышел к дамбе и стал пускать «блинчики» по воде устричными ракушками. Ветер усилился, песчинки, летевшие в нем, больно покалывали, и как только солнце пропало в огромном пламени на западной оконечности неба, стали видны тонкие белые полоски молнии, прорывающиеся сквозь гряду черных туч, низко нависших на предвещающем дождь южном горизонте. Когда вечерняя заря начала сходить с неба, а на горках в парке аттракционов и в пивных стали зажигаться неоновые огни, я вернулся к машине и поехал в сторону ресторана.

У входа двое черных ребят и один белый мужчина лет за тридцать распределяли машины по стоянке, отгоняя их от входа к стене, куда ставили, развернув бампером. У белого были каштановые волосы, подстриженные ежиком, а лицо все в родинках, как будто их нарисовали кисточкой. Я подъехал, передав машину одному из чернокожих. Вошел внутрь и, купив сандвич за пять долларов, съел без особого желания. Когда я вышел, ко мне направился белый мужчина, чтобы взять купон на парковку.

— Я сам могу выехать. Только покажите мне, где она стоит? — сказал я.

Он шагнул от крыльца в темноту и показал на стоянку.

— Второй ряд с краю, — сообщил он.

— Где?

Он пошел дальше, показав еще раз.

— Почти в самом конце ряда, — объяснил он.

— Моя девушка сказала, что ты можешь продать мне немного порошка, от которого чихать хочется, — сказал я.

— Продать вам что? — Он впервые оглядел меня с ног до головы.

В неоновом свете магазина спиртных напитков, стоявшего по соседству, его губы казались пурпурными.

— Сладкую конфетку для носика.

— Вы не по адресу обратились, папаша.

— Я что, похож на полицейского или кого-то в этом роде?

— Хотите, я пригоню вашу машину, сэр?

— Я припас для тебя сто баксов. Давай встретимся в другом месте.

— Вам, может, следует с менеджером поговорить. Я здесь просто в обслуге. Поищите кого-нибудь другого.

— Должно быть, она говорила про другое место. Ладно, я не в обиде, — сказал я и пошел к дальнему краю площадки.

Вырулил на бульвар. Пальмы вдоль аллеи едва справлялись с натиском ветра.

Я проехал через жилой район, развернулся и припарковался на темной улице через квартал от ресторана. Вытащил из сумки, из отделения для перчаток, свой японский полевой бинокль времен Второй мировой войны и настроил его на освещенное крыльцо, где мужчина с родинками парковал машины.

В последующие три часа он дважды подходил к кузову своего автомобиля, прежде чем подать машину выходящему из ресторана владельцу. В полночь ресторан закрылся, и я поехал за ним через весь город до района с немощеными дорогами, дощатыми домами, открытыми сточными канавами и грязными дворами, где ржавели какие-то железяки и стиральные машины.

Большая часть домов была уже темна, и я, оставив машину кварталом ниже, пошел по песчаной дороге к освещенной боковой двери деревянного, похожего на коробку дома, который окружали кривые, чуть не падавшие изгороди. Сквозь москитный экран я увидел, что парень сидит в майке перед телевизором с банкой пива в руках и щелкает пультом, переключая программы. Плечи у него были белые, как живот у лягушки, и покрыты такими же темными родинками, что на лице. Он откинулся на мягком стуле, вентилятор в окне обдувал его лицо, и он, взбалтывая свое пиво, потягивал его, вперившись в экран. Первые капли дождя стукнули по крыше.

Я просунул руку к ручке сетчатой двери и дернул ее на себя, вырвав шпингалет из косяка. Резко выпрямившись, человек уставился на меня широко открытыми глазами, пивная банка покатилась по полу, оставляя хвост пены.

— Некоторые посетители чертовски настойчивы, — сказал я, шагнув внутрь.

Лучше бы я взял свою «беретту-25» в руки, прежде чем войти. Но она лежала у меня в кармане. Он пошарил у себя за спиной на верстаке и, схватив молоток, бросил его, целясь мне в грудь. Стальной набалдашник ударил прямо по правым ребрам. Резкая боль пронзила грудную клетку, как будто сквозь меня пропустили высоковольтный разряд, дыхание перехватило. После чего он набросился на меня, молотя кулаками, как мальчишка в драке на школьном дворе, и все-таки достал разок в глаз и в ухо — я не успел защититься. Старшеклассником в Нью-Иберия я неплохо боксировал и давно усвоил, что где бы ни шел бой — на ринге или на улице, — равных тебе не будет, если будешь крепко стоять на ногах, прикрывать подбородок плечом, не опускать левую руку, защищая лицо, и идти на противника с правым хуком в лицо. Я врезал ему прямо по переносице. Глаза у него чуть не выскочили из орбит от шока, затуманились, и тогда я ударил еще, на этот раз в челюсть, сбив его с ног. Он, перелетев через стул, вмазался в телевизор. Взглянул на меня, подняв белое, как простыня, лицо. Верхнюю губу заливала кровь из носа.

— Хочешь еще? — спросил я.

— Кто ты такой?

— А что тебя волнует? Как долго ты будешь выбираться из этого?

— Выбираться из чего? Что тебе надо от меня? Я тебя до сегодняшнего вечера никогда не видел.

Он попытался встать. Я толкнул его на пол.

— Приходишь сюда, чтоб из меня лапшу сделать, а потом еще вернешься с парочкой таких же отморозков. Как-то не смешно, приятель, — сказал он.

— Видишь, что у меня в руке? Я в тебя целиться не собираюсь, потому что мне кажется, ты к этому отношения не имеешь. Но мы сейчас поднимем ставки.

— Приходишь ко мне домой, нападаешь на меня, размахиваешь тут пушкой, и я еще и виноват? Верится с трудом.

— Вставай, — сказал я и рывком поднял его за руку.

Повел его в спальню.

— Включай свет, — приказал ему.

Он щелкнул выключателем. Кровать была не застелена, на дощатом полу валялась грязная одежда. На карточном столе лежал наполовину собранный пазл с портретом Элвиса Пресли. Подталкивая парня по коридору, я пошел дальше, на крошечную кухню в глубине дома.

— Забыл, где свет включается? — спросил я.

— Слушай, я всего лишь работаю на одних людей. Если у тебя с ними проблемы, с ними и разбирайся. А я человек маленький.

Поискав рукой на стене, я включил верхний свет. Кухня была единственной чистой комнатой в доме. Сушка была вымыта, тарелки сложены в подставку, линолеум начищен воском и отполирован. Посреди кухни у большого стола с жаропрочной столешницей стоял одинокий стул, а на самом столе — черные пластиковые пакетики, стянутые потайным шнурком, склянка с эфиром и пачки сухого молока и сахарной пудры.

Он вытер нос рукой. Родинки на лице были похожи сейчас на дохлых жуков. Из-за опущенного оконного экрана доносился шелест дождевых капель, падавших на листья деревьев.

— Похоже, ты свой товар разбавляешь, — заметил я.

— А ты что хочешь? Вот все, что у меня есть, все у тебя на виду.

— Где Филип Мерфи?

Он с изумлением взглянул на меня, подняв брови.

— Не знаю такого, — ответил.

— Да знаешь, знаешь. Он по две дозы каждый день употребляет.

— Таких много. Слушай, если я смогу найти тебе этого парня, ты уберешься из моей жизни? Тогда ты его получишь.

— Ему за пятьдесят, носит очки, волосы и брови с проседью, взлохмаченные, говорит иногда немного как англичанин.

— А, этот придурок. Он говорил, что его зовут Эдди. Пойдешь хлопнешь его?

— Где он?

— Слушай, у этого кретина куча денег. Можем сорвать на нем неплохой куш. Все так делают.

— Даю тебе последний шанс, — сказал я, двинувшись к нему.

Он отступил, врезавшись спиной в раковину, и поднял руки перед собой.

— Ладно, — сказал он. — Последний двухквартирный дом с оштукатуренными стенами на Азалия-драйв. Прямо на север от дома Джефферсона Дэвиса. А теперь проваливай к черту.

— Ты дом снимаешь или это твой?

— Мой. А что?

— Неверный ответ, — сказал я и, открутив крышку на бутылке с эфиром, залил черные пакетики на кухонном столе.

— Что ты делаешь? — воскликнул он.

— Лучше уноси ноги, приятель, — сказал я, открывая упаковку со спичками.

— Псих, что ли? Сейчас же напалм будет. Не делай этого.

Оцепенев, он уставился на меня расширившимися от страха глазами, до последней секунды не решаясь поверить, что я не шучу. Я поджег всю упаковку, и он бросился к окну, занес одну ногу за экран, поколебался секунду, забравшись на подоконник и став похожим в этот момент на прищепку, болтающуюся на веревке, оглянулся в последний раз на меня, все еще не веря в происходящее, а потом шлепнулся на землю. Позади него закачалась темная колючая ветка.

Я выскочил за дверь и бросил пылающую картонку на стол. Показалось, что воздух разорвало на части похожей на молнию желто-синей вспышкой. Потом жаропрочная столешница извергла столп пламени, абсолютно белого в середине. За считанные секунды краска на потолке превратилась в быстро разрастающийся черный волдырь, который добрался до всех четырех стен.

Когда я шел прочь от дома, огонь уже с треском прорвался сквозь кровлю над кухней, и дождь над ним становился красного цвета.

* * *

Я ехал в темноте по набережной, тянущейся мимо дамбы. Шумел прибой, волны тяжело обрушивались на песок, и пришвартованные лодки ловцов креветок бились о сваи. За окном проплыл Бовуар, заросший одноэтажный дом Джефферсона Дэвиса, стоявший спиной к дороге на темной лужайке под развесистыми дубами. Широкая веранда была освещена, и в темноте, окружавшей здание, в шепоте дождя в кронах деревьев оно походило на ретроспективную картинку той весны 1865 года, когда Дэвис смотрел, как его неудавшийся средневековый роман терпит провал. И если зеленая трава на этой самой лужайке была чуть темнее, чем надо, возможно, так было потому, что здесь было похоронено две сотни безымянных солдат Конфедерации. Дорога на Ронсево манила этого поэта и мечтателя, как наркотик, но за реальность платил солдат.

Я повернул на север и поехал по дороге к двухквартирному дому с розовой штукатуркой, видневшемуся на окраине района. Луны на небе не было, сейчас оно было все черное, и я поставил машину на обочине под дубом, с которого падали капли дождя. С Мерфи всегда было нелегко, и мне нужно было кое-что прикинуть. Отец не раз говорил, что старый броненосец стар, потому что хитер, и не вылезает из норы до тех пор, пока не дашь ему вкусную приманку. Перед отъездом я сложил в маленький чемоданчик сменную одежду, плащ и непромокаемую шляпу. Сейчас надел шляпу и плащ, вытащил ружье из кожаной сумки и, продев через скобу ремень плаща, повесил его под мышкой. Потом застегнул плащ поверх ружья и пошел к дому, который отделяла от других домов свободная площадка, окруженная строительным булыжником.

Оба крыла дома были темны, но подъезд к дальнему оставался свободным, а лужайка вокруг почтового ящика была забросана газетами. Я обогнул ближайшую ко мне квартиру, перерезал ножом телефонный провод в выносной коробке и выкрутил лампочку над крыльцом. Дождь хлестал по одежде, а ружье больно колотило по боку и колену. Надвинув шляпу пониже на глаза, я взял в зубы карандаш и стукнул кулаком в дверь, а потом отступил назад под дождь.

Внутри зажегся свет, и через секунду я увидел, как на стеклянной двери отодвинули занавеску.

— Кто там? — раздался голос.

— Береговая служба газа и электричества. У нас на главной станции произошел взрыв. Перекройте у себя газ.

— Что? — спросили из-за двери.

— Главная станция взорвалась. Мы из насоса ее не можем потушить. Если почувствуете запах газа, поезжайте к Национальному караульному арсеналу. В любом случае, спичек не зажигайте, — сказал я и пошел прочь, как будто направился к следующему дому.

Но вместо этого я срезал угол по свободной площадке за грудой древесностружечных плит, сделал крюк через овраг, где густо росли сосны, и вышел к двухквартирному дому сзади. У меня было подозрение, что Мерфи стоял у окна до тех пор, пока не оставил попыток разглядеть меня сквозь дождь и тьму, а после этого пошел к телефону. Я оказался прав. Пока выжидал под окном, услышал, как он набирает номер, потом повисла пауза, и трубку с треском кинули на рычаг. Пригнувшись, я быстро пробежал вдоль стены к переднему крыльцу, стараясь не запачкать ствол ружья грязью. На углу остановился послушать. Он отодвинул запор и приоткрыл дверь на цепочку.

Давай, у тебя прекрасная возможность доказать, что в штанах еще есть cojones, подумал я. Большие мальчики не держат их в штанах. Тебе дали хорошего пинка из Французского легиона, в заливе Свиней ты ползал в ногах у младшего сержанта, а кусками тел сандинистских фермеров увешивал деревья, как елочными игрушками. Что хорошего в жизни, если у тебя никогда не было желания рисковать?

Потом до моего слуха донеслось, как он снял дверную цепочку и отпустил ее свободно болтаться. Я поднял ружье перед собой, крепко вжавшись в побеленную стену. Он шагнул под косой дождь, круглый белый живот выглядывал из незастегнутой пижамы. В одной руке — фонарик, в другой — синий двухдюймовый револьвер 38-го калибра.

Я щелкнул предохранителем и, выйдя из-за угла, одним движением прицелился, подняв ствол двенадцатого калибра до уровня его головы.

— Брось пушку! Не раздумывая! Выполнять! — выпалил я.

Он дрожал, лицо в свете фонарика казалось куском застывшего воска. Но в глазах, я видел, напряженно работала мысль.

— Я разрежу тебя пополам, Мерфи.

— Догадываюсь, что тебе очень хотелось бы этого, лейтенант, — проговорил он, сгибая колени, будто собрался встать на них, и кладя револьвер на крыльцо.

Я втолкнул его внутрь, включил свет и ногой захлопнул за собой дверь.

— Лицом на пол, руки в стороны, — приказал я.

— Разве нам нужен весь этот балаган? — сказал он, оглядывая меня при свете. — Хорошо, спорить не буду. Но здесь больше никого нет. Похоже, ты сегодня победитель.

Интерьер дома напоминал номер мотеля. В одном окне жужжал встроенный кондиционер, из которого на ворсистый ковер капала вода; обои покрашены роликом в бледно-зеленый цвет; мебель была или пластиковая, или из ДСП; в воздухе пахло химическим ароматизатором. Я быстро осмотрел спальню, ванную, маленькую кухню и столовую.

— Здесь все чисто, — сказал он. Ему пришлось повернуть голову на бок, прижавшись щекой к коврику, чтобы говорить. Розовые складки жира на пояснице были покрыты седоватыми волосами. — Никаких женщин, никаких пушек, никаких секретов. Немного разочарован, наверное, лейтенант?

— Снимай рубашку и сядь на стул.

— Ладно, — ответил он, и улыбка мелькнула в уголках его губ.

— Я тебя чем-то насмешил?

— Не ты. Твоя позиция. Я тебе уже как-то говорил, что у тебя много общего с пуританами. В какой-то момент своей карьеры тебе необходимо было понять, что никого такие вещи не заботят. О да, все говорят, что серьезно обеспокоены. Но на самом деле — ничего подобного, и, по-моему, ты это и сам знаешь.

Он кинул пижамную куртку на подлокотник мягкого стула и сел. У него была бледная впалая грудь, круглый живот выпирал прямо под грудной клеткой.

— Покажи, — сказал я.

Он, пожав плечами, вывернул локти, и я увидел сплошной серый рубец вдоль вен. Следы были так часты, как будто по руке прошелся бритвой цирюльник.

— Слышал, что ты только по две дозы в день принимаешь. Но, похоже, ты законченный парк, — проговорил я.

— А тебе что, от этого легче?

Улыбка сбежала с его лица, в глазах мелькнули презрение, цинизм, вспыхнула злость.

— Если бы я имел какие-то чувства к тебе, то прикончил бы еще на крыльце.

— А мы думали, ты профессионал.

— Надеюсь, ты сегодня вечером хорошо принял. Начинается длительное воздержание. Интересно, что будет денька через два, которые ты проведешь взаперти.

— Уже дрожу от страха. Видишь, на лице холодный пот выступил. О боже, что же мне делать?

В эту секунду в груди у меня шевельнулась настоящая ненависть.

— Если мой брат умрет, а ты каким-то образом выберешься на улицу, тебе только молиться останется, — процедил я.

— Твой брат?

Я внимательно посмотрел на него.

— Он еще жив, и он видел парня, которого ты подослал это сделать, — добавил я.

— Думаешь, мы пытались убить твоего брата?

Глаза у него сверкнули, ладони сжали подлокотники стула.

— Так вот из-за чего вся заварушка! Кто-то подстрелил твоего брата, а ты решил, что за этим мы стоим? — воскликнул он, вытаращив глаза, и поджал губы.

Потом стал расплываться в улыбке, но, взглянув мне в лицо, мгновенно перестал.

— Извиняюсь за свои слова. Но это были не мы, — сказал он. — Зачем нам было твоего брата трогать?

— Он похож на меня, как близнец.

— А, ну да, что-то слышал об этом. Но ты к нам несправедлив. Мы таких ошибок не допускаем, по крайней мере, это не в наших правилах. На самом деле, мы тебя вычеркнули, думали, что ты сейчас занят личными проблемами.

— Ложись на пол.

— Что теперь будем делать, лейтенант?

— Ты отлично гармонируешь с ковром.

Отрезав шнур от лампы, я связал ему руки за спиной, приподнял его голые ноги и обвязал концом провода лодыжки. Потом вытряхнул содержимое всех ящиков на пол, пересмотрел всю одежду в шкафах, свалил грудой все его чемоданы на кровать, заглянул в почтовый ящик, внимательно просмотрел его бумажник и вывалил мусор из ведра на кухонный стол. Но в квартире не было ничего, что говорило бы о его жизни в Билокси, Миссисипи. Ни коробки от спичек, ни использованного чека, ни расписки за кредитную карточку, ни неоплаченного счета, из чего стало бы ясно, что он не всегда жил в этом доме. Почти все в квартире было куплено буквально вчера в ближайшем супермаркете. Исключением была лишь упаковка презервативов, лежавшая в ящике ночного столика, да его принадлежности — стерильный шприц, две сверкающие иглы, ложка с изогнутой ручкой, обмотанной изолентой, и три пакетика героина высокого качества, любовно сложенные в кожаную сумочку на молнии с бархатной окантовкой.

— Ну и ну, а мы действительно любим копаться в чужом грязном белье, — заметил он. Он лежал на боку посреди ковра в гостиной. — Тебя это, похоже, даже немного возбуждает, как порнофильм? А твои тайные грешки не так уж страшны.

Я закрыл кожаную сумочку и в задумчивости постучал по ней пальцами.

— Что делать, что делать, думает он, — опять заговорил Мерфи. — Может, монетку кинуть среди местных, кто отымеет старого развратника-наркомана, запертого в собственном доме. Но вот незадача — что говорить потом насчет вторжения с ружьем в чужое жилище? А может, поехать в Новый Орлеан? Но это уже похоже на похищение. Заботам нашего достопочтенного детектива нет конца. Нелегкое бремя — быть хорошим парнем, правда? Но есть же столько высоких образцов для подражания. Твоя маленькая собачка из Канзаса оказалась не так уж проницательна.

— Что?

— Мы ее вычислили. Дело на нее завели.

— Так, значит, ты из ЦРУ.

— Ты что, такой тупой, думаешь, правительство — это одна команда? Как работники американской лесной службы в своих костюмах серых медведей? Даже твоя девица, которой ты регулярно засаживаешь, и то больше знает. Спроси у нее. У нее было одно интересное приключение, когда она хипповала в стране Оз. Она была настолько бесшабашной, что путалась с каждым встречным, вот и залетела. А потом ре-шила как-то немножко прокатиться верхом на лошади, и скинула. Почти так же легко, как одежду с вешалки. Но к счастью для тебя, в Уичите работали хорошие доктора, они вытащили послед, не повредив матку.

Я швырнул кожаную сумочку через дверь кухни в кучу мусора, лежавшего на столе, потом зашел в спальню и взял рубашку, брюки и туфли из вороха одежды на дне шкафа. Молния раскалывала небо на куски, дом сотрясали раскаты грома. Дождь колотил по оконным стеклам. Я бросил одежду Мерфи, развязал ему руки и снова взял его на мушку.

— Наденешь вот это, — сказал я.

— Пора в путь? — улыбнулся он.

— Одевайся, Мерфи.

— По-моему, путешествие будет не из приятных.

— Подумай о других вариантах. Остается Миссисипи.

— Сдается, ехать мне в багажнике, — сказал он, садясь и надевая рубашку. — Не против, если я заскочу в ванную? Я как раз туда направлялся, когда ты постучал.

— Оставь дверь открытой, — сказал я.

Он прошаркал, как старик, в туалет, в своих пижамных брюках и незастегнутой рубашке. Оглянулся на меня, доставая член, и шумно помочился. Розовое от флуоресцентного света лицо было спокойно, на нем выражалось повиновение и облегчение. Из приличия или просто отвлекшись, даже не знаю почему, но я отвел от него глаза. В окна стучали ветки деревьев, а лужайка вспыхивала белым светом, очерчивая вокруг резкие тени, когда молния проносилась по небу. Я очень устал, руки онемели от напряжения, не хотели сжимать ружье, давить на курок.

Он, видимо, хотел снять, а не сдвинуть крышку бачка, потому что приподнял ее, стараясь достать 7,65-миллиметровый «вальтер», прикрепленный внутри. Но когда его рука только крепко сжала рукоятку, я уже спустил предохранитель, рывком поднял обрез и выстрелил ему в грудь. Угол прицела оказался неверным, и дробь, разнося край дверного косяка в дождь белых щепок, разорвала рубашку ему на плече, а на обоях осталась длинная полоса крови, как будто кто-то стряхнул ее с малярной кисти. Позже я так и не смог решить, нужен ли был второй выстрел. Но в его руке был «вальтер», конец черной изоленты болтался на стволе, разбитая фаянсовая крышка бачка лежала на унитазе. Вытряхнув пустую гильзу из магазина, я заправил следующий патрон в патронник и, чувствуя запах дыма и кордита в воздухе, почти сразу же нажал курок. С такими патронами охотились на оленей, и пуля вошла в него прямо под сердцем, пробив тело насквозь. Лицо исполнилось неверием в случившееся, когда он, раскинув руки, упал на стеклянные двери душевой кабины, разбив их.

Я поднял с ковра теплые гильзы и положил в карман. Потом взглянул на Мерфи в ванной. Пуля расплющилась при входе в тело, и на спине виднелась дыра диаметром в пятидесятицентовую монету. Открытые глаза уставились в пустоту, лицо было абсолютно белым, как будто через рану из него вытекла вся кровь до последней капли. Одна рука, лежавшая на круглом животе, все еще судорожно подергивалась.

Но мне было совсем не весело.

Перекинув ремень ружья через плечо, я застегнул плащ и вышел под ливень. Воздух был холодный, пахло мокрой корой и листьями, летящими вместе с ветром, доносился серный запах молний, лизавших черное небо над заливом. Дождь заливал за края шляпы, хлестал по лицу, а я шел по тротуару, шлепая по темным лужам, будто их и не было. Через несколько часов наступит рассвет, небо на востоке с началом нового дня станет розовым, пальмы, берег и волны прибоя, скользящие по песку, начнут медленно выступать из тьмы, пока солнце будет подниматься в небе. А я вернусь в Новый Орлеан, и эта ночь навсегда останется в моей жизни, каким-то образом расположившись в моей собственной комнате.

Но все равно, мне редко когда удавалось прийти в мыслях к успокоению или поверить в чудо. Гроза бушевала всю ночь и весь следующий день, а я, забившись в дальний угол своей лодки, все не мог успокоиться.

## Глава 11


После обеда я пошел навестить Джимми в больнице. Он все еще был в отделении интенсивной терапии, состояние не изменилось, я так и не услышал его голоса. Руки и лицо были такого цвета, как будто по ним прошлись кисточкой с мокрым пеплом.

В пять тридцать я поехал к Энни. Небо прояснилось, воздух вдруг наполнился синевой и золотом, когда солнце пробилось сквозь тучи, но ветер еще шумел в кронах дубов по переулкам, а лужайки были усеяны сорванными листьями. Она приготовила нам обоим кофе со льдом, бутерброды с тунцом и яичницу, и мы вынесли еду на заднее крыльцо, где расположились за стеклянным столиком под деревом. Энни была в белых джинсах, розовой блузке без воротничка, в ее ушах болтались золотые колечки, от чего она была похожа на хиппи 60-х. Я не рассказывал ей ни о Джимми, ни о Билокси, но она угадала мое настроение, как только я вошел в дверь, и теперь, когда передо мной стоял недоеденный ужин, беспокойство и непонимание, как ей вести себя с представителем жестокого и непостижимого мира, снова омрачили ее лицо.

— Что с тобой, Дейв? Разве ты не можешь хоть немножко мне доверять? Мы что, всегда будем охранять границы личного, за которые не позволим заходить другому?

Тогда я рассказал ей о Джимми.

— Я думал, что об этом уже написали в газетах, — сказал я. — Он хорошо известен в Квартале.

— Я не... — начала она.

— Ты не читаешь такие заметки.

Она отвернулась, в глазах появилось страдание.

— Прости. С Джимми могло этого и не произойти, а меня могло не оказаться поблизости, чтобы помочь ему. Мне сейчас очень тяжело.

Голубые глаза пристально смотрели в мои.

— Розы и конфеты в кулинарии, — проговорила она. — Так вот почему ты не хотел меня видеть. Уходил куда-то и думал, что я попытаюсь тебя остановить.

— Да есть ли причина, по которой я должен приносить все свои проблемы в твою жизнь? Любимую девушку нельзя делать несчастной.

— Дейв, а почему ты думаешь, что ты единственный, кто может вынести все трудности? Отношения — это больше, чем просто ночи любви с кем-то, по крайней мере для меня. Я не хочу быть твоей любовницей на час. А если ты действительно хочешь причинить боль, продолжай обращаться со мной как с человеком, который не в состоянии принять проблемы, которого нужно от этого оберегать.

— Я собираюсь огорчить тебя прямо сегодня вечером, у меня нет способа избежать этого.

— Не понимаю.

— Прошлой ночью в Билокси я убил Филипа Мерфи.

У нее дернулось лицо, я заметил, как она сглотнула.

— Он не оставил мне выбора, — сказал я. — Я наверняка хотел это сделать, когда только пришел туда, но хотеть чего-то и сделать это сознательно — разные вещи. Собирался отвезти его в Новый Орлеан. Я проявил неосторожность, и он решил, что сможет меня прикончить.

— А это он стрелял в твоего брата? — тихо спросила она, что означало, что я очень сильно ее задел.

— Я так не думаю.

— Что будешь делать?

— Еще точно не знаю. Кто-нибудь скоро обнаружит тело. В такую погоду, даже если помещение проветривается...

Я заметил, как сжались ее губы, а ноздри стали раздуваться.

— Суть в том, что рано или поздно меня арестуют, — добавил я.

— Ты сделал это в целях самообороны.

— Я ворвался в чужой дом с ружьем, без всяких законных полномочий. А потом покинул место убийства. Это их немного задержит, но они пойдут по моим следам, имея, возможно, все основания для ареста.

— Нам нужно с кем-нибудь посоветоваться. Это не зазорно, — предложила она. — Все, что ты делаешь, возвращается к тебе. Ты невиновен. Вон тех, других надо сажать в тюрьму. Разве никто в этом участке этого не понимает?

— Я тебе рассказал все это по другому поводу, Энни, — выдохнул я. — Мерфи сообщил кое-что, о чем мне нужно тебя расспросить. Безусловно, он был злым человеком и пытался заставить других думать, что мир так же зол, как и он. Но если есть хоть капля правды в том, что он сказал, значит, он связан с правительством или с кем-то оттуда.

— Что он...

— Он сказал, что ты в Канзасе в свое время хипповала. Сказал, что ты забеременела и потеряла ребенка, катаясь на лошади.

Я выждал. У нее вспыхнуло лицо, глаза заволокли слезы.

— Неужели они так глубоко проникли в твою жизнь? — прошептала она.

— Энни...

— Что еще он сказал?

— Ничего. Нельзя позволять такому человеку ранить тебя.

— Мне на него наплевать. А вот ты, ты думаешь, что я вызвала у себя выкидыш, катаясь верхом на лошади.

— Я ничего не думаю.

— Думаешь. По лицу видно. Такой ли она человек, которого я знал? Была ли она девушкой легкого поведения для этих странных личностей в Канзасе?

— У меня нет ни капли сомнения о том, что ты за человек. Энни, ты для меня все.

Она отложила вилку на тарелку и взглянула на длинные вечерние тени, наполнившие двор.

— Боюсь, что мне с этим не справиться, — выдавила она.

— А здесь и справляться не с чем. Все уже позади. Просто мне нужно выяснить, связан ли он с правительством. Ребята из казначейства говорили, что нет.

Но она не слушала. Она опустила взгляд на тарелку, потом снова посмотрела на меня. В глазах стояли слезы, а на подбородке появились крошечные ямочки.

— Дейв, я чувствую себя точно так же, как той ночью, когда меня лапала та скотина.

— Твоя семья связана с движением за мир, и ФБР, наверное, собрало какие-то сплетни о тебе. Это ничего не значит. Они заводят папки на самых разных людей, большей частью по необъяснимым причинам. Они следили за Эрнестом Хемингуэем двадцать пять лет, и даже когда он лечился электрошоком незадолго до смерти. Джо Нэмет и Джон Уэйн были в списке врагов Белого Дома.

Я дотронулся до ее руки и улыбнулся.

— Ну что ты, кто был больше американцем, чем герцог?

— Мне было семнадцать. Он был школьником-меннонитом из Небраски и работал тем летом в Уичите, потому что его по программе направили домой.

— Ты не обязана мне это рассказывать.

— Нет, черт возьми, я не собираюсь оставлять ложь этих людей в нашей жизни. Я не сказала ему о ребенке. Он был слишком молод, чтобы жениться. Вернулся в школу в Небраске и никогда не узнал об этом. Когда я была на седьмом месяце, на ферме случилась страшная гроза. Родители уехали в город, а мой дед с трудом справлялся с каналом для орошения. Он был меннонитом старой закалки и предпочитал надрываться с упряжкой лошадей, чем сесть на трактор. Но он не бросал работу из-за погоды, работал, пока его чуть не смыло с поля. Я следила за ним, стоя на переднем крыльце, и видела, как ветер вздымает пыль вокруг него, а молнии пляшут по всему горизонту. Небо было серовато-синим, таким, каким оно бывает в Канзасе, когда видно, как торнадо начинает кружиться вдали, поднимаясь с земли. А потом молния ударила в тополь рядом с оросительным каналом, и я увидела, что он вместе с упряжкой и бороной свалился набок. Я побежала под дождем через поле. Он лежал под повозкой, лицом в грязь. Я не могла его вытащить и подумала, что он сейчас задохнется. Очистила ему рот и нос от грязи и подложила под голову свою рубашку. Потом выпрягла одного мула из упряжки. Телефон в доме испортился, и мне пришлось скакать четыре мили до соседней фермы за помощью. У меня случился выкидыш прямо у них во дворе. Меня уложили в пикап и отвезли в больницу в Уичите. Я чуть не умерла по дороге, так истекала кровью.

— Ты чертовски сильная девушка, Энни.

— Почему этот человек болтал об этом?

— Он хотел запугать меня, поймать на крючок. Думал, сыграет одной левой и захватит меня врасплох.

— Я боюсь за тебя.

— Нечего бояться. Четверо из них мертвы, а я еще гуляю на этом свете. Когда я был во Вьетнаме, я пытался размышлять обо всем, что там происходило. Но однажды друг сказал мне: «Забудь о сложностях. Единственное, что принимается в расчет, — что ты еще ходишь по земле и дышишь воздухом».

— Но только ты сам в это не веришь.

— Человек должен действовать и думать так, чтобы это не противоречило его делу. Я не в состоянии контролировать всю эту мерзость в моей жизни. Раньше не имел дела ни с чем таким. Действительно, старался иметь дело только с самим собой. Это не сработало.

Я заметил печаль в ее глазах и взял ее руки в свои.

— Единственное, за что прошу прощения, — за то, что принес проблемы в твою жизнь, — сказал я. — Это издержки моей профессии.

— Любые проблемы, связанные с тобой, — мои, желанные.

— Ты не понимаешь, Энни. Когда я рассказал о Билокси, я сделал тебя постфактум соучастницей. А ведь когда я пришел сюда сегодня вечером, я уже предполагал, что сделаю это. Так что лучше мне сейчас уйти. Я потом позвоню.

— Куда ты уходишь?

— Я должен все привести в порядок. Не волнуйся. Перед девятым забегом всегда срабатывает везение.

— Останься.

Она встала из-за стола и посмотрела на меня сверху вниз. Я поднялся и обнял ее, почувствовал, как ее тело подается ко мне, ее голова прижалась к моей груди, одной ногой в сандалии она обвила мою лодыжку. Я поцеловал ее в волосы, в глаза, и, когда она их открыла, я увидел в них только неоновую синеву.

— Пойдем в дом, — попросила она.

Голос звучал низким, приглушенным шепотом у меня в ухе, пальцы нежнее птичьих перышек скользили по моему бедру.

После, когда рассвет пробился сквозь полураздернутые занавески в ее спальню и раскрасил темноту оранжевыми и багровыми тонами, она легла мне на грудь, поглаживая рукой мою кожу.

— Когда-нибудь ты обретешь покой в своем сердце, — сказала она.

— Оно и сейчас спокойно.

— Нет. Ты уже думаешь об оставшейся ночи. А вот однажды ты почувствуешь, что весь гнев вышел наружу.

— Некоторые устроены по-другому.

— Почему ты так думаешь? — тихо спросила она.

— Потому что все те годы, что я потратил на разборки с самим собой, кое-чему научили меня. Мне не нравится, как устроен этот мир, но прошлого уже не вернешь. Глупый подход к жизни.

* * *

Выйдя от Энни, я поехал к доминиканскому колледжу Святой Марии, возле которого, неподалеку от набережной Миссисипи, в викторианском доме жил с матерью капитан Гидри. Желтый дом давно нуждался в покраске, лужайка была не стрижена, а низкая галерея заросла деревьями и разросшимися кустами. Все окна были темными, только в гостиной мерцал свет от телеэкрана. Я отодвинул щеколду на калитке из частокола и пошел, шурша, по гравийной дорожке к крыльцу. На крыльце висели на ржавых цепях качели, в дверь нужно было звонить, поворачивая ручку. Я подумал, что как раз наступил момент, когда капитану стоит серьезно задуматься о женитьбе на вдове из службы водоснабжения.

— Дейв, что ты здесь делаешь? — воскликнул он, открыв дверь.

На нем была мятая спортивная рубашка, домашние тапочки и старые брюки, испачканные краской. В руке — чашка чая с пакетиком.

— Прости, что надоедаю тебе дома. Мне нужно поговорить.

— Конечно, заходи. Мать только что ушла спать. А я бейсбол смотрел.

В гостиной было темно, пахло пылью и ментолатом, повсюду стояла мебель девятнадцатого века. Она не была антикварной, просто старой: громкие часы, вазы, картины на религиозные сюжеты, книги без обложек, подушки с кисточками и стопки журналов, которые занимали каждый дюйм свободного пространства в комнате. Я сел в глубокое мягкое кресло с торчащими на подлокотниках нитками.

— Хочешь чаю или «доктора Пеппера»? — спросил он.

— Нет, спасибо.

— Может, что-нибудь другое?

— Нет-нет.

— Ну что ж. Джимми еще держится?

— Он все так же.

— Да, я забегал к нему днем. Он выкарабкается. Такие люди, если в первый день выдерживают, обычно выздоравливают. Как будто ловят второе дыхание.

— Я тут попал в серьезную переделку. Сначала я думал, как бы из этого выпутаться, а потом стал подумывать, не уехать ли из города.

Он дотянулся со своего места на кушетке до телевизора и выключил бейсбол.

— Но на самом деле, я понял, что лучше повернуться, если это возможно, к проблеме лицом сейчас, пока не стало хуже, — сказал я.

— Так в чем дело?

— Прошлой ночью в Билокси я убил Филипа Мерфи.

Я заметил, как у него сжались челюсти, а глаза сердито вспыхнули.

— Я хотел привезти его в участок, — продолжал я. — Чистая правда, капитан. Позволил ему сходить в ванную справить нужду, а он в бачке прятал «вальтер». Он сделал первый ход.

— Нет, первый ход сделал ты, когда стал действовать по собственному усмотрению, когда отказался принять свою временную отставку, когда заявился для расправы в другой штат. Я просил тебя в больнице иметь хоть капельку терпения, хоть крупицу доверия. Но, похоже, я бросал свои слова на ветер.

— Я вас очень уважаю, капитан, но доверяли ли мне другие?

— Послушай, что сам говоришь. Можешь представить, что сделаешь такое же заявление в суде?

Я почувствовал, как вспыхнуло мое лицо, пришлось отвести глаза.

— Ты мне еще не все рассказал, правда?

— Да.

— Ты уехал оттуда и не сообщил о случившемся?

— Да.

— Что еще?

— Я считаю, что Бобби Джо Старкуэзера убил Пёрсел.

— Зачем?

— Не знаю.

— Может, он просто объезжал округ Септ-Чарльз как-то утром и решил проездом убрать одного придурка.

— Там была свидетельница. Я знаю, как ее зовут и где она работает.

— Ты никого еще не озаботил этими сведениями?

— Она нюхает кокаин и курит травку, капитан. Ее мозги мягкие, как вчерашнее мороженое. Не знаю, что бы она выкинула, если бы ее взяли в качестве главного свидетеля.

— Не лучшие минуты я провожу, узнавая все это, Дейв. Противно говорить тебе об этом, но эта история с Пёрселом, похоже, вышла со дна бутылки. Может, у него и есть какие-то личные проблемы с пробиванием местечка в управлении, но, ради всего святого, он же не наемный убийца.

Я чувствовал себя усталым, опустошенным, все доводы приведены, и все без толку. Капитан хороший человек. Но я не знал, чего от него можно ожидать. Придя к нему домой со своими странными историями, я оставил ему еще меньше выбора, чем было у меня самого.

— Дай мне адрес, — попросил он. — Я позвоню в участок Билокси. А потом нужно будет съездить на станцию, и я думаю, что тебе следует позвонить адвокату.

Он позвонил по межгороду, а я сидел и угрюмо слушал, как он разговаривает с кем-то из отдела убийств. Я чувствовал себя, как ребенок, который заварил кашу своими сумасбродными поступками, а расхлебывать ее теперь приходится важным персонам. Капитан попрощался и повесил трубку.

— Они послали туда машину, потом мне перезвонят, — сообщил он.

Я помолчал.

— А тот чернокожий парнишка нашел кого-нибудь в архивных книгах с рожами преступников?

— Нет, он слишком испугался, бедный пацан. Зато мы обнаружили, что его тоже как-то задерживали за какую-то мелочь. Ты думаешь, это все-таки не Мерфи стрелял?

— Да.

Капитан шумно выдохнул через нос. Он так истерзал подлокотник кушетки, пока мы сидели в темноте, что придал ему новый дизайн.

— Капитан, вы не слышали, чтобы Диди Джи предъявляли какие-нибудь обвинения?

— Нет, но ты же знаешь, что там у них в кабинете прокурора творится. Они на нас иногда упражняются, особенно когда думают о правительственной охране, о которой в шестичасовых новостях говорят. А ты что слышал?

— Он думает, что ему скоро предъявят обвинение.

— Он тебе так сказал? Ты говорил с Диди Джи?

— Он позвал меня в ресторан «Мама Лидо». Дал мне ниточку к Мерфи.

— Дейв, в такой момент я бы посоветовал тебе быть осторожнее с тем, что ты мне сообщаешь.

— Я уверен, что он в мыслях так и видит себя отправляющимся в «Анголу».

— Если прокурор возьмет Диди Джи прежде Верховного суда, это никак не будет связано с убийствами. У нас была парочка дел, которые, как мне казалось, мы могли повесить на него, а прокурор сидел сложа ручки, пока один свидетель не устроил взрыв в городе, а в другой раз служащий у него выбросил в мусорку подписанное признание. Помнишь, два года назад кто-то прирезал букмекера Джо Рота и засунул его в мусорный контейнер в его собственном доме? Сосед слышал той ночью визг пилы и видел двух парней, выходивших из дома на рассвете с окровавленным бумажным мешком в руках. Потом мы узнали, что в нем они несли спецовки, которые надевали, чтобы распилить тело Рота. Сосед узнал по фотографиям одного из них — тот оказался из банды Диди Джи. У этого парня не было алиби, на сиденье его машины обнаружили кровь. Он два раза попадался, этот ненормальный, который продал бы задницу Диди Джи за сущий пустяк, лишь бы не сесть на электрический стул. Но прокурор проваландался пять месяцев, а наш свидетель за это время продал дом за бесценок и переехал в Канаду. Поэтому я всерьез их работу не воспринимаю. Если они хотят убрать толстяка, лучше бы поговорили с нами, а их что-то не слышно. Не уверен, что ты поймешь, Дейв, но разницы никакой. Теперь это наша территория, но не твоя, даже несмотря на то что мы говорим о твоем брате. Какое там слово говорят о характерах в пьесах Шекспира?

— Hubris?31

— Да, точно. Гордость — парень просто даже представить не в состоянии, что он мог бы остаться в стороне. На мой взгляд, источник нашей проблемы может быть и здесь.

Капитан Гидр и включил бейсбол и сделал вид, что смотрит его в ожидании звонка. Ему было явно не по себе. Можно было предположить, о чем он думает: ему, возможно, и в самом деле следует арестовать меня. Наконец он встал, пошел на кухню принес две бутылки «доктора Пеппера».

— Помнишь, когда мы были маленькими, был такой напиток — «доктор Наг»? — спросил он.

— Конечно, помню.

— Вот он был классный, правда? Больше всего на него похож «доктор Пеппер». Подозреваю, именно поэтому южане все время его пьют. — Он помолчал, потирая ладонями кончики своих пальцев. — Слушай, я знаю, ты думаешь, что дело хуже некуда, но попробуй взглянуть на то, что имеешь. Ты заткнул бутылку пробкой, у тебя еще есть верные друзья и за плечами прекрасная репутация полицейского.

— Спасибо, капитан.

Телефон зазвонил, и он схватил трубку с видимым облегчением. Прослушал почти целую минуту, моргая глазами, а потом сказал:

— Именно так он и сказал — Азалия-драйв, последний двухквартирный дом с розовой штукатуркой. Рядом с пустым участком. — Он поглядел на меня: — Правильно, Дейв? Последний дом по улице, у соседней квартиры на лужайке газеты? — Я кивнул. — Да, дом тот самый, — сказал он в трубку. — Вы нашли владельца квартиры?.. Понятно... Нет, сэр, все-таки я не понимаю. И все же, был бы очень признателен, если бы вы нас информировали, а мы со своей стороны будем делать то же самое... Да, сэр, спасибо, что уделили нам внимание и время.

Он положил трубку и дотронулся рукой до искусственной шевелюры.

— На месте преступления пусто, — сказал он.

— Что?

— Там нет Филипа Мерфи, нет тела в душе, никакой одежды в шкафах, пусто в секретерах и ящиках. Ближайший сосед сказал, что утром туда приезжали двое ребят на трейлере. Единственная улика — выбитое стекло в душевой и дверной косяк в ванной, из которого, похоже, кто-то отпилил кусок. В нем была пуля?

— Да, я задел его в первый раз.

— Даже не знаю, что тебе сказать, Дейв.

— Что насчет хозяина?

— Он живет в Мобиле. Они с ним еще не разговаривали.

— А кровь нашли?

— Нет, все чисто. По крайней мере, на данный момент ты уже не на крючке.

— Значит, их там было больше. Они, как красные муравьи, прут до конца.

— Я в управлении тридцать два года. Только один раз я попадал в такие переделки, как эта, и сказать по правде, меня потом еще долго трясло. Где-то двадцать два или двадцать три года назад машина с тремя солдатами врезалась в поезд на Чоупитулас. Все трое погибли, я, можно сказать, отскребал их с земли. И что меня вывело больше всего — все трое были пристегнуты ремнями безопасности. Какие шансы давали трем несчастным эти ремни? Так или иначе, дело было зимой, и они, предположительно, ехали из Форт-Дикса, штат Нью-Джерси, но они были такие загорелые, как будто провалялись на пляже месяцев шесть. Я думаю, что они были мертвы еще до столкновения с поездом. Кто-то привязал их к сиденьям и пустил по дороге в три часа ночи. Но я так никогда и не узнал этого наверняка, потому что на их тела заявила свои права армия, забрала их без спроса, и больше я не слышал об этом деле. Нам лучше будет поговорить с людьми из казначейства завтра утром.

— Они сразу впадают в кому, когда слышат мой голос по телефону.

— Я сам позвоню. Ты правильно сделал, что пришел сюда сегодня вечером. И дела твои сейчас не так плохи, как казалось еще совсем недавно, скажи?

— Да, сэр, именно так.

— И я еще кое-что хочу тебе сказать. Похоже, прокурор не собирается обвинять тебя в незаконном хранении оружия.

— Почему?

— Очередные выборы грядут. Наступает «время законности и порядка». Правительство намерено пустить в печать побольше заметок о спекуляциях на бирже и наркотиках — вряд ли им захочется, чтобы народ обвинил их в пустой трате денег налогоплательщиков на дело какого-то копа с дерьмовой пушкой.

— Вы уверены?

— Я это слышал. Эти ребята глядят наверх, и им наплевать на наши маленькие проблемы в управлении. Во всяком случае, на некоторое время путь свободен, правда, Дейв?

* * *

Но, как говорится, краденые деньги никогда не приносят удачи. Ты не расслабишься под обстрелом, не сойдешь с рельсов на крутом повороте.

Утром следующего дня, еще до рассвета, шел дождь, и когда выглянуло солнце, с зеленых деревьев вдоль улицы Каронделе капала вода, а в воздухе висел туман, залитый розовым, как сахарная вата, светом. Я остановил машину у дома Клита в рабочем районе, который скоро должен был окончательно почернеть. Его лужайка была недавно подстрижена, но какими-то неровными полосами, между дорожками, оставленными газонокосилкой, торчали рваные пучки травы, а трещины на тропинке и на подъезде к дому заросли сорняками. Пустые со вчерашнего дня мусорные баки все еще стояли перед домом, их мятые бока блестели от росы. В семь тридцать он вышел с переднего входа в белой рубашке с короткими рукавами, полосатом галстуке и льняных полосатых брюках, с пиджаком, перекинутым через руку. Пояс был затянут под пупком, как у футболиста, вышедшего на пенсию, а из-за широких плеч казалось, что он по ошибке натянул детскую рубашку.

Я поехал за ним через весь город по оживленным трассам. Жара и туман с наступлением дня стали подниматься, концентрируясь меж высоких зданий и в плотном потоке машин, и я отчетливо видел перед собой сквозь красноватую дымку, как Пёрсел широко зевает, трет лицо, будто стараясь проснуться, и высовывает голову в окно. Ну какой же все-таки подлец, подумал я. Утром, должно быть, ему бывает паршиво, он пьет стакан за стаканом, размышляя, не принять ли еще аспирина, и скрывая свои страдания в темноте туалета. Днем он, выйдя на ослепительно яркое солнце, сливается в своей машине с общим потоком и едет по Канал-стрит в какое-нибудь кафе, где его никто не знает, и сидит там до часу дня, потягивая за обедом пивко, которое помогает ему склеить день. Ему тяжело жить, а скоро придется совсем несладко.

Он резко остановился перед Грейхаундской автобусной станцией, заняв своей большой машиной два места парковки, и зашел внутрь, надев пиджак. Через пять минут он вернулся к машине и вырулил на дорогу, оглядываясь кругом, как будто все население земного шара преследовало его, показываясь в зеркале заднего вида.

Я поехал обратно домой, позвонил в больницу справиться о Джимми, позанимался со штангой, пробежал четыре мили вдоль озера. Потом начистил свое ружье и стал готовить себе второй завтрак из окуней и черного риса, слушая старую запись Блайнда Лемо-на Джефферсона:

Вырой мне могилу серебряной лопатой

И следи, чтобы там было чисто,

О Боже, опусти меня туда на золотых цепях.

Интересно, почему только черные в своем искусстве показывают смерть реалистически? Белые пишут о ней как о некой абстракции, используют ее как поэтический прием, соотносят себя с ней, только когда она далеко. Большую часть стихотворений на тему смерти Шекспир и Фрост написали по молодости. А когда Билли Холидей, Блайнд Лемон Джефферсон или Лидбелли пели о ней, слышалось, как взводят курок тюремной винтовки, виделся черный силуэт, болтающийся на дереве на фоне заходящего красного солнца, в нос ударял запах свежего соснового гроба, опускаемого в землю у Миссисипи, с телом издольщика, который всю жизнь работал как проклятый.

Днем я поехал в больницу и провел два часа с Джимми. Он спал глубоким сном человека, перешедшего в другое измерение. Иногда у него подергивался рот, как будто на губы садилась муха, и я все мучился вопросом, какой же болезненный осколок воспоминаний под этой пепельной маской, которой стало его лицо, почти лишенное знакомых черт, не дает ему покоя. Я надеялся, что он уже не вспоминает выстрелы из пушки, которую направили прямо ему в голову из двери туалетной кабинки. Очень немногие могут понять степень ужаса, который испытываешь в такой момент. Солдат приучают не говорить об этом. Гражданские, став жертвой нападения, пытаются объяснить свои ощущения друзьям и терапевтам и зачастую встречают сочувствие, которое проявляют к бредням сумасшедшего. Но лучшее описание таких переживаний мне довелось услышать не от солдата и не от жертвы. У нас в Первом округе в камере-одиночке сидел серийный убийца, и он как-то давал интервью женщине-репортеру из «Таймс-Пикаюн». Никогда не забуду его слова: «На свете нет более сильного чувства. Они заливаются слезами, когда прицеливаешься в них. Они умоляют о пощаде и мочатся в штаны. Они рыдают, предлагая сделать это с кем-нибудь другим, потом пытаются спрятаться, прикрыв себя руками. Они в этот момент просто тают, превращаются в пудинг».

Но что за сражение ведет Джимми внутри себя — было для меня загадкой. Может, у него внутри ничего и не происходило. Завтра ему вскроют череп, чтобы извлечь осколки свинца и костей, застрявших в мозгу. Но, может, там взорам хирургов предстанут не просто поврежденные участки мозга, искрошенные, будто ножом для колки льда. Может, раны более серьезны, чем сказал врач, и напоминают гнилую и мятую мякоть фруктов. Если так, то разум его в таком состоянии, что мысли не больше песчинок, перекатывающихся на дне под мутными волнами моря.

В пять часов я припарковался через квартал от главного управления Первого округа, как раз в тот момент, когда Клит вышел с главного входа. Я опять последовал за ним к автостанции и проследил, как он поставил машину, вошел внутрь, а через несколько минут вернулся к своему автомобилю. И хотя я уже убедился, к чему он причастен, даже сейчас с трудом в это верил. Полицейское управление требовало от нас ношения оружия при выполнении обязанностей и вне их, но неодобрение и страхи его жены насчет пистолетов вынуждали его быть крайне уязвимым.

Я проводил взглядом его машину, устремившуюся в поток движения, а потом поехал в открытое кафе на Декатур-стрит, стоявшее через дорогу от Французского рынка. Сев в баре с соломенной крышей, я съел тарелку гумбо с креветками и две дюжины устриц в половинках раковин, а потом стал читать дневную газету. В кафе сидела компания молодежи, они заводили в автомате пластинки с исландской музыкой, пили разливное пиво «Джакс» и моментально съедали креветок, которых негр-бармен едва успевал выгребать из ящиков со льдом, чистить и выкладывать на поднос. Когда движение уменьшилось, остыли улицы, а тени удлинились, я поехал назад, к дому Клита на Каронделе.

Он открыл дверь с банкой пива в руке, в растянутых плавках и футболке, надпись на которой гласила: «НЕ ПРОТЯГИВАЙ РУКИ К МОЕЙ ДЕВУШКЕ». Глаза у него были мутные, и я догадался, что он пропустил стаканчик за ужином и уже предавался серьезному вечернему занятию — пилил себя за свою слабость.

— Эй, Дейв, что такое? — сказал он. — Давай-ка на заднее крыльцо перейдем. Я там мух ловлю. Собираюсь поехать в Колорадо форелей ловить.

— Где Лоис?

— Повела девочек на концерт. Они ходят, по-моему, чуть ли не на десять представлений в неделю. Да мне в общем-то все равно. Она взяла дисконтные билеты в банке, и для них это лучше, чем по MTV всякую чушь смотреть. Они ведь ее дети, правильно? Слушай, скажи-ка мне одну вещь. Сегодня утром я мог видеть тебя на Канал-стрит?

— Наверное.

— Шел Джимми навестить?

— Я к нему днем заходил.

— А-а, ясно. Ну как он там?

— Его завтра опять в хирургию переводят. Многое станет ясно после этого.

— Я так переживаю за Джимми. Хороший парень.

— Спасибо за сочувствие, Клит.

— Извини за беспорядок. Эти журналы прямо на пол сбрось. Садись. Хочешь кока-колу, или кофе, или еще что-нибудь?

— Нет, спасибо.

Три года назад он собственными руками выстроил веранду. Она напоминала коробку от печенья, приколоченную к задней стене дома. На окнах висели горшки с коричневым папоротником, который давно не поливали, и с увядшими ползучими растениями, а брошенные на пол коврики, прикрывавшие цементный пол, были похожи на старые разноцветные полотенца. В центре стоял карточный столик, на котором он разложил зажим для связки мух, катушки с нитками, разномастные птичьи перья и кучку маленьких спутанных крючков. Еще не приконченная муха с оторванными крыльями шевелилась в зажиме.

Он сел на брезентовый стул и взял из кулера со льдом еще банку пива.

— Собираюсь взять отпуск на две недели, и отправимся в Колорадо, — сказал он. — Лоис хочет повидаться со своим буддийским монахом, может, выбросит наконец его из головы, а потом сделаем стоянку у речки Гуннисон, будем рыбачить, ходить с рюкзаками за спиной, жить в палатке, в общем, здоровый образ жизни вести. Я смогу бросить курить, похудеть немного, может, от выпивки отказаться. Это шанс для нас обоих начать новую жизнь. Я действительно уже жду не дождусь этого.

— У меня твой девятимиллиметровый.

— Что?

— Я ехал за тобой до той автостанции.

Он попытался улыбнуться, но губы не слушались.

— О чем речь? — спросил он.

— Я следил за тобой сегодня утром и после обеда. Потом я попросил Бобо Гетса открыть твой шкафчик. Ты должен его помнить. Он раньше скупал ключи от номеров у проституток в «Рамаде».

Его лицо окаменело. Он опустил глаза и стал вынимать из пачки сигарету и засовывать обратно.

— Чего ты от меня добиваешься, Дейв? — проговорил он.

— Никто с тобой еще ничего не сделал. Ты сам прыгнул в свиной загон.

— Мне стыдно, что я оставил свой пистолет в автобусном шкафчике. Но ведь это же не дом. Это психушка какая-то. Кто, черт побери, сделал тебя моим судьей?

— Разыгрывай эту комедию перед кем-нибудь другим. Со мной не прокатит. Баллистика определит соответствие оружия с пулей, выпущенной в Бобби Джо Старкуэзера. Тебе бы следовало его как-нибудь потерять.

— Да? А может, я не ожидал от своего напарника, что он будет поднимать шум. — Он вытащил сигарету из пачки, прикурил от зажигалки, с громким стуком швырнул ее на стол и выпустил дым, потирая лицо рукой. — Что, собираешься меня в отжим пустить?

— Зачем ты это сделал?

— Десять тысяч баксов.

Я ничего не ответил. Смотрел на его большие руки, на сигарету, которая казалась такой маленькой в них, на его красное, в шрамах лицо, удивляясь, что же произошло с тем добродушным, интеллигентным человеком, с которым я работал.

— Да ладно, он гадом был, ты же знаешь, — сказал он. — Союз кредиторов не дал бы мне такой залог. Я до сих пор алименты первой жене плачу, задолжал финансовой компании и пятьдесят долларов в неделю отдаю. Я мог бы столковаться с ними, но возникли проблемы с этой бабой. Она сказала, что уже месяц беременна, и выжала из меня штуку баксов, чтобы я откупился от нее. Тогда бы она исчезла, не сказав ни слова Лоис. Из-за всего этого она бы точно в больницу загремела.

— Кто тебе заплатил, Клит?

— Мерфи.

— А почему он хотел его убить? Почему хотел, чтобы это сделал полицейский?

— Какая разница?

— Когда-нибудь тебе все равно придется это объяснять.

— Он сказал, что парень — полное дерьмо, вышел из-под контроля и все такое.

— Мерфи не нужно было платить полицейским, чтобы кого-то убрать.

Он вздернул бровь. Вытер табачную крошку с угла рта.

— Ты сказал «не нужно было».

— Он больше не в игре.

Через секунду по его глазам стало видно, что до него дошло.

— Старик, это же не ты сделал, правда? — сказал он.

— Да ладно, Клит, почему бы не копу это сделать?

Он помедлил немного, и я заметил, что им опять овладело раздражение.

— Он сказал, что работает на одного человека, думаю, на того генерала, как там его звать, короче, на того, в чей дом ты вломился без спросу. Еще сказал, что этот человек не доверяет выполнение заданий собственным людям. Вот в этом, может, вся беда. Все они, так или иначе, слизняки.

— Так ты знал Мерфи раньше?

— Нет. Он знал меня. По крайней мере, он знал, что у меня затруднения...

Он отпил пива из банки, затянулся, посмотрел на свои руки и поднял глаза.

— Куда нам отсюда идти, партнер? — спросил он.

— Не знаю.

— Что, этот кусок дерьма Старкуэзер так важен?

— Ты не просто убил человека за деньги, ты мог бы предъявить ему и Мерфи обвинение. Мог бы снять меня с крючка.

— Я это по-другому воспринимаю. Но сейчас, думаю, это уже неважно. Ты отдашь им мой пистолет?

— А у меня его нет.

— Что?

— Я просто догадался, что ты его клал и забирал из автобусного шкафчика.

Он потряс головой, резко выдохнув, как будто я ударил его ногой в живот.

— Вот дьявол, если ты не врешь, Седой...

Он стал легонько стучать ногтем по мухе в зажиме.

— Что мне, по-твоему, теперь делать?

— Меня не волнует, что тебе делать, — сказал я. — Убирайся из города. Поезжай в Колорадо. Занимайся там дзэн-буддизмом с Лоис. Единственное, что я точно знаю, — больше никогда не называй меня партнером.

## Глава 12


На следующий день в восемь утра Джимми перевели в операционную и не вывозили оттуда почти до самого обеда. Врач, в зеленом хирургическом костюме, нашел меня в комнате ожидания и сел рядом со мной на кожаную кушетку. Рано облысевший, он говорил с западно-техасским акцентом. Пальцы он держал так, будто в руках был баскетбольный мяч.

— Я нахожу положение не критическим — повреждение наружное, потребовалась чистка, — сказал он. — Были один-два небольших участка глубже, но большая часть — на поверхности. Мы прекрасным образом все вычистили. Меня все еще беспокоит его глаз, но по крайней мере речь уже не идет о параличе. Надеюсь, для вас это хорошая новость.

— Конечно, доктор.

— А теперь перейдем к другому пункту: как будет идти общее выздоровление, какие будут послеоперационные явления, психологическая травма — насчет этого ничего точно сказать не можем. Мы еще очень многого о мозге не знаем. Мне не раз приходилось оперировать, влезая в мозг чуть ли не с ложечкой для мороженого, и каким-то образом другие участки активизировались, компенсируя отсутствующий, и человек мог жить вполне нормальной жизнью. А потом я наблюдал, как простая трещина в черепе вызывала у человека такие головные боли, что он готов был покончить жизнь самоубийством. Это как чертик из коробочки. Никогда точно не знаешь, что он выкинет. Но у нас работают крупный глазной специалист и прекрасные терапевты, и с каждым днем вашему брату будет становиться вое лучше. Вы меня слушаете? Другими словами, мы его вернули к жизни, и это самое главное.

Мы пожали друг другу руки, а после я задержался внизу лестницы у киоска с подарками и попросил отправить Джимми в комнату свежие цветы. Потом заметил большого пластмассового лангуста и попросил еще привязать его лентой к вазе с цветами.

* * *

Я зашел еще раз в архив «Пикаюн». И опять фотографии и заметки возвратили меня, перенеся через море, в то время, которое навсегда останется моим, хочу я этого или ист. Вглядываясь в фигуры добровольцев, тащивших своих раненых в пыли — высокая трава была вся смята вокруг них, — в их покрытые пылью лица с полосками пота, в то, как они оборачиваются на звуки выстрелов позади себя, я чувствовал себя прокаженным, который не может перестать ковыряться в собственных язвах. И как этот прокаженный, я сознавал, что готов расковырять рану до темных глубин горя и боли, которые и со временем не утратят своей чувствительности. Рамки микрофильма легонько стучали по экрану, пока я еще раз просматривал серии фотографий, сделанных во время и после майлайской бойни. Одну из этих картинок я запомнил навсегда — с тех самых пор, как я впервые увидел ее в журнале «Ньюсуик» пятнадцать лет назад.

Жителей деревни согнали в одну кучу, перед ними стоял американский солдатик с винтовкой М-16, одна женщина, сложив руки, умоляла его о пощаде, а ее маленький сын, не старше пяти лет, вцепившись в ее рубашку, выглядывал из-за нее с выражением непостижимого ужаса на лице. Рот был открыт, все лицо искажено страхом, глаза широко раскрылись от сознания, что слова матери не смогут защитить его от того, что должно случиться.

На следующем кадре микрофильма была заснята канава, в которой их расстреляли. На дне канавы из сплетенных тел взрослых выглядывало тельце маленького мальчика, одетого в те же шорты и майку, что были на ребенке с первого кадра.

И я знал, что сам я тоже навсегда пойман этим объективом, заключен в рамку кадра на пленке, с которой люди никогда не смогут ничего сделать, потому что, чтобы обладать ею, потребовалось бы разрешение властей, которые глухи к целому народу.

Поэтому слово «одержимость» — самое подходящее для словаря аналитика. Мы относим его к тем, кто пойман в ловушку камеры, кто никогда не сможет вырваться из тех смутных периодов истории, которые были написаны за них кем-то другим. Но у меня еще было чувство, что генерал мог бы понять, что я имею в виду, потому что ему тоже приходилось слышать щелчок затвора фотообъектива в самые неожиданные минуты, и он с учащенным сердцебиением понимал, что некоторым из нас предназначено пребывать в настоящем времени лишь проездом.

После обеда произошла странная вещь. Я поехал домой, на свою лодку, съел сандвич, запив его чаем со льдом, и неожиданно почувствовал, что очень устал. Прилег вздремнуть в нагретой кабине, которую обвевал вентилятор, и проснулся через час с ощущением густого полуденного жара в голове. Я наполнил водой раковину на кухне, ополоснул лицо и, вытираясь бумажным полотенцем, рассеянно уставился в окно на ослепительный солнечный свет. Потом взгляд сфокусировался на человеке, который стоял под пальмой далеко на берегу. Волосы у него были абсолютно белые, кожа сильно загорела, он стоял в такой позе, как будто курил сигарету с мундштуком и смотрел на сверкающее озеро из-под темных пилотских очков. Я смахнул пальцами капли воды с век и снова поднял глаза. Я уж подумал, что после всего мною овладела навязчивая идея. Я сошел с палубы и увидел, как он повернулся и взглянул на меня. Сигаретный дым ветром относило ото рта. Я быстро сбежал по сходням на пристань и направился к нему. Он задержал на мне взгляд, вытащил сигарету из мундштука и, бросив ее в песок, с ленцой пошел к своему «крайслеру» цвета темно-серого металла и уехал. Волны жара поднялись, как пар от плиты.

* * *

Надев кроссовки и шорты, я пробежал четыре мили по берегу, потом принял душ в своей железной кабинке и позвонил Энни, чтобы сказать, что заеду за ней поужинать, после того как навещу Джимми в больнице. Но как раз, когда я закрывал дверь, под пальмами у моей пристани припарковал свою машину капитан Гидри и пошел по дорожке через песчаную дюну ко мне. Он нес, закинув за плечо, пиджак, на поясе с одной стороны виднелся значок, а с другой — кобура под пистолет 38-го калибра. На нем была рубашка с длинными рукавами и галстук — в них он ходил даже летом, под мышками виднелись большие разводы от пота.

— Удели мне несколько минут своего времени, — начал он.

Я отпер дверь, приготовил ему ром с колой, а себе стаканчик натурального кофе со льдом и сел с ним за столик на палубе под брезентовым зонтиком. Жара и влажность начали спадать, вечерний бриз расколол их на части, в зелени озера появились темно-голубые потоки.

— Мне бы не хотелось это пить, — сказал он. — Я купил пару банок пива сразу после работы, и мне, пожалуй, больше не нужно. Ну... так что же? Мои поздравления, Дейв.

— Вы не тот человек, которого можно было бы обвинить во множестве грехов, капитан.

— Да, моя жизнь в результате довольно однообразна. По крайней мере, была до тех пор, пока я не поставил точку в этом деле. Я хочу вернуть тебя в управление. Ты слишком ценный работник, чтобы проводить время на лодке. Я тебе прямо скажу. Ты, пожалуй, лучший полицейский-следователь, который когда-либо был у меня в подчинении. Ей-богу, у тебя и талант, и умение есть. Я еще ни на кого так не полагался, как на тебя.

— Вы очень добры, капитан.

— Забудь про доброту. Я хочу засадить за решетку всех, кто причастен к нападению на Джимми. Мне совестно за то количество убийств и покушений, расследование которых мы не проводим. Я убежден, что почти каждый малый, которого мы не привлекли, продолжает убивать людей, пока вконец не опустится.

Я никогда не обольщался, глядя на этот длинный список, что убийство обычно совершают один раз, отклонившись от правильного пути. Помнишь того героя из Нью-Джерси, которого мы наказали пять или шесть лет назад? Он подозревался в совершении чуть ли не восемнадцати заказных убийств. Верится с трудом, правда? А ведь он бы еще гулял на свободе, если бы кто-то из его собственной команды не ткнул ему пикой для льда в ухо. В любом случае, больше они уже так не поработают. Я собираюсь собственноручно перевязать ленточкой дело и отнести его к прокурору, но мне нужна небольшая помощь. Теперь ты меня не проведешь, Дейв. Ты знал кое-что, когда вышел из палаты Джимми в день покушения. Я хочу знать, что именно.

— Я ничего не скрывал. Просто не был уверен, что это имеет большое значение. И до сих пор не уверен.

— В чем?

— Джимми тогда провел пальцами по моей груди, как будто пытался написать чье-то имя.

— Хорошо, дальше.

— Думаю, он знал, но не мог выговорить полное имя. А что, если это были инициалы? Кто носит имя, похожее на инициалы?

— Вот уж не знаю.

— Диди Джи. Он использовал меня. Он вызвал меня к себе на обед со своими негодяями, а в это время кто-то стрелял в Джимми. Я не только обеспечил ему алиби, я еще позволил ему болтать об этике и о том, как его вынуждают нарушать собственные принципы.

— Зачем ему понадобилось убивать Джимми?

— Он скоро должен был явиться в Верховный суд, и, даю голову на отсечение, Джимми тоже должны были прислать повестку. Он знал, что Джимми не стал бы его выгораживать. Он бы принял собственное поражение, а Диди закончил бы свои деньки, проиграв вместе с ним.

Капитан Гидри отпил свой ром с колой и вытащил из кармана пиджака трубку и кисет.

— Я хочу поведать тебе кое-что, но сначала мне нужно, чтобы ты дал слово чести насчет одного дела, — сказал он.

— Я больше не употребляю такие слова, капитан. Не значит, что я стал циником. Судя по показателям пройденного пути на моем собственном счетчике, мысли о собственной чести меня только напрягают.

— Это потому, что ты сам себя убедил, что ты один из величайших грешников на свете. Позволь тебе кое-что сказать. Настоящая честь означает, что ты еще не утратил чувствительности и действуешь даже после того, как твоей душой выстрелили из пушки.

— Чего же вы хотите?

— Обещания, что ты не будешь пытаться покончить с Диди Джи.

— А я и не собирался.

— В Билокси ты тоже не планировал того, что произошло, однако это почему-то случилось, не так ли?

— Пока я служил полицейским, я убил четырех человек, а уж о службе во Вьетнаме и рассказывать вам ничего не буду, кроме того, что от всего сделанного я сразу чувствую себя больным. Всегда найдется кто-нибудь, кто начнет убеждать тебя, что мы там всех уничтожили и будь у нас еще один шанс, мир был бы в большей безопасности. Если Диди Джи хочется играть, это другое дело. Но я больше не танцую, капитан.

Он повертел в руках свою трубку, потом сунул ее в кисет с табаком и положил на стол.

— Мне звонили из полицейского управления Форт-Лодердейла, — произнес он. — Они пытались прощупать местных гениев преступного мира, но один из них сорвался с привязи и уехал из города пару дней назад. Они полагают, что он здесь.

— А кто это?

— Наемный убийца, работающий на группировку в Нью-Джерси и южной Флориде. Они переслали мне по факсу его фото, и я показал его вместе с пятью другими тому черному мальчишке. Он сказал, что это тот, кого мы ищем.

— И где же он сейчас?

— Ест рака на берегу, но у нас есть планы подергать его немного. Мы добьемся ордера на основании показаний мальчишки, а они достанут этого парня нам, и мы выдадим его полиции Нового Орлеана. К этому времени Джимми уже, наверное, тоже сможет узнать его. Самое важное — не позволить ему улететь.

— Тогда уж лучше установить чертовски большой залог.

— Сделаем. Кстати, слухи о его перемещениях скоро поползут по улицам, и мы здесь сильно рискуем. Это то, что ты должен помнить, Дейв. Для полной картины нам не хватает только Джимми. И я сильно сомневаюсь, что парень будет достаточно хорошо себя чувствовать.

— Ну а как быть с Диди Джи?

— Мы предпримем меры со временем. У нас не будет неприятностей, если мы раскроем свои мотивы — прокурор ведь собрался предъявить Джимми обвинение и выставить его в качестве свидетеля против Диди Джи. Думаю, все упирается в то, сколько времени захочет провести наш приятель на сборке сахарного тростника в «Анголе». Форт-Лодердейл сообщает, что он ни разу не сидел в тюрьме. Ввиду большой вероятности трехлетнего заключения по Луизианской тюремной системе его желание переговоров может резко усилиться.

— Только Пёрсела за ним не посылайте.

— Пёрсел — это моя проблема. О нем не волнуйся.

— Он получил десять тысяч за убийство Старкуэзера. И не откажется от денег в следующий раз. Одним разом такие дела никогда не ограничиваются. Если вы мне не верите, проверьте его девятимиллиметровый пистолет по баллистике. Но держу пари, что его дом будет к тому моменту вычищен. Может, вам тогда удастся идентифицировать пули из обоймы, которую он расстрелял в перестрелке с Сегурой, если они не будут слишком измяты.

— Надеюсь, в один прекрасный день ты займешь мое место, Дейв. Тогда сможешь отвечать за все беспорядки, которые происходят в Первом округе. Вот что тебя ожидает.

— Я просто согласовываю с вами некоторые вопросы.

— Да, но доверяй мне хоть немного. Ведь именно я предупредил тебя насчет Пёрсела в первый раз. Правильно?

Я не ответил. Уже дул прохладный ветер, и брезентовый зонт над нашими головами хлопал на ветру. В двадцати ярдах отсюда несколько пеликанов рассекали воду, глубоко погрузив в нее свои тела, а тени от их голов скользили по зеленоватой поверхности озера.

— Так или нет? — повторил он, улыбнувшись.

— Вы правы.

Потом его лицо снова посерьезнело.

— Но никаких Диди Джи, никаких ковбойских штучек, никаких выходок, — предупредил он. — Толстяк скоро сойдет с рельсов, можешь насчет него уже не беспокоиться, но за ним последует много народу. Правильно?

— Правильно, — сказал я.

Но даже соглашаясь, я думал в этот момент: «Нарушим ли обещания, данные Господу, не следует ли Ему позволить нам случайно нарушить наше слово, данное друзьям и начальникам?»

* * *

В понедельник утром меня должны были подвергнуть очередным расспросам в управлении внутренних дел, на этот раз насчет моей последней стычки с ними. Мы втроем сели в закрытой, безупречно белой комнате, где стоял деревянный стол и три стула. Мои интервьюеры делали заметки. Желтые служебные блокноты, в которых они писали, покрывались каллиграфической вязью их черных фломастеров. Ни одного из них я не знал.

— Почему вы ударили лейтенанта Бакстера?

— Он меня спровоцировал.

— Как это?

— А вам не все равно?

— Мне у вас извинения попросить?

— Я спрашиваю, почему вы мне задаете эти вопросы? Вы работаете с этим человеком каждый день. Вы его лучше знаете, чем я.

— Следует ли нам понимать это так, что вы не в состоянии ответить на этот вопрос?

— Я ударил Нейта Бакстера, потому что он плохой коп. Он старается запугать и унизить человека. В моем случае он пытался проигнорировать очевидность факта пытки и убийства офицера ФБР. Эти факты недоказуемы, но они истинны, и вы оба это знаете.

Без всякого выражения они оба посмотрели через стол на меня. В белой тишине слышался шум вентиляции в трубе.

* * *

На выходе я попросил служащего распечатать досье на того убийцу из Национального центра информации о преступности в Вашингтоне. Оно было кратким и не совсем ясным в своем описании, как будто черты лица застыли, обуглившись от химического ожога, и в то же время стали размытыми и грубыми.

Род. 1957, Камден, Н.-Дж., закончил высш. шк. 1975, посещал гр. суд (Майами-Дэйд) 2 г. Зан-я: уборщик, способн. менеджер, коммивояжер, подозревается в соучастии в 6 заказных убийствах представителей организованной преступности. 1 вызов в суд за оскорбление суда, приговорен к 3 месяцам каторжных работ в Броуэрдской окружной тюрьме. Адрес настоящего проживания: Каса-дель-Мар, Гальт-Оушен-Майл, Ф.-Лодердейл, Фл.

Я попытался нарисовать себе образ этого человека. Лицо оставалось пустым, темным овалом, похожим на углубление от косточки в гнилом фрукте, но я смог представить его обезьяньи руки. Сильные, с узловатыми пальцами, с пухлыми ладонями, они не были созданы ни для труда, ни для того, чтобы касаться женской груди, ни хотя бы для того, чтобы перебрасывать мяч в игре. Но эти пальцы легко обращались с предметами, становившимися в его руках безотказными: револьвер «магнум» 22-го калибра, автомат 410-го, опасная бритва, пика для колки льда, «УЗИ». Он отделял души от тел, вызывал в глазах горе и ужас, освобождал свои жертвы от земных уз и отпускал их в коловращение звезд. Иногда, вечерами, он смотрел репортажи о своих «подвигах» в десятичасовых новостях, поедая ложечкой мороженое из стаканчика, и чувствовал странное сексуальное возбуждение от простоты всего случившегося, от своей безнаказанности, от накала страсти при виде их тел, обведенных мелом, от незабываемого запаха смерти, которая пахла морем, спариванием, родами.

Его перевели сегодня в девять тридцать утра и теперь держали в тупиковой камере в фортлодердейльской тюрьме без оков в ожидании выдачи Луизиане. С Божьей помощью Джимми узнает его, а пропеллер аэроплана перемелет Диди Джи в фарш.

Казалось, этого будет достаточно. Так нет же.

* * *

Я вернулся домой и отыскал старый кошелек из ткани, в который собирал пенни. Он был выкроен из паруса и прошит толстым двойным швом, он закрывался и перевязывался сверху шнурком. Потом я порылся в чемодане с инструментами и нашел несколько шипов с покрышек, три шарикоподшипника и большое железное ядро, которое использовал как грузило в вороте охотничьих ловушек.

Над головой собирались грозовые облака, на мою лодку и озеро неожиданно набежала тень, а серо-зеленая поверхность воды покрылась волнами. Прохладный воздух пах деревьями, солью, мокрым песком, который казался живым от обилия устриц и крабов. Я почувствовал, как в голове начали мигать предостерегающие огни — так бывает, когда видишь в стакане с виски мерцающий янтарный свет; ты подносишь стакан к губам, и прямо перед глазами начинает танцевать изменчивый желтый шар, а потом его горячая энергия бьет в твой желудок, вздымается в груди и оживляет скрытые участки мозга, о существовании которых и не подозревал. Но союз освящен, гиена теперь выйдет на тропу, предостерегающий свет застрял на красном, и ты даже не можешь насладиться ненавистью к себе, потому что метаморфоза, которой ты подверг себя, — теперь твоя единственная сущность.

Нет, я не потерял контроль. Не виски и не адреналин вырвались на свободу у меня внутри. Мне просто нужно было расставить некоторые вещи по местам. А порой этого не сделаешь рациональным путем. Разум — это слово, которое всегда ассоциировалось у меня с бюрократами, бумажными крючкотворами и теми, кто организует комитеты, не предусмотренные ни для каких решений. Я не говорю, что мне тяжело. Я просто хочу сказать, что то, что годилось для других, никогда особенно результативным для меня не было — возможно, потому, что я давно уже оборвал многие связи. Я справлялся с трудностями всегда без особого блеска, как правило создавая только неразбериху, и именно поэтому мне всегда нравилось одно замечание, сделанное Робертом Фростом о том, что вся его жизнь посвящена искусству. Он сказал, что страх перед Господом заставляет задаваться вопросом: «Видна ли Ему моя жертва, ценна ли она в Его глазах? Когда все будет кончено и все сделано, перевесят ли хорошие дела, сделаю ли я лучшую подачу, на которую способен, даже если она с треском пробьет девятую линию?»

Нет, может, я только говорю о чести. Может, я не замечал ее в себе, но узнавал ее черты в других н был убежден, что она, как добродетель, имеет мало общего с рациональным. Но я знал абсолютно точно, что позволять себя использовать и самому использовать других бесчестно. И еще я, как полицейский, знал, что использование людей (а это, пожалуй, наш самый страшный грех) считается в братстве хранителей закона риторическим вопросом морали.

Но сегодня был не день предостережений, даже несмотря на то что мне вспомнились эти огни, когда янтарно-желтый жар чуть ли не растворил мою ладонь сквозь стекло и пополз вверх по руке. Сегодня был день ветра, белых барашков пены на озере, соленых брызг, летящих в окна, пальмовых листьев, вытягивающихся на фоне серого неба, пловцов, с трудом пробивающихся к берегу, в то время как над головой грохотал гром, а я вел свою машину к Восточному шоссе, и первые капли дождя стучали по ветровому стеклу.

Его офис помещался в большом винном супермаркете на Хыоэй-Пи-Лонг-авеню в Гретне, которым он владел. Помимо этого, ему еще принадлежали две торговые пивные точки, служебная автостоянка одного ресторана и штук шесть закусочных. Винный магазин занимал почти все здание. Здесь были хорошо освещенные проходы между рядами и темно-желтые полы; из невидных глазу колонок доносилась музыка; на окнах росли вьющиеся цветы и филодендрон; для детей-инвалидов имелись стеклянные коллекционные кружки; на прилавке у входа стояли стенды с таблицами футбольных игр команды «Сэйнтсфол» и команд Луизианского и Туланского университетов. Покупатели ходили по рядам с корзинами в руках. В огороженном прилавке-холодильнике с закусками было полно неочищенных креветок, яиц, сыра в нарезке и мяса со всех уголков мира.

Это место, возможно, каким-то образом компенсировало лишения, которые он испытывал в детстве. Запасам еды и питья не было конца, интерьер был отделан сплошь стеклом, пластиком, хромом, нержавеющей сталью, изделиями высоких технологий последнего дня; а люди, которые покупали выпивку и гастрономические изыски, принадлежали к сельскому клубу «Сосновая аллея» и обращались к хозяину с почтением, какое подобает преуспевающему бизнесмену. Здание располагалось не так уж далеко от портового района Алжира, где он вырос, но район, казалось, остался в том времени, когда вид его раскладной бейсбольной биты с потеками крови, торчком стоявшей на заднем сиденье, заставлял итальянских торговцев бежать со всех ног, обливаясь потом, к машине с перевязанными коричневыми конвертами в руках.

Проходя через двери на фотоэлементах, я почувствовал комок страха в горле, словно в нем застрял мешочек с иголками. Кожаный шнурок от кошелька я намотал на руку, чувствуя, как но ноге при каждом шаге бьют шарикоподшипники, шипы с покрышек и большое ядро. Покупатели в проходах принадлежали к тому типу, который встречаешь в винных магазинах только днем: в большей или меньшей степени они были любителями и изучали наклейки на бутылках, поскольку не знали, чего им хочется, передвигаясь с ленивой отрешенностью тех, кто не выпивает купленное в течение не то что нескольких часов, но даже и дней. В глубине магазина располагалась офисная зона с ограждением из красного дерева, больше похожая на административную зону в маленьком банке. Диди Джи сидел за столом заседаний со стеклянной столешницей, беседуя со служащим в сером фартуке и двумя мужчинами средних лет. Оба были широкоплечи, широкогруды и слегка сутулы, казалось, они пришли из того времени, когда люди качались или увлекались поднятием тяжестей, ели и пили, что хотели, не обращая внимания на свой внешний вид. Диди Джи первым заметил меня и замолчал, после чего головы всех присутствующих повернулись ко мне, и я увидел равнодушные, без всякого выражения лица, как у людей на улице, наблюдающих за подъезжающим автобусом. Потом я заметил движение губ у Диди Джи, и двое мужчин направились ко мне, а служащий следовал за ними. Он был намного моложе их и смотрел прямо на меня.

Мы стояли посреди широкого прохода, и я чувствовал, как покупатели отходят от нас подальше, с небольшим подозрением искоса поглядывая на нас и слегка хмурясь, будто боялись, что жестокость коснется их, если только они посмотрят прямо на нас. На обоих мужчинах были брюки и рубашки с короткими рукавами, они слегка переминались, как обычно делают боксеры или старые солдаты.

— Чего ты хочешь? — спросил более крупный из них.

На толстых пальцах блестели большие кольца, а на запястье — золотые часы с черным циферблатом, подходившим к черным волосам, которыми были покрыты его руки.

— Так далеко вам нельзя, ребята, — сказал я.

— Нам везде можно. Чего ты хочешь, Робишо? — спросил второй.

Посреди горла у него шел морщинистый шрам. Этот, поменьше, жевал жвачку, но сейчас перестал.

— Лейтенант Робишо.

— Хочешь купить что-нибудь выпить? Иди дай ему «Джек Дэниэлс» номер пять, — сказал первый парень служащему. — За счет заведения. Теперь еще что-нибудь хочешь перед уходом?

— Для тебя это будет слишком дорого, — ответил я.

— Мы проводим тебя до машины. Чарли, положи бутылку в пакет.

После этого первый слегка тронул меня за руку, просто провел мозолистой ладонью. А я в ответ, замахнувшись парусиновой сумочкой, ударил его сбоку, попав по глазу и переносице. Я почувствовал, как стальные шарики расплющили ему кость, и увидел, что целая половина лица от боли и шока сжалась, будто в кулак. Отступив назад, он задел пирамиду из зеленых бутылок, и она обрушилась, залив дождем из вина и стекла весь проход. Я заметил, что сбоку от моего лица пролетел кулак, второй охранник все же достал меня в голову сбоку, и я, присев, почувствовал, как в голове зазвенело. Тогда я развернулся кругом, так что сумочка описала большую дугу, и удар пришелся ему точно по рту и подбородку. У него скривились губы, зубы окрасились в красный цвет, а глаза со страхом уставились прямо на меня. Я замахнулся еще раз, но он, вжав голову в плечи, прикрыл ее руками. Где-то позади меня раздался женский крик, и я увидел, как какой-то мужчина уронил на пол красную корзину и быстро пошел к выходу. Остальные сгрудились толпой в дальнем конце прохода.

Тут первый охранник пошел ко мне по груде хрустевшего под ногами стекла, сжимая в руке горлышко разбитой бутылки из-под вермута. Та сторона лица, куда я его ударил, была красной и опухшей. Он низко наклонил голову и собрал плечи, тяжело ступая по полу и внимательно следя за мной. Потом бросился на меня с бутылкой, как будто хотел вонзить ее в меня, как копье. Я увернулся от удара и промахнулся сам, услышав, как звякнула сумочка, стукнувшись о верхушку одной бутылки. А он снова шагнул вперед и ударил меня в лицо. Наверное, когда-то он сражался на ножах и, даже несмотря на то, что имел немалый вес и шумно дышал, как заядлый курильщик, реакция у него была быстрая, бедра и крупные ягодицы пружиняще подтягивались, а в глазах не было никакого страха — одна только спокойная злоба. Такой выдержал бы любое испытание, не отступив до конца.

Но его погубила нетерпеливость. Он еще раз ткнул бутылкой мне в глаза и, подумав, что я отскочу назад, поднял ее, чтобы обрушить мне на голову. Но я не отступил, а замахнулся тяжелым узлом с металлом из-за спины, и парусиновая сумочка, рассекая воздух, смачно впечаталась ему в висок. Лицо у него посерело, глаза закатились, веки затрепетали, как сбитые лепестки, и он, рухнув на полки, остался лежать.

Кто-то вызвал по телефону полицию. Второй охранник и служащий в фартуке, стоявшие напротив меня, стали отступать, когда я пошел по осколкам и лужам вина, виски и вермута. Диди Джи поднялся из-за своего рабочего стола, как Левиафан, показавшийся из пучины. Он опрокинул пепельницу, когда вставал, и его ароматизированная сигарета тлела теперь на книге записей. С лица все еще не сходило выражение неверия в происходящее, но в глазах проявлялось нечто другое — в них мерцал, подергивался, колыхался страх, который он прятал внутри всю свою жизнь.

— Подлая скотина, — произнес он.

«Не отвечай. Действуй. Сейчас», — подумал я.

— Слышишь меня? Скотина! Твой брат, твоя девчонка — всех вас пора в пластиковые мешки упаковать.

Я заметил, как он скользнул глазами по магазину, беспомощно оглядывая своих подчиненных, которые не принимали участия в случившемся, потом его рука опустилась в ящик стола и появилась вновь, сжимая голубоватый корпус автоматического пистолета. Я бросился вперед, подняв парусиновую сумку над головой, и ударил его по предплечью, пробив ударом боковую стенку ящика. Его пальцы резко распрямились, задрожав от болевого шока, и он, обхватив вспухшую в месте удара руку, прижал ее к груди и отступил от меня. Он ударился задом в деревянное ограждение административной зоны, болты вылетели из креплений, и вся ограда неожиданно с треском свалилась на пол. А Диди развернулся и, обернув голову ко мне, побежал прочь.

Я кинулся за ним вдогонку, забежав за прилавок с закусками, протопал по дощатому настилу и оказался в гуще продавцов и мясников, лица которых в этот момент не смели проявить никакого выражения поддержки. Диди хрипло, с присвистом дышал, огромная грудная клетка часто вздымалась, черные кудри, как змеи, свисали на лицо, в черных глазах пылали ненависть и отчаяние. Он дышал так, будто задыхался от пузырьков воздуха, заполнявших горло. Под рубашкой на уровне груди мелко трясся жир. Он попытался что-то сказать, как-то овладеть ситуацией в последний момент, переключить внимание, как он всегда поступал, чтобы вселить ужас в посланцев своих врагов. Но в ту же секунду рухнул на деревянную тумбу для разделки мяса, раскинув руки в стороны, чтобы удержаться на ней. Тумба была покрыта бурыми пятнами крови и кусочками рубленых цыплят. Живот Диди Джи свесился вниз, как огромный баллон с водой. С лица ручьями тек пот, а рот еще раз открылся в попытке произнести слова, которым не суждено было вырваться.

— Теперь дорожка свободна, Диди, — сказал я, бросив тканую сумку для денег на тумбу мясника. — Подниматься придется самому.

Снаружи послышался вой сирен.

— Скажите полицейским, чтобы вызвали скорую, -сказал один из работников магазина. — У него кровь течет из седалища.

* * *

Вечером была сделана операция. Хирурги сообщили, что у Диди Джи в кишках были злокачественные опухоли размером с утиное яйцо. Его резали, удаляли полипы, зашивали и скрепляли швы скобами почти до рассвета. Ему зашили толстую кишку, в боку вставили отводную трубку и питали через капельницу. Потом он стал носить пластиковый пакет, прикрепленный к изнуряемому диетой телу, и потерял за месяц примерно сто пятьдесят фунтов. И ему осталось только слушать психологов, изъяснявшихся терминами, которых он не понимал, учиться стоять, держась за ходунки, просиживать на сеансах групповой терапии с людьми, беседующими о жизни, когда было абсолютно ясно, что они умирают, тупо листать брошюры с описанием отдыха на островах и наблюдать, как его детям становится тошно от запаха, идущего от простыней его постели.

Он поручил вести дела адвокатам, ставил свою подпись на клочках бумаги, значащих теперь, казалось, не больше, чем конфетти, и пытался думать о приближающемся конце, о красных листьях, кружащихся на ветру, о рождественских елках, ромовых кексах, горячем вине с молоком, сахаром и взбитым желтком и о следующей весне, которая обязательно настанет, если только он сможет сохранить в мозгу ее ясные черты.

Где-то внутри, в глубине себя, он сознавал, что его смертельный страх перед водой всегда был просто глупостью. Смерть была грызуном, и она прокладывала себе путь дюйм за дюймом, пожирая его внутренности, пережевывая печень и желудок, отрывая от органов сухожилия, дожидаясь, пока он останется один в темноте. И тогда она, залоснившаяся от обжорства, усядется рядом с его головой, лениво оглядывая его, и, приблизив влажную, как поцелуй, морду к его уху, прошепчет свое обещание.

* * *

Следующей ночью я не мог уснуть. Сначала я думал, что это из-за жары, потом решил, что это бессонница, которая мучила меня два-три раза в месяц, оставляя после себя на утро апатию и спутанность мыслей. Потом я понял, что это была просто плата за честолюбие — убийца из Форт-Лодердейла сидел в тюрьме, Диди Джи отбывал наказание похуже любого приговора, а я еще хотел добраться до Уайнбюргера и до генерала. Но я знал, что этот день выиграли они, и принять этот факт мне было не легче, чем проглотить лезвие бритвы.

Я заснул около трех, и мне приснился сон. Шекспир говорил, что мир снов таит всю силу жизни, и я верил ему. Каким-то образом сон позволяет нам увидеть ясно те самые вещи, которые в свете дня покрыты туманом. Я услышал, как со мной опять говорит отец, увидел его большие мускулы, напрягающиеся под фланелевой рубашкой, когда он тащил на амбарном крюке мертвого аллигатора десяти футов длиной. Он проткнул острием специального ножа толстую желтую кожу под шеей и разорвал ее обеими руками, так что надрез превратился в длинную красную линию, пробежавшую от пасти до белого кончика под хвостом.

"Я не видел его, нет, — сказал он. — Потому что я мыслю, как я, а не как он. Этот аллигатор не вылезает на бревно, когда голоден. Он прячется под опавшими листьями, плавающими у дамбы, и дожидается, когда большой жирный енот спустится попить".

Я проснулся на рассвете, нацедил кружку кофейного напитка, согрел молока в маленькой кастрюльке, подсушил несколько ломтиков хлеба на сковороде и позавтракал на палубе, пока небо заливал розовый свет, а чайки кружились и кричали над головой. Я всегда считал себя хорошим полицейским, но меня до сих пор поражало, как я порой не замечал очевидных вещей. Мой отец не умел ни читать, ни писать, но, охотясь или рыбача на болоте, он узнал больше, чем я за годы обучения в колледже и работы в полиции. Интересно, из него вышел бы лучший полицейский, чем я, если не брать во внимание, что он не любил правил, властей и людей, которые вели себя слишком серьезно. Но, может, это был его дар, как мне кажется; он высмеивал в людях серьезность и, как следствие, был не уязвим для них.

В семь тридцать я вышел из дома и вскоре был в здании Окружного суда Джефферсона, который открывался в восемь часов. Я нашел то, что искал, через полчаса. Меня по-настоящему трясло, когда я зашел в телефонную будку в коридоре, облицованном мрамором, и набрал номер начальника Фицпатрика в ФБР.

— Мне известны координаты публичного дома, принадлежащего Ларри Уайнбюргеру, — сказал я.

— Да что вы? — ответил он.

— Именно так.

Он не ответил.

— Это тот, о котором упоминал никарагуанец на пленке, — продолжил я. — Полагаю, вы слушали кассету.

— Да.

— Он находится в округе Джефферсон, недалеко от Баратария-роуд. Я искал его в делах окружной конторы. И вот что меня поразило: почему такому хозяину трущоб, как Уайнбюргер, захотелось купить себе публичный дом? Деньги на недвижимость у него появляются не от богатых клиентов. Такой парень, как Уиплэш, не приобретает в собственность ничего, что не дает высокий и немедленный оборот. Поэтому я проверил дела по аренде в офисе архива гражданских дел. Закон не требует от кого бы то ни было записывать арендованное помещение в свою собственность, но адвокат сделал бы это автоматически, чтобы обезопасить себя.

— Не могли бы вы объяснить мне, почему вам так необходимо поделиться этими сведениями с нами?

— Что?

— Кто дал вам разрешение на этот чудесный звонок? Почему дело человека, возложенное на вас, вы перенаправляете нам для исследования?

— Вы хотите получить информацию или нет?

— Мы вчера днем опечатали это место, а вечером выписали ордер на арест Уайнбюргера. Сегодня утром у него появился бешеный интерес к поиску свидетелей со стороны защиты.

Я почувствовал в полуосвещенной телефонной будке, что кожа на моем лице натянулась, как будто ее кто-то ущипнул. На том конце провода секунду было тихо.

— И что оказалось внутри?

— Это, вообще-то, не ваше дело, лейтенант.

— Мое. Вы знаете, что мое.

— Множество модификаций автомата АР-15, амуниция, медицинские принадлежности и — хотите верьте, хотите нет — самолет береговой охраны «Бич-Кинг-Эйр-Би-200», оборудованный подставками для электронного надзора.

— В атаку выступает кавалерия, — сказал я.

— Мы многого добились.

— Что насчет Эбшира?

— Играет на второй базе за команду «Доджерс», правильно? Взять будет легко, Робишо.

— Вы никогда не добьетесь успеха с таким сердцем и такой головой.

— Прежде чем положить трубку, позвольте кое-что добавить. То, что вы сделали, совсем неплохо для парня вне игры. И вы были большим другом Сэму Фицпатрику. Не думайте, что мы это не оценили. И наконец: надеюсь, это последний мой разговор с вами.

* * *

Так я и не узнал, какие планы в отношении генерала у них были, если вообще были, но знал, что должен встретиться с ним. Он мне, безусловно, не нравился, но я чувствовал своеобразное сходство между нами. Я ощущал, что в архиве «Таймс-Пикаюн» узнал о нем то, что большинству людей никогда не понять. Подобно тем солдатам Конфедерации, похороненным на лужайке дома Джефферсона Дэвиса, некоторые люди обращаются с исторической реальностью как со своей собственностью. И еще я знал, что иногда удается вырваться от тигра, посмотрев ему прямо в светящиеся, оранжевые в крапинку глаза.

После обеда я навестил Джимми в больнице. Его уже выписали из интенсивной терапии, и шторы на окнах в его комнате были раздернуты. Солнечный свет бил внутрь сквозь вазы с розами, гвоздиками и георгинами, стоявшие на подоконнике и туалетном столике. Медсестры приподняли его на подушках, и, несмотря на то что один глаз был перевязан, а лицо — серого цвета, он уже был в состоянии улыбнуться мне.

— Через несколько недель мы уже будем ловить зеленую форель, — сказал я.

Он что-то зашептал, и мне пришлось сесть на край кровати и наклониться к нему, чтобы разобрать слова.

— Je t'aime, frere32, — произнес он.

Я не сразу ответил ему. Это было не обязательно. Он знал, что я люблю его так же сильно, как он меня, так, как только двое мужчин могут любить друг друга. Я взял стакан с водой и соломинкой и помог ему напиться.

— Сегодня останется навсегда, Джим, просто будет становиться все лучше и лучше, — сказал я.

Его рот был похож на клюв, когда губы сжимали соломинку.

Я вышел из больницы и поехал отвозить арендованную машину обратно в компанию «Хертс», в ее офис в центре города. Больше пользоваться ею я позволить себе не мог. Я понимал, что если меня восстановили на работе в управлении и в правах на кредит, я куплю себе новый автомобиль. А если не восстановили, в любом случае наступит время прощания с прошлым и поиска новых перспектив. Выбор был всегда. Я помнил самый худший день в моей карьере игрока. Мы с женой приехали отдыхать в Майами, и я в первый же день к концу девятого забега на скачках в Хай-лее спустил шестьсот долларов. Я сел на пустеющей трибуне, вокруг моих ног были разбросаны десятки порванных двойных билетов, холодный ветер гнал по дорожкам обрывки бумаги, а я старался не смотреть в разочарованное, рассерженное лицо жены. Потом я услышал напряженный рев мотора маленького самолета над головой и, взглянув в серое небо, увидел биплан, тянувший длинный транспарант с надписью: «ЗАРАБОТАЙ НА СОБАЧЬИХ БЕГАХ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ В БИСКАЙНЕ». Даже у проигравшего есть будущее.

Я сел в трамвай, который шел от Сент-Чарльз-авеню до Гарден-Дистрикт. Как было чудесно прокатиться по бульвару под галереей из деревьев, сидя у открытого окна, слушая стук колес по рельсам и наблюдая игру света и теней на своей руке. На каждой остановке в тени дубов и пальм стояли в ожидании черные и белые работяги, студенты колледжей, черные подростки продавали с велосипедных прицепов брикеты мороженого и снежные рожки, и придорожные кафе, стоявшие перед гостиницами, уже начали заполняться посетителями, пришедшими на ранний ужин. По какой-то причине каждый день в Новом Орлеане казался праздником, даже когда нужно было работать, и не было лучшего способа насладиться им, чем ехать по бульвару в грохочущем трамвае с открытыми окнами, который бегал по этим самым рельсам с начала века. Я смотрел на проплывающие в окне довоенные дома с прямыми и витыми колоннами, раскидистые дубы, с которых свисал испанский мох, маленькие дворики с железными воротами и белеными кирпичными стенами, листья пальм и банановых деревьев, которые бросали тень на старые, потрескавшиеся от корней дорожки. Затем мы пересекли Джексон-авеню, и я вышел на своей остановке, выпил в кафе «Катц-энд-Бестхофф» кока-колы с лаймом и пошел по коротенькой, мощенной камнями улице к дому генерала в Притании.

У главных ворот я помедлил. Сквозь ряд магнолий, посаженных вдоль забора, я увидел его, сидящего за белым железным столиком в боковом дворике. Он чистил апельсины и авокадо, складывая их в чашку. На нем были только сандалии и шорты цвета хаки, а рубашки никакой не было, и загорелая кожа была вся в пятнах света, пробивавшегося сквозь крону дуба над его головой. Под мышками виднелась сеточка морщин, какая бывает у стариков, но тело было все еще крепкое, руки двигались сильно и уверенно, когда он очищал фрукты. Под рукой стояла пепельница с сигаретой в мундштуке и бутылка вина, заткнутая пробкой. Он откупорил бутылку, налил вина в маленький бокал, и тут его глаза встретились с моими.

Я отпер железные ворота и пошел по лужайке к нему.

— С вами еще кто-нибудь? — спросил он.

— Нет. Я все еще работаю сам на себя.

— Понятно. — Он оглядел меня с ног до головы, остановился на руках. Сделав надрез на апельсине, он стал снимать кожуру. — Жаждете мести?

— За вами придут. Это только вопрос времени.

— Может быть. А может, и нет.

— Никаких «может быть», генерал. Если не федералы, так придет мой начальник. Он лучший, чем я, полицейский. Он делает все по правилам и никогда не создает беспорядка.

— Не понимаю, зачем вы здесь.

— Что вы делали у моего дома?

— Сядьте. Выпьете вина или, может, хотите фруктов?

— Нет, спасибо.

Он вставил сигарету в мундштук, но зажигать ее не стал. Его взгляд скользнул по двору, где на дубе резвились серые белки.

— Я хотел бы извиниться, — произнес он.

— Да что вы?

— За все, что случилось с вами. Не нужно было вас втягивать в это.

— Копы автоматически втягиваются в происходящее, когда нарушается закон.

— Я принес вам немало горя, лейтенант. Кое-что было сделано без моего ведома, но в конечном счете ответственность на мне. Сейчас я приношу вам свои извинения. Но не жду, что вы их примете.

— Я пришел еще и по личному делу. Мне бы не хотелось быть на месте того, кто преградит вам путь с ордером в руках. Пусть это сделает кто-нибудь другой. А я считаю, что я единственный, кто знает, почему вы приняли участие в проекте «Поход „Слонов“» или, по крайней мере, почему его так назвали.

— Каким образом вы стали поверенным моей души, лейтенант?

— Вы были самым настоящим солдатом. Вы не были оголтелым правым политиком. У вас репутация честного человека. Подозреваю, что от таких людей, как Уайнбюргер, Хулио Сегура и Филип Мерфи, у вас мурашки по коже бегают. Но вы шли по другой стороне улицы со своими приспешниками и фанатиками и начали сплавлять оружие в Центральную Америку. В той стране погибло несколько невинных людей, и одному Богу известно, каких разрушений наделали эти пушки в Гватемале и Никарагуа. Так человек, который, вероятно, не особенно-то уважает политиков, стал частью политического заговора. По-моему, это недостойно, как вам кажется? Думаю, так случилось и с вашим сыном.

— Возможно, вы пришли с благими намерениями, но становитесь навязчивым.

— Я был там, генерал. Ваше знание и мое никуда не деть. Вы не можете похоронить эти отвратительные дела внутри себя и притворяться, что ничего нет, а в это самое время сражаться на другой войне, где придется нарушить все свои правила.

— Что вы имеете в виду?

— Резню в Май-Лае. Вам стыдно за своего сына. Или за вьетконговцев, которые заставили его установить эти мины.

— Нет.

— Да. Оторвите это от себя и взгляните на свету. Он попал в плен в окрестностях Пинквилля, и его заставили заминировать те рисовые поля. А потом люди сержанта Келли подорвались на этих самых минах на пути в Май-Лай.

Он положил апельсин и нож на стол. Ладони плашмя лежали на столешнице. Глаза часто моргали, а на шее было видно, как пульсировала кровь. Кожа с ровным, глубоким загаром была покрыта солнечными бликами от лучей, проникающих сквозь крону дуба.

— Я извинился перед вами. Я глубоко сожалею о том, что с вами случилось. Но вы не имеете права так поступать.

— Вы знаете, что с ним сделали?

Край одного синего глаза задрожал.

— Да.

— Они сунули его головой в клетку с крысами.

— Я знаю. Он не любил армию. Собирался поступить в медицинскую школу. Но он никогда ничего не боялся.

— Держу пари, что он был прекрасным молодым человеком, генерал. Один мой друг с Мэгезин-стрит знал его. Сказал, что ваш сын был первоклассным парнем.

— Я больше не хочу говорить об этом, если не возражаете.

— Хорошо.

— Ваш начальник... вы говорите, он хороший человек?

Он взял апельсин и рассеянно срезал с него кусочек кожуры.

— Да.

— Он позаботится, чтобы вас восстановили?

— Возможно.

— Уверен, что он человек, который держит свое слово. Через сколько времени они придут сюда?

— Сегодня, завтра. Кто знает? Зависит от того, кто примет на себя юрисдикцию. Почему бы не пойти им навстречу?

— Мне кажется, не стоит.

— Вам следует знать, что сейчас они уже взяли Уайнбюргера. Он продаст вас за несколько пенни.

Он зажег сигарету. Дым клубился вокруг мундштука. Он перевел взгляд на тени деревьев.

— Ну что ж, похоже, это не в вашем стиле, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Сейчас я уйду. Почитайте о святом Иоанне Крестителе. Это будет долгая ночь, генерал. Не старайтесь пережить ее, принося извинения. Там хорошо обращаются с джентльменами, но мертвых ценят мало.

Я пошел обратно на остановку трамвая на Сент-Чарльз-авеню. Раскидистые дубы затеняли дорожку для прогулок, ветер шелестел газетами в киосках на перекрестках. Трамвайные пути цвета меди блестели и слегка подрагивали под тяжестью грохочущего вагона, который был еще далеко. Ветер был сухой, пыльный, длинный жаркий день догорал, и в воздухе едко пахло паленым, когда провода искрили над проходящими трамваями. Над головой, тускло поблескивая паром, плыли облака, пришедшие с залива, оттуда, где солнце уже погружалось в темно-пурпурную грозовую тучу. На остановке рядом со мной ждала трамвая пожилая черная женщина с цветастым зонтиком, перекинутым через руку.

— Вечером будет сильный дождь, — сказала она. — Сначала всегда жарко и ветер сильный, потом как будто рыбой запахнет, а потом над моим маленьким домиком начинает молния скакать.

Она улыбнулась своей шутке, взглянув на меня. Я помог ей зайти в трамвай, полный чернокожих, которые работали в обслуге в Гарден-Дистрикт. Мы сели рядом на деревянное сиденье на задней площадке вагона, и он, гремя, поехал под деревьями вдоль прогулочной дорожки, мимо витых железных балконов, придорожных кафе, стоявших перед гостиницами, зелено-голубых лужаек, на которые теперь легли полосатые тени, мимо крылец с мраморными колоннами, где офицеры Конфедерации, привязав лошадей, когда-то распивали бурбон со своими дамами. Над заливом послышался долгий раскат грома, похожий на залп старинной пушки, стреляющей затухающей серией. Чернокожая дама в замешательстве покачала головой и громко цокнула языком.

Эпилог

Меня восстановили на работе в управлении без всякого дисциплинарного взыскания, если не считать выговора за избиение Нейта Бакстера. За два дня мне позвонили поздравить не меньше полудюжины полицейских. Что-то никого из них не было слышно, когда я был под подозрением. Я обнаружил, что не готов вернуться к работе, потому что мой ящик письменного стола с собранием всяких ужасов и горя, должно быть, пропал без вести в старом здании на Бэйсин-стрит, в котором когда-то продавали рабов с аукциона и устраивали петушиные бои. Я взял двухнедельный отпуск, и мы с Энни поехали в Кей-Уэст, где гуляли вдоль берега по улицам, усаженным фикусами. Здесь когда-то жили Эрнест Хемингуэй и Джеймс Одюбон. А мы ныряли у Семимильного рифа, где вода была такой зеленой и прозрачной на тридцать футов вокруг, что можно было сосчитать песчинки на ладони, похожие на бриллиантовую крошку, ловили морских окуней и других рыб, ели вареных креветок и крошеных мидий, сидя на пристани, где пришвартованные лодки ловцов креветок поднимались на волнах, стукаясь бортами.

Когда пришло время возвращаться на работу, я написал заявление о еще одной неделе отпуска.

Наконец отпускные дни кончились. Лето догорело, ветер рассеял жару над заливом, голубое небо стало темнее, у деревьев потемнела листва. Упрямые мальчишки все еще пытались играть в бейсбол на песчаных площадках, но каждое утро становилось все холоднее, солнечный свет был теперь золотисто-теплым, а после обеда с марш-площадок высших школ доносились громкие звуки военных оркестров. Я пришел в управление Первого округа в восемь утра того дня, когда должен был вернуться на работу, заполнил запрос на выплату фондовых денег при отставке и расписался.

Но кое для кого война еще продолжалась. Капитан Гидри спорил со мной, убеждая, что я должен восстановиться. Но реабилитация ценна только тогда, когда заинтересован в сведении счетов. Я думаю, что к тому времени я уже усвоил, что счет регулируется сам собой. Ты просто стараешься удержаться под жестоким обстрелом, а потом случайно оглядываешься и с приятным удивлением замечаешь, что цифры на табло ползут вверх.

Клит умчался на своем «додже», будто весь город был охвачен огнем. Он сложил два чемодана, подделал подпись своей жены на чеке на их совместном счете и бросил свою огромную машину с открытыми передними дверцами в аэропорту. Спустя месяц я получил от него открытку из Гондураса. На ней была изображена пирамида майя в Гватемале.

Здорово, Седой!

Привет с земли Бонго-Бонго. Хотел сообщить тебе, что я перестал пить и работаю сейчас в компании «Мэриноллс». Я не тот, что был. Угадай, на кого здесь самый большой спрос? Тот, кто понимает инструкцию к пистолету, автоматически становится капитаном. Они просто дети. Какой-нибудь парень с коробкой очищающего лосьона способен захватить целую страну.

Встретимся при следующей инкарнации,

К.

P. S. Если увидишь Лоис, передай ей, что я прошу прощения за то, что бросил ее. Я оставил в ванной свою зубную щетку. Хочу, чтобы она была у нее.

Я вложил деньги, полученные при отставке, на организацию бизнеса по прокату лодок и по торговле наживкой для рыбы в Ныо-Иберия и переправил свой плавучий дом из Нового Орлеана через город Морган в залив Тек. Последние несколько миль пути в Нью-Иберия мы с Энни плыли на нашей лодке, ели лангустов etouffee33 наблюдая, как расходящаяся волна скользит к берегу, вдоль которого стояли дубы и кипарисы, как подкрадывается к нам вчерашний день — как чернокожие рыбаки в соломенных шляпах с тростниковыми удочками ловят пучеглазых окуней, как сквозь деревья медленно поднимается дым от костров, как толпятся молодые ребята в кафе городского парка, где подают жареную рыбу и вареных крабов, как кружатся в небе красные листья и опускаются на поверхность воды, словно что-то шепча. Это была та Луизиана, в которой я вырос, уголок земли, который, казалось, никогда не изменится и в водовороте событий которого никогда не происходило государственной измены и время шло своим чередом. Опрокинутое небо было таким непроницаемо синим, что об него можно было зажечь спичку, а желтый свет — таким мягким, что, казалось, он вызрел внутри могучего дуба.

Джеймс Ли Берк

Пленники небес

## Глава 1


Моя лодка только что миновала Южный пролив, между островами Пекан и Марш. К югу нес свои зеленоватые, в белых барашках волны Гольфстрим, а за моей спиной осталась длинная широкая полоса побережья Луизианы, и не полоса вовсе, а куча сырого песка да заросли морской травы, замшелые поваленные стволы кипарисов и бесконечный лабиринт каналов и заливов, поросших японскими водяными лилиями, чьи пурпурные цветы с треском распускаются по утрам, а корни могут, подобно проволоке, наглухо застопорить гребной винт лодки. Дело было в мае, дул теплый бриз, наполняя воздух запахом соленых брызг и белой форели, косяки которой кормились неподалеку. Высоко в небе парили пеликаны, их распростертые крылья сверкали на солнце; внезапно один из них, сложив крылья, камнем падал вниз и с плеском уходил под воду и так же внезапно взмывал вверх с трепещущей серебристой рыбкой в мешковатом клюве. Рассвет предвещал непогоду; я знал, что к полудню с юга поползут грозовые тучи и резко похолодает, словно кто-то решит выкачать весь теплый воздух из-под небесного купола, как из гигантской, темного стекла бутыли, и на потемневшем небе засверкают молнии.

Я всегда любил Мексиканский залив — в шторм ли, зимой ли, когда полоса прибоя покрывалась неровным зеленоватым льдом. Даже когда я служил полицейским в Новом Орлеане, я жил в плавучем доме на озере Понтшартрен, а в выходные рыбачил близ округа Лафурш и в бухте Баратария, и хотя работал в убойном отделе, иногда дежурил с ребятами из полиции нравов только затем, чтобы выйти в море на катере береговой охраны, когда они преследовали наркоторговцев.

Теперь, когда у меня было заведеньице на отмели к югу от Нью-Иберия — я держал небольшую лодочную станцию и торговал приманкой для рыбалки, — мы с моей женой Энни выходили на небольшом танкере в Южный пролив половить креветок. Танкером наше суденышко называлось потому, что давным-давно оно было построено по заказу одной нефтедобывающей компании для ремонта километров длинного толстого изоляционного кабеля и перевозки сейсмических приборов, используемых для поиска нефтяных месторождений в открытом море; это было длинное узкое плоскодонное судно, оборудованное крайслеровским мотором, двумя гребными винтами и притулившейся у самого края кормы рулевой кабиной. Мы с Энни установили на борту пару морозильных камер, контейнер для приманки, лебедки для сетей, оборудовали маленький камбуз, помещения, где хранились рыболовные снасти, акваланг-скуба и прочее снаряжение для погружения под воду. У нас был даже огромный полотняный зонт с надписью Cinzano, под сенью которого можно было разместить складной стол и пару стульев.

В погожие деньки мы рыбачили в проливе, и нос лодки едва не уходил под воду под тяжестью сетей, до отказа набивали морозильные камеры бело-розовыми креветками, ловили удочками остроперых сомиков, а потом обедали в камбузе, пока теплый ветер раскачивал лодку на якоре. В то утро Энни сварила полную кастрюльку крабов и креветок и чистила их в миску, чтобы потом смешать с напичканным специями рисом, который мы захватили из дома. Я не удержался от улыбки, наблюдая за ней; она была родом из Канзаса, ветер шевелил золотистые завитки волос на ее затылке, а глаза у нее — голубее не сыщешь. На ней была выцветшая мужская джинсовая рубаха, белые парусиновые брюки и матерчатые сандалии на босу ногу. Она научилась чистить рыбу с креветками и управлять лодкой в шторм не хуже уроженок здешних мест, но для меня так и осталась канзасской девчонкой, сотканной из голубых колокольчиков и золотистых подсолнухов, ковыляющей на высоких каблуках, девчонкой, которая всегда пугалась людей другой культуры и со «странностями», как она это называла, хотя сама выросла среди пацифистов из фермерских семей, народа настолько эксцентричного, что просто не знала, каким должен быть нормальный, обычный человек.

Загар у нее не сходил даже зимой, а такой нежной кожи я ни у кого еще не встречал. Когда я смотрел ей в глаза, в них играли лукавые огоньки. Она поймала мою улыбку, поставила кастрюлю с креветками на место и прошла мимо, как бы собираясь проверить удочки; тут я почувствовал ее сзади себя, ее грудь касалась моей головы, ее руки взъерошили мне волосы, и они нависли над моими глазами подобно клубку черных змей, ее пальцы ласкали мне лицо, жесткие усы, плечи и шрам от укола отравленным бамбуковым шестом на животе, похожий на плоского серого червя, и ее невинные ласки вновь заставили меня забыть возраст, былые любовные приключения и больную печень. Может быть, я вел себя как дурак или, лучше сказать, влюбленный дурак, ведь юности ничего не стоит соблазнить стареющего самца. Но ее любовь была больше чем соблазн, мучительная и неотступная — даже после года супружеской жизни она отдавала мне всю себя, ничего не прося взамен. На ее правой груди была родинка клубничного цвета, которая во время любовных утех от прихлынувшей крови становилась кроваво-красной. Она подошла ко мне, уселась мне на колени, вытерла рукой тонкую струйку пота, стекавшую по моей груди, ее кудри касались моей щеки. Она поерзала на моих коленях, ощутив под собой мое тело, хитро посмотрела мне в глаза и прошептала на ухо, будто кто-то мог нас услышать:

— Давай достанем из шкафа надувной матрасик.

— А вдруг над нами пролетит самолет береговой охраны, тогда что?

— Мы им помашем.

— А если одна из катушек выйдет из строя?

— Я постараюсь занять тебя кое-чем другим.

Я отвернулся от нее и посмотрел в южную сторону горизонта.

— Что там, Дейв?

— Самолет.

— Тебя часто пыталась соблазнить собственная жена? Не упусти свой шанс, шкипер.

Ее голубые глаза светились смехом.

— Нет, взгляни. С ним что-то не так.

Это был ярко-желтый двухмоторный самолет, и сзади от кабины за ним по всему горизонту тянулась черная полоса дыма. Пилот старался как мог, выжимая все возможное из обоих двигателей, но машину бросало из стороны в сторону, она стремительно теряла высоту, падение становилось неотвратимым. Самолет пронесся мимо нас, и через стекла кабины я мог различить лица людей. Из рваной дыры в передней части хвоста машины клубами шел дым.

— О Дейв, кажется, я видела там ребенка, — испуганно сказала Энни.

Должно быть, пилот пытался направить машину к острову Пекан, чтобы там приземлиться на брюхо в соленую морскую траву, но вдруг сверху подобно обрывкам мокрого картона посыпались останки рулевого механизма; самолет резко завалился на левый бок, описал в воздухе полукруг, оба двигателя заглохли, повалил густой, черный, как от горящей нефти, дым, и машина, накренившись на одно крыло, пронеслась над водой, подпрыгнула в воздухе, как заводная игрушка, перевернулась и плюхнулась в воду, подняв тучу водорослей и зеленовато-белых брызг.

Вода кипела и бурлила вокруг раскаленных двигателей, стремительно заливаясь внутрь сквозь пробоину в корпусе. В считанные секунды самолет ушел на глубину. Я не видел дверцу кабины, но продолжал ждать, что кто-нибудь выплывет на поверхность в спасательном жилете. Вместо этого появлялись лишь пузыри выходившего из кабины воздуха да мутная пленка масла и бензина постепенно затеняла солнечные блики, игравшие на тонущих крыльях.

Энни связалась по рации с береговой охраной. Я поднял якорь с илистого дна и бросил на палубу, лязгнула цепь. Затем я завел мотор, услышал, как закашляли выхлопные трубы, и пустил судно полным ходом к месту крушения. Ветер швырял мне в лицо холодные брызги пены. Все, что теперь было видно на месте падения самолета, — это золотистые блики, игравшие на расплывшемся сине-зеленом пятне бензина и смазки, что вытекли из пробитого топливного бака.

— Возьми руль, — сказал я.

Я увидел, что она задумалась.

— Мы не добавили кислорода в баллоны после прошлого раза, — сказала она.

— Там еще есть достаточно. В любом случае здесь не глубже двадцати пяти футов. Если они не увязли в иле, я смогу открыть дверцы.

— Дейв, тут глубже. Ты прекрасно это знаешь. Где-то тут проходит впадина.

Я достал из машинного отделения пару баллонов с кислородом и посмотрел на индикатор. Оба почти пусты. Затем разделся до плавок, прицепил водолазный пояс и надел один из баллонов, а второй привязал к руке. Потом принес лом.

— Пришвартуйся где-нибудь на расстоянии, чтобы тот, кто будет подниматься, не попал под лодку, — сказал я.

— Оставь второй баллон мне. Я с тобой. — Она вырубила двигатель, и судно закачалось на волнах. Загорелое лицо ее забрызгало водой, к влажному лбу липли пряди волос.

— Ты нужна здесь, детка, — сказал я, направляясь к борту.

— Иди ты к черту, Дейв, — услышал я сквозь грохот металлических баллонов, когда погружался в воду.

Дно Мексиканского залива — настоящий музей истории мореходства. За много лет погружений с маской или с аквалангом я навидался всякого. Мне попадались поросшие кораллами пушечные ядра с испанских кораблей, учебные торпеды ВМФ США, сплющенный корпус нацистской подлодки, затопленной в 1942-м, лодка наркоторговцев, которую они пустили на дно прежде, чем береговая охрана их схватила, и даже покореженная буровая вышка, на которой больше двадцати лет назад утонул мой отец. Она лежит на боку в мутной воде на глубине восьмидесяти футов, и в тот день, когда я спустился туда, где она лежала, ее стальные тросы с лязгом стучали по опорам, словно кто-то колотил молотком по острию огромной пилы.

Самолет лежал, перевернувшись, на краю впадины, его пропеллеры намертво засели в сером песке. Из его крыльев и окон поднимались мириады воздушных пузырьков. По мере того как я погружался глубже, вода становилась все холоднее, и я видел, как по корпусу самолета ползают крабы, снуют морские окуни и мелькают бесшумные тени скатов, поднимающих фонтанчики песка своими плавниками-крыльями.

Я подобрался к дверце кабины, снял с руки запасной баллон и посмотрел в окно. И увидел пилота; он плавал вниз головой, течение колыхало его светлые волосы, а зеленые глаза, походившие на стеклянные шарики, смотрели на меня невидящим взглядом. К соседнему креслу была пристегнута низкорослая, плотно сбитая женщина с длинными черными волосами, ее руки болтались у лица взад-вперед, словно пытаясь отогнать внезапное осознание неминуемой гибели. Мне и раньше приходилось видеть утопленников, на их лицах было застывшее выражение ужаса, как и на лицах погибших от разрыва снаряда, которых я видел во Вьетнаме. Мне оставалось лишь надеяться, что эти двое недолго мучились.

Я поднимал тучи донного песка и пытался хоть что-то разглядеть сквозь стекла задней дверцы в мутной зеленовато-желтой воде. Я распластался во весь рост, держась за ручку дверцы, и вновь прижался маской к стеклу. Мне удалось разглядеть крупного темнокожего мужчину в розовой рубахе, пузырившейся вокруг его тела, а рядом с ним — женщину, которая выскользнула из-под ремня безопасности. Она была такая же плотно сбитая, как и та, в кабине, с таким же скуластым, грубым лицом, подол ее цветастого платья обвился вокруг головы. Кислород в баллоне закончился — и тут же я с содроганием увидел, что в кабине есть кто-то живой.

Я смог различить маленькие босые ноги, ходившие взад-вперед, как ножницы, и вытянутый вперед, как у рыбки-гуппи, рот, погруженный в воздушный мешок на заднем сиденье кабины. Я отстегнул пустой баллон и рванул ручку двери, но она намертво застряла в иле. Я снова дернул дверь, приоткрыл ее на полдюйма, просунул туда лом и давил на него до тех пор, пока не почувствовал, что петля подалась и дверь со скрипом начала освобождаться из песка. Но мои легкие уже ныли от нехватки воздуха, и я стиснул зубы; ребра готовы были разорвать мою грудь изнутри.

Я уронил лом, подхватил запасной баллон, открыл створку и засунул в рот трубку. Внутрь стал поступать воздух, прохладный, как ветер ранней весной. Я сделал несколько глубоких вдохов, прочистил маску, захлопнул створку баллона и полез в кабину за девочкой.

Но на моем пути встало тело мужчины в розовой рубахе. Я рывком ослабил карабин его ремня безопасности, надеясь вытащить за рубаху. Должно быть, он сломал шею; голова его болталась, будто на цветочном стебле. Тут рубаха с треском порвалась, и я увидел над его правым соском красно-зеленую татуировку с изображением змеи; в моем мозгу подобно фотовспышке пронеслись воспоминания о Вьетнаме. Я схватил ремень, засунул ему под мышку и протолкнул его внутрь кабины. Тело мужчины, медленно описав дугу, опустилось между креслом пилота и передним пассажирским сиденьем; лицо с открытым ртом легло на колено пилоту, словно в шутовском поклоне.

Мне надо было как можно скорее достать девочку из кабины и поднять на поверхность. Я видел, как шевелится воздушный мешок, из которого она дышала, места было недостаточно, я не мог протиснуться к ней и объяснить, что надо делать. К тому же она была не старше пяти лет и вряд ли говорила по-английски. Я легко ухватил ее маленькое тело и замер, моля Бога, чтобы она догадалась, что я собираюсь делать, затем вытащил упирающуюся малышку из кабины.

Всего лишь на секунду я увидел ее лицо. Она уже захлебывалась, глотая воду открытым ртом, с расширенными от ужаса глазами. Течение колыхало короткие черные волосы, а на загорелых щеках появились бледные, бескровные пятна. Мне пришло в голову засунуть ей в рот кислородный шланг, но я вовремя сообразил, что для этого надо будет очистить его от воды, что представлялось невозможным, а без этого она задохнется задолго до того, как мы поднимемся на поверхность. Я отстегнул свой водолазный ремень, швырнул его в песок, обхватил тело девочки и рывком стал подниматься.

Вверху уже можно было различить очертания нашей лодки. Энни вырубила двигатель, и лодка вращалась взад-вперед вокруг якорной цепи. Я находился без воздуха уже почти две минуты, в мои легкие точно кислоты налили. Я вытянул ноги, толчками продвигаясь к поверхности воды, изо рта у меня выходил воздух, казалось, я скоро не выдержу и сделаю судорожный вдох, и тогда ледяная вода закупорит мне грудь как цемент. Но блики солнечного света над головой становились все ярче, словно пляшущие язычки пламени, вода — все теплее, и вот я уже касаюсь охапки красно-бурых водорослей, колыхавшихся на волнах, — и мы уже на поверхности, на горячем ветру, а над нами — голубой купол неба, и высоко-высоко в нем парят коричневые пеликаны. Казалось, они салютуют нам сверху, как небесные часовые.

Я ухватился рукой за борт лодки и передал Энни свою ношу. Тело ребенка показалось мне легким как пушинка. Энни втащила девочку наверх и шлепала ее по голове и щекам до тех пор, пока она не закашлялась и ее не стошнило на колено Энни. Я был еще слишком слаб, чтобы взобраться в лодку сразу. Вместо этого я продолжал тупо смотреть на красные пятна на бедрах малышки — это мать толкала ее к спасительному воздушному мешку, перед тем как погибнуть самой. И подумалось мне: сюда бы тех, кто раздает медали за отвагу, вот где они бы узнали, что такое настоящее мужество.

Я слышал, что попадание воды в легкие может впоследствии вызвать их воспаление, поэтому мы с Энни сразу отвезли девочку в Католическую больницу городка Нью-Иберия, где прошло мое детство. Больница представляла собой серое кирпичное здание, во дворе которого росли дубовые деревья, вдоль аллей на подпорках красовались глицинии, усыпанные пурпурными цветками, а на лужайках цвел красно-желтый гибискус и пламенели азалии. Мы вошли внутрь, Энни с девочкой отправились в приемный покой, а я сел напротив стола, за которым заполняла бланк дородная монахиня.

У нее было широкое и плоское, как блин, лицо, а белый монашеский плат нависал над глазами, как забрало средневекового рыцаря.

— Имя девочки? — спросила она.

Я посмотрел на нее.

— Вы знаете ее имя? — вновь спросила она.

— Алафэр.

— Фамилия?

— Робишо.

— Это ваша дочь?

— Моя.

— Она действительно ваша дочь?

— Ну конечно.

Она хмыкнула и снова принялась писать. Затем:

— Схожу посмотрю, как она, и приду расскажу вам. А вы пока проверьте, правильно ли заполнен бланк.

— Я доверяю вам, сестра.

— На вашем месте я бы все-таки проверила.

Она грузно прошествовала по коридору, на ее талии колыхались четки из черных бусин. У нее было сложение борца-тяжеловеса. Через несколько минут она вернулась, и мне вновь стало не по себе.

— Ну и семейка у вас, — сказала она. — Вы знали, что ваша дочь говорит только по-испански?

— У нас в Берлитце все такие.

— Да вы остряк, — заметила она.

— Как она, сестра?

— В порядке. Только очень напугана, но справится, она ведь из хорошей семьи. — И ее широкое бугристое лицо расплылось в улыбке.

К полудню, когда с юга поползли дождевые облака, мы как раз пересекли подъемный мост через залив и поехали по восточной стороне Главной улицы, в сторону окраины. Дома по восточной стороне были довоенного, викторианского стиля, с площадками, выходящими на море, террасами, застекленными верандами на первом этаже, мраморными портиками, псевдоантичными колоннами, иногда попадались даже сверкающие на солнце ослепительно белые бельведеры, где рос жасмин и декоративный виноград. Девчушка, которую я не раздумывая назвал Алафэр (так звали мою мать), сидела между нами на сиденье моего пикапа. Монахини забрали ее мокрую одежду и выдали взамен выцветшие джинсы и слишком большую для нее футболку с надписью New Iberia Pelicans. Лицо девочки было усталым, глаза — бесцветными и невидящими. Мы миновали еще один подвесной мост и остановились рядом с негром, торговавшим фруктами и всякой снедью под сенью огромного кипариса на самом берегу залива. Я купил нам три поджаренные кровяные колбаски, завернутые в вощеную бумагу, мороженое и кулечек клубники. Энни кормила Алафэр мороженым из маленькой деревянной ложечки.

— Маленькому ротику — маленький кусочек, — приговаривала она.

Алафэр сонно моргала и послушно открывала рот.

— Зачем ты соврал монахиням? — вдруг спросила Энни.

— Ты о чем?

— Дейв...

— Она, вероятно, из нелегальных эмигрантов. Зачем монахиням лишние проблемы?

— И что с того, что она — нелегал?

— Я не верю бюрократам из департамента, вот что.

— Вот он, голос совести новоорлеанского полицейского управления.

— Энни, управление высылает их из страны.

— Но они же не станут высылать ребенка, ведь не станут же?

Я не мог ей ответить. Но у моего папаши — рыбака и охотника, который работал на буровой вышке, не умел ни читать, ни писать и говорил на странной смеси французского, английского и местных наречий, — всегда было наготове меткое высказывание на все случаи жизни. Приблизительный перевод одного из них гласил: «Сомневаешься — не суйся». На самом деле он сказал примерно следующее (в данном случае обращаясь к состоятельному фермеру — нашему соседу): «Ты же мне не сказал, что твоя свинья залезла в мой сахарный тростник, так, и поэтому я не хотел ей зла, когда проехался по ней трактором, а потом мне пришлось ее съесть, вот».

Я ехал по грязной дороге в направлении своей лодочной станции. Пошел мелкий дождик, зашелестел дубовой листвой, пустил рябь по воде, зашлепал по листьям водяных лилий. Я услышал, как в зарослях лилий и тростника плескались приплывшие на кормежку лещи. Рыболовы уже начали возвращать взятые напрокат лодки, и два негра, которые на меня работали, натягивали брезентовый тент на сарайчик, в котором хранилась приманка, и убирали пустые пивные бутылки и бумажные тарелки из-под жареного мяса с деревянных телефонных тумб, служивших у меня столами.

Дом мой отстоял от залива на добрых сто ярдов, утопая в ореховых деревьях. Он был построен из некрашеных дубовых и кипарисовых бревен, с верандой, крытой жестяными листами, грязным двориком, садками для кроликов, ветхим сарайчиком на заднем дворе и парой грядок с арбузами в тени деревьев. Иногда, при сильном ветре, орехи пекан сыпались с деревьев и гулко стучали по жестяной крыше. Алафэр уснула на коленях у Энни. Когда я вносил ее в дом, она проснулась, взглянула на меня и снова закрыла глаза. Я устроил ее на кровати в боковой комнате, включил вентилятор и тихо прикрыл за собой дверь. Я сидел на веранде и слушал, как капли дождя шуршат в воде залива. В воздухе пахло листвой, сырым мхом, цветами и мокрой землей.

— Есть хочешь? — услышал я голос Энни.

— Попозже.

— Что ты тут делаешь?

— Ничего.

— А по-моему, ты пялишься на дорогу, — сказала Энни.

— Эти люди, из самолета. Тут что-то не так.

Она обняла меня за плечи.

— У меня проблема, начальник, — сказала она. — Мой муж вбил себе в голову, что он все еще работает в убойном отделе. Даже когда я пытаюсь его соблазнить, он вечно думает о чем-то своем. Что прикажете делать?

— Хорошо, что обратились. Всегда рад помочь.

— Ну, не знаю. Кажется, ты бы так и пялился на этот дождь.

— У меня это здорово получается.

— Вы уверены, что у вас есть для меня минутка, начальник? — Она обхватила меня руками и прижалась ко мне всем телом.

Я не мог перед ней устоять. Она была так красива. Мы отправились в спальню, где жужжал вентилятор и свет был приглушенным. Раздеваясь, она не переставала улыбаться мне, потом вдруг начала напевать: «Любовь моя, скорей иди ко мне, я так люблю тебя, любовь моя...»

Она уселась на меня верхом, так что ее грудь почти касалась моего лица, запустила руки в мои волосы, нежно и влюбленно заглянула в глаза. Каждый раз, когда я обнимал ладонями ее плечи, она целовала мои губы и крепче сжимала бедра; клубничного цвета родинка на ее правой груди стала кроваво-красной. Я чувствовал, как тает мое сердце, а чресла твердеют и ноют, я видел ее нежное лицо, оно вдруг стало таким маленьким... и вот что-то оборвалось у меня внутри, точно валун отрывается от скалы и с грохотом летит в пропасть.

Потом она улеглась рядом и закрыла мне глаза своими ладонями, вентилятор обдавал нашу постель прохладой, будто бы ветер дул с залива в рассветном сумраке.

* * *

Было уже за полдень, когда меня разбудил детский плач, словно ангел крылом коснулся; дождь продолжал лить. Я босиком прошел в спальню, где Энни прижимала к груди Алафэр.

— Все в порядке, — приговаривала она. — Это был просто плохой сон, правда же? Тебе все приснилось. А сейчас мы успокоимся, умоемся, причешемся и пойдем есть мороженое и клубнику с Дейвом и Энни.

Девочка крепко обнимала Энни и смотрела на меня широко раскрытыми от испуга глазами. Энни прижала ее к себе и поцеловала в макушку.

— Дейв, мы оставим ее у себя, — сказала она.

И вновь я не нашел что ответить. Весь вечер я просидел на веранде, уставившись на пурпурный закат над заливом, и слушал, как поют цикады и капает с веток дождь. Было время, когда дождь для меня был цвета виски «Джим Бим» или размытых неоновых витрин. Теперь это был просто дождь. Он пах сахарным тростником, росшими у залива кипарисами, золотисто-пурпурными цветами ялапы, что цвели в тени деревьев. Но пока я наблюдал, как носятся в саду светляки, в моей душе играла та же неуловимая музыка, из-за которой я ночи напролет просиживал в барах, глядя, как струи дождя заливают окна, размывая отражения неоновых огней.

Я продолжал смотреть на раскисшую дорогу, но там никого не было. Я видел лишь детишек, которые вышли в залив на пироге бить острогой лягушек, видел свет их фонарей, мелькавший среди тростников, слышал плеск весел. Позже я опустил жалюзи, выключил свет и улегся в постель рядом с Энни. Малышка спала с ней рядом. При свете луны я увидел, как Энни улыбнулась, не открывая глаз, потом положила руку мне на грудь.

* * *

Он приехал рано утром, когда солнце еще едва виднелось за верхушками деревьев и там и сям подсыхали лужи, его автомобиль забрызгал грязью семейство негров, которые направлялись на рыбалку. Я вошел в кухню, где Энни и Алафэр заканчивали завтрак.

— Почему бы вам не сходить к пруду покормить уточек? — спросил я.

— А мы как раз собирались в город купить ей что-нибудь из одежды, — ответила Энни.

— Это можно сделать позже. Вот вам остатки хлеба. Выходите через заднюю дверь и отправляйтесь через сад.

— В чем дело, Дейв?

— Да ни в чем. Так, ерунда. Потом расскажу. Давайте, быстренько.

— Ты никогда раньше не говорил со мной таким тоном.

— Энни, я серьезно, — ответил я.

Она быстро оглянулась, услышав звук подъезжающей машины, скрываемой листвой. Потом схватила пакет с хлебом, взяла Алафэр за руку н быстрым шагом повела ее через заднюю дверь, сквозь сад к пруду, находившемуся на краю участка. Один раз она оглянулась; ее лицо было взволнованным.

Он выбрался из своего серого служебного автомобиля, держа на руке полосатый льняной плащ. Это был мужчина средних лет, полноватый, при бабочке. Свои черные волосы он зачесывал набок, чтобы скрыть лысину.

Я встретил его на веранде. Он представился: Монро из службы иммиграции и натурализации Нового Орлеана. Говоря, он пристально всматривался в полумрак комнат за моей спиной.

— Извините, что не приглашаю вас в дом, но я уже собирался на работу, — сказал я.

— Ничего страшного. У меня к вам всего лишь пара вопросов, — ответил он. — Почему вы не стали ждать катер береговой охраны?

— А зачем нам было их ждать?

— Ну, вообще-то, обычно люди так делают. Из любопытства или еще чего. Не каждый же день самолеты падают.

— Моя жена дала им все координаты. И, кроме этого, на поверхности воды появилось масляное пятно. Мы-то им зачем?

Он хмыкнул и достал из кармана сигарету. Покрутил в пальцах, но зажигать не стал. Было слышно, как хрустит табачная крошка. «Кое-что не сходится. Водолаз обнаружил в самолете чемодан, в котором нашли вещи ребенка, маленькой девочки. Но никакого ребенка там не было. Вам это ни о чем не говорит?»

— Боюсь, мне действительно пора, мистер Монро. Если хотите, можете прогуляться со мной до лодочной станции.

— Похоже, вы не любите федералов.

— Я знаю их не так много, чтобы судить. Есть славные ребята, есть не очень. Полагаю, вы покопались в моем досье.

Он пожал плечами.

— По-вашему, зачем нелегальным эмигрантам таскать с собой детские вещи, если с ними не было ребенка? Я имею в виду тех самых людей с банановой плантации, которым удалось смыться из-под носа у Национальной гвардии. По крайней мере, так написали в газетах.

— Откуда я знаю?

— Ваша жена сообщила силам береговой охраны, что вы собираетесь нырять к месту крушения. Вы хотите сказать, что на борту было только трое человек?

Я уставился на него.

— В смысле — трое?

— Самолетом управлял священник по имени Меланкон, он из Лафайета. У нас на него кое-что было. Мы полагаем, что обе женщины были из Эль-Сальвадора. По меньшей мере, именно оттуда их и привез священник.

— А мужчина в розовой рубахе?

Он обалдело посмотрел на меня.

— Вы о чем?

— Я чуть не порвал ему рубаху. Он был на заднем сиденье. У него сломана шея и еще татуировка на груди.

Он покачал головой и закурил.

— Одно из двух: либо вы — талантливый сочинитель, либо знаете то, чего больше никто не знает.

— Вы хотите сказать, что я лгу?

— Я не в слова пришел сюда играть, мистер Робишо.

— А мне кажется, вы именно за этим и явились.

— Как вы и догадались, я и вправду кое-что про вас узнал, перед тем как прийти сюда. Кое-что весьма интересное.

— Что же именно?

— На вашей совести — три человеческих жизни. Один из этих троих был важным свидетелем и находился под охраной. Согласитесь, уже кое-что. Вы что, хотите, чтобы я явился с ордером?

— Не думаю, чтобы мне захотелось встречаться с вами еще раз. Вы не там копаете, приятель. Ваши ребята нарыли кое-что, а вам не сказали.

Я увидел, как мрачнеет его взгляд.

— Это не ваше дело, — сказал он.

— Я вам вот чего не сказал. Вчера вечером мне позвонили из полиции Нового Орлеана. Я сообщил им, что на борту было четверо. Вы еще скажите, что я не умею считать.

— Мы сами знаем, что делать. Ваше дело — рассказать все, что знаете, и мы с вами поладим.

— Думаю, вы слишком долго имели дело с нелегалами. Полагаю, вам стоит хоть иногда думать, что говорите.

Он бросил сигарету на землю, раздавил ее носком своего ботинка и улыбнулся, садясь в машину. Солнечный луч упал на его лицо.

— Что ж, большое вам спасибо. Всегда приятно слышать, что ты на правильном пути.

— И еще. Когда вы заезжали, вы обрызгали людей. Так что выезжайте аккуратнее.

— Как скажете. — Он улыбнулся и медленно развернул автомобиль.

Браво, Робишо, подумал я. Всегда приятно сунуть палку в осиное гнездо. Ну а что прикажете делать в подобных случаях? В сущности, большинство федералов — неплохие ребята. Единственное, чего им не хватает, — это воображения, им удобно действовать в рамках оговоренных правил, и приказы у них не обсуждаются. Но стоит напороться на «не самых лучших» и, не дай бог, они смекнут, что ты их боишься, — живьем шкуру спустят.

Я пришел на станцию, добавил льда в пиво и коктейли, выбросил из садка с приманкой дохлых червей, разжег огонь в разбитой нефтяной бочке на заднем дворе, служившей мне жаровней, смазал маслом и специями двадцать пять фунтов курятины и свиных котлет, которые планировал зажарить и распродать в обед; наконец налил себе «Доктора Пеппера», добавил колотый лед, мяту и пару вишенок и уселся со стаканом в руке за столик под навесом. На том берегу залива несколько черных ловили удочками рыбу в тени кипариса. На их головах красовались соломенные шляпы; они сидели в ряд на деревянных табуретах, неподвижно держа в руках тростниковые удочки. Никак не могу взять в толк: почему негры всегда рыбачат, сбившись в кучу, и не покидают насиженного места, даже если рыба не клюет, но уж если один негр ничего не поймает, то не поймает больше никто. Внезапно один из пробковых поплавков задергался, затем заскользил вдоль плоских листьев водяных лилий и резко ушел в глубину; маленький мальчик резко потянул удилище вверх и вытащил гигантскую рыбу-солнечника; ее брюхо и плавники так и полыхали огнем. Ребенок ухватил рыбу одной рукой, а другой вытащил из ее рта крючок, запустил руку в воду и достал сплетенный из ивовых прутьев садок, в котором уже трепыхались голубой тунец и пучеглазый окунь.

Но даже эта сценка, на пару минут вернувшая мне юность, не смогла заставить меня забыть уродливый шрам черного дыма на голубом лике небосвода и женщину, почти захлебнувшуюся водой и бензином, но продолжавшую держать свое дитя у спасительного мешка с кислородом.

В тот же день я съездил в Нью-Иберия и купил местную газету. В ней сообщалось, что на борту потерпевшего крушение самолета были обнаружены тела троих человек, в том числе католического священника. Источником информации назывался полицейский участок округа Сент-Мэри. Это могло означать одно из двух: либо ребятам из участка сообщили лишь о троих погибших, либо только три тела были доставлены в кабинет коронера.

Следующее утро выдалось жарким и солнечным; моя лодка вновь миновала Южный пролив. Я бросил якорь в беспокойные волны, надел ласты, закрепил баллон с воздухом, предусмотрительно наполненный накануне, нацепил пояс, перевалился за борт и, окруженный тучей пузырьков, начал погружаться на глубину, туда, где на краю впадины лежал самолет. От дождя вода приобрела мутновато-зеленый цвет, но сквозь маску я видел отчетливо на расстоянии фута. Я проник внутрь через хвостовую часть и стал пробираться к кабине. Дыра, из которой в тот роковой день валил черный дым, зияла заостренными иззубренными краями; их загнуло вперед, как артиллерийский снаряд выворачивает поверхность стальной брони.

Дверцы кабины были открыты, все, что было в ней, подняли на поверхность. Все, да не все. На придонных волнах колыхалась рваная розовая рубаха. Она зацепилась за гвоздь в полу. Я отодрал ее от пола, скатал в комок и стал подниматься на поверхность, где маячил желтовато-зеленый свет.

Я давно научился ценить маленькие подарки судьбы и не терять их попусту. Очутившись на борту, я развесил рубаху для просушки на рыболовных крючках. Горячий ветер мигом высушил ее, от соленой воды ткань стала жесткой на ощупь.

Я достал из ящика с инструментами пластиковый пакет, отнес рубаху в рулевую рубку, где не было ветра, и стал отпарывать карманы острым, как лезвие бритвы, ножом фирмы «Пума». Я извлек огрызок карандаша, табачные крошки, раскисшие спички, маленькую расческу, пачку корпии и, наконец, соломинку для коктейля.

Деревянную соломинку для коктейля, завернутую в тонкую бумагу. На ней наверняка было что-то написано: на бумаге алело чернильное пятно, как след от губной помады.

## Глава 2


Было уже за полдень, когда я припарковал пикап на Декатюр-стрит близ Джексон-сквер. Перекусив кофе и оладьями в «Кафе дю Монд», я пешком дошел до скверика и уселся на кованую скамейку под тенью бананового дерева неподалеку от собора Св. Людовика. Я надеялся встретиться с девушкой, которая, как предполагалось, будет сегодня вечером в баре «Улыбка Джека», однако было еще рано, и мне пришлось сидеть тут и наблюдать, как играют на гитарах негры-музыканты, а художники на улице Пиратов рисуют портреты туристов. Мне всегда нравился Французский квартал. Большинство жителей Нового Орлеана полагали, что он кишмя кишит пьяницами, наркоманами, уличными проститутками, мошенниками и извращенцами. Так оно, по сути, и есть, но мне все равно. Квартал всегда таким был. Тут орудовал сам Жан Лафит34 со своими головорезами и Джим Боуи торговал рабами и резал людей своим знаменитым ножом. Вообще-то, подозреваю, что вся эта пьянь, уличные девки, грабители и сутенеры имеют больше прав жить здесь, чем все остальные.

Старые креольские постройки и узкие улочки квартала остались прежними. Дома и огороженные железной решеткой палисадники утопали в зелени лохматых пальм и банановых деревьев, на тротуарах, под сенью спиралевидных колоннад всегда лежала тень, из маленьких бакалейных лавочек с неизменными деревянными вентиляторами вкусно пахло сыром, колбасой, свежемолотым кофе, а также персиками и сливами, горками красующимися на прилавках. Кладка домов была старой, прохладной и гладкой на ощупь, а мостовые покрыты выбоинами от струй дождя, потоком заливавших крыши и балконы. Если заглянуть за витую ограду, можно было увидеть внутренний дворик или интерьер дома, залитый солнечным светом и заросший пурпурными глициниями и желтыми вьющимися розами, а ветер доносил запахи сырого кирпича, фонтана, стекающего в стоячий колодец, кислый дух пролитого вина, ароматы заплетавшего трещины плюща с листьями, похожими на лапки ящерицы, и цветущей в теньке ялапы, и кустов курчавой мяты, притулившихся у оштукатуренной стены.

Тени, падавшие на Джексон-сквер, стали длиннее. Я уставился на соломинку для коктейля, найденную мной в кармане человека в розовой рубашке. Надпись, сделанную фиолетовыми чернилами, разобрать было невозможно, но мой приятель из Лафайетского университета предложил использовать новейшее изобретение — инфракрасный микроскоп. Эта штука была способна затемнить и высветлить сразу и дерево, и чернила, и, когда мой друг повозился с объективом, нам ясно удалось разглядеть восемь из двенадцати букв надписи: УЛЫ КА ДЖ КА.

Возникает вопрос: почему те, что озаботился поднять на поверхность тела с затонувшего самолета и потом солгать об этом СМИ (причем весьма успешно), допустили такую оплошность — оставили на глубине явную улику, чтобы потом ее нашел хозяин лодочной станции? Ответ прост. Обманщики, воры и игроки зачастую совершают ошибки потому, что им не хватает ума и предусмотрительности. Ведь уотергейтские взломщики не были шайкой уличных грабителей, эти ребята работали на ФБР и ЦРУ. А прокололись на том, что замотали пружинный стопор офисной двери клейкой лентой не в вертикальном, как следовало, а в горизонтальном направлении. Обычный охранник обнаружил это и отодрал ленту, но не стал ничего предпринимать. Один из взломщиков вернулся назад и вновь допустил ту же ошибку. Во время очередного обхода охранник заметил ленту и сообщил в окружную полицию. Преступники были схвачены на месте.

Я шел в сторону Бурбон-стрит по прохладным улицам, которые уже захлестнул поток туристов. Это были семьи из Гранд-Рапидз, неспешно проходившие мимо стрип-баров, плакатов с рекламой женской борьбы и французских порнофильмов и улыбавшиеся друг другу, в своем невинном любопытстве похожие на стайку школьников, потягивающих пиво из бумажных стаканчиков и наблюдающих за виртуозами-картежниками и прочим уличным сбродом, безмятежных в своей уверенности, что они будут жить вечно. Не то что дельцы-недотепы с юга: вечером такой будет с ухмылкой бродить по освещенным огнями улицам и равнодушно взирать на выставленные напоказ женские прелести, а наутро проснется в каком-нибудь захудалом мотеле на обочине шоссе, с трясущимися руками и свинцовой головой, в сортире будет плавать его пустой бумажник, а от воспоминаний о прошлой ночи его охватит дрожь.

Бар «Улыбка Джека» находился на углу Бурбонской и Тулузской улиц. Если Робин Гэддис все еще работала здесь стриптизершей и ублажала сидевших в ней с малолетства бесов, она должна была появиться в шесть, чтобы пропустить первый стаканчик коктейля, в полседьмого сделать себе инъекцию кокаина и уже к ночи выкурить толстенный косяк. Я пару раз брал ее с собой на собрания анонимных алкоголиков, но ей не понравилось. Очевидно, она из тех, у кого не хватает силы воли. За время нашего знакомства она успела с десяток раз побывать в участке, один из клиентов ударил ее ножом в бедро, а очередной муж сломал челюсть колотушкой для льда. Однажды, будучи служащим патронажной комиссии, я наткнулся на историю ее семьи — историю трех поколений маргиналов и дегенератов. Она выросла в квартале красных фонарей близ кладбища Св. Людовика, дочь полусумасшедшей матери и алкоголика-папаши, который заворачивал ее голову в мокрые от мочи простыни, если ей случалось описаться в постель. Став взрослой, она умудрилась переехать на расстояние всего полумили от места рождения.

Однако в баре не было ни Робин, ни посетителей. Зеркальный подиум не был освещен; инструменты эстрадного трио сиротливо стояли в дальнем углу, в маленькой нише, а хрустальный шар, вращаясь, озарял пыльную полутьму вспышками света, от которых начинала кружиться голова. Я спросил у бармена, придет ли Робин. Бармен был малый лет около тридцати, с провинциального вида бачками; одет он был в черную футболку с белым рисунком, а на голове его красовалась черная фетровая шляпа.

— Да куда она денется, — сказал он и улыбнулся. — Первое представление в восемь. В полседьмого заявится, выпить-то хочется. Вы ее приятель?

— Да.

— Что пить будете?

— У вас есть «Доктор Пеппер»?

— Шутите?

— А «Севен-ап»?

— Два бакса. Вы точно хотите шипучки?

Я положил деньги на барную стойку.

— Мы встречались, верно?

— Возможно.

— Вы полицейский, не так ли?

— Нет.

— Да ладно. У меня есть два таланта — я здорово смешиваю коктейли и запоминаю лица. Но вы, кажется, не из полиции нравов.

— Я вообще не из полиции.

— Стоп, вспомнил. Убойный отдел. Вы работали в Первом округе.

— Уже не работаю.

— Решили начать с нуля, да? — сказал он. Трудно было разглядеть выражение его прищуренных зеленых глаз. — Вы разве не помните меня?

— Джерри вроде. Пять лет назад тебя посадили за то, что ты ударил старика по голове железной трубой. И как тебе?

На мгновение его зеленые глаза широко раскрылись, он дерзко посмотрел на меня из-под шляпы. Потом они опять превратились в узенькие щелочки.

Он начал протирать полотенцем стаканы, повернувшись ко мне в профиль.

— Неплохо. Постоянно на свежем воздухе, было легко держать себя в форме. Я люблю работать на земле, я ведь вырос на ферме, — ответил он. — Послушайте, выпейте еще порцию. Такой сообразительный парень. За счет заведения.

— Выпей за мое здоровье, — ответил я, взял стакан и отошел за один из задних столиков. Я видел, как он зажег сигарету, пару раз затянулся — и сердито швырнул ее на пол.

Она появилась через полчаса. На ней были сандалии, джинсы, сидевшие на бедрах, и коротенькая маечка, открывавшая плоский загорелый животик. В отличие от большинства стриптизерш свои черные волосы ока коротко стригла, отчего была похожа на школьницу сороковых годов. И, несмотря на весь алкоголь и наркоту, которыми была напичкана, она все еще оставалась привлекательной.

— Блин, кого я вижу! — Она улыбнулась мне. — Как ты, Седой? Слышала, ты снова женился и переехал к Заливу продавать червяков и тому подобное.

— Так и есть. Я теперь только турист.

— Ты серьезно ушел из полиции? Ничего себе. Это надо быть крутым, чтобы вот так просто взять и уйти. Что ты им сказал на прощание — «Адиос, мусора, не кладите у двора?»

— Типа того.

— Эй, Джерри, у нас тут что, эпидемия? Мамочка хочет выпить.

— Мне нужно кое-что узнать про одного парня, — сказал я.

— Я не справочное бюро, Седой. Слушай, тебе ни разу не приходило в голову закрасить эту седину? У тебя самые черные волосы, которые я в жизни видела. Ну, не считая этой прядки. — Она легонько коснулась рукой моих волос.

— У этого парня на груди татуировка в виде змеи, красная с зеленым. Я уверен, что он здесь появлялся.

— Ты знаешь, это мне платят за то, чтобы я раздевалась перед мужчинами, а не наоборот... и не только за это.

— Это здоровый парень, у него башка как арбуз. А татушка прямо под правым соском. Его нельзя не заметить.

— Вот как? — Она закурила сигарету и уставилась на стакан с коктейлем, который для нее смешивал Джерри.

— В Сайгоне, на улице Бринг-Кэш был мастер, вот он делал такие татуировки, темно-зеленые с красным. Он был очень популярен на Востоке. Долгое время жил в Гонконге. Все, кто служил в британском флоте, с удовольствием обзаводились такими татуировками. С какой стати я должна была ее видеть?

— Ну же, Робин. Я всегда был тебе другом, я ни разу не осудил тебя за твои поступки. Прекрати выпендриваться.

— О как, — сказала она и отпила из стакана, принесенного Джерри, отчего губы ее стали влажными и прохладными. — Полгода я работаю здесь, а на зиму перебираюсь в форт Лодердель, там у меня есть парочка мест. Спроси своих дружков в полиции нравов.

— Они мне не дружки. Они выставили меня за дверь. Ты знаешь, когда меня отстранили от службы, я понял, что такое настоящее одиночество.

— Жаль, что не пришел ко мне. Ты мне правда здорово нравился, Дейв.

— Да, возможно.

— Ага. Так бы ты и связался со шлюхой, которая каждый вечер раздевается на потеху пьяным уродам. Эй, Джерри, а побыстрей нельзя?

Он забрал ее стакан и наполнил его новой порцией коктейля, однако не удосужился добавить туда ни лед, ни ломтик апельсина.

— Ты — настоящий друг, — сказала она.

— Ну, этого у меня не отнять, — ответил он и, вернувшись к стойке, стал загружать в холодильник бутылки пива, вертя головой то вправо, то влево из опасений, что какая-нибудь из них лопнет.

— Мне пора убираться из этого места, — сказала Робин. — Это дурдом, а не заведение. Если ты считаешь, что у него не все дома, то ты еще не видел его мамашу — ей-то и принадлежит эта дыра плюс сувенирная лавчонка по соседству. У нее волосы как щетка для чистки унитазов, вдобавок она мнит себя оперной дивой. Прикинь, носит длинные платья и обвешивается побрякушками, как новогодняя елка; каждое утро врубает вон ту магнитолу на барной стойке, и оба драят сортиры и орут оперные арии, как будто им кто вилы в задницу воткнул.

— Робин, мне точно известно, что парень с татуировкой здесь бывал. Мне правда очень нужна твоя помощь.

Она стряхнула пепел с сигареты в пепельницу и ничего не ответила.

— Послушай, ты ничем ему не навредишь. Он умер, — сказал я. — Он был в самолете, который потерпел аварию. Вместе с ним были священник и парочка нелегалов.

Она затянулась сигаретой и убрала от глаз прядь волос.

— Ты хочешь сказать... он был с нелегалами?

— Ну да.

— Не знаю, зачем Джонни Дартезу понадобились нелегалы и к тому же священник.

— Кто он такой?

— Обретался здесь пару лет, служил в морской пехоте. Промышлял уличными кражами.

— Он был карманником?

— Хреновым. Его успевали засечь прежде, чем ему удавалось сцапать бумажник. Он был недотепой. Не понимаю, зачем он тебе понадобился.

— Чем он занимался в последнее время?

— Не знаю. Наверное, подделывал ключи и кредитные карточки.

— Я думал, что ты завязала, детка.

— Это было давно.

— Ну а в последнее время? Что этот парень делал в последнее время?

— Я слышала, какую-то грязную работу для Буббы Рока, — почти шепотом произнесла она.

— Буббы Рока?

— Да. Говори тише.

— Я сейчас. Будешь еще коктейль? — спросил Джерри.

— Да. И еще: мой, пожалуйста, руки после туалета.

— Знаешь, Робин, когда ты вошла, я услышал смешной звук. Я правда слышал, очень близко. Думал, мыши скребут. Теперь-то я понял — это твои мозги гниют.

— Кто твой участковый, парень? — спросил я.

— А никто. Я вышел на свободу чистым, оттрубил полный срок. Что, спутал вам все карты? — ухмыльнулся бармен из-под своей черной шляпы.

— Да я вот только заметил вон те бутылки с ромом, там, под стойкой. Что-то не вижу на них акцизной марки. Похоже, ты затариваешься дьюти-фри на островах и подмешиваешь их содержимое в коктейли?

Он опустил руки и глубокомысленно посмотрел на ряд выстроившихся бутылок за своей спиной.

— Наблюдательный, черт, — сказал он. — Спасибо, что обратил на них мое внимание. Робин, не упускай парня.

— Не лезь не в свои дела, Джерри, — ответила она.

— Он знает, я не хочу никому навредить. Я никого не достаю, ни к кому не лезу. Я не хрен моржовый. Ты ж понимаешь, шеф?

— Представление закончилось, — ответил я.

— И это вы мне? Я не мешаю жить людям, я получаю здесь оклад плюс чаевые, и мне не нужно лишнего шума, не нужно.

Я наблюдал, как он идет по направлению к кладовке в глубине бара. Походка у него была еще та, он шел, виляя бедрами, как педик, а руки были неподвижны. До конца жизни у парня будут нелады с законом. Интересно, откуда такие берутся? Генетические мутации или в детстве мало пороли? Даже прослужив четырнадцать лет в полиции Нового Орлеана, я не мог дать ответа на этот вопрос.

— По поводу Буббы Рока и иже с ним, — говорила между тем Робин. — Я тебе ничего не говорила, ты ничего не слышал, о'кей? Бубба — псих. Я знала одну девчонку, она пыталась работать только на себя. Так его парни облили ее бензином и подожгли.

— Можешь быть уверена: все, что я про него знаю, я узнал не от тебя.

Но в ее глазах застыл страх.

— Послушай, я знаю его всю жизнь, — сказал я. — Он все еще живет в доме на окраине Лафайета. Ничего нового ты мне не рассказала.

Она придержала дыхание и отпила из стакана.

— Я, конечно, знаю, что ты был хорошим легавым и все такое, — сказала наконец она, — но есть много такого, с чем не приходилось сталкиваться ни одному из вас. И не придется. Вы здесь не живете, вы лишь заходите. Понял, Седой?

— Мне пора, детка, — сказал я. — Мы живем к югу от Нью-Иберия. Если захочешь продавать червяков, милости просим.

— Дейв...

— Что?

— Приходи еще, ладно?

Я вышел в освещенные неоновым светом сумерки. Из соседних баров неслись оглушительные звуки рокабилли и диксиленда. Я оглянулся на Робин, но ее стул был пуст.

Возвращаясь домой, я ехал по шоссе I-10 вдоль водосбора Атчафалайа. При свете луны прибрежные ивовые деревья и полузатопленные стволы кипарисов отливали серебром. Ветра не было, и на черной поверхности воды отражался диск ночного светила. На фоне неба чернели силуэты нефтяных вышек; тут с залива донесся порыв ветра, зашелестели ивы на дальнем берегу, и безмятежный лик водной глади покрылся морщинами.

Я свернул с моста Бро у Мартинвилля на старую грунтовую дорогу, которая вела к Нью-Иберия. Электрический прожектор освещал белый фасад католической церкви XVIII века, во дворе которой под раскидистым дубом обрели вечный покой Эванджелина35 и ее возлюбленный. Стволы нависавших над дорогой деревьев покрылись мхом, в воздухе пахло свежевспаханной землей и молодым сахарным тростником. Но у меня из головы никак не выходило имя Буббы Рока.

Он был из тех немногих белых ребят Нью-Иберия, которых нужда заставляла зарабатывать на жизнь, расставляя кегли для боулинга, а ведь в то время ни о каких кондиционерах и не слыхивали; жара стояла неимоверная, кругом с треском падали сбитые кегли, негры сквернословили, по металлическому желобу грохотали шары, способные запросто раздробить берцовую кость. Зимой он ходил без пальто, у него были вечно немытые волосы, он хрустел суставами пальцев до тех пор, пока те не выросли до гигантских размеров. Он не мылся, от него дурно пахло, ему ничего не стоило плюнуть девчонке на шею за десять центов. Про него ходили легенды: мол, в десять лет его совратила собственная тетка, он перестрелял из духового ружья всех окрестных кошек, пытался изнасиловать негритянку, которая служила в нашей школьной столовой; а еще, что папаша порол его собачьей цепью, а он в отместку поджег дровяной сарай, стоявший между свалкой и стоянкой катеров берегового патруля.

Как сейчас помню его серо-голубые, широко поставленные глаза. Казалось, они не мигали, словно веки были удалены хирургическим путем. Мы с ним как-то боксировали на окружных соревнованиях по боксу, матч окончился вничью. Сдавалось мне, хоть ты все кулаки обломай о его рожу, а он так и будет переть на тебя, сверля немигающим взглядом.

Пора бы мне и поостыть, думал я. В конце концов, какое мне дело до того, что парни Буббы Рока впутались в историю с падением самолета. Пусть себе федералы разбираются. А я постою в сторонке.

Когда я вернулся домой, на ореховые деревья опустилась ночь и только в гостиной слабо мерцал экран телевизора. Приоткрыв застекленную дверь, я увидел, что Энни прикорнула на кушетке возле телевизора; вентилятор раздувал ее кудри. Подле нее на столике стояли два пустых стаканчика из-под клубничного мороженого. Затем в углу я приметил Алафэр, одетую в мою старую джинсовую рубаху вместо пижамы: она не могла оторвать испуганных глаз от телеэкрана. Показывали документальный фильм о Второй мировой войне, солдаты шли строем по грязной дороге, а за их спинами лежал в руинах итальянский городок. За плечами вещевые мешки, в растянутых ухмылкой губах — дымящаяся сигарета; один парень нес щенка, завернув его в полу полевой куртки. Но вовсе не освободители Европы виделись Алафэр. Когда я взял ее на руки, худенькое тело била дрожь.

— Когда придут солдаты? — спросила она по-испански, уставившись на меня испуганными вопрошающими глазами.

Ей много о чем хотелось спросить, но наши с Энни познания в испанском были слишком скудны, чтобы ответить; дело было не только в словах — никому из нас, взрослых, не хотелось сообщать перепуганному ребенку о смерти матери. Должно быть, девочке и сейчас снились руки, сжимающие ее бедра и подталкивающие дитя к спасительному кислородному мешку; может быть, она даже считала меня, поднявшего ее из морской пучины на свет Божий, кем-то вроде святого, способного воскрешать из мертвых. Она с надеждой смотрела в мои глаза, надеясь увидеть в них отражение глаз своей матери. Но ни у меня, ни у Энни не хватало духу произнести слово muerto — «мертвый» по-испански.

— Adonde ha ido mi mama? — вновь спросила она на следующее утро.

Может быть, ее вопрос и предположил самый лучший ответ, который мы только могли дать ей. Она не спрашивала, что случилось с ее матерью, она хотела знать, куда ушла ее мать. И тогда мы все вместе отправились в церковь Св. Петра в Нью-Иберия. Можно, конечно, упрекнуть меня в том, что я нашел самый простой выход. Но, по моему твердому убеждению, лучше уж так, чем напрямую. Слова бессильны решать вопросы жизни и смерти, смерть не станет менее ужасной оттого, что кто-то тысячу раз объяснит на словах, что она неизбежна. Мы взяли ее за руки и ввели в церковь, туда, где под статуями Девы Марии, Иосифа и младенца Иисуса на витых металлических подставках горели восковые свечи.

— Твоя мама у Боженьки, — сказал я ей по-французски, — он взял ее на небо.

Она, моргая, смотрела на меня.

— На небе? — по-испански переспросила она.

— Да, на небе, — повторил я сначала по-английски, затем по-французски.

— En el cielo, — сказала Энни. — На небесах.

Сначала Алафэр ошалело уставилась на нас, потом губы ее сжались, а в глазах появились слезы.

— Ну, ну, малышка, — сказал я ей и усадил ее на колени. — Пойдем и поставим свечку. За твою маму, — добавил я по-французски.

Я зажег трут о горящую свечу и отдал его Алафэр, затем, взяв ее руку, помог ей поднести трут к фитильку свечи в красном стеклянном стакане. Капелька расплавленного воска слезинкой упала вниз; мы зажгли другую свечу, затем третью...

В заплаканных глазах Алафэр отражались красные и синие блики от свечей, горящих в стаканах на подставке. Она крепко обхватила ногами мое бедро, обвила руками мою шею, щекой я чувствовал тепло головки. Энни протянула руку и погладила девочку по спинке.

Когда на следующее утро я открыл дверь, чтобы отправиться на работу, верхушки деревьев еще скрывали розовое рассветное солнце. Стояло безветрие, вода у окруженного кипарисами берега была темной и неподвижной, только оттого, что вокруг круглых листьев водяных лилий кормились стайки лещей, по ней расходились круги, точно от капель дождя. Солнце поднималось все выше, оно уже осветило верхушки деревьев и рассеяло туман, державшийся у кипарисовых корней. Все предвещало ясный погожий день, раздолье для тунцов, солнечников и окуней, вплоть до полудня, когда нагреется вода и скроются тени от деревьев. Однако часам к трем стрелка барометра резко упадет вниз, небо быстро затянется серо-стальными кучевыми облаками, с первыми каплями дождя соберутся на кормежку косяки голубого тунца, и чавканье их ртов будет громче, чем шум дождя.

Я выгреб золу из печи для барбекю, сгреб ее в бумажный пакет и отнес в мусор, затем засыпал свежие угли, сверху положил зеленые ветки орешника и разжег огонь; я оставил Батиста — одного из работавших на меня негров — присматривать за станцией и вернулся домой приготовить омлет и кускус на завтрак. Мы уселись за стол красного дерева, стоявший в тени мимозы, а над нами, высоко в небе, распевали свои веселые песни голубые сойки и пересмешники.

После завтрака я усадил Алафэр в пикап, и мы поехали к ближайшему бакалейщику купить льда для холодильников и мяса креветок для запеканки на ужин. Мы купили еще и большого воздушного змея и, когда вернулись, отправились к пруду, что примыкал к плантации сахарного тростника на краю участка, и я запустил его; он поднимался все выше и выше в голубое, покрытое легкими облачками небо. Удивление и восторг озарили лицо девочки, когда я вручил ей веревку от танцующего на ветру яркого змея.

Тут я увидел, что через затененный двор к нам направляется Энни. На ней были выцветшие джинсы и темно-синяя майка, солнце золотило ее кудри. Я взглянул ей в лицо. Она пыталась казаться спокойной, но, подобно небрежно сделанной скульптором зарубке на гладкой поверхности мрамора, на лбу ее появилась морщинка.

— Что случилось? — спросил я ее.

— Ничего, — ответила она.

— Правда ничего? А на лице написано, что случилось, — ответил я и провел пальцем по ее загорелому лбу.

— Там, под деревьями, на обочине дороги... там стоит машина, и в ней двое, — сказала она. — Я заметила их еще с полчаса назад, но тогда не обратила внимания.

— Что за машина?

— Не знаю. Какая-то белая, вроде спортивной. Я вышла на крыльцо, и в тот же момент водитель закрыл лицо газетой, вроде как читает.

— Наверное, какие-нибудь парни из нефтеперерабатывающей компании, они вечно тут шастают. Но на всякий случай надо посмотреть.

Я привязал змея к ивовому шесту, воткнул его в землю возле пруда, и мы втроем отправились назад, к дому, оставив игрушку на потеху ветру.

Я оставил их на кухне и выглянул через стеклянную дверь, но открывать ее не стал. На обочине дороги неподалеку от нас был наискось припаркован белый «корвет», мужчина на переднем пассажирском сиденье откинулся назад и спал, укрыв лицо соломенной шляпой. Водитель курил сигарету и стряхивал пепел в окно. Я снял с гвоздя свой японский полевой бинокль времен Второй мировой, прислонил его к ручке двери и начал фокусировать линзы сквозь застекленную дверь. Переднее стекло было тонированным, да и машина стояла в тени, так что я не мог разглядеть сидевших внутри, к тому же номера были сзади, их я тоже не видел. Единственное, что я четко разглядел, — это три серебристые буквы ELK на водительской двери.

Я прошел в спальню, достал свою куртку хаки, в которой обычно охотился на уток, затем отодвинул ящик комода, где под стопкой рубашек лежал завернутый в полотенце американский армейский автоматический пистолет 45-го калибра, купленный мной в Сайгоне. Потом достал тяжелую обойму, зарядил полный магазин, закрыл патронник, поставил пистолет на предохранитель и сунул в карман куртки. Оглянулся.

И увидел стоявшую в дверях Энни. Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

— Дейв, что ты делаешь?

— Выйду-ка я посмотрю, что за птица. Пистолета они не увидят.

— Не надо. Если хочешь, давай позвоним шерифу.

— Они на нашей территории, детка. Я просто спрошу у них, что им тут надо, вот и все.

— Не ходи, Дейв. А вдруг они из Департамента по иммиграции? Не стоит их провоцировать.

— Федералы не станут разъезжать на спортивной машине. Похоже, эти ребята из Нефтяного центра в Лафайете.

— Ага. И поэтому ты берешь пистолет.

— Дурная привычка. Ну, я пошел.

Я прочитал в ее глазах обиду. На мгновение она отвела взгляд.

— Да ладно, я-то тут кто? — спросила она. — Хорошая скво — та, что ждет на кухне, беременная и босая, пока ее мачо развлекается.

— Лет восемь назад у меня был напарник. Однажды за пару кварталов от Френч Маркет он увидел, что кто-то пытается поменять колесо. Он шел с работы, и на поясе у него все еще болтался полицейский значок. Он был добрым парнем, всегда готов прийти на помощь. Он просто подошел и спросил, мол, может, парню нужен больший домкрат? Так тот пристрелил его из девятимиллиметрового.

Она дернулась, словно я ее ударил.

— Я скоро, — сказал я и вышел, держа куртку на руке.

Под моими ногами громко шуршали листья орехового дерева. Обернувшись через плечо, я увидел, что она смотрит на меня сквозь стеклянную дверь, а к ней прижимается Алафэр. Боже, зачем я говорил с ней в таком тоне, мысленно ругал я себя. Она — лучшая женщина в мире, добрая, любящая, я чувствовал это, просыпаясь каждое утро. Это я был подарен ей судьбой, а не наоборот. Обо мне она пеклась много больше, чем о собственном благополучии. И я подумал, смогу ли я когда-нибудь изгнать демона пьянства из своей души.

Я шел по грязной дороге прямиком к припаркованному автомобилю. Внезапно я увидел, что водитель выбросил сигарету и завел мотор. Он выехал так, чтобы я не смог увидеть ни его лица, ни номера машины. Он дал задний ход, солнечные блики заиграли на лобовом стекле, резко развернулся в том месте, где дорога изгибалась и по обоим краям ее росли чахлые дубки. Последнее, что я услышал, — машина с грохотом промчалась по деревянному мосту к югу от участка, затем звук двигателя затих, и автомобиль исчез среди деревьев.

Я вернулся в дом, вытащил из кармана пистолет, достал патроны из магазина, завернул оружие в полотенце и снова убрал в ящик стола. Энни мыла посуду на кухне. Я подошел к ней совсем близко, почти прикоснувшись.

— Я вот что хочу сказать. Может быть, ты и не воспримешь сейчас мои слова, — начал я. — Ты очень дорога мне, и жаль, что пришлось говорить с тобой так. Я не знаю, кто были эти люди, но я не собирался оставлять это дело. Энни, если ты кого-то сильно любишь, ты ведь готов на все, чтобы защитить любимого человека. Так, и только так.

Ее руки застыли над раковиной, она неотрывно смотрела в окно на задний двор.

— Кто были эти люди? — спросила она.

— Не знаю.

Я ушел в гостиную и попытался углубиться в чтение газеты.

Несколько минут спустя я услышал, как она подошла и встала за мое кресло, почувствовал ее руки на своих плечах. Они были влажными и теплыми от воды. Потом она наклонилась и коснулась губами моих волос.

После обеда мне позвонили на станцию. Звонивший представился: Майнос П. Дотрив, резидент Управления по борьбе с наркотиками. Он сказал, что хочет поговорить со мной.

— Так говорите, — ответил я.

— Нет, в моем кабинете. Вы можете подъехать?

— У меня куча работы, мистер Дотрив.

— Тогда мы вот как сделаем, — ответил он. — Мог бы приехать я сам, на что у меня нет времени, к тому же мы предпочитаем разговаривать с людьми где угодно, но не на лодочной станции. Вы также можете подъехать сами в любое удобное для вас время, кстати, сегодня славный денек для прогулки. Или мы можем прислать за вами машину.

С несколько секунд я молча наблюдал, как негры ловят рыбу на мелководье на том берегу залива.

— Я приеду где-то через час, — ответил я наконец.

— Вот здорово. Жду с нетерпением.

— Никто из ваших не околачивался возле моего дома с утра пораньше? — спросил я.

— Да нет. А что, вы видели кого-то из наших?

— Если кто из ваших ездит на «корвете», то да.

— Приезжайте, и обо всем потолкуем. Я смотрю, вы тот еще фрукт.

— Что это за треп, мистер Дотрив?

Он повесил трубку. Я отправился на станцию и нашел там Батиста, который мыл в ведре пойманных им сомов. Каждое утро он выходил рыбачить в залив на своей пироге, затем вытаскивал улов на берег, потрошил и чистил рыбу обоюдоострым ножичком, сделанным из напильника, выдирал щипцами плавники и промывал тушки в красной от крови воде. Это был пятидесятилетний негр, совершенно лысый, угольно-черный, словно выкованный из цельного куска железа. Каждый раз, когда я смотрел, как он снимает рубаху и пот стекает по его лицу и широченным плечам, как он чистит рыбу и руки его становятся красными от крови, как он рубит головы сомам, словно полено на чурбаки, а под его эбеновой кожей перекатываются бугры мышц, я ловил себя на мысли, что рабовладельцам-южанам трудновато приходилось держать в повиновении ему подобных. Нашей же единственной трудностью в общении с Батистом было то, что Энни не всегда его понимала. Так, однажды, когда они вместе отправились на пастбище покормить наших коров, он попросил ее перебросить через изгородь охапку сена, причем полфразы произнес на ломаном английском, а вторую половину — по-французски, а Энни фактически не знала этого языка.

— Мне надо в Лафайет на пару часиков, — сказал я ему, — и я хочу, чтобы ты проследил, не появятся ли тут двое парней на «корвете». Если появятся, позвони шерифу, а сам иди в дом и присмотри за Энни и девочкой.

— Что такое «корвет», Дейв? — спросил он по-французски.

— Спортивная машина. У них она белая.

— Что они делают, эти люди?

— Не знаю. Возможно, ничего.

— Что я должен сделать с этими людьми?

— Тоже ничего. Понял? Только позвони шерифу и присмотри за Энни.

— Qui e'est ti vas fire si le sheriff pas vient pour un neg, Дейв? — спросил он и сам посмеялся своей шутке. — А если шериф не поедет к негру, Дейв, тогда что? Батист тоже не должен ничего делать?

— Я серьезно. Не связывайся с ними.

Он ухмыльнулся и снова принялся чистить рыбу.

* * *

Я сказал Энни, куда я собрался, и через полчаса уже парковал машину у административного здания в центре Лафайета, где и располагался штаб Управления по борьбе с наркотиками. Здание было большое, современное, эпохи Кеннеди и Джонсона, со стеклянными дверьми-вертушками, окнами тонированного стекла и мраморной плиткой на полу; однако прямо напротив располагалось старенькое здание полицейского управления и не менее древняя тюрьма — серенькое приземистое бетонное строение с решетками на окнах первого этажа, уродливое напоминание о недавнем прошлом. Так, даже я помню, как в пятидесятых годах в этой тюрьме казнили человека на электрическом стуле, который привезли из федеральной тюрьмы. Во дворе здания на грузовике с безбортовой платформой стояли два генератора, от которых к одному из зарешеченных окон тянулись пучки проводов. Чудесным летним вечером, часиков этак в девять, посетители близлежащего ресторана услышали крик и увидели вспышку света в решетке окна.

Впоследствии жители с неохотой вспоминали об этом. Сразу после казни эта часть тюрьмы была закрыта, и в ней поместили на хранение сирену гражданской обороны. Теперь мало кто из жителей помнил о тех событиях.

В то туманное майское утро, когда я подъехал к зданию, я поднял голову и увидел, как из окна первого этажа вылетел бумажный самолетик. У меня появились смутные подозрения насчет того, кто его запустил.

И когда я вошел в открытую дверь кабинета Майноса П. Дотрива, я увидел высокого мужчину с ежиком стриженых волос, который откинулся в кресле; узел галстука у него был ослаблен, верхняя пуговица на воротнике расстегнута, одна его нога покоилась на корзинке для бумаг, вторая застыла в воздухе, готовясь запустить очередной бумажный самолетик. Его светлые волосы были так коротко острижены, что сквозь них просвечивал обтянутый кожей череп, на его гладко выбритом, холеном и довольном лице словно отражался солнечный свет. На его столе красовалась открытая желто-коричневая папка, из которой торчали несколько телексных листов. Он швырнул самолетик на стол, убрал ногу с корзинки для бумаг и так энергично потряс мою руку, что чуть не свалил меня с ног. Мне показалось, что я где-то его видел.

— Сожалею, что вытащил вас сюда, — сказал он, — но вы же не в обиде, правда? Вот читал на досуге ваше досье. Весьма занятное чтиво. Присаживайтесь. Вы и вправду наворотили всю эту ерунду?

— Не совсем понимаю, о чем вы говорите.

— Ладно скромничать, у вас там тот еще послужной список. Дважды ранен во Вьетнаме, причем второй раз подорвался на мине. Четырнадцать лет в полицейском управлении Нового Орлеана, во время службы пара сурьезных грешков. С чего это вдруг парень с дипломом преподавателя английского решил стать легавым?

— Так я приперся сюда только затем, чтоб ответить на этот вопрос?

— Успокойтесь, не за этим. Наше дело — бегать туда-сюда и собирать матерьяльцы для прокурора. Вам это прекрасно известно. Но согласитесь, ваше досье — весьма занимательная штука. Помимо всего прочего, там сказано, что на вашей совести три трупа, причем один из этих ребят был самым известным наркоторговцем и сутенером Нового Орлеана и вдобавок охраняемым свидетелем, по крайней мере до того, как вы вышибли ему мозги. — Он громко рассмеялся. — Слушайте, расскажите, как вам удалось, а? Завалить охраняемого свидетеля — дело нешуточное, мы обычно глаз с них не спускаем.

— Его телохранитель выстрелил в моего напарника. Обычная проверка, и часа бы не заняла. Так что этот парень сделал глупость. Вовсе незачем было стрелять и тем самым навлекать неприятности на свою задницу. Профессионалы так не делают. Понимаете, к чему я?

— А то нет. Типа мы, федералы, делаем глупости и провоцируем вас, полицейских. А вот вам еще кое-что, мистер Робишо. Как вы думаете, чем занимался парень, который вышел на лодке в Мексиканский залив и стал свидетелем авиакатастрофы? В вашем досье сказано, что вы — большой любитель скачек. Итак, что вы на это скажете?

— Вы это о чем?

— Нам известно, что на борту самолета был некий Джонни Дартез. Это имя означает одно — наркотики. Он был наркокурьером на службе у Буббы Рока. В частности, занимался тем, что сбрасывал наркотики с воздуха в море в резиновых шарах.

— И вы подумали: уж не я ли их подбирал?

— Ну уж не знаю.

— По-моему, вы слишком много времени тратите на запуск бумажных самолетиков.

— Предлагаете заняться чем-нибудь другим? Может, продавать хот-доги или податься в политику?

— Вспомнил. Баскетбольная лига, лет пятнадцать назад. Прозвище Доктор Данкенштейн. Вы были в составе Национальной сборной.

— Так точно. Отвечайте на вопрос, мистер Робишо. Объясните мне, почему человек с вашим прошлым находился в открытом море именно тогда, когда упал самолет? И к тому же у этого человека был аппарат для погружения, так что он стал первым, кто нырнул к месту крушения.

— Послушайте, за штурвалом самолета был священник. Подумайте головой.

— Ага, священник. Который отмотал срок в Денбери.

— В Денбери?

— Именно там.

— Вон как. А за что?

— Незаконное вторжение.

— А поподробнее?

— Он, пара монахинь и пяток других священников проникли на территорию одного из заводов компании «Дженерал Электрик» и повредили кое-какие детали ракет.

— И вы считаете, что он вдобавок наркокурьер?

Он скомкал самолетик и швырнул его в корзинку для бумаг.

— Нет, не считаю, — ответил он, не отрывая взгляда от облаков, собиравшихся на полуденном небе.

— А что говорят ребята из Департамента по иммиграции?

Он пожал плечами, пальцы его забарабанили по крышке стола. У него были длинные тонкие пальцы с чистыми розовыми ногтями, и руки скорее напоминали руки хирурга, чем бывшего баскетболиста.

— Если верить им, то никакого Джонни Дартеза на борту не было, — сказал я.

— У них своя компетенция, у нас — своя.

— Они мешают вам работать, ведь так?

— Послушайте, мне нет дела до того, чем занимается департамент. Я хочу засадить за решетку Буббу Рока. Мы потратили уйму времени и денег на то, чтобы изловить этого Дартеза и еще одного кадра из Нового Орлеана по имени Виктор Ромеро. Вам знакомо это имя?

— Нет.

— Им обоим удалось ускользнуть прямо у нас из-под носа пару месяцев назад. Поскольку судьбу Дартеза мы оба прекрасно знаем, ценность этого Ромеро резко возросла.

— Вам не достать Буббу таким манером.

Он оттолкнулся от стены носком ботинка, его кресло описало круг. Ни дать ни взять мальчишка в парикмахерской.

— И откуда вы только все знаете? — спросил он.

— В старших классах он устраивал представления. Он мог проглотить лампочку, открыть зубами банку колы или воткнуть канцелярские кнопки в собственные коленные чашечки.

— Да, они это могут. В Атланте у нас есть для них специально оборудованное помещение, где они могут часами демонстрировать друг другу свое искусство.

— Тогда успехов.

— Так, думаете, нам его не достать?

— Да какая разница, что я думаю? Кстати, что говорит Комиссия по расследованию транспортных происшествий по поводу причин катастрофы?

— Пожар на борту. Точно сказать нельзя. Когда водолазы проникли на борт, было темно. К тому же самолет провалился в углубление на дне и наполовину погрузился в ил.

— Думаете, только пожар?

— Такое бывает.

— Пускай осуществят повторное погружение. Послушайте, я туда дважды опускался. По-моему, на борту произошел взрыв.

Он долго смотрел на меня.

— А по-моему, мне следует кого-то предупредить, что он вмешивается в федеральное расследование.

— Я тут ни при чем, мистер Дотрив. Вам мешают ваши же друзья-федералы из соседнего ведомства. Они убирают свидетелей, похищают трупы. Вот за ними и следите. Буду вам весьма признателен, если не станете сваливать вину на меня.

Я увидел, как он напрягся и начал нервно комкать ластик своими длинными пальцами.

— Нам, государственным служащим, все время приходится работать, оглядываясь на федеральные законы, мы скованы по рукам и ногам бюрократическими препонами, — тихо проговорил он. — Нам и не светит действовать напрямую и играть в открытую, как это здорово получается у вас, простых полицейских. Помните тот случай несколько лет назад, когда в Новом Орлеане пристрелили легавого, а его сослуживцы решили самолично расквитаться с убийцей? По-моему, они просто-напросто явились домой к этому парню, разумеется речь шла о чернокожем, и пристрелили его прямо в ванне, вместе с женой. Ну а те самые черномазые бунтовщики, которые напали на бронированный автомобиль, убив при этом охранника, смылись куда-то в район Миссисипи. Мы их два года пасли, и почти все было готово, а потом ваши ребята сцапали одного из них и заставили признаться, и вся наша работа — коту под хвост. Вполне в вашем духе — всем показать, кто здесь главный.

— Если у вас больше нет вопросов, то я, пожалуй, пойду.

— Да, пожалуйста. — Натянув резинку, он запустил скрепкой для бумаги в картотечный шкаф у другой стены.

Я поднялся. Его внимание было направлено на поиски новой цели для «стрельбы».

— Среди вашей клиентуры нет никого, кто ездит на белом «корвете» с буквами ELK?

— Это те самые, кто приезжал к вам утром? — спросил он, по-прежнему не глядя на меня.

— Да.

— Не знаю. Нам и то повезло, что удалось установить наблюдение за этой парочкой. — Теперь он смотрел на меня в упор ничего не выражающими глазами. — Наверно, это люди, кому вы продали тухлую рыбу.

Я вышел на улицу. Ветер играл ветками мимозы, негр-садовник поливал из шланга цветочные клумбы и только что подстриженный газон, пахло мокрой землей и свежесрезанной травой, лежащей кучками под деревьями. Я посмотрел вверх, туда, где было окно кабинета Майноса П. Дотрива, потом сжал и разжал кулаки, с шумом втянул в себя и выдохнул воздух. Мне надо было успокоиться.

Что ж, подумал я, так тому и быть. Зачем тыкать в парня палкой, если его уже и так загнали в клетку? Хорошо, если ему удается добиться вынесения обвинительного приговора для одного из десяти арестованных, к тому же бедняге наверняка приходится тратить добрых полдня на борьбу с бюрократами, вместо того чтобы ловить преступников, и высшим своим достижением он считает то, что как-то добился конфискации трети имущества какого-нибудь наркодельца, погубившего сотни людей.

Только я собрался вырулить на трассу, как вдруг увидел, что он выбежал из здания и машет мне рукой. Его чуть не сбила проезжавшая машина.

— Погодите минутку. Хотите мороженого? Я угощаю, — сказал он.

— Мне пора на работу.

— Постойте. — Он купил два стаканчика мороженого у мальчишки-негра, уселся на пассажирское сиденье моего грузовичка, едва не задев дверью какой-то автомобиль, и вручил мне порцию. — Этот чувак на «корвете». Возможно, это был Эдди Китс. Он был мелкой сошкой в Бруклине. Потом переехал сюда, ему очень по душе здешний климат. У него здесь пара кабаков, на него работает несколько проституток, и он считает себя крутым бандитом. Как считаете, есть ли у подобного парня причина ошиваться вблизи вашего дома?

— Вы меня уели. Первый раз о нем слышу.

— Подсказка первая. Этот Эдди Китс иногда выполняет мелкие поручения нашего старого приятеля Буббы Рока, за просто так, ну, иногда Бубба что-нибудь подкидывает. Вот такой парень. Поговаривают, это он как-то поджег проститутку, которая взбунтовалась против Буббы. — Он замолчал и с любопытством уставился на меня. — В чем дело? Можно подумать, за годы службы в убойном отделе вы никогда не слышали ни о чем подобном. Неужели не знаете, что такое сутенеры?

— Я тут говорил с одной стриптизершей из Нового Орлеана, она знает про Дартеза. Она мне и сказала, что тот работал на Буббу Рока. Теперь я опасаюсь за ее жизнь.

— Это меня и тревожит.

— Что именно?

— Я не шутил, когда просил вас не вмешиваться в ход федерального расследования.

— Послушайте, газеты сообщили о трех погибших в авиакатастрофе, но я-то знаю, что их было четверо. Выходит, что я либо был пьян, либо полный идиот. Или и то и другое.

— Хорошо, успокойтесь. Может, нам взять эту вашу девицу под охрану?

— Нет, это не ее стиль.

— А валяться с перерезанной глоткой — ее стиль?

— Она — алкоголичка и наркоманка. И скорее съест полкило пауков, чем вляпается в дельце с органами.

— Хорошо, сделаем таким образом. Если еще раз увидите этот автомобиль около дома, позвоните нам. Мы все уладим. А вы не вмешивайтесь. Идет?

— Да я и не собирался.

— Берегите себя, Робишо. Если ваше имя снова попадет в газету, пусть уж это будет заметка о рыбной ловле.

Я пересек мост через реку Вермиллион и покатил по старой двухполосной дороге через Бронсар в Нью-Иберия. Ровно в три часа хлынул дождь. Я смотрел на серую стену дождевых струй к югу впереди меня, потом слушал, как первые капли орошают поле сахарного тростника и стучат по обитой железными листами крыше здания заброшенного сахарного заводика на окраине Бронсара. Как раз в середине я увидел косые лучи солнца, пробивающиеся сквозь тучи, как святое сияние на детской рождественской открытке. Мой отец всякий раз говаривал: «Это Бог, он дает знать, что дождь скоро кончится».

Когда я приехал домой, дождь все еще лил, Энни и Алафэр ушли помогать Батисту прислуживать рыбакам, которые сидели под полотняным навесом и пили пиво с жареными колбасками. Я поднялся наверх и позвонил в справочную службу Нового Орлеана, чтобы узнать номер телефона Робин, но там его не оказалось. Тогда я набрал номер бара, где она работала. Тот, кто взял трубку, не представился, но голос и манера говорить выдали его с головой.

— Ее нет, она не приходит раньше шести, — ответил он.

— У вас есть ее домашний телефон?

— Вы что, издеваетесь? Кто вы вообще такой?

— Дай мне ее телефон, Джерри.

— Как же я сразу не догадался! Господин легавый собственной персоной, — сказал он. — Хотите знать? У нее нет телефона. А еще хотите кое-что знать? Тут вам не справочное бюро.

— Когда вы видели ее последний раз?

— В два часа ночи. Блевала в сортире. Я его только что вымыл. Послушай, шутник, если тебе нужна эта шлюха, приезжай сюда сам и поговори с ней. А я пойду мыть швабру. Вы с ней друг друга стоите.

Он положил трубку. А я так и остался смотреть на дождь. Хоть бы с ней ничего не случилось. То, что мужчины пользовались ее телом и избивали ее, было для этой женщины обычным делом, равно как алкоголь и наркотики, без которых она не обходилась ни дня. Может быть, я лишь из тщеславия полагал, что наш разговор может ей как-то повредить. К тому же не факт, что за рулем «корвета» был именно бандит из Бруклина по имени Эдди Китс.

Святые не нуждаются в предостережениях потому, что считают их неуместными. Дураки же не обращают на них внимания, полагая, что только молния в небесах и раскаты грома над лесной чащей — загадочные знаки судьбы. И Робин, и Майнос П. Дотрив пытались меня предупредить. Я же стоял и смотрел, как вспышки молний озаряют южную сторону горизонта. И мне не хотелось думать ни о каких авиакатастрофах, преступниках, федеральных агентах и наркоманах. Я послушал, как дождь шелестит листвой ореховых деревьев, и отправился помогать Энни и Батисту подготовить станцию к приему полуденных посетителей.

## Глава 3


Если бы в детстве меня попросили рассказать об окружающем мире, я стал бы взахлеб описывать сцены, которые наполняли меня чувством семейного уюта и благополучия. Пусть моя мать умерла, когда я был совсем маленьким, пускай мы жили в бедности, а отец порой напивался в баре и проводил ночь в участке, но у нас троих — у меня, у отца и братишки — был свой дом на берегу залива, да что там — целый мир! В этом доме было безопасно, зимой нас согревало тепло очага, а ореховые деревья дарили прохладу в летний зной; собственный дом, который принадлежал нашей семье с тех давних пор, когда в 1755 году в Луизиану приплыли первые французские поселенцы. Я рассказал бы о своей трехногой дворняжке, о нашей пироге, привязанной к кипарису, в котором торчал ржавый штырь, а к нему была прикреплена цепь — должно быть, в свое время ими пользовался сам Жан Лафит; об огромном закопченном котле, стоявшем на заднем дворе: там отец летними вечерами готовил на ужин лещей и жарил коровье вымя. Я поведал бы, как хороши оранжево-пурпурные осенние закаты, когда косяки летящих уток пересекают небо от горизонта до горизонта, а с деревьев, кружась, опадают листья в те особенные октябрьские дни — теплые и холодные одновременно, о ковре прелой листвы в лесной чаще, о коптильне, которая покрывалась инеем в морозное утро и пахла дымом, где на крюках висели свиные окорока, и с них капал сок прямо на тлеющие угли. Но больше всего я рассказывал бы об отце — огромном загорелом весельчаке, который запросто мог расколоть доску в щепы голыми руками, перебросить через забор чугунный бак для купания, полный кирпичей, и вытащить за хвост из воды аллигатора размером в добрых шесть футов.

Но как описать мир детства шестилетнего ребенка, родившегося в примитивных условиях деревушки, затерявшейся где-то в Центральной Америке, куда технический прогресс попадал исключительно в виде современнейших — и самых разрушительных — средств поражения противника?

Единственный из моих знакомых в Нью-Иберия, кто говорил по-испански, был Феликс — торговец застекленными дверьми, работавший в Эванджелин-Даунз в Лафайете и в одном из торговых комплексов Нового Орлеана. В эпоху диктатора Батисты он был карточным шулером в Гаване, и его лавандового цвета рубашки, белые манжеты, легкие костюмы из жатого ситца и напомаженные волосы придавали ему вид человека, который никак не мог забыть о былой роскошной жизни. Основным его недостатком, как и ему подобных, было нежелание искать постоянную работу или общаться с простыми людьми.

Когда я вернулся из Лафайета, где имел приятную беседу с агентом Управления по борьбе с наркотиками, небо почти очистилось, на западе догорало закатное солнце, в тени деревьев стрекотали цикады и то и дело в сумерках вспыхивал огонек светляка.

Мы сидели в гостиной, и Феликс тихо расспрашивал Алафэр по-испански о ее родителях и деревне — ярком мирке с тропической почтовой марки, единственном, который был ей знаком, — а я, слушая их, вспоминал совершенно другой мир, от которого меня отделяли несколько океанов и два десятка лет. Мне вспоминались другие деревни, пахнущие тухлой рыбой, навозом, курятниками, закисшей грязью, стоячей водой и человеческими испражнениями; я видел покрытых язвами голоногих детишек, которые мочились прямо посреди дороги, и ко всему этому примешивался другой запах — кислый тяжелый дух немытого солдатского тела и провонявшей потом одежды; казалось, зловонны сами мысли этих людей, сводившиеся только к похоти да слепому желанию изрубить противника в капусту.

Но я отвлекся. Ее история важнее моих воспоминаний, ведь у меня было право выбора, а у нее — нет. Я сознательно дал согласие прийти с автоматом АК-47 или М-16 и напалмом к безоружным рисоводам. А вот Алафэр невольно пришлось иметь дело с людьми, которые аналогичным образом знакомили страны третьего мира с благами цивилизации.

Ее рассказ напоминал пересказ плохого фильма, в котором она смогла понять только часть, мы с Энни постоянно переглядывались, точно опасаясь увидеть вместо друг друга австралопитеков, коими мы себя и ощущали. Феликс переводил:

— У солдат были ножи и плоскогубцы, которыми они уродовали до неузнаваемости лица людей из деревни. Мой дядя хотел убежать в заросли тростника, а на следующий день мы нашли его на том месте, где его бросили. Моя мать попыталась закрыть мне глаза ладонями, но я все равно увидела. Его руки были связаны проволокой, а лица не было. В тростнике было жарко, мы слышали, как жужжат зеленые мухи; запах был такой, что некоторым людям стало плохо, и их вырвало.

Тогда мой отец тоже убежал. Мать сказала, что он убежал на холмы, вместе с другими людьми из деревни. Их иногда искали вертолеты, мы видели тени от них — прямо над домом, потом над полями и дорогой, потом они зависали в воздухе и начинали стрелять. Сбоку у них были трубки, из которых шел дым, и от выстрелов разлетались во все стороны камни и падали деревья на холмах. Деревья были сухими и загорелись, мы видели огонь высоко на холмах и чувствовали запах дыма...

— Спроси, что стало с ее отцом, — попросил я Феликса.

— Donde esto tu padre ahora?

— Может, его увезли на грузовике. На холмы ездили грузовики, потом они возвращались, и в них было много людей из деревни. Их увезли туда, где жили солдаты, и больше мы их не видели. Мой двоюродный брат сказал, что где-то далеко есть тюрьма, где солдаты держат много людей. Может быть, там и мой отец. Священник из Америки сказал, что он попытается узнать, что с ним, но мы должны уйти из деревни. Он сказал, что они могут сделать с моей матерью то, что они сделали с другой женщиной, которая работала...

Она затихла, неподвижно сидя на диванчике и неотрывно глядя сквозь застекленную дверь на светлячков, то и дело мигавших в сумраке. На ее загорелом лице вновь появились бескровные пятна — такие же, как в тот день, когда я спас ее из затонувшего самолета. Энни погладила ее коротко стриженную макушку и обняла за плечи.

— Дейв, может, хватит, — умоляюще сказала она.

— Нет, пусть расскажет все. Такая малышка не должна держать в себе подобное, — ответил я. Потом спросил Феликса: — И что же было с той женщиной?

— Quien es la outra senora? — спросил он.

— Она работала в клинике вместе с мамой. У нее был большой живот, и от этого она ходила вперевалку, как утка. Однажды пришли солдаты и выволокли ее за руки на дорогу. Она звала на помощь своих друзей, но все боялись солдат и попрятались. Потом солдаты заставили нас выйти и смотреть, что они будут с ней делать...

Ее глаза были широко раскрыты и совершенно пусты, как глаза человека, который смотрит на пламя.

— Que hicieron los soldados? — мягко спросил Феликс.

— Они пошли в дом лесоруба и взяли его мачете. Им недавно рубили мясо, и лезвие было красным от крови. Один из солдат взял в руки мачете и достал им ее ребенка. Теперь люди плакали и старались закрыть лицо. Из церкви выбежал священник, но солдаты сбили его с ног и избили. А толстая женщина и ее младенец так и остались лежать на дороге. И запах... такой же, как и там, в тростнике, когда мы нашли моего дядю. Так пахло во всех домах, и, когда мы проснулись, запах остался, он стал еще сильнее...

В тени деревьев громко стрекотали цикады. Никто из нас не промолвил ни слова — да и что мы могли сказать? Как можно объяснить ребенку, что такое зло — особенно если этот ребенок повидал его столько, сколько нам и не снилось? Я сам видел в Сайгоне детей, один взгляд которых заставлял неметь, прежде чем ты даже пытался промямлить жалкие извинения за все зло, причиненное взрослыми. Чтобы хоть как-то ее утешить, я купил ей упаковку шоколадок.

Потом мы отправились в кафе «У мулата» близ моста Бро, чтобы поесть пирога с орехами пекан и послушать акадский36 струнный оркестрик, а после этого прокатились на увеселительном пароходике вдоль залива Тек. Стало совсем темно, и на лужайках возле некоторых домов зажглись японские бумажные фонарики, запахло кострами для барбекю и крабами, которых варили в бесчисленных летних домиках, разбросанных там и сям вдоль зарослей тростника, росшего по берегам. Бейсбольная площадка в парке была залита белым светом гигантского фонаря, кричали и свистели болельщики, игра шла полным ходом. Словом, провинциальная сценка из фильма времен войны. Алафэр сидела на деревянной скамье между мной и Энни, наблюдая, как мимо проносятся кипарисовые деревья, темные лужайки и причудливые дома постройки XIX столетия. Слабое, конечно, утешение — но это все, что у нас было.

* * *

Было прохладно, а когда я отправился на станцию, на небе еще не погас малиновый утренний отсвет и не рассеялись низкие красноватые облака. Я работал до девяти, потом оставил станцию на Батиста и вернулся домой завтракать. Допивая последнюю чашку кофе, я услышал телефонный звонок. Это был Батист:

— Дейв, ты помнишь того цветного, который утром взял у нас напрокат лодку?

— Нет.

— Он еще так смешно говорил. Он не отсюда.

— Не помню такого. А что случилось?

— Он сказал, что его лодка налетела на мель и что-то случилось с мотором. Он спросил, не приедешь ли ты помочь?

— Где он?

— К югу от излучины. Может, я сам посмотрю?

— Не стоит. Я буду там через две минуты. Ты дал ему запасную срезную чеку?

— Ну да. Но он говорит, дело не в этом.

— Хорошо, Батист. Не беспокойся, я сам справлюсь.

— Спроси его, из какой он дыры, если не умеет управлять лодкой.

Через несколько минут, усевшись в лодку с подвесным мотором, я уже плыл по заливу к месту аварии. Этот случай не был редкостью. Стоило людям, взявшим лодку, залить глаза, и начиналось: то на мель налетят, то наткнутся на плавучую колоду или кипарисовый пень, а то и просто перевернутся на повороте из-за собственного попутного потока. На воде играли солнечные блики, и стрекозы присаживались отдохнуть на плоские листья водяных лилий, которые подпрыгивали и опускались на поднимаемых лодкой волнах, точно кто-то легонько подталкивал их снизу, и слышно было, как плещется прибой, разбиваясь о корни кипарисов. Я доплыл до старого, обшитого досками магазинчика, откуда, должно быть, этот парень и позвонил Батисту. К одной стене была прибита ржавая вывеска, а на веранде под сенью дуба сидело несколько негров в комбинезонах, они ели сэндвичи и пили лимонад. Заросли кипарисов и тростника по берегам стали сгущаться, и вдали показалась моя лодка, привязанная к стволу молодой сосны и лениво покачивающаяся на волнах прибоя.

Я выключил мотор, медленно подплыл к берегу и привязал лодку рядом с первой. Мелкие волны гулко отдавались по стенкам алюминиевого корпуса лодки. Поодаль я увидел высокого чернокожего мужчину, который стоял, прислонившись к дубовому пню, и потягивал абрикосовое бренди из четвертной бутыли. У его ног лежала начатая буханка хлеба и жестянка сосисок. Мужчина был одет в адидасовские кроссовки, грязные белые хлопчатые брюки и оранжевую майку, плечи и грудь поросли жестким курчавым черным волосом. Его длинные пальцы украшала полудюжина золотых колец, а цвет кожи был значительно темнее, чем у большинства чернокожих юга Луизианы. Он положил под губу добрую щепотку нюхательного табаку и молча уставился на меня.

— В чем дело, друг? — спросил я.

Он еще раз отхлебнул бренди, но ничего не ответил.

— Батист сказал, ты налетел на мель.

И снова никакого ответа.

— Ты меня хорошо слышишь? — спросил я и улыбнулся ему.

Но по-видимому, говорить со мной он не собирался.

— Ладно, посмотрим, что тут у нас, — сказал я. — Если дело в чеке, я ее заменю, и все будет в порядке. Но если погнулся пропеллер, то мне придется отбуксировать тебя на станцию, и, боюсь, на сегодня свободных лодок больше нет.

Я снова посмотрел на него, потом повернулся и направился к лодке. Услышал, как он выпрямился и смахнул с одежды хлебные крошки, как забулькало бренди в перевернутой бутылке, и вот тут-то почуял неладное и резко обернулся — как раз вовремя, чтобы заметить его налитые кровью глаза и занесенную надо мной бутыль.

Удар пришелся по голове сбоку, я еще успел почувствовать, как бутыль отскочила и пролетела мимо плеча; я ничком упал на землю, точно она внезапно ушла из-под ног. Я хрипло дышал через рот, все поплыло перед глазами, в ушах зашумело, и я почувствовал, как по лицу стекает струйка крови.

Он презрительно перешагнул через мое распростертое тело и небрежным движением ухватил меня рукой за подбородок так, чтобы я мог видеть, как в другой его руке поблескивает лезвие опасной бритвы с перламутровой рукояткой. Он поднес лезвие к моей голове и прижал за ухом. От него пахло спиртным и табаком. Потом я увидел ноги еще одного человека, который появился из-за деревьев.

— Не верти головой, мужик, — заговорил тот, другой. У него был странный выговор — то ли бруклинский, то ли ирландский. — Вот так-то лучше. Сегодня не твой день. Туут мастерски владеет ножом. Одним движением он снимет с тебя скальп, и твоя башка будет похожа на голову манекена.

Он зажег сигарету и защелкнул крышечку зажигалки. Запахло дымком. Краем глаза я видел его ковбойские сапоги из лиловой замши, широкие серые брюки и украшенную золотым браслетом узкую белую руку.

— Смотри сюда, придурок. Я повторять не люблю, — сказал он. — Ты можешь выбраться отсюда живым — либо Туут с удовольствием проткнет тебя прямо между сосков, с него станется. В свое время он был тонтон-макутом37 на Гаити, и один раз в месяц спит в могиле, чтобы не терять связь с духами. Расскажи ему, что ты сделал с той шлюхой, Туут.

— Кончай трепаться. Я жрать хочу, — сказал чернокожий.

— Туут постарался. Он у нас парень с выдумкой. У него есть пачка поляроидных снимков с Гаити. Хочешь посмотреть? Догадайся, что он с пей сделал?

Капелька крови упала с моих ресниц на землю, оставив на грязи красную звездочку.

— Догадайся! — повторил он и пнул носком сапога мою правую ягодицу.

Я стиснул зубы и сжал кулаки.

— Ты что, оглох? — Он двинул меня в бедро.

— Пошел ты!..

— Что?

— Что слышал. Что бы ты со мной не сделал, я отомщу, а не я, так другие.

— У меня для тебя есть новости. Первая: ты пока жив только потому, что у меня хорошее настроение. Вторая: ты сам во всем виноват, придурок. Нечего было болтать с чужими девками и совать свое рыло куда не просят. Таковы правила. Такая старая крыса из убойного отдела, как ты, уж должна была это знать. И последнее. Шлюха легко отделалась. Туут хотел сделать с ней то же самое, что и на этих поляроидных снимках. Но эта шлюха — живые деньги, она кое на кого работает, и мы не стали усердствовать — надеюсь, ясно, о чем я. Он просто-напросто защемил ей палец дверью и сломал его.

— Эй, не грусти, приятель! — почти ласково сказал он. — Она была рада. Я говорю, она не возражала. Умная девка, знает, с кем связалась. Тебе не повезло, у тебя нет дырки между ног, на тебе нельзя делать деньги.

— Заканчивай! — сказал темнокожий.

— Ты же не спешишь, Робишо, ведь правда? — Тут он двинул мне ногой в пах.

— Ладно, закругляюсь, а то ты напомнил мне ту собаку, — продолжал говорить ирландец. — У тебя есть дом, свое дело, жена — чего тебе еще надо? Так что не стоит соваться не в свое дело. Сиди дома, забавляйся с мамулей и червячками. А иначе сам знаешь, что будет. К примеру, подумай, каково спать с безносой бабой.

— А вот тебе еще кое-что на прощание.

Лезвие у моего уха исчезло, и в тот же момент удар остроносого ботинка пришелся мне прямо в мошонку. В кишках будто кто огонь зажег, кусок раскаленного железа словно бы засел в печенках, и я издал нечеловеческий вопль. И когда я почти свернулся в петлю, как выпотрошенная туша, чернокожий почти с балетной грацией двинул мне ногой с полулета прямо в челюсть.

Я остался лежать на боку в позе эмбриона, сплевывая кровь изо рта, а эти двое уходили в заросли деревьев, словно два закадычных друга, которых пустячный разговор отвлек на пару минут от приятной прогулки в погожий день.

* * *

Жаркое, солнечное утро; я смотрю вниз из кабины санитарного вертолета, пока мы поднимаемся над верхушками индийских смоковниц и зарослями слоновьей травы. Постепенно воздух становится прохладней, уже не адово пекло, что стоит на земле; впереди нас, пересекая рисовые поля, сточные канавы, грязные дороги, по которым тянутся повозки и едут велосипедисты, несется наша тень. Врач, итальяшка из Нью-Йорка, делает мне инъекцию морфина и обмывает лицо из фляги. По его обнаженной груди стекает пот, резиновые подтяжки крест-накрест пересекают живот. Попрощайся с Дерьмоградом, лейтенант, — говорит он. Ты вернулся живым в 1965 год. Я чувствую гнилостный запах собственных ран и засохшей мочи на своих штанах, пока под нами проносится карта наших передвижений за последние десять месяцев: сгоревшие дотла городишки, беззубые ухмылки траншей, где мы прижали их к стенке и поджарили, как цыплят, иззубренные края канавы, рисовые поля с воронками от разрывов, где они накрыли нас стеной огня с обоих флангов. Эй, лейтенант, не трогай руками, не надо, — говорит врач. Тебе что, руки связать? Там, в полевом госпитале, есть холодильник. Плазма. Кто-нибудь, держите ему руки, черт подери. Он ведь так повязку сорвет.

* * *

— Там у тебя компресс со льдом, — говорил врач — плотный седой мужчина в очках без оправы, защитного цвета брюках и футболке. — Так быстрее спадет опухоль. Похоже, ты хорошо спал после того укола, сильная, кстати, штука. Тебе что-нибудь снилось?

По тому, как снаружи на дубовые деревья падал солнечный свет, я понял, что уже за полдень. На лужайке перед больницей колыхалась на ветру лиловая глициния и цветущие ветви мирта. Над заливом Тек подняли подвесной мост, и я видел, как играют блики солнца на колесе маленького двухпалубного пароходика, катавшего туристов.

Во рту у меня было сухо, в уголки губ будто кто проволоку напихал.

— Пришлось наложить девять швов на затылке и шесть — возле рта. Придется на месяц-другой отказаться от соленых орешков, — улыбнулся он.

— Где Энни? — хрипло спросил я.

— Я отправил ее выпить кофе. Сейчас придет. И чернокожий тоже с ней. Здоровый такой парень. Сколько ему пришлось тебя нести?

— Пять сотен ярдов, до самой излучины. У меня там... все в порядке, док?

— Ничего серьезного, ни разрывов, ни переломов. Пару ночей не будешь доставать его из пижамных штанов, вот и все. Послушай, откуда у тебя шрамы на бедрах?

— На память о службе в полиции.

— Так я и думал. Похоже, там не один кусок металла.

— Иногда в аэропорту детектор срабатывает.

— Ночью побудешь здесь, а завтра мы отпустим тебя домой. С шерифом сейчас побеседуешь или отложим?

Поначалу я не замечал мужчину, сидевшего на стуле в углу. На нем была коричневая полицейская униформа, на коленях покоилась фуражка с лакированным козырьком, он почтительно кивнул мне. Пока его не уговорили занять место шерифа, он держал прачечную. Местные полицейские за двадцать лет сильно изменились. Я помню те времена, когда шериф носил синий костюм-тройку, из жилетного кармана у него свисала толстенная золотая цепь, а из кармана плаща торчал тяжелый револьвер. Ему не было дела ни до борделей на Рейлроуд-авеню, ни до игровых автоматов всего округа Иберия, он смотрел сквозь пальцы на то, как подростки из белых семей избивали черных сверстников субботними вечерами. При виде белокожей дамы на Главной улице он приподнимал свою стетсоновскую шляпу, а с пожилой негритянкой обращался так, словно перед ним было пустое место. А этот был председателем местной торговой ассоциации.

— Ты знаешь, кто были эти люди, Дейв? — спросил он. Черты его лица начинали расплываться, как у большинства людей его возраста, на щеках уже появилась сеточка красно-синих прожилок.

— Белого парня звали Эдди Китс. Ему принадлежит парочка баров в Новом Орлеане и Лафайете. Второй парень был чернокожим. Его имя Туут. — Я отпил из стакана, стоявшего на столике возле кровати. — Возможно, он с островов. Вы знаете кого-нибудь похожего?

— Нет.

— А самого Эдди Китса?

— Тоже нет. Но можно оформить ордер на его задержание.

— Я не видел его лица. Я не смогу опознать его.

— Не понимаю. Откуда тогда тебе известно, что это был он?

— Вчера он околачивался возле моего дома. Позвоните лафайетскому агенту Управления по борьбе с наркотиками, у него есть досье на этого Китса. Он вроде подручного Буббы Рока.

— Этого только не хватало.

— Послушайте, его же можно арестовать по подозрению. Ну, пришейте ему что-нибудь, ну, там, травка в кармане, хранение оружия, просроченная кредитная карточка, — придумайте что-нибудь, всегда есть за что зацепиться. — Я вновь отпил из стакана. Казалось, моя мошонка под компрессом стала размером с шар для боулинга.

— Я не знаю, что тут можно сделать. Это в компетенции лафайетского округа. Вроде как отправиться поохотиться на чужой территории. — Он мягко посмотрел на меня, будто надеялся, что я войду в его положение.

— Хотите, чтобы он вернулся? — спросил я. — А он вернется, если его не припугнуть как следует.

Он что-то записал в своем блокноте, сунул блокнот с карандашом в карман рубашки и предусмотрительно застегнул его.

— Ладно, я позвоню в управление и в окружную полицию Лафайета, а там посмотрим, — сказал он.

Потом он задал еще пару незначительных вопросов, попрощался и ушел. Я не ответил на его прощание.

А что я хотел? Я ведь и сам не был до конца уверен, что белым парнем был именно Эдди Китс. В Новом Орлеане полно людей ирландско-итальянского происхождения с акцентом, похожим на бруклинский. Я сам признал, что не смогу опознать его, да и о черномазом я знал лишь то, что его звали Туут и раз в месяц он спит в могиле. Что может знать о них бывший владелец прачечной, который одевается как разносчик пиццы, спрашивал я себя.

Однако черная мыслишка нет-нет да и всплывала из глубин моего подсознания, соблазнительная картинка того, как бы полицейские рассчитались с этим Кит-сом лет этак двадцать назад. К нему в бар заявилась бы парочка ребят в штатском (обычно они носили готовые костюмы, сидевшие на них как на корове седло), содрали бы со стены и утопили в сортире разрешение на торговлю спиртным, побили бы все стекла на его автомобиле полицейской дубинкой, приставили бы ко лбу револьвер с единственным холостым патроном в барабане и спустили курок.

Не то чтобы я одобрял подобные методы. Вовсе нет. И тем не менее соблазн был велик.

Явился Батист, пахнущий вином и рыбой. В руках у него были цветы (подозреваю, что он утащил их из вазы, стоявшей в холле), которые он поставил в бутылку из-под колы. Услышав, что чернокожий по имени Туут был тонтон-макутом, он спутал его с французским loup-garou38 — это нечто вроде злого духа-оборотня, в которого верили местные жители, и стал убеждать меня, что надо сходить к колдуну, чтобы найти его и насыпать ему в ноздри горсть земли с ведьминой могилы. Тут я увидел, что из заднего кармана его комбинезона торчит бутылка вина с обернутым бумагой горлышком, и он заерзал в кресле, чтобы я ничего не заметил; однако бутылка звонко стукнулась о ручку кресла и выдала сама себя. Он не знал, куда деться от стыда.

— Эй, приятель, с каких пор у тебя есть от меня секреты? — спросил я.

— Я не должен был пить, ведь мне надо смотреть за мисс Энни и за девочкой.

— Я тебе доверяю, Батист.

Он по-прежнему не смотрел мне в глаза, его руки, лежащие на коленях, задергались. Хотя мы дружили с детства, но, когда я, белый, начинал доверительно с ним беседовать, ему всякий раз становилось не по себе.

— Где сейчас Алафэр? — спросил я его.

— С моей женой и дочкой. С ней все в порядке, не беспокойся. Ты знаешь, она понимает по-французски. Мы готовим ужин, я говорю pain — она знает, что это значит «хлеб», говорю sauce piquante — она знает, что это значит «острый соус». Откуда она все знает, Дейв?

— В испанском и французском много похожих слов.

— О! — сказал он. Потом, помедлив: — А почему?

Я не нашелся что ответить, но тут меня спас приход Энни. Батисту трудновато было объяснить те вещи, которые не были частью его тесного мирка, и всю информацию он пропускал через смесь африкано-креольско-акадийских нравов, обычаев и поверий, полагаться на которые было для него так же естественно, как носить монетку на шнурке, повязанную вокруг щиколотки, чтобы отвратить заклятье колдуна. Энни просидела со мной весь вечер; тени становились длиннее, свет — мягче, закатное небо окрасилось красновато-коричневым и оранжевым, словно пламя спиртовой горелки, были слышны голоса подростков, направлявшихся в парк посмотреть бейсбол. Окно было открыто, и я видел костры для барбекю, поливальные машины, цветы магнолии и жасмина. Потом небо нахмурилось, на фоне темных грозовых туч то и дело вспыхивали снопы белых молний.

Энни прилегла рядом со мной, потерлась щекой о мою грудь и поцеловала в глаза.

— Убери компресс со льдом и придвинь к двери стул, — сказал я.

— Нет, Дейв.

— Отчего же? Доктор разрешил.

Нежно касаясь губами моего уха, она прошептала:

— Не сейчас, сладенький.

Я сглотнул.

— Пожалуйста, Энни.

Она приподнялась на локте и с любопытством заглянула мне в глаза.

— В чем дело?

— Ты моя жена. Ты нужна мне.

Она нахмурилась, на секунду отвела глаза и вновь посмотрела на меня.

— Так в чем же дело? — спросила она.

— Ты вправду хочешь знать?

— Дейв, ты для меня все. Конечно, я хочу знать, что с тобой!

— Эти сукины дети сбили меня с ног и побили как собаку.

В ее глазах застыла боль. Она провела ладонью по моей груди и шее.

— Их поймают, Дейв. Тебе это известно.

— Нет. Они — охраняемые свидетели, эти сволочи. Их никто не побеспокоит, за исключением разве что бывшего хозяина прачечной, нацепившего форму шерифа.

— Ты больше не работаешь в полиции. У нас все хорошо. Ты живешь в собственном доме. Все в городе любят и уважают тебя, у нас замечательные соседи. Теперь у нас появилась Алафэр. Неужели ты позволишь каким-то подонкам помешать нашему счастью?

— Дело не в том, Энни.

— А по-моему, именно в том. Почему ты ищешь только плохое, забывая о хорошем?

— Так ты собираешься приставить к двери стул?

Она замолчала. У нее теперь был целеустремленный вид. Она выключила свет и приставила тяжелый, обитый кожей стул к двери, спинка его касалась дверной ручки. Лунный свет, просачиваясь сквозь оконное стекло, серебрил ее светлые волосы. Она отогнула край простыни, убрала компресс и прикоснулась к тому месту рукой. От боли я едва не взвыл.

Она вздохнула и вернулась на свое место на самом краешке кровати.

— Мы так и будем спорить друг с другом, чуть что?

— С тобой никто не спорит, детка.

— Еще как спорит. Дейв, прошлое есть прошлое. Как только что-то идет не так, ты снова берешься за старое.

— Ничего не могу поделать.

— Может быть. Но не забывай, что ты теперь не один. У тебя есть я, — она взяла меня за руку и вновь прилегла рядом, — а теперь еще и Алафэр.

— Я расскажу тебе, каково это. Может, сейчас ты поймешь. Помнишь, я рассказывал тебе, как в Северном Вьетнаме нас окружили солдаты и капитану пришлось сдаться? Они привязали нас проволокой к деревьям и по очереди мочились на нас. В этот раз я испытал нечто подобное.

Долгое время она молчала. Было так тихо, что я слышал ее дыхание. Затем она глубоко вздохнула и положила мне руку на грудь.

— Мне и вправду очень плохо, Дейв, — сказала она.

Я ничего не ответил. А что я мог ответить? Даже самые близкие люди пострадавшего от нападения никогда не смогут до конца понять его чувств. По долгу службы мне сотни раз приходилось допрашивать жертв изнасилования, уличных нападений, людей, в которых стреляли психопаты, и подвергшихся нападению банды байкеров. У всех у них были одинаково застывшие лица, они избегали смотреть прямо в глаза, этих людей объединяло схожее чувство — будто они странным образом сами повинны в том, что с ними случилось, чувство абсолютного, безраздельного одиночества. И частенько окружающие подливают масла в огонь, давая понять, что произошедшее — результат их собственной неосторожности, гордо добавляя про себя: «Вот со мной такого никогда не случится».

* * *

Зря я так с Энни. Она и вправду очень страдала, однако в жизни каждого бывают моменты, когда от собственных мыслей голова гудит и хочется остаться наедине с собой. Именно так я себя и ощущал.

В ту ночь я глаз не сомкнул. Собственно, бессонница и я — старые знакомые.

Пару дней спустя опухоль между ног стала спадать, и я смог ходить нормально, а не так, словно забор оседлал. Ко мне на станцию явился шериф и рассказал, что связался с полицией Лафайета, а также позвонил Майносу П. Дотриву. Лафайет послал пару полицейских допросить Эдди Китса в одном из его баров, но тот утверждал, что в день нападения катался на яхте вместе с двумя работающими у него танцовщицами, которые подтвердили его слова.

— И они поверили? — спросил я.

— А что им оставалось делать?

— Им? Узнать, чем занимались эти девицы пару дней назад.

— Ты знаешь, сколько у этих ребят работы?

— Знаю, шериф. Тем не менее. Такие, как этот Китс, думают, что им все сойдет с рук. Что сказал Майнос П. Дотрив?

Шериф слегка покраснел, и в углах его губ показалось нечто вроде ухмылки.

— По-моему, он сказал что-то вроде того, чтобы ты волок свою задницу к нему в кабинет.

— Так и сказал?

— Именно так.

— С чего это он на меня взъелся?

— Насколько я понял, ему не нравится, что ты суешь нос в федеральное расследование.

— Он знает что-нибудь о гаитянине по имени Туут?

— Нет. Я сам перекопал все, что мог, вплоть до базы данных Национального информационного центра криминалистики в Вашингтоне. На него ничего нет.

— Выходит, что он — нелегал, раз на него нет документов.

— И Дотрив так сказал.

— Ловкий парень, этот Майнос П.

Я сразу заметил, что моя реплика задела шерифа, и пожалел о сказанном.

— Обещаю, что сделаю все возможное, Дейв.

— Спасибо. Вы и так неплохо поработали.

— Боюсь, я сделал слишком мало.

— Послушайте, этих ребят так просто не достать, — сказал я, — как-то я два года работал над делом одного гангстера, который столкнул собственную супругу с балкона четвертого этажа прямиком в пустой бассейн. Он сам мне в этом признался. И ему ничего не было, потому что мы изъяли ее дневник, явившись в квартиру без ордера на обыск. Как насчет такого образчика первоклассной работы? Всякий раз, когда я встречаю его в баре, он заказывает мне выпивку. Неплохо, а?

Он улыбнулся и пожал мне руку.

— Еще кое-что, пока я здесь, — сказал он. — Вчера ко мне в контору приходил некий Монро из Департамента по делам иммиграции. Он спрашивал о тебе.

В водах залива играло солнце, от кипарисов и дубов на прибрежный песок ложились синие тени.

— Он являлся ко мне вскоре после крушения, — ответил я.

— Он спросил, не живет ли у тебя в доме маленькая девочка.

— И что вы ему ответили?

— Я ответил, что не знаю и вдобавок не мое это дело. Но у меня создалось впечатление, что не из-за девочки он так тобой интересуется.

— Я сорвался в разговоре с ним.

— Знаешь, Дейв, я плохо знаю федералов, но почему-то не думаю, что кто-то из них стал бы таскаться из Нового Орлеана только потому, что хозяин лодочной станции с ним как-то не так поговорил. Что ему надо, Дейв?

— Откуда мне знать?

— Послушай, Дейв, я ни в коем случае не хочу вмешиваться, но тем не менее: если вы с Энни помогаете малышке, которая осталась без родителей, то почему и другие не могут ей помочь?

— Вы знаете, мой покойный папаша говаривал, что у сома есть усы и поэтому он никогда не заберется внутрь полой колоды, если не сможет там развернуться. Не доверяю я этим из департамента, шериф. Играй по их правилам — и проиграешь.

— Думаю, ты порой рассуждаешь чересчур пессимистично.

— Уж поверьте мне.

Он уехал по грязной дороге под пологом склонившихся деревьев. С минуту я наблюдал за ним, постукивая пальцами по дощатому забору. Затем вернулся в дом, и мы с Энни и Алафэр сели завтракать.

Час спустя я достал из ящика стола свой пистолет 45-го калибра и полную обойму патронов, завернул в полотенце и направился к пикапу, где положил сверток в бардачок. Энни наблюдала за мной с веранды, опершись на некрашеные деревянные перила. Мне было видно, как под джинсовой рубашкой вздымалась ее грудь.

— Я еду в Новый Орлеан. Вернусь к вечеру.

Она не ответила.

— Послушай, это нельзя так оставлять, — заговорил я. — Шериф — славный парень и все такое, но ему бы лучше продолжать стирать штаны, а не бороться с преступностью. Случаи нападения находятся вне компетенции федеральных агентов. А у лафайетских служак и без меня работы по горло. Получается, что если не я, то никто. Усекла?

— Наверное, по-своему ты прав. Ну, там, мужское достоинство и все такое. Дело не в том. Когда наконец Дейв перестанет страдать ерундой и ругаться с женой, хотелось бы знать.

Она продолжала смотреть перед собой ничего не выражающим взглядом.

Некоторое время я слушал, как ветер шелестит листвой ореховых деревьев, потом открыл дверцу пикапа.

— Я возьму немного денег из сбережений. Надо помочь одному человеку. В следующем месяце верну.

— А я что? Как сказала твоя бывшая жена, продолжай в том же духе, родной, — ответила она и, не сказав больше ни слова, развернулась и вошла в дом.

Шелест ветра превратился в оглушительный шум.

Я завел грузовик, потом, передумав, выскочил из кабины, вернулся на станцию, уселся за деревянную стойку, налил себе «Доктора Пеппера» и набрал номер кабинета Майноса П. Дотрива в лафайетском отделении Управления по борьбе с наркотиками. Пока шли гудки, я смотрел в окно на пышную прибрежную растительность.

— Мне тут сказали, чтобы я приволок задницу в твой кабинет.

— Ага. Что, черт подери, происходит?

— А самому приехать и узнать никак?

— Что у тебя с голосом?

— У меня швы в углах рта.

— Тебе здорово досталось?

— Так зачем тебе моя задница?

— Интересно. Хотелось бы знать, откуда у парочки засранцев, которые приторговывают наркотой и девочками, такой повышенный интерес к твоей персоне? Может быть, ты знаешь что-то, чего не знаем мы?

— Ничего я такого не знаю.

— А может быть, ты все еще думаешь, что ты — офицер полиции.

— Ты немного не так смотришь на ситуацию. Когда парню надавали по морде и причинному месту, он становится пострадавшим. Соответственно, те, кто надавал ему по морде и причинному месту, называются преступниками. Преступников надо ловить. Ваша задача — посадить их в тюрьму.

— Шериф сказал, что ты не сможешь опознать Китса.

— Я не видел его лица.

— А этого... зулуса ты тоже раньше не видел?

— Китс или кто он там сказал, что он когда-то был тонтон-макутом.

— И что ты от нас хочешь?

— Если я правильно понял наш предыдущий разговор, вы собирались разобраться.

— Теперь не собираюсь. К тому же тебе прекрасно известно, что нападения не в нашей компетенции.

— А вам никогда не приходилось подбрасывать подозреваемому наркотики?

— Что-о-о?

— Скажите еще, что ни разу. Моей жене и еще кое-кому угрожает опасность. Вы сами сказали, что разберетесь. Ни хрена вы не разбираетесь, а только и знаете, что читать лекции, типа я сам во всем виноват.

— Этого я не говорил.

— Вы дали понять. Вам прекрасно известно, что во всей округе куча народу приторговывает наркотой. А привлечь вам удается одного из пятидесяти. Это плохо, это портит ежемесячный отчет; каждый раз вы трясетесь, что вас отправят на новое место службы в какую-нибудь дыру в Северной Дакоте. Сам Бог велел отыграться на гражданских, якобы вмешивающихся в федеральное расследование.

— Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь, Робишо.

— А мне плевать. У меня и так уже швы по всей морде. Хочешь помочь мне — найди способ привлечь Китса.

— Мне жаль, что на тебя напали и что мы не можем ничего сделать. Я понимаю, ты сейчас зол. Но ты же сам был полицейским и прекрасно знаешь рамки нашей компетенции. Так чего тебе еще надо?

— Тебе известно, что в барах Китса полным-полно проституток. Поставьте там пару патрульных машин, глядишь, его собственные люди и выведут нас на него.

— Это не наш метод, Робишо.

— Так и знал, что ты это скажешь. Увидимся. Не зависай у корзины, приятель. А то все подумают, что ты разучился играть.

— По-твоему, это смешно?

Я повесил трубку, допил свой «Доктор Пеппер», завел пикап и поехал по грязной дороге; теплый ветер колыхал верхушки деревьев, воду залива засыпали опавшие листья, на дальнем берегу на ветвях низко-низко спали водяные щитомордники, почти касаясь поверхности воды. Я с грохотом проехал по подвесному мосту, ведущему в город, снял с нашего счета три сотни, потом повернул и покатил между тростниковыми плантациями Сент-Мартинвилля к шоссе, ведущему в Новый Орлеан.

Когда я проезжал по длинной объездной дороге вдоль болотистых окрестностей Атчафалайя, ветер дул с прежней силой. Небо все еще оставалось нежно-голубым, там и сям проплывали белые облачка, но в воздухе уже чувствовалось приближение бури, и я знал, что к вечеру небо потемнеет, засверкают молнии и загремит гром. Ветер трепал ветви росшей у залива ивы, шевелил пучки мха, свисавшие с поваленных кипарисовых стволов, играл солнечными бликами на воде залива, когда внезапная рябь покрывала ее от берега до берега мириадами солнечных зайчиков. Атчафалайя — это сотни мелких заливов, поросших ивняком островков, песчаных отмелей, насыпей, покрытых зеленой травой и лютиками, широких бухт, берега которых усыпаны поваленными кипарисовыми колодами, кое-где попадаются еще нефтяные вышки, а влажные леса кишат щитомордниками, аллигаторами и тучами москитов. Я хорошо знал этот край; мальчиком я частенько охотился и рыбачил там вместе с отцом, и даже в такой ветреный майский день, как сегодня, мы никогда не возвращались без улова; пускай остальным не удавалось ничего поймать, зато в наших садках трепыхались огромные лещи и пучеглазые окуни. Ближе к вечеру мы подплывали на своей пироге к поросшему ивняком островку и бросали якорь с подветренной стороны. Как раз в это время у поверхности воды начинали роиться москиты; мы забрасывали удочки в спокойную воду у самых зарослей водяных лилий, и часа не проходило, как наши садки были уже полны рыбой.

Но даже самые радостные воспоминания детства не могли заставить меня забыть слова Энни. Она хотела сделать мне больно — что ж, у нее это получилось. Но и сама Энни — она ведь тоже мучается. Произнесенные ею слова моей первой жены означали, что есть в моем характере нечто, некая неуловимая черточка, которую ни она, ни моя бывшая жена, да и вообще ни одна здравомыслящая женщина принять не в силах. Я не просто был пьяницей — меня влекло в этот жестокий иррациональный мир, как влечет летучую мышь-вампира запах свежей крови.

Моей первой женой была темноволосая красотка с Мартиники по имени Николь, как и я, большая поклонница скачек. К сожалению, больше всего на свете она любила деньги и клубное общество. Я терпел все ее многочисленные интрижки, которые она стала заводить с самых первых дней нашей совместной жизни, терпел до тех пор, пока мы оба не пришли к выводу, что причиной тому стала не страсть к другим мужчинам, а отвращение ко мне, к миру пьянства и темных инстинктов, мной управлявших.

Мы были приглашены на пикник близ озера Понтшартрен, до этого я все утро пил в Джефферсон-Даунз и дошел до такой кондиции, что мне и в голову не приходило покинуть расположившийся под сенью мимоз маленький бар и присоединиться к остальной компании. Дул теплый ветер, слегка качавший верхушки прибрежных пальм, в зеленой ряби озера отражалось красное закатное солнце. Вдалеке было видно, как покачиваются на рейде белые парусные суденышки Южного яхт-клуба. Меня вновь охватило странное чувство контроля над ситуацией, которое всегда приходит с опьянением, глаза мои блестели странным, непостижимым блеском.

Однако рукав моего полотняного костюма угодил прямо в лужицу на барной стойке, а когда я попросил очередную порцию виски с водой, язык не слушался меня и заплетался.

Рядом со мной стояла Николь со своим тогдашним любовником — геологом из Хьюстона. Летом он лазал по скалам; у него был грубовато-красивый римский профиль и широкая мужественная грудь. Одет он, как и все присутствующие, был по тогдашней моде — в одежду мягкой тропической расцветки: на нем была рубашка пастельных тонов, белый полотняный костюм и пурпурный галстук с ослабленным узлом. Он заказал коктейль из виски и вермута для них обоих и, пока чернокожий бармен смешивал напиток, нежно гладил руку Николь повыше локтя, будто бы меня вовсе не было рядом.

Я смутно помню, что было потом. В голову мне ударил хмель, будто кто-то шлепнул мокрой газетой по затылку; помню неподдельное выражение страха в его широко раскрытых глазах, когда я кинулся на него, сжав кулаки, и двинул ему по физиономии. Я чувствовал, как он, падая, попытался схватить меня за полы пиджака; потом я взял его за горло и крепко сжал...

Когда меня от него оттащили, он был уже в полумертвом состоянии, кожа его приобрела мертвенно-бледный оттенок, а на щеках остались пятна кровавой пены. Моя жена безутешно всхлипывала в объятьях нашего хозяина.

Когда на следующее утро я проснулся на борту нашего плавучего дома и утренний свет резанул мне глаза, я нашел ее записку:

Милый Дейв,

не знаю, что ты ищешь в жизни, но три года совместной жизни убедили меня в том, что мне бы не хотелось присутствовать в тот момент, когда ты это найдешь. Мне очень жаль. Как говорит твой друг, бывший бейсболист, а ныне бармен: «Продолжай в том же духе, родной».

Николь

Грузовичок направлялся к южной оконечности Атчафалайя. Как только первые капли дождя стали падать в залив, с поваленных кипарисных стволов сорвалась в воздух и улетела ввысь стайка белых журавлей. С болот потянуло сырым песком, мокрым мхом, цветами ялапы; резко запахло поганками, тухлой рыбой и застоявшейся грязной водой. Ветви большой ивы, росшей на берегу, развевались на ветру, словно пряди длинных женских волос.

## Глава 4


Когда я наконец припарковал свой пикап возле новоорлеанского трансагентства, дождь лил вовсю. Я знал хозяина, и он позволил мне позвонить по междугородной связи одному приятелю в Ки-Уэст. Потом я купил туда билет за семьдесят девять долларов.

Робин жила в ветхом доме креольской постройки на углу Саут Рампарт. Потрескавшийся известковый кирпич был выкрашен красной краской, красноватая черепица крыши частично обвалилась, а железные перила просевших балконов торчали как попало. Росшие во дворе пальмы и бананы, по-видимому, никто никогда не обрезал, их сухие листья громко шуршали на ветру. На балконе второго этажа парочка темнокожих детишек гоняла на трехколесных велосипедах, двери почти всех квартир были открыты, и даже шум дождя не мог заглушить какофонию телевизоров, латиноамериканских ритмов и орущих друг на друга обитателей.

Я стал подниматься в квартиру Робин, как вдруг меня обогнал грузный мужчина средних лет, в мокром от дождя костюме с приколотым на лацкан значком в виде американского флага, неуверенно косившийся на клочок бумаги, на котором, видимо, был написан адрес. Мне хотелось думать, что это налоговый инспектор, социальный работник или судебный курьер, но его нервозность и бегающие глазки мигом дали понять, что ему здесь надо. Тут он, к своему ужасу, понял, что нужная ему квартира — та самая, куда направлялся и я, его лицо тут же стало пустым и ничего не выражающим, к такому повороту событий он был явно не готов. Мне не хотелось обижать его.

— Она больше не работает, парень, — сказал я ему.

— Не понял?

— Робин сейчас недоступна.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. — Его круглое испуганное лицо стало еще более круглым и испуганным.

— Брось, парень. Это ведь ее адрес написан на твоей бумажке, верно? Ты не похож на постоянного клиента. Тебя кто-то прислал. Кто же?

Он попытался пройти мимо, но я поймал его за руку.

— Не бойся. Я не из полиции, не ее муж, я просто друг. Так кто дал тебе этот адрес?

— Один бармен.

— Бармен из «Улыбки Джека», что на углу Бурбон?

— Д-Да.

— Ты заплатил ему?

— Да.

— Можешь не пытаться вернуть эти деньги. Он их все равно не отдаст. Усек?

— Да.

Я отпустил его руку, и он быстро-быстро побежал вниз по лестнице.

Заглянув внутрь квартиры Робин сквозь решетчатую дверь, в полумраке я увидел ее. Она вышла из туалета и направилась в гостиную, на ней были белые шорты и зеленая футболка; тут она заметила меня. Указательный палец на ее левой руке был замотан пластырем. Она сонно улыбнулась, и я вошел. В ноздри сразу же ударил тошнотворный сладковатый запах марихуаны. Тут же я увидел и источник: на кофейном столике в пепельнице дымился косячок.

— В чем дело, Седой? — лениво спросила она.

— Боюсь, я только что спугнул клиента.

— О чем ты?

— Джонни послал к тебе парня, ну, ты знаешь, зачем. Я сказал ему, чтобы он убирался и что ты больше не работаешь. Совсем, Робин. Ты у нас переезжаешь в Ки-Уэст.

— Все это слишком сложно для меня. Послушай, Дейв, я тут слегка того (она кивнула в сторону дымящейся пепельницы)... вот только что собиралась купить пивка. Мамочке надо слегка окосеть, перед тем как вертеть задницей перед своими лысыми поклонниками. Кстати, если хочешь, пошли со мной.

— Никакого пива, никаких мужчин, и в баре ты сегодня не работаешь. Ты улетаешь на Ки-Уэст девятичасовым рейсом.

— У тебя все дома? Какой Ки-Уэст? Там же полным-полно педиков.

— Будешь работать в ресторане моего друга. Это неплохое местечко, прямо на пристани, на углу Дюваль-стрит. Там обедают знаменитости. Даже, говорят, сам Теннесси Уильямс39.

— Ты имеешь в виду... певца кантри, что ли? Ничего себе.

— Я собираюсь разобраться с ребятами, которые на нас с тобой напали. А тебе на это время лучше исчезнуть.

— Так вот что у тебя с лицом.

— Это они рассказали мне, что сделали с твоим пальцем. Прости. Все из-за меня.

— Забей. Издержки профессии. — Она присела на набитый волосом диванчик, подобрала из стеклянной пепельницы лежавший там окурок, покрутила его в пальцах, внимательно посмотрела на него и в конце концов выбросила обратно. — Сделай так, чтобы они не возвращались. У того белого парня, ну, в ковбойских сапогах... у него были поляроидные снимки. Господи, не хочу больше их видеть.

— Ты знаешь этих парней?

— Нет.

— Ты видела их раньше?

— Никогда.

— Уверена?

— Да. — Она сжала руки. — На этих фотографиях были люди, темнокожие... привязанные к каким-то столбам. Они были все в крови. Дейв, некоторые из них были живы. Никогда не забуду их лица.

Я присел с ней рядом и взял ее ладони в свои. В ее глазах стояли слезы, а дыхание разило травкой.

— Если решишься улететь сегодня, то сможешь начать новую жизнь. Я буду справляться о тебе, а мой приятель поможет устроиться. Сколько у тебя денег?

— Пара сотен будет.

— Вот тебе еще двести. До первой зарплаты хватит. Но никаких наркотиков, выпивки и тому подобного. Понимаешь?

— Эй, а этот твой приятель — он не из анонимных алкоголиков? Учти, больше я туда ни ногой.

— Тебя никто и не просит.

— У меня своих проблем выше крыши, а тут еще на мозги капают.

— Тебе решать. Это твоя жизнь, детка.

— Да, вообще-то, но ты всегда прячешься где-то за углом и вмешиваешься. Тебе бы священником быть. Ты все еще ходишь на службы?

— А то.

— Помнишь тогда, когда мы были в соборе Св. Людовика, а потом перешли через площадь и ели оладьи в «Кафе дю Монд»? Знаешь, в тот вечер мне показалось, что ты ко мне серьезно...

— Послушай, можно спросить у тебя кое-что, пока я здесь.

— Да, конечно. Обычно мужчины приходят сюда не вопросы задавать. За исключением разве что тебя да переписчика.

— Я серьезно, Робин. Ты знаешь парня по имени Виктор Ромеро?

— Ну да. Дружок Джонни Дартеза.

— Откуда он?

— Здешний.

— Что ты еще о нем знаешь?

— Маленького роста, смуглый, с курчавыми черными волосами; вечно носит берет, типа художник или кто-то в этом роде. Вдобавок он порядочная скотина. Говорят, продавал вместо героина какую-то дрянь и пара пацанов загнулась, не успев вытащить иголку из вены.

— А этот не делал грязную работу для Буббы Рока?

— Не знаю. Мне наплевать. Я его сто лет не видела. И вообще, на кой тебе эти придурки? Ты же у нас теперь вроде семейный человек. Или дома не все в порядке?

— Есть немного.

— И этот парень собирается дать мамочке денег, чтобы она перлась черт-те куда вытирать столики за туристами! Во блин.

— Послушай, вот тебе двести долларов и билет. На конверте написано имя моего друга, того самого. Поступай как знаешь.

Я встал, чтобы уйти, но она удержала меня. Ее роскошная грудь вздымалась под тоненькой футболкой, и я знал, что в глубине моей души кроются те же самые слабости, что и у тех, что каждый вечер приходили глазеть на нее.

— Дейв...

— Что?

— Ты хоть иногда думаешь обо мне?

— Да.

— Я тебе хоть немного нравлюсь?

— Ты прекрасно знаешь, что да.

— Я имею в виду, как женщина, а не ходячая аптека?

— Ты правда очень мне нравишься, Робин.

— Останься хоть на пару минут, а потом я сяду на самолет и улечу в Ки-Уэст. Обещаю.

Она положила руку мне на грудь и прижалась ко мне, как маленькая девочка; ее затылок касался моего подбородка. Ее коротко стриженные волосы были мягкими на ощупь и пахли шампунем; я чувствовал, как она дышит: ее грудь почти касалась моей. На улице был настоящий ливень. Я провел пальцами по ее щеке, слегка сжал ее ладонь в своей. Мгновенье спустя я почувствовал, что она вздрогнула, словно во сне ее покинули давний страх и напряжение. В наступившей тишине я молча смотрел, как струи дождя заливают балконные перила.

Неоновые огни Бурбон-стрит в косых струях дождя были похожи на клубы зеленого и лилового дыма. На улицах не было негритянских танцоров в ботинках с окованными металлом подметками, и те немногие туристы, что жались к домам и перебегали от одной сувенирной лавчонки к другой, были по преимуществу люди семейные, которых не интересовали яркие вывески стрип-баров, где зазывалы в соломенных шляпах и жилетах в яркую полоску надрывали глотки, приглашая войти.

* * *

Я стоял около дома напротив бара «Улыбка Джека» и ждал, когда покажется Джерри. Прошло полчаса, и вот он появился, в своей фетровой шляпе и фартуке поверх расстегнутой на вороте рубашки-поло с рисунком в виде маленьких бутылок виски. Он стоял спиной к ярко освещенной сцене, и острые черты его профиля казались вырезанными из жести.

Тяжелый пистолет 45-го калибра оттягивал карман плаща. У меня было разрешение на ношение оружия, но стрелял я из него только раз, когда на берегу залива аллигатор напал на ребенка. Однако когда я служил в полиции и телохранитель первого новоорлеанского наркоторговца и сутенера набросился на нас с напарником, мне тоже пришлось применить оружие. Выстрелы тяжело отдавались в руке, словно это был не пистолет, а отбойный молоток; и когда я прекратил стрелять в окно «кадиллака», в ушах у меня шумело, а в ноздри бил едкий запах бездымного пороха. Долго потом мне снились два тела, превращающиеся в кровавое месиво под градом пуль.

Четырнадцать лет я проработал в этом районе, сначала патрульным, потом сержантом в отделе расследований вооруженных ограблений и наконец лейтенантом убойного отдела. За это время я всякого навидался: проституток обоего пола, мастеров тату, снайперов-психопатов, засевших на крыше и стрелявших по прохожим, фальшивомонетчиков, взломщиков сейфов, угонщиков машин, уличных наркоторговцев и педофилов. На меня набрасывались с кулаками, в меня стреляли, меня пытались ударить топориком для колки льда и затолкать в бессознательном состоянии в багажник автомобиля, а как-то раз спустили с лестницы трехъярусного гаража.

Я видел казнь на электрическом стуле, помогал доставать останки букмекера из мусорного контейнера и очерчивал мелом силуэт на асфальте, когда женщина с ребенком спрыгнула с крыши приюта для бездомных.

Сотни людей я засадил за решетку; многим из них пришлось несладко, а четверых ждал электрический стул. Однако я не думал, что вношу очень уж большую лепту в то, что политики гордо называют «борьба с преступностью». Спокойнее в Новом Орлеане от этого не стало. Почему же? Наркотики — вот главная причина. И вдобавок за четырнадцать лет службы мне ни разу не пришлось упрятать в тюрьму хотя бы одного владельца ночлежки или какого-нибудь магната районного пошиба, стригущего купоны со всех местных порнокинотеатров и массажных салонов.

Я продолжал наблюдать за Джерри, который тем временем снял фартук и направлялся в дальний угол бара; затем я пересек улицу под проливным дождем и вошел в бар как раз в тот момент, когда Джерри скрылся за занавеской. На освещенной сцене перед зеркалом во всю стену под звуки рок-н-ролла пятидесятых годов танцевали две обнаженные по пояс девицы, весь наряд которых состоял из крошечных, расшитых блестками трусиков да золотой цепочки на щиколотке. Мне пришлось подождать, пока глаза привыкнут к вспышкам стробоскопа, бликовавшего на телах девушек, на барной стойке, где сидели и пялились на стриптизерш посетители, и затем я направился к занавеске, за которой только что скрылся Джерри.

— Вам помочь, сэр? — спросил второй бармен — блондин в белой тенниске и черном галстучке на резинке.

— У меня тут встреча, с Джерри.

— Джерри Фальго?

— Ну да, вторым барменом.

— Я понял. Вы пока присядьте, а я скажу ему, что вы здесь.

— Не стоит.

— Эй, сюда нельзя.

— Это личный разговор, приятель. Не суйся.

Я прошел за занавеску в кладовку, уставленную бутылками с пивом и более крепкими напитками. Освещалась она всего одной лампочкой под жестяным колпаком; огромный вентилятор гонял туда-сюда горячий воздух. Дверь в маленькую комнатку была приоткрыта, Джерри стоял возле письменного стола на коленях, как в молитве, и сгребал с зеркала белый порошок свернутой в трубочку пятидолларовой бумажкой. Потом он выпрямился, поочередно заткнул каждую ноздрю пальцем и вдохнул; глаза его, моргнув, широко раскрылись, затем он наслюнявил палец, с помощью клочка бумаги скатал остатки порошка в шарик и потер им десны.

Меня он не замечал до тех пор, пока не направился к двери. Я скрутил его руки за спиной, положил свою ладонь ему на затылок и наклонил прямо к вентилятору. Его фетровая шляпа слетела; лопасти забарабанили по макушке с резким, чавкающим звуком. Потом я поднял его башку вверх, как делают с утопающим, втолкнул спиной вперед в маленькую комнатку и запер дверь изнутри. Лицо его побелело, в широко раскрытых глазах читался испуг, с разбитого затылка по волосам стекали струйки крови. Я рывком усадил его в кресло.

— Черт... черт возьми, парень, ты не своем уме... — заговорил он, заикаясь от ужаса.

— Сколько тебе заплатили, чтобы ты сдал Робин?

— Ничего мне никто не платил. Я не понимаю, о чем ты.

— Слушай сюда, Джерри. Здесь только ты и я. Я не собираюсь рассказывать тебе о твоих правах, ждать твоего адвоката, никаких поручителей, никакой защитной оболочки, чтобы чувствовать себя крутым парнем, ничего. Ты понимаешь?

Он провел ладонью по лбу и ошарашенно уставился на следы крови, оставшиеся на ней.

— Так ты понял меня?

— Чего?

— Последний шанс, Джерри.

— Да ни хрена я не понял. Какого хрена ты набросился на меня, ненормальный?

Тогда я достал из кармана пистолет, дал Джерри убедиться, что он заряжен, и приставил дуло к его голове, промеж глаз.

Он содрогнулся от ужаса, в его волосах заблестели капельки пота. Руки он плотно прижимал к бедрам, словно ему по почкам дали.

— Эй, друг, убери пушку, умоляю. Я не из тех, кого ты ищешь. Я здесь работаю, смешиваю коктейли и мою сортир. Я не крутой бандит, чтобы вламываться ко мне, как Кинг-Конг. Слышишь? Убери пушку.

— Сколько тебе заплатили?

— Сотню баксов. Послушай, я правда не знал, что они собираются ее бить. Просто думал, они предупредят ее, чтобы не путалась с бывшим легавым. Они не бьют проституток. Девки денег стоят. Не знаю, зачем им понадобилось ломать ей палец. Не надо было этого делать. Она все равно ничего такого не знала. Ну же, давай, убери пистолет.

— Это ты подослал к ней Эдди Китса?

— Черт, нет. А что, они его послали? Ведь он убийца.

— Кому ты звонил?

Он отвел глаза от пистолета и уставился на свои колени.

— Мой голос звучит странно, не правда ли?

— Ну да.

— Это потому, что у меня швы в углу рта. Л еще на голове. Подарок одного чернокожего по имени Туут. Ты его знаешь?

— Нет.

— Это он сломал палец Робин. Потом он приехал в Нью-Иберия.

— Богом клянусь, не знаю его. Правда не знаю.

— Ты начинаешь действовать мне на нервы, Джерри. Так кому ты позвонил?

— Послушай, все так делают. Если ты слышишь, что кто-нибудь говорит про Буббу Рока, его людей и вообще, ты набираешь номер, сообщаешь ему и получаешь за это стольник. За любую ерунду. Говорят, он просто любит знать, что происходит.

— Эй, Джерри, там все в порядке? — раздался за дверью голос другого бармена.

— В полном, — ответил я.

Ручка двери начала поворачиваться.

— Не пытайся открыть дверь, парень, — сказал я. — Если тебе нужен Джерри, он тебя и так услышит, и нечего соваться. Раз уж ты здесь, передай всем, что Джерри отправился за очередной понюшкой.

Я посмотрел прямо в глаза Джерри. На его ресницах застыли капельки пота. Он сглотнул и провел пальцами по высохшим губам.

— Все в порядке, Моррис, — заговорил он. — Я сейчас приду.

Шаги за дверью удалились. Джерри вздохнул и снова устремил взор на оружие.

— Я сказал тебе, что ты хотел. Отпусти меня, ладно?

— Где сейчас Виктор Ромеро?

— Откуда я знаю?

— Ты же знал Джонни Дартеза?

— Конечно. Он частенько здесь бывал. Как тебе, должно быть, известно, он умер.

— Тогда ты должен знать и Виктора Ромеро.

— А вот и нет. Я — бармен. Мне известно то же, что и всем остальным. Этот Ромеро — подонок. Он продавал дерьмовый мексиканский героин, сделанный из какой-то отравы. Так что ему пришлось убираться из города. Потом я слышал, что его и Джонни Дартеза арестовал департамент за то, что они пытались переправить в страну пару нелегалов из Колумбии. Но это, должно быть, треп, ведь Джонни-то был на свободе, когда отправился кормить акул.

— Их арестовывал департамент?

— Да не знаю я. Вечно стоишь за барной стойкой и слушаешь всякий треп. И телик смотреть не надо. Ну ладно, пусти, а?

Я осторожно убрал взведенный курок и опустил пистолет в карман. Джерри облегченно вздохнул, опустил плечи и вытер потные ладони о штаны.

— Еще одно. Забудь о существовании Робин. Даже не думай о ней.

— И что мне теперь — притвориться, что я ее не вижу? Она же здесь работает.

— Уже нет. Вообще-то, на твоем месте я бы убрался из страны.

Он растерянно посмотрел на меня, внезапно до него дошел смысл моих слов, и он вздрогнул.

— Ты правильно понял. Я собираюсь поговорить с Буббой Роком и непременно скажу ему, кто меня прислал. Так что делай выводы.

Я развернулся и вышел на улицу; дождь уже стихал, и только тоненькие ручейки капали на асфальт с балконных навесов. Воздух стал чистым и прохладным, приятно пахло свежестью, я шел вдоль домов в направлении пересечения Джексон-сквер и Декатюр, туда, где был припаркован мой грузовичок; на фоне темного неба ясно выступали силуэты освещенных башенок собора Св. Людовика. Над рекой стоял густой туман. Официанты из «Кафе дю Монд» уносили стулья с террасы, сырой ветер трепал белые скатерти столиков. С реки послышался гудок далекого парохода.

* * *

Когда я вернулся, было одиннадцать часов вечера; свет в доме не горел. Вокруг дома чернели ореховые деревья, легкий бриз, доносившийся с залива, стряхивал с листьев капельки дождя, и они со стуком падали на крышу галереи. Я заглянул в комнату Алафэр, потом отправился в нашу спальню. Энни спала, лежа на животе, в трусиках и пижамной курточке. Над потолком работал вентилятор, который гнал прохладный воздух; струи его легонько колыхали золотистые волосы на ее шее. Я сунул пистолет в ящик стола и прилег рядом с ней, тут же почувствовав, как меня покидает усталость дня, словно наркотический дурман. Она слегка шевельнулась, потом отвернулась от меня. Я положил руку ей на спину. Она медленно перевернулась, устремив лицо к потолку и прикрыв глаза ладонью.

— Все в порядке? — спросила она.

— Ага.

Некоторое время она лежала молча, потом спросила, и я почувствовал, что у нее пересохло во рту:

— Кто она, Дейв?

— Стриптизерша с Бурбон-стрит.

— Это ей надо было помочь?

— Да.

— Понимаю, ты, наверное, был ей обязан... вот только чем?

— Просто я помог ей оставить это дело.

— Не понимаю, зачем тебе было нужно.

— Потому что она — алкоголичка и наркоманка и не способна сама о себе позаботиться. Они сломали ей палец, Энни. А если она попадется им еще раз, будет еще хуже.

Она вздохнула, сложила руки на животе и уставилась в темноту.

— Так ты еще не закончил?

— С ней — да. А парень, по большей части из-за него-то меня и избили, вынужден спешно смываться из Нового Орлеана. И это здорово.

— Жаль, что я не могу разделить твою радость.

В комнате было тихо, сквозь ветви деревьев ярко светила луна. У меня вдруг появилось ощущение, что я что-то теряю, и, возможно, навсегда. Я обхватил ступней ее ножки и взял ее ладонь. Она была мягкая и сухая.

— Я не искал неприятностей, — сказал я. — Они нашли меня сами. С ними надо бороться, Энни. Если этого не делать, они так и будут идти за тобой по пятам, как бродячие собаки.

— Ты же сам говорил, что один из постулатов Общества анонимных алкоголиков гласит: «Не принимай все близко к сердцу».

— Это вовсе не значит, что я должен закрывать на все глаза. Роль жертвы меня не устраивает.

— А о нас ты подумал? Почему мы все должны расплачиваться за твою гордость?

— Я больше ничего не скажу. Ты меня не понимаешь. И вряд ли поймешь.

— А мне каково, Дейв? Ты как ни в чем не бывало приходишь домой, ложишься в постель и рассказываешь мне, что ты был со стриптизершей, что отправил кого-то из Нового Орлеана и какой ты после этого молодец. Я ничего не хочу знать о преступном мире, Дейв. Да и никому не пожелаю.

— Он существует потому, что люди закрывают глаза.

— Так пусть в нем живут другие.

Она отвернулась от меня и села на другой край кровати.

— Не уходи от меня, Энни.

— А я и не ухожу.

— Приляг, и поговорим.

— Не стоит развивать эту тему.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом. Это пустяки. Бывало и хуже.

Она осталась сидеть на краю кровати, трусики открывали значительную часть ее ягодиц.

Я взял ее за плечи и осторожно уложил на подушку.

— Ну же, детка. Не бросай старика.

Я принялся целовать ее щеки и глаза, гладил ее волосы, обнимал; она положила руки мне на плечи, но сделала это так неохотно, словно выполняла неприятную, но необходимую обязанность.

С минуту я слушал, как в лунном свете с ореховых деревьев падают капли дождя. Мне было плевать на гордость и на то, как я буду себя чувствовать завтра. Я нуждался в ней, я спустил ее трусики, стащил с себя нижнее белье и прижался к ней всем телом. Она обняла меня и легонько поцеловала в щеку, но внутри у нее было сухо, а глаза устремлены в одну точку.

С залива послышался странный звук: это аллигатор звал самку. Я отчаянно потел, несмотря на вентилятор и ночную прохладу; я пытался утешить себя и хоть как-то оправдать свою похоть и желание посвятить ее в мои дела.

Наконец я остановился, отодвинулся от нее и натянул трусы. Она повернула голову на подушке, посмотрев на меня снизу вверх, словно пациент с больничной койки.

— Это был долгий день, Дейв, — тихо сказала она.

— Я не устал. Пойду-ка встряхнусь.

Я встал с кровати и стал натягивать штаны и рубашку.

— Ты куда? — спросила она.

— Куда-нибудь.

— Ложись-ка спать, Дейв.

— Я запру входную дверь, когда буду уходить. Постараюсь не разбудить тебя, когда вернусь.

Я надел мокасины, вышел на улицу и завел пикап. Сквозь темные облака пробивалась луна, и на размытую дождем дорогу, ведущую из Нью-Иберия, легли тени деревьев. Из-за дождей уровень воды в заливе стал выше, вот из камышей появилась нутрия и быстро поплыла на тот берег, оставляя за собой дугообразный след. Колеса зачавкали по дорожному месиву, и я вцепился в руль с такой силой, что на сжатых кулаках резко выступили костяшки. Когда я проезжал по подвесному мосту, запасное колесо подскочило в воздух на добрых три фута.

* * *

Когда я остановился около бильярдной, Мейн-стрит в Нью-Иберия была тиха и безлюдна. С залива повеял легкий бриз, зашелестев листвой придорожных дубов, подвесной мост был разведен, а по реке медленно и бесшумно проплывал буксирный катерок, мигая красными и зелеными огнями. Было видно, как в освещенной сторожке сидит смотритель моста. За пару домов от бильярдной мужчина в одной рубашке, покуривая трубку, выгуливал своего пса вдоль старой епископальной церкви, которая в эпоху Гражданской войны служила госпиталем для солдат федеральных войск.

Когда я вошел в бильярдную, то словно вернулся во времена своей юности; тогда люди чаще говорили по-французски, чем по-английски, в каждом баре стояли игровые автоматы и тотализаторы, где можно было поставить на лошадь, а бордели вдоль Рейлроуд-авеню работали круглыми сутками; дни, когда остальной мир для нас бы такой же диковиной, как и те техасцы, которые стали приезжать в наши края после войны добывать нефть и прокладывать газопровод. Во всю длину комнаты простирался огромный бар красного дерева, с оловянными перекладинами и плевательницами, а в глубине стояли четыре бильярдных стола, покрытые зеленым сукном; иногда хозяин застилал их клеенкой и ставил бесплатное угощение — чашки гумбо40; где попрохладнее, у вентиляторов с деревянными лопастями, старики резались в карты и домино. На огромной доске, висевшей на одной из стен, были написаны мелом результаты последних баскетбольных матчей Национальной лиги, а по висевшему над баром телевизору шел неизменный бейсбол. Пахло пивом, гумбо, тальком, виски, вареными раками, крепким виргинским табаком, фаршированными свиными ножками, вином и крепкой настойкой.

Хозяином бильярдной был мулат по имени Ти Нег. Когда-то он работал на строительстве газопровода и на нефтяной вышке; на руке у него не было трех пальцев — отхватило сверлильным станком. Я наблюдал, как он наливает пиво в запотевший бокал, снимает пену деревянным черпачком, доливает туда на полпальца чистого виски и подает мужчине в джинсовом костюме и соломенной шляпе, который сидел у барной стойки и курил сигару.

— Надеюсь, ты пришел поиграть на бильярде, Дейв, — сказал Ти Нег.

— Принеси-ка мне гумбо.

— Тебе прекрасно известно, что кухня уже не работает.

— Тогда жареных колбасок.

— Их сегодня не привозили. Налить тебе «Доктора Пеппера»?

— Ничего я не хочу.

— Как хочешь.

— Принеси мне хоть чашку кофе.

— Послушай, у тебя усталый вид. Иди-ка домой и ложись спать.

— Принеси мне кофе, Ти Нег. И сигару.

— Ты же не куришь, Дейв. Что это с тобой сегодня?

— Ничего. Просто я не ел целый день. Думал, кухня еще не закрылась. А хоть сегодняшняя газета у тебя есть?

— Разумеется.

— Я просто посижу здесь и почитаю газету.

— Будь как дома.

Он нырнул за барную стойку, извлек оттуда свернутый экземпляр «Дэйли Ибериан» и протянул мне. На первой странице были четкие следы пивных кружек.

— Принеси вон тем старикам пива за мой счет, — сказал я.

— Не стоит.

— Я хочу это сделать.

— Не стоит, Дейв, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.

— Но почему?

— Ладно. Но учти, когда они захотят угостить тебя в ответ, тебе придется самому наливать себе. А я умываю руки.

Я взял газету и попытался прочитать спортивную страничку, но никак не мог сосредоточиться. У меня внутри все ныло, а лицо пылало. Я свернул газету, швырнул ее на столик и вышел на улицу.

Доехав до бухты близ Сайпрморт-Пойнт, я остановил машину, вылез и уселся на край торчавшего из воды пирса. Начался отлив, над полосой серого прибрежного песка кружили чайки, подбирая выброшенную волной морскую мелочь. Когда взошло солнце, небо стало молочно-белым и безоблачным. Я добрел до грузовичка и поехал домой. Воспоминания о бильярдной гвоздем засели у меня в голове, не отпуская ни на секунду, точно долгое похмелье.

* * *

Потом мы с Батистом открыли станцию, я добрался до дома и завалился спать. Когда проснулся, было уже за полдень. На кухонном столе меня ждали два сэндвича с ветчиной и луком, заботливо завернутые в вощеную бумагу, и записка Энни:

Не стала тебя будить, но, как проснешься, не мог бы ты помочь мне найти мужчину средних лет, со странностями и седой прядью волос, который лучше всех умеет заводить канзасских девушек?

С любовью

Э.

P. S. Давай устроим пикник в парке, а потом пойдем на бейсбольный матч — ты, я и Алафэр? Прости за вчерашнее. Ты все равно самый лучший.

Добрая, заботливая девочка... Но, как ни странно, записка, призванная успокоить меня, только расстроила. Меня пронзила догадка: а вдруг Энни, как и большинство тех, кому приходится жить с алкоголиками, написала так только из страха, что я опять возьмусь за старое?

Но, несмотря ни на что, во мне крепла уверенность, что неприятности, которые начались после катастрофы в Южном проливе, еще не закончились. Как истинный уроженец маленького городка на юге Луизианы, все уроки выживания я получил не из книг, а на охоте, на рыбалке, на спортивной площадке. Никакая книга не дала бы того, что я узнал, охотясь с отцом на болотах, а когда в старших классах стал заниматься боксом, то научился глотать собственную кровь и смотреть противнику в глаза, как бы больно мне не было.

Но самый важный урок преподал мне пожилой дворник-негр, который когда-то был питчером бейсбольной команды «Канзас Сити Монаркс». Он частенько приходил днем посмотреть, как мы играем, и однажды, когда меня удалили с поля и я направлялся в душевую, он подошел ко мне и сказал: «Скользящие удары и крученый мяч — это, конечно, круто, да и подаешь ты неплохо. Но если захочешь серьезно ответить отбивающему, целься ему прямо в голову».

Вот я и подумал, что пора запустить хороший мяч кой-кому в голову и пусть-ка попробует его отбить.

Бубба Рок купил ветхий, довоенной постройки дом на берегу реки Вермиллион (окраина Лафайета) и потратил четверть миллиона на перестройку. Это был большой белоснежный особняк, когда-то принадлежавший богатому плантатору, с дорическими колоннами такой толщины, что их могли обхватить три человека, не встретившись ладонями. Парадный вход был отделан итальянским мрамором, а по периметру второго этажа проходила уставленная ящиками петуний и геранью веранда, изящные кованые перила которой были сделаны, по слухам, аж в Севилье. Кирпичный каретный сарай был переделан в гараж на три машины, лестницы украшены оловянными сосудами, из которых свисали декоративные лианы, а на месте старых деревянных дворовых построек появился теннисный корт.

Свежеполитая лужайка перед домом так и блестела, по ее краям росли дубы, мимозы, апельсиновые и лимонные деревья, а усыпанная гравием дорожка, которая вела к парадному крыльцу, была окаймлена белым бордюрчиком и обсажена желтыми розами. Возле дома был припаркован «кадиллак»-кабриолет и новенький, сливочного цвета «олдсмобиль», а из гаража виднелась ярко-красная, как пожарная машина, коллекционная «эм-джи». Под сенью ив на берегу реки покачивался небольшой прогулочный катер, рулевая кабина которого была аккуратно затянута брезентом.

С трудом верилось, что все это великолепие, словно ожившая иллюстрация из глянцевого журнала, принадлежало Буббе Року, который мальчишкой готовился к боксерским поединкам, опуская руки в раствор соляной кислоты, а по утрам устраивал пятимильную пробежку, надев тяжелые армейские ботинки. Дверь открыл пожилой негр-слуга, однако вместо того, чтобы впустить меня, прикрыл дверь перед самым моим носом и удалился в глубь дома. Прошло почти пять минут, когда я услышал голос Буббы. Перегнувшись через перила веранды, он крикнул: «Заходи, заходи, Дейв. Сейчас спущусь. Прости за прием. Я только что из душа».

Я вошел и остановился посреди холла под огромной люстрой и стал ждать, пока он спустится по винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. Внутри дома было странно. Полы обшиты светлыми дубовыми досками, резная каминная полочка красного дерева, антикварная французская мебель. По-видимому, декоратор попытался воссоздать интерьер креольского особняка довоенной поры. Однако в отделке дома явно принял участие кто-то еще. Балки перекрытия кедрового дерева и потолок были расписаны листьями плюща, по стенам висели безвкусные пейзажи маслом, по большей части изображавшие закат на море, — из той мазни, что продают художники с Аллеи пиратов; в одну из стен был вделан гигантский аквариум, на дне которого красовались водяные колеса, пластмассовые замки, с одного боку даже притулился резиновый осьминог, а из его уродливой пасти вылетали пузырьки.

По лестнице на цыпочках спустился Бубба. На нем были белые брюки, канареечно-желтая рубашка с воротником «гольф», сандалии на босу ногу, на шее красовалась массивная золотая цепочка, а на руке поблескивали позолоченные часы-браслет, инкрустированные рубинами и бриллиантами; кончики его коротких жестких волос выгорели на солнце, а кожа стала почти оливковой. Он сохранил фигуру атлета — узкие бедра, плоский, как сковорода, живот, широченные плечи и непропорционально длинные руки с узловатыми пальцами. Но самой примечательной чертой его внешности, несомненно, были глаза: широко расставленные, серо-голубые, они неотрывно смотрели на собеседника, не мигая и не щурясь, и оттого становилось не по себе. Улыбался он часто и охотно, однако никто не мог разгадать выражение этих удивительных глаз.

— Чем обязан, Дейв? Рад, что ты меня застал, — я уж собрался в Новый Орлеан. Пойдем-ка во дворик и выпьем. Как тебе дом?

— Впечатляет.

— Слишком большой для меня. У нас есть еще маленький домик на озере Понтшартрен и вилла на Бимини — там мы живем зимой. В них мне больше нравится. Но жена любит бывать здесь, к тому же ты прав — дом чертовски впечатляет. Помнишь, как мы — ты, я и твой брат — расставляли кегли, а черные здорово злились, что мы отнимаем у них хлеб?

— Нас с братом потом выгнали. А тебя и пистолетом было не запугать.

— Да-а, тяжелые были времена, старина. Пойдем, покажу кое-что.

Мы прошли через застекленные двери и очутились в выложенном плитняком внутреннем дворике, в центре которого красовался огороженный бассейн. Солнце золотило листву растущего рядом дуба и играло бликами в бирюзовой воде. За бассейном виднелось маленькое застекленное здание с остроконечной крышей, в котором размещались спортивные снаряды, гантели, маты и боксерская груша.

Он ухмыльнулся, подобрался и внезапно сделал ложный выпад в мою сторону.

— Не желаешь поразмяться, а? — спросил он.

— В последний раз, когда мы с тобой дрались, ты чуть не отправил меня в нокаут.

— Черта с два. Я зажал тебя в углу, ты был весь в поту, но завалить тебя я тогда так и не смог. Хочешь виски с содовой? Кларенс, принеси нам креветок и жареных колбасок. Присаживайся.

— У меня тут проблема, думаю, ты сможешь помочь.

— Ну конечно. Что пить будешь? — Он достал бутылку мартини из маленького холодильника за баром.

— Ничего.

— А, ты же у нас недавно завязал. Есть чай. Кларенс, ты там что, заснул? Неси нам креветок. — Он покачал головой и налил себе большой бокал мартини. Стенки бокала мгновенно запотели. — Совсем дряхлый стал Кларенс. Веришь, он работал с моим стариком на траулере. Ты ведь помнишь моего старика? Погиб два года назад. Заснул на железнодорожных путях. Я серьезно. Мне так и рассказали — прямо на рельсах, прижав к груди бутылку с вином. Он ведь всегда хотел путешествовать, бедный старикан.

— Тут ко мне приходил гаитянин по имени Туут и, возможно, парень по имени Эдди Китс. Они оставили мне на память вот эти швы. А один бармен с Бурбон-стрит сказал, что их подослал ты, после того как он тебе позвонил.

Бубба откинулся на спинку стула напротив меня, держа в руке стакан, и вытаращился.

— Что ты такое говоришь?

— Я думаю, эти парни работают на тебя. Я этого так не оставлю, Бубба.

— Так вот почему ты сюда пришел?

— Выходит, что так.

— Послушай, что я скажу. Знаю я этого Эдди Китса, он родом из какого-то нужника там, на севере. Он на меня не работает. Насколько мне известно, он не оставляет швов, он предпочитает поджигать. А про этого гаитянина я вообще первый раз слышу.

Я говорю тебе это потому, что мы вместе учились. А сейчас давай съедим по креветке и поговорим о чем-нибудь другом.

Он подцепил на зубочистку креветку с принесенного негром подноса, отправил ее в рот, отхлебнул мартини и принялся жевать, не отрывая взгляда от моего лица.

— А один легавый из федералов сказал мне, что Эдди Китс работает на тебя.

— Ему-то почем знать?

— Федералы — забавные ребята. Никогда не знаешь, чего от них ждать. То ты им не нужен, то они готовы вцепиться тебе в глотку.

— А, так ты про Майноса Дотрива? Знаешь, в чем его беда? Он такой же простой парень, как и мы, только учился в колледже и стал говорить так, будто вырос в столице. Не нравится он мне. И твои слова мне не нравятся, Дейв.

— Мне сказали, что это ты прислал этих двоих.

Его пальцы забарабанили по стеклянной крышке стола. Снаружи донесся какой-то звук, он обернулся; потом снова уставился на меня. Ногти его были обкусаны, подушечки пальцев сплюснуты и растрескались.

— Сейчас я тебе кое-что объясню, по старой дружбе, — заявил он. — Я много чем занимаюсь: у меня с дюжину траулеров, рыбообрабатывающие заводы в Нью-Иберия и Морган-Сити, рыбные рестораны в Лафайете и Лейк-Чарльз, ночные клубы и эскортное агентство. Я не нуждаюсь в услугах отребья типа Эдди Китса. Но по делу мне приходится общаться с кучей народу — евреями, итальяшками, шлюхами, у которых мозги растут между ног, и прочим сбродом.

В Новом Орлеане у меня сидит юрист по трудовому законодательству — он мне на хрен не нужен, но я плачу ему пять штук, чтоб народ не толпился. Может, многие, кому я плачу, мне не нравятся, может, я не всегда знаю, чем они еще занимаются. Бизнес есть бизнес. Если хочешь, я сделаю пару звонков и попробую узнать, кто подослал к тебе Китса и черномазого. Как звали того языкастого парня из «Джека»?

— Забудь. С ним я уже разобрался.

— Вот как, — сказал он, с любопытством глядя на меня. — Молодец.

— Он тоже так решил.

— А что за друг, которому тоже досталось?

— Не имеет значения.

— Ты мне не доверяешь?

— Не в этом дело. Просто не хочу распространяться.

— Дело твое. Ты у меня в гостях. Вот смотрю я на тебя и думаю, как вчера это было: ты склонился над ведром и харкаешь кровью, твоя спина дрожит, а я хоть и вижу все это, все равно молюсь, чтобы ты не вышел на третий раунд. Ты до сих пор не знаешь, но во втором ты так мне двинул по почкам, что я уж думал, хана.

— Ты знаешь, что я нашел тело Джонни Дартеза, когда произошла та катастрофа, ну, в Южном проливе? Потом оно исчезло.

Он засмеялся, отрезал кусок колбаски, положил его на сухое печенье и протянул мне.

— Я только что поел.

— Ну и что?

— Я не голоден.

— Возьми, иначе я обижусь. До чего упертый-то, Господи. Послушай, плюнь ты на них всех. Помнишь, я сказал, что мне нравятся далеко не все, кому я плачу. Ты образованный, умный, знаешь, как зарабатывать деньги. Хочешь стать управляющим одним из моих клубов в Новом Орлеане? Будешь иметь шестьдесят штук в год плюс проценты, итого семьдесят пять. У тебя будет шикарная машина, будешь ездить на острова, ну, там, девочки и тому подобное.

— С тобой говорили люди из Департамента по иммиграции?

— Что?

— После того как они арестовали Ромеро и Дартеза за то, что те переправляли в страну нелегалов из Колумбии? Ты должен об этом знать. Об этом все знают.

— Ты про... этих нелегалов?

— А то ты не понял.

— Послушай, если хочешь поговорить о латиносах, это не ко мне. Новый Орлеан кишит ими. Правительству давно пора погрузить их на корабли и отправить обратно.

— Самое странное в этом аресте то, что оба явно на кого-то работали. Однако их не посадили и ни один не предстал пред светлые очи Большого жюри. О чем это может говорить?

— Ни о чем. Мне плевать на этих парней.

— Я полагаю, что они стали сотрудничать с федералами. Если бы они работали на меня, мне бы это явно не понравилось.

— Ты что, думаешь, я стану слушать, что говорят обо мне всякие недоумки? Да я был бы сейчас никто, если бы боялся Управления по борьбе с наркотиками, департамента или засранцев типа этого Майноса Дотрива, которые ни хрена не могут доказать, но вдобавок умудряются пороть чушь газетам и всяким недоумкам, которые это глотают.

Его глаза сверкали, кожа вокруг рта была жесткой и бесцветной.

— Я не понимаю тебя. Я вообще не понимаю, что творится в твоей голове, Бубба.

— Ну, раз так, я не знаю, что, черт подери, тебе еще нужно.

— Взаимопонимание — это улица с двусторонним движением, приятель.

— Вон оно как.

— Именно так. Цитату дарю. Можешь положить в банк. До свидания и спасибо за колбаски.

Я встал, чтобы уйти, и он поднялся вместе со мной; его лицо горело от возбуждения, но по-прежнему ничего не выражало, как акулья морда. Вдруг он ухмыльнулся, встал в стойку и сделал ложный выпад левой в мою сторону.

— Ага, попался! — закричал он. — Без всяких, ты отклонился! Не отрицай.

Я уставился на него.

— Ну что уставился, ладно, я погорячился. А ты молодец, я уже и отвык.

— Мне пора, Бубба.

— Черт, уже? Пойдем-ка, разомнемся. Надо же нам побороться, в конце концов. Вот послушай. Я как-то ходил в карате-клуб в Лафайете, ну, где они дерутся ногами, вроде кенгуру. Ну, вышел я на ринг с одним, тот давай махать и дрыгать в воздухе своими вонючими ногами, и все орут, свистят, типа знают, что он меня сейчас на куски порвет. Ну, я врезал ему пару-тройку раз, и он вырубился, в раздевалку его пришлось нести. Вот так-то.

— Послушай, я давно не тренировался, к тому же мне действительно пора.

— Ерунда. По глазам вижу. Ты же хочешь меня сделать. Ну скажи, ведь не против, а?

— Может быть.

Я еле освободился из медвежьей хватки Буббы, как вдруг через застекленную дверь появилась его жена. Она была моложе его как минимум лет на десять. У нее была смуглая кожа и черные волосы, убранные назад лентой, на ней был пестрый красный с желтым купальник с цветочным рисунком и саронг в тон, повязанный вокруг бедер. В руке у нее была коробка из-под обуви с маникюрными принадлежностями. Она была хорошенькой на тот нежный, непритязательный манер, каковы бывают местные девушки, пока годы и тучность не берут свое. Она улыбнулась мне, уселась в кресло, скрестив ноги, скинула одну сандалию и сунула в рот кусок колбаски.

— Дейв, помнишь Клодетт из Нью-Иберия?

— Ты знаешь, я уже всех позабыл. Шутка ли — четырнадцать лет в Новом Орлеане.

— Ну уж ее мамашу, Хэтти Фоттенто, ты должен помнить.

— А вот это да, — ответил я, глядя прямо перед собой.

— Наверняка ты расстался с невинностью в одном из ее борделей на Рейлроуд-авеню.

— Ты знаешь, этого я тоже не помню.

— Ведь ты и твой брат, вы же разносили газеты как раз в том районе. Что, ни разу не?..

— Да вроде и нет, не помню.

— У нее было два заведения на углу, цветные девочки, — напомнил он. — Мы еще туда ходили бить черномазых, а потом снимали бабу за пару баксов.

— Бубба иногда грубо выражается, я к этому привыкла. Пусть это вас не смущает.

— Да меня и не смущает.

— Я не стыжусь своей матери. У нее было много хороших качеств. Например, она не выражалась в приличном обществе, не то что некоторые. — У нее был сильный местный выговор, а круглые, как у куклы, карие глаза имели необычный красный отблеск.

— Бубба, сделай мне джин с соком.

— Твой термос в холодильнике.

— Ну и что? Тогда налей в бокал. Пожалуйста.

— Целый день глушит джин с соком — и хоть бы что, — сказал Бубба. — У нее, наверное, задница дырявая.

— Ну, уж при Дейве-то не надо.

— А что? Он ведь тоже женат.

— Бубба...

— Что?

— Налей мне, пожалуйста.

— Ну, ладно. — Он достал из холодильника термос и охлажденный бокал. — За что я только Кларенсу плачу? Почти всю его работу делаю сам.

Он налил напиток из термоса в бокал и поставил перед ней, продолжая раздраженно смотреть на нее.

— Послушай, не хочу придираться, но тем не менее: ты не можешь подпиливать свои ногти в другом месте? Как-нибудь обойдусь без обрезков ногтей в своем супе.

Она вытерла стеклянную крышку стола бумажной салфеткой и стала подпиливать ногти над коробкой из-под обуви.

— Ладно, пойду-ка я. Было приятно увидеться.

— Ага. Мне тоже пора выдвигаться. Проводи его до машины, Клодетт. В Новом Орлеане сразу по приезде сделаю пару звонков, попробую выяснить, кто хочет тебе зла. Если узнаю, сделаю так, чтобы они перестали. Обещаю. Кстати, на месте этого бармена я бы убрался из города.

С секунду он смотрел на меня, покачиваясь на носках, расправив плечи и сжав кулаки, точно боксер на ринге.

— Эй! — Он ухмыльнулся и подмигнул мне, потом вышел из внутреннего дворика и стал подниматься по винтовой лестнице. Я видел его массивную спину, плоские ягодицы и толстенные бедра.

Его жена проводила меня до машины. Над лужайкой мириады капелек воды из распылителя, разгоняемые ветром, образовали миниатюрную радугу. На юге собирались грозовые тучи, воздух был душным и спертым. Наверху Бубба врубил старую запись Литтл Ричарда на полную катушку.

— Вы и правда меня не помните? — спросила она.

— К сожалению, нет.

— Я встречалась с вашим братом, Джимми, лет десять назад. Как-то мы приходили навестить вас в рыбацкой хижине. Вы крепко набрались тогда и все твердили, что товарный состав не дает вам спать. А когда он проезжал мимо, вы начали стрелять.

Тут я понял, что жена Буббы — не такая уж простушка.

— Боюсь, в те дни такое было не редкость, — ответил я.

— А мне показалось — смешно.

Я старался быть вежливым, однако, как и большинству тех, кто в завязке, мне было неприятно разговаривать о временах, когда я пил, с теми, кто находил в этом что-то смешное.

— Ну ладно, пока. Надеюсь, еще увидимся.

— Вы тоже думаете, что Бубба — псих?

— Не знаю.

— Вторая жена бросила его два года назад. Так он сжег всю ее одежду. Он не псих, он просто хочет, чтобы все так думали и боялись.

— Может быть.

— Он неплохой человек. Просто не все знают, как трудно ему пришлось.

— Многим из нас пришлось несладко.

— Значит, вы его не любите?

— Просто не так хорошо его знаю. А теперь мне пора.

— Как вас легко смутить.

— Желаю вам удачи, миссис Рок. Думаю, она вам не помешает.

— Я слышала, он предлагал вам работу. Надо было согласиться. Те, кто на него работает, зарабатывают кучу денег.

— А кому-то приходится расплачиваться за это.

— Он никого не заставляет делать то, чего человек не хочет.

— Ваша мать держала бордели, но не торговала людьми и не продавала наркотиков. Лучшее, что я могу сказать о вашем муже, — то, что он порядочная сволочь. Думаю, он даже не обидится.

— А вы мне понравились. Приходите как-нибудь на ужин. Я почти всегда дома.

* * *

Я поднялся по посыпанной гравием дорожке и отправился обратно в Нью-Иберия, где меня ждали Энни и Алафэр, чтобы пойти на пикник. Яркое солнце озаряло плантации сахарного тростника и крытые жестью сарайчики, притулившиеся с краев. Огромные старые замшелые дубы, росшие вдоль дороги, отбрасывали большие синие тени. Мне было жаль жену Буббы. В Обществе анонимных алкоголиков мы называли это самоотречением. Мы греем змею на собственной груди и с улыбкой смотрим в лицо опасности.

Бубба замялся, когда услышал, что двое из его людей были арестованы департаментом, — это я заметил. В связи с этим еще острее вставал вопрос о роли департамента во всей этой истории. Совершено очевидно, что они мешали работать Майносу П. Дотриву из Управления по борьбе с наркотиками; я также полагал, что именно люди из департамента стоят за исчезновением тела Дартеза после крушения, когда силы береговой охраны подняли его на поверхность. Не будь я полицейским, черт возьми, я бы сам взялся за департамент. Конечно, они выставят меня вон, но я-то знаю, как их пронять — написать до востребования их начальству в Вашингтон и заваливать их жалобами о нарушении права индивида на свободу информации до тех пор, пока у них не лопнет терпение. Так что почему бы и нет, спрашивал я себя. И, отвечая себе на этот вопрос, я начал чувствовать, как растет во мне чувство целеустремленности и самоотречения.

## Глава 5


Когда я вернулся, Энни и Алафэр заворачивали в вощеную бумагу куски жареной курицы и наполняли лимонадом термос. Я уселся за стол, налил себе стакан чая со льдом, бросил туда пару листиков мяты и стал смотреть в окно, где в ветвях мимозы на заднем дворе шумно возились голубые сойки. Утки в пруду стряхивали воду с крыльев и сбивались в стайки в тени прибрежных камышей.

— У меня странное чувство, — сказал я.

— Вечером пройдет, — улыбнулась Энни.

— Я не о том.

— О чем же?

— Когда я еще был патрульным, в Новом Орлеане был один мерзкий тип по имени Док Стрэттон. Когда социальные работники давали ему место в ночлежке, он являлся в свою комнату и давай выбрасывать на улицу всю тамошнюю мебель: столы, стулья, комоды, лампы, матрацы и прочее — лишь бы в окно пролезало. Ну, все это добро с грохотом летит на тротуар, Док, не давая никому опомниться, выскакивал наружу, подбирал его и тащил в ближайший магазин подержанных вещей. Но что бы он ни вытворял, ему ничего не было. Я был тогда новичком и ничего не понимал, пока мне не объяснили. Ну, во-первых, этот Стрэттон, случись ему высвободить палец из наручников, немедленно совал его в рот и был способен заблевать все сиденья полицейского автомобиля. Он был способен на это где угодно — в тюремной камере, даже в зале суда. К тому же он всюду таскал с собой пушку и чуть что был готов начать пальбу. Такая он был скотина, что даже тюремный надзиратель пригрозил уйти с работы, если Стрэттона опять посадят. Так что Док разгуливал на свободе, годами доводя до белого каления содержателей ночлежек и социальных работников, и если молокососы вроде меня выражали недоумение, нам рассказывали разные поучительные истории.

Лишь много позже я понял, что была еще одна причина, по которой его держали на свободе. Он не только знал весь преступный мир Нового Орлеана, но до того, как пристраститься к бутылке, был слесарем и мог проникнуть в любое помещение быстрее любого взломщика. Так что некоторые ребята из отдела расследований вооруженных ограблений и убойного отдела прибегали к его услугам, если ничего нельзя было сделать законным путем. Однажды к ним поступила информация, что в город приехал из Майами наемный убийца с заданием ликвидировать местного депутата от лейбористов. Так эти ребята сказали Доку, что он назначен специальным агентом новоорлеанского полицейского управления, — тот проник в комнату убийцы в мотеле и стащил его чемодан, пушку, шмотки и чековые книжки, а потом этого парня арестовали по подозрению — как раз была пятница, и они преспокойно продержали его в камере до понедельника, вдобавок подсадив к нему парочку трансвеститов.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — спросила Энни, не глядя в мою сторону.

— Иногда полицейские оставляют людей в покое с определенной целью.

— Я понимаю, те, про кого ты так много рассказываешь, должно быть, интересные и забавные люди, но ведь прошлое есть прошлое, правда, Дейв?

— Помнишь того типа из Департамента по иммиграции? Он ведь больше не приходил. Я уже было подумал — убедил его, что с нами не стоит связываться.

— Наверное, он просто очень занят. Не станет же весь департамент охотиться за одной маленькой девочкой? — На Энни были выцветшие джинсы Levi's и белый топ, открывавший усеянную веснушками спину. Когда она нагнулась над корзиной, я залюбовался плавной линией ее бедер.

— Правительство интересуется тем, чем считает нужным, — ответил я. — Теперь-то я понял, что они просто выжидают. Они дали мне это понять, а я не догадался.

— Хочешь честно? По-моему, ты все это придумал.

— Этот тип из департамента, Монро, расспрашивал обо мне шерифа, хотя ему абсолютно незачем было это делать, достаточно было прийти сюда с ордером и все посмотреть самому. Вместо этого он или его начальство решили узнать, не связан ли я как-то с делом этого Дартеза.

— А нам-то что? — спросила Энни.

— Ты не знаешь, что такое бюрократическая машина в действии.

— Прости, но я не собираюсь тратить свое время на то, чтобы сидеть и гадать, что люди могут со мной сделать.

Алафэр переводила взгляд с меня на Энни: наш тон ее явно озадачил. Энни нарядила ее в розовые шортики, футболку с Микки-Маусом и розовые кеды с резиновыми носами и белыми буквами: ЛЕВЫЙ и ПРАВЫЙ. Энни погладила ее по голове и вручила полиэтиленовый пакет с остатками хлеба.

— Пойди-ка покорми уточек, — сказала она.

— Покормить уточек?

— Ну да.

— Покормить уточек сейчас?

— Ну конечно.

— А Дейв поедет в парк? — спросила она по-испански.

— Поедет, поедет.

Алафэр одарила меня широкой улыбкой и быстро направилась к пруду, на ее загорелых икрах играли солнечные блики.

— Вот что, Дейв. Что бы эти люди из департамента ни сделали, я им ее не отдам. Пусть не мы ее родители, но она — наша.

— Я не досказал тебе про Дока Стрэттона. Когда он окончательно спился, его отправили в мандевильскую психушку.

— И что теперь? Станешь мальчиком на побегушках для департамента?

— Нет.

— Так мы идем в парк?

— Я за этим и приехал, детка.

— Странно все-таки.

— О чем это ты, милая?

— А о том. Дейв, почему ты хочешь сделать из нас сообщников каких-то своих тайных планов? У тебя уже бзик на этой почве. Мы только об этом и говорим, или ты вообще нас не замечаешь. И как я, по-твоему, должна себя чувствовать?

— Постараюсь исправиться.

— Ну-ну.

Она присела за кухонный стол напротив меня. В глазах ее блестели слезы.

— Господь пока не дал нам своих детей, Дейв, — чуть не плача, заговорила она, — а теперь послал эту малышку. Да мы с тобой самые счастливые люди на свете. Вместо этого мы все время боремся, боимся того, что не случилось. Мы без конца говорим о людях, которых я не знаю и знать не хочу. Это все равно что добровольно приглашать домой всякое отребье. Помнишь, ты же сам говорил, что на собраниях анонимных алкоголиков вас учили, что надо положиться на волю Всевышнего. Так почему, почему ты этого не сделаешь?

— С таким же успехом можно попытаться вылечить злокачественную опухоль, стараясь забыть о ней.

Стало тихо. Слышно было, как возятся в ветках мимозы голубые сойки и хлопают крыльями утки, которым Алафэр бросала хлебные крошки. Энни повернулась и принялась упаковывать корзину для пикника, потом встала и быстрым шагом направилась к пруду, хлопнув дверью.

В тот вечер в парке было полно народу: все пришли посмотреть бейсбольный матч. В открытом павильоне угощались вареными раками пожарники. Закатное небо расцветилось лиловым и розовым, прохладный южный ветер обещал дождь. Мы сидели за деревянным столиком, поглощали принесенную с собой снедь и смотрели бейсбольный матч.

Стайки старшеклассников и студентов сновали туда-сюда между стадионом и парковкой, где у них в пикапах в ведерках со льдом было припрятано пиво. Вдоль залива курсировал небольшой прогулочный колесный пароходик с освещенными палубами, видно было кипарисы и старинные довоенные дома того берега. Пахло костерком, раками из павильона и жареными кровяными колбасками, которые продавал негр с тележки неподалеку. Потом оркестрик в павильоне заиграл «Jolie Blonde»41, половина слов которой была на английском, а вторая половина — на французском. И я в который раз будто перенесся в машине времени в ту далекую Южную Луизиану, где прошло мое детство.

Но ни я, ни Энни не заговаривали друг с другом, мы даже избегали смотреть друг другу в глаза. Вместо этого мы весело болтали с Алафэр, катали ее на качелях и каруселях, угощали мороженым. Той ночью в безмолвной темноте нашей спальни мы занимались любовью, повинуясь животному инстинкту, и лишь в конце легонько коснулись губ друг друга. Лежа на спине и прикрыв глаза ладонью, я почувствовал, как она отняла от меня руки и отвернулась. И мне подумалось: наверное, ей так же тяжело, как и мне.

Не прошло и получаса, как я проснулся. В комнате было прохладно, но все тело мое горело, как от солнечного ожога, а шрамы на лице и в паху ныли.

Стараясь не разбудить Энни, я встал, умылся, нацепил брюки защитного цвета и старую гавайку и поплелся на лодочную станцию. Светила луна, и росшие у пруда ивы, казалось, отлиты из серебра. Я уселся за прилавком, не зажигая свет, и уставился на воды залива и покачивающиеся на приливных волнах лодки и пироги, легонько стукавшиеся бортами. Потом встал, открыл холодильник, достал пригоршню льда и растер им лицо и шею. В лунном свете горлышки пивных бутылок сияли янтарем, холодно поблескивали крышки и этикетки, и все вместе походило на странный ночной натюрморт. Я закрыл холодильник, зажег свет и набрал домашний номер Майноса П. Дотрива.

Секунду спустя он взял трубку.

Я посмотрел на часы. Полночь.

— Что происходит, Данкенштейн? — спросил я.

— О Господи.

— Извини, что так поздно.

— Что тебе надо, Робишо?

— Как называются клубы, которыми владеет Эдди Китс?

— Ты только затем и позвонил?

Я не ответил. Он вздохнул.

— В прошлый раз, когда мы говорили по телефону, ты бросил трубку. Мне это не понравилось. По-моему, у тебя плохо с манерами.

— Ладно, извини. Скажи, как называются эти клубы?

— Я тебе вот что скажу. Ты там что, пьяный?

— Нет. Так что с клубами?

— Да, сразу до тебя не доходит. Так ты собираешься навестить нашего бруклинского приятеля?

— Поверь мне, Майнос.

— Пытаюсь. Честно.

— В Лафайете куча народу может дать мне эту информацию.

— Тогда какого было меня-то будить?

— Ты сам должен знать.

— А я не знаю. Ты у нас вообще личность загадочная: не слушаешь, что тебе говорят, играешь по каким-то одному тебе известным правилам, все еще думаешь, что служишь в полиции и что тебе можно совать нос в федеральное расследование.

— Я позвонил тебе, так как считаю, что только ты способен помочь мне разобраться с этими козлами.

— Думаешь, я польщен?

— Значит, нет?

С минуту он молчал.

— Послушай, Робишо, — сказал он наконец. — Хоть у тебя и кочан капусты на плечах, парень ты неплохой. В данном случае это означает, что мы не хотим, чтобы с тобой еще что-нибудь случилось. Брось ты это дело. Мы сами со всем разберемся. Вот, к примеру, скажи мне, на кой тебе вчера понадобилось встречаться с Буббой Роком. Не самая лучшая была...

— Откуда ты знаешь, что я там был?

— Э-э, парень, у нас свои источники информации. Есть некие люди, которые записывают номера машин. Их не запугаешь, даже если попытаешься, — они просто-напросто зафиксируют место и время — и ты попался. Так что забудь про Эдди Китса и ложись спать.

— У него есть семья?

— Нет, только случайные связи.

— Спасибо, Майнос. Извини, что разбудил.

— Ничего, ничего. Кстати, как тебе жена нашего Буббы?

— Целеустремленная барышня.

— Во романтик-то, блин. Она бисексуалка, приятель, и вдобавок отсидела три года в тюрьме за избиение своей подружки-лесбиянки. И где этот Бубба таких находит?

После этого я позвонил старому приятелю-бармену из Лафайета. Сам того не зная, Майнос сказал мне больше, чем собирался. Мой друг сообщил, что Эдди Китсу принадлежат два заведения — одно в здании отеля в Новом Орлеане, а второе — на обочине дороги близ моста Бро на окраине Лафайета. Если то, что сказал про него Майнос, — правда и если Эдди был сейчас в одном из своих баров, то я знал, в каком именно.

Когда я учился в колледже, на шоссе близ моста Бро располагалось множество питейных заведений самого низкого пошиба, склады нефтяных компаний, ипподром, игорные дома и бордель с чернокожими девочками. В субботу вечером здесь собирался весь лафайетский сброд, возле столкнувшихся автомобилей на шоссе валялись осколки разбитого стекла и мелькали огни карет скорой помощи, из открытых настежь дверей кабаков доносился оглушительный грохот дискотек и потасовок. За один вечер можно было напиться, накуриться, подраться и снять девочку, не потратив и пяти долларов.

Я припарковался на другой стороне улицы и посмотрел в сторону бара Китса. Вывеска гласила «Джунгли», само здание бара соответствовало названию: длинная, приземистая, сложенная из шлакоблоков постройка, выкрашенная в бордовый цвет и разрисованная кокосовыми пальмами. Они освещались висящими на деревьях прожекторами. Уголком глаза я заметил на стоянке близ бара два неосвещенных трейлера; видимо, там-то шлюхи Китса и занимались своим древним ремеслом. Проторчав па улице с полчаса, я так и не дождался появления белого «корвета».

Никакого плана у меня не было, и я уж было пожалел, что не послушал совета Майноса. Но сердце мое билось все сильнее, тело горело, а дыхание участилось. Ровно в полвторого я сунул пистолет в карман брюк, одернул гавайку и двинулся к бару.

Входная дверь была выкрашена в ярко-красный цвет — такого цвета бывает лак для ногтей; ее приоткрыли, чтобы выпустить на улицу клубы сигаретного дыма. Освещены были только барная стойка да бильярд в боковой комнате. На огороженной сцене в глубине зала под музыку оркестрика, ухмыляясь, раздевалась рыжеволосая девица; тело ее было сильно напудрено, чтобы скрыть веснушки. Посетителями были в основном работяги с нефтепромыслов и со строительства газопровода. В глубине зала маячили вышибалы в белых воротничках. На официантках были коротенькие черные блузки, открывающие ребра, черные туфли на высоких каблуках и донельзя облегающие розовые шортики.

За барной стойкой сидели и беседовали с посетителями несколько проституток; когда я входил, они окинули меня быстрым оценивающим взглядом. Над стойкой висела клетка, где на игрушечной трапеции апатично восседала маленькая обезьянка; пол клетки был усыпан ореховыми скорлупками и ее испражнениями.

Тут я понял, что мне придется заказать выпивку, ведь, если я попрошу принести «Севен-ап», могут возникнуть подозрения. Я не буду это пить. Я не буду это пить. Хорошенькая официантка принесла мне бутылку пива «Джэкс» за три доллара. Наливая пиво в стакан, она улыбнулась.

— Чтобы остаться на шоу, надо заказать как минимум две порции, — сообщила она. — Как закончите эту, принесу вам вторую.

— Туут не появлялся? — спросил я ее.

— Кто-кто?

— Приятель Эдди, чернокожий.

— Я тут недавно работаю. Скорее всего, я его не знаю. — И она ушла.

Через некоторое время трое посетителей вышли на улицу, и сидевшая за стойкой проститутка осталась одна. Она допила свой бокал, взяла из пепельницы недокуренную сигарету и направилась в мою сторону. На ней были белые шорты и темно-синяя блузка, а черные волосы убраны под голубую бандану. Она была круглолицей и слегка полноватой, и, когда присела рядом со мной, в ноздри мне ударил запах ее духов, лака для волос и сигарет. Ее глаза светились пьяным блеском, а губы еле сдерживали улыбку.

Перед ней выросла официантка, и она заказала коктейль с шампанским. У нее был северный выговор. Она зажгла сигарету и принялась пускать колечки дыма с такой сосредоточенностью, словно пыталась создать из них причудливую картину.

— Ты не видела Туута?

— Ты имеешь в виду того черномазого? — В ее глазах играла лукавая улыбка.

— Ну да.

— А зачем он тебе?

— Просто давно не видел ни его, ни Эдди.

— Интересуешься девочками?

— Бывает.

— Иногда хочется, правда?

— Иногда.

— А когда хочется, но никого нет, тебе становится плохо. Очень. — Она положила ладонь мне на бедро и провела пальцами по моему колену.

— Когда появится Эдди?

— Ты что-то очень любопытен, милый. Смотри, я уже начинаю плохо думать о тебе.

— Я просто спросил.

Она надула губы, коснулась ладонью моего лица, рука ее скользнула по моей груди.

— Не заставляй меня думать, что ты пришел сюда не за девочкой, а с какой-то дурной целью.

Ладонь ее тем временем опускалась все ниже и ниже, как вдруг пальцы ее нащупали рукоятку пистолета. Она испуганно посмотрела мне в глаза, потом вскочила с места, порываясь уйти, но я остановил ее, схватив за руку.

— Ты — легавый! — взвизгнула она.

— Неважно, кто я. Во всяком случае, для тебя. Тебе ничего не грозит. Понимаешь?

Она мгновенно протрезвела, в глазах ее отразились испуг и злоба.

— Где Эдди? — спросил я.

— Он ходит посмотреть на собачьи бои недалеко отсюда, потом возвращается, чтобы подсчитать выручку. Попадись ему на глаза, если хочешь неприятностей.

— Но тебя-то это не касается, ведь так? У тебя машина есть?

— Что-о?

— Машина, говорю, есть у тебя?

— Д-да, а что...

— Сейчас я отпущу тебя, и ты выйдешь на улицу, якобы подышать воздухом, пройдешь к стоянке, сядешь в машину и уедешь. По пути где-нибудь перекусишь. И только попробуй сюда позвонить.

— Ублюдок!

— Выбор за тобой, детка. У меня есть подозрение, что скоро сюда нагрянет куча фараонов. Хочешь остаться — дело твое. — Я отпустил ее руку.

— Сволочь!

Я кивком указал на дверь. Она соскользнула с обитого винилом сиденья, попросила у бармена свою сумочку. Он дал ей сумку и вновь принялся мыть стаканы. Она быстро-быстро направилась к парковке.

Через пару минуть телефон действительно зазвонил, однако снявший трубку бармен так ни разу и не взглянул в мою сторону. Закончив говорить, он налил себе виски с молоком и принялся вытряхивать пепельницы. Разумеется, я знал, что еще немного — и нервы этой девицы не выдержат. Она, конечно же, боялась меня, да и вообще полиции, но еще больше боялась Эдди Китса и, конечно, вернется посмотреть, случилась драка или перестрелка, и постарается как-то выкрутиться.

Помимо этого, скоро должно было начаться это самое представление, и официантка сновала туда-сюда среди столиков, чтобы убедиться, что все заказали по две порции. Я неловко повернулся и нарочно сшиб локтем бутылку.

— Простите, — сказал я, когда она подошла ко мне. — Принесите мне вторую, ладно?

Она подняла бутылку с пола и принялась вытирать со стола. Ее белокурые волосы блестели, тело было крепким — видно, ей приходилось много работать физически.

— Так вы не хотите, чтобы кто-нибудь составил вам компанию?

— Не сейчас.

— Вот как?

— Перебьюсь как-нибудь.

— Здесь не место для неприятностей, милый, — тихо сказала она.

— А что, я похож на того, от кого могут быть неприятности?

— Много от кого могут быть неприятности. Вот от нашего хозяина — точно. Сама видела, как он для смеху нагревал зажигалкой прутья клетки с обезьянкой.

— Почему ты тогда здесь работаешь?

— Не взяли в монастырь, — ответила она и удалилась, унося поднос с напитками.

Вскоре в бар вошел накачанный мужчина, заказал бармену бутылку пива и принялся грызть арахис и болтать с одной из проституток. На нем были ковбойские сапоги лиловой замши, дорогие брюки кремового цвета, красновато-коричневая махровая майка с V-образным вырезом, а с шеи его свисала полудюжина золотых цепочек и медальонов. Свои длинные волосы он красил в светлый цвет и гладко зачесывал назад, как профессиональный борец. Он достал из кармана брюк сигареты и закурил, не переставая щелкать орешки. Меня он видеть не мог: я сидел слишком далеко, в баре царил полумрак, к тому же он не смотрел в мою сторону. Но я-то его хорошо видел, я сразу же узнал, хотя прежде никогда не видел в лицо.

У него была большая голова, бычья шея и живые зеленые глаза; когда он жевал орешки, у него очень заметно перекатывались желваки. Кожа вокруг рта была сероватой и шершавой, как наждачная бумага. Руки его были под стать всему остальному — пальцы-сосиски, запястья в узлах вен. Шлюха, с которой он разговаривал, курила сигаретку, наблюдая за отражением красного огонька в зеркале позади барной стойки; должно быть, ей хотелось казаться равнодушно-надменной, однако всякий раз, когда отвечала ему, ее голос снижался до шепота.

Его-то голос я слышал прекрасно: никогда не забуду этот гнусавый выговор; таким голосом не говорят, а приказывают. Вот и теперь он отчитывал девицу за то, что она слишком много пьет: его бар — не место, где каждая шлюха может накачиваться спиртным на халяву.

Ранее я сказал, что никакого плана у меня не было. Это не так. У каждого алкоголика всегда есть план; пусть глубоко в подсознании, он всплывет наружу, когда придет время.

Я соскользнул с обитого винилом стула. По пути я чуть было не отпил пива из бокала; в бытность пьющим я никогда не оставлял на столе недопитого. От старых привычек не так-то легко избавиться.

У входа к бильярдную я приметил прислоненный к стене кий и взял его в руки. Кий был тяжелый, сужающийся книзу. Я медленно двинулся в его сторону. Поначалу он не заметил меня, болтая с барменом и поедая арахисовые орешки. Тут взгляд его зеленых глаз остановился на моей персоне, он прищурился, словно оба его глаза соединяла некая пружинка на переносице, отряхнулся и уставился на меня.

— Ты на моей территории, ублюдок. Начинай — и ты проиграешь. Уйдешь — никто тебя не тронет.

Я молча подходил к нему все ближе и ближе. Я заметил, как изменилось выражение его глаз, он нагнулся за бутылкой, в карманах его зазвенели монетки, одна нога оперлась на подставку. Тут он понял, что уже слишком поздно, правая рука его поднялась, защищая лицо.

Это неправда, что зло — абстрактное понятие. Злодеяние всегда убийственно конкретно и от этого еще более отвратительно.

Ухватив кий двумя руками за заостренный конец, я с силой развернул его в воздухе, как бейсбольную биту; тяжелая рукоятка, тоненько свистнув, обрушилась на его переносицу. Послышался глухой удар; глаза его едва не вылезли из орбит, он рухнул на усыпанный окурками и арахисовой шелухой пол. Он лежал скрючившись, закрыв лицо руками; из-под его пальцев ручьем бежала кровь. Говорить он не мог, только дрожал всем телом. В баре воцарилась мертвая тишина; никто — ни бармен, ни проститутки, ни посетители, ни полураздетая мулатка-стриптизерша — не проронил ни звука. Застыв точно статуи, они неподвижно стояли в клубах сигаретного дыма.

Тут я услышал, что крутят телефонный диск, и вышел на улицу.

На следующее утро я вернулся в Нью-Иберия, прихватив с собой мотыля, дождевых червей и другой приманки. День выдался ясный и теплый, и свободных лодок у меня практически не осталось. Все время, пока я обслуживал посетителей, стоя за прилавком, я смотрел, не покажется ли машина шерифа, но дорога была пуста. В полдень я набрал номер рабочего телефона Майноса П. Дотрива.

— Мне нужно приехать к тебе. Есть разговор.

— Нет, тебе не следует показываться в Лафайете. Я сам приеду.

— Что так?

— Не думаю, что тебя там будут рады видеть.

Через час около станции притормозил автомобиль, он припарковал его неподалеку и направился ко мне, по привычке пригнувшись на пороге магазинчика. На нем были полотняные брюки, мокасины из блестящей кожи, светло-голубая спортивная рубашка и галстук в красную и серую полоску, с ослабленным у ворота рубахи узлом.

Его коротко постриженные светлые волосы сверкали на солнце. Он огляделся и с улыбкой обратился ко мне:

— Здорово тут у тебя.

— Спасибо.

— И что тебе здесь-то не сидится?

— Что будешь — кофе или шипучку?

— Не пытайся заговорить мне зубы. Ты у нас герой дня. Я даже на работу опоздал сегодня утром, мне ночью позвонили и рассказали о незабываемом ночном представлении в баре «Джунгли». Я же говорил тебе, что мы не занимаемся подобными вещами. Наше дело — бланки заполнять, сообщать этим засранцам об их правах и убеждаться, что им дали адвоката. Слышал, крови было столько, что пришлось тряпкой вытирать.

— На меня уже есть ордер?

— Он не стал писать заявление, хотя к нему в больницу и приходил помощник шерифа.

— Он хотя бы опознал меня?

— Да этого и не надо. Одна из его проституток записала номер твоей машины. Эдди Китс не любит иметь дело с законом, так что не беспокойся, никто к тебе с наручниками не явится. Но вот с лафайетскими легавыми тебе тоже лучше не связываться. Не очень-то приятно, когда в твоем округе появляется некто и начинает лупить людей кием по переносице.

— Сами виноваты. Надо было привлечь его, когда он мне по причинному месту врезал.

— У тебя нездоровый вид.

— Я плохо спал в последнее время. Так что претензии потом, ладно?

— Ну, знаешь... Я всегда знал, что от тебя всякого можно ожидать, но такого... Ты же его чуть не убил.

* * *

В магазин вошли два рыбака и купили приманку и дюжину бутылок пива. Я ссыпал деньги в старый кассовый аппарат.

— Давай-ка прокатимся, — предложил я ему.

Я оставил станцию на Батиста, и мы с Майносом побрели к моему пикапу. Солнце так и пекло.

— Я позвонил тебе сегодня не просто так, — сказал я. — Если тебе не нравятся мои методы, мне очень жаль. Но пойми: не я искал неприятностей, они сами меня нашли. Так что не стоит отчитывать меня в моем собственном магазине, на глазах у моего помощника и покупателей.

— Тоже верно.

— Я никогда раньше так не делал. Неприятное ощущение.

— Всегда трудно играть по чужим правилам. Но если уж ты и решился врезать кому-то кием по башке, то лучшей кандидатуры, чем Эдди Китс, и не придумаешь. Помнишь, я рассказывал, что он поджег проститутку? Так в его досье есть кое-что похуже. Вот, к примеру, год назад был похищен ребенок охраняемого свидетеля. Как ты думаешь, где мы его нашли?..

— Тогда почему вы его не уберете?

Он не ответил, только уставился на негров-рыболовов, сидевших на берегу залива.

— Уж не используете ли вы его как информатора?

— Мы не используем для этих целей убийц.

— Да ладно. Для вас все средства хороши.

— Гангстеров — никогда. Наше ведомство обходится без них. — Он смотрел мне прямо в глаза, на его щеках появились красные пятна.

— Так почему бы вам тогда не упечь его за решетку?

— Ты, наверное, думаешь, что на работе мы только самолетики пускаем. Вовсе нет. Мы делаем много такого, о чем ты даже не подозреваешь. Мы не охотимся за одним человеком, наша цель — накрыть как можно больше этих подонков одни ударом. Единственный способ это сделать — заставить одних давать показания на других. Надо потерпеть.

— Вы хотите добраться до Буббы Рока, так ведь? И поэтому собираете досье на все его окружение, а тем временем его молодчики разгуливают по округе с бейсбольными битами.

— Ничем тебя не проймешь. И вообще, зачем ты мне позвонил?

— Поговорить про Департамент по делам иммиграции.

— Послушай, я сегодня не завтракал. Давай остановимся где-нибудь и перекусим.

— Ты знаешь, что этот Монро из департамента вынюхивает что-то в окрестностях Нью-Иберия?

— Ну да, я про него слышал. Ты беспокоишься за девочку, что живет у тебя в доме?

Я ошарашенно уставился на него.

— У тебя есть удивительное свойство — все время попадаться нам на глаза. Останови-ка здесь, я правда хочу есть. Кстати, тебе придется меня угостить, я забыл дома бумажник.

Я остановился у небольшого заведения, мы уселись за деревянный столик. Негр-хозяин принес нам сэндвичи со свиной отбивной и рис с приправами.

— Так что там про департамент? — спросил Майнос.

— Я слышал, они арестовывали Ромеро и Дартеза.

— Ты-то откуда знаешь? — Он смотрел на бегавших неподалеку чернокожих ребятишек, но взгляд у него стал обеспокоенный.

— Сказал один новоорлеанский бармен.

— Не самый достоверный источник информации.

— Ничего подобного. Ты и сам прекрасно знаешь, что Дартез был связан с какими-то людьми из департамента, иначе зачем им тогда было похищать его тело?

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что департамент использовал этих ребят для контроля за действиями священнослужителей, способствующих незаконной переправке в страну нелегалов.

Он облокотился о крышку стола и стал наблюдать за негритятами, бросавшими бейсбольный мяч.

— А что еще твой приятель-бармен рассказывает про Ромеро?

— Больше ничего.

— А кто он, собственно, такой? Потолковать бы с ним.

— Бубба Рок спросил то же самое. Так что я полагаю, что этот парень в ближайшее время смоется из страны.

— Ну ты даешь. Теперь ты признаешься, что спровадил из города человека, обладавшего ценной информацией. Разреши спросить, как это так получается, что тебе рассказывают то, чего нам ни за что не узнать?

— Я приставил к его башке заряженный пистолет.

— А, ну да. Ты ведь многое узнал о процедуре допроса за время службы в новоорлеанском полицейском управлении.

— Тем не менее я прав, так ведь? Департамент использует их.

— Может быть, и так. Все равно это тебя не касается. Вот что. Мы, из Управления по борьбе с наркотиками, — славные ребята. Наша цель — засадить за решетку как можно больше этих подонков. Мы уважаем парней типа тебя, у которых самые благие намерения, да мозгов маловато. Но советую — не суйся в дела департамента, в особенности если у тебя в доме нелегал.

— Я смотрю, не любишь ты их.

— Мне на них наплевать. А вот тебе следует быть поаккуратней. Однажды я беседовал с высокопоставленным чиновником из службы по делам иммиграции и натурализации, в Белый дом парень метил. Так знаешь, что он мне сказал? «Если поймаете кого из департамента, чистить и жарить их вам придется самим». Так что вот.

— Звучит как очередная байка.

— Ты — прелесть, Робишо.

— Не хочу портить тебе аппетит, но тем не менее: тебе не кажется, что этот самолет затонул потому, что на борту взорвалась бомба? Кто-то хотел убить священника и бедных женщин, бежавших из Сальвадора, после той бойни, что мы там устроили.

— Так ты у нас спец по политике в Центральной Америке?

— Нет.

— Ты там вообще хоть раз был?

— Никогда.

— Ну вот и не говори глупостей.

— Ты просто не пробовал спрятаться от артобстрела в полуразрушенной деревне.

— Хватит пороть ерунду. Я тоже там был, приятель. — Кусок хлеба за его щекой напоминал напряженный желвак.

— Тогда не позволяй этим засранцам из департамента совать нос в твои дела.

Он отложил сэндвич на край тарелки, отхлебнул чая со льдом из своего стакана и задумчиво посмотрел на игравших в тени деревьев ребятишек.

— Ты никогда не задумывался, что с тобой пьяным легче, чем с трезвым? — спросил он. — Прости, я не то хотел сказать. Я тут вспомнил, что у меня в кармане рубашки завалялась кое-какая мелочь. Так что я сам заплачу за обед. Нет-нет, не настаивай. Встреча с тобой — одно удовольствие.

* * *

В церкви было темно, прохладно и пахло камнем, воском, водой и благовониями. Сквозь приоткрытую боковую дверь был виден сад, где мальчишкой вместе с другими ребятами я участвовал в крестном ходе в Великую Страстную пятницу. Как сейчас помню залитый солнцем сад, аккуратно подстриженную лужайку и клумбы желтых и пурпурных роз. В глубине сада в искусственном гротике журчал водопад и стояло каменное распятие.

Я вошел в исповедальню и стал ждать священника. Мы с ним знали друг друга уже двадцать два года, и я ценил его участие в бедах простых людей и за это прощал все — и его всепрощение, и нежелание осудить, — как он в свою очередь охотно отпускал мои немудреные грехи. Наконец он появился: это был крупный широкоплечий мужчина с круглой головой и бычьей шеей. В исповедальне стоял маленький настольный вентилятор с резиновыми лопастями, и ветерок слегка шевелил его волосы.

Я рассказал ему про Эдди Китса. Все: и то, как я набросился на него, как ударил кием по переносице, как он лежал на грязном полу, закрыв лицо руками, а между его пальцев сочилась кровь.

С минуту он молчал.

— Ты желал смерти этого человека?

— Нет.

— Уверен?

— Да.

— Ты бы смог сделать так еще раз?

— Нет, если он оставит меня в покое.

— Тогда забудь.

Я продолжал смотреть на него.

— Тебя все еще что-то беспокоит, Дейв?

— Да.

— Ты во всем признался. Не пытайся судить о том, правильно ты поступил или нет. Что сделано, то сделано. Пускай ты поступил дурно, но ведь это он тебя спровоцировал. Этот человек угрожал твоей жене. Неужели Всевышний не поймет тебя?

— Я сделал это не потому.

— Почему же?

— Я поступил так потому, что хотел напиться. Я все время хотел напиться, аж все нутро горело.

— Не знаю, что и сказать.

Я отворил боковую дверь и вышел в сад. Там пахло розами и цветущими деревьями, журчал водопад. Я присел на каменную скамью возле гротика и уставился на носки своих ботинок.

* * *

Вернувшись домой, я застал Энни в огороде; стоя на коленях, она пропалывала грядки с помидорами, бросая сорняки в ведро. На ней были джинсы и майка, ноги ее были босы, на лице выступили капельки пота. В то утро, еще в постели, я рассказал ей про Эдди Китса. Она ничего не ответила, только молча поднялась с кровати и отправилась на кухню готовить завтрак.

— Почему бы тебе не свозить Алафэр к своим канзасским родственникам? — спросил я, держа в руке стакан чая со льдом.

— С чего это? — На меня она не смотрела.

— Из-за этого Китса.

— Думаешь, он вернется?

— Не знаю. Иногда их достаточно припугнуть, и они отстанут, но, как будет в этот раз, я не знаю. Но рисковать не хочу.

Она набрала пригоршню сорняков и бросила их в ведро, лоб ее был испачкан землей.

— А пораньше нельзя было сказать? — Она по-прежнему не смотрела в мою сторону.

— Прости. Но тем не менее я все равно хочу, чтобы вы с Алафэр уехали.

— Не хочу показаться напыщенной, Дейв, но я никогда не принимаю решений касательно меня или моей семьи из-за подобных людей.

— Энни, это серьезно.

— Конечно. Для тебя. Ты пытаешься строить из себя крутого полицейского, да семья мешает. Вот ты и решил сплавить нас подальше от Луизианы.

— По меньшей мере, подумай об этом.

— А я уже подумала. Сегодня утром. Целых пять секунд. Даже не думай. — Она прошествовала мимо меня с полным ведром, подошла к овражку на краю участка и вытряхнула туда сорняки.

Вернувшись, она несколько минут серьезно смотрела на меня, потом вдруг рассмеялась.

— Дейв, это уже чересчур. По крайней мере, мог бы предложить нам съездить в Билокси или Гальвестон42. Помнишь, что ты сказал, когда посетил Канзас? «Пожалуй, это единственное место в Америке, которому атомная война пошла бы на пользу». И после этого ты хочешь меня туда отправить?

— Ну ладно, поезжайте в Билокси.

— Не выйдет, сладенький. — Она направилась па задний двор, воинственно помахивая ведром взад-вперед.

* * *

В тот вечер мы отправились на праздник в Сент-Мартинвилль. Движение по главной улице было перекрыто, чтобы люди могли потанцевать, и на импровизированной дощатой эстраде, устроенной прямо на берегу залива, сменяя друг друга, выступали акадский струнный оркестр и рок-группа. На фоне лавандово-розового неба зеленели верхушки деревьев, легкий бриз шевелил листву дубов в церковном саду. По странной причине рок-н-ролл в Южной Луизиане остался таким же, как в пятидесятые годы — в эпоху Джимми Рида, Клифтона Шенье, Фэтса Домино и Альберта Эммонса. Я сидел за деревянным столиком близко к эстраде, слушал музыку и смотрел на танцующих; передо мной стояла тарелка с красной фасолью, рисом и жареным выменем. Энни и Алафэр отправились искать туалет.

Вскоре с запада поползли черные тучи, порывы ветра понесли по улице опавшие листья, скомканные газеты, бумажные тарелки и пластиковые стаканчики. Однако концерт продолжался, всем было наплевать на дождь и гром; в конце концов, жизнь-то одна — так давайте веселиться. Я сидел и размышлял о том, почему мы становимся именно такими, а не другими. Почему я стал пить: были ли то остатки инстинктивной тяги маленького ребенка к бутылочке с соской, а может, дело в генетической предрасположенности или влиянии окружающих. Вспомнился мне сержант из нашего взвода, и я подумал: вот уж на кого окружающая среда никак не смогла повлиять.

Он вырос в закопченном промышленном городке где-то в Иллинойсе, одном из тех мест, где самый воздух пропитан дымом и выхлопами, а река настолько загажена сточными водами и химикалиями, что как-то раз даже загорелась. Он жил с матерью в низеньком двухэтажном доме, и весь мир его ограничивался работой — он служил стрелочником на железной дороге — и пивной да бильярдной в субботу вечером. По всем признакам он должен был стать одним из тех людишек, что обречены прожить серую, безрадостную жизнь, единственными мало-мальски заметными событиями которой стали бы безрадостная женитьба да повышение зарплаты. Ничего подобного — он был отважным человеком, хорошим другом и заботливым командиром, и, когда мое мужество и сметливость отказывали мне, его хватало на двоих. Мы прослужили бок о бок семь месяцев, однако всякий раз, когда я вспоминаю о нем, передо мной встает одна и та же картина.

Мы только что вернулись в лагерь после двухдневного пребывания под палящим солнцем и перестрелки, в которой вьетнамские солдаты были на расстоянии каких-то пяти миль от нас и в ходе которой мы потеряли четверых. Все тело ныло от усталости, и даже сон не спасал. Это была моя дурацкая идея — устроить эту бессмысленную и бесполезную ночную вылазку; мы моментально напоролись на засаду, были атакованы с флангов и потеряли наших лучших людей. День давно наступил, солнце жарило вовсю, а мне все чудились автоматные очереди из АК-47, вспышками прорезающие черно-зеленый полумрак джунглей.

Тут мой взгляд упал на Дейла, нашего сержанта; склонившись над жестяным тазом с водой, он выжимал свою рубаху. На его загорелой спине отчетливо выступали позвонки, ребра выпирали, а черные волосы были влажными от пота. Он повернул ко мне свое худое славянское лицо. Столько доброты и тепла было в этих глазах, ни одна женщина на меня так не смотрела.

Неделю спустя, когда круживший над деревьями в поисках места для посадки вертолет вдруг завалился на бок и рухнул, он погиб.

Да, личность моего покойного друга явно противоречила всем гипотезам о законах становления характера человека. Тем временем к загородке подкатило с полдюжины мотоциклов «Харли Дэвидсон», на каждом из которых сидело по две женщины, и к толпе танцующих присоединились Клодетт Рок и ее подруги. Наездницы были одеты в промасленные джинсы и черные рубашки с надписью «Харли», под которыми явно ничего не было. Кроме того, их украшали усыпанные заклепками широкие ремни, банданы на индейский манер, цепи, татуировки и сапоги-казаки с металлическими набойками. В руках у каждой была упаковка пива, а из карманов рубах торчали сигаретные пачки. Было в них что-то странно притягательное — как у героинь комиксов про воинов-варваров в кольчугах и кожаных одеждах.

Совсем иначе выглядела жена Буббы. На ней был черный лиф с рисунком из красных сердечек, открывавший для взора пышную грудь, джинсы на бедрах, позволявшие видеть оранжево-пурпурную татуировку в виде бабочки возле пупа. Тут она заметила меня в толпе и двинулась в мою сторону, покачивая бедрами.

Она нагнулась над столиком и улыбнулась мне. От нее разило пивом и марихуаной. В ее глазах играла ленивая улыбка, она закусила губу, словно не давая слететь с языка непристойному предложению.

— Где супруга-то? — спросила она.

— Сейчас придет.

— Она разрешит тебе потанцевать со мной?

— Боюсь, я не очень хороший танцор, миссис Рок.

— Ну, значит, у тебя хорошо получается что-то другое. У каждого есть свой талант.

— Наверное, я — один из тех несчастных, которых природа обделила.

Она томно улыбнулась.

— Солнце спряталось, — сказала она. — А я-то хотела еще подзагореть. Как ты думаешь, я достаточно загорела?

Я ковырнул в тарелке и попытался изобразить на лице добродушную ухмылку.

— Говорят, что у нас в роду были негры и индейцы, — сообщила она. — А мне все равно. Как говорили цветные девочки моей мамаши, у черной ягодки сладкий сок.

Тут она сняла пальцем капельку пота, выступившего на моем лбу, и засунула палец в рот. Сидевшие вокруг уставились на меня, и я почувствовал, что краснею.

— Так мы идем танцевать? — И принялась двигать бедрами в такт песне Джимми Клэнтона, звучавшей со сцены в тот момент. Грудь ее колыхалась, бедра гуляли туда-сюда, она постоянно облизывала губы, точно мороженое ела, и неотрывно смотрела на меня. Сидевшее за соседним столиком семейство пересело подальше от нас. Синие джинсы плотно обтягивали ее ягодицы, руки с растопыренными пальцами были согнуты в локтях у груди. Танцуя, она опускалась все ниже и ниже, демонстрируя незагорелую верхнюю часть своих буферов всем желающим. Я отвернулся и уставился на сцену и тут заметил, что к нам направляется Энни, держа за руку Алафэр. Энни и Клодетт Рок встретились взглядом и мгновенно все поняли, как это могут только женщины. Но Клодетт нисколько не смутилась, в ее красновато-карих глазах продолжала играть ленивая улыбка. Она подмигнула нам, нехотя положила руку на плечо одному из танцевавших поблизости мужчин, и он увлек ее за собой в толпу.

— Кто это? — спросила Энни.

— Жена Буббы Рока.

— Похоже, вы тут без меня славно провели время.

— Судя по всему, она курила «мута».

— Что-что?

— Травку.

— Мне понравилась эта ее оранжевая бабочка. У нее здорово получается ею двигать.

— Она ходила в танцевальную студию. Ладно тебе, ничего такого не было.

— Бабочка? Оранжевая бабочка? — спросила Алафэр. На ней была желтая бейсболка с изображением утенка Дональда, с козырьком в форме клюва, который крякал, если на него нажимали. Я усадил ее себе на колени и пару раз нажал на клюв. Мы все трое рассмеялись, и я был рад, что отвлек внимание Энни. Уголком глаза я успел заметить, как Клодетт Рок танцует с парнем, крепко прижавшись к нему.

На следующий день врач снял швы. Когда я проводил языком в уголке рта, кожа на ощупь напоминала велосипедную камеру. Потом я отправился на собрание анонимных алкоголиков. Вентилятора в комнате не было, стояла духота и воняло сигаретным дымом. Я никак не мог ни на чем сосредоточиться.

* * *

До лета оставалась неделя-другая, и дни становились все жарче. Однажды мы сидели за столиком на веранде и ужинали. Я пытался читать газету, но строчки разбегались у меня перед глазами. Тогда я сходил на станцию посмотреть, все ли лодки вернули, потом вернулся в дом и заперся в дальней комнате, где у меня хранились тяжелоатлетические снаряды и коллекция старых джазовых пластинок. Я поставил старую пластинку с концертом Банка Джонсона и под хрустально-чистые звуки его саксофона принялся поднимать сорокакилограммовую штангу, чувствуя, как с каждым рывком мои мускулы становятся тверже и все быстрее бежит по жилам кровь.

Через четверть часа я порядком вспотел; скинув рубашку, я нацепил тренировочные штаны и кроссовки и устроил себе пробежку вдоль берега залива. Опухоль в паху, появившаяся после удара Эдди Китса, почти полностью спала, дыхание мое было ровным, пульс — в норме. Мне бы радоваться, что в моем немолодом уже теле осталось столько сил и выносливости, но мне было слишком ясно, что эти приятные ощущения не в силах способствовать подъему жизненной энергии; я не замечал ни живописности майских сумерек, ни мерцающих в ветвях деревьев светляков, ни плесканья рыбы в зарослях водяных лилий. Летние вечера в Южной Луизиане сказочно красивы, но теперь я не чувствовал этой красоты.

Странная была ночь. Звезды на темном небе напоминали горящие угольки. Ветра не было, и листья деревьев казались отлитыми из меди. Вода залива была гладкая и неподвижная, как стекло. Когда взошла луна, легкие облачка на темном небе превратились в длинные серебристые перья.

Я принял холодный душ и прилег на кровать рядом с Энни. Она провела пальцами по моей груди. Она лежала близко-близко, и я чувствовал ее дыхание.

— Ничего, Дейв, переживем и это. В семейной жизни всякое бывает. Не стоит расстраиваться.

— Ты права.

— Может быть, я была эгоисткой, хотела, чтобы было так, как хочется мне.

— Ты это о чем?

— Я просто думала, что с твоим прошлым покончено, что ты сможешь взять и вычеркнуть из своей жизни пятнадцать лет службы в полиции Нового Орлеана. Но ведь так не бывает.

— Я сам принял решение уйти со службы. Ты тут ни при чем.

— Ты написал заявление об уходе, вот и все. Но ты не смог уйти.

Я молча уставился в темноту. На наших телах играли лунные блики.

— Может быть, тебе стоит вернуться? — спросила Энни.

— Не стоит.

— Потому что ты думаешь, что одна я на станции не управлюсь?

— Потому что полиция — выгребная яма.

— Говори что хочешь — я-то знаю, что ты чувствуешь на самом деле.

— Я всегда искренне восхищался своим первым напарником. Это был честный, мужественный и добрый парень. Однажды случилась автокатастрофа, и маленькой девочке отрезало руку осколками лобового стекла. Так он кинулся в ближайший бар, набрал льда в полу плаща и завернул в него руку девочки, и потом ее благополучно пришили на место. Но перед тем, как уйти в отставку, он изменился.

— И как же он изменился?

— В худшую сторону. Стал брать взятки, обирать проституток, а однажды застрелил чернокожего подростка.

— У тебя такой возмущенный голос. Ты сейчас взорвешься.

— Я не возмущаюсь. Я констатирую факты. Ты варишься в этом, начинаешь говорить и думать как преступники, потом совершаешь поступок, на который, тебе казалось, ты не способен, — и тогда ты понимаешь: все, я скатился. Это тяжелый момент.

— Но ты-то не такой и никогда таким не станешь. — Она положила руку мне на грудь.

— Потому что нашел в себе силы уйти оттуда.

— Это ты так думаешь. В душе ты так и остался полицейским. — Она положила на меня свою ногу и провела ладонью по моей груди и животу. — Тут одному офицеру не помешает капелька женского внимания.

— Завтра я схожу к монахиням и запишу Алафэр в детский сад.

— Неплохая идея, шкипер.

— А потом мы все вместе сходим в бассейн и где-нибудь в Сент-Мартинвилле поужинаем.

— Как скажете, офицер. — Она крепче прижалась ко мне. — Какие еще будут планы?

— Завтра вечером в парке будет бейсбольный матч. Давайте устроим себе маленький праздник.

— Разрешите вас здесь потрогать? О-о, а я-то думала, офицер такой правильный, на него женские чары не действуют. Мой пупсик, оказывается, неплохой актер.

Она поцеловала меня в щеку, потом в губы, уселась на меня верхом и, смеясь, заглянула в глаза. Ее милое лицо, загорелое тело и пышная белая грудь в лунном свете казались серебристыми. Она приподнялась, помогая мне войти в нее, ее рот округлился; я принялся целовать ее волосы, шею, грудь, гладить ее плечи, спину и упругие бедра. Наконец-то вся усталость и напряжение трудного дня, спрятанные в моем теле, как спрятан солнечный свет в бутылке виски, покинули его, растворились в ритме ее дыхания, в ласке рук и во всей ее любви, огромной, неумолимой и всепоглощающей, как море.

* * *

Сны уводили меня в тысячи мест. Порой мне грезилось, как мы с отцом рыбачим с пироги; рано-рано — еще не растаял предрассветный туман — я забрасываю спиннинг рядом с поваленным стволом кипариса, и вот уже трепыхается на поверхности воды золотисто-зеленый большеротый окунь. В ту ночь мне приснились военные вертолеты; они летели низко-низко над пологом джунглей и реками цвета кофе с молоком. Во сне они летели беззвучно и были похожи на огромных стрекоз на фоне лавандового неба. Когда они подлетели ближе, я увидел стрелка, высунувшегося из кабины и пускавшего очередь за очередью вниз, по деревьям. Поток воздуха, поднимаемый лопастями, пригибал верхушки деревьев, пули вздыбливали воду в реках, стучали по крышам брошенных рыбацких деревень, вспахивали жидкую грязь придорожных канав, взрыхляли рисовые поля. Я видел лицо стрелка — оно казалось испуганным и постоянно дергалось от отдачи автомата. Мне был виден только один его глаз — сощуренный, слезящийся от бездымного пороха, в нем словно в зеркале отражались горящие деревни, жители которых попрятались под землю, как мыши, опустошенные земли и туша водяного буйвола, лежащая и гниющая на жаре. Его руки покраснели и распухли, палец намертво вцепился в спусковой крючок, во все стороны летели стреляные гильзы. Стрелять-то, собственно, было уже не в кого, но он не переставал жать на курок. Он до конца жизни ни на миг не забудет этот уголок земли, который разорил собственными руками, который стал его наркотиком, его карой. Тишина в этом сне была хуже крика.

Я проснулся от раскатов грома, звука подъезжавшей машины и резкого кваканья лягушки-быка на пруду. Меня никогда не интересовало толкование сновидений, мне достаточно было проснуться и понять, что это был всего лишь сон. Во мне еще теплилась надежда, что когда-нибудь подобные сны прекратятся. Помнится, я где-то читал, что Оди Мерфи — самый прославленный американский солдат времен Второй мировой — всегда ложился спать, положив под подушку пистолет 45-го калибра. Наверняка это был славный малый и храбрый воин, но он так и не смог до конца избавиться от воспоминаний о пережитом, они настигали его во сне. Древние греки молились Морфею, чтобы отогнать мстительных фурий. Я просто-напросто просыпался, успокаивался и ждал, когда снова смогу заснуть.

Но слишком много звуков и воспоминаний наполняли ту ночь, и я не смог прибегнуть к своей обычной тактике. Я напялил шлепанцы, прошел на кухню, налил себе стакан молока и, не одеваясь, медленно побрел к пруду. Утки спали, сбившись в кучу в зарослях камыша, вода в пруду напоминала опрокинутое зеркало, в котором отражался небосвод. Я уселся на скамейку близ покосившегося старого сарая и стал глядеть на пастбище и маленькую плантацию сахарного тростника на соседском участке. К одной из стен сарая была прибита ржавая вывеска «Хадакол», по меньшей мере тридцатипятилетней давности.

Производство этого напитка было организовано неким сенатором, и он славился не только содержанием такого количества алкоголя и витаминов, что мертвого поднимет, но и тем, что, собрав определенное количество упаковок, можно было выиграть билеты на шоу, в котором участвовали Джек Демпси, Руди Уолли и канадский великан шести футов росту. Да, как мало надо было человеку для счастья во времена моего далекого детства.

Внезапно с юга сверкнула молния, налетевший порыв ветра взлохматил гладь пруда и зашелестел листвой деревьев в моем саду. Коров уже давно согнали с пастбища, запахло дождем и серой, и я почувствовал, что давление резко упало. Я допил молоко, привалился к стенке сарая и закрыл глаза. Вдыхая свежий, омытый дождем воздух, я понял, что моей бессоннице конец, вот сейчас я вернусь в свою спальню, лягу рядом с женой и крепко просплю до рассвета.

Но, открыв глаза, я увидел, как два темных силуэта, которые незамеченными пробрались сквозь сад, быстро метнулись к крыльцу. Я мгновенно вскочил на ноги, отогнав мысль, что все еще сплю; у меня внутри все оборвалось. Подобное ощущение мне довелось испытать во Вьетнаме, когда противопехотная мина взорвалась прямо у меня под ногами. Я бросился бежать к дому, услышал, как они пытаются взломать дверь, но еще раньше я с ужасом понял, что самым страшным моим кошмарам суждено сбыться в эту ночь и пробуждение не спасет меня. Я споткнулся, скинул шлепанцы и побежал босиком; земля была жесткой, берег усыпан щепками и ржавыми гвоздями, упавшими с просевшей крыши сарая, но я продолжал бежать к дому, крича: «Я здесь! Это я!»

Но звук моего голоса потонул в раскатах грома, стуке дождевых капель о крышу веранды, гулких ударах лома о дверной замок, скрипе петель, сухом щелчке подавшегося замка, когда дверь наконец открылась и они прошли в гостиную. Мой собственный крик, казалось, был не громче комариного писка; тут я услышал пальбу и увидел вспышки огня в окне спальни. Они стреляли и стреляли, с щелчком перезаряжая оружие, вспышки огня озаряли комнату, где моя жена осталась лежать в одиночестве, укрытая простыней. Пули разбили окно спальни, и во двор со звоном посыпались осколки стекла и клочки занавесок, пули искромсали угол деревянной стены, со свистом отскакивали от лопастей вентилятора. Очередная вспышка молнии выхватила из темноты мое побелевшее лицо.

Выстрелы стихли. Я стоял под дождем, запыхавшийся, босой, полуголый, не отрывая взгляда от разбитого окна спальни, откуда сквозь обрывки занавесок на меня воззрился человек с автоматом в руках. Тут я услышал щелчок затвора. Он заряжал обойму.

Я кинулся к стене дома, вжался в кипарисные доски стены и медленно-медленно пополз под окнами к крыльцу. Мне было слышно, как кто-то из них споткнулся о телефонный провод, сорвал аппарат с рычага и швырнул на пол. Ступни мои были разбиты в кровь, на лодыжке зиял рваный порез, но я не чувствовал боли. В голове у меня шумело, во рту пересохло, я судорожно соображал, понимая при этом, что я безоружен, что соседи в отъезде и я бессилен спасти Энни. По моему лбу словно назойливые насекомые ползли капли дождя и пота.

Оставалось одно — бежать на лодочную станцию, где был телефон. Вдруг дверь распахнулась, и оба стрелявших вышли на веранду; мне было слышно, как скрипят половицы под их ногами. Сначала шаги слышались в одном направлении, потом в другом. Единственное, что оставалось сделать одному из них, чтобы достать меня в упор, — перелезть через перила веранды. Внезапно шаги стихли, и я понял, что что-то привлекло их внимание. По грунтовой дороге в направлении моего дома с грохотом ехал грузовик-пикап, освещая себе путь единственной фарой. Я понял, что это Батист: он жил неподалеку отсюда и наверняка слышал выстрелы даже в такую грозу.

— Ч-черт, грузовик-то, похоже, сюда, — сказал один.

Второй что-то на это ответил, но из-за дождя я не разобрал слов.

— Можешь оставаться здесь и пристрелить его, раз тебе приспичило. Зря я сюда перся. Про бабу ты мне вообще ничего не сказал, — вновь заговорил первый. — С-сука, грузовик поворачивает. Я сматываюсь. В следующий раз сами разбирайтесь.

Я услышал, как он быстро-быстро побежал по ступенькам. Его сообщник некоторое время медлил — я слышал, как скрипит под его ногами пол, — потом резко развернулся и последовал за первым. Они бежали через сад с оружием наперевес, как пехотинцы во время марш-броска.

Я вбежал в спальню и зажег свет; сердце мое так и билось. Пол был усыпан стреляными гильзами и крупными дробинами, на спинке кровати и на цветастых обоях виднелись следы пуль. Простыня, которой она была по-прежнему укрыта, намокла от крови. Она лежала, отвернувшись к стене, ее белокурые волосы разметались по подушке, одна рука безжизненно свисала.

Я коснулся ее ступней, ее залитой кровью икры, я взял ее руку в свои, я гладил ее белокурые волосы. Наклонившись над кроватью, я поцеловал ее глаза, поднял ее руку и поднес ее к губам. Тут меня стало трясти, и я как подрубленный упал на колени возле кровати и уткнулся головой в подушку.

Не знаю, сколько времени я так пролежал, не помню, как поднялся на ноги; тело мое горело, я задыхался, желтый электрический свет резал глаза, на ватных ногах я добрался до комода и дрожащими руками достал из ящика пистолет и снял его с предохранителя. В моем мозгу уже рисовалась картина, как я бегу через сад наперерез их машине, и голос чернокожего парнишки из нашего взвода покричал над самым ухом: «Чарли надоело тут торчать. Бежим в туннель. Надерем им задницы, лейтенант».

Внезапно я понял, что нет никакого парнишки из нашего взвода, что мне все это пригрезилось. Батист стоял рядом со мной и крепко держал мои руки своими черными лапищами, заглядывая мне в глаза.

— Они ушли, Дейв. Оружие не поможет, — сказал он.

— Подъемный мост. Мы перережем им дорогу.

— Не поможет. Они ушли, — повторил он, на сей раз по-французски.

— А грузовик на что?

Он отрицательно покачал головой, потом осторожно забрал у меня пистолет, обхватил меня за плечи, довел до гостиной и усадил на диван.

— Сиди здесь и ничего не делай, — сказал он. Из кармана его джинсов, оттопырившись, торчал пистолет. — Где Алафэр?

Я тупо уставился на него. Он с шумом выдохнул и облизал губы.

— Оставайся тут. Не двигайся. Понял, Дейв? — спросил он.

— Понял.

Он вошел в комнату Алафэр. На черном небе бесновалась молния, и сквозь развороченную дверь в дом проникал холодный ветер. Я закрыл глаза.

Я встал с дивана и на негнущихся ногах прошел в спальню Алафэр. У двери я помедлил, точно горе сделало меня чужим в собственном доме. Батист сидел на краю кровати, держа на коленях судорожно всхлипывавшую Алафэр.

— С ней все в порядке. И ты скоро успокоишься, Дейв. Батист позаботится о вас, вот увидите, — сказал он. — Господи, Господи, как жесток мир к этой малышке.

Он грустно покачал головой.

## Глава 6


В день похорон Энни шел дождь. Собственно, дождь шел всю неделю. Вода капала с листьев, стекала ручейками с крыш, собиралась в грязные лужи во дворе; поля и плантации сахарного тростника казались серо-зелеными сквозь пелену дождя. Я встретил в лафайетском аэропорту родителей Энни, прилетевших самолетом из Канзаса, привез их в залитую дождем Нью-Иберия и устроил в мотеле. Отец, рослый фермер с волосами песочного цвета, могучими руками с заскорузлыми ладонями и мускулистыми запястьями, курил сигару и смотрел в окно на раскисшие от дождя окрестности, лишь изредка открывая рот. Мать, плотно сбитая набожная сельская женщина, розовощекая, светловолосая и голубоглазая, пыталась скрыть неловкость, толкуя о перелете из Вичиты и о том, что ей впервые в жизни пришлось лететь на самолете, но голос ее звучал как-то неуверенно, а глаза все время избегали моего лица.

Когда мы поженились, они отнеслись ко мне с предубеждением. Я был старше Энни, к тому же лишь недавно бросил пить, а моя служба в убойном отделе, среди преступников, казалась такой же чужой и далекой, как и мой выговор и французская фамилия.

Я был уверен, что они — по меньшей мере, отец — винили меня в гибели дочери. Да и я сам по большому счету винил себя.

* * *

— Похороны в четыре, — сказал я. — Сейчас я отвезу вас в мотель, а в половине четвертого заеду за вами.

— Где она сейчас? — спросил отец.

— В морге.

— Отвези меня к ней.

— Гроб закрыт, мистер Баллард.

— Отвези нас к ней. Немедленно.

Энни похоронили на нашем старинном семейном участке старого кладбища при церкви Св. Петра в Нью-Иберия. Кирпичные склепы там были покрыты слоем белой штукатурки, самые старые из них просели и поросли плющом. Дождь заливал бетонные дорожки кладбища и стучал по брезентовому пологу над нашими головами. Когда помогавшие на похоронах сотрудники морга опустили гроб с телом Энни в склеп и собрались запечатать вход мраморной плитой, один из них отвинтил прикрепленное к двери распятие и вручил мне.

Я не помню, как вернулся в лимузин, помню только лица присутствовавших — матери и отца Энни, Батиста и его жены, шерифа, нескольких наших друзей. Путь с кладбища тоже не остался в моей памяти. Единственное, что отпечаталось в мозгу, — струи дождя, что заливали красный кирпич улиц и литую кладбищенскую ограду и стекали по моим волосам на лицо. Свисток товарного поезда где-то вдали — и потом я вдруг осознаю, что стою посреди газона у здания морга с его полыми деревянными колоннами и декоративным фасадом довоенной поры, который от дождя казался серым, и слышу звук отъезжающих машин.

— Пошли в грузовик, Дейв. — Батист тронул меня за плечо. — Давай, ужин готов. Ты весь день не ел.

— Надо отвезти родителей Энни в мотель.

— Они уже уехали. На вот, хоть плащ накинь. Ты же не собираешься стоять здесь и мокнуть, как утка?

Он улыбнулся мне, по его лысой макушке стекали капли дождя, зубы его были большими, как лопаты. Я позволил ему крепко взять меня за руку и отвести к пикапу, где у открытой дверцы в цветастом хлопчатом платье и с зонтом в руке стояла его жена. Все время поездки я тихо сидел между ними. Сперва они пытались заговорить со мною, но потом поняли, что это бесполезно, и я молча смотрел сквозь лобовое стекло на размытую, покрытую лужами дорогу, на мокрые стволы дубов, на легкую, словно навевающую сон, завесу тумана над заливом. Нависшие над дорогой деревья, освещенные серым светом дня, казались тоннелем, сквозь который можно было проникнуть под землю, в холодную закрытую комнату, где раны исцеляются сами собой, где червь не тронет плоть, а приподняв крышку закрытого гроба, можно увидеть сияюще-прекрасное лицо.

* * *

Я вновь вернулся к своей работе на лодочной станции; сдавал напрокат лодки, торговал приманкой, накрывал на стол и откупоривал пивные бутылки, улыбаясь резиновой улыбкой. Я вдруг почувствовал, что окружающие очень добры и внимательны ко мне, как бывает с тем, кто теряет близких; однако вскоре мне уже хотелось бежать от всех этих бесконечных соболезнований, рукопожатий и похлопываний по плечу. Скорбь — эгоистичное чувство, и порой его не хочется ни с кем делить.

Вот так и со мной. Когда следователи во главе с шерифом свернули окровавленные простыни и собрали все гильзы в качестве вещественных доказательств, я запер дверь в нашу спальню, словно заключив в эту комнату всю свою боль и память, которую можно было воскресить поворотом ключа. Когда жена Батиста с ведром и тряпкой пришла замыть кровь с досок пола, я примчался со станции и наорал на нее по-французски, со всей грубостью и бесцеремонностью белого рабовладельца, бранящего черную рабыню; на ее лице появилось выражение обиды и замешательства, она развернулась и побрела к пикапу.

В ту ночь меня разбудил топот босых ног и странный звук, будто кто-то поворачивает ручку двери. Я приподнялся с дивана (оказывается, я заснул в гостиной под работающий телевизор) и увидел, что Алафэр пытается войти в нашу спальню. На ней были пижамные штаны, а в руках — пластиковый пакет, в котором мы хранили черствый хлеб. Ее глаза были открыты, но лицо было как у спящего. Я подошел к ней. Она смотрела на меня невидящими глазами.

— Покормить уточек с Энни.

— Это сон, малышка, — сказал я.

Я попытался забрать у нее пакет, однако ее руки продолжали крепко сжимать его, она продолжала двигаться вперед с упорством лунатика. Я погладил ее волосы и легонько потрепал щеки.

— Пойдем-ка обратно в постельку, — сказал я.

— Покормим уточек с Энни?

— Мы покормим их утром. Завтра, — добавил я по-испански. Я попытался улыбнуться и поднял ее на ноги. Она схватилась за ручку и повертела ее туда-сюда.

— Где она? — спросила Алафэр по-испански.

— Она ушла, малышка.

А что еще я мог сказать? Я подхватил ее на руки, отнес в ее комнату, уложил на кровать и накрыл простыней. Присев рядом, я погладил ее мягкие волосы. Она лежала на кровати, залитая лунным светом, маленькая и несчастная. Вдруг ее глаза открылись, губы задрожали, совсем как тогда, в церкви, она посмотрела на меня, и я со сжавшимся сердцем понял, что она догадалась: а как же иначе — ведь мир, в котором она появилась на свет, был гораздо страшнее любого ночного кошмара.

«Les soldados llegaron en la lluvia у le hicieion dan о a Annie?»43

Единственными словами, которые я понял, были «солдаты» и «дождь». Но даже если бы я понял все, все равно не смог бы ей ответить. Пожалуй, мне самому требовался ответ на этот вопрос, ибо теперь я навечно обречен спрашивать себя, почему я ушел из дома, чтобы предаться воспоминаниям о прошлом и пытаться побороть свой алкогольный невроз именно тогда, когда моя жена больше всего нуждалась во мне?

Я притянул Алафэр к себе и прилег рядом. Ее ресницы были мокры от слез.

* * *

В один прекрасный день, когда на голубом небе витали легкие облачка, а работа шла своим чередом — словом, без всякого видимого повода, — я откупорил бутылку пива «Джэкс», поглядел, как с янтарного горлышка стекает пена, орошая дощатый пол моего магазинчика, и залпом выпил. Двое моих приятелей-рыбаков, сидевших в этот момент за деревянным столиком поодаль, переглянулись; лица их словно окаменели. В наступившей тишине я услышал, как Батист, чиркнув спичкой, закурил сигару. Когда я взглянул на него, он швырнул спичку в окно, и она с шипением упала в воду. Он отвернулся от меня и стал смотреть в окно, пуская дым.

Я достал бумажный пакет, сунул туда пару бутылок пива, насыпал сверху льда и сунул пакет под мышку.

— Я прокачусь на лодке вдоль залива, — сказал я ему, — через час-другой закрой станцию и присмотри за Алафэр, пока я не вернусь.

Он молчал, не отрывая взгляда от залитого солнцем залива и прибрежных зарослей тростника и водяных лилий.

— Слышишь меня? — переспросил я его.

— Ты делай что хочешь. Можешь не беспокоиться, о малышке я позабочусь. — Он отправился в дом, где Алафэр раскрашивала книжку, сидя на ступеньках крыльца.

Я сел в лодку и поплыл вдоль берега, наблюдая, как приливная волна с пеной разбивается о стволы кипарисов. Всякий раз, когда я подносил бутылку ко рту, ее пронизывал солнечный луч. Я плыл бесцельно: не выбирал ни направления, ни пункта назначения, у меня не было планов не только на этот день, но даже на ближайшие пять минут. Да и какой прок в планах? Ни лесной пожар, ни наводнение, смывшее городок в штате Кентукки, не имели никаких планов, как не было их и у молнии, что поразила фермера в вымокшем поле. И никто ведь ничего не заметил! Раз строить планы бессмысленно, с какой стати я, Дейв Робишо, должен был что-то планировать? Так что я решил пустить все на самотек. Американская военная политика давно оценила преимущества подобной тактики. Суть проста: какой-нибудь политически нестабильный и географически неудобный регион объявляется зоной свободного огня; ну а потом, стоя посреди сожженной напалмом земли, можно было преспокойно придумать причину: зачем, собственно, нужно было нападать на несчастную страну.

К вечеру у меня кончилось горючее; днище лодки к тому времени было усыпано пустыми бутылками из-под пива и размокшей коричневой бумагой, а от растаявшего льда образовалась изрядная лужа. Я подгреб к берегу, бросил якорь, выбрался из лодки и в сумерках добрел до ближайшей закусочной, где купил упаковку пива и полпинты «Джим Бим». Затем я вернулся в лодку, выгреб на середину и предоставил свое суденышко воле течения. Над моей головой кружили светляки, поодаль на поверхности показалась голова стремительно плывущего аллигатора. Я отхлебнул виски и запил его пивом. Виски всегда действовало на меня по-разному: иногда мгновенно воспламеняло изнутри, как в момент сгорает в огне кусок целлофана, иногда же я мог пить целыми днями, впадая в состояние тихой эйфории и при этом полностью себя контролируя, так что вполне мог сойти за трезвого. Тогда-то мне в голову и начинали лезть неприятные воспоминания, которые мне хотелось спалить напрочь, как фотопленку на горячих углях.

Вот и теперь вспомнилось мне, как мы с отцом однажды отправились на утиную охоту. Мне в ту пору было лет тринадцать. Мы устроили засаду на берегу пролива Сабин, как раз возле того места, где он впадает в Мексиканский залив, день выдался пасмурный и ветреный, местность кишела дикими утками и прочей водяной птицей, и с утра нам удалось настрелять достаточно. Но через какое-то время отец стал отвлекаться, вероятно, потому, что вечером порядком набрался, в дуло его двенадцатизарядного дробовика забилась грязь, и когда высоко над нами — слишком высоко для хорошего выстрела — пролетели три канадских гуся, он встал в позу, прицелился, неловко повернув ружье под углом к моей голове, и выпустил всю обойму. В воду посыпались обрывки пыжа, мелкая дробь, порох и стальные иглы. Я стоял, оглушенный выстрелом, все лицо было в черных точках горячего пороха, точно в крупицах молотого перца. Потом я помню, как он вытирал мне лицо влажным носовым платком, в его глазах застыло выражение стыда, а изо рта разило пивом. Он попытался отшутиться, мол, вот что бывает с теми, кто забывает ходить в церковь, но мне было слишком знакомо это выражение его глаз — оно появлялось всякий раз, когда его запирали на ночь в участке за дебош в каком-нибудь баре.

До нашего лагеря была всего четверть мили — достаточно было переплыть залив, и там, среди зарослей травы и тростника, стояла хижина на сваях. Он сказал, что только возьмет другой дробовик и вернется, а я в это время могу начать ощипывать и потрошить уток, лежавших аккуратной кучкой на смятой пожухшей траве. Вдобавок эти гуси скоро опять прилетят, — добавил он.

Но стоило ему сесть в лодку, как он тут же налетел на полузатонувшее бревно и сломал винт, как тростинку.

Я прождал его два часа, мой нож уже был весь в крови. С юга подул колючий ветер, небо еще больше нахмурилось, с техасского побережья доносились выстрелы — там тоже кто-то охотился на уток.

На берегу была привязана чья-то пирога. Я разрядил дробовик, собрал ловушки для птиц, сложил выпотрошенные тушки уток в холщовый ягдташ и, разместив все это на носу лодки, сел в нее и поплыл к нашей хижине.

Тем временем ветер переменился и задул резкими порывами с северо-востока, и, как усердно я ни работал веслами, меня продолжало неумолимо сносить в сторону Мексиканского залива. Я греб и греб, стирая в кровь ладони; попытался было бросить якорь, но по тому, как натянулась веревка, понял, что он не достигает дна, и в отчаянии посмотрел на стремительно удаляющийся берег Луизианы.

Волны бросали мне в лицо хлопья пены, я чувствовал соленый вкус морской воды; волны играли моей пирогой, точно скорлупкой, я намертво вцепился в борта лодки, и каждый раз, когда деревянное днище лодки ударяло мне по копчику, сердце мое сжималось от испуга. Я попытался вычерпать воду консервной банкой, да только весло потерял; его стремительно унесло течением. Потоки воды заливали лежавший на носу лодки груз; рядом со мной плыли вырванные с корнем кипарисы и даже перевернутая деревянная хибара с крыльцом, похожим на разверзнутую пасть, жадно глотающую воду.

Вскоре меня подобрал небольшой рыболовный катер, на борту которого находился и мой отец. Меня обсушили, переодели, накормили горячими бутербродами и напоили какао с молоком. Но с отцом я стал разговаривать только на следующее утро: сон помирил меня с ним, чего не смогли сделать его объяснения про винт.

— Все оттого, что тебя бросили. Когда тебя кто-то бросает, неважно почему, ты очень злишься. Когда твоя мама сбежала от меня с тем типом, мне было плевать, что это я ее довел. Я уложил его на землю у нее на глазах, а когда он попытался встать, я снова ему врезал. Потом я узнал, что у него в кармане был пистолет и ему ничего не стоило пристрелить меня прямо там. Но она не позволила ему, она знала, что я успокоюсь; и я на тебя не сержусь, потому что знаю, что ты сейчас чувствуешь.

Самое противное, Дейв, это когда ты остаешься один по своей вине. Прямо как енот, Дейв: когда он попадает в капкан, то отгрызает собственную лапу, чтобы удрать.

И вот теперь, когда я сидел в лодке посреди залива, смотрел на розовое закатное небо и пурпурные облака, плывущие с запада, и глотал теплый воздух пополам с виски — теперь-то я понял, что тогда имел в виду мой отец.

У енота острые зубы, ему небось хватает двух минут. У меня же впереди была целая ночь, чтобы проесть себя до костей. И вот я нашел идеальное место, чтобы это сделать, — небольшой бар, выстроенный из красного кирпича, стоявший в стороне от грунтовой дороги, в сени дубовых деревьев. Одно из тех местечек, где у каждого в кармане опасная бритва, где безбожно смешивали бурбон с чем ни попадя, а музыка была оглушительной — аж стекла тряслись. Через два дня пышногрудая негритянка в пурпурном платье подняла мою голову из лужи пива. Солнце едва-едва взошло, и его лучи заливали окна равномерным белым пламенем.

— Твое лицо — не тряпка, милый, — сказала она, глядя на меня сверху вниз, уперев руку в бок; в пальцах у нее дымилась сигарета.

Затем она ловко сунула руку в задний карман моих брюк, извлекла оттуда мой бумажник и открыла его. Я обессилено смотрел на нее.

— Я не краду деньги у белых, — вновь заговорила она, — они мне их сами отдают. Обман, торговля или путешествие, милый; похоже, что тебе выпадает путешествие.

Она сунула мой бумажник обратно, смяла в пепельнице свою сигарету и направилась к телефону на стойке, а я так и остался сидеть, размякнув в кресле, с мокрой от пива щекой и больной головой. Минут через десять автомобиль шерифа округа Сент-Мартин доставил меня на берег, где ждала моя лодка, и оставил там, одинокого, больного и дрожащего.

* * *

Когда я наконец добрался до лодочной станции, я попросил Батиста посмотреть за Алафэр еще денек и три часа проспал на диване с включенным вентилятором, потом встал, побрился и принял душ, думая, что к концу дня приду в норму. Но вскоре у меня в желудке начались жуткие спазмы, и некоторое время я провел, склонившись над раковиной.

Потом я опять залез в ванну и пятнадцать минут простоял под холодным душем, почистил зубы, надел чистые штаны и джинсовую рубаху и заставил себя съесть чашку мюсли. Даже после холодного душа при работающем вентиляторе рубаха на мне вмиг пропиталась потом.

Я забрал Алафэр у Батиста и отвез ее к своей двоюродной сестре, учительнице-пенсионерке, которая жила в Нью-Иберия. Мне было мучительно неудобно, что приходится таскать Алафэр из одного дома в другой, я и так уже пропьянствовал два дня, а ее совсем забыл; но иного выхода у меня не было, ведь и Батист, и его жена работали, а сам я был слишком измотан душевно и физически, чтобы позаботиться о себе, не говоря уже о ком-то еще. К тому же существовала вероятность, что убийцы могут вернуться в дом.

Я попросил сестру присмотреть за Алафэр пару дней, а сам поехал в здание суда, чтобы встретиться с шерифом. Но когда я припарковался перед зданием суда, то уже взмок от пота, на влажных ладонях ясно отпечатались следы руля, а голова гудела. Я добрел до бильярдной на Мейн-стрит, и там, в прохладном баре, наслаждаясь ветерком от вентиляторов, выпил три порции коктейля, наконец ощутив, как понемногу отпускает жуткое похмелье, последствие вчерашнего виски.

Но я знал, нельзя откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, иначе завтра я сделаю то же самое, и так далее, и так далее, и в конце концов мой долг вырастет до чудовищных размеров; так раздувается голодный удав, проглотивший кролика. Но тогда мне было наплевать. Энни погибла из-за того, что я не смог расстаться с прошлым. Я ушел из новоорлеанского полицейского управления — вечно пьяный мальчик на побегушках, который вообразил, что ему до чертиков надоели лицемерие и жестокость правоохранительной системы большого города, на самом же деле я наслаждался всем этим, упивался своим знанием человеческих пороков, и мне была противна обычная жизнь, тоскливая и однообразная; мой отравленный алкоголем организм привык к адреналину, прилив которого он испытывал, почуяв опасность.

Я купил бутылку водки, но не притронулся к ней до утра.

* * *

Сто грамм, которые я выпил за завтраком, жгли стенки желудка. Мне пришлось полчаса обтираться мокрым полотенцем, чтобы перестать потеть, я почистил зубы, побрился, принял душ, надел кремового цвета брюки, черную рубашку-поло, галстук в красно-серую полоску и через полчаса уже сидел напротив шерифа. Тот писал, время от времени с любопытством поглядывая на меня и в нерешительности слушал мои слова.

— Тебе жарко? Ты весь красный, — сказал он.

— А ты на улице был? Жара дикая.

Он рассеянно кивнул, почесал ногтем щеку в красно-синих прожилках и положил перед собой чистый лист бумаги. Через застекленную дверь его кабинета я видел, как склонились над своими столами его помощники. Здание было новым и обладало особым прохладным, кондиционированным запахом современного офиса, однако помощники шерифа остались прежними долговязыми недотепами, и даже плевательницы возле каждого стола никуда не делись.

— Откуда ты знаешь об открытии нового участка?

— В газетах писали.

— Дейв, служащие этого участка будут получать около восемнадцати тысяч в год. В Новом Орлеане тебе платили гораздо больше. Неужели ты согласишься на столь низкое жалование?

— Не в деньгах дело. У меня есть лодочная станция и собственный дом, а мне больше ничего и не надо.

— Несколько моих помощников метят на этот пост. Им это не понравится.

— Их проблемы.

Он сунул лист бумаги в ящик стола и воззрился на меня. По выражению его лица было очевидно, что некая мысль не дает ему покоя с тех пор, как я высказал свою просьбу.

— Я никому не собираюсь давать жетон шерифа, чтобы развязать ему руки, — наконец сказал он.

— Ну, для этого мне жетона не потребуется, — ответил я.

— Еще как потребуется.

— Я был хорошим полицейским и нарушал правила только тогда, когда меня вынуждали.

— Я знаю. Но мы говорим не о прошлом, а о настоящем, Дейв. Ты хочешь сказать, что сможешь быть объективен, расследуя убийство собственной жены?

Я облизнул губы. Хмель вдруг со страшной силой ударил мне в голову. Спокойно, думал я, стиснув зубы, у тебя почти получилось.

— Когда расследуешь любое убийство, очень трудно быть объективным, — возразил я. — Когда ты догадываешься, чья это работа, то начинаешь разыскивать этих парней. Как говорил мой старый напарник: «Ловишь их и лупишь по задницам». Но я никогда не убивал зазря, я скручивал им руки за спиной и доставлял в участок, хотя вполне мог оставить их валяться на тротуаре, и ничего бы мне за это не было. Послушай, некоторые из твоих помощников, должно быть, иногда выходят за рамки дозволенного. А все оттого, что они непрофессионалы. Когда-нибудь они бросят это дело и пойдут содержать бары, водить грузовики или просто поколачивать своих жен. Им никогда не стать настоящими полицейскими.

Он моргнул.

— Они могут нарассказать тебе, что парень сопротивлялся во время задержания, а иной раз их пошлешь арестовать проститутку, а они даже не смогут ее найти, а уж если отправить их в негритянские кварталы, они весь город на уши поставят.

— Дело не только в этом, Дейв. Выпивка.

— Если я стану неадекватен, можете меня уволить.

— Все в округе любят и уважают тебя, Дейв, — сказал он. — И мне не нравится, что ты опять берешься за старое.

— Со мной все в порядке, шериф, — ответил я, заглянув ему прямо в глаза. Не хотелось обманывать ничего не подозревавшего человека, но куда мне было деваться? Козырей у меня на руках почти не осталось.

— Такое впечатление, что ты недавно... эээ... перегрелся на солнце, — сказал он.

— Я пытаюсь бороться с этим. В основном успешно. Если я когда-нибудь заявлюсь на работу нетрезвым, можете смело меня уволить, вот и все. Как вы думаете, где сейчас убийцы Энни?

— Не знаю.

— Они занимаются своими делами, снимают девочек, а может быть, сидят в баре и потягивают мятный коктейль. Они чувствуют в себе столько силы, сколько нам с вами и не снилось. Я слышал, как кто-то из них сравнивал это с «приходом».

— Почему ты мне все это рассказываешь?

— Потому, что знаю, о чем они сейчас думают. Не думаю, что тебе и твоим помощникам это известно. Знаешь, что они сделали сразу после того, как убили Энни? Они отправились в бар, не в первый попавшийся, нет, они тщательно выбирали, в какой именно, потом молча сидели там, курили и потягивали «Джек Дэниэлс». Захмелев, они посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись... Посмотрим с другой стороны. Какие у вас на них улики?

— Гильзы и пули, которые мы извлекли из стены и подобрали с пола, ну, еще монтировка, которую они бросили на крыльце, — ответил он.

— Но ни одного отпечатка.

— Нет.

— Выходит, почти ничего. Остаюсь я. Убивать приходили меня, а не Энни. Вскоре все ваше расследование к этому и сведется. Вам придется допрашивать меня что ни день.

Он облокотился о письменный стол и закурил сигарету, задумчиво глядя на своих помощников, один из которых в это самое время нагнулся над плевательницей и сплюнул.

— Мне надо переговорить с людьми, но, думаю, проблем не будет, — сказал он наконец. — Но учти, Дейв, тебе придется заниматься не только расследованием убийства своей жены, но и выполнять множество рутинной работы, как обычному полицейскому.

— Разумеется.

Он выпустил клуб дыма и сквозь него посмотрел на меня: не изменилось ли выражение моего лица? Потом, словно отгоняя непрошеную мысль, он спросил:

— Как ты думаешь, кто мог это сделать?

— Не знаю.

— За день до убийства ты сказал то же самое; тогда я тебе поверил. Но прошло уже почти две недели, и у тебя наверняка появились гипотезы на сей счет. Я не хочу думать, что ты чего-то не договариваешь и все-таки решил действовать самостоятельно.

— Просто слишком у многих был мотив. К примеру, у этого новоорлеанского бармена рука на любого поднимется, а я не только сунул его башкой в вентилятор и приставил пистолет к самому его носу, я еще и натравил на него Буббу Рока, так что ему пришлось убраться из города. Я врезал Эдди Китсу кием по физии на глазах у его проституток, пришел в дом к Буббе Року и сказал: если узнаю, что это он подослал ко мне Китса и гаитянина, то ему придется пенять на себя. Возможно, это был Туут и еще кто-то, кого я не знаю. Может быть, заезжие наемные убийцы, которых подослали Бубба или Эдди Китс. А может быть, кто-то из прошлого. Иногда случается, что человек выходит из тюрьмы и начинает мстить.

— В Новом Орлеане считают, что бармен уехал на острова.

— Может быть. Хотя сомневаюсь. Этот Джерри — крыса, а крысы прячутся в норы. Буббы он боится гораздо больше, чем полицейских, так что вряд ли сейчас нежится на пляже. К тому же он — маменькин сынок и никуда далеко от мамочки не спрячется.

— Честно сказать, Дейв, этот случай поставил меня в тупик. Я никогда раньше не сталкивался с подобными преступлениями. Я послал людей допросить Эдди Китса, а он только ковырял в носу и заявил им, что пусть они либо арестуют его, либо убираются вон. А бармен и одна из работавших на него девиц показали, что в ночь убийства Энни он был в своем клубе.

— Так вы что, допрашивали их по отдельности?

— Не знаю, — смущенно ответил он.

— Ничего. Мы поговорим с ними позже, — сказал я.

— Я лично ходил к Буббе Року. С такими, как он, невозможно иметь дело. Хоть кол на голове теши, ему все нипочем. Помню, лет тридцать назад это было: когда в парке Бубба, пацан еще, не смог отбить мяч и его команда проиграла; стоит он после матча, мороженое ест, тут к нему подлетает его папаша и давай лупить его по ушам. А тот смотрит на него и хоть бы хны.

— И что он тебе сказал?

— Что был дома и спал.

— А его жена что говорит?

— В ту ночь она была в Новом Орлеане. Так что алиби у Буббы нет.

— А оно ему и не нужно. Бубба гораздо более ловкий парень, чем всякие Эдди Китсы.

— Он сказал, что ему очень жаль Энни. По-моему, он был искренен.

— Может быть.

— Сдается мне, что ты считаешь его законченной скотиной.

— Так и есть.

— Чего ты хочешь этим добиться?

Про себя я подумал, что любой легавый, который рискнет считать Буббу Рока невинным гражданином, вряд ли многого добьется. Однако я предпочел промолчать об этом и лишь спросил, когда я смогу получить звезду шерифа.

— Через пару-тройку дней, — ответил он. — А пока советую тебе немного успокоиться. Рано или поздно мы найдем этих парней.

Как я неоднократно отмечал, человек он был честный, но, к сожалению, мир большого бизнеса занимал его мысли гораздо сильнее, чем полицейские обязанности. Как правило, большинство преступников остаются безнаказанными. В Нью-Йорке наказание за свои преступления несут лишь около двух процентов преступников, а в Майами этот показатель составляет четыре процента. Если вы хотите узнать, какая группа населения наиболее критично и враждебно относится к нашей системе правосудия, не тратьте время на членов разного рода радикальных партий; опросите методом случайной выборки десяток жертв преступлений, и по сравнению с ними любые самые экстремистски настроенные политиканы покажутся вам наивными мечтателями.

Я пожал шерифу руку и вышел на улицу; стоял влажный и душный полдень. На придорожных пастбищах коров сгоняли в тень дубов, а на дороге белые цапли ковыряли коровьи лепешки длинными клювами. Я ослабил галстук и вытер рукавом пот со лба.

Пятнадцать минут спустя я сидел в прохладном полутемном баре и держал в руке завернутый в салфетку бокал «коллинса»; однако никак не переставал потеть.

* * *

Водка — старый друг большинства тех, кто пьет втихаря. У нее нет ни цвета, ни запаха, ее можно смешивать практически с чем угодно — никто тебя ни в чем не заподозрит. Основным ее недостатком для меня, как любителя виски, было то, что она так легко и незаметно пьется в бокалах, наполненных колотым льдом, кусочками фруктов, сиропом и засахаренными вишенками, и практически не замечаешь, что ты уже пьян в стельку.

— Вы, кажется, сказали, что уйдете в четыре? — спросил меня бармен.

Он указал глазами на часы с подсвеченным циферблатом, висевшие над барной стойкой. Я поднял глаза и попытался сфокусировать взгляд на стрелках и цифрах. Моя ладонь скользнула в карман рубашки.

— Ч-черт, кажется, я забыл очки в машине.

— Больше пяти.

— Вызовите мне такси, ладно? Н-не возражаете, если я оставлю свой грузовик на вашей парковке?

— На сколько? — Он мыл бокалы, не глядя на меня, и говорил тем бесцветным голосом, которым обычно стараются скрыть раздражение к определенным клиентам.

— Скорее всего, до завтра.

Он не удостоил меня ответом, вызвал такси и продолжил мыть стаканы в алюминиевой раковине.

Через десять минут подъехало такси. Я допил свой коктейль и поставил бокал на стойку.

— А за грузовиком я кого-нибудь пришлю, — сказал я бармену.

Я вернулся домой в такси, уложил в чемодан две смены белья, попросил Батиста отвезти меня в аэропорт и в половине седьмого уже летел коммерческим рейсом в Ки-Уэст через Майами.

Я прихлебывал свое второе виски с содовой и смотрел в иллюминатор на сине-бирюзовые воды вокруг западной оконечности острова, там, где Мексиканский залив впадает в Атлантику, на волны, разбивавшиеся о коралловые рифы и лижущие песок ослепительно-белых пляжей. Четырехмоторный самолет начал снижаться, описал большой круг над океаном и, постепенно выравниваясь, направился к аэропорту; показалась узенькая полоска шоссе, соединяющего Ки-Уэст с Майами, кокосовые пальмы вдоль пляжей, лагуны с белыми пятнами прогулочных катеров и яхт, приливные волны, приносящие на берег ленты бурых водорослей, волны, вдребезги разбивающиеся о прибрежный мол, и как-то вдруг — ровные ряды деревьев и неоновые огни улиц самого города в пурпурных лучах заходящего солнца.

Ки-Уэст — это город дикого винограда, фикусов, магнолий, красного дерева, королевских и кокосовых пальм; город балконов, засаженных геранью и жасмином и увитых кроваво-красной бугенвиллеей. Он был построен на коралловом песке, с трех сторон окружен водой, и под воздействием соленого ветра краска на деревянных постройках приобрела бесцветно-серый оттенок. В разное время город этот населяли то индейцы, то головорезы Жана Лафита — они заманивали торговые корабли на рифы и грабили их; здесь жил Джеймс Одюбон44, кубинские политические эмигранты, художники, гомосексуалисты, наркоторговцы и всякий сброд, которому просто некуда больше ехать.

В Ки-Уэст полно маленьких пивных, забегаловок, где можно отведать сырых устриц, ресторанчиков, пропахших вареными креветками, оладьями с начинкой из моллюсков и жареной рыбой, маленьких бухточек, где рыбаки расставляют сети на омара, кирпичных пакгаузов и государственных оружейных заводиков XIX века. На тенистых улочках стояли наспех сколоченные дома с деревянными ставнями и покосившимися верандами. Из-за летней жары туристов почти не осталось, и ничто не нарушало обычный ритм жизни. По дороге в мотель таксисту пришлось заехать на заправку, и некоторое время я просидел в машине, глядя на пожилых негров, сидевших на пустых ящиках близ бакалейной лавочки, на корни фикуса, пробуравившие бетонный тротуар, на залитые тусклым вечерним светом мощеные улицы и темные верхушки деревьев, и почудилось мне, что вовсе я и не уезжал из Нью-Иберия на поиски лишних неприятностей.

Но я-то уехал.

Я поселился в мотеле на южной оконечности острова и заказал в номер бутылку виски и ведерко льда. Потом выпил пару порций, предварительно разбавив виски водой, принял душ и переоделся. Посмотрев в окно, я увидел трепещущие на ветру кокосовые пальмы и красное закатное солнце, окрасившее воду в цвет бургундского вина. Коралловые рифы образовали возле самого берега небольшую естественную гавань, где покачивались на рейде несколько парусных лодок. Я распахнул окно, чтобы впустить прохладный бриз, потом вышел и отправился но Дюваль-стрит к ресторану моего приятеля, где работала официанткой Робин.

Однако не успел я пройти и пары шагов, как в желудке у меня вновь заурчало. Я заглянул в бар «У Джо» и заказал выпивку, пытаясь привести мысли в порядок. Вообще-то, не все, что я сегодня сделал, представлялось мне поспешным решением. Робин действительно была моим лучшим «контактом» из всех, кто связан с новоорлеанским сбродом, работавшим на Буббу Рока, и мне пришлось звонить своему другу по междугородке, чтобы убедиться, что она все еще работает в его ресторане; но ведь я мог попытаться расспросить ее и по телефону, прежде чем срываться в Ки-Уэст.

Этот вывод заставил меня признать, что по правде единственной причиной, по которой я приехал, было сосущее чувство одиночества. Вдобавок когда ты с трудом себя контролируешь. А еще ты снова пьян и неизвестно, чем это все кончится. А еще... еще музыкальный автомат играет «Сладкий».

— Что это у вас за старье играет? Этой песне уже, поди, лет двадцать, — спросил я у бармена.

— О чем это ты?

— Нового у вас ничего нет? 1987-й на дворе.

— Автомат сломан, парень. И вообще, полегче, а?

Я вышел на улицу. Мое разгоряченное от выпивки лицо овевал теплый ветер. Возле бара был маленький пирс; некоторое время я простоял, глядя, как волны заливают деревянный настил и как снуют в воде маленькие рыбки, вспыхивающие тусклым зеленоватым светом.

Ресторан был полон, а хорошо освещенный чистый бар вполне подходил, чтобы пропустить пару рюмок перед ужином. Когда я вошел, то почувствовал себя ныряльщиком, покинувшим свой батискаф и погрузившимся в сверкающе-враждебное подводное царство.

Метрдотель внимательно посмотрел на меня. Я, конечно, поправил галстук и попытался разгладить мятые полы пиджака, но мне все-таки стоило надеть темные очки.

— У вас заказан столик, сэр? — спросил он.

— Скажите Робин, что приехал Дейв Робишо. Я подожду в баре.

— Простите?

— Скажите ей, что здесь Дейв из Нового Орлеана. Мою фамилию трудно воспринять на слух.

— Сэр, я советую вам встретиться с ней в нерабочее время.

— Послушайте, вы наверняка прекрасно разбираетесь в людях. Посмотрите на меня. Разве похоже, что я собираюсь уходить?

Я заказал выпивку и через пять минут увидел ее. На ней было короткое черное платье и белый фартук, ее фигура и танцующая походка заставляли мужчин искоса поглядывать на нее. Она улыбнулась мне, но в ее глазах я прочел замешательство.

— И ты проделал такой путь из-за меня? — спросила она.

— Как ты, детка?

— Неплохо. Ничего себе работенка. Эй, не вставай.

— Ты когда заканчиваешь работу?

— Через три часа. Пойдем, посидишь со мной. Блин, тяжелый-то какой.

— Пьяный ветер дул сегодня утром в Нью-Иберия.

— Ладно, пошли-ка с мамочкой и закажем что-нибудь поесть.

— Я ел в самолете.

— Оно и видно, — усмехнулась она.

Мы уселись в обтянутые светло-коричневой кожей кресла по ту сторону бара. Она закурила сигарету.

— Дейв, что ты делаешь? — спросила она.

— О чем ты?

— Об атом. — Она постучала ногтем по моему бокалу виски с содовой.

— Надо же иногда расслабиться.

— Ты что же, с женой поругался?

— Закажу-ка я себе еще порцию. Ты-то что будешь, кофе или кока-колу?

— Буду ли я кофе? Браво, Дейв. Послушай, я постараюсь смыться пораньше, вот только кончится запарка с ужином. Вот тебе ключ от моей квартиры, и через часик я подойду. Это недалеко.

— У тебя дома есть что-нибудь выпить?

— Пара бутылок пива, и все. Я тут хорошо себя веду, Дейв. Никаких колес, никакой выпивки. Ты не представляешь, как хорошо я себя чувствую по утрам.

— Встретимся «У Джо».

— Что ты там забыл? Туда ходят какие-то придурки из колледжа, которые где-то слышали, что на стены тамошнего туалета ссал Эрнест Хемингуэй... бррр...

— Увидимся через час, детка. Ты — прелесть.

— Ага, посетители бара «Улыбка Джека» мне тоже так говорили. Особенно когда пытались пощупать. По-моему, сегодня утром тебе прямо в башку угодила молния.

Когда примерно через час она появилась «У Джо», я сидел в одиночестве за одним из дальних столиков, поток воздуха от напольного вентилятора колыхал мою штанину, а мокрый рукав моего полотняного пиджака, висящий на стуле, хлопал на ветру, точно вывешенная на просушку простыня. Большая раздвижная дверь была нараспашку, и были видны пурпурные огни улицы. Двое полицейских пытались задержать пьяного, причем вели себя крайне бесцеремонно. Ему светила кутузка.

— Пошли, лейтенант, — сказала она.

— Подож-ж-жди-ка, пусть легавые свалят. Башка так и кружится. Ки-Уэст не место для неприятностей.

— Стоит мне тряхнуть сиськами, они шляпы снимают. Такие джентльмены. Хватит пить, пошли.

— Я должен рассказать тебе кое-что. Про мою жену. А потом ты мне поподробнее расскажешь кое о ком из наших новоорлеанских знакомых.

— Завтра утром. Сегодня вечером мамочка будет готовить тебе бифштекс.

— Ее убили.

— Что?!

— Расстреляли в упор из обрезов. Да, такие дела.

Она уставилась на меня, открыв рот. Ее ноздри побелели.

— Ты хочешь сказать... что Бубба Рок убил твою жену?

— Может быть, он. А может, и нет. С такими, как Бубба, никогда точно не знаешь.

— Дейв, мне очень жаль. Господи Иисусе. А я тут при чем? Господи, я не верю.

— Ты тут ни при чем.

— Если бы так, ты бы не приехал.

— Я просто хотел расспросить тебя кое о чем. Да и просто увидеть.

— Наверное, потому-то ты неровно дышал ко мне, когда еще не был женат. Ладно, поговорим об этом, когда просохнешь. — Она осмотрелась; поток прохладного воздуха ерошил ее короткие черные волосы. — Это местечко — дыра, и вообще весь город — дыра. Полным-полно лесбиянок и проституток из Нью-Йорка без гроша. Зачем ты только меня сюда отправил?

— Ты же вроде сказала, что здесь неплохо.

— Как мне может быть неплохо, когда у людей жен убивают? Ты, видать, сам полез на рожон, Дейв. Не послушал мамочку.

Вместо ответа я потянулся к стакану.

— Не выйдет, милый. Сегодня мы больше пить не будем. — Она забрала у меня стакан и вылила его содержимое прямо на стол.

Она жила на втором этаже ветхого оштукатуренного дома с красной черепичной крышей на углу Дюваль-стрит. Одну из стен разрушал огромный баньян, а крошечный двор зарос травой и лохматыми бананами. Квартира Робин состояла из крошечной кухни и спальни, отгороженной шторкой, а диван, обеденный стол и стулья будто привезли с распродажи подержанных вещей.

Робин была доброй и старалась от чистого сердца, но стряпня ей не удалась — в особенности с точки зрения человека, чей желудок был отравлен алкоголем. Бифштекс подгорел, картошка плавала в жутковатой смеси жира, сажи и пережаренного лука; кухня пропиталась дымом и запахом неаппетитной стряпни. Я попытался съесть хоть немного, но не смог. Алкоголь выжег мое нутро, кожа на лице стала серой и жесткой; такое впечатление, что я разом постарел на сотню лет или кто-то просунул мне нож между ребер и медленно проворачивает.

— Тебе что, плохо?

— Нет, просто надо прилечь.

С минуту она смотрела на меня при свете свисавшей с потолка лампочки без абажура. У нее были зеленые глаза и густые длинные ресницы, так что, в отличие от большинства своих товарок с Бурбон-стрит, накладные ей были ни к чему. Она достала из комода две чистые простыни и постелила мне на кушетке. Я плюхнулся на нее, разулся и принялся тереть лицо руками. Я снова стал потеть, и даже от пота тянуло алкоголем, как тянет сыростью и холодом из открытого колодца. Она принесла мне подушку.

— Робин, — позвал я.

— В чем дело, лейтенант? — спросила она.

Я положил ладонь ей на запястье. Она присела рядом, смотря прямо перед собой, скрестив руки на груди и поджав колени под своим черными платьем.

— Ты уверен, что ты этого хочешь? — спросила она.

— Уверен.

— Неужели ты только затем и приехал? Что, поближе никого не нашлось?

— Не говори так. Ты знаешь, как я к тебе отношусь.

— Не знаю, правда не знаю. Ты мне друг, и я тебя не брошу, просто я не хочу, чтобы ты лгал мне.

Она выключила свет и разделась. В темноте было видно, как хороша ее загорелая кожа и округлая грудь. Ее руки ласкали и обнимали меня, губы шептали на ухо нежные слова; она просто уступила мне, как порывистому мальчишке. Сам я не чувствовал ничего. Когда гроб с телом Энни опустили внутрь склепа, в душе моей образовалась зияющая пустота. Слышно было, как шуршит листвой ночной ветер. В голове у меня шумело, как шумит море в маленькой ракушке.

Когда я проснулся, еще не рассвело, улицы были освещены серым предрассветным сумраком и над восточным горизонтом едва поднималось красное солнце; листва банановых деревьев, стучавшихся в окно, была покрыта капельками росы. Я налил в кружку воды из-под крана, выпил ее — и меня тут же вырвало. Меня трясло, а перед глазами стояли разноцветные круги. Не одеваясь, я прошел в ванную, выдавил на палец зубной пасты из тюбика, пытаясь таким образом почистить зубы, после чего меня снова вывернуло, и в желудке начались дикие спазмы, да такие, что под конец изо рта пошла кровавая пена. Глаза слезились не переставая, а кожа лица на ощупь была холодной, как у покойника; лицо с одно стороны саднило, точно меня огрели здоровенной книгой, дыхание было кислым и прерывистым.

Я вытер пот и остатки воды и направился к холодильнику.

— Можешь не искать. Я вылила все пиво сегодня в четыре утра, — отозвалась Робин. Она стояла у плиты и варила яйца в кастрюльке.

— А таблетки какие-нибудь у тебя есть?

— Говорю тебе, с этим делом я завязала. Никакого спиртного и колес. — Она была босиком, в черных шортиках и джинсовой рубашке, расстегнутой до самого бюстгальтера.

— Хоть аспирин-то у тебя есть? Ну же, Робин. Я ведь не наркоман какой. У меня всего лишь похмелье.

— Кому ты это говоришь? Кстати, твой кошелек я тоже спрятала. Так что ни шиша у вас, лейтенант, не выйдет.

Да, долгое мне предстояло утро. Робин права — уж кого-кого, а ее не проведешь. Чтобы раздобыть выпивку, алкоголик способен обвести вокруг пальца кого угодно — кроме себе подобных. Робин раскусила меня в два счета.

— Иди-ка в душ, Дейв, — сказала она. — А я как раз завтрак приготовлю. Любишь бекон с вареными яйцами?

Я включил воду, такую горячую, что едва терпел, подставил под струю голову с открытым ртом и яростно принялся смывать с себя запах сигарет и прочие последствия вчерашнего загула. Потом резко врубил холодную воду, уперся ладонями в стену и мысленно посчитал до шестидесяти.

— Бекон, кажется, слегка... того, — сказала она.

Я только что вылез из душа, и мы сидели за столом.

Больше всего вышеупомянутый продукт напоминал кусок резины. Спаренные вкрутую яйца она размяла вилкой.

— Не нравится — не ешь, — обиженно сказала она.

— Нет, Робин, правда вкусно.

— Ты не ощущаешь по утрам угрызения совести? Кажется, это у вас на собраниях так называется, а?

— Нет, не ощущаю.

— Я была шлюхой с семнадцати. Ты получил бесплатно. Так что избавь меня от своего нытья, Дейв.

— Не говори так о себе.

— Не люблю я этой пурги «наутро после».

— Послушай, Робин. Вчера вечером я пришел к тебе потому, что никогда раньше мне не было так одиноко.

Она отхлебнула кофе и поставила чашку на блюдце.

— Ты — славный парень, просто я слишком много раз слышала подобные слова.

— Зачем ты так? Вряд ли кто-то еще смог бы успокоить меня вчера так, как ты.

Она убрала в раковину грязную посуду, подошла ко мне и коснулась губами моих волос.

— Ничего, Седой, пройдет твое похмелье, — сказала она. — У мамочки столько их было, не счесть.

Однако то, что мучило меня, было не просто похмелье. До этого я год не брал в рот ни капли, и за этот счастливый год, наполненный солнцем, силой и здоровьем, когда пробежки по вечерам и физические упражнения стали для меня нормой, за этот год мой организм успел утратить всю сопротивляемость алкоголю. Все равно что засыпать кило десять сахару в бензобак машины и врубить двигатель на полную — за считанные минуты все клапаны и прочие детали полетят к чертовой бабушке.

— Могу я забрать мой кошелек? — спросил я.

— Под подушкой на тахте.

Я извлек его оттуда, сунул в задний карман брюк и надел туфли.

— За пивом идешь?

— Это мысль.

— Тогда я пас. Сам разбирайся, я тебе не помощник.

— Потому что ты лучше всех, Робин.

— Сюсюкать будешь с кем-нибудь другим. Я уже выросла.

— Ты не так поняла, детка. Я сейчас куплю себе плавки, и мы с тобой сходим на пляж. А потом я угощу тебя славным обедом.

— Ага. Вроде как и в баре посидеть, и мамочку не обидеть.

— Никаких баров. Обещаю.

Она взглянула мне в глаза. Тут ее лицо просияло.

— Послушай, может быть, пообедаем прямо тут? Зачем тебе на меня тратиться?

Я улыбнулся ей.

— Я правда хочу пригласить тебя куда-нибудь.

В то первое утро воздержания мне с трудом удавалось связно мыслить хотя бы пять минут. Я чувствовал себя абсолютно разбитым. В магазине одежды мои руки все еще тряслись, а продавец, почуяв мое дыхание, резко отстранился. В маленькой пляжной закусочной я выпил кофе со льдом и проглотил четыре таблетки аспирина. Прищурив глаза, я с трудом смотрел на яркое солнце, пробивавшееся сквозь лохматые листья пальмы. За глоток виски я бы сейчас лезвие бритвы проглотил.

Змеи, терзавшие меня, выползли из своей корзинки, но я надеялся, что они только слегка перекусят и оставят меня в покое. За доллар я взял напрокат у мальчика-кубинца его ласты и маску, нырнул в теплые воды лагуны и поплыл под водой вдоль кораллового рифа. Вода была зеленовато-прозрачной, как желе, и даже на глубине тридцати футов я отчетливо видел кораллы-огневики ползающих по песку крабов; вот в тени кораллов, недвижная, как бревно, застыла акула-нянька, там и сям торчат колыхаемые подводным течением тонкие ленты водорослей и снуют черные морские ежи, чьи острые иглы способны проколоть ступню насквозь. Я набрал воздуха и нырнул на самую глубину, где вода была холоднее, и тут же передо мной возникло заостренное рыльце барракуды, она посмотрела на меня и молниеносно пустилась наутек, промелькнув над самым моим ухом подобно выпущенной из лука серебристой стреле.

Когда я вернулся на берег, мне стало значительно легче; я прилег на песок рядом с Робин, растянувшейся на полотенце в тени кокосовых пальм. Хватит ныть, подумал я, пора приниматься за дело. Хотя я прекрасно знал, что Робин это вряд ли понравится.

— В Новом Орлеане считают, что Джерри бежал на острова, — начал я.

Она достала из сумочки сигарету и закурила. Потом согнула одну ногу и смахнула песок с колена.

— Ну же, Робин, — умоляюще сказал я.

— Я развязалась со всеми этими скотами.

— Нет уж, это я буду с ними развязываться. Как говорили ребята из первого отдела, «запру на замок и выкину свидетельства о рождении».

— Да ты прямо остряк.

— Где он? — Я улыбнулся ей и сбил ногтем с ее коленки еще пару песчинок.

— Не знаю. Однако на островах его точно нет. Была у него на Бимини какая-то мулатка, к ней-то он туда и ездил. Но однажды он обкурился марихуаны и уронил ее ребенка. Головой об асфальт. Он говорит, там есть какая-то тюрьма на коралловом островке, так там так хреново, что можно из негра белого сделать.

— А его мамаша — когда она не в Новом Орлеане, то куда ездит?

— У нее есть какая-то родня на севере Луизианы. Они любили всей толпой завалиться в бар и потребовать одноразовые плевательницы.

— Где именно на севере?

— Откуда мне знать?

— Теперь расскажи-ка мне все-все, о чем говорили Эдди Китс и гаитянин, когда являлись к тебе на квартиру.

Она нахмурилась, отвернулась и уставилась на подростков, гонявших на досках вдоль рифа. Над лагуной, там, где зияло пятно темно-синей, почти черной воды, парили пеликаны.

— Ты думаешь, моя голова — это диктофон? — спросила она. — По-твоему, я обязана помнить, что говорили два ублюдка, пока ломали мне палец дверью? Знаешь, каково женщине наедине с такими людоедами?

Она сидела отвернувшись, но я заметил, что ее глаза заблестели.

— И потом, какая тебе разница, что они там болтали? Это придурки, которые даже школу толком закончить не смогли, вдобавок строят из себя крутых парней, из тех, что по телику показывают. Как там Джерри говорит: «Я вам не мальчик на побегушках»? Какая скромность. Держу пари, в тюряге ему приходилось что ни вечер задницу подставлять.

Я молча ждал, когда она заговорит снова. Она затянулась и задержала дым, словно косячок курила.

— Этот черножопый хотел обезобразить мое лицо, — сказала она. — А второй — как бишь его? — ну, этот Китс, сказал, мол, тот тип не хочет, чтоб мы резали его девочек, они ж ему деньги зарабатывают, оставь ей сувенир на память, на руке или на ноге, и все. Вроде как Робин — стоящая девочка. На что черный ответил, что тот вечно всякое дерьмо несет. Это, как его, давай ржать, закурил сигарету и сказал, что, по крайней мере, он не живет в говенной развалюхе и не спит в ведьминой могиле... Как тебе такой базар? Слушать их было не намного приятнее, чем пить из канализации.

— Ну-ка, еще раз, что там про ведьму?

— Этот... черномазый живет с ведьмой. Ну, или рядом с могилой ведьмы, что-то в этом роде. Не пытайся найти в этом скрытый смысл, поскольку эти парни, по всей вероятности, свои мозги нашли на свалке. Кто ж еще пойдет работать на Буббу Рока? В конце концов все оказываются на нарах. Говорят, после того как парня выпустят, Бубба его и сортиры драить не возьмет. Высший класс, да.

Я взял ее руку в ладони и тихонько сжал. Ее ручка была маленькой и загорелой. Она посмотрела мне в глаза, ее губы приоткрылись, обнажив белые зубы.

— Сегодня вечером я улетаю обратно.

— Хорошие вести не лежат на месте.

— Я серьезно, детка. А хочешь, поехали со мной в Нью-Иберия.

— Если тебя мучает совесть, сходи в церковь.

— Я держу лодочную станцию, и еще одна пара рук мне точно не помешает. А еще у меня живет маленькая девочка.

— Я не привыкла к жизни на природе, Седой. Приезжай, когда решишь что-нибудь серьезное.

— Вечно ты думаешь, что я тебя обманываю.

— Нет, ты просто из тех, кто живет по заведомо невыполнимым правилам. Потому-то у тебя вечно все не так. Угости девочку обедом, а?

Иногда человека необходимо оставить в покое. Как и в этот раз.

Высоко над водой в небо взмыл пеликан и пролетел над нами, зажав в клюве окровавленную рыбку.

## Глава 7


Настало мое первое утро после возвращения в Нью-Иберия. Меня разбудила возня соек и пересмешников в ветвях мимозы. Я нацепил тренировочные штаны и кроссовки и пробежался трусцой до самого разводного моста, попил кофе со смотрителем и припустил обратно домой. Принял душ, побрился и, устроившись за столиком на веранде, позавтракал мюсли и клубникой, любуясь изящными листочками мимозы, трепещущими на ветру. Прошло почти двое суток с тех пор, как я пил спиртное. Я все еще ощущал слабость, нервы мои были на взводе, но я чувствовал, что тигр, терзавший меня последние дни, насытился и утих.

Приехав в Лафайет, я стал расспрашивать двух священников, работавших вместе с погибшим пилотом. Как я и предполагал, у этого отца Меланкона была особая миссия. Он организовывал специальные фермы для нелегальных иммигрантов на территории Флориды и Техаса. Во Флорида-Сити его пару раз избивали, а однажды упекли на три месяца в тюрьму Браунсвилль за то, что он проколол шины полицейского автомобиля, в котором находились задержанные нелегалы. Дальше — больше. Вместе с сообщниками он проник на территорию одного из военных заводов «Дженерал Электрик» и повредил пару деталей защитного корпуса ядерной ракеты, за что и отсидел три года в печально известной тюрьме Денбери.

Меня всегда удивляли методы, при помощи которых наше правительство пыталось держать под контролем противозаконную деятельность служителей церкви. Обвинители клеймили их «наивными мечтателями», которые покинули монастыри и оставили кафедры проповедника для того лишь, чтобы очутиться среди извращенцев и дегенератов в местах не столь отдаленных. Тем не менее большинству осужденных священников ничто не мешало проповедовать свою веру за решеткой.

Однако имена Джонни Дартеза и Виктора Ромеро ничего не говорили лафайетским священникам. Единственное, что они говорили о Меланконе, — то, что это был «достойный уважения человек, просто у него были необычные друзья, иногда помогавшие ему при переправке нелегальных иммигрантов из Гватемалы и Сальвадора».

— Ромеро... ну, такой низенький, с черными курчавыми волосами, еще в берете ходит, — сказал я.

Один из священников задумчиво почесал лоб.

— Вы видели его?

— Ну, берета на нем не было, а так вроде сходится. С месяц назад я видел его вместе с отцом Меланконом. Он еще рассказал, что родился в Новом Орлеане, но у него есть родственники в Гватемале.

— Вы знаете, где он сейчас?

— К сожалению, нет.

— Если этот парень объявится, позвоните Майносу Дотриву из Управления по борьбе с наркотиками или мне домой. — Я нацарапал координаты на клочке бумаги и вручил ему.

— Этот человек попал в беду?

— Боюсь, что да. Когда-то он продавал наркотики, а сейчас подался в информаторы Департамента по делам иммиграции и натурализации. Уж не знаю, что хуже.

В Нью-Иберия я поехал через мост Бро, чтобы зайти пообедать в кафе «У мулата». Там я заказал жареных крабов, салат из креветок, рагу, французский батон и чай со льдом. Теперь в это заведение ходили в основном люди семейные, и о временах моей юности, когда здесь были ночной клуб и игорный дом, напоминали лишь полированная площадка для танцев да барная стойка красного дерева. За последние двадцать пять лет Южная Луизиана очень изменилась, по большей части к лучшему. Не стало законов об обязательном изолированном проживании чернокожих, подростки больше не собирались субботними вечерами «лупить ниггеров», никаких тебе горящих крестов Ку-клукс-клана и разжигателей расовой ненависти вроде судьи Линдера Переса. Вместе с тем в прошлом осталось и нечто хорошее — дух мирного, почти доисторического сосуществования культур. Конечно, и в нынешние времена полно гадостей вроде наркотиков, чего раньше фактически не было, но ставки на бега теперь не принимают, и игровые автоматы с рядами вишенок, слив и золотых колокольчиков исчезли, уступив место видеоиграм, все меньше становится бильярдных и недорогих баров, где рабочий люд может раскинуть картишки, а кафешки, где играет живая музыка и нет разницы, кто ты — мулат или негр, теперь наводняют туристы с кассетными магнитофонами, которые едут сюда записать «этно». Давным-давно закрылись знаменитые на всю округу бордели — заведение Маргарет в Опеллусас и отель «Колонна» в Лафайете, а заведения на Рейлроуд-авеню в Нью-Иберия позакрывались.

Можно, конечно, обвинять во всем местные власти и Ротари-клуб. Но стоит ли? По-моему, причина проста — мы просто стали представителями респектабельного среднего класса.

Однако один живой анахронизм безвозвратно ушедшей эпохи у нас остался: Бубба Рок. Да-да, мальчик, который за доллар был готов проглотить лампочку, за два — снять тебе прачку-китаянку, а швырнуть кошку под колеса проезжающего автомобиля и вовсе за так. Бубба Рок сумел приспособиться к нынешним временам. Подозреваю, что кто-то из преступного мира Нового Орлеана, к чьей помощи ему, безусловно, приходится обращаться, когда он обделывает свои темные делишки, порой сильно портит ему жизнь, а то и откровенно вставляет палки в колеса, но тем не менее этот человек ухватился за торговлю наркотиками и девочками так же крепко, как дворняга впивается зубами в баранью котлету.

Однако он ли подослал ко мне наемных убийц? Сдается мне, что придется изрядно попотеть, прежде чем я докопаюсь до истины. Бубба не из тех, кто оставляет следы.

* * *

В тот день меня приняли на работу в участок. Мне выдали удостоверение с фотографией и золотую звезду в футляре мягкой кожи, а также кипу машинописных листов: налоговые и прочие льготы, полагающиеся мне на моей новой должности, — их я выбросил не читая. Также мне полагался револьвер тридцать восьмого калибра с потертым вороненым стволом и тремя зарубками на рукоятке. В восемь часов утра следующего дня я должен был явиться на работу.

Я забрал Алафэр у сестры, и мы отправились в парк кататься на качелях и есть мороженое. Когда личико ее не было омрачено страшными воспоминаниями, а в глазах не стоял немой вопрос, Алафэр была прелестной малюткой, щечки ее раскраснелись от восторга, она с радостным визгом проносилась мимо меня в тени деревьев и вновь возвращалась, болтая в воздухе загорелыми ногами.

Вернувшись домой, мы поужинали бутербродами с сомятиной, затем я съездил к одной пожилой мулатке, которую знал с детства, и нанял ее присматривать за девочкой; потом собрал чемодан.

На следующее утро я поднялся очень рано, струи дождя шуршали в листве деревьев и гулко стучали по крыше. Алафэр и няня еще спали. Я закрыл дверь нашей с Энни спальни на засов, закрыл окна, задернул занавески и навесил на дверь тяжелый замок.

Спросите, зачем?

Не знаю. Может, оттого, что смывать кровь тех, кого мы любим, — святотатство, а может, все эти могильные плиты — лишь рудименты примитивного сознания; так первобытные люди верили, что, закопав мертвых в землю, смогут забыть их. У меня мелькнула мысль, что, наверное, лучшим памятником всем погибшим насильственной смертью станут воспоминания об их мучениях.

Я зарядил тридцать восьмой пятью патронами и сунул в чемодан. Пройдя в кухню, выпил чашку кофе с молоком, разобрал собственный пистолет сорок пятого калибра, заново смазал и прочистил его, снова собрал и зарядил по полной. Зарядил я и запасную обойму, методично орудуя большим пальцем. Патроны были закругленной формы и очень тяжелые и легли в обойму с характерным сухим щелчком. Такие способны были пробить в дубовой двери отверстие размером с крокетный мяч, выпустить все внутренности из автомобильного сиденья, а раны от них не способен вылечить ни один врач.

Страшно, правда? Вообще-то, оружие затем и придумали, чтобы убивать. Вот одна из причин, почему я редко прибегал к оружию, в отличие от тех, с кем боролся. Вот и теперь я знал, что при удобном случае они не преминут это сделать.

Я набрал номер шерифа. Его не было на месте. Я попросил передать, что уезжаю в Новый Орлеан и через пару дней зайду к нему в кабинет. Я мельком взглянул на Алафэр — малышка спала под вентилятором, засунув пальчик в рот, застегнул чемодан и накинул на голову плащ и направился по мокрой и грязной дороге к своему грузовичку.

Когда я приехал в Новый Орлеан, было ровно одиннадцать; из-за туч начало потихоньку проглядывать солнце. Я припарковал грузовик и направился на кладбище Св. Людовика № 1, на полях моей шляпы застыли капельки дождя. Я бродил меж длинных рядов выкрашенных белой краской кирпичных склепов; некоторые из них основательно просели, так что невозможно было прочесть полустертые надписи на растрескавшихся мраморных плитах. Везде стояли стеклянные кувшины и жестянки с давно увядшими цветами. Многие из погребенных здесь умерли во время вспышек желтой лихорадки, которые в XIX столетии были обычным явлением. Тогда многочисленных покойников складывали штабелями, как бревна, сбрызгивали раствором извести и закапывали; причем в роли могильщиков выступали закованные в цепи арестанты, которым предварительно разрешалось пить сколько угодно спиртного. Некоторые склепы были разграблены кладбищенскими ворами, и повсюду валялись полусгнившее тряпье, куски дерева и истлевшие кости. В дождливые и холодные ночи склепы служили пристанищем для пьянчуг, которые забирались внутрь и спали в позе эмбриона в обнимку с бутылью дрянного вина.

Здесь были похоронены самые богатые и знатные жители Нового Орлеана: губернаторы французского и испанского происхождения, аристократы, убитые на дуэли либо во время битвы с англичанами при Шальмет, работорговцы и моряки с клиперов времен осады города янки. Мне даже удалось найти могилу Доминика Ю, наполеоновского солдата, который впоследствии стал шефом стрелков Жана Лафита. Однако во всей этой веренице могил меня интересовала лишь одна: даже наконец обнаружив ее, я не был до конца уверен, что это именно та самая. Ходили слухи, что Мари Лаво была похоронена вовсе не здесь, а в огромной кирпичной печи, стоявшей на кладбище Св. Людовика № 2 в нескольких кварталах отсюда.

Эта женщина считалась самой известной новоорлеанской колдуньей вуду. Ее называли ведьмой, знатоком черной магии островов Тихого океана, даже оппортунисткой — тем не менее множество людей до сих пор поклонялись ее праху, кое-кто приходил набрать горсть земли с ее могилы в красный бархатный мешочек или погадать на будущее, бросая поросячьи кости на крышке ее склепа. Некоторые даже отваживались раз в месяц забраться в разграбленный склеп возле ее могилы и провести там ночь.

Четкого плана действий у меня не было, и в своей надежде отыскать Туута в окрестностях кладбища мне приходилось уповать лишь на везение. Кроме того, это был не мой участок, и я не имел права вести здесь расследование. Однако если действовать по всем правилам, то мне пришлось бы остаться в Нью-Иберия и ждать, пока новоорлеанские стражи порядка найдут время прочесать окрестности и расспросить местных жителей, а когда это не сработает, детектив в штатском, злющий, как змея, из-за работы в ночную смену, добавит имя Туута в список разыскиваемых по подозрению; чем все и закончится.

Большинство преступников склонны совершать глупости. К примеру, забравшись в шикарный особняк, где-нибудь в районе Гарденс, они заворачивают пару дюжин бутылок джина, вермута, виски и «коллинса» в ирландскую льняную скатерть стоимостью пару тысяч баксов, потом выпивают спиртное, а скатерть просто выбрасывают.

Однако больше всего я опасался того, что местные полицейские спугнут Туута и заставят смыться из города либо даже арестуют и отпустят прежде, чем мы в своей Нью-Иберия узнаем об этом. Такое частенько случалось. Не только преступники склонны совершать глупости.

Когда я работал в убойном отделе Первого округа, нам удалось арестовать серийного убийцу из штата Джорджия, орудовавшего почти во всех южных штатах. Это был здоровенный тридцатипятилетний мужлан с грубыми чертами лица и золотыми серьгами в виде распятий, почти безграмотный — он едва мог нацарапать свою фамилию; а однажды затопил свою камеру, заткнув одеялом раковину, из-за того что ему не разрешили смотреть телевизор в общей комнате. И этот умник умудрился убедить следователей убойного отдела, что покажет, где он закопал тело убитой им девушки, если они отвезут его к оврагу в районе округа Плейкмин. Вместо кандалов они напялили на него наручники и отвезли туда, где дорога сворачивала чуть ли не в самое болото.

А он с помощью скрепки, спрятанной во рту, открыл свои наручники, вытащил из кобуры одного из них «магнум» калибра.357" и размазал обоих по лобовому стеклу...

Его так и не поймали. В городке Покателло, в Айдахо, прямо ему на голову сорвалась вагонетка колеса обозрения.

Целый день я рыскал по окрестностям, расспрашивая негров, мексиканцев и белых; торговцев, официантов и чистильщиков обуви; обошел семь круглосуточных баров, кучу пропахших копченой рыбой магазинчиков. Вчера я был владельцем лодочной станции. Сегодня же я стал полицейским, а в бедных кварталах нашего брата не очень-то жалуют. Меня принимали то за налогового инспектора, то за банковского клерка, то за страховика, некоторые думали, что меня прислал хозяин квартиры, чтобы требовать задолженность, правда, некоторые догадывались, кто я, однако дружелюбием, сами понимаете, они тоже не отличались. А мы-то, белое население, все удивляемся, почему это нас так не любят нацменьшинства. А за что им нас любить-то, если мы присылаем к ним исключительно худших представителей власти?

Был момент, когда я уже подумал: вот оно. Зайдя в один бар, к входной двери которого была прибита табличка с автомобильным номером и эмблемой Конфедерации, и расспросив его владельца, бывшего боксера с обезображенным шрамами лицом, я услышал вот что:

— Гаитянин? — переспросил он, вынув сигару изо рта. — Это такой черномазый, с островов?

— Верно.

— Да в Норт-Вилльере, недалеко отсюда, их тьма-тьмущая. Всех собак в округе сожрали. Даже золотых рыбок из фонтана в парке и тех повыловили, каннибалы чертовы. Если пригласят на ужин, не соглашайтесь. Черт их знает, может, они и людей жрут.

Двор одноэтажного, обшитого желтоватым деревом домишки зарос сорной травой и был завален частями от разобранного автомобиля и стиральной машинки. Я подъехал совсем близко и попытался заглянуть в окна, однако те были занавешены от яркого полуденного солнца. Слышался плач ребенка. На ступеньках возле задней двери громоздились мешки мусора, от которых воняло тухлой рыбой, на ветру сушились серые застиранные пеленки. Я обошел вокруг дома и постучал в дверь.

Из-за решетчатой двери высунулся низенький, очевидно, чем-то напуганный человечек со сморщенным, как печеное яблоко, лицом.

— Где Туут? — спросил я.

Он покачал головой в знак того, что не понимает.

— Туут, — повторил я.

Он всплеснул руками. В полумраке его глаза казались красными. За его спиной двое детишек раскрашивали книжку, сидя на полу. Из-за двери кухни на нас встревоженно смотрела широбедрая женщина с маленьким ребенком на руках.

— Vous connaissez un homme qui s'appelle Toot?45

Тот ответил на жуткой смеси английского, французского и, вероятно, какого-то африканского наречия, разобрать хоть одно слово из которой было невозможно. К тому же он был чертовски напуган.

— Я не из департамента, понимаете? — сказал я по-английски, затем по-французски.

Но он явно ничего не понял. Он и так перепугался до полусмерти, а я еще подлил масла в огонь, сказав, что Туут — тонтон-макут. Его глаза широко раскрылись от ужаса, и он судорожно сглотнул, точно подавился.

Бесполезно. Молодец, Робишо, подумал я про себя. Эти бедняги несколько дней места себе не найдут, вздрагивая каждый раз, как вблизи притормозит автомобиль. Они не поймут, кто я такой, для них я стал всего лишь предвестником страшных бед.

Тут мне пришла в голову идея: ведь ни сотрудники департамента, ни полицейские не станут давать денег нелегалам. Я достал из кошелька пятидолларовую купюру и сунул в дверную щель.

— Для ребенка, — сказал я сначала по-английски, затем по-французски.

Он ошарашенно уставился на меня. Я сел в грузовичок и уехал — обернувшись напоследок, я увидел, что он и женщина продолжают смотреть мне вслед.

В ближайшей бакалейной лавочке я купил французский батон, сыру, полфунта нарезанной ветчины, луковицу и четверть литра молока, припарковал пикап возле кладбища и пообедал, смотря, как дождь заливает пурпурные сумерки. Неподалеку от меня я увидел неоновую рекламу пива «Джэкс» возле входа в бар. Если парня вроде Туута не удалось сцапать в его логове, то следует поискать там, где он захочет удовлетворить свои желания. Большинство преступников интересуются женщинами. Извращенцы получаю удовольствие, измываясь над ними, а наемные убийцы считают их наградой за удачную работу и одновременно доказательством собственной силы. В Новом Орлеане я знал все бары, где можно было снять девочку, и все бордели, в том числе с цветным «товаром», так что этой ночью мне предстояла куча работы.

Когда взошло солнце, я был совершенно измотан. Дождь прекратился часа в три ночи, и теперь под жарким полуденным солнцем от сохнущих на асфальте луж поднималась влажная духота.

Я умылся и побрился в туалете на заправке. Лицо мое было изможденным, под глазами — красные круги. В эту ночь я обошел кучу негритянских баров самого низкого пошиба. Ко мне приставали, мне угрожали, и даже — представьте! — на меня не обращали внимания, однако о гаитянине по имени Туут никто ничего не слышал.

Позавтракав кофе с оладьями в «Кафе дю Монд», я решил напоследок еще разок пройтись по окрестностям кладбища, до самого Айбервилля. К этому времени моя физиономия настолько примелькалась, что владельцы магазинчиков при виде меня демонстративно смотрели в другую сторону. Солнце в небе напоминало раскаленный шар, листья бегоний, филодендронов и бананов были покрыты мелкими бисеринками влаги; самый воздух был влажный и спертый, как в парнике. Ближе к полудню я уж было решил оставить поиски, как вдруг увидел перед оштукатуренным домом в районе Норт-Вилльера, через дом от хибары, испуганного человечка, два полицейских автомобиля с работающими сигнальными огнями. Возле гаражных ворот стояла карета скорой помощи. Я припарковал грузовик возле тротуара, положил жетон в ладонь и показал его двум патрульным, караулившим возле подъезда. Один из них что-то писал на дощечке с зажимом, стараясь не обращать внимания на пот, градом катившийся по лицу.

— Что у вас тут? — спросил я.

— Труп. В ванной.

— От чего он умер?

— Черт его знает. Не первый день лежит. Вдобавок без кондиционера.

— А он черный или как?

— Не знаю. Я туда не поднимался. Если хочешь, сходи сам. Носовой платок не забудь.

Едва начав подниматься по лестнице, я почувствовал запах. Тошнотворный, едкий, сладковатый запах падали, мерзкий, всепроникающий, как запах испражнений. Я задохнулся и зажал рот кулаком.

Возле двери в крошечную гостиную стояли два фельдшера в резиновых перчатках и с носилками наготове, пока полицейский, осматривавший место преступления, щелкал фотоаппаратом в ванной комнате. Оба морщились и ежеминутно прокашливались. Поле зрения мне загораживала фигура толстого следователя в штатском, с широченной розовощекой физиономией. Его белая рубаха насквозь промокла от пота, сквозь нее просвечивало тело. Он повернулся ко мне, и на лице его отразилось замешательство. Я подумал, что он мог помнить меня со времен моей службы в Первом округе, однако я его не узнал. Я показал свой жетон.

— Дейв Робишо, полицейский участок округа Нью-Иберия, — сказал я. — Кто он?

— Пока не знаем. Хозяин квартиры в отъезде, а в комнате нет никаких документов, — сказал он. — Его нашел парень, пришедший снимать показания счетчика. Так его с балкона стошнило. Весь розовый куст испоганил. Как будто без него не воняло. А вам что здесь понадобилось?

— У нас ордер на гаитянина.

— Прошу, — сказал он, посторонившись.

Закрыв нос и рот носовым платком, я вошел. Ванна была старая, ржавая, с ножками в виде звериных лап. Оттуда торчали черные икры.

— Этот парень либо круглый идиот, который любил слушать радиоприемник, лежа в ванне, либо кто-то намеренно сунул его туда. В любом случае он фактически сварился.

Вода из ванной почти испарилась, и возле слива обнажились темные пятна ржавчины. Некогда могучие руки гаитянина высохли и стали похожи на когтистые лапы, а мускулы на груди стали дряблыми от начавшегося уже разложения; глаза его были полузакрыты, словно он напоследок успел подумать о чем-то своем, розовый рот распялен в немом крике.

— Здоровый был, сукин сын, — заговорил у меня за спиной детектив, — глянь, аж эмаль содрал — видишь, белое под ногтями. Ты знаешь, кто это?

— Его имя Туут. Он работал на Эдди Китса, а может, и на Буббу Рока.

— Ого. Впрочем, с такими, как правило, и случаются подобные вещи. Все равно жутко. Помнится, был у меня похожий случай, в Алжире. Женщина мыла посуду и слушала по радио этого, как его... экстрасенса. Ну, тот, значит, заявил, мол, положите руку на радиоприемник — и исцелитесь. Она и положила. Тут-то ее и тряхануло. Что у вас на него?

— Тяжкие телесные повреждения, подозрение в убийстве.

Мимо нас прошел полицейский с фотоаппаратом. Детектив поманил пальцем топтавшихся в нерешительности медиков.

— Ладно, кладите его п мешок и уносите, — сказал он и снова повернулся ко мне: — Запах, похоже, придется выводить огнеметом. Тебе здесь больше ничего не надо?

— Не возражаете, если я немного осмотрюсь?

— Вперед. Я жду внизу.

В углу платяного шкафа, среди мятых гавайских рубашек, белых широких брюк и разноцветных жилеток, притулился двенадцатизарядный карабин. Я открыл казенник и обнаружил, что его смазали и прочистили, удалив все остатки бездымного пороха, причем недавно. Потом я обнаружил, что механизм затвора был смещен вперед, что позволило заряжать оружие не тремя, а пятью боевыми патронами единовременно. На полу я нашел полупустую коробку с красноватыми пулями, такими же, что валялись на полу нашей с Энни спальни. Я покатал одну из них в ладони и положил на место.

Спускаясь по ступенькам во двор, следователь курил сигарету. Полуденное солнце успело затянуться грозовыми облаками, он поминутно отирал пот со лба тыльной стороной ладони и жадно подставлял лицо дувшему с юга бризу.

— Вы не проедете с нами в участок, чтобы составить рапорт па этого вашего парня? — спросил он меня.

— Конечно.

— И кого он убил, не знаете?

— Мою жену.

Он уставился на меня, разинув рот. Засохшая пальма, росшая в центре двора, шуршала листьями над его головой. Ветер относил пепел от сигареты на его же галстук.

* * *

Прежде чем отправиться в Нью-Иберия, я решил еще кое-куда заехать. Решив оставить Алафэр у себя, я здорово наколол Департамент по вопросам иммиграции и натурализации. Однако я твердо решил следовать совету негра-уборщика: «Никогда в бейсболе не показывай тому, с битой, что боишься. Когда он расставит ноги и уставится на тебя из-под кепки, мол, сейчас я тебе глотку вырву, ты смачно так плюнь на мяч, показывая, что тебе до одного места. Тогда-то он тебя и зауважает».

Однако мистер Монро удивил меня.

Я припарковал машину под раскидистым дубом и направился по солнцепеку в здание лафайетского отделения Департамента иммиграции и натурализации. Его стол стоял прямо в приемной, вместе с другими, и когда он поднял глаза от папки с бумагами и заметил меня, я отчетливо увидел, как перекатываются желваки за его ушами. Его редкие черные волосы были все так же зализаны, чтобы скрыть лысину, и тускло блестели. Я заметил, как он судорожно сглотнул под неизменным галстуком-бабочкой.

— Я здесь с официальной миссией, — заявил я, доставая из кармана брюк полицейский жетон. Я теперь работаю в участке Нью-Иберия. Не возражаете, если я присяду?

Он не ответил. Достав из пачки сигарету, он закурил и уставился в пространство. Я присел на стул рядом с его столом. Среди груды бумаг на его столе стояла фотография в серебряной рамке — он, жена и трое детей. Рядом красовалась прозрачная ваза с букетом желтых роз.

— Зачем вы пришли? — спросил он.

— Я расследую убийство.

Он продолжал курить сигарету, не вынимая ее изо рта. В глазах его появилось странное выражение.

— Сдается мне, у вас есть зацепка на ребят, которых я ищу.

Наконец он взглянул на меня. Его лицо ничего не выражало.

— Мистер Робишо, мне очень жаль...

— Жаль... чего?

— Ну... что случилось с вашей супругой. Я вам искренне сочувствую.

— Откуда вы про это знаете?

— В рубрике «Происшествия» прочитал.

— Где Виктор Ромеро?

— Никогда о таком не слышал.

— Послушайте, я расследую убийство. Я — полицейский при исполнении. Не пытайтесь запудрить мне мозги.

Он вынул сигарету изо рта и перевел дыхание. Служащие за другими столами затихли, явно прислушиваясь.

— Я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Я инспектирую работодателей на предмет нелегального найма, проверяю наличие у иммигрантов «грин-кард»46 и разрешения на работу. Я занимаюсь этим уже семь лет.

— Да мне плевать, чем вы занимаетесь. Расскажите мне все, что вы знаете о Викторе Ромеро.

— Я не имею права ничего рассказывать.

— Поосторожнее с выражениями, мистер Монро. Смотрите, как бы вам не устроили обструкцию.

Он сжал пальцами виски. Губы его задрожали.

— Поверьте мне, — выдавил он, — я и впрямь сожалею о том, что с вами случилось. Не могу выразить, как мне тяжело.

Я помедлил, прежде чем заговорить снова.

— Когда теряешь близких, что проку от соболезнований, — ответил я. — По-моему, вам придется это попять, может быть, когда вам вздумается сопровождать кого-нибудь из этих мерзавцев в суд. Понимаете, к чему я: ведь это ваше ведомство внедрило Ромеро и Дартеза для контроля за священниками, переправляющими в страну нелегальных иммигрантов. В результате четверо погибли в авиакатастрофе над Юго-Восточным проливом. У меня есть основания полагать, что причиной трагедии стал взрыв на борту. Также я думаю, что Ромеро как-то связан с этим преступлением. Этот человек спутался с Буббой Роком, а я считаю, что именно Бубба заказал убийство моей жены. Так что если вы будете покрывать этого парня, подумайте о последствиях.

Он тяжело дышал. Его лысина покрылась мелкими бисеринками пота, а глаза беспрестанно моргали.

— Мне все равно, слышит нас кто или нет, — ответил он. — Я всего лишь госслужащий, который рассчитывает на повышение. Принимаю здесь решения не я. Мое дело — следить, чтобы нелегалы не отбирали рабочие места у американцев. Вот и все.

— Вас сделали орудием против вашей воли. Вам платят деньги — стало быть, вы выполняете приказы. Любые приказы.

— Плохой, видать, из меня оратор. Я пытался выразить то, что думаю, вы же меня не поняли. Я вас не виню. Мне очень жаль, мистер Робишо, но мне нечего вам больше сказать.

— Где ваш непосредственный начальник?

— Уехал в Вашингтон.

Я вновь посмотрел на фотографию его семьи.

— Мою жену пришлось хоронить в закрытом гробу, — сказал я, — задумайтесь об этом на минуту. А еще передайте своему шефу, что мы рано или поздно доберемся до этого наркоторговца. Он предстанет перед судом. И тогда молитесь, чтобы на допросе не всплыли ваши имена.

Когда я выходил из здания, единственным звуком, который я слышал за своей спиной, был стрекот телекса.

* * *

Домой я вернулся затемно. Алафэр и няня уже поужинали. Я очень хотел есть и спать; пройдя на кухню, я разогрел себе риса, крабов и кукурузных лепешек, завернул их в фольгу и сунул в рюкзак вместе с армейским походным столовым набором и отправился на берег залива, туда, где мы с отцом и братом ходили искать старинные снаряды.

Это был старинный плантаторский особняк постройки тридцатых годов XIX века; второй этаж был сожжен солдатами генерала Бэнкса в 1863 году, крыша и кипарисовые балки перекрытия обрушились. Со временем дорога к дому заросла сосенками и молодыми побегами, грабители растащили камин по камешку, пытаясь найти якобы спрятанные там золотые монеты, семейный склеп тоже был разрушен, и сами могилы можно было различить лишь по темно-зеленым плитам, покрытым ковром грибов.

По берегам маленького овражка, что пролегал вдоль одной из стен дома близ полусъеденной ржавчиной цистерны и полусгнившей кузницы, росли розовые кусты и ялапа. Ветерок, дувший с залива, отгонял москитов, так что я уютно устроился на кипарисовом пне и поужинал. Вода в бегущем по камням ручье была коричневато-зеленой и прозрачной, в зарослях водных растений прятались мальки. Вот здесь, близ этого самого оврага, мы с отцом и братом искали снаряды, и однажды нам удалось накопать целое ведро картечи, обрывков цепи и сплющенных подков, которыми солдаты Объединенных войск стреляли из пушек по арьергарду конфедератов. Граблями мы осторожно отодвигали слой отмерших виноградных листьев с берегов ручья, и на голой земле, точно белые зубы, лежали патроны. Тяжелые и гладкие, они лежали на ладони; один конец был у них конической формы, другой — с углублением и тремя зазубринами.

Тогда, в своей невинности, мы не думали о них как об орудиях убийства. Чтобы узнать эту простую истину, мне пришлось стать солдатом и пересечь пару океанов. И я понимал это, держа в руке патрон, к которому прикасались длинные черные пальцы того, чьей миссией было резать людей на куски и снимать это на «Поляроид».

Я отставил миску и принялся задумчиво обрывать лепестки розового бутона, бросая их в ручей. Как оказалось, мне было над чем поразмыслить. Да, сейчас-то я трезвый, да, последствия запоя давно прошли, тигр угомонился в своей клетке. Но впереди новый день, потом еще и еще, и кто знает, не потянет ли меня опять на выпивку. Завтра днем я собирался сходить на собрание анонимных алкоголиков и признаться, что я все-таки сорвался; перед всей группой — пренеприятное дело. Я не только снова утратил веру в себя и в высшие силы — я предал своих друзей.

Я собрал посуду в рюкзак. Я услышал, как где-то рядом хлопнула дверца машины, но не придал этому особого значения. Тени стали длиннее, и над зарослями сосняка уже вовсю жужжали москиты. Я надел лямку рюкзака на плечо и направился к главной дороге под теплым вечерним светом.

Сквозь стволы деревьев я увидел очертания человека, стоявшего возле малиновой «тойоты», припаркованной у дороги. Он тоже смотрел на меня, его лицо было неподвижно, словно он справлял малую нужду. В какой-то момент я и вовсе потерял его из виду, но потом заросли деревьев стали реже, и я увидел, как он внезапно вскинул на левое плечо винтовку, различил глаз оптического прицела, с дымчатым, как у бутылки виски, стеклом, заметил, как он оперся грудью на крышу автомобиля с непринужденным изяществом снайпера, который смотрит на тебя в упор и стреляет без промаха.

Я отскочил в сторону и скатился в заросли сосняка — и как раз вовремя: пули просвистели над моей головой, прорезали листву и изрешетили ствол молоденькой сосны, точно кто пилой поработал. Услышал, как он передернул затвор, как с металлическим стуком посыпались на крышу машины стреляные гильзы, — и пустился бежать зигзагами сквозь заросли; по лицу и груди моей хлестали ветки, под ногами хрустела сухая листва. Когда вторая череда выстрелов засвистела над подлеском и пули стали со стуком отскакивать от каменной стены разрушенного дома, я упал ничком, открыл рюкзак и достал свой автоматический пистолет.

Думаю, он догадался, что дело обернулось против него. Я услышал, как он вновь передергивает затвор, однако на сей раз дуло застучало по крыше или по лобовому стеклу, словно стрелок силился вытряхнуть застрявшую в магазине пулю. Я вновь вскочил и принялся бежать, теперь уже наискосок, под углом к дороге, чтобы подобраться к машине из-за деревьев. Он вновь принялся стрелять, однако теперь ориентировался только на звук, и пули прошили колючий кустарник футах в пятнадцати от меня.

Я продрался через лес и очутился перед его машиной в тот миг, когда он швырнул оружие на переднее сиденье и прыгнул за руль. Это был маленький смуглый человек с кудрявыми черными волосами, в джинсах, кроссовках и фиолетовой майке. В пылу погони я споткнулся, плюхнулся на колени в придорожную канаву и едва не зачерпнул дулом грязь. Он завел машину, мотор закашлял, колеса расплескали воду из лужи. Я плюхнулся на живот, вытянул руки с пистолетом и принялся стрелять по отъезжающей машине.

Шум стоял оглушительный. Первая очередь пришлась по бамперу, пробив в двух местах багажник, одна пуля просвистела слишком высоко, зато следующие с треском разбили заднее стекло, будто по нему влепили бейсбольной битой. Я поднялся на колени, не переставая стрелять; отдача от пистолета поднимала мою руку все выше и выше с каждым новым выстрелом. Машина с грохотом врезалась в дубовый пень, и новая очередь разнесла задние фары; во все стороны брызнули куски красного пластика. Однако ни одна пуля не попала ни в колесо, ни в бензобак, да и блок двигателя тоже остался цел. Выжимая максимум возможного из лошадиных сил своей «тойоты», стрелок уносился прочь, и вскоре машина исчезла в зарослях сахарного тростника.

## Глава 8


Вернувшись на пирс, я тут же позвонил в полицию и описал им стрелка и «тойоту». Потом, вооружившись фонариком, вернулся на дорогу в поисках пуль. За время моего отсутствия по дороге проехали два грузовика, под завязку груженные гравием, расплющили своими тяжеленными шинами одну пулю калибра .30' и зарыли в землю вторую, однако мне удалось подцепить их острием швейцарского армейского ножика и вытащить. Я положил обе пули в пластиковый пакет. Они были влажными, грязными и сплющенными после грузовика, однако с таких пуль всегда легко снять отпечатки пальцев, ведь чтобы зарядить карабин, стрелку приходится нажимать на тупой конец пули большим пальцем, и па медном наконечнике остается прекрасный след.

На следующее утро я явился в кабинет шерифа и безропотно выслушал все, что он думает о моей двухдневной отлучке в Новый Орлеан без его разрешения. Лицо его пылало, узел галстука был ослаблен, а руки сложены на груди, словно в попытке сдержать гнев. Я не мог винить его за то, что он испытывал, и мое молчание только разжигало его раздражение. Наконец он замолк, неловко поерзал на стуле и вдруг взглянул на меня, словно предлагая забыть его недавние слова.

— К черту формальности, — сказал он. — На самом деле я ненавижу, когда меня используют.

— Я позвонил тебе, но не застал, — ответил я.

— Этого недостаточно.

И снова я ничего не ответил. На его столе лежал пластиковый пакет с теми самыми пулями.

— Скажи честно. Если бы гаитянин попался тебе живым, что бы ты с ним сделал?

— Арестовал бы.

— Хочется верить.

За окном на жарком ветерке колыхалась ярко-зеленая магнолия.

— Прошу прощения. Больше такого не повторится, — сказал я.

— Смотри. Если повторится, тебе даже рапорт писать не придется. Я лично отберу у тебя жетон.

Я вновь взглянул на цветущую магнолию и застывшую над одним из белых цветков колибри.

— Если хоть с одной из этих пуль удастся снять отпечаток, я бы хотел отправить его в Новый Орлеан.

— Зачем?

— Полицейский снял отпечатки с радиоприемника, который очутился в ванной. Интересно, совпадут ли они с пальчиками нашего стрелка.

— А что, могут?

— Кто знает. И еще мне хотелось бы, чтобы из Нового Орлеана прислали отпечатки и копию личного дела Виктора Ромеро.

— Ты... ты думаешь, что это он стрелял?

— Может, и он.

— Мотивы?

— Откуда мне знать?

— Дейв, тебе не кажется, что ты, как это... зациклился. Ты хочешь найти убийц твоей жены. И упорно разрабатываешь только одну группу подозреваемых, тех, что поближе. А вдруг ты не там ищешь? Ты же сам говорил мне, что это мог быть кто-то из прошлого.

— Если так, то человек постарался бы показаться мне на глаза и посмотреть на выражение моего лица, когда я его увижу и вспомню, кто он такой. Парень, который стрелял в меня прошлой ночью, явно действовал по заказу. Я его в первый раз видел.

— Ну, может быть, нам удастся найти его машину. После того как ты ее раскурочил, вряд ли она покинет пределы округа незамеченной.

— Он давным-давно от нее избавился. Утопил в заливе или запер где-нибудь в гараже. Мы не найдем ее. Во всяком случае, в ближайшее время.

— Да ты у нас оптимист.

Я провел этот день, занимаясь рутинными обязанностями провинциального следователя. Не сказать, что мне это сильно понравилось. По какой-то причине — наверное, из опасения, что я опять вздумаю удрать, — шериф выбрал мне в напарники некоего Сесила Агийяра — здоровенного краснокожего тугодума. В жилах парня текла креольская, негритянская и индейская кровь, у него было огромное, плоское, как блин, лицо — такое огрей доской, выражение не изменится, — кирпичного цвета кожа и крошечные бирюзово-зеленые глазки. Он гнал машину со скоростью по меньшей мере сто пятьдесят, держа руль одной рукой и с такой силой и ожесточением давя на педаль, что протектор стирался на раз.

Нам пришлось расследовать ножевое ранение в одном из негритянских баров, изнасилование умственно отсталой девочки собственным дядей, а также случай поджога: выяснилось, что недоумок сам поджег свою хижину, когда выяснилось, что упившиеся приятели не собираются уходить; и, уже за полдень, вооруженное ограбление бакалейной лавочки у дороги на Айбервилль. Хозяин лавочки, негр, приходился этому Сесилу кузеном. Грабитель забрал из кассы девяносто пять долларов и запер владельца в собственный морозильник, врезав ему в глаз рукояткой пистолета. Когда мы допрашивали его, он все еще трясся от холода, а под глазом у него вырос здоровенный багровый синяк. Единственное, что он смог рассказать о грабителе, — это что он белый и что приехал на маленькой, вроде коричневой машине с номерами другого штата. Когда он вошел, на нем была шляпа; вдруг он напялил на лицо капроновый чулок, и черты его немедленно смазались.

— Вот еще что. Он взял бутылку абрикосового бренди и пачку шоколадок. Я еще обозвал его: большой человек с ружьем сосет шоколадку. Тут-то он и врезал мне, видите? Мне эти деньги нужны, чтоб за учебу дочки заплатить, она у меня в Лафайете учится, в колледже — учеба ведь дорогая. Мне вернут деньги?

— Сейчас трудно сказать.

Разумеется, я покривил душой. Вообще-то, я думал, что этот парень уже давно смылся за пределы штата. Однако судьба иногда распоряжается нами по-своему, в том числе и преступниками.

По рации мы услышали, что дорожный патруль оштрафовал водителе коричневого «шевета», который был остановлен после того, как водитель швырнул бутылку из-под спиртного прямо в дорожный знак. Я позвонил диспетчеру и попросил задержать арестованного до нашего прибытия.

Благодаря Сесилу мы примчались на место меньше чем за восемь минут. «Шевет» стоял на парковке ветхого, обшитого досками дансинга, рядом с ним у самого входа в бар пристроились «хейлбертон», цементовоз и грузовичок-пикап. Было пять вечера, к оранжевому солнцу с запада подбирались грозовые тучи; опираясь на открытую дверь «шевета», стоял загорелый, обнаженный по пояс мужчина с татуировкой во всю спину, от самых лопаток, в виде паука, сидящего в центре паутины. Парень презрительно сплевывал себе под ноги.

— Что у вас на него? — спросил я дежурного полицейского.

— Да ничего. Просто мусор выбросил где не надо. Он утверждает, что работает на нефтяных вышках, понедельный график.

— Где бутылка, которую он разбил?

— Вон там, прямиком под дорожным знаком.

— Спасибо за помощь. Мы тут сами все уберем, — сказал я ему.

Он кивнул, сел в машину и уехал.

— Придержи-ка парня, Сесил. Я сейчас.

Я направился к знаку, в ту сторону, куда указал мне полицейский. Рядом с железнодорожным переездом я его и обнаружил, в аккурат над насыпью. Деревянный щит был покрыт темными влажными пятнами. Я начал собирать стекло с насыпи и наткнулся на два осколка янтарного цвета, соединенных этикеткой абрикосового бренди. Я отправился обратно к парковке, сунув влажные стеклышки в карман рубашки. Сесил распял парня с татуировкой на переднем крыле и обшаривал его карманы. Тот повернул голову, что-то сказал и попытался выпрямиться, но Сесил одновременно приподнял его за пояс одной рукой, а другой стукнул мордой в капот. Тот побелел от сотрясения. Двое разнорабочих с нефтяных вышек в заляпанных грязью джинсах и касках появились у входа в бар и уставились на нас.

— Не стоит мучить клиента, Сесил.

— Ты знаешь, как он меня назвал?

— Успокойся. Наш друг больше не станет нас беспокоить. Он и так уже по уши в дерьме.

Я повернулся к рабочим — очевидно, им не понравилось, что краснокожий избивает белого.

— Это приватная беседа, джентльмены, — сказал я им. — Завтра в газете прочитаете. Или вы хотите, чтобы и про вас написали?

Они попытались испепелить меня взглядом, однако холодное пиво явно было им больше по душе, чем перспектива провести ночь в участке.

И вновь татуированный был распят вдоль переднего крыла собственной машины. Его лицо было испачкано в том месте, где Сесил шваркнул его о капот, в глазах светилась с трудом подавляемая ярость. Его светлые волосы были давно не стрижены и изрядно отросли. Они были густые и колюче-сухие, как старая солома. На полу автомобиля лежали две обертки от тех самых шоколадок.

Я осмотрел сиденья. Ничего.

— Не желаете открыть багажник? — спросил я.

— Сами откроете, — ответил он.

— Я спросил, не желаете ли вы открыть багажник. Не хотите — не надо. В тюрьме научат слушаться. Хотя никто тебя пока в тюрьму не сажает. Я просто подумал, что ты захочешь быть хорошим мальчиком и поможешь нам.

— Просто вам нечего мне пришить.

— Совершенно верно. Это называется «арест по подозрению». Ты никак сидел в Рейлфорде? Классная у тебя татушка, — сказал я.

— Вы хотите обыскать мою машину? Мне плевать. Валяйте. — Он выдернул ключ, открыл багажник и рванул вверх крышку. В багажнике, кроме запаски и домкрата, не было ничего.

— Надень на него наручники и — в машину, — сказал я Сесилу.

Тот мигом завернул его руки за спину, щелкнул браслетами на запястьях и затолкал в полицейский автомобиль, как подбитую птицу. Он закрыл машину, опустил перегородку между передним и задним сиденьем и стал ждать, когда я сяду на пассажирское место. Чего я делать не спешил. Тогда он вылез из машины и направился в сторону «шевета», где стоял я.

— Ты что? Это же он, верно?

— Ага.

— Тогда давай, поехали.

— Видишь ли, Сесил, возникает маленькая проблема. У нас ничего нет — ни оружия, ни этого самого чулка. К тому же твой кузен не видел его лица и, следовательно, опознать его не сможет.

— Я же видел, ты нашел осколки бутылки бренди. И еще обертки от шоколадок.

— Правильно. Но это не дает нам права задержать его. У нас недостаточно улик, парень.

— С-сука. Слушай, поди-ка выпей пивка. А через десять минут возвращайся. Он как миленький расколется, куда подевал чулок.

— Сколько денег у него в бумажнике?

— Сотня где-то.

— Можно сделать по-другому, Сесил. Постой тут, я сейчас.

Я направился к полицейскому автомобилю. В салоне стояла духота, арестованный обливался потом и пытался сдуть с лица надоедливое насекомое.

— Мой напарник хочет тебя взгреть.

— И что?

— А то. Ты мне не нравишься. Так что заступаться я за тебя не намерен.

— Ты вообще о чем, чувак?

— Моя смена по идее закончилась в пять часов. Я вот тут собираюсь пойти куда-нибудь съесть сэндвич с креветками и выпить «Доктора Пеппера». А тебя оставлю на моего напарника. Теперь-то усек?

Он стряхнул с потного лба налипшие волосы и попытался принять равнодушный вид, однако было заметно, что он напуган.

— У меня есть предчувствие, что на пути в кутузку ты обязательно вспомнишь, куда девал чулок и пушку, — сказал я. — Но это уж вы с ним сами разберетесь. Про него всякие слухи ходят, правда, я им не очень-то верю.

— Что? Какие, к черту, слухи?

— Например, что раз он завез подозреваемого куда-то в глушь и выколол ему глаз велосипедной спицей. Брехня, конечно.

Я увидел, как он сглотнул. По лицу его катился пот.

— Слушай, ты ведь смотрел фильм «Сокровище Сьерра-Мадре»? — спросил я его. — Там есть сцена, когда один бандит-мексиканец говорит этому, как его... Хамфри Богарту: «Мне нравятся твои часы. Ты ведь мне их отдашь, правда?» Наверняка вам в Рейлфорде его крутили.

— Я не понимаю...

— Да ладно. Допустим, ты — Хамфри Богарт. Сейчас ты возвращаешься в ту самую лавочку и возвращаешь владельцу его сотню баксов, а в придачу вот эти свои часы, «Гуччи». И никакой Сесил тебе не страшен, я тебе гарантирую.

На кончике его носа устроился москит.

— А вот и он, кстати. Так что решай, — сказал я.

* * *

Я возвращался на грузовичке домой. Был теплый вечер, и деревья, растущие над заливом, озарял мягкий закатный свет. Летом в Южной Луизиане бывают такие вечера, когда небо становится лавандовым, а легкие розовые облачка напоминают крылья фламинго, распростертые на горизонте. Воздух был напоен ароматами дынь и клубники, которые кто-то вез в багажнике пикапа, а в саду моего соседа благоухали гортензии и ночной жасмин. На поверхности залива шумно кормились лещи.

Поворачивая к дому, я заметил у обочины ярко-красный, как пожарная машина, «ровер»-кабриолет с проколотой шиной. Затем я увидел, что на крыльце моего дома сидит жена Буббы Рока, рядом с ней стоит серебристый термос, в руке — пластиковый стаканчик. На ней были мексиканские соломенные сандалии, бежевые шорты и белая блузка с глубоким вырезом, разрисованная синими и коричневыми тропическими птицами. К темным волосам она приколола желтый цветок гибискуса. Когда я подошел к крыльцу, держа на руке плащ, она улыбнулась мне. И вновь меня поразил странный красный отблеск в ее глазах.

— Я шину проколола. Не подвезешь меня к моей тете, в Вест-Мейн?

— Конечно. Или давайте заменю вам шину.

— Запаска тоже дырявая. — Она отпила из пластикового стаканчика и вновь улыбнулась. Ее губы были красными и влажными.

— Как вы очутились в наших краях, миссис Рок? — спросил я.

— Для тебя — Клодетт, Дейв. Да вот, приехала навестить кузину, что живет за поворотом. Раз в месяц я езжу в гости ко всем своим родственникам в Нью-Иберия.

— Понятно.

— Я тебя ни от чего не отвлекаю?

— Да нет. Подождите минутку.

Я не стал приглашать ее в дом; проведав Алафэр, я распорядился, чтобы няня готовила ужин. Мол, я скоро буду.

— Помоги леди встать. Сегодня вечером я слегка... того, — сказала Клодетт Рок и протянула мне руку. Поднимаясь, она тяжело на меня оперлась. От нее пахло джином и сигаретами.

— Мне очень жаль твою жену.

— Спасибо за сочувствие.

— Это, должно быть, ужасно.

Я промолчал и придержал для нее дверцу пикапа.

Она уселась наискосок к дальней двери и принялась рассматривать меня.

Ситуация, подумал я. Вскоре наш грузовичок вынырнул из-под деревьев и покатил по дороге вдоль залива.

— Ты неважно выглядишь, — заметила она.

— Просто устал за день.

— Ты боишься Буббы?

— Я не думаю о нем.

— Не думаю, что сильно боишься.

— Я уважаю возможности вашего мужа. Извините, что не пригласил вас войти. В доме жуткий бардак.

— А вас не так-то легко смутить.

— Говорю же, устал за день.

Она надула губки.

— И этот человек стесняется называть замужнюю даму по имени. Какой правильный офицер. Будешь джин с соком?

— Нет, спасибо.

— Обижаешь, служивый. Тебе рассказали обо мне плохое?

Я уставился на ястреба-перепелятника, зависшего в воздухе над заливом.

— Тебе никто не говорил, что я сидела в Сент-Гэбриел? — сказав это, она улыбнулась и легонько пощекотала мне шею у воротничка. — Или, может быть, тебе сказали, что я странная девочка? — Она продолжала пожирать меня глазами. — Глядите-ка, мне удалось засмущать офицера. Ба, он даже покраснел, — игриво сказала она.

— Полегче, миссис Рок.

— Тогда выпей со мной.

— Интересно, почему это ваша шина спустилась именно возле моего дома?

Ее круглые, как у куклы, глаза блеснули, когда она посмотрела на меня, подняв стаканчик.

— Какой догадливый следователь, — сказала она. — Небось ломает теперь голову, что же задумала нехорошая леди. А ты не подумал, что леди, может быть, интересуется тобой? Неужели я тебе не нравлюсь? — Она поерзала в кресле.

— Я не стану наставлять рога Буббе.

— О как?

— Вы живете с ним. Вам прекрасно известно, что это за человек. На вашем месте я бы хорошенько подумал.

— А вы становитесь грубым, мистер Робишо.

— Понимайте как знаете. Ваш муж — ненормальный. Попробуй задеть его самолюбие, уязвить на людях — и он станет вести себя точь-в-точь как тот мальчишка, который столкнул своего парализованного брата в овраг.

— У меня для вас новости, сэр, — сказала она. Она оставила игривый тон, и странный красный отблеск в ее глазах стал будто бы ярче. — Я отсидела три года в таком месте, где надзирательницы запрещали ходить по вечерам в душ, иначе тебя отымеют по самое не балуйся. Бубба никогда не сидел в тюрьме. Он там просто не сможет. Через три дня им придется запереть его в ящик, наглухо его заколотить и отнести в чисто поле.

Грузовик с грохотом въехал на мост. Металлические швы заскрежетали под тяжестью шин. Смотритель моста изумленно посмотрел на нас с миссис Рок.

— И еще кое-что. У Буббы в Новом Орлеане всегда наготове пара-тройка шлюх для личного, так сказать, пользования. А я не могу и слова против сказать. Я всего лишь его милая женушка, которая следит за домом и стирает его потные шмотки. Так что я тоже имею право повеселиться. От тебя воняет.

Наступили прохладные сумерки. Мы миновали обветшалые негритянские домишки с покосившимися верандами, гриль-бар, где барбекю готовилось тут же на улице под сенью раскидистого дуба, и старый кирпичный магазинчик с рекламой пива «Дикси» на окне.

— Я высажу вас на стоянке. У вас есть деньги на такси?

— Мы с мужем владеем такси. Мы на них не ездим.

— Ну что ж. В такую погоду не грех и прогуляться.

— Ты — дерьмо.

— Может быть.

— Да уж. А я-то, глупая, думала, что смогу что-то для тебя сделать. Видать, я ошиблась. Ты просто-напросто закоренелый неудачник. Знаешь, как становятся неудачниками? Практика нужна. — Когда мы подъехали к Ист-Мейн, она указала рукой в темноту. — Останови-ка вон у того бара.

Она допила остатки из термоса и небрежно выбросила его в окно. Он с шумом стукнулся об асфальт, подпрыгнул и перевернулся. Несколько мужчин, куривших и потягивавших баночное пиво у входа в бар, обернулись и посмотрели в нашу сторону.

— А я как раз собиралась предложить тебе должность управляющего одним из рыбообрабатывающих заводиков Буббы. Работенка не меньше чем тысяч на сто в год. Подумай об этом, когда будешь возвращаться к своим червякам.

Я остановил грузовичок у входа в бар. Неоновая вывеска расцветила кабину красным. Мужики у входа замолчали и уставились на нас.

— И последнее. Я не хочу, чтобы ты уезжал отсюда с мыслью, что ты победил. — Она приподнялась на коленях, обняла меня за шею и запечатлела на моих губах влажный поцелуй. — Ты только что отказался от лучшего секса в своей жизни, милый. Почему бы тебе не предложить своим друзьям — анонимным алкоголикам — поиграть в бильярд собственными яйцами? Это будет в твоем стиле.

* * *

Я слишком устал, чтобы размышлять, кто же из нас вышел победителем. В ту ночь над Мексиканским заливом висели грозовые тучи, на черном куполе неба то и дело вспыхивали молнии — и я чувствовал, что уснувший было во мне тигр вновь заворочался. Я почти слышал, он как скребет по прутьям клетки своими когтистыми лапами, почти видел, как горят его желтые глаза, чуял вонь его испражнений и смрад гнилого мяса, исходивший из пасти.

Я никогда не пытался искать объяснений этому своему состоянию. Психолог, возможно, назовет это депрессией, нигилист — зарождением философской интуиции. Но, несмотря на все эти ученые словеса, для меня это было просто предчувствие очередной бессонной ночи. Батист, Алафэр и я отправились на грузовичке в Лафайет посмотреть фильм в передвижном кинотеатре. Мы сидели на деревянных стульях, ели хот-доги, запивая их лимонадом, и смотрели двойную диснеевскую программу, однако мне никак не удавалось избавиться от темных мыслей, наполнявших мой рассудок.

Я смотрел на серьезное невинное личико Алафэр, озаренное светом экрана, и задумался обо всех невинных жертвах алчности, жестокости и недальновидности политиканов и военных. Я винил в этом прежде всего движимые жаждой наживы корпорации и близорукие действия политиков, рассчитанные на поднятие собственного рейтинга, — политиков, которые разжигают и финансируют войны, однако сами никогда в них не участвуют. Но хуже этого было другое — наше собственное равнодушие и бездействие, бездействие тех, кто все видел воочию.

Я видел эти жертвы собственными глазами, видел трупы, которые выносили из расстрелянных минометами деревень, людей, сожженных напалмом и похороненных заживо в ямах, вырытых на берегу реки.

Но отчетливее, чем самые страшные воспоминания о той войне, проступает в моем мозгу одна виденная мною когда-то фотография. Этот снимок был сделан нацистским фотографом в Берген-Белсене, запечатлел еврейку, несущую на руках маленького ребенка к асфальтовому скату перед газовой камерой. Свободной рукой она держала за руку маленького мальчика, а позади них шла девочка лет девяти. На ней было коротенькое пальтишко, точь-в-точь такое, как носили в мое время младшие школьники. Фотография была не слишком четкой, лица людей были смазаны и расплывчаты, но по какой-то причине белый чулок девочки, спустившийся на пятке, выделялся в полумраке фотографии, точно схваченный серым лучом света. Так и осталась в моей памяти эта картина — белый спустившийся чулок на фоне смертоносного коридора. Даже не знаю почему. Вот и теперь, когда я вновь и вновь переживаю гибель Энни, или вспоминаю рассказ Алафэр о ее индейской деревне, или смотрю старый документальный фильм о вьетнамской кампании, меня охватывает то же чувство.

Иногда я вспоминаю строки из Книги Псалмов. Не могу назвать себя человеком верующим, более того, мои познания о религии весьма отрывочны; тем не менее эти строки объясняют все гораздо лучше, чем мой скудный разум: те строчки, в которых говорится, что невинные страдальцы за весь род человеческий особо любимы Богом, они — помазанники Божьи; их жизнь — жертвенная свеча, а сами они — узники небес.

* * *

Всю ночь лил дождь, а наутро взошло солнце, озарив мягким розовым светом задержавшийся в ветвях деревьев предрассветный туман. Я спустился за газетой и устроился на крыльце с чашечкой кофе.

Зазвонил телефон. Я вернулся в дом и снял трубку.

— Чем это ты занимался с этой лесбиянкой?

— Данкенштейн?

— Он самый.

— Так чем это вы с ней занимались?

— Тебя это не касается.

— Ошибаешься. Все, чем она и ее муженек занимаются, касается нас.

— Откуда ты узнал, что я виделся с Клодетт Рок?

— У нас свои источники информации.

— За нами не было хвоста.

— Ты просто его не заметил.

— Говорю тебе, хвоста не было.

— Ну и что?

— Вы что, их телефон прослушиваете?

Он молчал.

— Что ты хочешь сказать, Данкенштейн?

— Что ты спятил.

— Она рассказала кому-то по телефону, что я ее подвез, когда она была в Нью-Иберия?

— Не «кому-то», а мужу. Она позвонила ему из бара. Кое-кто считает, что ты — говнюк и тупица, Робишо.

Я уставился на занавешенные туманом деревья с мокрой от утренней росы листвой.

— Когда ты позвонил, я пил кофе и читал газету, — сказал я. — Сейчас я положу трубку и вернусь к этому приятному занятию.

— Я звоню из магазинчика у моста, — сказал он. — Через десять минут буду у тебя.

— Вообще-то, я собираюсь на работу.

— Работа подождет. Я позвонил шерифу и сказал, что ты задержишься. До скорого.

Через пару минут к дому подъехал серый служебный автомобиль, он выбрался из него, прикрыл дверцу и немедленно угодил в лужу носком начищенной туфли. Он был, как всегда, элегантен: стрелки на серых полотняных брюках безукоризненно отглажены, красивое лицо гладко выбрито, светлые волосы блестят. Его талию стягивал кожаный ремень с начищенной пряжкой, отчего он казался еще выше.

— У тебя найдется еще чашка кофе? — спросил он.

— Ты только затем и приехал, Майнос? — Я придержал для него входную дверь, однако, боюсь, тон мой был не особо гостеприимным.

Он вошел и принялся рассматривать книжку-раскраску, забытую Алафэр на полу.

— Не только. Может быть, я хочу помочь тебе. Почему бы тебе не перестать ерепениться? Каждый раз, когда я пытаюсь с тобой поговорить, ты начинаешь дерзить.

— Вообще-то, я тебя не звал. Ты сам постоянно напоминаешь о себе. И ни хрена вы мне не помогаете. Так что перестань пороть чушь.

— Хорошо, допустим, ты прав. Мы обещали тебе что-нибудь сделать. У нас не вышло. Так бывает, и ты об этом прекрасно знаешь. Мне уйти?

— Пойдем на кухню. Я тут собирался есть мюсли. С бананами и клубникой. Хочешь порцию?

— Не откажусь.

Я налил ему кофе с горячим молоком. В окно лился голубоватый утренний свет.

— Не стал подходить к тебе на похоронах. Я не умею выражать соболезнования. Теперь я могу тебе это сказать: мне очень жаль.

— Я не видел тебя на похоронах.

— На кладбище я не поехал. Это ведь дело семейное, правда? Думаю, ты у нас парень правильный.

Я насыпал две чашки мюсли, добавил нарезанные кусочками бананы и несколько ягод клубники. Он сразу сунул в рот полную ложку. Молоко стекало у него по подбородку. Сквозь коротко остриженные волосы проглядывал череп.

— Так-то лучше, браток, — сказал он.

— Так почему же я должен опоздать на работу? — спросил я.

— На одной из найденных тобой пуль остался превосходный отпечаток пальца. Догадайся, у кого из картотеки новоорлеанского полицейского управления точно такой же?

— У кого же?

— В тебя стрелял Виктор Ромеро, приятель. Я вообще удивляюсь, что ты еще жив; в свое время во Вьетнаме он был снайпером. Слышал, ты здорово отделал его машину.

— Откуда ты про это узнал? Даже мне ничего не сказали.

— Мы начали охотиться за этим парнем задолго до тебя. Всякий раз, как где-нибудь всплывает его имя, управление дает нам знать.

— Я хочу спросить у тебя одну вещь, только честно. Как ты думаешь, в этом замешаны федералы?

— Ты серьезно?

— Повторить вопрос?

— Ты же хороший полицейский, Робишо. Всякие истории о заговоре между преступниками и правительством давно вышли из моды, — сказал он.

— Я недавно ездил в новоорлеанское отделение Департамента по иммиграции. Этого Монро, похоже, мучает чувство вины.

— Что он тебе сказал? — Он с новым интересом посмотрел на меня.

— Попытался убедить меня, что ни в чем не виноват. Это ему не удалось.

— Так ты и вправду убежден, что кто-то из федералов или из управления по делам иммиграции и натурализации хочет от тебя избавиться?

— Не знаю. Как бы то ни было, они почуяли, что вляпались в дерьмо.

— Послушай, правительство не станет убивать граждан своей страны. Я думаю, ты просто напал на ложный след, который никуда тебя не приведет.

— Думаешь? А по-твоему, кого из собственных сограждан правительство посылает в Центральную Америку? Бойскаутов? Таких, как ты?

— Нет.

— Вот-вот. Парней вроде Виктора Ромеро.

Он задержал дыхание.

— Хорошо, попробуем копнуть в этом направлении.

— Где это ты видел, чтобы федералы закладывали друг друга? Ты у нас прямо шутник, Майнос. Доедай мюсли.

— Вечно он издевается.

* * *

В жаркий полдень мы с Сесилом припарковали полицейский автомобиль у знакомой бильярдной на Мейн-стрит в Нью-Иберия. Ребята из лафайетского колледжа отвинтили в мужской уборной автомат для продажи презервативов и вынесли через заднюю дверь.

— У них там в Лафайете что, презервативов нет? Зачем им было мои-то красть? — разводил руками хозяин заведения, Ти Нег. Я стоял под прохладой вентиляторов, из кухни упоительно пахло жареными колбасками и бамией. Как всегда, кучка пожилых завсегдатаев попивала в углу пиво и раскидывала картишки. — И чему их только в ихнем колледже учат-то? А если кто-нибудь придет за резинкой, что я им скажу?

— Воздержание — лучший способ предохранения.

Ти Нег аж рот открыл от удивления и обиды.

— Что ты хочешь этим сказать? Как ты можешь такое говорить Ти Негу? Ты никак свихнулся, Дейв?

Из прохладной бильярдной мне пришлось выйти на солнцепек — там Сесил записывал показания свидетелей, видевших машину этих ребят. Тут к бильярдной вывернул кремового цвета «олдсмобиль» с тонированными стеклами. Водитель даже не стал толком парковать машину, а просто поставил наискось к тротуару, поставил рычаг в нейтральное положение, открыл дверь и вышел на улицу; двигатель продолжал урчать. Волосы его были зализаны назад, кожа загорелая, как у квартерона47. На нем были мокасины с кисточками, дорогие серые брюки и розовая рубашка-поло; однако при его узких бедрах, широких плечах и плоском мускулистом животе одежда выглядела излишеством. Широко расставленные серо-голубые глаза по-прежнему ничего не выражали, однако кожа на лице была стянута так, что над висками появились тонкие белые линии.

— В чем дело, Бубба? — спросил я.

Вместо ответа он двинул мне кулаком в подбородок, да так, что я отлетел к двери бильярдной. Планшетка моя очутилась в углу, я попытался удержаться за стену, и тут дверной проем заслонила его мощная фигура. Он кинулся на меня и двинул пару раз кулаком по голове; я согнулся в три погибели. Я чувствовал запах его пота, смешанного с одеколоном, чувствовал, как он прерывисто дышит: он попытался ударить меня наотмашь, но я успел увернуться. Я и забыл, как сильно он способен ударить. Нанося каждый удар, он поднимался на носки, его мускулистые бедра и упругие ягодицы едва не рвали брюки по швам. Он никогда не защищался, его девиз был — нападение, и он бил, целясь в глаза и нос, с такой яростью и энергией, что ясно было — он не остановится, пока не превратит противника в котлету.

Однако когда он раскрылся, ударом левой я двинул ему в глаз, и его голова дернулась от удара; не давая ему опомниться, я наискось огрел его правой в челюсть. Он покачнулся и сбил медную плевательницу, которая со звоном покатилась по полу, разбрызгивая содержимое. Под глазом у него образовалась красная гематома, а на скуле явственно отпечатался след моего кулака.

Он сплюнул на пол и одернул штаны на поясе большим пальцем.

— Если это был твой лучший удар, ты — слабак, — сказал он.

Вдруг в бильярдную ворвался Сесил — щека оттопырена табачной жвачкой, на поясе болтаются дубинка и наручники, пристегнутые к кобуре. Он схватил Буббу сзади за руки, скрутил его и шваркнул головой о карточный стол.

Бубба поднялся на ноги, на его штанах отчетливо проступили пятна смешанной с табаком слюны. Я заметил, что Сесил потянулся к своей дубинке.

— Что за черт, Дейв?.. — спросил Бубба.

— А в рыло не хочешь? — перебил его Сесил.

— Сукин сын, ты путался с Клодетт. Не пытайся отрицать это. Придержи своего пса, и я тебе мозги вышибу.

— Ты — болван, Бубба.

— Ага. Потому что не ходил в колледж, как ты. Так мы закончим или нет?

— Ты арестован. Повернись. Руки на стол.

— Да пошел ты... Засунь свой жетон себе в задницу.

Сесил двинулся было к нему, но я остановил его.

Я схватил твердую, как кедровый сук, руку Буббы и попытался завернуть ему за спину.

Так мне это и удалось.

Молниеносным движением он повернулся ко мне. У него чуть глаза не лопнули, так сильно он размахнулся. Однако он не смог удержать равновесия, да и я успел увернуться, так что удар пришелся вскользь по уху. И тут я изо всех сил врезал ему правой по зубам.

На губах его выступила слюна, глаза широко раскрылись, кончики ноздрей побелели от шока и боли. И тогда я двинул ему левой, на сей раз повыше глаза; последний мой удар пришелся под ребра с левой стороны. Он согнулся пополам, сползая вниз по барной стойке, и ему пришлось ухватиться за резной выступ, чтобы не завалиться на пол.

Я запыхался, в месте удара лицо мое онемело и распухло. Отцепив от пояса наручники, я застегнул их на запястьях Буббы, потом усадил его на стул. Он наклонился и выплюнул сгусток кровавой слюны.

— Отвезти тебя в больницу? — спросил я.

Он ухмыльнулся; в глазах его заплясали бесовские огоньки, на зубах алело пятно, точно след от помады. Потом выругался по-французски.

— Ты обругал меня потому, что я выиграл бой? — спросил я. — Брось, это на тебя не похоже. Может, все-таки в больницу?

— Эй, Ти Нег, — окликнул он хозяина заведения, — поставь всем за мой счет. Угощаю.

— Нету у тебя счета, — ответил Ти Нег. — И никогда не будет.

Сесил проводил Буббу до машины и запер на заднем сиденье. В прилизанных волосах его остались опилки, которыми был усыпан пол бильярдной. Он смотрел из-за решетки, как хищный зверь из-за прутьев клетки. Сесил завел мотор.

— Сверни-ка в парк на пару минут, — попросил я.

— Зачем это? — поинтересовался Сесил.

— Мы же никуда не спешим, верно? И день такой славный. Давай съедим по мятному мороженому.

Мы пересекли раздвижной мост над заливом Тек. Коричневатая вода стояла высоко, и вдоль зарослей водяных лилий блестели на солнце радужные крылья стрекоз. Я мог различить бронированные спины аллигаторов, притаившихся в тени кипарисов вдоль берега. По заросшей дубами аллее мы въехали в парк, миновали открытый бассейн и остановились рядом с бейсбольной площадкой. Я вручил Сесилу две долларовые бумажки.

— Купи-ка нам три мороженых, — попросил я.

— Дейв, место этого человека — в тюрьме, а не в парке с мороженым, — возразил было Сесил.

— То, что произошло между нами, — личное. Я просто хочу, чтобы ты это понял, — сказал я.

— Этот человек — сутенер. Он не заслуживает пощады.

— Может быть, так оно и есть. Но пусть это останется на моей совести. — Я подмигнул ему и ухмыльнулся.

Ему это не понравилось; тем не менее он взял деньги и побрел искать палатку мороженщика. В бассейне пацаны сигали с вышки в голубую, игравшую солнечными бликами воду.

— Ты и вправду поверил, что я путался с твоей женой? — спросил я у Буббы.

— А разве не так, сука?

— Сплюнь свои ругательства и отвечай нормально.

— Она знает, как залезть мужику в штаны.

— Как ты можешь так о собственной жене?

— Ну и что? Она такая же женщина.

— Неужели ты не понял, что тебя надули? Я-то думал, ты умнее.

— Неужели, когда она сидела рядом с тобой в грузовике, ты ни о чем таком не думал? — улыбнулся он. Его зубы еще были розовыми от крови. Руки его были закованы за спиной, и от этого его грудь казалась еще шире. — Она любит иногда подурачиться, — сказал он.

— Все они это любят. Это не означает, что надо расстегивать ширинку.

— Эй, скажи честно, ты ведь чуть в штаны не наложил, когда я тебя ударил?

— Я хочу тебе кое-что сказать, Бубба. Пойми меня правильно. Сходил бы ты к психиатру. Ты ведь богат, можешь себе позволить. Начнешь лучше разбираться в людях, да и в себе тоже.

— Что я богат, это точно. Да мой садовник получает больше, чем ты. Тебе это ни о чем не говорит?

— Ты не умеешь слушать. И никогда не умел. Потому-то в один прекрасный день тебя ждет большой облом.

Я выбрался из машины и открыл дверцу.

— Ты что? — спросил он.

— Выходи.

Я помог ему выбраться из машины.

— Повернись, — приказал я.

— Что ты задумал? — спросил он.

— Ничего. Я отпускаю тебя.

Я расстегнул наручники. Он принялся тереть запястья. Его широко расставленные серо-голубые глаза сверлили меня недоуменным взглядом.

— Полагаю, то, что произошло у Ти Нега, останется между нами. Так что на сей раз ты свободен. Попадешься еще раз — отправишься в тюрьму.

— Блин, ну ты Робин Гуд.

— Не знаю почему, но у меня такое чувство, что ты — человек без будущего.

— Да ну?

— В один прекрасный день они погубят тебя.

— Кто — они?

— Федералы, легавые или твои дружки. Рано или поздно это случится, и притом тогда, когда ты меньше всего будешь готов. Вспомни ту шлюху, которую поджег Эдди Китс. Когда он с улыбкой постучал в ее дверь, она, наверное, предвкушала уик-энд на островах.

— Думаешь, ты первый легавый, который говорит мне подобную чушь? И всегда-то я слышу эти бредни, когда у вас ничего на меня нет, ни улик, ни состава преступления, ни свидетелей. А знаешь, почему вы так говорите? Потому, что вы носите дерьмовые костюмы, ездите на дерьмовых машинах и живете в хибарах возле аэропорта. И вот вам попадается человек, у которого есть все, о чем вам приходится только мечтать, оттого что большинство из вас слишком безмозглые, чтобы иметь хоть толику моего. И единственным способом рассчитаться вам видится этот. Да-да, именно пурга про то, что типа кто-то скоро меня прихлопнет. Так что тебе я скажу то же самое, что говорю остальным: когда вы сдохнете, я куплю пива и помочусь на вашу могилу.

Он достал из кармана пластинку жвачки, развернул обертку, выбросил ее на землю и сунул резинку в рот. Все это время он не отрывал взгляда от моего лица.

— У тебя ко мне все?

— Да.

— Кстати, вчера я напился, так что не спеши приписывать себе победу.

— Я перестал вести счет давным-давно. Наверное, повзрослел.

— Да ну? Скажи это себе в очередной раз, когда увидишь свой банковский счет. Кстати, я ж тебе должен за то, что ты меня разукрасил. Купи себе что-нибудь хорошее и пришли мне счет. Увидимся.

— Я хочу, чтобы ты понял, Бубба. Если я узнаю, что ты как-то связан с гибелью моей жены, пеняй на себя.

Он продолжал жевать резинку. Потом вдруг оглянулся на бассейн, словно подыскивая нужные слова для ответа, однако вместо этого быстрым шагом пошел прочь. Под подошвами его мокасин похрустывали сухие листья. Внезапно он остановился и обернулся ко мне.

— Послушай-ка, Дейв. Представь, что у меня деловая встреча и мой партнер видит такую рожу. Прикинь, да?

Пройдя еще несколько шагов, он снова обернулся. Солнечные блики играли на его жестких волосах и загорелом лице.

— А помнишь, как вот в этом самом парке мы играли в мяч и орали друг на друга как полоумные? — И, дурачась, ухватил себя между ног. — То-то времечко было, приятель.

* * *

По дороге в участок мне пришлось купить упаковку колотого льда и растопить его в чистом пластиковом ведерке. Каждые пятнадцать минут я окунал туда полотенце, прикладывал его к лицу и считал до шестидесяти. Не самый приятный способ полуденного отдыха, однако это спасло меня от перспективы проснуться с физиономией цвета спелой сливы.

Почти перед концом рабочего дня, когда лучи вечернего солнца озарили красноватым светом поля сахарного тростника за окном, я уселся за стол в своем крошечном кабинетике и вновь принялся изучать досье Виктора Ромеро, присланное нам новоорлеанским полицейским управлением. На стандартных снимках анфас и в профиль, сделанных в участке, черно-белый контраст выделялся особенно отчетливо. Его свисавшие к шее черные кудри были словно смазаны маслом, кожа лица казалась белой как кость, а небритые щеки словно кто сажей испачкал.

Его послужной список не слишком впечатлял. Четырежды его задерживали за незначительные правонарушения, в том числе содействие проституции; полгода его продержали в окружной тюрьме за ношение орудий взлома, а еще ему предстояло судебное разбирательство за неявку на рассмотрение дела о вождении автомобиля в нетрезвом состоянии. Однако это список только тех преступлений, в которых его удалось уличить. А сколько, должно быть, остались неизвестными, а следовательно, безнаказанными? К тому же о том, что происходит в голове парня по имени Виктор Ромеро, эта бумажка тоже бессильна дать ответ.

На фотографиях глаза его ничего не выражали. С таким выражением ждут автобуса на остановке. С трудом верилось, что этот самый человек убил Энни, что он в упор расстреливал ее, пока она кричала и пыталась закрыть лицо руками. Неужели этот человек состоит из плоти, мышц, костей и сухожилий, как и все мы? Или его мозг вышел прямо из адского котла, а руки-ноги выкованы в дьявольской кузнице?

* * *

На следующее утро нам позвонили ребята из округа Св. Мартина. Негр, рыбачивший на свой пироге близ Хендерсоновой дамбы, заметил под водой затонувший автомобиль. Полицейский-водолаз установил, что это малиновая «тойота», и водитель находится в машине. На место преступления из Сент-Мартинвилля выехали полицейские с коронером, а также тягач.

Я позвонил в Новый Орлеан Майносу Дотриву и предложил ему встретиться на месте.

— Вот и молодец, — сказал он. — Вот это я называю профессиональным сотрудничеством. И когда это я ругал провинциальных легавых?

— Кончай язвить, Майнос.

Через двадцать минут мы с Сесилом уже прибыли к насыпи на краю атчафалайского болота. Жара стояла ужасная, солнце отражалось в водной глади, а поросшие ивняком островки недвижно зеленели в утреннем мареве. Припозднившиеся рыбаки все еще пытались поймать голубого тунца или пучеглазого окуня, устроившись на старых нефтяных вышках, разбросанных по заливчикам, или в теньке на скатах шоссе, опоясывающего водоем. Высоко в небе парили в поисках добычи грифы-индейки. Пахло тухлой рыбой, водяными лилиями и камышами. Неподалеку от берега из воды торчали черные чешуйчатые мордочки мокасиновых змей.

На том месте, где машина шлепнулась в воду, земля была мокрой. Под углом к дороге среди травы и лютиков тянулся след шин; колеса машины проделали глубокие колеи в болотистой почве, и она погрузилась в ил. Водитель тягача, здоровяк в джинсах, с обнаженным торсом, вручил крюк полицейскому-водолазу, стоявшему на мелководье в желтых плавках, с маской и дыхательной трубкой наготове. В глубине, под толщей искрящейся на солнце воды, виднелись очертания «тойоты».

Майнос подъехал как раз в тот момент, когда водолаз прицепил крюк к корпусу автомобиля и трос лебедки натянулся под тяжестью машины.

— Как думаешь, что могло случиться? — спросил он меня.

— Хороший вопрос.

— Может быть, тебе все-таки удалось попасть в него?

— Кто знает. Если так, то как же он здесь очутился?

— Помирать приехал. Даже такой дерьмец, как он, должен сообразить, что такие вещи надо делать в одиночестве.

Тут он увидел выражение моего лица. Откусил сломанный ноготь, сплюнул и стал наблюдать, как лебедка тянет машину наружу.

— Прости, — сказал он.

Внезапно песок вдоль берега вздыбился, точно от взрыва, и на поверхности появилась задняя часть «тойоты», покрытая водяными лилиями и вырванными с корнем камышами. Водитель тягача аккуратно вытащил машину на поверхность и рывком вытянул ее на берег. В заднем стекле зубастой пастью зияла дыра.

Двое полицейских из участка Св. Мартина открыли боковые дверцы, и на землю пролился поток воды вперемешку с илом, мхом и прочей растительностью; извиваясь, плюхнулись на берег угри. Длинные жирные рыбины с серебристыми телами и красными плавниками извивались среди лютиков, словно клубок змей. Тело человека на переднем сиденье завалилось набок так, что голова свисала из открытой пассажирской двери. Голова эта была обмотана засохшей лозой, покрыта грязью и пиявками. Я уставился на тело, Майнос заглянул через мое плечо:

— О господи, да у него пол-лица отъедено.

— Ага.

— Что ж, может быть, Виктор мечтал стать частью природы.

— Это не Виктор Ромеро, — отозвался я. — Это Эдди Китс.

## Глава 9


Один из полицейских попытался вытащить его за запястья на траву, но быстро оставил это дело, вытер руки о штаны и, найдя валявшийся в траве обрывок газеты, обернул его вокруг руки Китса и рывком вытянул его из машины. Из уже знакомых мне лиловых ковбойских сапог Китса хлынула вода. Рубаха его была расстегнута на груди. Входное отверстие пули было справа, и довольно крупное — с мой мизинец, черное, с рваными краями; кожа вокруг него была изрядно обожжена. Вышла пуля через левую подмышку. Полицейский ткнул его руку носком ботинка, чтоб получше рассмотреть рану.

— Такое впечатление, что эту дырку провинтили чайной ложечкой, — сказал он.

Коронер кивнул двум медикам, стоявшим возле машины, чтобы те спускались. С собой у них были носилки и черный мешок.

— Сколько он пробыл в воде? — спросил я коронера.

— Дня два-три, — ответил тот — огромный, толстозадый человек; карманы его были набиты сигарами. Щурясь, он уставился на играющую солнечными бликами воду. — В такую погоду они разлагаются моментально. Этот еще не особо, но на подходе. Вы его знаете?

— Есть немного.

— И кто же этот красавчик?

— Наемный убийца. Довольно низкого пошиба. Из тех, с кем торг уместен, — сообщил Майнос.

— По-моему, кто-то сделал работу за него, — откликнулся коронер.

— Как вы считаете, о каком оружии идет речь? — спросил Майнос.

— Поскольку у нас нет пули, остается только гадать. Может, какие-то частички мы и найдем, но особого толку от них не будет. Навскидку я бы исключил винтовку. Кожа вокруг входного отверстия обожжена, это позволяет предположить, что дуло приставили к телу. Однако угол попадания восходящий, из чего можно сделать вывод, что убийца держал оружие низко и пригнул ствол перед тем, как выстрелить, что в принципе бессмысленно. Таким образом, я считаю, что стреляли из пистолета, причем из крупнокалиберного, вроде «магнума» 44-го или 45-го калибра. У бедняги небось было ощущение, что кто-то сунул ему в глотку ручную гранату. Что-то вид у вас растерянный.

— И то правда, — сказал Майнос.

— Что такое? — удивился коронер.

— В машине не тот, — глухо произнес я.

— А по мне, так тот самый. Давайте закругляться. Не желаете осмотреть его карманы, покуда мы его не убрали?

— Я скоро подъеду в Сент-Мартинвилль, — сказал я. — Если можно, сделайте мне копию протокола вскрытия.

— Не вопрос. А то оставайтесь и посмотрите сами. Я мигом его разделаю. — Глаза его весело блеснули, а в уголках рта заиграла улыбка. — Да ладно, расслабьтесь. Шучу я.

Тело Китса упаковали в мешок и унесли. Из штанины выпал и задергался в траве угорь: должно быть, ему переломило спину.

Через несколько минут скорая, машина коронера и участковый автомобиль уехали. Мы с Майносом остались одни. У тягача что-то случилось с лебедкой, и водитель на пару с Сесилом пытались исправить поломку. На болотах дул горячий ветер; он оставлял рябь на воде и пригибал к земле траву и лютики под нашими ногами. Слышно было, как лещи кормятся упавшими в воду москитами.

Майнос подошел к «тойоте» и принялся рассматривать следы от моих пуль на капоте. Отверстия были серебристого цвета и гладкие на ощупь, словно след от дырокола.

— Ты уверен, что Китса в машине не было? — спросил Майнос.

— Если только на полу прятался, — ответил я.

— Тогда каким образом он попал сюда и почему его грохнули и утопили в болоте вместе со злополучной машиной?

— Откуда мне знать.

— А какие-то соображения имеются?

— Я же сказал, нет.

— Да ладно. По-твоему, кто мог желать его смерти?

— Куча народа.

— А из этой кучи кто живет ближе всего отсюда?

— На что ты намекаешь?

— Да так. Сам посуди: моя цель — добраться до Буббы Рока. А теперь получается так, что все, кто как-то был с ним связан, мрут как мухи. Мне это очень не нравится.

— Китсу тоже.

— Не смешно.

— Открою тебе тайну, Майнос. Расследование убийств — это не то, что расследование преступлений, связанных с наркотиками. Твои клиенты нарушают закон в основном из-за денег. А вот убийства совершаются по многим причинам, зачастую не поддающимся никакому логическому объяснению. В особенности если дело касается Китса и ему подобных.

— Слушай, всякий раз у меня возникает ощущение, что ты говоришь людям далеко не все, что знаешь. Не в курсе, почему мне так кажется?

— Ну обыщи меня.

— А еще у меня ощущение, что тебе плевать, как они погибли, — по-твоему, сдох, и ладно?

Я снова подошел к «тойоте» и заглянул внутрь. Ничего интересного я не увидел: осколки стекла на полу, два выходных отверстия от пули в спинке пассажирского сиденья, куски сплющенного свинца на приборной доске, глубокая борозда в потолочной обшивке. Из салона несло теплой сыростью.

— Полагаю, Ромеро собирался избавиться от машины, потому и пригнал ее сюда. А Китс, скорее всего, должен был забрать его на другом автомобиле. Потом по какой-то причине Ромеро застрелил его. Может быть, просто что-то не поделили. А статься, это Китс должен был прикончить Ромеро, но у него не вышло.

— А зачем Китсу было убивать Ромеро?

— Да откуда я должен знать? По-хорошему, о Ромеро и речи быть не должно. Его надо было упечь в кутузку давным-давно. Почему бы тебе не нажать на своих коллег?

— Может быть, и стоит. Может, им самим это не нравится. Иногда эти засранцы становятся неуправляемыми. Однажды мы взяли под защиту как свидетеля одно уличного торговца. А он вместо благодарности возьми и пристрели продавца винного магазина. Так тоже бывает.

— Мне ничуть вас не жаль. Поехали, Сесил. Пока, Майнос.

Мы с Сесилом отправились обратно; на пути нам попадались лодочные станции, пивные и рыбацкие хижины на сваях. Ветер развевал пучки мха, свисавшие с засохших кипарисовых стволов. В кафе на мосту Бро я угостил Сесила жареной рыбой, потом в нависшем над дорогой полуденном мареве мы покатили в Нью-Иберия.

Последовавшие два часа я проторчал в своем кабинете, зарывшись в бумаги, однако так и не смог сосредоточиться на бланках и формах. Никогда не любил заниматься подобными вещами: во-первых, они не имеют никакого отношения к настоящей работе — пусть ими занимаются те, кто жаждет повышения, или прирожденные канцелярские крысы. К тому же, как и многие люди, достигшие среднего возраста, я понял, что кража времени — куда более серьезное преступление, чем кража денег или имущества.

Я допил кофе и уставился в окно на залитые солнцем деревья. Позвонил домой узнать, как Алафэр, потом Батисту, на лодочную станцию. Сходил в туалет — просто чтоб отвлечься. Однако мне пришлось вернуться к письменному столу: показатель раскрываемости, почасовой отчет о произведенных действиях — при том что большинство из задержанных выпущено под залог и, скорее всего, вряд ли чье-либо дело дойдет до суда. Кончилось тем, что я открыл самый большой ящик своего письменного стола и сунул туда все бумаги. Задвинув ящик носком ботинка, сменился со службы и прикатил домой как раз вовремя, чтобы увидеть отъезжающее такси и Робин Гэддис, стоящую с чемоданом на крыльце.

На ней были кожаные лакированные туфли, «ливайсы» и свободная блузка с нежным, точно нарисованным акварелью, розово-серым рисунком. Я притормозил, выскочил из грузовичка и пошел ей навстречу; под моими ногами хрустели сухие листья. Она улыбнулась мне и закурила сигарету. Попыталась принять непринужденный вид, однако глаза ее блестели, а на лице застыло беспокойство.

— Ничего себе, да ты и в самом деле живешь среди пеликанов и аллигаторов. А всякие там нутрии и змеи по ночам в дом не залазят?

— Как ты, Робин?

— Подожди. Дай мне окончательно убедиться, что я на твердой земле. Понимаешь, я прилетела рейсом одной из этих чокнутых компаний, на роже пилота красовалась трехдневная щетина, вдобавок от него перло чесноком. Мы так лихо ныряли в воздушные ямы, что двигатели замирали, в колонках играло мамбо, а от самолета, наверное, на мили тянуло коноплей.

Я взял ее за руку, и вдруг мне самому стало неловко. Я легонько приобнял ее за плечи и поцеловал в щеку. Волосы у нее были теплые, сзади на шее выступили капельки пота. Она прижалась ко мне животом, и я почувствовал, как у меня напряглись мышцы в паху.

— Сегодня, по-моему, ты не намерен сжимать меня в медвежьих тисках, — сказала она. — И это здорово, Седой. Ничего страшного. У меня все ништяк. Не надо ничего говорить. Мамочка и так все знает. Ей просто до смерти захотелось купить тридцатидевятидолларовый билет на самолет авиакомпании «Камикадзе Эрлайнс».

— Что произошло в Ки-Уэст?

— Я решила сменить место работы. На новом не получилось.

— Расскажи подробнее.

Она отвернулась от меня и уставилась в окно на ореховые деревья.

— Просто в один прекрасный день мне до чертиков надоело разносить кукурузные оладьи. Тут я познакомилась с парнем, который держит диско-бар на другом конце острова. Вроде бы классное местечко, щедрые чаевые и тому подобное. Так оно и было. Правда, одно «но» — угадай, какое? Выяснилось, что заведение облюбовали педики. Так этот парень и старший бармен придумали очень умную аферу. Приезжает, значит, такой кадр — не закоренелый, а такой, у кого и семья, и дети есть. Ладно, напивается, значит, до чертиков и давай лапать какого-нибудь смазливого мальчика, — а они, пользуясь его кредиткой, заказывали полдюжины ящиков шампанского и даже подпись его подделывали. Ну и когда месяц спустя мужику приходил счет, он ничего не мог поделать — либо ни черта не помнил, либо стыдно было признаться, что он посещает подобные места.

Ну и в один прекрасный день, сразу после закрытия, я возьми и скажи этим ребятам, что я о них думаю. Ну, хозяин сидит себе на стуле и с этакой мерзкой улыбочкой начинает гладить мои бедра. И смотрит мне прямо в глаза — знает, сволочь, что у мамочки нет ни денег, ни друзей, ей некуда пойти. Правда, в этот момент у меня в руках была чашечка горячего кофе — и я плеснула ее прямо ему на причиндалы.

Слышала, что на следующий день он ходил так, будто ему причинное место мышеловкой защемило. Но, — она цокнула языком и тряхнула головой, — у меня с собой всего лишь сто двадцать баксов и даже пособия по безработице мне не положено — эти скоты сообщили в центр занятости, что я была уволена за то, что не пробивала чеки и таким образом прикарманивала деньги. Вот так-то, Седой.

Я потрепал ее по шейке и взял чемодан.

— Дом у нас большой. Днем бывает жарковато, зато ночью прохладно. Думаю, тебе понравится, — сказал я, жестом хозяина распахнув перед ней дверь. — Кстати, мне требуется помощник на лодочной станции.

— Типа... продавать червяков и тому подобное?

— Ага.

— Брр. Червяки. Терпеть не могу.

— Со мной живет маленькая девочка и ее няня, но одна из комнат пустует. Я поставлю туда раскладушку и принесу вентилятор, можешь там спать.

— Ого.

— Сам я сплю на диванчике в гостиной.

— А-а, понятно.

— Бессонница, знаешь ли. Ну и вообще. Иногда я допоздна смотрю телевизор.

Я заметил, что она уставилась на замок, висящий на двери нашей с Энни спальни.

— Здорово у тебя. Ты и правда здесь вырос?

— Да.

Она опустилась на диван, и я увидел усталость в ее глазах. Сигарету она положила на пустую тарелку из-под леденцов, стоявшую на кофейном столике.

— Ты ведь не куришь? Наверное, я тут порчу воздух, — сказала она.

— Ничего страшного.

— Дейв, я прекрасно знаю, что усложняю тебе жизнь. Я этого не хочу, поверь мне. Просто иногда бывают трудные времена. Знаешь, у меня был выбор: либо к тебе, либо опять раздеваться перед публикой. А меня от этого тошнит.

Я присел рядом и обнял ее за плечи. Сперва я почувствовал, как она напряглась всем телом, потом положила голову мне на плечо. Я легонько коснулся пальцами ее щек и губ и поцеловал в лоб, пытаясь убедить себя, что я ей просто друг, а не бывший любовник, которого запросто выводит из равновесия размеренное нежное дыхание женщины.

Увы, в своей жизни я слишком часто нарушал обещания и обеты. За окнами стеной лил дождь, дождь стучал по крышам, ветер сотрясал деревья и бушевала гроза, а мы с Робин, Алафэр и няней сидели за столом и поглощали красную фасоль, рис и сосиски. Вскоре небо прояснилось, и над намокшими полями взошла луна; ночной ветер пах сырой землей, цветами и сахарным тростником. Было уже за полночь, когда она вошла в гостиную. На полу лежали квадраты лунного света, и очертания ее длинных ног, нагих плеч и рук, казалось, излучают холодное сияние. Она присела возле меня на диван, наклонилась ко мне и поцеловала в губы. Я почувствовал запах ее духов и пудры. Пальцы ее скользнули по моему лицу, по волосам, провели по седой пряди за ухом, точно она видела ее в первый раз. На ней был только коротенький халатик, видно было, как вздымается под тканью ее упругая грудь; когда я обнял ее, на ощупь ее кожа казалась такой горячей, словно она целый день провела под палящим солнцем. Я притянул ее к себе, ноги ее раздвинулись, а рука помогла мне войти. Я растворился в ее горячем теле, в горячем шепоте и ласках, в движениях ее тела, и это стало моим признанием самому себе в зависимости, одиночестве и неспособности наложить запреты на собственную жизнь. Внезапно мне почудилось, будто подъехала машина, и я весь напрягся, а она приподнялась на коленях, заглянула мне в глаза и поцеловала взасос, вновь вбирая в себя, точно ее любовь была способна изгнать тени ночных кошмаров из моего скорбящего сердца.

* * *

В четыре утра меня разбудил телефонный звонок. Я снял трубку с аппарата на кухне, закрыв дверь, чтобы не перебудить домашних. Луна все еще светила, проливая нежный свет на ветви мимозы.

— Я тут нашел один бар с классной музыкой, — это был Майнос, — помнишь Клифтона Шенье?48 Так эти ребята играют в точности как он.

В трубке слышалась музыка и звон пивных бутылок.

— Ты где?

— Я же сказал тебе, в баре. На улице Опелусас.

— По-моему, для музыки как-то... поздновато, Майнос.

— У меня для тебя есть история. Черт, куча историй. Ты знал, что во Вьетнаме я был сотрудником военной разведки?

— Нет.

— Ну ладно. Так вот, у нас порой бывали проблемы. Такие, решать которые, руководствуясь писаными правилами, было невозможно. Был у нас там, к примеру, один француз, гражданский — он нам в свое время много крови попортил.

— Ты на машине?

— Ну да.

— Оставь ее на стоянке. Возьми такси и поезжай в ближайший мотель. Не пытайся вернуться в Лафайет самостоятельно. Понял?

— Послушай. Этот француз связался с тамошней разведкой в Сайгоне. Ему докладывали шлюхи, да и кое-кто из военных, к тому же, по слухам, это по его приказу запытали до смерти одного из наших агентов. Но мы никак не могли собрать хоть какие-то доказательства, да и его французский паспорт создавал нам трудности.

— Я не настроен говорить с тобой о Вьетнаме.

— Наш майор ни черта не смог с ним поделать, так что мы вот что решили: позвали одного сержанта: он оказывал нам мелкие услуги, ну, там, пробраться на виллу и перерезать кому-нибудь горло лезвием безопасной бритвы. Его задачей было выследить этого лягушатника и уложить из винтовки с оптическим прицелом, а потом вернуться в клуб военнослужащих низшего состава и допить пиво. И как ты думаешь? Он ошибся домом. Сидит себе, значит, ничего не подозревающий голландский коммерсант, улиток палочками лопает, а тут наш сержант — раз! — и выпустил его мозги прямо на блузку супруге.

— Хочешь совет, Майнос? К черту Вьетнам. Забудь про все это.

— Дело не в том. Я говорю о нас с тобой, приятель. Еще Скотт Фицджеральд писал что-то в этом роде. Мы с тобой служим огромному, насквозь фальшивому ведомству.

— Послушай, давай ты закажешь что-нибудь пожрать и я приеду к тебе.

— Кое-кто из федералов хочет заключить сделку с Ромеро.

— Сделку?

— Он знает кучу дерьма про кучу народа. Он нужен нам. Или кому-то еще.

Я намертво вцепился в трубку. Мне показалось, что деревянный стул, на котором я сидел, намертво впился мне в спину.

— Ты это серьезно? Кто-то из ваших говорил с Ромеро? Они знают, где он?

— Не называй их «нашими». С ним говорили какие-то новоорлеанские федералы. Где он сейчас, им неизвестно, однако они сказали, что он вернется, если они согласятся на ту сделку. И знаешь, что я им ответил?

Я сделал глубокий вдох.

— Я им ответил: «Пошли вы с вашими сделками! Робишо на это не купится». Ты знаешь, я собой горжусь, — добавил он.

— В каком ты баре?

— Забудь про меня. Так, по-твоему, я правильно сделал? Ты же не собираешься заключать с ними сделки?

— Давай поговорим завтра?

— Черт, нет. Все, что у меня было, я сказал. А теперь твоя очередь. Скажи мне одну вещь, только честно. Не надо признаваться, просто скажи, что я не прав.

Это ты нашел «тойоту», связал Китса, привез его в это самое болото, приставил ему пистолет к ребрам и пустил в расход? Ведь так?

— Нет, не так.

— Да ладно, Робишо. Смотри; ты появляешься на квартире убитого гаитянина сразу же после прибытия полиции. Почему так? И теперь другой мужик, которого ты ненавидишь до такой степени, что расквасил ему нос бильярдным кием, найден на дне Хендерсоновой дамбы. Китс же из Бруклина, так что здешних мест он не знал, как не знает их и Ромеро. А ты всю жизнь рыбачил в здешних болотах. Так что если это дело попадет не к местным Холмсам, тебя упекут.

— Перед сном примешь два драже витамина В и четыре таблетки аспирина, — отозвался я. — Допустим, стометровку утром на рекорд не пробежишь, но башка болеть не будет.

— То есть я кругом не прав, так?

— Именно. А теперь я закругляюсь. Надеюсь, им не придется вышвыривать тебя вон. Ты неплохой парень для федерала, Данкенштейн.

Он, видимо, собрался отвечать, но я положил трубку. С улицы слышались протяжные крики ночных птиц.

* * *

Вечером после работы мы с Робин и Алафэр отправились на ужин в Сайпрморт-Пойнт. Сидя за обшарпанными столиками прибрежного ресторанчика, мы ели вареных креветок и крабов, созерцая лиловое небо и спокойные серые воды залива, лишь иногда омрачаемые легкой, как неровности на окрашенной поверхности, рябью. Где-то вдали, у самой линии горизонта, виднелись поросшие травой островки, залитые последними лучами закатного солнца. За нашими спинами двухрядная дорога бежала вдаль, через город, через заросли засохших кипарисов, на которые уже легли вечерние тени. Там и сям вдоль берега торчали рыбацкие хижины на сваях посреди затопленных бревен и пироги, привязанные к колышкам, прибрежные воды были покрыты ковром цветущих водяных лилий; а в лавандовом небе, раскинув крылья, парили цапли, словно произнесенные шепотом строчки стихотворения.

В ресторанчике неутомимо гудели электровентиляторы, столики были завалены останками крабовых панцирей, в окна со стуком влетали жуки, а музыкальный автомат наяривал неизменную «Блондинку». Ветерок шевелил темные волосы Робин, ее глаза светились счастьем, а в уголке рта осталось пятнышко острого соуса. Несмотря на свою тяжелую жизнь, Робин оставалась доброй девочкой и принимала мои ласки со смешной и трогательной благодарностью. Должно быть, мы влюбляемся в женщин по разным причинам. Одни просто красивы, и ты не можешь устоять перед соблазном обладания. Другие завоевывают любовь постепенно, своей добротой, участием, нежностью и заботой — такой могла быть любящая мать. И тут появляется та самая странная девочка, прямо с улицы шагнувшая к тебе в душу; та, что не имеет ничего общего с окружавшей тебя столько времени теплотой и нежностью, которую ты уже и не замечаешь. Напротив — она несуразно одета, с вечно смазанной помадой, с сумочкой через плечо и широко распахнутыми блестящими глазами, словно древние фурии призвали ее в свою компанию.

Мы с Робин заключили соглашение: я отпускаю няню и она помогает мне присматривать за Алафэр и работать на станции. Она пообещала мне, что не прикоснется больше к спиртному и наркотикам, и я поверил, хотя не знал толком, долго ли ей удастся продержаться. Никогда не понимал сути такого явления, как алкогольная зависимость; наверное, даже не смогу толком сформулировать, кто такие алкоголики. Мне известно много примеров, когда люди совершенно самостоятельно бросали пить, а потом срывались, уходили в запой и были вынуждены буквально на четвереньках приползать на собрания. Знал я и других, которые, перестав пить, превращались в серых мышек, влачивших существование с энтузиазмом моли. Лично я сделал единственный вывод об алкоголиках: я один из них. То, как относятся к этой проблеме другие, меня мало интересовало, пока мне не пытались его навязать. Вечером, когда мы возвращались домой по дороге с навесом из кипарисов и иллюминацией из светляков, мы заехали в магазинчик в Нью-Иберия и взяли напрокат видеомагнитофон и кассету с диснеевским фильмом. Потом к нам пришел Батист и принес кровяных колбасок: мы поджарили их в духовке и приготовили лимонад с колотым льдом и мятой, разлили его по стаканам и принялись смотреть фильм. Когда я направился за очередной порцией лимонада, я украдкой взглянул на отблеск экрана, мерцавший на лицах Алафэр, Робин и Батиста. Впервые после гибели Энни я почувствовал, что у меня есть семья.

* * *

На следующий день, заскочив с работы домой пообедать, я устроился за кухонным столиком и принялся было за сэндвич с ветчиной и луком, как вдруг зазвонил телефон. Денек выдался что надо, на небе не было ни облачка. За окном Алафэр в розовых кедах с надписью «левый» и «правый», джинсовых бриджах и желтой футболке с изображением утенка Дональда, купленную когда-то Энни, играла с пестрым котенком. Привязав к бечевке от змея фантик, она вертела им под носом котенка, а тот хватал его своими пушистыми лапами. Прожевав кусок хлеба, я лениво поднял трубку и поднес ее к уху. Послышалось глухое жужжание междугородного соединения:

— Это Робишо?

— Да. Кто это?

— Легавый, да? — Голос шел словно из ямы в мокром песке.

— Верно. Так кто это?

— Это Виктор Ромеро. Меня в последнее время все достали, рассказывают неприятные истории. В основном с твоим участием.

Я едва не подавился ветчиной. Отодвинул от себя тарелку и выпрямился на стуле.

— Ты слушаешь? — спросил он. На фоне его голоса мне послышался глухой удар и шипение.

— Угу.

— Все норовят отхватить кусок моей шкуры, я вроде крайний во всех преступлениях в Луизиане. Поговаривают, что меня собираются засадить лет на тридцать, что я типа убил тех, в самолете, и за это гнить мне в тюряге. Так что теперь весь Новый Орлеан от меня шарахается, потому как, по их мнению, у федералов на меня стоит, и теперь я прокаженный, к которому не следует прикасаться. Ты слушаешь?

— Да.

— Так вот, я решил пойти на сделку. Они получат кого покрупнее, а взамен мне скостят срок. Я сказал им, что максимум — три года. Не больше. И что я слышу? Что некий Робишо — упертая скотина и на такие дела не согласится. Так что все дело в тебе, засранец.

Сердце мое бешено заколотилось. Кровь прихлынула к вискам.

— Ты хочешь встретиться?

— Ты что, спятил?

И снова мне послышался тот самый глухой удар и шипение.

— Я хочу опять поговорить с ублюдками из Управления по борьбе с наркотиками, — заговорил он вновь. — А от тебя мне надо, чтобы ты ничего им не рассказывал — ну, что кто-то стрелял в тебя и прочее. Это существенно облегчит мою участь. Я рассказываю эту байду кому следует, а взамен, может, сообщу кое-что тебе.

— Я не собираюсь заключать с тобой никаких сделок, Ромеро. Я думаю, что ты — обыкновенная дешевка, от которой всех тошнит. Так что предлагаю тебе написать все это на открытке и прислать по почте. Как нечего будет делать, может, и прочту.

— Да ну?

Я не ответил. С секунду он промолчал, затем заговорил снова:

— Хочешь знать, кто приказал пришить твою жену?

Я глубоко вдохнул и почувствовал, как твердеют мышцы на груди. Я сглотнул и постарался говорить как можно более спокойно:

— Пока я от тебя ничего, кроме шума, не услышал. Если у тебя есть информация, выкладывай и перестань болтать.

— Так ты считаешь, что я болтун? Тогда жри, ублюдок: у тебя в спальне на окне стоит вентилятор, в прихожей стоял телефон, но кто-то оборвал провод, а пока они разбирались с твоей бабой, ты прятался в темноте перед домом.

Я попытался взять себя в руки. Во рту у меня пересохло, и, прежде чем заговорить, я облизнул губы. Мне бы промолчать, однако я уже был на взводе.

— Я найду тебя, — хрипло пробормотал я.

— Если и так, ты ничего от меня не узнаешь. Все это мне рассказал черномазый. Если хочешь услышать окончание, соглашайся на сделку. У тебя самого совесть нечиста.

— Послушай...

— Нет уж, это ты послушай. Ты идешь к этим засранцам в управление, и вы все вместе решаете, что со мной делать. Если вы решаете правильно — а именно три года, желательно условно, — ты публикуешь в местной газетке объявление: «Виктор, ситуация улучшилась». Я вижу это объявление, и тогда, может быть, мой адвокат позвонит в управление и договорится о встрече.

— Тебя пытался убить Эдди Китс. В конечном счете с тобой будет то же самое, что и с гаитянином, так-то.

— Да пошел ты. Тридцать восемь дней я питался одними жуками и ящерицами и вернулся в лагерь с нанизанными на прутик ушами одиннадцати узкоглазых. Даю тебе срок до воскресенья. После этого — сам знаешь.

Перед тем как он повесил трубку, я вроде услышал звонок трамвая.

Остаток дня я провел пытаясь вспомнить, слышал ли я этот голос раньше. Его ли я слышал на пороге своего дома в ту роковую ночь? Точно я не знал. Однако сама мысль, что я говорил о сделке с одним из предполагаемых убийц моей жены, буравила мой мозг как червь.

* * *

Примерно в полночь я проснулся от странного чувства, точно голова моя отяжелела и онемела, — так бывает, когда заходишь в теплое помещение после длительного пребывания на холодном ветру. Я осторожно свесил ноги с дивана, окунув ступни в квадрат лунного света. Долго смотрел на свои ладони, точно видел их впервые. Потом отпер дверь нашей с Энни спальни и присел в темноте на краешек матраца.

Пропитанные кровью простыни и покрывало унесли в качестве вещественных доказательств, однако в матраце и на ножках кровати я обнаружил следы от пуль — и погрузил пальцы в отверстия, словно в раны на теле Господа нашего. Бурые пятна на цветастых обоях и на спинке кровати будто оставила малярная кисть. Я провел ладонью по стене и в тех местах, где пули прошили дерево, почувствовал рваные края бумаги. Из окон ярко светила луна, на моем колене лежал ее отблеск. Я внезапно ощутил острый приступ одиночества, точно узник каменного колодца, с тоской взирающий на серебристые облачка, плывущие по темному небу.

Я вспомнил своего отца. Как мне не хватало его в эту минуту! Он был неграмотным и никогда не покидал пределов Луизианы, однако с его инстинктивным знанием мира не сравнился бы ни один философ. Порой он сильно пил и ввязывался в драки с азартом мальчишки-бейсболиста, но сердце у него было доброе, к тому же он обладал острым чувством справедливости и отвращения к бессмысленному насилию.

Однажды он рассказал мне, как стал свидетелем убийства. Тогда он был совсем юным, и эта картина стала для него олицетворением жестокости — жестокости толпы в отношении одного человека, хотя назвать его невинной жертвой было нельзя. Случилось это зимой 1935 года. В притоне Маргарет — старом борделе на улице Опелусас (говорят, он открылся еще во времена Гражданской войны) — полицейские спугнули парня, грабившего банки вместе с Джоном Диллинджером и Гомером ван Метером. Полицейская машина неотступно преследовала его до округа Иберия, и когда его тачка угодила в канаву, он выскочил из нее и помчался по заснеженному полю. Случилось так, что на этом поле работал мой отец — вместе с негром-помощником они корчевали засохшие стебли сахарного тростника, свозили их в кучи на тележке, запряженной мулом, и поджигали. Он видел, как убегавший промчался мимо них по направлению к старому сараю, стоявшему возле нашего ветряка. Отец вспоминал, что он был без пальто, в белой рубашке с запонками и галстуком-бабочкой. В руках парень сжимал соломенную шляпу-канотье, словно ни за что в жизни не хотел с ней расстаться. Один из полицейских выстрелил из ружья и, видимо, попал ему в ногу, потому что тот тяжело повалился в кучу сухих стеблей. Полицейские, все как один в костюмах и фетровых шляпах, выстроились полукругом вокруг раненого, равнодушно внимая его мольбам о пощаде. Потом они начали пальбу из револьверов и автоматических пистолетов, и с каждым выстрелом на белой рубахе несчастного расцветали алые цветы.

...алые цветы, ставшие бурыми, они легко превращаются в пыль, они шуршат и рассыпаются под моими пальцами. Они распяли ее на этой кровати, на этой стене, они равнодушно загнали ее крики, ее ужас и боль в дерево; и кровать, сделанная руками моего отца, стала ей смертным ложем.

Вздрогнув, я ощутил прикосновение чьей-то ладони к моему плечу. Это была Робин. Залитая лунным светом, она казалась привидением. Она взяла меня за руку и потянула к себе.

— Пойдем-ка отсюда, Седой, — шепнула она. — Пошли на кухню. Я молока подогрею.

— Пошли. Телефон больше не звонил?

— Что?

— Я слышал, как звонил телефон.

— Нет... Дейв, уйдем отсюда.

— Точно не звонил? Бывало, я напивался до чертиков и мне чудилось, что мне звонят покойники. Лучше и не вспоминать об этом.

* * *

Наутро я отправился в Новый Орлеан в надежде разыскать Ромеро. Как выяснилось, от его досье проку было мало — он был гораздо хитрее и много опаснее, чем тот Ромеро, информацию о котором оно содержало. Однако из него было ясно, что этому человеку не чужды пороки и слабости, характерные для ему подобных. Так что я опросил тьму уличного сброда из Французского квартала: барменов, стриптизерш, по совместительству проституток, сутенеров, по совместительству таксистов, негров-татуировщиков, карточных шулеров с улицы Бурбон, скупщиков краденого, закоренелого наркомана, который кололся в иссохшее бедро пипеткой, закрученной белым обрывком долларовой купюры. Однако все они если и признавались, что знакомы с Ромеро, то каждый раз добавляли, что он, мол, вроде помер, или сидит, или бежал из страны. С таким же успехом я мог бы допросить асфальт.

Порой бывает, что несказанное и есть само по себе признание. Я был уверен, что Ромеро все еще в Новом Орлеане, потому что на протяжении разговора слышал в трубке звонок трамвая. Значит, кто-то укрывает его или помогает ему — ведь теперь он не может ни сутенерствовать, ни приторговывать наркотиками. Я сходил в полицейский участок Первого округа и расспросил парочку парней из полиции нравов. Они рассказали, что сами пытались разыскать каких-нибудь родственников Ромеро, чтобы выйти на него, однако никого не нашли. Его папаша работал на фруктовых плантациях где-то во Флориде да там и сгинул, мать кончила свои дни в мандевильской психушке. Ни братьев, ни сестер у него не было.

— Ну хоть подружки-то у него были?

— Кроме шлюх — только собственные пальцы. Когда днем я возвращался в Нью-Иберия, пошел дождь. Кое-где сквозь тучи пробивалось солнце, и его лучи играли на гладкой поверхности воды.

У моста Бро я свернул к Хендерсоновой дамбе. Припарковав грузовичок, я ступил ногами на пышный ковер из лютиков и колокольчиков. В густой траве кишели здоровенные черно-желтые кузнечики с блестящими, точно лакированными спинками. Помнится, мы с братом ловили их, нанизывали на крючки сети и растягивали ее на ночь между двумя заброшенными нефтяными вышками. На этих кузнечиков здорово шла рыба, и наутро нам вдвоем с трудом удавалось вытащить улов на берег.

Снова я стал уставать от полицейской службы. Это как латинская пословица про то, что капля камень точит. С этой мыслью я оставил Алафэр на попечение Батиста и пригласил Робин на скачки в Лафайете. Угостившись креветками и бифштексом, мы отправились к своим местам на трибунах — мы сидели неподалеку от финишной прямой. Был чудный вечер, вдоль южного горизонта то и дело сверкали зарницы; дерн ипподрома, все еще сыроватый от вчерашнего дождя, аккуратно разровняли, а на крюках дуговых ламп над нашими головами застыли капельки росы. На Робин был белый хлопчатый сарафан с рисунком из пурпурных и зеленых лилий; ее загорелая шея и плечи дышали прохладой и нежностью. Она никогда прежде не бывала на скачках, и в первых трех заездах я предоставил ей самой выбрать лошадь, на которую мы будем ставить. В первом заезде мы поставили на лошадь, у которой на ногах были белые «носочки», во втором Робин понравилась пурпурная шелковая рубаха жокея, а в третьем она заявила, что у наездника лицо «точь-в-точь маленькое сердечко». Все лошади заняли призовые места, правда, ни одна не выиграла, но все равно Робин получила огромное удовольствие. Всякий раз, когда лошади с топотом проносились мимо нас и пересекали финиш, из-под копыт летели комья земли, жокеи подхлестывали скакунов арапником, Робин вскакивала с места, крепко сжав мои руки, а ее грудь вздымалась; все ее существо кипело от радостного волнения. В тот вечер мы выиграли целых сто семьдесят восемь долларов. По дороге домой мы свернули на рынок, где у позднего торговца купили Батисту и его жене корзину для фруктов и бутылку настойки. Когда я свернул с грунтовой дороги, ведущей к заливу на востоке от Нью-Иберия, она уже уснула, положив головку мне на плечо: ее ладонь мирно покоилась на моей груди, губы были приоткрыты, точно она собиралась прошептать мне на ушко немудреные девичьи секреты.

* * *

Раз найти живых мне не удается, решил я, посмотрим, что скажут мертвые. На следующее утро мы с Сесилом отправились в те самые «Джунгли» с надеждой узнать, как Китс был связан с Ромеро. В ярких лучах солнца стоянка, посыпанная белым глинистым сланцем, и само здание, разрисованное кокосовыми пальмами и с красной лакированной дверью, неприятно резали глаза. Внутри, однако, было темно, как в могиле, и только над барной стойкой горел приглушенный свет. Воняло средством от насекомых, которое из пластиковой ванночки разливал по углам парень в комбинезоне. За стойкой две женщины неопределенного возраста курили и пили «Кровавую Мэри». Вид у них был усталый и похмельный. Мускулистый бармен засовывал в холодильник бутылки пива. Волосы его были крашены под платину, а загорелые руки — чистая бронза. На нем был мерцающий цветастый жилет на голое тело. Несчастная обезьянка все так же сидела в своей загаженной газетными обрывками и ореховыми скорлупками клетке.

Я показал женщинам свой жетон и спросил, когда они видели Эдди в последний раз. Взгляд их мгновенно стал пустым и невыразительным, они только и знали, что стряхивать пепел со своих сигарет, безжизненные и безучастные, как картонные силуэты.

А когда они в последний раз видели Виктора Ромеро?

Те же пустые глаза и дымящиеся сигареты.

— Похороны ведь были сегодня утром. Как все прошло?

— Его вроде кремировали и пепел положили в эту... как ее... вазу, что ли? Я проспала и поэтому не пошла, — ответила одна из женщин. Ее рыжие крашеные волосы были стянуты в узел на затылке. Кожа на ее лице была мертвенно-бледной и сухой, а у виска пульсировал узелок голубых прожилок.

— Полагаю, на него было здорово работать, — сказал я.

Она повернулась на стуле и посмотрела мне прямо в лицо своими карими недобрыми глазами.

— Я разговариваю только с теми, кто заказывает мне выпивку, — сказала она. — А потом я кладу ладонь ему на колено, и мы говорим о приятном. Хочешь поговорить со мной о приятном, начальник?

Я вручил ей свою визитную карточку.

— Когда вам надоест валять дурака, позвоните по этому номеру, — сказал я.

Тем временем бармен поставил в холодильник последнюю пивную бутылку и направился в мою сторону — дощатый настил пола заскрипел под его тяжестью. По пути он сунул в рот жевательную резинку.

— Я брат Эдди. Вы что-то хотели? — спросил он. Его загорелая кожа была золотистого оттенка — такой обычно достигается с помощью лосьона для загара, — а торчащие из подмышек волоски выгорели на концах. У парня была такая же толстая узловатая шея, широкие плечи и гнусавый бруклинский акцент, как у Эдди. Я спросил его, когда они с братом виделись в последний раз.

— Пару лет назад, когда он приезжал к нам в Канарси.

— Вы знаете Виктора Ромеро?

— Нет.

— А Буббу Рока?

— Это имя мне незнакомо.

— А гаитянина по имени Туут?

— Никого из этих людей я не знаю. Я приехал сюда для того, чтобы уладить дела с бизнесом Эдди. Его гибель стала для нас большой трагедией.

— Вы нарушаете закон, мистер Китс.

— Каким это образом?

— Вы способствуете проституции.

Его зеленые глазки внимательно уставились на меня. Достав из лежащей на стойке пачки «Лаки Страйк» сигарету, он закурил, сковырнул ногтем приставшие к языку табачные крошки и выпустил дым.

— В чем, собственно, дело? — поинтересовался он.

— А ни в чем. Просто я намерен закрыть это заведение.

— У вас были какие-то дела с Эдди?

— Нет. Просто мне не нравился ваш брат. Настолько, что однажды я расквасил ему нос бильярдным кием. Что вы на это скажете?

Он на мгновение отвернулся от меня и вновь выпустил струю сигаретного дыма. Потом обернулся и посмотрел мне прямо в лицо, на переносице его появилась обеспокоенная складка.

— Послушайте, если вы недолюбливали моего брата, это ваши проблемы, — заявил он. — Я-то здесь при чем? Я вам ничего не сделал. Я вообще парень сговорчивый. Если нужна помощь — я с радостью. В свое время был у меня бар для черных. Так я со всеми ладил. А вообще это нелегко. Так я и здесь хочу прижиться.

— Да у меня-то никаких проблем нет. А вот у тебя — есть. Ты — сутенер и вдобавок жестоко обращаешься с животными. Сесил, иди-ка сюда, — позвал я.

Сесил оторвался от стены, прислонившись к которой он простоял несколько минут. Его могучие руки были скрещены на груди, а в глазах горел недобрый огонек. Как большинство цветных, он недолюбливал белых, которых на данный момент олицетворяли брат Китса и две шлюхи. Тяжело ступая, он подошел к нам. На его лице перекатывались сердитые желваки, во рту — табачная жвачка.

Бармен отступил на шаг.

— Погодите-ка... — начал он.

— Мистер Китс желает, чтобы мы сняли клетку, — сказал я Сесилу.

— Так я и подумал, — ухмыльнулся он, взобрался на стоявший возле стойки стул и снял клетку с крюка. При этом он сшиб с полдюжины бутылок виски носком своего здоровенного ботинка. Перепуганное животное с широко открытыми от ужаса глазами вцепилось лапками в прутья клетки. Сесил крепко ухватил клетку одной рукой и тяжело спрыгнул на пол.

— У этой дамы есть моя визитная карточка. Если вам что-то не понравилось, можете написать жалобу. Добро пожаловать в Южную Луизиану, — торжественно объявил я.

Мы с Сесилом вышли на улицу, щурясь от яркого солнечного света. Он подошел к ближайшей дубовой рощице, поставил клетку на траву и открыл дверцу. Однако обезьянка была слишком напугана, чтобы двигаться. Я легонько потряс клетку, и она пулей вылетела на траву, издала протяжный крик и мигом вскарабкалась на дерево. Устроившись на развилке, она продолжала смотреть на нас широко раскрытыми глазами. Ветерок шевелил бахрому мха, которым поросли стволы дубовых деревьев.

— Мне нравится работать с тобой, Дейв, — улыбнулся Сесил.

* * *

Бывают случаи, когда дело кажется безнадежным, а преступник то и дело ускользает прямо у тебя из-под носа — и вдруг приоткрывается дверка, и из-за нее начинает брезжить луч света. На следующий день после того, как мы с Сесилом навестили бар Эдди Китса — это была суббота, — я читал местную газетку под полотняным зонтиком. Даже в тени солнце жарило нещадно, а отблески света на газетной бумаге слепили глаза. Внезапно солнце скрылось за тучами, и ослепительный белый свет сменился спокойным серым. Порыв ветра пустил рябь по воде и зашуршал стеблями тростника. Я протер глаза и вновь уставился на сводку местных новостей. В самом низу страницы я вдруг наткнулся на кратенькое, в пять строчек, сообщение о том, что на северо-востоке штата арестован человек, подозреваемый в ограблении почтовых ящиков в доме престарелых и нападениях на стариков с целью завладеть их пособием. Звали его Джерри Фальгу.

Я вошел в магазинчик и позвонил в местный полицейский участок. Шерифа на месте не оказалось, а его помощник оказался не больно разговорчивым.

— Этот парень, случайно, не работал барменом в Новом Орлеане?

— Не знаю.

— На него есть досье?

— Спросите шерифа.

— Неужели вы ничего не знаете? Он же сидит под вашей охраной. Хоть что-то вы должны знать. У него есть судимость?

— Не знаю. Он не говорит.

— Какова сумма залога?

— Сто тысяч.

— Господи, что так много-то?

— Он спустил старушку с лестницы и разбил ей голову.

Поняв, что от этого парня проку не добиться, я решил перезвонить домой шерифу. Напоследок я задал еще один вопрос:

— А что он вообще говорит?

— Что ему здесь не нравится и что он — не хрен моржовый.

Через пятнадцать минут мой грузовик мчался под навесом дубов по лафайетской дороге к шоссе, ведущему на север штата.

Когда я миновал Ред Ривер, местность изменилась. Рисовые поля и плантации сахарного тростника остались позади, чернозем и полузатопленные кипарисы сменили пастбища и сосновые леса, лесопильные заводики и посадки хлопчатника; дороги из красного песчаника прорезали бесконечные плантации ореха-пекан. На пути то и дело попадались негритянские поселения — некрашеные развалюхи, рассохшиеся пивные и старинные кирпичные амбары. С почтовых ящиков и вывесок исчезли французские и испанские фамилии. Это был белый юг, где воскресным утром улочки пустели — весь народ был в баптистской церкви, а в низинах рек устраивали крещение чернокожих. В этих краях еще обитали куклуксклановцы, что жгли по ночам кресты на обочинах дорог, а в деревнях все еще устраивали жестокую забаву: приковывали енота цепью за ногу к бревну и травили его собаками.

История сыграла злую шутку с некоторыми из северных округов штата. Начиная с шестидесятых годов, когда луизианских негров окончательно уравняли в правах с белым населением, в подобных городках, где это самое белое население оказалось в меньшинстве, негры заполнили конторы городской управы, полицейские участки и суды в качестве присяжных. По крайней мере, так было в маленьком городке близ Натчеза, в тюрьму которого и угодил Джерри Фальгу. Тюрьма эта представляла собой старинное кирпичное здание и размещалась позади здания суда, которое в годы Гражданской войны так и не смогли сжечь солдаты янки.

Это был захудалый городишко с мощеными улицами и деревянными колоннадами обветшалых фасадов. На площади помимо полицейского управления помещались небольшая лавчонка, кафе и парикмахерская школа, на двери которой был намалеван флаг Конфедерации, правда, во многих местах краска потускнела и облупилась. Тротуары давно осели и потрескались, в образовавшихся провалах зияли ржавые прутья арматуры. Под сенью раскидистых дубов на лужайке возле здания суда располагался памятник героям Первой мировой, там же стояла пушка времен Конфедерации. Я прошел по скверику, где на литых железных скамьях сидели и прохлаждались пожилые негры в комбинезонах или полотняных брюках.

Чернокожий охранник провел меня через заднюю дверь здания суда в тюремную комнату свиданий. Решетки на окнах и железная обивка двери были окрашены желтой и белой краской. Комната не проветривалась, было душно и воняло машинным маслом и табачной жвачкой, которую кто-то сплюнул в ящик с опилками. Один из заключенных, которому за примерное поведение позволили работать надзирателем, белый парень в тюремной робе, привел Джерри; они спустились по ступенькам спиральной лестницы и прошли по темному тюремному коридору в комнату свиданий.

У Джерри была разбита нижняя губа, на одной ноздре виднелась запекшаяся кровь. Он беспрестанно раздувал ноздри и сморкался, точно у него нос был заложен. В уголке глаза красовалась ярко-красная свежая царапина, точно след от губной помады. Парень, который привел его, вернулся наверх. Охранник запер за Джерри дверь. Джерри сел напротив меня, бессильно опустив ладони на крышку стола, и мрачно взглянул мне в лицо. От него изрядно несло потом.

— Неважный у тебя вид, — сказал я.

— Это ж негритянская тюряга, — ответил он. — Думаешь, тут курорт?

— Ты же грабил негров, верно?

— Да никого я не грабил. Я приехал к родственникам.

— Брось, Джерри.

— Да ладно тебе. Неужели ты думаешь, что если мне захочется, я стану грабить нищих ниггеров? Эта старуха и так из ума выжила, да еще и башкой треснулась, и ей втемяшилось, что это я на нее напал. Кстати, ночной надзиратель — ейный племянник. Так что сам понимаешь, что он наплел про меня всем этим ниггерам.

— Да, не везет тебе.

— Ага. Ты само сочувствие.

С минуту я смотрел на него, потом заговорил вновь:

— Такое впечатление, что ты давненько не бывал в душе, а, Джерри?

Он отвернулся. Щеки его слегка покраснели.

— К тебе что, приставали?

— Послушай, я хотел с ними поладить. Мне было все равно, ниггеры они или нет. Так вот, однажды я решил приготовить на вечер жратву, ну, что-нибудь горячее, макароны. И тут в кухню заваливается этот здоровый ниггер — видать, только из душа, с него еще вода капала, босиком, — а пол-то бетонный. Так он подошел и взял кастрюлю своими мокрыми руками. Естественно, его тряхануло, словно корова в задницу боднула. Так он давай орать, что это я виноват. Поначалу принялся кидаться в меня тарелками и кружками. А потом заржал и сказал, что у него давно стоит и что, когда белый мальчик пойдет в душ, он к нему с удовольствием присоединится. А там, мол, и другие подтянутся.

Лицо его пылало, а глаза сузились в щелки.

Я подошел к проржавевшей раковине в углу, налил в пластиковый стаканчик воды и поставил перед ним.

— Твоя мать не может найти поручителя? — спросил я.

— Он потребовал с нее десять штук. У нее нет таких деньжищ.

— А заложить имущество?

— Нету, говорят же тебе. — Он избегал моего взгляда.

— Понятно.

— Послушай, я отсидел пять лет в таком месте, где за двадцать баксов тебе запросто могли порезать рожу бритвой. Я видел стукача, которого сожгли в собственной камере при помощи коктейля «Молотов», и мальчишку, которого утопили в туалете за то, что он не захотел у кого-то отсосать. Неужели ты думаешь, что меня можно запугать какой-то захолустной тюрьмой для ниггеров?

— Хочешь выбраться отсюда?

— Да. Ты знаком с Джессом Джексоном?

— Перестань строить из себя крутого парня, Джерри. Так хочешь или нет?

— А что?

— Ты грабил почтовые ящики. Это федеральное преступление. Рано или поздно тебя решат проверить на федеральном уровне, однако я знаю способ ускорить процесс. Тебя переведут из этой дыры в федеральную тюрьму.

— Когда?

— Может, даже на неделе. А я тем временем позвоню в штаб ФБР в Шривпорте и расскажу, что в этой тюрьме имеют место нарушения. Так что до переправки в федеральную тюрьму тебя поместят в отдельную камеру.

— Что тебе нужно?

— Мне нужен Виктор Ромеро.

— Я уже рассказал тебе все, что знал. По-моему, ты на нем зациклился.

— Мне нужно имя, Джерри. Кто мог бы вывести нас на него.

— Не знаю. Правда не знаю. У меня нет причин его покрывать.

— Ладно, верю. Однако ты знаешь кучу народу. Ты ведь у нас парень осведомленный. Если запамятовал, ты и нас с Робин продал за сто баксов.

Он уставился в окно на поросшую деревьями лужайку и утер кровь с ноздри.

— Похоже, я плаваю на куске льда, который тает в сортире, — проговорил он. — Что я могу тебе сказать? Я больше ничего не знаю. Зря ты сюда ехал. Спросил бы у своих дружков из полиции нравов. Они вечно воображают, что знают все.

— У них та же проблема, что и у меня. Нелегко найти парня, у которого ни родных, ни подружки.

— Погоди-ка. Как это — нет родных?

— По крайней мере, мне так сказали ребята из полиции нравов.

Его потухшие было глаза вновь загорелись.

— Потому они никого и не могут поймать. Есть у него брат, двоюродный, не знаю, как его звать, один раз Ромеро приводил его в бар, лет шесть или семь тому назад. Этот его брат в свое время провернул некислую аферу, весь квартал смеялся. Помнишь, тогда еще какие-то парни надули Белый дом на десять штук с этими костюмами «Ботани-500»? Про это и в местной газете писали. Так что сделал братец Ромеро? Он купил по дешевке партию гонконгских шмоток — из тех, что расползаются после первой стирки, и давай предлагать всяким дельцам: «Вот, мол, хороший костюмчик, всего сто баксов, без этикеток. Что, идет?» Говорят, он так надыбал штуки три. Те, правда, сообразили, что их надули, но сделать-то уже ничего нельзя было.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Он не похож на парня, который часто меняет место жительства. Вроде как держит прачечную или что-то вроде этого.

— Прачечную? Где?

— В Новом Орлеане.

— Ну же? Где именно?

— Да не знаю я. На кой ляд мне эта прачечная?

— И ты абсолютно уверен, что не помнишь его имени?

— Нет же, черт возьми. Говорят тебе, это было давно. Я рассказал тебе все. Так ты поможешь мне?

— О'кей, Джерри. Позвоню кому следует. А ты тем временем все же постарайся вспомнить, как звали того парня.

— Ага. Всегда ты так — покажи тебе палец и ты всю руку отхватишь.

Я подошел к двери и постучал, чтобы охранник меня выпустил.

— Эй, Робишо. У меня тут сигареты кончаются. Ты не мог бы купить мне блок?

— Хорошо.

— И желательно вложить записку, сколько было пачек. А то этот вертухай нечист на руку.

— Попробую.

Охранник проводил меня обратно, и я вновь очутился в прохладном скверике между тюрьмой и зданием суда. Упоительно пахло соснами, цветущими гортензиями и хот-догами, которые продавал с тележки на углу чернокожий мальчишка. Я оглянулся: Джерри все еще сидел за деревянным столом в ожидании, когда за ним явятся, чтобы отвести в камеру. Взгляд его вновь стал пустым и безразличным.

## Глава 10


Оставалось одно — ждать понедельника. Когда он наконец наступил, с первыми лучами солнца я сел в машину и поехал в Новый Орлеан, чтобы прочесать все химчистки и прачечные в районе трамвайного маршрута, пролегавшего по авеню Сент-Чарльз. В свое время трамваи ходили по всему Новому Орлеану, однако сейчас действует только одна трамвайная линия. Начинается маршрут неподалеку от Канала и проходит через всю Сент-Чарльз, мимо Гарден-Дистрикт, Лойолы, Тулана и Одюбон-парка, затем въезжает в Южный Карролтон и сворачивает на Клейборн. Полагаю, этот маршрут не отмер именно потому, что проходит по одной из красивейших улиц мира. Авеню Сент-Чарльз с эспланадой в центре затенена пологом столетних дубов, по обеим сторонам выстроились старинные кирпичные дома с ажурными железными решетками и довоенные особняки с колоннадами на фасаде и обнесенными заборчиком палисадниками, засаженными гибискусом, миртом и олеандром, бамбуковыми деревьями и гигантскими филодендронами. Большинство зданий вдоль трамвайной линии было жилыми домами, так что район поисков значительно сужался.

Во всем районе я обнаружил четыре прачечные. Первая принадлежала неграм, вторая — вьетнамцам. Владельцами третьей, что в Карролтоне, были белые — муж и жена, однако я прикинул, что она находится слишком далеко, следовательно, если бы звонили оттуда, услышать звонок трамвая я бы не смог. Однако четвертая, которая находилась за пару кварталов от Ли-Серкл, стояла как раз у трамвайных путей. Через большое окно я смог разглядеть стол для приемщицы, а на нем — телефонный аппарат. Мужчина европейской наружности укладывал под извергавший струи пара гладильный пресс белье.

Прачечная располагалась на углу, к ней вел асфальтированный спуск; среди мусорных контейнеров я заметил лестницу на второй этаж, где, судя по всему, и располагались жилые комнаты. Я припарковал грузовичок на другой стороне улицы, возле располагавшейся под сенью раскидистого дуба забегаловки, торговавшей навынос рисом с приправами и креветками. День выдался жаркий и безветренный, на тенистой лужайке эспланады кое-где еще не высохла роса, и на стволах пальм остались потеки воды, всю ночь капавшей с листьев. Лениво катившие по жаре трамваи, блестя на солнце, казались лакированными. Я зашел в кафе и позвонил в городскую управу. Мне сообщили, что владельцем прачечной значится некий Мартинес. Фамилия не совпадала, но, по крайней мере, в ней содержался намек на латиноамериканское происхождение. Судя по всему, ждать мне придется долго.

Я открыл обе дверцы кабины грузовичка, чтобы впустить остатки ночной свежести, и провел утро, не отрывая глаз от входной и задней двери прачечной и лестницы на второй этаж. В полдень я купил в кафе порцию риса с креветками и пообедал, сидя в кабине пикапа и слушая, как стучит по стеклам и по крыше внезапно припустивший дождик.

Всегда терпеть не мог наружное наблюдение. Во-первых, у меня не хватало терпения. Однако не это было для меня самым неприятным. Больше всего мешали сосредоточиться собственные мысли, донимавшие меня в моменты вынужденного бездействия. В моей душе тут же просыпались застарелые обиды, печали, подсознательные страхи, невесть откуда взявшееся чувство вины и приступы черной меланхолии — просыпались и принимались терзать меня, стоило только остаться на какое-то время без дела. В такие минуты они целиком подчиняли меня своей власти, как порой подчинял глоток виски, подбираясь дьявольским током к мозгу и сердцу.

Струи дождя стекали по дубовой листве, стучали по крыше и стеклам кабины. Небо упорно не желало проясняться, и с юга все ползли и ползли черные грозовые облака, словно едкий дым орудийных выстрелов. Я все никак не мог отделаться от воспоминаний о смерти Энни. Мне было все равно, кто стрелял и кто платил убийцам, — мне было ясно одно: ее погубила моя проклятая гордыня.

Теперь я гадал, что стану делать, если мне сейчас удастся схватить Виктора Ромеро и заставить его признаться в убийстве Энни. Я отчетливо представлял, как заставляю его распластаться по стене и раздвинуть ноги, достаю пистолет у него из-за пояса, застегиваю наручники, да так туго, что кожа на запястьях собирается в складки, и заталкиваю на заднее сиденье полицейской машины.

Такова должна быть картина ареста в идеале. Однако она ни в коей мере не отражала моих подлинных чувств — куда там!

Часа в три дождь перестал, потом снова припустил, однако солнце продолжало светить, озаряя улицы и деревья нежным золотистым светом. Я поужинал в кафе и вновь вернулся на свой наблюдательный пост. К вечеру тени стали длиннее, машин на дороге значительно убавилось, а прачечная закрылась; небо из серого превратилось в лавандово-розовое, с малиновыми отблесками закатного солнца. Неоновые огни вывесок отражались в лужах. Негр-полировщик обуви, чей павильончик стоял возле магазина, врубил радио — как раз шла трансляция бейсбольного матча. Жара наконец-то спала, и в кабину грузовичка сквозь открытую дверь ворвался прохладный ветерок. Мимо меня, позвякивая колокольчиком, проехал оливково-зеленый трамвай. Начинало смеркаться, и тут в комнате на втором этаже зажегся свет.

Не прошло и пяти минут, как по деревянной лестнице стал спускаться Виктор Ромеро. На нем были защитного цвета брюки армейского образца, мешковатая гавайка с рисунком из пурпурных цветов, а черную курчавую макушку украшал берет. Быстрым шагом, то и дело перепрыгивая через лужи, он направился в ближайшую бакалею. Я достал из коробки пистолет, сунул за пояс, одернул рубаху и выскочил из кабины.

Мне пришло в голову, что у меня есть три варианта действий. Первый: попытаться взять его прямо в магазинчике, однако, если он вооружен (а судя по тому, что он не стал заправлять рубаху в штаны, так оно и было), могут пострадать невинные люди. Можно, конечно, спрятаться возле лестницы на второй этаж и попытаться схватить его там, но в этом случае мне не будет видно парадной двери — а если он решит вернуться именно через нее? Оставалось третье — затаиться и ждать, ощущая холодное прикосновение стали к пояснице и учащенные удары пульса.

Я сцепил и расцепил ладони, вытер их о штаны; глубоко и размеренно вдохнул и выдохнул через рот. Внезапно на пороге бакалейной лавочки появился Ромеро с пакетом под мышкой. В неоновом свете его лицо казалось ярко-красным, нечесаные черные кудри закрывали шею. Большим пальцем он поддернул ремень, равнодушно огляделся и таким же быстрым шагом направился обратно, прыгая через лужи, и при каждом прыжке прижимая ладонь к пояснице, как школьник. Я наблюдал, как он поднимается по лестнице, входит в квартиру, запирает дверь и включает вентилятор.

Перейдя улицу, я затаился возле лестницы, снял пистолет с предохранителя и зарядил. Тяжелый и теплый, он лежал в моей ладони и ждал своего часа. Было слышно, как Ромеро наверху разбирает покупки, гремит посудой и наливает воду в кастрюльку. Ухватившись за перила, чтобы не потерять равновесия, я легко взобрался по лестнице, прыгая через ступеньку; в эту минуту по улице катил очередной трамвай. Пригнувшись, я нырнул под окно и затаился в простенке между ним и дверью. Мне было видно, как силуэт Ромеро ходит туда-сюда. Над моей головой на фоне закатного неба проносились ласточки.

Я услышал, как он кладет на стол какой-то тяжелый металлический предмет. Вот он зачем-то прошел в соседнюю комнату. Задержав дыхание, я распахнул дверь и бросился за ним; в комнате ярко горел электрический свет — точно нас застигла вспышка фотоаппарата. Я увидел торчавшие из кипевшей на плите кастрюльки спагетти; на кухонном столе был французский батон, кусок сыра и темная бутылка «кьянти», а рядышком — пистолет 45-го калибра, такой же, как мой, только с хромированным стволом. На его лице мелькнуло выражение животного страха, сменившееся яростью; он стоял возле двери в спальню — губы плотно сжаты, ноздри подрагивают, горящие черные глаза сверлят меня и смотрят на пушку, оставленную вне пределов досягаемости.

— Ты арестован, ублюдок! Руки за голову, лицом к стене! — заорал я.

Но мне следовало бы знать (и полагаю, я знал), что человека, который сумел затаиться в высокой траве рядом с вьетнамской деревушкой и неделю просидеть там в засаде, питаясь змеями и жуками, не выпуская из рук винтовки с оптическим прицелом, не так-то просто прижать к ногтю. Его ладонь продолжала покоиться на ручке двери. Он не отрываясь смотрел мне в лицо; внезапно в глазах его промелькнула спасительная догадка, и резким движением он захлопнул дверь перед самым моим носом. Я дернул ручку на себя, потом толкнул дверь, наконец налег на нее всем телом, однако засов выдержал.

Вдруг я услышал, как он рывком открывает ящик комода, а секундой позже — металлический щелчок. Я отскочил в сторону и спрятался за кресло — и как раз вовремя: выстрел из карабина проделал в двери здоровенную дыру, щенки разлетелись по всей кухне, покупки Ромеро посыпались со стола, зазвенели кастрюли на плите. Мне не за что было ухватиться, я припал на колени и прижался к стене. Он выпустил еще пару выстрелов под разным углом, надеясь задеть меня. Выстрелами дверь разнесло в щепы, побило посуду, кипящая на плите кастрюлька опрокинулась, с шипением залив огонь, а содержимое бутылки кетчупа разбрызгалось по всей комнате. Послышался странный звук, и я понял, что заряд закончился.

В наступившее секундное затишье, пока он менял пустую обойму, я тоже подкинул ему повод подумать. Не меняя положения, я изогнул руку с пистолетом так, чтобы дуло его было направлено в отверстие двери, и принялся стрелять. Отдача была настолько сильна, что я едва не выронил оружие, однако серия выстрелов из пистолета 45-го калибра обычно производит неизгладимое впечатление на того, кому выпала участь стать мишенью, даже если ни один выстрел не попал в цель.

— Хватит, Ромеро. Через три минуты здесь будет полно полиции.

В комнате было душно и тихо, воняло бездымным порохом и гарью от разлившейся на плите воды. Я услышал, как он перезарядил оружие, затем под его шагами заскрипела лестница наверх. Я мигом подскочил к двери, держа пистолет в вытянутых руках, и выпустил всю обойму под восходящим углом. Я прострелил в двери отверстие, похожее на зубастую пасть — вроде тех, какие детишки вырезают в тыквах накануне праздника Всех святых. Несмотря на клубы дыма и разлетающиеся во все стороны щепки и кусочки свинца, я услышал (и частично увидел) разрушения, которые учинил в спальне: на пол со звоном упало расколотое зеркало, со стены слетел светильник и повис на проволоке, пули расплющили водопроводную трубу в стене и разбили окно.

Открыв казенник, я выкинул пустую обойму и вставил полную. Потом распахнул размозженную выстрелами дверь. Возле одной из стен, там, куда не достигали мои пули, я увидел деревянную лестницу, ведущую на чердак. Я прицелился в проем чердачной двери, в голове у меня шумело.

Сверху не доносилось ни звука, в комнате тоже было тихо. К потолку поднимался столб пыли, скрипел, раскачиваясь на проволоке, расколотый керамический светильник. Внизу уже завывали сирены.

Судя по всему, он попал в ловушку. Да-да, Виктор Ромеро, человек, который пережил Вьетнам, успешно зарабатывал деньги, занимаясь сутенерством и приторговывая наркотиками, сумел избежать ареста после того, как устроил авиакатастрофу, в которой погибли четыре человека, смог скрыться на машине под градом моих пуль, а после этого еще и избавиться от Эдди Китса. Впечатляющий послужной список, не правда ли?

В первый раз мне удалось заглянуть в чердачное окно, и я увидел плоскую просмоленную крышу, а на ней — отверстия вытяжки, вероятно из прачечной, неоновую вывеску, два остроконечных сооружения с маленькими дверцами — вероятно, в них размещались вентиляторы; также я обнаружил край проржавевшей лестницы, ведущей на первый этаж. Потом я увидел, как гнутся под тяжестью человеческого тела чердачные доски, и понял, что он крадучись, осторожно продвигается вдоль стены, скорее всего в направлении окна, выходящего на крышу. Я поднял пистолет и стал ждать, когда скрипнет одна половица, освобождаясь от груза, и закряхтит другая, на которую он переместит ногу: как раз в этот момент я принялся стрелять. Я нажимал на курок пять раз, постепенно, обдуманно, следя, чтобы остались патроны, и с каждым выстрелом продвигался все ближе к чердачной двери.

Внезапно мне почудилось, что он вскрикнул. Однако я не уверен, что так оно и было. Я слышал такой крик, означавший крах всего — в первую очередь крушение надежд. Такой крик слышишь во сне — даже когда люди умирают молча.

Он рухнул прямо в чердачную дверь и скатился вниз по лестнице. Так он и остался лежать на спине, одна нога согнута в колене, черные глаза по-прежнему горят яростным огнем; он судорожно хватал ртом воздух, точно рыба, выброшенная из воды. Одним из выстрелов ему оторвало три пальца на правой руке — оставшиеся пальцы еще подрагивали от шока. На груди его зияла глубокая рана; всякий раз, когда он пытался вздохнуть, окровавленные ошметки ткани рубахи всасывало внутрь. На улице все яростнее завывали сирены и мигали красно-голубые сигнальные огни карет скорой помощи.

Очевидно, он пытался что-то сказать, однако, когда он открывал рот, из его горла вырывалось только хриплое бульканье, кровь вперемешку со слюной стекала по его щеке прямо на черные кудри. Я наклонился над ним, точно исповедник, внимательно прислушиваясь. От него разило засохшим потом и бриллиантином.

— Это... я... — хрипел он.

— Не понимаю.

Он попытался заговорить снова, однако слова его захлебнулись подступившей к горлу слюной. Я повернул его голову так, чтобы он смог откашляться.

Его влажные губы были ярко-красного цвета; внезапно они сложились в подобие клоунской ухмылки. От его дыхания разило желчью и никотином. Собравшись с силами, он выдохнул:

— Это я прикончил твою бабу, ублюдок.

* * *

Три минуты спустя, когда в квартиру ворвались трое полицейских в форме, он был уже мертв. Пуля прошила его спину, прошла через все тело и разворотила легкое. Коронер рассказал, что, по-видимому, при падении он еще сломал позвоночник. После того как труп погрузили на носилки и унесли, на дощатом полу остались следы крови.

Следующие полчаса я провел в квартире убитого, отвечая на вопросы молодого лейтенанта Магелли из убойного отдела. Хотя у него был жутко усталый вид, а одежда пропиталась потом, вопросы он задавал по существу и формулировал четко. Его карие глаза слипались и были, казалось, лишены какого-либо выражения, однако, когда я отвечал на вопросы, он внимательно смотрел мне в глаза, терпеливо дожидался, когда я закончу говорить, и только тогда что-то записывал.

Покончив с допросом, он закурил и еще раз осмотрел загаженную кухню. С волос его прямо на сигарету упала капелька пота.

— Вы, кажется, говорили, что этот парень работал на Буббу Рока.

— В свое время.

— Он что, не мог на вентилятор наскрести?

— Бубба имеет тенденцию вышвыривать людей на улицу, когда больше не нуждается в них.

— Ну хорошо. У вас могут возникнуть проблемы с законом оттого, что вы не вызвали нас сразу, как подстрелили его, но, думаю, ничего серьезного. Судя по всему, никто не станет оплакивать его кончину. Сейчас проедем в участок, подпишите протокол и можете быть свободны. Может, хотите осмотреть его вещи?

Кровать в спальне Ромеро была завалена кучей вещдоков, упакованных в пластиковые пакеты: там было оружие, одежда, личные вещи — словом, почти все, что удалось обнаружить в спальне, на кухне и чердаке плюс добрая половина содержимого комода и платяного шкафа. Там были дешевые костюмы, яркие рубашки, цветастые носовые платки; тот самый пистолет 45-го калибра с хромированным стволом, из которого, предположительно, был убит Эдди Китс, обрез, сделанный из двенадцатизарядного «ремингтона», ореховая ложа которого была подпилена и зачищена до такой степени, что уподобилась рукоятке пистолета; пустые ящики из-под патронов, пакет первосортной марихуаны, стеклянная трубочка со следами кокаина, итальянский стилет, острый как бритва, коробка из-под сигар с порноснимками, винтовка с оптическим прицелом, фотография, на которой Ромеро и еще два морских пехотинца обнимали трех вьетнамских девушек в каком-то ночном клубе, и, наконец, целая коллекция нанизанных на цепочку высохших и посеревших человеческих ушей.

Этот парень вел страшную жизнь, полную темных дел и греховных развлечений. Однако среди всей этой кучи добра мне не удалось найти ничего, что связало бы его имя с каким-нибудь конкретным человеком.

— По-моему, это тупик, — сказал я. — Мне следовало вызвать вас сразу.

— И ничего бы не изменилось, разве что пострадавших было бы больше, — отозвался Магелли. — Если бы он удрал через крышу, то сейчас бы прохлаждался на Миссисипи. Вы правильно сделали, Робишо.

— Когда вы намерены арестовать его брата?

— Завтра утром, скорее всего.

— Собираетесь привлечь его за укрывательство?

— Ну, припугну его, но не так чтобы очень серьезно. Успокойтесь. Вы сегодня и так много сделали. Рано или поздно с ублюдками вроде него и должно было произойти что-то в этом роде. Как вы?

— В порядке.

— Не очень-то верится, ну да ладно. — Он сунул незажженную, мокрую от пота сигарету обратно в карман. — Можно, я вас угощу?

— Спасибо, не стоит.

— Ну, тогда ладненько. Давайте опечатывать квартиру и трогаться в участок. — Он сонно улыбнулся мне. — На что это вы так смотрите?

На старом круглом кухонном столе с резиновым покрытием посреди ошметков консервов, которые смели со стола выстрелы Ромеро, виднелись старые липкие круги, судя по всему от кружек и бокалов. Однако две любопытные группы кругов — покрупнее и поменьше — находились рядом, на одном краю. Они уже изрядно потускнели и подзасохли на ощупь.

— В чем дело? — спросил он.

Я послюнявил палец, коснулся одного из пятен и сунул палец в рот.

— Этот вкус вам ничего не напоминает? — спросил я его.

— Вы что, издеваетесь? Парень, коллекционирующий человеческие уши. Да я бы с ним на одном гектаре...

— Попробуйте, это важно.

Я вновь послюнил палец и проделал ту же процедуру. Он в недоумении вскинул брови и нехотя проделал то же самое. Потом скорчил рожу.

— Вроде лимон... или лайм, — сказал он. — Это вы в своей провинции так работаете? У нас для таких дел лаборатория имеется. Напомните мне по пути, чтобы я купил порошки от поноса.

Он ждал от меня объяснений. Когда их не последовало, он с любопытством уставился на меня.

— Что все это значит? — спросил он.

— Да, может, ничего.

— Не валяйте дурака. Я же вижу, вы что-то скрываете.

— Ничего я не скрываю, перенервничал просто. Он достал сигарету и закурил. Потом вновь уставился на меня.

— Не нравится мне это, Робишо. Вы, кажется, сказали, что этот парень перед смертью признался в убийстве? Кого же он убил?

— Одну девушку из Нью-Иберия.

— Вы ее знали?

— Город маленький.

— Вы лично знали ее?

— Да.

Он закусил губу и вновь посмотрел на меня затуманенным взглядом.

— Не заставляйте меня переменить мое мнение о вас, — сказал он. — Вообще-то, я думаю, что вам лучше вернуться в Нью-Иберия и подождать там, пока мы вас не вызовем. В Новом Орлеане летом опасно.

Мы друг друга поняли, не так ли?

— Именно так.

— Вот и отлично. Я за простоту в нашей работе. За чистоту намерений, так сказать.

Он умолк, однако продолжал испытующе смотреть на меня. Потом его взгляд смягчился.

— Ладно, проехали. У вас дико усталый вид, — сказал он. — Может быть, заночуете в мотеле, а завтра утром все и расскажете?

— А это мысль. Пойду-ка я. Спасибо за заботу, — ответил я, попрощался с ним и вышел в ночь, где ветер пригибал верхушки деревьев и на черном небе, словно орудийные залпы, сверкали молнии.

* * *

Через три часа я уже был на полпути к водосбору Атчафалайя. Глаза мои едва не лопались от усталости, а разделительная полоса дороги так и виляла под левым колесом. Когда я с грохотом въехал на шаткий понтонный мост, грузовичок тряхнуло, и я едва удержался на сиденье.

Душа алкала выпить; изрядную порцию виски, желательно «Джим Бим», да потом запить «Джэксом» — и почувствовать, как растекается по жилам янтарная жидкость, поверить, что серпентарий в твоей душе наконец закрыт на замок. По обеим сторонам дороги располагалось великое множество каналов, заливов, бухточек, поросших ивняком островков, лунный свет серебрил серые стволы кипарисов. В шуме ветра и урчании мотора слышалась мне песня Джона Фогарти, та самая песня-предостережение, в которой поется о восходе кровавой луны, об ураганах и наводнениях и о том, что конец близок.

В придорожной забегаловке я купил себе пару бутербродов и пинту кофе. Однако хлеб и мясо показались мне безвкусными, точно бумага, так что я кинул бутерброды обратно в пакет и принялся жадно, большими глотками пить кофе, как жадно глотает виски страдающий от похмелья.

Ромеро олицетворял собой зло — в этом сомневаться не приходилось. Однако мне много раз доводилось убивать — во Вьетнаме, в бытность полицейским, — и мне было прекрасно известно, каково это. Подобно охотнику, испытываешь сладостный выплеск адреналина — ведь ты осмелился вторгнуться на территорию Господа. Те, кто говорят, что это не так, — лжецы. Правда, впоследствии каждый дает собственную оценку своим ощущениям. Некоторых мучит раскаяние, некоторые стараются найти сотню причин, чтобы оправдать свой поступок, тем не менее и те и другие, сами порой не осознавая, не прочь сделать это снова.

Вероятно, я опасался худших последствий: что в один прекрасный день я просто потеряю вкус к жизни и в глазах моих погаснет живое пламя. Незапятнанная душа навсегда потеряет белизну, и ликующая птица упорхнет прочь из отравленного сердца.

И вот теперь, в попытке умаслить собственную совесть, я решился на акт милосердия. Я свернул с дороги на территорию небольшого кемпинга и направился искать мужскую уборную, когда под одним из тентов обнаружил пожилого негра. Даже в такую жаркую ночь, как эта, на нем было старое пальто и потертая шляпа. У ног его стоял рассохшийся фанерный чемодан, стянутый бечевкой, с надписью «Большая пеструшка» на боку. Зачем-то он развел огонь из щепок в пустом мангале и стоял неподвижно, наблюдая, как капает с неба мелкий дождик.

— Ты сегодня обедал, дедуля? — спросил я его.

— Нет, сэр. — Его коричневое лицо было покрыто мельчайшими морщинками, точно табачный лист.

— В таком случае у меня кое-что есть, — объявил я, достал из пакета бутерброды — недоеденный и целый — и поджарил их на огне, а в моей сумке с инструментами обнаружились две баночки теплого «Пеппера».

Дождь не прекращался. Старик ел молча и вдруг взглянул на меня.

— Куда ты направляешься? — спросил я его.

— В Лафайет. Или в Лейк Чарльз. Могу и в Бомонт. — Он обнажил в улыбке редкие длинные зубы.

— Если хочешь, могу довезти тебя до Армии спасения в Лафайете.

— Не нравится мне там.

— Ночью будет гроза. Ты же не собираешься торчать здесь в такую погоду?

— Зачем тебе это? — спросил он. Его глаза были странного красного цвета, а морщины напоминали сложный лабиринт.

— Не могу же я оставить тебя здесь в такую погоду, да и вообще... Всякие люди ходят по ночам.

Он издал странный звук, точно давал выход своей философской озабоченности.

— Да, неохота им попасться. Да, сэр, — отозвался он и безропотно позволил мне подхватить свой чемоданчик и побрел со мной к пикапу.

Дождь усилился. Шквалистый ветер ерошил зеленые стебли сахарного тростника, дубы вдоль дороги трепетали в ослепительных вспышках молний по всему горизонту. Привалившись к дверце, мой пассажир заснул, и я остался наедине со своими мыслями, прислушиваясь к шуму дождя и вдыхая едкий запах бензина — в ту минуту он до боли напоминал запах бездымного пороха.

* * *

Когда я проснулся, в доме было прохладно от работавших всю ночь вентиляторов, сквозь листву ореховых деревьев пробивался солнечный свет. В одних трусах я добрел до ванной, затем направился на кухню варить кофе. Дверь спальни Робин отворилась, она появилась на пороге в пижаме и поманила меня пальцем, приглашая войти. Мы спали по отдельности: я — в зале на диванчике, она — в дальней комнате; отчасти из-за Алафэр, однако главным образом оттого, что я стыдился ответить самому себе на вопрос о характере наших с ней отношений. Она прикусила губу, улыбаясь с заговорщическим видом.

Я присел на краешек ее кровати и уставился в окно, на стекле которого застыли капли утренней росы. Она провела ладонями по моему лицу, шее и плечам, потом руки ее спустились ниже.

— Ты вчера поздно вернулся, — сказала она.

— Пришлось отвезти одного старика в ночлежку Салли в Лафайете.

Ее губы коснулись моего плеча. Тело ее было теплым со сна.

— Такое впечатление, что кое-кто плохо спал, — сказала она.

— Так и есть.

— Я знаю великолепный способ утреннего пробуждения. — Она вновь коснулась меня.

Я дернулся, и она отпрянула.

— Решил нацепить свой пояс верности? Или опять сомнения насчет мамочки?

— Вчера вечером я убил Виктора Ромеро.

Я почувствовал, как она напряглась всем телом. Через пару минут хрипло спросила:

— Это правда?

— Он того заслуживал.

Она снова застыла. Пускай она и была девчонкой-оторвой, выросшей в приюте, однако повела себя как любой нормальный человек, которому довелось повстречаться с убийцей.

— Черт дери, Робин, или я, или он.

— Я знаю. Я не виню тебя. — Она положила руку мне на плечо. Я вновь уставился в окно на мокрый от дождя столик красного дерева.

— Приготовить тебе завтрак? — тихо спросила она.

— Не сейчас.

— Могу поджарить тосты, как ты любишь.

— Я правда не хочу есть.

Она крепко обняла меня и положила голову мне на плечо.

— Ты меня любишь, Дейв? — спросила вдруг она.

Я не ответил.

— Ну же, Седой. Честно и откровенно. Ты любишь меня?

— Да.

— Нет, ты любишь не меня. Ты любишь то, что я тебе даю. А это большая разница.

— Я не настроен спорить с тобой сегодня, Робин, — отозвался я.

— Вот что я тебе скажу. Я все понимаю и не жалуюсь. Ты пожалел меня, когда от меня отвернулись все остальные. Ты представляешь, что я ощутила, когда ты взял меня в собор на Всенощную? До этого ни один мужчина так со мной не обращался. Мамочка уж подумала, что ей выпало счастье примерить хрустальные башмачки Золушки.

Она взяла меня за руку и поцеловала ее. Потом сказала, почти шепотом:

— Я всегда буду твоим другом. Где бы ты ни был, кем бы ты ни был, — всегда.

Я притянул ее к себе и поцеловал в ресницы. Ее ладони ласкали и гладили мои бедра, живот, ее дыхание щекотало мне грудь. Я заглянул ей в глаза, залюбовался ее нежной загорелой кожей и пухлыми губками. Она крепко прижалась ко мне, затем встала, заперла дверь на щеколду и скинула пижаму. Вернувшись, она присела рядом, с улыбкой наклонилась ко мне и поцеловала — так мать целует на ночь маленького сынишку. Я стянул с себя белье, и она уселась на меня верхом с закрытыми глазами; когда я вошел в нее, рот ее приоткрылся. Она гладила мои волосы, целовала меня в ухо и еще теснее прижималась ко мне всем телом.

Секунду спустя она почувствовала, что я возбудился и почти отстранился от нее, движимый животным мужским инстинктом завершить процесс удовлетворения, независимо от того, принимает ли в этом участие партнер. Однако она лишь приподнялась на локтях и коленках и улыбнулась мне, ни на секунду не переставая двигать телом, и когда я почувствовал слабость, чресла мои горели, а на лбу выступили капельки пота, она вновь принялась ласкать и целовать мои губы, щеки, грудь и тело, боясь упустить хоть один последний момент.

Потом мы долго лежали на простынях под вентилятором, наблюдая, как за окном разгорается новый день. Она повернулась на бок, посмотрела на меня и взяла мои пальцы.

— Дейв, не стоит так переживать. Ты просто хотел его арестовать, а он начал отстреливаться.

Я продолжал молча лежать на спине, глядя в потолок.

— Послушай, я знаю, что некоторые новоорлеанские легавые просто убивают людей, независимо от того, вооружены они или нет. А потом подбрасывают им оружие, как будто им пришлось отстреливаться. Но ты-то не такой, Дейв. Ты — хороший. Тебе не в чем себя упрекнуть.

— Ты не понимаешь, Робин. Я боюсь, что мне снова захочется кого-нибудь убить.

* * *

Встав с постели, я позвонил в участок и сообщил, что не выйду сегодня на работу; потом натянул тренировочные штаны и кроссовки и немного позанимался: потягал гантели под сенью мимозы и устроил пробежку вдоль берега залива. В корнях гигантских кипарисов все еще висели клочья утреннего тумана. Я зашел в старенький, сколоченный из некрашеных досок магазинчик, купил пакет апельсинового сока и выпил его, болтая по-французски с пожилым владельцем; потом трусцой вернулся обратно — к тому моменту солнце уже стояло высоко в небе, а в прибрежных камышах роились стрекозы.

Войдя в дверь, вспотевший и разгоряченный, я увидел, что дверь нашей с Энни спальни открыта настежь, замок на ней спилен. Солнечный свет врывался в комнату из окон, и Робин, в белом лифе и коротеньких голубых шортах, стоя на коленях, окунала щетку в ведро с мыльной водой и терла деревянный пол. Испещренные пулевыми отверстиями стена и спинка кровати были тщательно вымыты и влажно блестели. На полу стояла бутыль моющего средства и второе ведро, в котором откисали тряпки; и тряпки, и вода были ржаво-красного цвета.

— Что ты делаешь? — закричал я.

Она обернулась, но ничего не ответила, методично продолжая свое дело. Слышно было, как елозит по дощатому полу щетка. Когда она наклонялась, по ее загорелой спине туда-сюда ходили мышцы.

— Черт подери, Робин. Кто разрешал тебе сюда входить?

— Я не смогла найти ключ, пришлось поработать отверткой. Извини за разгром.

— Убирайся.

Она перестала тереть и села. Колени ее побелели. Тыльной стороной запястья она отерла со лба капельки пота.

— И это твой храм, куда ты каждый день приходишь страдать и каяться? — спросила она.

— А уж это не твоего ума дело.

— Хорошо, я уйду. Ведь ты этого хочешь?

— Я просто хочу, чтобы ты покинула эту комнату.

— Я долго пыталась понять тебя, Седой. Теперь-то я знаю: ты окружил себя чувством вины, точно москитной сеткой. Это как мазохисты: они получают удовольствие только тогда, когда хорошенько их отлупишь. Неужели ты вроде них?

С меня градом лился пот. Я глубоко вздохнул и отер со лба испарину и налипшие пряди волос.

— Прости, что нагрубил тебе. Но прошу, оставь эту комнату.

Вместо ответа она снова окунула щетку в мыльную воду и методично продолжала тереть пол.

— Робин, — позвал я.

Ответа не последовало.

— Это мой дом, Робин.

Я подошел к ней вплотную.

— Я к тебе обращаюсь. Больше никакой самодеятельности.

Она снова уселась на корточки и опустила щетку в ведро.

— Я все, — отозвалась она. — Ты собираешься стоять и скорбеть или все-таки поможешь мне убрать ведра?

— Ты не имела права так поступать. Я знаю, ты хотела как лучше. Тем не менее.

— Ты не должен «использовать» свою жену — хотя бы из уважения к ее памяти. Хочешь напиться — вперед. Хочешь пристрелить кого-нибудь — пожалуйста. Но хотя бы делай это в открытую и не прикрывайся угрызениями совести. Это тупик, Дейв.

Она ухватила ведро двумя руками, чтобы не расплескать, и направилась мимо меня к двери. На кипарисовых досках пола были видны следы ее мокрых босых ног. А я так и остался стоять посреди комнаты, тупо глядя на столбы пыли, поднимавшиеся к потолку в лучах солнца. Внезапно я увидел, что она направляется к пруду.

— Подожди! — заорал я.

Я подобрал с пола грязные тряпки, сунул их во второе ведро и бросился вслед за ней. Я остановился возле сарайчика, где хранился садовый инвентарь и газонокосилка, достал лопату и направился к небольшому цветнику, который жена Батиста разбила на берегу мелкого овражка, что пролегал через весь наш участок. Земля в нем была влажной и скользкой — текущий по дну овражка ручей переполнился дождевой водой и разлился. Клумбы частично затенялись банановыми деревьями, чтобы цветы герани не выгорали под палящим солнцем, другой же конец цветника был ярко освещен, и там пышно цвел барвинок и белели солнышки маргариток.

Это были не васильки и колокольчики, которые так любят канзасские девушки, но я знал, Энни бы меня одобрила. Прямо посреди клумбы с маргаритками я яростно выкопал глубокую яму, вылил туда оба ведра, покидал туда же тряпки и щетку, расплющил ногой ведра — и они полетели туда же; я засыпал яму влажной землей и дерном со сплетшимися корнями барвинка и маргариток. Потом я размотал поливочный шланг и поливал место «захоронения» до тех пор, пока оно не слилось с блестящей и гладкой землей, а мыльная вода не ушла вглубь.

Подобные поступки редко поддаются логическому объяснению. Я вымыл лопату, убрал ее обратно в сарайчик и направился в кухню, не сказав Робин ни слова; потом принял душ, надел чистые штаны цвета хаки и джинсовую рубаху, уселся за столик и стал читать газету. Я слышал, как Робин готовит на кухне обед, а Алафэр болтает с ней на смеси английских и испанских слов. Робин принесла мне сэндвич с ветчиной и луком и стакан чая со льдом. Когда она ставила поднос на стол, я даже не взглянул на нее. Она так и застыла возле меня, ее голые ноги были всего в сантиметре от моего локтя; внезапно я ощутил прикосновение ее пальцев к своей шее, волосам и влажному воротнику.

— Я тащусь от тебя, Робишо, — прошептала она.

Не открывая глаз, я взял ее за мягкие ягодицы и крепко прижал к себе.

* * *

Было уже за полдень, когда возле моего порога объявился Майнос Дотрив. На нем были джинсы, теннисные туфли на босу ногу и золотистого цвета футболка, заляпанная краской. Неподалеку стоял его джип «тойота», с пассажирского сиденья которого торчало удилище.

— Говорят, ты знаешь все рыбные места в окрестностях, — сказал он.

— Есть немного.

— У меня в машине есть жареная курятина, пиво и содовая. Поехали порыбачим?

— Вообще-то, у нас есть планы на вечер.

— А мы быстренько, туда и обратно. Пошевеливайся, друг.

— Тебе просто невозможно отказать, Майнос.

Мы прицепили к багажнику его джипа мой прицеп с лодкой и отправились на мол на юго-западной оконечности Атчафалайя. Ветер утих, и над гладкой поверхностью воды в ветвях прибрежного ивняка и над листьями водяных лилий кружились бесчисленные насекомые. Мы сели в лодку и направились в заливчик, берега которого были усеяны рухнувшими кипарисами и заброшенными нефтяными вышками; миновав его, мы поплыли вверх по течению, пока не достигли устья крошечной бухты, соединенной с остальным водоемом узеньким каналом. Я вырубил мотор, и лодка закачалась на волнах. Я по-прежнему недоумевал, что задумал Майнос.

— В такую жару вся рыба прячется в ямы в затененной части островов, — объяснил я. — Потом, ближе к вечеру, она подходит ближе к берегу, чтобы покормиться упавшими с веток насекомыми.

— Ты не шутишь? — спросил он.

— У тебя блесна-то есть? — спросил я.

— Вроде есть, — ответил он.

Он гордо продемонстрировал свой ящик с рыболовными принадлежностями. В нем было три отделения, набитые искусственными червями, съемными катушками для спиннинга, мормышками, блесной и крючками всяческих форм и расцветок.

— Как тебе? — спросил Майнос.

— Знаешь что, Майнос? Я перестал доверять федералам с тех пор, как оставил службу в новоорлеанском полицейском управлении.

Он насадил на спиннинг блесну и изящным движением забросил его, быстренько смотал катушку и бросил снова. На третьей попытке вода среди лилий забурлила и на поверхности показался спинной плавник гигантского окуня, в лучах солнца чешуя переливалась зеленью и золотом. Со всплеском он захватил приманку, и тут же тройной крючок Майноса накрепко засел у него во рту. Окунь попытался уйти в яму меж корней тростника, мутя и разбрызгивая воду, однако Майнос крепко держал удилище, леска находилась в постоянном натяжении, и мало-помалу он подтягивал окуня все ближе и ближе к лодке. Внезапно он выпрыгнул из воды и со всплеском шлепнулся обратно, не прекращая отчаянных попыток уйти на глубину.

— Попытайся еще раз вывести его на поверхность. Надо, чтоб он как следует глотнул воздуху.

— Так он с крючка сорвется, — отозвался Майнос.

Я снова открыл было рот, но вдруг моноволоконная леска резко натянулась. На ней заблестели капельки воды. Когда Майнос попытался крутить катушку, удилище резко потянуло на сторону. Я извлек подсак, который держал специально для таких случаев, и стал медленно опускать его под днище лодки. Тут леска со звоном оборвалась.

— С-сукин сын, — выдохнул Майнос.

— Забыл тебя предупредить, на дне полным-полно коряг. Ну да ладно. Я сам на этих окуней не одну блесну извел.

Почти пять минут он не произносил ни слова. Выпив одну бутылку пива, он открыл вторую и закурил сигару.

— Хочешь курицы? — наконец спросил он.

— Не откажусь. Однако темнеет. Мне правда необходимо вернуться, Майнос.

— Я тебя задерживаю?

Я достал свое удилище, прицепил на него пластмассовую приманку в виде жука с желтым пером и красными глазами, прицепил к ней крючок и вручил Майносу.

— Окунь не может устоять перед этой штукой, — сказал я. — Давай-ка отплывем на открытое место и покидаем оттуда. А потом я поеду домой.

Я поднял якорь, однако мотор заводить не стал; сев на весла, я направил лодку через канал. Небо начало загораться малиновым закатным светом, над нашими головами взад-вперед сновали ласточки. Внезапно подул ветер, и с ветвей деревьев на поверхность воды посыпались нерасторопные мошки — в воде их уже поджидали голодные рты лещей, окуней и рыб-солнечников. Заходящее солнце озарило западный край неба оранжевым огнем, на песчаных отмелях и поросших камышом островках кормились журавли и серые цапли. Майнос выбросил окурок сигары, тот с шипением упал в воду. Потом он раскрутил удилище «восьмеркой» над своей головой и забросил приманку подальше, в заросли водяных лилий.

— Как ты себя чувствуешь после того, как прикончил Ромеро? — поинтересовался он.

— А никак.

— Я тебе не верю.

— Мне-то что.

— Не верю, и все тут.

— Так ты за этим и затеял эту рыбалку?

— Сегодня утром я разговаривал по телефону с лейтенантом Магелли. Тем самым. Так вот, ты не сказал ему, что Ромеро убил твою жену.

— Он и не спрашивал.

— Еще как спрашивал.

— Не нравится мне твой тон.

— По-моему, тебе стоит поверить, что у тебя есть друзья.

— Послушай, если ты считаешь, что я с самого начала намеревался пристрелить Ромеро, ты ошибаешься. Просто так вышло. Он думал, что сможет обставить меня. У него не вышло. Вот и все. А всякие там последующие выводы — это для идиотов.

— Да плевать я хотел на этого Ромеро. Туда ему и дорога. — Он сделал неудачный заброс и выругался.

— Тогда в чем же дело?

— Магелли сказал, что ты что-то унюхал, когда осматривал квартиру, а ему не сказал. Что-то там про сок лайма.

Я молча продолжал грести.

— В конце концов, получилось так, как получилось. Да, мне следовало вызвать полицию с самого начала. Я признаю свою ошибку. Вот так-то, Майнос.

Он сел в лодке, достал удилище из воды и воткнул крючок в пробковую рукоять.

— Хочешь, я расскажу тебе поучительную историю? — спросил он. — Так вот. В свое время во Вьетнаме был у меня начальником один майор. Тупой как пробка и вдобавок порядочная скотина. В зоне свободного огня его любимым развлечением было мочить кого ни попадя. Сядет в вертолет и давай лупасить узкоглазых: женщин там, фермеров, домашний скот — без разницы. А однажды из-за его тупости и некомпетентности вьетнамцы накрыли пару наших агентов и учинили над ними казнь. Не стану вдаваться в подробности, скажу лишь, что желтокожие порой проявляли в этом деле поистине дьявольскую изобретательность. С одним из этих парней — школьным учителем — мы были приятели.

— Так вот, я долго думал про этого нашего майора. Ночами не спал — все прикидывал, что бы с ним сделать. И в один прекрасный день у меня выдалась великолепная возможность осуществить свои намерения, мы как раз очутились вдвоем в глухой местности, где мне ничего не стоило размазать его жирную тушу по деревьям, а потом спокойно закурить косячок и забыться. Однако я не стал ничего делать. Просто я решил, что один ублюдок не стоит того, чтобы я всю жизнь испытывал угрызения совести. Так что он до сих пор жив-здоров и с превеликим удовольствием рассказывает всем и каждому, скольких узкоглазых он уложил. Но я-то, Робишо, — я спокоен. Я не позволил проклятому чувству вины отравлять себе жизнь. Я не трясусь от страха по полам.

— Спасибо за заботу. Я больше не собираюсь участвовать во всем этом.

— Хотелось бы верить, что ты это серьезно.

— А почему нет?

— Просто я неплохо знаю парней вроде тебя. Вы вечно не в ладах со всем миром и никому не доверяете. Потому-то с вами вечно что-нибудь случается.

— Да неужто?

— Ты просто не решил, как с этим разобраться, — сказал он; лицо его озарилось красным закатным светом. — Кончится тем, что ты пустишь их всех в расход.

## Глава 11


Однако он ошибался. Я и вправду устал от всех этих мыслей. Целый день мне не давала покоя грызущая мысль о том, что еще вначале я допустил одну существенную ошибку: я не воспользовался очевидным фактом, показывающим, как действовали Бубба и Клодетт — они использовали людей. Да-да, самым наглым и циничным образом, чтобы потом выбросить на помойку, как грязный бумажный платок. Донни Дартез работал на Буббу — и утонул, Эдди Китс помогал ему держать в повиновении его шлюх, а Туут орудовал по его приказу безопасной бритвой — и где они теперь? Одного пристрелили и утопили в болоте, второго поджарили в собственной ванне. Виктор Ромеро тоже работал на них — а его, как вы знаете, убил я.

В конце концов мне стало совершенно ясно, кто за всем стоит. Я-то думал, что я — неплохой полицейский, и даже больше — «зрячий среди слепцов»; однако в ходе расследования я допустил такую же ошибку, какую допускают все полицейские при расследовании крупных преступлений. Мы бессознательно выбираем своей мишенью самых безответственных и глупых представителей многотысячной армии преступников, обитающих в большом городе: наркоманов, уличных торговцев наркотиками, мелких воришек, проституток и некоторых их клиентов, скупщиков краденого — словом, тех, у кого на лбу написано «вне закона». Пожалуй, за исключением некоторых проституток, все эти люди не отличаются особой сообразительностью, откровенно безнравственны, и привлечь их ничего не стоит. Не верите — загляните в городские или муниципальные тюрьмы и полюбуйтесь на тамошних заключенных. В то же самое время те, кто запросто сдаст Большой Каньон под добычу гравия или продаст флаг страны как восточный палас, — те формально так же чисты перед законом, как блестящая монетка, брошенная в церковную корзину.

Однако даже если игра проиграна, никогда не спешите сдавать позиции. Надо просто стиснуть зубы и выцарапать у противника пару раундов. Пусть исход встречи будет не в вашу пользу, ему тоже придется несладко.

На следующее утро я встретил Буббу на одном из его рыбообрабатывающих заводиков, что к югу от острова Эвери — там, где болота и соленые озера сливаются с Вермиллион-ривер и Мексиканским заливом. Заводик этот представляет собой конструкцию из стальных листов, сверкающую на солнце подобно алюминиевой фольге, стоящую на сваях среди подтопленных кипарисовых бревен, водорослей и извилистых каналов. Устричные и креветочные траулеры ушли на промысел, но на покрытых маслянистыми пятнами волнах у пирса покачивался воскового цвета прогулочный катер.

Я припарковал грузовичок и направился по дощатому настилу на причал. Жаркое утреннее солнце отражалось в воде, в воздухе пахло дохлыми креветками, дегтем, машинным маслом и соленым бризом, доносившимся с Мексиканского залива. Бубба упаковывал пиво в ледник. Он был голый по пояс и потел вовсю; его джинсы сползли на бедра, обнажив эластик трусов. Ни сантиметра лишнего жира не было на его узких бедрах и плоском животе, а загорелые плечи поросли мягкими коричневыми волосками. По его мускулистой спине пролегала цепь крохотных шрамов.

Позади него, прислонившись к парапету, стреляли из дробовика по голубям и белым цаплям двое бледных мужчин с напомаженными черными шевелюрами. Оба они были в гавайских рубахах, широких брюках, мокасинах с декоративными кисточками и темных очках. На черной воде лежали убитые ими белые цапли, точно сугробики тающего снега. Одного из них я, кажется, узнал: это был водитель покойного новоорлеанского гангстера Дидони Джакано.

Бубба увидел меня и улыбнулся. На лбу и в волосах у него застыли капельки пота.

— Прокатишься с нами? — спросил он. — Эта крошка здорово бегает.

— Что это с тобой за макаронники?

Один из темноволосых обернулся на меня. В стеклах его очков мелькнули солнечные блики.

— Друзья из Нового Орлеана, — отозвался он. — Пива хочешь?

— Они стреляют охраняемых птиц.

— Надоели мне эти голуби: гадят, понимаешь, на моих креветок. Но я не спорю. Хочешь, скажи им, и они перестанут. — Он снова улыбнулся мне.

Теперь оба темноволосых уставились на меня. Потом один из них развернул шоколадку и сунул ее в рот, выкинув обертку прямо в воду.

— Ты что, с мафией связался, Бубба?

— Брось, ты, видно, фильмов насмотрелся.

— Смотри, как бы не пришлось влезть в долги.

— А вот тут ты ошибаешься. Это мне люди платят, а не наоборот. Я выигрываю, они проигрывают. Потому-то я и владею всем этим, угощаю тебя пивом и приглашаю прокатиться. Так что вот так.

— Помнишь Джимми Гоффа? Тоже ведь был крутой парень. А потом вообразил, что спокойно может тягаться с мафией. Держу пари, у них при его виде слюнки потекли.

— Нет, вы только послушайте этого умника! — рассмеялся он, достал из ледника бутылку пива и открыл ее; из горлышка закапала пена.

— Выпей-ка лучше. — Он протянул мне бутылку.

— Нет, спасибо.

— Как хочешь, — сказал он, отхлебнул пива и, с шумом выдохнув воздух, удовлетворенно воззрился на свой катер. Шрамы на его спине напоминали рассыпанный бисер. Он стоял переминаясь с ноги на ногу.

— Ладненько, отличная погодка сегодня, я, пожалуй, поеду. Быстрей выкладывай, что у тебя там.

— У меня просто есть мысли по поводу того, кто принимает решения от твоего имени.

— Да ну? — переспросил он, отпил из бутылки и уставился на серых цапель, пролетавших над водой.

— Может быть, я и ошибаюсь.

— Ага. И зацикливаешься.

— Пойми меня правильно. Я ни в коей мере не оспариваю твоих талантов руководителя. У меня просто сложилось такое впечатление, что твоя Клодетт — уж слишком амбициозная барышня. Ее, наверное, трудно удержать на кухне, не так ли?

— Послушай-ка, Дейв. Ты начинаешь действовать мне на нервы. Мне это не нравится. У меня планы, у меня гости. Хочешь присоединиться — милости прошу. Но не доставай меня больше, приятель.

— Вот что я подумал. Если я не прав — так и скажи. Джонни Дартез не отличался сообразительностью, так ведь? Он был просто уличным подонком, которому не стоило доверять, да? И тебе было известно, что в один прекрасный день он сдаст твою задницу федералам, так что вы с Клодетт приказали Виктору Ромеро, чтобы тот убрал его. А он в придачу затопил целый самолет, на борту которого был священник, не считая еще двух женщин. А тут еще я появился, что окончательно осложнило ситуацию. Тебе не стоило трогать меня, Бубба. Я ничем не угрожал тебе. Я уже бросил это дело, когда твои люди стали ошиваться возле моего дома.

— В чем, собственно, дело? — вмешался один из итальянцев.

— Сам разберусь, — отозвался Бубба. И обращаясь ко мне: — Вот что я тебе скажу. Если захочешь — поверишь. Не захочешь — дело твое. Я сам по себе, я — один, а не целая шайка. Ты вроде умный парень, колледж закончил, а таких простых вещей не понимаешь: если ты перешел дорогу кому-то из новоорлеанского сброда, это твои проблемы. Я тут ни при чем.

— Ты знал, что Клодетт была на квартире Ромеро?

— Что-о?

— Что слышал.

— Она никуда не ходит без моего ведома.

— Она же вечно таскает с собой этот термос. Следы от него остались по всему кухонному столу.

Он уставился на меня немигающими глазами. Нижняя его челюсть выдвинулась вперед, как рыло барракуды.

— Так ты правда ничего не знал? — спросил я.

— Повтори, что ты сказал.

— Нет уж, сам разбирайся. Моя хата с краю. Если Клодетт не запорет твои планы, на сцену выйдут эти красавцы. Сдается мне, ты больше не контролируешь ситуацию.

— Ты хочешь знать, контролирую ли я ситуацию? А по морде схлопотать не хочешь? По-моему, ты только и делаешь, что напрашиваешься.

— Пора бы тебе подрасти.

— Нет уж, это тебе пора подрасти. Это ты приперся ко мне домой, а теперь и на работу и давай хаять мою семью перед моими друзьями. И что я должен о тебе думать?

— По-моему, тебе давно пора к психиатру. Ты становишься пафосным, Бубба.

Он встряхнул бутылку.

— Ты все сказал?

— Вижу, ты так меня и не понял. Ты просто не способен понимать других.

— Ладно, я дал тебе высказаться. А теперь убирайся.

— Твой отец больше не лупит тебя на глазах у всех, тебя некому стало учить, и поэтом ты женился на Клодетт. Ты стал подкаблучником лесбиянки, мой друг. Она превращает в дерьмо твои дела, а ты даже не подозреваешь об этом.

Он вновь уставился на меня немигающим взглядом.

— Увидимся, — сказал я. — И переведи капиталы куда-нибудь на Каймановы острова. Пригодятся, когда Клодетт и компания оставит тебя ни с чем.

Я повернулся и направился к грузовику. Вслед мне полетела бутылка и с грохотом покатилась по деревянным доскам настила, разбрызгивая пену.

— Эй! Куда ты? Никуда ты не уйдешь! — закричал он, тыча пальцем мне в лицо.

Я не остановился. Парковка была залита ярким горячим солнцем. Он догнал меня и схватил за руку.

— Что, в штаны наложил? Я не позволю тебе оскорблять меня на глазах у моих друзей, а потом вот так повернуться и уйти!

Я открыл дверцу грузовика. Он схватил меня за плечо и развернул к себе: на его потной груди набухли узлы вен.

— Только тронь меня — и сядешь в кутузку. Хватит ребячиться, — ответил я.

Я захлопнул дверцу пикапа прямо перед его носом, завел мотор и уехал. Последнее, что я заметил, — его перекошенное лицо, лицо человека, который внезапно понял, что совершил колоссальную ошибку.

* * *

В тот день я ушел с работы пораньше и записал Алафэр на осенний семестр в детский сад при католической школе Нью-Иберия. Вечером мы с ней и Батистом вышли на нашем крошечном суденышке в Мексиканский залив половить креветок. Однако я хотел выйти в море еще по одной причине: в тот день исполнился двадцать один год со дня гибели моего отца. Он работал на буровой установке в открытом море, на подвесной площадке высоко-высоко над водой. В тот день рабочие напали на нефтеносный слой раньше, чем ожидалось. В устье скважины никакого противовыбросного оборудования не было, и, когда буровая установка наткнулась на газовый купол где-то глубоко в толще дна залива, вышка начала раскачиваться, и внезапно наверх хлынул поток соленой воды, песка и нефти под колоссальным давлением, и обшивка корпуса вышки треснула. Сверху посыпались куски металлической облицовки, клещи, цепи, куски труб. Из-за трения металла о металл возникла искра, и скважина вспыхнула. Те, кто спасся, вспоминали, что картина была жуткая, точно кто-то рывком открыл дверь адова пекла.

Хотя отец пристегнул ремень безопасности к натяжному тросу, который соединял его подвесную платформу с катером и успел спрыгнуть, это его не спасло. Рухнувшая вышка разнесла катер в щепы и увлекла за собой на дно залива отца, а с ним еще девятнадцать рабочих.

Тела их не были обнаружены, и мне порой снится, как отец в своем рабочем комбинезоне и каске машет рукой из пучины и ухмыляется: мол, все нормально, сынок. Таков был мой старик. Его частенько забирали в участок, какой-то торговец увел у него жену, вышибалы в кабаках швыряли в него стулья, однако наутро он как ни в чем не бывало просыпался и снова был весел, как певчая птаха.

Я усадил Алафэр за руль в кабине пилота. Голову девочки украшала заломленная набекрень бейсболка с надписью «Астрос». Тем временем мы с Батистом подняли сети и наполнили холодильники креветками. Сделав полумильный круг, я вырубил мотор, и лодку понесло по воле течения именно к тому месту, где двадцать один год назад погиб отец.

Смеркалось; в черно-зеленых волнах покачивались хлопья пены. Солнце уже скрылось за горизонтом, и черно-красные облака на западном небосклоне казались отблеском пожара на огромной планете, постепенно уходящей под воду. Я достал из ящика с инструментами заранее приготовленный букет желтых и пурпурных роз и бросил его в волны. Букет вскоре рассыпался, и одиночные цветки поплыли по волнам, все больше удаляясь друг от друга, пока вовсе не скрылись из виду.

— Он это любит, — улыбнулся Батист. — Твой старик любил цветы. Цветы и женщин. И еще виски. Эй, Дейв, ты почему такой грустный? Твой старик никогда не унывал.

— Давай сварим креветок — и по домам, — отозвался я.

Всю дорогу не покидало меня чувство смутного беспокойства. На западе догорал закат, и вскоре от него осталась лишь полоска зеленоватого света: когда взошла луна, вода окрасилась в свинцовый цвет. Интересно, это была скорбь по безвременно ушедшему отцу или просто застарелая склонность к депрессии?

Нет, дело тут было в другом. Хороший полицейский, грустно размышлял я, никогда не убивает людей без особой надобности. Пока что я только сею хаос и разрушение, я так никого и не арестовал. Вместо этого я испортил жизнь недоумку Буббе. И на душе у меня, прямо скажем, кошки скребли.

* * *

Наутро мне в кабинет позвонил Майнос.

— Тебе ничего не рассказывали про Буббу Рока? — поинтересовался он.

— Нет. А что?

— Неужели ничего? Я-то думал, ты знаешь.

— Знаю что, Майнос?

— Вчера он поколотил свою жену. Ну и досталось же ей. В одном из баров на Пинхук-роуд. Продолжать?

— Валяй.

— Вчера днем они еще в машине начали ссориться. В районе Уинн Дикси. Три часа спустя сидит она, значит, в баре в компании каких-то новоорлеанских итальяшек, коктейль попивает, тут снаружи останавливается «кадиллак», и кто же из него выходит? — Правильно, обезумевший от ревности супруг. Врывается это он, значит, в бар, и ну хлестать женушку по физиономии. Она падает со стула, он наподдает ей по заднице и потом как швырнет головой вперед в сторону мужской уборной. Ну, один из итальяшек, понятно, пытается встрять, так Бубба его по стенке размазал. В прямом смысле слова. По словам бармена, он ему чуть шею не свернул.

— С каким смаком ты это рассказываешь, Майнос.

— Ага. Сущее удовольствие.

— Где он сейчас?

— Дома, наверное. А дамочку пришлось в больницу увозить и швы ей там накладывать. Естественно, ни она, ни эти подонки заявления писать не стали. По странным причинам они не особо хотят иметь дело с законом. Не знаешь, что это нашло на нашего Буббу?

— Вчера я приезжал к нему.

— Ну и?..

— Ну, и рассказал ему кое-что про его добродетельную супругу и иже с ней.

— Вон оно что.

— Послушай меня, Майнос. Я полагаю, что именно Клодетт стоит за гибелью моей жены. Бубба, конечно, сукин сын и все такое, но он не стал бы нанимать кого-то, чтобы расправиться со мной. Он предпочел бы сделать это сам. Он ненавидит меня еще со школьных времен. Думаю, это она подослала Ромеро и гаитянина, чтобы убить меня, а когда они вместо этого убили Энни, а потом у Ромеро опять ничего не вышло, она и придумала всю эту историю с проколотой шиной. Когда и это не сработало, она заставила Буббу ревновать. Как бы то ни было, она зачем-то приходила в квартиру Ромеро. На его кухонном столе были следы от ее термоса с джином.

— Так вот причем тут сок лайма!

— Да.

— И разумеется, уликой это считать нельзя.

— Именно.

— Посему ты решил отправиться к Буббе и кое-что рассказать ему про благоверную?

— Вроде того.

— А теперь слушай, что я тебе скажу.

— Хватит уже об этом, Майнос.

— Плюнь ты на это дело, вот что. Они оба гроша ломаного не стоят. Просто пусть все идет как идет.

Я промолчал.

— Он — псих. Она — нимфоманка, — заявил он. — Ты заварил кашу, теперь пусть они ее расхлебывают. Это может привести к самым неожиданным результатам. А ты, черт тебя дери, не суйся больше в это дело, ладно?

— Ты прямо сама вежливость.

— Знаешь, в чем твоя проблема? Ты — два человека в одной упаковке. Ты пытаешься вести честную игру там, где это невозможно. В то же самое время тебя обуревает нормальное желание выпустить из них кишки. Всякий раз, когда я с тобой разговариваю, я, право, не знаю, с какой из твоих ипостасей мне придется иметь дело.

— Увидимся. Не пропадай!

— Бывай. И не стоит благодарить за звонок. Мы любим помогать деревенщине в форме.

И повесил трубку. Я попытался было перезвонить ему, однако линия была занята. Тогда я вернулся домой, и мы с Батистом пообедали, устроившись за деревянным столиком под навесом. Было жарко и тихо, в небе плавился белый солнечный диск.

* * *

В ту ночь я так и не смог заснуть. Воздух точно застыл, и никакие вентиляторы не могли остудить нагревшийся за день дом. Казалось, даже ночные звезды горячи, и в лунном свете я увидел, как соседские лошади ложатся в придорожную канаву, чтобы хоть как-то спастись от духоты. Я прошел на кухню и съел порцию клубничного мороженого. Через пару минут на пороге появилась Робин в кружевной маечке и трусиках, и, щурясь на свет, посмотрела на меня.

— Мне просто стало жарко. Иди-ка спать, детка, — сказал я ей.

Она улыбнулась, ничего не ответила и молча вернулась в свою комнату.

Но я-то знал, что жара тут совершенно ни при чем. Я выключил свет и уселся на ступеньках крыльца. Больше всего на свете мне хотелось убить Буббу Рока и его жену. Они словно олицетворяли всю жестокость и себялюбие мира; чтобы жить в комфорте и богатстве, они убивали других. Наверняка в тот самый момент, когда наемные убийцы вошли в мой дом и расстреляли несчастную Энни, они спокойно ужинали копченым лососем или спали в своем особняке.

Однако знал я и то, что, натравив психопата-мужа на жену, толку я не добьюсь. Пусть из самых благородных побуждений, все равно это не дело. Согласно программе реабилитации бывших алкоголиков, один из основных постулатов гласил, что мы не должны пытаться манипулировать людьми, лгать им или навязывать свою точку зрения, в особенности если преследуем дурные цели. Если я не остановлюсь, то постепенно деградирую, отравлю жизнь себе и своим близким, покачусь все ниже и в конце концов превращусь в тихого алкоголика, которым был несколько лет назад.

Как только стало светать, я сварил себе кофе и выпил его, сидя на ступеньках крыльца. По-прежнему было жарко; красное рассветное солнце окрасило в пурпур низкие облака. Такой рассвет предвещал бурю, и я почувствовал, что в этот день должна начаться новая эпоха в моей жизни. Я перестану задыхаться от бессильной злобы, перестану вынашивать планы мести, постараюсь успокоиться и препоручу свою жизнь Высшей силе.

И первым шагом моего перерождения станет отказ от вмешательства в жизнь Клодетт и Буббы Рока, и без того полную зла и моральной нищеты.

Как и всегда, когда я принимал подобные решения, я чувствовал, как спадает тяжесть с моей души и тот самый альбатрос наконец снят с моей шеи49. Тем временем на свинцовом небе разгорался рассвет, и мой сосед включил насос и принялся поливать посадки. Последние два дня дождя не было, и даже на листве деревьев лежала пыль.

Однако я давно знал по собственному горькому опыту, что решиться на что-то и сделать — далеко не одно и то же. В моем случае это означало лишь одно: я не хотел, чтобы Клодетт Рок страдала по моей вине, я больше не собирался сплетничать о ней с ее мужем и тем самым вносить разлад в семью. И не просто решиться, а пойти и рассказать им об этом.

Я побрился, принял душ, надел мокасины и полотняные брюки, нацепил звезду шерифа и кобуру, выпил вторую чашку кофе, сел в грузовичок и покатил в Лафайет по старой разбитой дороге. Погода начала меняться. С юга поползли серые дождевые облака, с залива подул свежий бриз, зашелестел пыльной дубовой листвой и зашевелил гроздья мха, свисавшие со старых стволов кипариса.

Давление явно упало: лещи и окуни поднялись из глубины к поверхности воды, притаившись в зарослях водяных лилий, — так всегда бывает при перемене погоды; низко-низко над землей парили в темном небе журавли и ястребы-перепелятники. Ветер нес пыль вдоль Мейн-стрит и пригибал к земле заросли бамбука по берегам залива. На окраине торговал земляникой с лотка пожилой негр — он торговал на этом самом месте с тех пор, когда я был мальчишкой. Ровно через двадцать минут я свернул на берег Вермиллион-ривер, где располагался особняк Буббы и Клодетт. Теперь воздух был напоен прохладой, облака стали почти черными, а зеленая стена сахарного тростника колыхалась на ветру. С юга потянуло дождем и сырой землей. Впереди я явственно видел посыпанную гравием дорожку, ведущую к дому Буббы, кусты желтых роз, поливальные машины, его роскошный сад: дубы, мимозы, апельсиновые и лимонные деревья. Внезапно мимо меня стрелой промчался «кадиллак» с опущенным откидным верхом и тонированными стеклами. Он постепенно уменьшался в зеркале заднего вида, и я уж думал, что потерял его из виду, как вдруг заметил, что он тормозит у заправки с рестораном. Я поставил грузовичок возле ворот.

Хотя погода стояла прохладная, но шторы были спущены, кондиционеры работали на полную катушку, и под окнами второго этажа образовалась лужица конденсата. Я поднялся по широким мраморным ступеням и постучал медной ручкой-звонком, потом подождал и постучал снова. Никто не отозвался. Тогда я забарабанил в дверь кулаком. Изнутри не доносилось ни звука. Я обошел дом, пройдя мимо клумбы с геранью, размокшей от текущего шланга, и постучал в застекленную кухонную дверь. И снова никто не отозвался, однако возле гаража стояли «эм-джи» и «олдсмобиль», а из кухни доносился запах поджаренного бекона. Воздух был напоен влагой, на улице заметно потемнело, а под ногами точно обрывки пергамента шелестели сухие дубовые листья.

Я скрестил руки на груди и принялся рассматривать теннисный корт Буббы, живую изгородь, заросли мирта, бельведер с аляповатыми лепными украшениями и уже было решил плюнуть и уйти, как вдруг увидел клубы дыма и разлетавшийся по ветру пепел и красные угольки. А вскоре и обнаружил, откуда они летели — из-за сарайчика для садовых инструментов. Я направился по зеленой траве газона прямиком к сарайчику, за которым обнаружил кучу пепла и мусора, и на самом верху ее тлела бесформенная груда, когда-то бывшая матрацем. Обшивка почти сгорела, и ветер разносил повсюду хлопья начинки. Однако одна сторона матраца выгорела не полностью, и на ней-то я и разглядел красное пятнышко. Кончиком ножа я сковырнул его, свернул и сунул жесткий теплый кусочек материи в карман. В сарайчике для инструментов отыскался шланг — присоединив его к крану у цветочной клумбы, я залил останки матраца водой. Матрац задымился, издавая тошнотворный запах.

Я вернулся назад, вытащил кирпич из оградки вокруг клумбы и разбил стекло кухонной двери. Просунув ладонь в образовавшийся проем, я отпер дверь изнутри и прошел в кухню. Она была отделана в колониальном стиле, над камином на железных крюках висели начищенные медные горшки и кастрюли. Беконом пахло от сковороды на плите, а жирные следы обнаружились на грязной тарелке, стоявшей на кухонном столе. Кондиционер работал на полную мощность, и меня сразу сковал ледяной холод, точно я попал в гигантскую морозильную камеру. Я миновал уютную гостиную соснового дерева, где стоял телевизор, а на стенах висели пустые книжные полки и пара черных медвежьих шкур, прошел сквозь освещенную канделябрами столовую, где в застекленных горках орехового дерева поблескивал хрусталь, и пошел вверх по витой мраморной лестнице.

Меблировка на втором этаже оказалась такой же разношерстной и малосочетаемой, как на первом, — словно бракованные линзы фотоаппарата, не способного создать четкую картинку. Я заметил, что дверь ванной комнаты открыта, и заглянул туда: немыслимый розовый коврик, отделанные позолотой ванная и раковина и розовые же обои с серебристым рисунком эротического содержания. Кольца на штанге болтались сами по себе, кроме одного, на котором еще оставалась рваная петелька и кусочек душевой занавески.

Далее по коридору находилась спальня. Сквозь французское окно, выходящее на галерею, я увидел качавшиеся на ветру верхушки дубовых деревьев. Включив свет, я воззрился на огромную кровать под балдахином. Кто-то убрал с нее простыни, пододеяльник, подушки и матрац. Я обошел кровать и прикоснулся к коврику у изножья. Он был влажным в двух местах и вонял то ли пятновыводителем, то ли чем в этом роде.

Я знал, что самое время звонить в лафайетскую полицию, ибо уже и так допустил колоссальное превышение собственных полномочий, без всяких оснований проникнув в дом. Меня вообще могли привлечь за сокрытие улик. Однако подобные вещи нередко определяются постфактум, и я искренне верил, что мне простят эти лишние десять минут.

Я выскользнул через боковую дверь во внутренний дворик с бассейном, где у Буббы хранились боксерская груша, маты и спортивный инвентарь, и обнаружил там, у стены сарая вилы. Ветер все усиливался, в окно ударили первые капли дождя.

Несмотря на то что из шланга лилась вода, листья герани упорно не желали подниматься и выглядели точно выцветшая зеленая бумага. Я осторожно выкопал кусты герани из клумбы. Земля была тучной и великолепно удобренной, и в ней образовались молочного цвета лужицы. На глубине около фута вилы наткнулись на нечто твердое. Я вынул из ямы комья земли и остатки корней и обнаружил, что в центре клумбы кто-то выкопал яму. Зубья вил опять зацепили что-то твердое. Тут на одном из них я обнаружил кусочек виниловой душевой занавески, а копнув поглубже, увидел, что из земли торчит чья-то нога в полосатой пижаме. Медленно, не торопясь, я выкопал завернутое в душевую занавеску остальное тело, точно был скульптором и лепил из земли статуи.

Я отставил вилы и достал шланг. Чтобы увеличить напор, я разрезал его пополам и пустил воду. Смыв грязь с лица Буббы, словно кофейную гущу, я увидел его широко раскрытые от удивления серо-голубые глаза. Ни кровинки не осталось на его лице. Рядом с его головой из земли торчал нож для рубки тростника — стало быть, им-то она его и прирезала. Горло его было разрезано от уха до уха.

Я выключил воду, вернулся на кухню и набрал номер лафайетской полиции и Майноса Дотрива, потом направился под дождем к грузовичку. Под ногами хрустели сухие листья. Вдруг позади меня зазвонил телефон.

Я снял трубку.

— Бубба? Говорит Келли. Что за дела с итальянской прачечной? Клодетт говорит, типа я должен взять этих парней на работу. Что, черт подери, вообще происходит?

— Бубба мертв, парень.

— Что-о? Кто это говорит?

— Следователь. Ваше имя?

Он бросил трубку.

Я сел в грузовичок, выехал на шоссе. Стало почти холодно, в темном, нависшем над землей небе сверкали молнии, шторм пригибал к земле стебли молодого тростника. Я поднял стекла, включил дворники и в тот же миг почувствовал, как дрожит рука на баранке. По обочине шоссе, гонимые ветром, летели обрывки картона и газетной бумаги, ветер завывал в телефонных проводах.

Я проехал мимо цементного завода и стоявшего на запасном пути товарного поезда, как вдруг увидел припаркованный возле дешевенькой забегаловки «кадиллак» с тонированными стеклами. И только я вошел внутрь, начался ливень.

Окна кафе были открыты, в помещении ярко горел свет, негр-уборщик мыл шваброй пол и протирал столики. Электрическое освещение выставляло напоказ всю убогость этого заведения: прожженный сигаретами пол, замотанные изолентой ножки столиков и кучу банок из-под пива, громоздившуюся в дальнем углу. За стойкой стояла тучная барменша; прихлебывая кофе, она болтала с двумя рабочими с нефтепромыслов. На парнях были каски и башмаки с металлическими набойками; одежда их была заляпана грязью. Один из них сунул в рот спичку и сквозь зубы бросил мне что-то о погоде; я не ответил. Все трое продолжали смотреть как завороженные на мой значок шерифа и кобуру на поясе.

За столиком у задней двери я увидел Клодетт Рок. Дверь была открыта, пропуская внутрь влажную прохладу. Из окна был виден блестящий от дождя товарный поезд с вагонами рыжеватого цвета. Она потягивала неизменный джин с соком и равнодушно смотрела перед собой: усталое лицо было покрыто ссадинами, а в странных, красноватого оттенка глазах уже стоял алкогольный туман. На ссадине, украшавшей ее подбородок, виднелись следы швов, а на скуле красовалась здоровенная шишка. Тем не менее на ней был очень симпатичный желтый сарафан и оранжевая бандана, и я догадался, что после того, как она закопала труп мужа в цветочной клумбе, водворила кусты герани на место и избавилась от следов крови в спальне, она преспокойно вернулась наверх, приняла душ и переоделась. Клодетт затянулась сигаретой и выпустила дым мне в лицо.

— Веселая у вас была ночка.

— Бывало и веселей.

— На вашем месте я бы оттащил его подальше. Глядишь, никто бы ничего и не заподозрил.

— О чем это ты?

— Я нашел его тело. А заодно и нож для резки тростника.

Она сделала глоток из бокала и затянулась сигаретой. В ее глазах мелькнула лукавая искорка.

— Пей до дна, Клодетт. Скоро тебе придется надолго протрезветь.

— Не пугай меня, милый. Телик чаще смотреть надо. Жены, избиваемые мужьями, нынче в почете.

Я снял с пояса наручники, вынул у нее изо рта сигарету и швырнул ее на пол. Щелкнула застежка карабина.

— Какой неподкупный у нас начальник, какой трезвый, какой непоколебимый. Но не откажется же начальник от горячей девочки, правда несколько поцарапанной. Кстати, котик, это твой последний шанс — скоро меня выпустят под залог. Подумай хорошенько.

Я присел напротив нее.

— Вот вы, наверное, считаете себя многоопытной, отсидев три года в тюрьме. Однако вынужден вас разочаровать, дорогая: никто не собирается вас сажать за то, что вы прирезали своего супруга, ибо о его гибели станут сожалеть разве что кредиторы. Присяжные, в составе двух-трех безработных и негров, живущих на пособие, страсть как не любят богатых. Так что вас посадят как рецидивистку и извращенку. Разумеется, вы сочтете, что это нечестно. И будете правы. Знаете, в вашей истории есть доля горькой иронии: ведь присяжные никогда не узнают имени несчастной девушки, которая погибла по вашей вине. Некоторые даже сочтут это забавным. Сокамерникам расскажете, пусть посмеются.

Ее красновато-карие глаза сузились в щелочки, синяк в углу одного из них походил на маленькую голубую мышку. Я подошел к барной стойке и набрал номер шерифа. Только я повесил трубку, как услышал треск: это она, разбежавшись, разнесла о стену стул, к которому я ее приковал. Так она и выскочила на улицу с деревяшками, болтающимися на запястьях.

Я бросился за ней. Она неслась через поля к железнодорожным путям. Бандана слетела с ее головы, а желтый сарафан забрызгало грязью. Дождь все усиливался, тяжелые капли больно стучали в лицо. Я настиг ее и попытался схватить за руку, но она села посреди дороги. На ее скованных сзади запястьях вздулись бугры мышц.

Я наклонился над ней и попытался поставить ее на ноги. Она упорно продолжала сидеть в грязной канаве, раскинув ноги, ссутулив плечи и уронив голову на грудь. Когда я рывком дернул ее вверх, ее мокрые плечи выскользнули из моих ладоней, и она тяжело плюхнулась набок, перевернулась, поднялась и встала на колени. Я уж было подумал, что она собирается встать, и наклонился помочь ей. Она подняла голову и плюнула мне в лицо.

Я отшатнулся от нее, вытерся и выкинул платок прочь. Она поднялась на ноги, тупо уставившись вдаль, на поля и макушки деревьев. С ее волос ручьями стекала вода. В одном из пустых товарных вагонов я обнаружил старый кусок рогожи, грязный, но сухой, и накинул его на голову Клодетт, точно плащ с капюшоном.

— Вот так будет по-христиански, — сказал я.

Однако ей было не до того: как зачарованная смотрела она, как, заехав на стоянку, выходят из машин полицейские и сам Майнос Дотрив. Я вместе с ней наблюдал, как они с трудом идут к нам по мокрому полю. Ветер ворошил кучу соломы на полу открытого вагона; вдалеке виднелись серые, похожие на корпуса элеватора постройки цементного завода. Май-нос что-то кричал мне сквозь раскаты грома, а я стоял неподвижно, и чудились мне то вопли утопающих, то поля пшеницы под дождем. Белые барашки волн, подсолнухи и пшеница под дождем.

Эпилог

Поработав в участке еще две недели, я уволился. Наступил август — месяц раскаленного, безжалостного солнца, когда самая легкая одежда мгновенно пропитывается потом и липнет к телу. Я снял небольшое деревянное бунгало на техасском побережье, и мы с Робин и Алафэр перебрались туда на пару недель половить рыбу. По утрам, когда отлив щедро обнажал дно, крикливые белые чайки сновали в воздухе, кидаясь на выброшенных на берег моллюсков. Вскоре длинные плоские песчаные отмели окрашивались в розовый и пурпурный цвета, а пальма, росшая в нашем дворе, казалась черной гравюрой на фоне восходящего солнца.

Прохладным утром мы выходили на лодке в залив, направляясь на юго-запад, где нас поджидали косяки кормящейся форели, пересекали маленькую бухточку в форме полумесяца, окруженную с обеих сторон песчаными островками с зарослями морской травы и кипарисовыми бревнами. Там, где на поверхности плавали гроздья пузырящейся пены, похожие на пятна разлившейся нефти, мы забрасывали удочки, насадив на крючок живых креветок. Иногда нам попадались скаты — мы узнавали их по тому, как резко, рывком уходил на глубину поплавок. Мы позволяли рыбине хорошенько заглотнуть наживку и только потом подсекали добычу. Форель же была гораздо хитрее — она норовила уйти в глубину или заплыть прямо под лодку, так что приходилось доставать ее подсаком.

Мы запасали в леднике бутерброды с колбасой, сыром и луком и лимонад; к полудню, когда мы, бывало, пообедаем, солнце палит изо всех сил, а вечером на нагретом носу нашей лодки образовывается хрусткая соляная корочка, ледник заполнялся серебристой форелью с красными плавниками, раскрытыми ртами с белыми зубами и круглыми темными глазами.

К сентябрю мы вернулись в Нью-Иберия, и в один прекрасный день, спустя пару недель после возвращения, Робин исчезла. Проснувшись утром, я обнаружил на кухонном столе чашку мюсли с клубникой, термос кофе и записку:

Я попросила такси не подъезжать к дому, чтобы тебя не разбудить. Сопли и объяснения пусть останутся для придурков из Ротари-клуба, верно? Я люблю тебя, милый. Очень важно, что ты понимаешь это и веришь в это. Ты помогал мне и заботился обо мне, когда никого не было рядом. Ты непохож ни на одного мужщину, каких я знала раньше. Ты причиняешь людям боль и по какой-то причине не можешь себе этого простить. Но это нелюбовь, Дейв. Это что-то другое и я не могу понять, что иминно. Я думаю, что ты все еще любишь Энни. И это правильно. Но я также уверена, что ты должен сам понять это, и я не буду тебе мешать.

Эй, не грусти. Я буду работать на кассе в ресторане твоего брата на улице Дофин, такчто если захочешь провести ночь с классной девчонкой, ты знаешь, куда идти. А еще я бросила пить и глотать таблетки спасибо моему доброму учителю. Можешь занести это в список своих добрых дел.

Поцелуй за меня Алафэр.

Не грусти, Седой.

Робин

В последнюю неделю лета я занимался странными вещами: ездил в Лафайет и бродил по опустевшим корпусам общежития колледжа, где учился в пятидесятых годах. На прямоугольный двор ложились тени, дул теплый бриз, а в тени деревьев щебетали птицы. Вечера напролет я просиживал в круглосуточной забегаловке близ железнодорожных путей, и музыкальный автомат снова и снова прокручивал одну и ту же пластинку — концерт Джимми Клэнтона 57-го года, а я тем временем наблюдал, как потные загорелые рабочие разгружают вагоны при свете прожекторов. Иногда приходил в старую бильярдную на Главной улице и играл со стариками в домино, а порой даже потихоньку пробирался к развалинам дома плантатора и раскапывал двор и дно овражка в поисках старых патронов.

Как-то я уселся в грузовик и отправился в заболоченные окрестности городка, где все еще стояли заброшенные хижины на сваях. Когда-то там жили рабочие, и как-то летом, в День независимости, мы с отцом приехали к ним в гости: хозяева зарезали свинью, все пили вино из глиняных кружек и всю ночь плясали до упаду под визгливые звуки аккордеона.

Я ехал и смотрел в окно на красное закатное небо и серые верхушки деревьев, на развалившиеся хижины на сваях и черную воду болот. Где-то прокричала лягушка-бык, и крик ее эхом прокатился по лесу. На фоне кровавого закатного солнца пролетели три серые цапли. Я вдруг осознал, что того мира, в котором я родился и где прошло мое детство, уже нет, и сердце мое сжалось.

Впрочем, теперь-то я понимаю, что Бубба Рок и я были все-таки очень похожи. Мы оба принадлежали к тому старому миру, где деревья были большими и зелеными, когда закат означал, что просто этот день закончился, а завтра будет новый, и каждое новое утро таяло во рту, как спелая ягода земляники.

Мы ловили крабов, ставили сети и ловушки для раков, насадив на крюки для приманки окровавленные куски мяса нутрии, мы ловили и чистили килограммы рыбы и не считали это за труд. Каждый вечер мы устраивали шуточные поединки, вооружившись тростниковыми прутиками, а потом сидели на прицепе старой вагонетки, наблюдали, как уносятся вдаль товарные поезда, и не подозревали, что скоро этот мир станет нам так же мал, как старые ботинки.

С другой стороны, многолетний опыт научил меня, что Земля еще совсем молода и в ее сердце все еще не остыла кипящая лава, что мертвый зимний лес оживает с первыми лучами весеннего солнца, что жизнь продолжается и глупо считать ее завершенной только потому, что кончается очередной день. Бессонными ночами я только об этом и думал, словно отвергнутый любовник, ожидая прихода зари.

Джеймс Ли Берк

Блюз мертвых птиц

## Глава 01


В остальном мире стояла еще осень, пронизанная прохладными ночами и зелено-золотыми остатками лета. Для меня же, лежавшего в больнице в Южной Луизиане, в Гарден-дистрикт Нового Орлеана, на болотах, простиравшихся за окном палаты, насколько хватало взгляда, уже наступила зима. Лишившись воды, больной лес усох, а деревья туго затянули корсеты серых листьев и мертвые стебли виноградников.

Те, кому пришлось пережить то же, что и мне, не сочтут мои описания слишком преувеличенными или даже метафорическими. Сон под воздействием морфина не различал ни стен, ни потолка, ни пола. Он был подобен теплой обволакивающей ванне, где нет места заботам о смерти и болезненным воспоминаниям прошлого. Бог сновидений Морфей дает возможность видеть как бы третьим глазом, о существовании которого мы никогда и не подозревали. Служители его культа способны видеть сквозь время и становиться участниками грандиозных событий, описание которых можно встретить только в исторических книгах и фильмах. Однажды я видел надутый горячим воздухом шар, поднимавшийся на веревке в парке Одюбон. В привязанной к нему плетеной корзине находился солдат в форме, а внизу, на земле, другие члены корпуса связи конфедератов делились сэндвичами и пили кофе из оловянных кружек. Все они были величественны и неторопливы, подобно фигурам, застывшим на ярко-коричневых фотографиях.

Не хочу выглядеть слишком романтичным, описывая чувства, обуревавшие меня в палате для выздоравливающих госпиталя, расположенного на авеню Сент-Чарльз на окраине Нового Орлеана.

Я пристально следил за тем, как веселый зеленый трамвай выползает по путям на нейтральную полосу, как речной туман курится из живых дубов и как рдеет розово-алый неоновый свет вывески аптеки «Кац энд Бестхофф», столь же бурный, сколь и щупальца дыма, крутящегося от дымовых гранат, и провалившимся сердцем осознавал, что это только иллюзия и что в действительности аптека Каца и Бестхоффа, равно как и тележки с мороженым под широкими зонтами, расставленные вдоль улицы Сент-Чарльз, и музыкальное веселье города — все это давно в прошлом, а где-то рядом, на грани бокового зрения, меня уже ждала долгая зима.

Хоть я и верующий, это отнюдь не уменьшило чувство тревоги, которое я испытывал в тот момент. Мне казалось, что солнце прожгло дырку в небе, отчего оно потемнело и скукожилось, как огромный лист копирки, который самопроизвольно сморщивался и складывался, и не было на свете силы, способной этому воспрепятствовать. Я почувствовал, как огромная темнота опускается на землю, подобно чернильному пятну, разлитому на топографическую карту.

Много лет назад, когда я оправлялся от ран, полученных в одной из южноазиатских стран, армейский психиатр сказал мне, что мои навеянные морфином сны создавали то, что он определил как «фантазии разрушения мира», пришедшие из детства вследствие распада родной семьи. Он был ученым и очень умным человеком, и я с ним не спорил. Даже по ночам, когда я лежал на койке в плавучем госпитале, вдали от зоны открытого огня, и не слышал взрывов боеприпасов из-под горящей палатки, я не спорил. Не спорил я с объяснениями психиатра и когда мне являлись и разговаривали со мной мертвые члены нашего взвода. А это частенько со мной случалось, особенно когда шел дождь, и русалка с азиатскими чертами лица махала мне из коралловой пещеры, увешанной розовыми веерами. Ее бедра были украшены золотистыми блестками, рот приоткрыт, ее голые груди вспыхивали цветом розоватой поверхности морских ракушек.

Последователи культа Морфея действительно представляют собой странное сообщество, требующее, чтобы каждый его член проживал далеко за городом, где невероятное становится обычным. Что бы я ни делал, сколько бы раз ни исчезал из проема своего окна в тумане вдоль авеню Сент-Чарльз, ни возвращался обратно во времена джаз-бэндов на крышах и исторических трамвайчиков, заполненных мужчинами в котелках и женщинами с зонтиками, расплывчатый серый кант угасающей планеты всегда был здесь — непреклонный и порочный, место, где моль и ржа истребляют, где воры подкапывают и крадут.

Рано утром в пятницу я попросил темнокожего медбрата открыть окно в моей палате. Это было против правил, но медбрат был пожилым и добрым человеком, который провел пять дней на крыше своего дома после обрушения дамбы во время урагана «Катрина», и ему было наплевать на начальство. Окна доходили до потолка и были завешаны вентилируемыми зелеными ставнями, защищавшими от жары, но пропускавшими солнечный свет и воздух. Медбрат открыл стекло и жалюзи, пустив внутрь запах магнолий и дождевой туман, сочащийся сквозь деревья. Воздух пах так же, как и заболоченные каналы Байю-Тек50 весной, и свежесть разливалась среди водных гиацинтов, и мальки сновали туда-сюда под трели лягушек, заливающихся в рогозе и затопленных кипарисах. Пахло так, как только может пахнуть земля в день ее сотворения, до того как вдоль берегов реки появились первые отпечатки ног с пятью пальцами.

Или же мне казалось, что темнокожий медбрат открыл окно. По сей день я не вполне уверен в том, что видел и слышал в ту ночь. Подобно пьянице, который боится своих воспоминаний и мечтаний, я стал циничен по отношению к своим чувствам восприятия. И даже не из-за страха того, что они могут оказаться иллюзиями, а скорее из-за страха того, что они могут оказаться реальностью.

Когда темнокожий медбрат вышел из комнаты, я повернул голову на подушке и взглянул в лицо девушки-каджунки,51 которую звали Ти Джоли Мелтон.

— Привет, мистер Дэйв, — прощебетала она. — Я прочитала о перестрелке в газетах. Вас даже показывали по телевизору. Я не знала, что вы здесь, в Новом Орлеане. Мне очень жаль, что вас так тяжело ранили. Вы говорили во сне по-французски.

— Рад тебя видеть, Ти Джоли. Как ты сюда пробралась? — спросил я.

— Через входную дверь. Мне прийти в другой раз?

— Можешь принести мне стакан воды?

— Да ну эту воду! Я принесла вам «Доктор Пеппер» с дольками лайма — вы ж всегда это пили, когда приходили в клуб. И я прихватила кой-чего еще. Это айпод, я закачала туда кое-какую музыку. Например, «Барабанщик, задай жару!», вам же ж всегда нравилась эта песня.

У нее были зелено-голубые глаза, длинные волосы, окрашенные в цвет красного дерева, с золотыми завитками, яркими, словно лютики. В ней смешалась разная кровь. Частично она была индианка, частично каджунка, а частично негритянка, и принадлежала к этнической группе, представителей которой мы называем креолами, хотя этот термин и не совсем точен.

— Ты — лучше всех, — сказал я.

— Помните, как вы меня спасли после той аварии? Вы были так добры. Позаботились обо всем, у меня совсем не было проблем.

Тогда не она одна попала в переплет. Насколько я помнил, в той аварии пострадали аж три машины, но я не стал заострять внимание на этом факте. Самым интересным аспектом автомобильных аварий Ти Джоли всегда были ее письменные показания на месте происшествия. Насколько я помню, вот точная цитата из ее протокола:

«Я сдавала задом, когда вдруг, прямо из ниоткуда, возник этот фонарный столб и ударил меня в бампер».

Или:

«Я поворачивала налево, и тут что-то перегородило мне дорогу, поэтому, стараясь быть вежливой, я включила поворотник и поехала через школьную автостоянку. Откуда мне было знать, что въезд в это время был на цепи, обычно этой железяки там и в помине нет».

Ну и:

«Когда включился задний ход, господин Фонтено складывал мои продукты на заднее сиденье, и дверная ручка зацепилась за рукав его пальто, и его протащило по улице, и он стукнулся о заправочную колонку, которая вдруг взорвалась. Я попыталась оказать ему первую помощь и сделать искусственное дыхание рот в рот, но он уже проглотил вот такой вот огроменный кусок жвачки, так что пожарному даже пришлось вытаскивать его пальцами. Думаю, господин Фонтено чуть не откусил ему палец, и при этом даже не извинился».

Ти Джоли налила в стакан со льдом «Доктор Пеппер», положила туда ломтик лайма и трубочку и поднесла его к моим губам. На ней была рубашка с длинными рукавами, раскрашенная розовыми и зелеными цветочками, бледно-голубая пушистая плиссированная юбка и туфельки, выглядевшие крошечными на ее изящных ножках. Можно сказать, что Ти Джоли была рождена для фотокамеры, и ее естественная красота так и напрашивалась на то, чтобы ею восхищались на сцене или в модных журналах. Ее лицо имело утонченные черты, миндалевидные глаза, а волосы были такими волнистыми, как будто она недавно расплела косички, но так они выглядели всегда.

— Я щас чувствую себя эгоисткой, потому как пришла не только дать вам «Доктор Пеппер» и айпод, — продолжила она. — Я пришла кой-чего у вас спросить, но пока не буду.

— Ты можешь задавать любые вопросы, Ти Джоли, потому что я даже не уверен, что ты действительно здесь. Днем и ночью мне снятся те, кто умер давным-давно. В моих снах они живы и стоят прямо за моим окном, солдаты Конфедерации и другие несуществующие люди.

— Издалека им пришлось топать, а?

— Можно и так сказать, — ответил я. — Моя жена с дочерью были здесь недавно, и я уверен, что они живы. Но вот насчет тебя я не уверен. Не обижайся, пожалуйста. Просто так я себя чувствую в последнее время.

— Я знаю кое-что, чего не должна знать, мистер Дэйв, и это меня очень пугает, — произнесла девушка и вся сжалась.

Ти Джоли сидела на стуле, плотно прижав друг к другу лодыжки и сплетя пальцы на коленях. Я всегда считал ее высокой, особенно когда видел ее на сцене зайдеко-клуба.52 Там она пела и играла на кроваво-красной электрогитаре. Сейчас она выглядела меньше, чем еще несколько минут назад. Девушка подняла личико и заглянула мне в глаза. В уголке ее аккуратного рта виднелась маленькая родинка. Я не знал, что она ожидала от меня услышать.

— Ты связалась с плохими парнями? — спросил я.

— Я бы их так не назвала. А чего вы спрашиваете?

— Потому что ты хороший человек и иногда доверяешь людям, которым не следует доверять. Хорошие девушки заводят знакомства с плохими парнями. Поэтому многие из нас, мужчин, не заслуживают их.

— Ваш отец погиб на взрыве в нефтяной скважине в Заливе, а вы были во Вьетнаме, да?

— Да, он работал на буровой вышке.

Как и со многими креолами и каджунами, временами ее речь не просто было понять. Ти Джоли не соблюдала никакой грамматики, ее словарный запас был ограничен, но благодаря ритмике ее языка и местному акценту ее было всегда приятно слушать. Звук ее голоса словно доносился из более мягких и сдержанных времен и ласкал слух, даже когда она говорила не очень приятные вещи, в данном случае о смерти моего отца, Большого Олдоса.

— У меня есть мужчина. Он ушел из семьи, но не развелся. Многие знают его имя. Знаменитые люди приезжают туда, где мы живем. Я слышала, как они говорили о центраторах. Вы знаете, что это такое?

— Они используются внутри обсадных труб в буровых скважинах.

— Много-много людей умерло, может, потому что — этих центраторов не хватило, или еще чего.

— Я читал об этом, Ти Джоли. Это общеизвестно. Тебе не стоит беспокоиться из-за того, что ты об этом знаешь.

— Мой мужчина делает бизнес с опасными людьми.

— Может быть, тебе стоит уйти от него?

— Мы собираемся пожениться. У меня будет от него ребенок.

Я посмотрел на стакан с «Доктором Пеппером», стоявший на прикроватной тумбочке.

— Хотите еще? — спросила Ти Джоли.

— Да, но я могу держать стакан сам.

— Но я ж вижу, что вам больно, когда вы двигаетесь, — сказала она и поднесла стакан с торчащей из него соломинкой к моему рту. — Вас порядком попортили, а, мистер Дэйв?

— Что правда, то правда, — согласился я.

— Они подстрелили и вашего друга, мистера Клета?

— Да, подстрелили нас обоих, но ни один из них не ушел. И ни один не вернется.

— Я рада, — легко произнесла Ти Джоли.

Я слышал за окном шум дождя и ветра, швырявшего через крышу остатки листвы с дубов и иголки с редких сосен.

— У меня всегда есть моя музыка и кусок земли, которую мой отец завещал мне, моей сестре и маме, — проговорила она. — Я пела в группе «Бон суар, Катин». Я была королевой Фестиваля Раков в Бо Бридж. Как вспомню те дни, так кажется, что с тех пор прошло десять лет, а не два. Много чего может измениться за короткое время, да? Моя мама умерла. Теперь остались только я, моя маленькая сестра Блу и мой прадедушка в Сент-Мартинвилле.

— Ты — великолепный музыкант и у тебя прекрасный голос. Ты красивая и добрая девушка, Ти Джоли.

— Когда вы так говорите, мне от этого как-то не радостно. Скорее, грустно.

— Отчего же?

— Он говорит, что я могу сделать аборт, если захочу.

— Это у него такое предложение?

— Он еще не получил развод. В принципе он не плохой человек. Вы его знаете.

— Не говори мне его имя, — попросил я.

— А почему?

«Потому что у меня может появиться соблазн всадить ему пулю между глаз», — подумал я.

— Это не мое дело, — сказал я. — Ты действительно отдала мне этот айпод?

— Думаете, он вам приснился?

— Я не могу доверять тому, что видел и слышал в последние дни. Я искренне хочу верить, что ты реальна. Но айпод — слишком дорогой подарок.

— Только не для меня. Он дает мне кучу денег.

— Мой кошелек лежит в ящике прикроватной тумбочки.

— Мне пора, мистер Дэйв.

— Возьми деньги.

— Нет. Надеюсь, вам понравится эта музыка. Я добавила сюда три моих песни. А еще я записала мелодию в исполнении «Тадж-Махала»; я же знаю, что вы их тоже любите.

— Ты действительно здесь? — спросил я.

Ти Джоли приложила руку к моему лбу.

— Вы весь горите! — воскликнула она.

И пропала.


Спустя девять дней крупный мужчина в костюме из жатого ситца, с галстуком-бабочкой, в начищенных до блеска туфлях, выглядевший, словно он только из парикмахерской, вошел в комнату, придвинул стул к кровати, небрежно уселся и воткнул в рот незажженную сигарету. На плече у него болталась парусиновая сумка.

— Ты что, собираешься здесь курить? — спросил я.

Он не удостоил меня ответом. Его светлые волосы были коротко подстрижены, как у подростка или новобранца. А его ярко-зеленые глаза были слишком живыми и энергичными — больше, чем следовало.

Гость положил сумку на пол и принялся вытаскивать из нее журналы, парочку книг из городской библиотеки, коробку пралине и маленький пакетик апельсинового сока. Последней он достал номер газеты «Таймз-Пикайюн». Когда посетитель наклонился, его пиджак распахнулся, обнажив нейлоновую подплечную кобуру и черно-голубой револьвер тридцать восьмого калибра с белой ручкой. Он достал из сумки бутылку водки, открутил крышку и плеснул на три дюйма в пакет апельсинового сока.

— Не рановато ли? — заметил я.

Гость щелчком отправил незажженную сигарету в мусорную корзину и отхлебнул из пакета, глядя в окно на резвящихся в ветвях дуба малиновок и колышущиеся на ветру гирлянды испанского мха.

— Если хочешь, чтобы я свалил, так и скажи, здоровяк.

— Не пори чушь, — ответил я.

— Я видел, как Алафер и Молли садились в машину. Когда собираешься домой?

— Может, через неделю. Я чувствую себя намного крепче. А тебя где носило?

— Гонялся за парочкой засранцев, сбежавших из-под залога. Счета же оплачивать как-то надо. Сплю вот только неважно. Кажется, доктор оставил во мне немного свинца. Чувствую, как он во мне блуждает.

Его глаза слишком блестели, и мне показалось, что причиной этого был вовсе не алкоголь. Он все время сглатывал и прочищал горло, как будто в нем застрял кусок наждачной бумаги.

— Голец пошел на нерест. Пора на рыбалку. Белый дом уверяет, что нефть ушла.

Посетитель подождал моего ответа. Но я промолчал.

— Ты в это не веришь? — наконец не выдержал он.

— Нефтяная компания говорит то же самое. Ты веришь им?

Он хрустнул пальцами и невидяще уставился в пространство, а я понял, что у него на уме что-то еще, кроме выброса фонтана нефти в Заливе.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Пару дней назад наткнулся на Фрэнки Джиакано. Помнишь его? Он раньше вскрывал сейфы со своим двоюродным братом Стивом Джи. Он в одной забегаловке в Декатуре выпивал с парой проституток, а я ему случайно на ногу наступил, ну он и говорит: «Эй, Клет, рад тебя видеть, хотя ты, возможно, сломал мне пару пальцев на ноге. По крайней мере, это избавило меня от необходимости заходить в твою берлогу. Ты должен мне пару штук плюс проценты за последние двадцать с хвостиком лет. Не знаю, на сколько это потянет. На национальный долг Пакистана, наверное. У тебя калькулятор с собой?»

Клет опять отхлебнул из пакета, все так же глядя на птиц, копошащихся в ветвях деревьев. Его кадык заходил ходуном, щеки порозовели, как и всегда, когда он принимал на грудь. Он поставил пакетик на прикроватную тумбочку и округлил глаза.

— И тут я ему говорю: «Я тут спокойно пивко попиваю, Фрэнки, и извиняюсь за то, что наступил на твои узконосое мокасины, которые давно уже никто не носит, кроме грязных итальяшек. Поэтому я сейчас закажу себе сэндвич и газету, и посижу здесь в уголке, и допью свое пиво, а ты больше не будешь меня беспокоить. Понятно?» И тут, прямо в присутствии своих страхолюдин, он рассказывает мне, что недавно вскрыл сейф своего дядюшки Диди Джи и обнаружил там расписку, что я взял у старика две штуки, и все эти годы на эту сумму нарастали проценты. И теперь я, видите ли, должен ему основную сумму плюс натикавшие на нее проценты. Ну, я и продолжил: «Во-первых, я думаю, что ты подхватил какую-то мерзкую болезнь в своих трущобах, и она расплавила тебе то, что у тебя там вместо мозгов, Фрэнки. Во-вторых, кто тебе позволил называть меня по имени? В-третьих, твой дядя Диди Джи, или те полтора центнера китового дерьма, что ты называл дядюшкой, откинул копыта, так и не отдав мне долг, а вовсе не наоборот». А Фрэнки и говорит: «Если бы ты был немного более уважительным, я бы что-нибудь для тебя придумал. Но я знал, что ты это скажешь. Поэтому я уже продал расписку Биксу Голайтли. Между прочим, взгляни на кроссворд в твоей газете. Я пытался решить его все утро и не смог придумать слово из десяти букв, обозначающее болезнь желез. Тут вошел ты, и меня осенило. Это слово — „слоновость“. Я тебя не обманываю. Можешь проверить.»

— Думаешь, он лгал, когда говорил о продаже расписки Биксу Голайтли? — спросил я.

— Не все ли равно?

— Бикс Голайтли психопат, — заметил я.

— Они все психи.

— Завязывай с бухлом, Клет, по крайней мере, до вечера.

— Слушай, вот когда ты пил, ты когда-нибудь прекращал просто потому, что кто-то тебе так сказал?

На улице стояло бабье лето, и солнечный свет был похож на золотой туман, висевший в листьях дубов. У основания стволов деревьев в тени раскрывались четырехлистники, и стайка крутогрудых малиновок копошилась в траве. Было прекрасное утро, совсем не подходящее для того, чтобы идти на мировую и сдаваться на милость безжалостного мира, в котором Клет Персел и я прожили большую часть наших взрослых жизней.

— Пусть все идет, как идет, — сдался я.

— Что идет? — не сразу въехал он.

— Помойка, в которой живут люди, подобные Фрэнки Джиакано и Биксу Голайтли.

— Только мертвецы могут думать так. Остальным приходится с этим разбираться.

Когда я не ответил, он взял айпод и включил его. Поднес наушники одной стороной к уху, послушал и удовлетворенно улыбнулся.

— Это Уилл Брэдли и Фредди Слэк. Где ты это надыбал?

— Подарок Ти Джоли Мелтон.

— Слышал, она исчезла или куда-то уехала. Она была здесь?

— Было часа два утра, я повернулся на подушке, а она сидела вот тут, на том же самом стуле, на котором сидишь ты.

— Она тут работает?

— Нет, насколько я знаю.

— После десяти вечера это место запирается, как монастырь.

— Помоги мне дойти до сортира, а? — попросил я.

Персел положил айпод обратно на прикроватную тумбочку и уставился на него, продолжая слушать забойный ритм «Барабанщик, дай жару», льющийся из наушников.

— Не говори мне таких вещей, — глухо произнес он. — Не желаю слышать ничего подобного.

Персел поднес к губам пакет сока и принялся из него пить, уставившись на меня одним глазом, как циклоп, наполовину спрятавшийся в коробке.


Клету принадлежали два частных сыскных офиса, один на Мэйн-стрит в Новой Иберии, на байю, а второй — в Новом Орлеане, на Сент-Энн во французском квартале. После урагана «Катрина» он прикупил и восстановил здание на Сент-Энн, которое раньше арендовал. С огромной гордостью он жил на втором этаже над своим офисом, имевшим прекрасный вид с балкона на собор Святого Людовика, дубовую рощицу и расположенный за ней обнесенный темно-зеленым частоколом сад. Как частный сыщик, он выполнял грязную работу для поручителей и адвокатов по имущественным делам, жен, желающих разорить неверных мужей в ходе бракоразводных процессов, и мужей-рогоносцев, хотевших распять своих неверных жен и их любовников. Помимо этого, Клет почти бесплатно расследовал дела безутешных родителей, чьи чада числились как сбежавшие из дома, или даже людей, родственники которых угодили в тюрьму или были приговорены к смертной казни.

Его презирали как многие из его бывших коллег по службе в Полицейском управлении Нового Орлеана, так и остатки мафии. Он прослыл проклятием страховых компаний из-за огромных размеров имущественного ущерба, который он причинил на пространстве от Мобила до Бьюмонта. Он свалил из Нового Орлеана после того как пристрелил федерального свидетеля, и в свое время сражался на стороне «левых» в Эль-Сальвадоре. При этом он также был награжден крестом ВМС, Серебряной звездой и двумя «Пурпурными сердцами». Когда частный самолет, полный гангстеров, разбился о склон горы в Западной Монтане, комиссия по расследованию причин катастрофы Национального комитета по безопасности на транспорте обнаружила, что кто-то подсыпал песок в топливные баки. Клет немедленно забросил чемодан на заднее сиденье своего старенького ржавого кабриолета и слинял из Полсона, штат Монтана, как будто город горел позади него. Персел «уронил» коррумпированного профсоюзного деятеля с балкона гостиницы в бассейн, куда забыли налить воды. Он залил флягу жидкого мыла в глотку одного громилы в мужском туалете аэропорта Нового Орлеана. А однажды приковал наручниками пьяного конгрессмена к пожарному гидранту на авеню Сент-Чарльз. Он направил мощный пожарный шланг на другого громилу в казино внизу Канал-стрит и смыл его в очко туалета, словно хоккейную шайбу. Клет разгромил дом гангстера на Лэйк Понтчартрейн, снеся его грейдером, проломив стены, сорвав полы и превратив в пыль мебель, и сгреб все, что осталось от кустов, цветов, фруктовых деревьев и выносной пластмассовой мебели, в бассейн.

Обычный день Клета Персела был похож на движение астероида, проносящегося без определенной траектории через Левиттаун.

Он был беспощаден к педофилам, сутенерам, наркоторговцам и мужчинам, поднимавшим руку на женщин, и они боялись его, как кары небесной. Однако услуги Клета как веселого шутника и классического сказочного ловкача, защищавшего простой народ, имели свою цену. В его душе обитал злой демон, не дававший ему ни минуты покоя. Он преследовал его от Ирландского Канала в Новом Орлеане до Вьетнама, от борделей Бангкока до Вишневой Аллеи в Токио, и обратно до дома в Новом Орлеане. По глубоко укоренившемуся в его голове мнению, он не заслуживал любви достойной женщины. Он вообще не существовал как личность в глазах отца-алкоголика, который обращал свои приступы гнева и вымещал низкую самооценку на своем смятенном и страдающем первенце.

Два его посетителя припарковались на улице Декантур и прошли вверх по Пиратской Аллее мимо небольшого книжного магазинчика, где когда-то находилась квартира Уильяма Фолкнера. Затем они поднялись по лестнице офиса Персела, и один из них громко постучал в дверь ладонью.

Был вечер и Клет только что принял душ после часа тягания литой штанги у каменного колодца во внутреннем дворике. Небо было розовато-лиловым и полным птиц. Банановые кусты, растущие во внутреннем дворе, трепетали под порывами бриза, дувшего с озера Понтчартрейн. Он только что переоделся в новые слаксы, белые носки, римские сандалии и гавайскую рубашку. Его кожа все еще распарено блестела после горячего душа, мокрые волосы зачесаны наверх. Он насвистывал какой-то мотивчик в предвкушении того момента, когда усядется за столик за миской густого гамбо из раков с ломтем горячего, поджаренного на масле французского хлеба. Это был один из тех неспешных вечеров в Луизиане, когда происходит слияние весны и осени, зимы и лета, и наступает такая гармония, что даже умирание света кажется грубым нарушением божественного порядка. Словом, это был вечер, прекрасный во всех отношениях. На Джексон-сквер играли уличные музыканты; в воздухе разливался запах пекущихся бенье53 из «Кафе дю Монд»; облака все еще лепились к нижней кромке неба. Возможно, в подобной атмосфере даже можно было обернуться в кафе и неожиданно встретиться взглядом с прекрасной женской улыбкой. Это был вечер, подходящий для чего угодно, кроме необъявленного визита Бикса Голайтли и прыщавого Вейлона Граймза, работающего киллером на полставки, а на полную ставку — простым отморозком.

Клет приоткрыл дверь.

— На сегодня я закрыт. Если у вас ко мне дело, позвоните завтра и запишитесь на прием, — проговорил он.

У Бикса Голайтли были покатые плечи, плоская грудь, изрезанные сосудами руки и сетка шрамов вокруг глаз, ставшая его отличительной чертой еще тогда, когда он боксировал в «Анголе»,54 ломая носы, разбивая губы и выбивая зубы и капы своих соперников за канаты в толпу болельщиков. Его лицо представляло собой сплошную кость, переносица была свернута набок, волосы коротко подстрижены, а рот был скорее похож на безжалостную щель. Некоторые рассказывали, что он колол метамфетамин; другие уверяли, что он ему не нужен, так как Бикс из утробы матери вылез уже со стояком и с тех пор все время жил на повышенной скорости.

В уголке его правого глаза были вытатуированы три крохотные зеленые слезинки, а на горле, прямо под челюстной костью, была прочерчена красная звезда.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — сказал Бикс. — Слышал, что кто-то подстрелил тебя и твоего закадычного другана Робишо. До меня также дошли слухи, что ты пришил женщину. Или это Робишо уделал бабу?

— Это был я. Что ты здесь делаешь, Бикс?

— Фрэнки Джи сказал тебе, что у меня твоя расписка? — спросил он.

— Да, мне об этом известно. При всем уважении, эта байка о закладной — чистая лажа, — спокойно ответил Клет. — Почему-то мне кажется, что Фрэнки тебя провел. Надеюсь, он не очень тебя нагрел?

— Если это фальшак, то почему там внизу твое имя? — продолжил допрос Бикс.

— Потому что я, бывало, играл в буррэ с братьями Фигорелли. Проиграл им некоторую сумму, но покрыл долг на следующей неделе. Как эта расписка оказалась в сейфе Диди Джи, ума не приложу.

— Может быть, это потому, что ты допился до чертиков.

— Вполне возможно. Но я не знаю и не помню, и мне вообще наплевать.

— Персел, «я не знаю», «и мне плевать» не прокатит.

— Прокатит, потому что это все, что я могу тебе ответить. А что делает здесь Вейлон? — спросил Клет.

— Он работает на меня. А почему ты спрашиваешь?

— Он убил четырехлетнего ребенка, вот почему, — ответил Клет.

— Это произошло во время ограбления. Вейлон был жертвой, а не грабителем, — ответил Бикс.

— Он прикрылся ребенком, а потом заставил родителей заявить, что это сделал угонщик, — сказал Клет.

— А вот это для меня новость, — буркнул Бикс и посмотрел в упор на своего приятеля. — Что это за ерунда, Вейлон, ты правда запугивал родителей?

— Ты меня поймал, — усмехнулся Вейлон Граймз.

Это был тщедушный мужичонка с впалой грудью, тонкими, словно нарисованными красным карандашом, усиками и волосами, свисавшими сальными прядями на уши. На нем была рубашка с застегнутыми на запястьях манжетами, не заправленная в слаксы, а поверх нее была натянута засаленная жилетка в манере, которую в начале 50-х годов предпочитала дешевая шпана. К ней была пристегнута цепочка, тянувшаяся к карману с кошельком, лежавшим в его заднем кармане. Он закурил сигарету, прикрывая от ветра зажигалку.

— Хочешь, чтобы я спустился?

— Нет, стой, где стоишь, — сказал Бикс. — Персел, я не жадный. Я проверил все твои финансы. Здесь у тебя барахла тысяч на пятьдесят. Ты можешь взять деньги под залог и отдать чек мне, так как я знаю, что у тебя нет наличных. Мне все равно, откуда ты добудешь деньги, но я хочу получить от тебя тридцать штук. И не позднее чем через семь рабочих дней. И не пытайся меня поиметь, парень.

— А мне бы хотелось получить имеющий обратную силу патент на колесо, но это вовсе не значит, что он у меня будет, — ответил Клет.

— Могу я воспользоваться твоим туалетом? — задал очередной вопрос Вейлон.

— Он сломан, — ответил Персел.

— У кого-то слишком большая задница? — насмешливо спросил Вейлон.

Клет сделал шаг вперед, оттеснив двух посетителей обратно на лестницу. У него в голове раздались звуки бравурного марша.

— Слушай сюда, ты, кусок дерьма, — угрожающе проговорил он. — Еще раз сюда сунешься, и я разделаю тебя на части. И это не метафора. Я вырву тебе руки, оторву ноги и воткну их тебе в задницу. Хочешь еще повыпендриваться? Надеюсь, что хочешь, потому что сейчас я сломаю тебе хребет и спущу то, что останется, вниз по лестнице.

Вейлон глубоко затянулся и медленно выпустил дым большими клубами. Он бросил сигарету на лестницу, наступил на нее ботинком и вопросительно посмотрел на Бикса Голайтли. На его лице появилось редкое выражение задумчивости.

— Я все-таки буду внизу, во вьетнамской продуктовой лавке, — проговорил он.

— Нет, мы все уладим, — отрезал Бикс. — Ты не должен так говорить с моими сотрудниками, Персел. Кстати, у нас много общего. Ты знаешь, что мы трахали одну и ту же телку, ту, что с дынями королевского размера?

— Этот парень — козел, и платить не собирается, Бикс, — прошипел Вейлон. — Чего время тратить на болтовню с ним? Ты знаешь, как все закончится.

Он спустился по лестнице, не обращая внимания на своего нанимателя, впрочем, как и на угрозы Клета. Вейлон задержался внизу, где ветер, продувавший кирпичное фойе, растрепал его одежду, и посмотрел вверх на частного детектива.

— А что до того мальчишки, который под машину угодил. Он был монголоид и все еще в подгузниках, хотя ему уже было года четыре. Единственное, почему родители держали его, так это из-за государственной помощи, которую получали. Кроме того, он играл на проезжей части, где не должен был быть. Родители за ним не следили, потому что им было на него наплевать, если бы не пособие. По моему мнению, сейчас он в лучшем месте, чем был.

Прежде чем Клет успел ответить, Бикс Голайтли подошел к нему поближе, закрывая детективу вид на лестницу. Едкий жар его тела и резкий запах дешевого дезодоранта ударил Перселу в нос.

— Ты понимаешь, что означают эти наколки? — спросил он.

— А что в них особенного?

— Сам скажи мне, что они означают.

— Слезы означают, что когда-то ты замочил троих парней для Арийского Братства. Красная звезда на сонной артерии показывает амбициозным парням, куда лучше всего всадить тебе пулю. Ты ходишь как петух с распухшими яйцами, единственный на птичьем дворе.

— Ты думаешь, что крутой, потому что словил пару пуль на старице? «Крутой» — это когда тебе нечего терять, когда тебе на все наплевать, даже на то, отправишься ты в ад или куда подальше. Ты настолько крут, Персел?

— Что-то я не догоняю.

— Все очень просто. Я собираюсь послать к тебе оценщика, чтобы он взглянул и дал заключение по твоей собственности. Здесь у нас есть выбор, смотря, как кости лягут. Смотри, не заиграйся.

— Не тужься, Бикс, очко порвешь. Мне кажется, твои мозги начали плавиться от напряжения.

Бикс достал свернутый листок линованной бумаги из нагрудного кармана рубашки и протянул его Клету.

— Проверь адреса и скажи, не ошибся ли я.

Персел развернул тетрадный листок и уставился на написанные карандашом буквы и цифры. Его лицо окаменело.

— А что, если я засуну это в твою глотку? — спросил он.

— Ты, конечно, можешь это сделать, если не возражаешь, чтобы Вейлон заглянул в гости к твоей сестре и племяннице. Похоже, ты там себе креольское гамбо готовишь? Приятного вечера. Мне нравится этот район. Всегда хотел здесь жить. Смотри, как бы тебе не пройти курс лечения простатита паяльником, парень.

## Глава 02


После перестрелки позади моего дома на Байю-Тек в Новой Иберии меня трижды оперировали: первую операцию, спасшую мне жизнь, сделали в больнице Богоматери Лурдской в Лафайете; еще одну — в Техасском медицинском центре в Хьюстоне; и, наконец, третий раз меня прооперировали в Новом Орлеане. Одна пуля калибра .32 вошла мне между лопаток. Ее выпустила женщина, а о том, что она вооружена, не знали ни Клет, ни я. Рана больше не болела и повлекла не больше последствий, чем удар кулаком. Мотивация стрелка была проста и не имела ничего общего с выживанием, страхом, жадностью или паникой: я нагрубил ей и призвал к ответу за высокомерное отношение к людям. Мое явное неуважение привело ее в ярость, и она скрылась в темноте через заднюю дверь, шагая по желтым дубовым листьям и заплесневелой ореховой шелухе, забыв о лежащих на земле мертвецах. Она продвигалась вперед, вытянув зажатый в руке пистолет, не осознавая, зачем он ей и что она с ним будет делать. И остановилась только для того, чтобы выдать бранную тираду в мой адрес, а потом я услышал щелчок, похожий на треск сырой хлопушки, и пуля тридцать второго калибра пронзила мою спину и вышла через грудь. Словно живой мертвец, я доковылял до края канала, где меня поджидал колесный пароход XIX века, который никто кроме меня не видел.

Хотя рассказ об этом эпизоде моей полицейской карьеры сейчас, возможно, и не имеет особого значения, позвольте все-таки пояснить. Если ты погибаешь от руки другого человека, хотелось бы думать, что жизнь твоя принесена в жертву во имя правого дела. Хотелось бы верить в то, что ты покидаешь этот мир для того, чтобы занять место в лучшем мире, что благодаря твоей смерти хотя бы один человек, возможно, член твоей семьи, спасется, что могила твоя будет находиться под зеленым деревом и что место твоего упокоения будут навещать другие люди. Не хотелось бы думать, что ты теряешь свою жизнь просто потому, что оскорбил чье-то тщеславие и что твой уход, как и уход почти всех погибших на войне, абсолютно ничего не значит.

Однажды днем после визита Клета Алафер, моя приемная дочь, принесла мне почту и поставила свежие цветы в вазу на моем окне. Моя жена Молли задержалась в административном крыле по причине, которая мне была неизвестна. Волосы Алафер, подстриженные на уровне шеи, были густыми и черными и блестели так, что у всех возникало непреодолимое желание к ним прикоснуться.

— У нас для тебя сюрприз, — сказала она загадочно.

— Ты хочешь пригласить меня на ночную рыбалку?

— Не угадал. Доктор Бонин полагает, что на следующей неделе ты сможешь вернуться домой. Сегодня он уменьшает дозу твоих лекарств.

— Каких лекарств? — спросил я, стараясь сдержать улыбку.

— Всех.

Алафер заметила, как я прикрыл глаза.

— Думаешь, что они тебе еще необходимы? — спросила она.

— Не думаю.

Дочь смотрела мне в глаза, не позволяя прочитать ее мысли.

— Клет звонил, — сказала она наконец.

— И по какому поводу?

— Он рассказал, что Ти Джоли Мелтон навещала тебя в два часа утра.

— Он сказал тебе правду. Она оставила мне этот айпод.

— Дэйв, некоторые думают, что Ти Джоли мертва.

— С чего бы это?

— Никто не видел ее несколько месяцев. Она частенько общалась с мужчинами, которые уверяли ее, что знают кого-то в кино или звукозаписывающей индустрии. Она верит всему, что ей говорят.

Я взял айпод с прикроватной тумбочки и вручил его Алафер.

— Это не принадлежит сестрам или сиделке, или кому-либо из врачей. Ти Джоли принесла его для меня, загрузив в него мою любимую музыку, и подарила мне. Она также записала сюда три свои песни. Надень наушники и послушай.

Алафер включила айпод и надела наушники.

— А как называются песни?

— Не помню.

— В какой они папке?

— Извини, я в этом не разбираюсь. Песни есть песни, и все они здесь. Я их прослушал, — ответил я.

Наушники сидели на ее ушах криво, и поэтому она могла одновременно слушать музыку и говорить со мной.

— Я не могу их найти, Дэйв.

— Не волнуйся об этом. Может, я сломал эту штуку.

Она положила айпод обратно на прикроватную тумбочку, а сверху аккуратно приладила наушники. Ее руки двигались медленно, глаза подернулись дымкой.

— Было бы здорово, если бы ты снова был дома.

— И мы опять пойдем на рыбалку. Как только я вернусь, — подтвердил я.

— Это зависит от того, что скажет доктор Бонин.

— Да что эти докторишки знают?

Я заметил в дверях улыбающуюся Молли.

— Тебя только что вытурили, — сообщила она.

— Сегодня? — недоверчиво переспросил я.

— Я подгоню машину к боковому входу.

Я хотел подумать, прежде чем ответить, но не был уверен, о чем именно.

— Мои лекарства в верхнем ящике, — сказал я.


Прошло пять дней с того момента, когда Клета посетили незваные гости — Бикс Голайтли и Вейлон Граймз. Постепенно он отодвинул этот визит в глубь сознания. Голайтли давно и долго били по голове, думал про себя Клет. Кроме того, он был полным психом даже для преступника: он зарабатывал на жизнь грабежом ювелирных лавок и магазинов. Он совершал налеты совместно с отмороженными на всю голову подельниками, у которых вместо мозгов было дерьмо и напрочь отсутствовали как смелость, так и изобретательность, а потому они грабили в основном престарелых евреев, которые неосмотрительно не держали под рукой обрез или пистолет. На всякий случай Клет сделал дежурные звонки своей сестре и племяннице, учившейся в колледже в Тулейне, но никто из них не упомянул о чем-нибудь необычном или подозрительном.

«Забудь Голайтли и Граймза», — приказал себе Клет. Однажды по ошибке Голайтли намазал себе полную тарелку крекеров пастой от тараканов и чуть не подох. И он беспокоился о таком тупице?

Прохладным солнечным утром во вторник Клет открыл свою контору, прочитал пришедшую электронную почту и ответил на телефонные звонки на автоответчике. Потом он сказал своей секретарше, Элис Веренхаус, что идет в «Кафе дю Монд» выпить кофе с бенье. Она вынула пятидолларовую банкноту из портмоне и положила ее на краешек стола.

— Принесите и мне несколько, — попросила она.

В прошлом мисс Элис была монашкой, и ее рост, масса тела и производимые его звуки всегда напоминали ему о сломанном холодильнике, который у него однажды был. Прежде чем покинуть монастырь, она стала ходячим ужасом епархии. Епископ называл ее не иначе как «Матушка Грендель», или же «напоминанием нам о том, что крест наш постоянно с нами», и это если был в хорошем расположении духа.

Клет взял купюру со стола и положил в карман рубахи.

— Эти два парня, с которыми у меня случились недоразумения, вероятно, исчезли. Но если они снова появятся, пока меня здесь нет, вы знаете, что делать.

Секретарша посмотрела на него с непроницаемым выражением лица.

— Мисс Элис? — произнес он, возвращая ее к действительности.

— Нет, я не знаю, что мне делать. Не объясните ли вы мне, пожалуйста? — ответила она.

— Вам ничего не нужно делать. Просто скажите, чтобы пришли позднее. Понятно?

— Не думаю, что разумно давать обещания, если не знаешь или не можешь предугадать, что будет дальше.

— Не связывайтесь с этими парнями. Мне повторить еще раз?

— Нет, вы выразились достаточно ясно. Большое спасибо.

— Не хотите ли кофе с молоком?

— Нет, я сделаю его себе сама. Спасибо, что предложили.

— Итак, договорились?

— Мистер Персел, вы огорчаете меня духовно. Не перестанете ли вы без конца задавать одни и те же вопросы? Мне не нужно повторять одно и то же сто раз.

— Извините.

— Пожалуйста.

Клет направился вниз по улице, стараясь держаться в тени зданий с просевшими балконами, засаженными розами в горшках, бугенвелией, хризантемами и геранью. Дувший легкий ветерок пах ночной сыростью, синей мятой и листьями филодендронов и настурции в садах, покрытых водяными бусинками, похожими на ртуть, перебегающую с листа на лист в тени кустов. Он сел под колоннадой в «Кафе дю Монд» и съел дюжину бенье, посыпанных сахарной пудрой, запив их тремя чашками кофе с горячим молоком. Потом рассеянно посмотрел на Декантур, на Джексон-сквер и апартаменты Понтабла, прилегавшие к обеим сторонам площади, на уличных художников, устанавливающих свои мольберты вдоль колючей изгороди, отделявшей пешеходную аллею от парковки.

Площадь была местом, отражавшим скорее жизнь в Средние века, нежели Америку двадцать первого века. Перед собором демонстрировали свое искусство уличные джаз-банды и мимы, жонглеры и акробаты на одноколесных велосипедах, как они, вероятно, выступали перед Собором Парижской Богоматери в те времена, когда Квазимодо заправлял на его колокольне. Французские двери в большой ресторан на углу были открыты, и Клет почуял запах гамбо из раков, шкворчащего на кухне. «Новый Орлеан всегда останется Новым Орлеаном, — подумал он про себя, — даже если он уйдет под воду или если циничные, пекущиеся о своей личной выгоде политики оставят жителей Девятого округа под угрозой затопления. Новый Орлеан — это песня и состояние души, нескончаемый праздник, и те, кто не понимает этого простого факта, должны попадать в этот город исключительно по визе».

Был прекрасный солнечный день. Флаги на Кабильдо расправлялись на легком ветру. Прошлой ночью Клет лег рано, абсолютно трезвым. Сейчас его не преследовали остатки снов, которые иногда тянулись до позднего утра, окутывая его сознание липкой паутиной. Казалось, только вчера Луис Прима и Сэм Бутера бузили всю ночь и пытались сорвать крышу и порушить стены Комнаты Снов Шарки Бонано на Бурбоне, или что Клет и его партнер из Новой Иберии патрулировали с полицейскими дубинками Байю, Акваторию и Эспланаду. Оба недавно вернулись из Вьетнама и еще продолжали верить обещаниям, которые таит в себе каждый восход солнца.

Он купил большой пакет горячих бенье для мисс Элис, стоивший вдвое дороже, чем он от нее получил. Послушал песенку, которую исполнила на самодельных инструментах джаз-банда у входа в Пиратскую Аллею, потом повернул обратно на Энн-стрит. Все заботы улетучились из его головы, как будто их и не было.

Как только он повернул за угол и вышел на Энн-стрит, Персел увидел большой черный «Бьюик» с полностью затемненными окнами, незаконно припаркованный перед зданием. Дойдя до фойе, проход из которого вел в его офис, он подумал, кто же это так нахально припарковался, и услышал раздраженный голос Элис Веренхаус:

— Я уже сказала вам, мистера Персела здесь нет. Я же вас предупредила не входить внутрь без его разрешения. Если вы сейчас же не уберетесь, я скажу, чтобы вас немедленно арестовали и посадили в городскую тюрьму. Я также скажу, чтобы вашу машину отбуксировали на штрафстоянку. Извините. Вы что смеетесь надо мной?

— Мы не ожидали, что нас тут ждет такое представление, — раздался издевательский голос Вейлона Граймза.

— А не хотите ли получить по роже прямо здесь во дворе? — ответила мисс Элис.

— Откуда мне было знать, что ты любишь грубый секс? У тебя за это надбавка? — продолжал насмехаться Граймз.

— Что ты сказал? Ну-ка повтори! Прямо сейчас! Скажи это еще раз!

— А ты обещаешь меня отшлепать? — сказал Граймз.

Клет прошел через фойе во внутренний дворик, бросил беглый взгляд на Граймза и лысого человечка в круглых очочках и рубашке с наглухо застегнутыми пуговицами, зажавшего в руках планшет-блокнот с зажимом.

— И что это ты тут делаешь, Вейлон? — сурово спросил Клет.

— Это мистер Бенуа, наш оценщик. Бикс намеревается купить твое хозяйство за вычетом основного капитала и процентов, набежавших по твоей расписке, — ответил Граймз. — Но мне, кажется, что эта халабуда имеет серьезные проблемы. Правильно, мистер Бенуа?

— Вам придется кое-что подправить, мистер Персел, — пропищал оценщик. — Вы видели трещины от чрезмерного напряжения конструкции в арке над фойе? Я заметил следы таких же разрушений в верхних углах ваших окон. Подозреваю, что вы их с трудом открываете, не так ли? Возможно, это происходит оттого, что ваш фундамент просел или же бетон проели термиты. Поэтому это чревато конструктивным обрушением.

— А крыша не прогнулась? Люди не провалятся сквозь пол? — с усмешкой спросил Клет.

— Не думаю, что положение настолько серьезно и это действительно случится, но кто знает? — уклончиво ответил Бенуа. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не зевнуть. — Вы видели выгибание полов?

— Это здание было построено более ста пятидесяти лет назад, — заметил Клет. — Я подновил его после урагана «Катрина».

— Да, оно очень старое и повреждено ураганом. Поэтому оно вот-вот развалится, — вставил Граймз.

— Убирайтесь отсюда! — рявкнул Клет, устав сдерживаться.

— Это у тебя не прокатит, Персел, — проговорил Граймз. — По законам Луизианы, твоя расписка — все равно что договор о займе, подписанный с банком. Ты сам себя наколол, так что не надо винить других.

— Следи за метлой, — угрожающе произнес Клет.

— Ты волнуешься о той невесте Франкенштейна, которая нас встретила? Она слышала и не такое. Ты убил женщину. Как же ты можешь ходить и учить других уважению? Я слышал, ты отстрелил ей голову во время той перестрелки на байю.

Клет Персел не моргнул, но его лицо напряглось и будто замерзло под порывами ветра. В груди звучало тремоло, подобно камертону, вышедшему из-под контроля. Ему почудилось, что вертолет, в котором он летел, провалился в воздушную яму, и уши заполнил звук оживших гусениц танка, подминающих под себя баньяновые деревья и бамбук, и огражденный загон, где внутри в панике метались и вопили свиньи. Он почуял запах, похожий на горящий керосин, вырывающийся из орудийного ствола. Его руки бессильно повисли вдоль тела, а ладони стали сухими и шершавыми, как картон, когда он попытался их разжать и сжать. Ворот его рубашки и галстук сжимали ему шею и плечи, как будто он вдруг вырос на пару размеров. Он сделал глубокий болезненный вдох, как будто проглотил кусок железа, и выдавил:

— Я прикончил двоих.

— Что-что? Ну-ка повтори еще раз, — попросил Граймз.

— Я убил двух женщин, а не одну.

Вейлон Граймз взглянул на часы.

— Впечатляет. Но у нас мало времени.

— Да, нам пора идти, — подтвердил оценщик.

— Второй женщиной была мамасан,55 — добавил Клет. — Она попыталась спрятаться в норе, когда мы потрошили ее городок. Я кинул туда осколочную гранату. Там же прятались ее дети. Что ты об этом думаешь, Вейлон?

Граймз одной рукой помассировал шею и взглянул на Клета с покорным видом. Затем неожиданно выпустил изо рта струю воздуха, что означало смешок.

— У тебя что, совесть заговорила? — усмехнулся он.

— Это вопрос?

— Нет. Я не служил. И поэтому ничего не знаю о таких вещах. Итак, о чем это я, раз уж мы здесь закончили?

— Тогда почему это прозвучало как вопрос?

— Просто я пытался быть вежливым.

— Теперь мамасан живет в моем пожарном выходе. Иногда я оставляю для нее чашку чая на подоконнике. Посмотри у себя над головой. Там ее чайная чашка. Ты смеешься надо мной, Вейлон?

— Нет, и не думал.

— Ну а если это не так, то тогда над кем ты смеешься?

— Я смеюсь потому, что устал слушать от парней вроде тебя россказни о войне. Если, мать ее, она была настолько ужасной, зачем ты на нее пошел? Оставь прошлое в покое. Я читал о парне, участвовавшем в бойне в Мэй Лай, он сказал вьетнамской женщине, что убьет ее ребенка, если она не возьмет в рот. Случаем, это был не ты? И поэтому тебе напрочь снесло башку. Правда в том, что мне плевать. Заплати по своей расписке, или потеряешь свой дом. Это до тебя доходит? Ты убил мамасан? Молоток! Ты заодно покромсал ее детишек? Ничего, переживешь.

Клет почувствовал, как онемела левая сторона лица, словно от удара электрическим током, и от напряжения он перестал видеть левым глазом, который затем как будто взорвался и разлетелся на мелкие осколки, словно стеклянный шар. Персел помнил, что ударил Вейлона Граймза, но не помнил, куда и сколько раз. Он видел, как Граймз врезался и пролетел сквозь листья трахикарпуса и попытался отползти от него назад, видел, как оценщик пулей вылетел в приемную, и чувствовал, как Элис Веренхаус пытается схватить его за руки и остановить. Все разом пытались ему что-то сказать, но их голоса потонули в визге свиней, разбегающихся по джунглям из крытых соломой, разрушенных загонов, лязге самоходной огнеметной установки и шуме нисходящего потока воздуха от вертолета, высушивавшего рисовое поле, в то время как стрелок продолжал поливать из «М-60» колонну крошечных человечков в черных пижамах и остроконечных соломенных шляпах внизу, бегущих к кромке джунглей.

Клет поднял Вейлона Граймза за ворот рубахи, хорошенько его встряхнул и протащил через банановые кусты к боковой стене здания, прижал его горло к стене и принялся методично обрабатывать его злобную харю, несмотря на кровь и слюну, стекающие по штукатурке.

Он бросил Граймза на землю, попытался пнуть его, но промахнулся, затем выпрямился, оперся рукой о стену и со всей мощью обрушил удар ногой на ребра поверженного противника. И в этот момент Персел осознал, быть может, впервые в жизни, что способен не только убить человека голыми руками, но и буквально разорвать его на куски без тени сомнения или жалости. Это он и начал делать.

Вдруг буквально из ниоткуда возникла Элис Веренхаус и пронеслась мимо Клета. Она завязла по щиколотки в смеси черной грязи, кофейной шелухи и навоза, которые Персел использовал в качестве удобрений для своего сада. Потом она упала на тело Граймза на все четыре точки, защитив его собой. Ее некрасивое лицо перекосил ужас.

— Пожалуйста, больше не бейте его. О, мистер Персел, вы так меня напугали, — проговорила она. — Мир обошелся с вами так жестоко.


Наш дом располагался на участке площадью в один акр, утопавшем в тени зеленых дубов, орешин и карибских сосен, на Ист-Мэйн в Новой Иберии вверх по улице от «Шэдоус», знаменитого довоенного дома, построенного в 1831 году. Хотя и наше жилище было построено в девятнадцатом столетии, оно имело более скромный дизайн, называемый «дробовиком» из-за своей вытянутой формы. Он походил на товарный вагон, и в народе бытовала байка, что в таких домах можно выстрелить из ружья через переднюю дверь и дробины выйдут через заднюю дверь, не задев стен.

Пусть это и было скромное жилище, обитать в нем было прекрасно. Окна шли до самого потолка, а снаружи их закрывали проветриваемые ставни, предохраняющие от ветра. В сезон ураганов ветви дубов барабанили по крыше, не причиняя стеклам ни малейшего вреда. Я расширил и оградил веранду антимоскитной сеткой спереди, поставил там диван-качалку, и иногда чересчур в жаркие дни я выносил на веранду переносной холодильник, мы щедро смешивали чернику с мягким мороженым, сидели в креслах-качалках и наслаждались лакомством.

Я жил в этом доме со своей дочерью Алафер, недавно окончившей юридический факультет Стэндфордского университета, но намеревавшейся стать писательницей, и женой Молли, бывшей монахиней и миссионеркой, работавшей в Центральной Америке, которая приехала в Луизиану, чтобы организовать рабочих сахарной плантации, посещавших приход Святой Марии. В задней части двора стояла клетка для нашего престарелого енота Треножки, а над нею нависало большое дерево, на котором нес службу наш бойцовый кот Снаггс, охранявший дом и двор. С тех пор как я вернулся из Вьетнама, я попеременно работал офицером полиции в Новом Орлеане и детективом — помощником шерифа в Округе Иберия. Моя жизнь — это история алкоголизма, депрессии, насилия и кровопролития. Отдельные ее фрагменты вызывали у меня сожаление. Другие же не заставляли меня жалеть ни на секунду, и выпади мне еще один шанс, я без колебаний повторил бы свой путь, особенно в части, касающейся защиты родных, друзей и себя самого.

Быть может, это и не самый лучший путь. Но на каком-то этапе ты просто прекращаешь вести счет промахам и победам, и мой опыт показывает, что, пока этот момент не наступит в твоей одиссее по магистралям, объездным дорогам и закоулкам этой штуки под названием жизнь, ты никогда не почувствуешь мир в своей душе.

Я уже девять дней провел дома после выписки и сидел на крыльце, чистя свою катушку для спиннинга, когда к дому подкатил отреставрированный и блестящий от свежей полироли кабриолет «Кадиллак» Клета Персела темно-бордового цвета с крахмально-белым верхом. Его шины мягко шуршали по гравию, а на капоте красовался одинокий пожелтевший лист черного дуба. Выходя из машины, Клет вытащил ключи из зажигания и положил их в карман слаксов, чего он никогда ранее не делал, когда парковал свой обожаемый «кадди» у нашего дома. Он обернулся и посмотрел на поток машин, поднимавшихся по Ист-Мэйн, потирая розовый шрам, пересекающий его бровь до переносицы.

— Ты чего, на красный проехал? — спросил я.

Он грузно опустился на крыльцо рядом со мной, его одежда источала серый туман марихуаны, нива и тестостерона. Лицо было припухшим, а загривок лоснился от пота.

— Помнишь парня по имени Вейлон Граймз?

— Он вроде грязную работу, для семьи Джиакано когда-то делал.

— Грязная работа, пытки, вымогательство — выбирай на вкус. Он завалился в мою берлогу с Биксом Голайтли. Затем вернулся с оценщиком имущества. И это после того, как я его предупредил.

— Что стряслось?

— Он начал нести ахинею о Вьетнаме, об убийстве женщин и детей. Точно не припомню. Я вышел из себя.

— Что ты наделал, Клет?

— Попытался его прикончить. Элис Веренхаус спасла ему жизнь, — он тяжело вздохнул, поднял руку и положил себе на плечо, его лицо перекосилось.

— Кажется, у меня внутри что-то оторвалось. Я имею в виду, физически.

— К врачу ходил?

— И что врач сделает, опять меня вскроет?

— Граймз заявил в полицию?

— В этом-то и проблема. Врачам скорой помощи он сказал, что упал с балкона. Думаю, он сам собирается со мной поквитаться. И Голайтли, скорее всего, дал ему адреса моей сестры и племянницы.

— Откуда ты это знаешь?

— Голайтли сказал, что сделает это, если я не расплачусь по расписке. Ты знаешь, что в народе говорят про Бикса. Он законченный психопат, он свою мать выпотрошит и чучело из нее сделает, чтобы дверь подпирать, но в том, что касается выплат по своим или чужим долгам, у него все четко. Как думаешь, что мне делать?

— Поговори с Дэном Магелли из полицейского управления Нового Орлеана.

— И что я ему скажу? Попытался на днях парня забить до смерти, но жертва — это я, и мне теперь нужно, чтобы пара патрульных машин сопровождала мою семью?

— Найди что-нибудь еще, что можно использовать против Граймза, — ответил я.

— Например?

— Смерть ребенка, которого он переехал.

— Да там родители напуганы до смерти. К тому же оба наркоманы. Думаю, это Граймз им дурь вез, когда пацана переехал.

— Даже и не знаю, что еще тебе предложить.

— Я не могу позволить своей сестре и племяннице отвечать за мои поступки. Так не пойдет.

— Я знаю, о чем ты думаешь, и это мне не нравится.

— А что мне еще остается? Граймза давно уже пора было слить.

Я услышал звук открываемой двери за спиной.

— Так я и знала — Клет собственной персоной. Ты как раз к ужину, — улыбнулась Молли. — У вас тут все в порядке?


Персел вежливо отказался от приглашения, сославшись на то, что встречается с кем-то за ужином в «Клементине», что означало, что он собирался провести там вечер до закрытия бара и затем заночевать в своей машине или в офисе на Мэйн, а может, и в мотеле на байю, где он арендовал коттедж. Не столь важно, как закончится этот вечер, было очевидно, что мой приятель снова взялся за старое, живет сегодняшним днем и держит смерть на расстоянии с помощью водки, марихуаны и ящика пива в холодильнике на заднем сиденье своего «кадди», а в данный момент, возможно, подумывает еще и о преднамеренном убийстве.

После ужина я попытался почитать газету и выкинуть проблемы Клета с Вейлоном Граймзом и Биксом Голайтли из головы. Не вышло. Персел всегда будет моим лучшим другом, человеком, который с двумя пулями в спине снес меня по пожарной лестнице, человеком, способным отдать свою жизнь за меня, Молли и Алафер.

— Пойду-ка я прогуляюсь, — сказал я Молли. — Хочешь со мной?

Она хозяйничала на кухне — пекла пирог и измазала щеку в муке. Ее рыжие волосы были коротко пострижены, по коже рассыпаны веснушки, заменяющие ей пудру, а ее жесты и выражения иногда приобретали особое очарование, сродни песне, которую ты можешь видеть, а не слышать, о чем она даже и не догадывалась.

— Ты идешь потолковать с Клетом? — спросила она.

— Типа того.

— Почему ты так смотришь на меня?

— Да так, ничего.

— Клет не скажет тебе всего, если я буду там.

— Я скоро вернусь, — сказал я. — Ты прекрасно выглядишь.


Я взял айпод, который мне подарила Ти Джоли Мелтон, и направился вниз по Ист-Мэйн под навесом из дубов, аркой возвышающихся над улицей. Фонари только что зажглись, и в деревьях и бамбуке вдоль Байю-Тек замерцали огоньками светлячки. Я вышел на разводной мост на Берк-стрит и посмотрел вниз, на длинный, темный поток приливных волн, рано или поздно оказывающихся обратно в заливе. Начинался прилив, грязная вода высоко окатывала берега при прохождении лодок, а кувшинки на отмелях колыхались, как зеленый ковер. Для меня Луизиана всегда была заколдованным местом. Я верю, что в ее тумане все еще странствуют призраки рабов, индейцев Хоума и Атакапа, пиратов и солдат Конфедерации, а также акадийских56 фермеров и красоток с плантаций. Я верю в то, что их история так и осталась не познанной до конца и они никогда не успокоятся, пока этого не произойдет. Я верю, что проклятием моего родного штата остаются невежество, бедность и расизм, причем в большой степени они намеренно культивируются, ведь так гораздо легче контролировать уязвимый электорат. Я не сомневаюсь, что многие из политиков в Луизиане — отвратительнейшие примеры белого мусора и продажности из всех, что я видел. Тот факт, что многих людей они забавляют как плуты и пройдохи, не укладывается у меня в голове — это все равно что травить анекдоты о насильниках.

Я стараюсь гнать от себя эти унылые мысли. Не отрывая глаз от Байю-Тек, я нащупал айпод и нашел одну из песен Ти Джоли. Она пела «Блондинку Джоли», эдакую плачевную душераздирающую балладу, которую стоило услышать лишь один раз, и уже нельзя было забыть до конца своей жизни. Затем я вспомнил, что Алафер сказала, что так и не смогла найти песни Ти Джоли в списке файлов. Как такое возможно? Там, на мосту, в вечерних сумерках, когда последние солнечные лучи горели янтарной лентой по центру байю, а черно-зеленые спины аллигаторов скользили среди кувшинок, я слушал прекрасный голос Ти Джоли, доносившийся из висевших у меня на шее наушников, как будто бы она говорила со мной по-французски из какой-то давно прошедшей эры, времен Эванджелины и бегства акадийского народа из Новой Шотландии в заболоченные края Южной Луизианы. Я и не подозревал, что мне вскоре придется повторить старый урок, что иногда лучше довериться миру мертвых, нежели миру живых, и никогда не стоит сомневаться в существовании невидимой реальности, способной зависнуть, словно голограмма, прямо за краем нашего сознания.

Когда я пришел в «Клементину», Клет стоял у бара и гипнотизировал стоявший перед ним стакан водки, наполненный мелким льдом, вишенками, дольками апельсина и украшенный веточкой мяты. Я сел за стойку и заказал себе сельтерскую воду со льдом и лаймом на ободке бокала — самообман, однако позволивший мне подавить те мысли, которые здесь лучше не обсуждать.

— Хочешь, я поеду в Новый Орлеан с тобой? — спросил я.

— Нет, сестру я отправил в круиз, а племянница навещает друзей в Мобиле, так что пока они в безопасности, — ответил он.

— А потом?

— Ну, я еще не все продумал. Расскажу тебе, как только определюсь.

— Не пытайся справиться со всем в одиночку, Клет. С этими парнями можно разобраться самыми разнообразными способами, — сказал я.

— Например?

— Прижать Граймза за гибель ребенка в ДТП.

— А улики где? Показания обдолбанных родителей, которые уже списали пацана за следующую дозу?

Бар был полон людей и шума. Посреди болтовни о футболе и на ничего не значащие темы лицо Клета как будто висело в воздухе, словно красный надувной шар, отстраненное и полное боли.

— Я вырос среди таких, как Голайтли и Граймз. Знаешь, как с ними все уладить? Только свернув им шею, — Персел закинул в рот две таблетки аспирина и разжевал. — У меня такое ощущение в верхней части груди, как будто там все еще что-то застряло и давит мне на легкое, — он сделал большой глоток водки и поставил стакан на стойку под перезвон льда о стекло. — И знаешь, что в этом всем самое смешное? — спросил он.

— В чем?

— В том, что меня подстрелили. Что чуть ласты не склеил. Ведь я бы откинулся прям там, на байю, если бы пуля не попала в ремень моей плечевой кобуры. Меня спасла кобура, а не ствол, ну просто история моей гребаной жизни. Если со мной что хорошее и случается, и то случайно.

— Мистер, попросил бы вас не выражаться, пожалуйста, — заметил бармен.

— Прошу прощения, — ответил Клет.

— Пойдем отсюда, — предложил я.

— Нет, мне здесь нравится. И бар мне нравится, и еда, и компания, с чего бы это я вдруг все это бросил?

— Ты в том смысле, что лучше мне уйти? — спросил я.

— Знаешь, в бордель ходят не за тем, чтобы в шашки поиграть. — Клет Персел задумался над своими словами и скромно улыбнулся. — Так, музыкой навеяло, меня в действительности все это весьма устраивает. Это тот айпод, который я видел у тебя в больнице?

— Да, слушал тут песни Мелтон. Сейчас «Блондинка Джоли» играет.

— Ну-ка, дай взглянуть. — Он взял айпод с барной стойки и начал листать список треков. Слушай, да тут всего-то несколько песен: Уилл Бредли, «Тадж-Махал» и Ллойд Прайс.

— Песни Ти Джоли там тоже есть.

— Нет, Дэйв, их нет. Посмотри сам.

Я забрал у него айпод, отключил наушники и положил себе в карман.

— Давай-ка проедемся до Сент-Мартинвилла, — предложил я.

— Зачем? — спросил Клет.

— Я знаю, где находится дом Ти Джоли.

— И чего нам там делать?

— Пока не знаю. Хочешь остаться здесь и трепаться о футболе?

Клет взглянул на бармена.

— Заверни-ка мне устричный сэндвич и пару длинношеих бутылочек «Будвайзера», — попросил он. — И прости за мой треп. У меня неисправимый дефект речи. Это одно из немногих заведений, куда меня все еще пускают.

Все в баре заулыбались. И кто после этого скажет, что Клет лишен всяческого шарма?

## Глава 03


Шел дождь, когда мы ехали по двухполосному шоссе сквозь длинный тоннель деревьев в сторону района чернокожих на южной окраине Сент-Мартинвилла. Сквозь пелену дождя виднелись огни пары ночных клубов; перед старой французской церковью на площади и позади «Дуба Эванджелины»57 горели прожекторы. За их исключением большая часть города была погружена в темноту, если не считать фонарей на перекрестках и маячков на разводном мосту, под которым высоко струился желтый канал, покрытый танцующими каплями дождя.

Ти Джоли выросла в районе, сплошь состоящем из убогих лачуг, которые когда-то были частью большой плантации. Люди, живущие там, именовали себя креолами и не любили, когда их называли чернокожими, хотя сам термин изначально обозначал второе поколение колонистов, потомков континентальных французов и испанцев, рожденных в Новом Орлеане или пригороде. В довоенное время была еще одна группа смешанного происхождения, именуемая «свободными цветными людьми». В ранние годы эры гражданских прав потомки членов этой группы стали именоваться креолами, и некоторые из них присоединились к белым, противящимся принудительной интеграции в школах. Этот факт всегда напоминает мне о том, что человеческое стремление принадлежать к элите неискоренимо.

Ти Джоли жила с матерью и младшей сестрой на байю, в доме, построенном из кипариса, с двумя спальнями и ржавой крышей. Дом стоял в окружении орешин, черемухи и черного дуба спереди, зарослей бананов высотой выше крыши среди овощных грядок сзади и небольшого причала со стороны канала. Когда мы с Клетом въехали во двор, я и не знал, чего ожидать. Быть может, я хотел убедиться в том, что Ти Джоли была в порядке, что жила в районе Нового Орлеана и действительно навещала меня в больнице на авеню Сент-Чарльз. Я не считал свой визит исключительно эгоистичным поступком. Я хотел убедиться в том, что она в безопасности, что ее не окружают опасные парни, что она родит ребенка, хотя от него желал избавиться ее любовник. И я хотел верить, что он окажется достойным мужиком, который женится на ней и будет заботиться об их чаде, и что Ти Джоли Мелтон и ее семью ожидает в жизни все только самое лучшее. Я искренне желал этого, и мне было все равно, пусть даже окружающие считают меня помешанным.

Мы с Клетом ступили на веранду. Порывы ветра превращались в дождевые воронки, возникавшие по всему участку, на деревьях и на огромных блестящих кустах лопухов, растущих вдоль берега канала. Открылась дверь, и мы неожиданно увидели силуэт на фоне лампы в дальнем конце помещения. Силуэт передвигался посредством двух тросточек, спина его была согнута настолько, что ему приходилось с усилием поднимать свой подбородок, чтобы взглянуть прямо на нас. Его пальцы напоминали скорее когти, а кожа была обезображена заболеванием, которое иногда приводит к выщелачиванию цвета из тканей чернокожих людей. Не было бы преувеличением сказать, что своим видом и формой старик походил скорее на горгулью. Но его глаза были того же цвета, что и у Ти Джоли, иссиня-зелеными, и такими светящимися, что казалось, что ты смотришь на пронзенную солнцем волну, перекатывающуюся через коралловый залив на Карибах.

Я представился, показал ему свой значок и сказал, что я друг Ти Джоли и недавно видел ее в Новом Орлеане, а теперь хотел бы удостовериться в том, что у нее все в порядке. Внутрь он нас не пригласил.

— Значит, видали ее? — спросил он.

— Да, она навестила меня в больнице, где я лечился от травм. Вы ее родственник?

— Я ее дед. Как матери ее не стало, так она и уехала, месяца с три назад. Вот Прям там, на причале, парень на лодке ее подобрал, и с тех пор от нее ни весточки. А потом и сестренка ее, Блу, тоже уехала. Вы, случаем, Блу не видали?

— Нет, сэр, боюсь, что нет. Можно нам зайти?

— Пожалуйста. Меня зовут Эвери Дебланк. Вы уж простите, у меня тут не очень-то чисто. Кофе хочете?

— Нет, спасибо, — сказал я. Мы с Клетом сели на покрытый тканью диван, а мистер Дебланк остался стоять.

— Вы заявляли об исчезновении Ти в полицию?

— Угу, поговорил с помощником шерифа. Да только плевать им всем на нее.

— Почему вы так думаете?

— Да помощник шерифа говорил, что у нее, извольте видеть, «репутация». Так и заявил: «Репутация у нее еще та, и не подумай, что положительная». Говорил, она убегала еще в старших классах школы и тусовалась с парнями, которые толкали дурь. Я у него спросил, а есть ли здесь хоть один парень, не торгующий травкой. Звонил ему еще два раза, и каждый раз он отбрехивался, дескать, состава преступления нету. Я, пожалуй, присяду, не могу долго стоять. Кофе точно не хочете?

— Сэр, у вас есть кто-нибудь, кто мог бы вам помогать? — спросил я.

— Моей беде не поможешь, я восемнадцать лет проработал в Карвилле. Думаю, я напугал того помощника шерифа, он мне даже руку не пожал.

— У вас болезнь Хансена?58 — спросил я.

— И это, и еще целый букет в придачу, — он впервые улыбнулся, и глаза его были полны света.

— Ти Джоли сказала мне, что живет с мужчиной, которого я знаю, — сказал я. — Она упомянула центраторы. Думаю, этот мужчина может работать в нефтяной отрасли. Ни о чем не напоминает?

— He-а, не напоминает, — Дебланк сел в прямое кресло, за его спиной виднелась фотография пехотинца времен Первой мировой войны. На противоположной стене висело цветное изображение Иисуса, наверное, вырезанное из журнала. На полу лежал ковер, края которого износились до отдельных ниток, а в желтом свете настольной лампы медленно порхала моль. Снаружи, сквозь дождь, я видел зеленые и красные огни проходящей мимо баржи, а создаваемые ею волны, словно пощечины, били по огромным листам лопуха, похожим на слоновьи уши. Он добавил:

— Кстати, у нее был дневник.

— Прошу прощения? — опешил я.

— У нее в комнате. Хотите, я принесу? Там целая кипа фотографий.

— Не вставайте, сэр. С вашего разрешения, я сам схожу в ее комнату и принесу его.

— Он там на маленькой тумбочке. Она всегда им гордилась. Называла его своей «книгой знаменитостей», а я говаривал: «Здесь нет знаменитостей, кроме тебя, Ти Джоли», а она мне: «Никакая я не знаменитость, дедушка, но однажды обязательно ей стану. Вот увидишь».

Он задумчиво посмотрел куда-то вдаль, как будто почувствовал, что сказал больше, чем нужно было, и позволил собственным словам причинить себе боль. Я отправился в спальню Ти Джоли и нашел дневник в толстой розовой пластиковой обложке с тиснением в виде сердечек. Вернувшись на диван, я принялся перелистывать страницы. Она вырезала несколько газетных статей и приклеила их на страницах дневника: история о ее выпускном вечере в школе, фотография, когда она была королевой Фестиваля раков в Бо Бридж, еще фото Ти Джоли с каджунской девчачьей группой под названием «Бон суар, Катин» и с известным каджунским уличным скрипачом по имени Хэдли Кастилл.

В конце дневника я нашел коллекцию глянцевых фотографий, которые она не приклеила к страницам. Это были фото не из тех, что могли бы попасть на страницы заштатной газетенки. Похоже, что они все были сделаны в ночных клубах, на большинстве она была с мужчинами намного старше ее, одетыми в костюмы и щеголяющими дорогими ювелирными украшениями. Некоторых я узнал. Двое были заядлыми игроками, регулярно наведывающимися в Нью-Джерси. Один управлял коллекторским агентством и продавал никчемные страховые полисы бедным и необразованным. Еще один управлял финансовой компанией, специализирующейся на ссудах под залог недвижимости. Все они скалились так, как улыбается охотник, хвастающийся своими трофеями. На всех фотографиях Ти Джоли была одета в расшитые блестками блузки и ковбойские сапоги или же иссиня-черное вечернее платье, украшенное фиолетовыми и красными розами. Она напомнила мне одинокий цветок, по ошибке попавший в коллекцию безвкусных восковых фигур.

На одной из фотографий я увидел человека, которого не ожидал встретить в дневнике Ти Джоли. Он стоял у бара позади основной группы. На нем был темный костюм без галстука, воротник модной рубашки расстегнут, на шее золотая цепь и золотой образ, череп блестит сквозь короткую стрижку, брови едва различимы за многочисленными шрамами, а рот раскрыт, как у рыбы, отчаянно пытающейся вдохнуть кислорода на поверхности аквариума. Я передал фотографию Клету.

— Вы знаете, кто такой Бикс Голайтли? — спросил я мистера Дебланка.

— Не, никого с таким именем не знаю.

— Он на этой фотографии с Ти Джоли и ее друзьями.

— Я и этих-то людей не знаю. Чем занимается этот парень?

— Он преступник.

— Ти Джоли с такими не водится!

Но она водится с людьми, которые используют других, — подумал я. Взяв фотографию у Клета, я показал ее мистеру Дебланку.

— Взгляните-ка хорошенько вот на этого парня. Вы уверены, что никогда его не встречали?

— Нет, сэр, я его не видел и не знаю, и Ти Джоли никогда не рассказывала мне о нем или о прочих этих мужиках. Так что он за преступник?

— Из тех, кого даже бандиты считают позором профессии, — ответил я.

Печаль скользнула по его лицу, старик заморгал в свете лампы.

— Внучка сказывала, что влюбилась в мужчину. Говорила, мож, пригласит его домой, познакомит. Говорила, что он богат, даже в колледж ходил, и любит музыку. Больше ничего. А в один день она просто исчезла. А потом и ее сестра уехала. Не знаю, почему так происходит. Они бросили меня одного, просто исчезли и так и не позвонили. Это нечестно.

— Что нечестно?

— Все. Мы никогда не нарушали закон. Мы заботились о себе и о нашей хижине на байю и никогда не причиняли никому вреда. Вот там фотография моего отца на стене. Он воевал во Франции в Первую мировую. Его лучший друг погиб в последний день войны. У него было восемь детей, и он вырастил нас так, чтобы мы никогда не воевали ни в каких войнах и никогда не причиняли вред другим людям, что бы там ни было. А теперь кто-то забрал у меня моих внучек, а помощник шерифа брешет, что никакого преступления и не было. Разве ж это честно? — Дебланк с трудом поднялся на ноги при помощи двух своих тростей и отправился на кухню.

— Сэр, что вы делаете? — спросил я.

— Кофе вам варю.

— Это вовсе необязательно.

— Нет, обязательно. Не слишком-то я хороший хозяин. Сахар найти не могу вот только, да и утром тоже его не нашел. Память уже не та, что раньше.

Я последовал за ним на кухню, чтобы убедить не беспокоиться. Полки шкафчиков, на которых вместо дверей висели занавески, были почти пусты. На плите не было кастрюль, да и в воздухе не пахло никакой едой. Он достал с полки банку и, замешкавшись, уронил ее на сушилку — пластиковая крышка отлетела, и последние остатки кофе рассыпались.

— Ничего, на три чашки как раз наберем, — пробормотал он.

— Нам пора, мистер Дебланк. Спасибо за ваше гостеприимство, — сказал я.

Он замешкался, затем начал собирать кофе обратно в банку.

— Да-да, я понимаю, — печально ответил он.

Мы с Клетом вышли под дождь и забрались в «кадди». Клет не стал включать зажигание, а вместо этого уставился через лобовое стекло на свет лампы, просачивающийся через темные передние окна дома перед нами.

— На кухне у него шаром покати, — вымолвил он.

— Подозреваю, что он питается только благотворительными обедами, — ответил я.

— Ты когда-нибудь видел, что едят эти старики? Похоже на шинкованный корм для кроликов или то дерьмо, что жрут зэки в Иране.

Я не перебивал его.

— Как ты думаешь, мистеру Дебланку понравился бы разогретый сэндвич и бутылка холодненького? — спросил он.

Мы взяли футовый сэндвич Клета, сделанный почти из целого батона французского хлеба, наполненного жаренными во фритюре устрицами, молодыми креветками с майонезом и острым соусом, салатом, помидорами и луком, и занесли его вместе с двумя бутылками «Будвайзера» в дом. Затем мы приготовили кофе и сели с мистером Дебланком за его кухонным столом, разрезали сэндвич на три части и прекрасно поужинали под звуки дождя, словно барабанившего гигантскими пальцами по крыше.


Элис Веренхаус жила в старом квартале неподалеку от Магазин-стрит, на окраине Гарден-Дистрикт, в квартале, навевавшем мысли об аристократической бедности, которая стала характерной для Нового Орлеана середины двадцатого века. Даже после «Катрины» вековые дубы достигали громадных размеров, их гигантские корни поднимали тротуары, разрушали бордюры и закрывали дома от солнца практически двадцать четыре часа в сутки. Но постепенно та культура, которая определила этот город, хорошая она или плохая, улетучилась из квартала Элис, а на смену ей пришли решетки на окнах офисов и домов и всепроникающий страх, временами обоснованный, что те два или три подростка, играющие в баскетбол вниз по улице, могут оказаться монстрами из ваших худших кошмаров.

То ли из чувства гордости, то ли в знак отказа принимать обстоятельства своей жизни, Элис не устанавливала сигнализацию в своем доме и не прятала окна за решетками, призванными имитировать произведения искусных испанских кузнецов, которые были частью традиционной архитектуры Нового Орлеана. Она пешком ходила на службы в церковь, а на работу добиралась на трамвае. Покупки она делала по ночам в продуктовом магазине, расположенном за три квартала от ее дома, и сама катила сумку на колесиках до дома, не без труда преодолевая хребты бетонных блоков, торчащие из тротуара. Однажды из темноты вынырнул мужчина и попытался сорвать у нее сумочку с плеча, на что мисс Элис отдубасила его по голове баклажаном, который еще и бросила ему вслед, когда неудачливый грабитель спешно ретировался вниз по улице.

Друзей у нее было немного. Ее дни в обители были наполнены желчью, депрессией и горьким осознанием того, что изолированность и одиночество всегда будут ее уделом. Тем более иронично, что первый луч света в темном царстве своей взрослой жизни Элис увидела в новой карьере секретаря при частном детективе — алкоголике, клиенты которого словно были списаны с персонажей Ада Данте. И ей приходилось делать вид, что ее глубоко оскорбляет их вульгарность и нарциссизм. Но приходили скучные дни, когда, глядя сквозь оконное стекло, Элис ловила себя на мысли о том, что ей хотелось бы, чтобы в двери офиса вошла обманутая жена, жаждущая крови, или вломился один из бежавших из-под залога бедняг Нига Роузвотера в поисках мирского отпущения грехов.

В эти минуты внутреннего созерцания секретарша Клета Персела задумывалась, а не прячется ли внутри нее язычник, скрытый под тонким слоем маскировки.

На следующий день после того, как детектив отправился в Новую Иберию заниматься своим новым офисом, к югу от города с моря неожиданно пришла гроза, принеся с собой соленый запах моря и ливень, затопивший улицы и наполнивший канализационные канавы и дворы вездесущей непотопляемой листвой. Когда Элис сошла с трамвая на Сент-Чарльз и пошла к Магазин-стрит, облака уже не могли сдерживать скопившееся в них электричество, и гром загромыхал над заливом, словно артиллерийская канонада. Воздух был свеж и прохладен, он отдавал корой деревьев, запахом напоминая воду, долго стоявшую в деревянной бочке. Ее наполнило необъяснимое предчувствие необычного вечера, как будто она вновь отправлялась в дом своего детства в Морган-сити, где грозовые облака над заливом каждый вечер устраивали световое шоу, где ветер сгибал пальмы на бульваре, а забавный мороженщик в белой кепке неспешно проезжал мимо на своем грузовичке по дороге в парк.

Элис поднялась на веранду своего маленького домика и открыла дверь, у которой ждал приглашения войти внутрь ее кот Седрик, похожий на желтую мохнатую тыкву с белыми лапками и звездой на морде, вечно оставлявший за собой мокрые пятна на столе и ни разу не получивший за это нагоняй. Подрезав хозяйку на входе, он незамедлительно атаковал свою миску, а она включила телевизор в гостиной, наполнивший дом звуками новостей и семьи, которой у нее никогда не было.

Мисс Веренхаус набрала в чайник воды и поставила его на газ, бросила замороженный ужин-полуфабрикат в микроволновку и глянула из окна на идущего вниз по аллее мужчину в плаще с капюшоном. У него были покатые плечи, руки в карманах, он шел и расплескивал лужи ногами в красных кроссовках, а затем исчез за струями дождя. Она взяла на руки кота, уложила его на одну руку и, играючи, схватила его за толстый пушистый хвост. «И чем ты тут занимался весь день, толстячок?» — игриво спросила Элис.

Седрик уперся ей в руку задними лапами, показывая, что не прочь попрыгать, но отчего-то передумал и юркнул из ее рук на стол, уставившись на окно, выходящее на аллею. Элис выглянула из окна и увидела соседа с виниловым мешком для мусора в руках, поднимающего крышку мусорного бака.

— Ты просто большой ребенок, Седрик, — проворчала Элис.

Она услышала «динь-динь» микроволновки, вытащила контейнер с полуфабрикатной телятиной, картофелем и горошком, сообразила себе чашку чая и села ужинать. Чуть позже она устроилась на кресле перед телевизором и уснула под звуки канала «История», даже не осознавая, что проваливается в сон.

Когда Элис проснулась, гроза уже ушла, и электрические всполохи бесшумно мерцали в облаках, на мгновения освещая деревья и лужи с плавающими листьями во дворе. Седрик возлегал на подоконнике заднего окна и заигрывал с каплей дождя, стекающей по стеклу. Затем кто-то покрутил механический звонок у входа. Она сняла цепочку и распахнула дверь, даже не удосужившись сначала проверить, кто к ней пожаловал.

Посетитель был чернокожим подростком, лет восемнадцати-девятнадцати, с козлиной бородкой, торчавшей из подбородка, словно проволока. Он было одет в черную куртку с капюшоном, висящим за спиной. Через москитную сетку Элис почувствовала запах немытого тела, нечищеных зубов и грязного белья. Под мышкой он держал картонную коробку без крышки.

— Чего тебе? — спросила она.

— Я продаю шоколадки для фонда «Мальчики города».

— А живешь ты где?

— В приходе Святого Бернарда.

Элис хотела взглянуть на его обувь, но нижняя панель москитной сетки закрывала ей обзор.

— Есть один белый, который собирает таких, как ты, в районах Нижней Девятки и привозит в кварталы типа моего. Вы платите ему по четыре доллара за каждую невозвращенную шоколадку, остальное принадлежит вам. Верно?

Похоже, он задумался о ее словах, глаза его на мгновение затуманились.

— Это для мальчиков из Фонда «Мальчики города».

— Я не могу дать тебе денег.

— Вы что, конфет не хотите?

— Ты работаешь на нечестного человека. Он использует детей для того, чтобы обманывать людей. Он отнимает у людей их веру в ближнего. Ты меня слушаешь?

— Да, мэм, — сказал он, поворачиваясь к улице и отрывая свой взгляд от ее глаз.

— Если тебе нужно в туалет, заходи. Если хочешь перекусить, что-нибудь соображу. Но тебе точно стоит порвать с тем человеком, на которого ты работаешь. Так ты хочешь зайти или нет?

Он покачал головой:

— Нет, мэм, не хотел вас беспокоить.

— Это ты был здесь на аллее недавно? Что у тебя за обувь?

— Что за обувь? Да та же, что надел сегодня утром.

— Не умничай мне тут.

— Мне пора. Меня там мужик за углом ждет.

— Заходи как-нибудь, поговорим.

Он устало взглянул на нее:

— О чем поговорим?

— О чем хочешь.

— Да, мэм, так и сделаю, — ответил он.

Элис закрыла внутреннюю дверь и выглянула в боковое окно, проследив, как мальчик прошел вверх по улице под зонтиком из деревьев. Он не останавливался у других домов. Почему же он выбрал только ее дом? Она вышла на аллею и попыталась посмотреть, что происходит вниз по улице, но мальчишка уже исчез. Может, зашел через парковку в многоквартирный дом? Вполне возможно, не так ли? Ведь иначе… Ей не хотелось думать о том, что могло быть иначе.

Она вновь закрыла дверь на цепочку и услышала, как на фоне приглушенного грома рэпа, гремящего в закрытой машине, на аллее громыхнула крышка мусорного бака, а мокрые ветки деревьев тихо заскреблись о стену ее дома. Она услышала, как Седрик пробежал по линолеуму на кухне.

— А ты куда собрался, толстая мохнатая тыква? — играючи спросила Элис.

Она быстро осмотрела коридор, спальню и туалет — Седрика нигде не было. Бывшая монахиня почувствовала холод, исходящий от стены, отделяющей гостевую комнату от ванной. Она открыла дверь и в оцепенении увидела, как ветер колышет занавески на открытом окне, с которого кто-то снял москитную сетку.

Элис повернулась в сторону коридора, ощущая, как сердце выпрыгивает из груди, и в этот момент мужчина в фиолетовой лыжной маске, черных кожаных перчатках и красных кроссовках вынырнул из туалета и с размаху ударил ее кулаком в лицо.

— Ну ты и тупая сука, — процедил он злобно, — в таком квартале и без сигнализации.

Когда Элис очнулась, она не могла понять, от чего потеряла сознание — от удара нападавшего или потому, что стукнулась головой об пол. Все что знала, это то, что она лежала на линолеуме в своей кухне с запястьями, зафиксированными скотчем на ручке духовки. Единственным источником света на кухне был зажженный газ под чайником и тусклое свечение по краям жалюзи от фонаря на аллее снаружи.

Нападавший стоял над ней, тяжело дыша через отверстие для рта в лыжной маске, сжимая и разжимая руки в перчатках.

— Ты любишь оперу? — спросил он. Произношение у него было странное, как будто бы у него была травма полости рта или же он носил вставную челюсть, не подходившую ему по размеру. — Отвечай, сука!

— Кто ты? — спросила Элис.

— Я тот, кто превратит тебя в оперную звезду. Ты сейчас по телефону одному своему дружку тирольские трели напоешь, ясно? Я тебе уже и чайничек подогрел.

— Я знаю тебя. Постыдился бы.

— Что за тупость? А с чего я, по-твоему, эту маску напялил?

— Потому что ты трус.

— Это означает, что у тебя есть шанс уйти отсюда живой. Но шансы твои тают прямо на глазах. Кот твой где, под кроватью прячется?

Она тщетно пыталась прочесть выражение его глаз за маской.

— Что, кошка язык проглотила? — спросил он и заржал, довольный своим чувством юмора.

— Оставь кота в покое.

Он бросил взгляд на микроволновку:

— А мне кажется, что это ему как раз по размеру.

— В любую минуту ко мне придут друзья. Тебя накажут за все, что ты тут творишь. Ты мерзкий человечишка. Нужно было позволить господину Перселу расправиться с тобой.

Он наклонился над ней и заглянул прямо в лицо:

— Нет у тебя никаких друзей, дамочка. Никто тебе не поможет. Смирись с этим. Ты полностью в моей власти, и ты будешь делать все, что я прикажу. Думаю немного поменять свой план. Как там называется это местечко в Кентукки, где народ принимает обет молчания? — Бандит щелкнул пальцами, перчатка же издала лишь шепот. Гефсимания? Я сказал, что сделаю из тебя оперную певицу, но это не самая лучшая идея. Ты бы тут весь квартал перебудила. Давай-ка лучше сойдемся на обете молчания. Ну-ка, скажи «а-а-а».

Когда Элис отказалась, он схватил ее за подбородок и заткнул ей рот посудной тряпкой, затем заклеил рот скотчем.

— Вот так-то лучше, — сказал он, выпрямляясь, — теперь ты выглядишь, как воздушный шарик, который вот-вот взорвется. Это, кстати, недалеко от истины.

Человек в лыжной маске выключил газ и взял в руки чайник.

— Ну, с чего начнем? — игриво проговорил он.

Элис почувствовала, как пот выступает на лбу, как посудная тряпка и ее собственная слюна все глубже и глубже проникают в горло, как туфли слетели с ног от ударов об пол. Бандит наклонил носик чайника вниз и медленно обдал кипятком сначала одну ее ногу, потом другую.

— Ну, как ощущения? А ведь это только начало, — оскалился он.

Налетчик явно не был готов к дальнейшему повороту событий. Элис Веренхаус напрягла мышцы и вырвала ручку из плиты, мгновенно оказавшись на ногах, подобно бегемоту, восстающему из древней топи. Она сорвала скотч с лица, вытащила посудную тряпку изо рта и изо всех сил нанесла точный удар прямо между глаз нападавшего, от чего тот с размаху отлетел к стене. Элис схватила хлебницу и с размаху разбила ее о голову противника, затем распахнула дверь в подсобку и выхватила разводной ключ, торчащий из ящика с инструментами. С тяжелым разводным ключом в руке бывшая монахиня на мгновение почувствовала себя метательницей молота, состоявшего из зазубренных зажимов, расположенных на длинном резьбовом валу. Ее противник только смог подняться на ноги, когда она с размаху хлестким ударом ударила его ключом по ягодицам. Он закричал и выгнул спину, словно та переломилась, руки инстинктивно потянулись назад, чтобы защититься от следующего удара. Элис замахивалась вновь и вновь, нанося удары по плечам, по предплечью, по локтю, и каждый удар сопровождался глухим звуком тяжелого удара металла о кость.

Натыкаясь на вещи, он, шатаясь, выбежал из ее гостиной и распахнул дверь, кровь из носа уже проступала через маску. Элис ударила его снова, на этот раз по хребту, от чего он проломил москитную сетку и вывалился на веранду. Она последовала за ним, нанеся точный удар по ребрам, который повалил его на тротуар, и продолжала бить его по бедрам, по коленям, пока он наконец не смог подняться и не побежал вниз по улице, ковыляя и теряя равновесие, как мешок с костями, пытавшийся на ходу соорудить из себя скелет.

В ушах у Элис звенело, ее легкие отчаянно требовали воздуха, сердце, казалось, распухло от адреналина. Неподалеку на нее, не веря своим глазам, оцепенело смотрел чернокожий парень с коробкой шоколадных конфет под мышкой.

— А ты чего уставился? — рыкнула Элис.

— Я сделал так, как вы сказали. Я бросил свою работу. И хрен я ему шоколадки верну.

Она хотела сказать ему что-то, но никак не могла отдышаться или даже вспомнить, что планировала ему сказать.

— Ваш кот только что выбежал. Я его поймаю.

— Не надо, он сам вернется.

— Вы никого больше этим ключом дубасить не собираетесь?

Мир кружился вокруг Элис, ей пришлось облокотиться о дерево, чтобы не упасть. Не хватало ни воздуха, ни верных слов, чтобы ответить на вопрос мальчишки.


Я вернулся к работе в полицейском управлении округа Иберия на полставки на следующее утро после грозы, в основном потому, что нам нужны были деньги. Но, если совсем честно, я любил свою работу и то место, где должен был ее выполнять. Управление объединили с полицией города, и оно переехало из здания суда в большое кирпичное колониальное здание за библиотекой с прекрасным видом на застывший в тени деревьев религиозный грот, Байю-Тек и городской парк по ту сторону канала. Утро моего возвращения было солнечным, прохладным и свежим после ночного дождя. На столе я обнаружил цветы от шерифа Хелен Суле и коллег, и, сев в свое вращающееся кресло, засмотрелся на сияние солнца и рябь от ветра на поверхности воды. У меня было такое чувство, будто бабье лето никогда не закончится, что мир — это все-таки замечательнейшее место и что я больше никогда не позволю теням в сердце отравить мне жизнь.

Но уже к десяти подошел Клет Персел и рассказал о звонке Элис Веренхаус: на нее прошлой ночью напал громила в маске, и она узнала Вейлона Граймза.

— А откуда она знает, что это был Граймз? — спросил я.

— Он пытал ее кипятком и угрожал испечь кота в микроволновке. Узнаешь почерк? — Клет, не останавливаясь, ходил по офису, нервно сжимая и разжимая кулаки.

— И что ты планируешь делать? — спросил я.

— Угадай.

— Клет, что-то здесь не сходится. Во-первых, как объяснить обнаружение твоей расписки в сейфе, принадлежащем Диди Джиакано? Диди уже почти двадцать пять лет как помер. И где же сейф был все это время? Его офис был на Саус-Рампарт, но я думал, что он сгорел или что-то вроде того.

— Сгорел. Какой-то там пиарщик или маркетинговый делец его восстановил, местный. Кажись, его звали Пьером. Да и вообще, не в этом дело. Элис Веренхаус пытал дегенерат, уже убивший ребенка и совершивший четыре или пять заказных убийств, и это только те, о которых я знаю. Вейлон Граймз и Бикс Голайтли слишком долго топчут эту землю.

Дверь в мой кабинет была закрыта, и через стекло я увидел Хелен Суле, она улыбнулась мне и прошла дальше по коридору.

— Я в этом не участвую, — вымолвил я.

— Тебя никто и не просит.

— Тогда зачем ты здесь?

— Затем, что я не знаю, что мне делать. Граймз не смог добраться до моей сестры или племянницы, а потому решил отыграться на пожилой женщине, бывшей монашке, да бога ради, на той самой женщине, которая не дала мне разорвать его на куски. Думаешь, Голайтли или Граймз испугаются полиции? Это все равно что дьяволу напомнить про книжки, не возвращенные в библиотеку.

— Клет, мы родились не в то время и не в том месте.

— Это еще что значит?

— Мы не можем просто взять и снести им башку, как на Диком Западе.

— Это мы еще посмотрим, — ответил он.

Я пожалел, что услышал его последнюю фразу.

## Глава 04


В ту ночь мне не спалось. Клет отправился в Новый Орлеан в одиночку, оставив мне выбор: либо настучать на него моему боссу или в полицейское управление Нового Орлеана, либо позволить ему творить хаос и сеять разрушения, которые стали его визитной карточкой в нашем штате. Я надел брюки цвета хаки и сел на крыльце, медленно потягивая в темноте молоко. Треножка, наш домашний енот, храпел под большим черным дубом в конуре, которую мы недавно законопатили от дождя. Его приятель Снаггс, наш боевой кот, в свое время умудрившийся сохранить свои мужские причиндалы, лежал на боку рядом со мной, постукивая своим короткошерстным хвостом по деревянной ступеньке. Уши у него были обглоданы, шея была толстой и непробиваемой, как пожарный гидрант, при ходьбе он поигрывал мускулами, как заправский качок. Он был беспощаден в драке, пленников не брал и прогонял любого пса со двора, если считал, что он представляет угрозу для Треножки. Неудивительно, что они с Клетом были закадычными друзьями.

Но здесь я не совсем честен. Меня беспокоили не только проблемы Клета. С выпиской прекратились и капельницы с морфином, и каждая клетка моего тела чувствовала это. Отказ от бухла и медикаментов — это все равно что голышом пробираться через кусты терновника, которые все не кончаются. К сожалению, к этому добавляется еще один элемент — страх, не имеющий названия. Этот страх сидит глубоко внутри твоего «я» и проявляется в виде постоянного чувства мучительного беспокойства. От этого у тебя сводит дыхание, и ты просыпаешься по ночам в холодном поту. Это не тот страх, уходящий, как только шасси самолета коснутся посадочной полосы. Собственная кожа становится тюрьмой, и этот страх следует за тобой, куда бы ты ни отправился. Ты ходишь взад-вперед. Ты прячешь мысли от окружающих. За один раз можешь запихнуть в себя два килограмма мороженого. Скрежещешь зубами во сне. Каждая ошибка, каждый промах в твоей жизни, неважно, сколько раз ты уже раскаялся и признал свою вину, воссоздают себя, и вновь и вновь свербят длинной иглой в сердце, как только ты открываешь глаза утром.

Вот почему бывалые зэки говаривают, что все мы отбываем срок — и где бы ты это ни делал, срок останется тем же.

А когда крышу у тебя наконец-то сносит, ты понимаешь, что мороженое — это лишь ущербный суррогат, которым ты пытался заменить старое доброе «оторвемся и да всех их к чертям собачьим, мать их так», и что ничто не заменит тебе старого друга Джека Дэниэлса на четыре пальца в наполненном молотым льдом стакане, с пивком вдогонку, или, может быть, даже с косячком или парой-другой колес, способных раскрасить яркими красками любой, даже самый темный подвал.

Для тех же, кто не хочет быть постоянным должником в барах или же пресмыкаться перед наркодилерами, есть и другой выход. Можно, как говорится, нажраться всухую. Ты можешь приласкать свою злобу, как только проснешься, и подпитывать ее в течение всего дня, так же, как подбрасывают дрова в костер. Твоя злость позволит тебе в уме напечатать собственное меню с большим ассортиментом блюд. Ты можешь стать моралистом и реформатором и испортить жизнь другим людям. Можешь делать из других козлов отпущения и провоцировать уличные беспорядки или же извратить религию и вести войны за святое дело. Можешь плевать другим в суп с утра до вечера и витать над всеми, как гелиевый шарик, беспечно поглядывая на бури и ураганы внизу. Когда пьяница говорит тебе, что у него больше нет проблем, потому что он бросил пить, обходи его десятой дорогой.

Я смотрел на отражение луны на поверхности байю и думал о Ти Джоли Мелтон и музыке, которую, кроме меня, никто не слышал. Неужели я помешался? Может быть. Но вот в чем фишка. Мне наплевать. Я уже давно понял, что мир — это далеко не самое рациональное место и что только люди, больше всех склонные к самоуничтожению, убеждают себя, что это так. Люди, меняющие историю, никогда не встречают понимания при жизни. Во времена революции мы, американцы, одержали самую невероятную победу над самой лучшей и самой крупной армией мира, потому что научились драться у индейцев. Сражение можно выиграть и прячась за деревом с мощной винтовкой. Вовсе необязательно надевать остроконечную шляпу, красный мундир, белые чулки и скрещенные на груди белые патронташи с большой серебряной бляхой по центру и маршировать вверх по холму навстречу гаубицам, заряженным цепями и картечью из распиленных подков.

Каким-то образом я знал с полной уверенностью, что Ти Джоли не только навещала меня в больнице на авеню Сент-Чарльз, но и то, что прямо в этот момент она манила меня там, в темноте. Ее рот слегка приоткрыт, локоны цвета красного дерева украшены золотым свечением лютиков, растущих вдоль оврагов на болоте Атчафалайа. Наши болота пронизаны каналами длиной более восьми тысяч миль, ставшими постоянным источником соленой воды для пресноводных болот. Территории беднейших из наших общин стали полигоном для сброса химических отходов, привозимых грузовиками из других штатов, а воды Гольфстрима, воспетые Вуди Гутрисом, несли в себе пятна нефти, простиравшиеся на несколько миль. Но я верил в то, что мог слышать голос Ти Джоли, доносившийся из тумана, и песни ее на акадийском французском были полны скорби погребальных мотивов. Быть может, все мои убеждения и все, что я ощущал, характерны для давно не пившего пьяницы или, в моем случае, для пьяницы, который облизывался каждый раз, когда вспоминал, как жидкость из полупрозрачной трубки медленно, капля за каплей, просачивалась в его вену. Как бы то ни было, я всегда был бы на стороне тех, кто отпустил свою душу на волю и более не обращал внимания на мнение окружающего мира.

Хотелось бы мне сказать, что все эти умозрительные потуги все-таки подсказали мне решение проблем. Ничего подобного. На рассвете, глядя, как пар поднимается над байю, как возвращается в море приливная волна под шум разводного моста на Берк-стрит, у меня все еще не было ответа на два ключевых вопроса: что произошло с Ти Джоли Мелтон и как шайка низкопробных мерзавцев умудрилась наложить грязные лапы на расписку в бурре, которую Клет Персел оплатил два десятка лет назад?

В 7:45 утра я прошел вниз по Ист-Мэйн, поднялся по длинной подъездной аллее мимо городской библиотеки и тенистого грота, посвященного матери Иисуса, вошел в боковую дверь полицейского управления и постучался к Хелен Суле. Хелен начала карьеру в должности контролера на платных автостоянках и доросла до патрульного в районе, в который входил «Дизаер Проджектс».59 А уже после этого она стала детективом в полиции Новой Иберии. В этом городке прошли ее детство и юность. Несколько лет Хелен была моим напарником в отделе по расследованию убийств, отважно преодолевая все предрассудки и подозрения по отношению к женщинам в общем и лесбиянкам в частности. Некоторое время назад Суле стала объектом расследования отделения внутреннего контроля, и ей пришлось объяснять свои романтические отношения с конфиденциальным информатором-женщиной. Она получила три благодарности за храбрость и хорошую службу и в свое время побывала любовницей Клета Персела. И, наконец, бывало так, что Хелен и на меня смотрела с некой заинтересованностью определенного рода. И тогда, хоть и редко, мне приходилось срочно покидать ее офис и полностью посвящать себя другим занятиям в противоположном конце здания.

Я рассказал ей о проблемах Клета Персела с Вейлоном Граймзом и Биксом Голайтли, а также о вторжении Граймза в дом Элис Веренхаус. Я также поведал Хелен об исчезновении Ти Джоли и ее сестры Блу Мелтон в округе Святого Мартина.

— Дейв, независимо от того, что сделает или не сделает Клет, госпожа Веренхаус заявит в полицию Нового Орлеана на Граймза, — ответила она. — Так пусть же они делают свою работу.

— Но нет доказательств, что это был Граймз, — ответил я.

— С них станется и подкинуть доказательства.

— Знаешь, все изменилось с того времени, когда мы с тобой там работали.

Хелен взяла шариковую ручку и задумчиво прикусила ее, глядя мне прямо в лицо.

— Что там делает Клет в Новом Орлеане — это его дело. Ничего больше не хочу об этом слышать. Понял?

— Нет. Как ты думаешь, что произошло с Ти Джоли?

— Откуда я знаю, — ответила детектив, с трудом скрывая раздражение. — Ты говоришь, что видел ее в палате для выздоравливающих. А с чего ты взял, что с ней вообще что-то произошло?

На этот вопрос у меня не было внятного ответа.

— Эй, нас все еще двое в этом офисе или ты уже куда-то улетел? — спросила она.

— Ти Джоли была напугана. Она что-то говорила о центраторах.

— О чем?

— Она сказала, что боится. Сказала, что общается с опасными людьми.

— Если мы с тобой говорим об одном и том же человеке, то репутация у нее весьма сомнительная, Дейв. Плохие вещи нередко случаются с девочками, охотно снимающими трусики перед плохими парнями.

— Что за пакости ты говоришь.

— Переживешь. Это правда. Это ведь она пела в этой помоечной зайдеко-забегаловке у Байю-Биже?

— И что?

— Это место, куда мужики в костюмах и галстуках приезжают поохотиться на дичь.

— То есть ты считаешь, что она получила по заслугам?

— Очень рада, что ты снова на работе.

— Ты несправедлива к Ти Джоли.

Хелен раздраженно постучала ручкой по журналу, лежавшему перед ней на столе, ее веки подрагивали, а взгляд был обращен в никуда.

— Как бы это сказать? Хотя, знаешь, и пытаться не стану. Спасибо тебе за всю эту информацию, которая не имеет никакого отношения к преступлениям, совершенным в округе Иберия. В будущем, приятель, подавай мне все это в письменном виде, чтобы я могла на это взглянуть и подшить в мусорную корзину. Таким образом и ты, и я сэкономим кучу времени.

Прежде чем я успел ответить, Хелен отмахнулась от меня, округлила глаза и прошептала одними губами:

— Проваливай.

Бикс Голайтли был недоволен ходом дел. Не был доволен ни наездом на Персела, ни этим полоумным недоноском Граймзом, напавшим на бывшую монахиню, ни общим состоянием культурного коллапса в Новом Орлеане. Спросить его, так «Катрина» была манной небесной, смывшей с лица земли проекты социального жилья, от которых никак не удавалось избавиться. Всю эту вонючую ренессансную фигню тоже надо было бы смыть с улиц. Какое отношение эти поэты, художники-самоучки и прочая шелупонь, строящая из себя грошовых музыкантов, имели к восстановлению города? «Да это все мошенники из Голливуда, чья карьера потонула в морской пучине, пытаются засветиться на публике», — говорил он своим друзьям. «Черномазых и прочую нечисть мы отсюда выкинули, а в итоге половина этих попрошаек села нам на шею в Сан-Франциско. Не бывали там? Я однажды в парную попал в квартале, названном в честь Фиделя Кастро, а это уже говорит о том, что это за район, так вот там было две дюжины жирдяев, словно собравшихся на слет любителей сала. Дверь то ли застряла, то ли что, и я битых полчаса сквозь это мясо пробивался наружу».

Для Бикса город был безопасным и предсказуемым местом, когда находился под присмотром семьи Джиакано. Правила были известны всем: туристы получают все, что хотят. В Квартале допускаются любые пороки, кроме наркотиков. Кидалам, обрабатывавшим пьяных, ломали ходули — либо Джиакано, либо сама полиция. Ни один бар не пробивал выпивку для пьяных клиентов дважды. Шлюхи были чистыми и никогда не баловались дурью. Сутенеры не кидали клиентов своих девчонок, притворившись рассерженным мужем или братом. Карманникам, карточным шулерам и кидалам на скачках отрезали большие пальцы рук. Ни один упырь из Ибервилльских проектов не позволил бы себе ограбить туриста на кладбищах Сент-Луиса, если, конечно, не хотел смотреть на мир одним глазом. А педофилы шли рыбам на корм.

Так кого же это могло не устраивать?

До «Катрины» Биксу принадлежал продуктовый магазин на углу, на самом краю Квартала, бизнес по производству морепродуктов по ту сторону реки в Алджирсе и автомойка в Гентилли. Продуктовый магазин разграбили и разнесли мародеры, а автомойка утонула в грязи, когда прорвало дамбы, но для Бикса эти потери были несущественны. Вот бизнес по производству морепродуктов — это другое дело. Гигантские шлейфы нефти из прорывов на дне Залива залили устричные поля и креветочные территории по всему побережью Луизианы, Миссисипи и Алабамы. Бикс не только потерял свой самый прибыльный бизнес, но и утратил единственный способ отмывать незаконный доход. Вспомнить хотя бы те два крупных дельца, которые он провернул в Форт-Лодердейле и Хьюстоне — одно ограбление ювелирного принесло ему восемьдесят штук, минус сорок процентов перекупщику.

Как же так — иметь столько зелени, и не иметь места, где ее применить, кроме как закопать в саду за домом? Теперь еще этот Вейлон Граймз вломился в дом бывшей монахини и пытал ее кипятком, а «Таймз-Пикайюн» уже напечатали эту историю на первой полосе. Чем больше Бикс думал о Граймзе, тем сильнее была его злоба. Он взял мобильник с кофейного столика и вышел на балкон, набирая номер наемника. Вечернее небо розовело, ветер был одновременно и теплым, и прохладным, внизу сухо шелестели пальмовые деревья. В такой вечер он уже должен быть в городе, звонить девчонке или двум, ужинать в кафе на Сент-Чарльз, но никак не пытаться решить всю скорбь мира. И за что ему такое? Ему показалось, что краем глаза он увидел, как перекресток проехал темно-бордовый «Кадиллак» с крахмально-белым верхом.

Граймз взял трубку.

— Чего тебе? — спросил он.

— Угадай с трех попыток.

— Это кто?

— Кто это? А ты как думаешь, кретин? — рявкнул в трубку Бикс.

— На тот случай, если ты не в курсе, я неважно себя чувствую, и уже сказал тебе, что произошло, и с меня хватит уже твоего дерьма, Бикс.

— Я не ослышался? С тебя хватит моего дерьма? Знаешь, не так-то просто наложить кучу на голову спящего слона, подтереть зад его хоботом и отправиться на прогулку, как будто ничего не случилось.

— О чем это ты?

— Мне кажется, я только что видел машину Персела недалеко от моего дома.

— Это ты угрожал семье Клета, не я.

— Фишка в том, что я не собирался ничего делать.

— А Перселу откуда это знать? Большинство людей здесь считают, что у тебя крыша поехала.

— Где ты? — спросил Бикс.

— Тебе какая разница?

— Хотел отдать тебе твою долю с хьюстонского дельца. Ты в своей конуре для перепихонов?

— Ты же говорил, что перекупщик тебе не заплатил.

— Уже заплатил.

— А это правда, что ты откусил нос психиатру в «Анголе»?

— Нет, неправда, сука ты мелкая, это мой сокамерник. Хочешь знать, что я с тобой сделаю, если ты это дерьмо за собой не подчистишь?

— Говори помедленнее, я записываю, чтобы послать потом Перселу голубиной почтой твои планы касательно его семьи.

Рука Бикса, в которой он держал телефон, сжималась и разжималась. Казалось, что мобильник уже врос в его потную ладонь.

— Твоя доля двадцать штук, они тебе нужны или нет?

— Разменяй-ка свою двадцатку на пятаки и засунь их себе в задницу. Между делом еще и трахни себя, так как ни одна баба тебе точно не даст. Я тут слыхал, как парни из Арийского Братства говаривали, что ты в «Анголе» пользовался большой популярностью у педиков и клиенты к тебе в очередь вставали. Поэтому тебе никто не давал?

Прежде чем Бикс успел ответить, Граймз повесил трубку, а Бикс остался стоять, сжав телефон в руке настолько сильно, что его экран захрустел и чуть не треснул. Он почувствовал резкую головную боль, как будто кто-то забивал ему гвоздь в висок. Он попытался сконцентрироваться и выгнать из головы всех бесов, терзавших его от рассвета до заката. Какое слово вечно говорят в таких случаях? Фокус? Да, вот оно. Сфокусируйся. Он слышал ветер в пальмовых деревьях и звук трамвая, разворачивающегося для того, чтобы пуститься в обратный путь по авеню Сент-Чарльз. В Кафе на Кэрролтоне играла музыка. Из-за угла здания на мотокосилке с грохотом выехал латиноамериканец, похожий на недожаренное буррито. Косилка не имела ни мешка, ни глушителя и выбрасывала из выходного патрубка непрерывный поток скошенной травы вперемешку с кашей из пальмовых листьев и собачьим дерьмом.

— На хрен фокус, — подумал Голайтли.

— Эй, ты! Да-да, ты, латинос хренов! Да, ты! — прокричал Бикс. — Эй ты, я с тобой разговариваю!

Газонокосильщик глупо улыбнулся в сторону балкона, не снимая звуконепроницаемых наушников, и вернулся к работе.

— Думаешь, это смешно? — закипел Бикс. Он подождал, пока косильщик развернется и вновь проедет под балконом. Цветочный горшок в его руках был наполнен плотно утрамбованной землей, из которой торчал росток пальмового дерева, и по весу походил на ядро. Бикс крепко ухватился за горшок обеими руками, пытаясь рассчитать расстояние и траекторию, на мгновение представив себя артиллеристом, и метнул его в рабочего.

Голайтли не поверил своим глазам. Он не только промахнулся — в тот момент, когда он отпустил горшок, соседский пудель, которого Бикс называл Гавкающим тараканом, выбежал на газон, и их траектории с горшком сошлись в одной беспощадной точке. Пес остался лежать на траве. Газонокосильщик же спокойно сделал еще один разворот, чтобы начать новую полосу, и наехал на разбитый горшок, слежавшийся грунт и пальмовый росток, мгновенно измельчив их, и даже не заметил, что Голайтли только что попытался проломить ему голову. Бикс облегченно вздохнул, когда Гавкающий таракан неуверенно поднялся и ринулся обратно в квартиру. Если только пес не знал азбуку Морзе, Бикса никто не мог заложить.

Прежде чем Голайтли мог перезарядиться для второго залпа, он заметил, как темно-бордовый «Кадиллак» вывернул из-за угла и припарковался перед отремонтированным узким зданием барачного типа, которое теперь называлось «Книжный магазин на Мейпл-стрит». «Может это не Персел?» — подумал Бикс. Ну что горилле-альбиносу делать в книжном магазине, особенно если ее зовут Персел, если только здесь не продается порнуха или бананы? Пора завязывать с этим бардаком и понять, что к чему. Он прикрепил пистолет двадцать пятого калибра к лодыжке, натянул брюки на рукоятку и направился вниз.

Бикс Голайтли пересек улицу и занял позицию перед книжным магазином, облокотившись на крыло «Кадиллака», удобно сложив руки на груди. Через пять минут вышел Персел с парой книг в пластиковом пакете. На нем были свежевыглаженные слаксы кремового цвета, бледно-голубая рубашка с длинным рукавом и соломенная шляпа с черной лентой вокруг тульи, как будто бы он был каким-то садоводом на островах, а не алкоголиком, гонявшимся за сбежавшими из-под залога для Нига Роузвотера и Ви Вилли Бимштайна.

— Ты за мной следишь? — спросил Бикс.

— Слезь с моей машины.

— Я задал тебе вопрос.

— Если бы я за тобой следил, парковал бы я свою машину рядом с твоей конурой?

— Это не конура. Это кондоминиум. Тебе нужен Вейлон Граймз или ты приперся, чтобы на людей через окно пялиться?

— Я хочу, чтобы ты убрал своих бацилл с крыла моего «Кадиллака».

— Расслабься, мы друг друга не один год знаем, верно? Старая школа. Я не натравливал Граймза на твою секретаршу.

— А кто сказал, что это был Граймз? — спросил Клет.

— Может и не он. Я лишь говорю, что я тут не при делах.

Клет открыл водительскую дверь и бросил книги на сиденье.

— Ты угрожал моей сестре и племяннице. Думаешь, это тебе просто так сойдет с рук?

Бикс Голайтли ступил на тротуар, подальше от машины, и размял шею, как в старые времена, когда он готовился выйти из своего угла на первый раунд, чтобы сразу отправить обе перчатки в лицо противника.

— Ты алкаш, Персел, и твое слово ничего не значит. Жаль, что твоей секретарше досталось, но это на твоей совести, не на моей, — он поправил член через слаксы и сделал недвусмысленное движение в сторону Клета. — Не нравится — отсоси.

— Вот чего я не могу понять, Бикс. С чего бы это после стольких лет вы, недоумки, получаете старую расписку, которую, как вы думаете, можете использовать, чтобы украсть мой дом и мой офис? В какой убогий ум пришла такая тупая схема?

— Я уже говорил. Фрэнки Джиакано вскрыл сейф Диди Джи в качестве одолжения для кого-то.

— Кого?

— Я не знаю.

— Где был сейф?

— На дне озера Понтчартрейн. Откуда мне знать? Спроси у Фрэнки Джи.

— А вот я думаю, что ты врешь. Диди Джи держал свой тысячекилограммовый сейф прямо рядом с аквариумом, тем самым, в котором полно пираний. Не думаю, чтобы этот сейф куда-то исчез. Я проверил, кому принадлежит старое здание Диди. Парня зовут Пьер Дюпре. У него ты получил расписку?

— Все это слишком сложно.

— Бикс, у тебя не ломка случаем? Метамфетаминчик выветривается или другие проблемы?

— У меня вообще никаких проблем нет, — процедил Голайтли, наклонившись вперед и тыча пальцем себе в грудь. — Это у тебя проблема, Персел. Ты был грязным копом. Все смеялись у тебя за спиной. Как ты думаешь, почему наши шлюхи с тобой спали? Потому что так им приказал Диди Джи. Пришлось мне однажды сажать твое тело в такси у «Дос Маринос», так у тебя весь пиджак заблеван был, даром что в штаны не наложил. Ты чего это так на меня уставился?

— Я думаю, ты боишься.

— Тебя, что ли?

— Нет, кого-то еще. Думаю, ты со своими друзьями-дегенератами занялся самодеятельностью и увяз в собственном дерьме, и теперь тот, кого ты напряг, уже готов взять тебя за яйца. Так ведь? Или что-то вроде этого?

— И откуда у тебя столь светлая мысль?

— За все это время ты ни разу не вспомнил про деньги. А ведь у всех вас в голове только одна вещь — бабки. Вы и говорить больше ни о чем не можете. Ни о сексе, ни о спорте, ни о политике, ни о своих семьях. С утра до вечера вы только и делаете, что треплетесь о «зелени». Вам ее никогда не хватает, никому ни пятака не уступите, вы даже чаевые в ресторанах не оставляете, если только не надо перед кем-то выпендриться. Для вас, недоумков, жадность — это благодетель. Но ведь ты и не пискнул о тех бабках, которые, как ты говоришь, я тебе должен. У тебя что, новое развлечение в городе появилось? Что-то помимо грабежей еле передвигающихся стариканов?

— А может, я стараюсь забыть прежние обиды. Тебе нужен Граймз, я дам тебе Граймза.

— А я думал, что пацаны из Арийского Братства так не поступают.

— Сделаю для тебя исключение. Граймз заслуживает все, что только может с ним произойти. Расписку твою я тоже порву.

— Свой шанс ты уже упустил, а Граймза я и сам найду. Если я узнаю, что это ты приказал ему наехать на мисс Элис, ты не жилец на этом свете. Ну а пока что давай, придумывай, как свести свои татуировки.

— Не понял.

Клет Персел вынул из кармана слаксов небольшой диктофон и отмотал назад до момента, где Бикс говорил о том, что сделает исключение из кодекса Арийского Братства и готов заложить Граймза.

— Завтра твоя запись будет лежать на всех форумах твоих арийских сверхчеловеков.

— Братан, ты не можешь так поступить.

— Не забудь зайти в интернет с утреца, ты проснешься знаменитостью. Может, я и фоток твоих раздобуду, размещу там же. — Клет Персел сел в «Кадиллак», включил зажигание и зажал в зубах незажженный «Лаки Страйк». — Мужик, сходи к психиатру. Тебе нужна профессиональная помощь. Знаешь, прессовать тебя — все равно что жестоко обращаться с животными. Депрессию нагоняет.

— Персел, да ладно тебе. Погоди, вернись. Да ладно, мы всегда ладили. Братан, ты сам не знаешь, что творишь. Мы же старая школа, так?


Было почти десять вечера, когда Клет позвонил мне на домашний.

— Я забрался в берлогу Бикса Голайтли. Он прячет серебряные доллары внутри крышки унитаза. А дизайн квартиры, похоже, слизан с дешевого борделя.

— Ты вломился в квартиру Голайтли?

— Залез в его телефонные записи, прослушал все сообщения на автоответчике. В компьютер тоже залез. Он азартный дегенерат. За ним, наверное, полдюжины букмекеров и ростовщиков гоняется, вот почему он пытался на меня наехать. Думаю, он еще и крадеными картинами пробовал торговать. Ну, или подделками. Писал по электронной почте что-то насчет какого-то итальянского художника. Ну что такому парню, как Голайтли, знать об искусстве?

— Ты сейчас где?

— В Алджирсе. Голайтли припарковался около старого кирпичного квартирного дома. Думаю, именно здесь окопался Граймз.

— Вали оттуда.

— Нет, я собираюсь завалить эту сладкую парочку.

— Что за глупость, Клет?

— Глупость — это позволить одному из этих отморозков пытать кипятком мою секретаршу.

— А мне ты зачем позвонил?

— На тот случай, если что-то пойдет не так, хочу, чтобы ты знал, что происходит. А вот что я обо всем этом думаю. Голайтли работает на кого-то, кого боится. Он и Фрэнки Джиакано заполучили мою расписку и решили рубануть капусты по-быстрому, но кому-то это не понравилось, и теперь Голайтли под прессом на нескольких фронтах. В старые добрые времена члены семьи Джиакано вели себя как семейные люди, жили в пригороде и никогда не привлекали к себе внимание. Голайтли, Фрэнки и Граймз нарушили это правило.

— У тебя ствол с собой?

— Всегда и везде.

— Не делай того, о чем думаешь.

— Я и себе не рассказываю о том, что у меня в голове. А потому, как я могу сделать то, о чем думаю, если я не знаю, о чем? Расслабься, крепыш.

Ну и как тут поспоришь?


Клет закрыл мобильник и бросил его на пассажирское сиденье «кадди». Он припарковался за грузовиком на тенистой улице в старом жилом квартале района Алджирс, который совсем пришел в упадок и был перепрофилирован под коммерческую застройку. По ту сторону Миссисипи виднелись огни Французского квартала, черные очертания доков со стороны Алджирса и блики на маслянистой поверхности реки. Микроавтобус Бикса Голайтли был припаркован сразу за уличным фонарем на углу с подветренной стороны двухэтажного кирпичного здания. Бикс Голайтли сидел за рулем и попыхивал сигаретой, дым которой подхватывал ветер через полуопущенное стекло.

Почему Бикс не зашел внутрь? Клет недоумевал. Может, ждал, пока Граймз отправится спать? Может, он сам планировал пришить его? Вполне возможно. Для того чтобы расквитаться с кем-то, Бикс обычно нанимал киллеров, недоумков типа Граймза, но теперь именно его голос, попирающий Арийское Братство, был записан на пленку. Да и то, что он влез не в свое дело, лишь усугубляло его положение. Прикончил бы Бикс такого, как Граймз, чтобы хоть частично выправить ситуацию?

Вряд ли кто-нибудь, знающий Бикса Голайтли, задался бы этим вопросом.

Клет открыл бардачок и достал пистолет тридцать второго калибра. Давно пора было его уже выбросить — номер был выжжен кислотой, деревянная ручка обмотана изолентой, прицел спилен. Он сунул его в карман пальто, вылез из автомобиля и растворился в тени зданий вверх по улице. Он увидел, как Бикс сделал последнюю затяжку и щелчком выбросил окурок из окна. «Пора», — подумал Клет.

И тут он понял, почему Бикс оставался в своем микроавтобусе. Двое полицейских вышли из кафе на углу улицы, сели в машину и поехали через перекресток по направлению к реке. По иронии судьбы они не обратили ни малейшего внимания на микроавтобус, зато коп на пассажирском сиденье посмотрел Клету прямо в лицо. Тормозные фонари патрульного автомобиля на мгновение зажглись, затем он повернул на перекрестке, и Персел понял, что его не просто вычислили — его вычислили полицейские, считающие его своим недругом.

Он повернул обратно, сел в «Кадиллак», бросил пистолет обратно в бардачок и проехал задним ходом весь проулок, пока не вынырнул на следующей улице на расстоянии одного квартала. Во рту у него пересохло, сердце учащенно билось. Тяжело дыша, он выключил зажигание, ни на секунду не сомневаясь в правильности того, что припас для Бикса Голайтли и Вейлона Граймза.

«Остынь, — подумал он, — ты все еще можешь их завалить. Не все сразу. Верно? Верно!» — пронеслось у него в мозгу. Он подождал, пока не удостоверился в том, что патруль покинул район, затем вышел из автомобиля и отправился вверх по проулку по направлению к улице, где был припаркован микроавтобус Голайтли.


В подъезде дома было темно, пахло старым обойным клеем и ковром, который не пылесосили много месяцев. Бикс поднялся по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки, подтягиваясь на перилах с гибкостью, которой позавидовала бы любая макака. Давно забытое чувство предвкушения овладело им. Пьянящая энергетика убийства уже давно превратилась в смутное, выцветшее воспоминание, как и прелести секса и кайф от выигрыша на скачках. В свое время прекрасным источником наслаждения и тайного успокоения для Бикса были внутривенные наркотики, но и от них он больше не балдел и кололся только с тем, чтобы, как говорится, не потерять форму. Это означало, что и на игле он более не чувствовал себя живым. Пороки, которые он легко мог себе позволить, стали безвкусными и неинтересными, и временами Биксу казалось, что кто-то разбил витрину его жизни и похитил из нее все самое ценное.

Голайтли прошел по коридору, тускло освещенному слабенькими лампочками в покрытых пылью гофрированных абажурах и обклеенному вздыбившимися и скукоженными от влаги обоями, и бросил взгляд на пожарную лестницу, темнеющую на фоне зарева Квартала по ту сторону реки. Он задержался перед дверью с металлической цифрой «семь», тихо вставил кредитную карточку в щель между дверным замком и косяком и вдруг понял, что дверь не заперта. Бикс вернул карточку в бумажник, положил его в боковой карман и достал пистолет, зафиксированный на лодыжке. Он повернул ручку и быстро вошел в комнату.

В комнате царила почти кромешная темнота. На стереосистеме горели цифровые часы, в спальне работал телевизор, а из динамиков доносились женские оргазмические стоны. Бикс спрятал пистолет за спиной и всмотрелся в темноту, ожидая, пока глаза к ней привыкнут.

— Вейлон! — позвал он.

Ответа не последовало.

— Это Бикс. Я немного погорячился по телефону. Старею, видать, иногда не могу себя сдержать. — Единственным звуком в комнате оставались стоны из порнофильма.

— Вейлон, что происходит?

Бикс попытался нащупать выключатель на стене, держа пистолет на уровне бедра. И вдруг его рука замерла на выключателе — из темноты проступил силуэт человека, сидящего в кресле с тканевой обивкой, небрежно держащего на коленях никелированный револьвер, отражавший красные блики цифровых часов.

— Господи Иисусе, Вейлон! — выдавил Бикс. — Ты меня так до инфаркта доведешь!

Он незаметно сунул пистолет в задний карман и вытер ладони о брюки.

— Это и есть твой траходром? Ты где баб берешь, в приюте для слепых?

Бикс ждал, когда Вейлон заговорит. Затем спросил:

— Может, ствол-то уберешь? Давай выпьем, потом спустимся к моей машине, я отсчитаю тебе твои заслуженные двадцать штук. Забудем про Персела и монахиню. Ты меня слушаешь? Ты что там, язык проглотил?

Бикс нащупал выключатель и, поколебавшись мгновение, включил свет.

Вейлон Граймз не сдвинулся с места ни на дюйм. Его правая рука лежала на барабане револьвера «Вакуэро» калибра 357. Голова была немного наклонена назад, рот слегка приоткрыт. Один его глаз уставился на Бикса, как будто он спал и был разбужен незваным гостем. Второй — от выстрела в упор утонул в глазнице, а веко висело на уровне подбородка.

Бикс наконец смог выдохнуть.

— Хм, кто пристрелил дворнягу? — выдавил он, поворачиваясь вокруг своей оси, держа пистолет в вытянутой руке. — Есть тут кто еще? Если есть, мне с тобой делить нечего. Я пришел, чтобы оплатить долг, и все. Ты меня слышал.

Он почувствовал себя дураком. Неужто у него, Бикса Голайтли, кишка тонка стала? Он проверил спальню, туалет, кухню, но признаков взлома не заметил. Он вернул пистолет в кобуру, снял полотенце с вешалки на кухне и тщательно вытер дверную ручку изнутри, после этого вышел в коридор и протер дверную ручку снаружи, после чего засунул полотенце в карман. Ничего не упустил? Не мог вспомнить. Бикс прикасался только к дверным ручкам, больше ничего не трогал. В этом он был уверен. Пора смываться, а подумать о сложностях окружающего мира можно было и после.

Он отправился вниз по лестнице и незаметно вышел из здания. Прохладный ветер обдувал его лицо и волосы, а запах реки был словно бальзам на душу. «Ну, разве может повезти больше этого?» — ликовал он. Кто-то другой выследил Граймза, и теперь он, Бикс, мог идти домой чистым человеком, причем не только в плане кидалова Персела, но и в плане монахини, а также тех двадцати штук, которые он был должен Граймзу. Деньжата ему пригодятся, чтобы оплатить пару долгов, а может, и чтобы пройти лечение от зависимости. «Спасибо, Вейлон. Никогда не думал, что ты один сможешь оказать мне столько услуг сразу. Надеюсь, тебе понравится поездка в морг в мешке для трупов».

Но кто же его пришил? Вот это вопрос на миллион. Этого говнюка ненавидели многие, включая Персела и родителей того пацана, которого убил Граймз. «М-да, может и Персел», — подумал Бикс. Граймз, похоже, знал убийцу, так как признаков взлома не было. У Граймза в конуре всегда были спрятаны два-три ствола. Должно быть, он пытался воспользоваться револьвером, который, наверное, был спрятан под подушкой кресла — Граймз попытался его достать, и схлопотал за это пулю в глаз от Персела. Если так, может, Биксу и получится все-таки выжать доллар-другой из этого чертового частного детектива или же хотя бы полюбоваться тем, как его загребут за убийство. Нет, все-таки жизнь прекрасна и удивительна!

А может, Граймза прикончила одна из его баб. Ходили слухи, что он любил подвешивать их на крюке и обрабатывать кожаными перчатками или же заставлять играть в русскую рулетку. Граймз однозначно не ценил долгосрочные отношения с женщинами. Да и плевать. Ночь была просто сказка. Время праздновать, выпить парочку коктейлей с шампанским с дамой или двумя, может, в крэпс сыгрануть в «Харрас». Этот город все еще принадлежал ему. Затем в голову ему пришла еще одна мысль. Чего же не хватает этому сценарию для «Оскара»? А что, если подбросить улики на Персела? Времени у него было навалом. Никто не найдет Граймза, пока он не начнет гнить у себя в кресле. Бикс знал одного домушника, который за пару дорожек кокса украдет что-нибудь из офиса Персела и подкинет в квартиру Граймза.

Бикс подошел к своему микроавтобусу, весело подбрасывая ключи в руке, в душе его пели херувимы. Он открыл дверь, сел, отцепил кобуру от лодыжки и запер ее в бардачке. Не хватало еще, чтобы его остановили в Алджирсе и обыскали. Он вставил ключ в зажигание, закурил и выдохнул дым через открытое окно в небо, как огнедышащий дракон.

Он не обратил внимания на человека, стоявшего в дверном проеме на другой стороне улицы. Он вышел на свет и пошел по направлению к микроавтобусу. Бикс сумел разглядеть, что на нем были красная ветровка, бейсбольная кепка «Балтимор Ориолс» и тесные джинсы, заткнутые в замшевые сапоги. Руки он держал на виду. Бикс завел двигатель, но не включил передачу — сигарета отвисла во рту, а на лице появилась натянутая улыбка, скорее напоминающая гримасу.

— Это ты, Карузо? — спросил Бикс. — Не знал, что ты в городе.

Человек не ответил.

— Повернул на мосту не в том месте, — сказал Бикс. — Вот же растяпа, я ж тут вырос и все такое. Может, кофе выпьем или там чего? Я сегодня пару сделок еще закрыть должен. Ты не поверишь, это все часть совместной благотворительной программы с торговой палатой.

Человек наклонился, как будто пытаясь понять, нет ли еще кого в микроавтобусе, затем сделал шаг назад и огляделся.

— Поехали со мной, если хочешь, — предложил Бикс. — Я состою в круглосуточном спортивном клубе. Можем в мяч поиграть. Пытаюсь вот курить бросить и еще от пары вредных привычек отказаться. Прикольно видеть тебя в Алджирсе. Я всегда жил в Квартале или в аптауне, тут мне никогда не нравилось. Если это не Квартал и не Сент-Чарлъз, это не Новый Орлеан. Это как Мускоги, Оклахома, знаешь, про это отморозки всякие с Мерле Хаггард песни слагают. Залазь, прокатимся по мосту. С моста огни города особенно красивы. Ты бы мне звонил, когда приезжаешь в Новый Орлеан. Я знаю все злачные места, а они, как ты понимаешь, не отмечены ни в одном путеводителе. Хочешь увидеть дом, где жил тот писака, который все про вампиров калякал? Могу показать тебе крышу, где снайпер прикончил всех тех людей в Квартале. Я в этом городе родился и вырос. Я тот, кто тебе нужен. Поверь мне, Карузо, Алджирс — говно. Ну, на хрена тебе тут ошиваться?

Бикс Голайтли засунул в рот еще одну сигарету, не услышав ни слова в ответ, забыв про ту, что он оставил в пепельнице. Сигарета в его рту подпрыгивала на нижней губе, пока он говорил и говорил, а его чувство собственного достоинства медленно вытекало через подошвы туфель.

Вдруг Голайтли почувствовал, что мотор в его груди захлебнулся и встал. Он взглянул на бардачок, где был заперт пистолет, и замолчал. Бикс поднял глаза на фигуру, все также стоявшую у окна, и вытащил незажженную сигарету изо рта. Он снова начал говорить, но слова не складывались в предложения. Голайтли собрал всю влагу во рту, сглотнул и попытался начать снова. Он словно услышал свои собственные слова со стороны и поразился спокойствию, звучащему в них:

— Надо было бы тебе приехать к нам на Марди Гра. Как говаривал Вулфман Джек, веселье такое, что аж уши заворачиваются.

Человек поднял пистолет двадцать второго калибра с глушителем, держа его обеими руками, и выстрелил три раза Биксу в лицо — две пули в лоб и одну в рот, разрезав его сигарету пополам. Гильзы звякнули об асфальт, как маленькие колокольчики.

Стрелок наклонился и поднял гильзы столь же бесстрастно и аккуратно, сколь другие поднимают монеты, упавшие на песок пляжа. С дальнего конца проулка Клет наблюдал, как неизвестный прошел вниз по улице в конусе света уличных фонарей и исчез в темноте. Ветровка стрелявшего напомнила ему куртку Джеймса Дина в фильме «Бунтарь без причины». Затем стрелок вдруг повернулся, вернулся к фонарю и, похоже, на мгновение всмотрелся в проулок с неуверенностью или в замешательстве. Клет глубже отошел в проулок, сжав свой тридцать восьмой калибр в руке так, что бороздки рукоятки впились ему в ладонь, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из горла. Он вжался в кирпичную стену, задыхаясь от запаха собственного тела, и почувствовал, как холодный пар окутывает его сердце. Кровь настолько громко стучала в ушах, что он не был уверен, сказал стрелок что-нибудь или нет. Затем он услышал, как убийца пошел прочь, насвистывая мелодию. Это что, «Техасская роза»? Или он теряет рассудок?

## Глава 05


В пять утра следующего дня «кадди» Клета, покрытый капельками пота утренней росы, подъехал к моему дому. Я слышал шаги Персела по гравийной дорожке под навесом на задний двор. Пока я отключил сигнализацию и открыл заднюю дверь, он уже сидел на ступеньках. Дубы и заросли ореха-пекана были едва различимы в тумане, наступающем со стороны Байю-Тек. Клет рассказал мне обо всем, что произошло в Алджирсе.

— Ты отправился в квартиру Граймза после того, как грохнули Голайтли? — спросил я.

— Я ничего не трогал.

— И Граймз отдал концы с пушкой в руке?

— М-да, наверное, он впустил не того парня и не осознавал свою ошибку, пока не стало слишком поздно.

— Так зачем ты залез к нему в квартиру?

— Граймз пытал мою секретаршу. Почему было не навестить его?

— Ты не заявил в полицию о перестрелке?

— Я позвонил из телефона-автомата и сообщил, что слышал звуки выстрелов.

— И сделал это позже?

— Ну да.

— Что-то тут не клеится, Клет. У тебя же был ствол, когда ты прятался в проулке?

— Я же говорил.

— Но ты не попытался остановить стрелка?

— А ты что, готов словить пулю за Бикса Голайтли?

Клет всматривался в туман, его большие руки покоились на коленях, плоская шляпа была надвинута на глаза, а живот нависал над ремнем. Он взял на руки Снаггса и начал салфеткой чистить его лапы от грязи, измазав глиной свои слаксы и спортивную куртку.

— Что-то ты не договариваешь, — вымолвил я.

— Типа чего?

— Говоришь мне, что просто застыл на месте?

— Этого я не говорил. Я просто не стал вмешиваться в судьбу Голайтли, вот и все. Он родился негодяем и отдал концы как негодяй. Без него мир стал лучше.

— Клет, но это делает тебя свидетелем убийства.

— Чего ты от меня ждешь? Я рассказал тебе, что произошло. Тебе не понравилось то, что ты услышал, и ты переложил проблему обратно на меня. У тебя поесть что-нибудь есть?

— Думаю, найдется.

— Думаешь? — спросил он, отпуская Снаггса.

— Зайдем внутрь. Поджарю яйца с беконом.

Он снял шляпу и потер лоб так, словно хотел стереть с него морщины.

— Просто кофе, — сказал он. — Что-то не жарко здесь.

— Мышцу потянул или что?

— Нет, не это.

— Как я могу тебе помочь, если ты не договариваешь?

— Я думал, что этой осенью мы с тобой снова отправимся на рыбалку. Как в старые добрые времена, когда мы ловили зеленую форель к северу от залива Баратария. Новый Орлеан — это единственное место на Земле, где люди называют окуня зеленой форелью. Славно, правда?

— Кто этот стрелок, Клет?


В 7:45 утра я поехал в офис, а Клет отправился в коттедж, который он снимал в мотеле вниз по каналу. В 11 утра я позвонил Дэну Магелли из полицейского управления Нового Орлеана и спросил, есть ли у него что-нибудь насчет двойного убийства в Алджирсе.

— Откуда ты знаешь, что мы что-то накопали? — поинтересовался он.

— Слухи ходят, — ответил я.

— Завалили Бикса Голайтли и шпану по имени Вейлон Граймз. Пока что нет ни гильз, ни отпечатков. Похоже на заказное убийство. Аноним звонил с телефона-автомата и сообщил о перестрелке.

— А почему ты думаешь, что это заказуха?

— Ну, помимо того, что стрелок забрал свои гильзы, он, скорее всего, пользовался двадцать вторым или двадцать пятым калибром с глушителем. Профи любят небольшой калибр, потому что пуля рикошетит внутри черепной коробки. А тебе кто сказал о стрельбе, Дэйв?

— Так, шепнули на ухо.

— Кто именно?

— Да может, тот же самый парень, что звонил насчет стрельбы. Он сказал, что стрелок был одет в красную ветровку, бейсболку «Балтимор Ориолс» и джинсы, заправленные в замшевые сапоги. Он сказал, что Голайтли называл его Карузо.

— В кондоминиуме Голайтли мы уже побывали. Сосед говорит, что какой-то парень, очень напоминающий Клета Персела, ошивался около кондоминиума прошлой ночью. Парни, что вы там задумали?

— Да ничего особенного. Здесь, на Байю-Тек, жизнь ну очень уж скучна.

— А вот я думаю, что ты врешь.

— Ты хороший человек, но никогда больше не говори со мной в этом тоне, — ответил я.

— Ты скрываешь информацию об убийстве, — заметил он.

— Ты когда-нибудь слышал о наемнике по имени Карузо?

— Нет. А если я не слышал, то и никто здесь не слышал.

— Может, в городе новый игрок?

— Иногда, когда люди едва не лишаются жизни, они начинают думать, что не должны следовать тем правилам, которым подчиняемся все мы. Передай эти слова Перселу.

— Он лучший коп из всех, когда-либо служивших в полиции Нового Орлеана.

— Ага, был, пока не пришил федерального свидетеля и не свалил из страны вместо того, чтобы ответить за свой поступок.

Я повесил трубку. К полудню мои полставки закончились. Я отправился домой пешком под навесом из ветвей черных дубов, образующих арку над Ист-Мэйн. Золотое сияние солнца пробивалось сквозь листву, ветер гонял испанский мох, а осеннее небо Луизианы было столь тугим и идеально голубым, что напоминало выгнутую керамическую чашу. Молли была у себя в офисе у байю, где она работала в благотворительной организации, помогающей рыбакам и мелким фермерам восстановить свои дома и свой бизнес. Алафер занималась вычиткой макета своей первой новеллы, сидя за нашим столиком для пикников из красного дерева на заднем дворе, а Треножка и Снаггс сидели, как статуэтки-книгодержатели, по противоположным краям стола. Я приготовил сэндвичи с ветчиной и луком, кувшин чая со льдом и сел рядом с ней.

— Тебя Пьер Дюпре нашел? — спросила она.

— Он что, звонил?

— Нет, заходил минут тридцать назад.

— И что ему было нужно? — спросил я.

— Он не сказал. Кажется, он куда-то торопился.

— Дюпре принадлежит здание в Новом Орлеане, где раньше располагалась штаб-квартира Дидони Джиакано. В том здании был сейф, где находилась старая долговая расписка Клета по карточной игре. Клет Персел уплатил долг, но парочка недоумков наложила лапу на расписку и попыталась забрать у него офис и квартиру. Ты что-нибудь знаешь о Дюпре?

— Встречала его на паре вечеринок. Вроде приятный парень, — ответила Алафер. Она откусила сэндвич и старалась не смотреть мне в глаза.

— Продолжай, — сказал я.

— Как художник он пользуется большим коммерческим успехом. Я же думаю, что он скорее продавец, нежели художник, но в этом нет ничего плохого.

— Нет?

— Ему принадлежит рекламное агентство, Дэйв. Этим он зарабатывает себе на жизнь. Не всем же нам быть Винсентами ван Гогами.

— Скажи мне, когда ты впервые написала строчку лжи в своем романе?

Дочь невозмутимо сделала глоток чая со льдом, ветер ворошил страницы ее новеллы.

— Ответ в том, что ты не написала ни единой лживой строчки, — ответил я себе.

У нее была чистая кожа, скорее темная, чем светлая, иссиня-черные волосы, как у индейца, а черты лица и блеск глаз просто прекрасны. Мужчинам было трудно не смотреть в ее сторону, даже когда их сопровождали жены. Я с трудом мог поверить в то, что это та самая маленькая девочка из Эль-Сальвадора, которую я вытащил из затонувшего самолета, разбившегося у Юго-Восточного пролива.

— А вот и Пьер Дюпре собственной персоной, — сказала она.

Желтый, как канарейка, «Хаммер» с огромной хромированной решеткой радиатора подъехал к дому. Через затемненные окна я видел, как водитель говорит с кем-то по мобильному и играет с чем-то на приборной панели. Я вышел из-под навеса и подошел к окну со стороны водителя. У Пьера Дюпре были густые черные волосы, блестевшие, как воронье крыло. Ростом он был не ниже двух метров, и лицо его было бы красивым, если бы не размер зубов. Они были слишком крупны для его рта и в комбинации с его габаритами создавали впечатление, что, несмотря на костюмы, сшитые по специальному заказу, и хорошие манеры, его тело едва сдерживало скрытые физические аппетиты, энергию и порывы, о которых остальные могли только догадываться.

— Простите, что разминулся с вами ранее, мистер Робишо, — сказал он через окно.

— Заходите, — ответил я.

Дюпре бросил в рот мятный леденец и обратился ко мне:

— Я опаздываю, но хотел бы поговорить о мистере Перселе. Он звонил мне в офис дважды в отношении какой-то расписки. В сообщении он сказал, что она была в сейфе, унаследованном мною от предыдущего арендатора здания и теперь, соответственно, принадлежащем мне. Я избавился от того сейфа много лет назад. Просто хотел сказать об этом мистеру Перселу.

— Ну так скажите.

— Я пытался, но он не отвечает на мои звонки. Мне пора возвращаться в Новый Орлеан. Вы передадите ему?

— Вы знаете парня по имени Бикс Голайтли?

— Нет, но что за имечко!

— А как насчет Вейлона Граймза или Фрэнки Джиакано?

— Все в Новом Орлеане помнят семью Джиакано. Ни с кем из них я лично знаком не был. Мне действительно пора бежать, мистер Робишо. Заезжайте как-нибудь на плантацию в Жеанеретт или ко мне домой в Гарден-Дистрикт. Захватите с собой Алафер, был бы очень рад снова увидеть ее. Она все еще пишет?

На последнем предложении он завел двигатель и сдал задним ходом на улицу, улыбаясь, словно его действительно интересовал мой ответ. Он проехал мимо «Шэдоус» и нырнул в деловой квартал.

Я попытался оценить то, что только что произошло. Человек, сказавший, что хочет передать сообщение, заезжал ко мне домой ранее, но не удосужился навестить меня в офисе, хотя знал, что именно там меня можно было найти. Затем он вернулся к моему дому, передал сообщение, не переставая говорить о том, что у него совсем нет на это времени. А после этого уехал, не сообщив ничего существенного, кроме того, что ему принадлежат два дорогих дома, куда нас пригласили без назначения официальной даты визита.

Я решил, что Пьеру Дюпре действительно место в рекламном бизнесе.


Хелен Суле позвонила мне домой утром в субботу.

— У нас поплавок обнаружился в округе Святой Марии, — сообщила она.

— Убийство? — спросил я.

— Пока не знаю. Старею я что-то для этой работы. В любом случае, ты мне там нужен.

— Может, пусть ребята из Святой Марии этим займутся?

— Один из помощников шерифа опознал жертву, это Блу Мелтон, сестра Ти Джоли.

— Блу утонула?

— Не исключено, что она замерзла до смерти.

— Что?!

— Блу Мелтон плавала в болоте в огромном куске льда. Температура воды минус 21 градус. Помощник шерифа сказал, что ее глаза были открыты, как будто она пыталась что-то сказать. Я заеду за тобой через десять минут.

Поездка на заболоченную южную оконечность округа Святой Марии заняла не много времени, но географическое расстояние между округом Святой Марии и прочими округами было не сравнимо с исторической дистанцией между этим местом и двадцать первым веком. Округ всегда был известен как некое феодальное владение, принадлежащее и управляемое одной семьей с огромным состоянием и политической властью. Плантации сахарного тростника и заводы по его переработке здесь были самыми производительными во всем штате, а предложение черной и бедной белой рабочей силы ассоциировалось скорее с довоенной экономикой и менталитетом. Нефтяные и газовые скважины, пробуренные на болотах, продолжали приносить столь неожиданный доход, и это, казалось, было подарком некой божественной силы, хотя его получатели и не страдали христианскими порывами поделиться богатством с ближними. Неимущие жили в казенных домах, думая и поступая так, как им приказывали. Ни один суд, священник, полицейский, газетчик или политик не осмеливались спорить с семьей, которая управляла округом Святой Марии. Любой историк, изучающий структуру средневекового общества, счел бы это место моделью, перенесенной прямиком из средневековья.

Мы ехали в патрульной машине Хелен по двухполосному шоссе среди затопленных эвкалиптов, ив и кипарисов, в окружении солнечных зайчиков, пробивающихся сквозь навес из деревьев и танцующих на воде, черной в тени и затянутой тонкой пленкой морских водорослей, напоминающих зеленые кружева. Дорога неожиданно закончилась на небольшом мысе на запятнанном нефтью пляже у неглубокой соленой бухты, продолжающей Мексиканский залив. Шериф округа Святой Марии, два его помощника, эксперт-криминалист, патологоанатом и два санитара уже были на месте. Они стояли полукругом с пустым выражением лица людей, которые только что поняли, что их профессиональная подготовка и опыт, возможно, здесь бесполезны. Они одновременно подняли на нас взгляд, словно выпивохи, допоздна засидевшиеся в баре и посматривающие на дверь при каждом ее открытии, как будто входящий может изменить безысходность, пронизывающую всю их жизнь.

Шериф округа Святой Марии не был плохим человеком, но и хорошим я бы его не назвал. Он был худ, высок, носил ковбойские сапоги, одежду, чем-то напоминавшую вестерны, и ковбойскую шляпу с короткими полями. Он производил впечатление законника из гораздо более простых времен. При этом в глазах шерифа всегда была видна тень осторожности, особенно когда кто-то спрашивал или просил его о чем-то, в чем могли быть замешаны имена людей, которым он служил и боялся до одури. И, безусловно, в круг лиц, которых он откровенно не любил, была Хелен Суле — может, потому, что она лесбиянка, а может, потому, что она — женщина на руководящей должности. Было заметно, что он несколько раз порезался, когда брился в спешке, и я подозревал, что обнаружение тела Блу Мелтон серьезно подпортило ему выходной день. Шерифа звали Сесил Барбур.

— Спасибо за то, что связались с нами, — сказала Хелен.

— Не стоит благодарности, это не я связался с вами. Это сделал мой помощник, причем без моего ведома, — процедил Барбур. Помощник невинно всматривался в залив, сложив руки на груди.

— Этого я не знала, — ответила Хелен.

— Мой помощник — родственник ее дедушки, и говорит, что детектив Робишо наводил о ней справки. Вот почему он связался с вами, — пояснил Барбур. — Загляните в лед. Это Блу Мелтон, детектив Робишо?

— Да, сэр, это она, — ответил я. — Быть может, хотя бы прикрыть ее тело?

— Зачем это? — спросил Барбур.

— Затем, что она раздета и так уязвима в своей смерти, как не должен быть ни один человек, — ответил я.

— Нам придется ее разморозить, прежде чем увозить. Возражения будут? — спросил шериф.

— Это ваш округ, — ответил я.

Я отошел к кромке воды и вгляделся в южный горизонт, повернувшись спиной к шерифу. Я не хотел, чтобы он видел выражение моего лица или прочел мысли, которые, вероятно, выдавали мои глаза. Шумел прилив, и мертвый коричневый пеликан, символ штата Луизиана, перекатывался в пенистой жиже, покрытый нефтью. Я чувствовал, как самопроизвольно сжимается и разжимается правая рука. Я поднял камешек и швырнул его в воду. Во рту у меня пересохло, как будто бы я только что проснулся после славной попойки, сердце выпрыгивало из груди, а шум ветра казался громче, чем всегда, напоминая многократно усиленный гул в морской раковине. Я обернулся и посмотрел на Барбура. Он переключил внимание обратно на тело Блу Мелтон. Девушка была заморожена в глыбе льда размером с ванну. Соленая вода, солнце и тепло, сохранившееся в песке, растопили глыбу до размера не больше обувного шкафчика. Ее золотые волосы, синие глаза, маленькие груди и соски покоились под слоем не толще дюйма морозного стекла. Пепел с дымящейся сигареты шерифа падал прямо на лед.

— Дэйв прав, заметил патологоанатом. Он был неразговорчивым человеком, предпочитавшим соломенные садовничьи шляпы, красные подтяжки и синие рубашки с длинным рукавом, застегнутые на запястьях. — Эта бедная девочка пережила достаточно насилия. Избавьтесь хотя бы от части льда, положите ее на каталку и накройте, бога ради.

Несколькими мгновениями позже я остался с патологоанатомом один на один.

— Видел что-нибудь подобное раньше?

— Никогда, — ответил он.

— Как ты думаешь, с чем мы тут имеем дело? — спросил я.

— Она была заперта в большом морозильнике при температуре намного ниже нуля. Возможно, в автомобильном рефрижераторе. Узнать, сколько она провела в воде, невозможно. Лед создает собственный микроклимат и температурные зоны. Возможно, мне удастся примерно определить время смерти, но не знаю, насколько надежной будет оценка.

— Вам лучше на это взглянуть, — позвала нас санитарка. Она провела рукой в перчатке по льду, едва покрывавшему лицо Блу, стерев талую воду и кристаллы льда, как стирают снег с лобового стекла машины. Солнечные лучи, вероятно, растопили и увеличили в размерах содержимое глыбы льда и создали пузырь воздуха и воды, который колыхался вокруг головы Блу Мелтон, как желе.

— У нее что-то в горле. Похоже на кусок красной резины.


В глубине души я был рад, что тело Блу Мелтон прибило к берегу в округе Святой Марии, а не в округе Иберия, потому как иначе мне пришлось бы уведомлять дедушку о ее смерти. Всю остальную часть дня я пытался забыть лицо Блу, ее волосы, руки, напоминавшие эмбрион, и крохотные ноги, запертые внутри ледяного куска, который словно выпилили из айсберга. Вряд ли сестре Ти Джоли было больше семнадцати. Что за человек мог сделать такое с молоденькой девушкой? К сожалению, я знал ответ на этот вопрос. Среди нас хватает садистов, ненавидящих женщин, причем их гораздо больше, чем думает большинство из нас. И как же они здесь оказались? Ответ прост: наша система зачастую дает им зеленый свет.

Я молился, чтобы она не утонула и не погибла от гипотермии. Я молился, чтобы ангелы были с Блу Мелтон в тот момент, когда она умирала. Я молился, чтобы она услышала эхо доброго, любящего голоса из детства, прежде чем кто-то украл ее жизнь. Большую часть того дня я молился, чтобы она нашла справедливость и чтобы человек, намного лучший, чем я, свершил правосудие для нее и, возможно, для ее сестры, поскольку боялся, что я сам уже был не в состоянии выполнять ту работу, которой занимался большую часть моей сознательной жизни.


В воскресенье утром мне позвонил патологоанатом.

— Я в медицинском центре Иберии, только что закончил вскрытие. Хотелось бы, чтобы ты сюда подъехал, — проговорил он в трубку.

— Что ты хочешь мне сказать?

— Вопрос скорее в том, что я хочу тебе показать, а не сказать.

— Ценю твое почтение, но ты, прежде всего, подчиняешься шерифу Барбуру.

— Две недели назад мы с женой ужинали в Лафайетте. Так получилось, что Барбур сидел за соседним столиком и на его руке красовались часы «Ролекс». Я так подозреваю, что стоили они не одну тысячу долларов. Я вот пытался сообразить, как же мне скопить на такие хорошие часы на мою зарплату. К сожалению, так и не смог придумать. Так ты приедешь или нет?

Медицинский центр Иберии находился всего в десяти минутах езды и располагался за линией дубов и пальм, неподалеку от разводного моста, у которого канал Нельсона впадал в Байю-Тек. В этом самом месте в апреле 1863 года простые луизианские парни организовали в зарослях ореха жидкую линию обороны в провалившейся попытке остановить наступление войск генерала Бэнкса на южную часть штата. Епископальная церковь на Мэйн превратилась в полевой госпиталь для раненых и умирающих, а солдаты Союза грабили и жгли город и получили санкцию насиловать чернокожих женщин. Вверх по байю в Сент-Мартинвилле католический священник, пытавшийся приютить женщин в своей церкви, был почти забит до смерти теми же самыми солдатами. Все эти события действительно происходили, хотя упоминания о них в исторических книгах, посвященных Гражданской войне, крайне редки.

Патологоанатом ждал меня в зале, где обычно проводились вскрытия. На нем был непромокаемый фартук, весьма напоминающий фартук мясника, надетый на шею и завязанный вокруг талии. Блу Мелтон лежала на столе из нержавеющей стали, оснащенном сливом и промывочным механизмом. Она была накрыта простыней, из-под которой выглядывала щека, один глаз и локон волос. Кожа ее посерела, а на местах, где ткань соприкасалась с костью, стала перламутровой.

— Она умерла не от гипотермии, асфиксии или травмы. Причина ее смерти — массивная передозировка героина, — сказал патологоанатом. — При этом не думаю, что она была наркоманкой. На ее теле один-единственный след от укола, а в системе лишь один наркотик. Я думаю, его вкололи, пока Блу была еще в воде, или же ее погрузили в воду сразу же после инъекции. Я подозреваю, что умерла она в одиночестве.

— Почему так?

Патологоанатом взял поднос со стола и показал мне его содержимое.

— Этот красный воздушный шарик я нашел у нее во рту, — сказал он. — На нем следы героина, а внутри был небольшой кусок бумаги. Чернила сильно расплылись, но, думаю, ты сможешь прочесть надпись.

Пинцетом он поднял кусочек бумаги с подноса и аккуратно уложил его на край прозекторского стола. На глаза у меня навернулись слезы, когда я прочел слова, написанные Блу Мелтон.

— Можешь определить время смерти? — спросил я.

— Я бы сказал, что она мертва не менее трех недель. Но это навскидку. Храбрая девчонка. Даже не знаю, как ей это удалось.

Я не мог отвести глаз от послания Блу Мелтон: «Моя сестра еще жива». Я не мог сконцентрироваться на том, что говорил мне патологоанатом, и попросил его повторить.

— Сложно сказать, что произошло, но, скорее всего, вколотый ей героин был из шарика, который она пыталась проглотить. С учетом количества наркотика, ударившего по ее сердцу, ей пришлось приложить нечеловеческие усилия, чтобы написать эти слова на листке бумаги, вложить его в шарик и попытаться проглотить. Когда люди умирают, особенно в ее обстоятельствах, они, как правило, не думают о благополучии других. Ты ее знал?

— Я частенько видел ее в магазине, где она работала. Я знал ее сестру, Ти Джоли.

— Певичку?

— Она была больше, чем просто певичка.

— Не понимаю тебя, — ответил он.

Я начал было объяснять, но затем решил оставить свои мысли при себе. Я сел за руль своего пикапа и отправился домой, где долго сидел на складном стуле в тени у канала. Я смотрел, как водяной щитомордник, извиваясь, выбрался из воды и повис на ветке кипариса на расстоянии меньше двух метров от меня. Тихо шелестя чешуей, он обвился вокруг ветки, видимо, осматривая окружающий мир своими маленькими глазами размером с мелкую дробь. Я поднял сосновую шишку и швырнул в него, целясь в голову, но змея проигнорировала меня, вытянула хвост из воды и устроилась поудобнее в ветвях, на которых листья в ожидании зимы уже превращались из зеленых в солнечно-желтые.

## Глава 06


В правоохранительной практике существуют три непреложных истины: большинство преступлений остаются безнаказанными; большая их часть раскрывается не посредством использования криминалистических улик; львиную долю информации, благодаря которой плохие парни отправляются за решетку, поставляют информаторы.

Я не мог помочь Блу или Ти Джоли Мелтон, но, быть может, был в состоянии что-нибудь сделать в отношении убийства Бикса Голайтли и того факта, что Клет Персел стал его свидетелем и, вероятно, вскоре полиция откроет на него сезон охоты. Я был уверен в том, что Клет скрывал личность убийцы, хотя и не понимал, зачем и почему. Куда человеку в Новом Орлеане отправиться за информацией, которую не печатают в телефонном справочнике?

Лучшим источником информации в Новом Орлеане из всех, что я когда-либо использовал, был бывший карточный шулер в стрип-клубе на Бурбон-стрит, известный как Джимми Пятак. Кличку свою он получил за то, что, сделав один лишь телефонный звонок, он мог нарыть всю интересующую вас информацию, будь то игра в карты, или поддельные деньги по двадцать центов за доллар, или слиток золота из Акапулько. В том же, что касается подпольного мира, он был мелким правонарушителем и никогда не крысятничал. Приключения себе на задницу он находил, как правило, из-за своего странного характера ирландского пацана из съемного жилья времен Великой депрессии, для которого ненормальность и жизнь на краю были столь же естественны, как восход и заход солнца для природы.

Когда ураган «Катрина» ударил по городу, у Джимми был дом в квартале Святого креста в Девятом округе. Вместо того чтобы подчиниться приказу о принудительной эвакуации или хотя бы слушать новости, Джимми смотрел порнуху по кабельному тем утром, когда «Катрина» разбушевалась в городе. Когда приливная волна разнесла его дом в щепки, Джимми вскарабкался на гигантскую автомобильную камеру в трусах в цветочек, с зонтиком, ящиком пива, плейером и полудюжиной косяков в полиэтиленовом пакете, и тридцать шесть часов плавал по волнам. Он поджарился до корочки, его чуть не переехал патрульный катер береговой охраны, и закончил он свое путешествие в ветвях дерева в округе Плаквемайнс.

Эксцентричность Джимми, однако, была ничем по сравнению с поведением его закадычного друга и партнера по бизнесу Конта Корбоны, также известного как Барон Белладонна. Конт носил черный плащ, фиолетовую фетровую шляпу с широкими полями, а его лицо смахивало на кусок железнодорожного рельса, поставленного вертикально. Конт сбрил себе брови и обожал рок-н-ролльных певичек, которые, по его мнению, жили под озером Понтчартрейн. Когда его спрашивали, откуда он знал про девок, живущих под озером, Конт объяснял, что ежедневно общается с ними через сливное отверстие в туалете. Последнюю его подружку по туалетной переписке звали Джоан Джетт.

Закончив работу в полдень в понедельник, я отправился в Новый Орлеан, чтобы навестить Джимми и Конта в их магазинчике книг и вуду-барахла неподалеку от Дофин и Бэрракс. Несмотря на «Катрину», окна магазина выглядели так, как будто их не мыли с падения города под натиском войск Союза в 1862 году. Полки и широчайший спектр никому не нужных книг на них были покрыты патиной пыли, которую Джимми перепихивал с места на место метелкой из перьев. За книгами стояли коробки с раскрашенными вручную черепашьими панцирями и банки с маринованными ящерицами, змеями, яйцами и крокодильими лапами. На задней стене красовался безвкусный портрет Марии Лаво, королевы вуду Нового Орлеана.

— Джимми, знаешь что-нибудь про то, как грохнули Бикса Голайтли? — спросил я.

— Знаю, что никто по нему особо не горевал, — ответил Пятак. Он сидел за прилавком рядом с красивейшим антикварным латунным кассовым аппаратом, потягивая лимонад из бутылки. Его лицо было покрыто нездоровыми красными прожилками, волосы были белы, словно зефир, а живот угрожающе нависал над ремнем.

— Помнишь ту песню Луи Примы? Как она там… «Буду стоять бухой на углу, когда мимо пронесут твой труп»?

— Есть ли слухи, за что его прикончили?

— Он состоял в Арийском Братстве, а это на всю жизнь. Скорее всего, разозлил не того парня, или что-то в этом роде.

— Вейлона Граймза пристрелили в ту же ночь — может быть, тот же самый киллер. Граймз не состоял в братстве.

— Ходили слухи, что Бикс занялся каким-то новым рэкетом, причем, скорее, в пригородах. Говорили также, что он прыгнул выше головы, что он, Фрэнки Джиакано и Вейлон Граймз решили свести счеты с Клетом Перселом и при этом срубить капусты. С Перселом говорил?

— Клет этого не делал, Джимми.

— А кто парню кабриолет бетоном залил? Кто другому парню в рот затолкал бильярдный шар? Кто притащил дом на колесах третьего парня на разводной мост и там его спалил? Ну-ка дай подумать.

— Ты ничего не слышал о новом наемном убийце в городе по имени Карузо?

— Ну, всегда появляются новые таланты. Читал книжки про вампиров? Только что целую гребаную библиотеку этих книжонок прикупил. Так вот, когда вампиры спать ложатся, выползает прочая нечисть. Я-то знаю.

— И откуда этот новый талант? — спросил я.

— Начинается с буквы «м». То ли Майами, то ли Мемфис. А может, и Миннеаполис. Не помню. Ни к чему мне такие вещи знать.

Я бросил взгляд в глубь магазина. Конт пытался вымести облако пыли через дверь во двор, покрытый темной зеленой плесенью и разбросанным мусором.

— Он принял свои лекарства, и у него все в порядке. Оставь его в покое, Дэйв, — произнес Джимми.

— Конт — это настоящий гений, даром что страдает аутизмом, Джимми. Все, что он видит и слышит, записывается на компьютерный чип.

— Да, знаю, но мне не нравится, когда ему придумывают прозвища типа «гений-аутист». Он в свое время съел слишком много наркоты, но это не значит, что он дебил.

— Сам у него спросишь, или это сделать мне? — задал я очередной вопрос.

Джимми вылил остатки лимонада в раковину и засунул в рот спичку.

— Эй, Конт, слышал что-нибудь про нового механика в городе? — крикнул он.

Парень прекратил подметать и уставился на метлу. На дворе моросил дождь, и ветер задувал мелкую водяную пыль в дом, которая оседала на его шляпе и маленьких бледных руках. Он поднял глаза и посмотрел на меня, озадаченный не то вопросом, не то тем, кто я такой.

— Я Дэйв Робишо, Конт, — сказал я. — Мне нужна твоя помощь. Я ищу киллера по имени Карузо.

— Карузо? Да, я знаю это имя, — ответил Конт и улыбнулся.

— В Новом Орлеане?

— Думаю, да.

— Где? — спросил я.

Мой собеседник покачал головой.

— На кого он работает? — продолжил я.

Конт не ответил, но так и не отвел взгляда от моего лица. Его зрачки играли цветам и, присущими лишь глазам ястреба.

— Так что насчет имени Карузо? Это кличка? — спросил я.

— Это что-то значит.

Я ждал, что он продолжит, но Конт молчал.

— Что это значит? — не выдержал я.

— Как оперный певец.

— Я знаю про оперного певца. Но почему этого парня так называют?

— Когда поет Карузо, все в театре умолкают. Когда он уходит, они остаются в своих креслах.

— Как ты думаешь, где я могу его найти? Это очень важно, Конт.

— Говорят, что он сам тебя находит. Я слышал, что ты сказал обо мне. Я такой потому, что я умный. Люди произносят передо мной такие вещи, какие они не сказали бы ни перед кем иным. Они не знают, что я умный. Поэтому они смеются надо мной и придумывают прозвища.

Он вымел облако пыли в дождь и последовал за ним во двор, закрыв за собой дверь.

Я почувствовал, что заслужил этот упрек.


Было три часа пополудни, и у меня оставалось время сделать еще одну остановку до возвращения в Новую Иберию, до нее было всего два часа на машине, если ехать через Морган-сити. Старый офис Диди Джиакано, тот самый, где он держал кишащий пираньями аквариум. Контора располагалась на Саус-Рампарт неподалеку от Квартала и сразу за байю. Это было двухэтажное здание, построенное из мягкого пестрого кирпича, с железным балконом и колоннадой. Одна из боковых стен была обожжена пожаром, и здание имело одинокий, поношенный вид, который не скрашивали даже горшки бугенвилии, каладиума и филодендрома на балконе.

Внутри офис был полностью переделан. Бежевый ковер толщиной сантиметров пять, на белых с сероватым оттенком стенах картины средиземноморских деревень и цветные фотографии морских нефтяных платформ в стальных рамках, над одной из них в ночное небо вырывался факел пламени. Девушка в приемной сказала мне, что Пьер Дюпре у себя дома в Женеаретте, но в офисе был его дед, который, возможно, мог бы мне помочь.

— Знаете, на самом деле меня интересует сейф, который здесь когда-то стоял, сказал я. — Я собираю исторические и памятные вещи. Это был огромный шкаф, и находился он вот в этом углу.

— Я знаю, о чем вы говорите, но здесь его больше нет. Мистер Пьер вывез его отсюда, когда мы настилали новые ковры.

— А где он сейчас? — спросил я.

Девушка сморщила лоб, пытаясь вспомнить. Она была весьма привлекательной блондинкой, лет двадцати с небольшим, с искренним лицом и глазами, полными благодушия.

— Извините, но я не помню. Думаю, его забрали грузчики.

— А как давно это было?

— Месяцев пять или шесть назад. Вы хотели его купить?

— Не думаю, что смог бы это позволить, просто хотел на него взглянуть.

— Как, вы сказали, ваше имя?

— Дэйв Робишо, из полицейского управления округа Иберия.

— Я скажу мистеру Алексису, что вы здесь. Это дедушка мистера Пьера. Уверена, что он сможет все вам рассказать про этот сейф.

Прежде чем я успел ее остановить, она удалилась в заднюю часть здания и вернулась с мужчиной, которого я пару раз видел не то в Новой Иберии, не то в Женеаретте. Для своего возраста у него была замечательная осанка и манера держать себя, а история, связанная с его именем, была еще более удивительной. Не помню конкретных деталей, но знающие его люди рассказывали, что во времена Второй мировой войны он входил во Французское Сопротивление и был отправлен в немецкий концлагерь. Не помню названия лагеря, как и обстоятельств, благодаря которым Алексис остался жив. Может быть, Равенсбрюк? На нем были слаксы и белая рубашка с длинными рукавами, закатанными по локоть. Старик пожал мне руку, при этом кости его пальцев показались мне полыми, как у птицы. На тыльной стороне его левого предплечья было вытатуировано длинное число.

— Вы спрашивали про старый сейф? — поинтересовался он.

— Я собираю предметы старины. Антиквариат, артефакты Гражданской войны и так далее, — ответил я.

— Был здесь сейф, который достался нам вместе со зданием, но, если я не ошибаюсь, его давно уже вывезли.

У него было узкое лицо с ярко выраженной ямкой на подбородке и серые, как свинец, глаза; во все еще черных волосах виднелись несколько седых прядей. На левой щеке я заметил два продольных шрама.

— Не хотите ли кофе или что-нибудь еще?

— Нет, спасибо, не хотел вас беспокоить. Вы случайно не знаете человека по имени Фрэнки Джиакано или его приятеля Бикса Голайтли?

— Нет, эти имена мне не знакомы. Они занимаются антиквариатом? — сказал Алексис с улыбкой, так, как пожилые люди улыбаются, проявляя терпение к слушателю.

— Нет, это плохие парни, мистер Дюпре. Простите, пожалуй, говорить о них в настоящем времени не совсем корректно. Фрэнки Джиакано еще жив, а вот Биксу Голайтли в Алджирсе кто-то снес лицо тремя пулями из полуавтоматики.

— Весьма красочный образ, мистер Робишо. Зачем вы мне об этом говорите?

— Наверное, этим местом навеяло. Помню, как Диди Джиакано засовывал руки людей в аквариум вон у той стены. Я заходил сюда как-то, когда вода все еще была красной от крови.

— Меня не нужно убеждать в бесчеловечности людей к себе подобным.

— Не хотел вас оскорбить.

— Конечно хотели, — ответил он. — Хорошего вам дня.

Я собрался уходить. Это был пожилой человек. Такие татуировки, как на его левой руке, можно принести только из ада. Бывают моменты, когда милосердие требует от нас принимать надменность, грубость и обман со стороны других. Но я не думал, что это один из подобных моментов.

— А ведь вы солгали мне, сэр.

— Да как вы смеете! — вскипел он, глядя на меня мгновенно ожившими глазами.


На следующее утро на работе Хелен Суле вызвала меня к себе в кабинет. Она поливала цветы на подоконнике из яркой жестяной лейки.

Мне только что звонил Алексис Дюпре. Ты назвал восьмидесятидевятилетнего старика лжецом? — спросила она.

— Я сказал, что он мне солгал. Это не одно и то же.

— Для него одно и то же. У меня в ухе все еще звенит. Что ты делал в офисе Дюпре?

Я рассказал ей о старом сейфе Дидони Джиакано и о расписке, якобы в нем обнаруженной.

— Девушка в приемной сообщила мне, что сейф вывезли пять или шесть месяцев назад. Старик говорил иначе. Прямо перед ней. Она даже покраснела.

— Может, Дюпре запутался. А может, это сделала она.

— Я думаю, что он лгал. Более того, я уверен, что он насмехался надо мной.

— То, что происходит в Новом Орлеане, нас не касается.

— Я ездил туда в свое свободное время.

— В офисе Дюпре ты заявил, что работаешь в этом управлении. Вот почему он звонил сюда и орал на меня по телефону целых пять минут. Мне это дерьмо не нужно, папик.

— Старик нечист на руку.

— Не смеши меня. Половина штата под водой, а вторая половина под следствием. И об этом говорит наш собственный конгрессмен.

— Как назывался тот лагерь смерти, в который попал Дюпре? — спросил я.

— Да какая разница?

— Равенсбрюк?

— Ты слышал, что я только что сказала?

— Почти уверен, что это был Равенсбрюк. Читал статью про Дюпре в «Адвокате» пару лет назад.

— Да какая тебе разница, в каком лагере он был? Дэйв, по-моему, ты теряешь рассудок.

— Равенсбрюк был женским лагерем, в основном для польских евреек, — ответил я.

— Я тебе сейчас цветочный горшок на голову надену, — угрожающе прошипела Хелен.

— Думаю, проблема тут не во мне, — ответил я.

Я вернулся в офис. Через десять минут она мне позвонила:

— Посмотрела Равенсбрюк в «Гугле», — сказала Хелен. — Да, по большей части это был женский лагерь смерти, но прямо рядом с ним располагался лагерь для мужчин. Заключенных в 1945 году освободили русские. Хотя бы про Вторую мировую войну мы теперь можем забыть?

— Подозрительный этот старикашка, да и внук его тоже, — ответил я.

Я услышал лишь стук пластмассы о пластмассу, когда она бросила трубку телефона.


Ночью снова пошел дождь, на этот раз сильный, крупные капли били, словно град. Через окно за задний двор я видел листья, плавающие под дубами, вдалеке виднелся разводной мост на Берк-стрит, мерцающий сквозь водную завесу. Я услышал, как машина Молли въехала под навес. Она зашла через заднюю дверь, зажав под мышкой мокрый пакет с покупками, ее кожа и волосы блестели от воды.

— Ты записку мою нашел? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

— Клет звонил, — сообщила Молли, выкладывая покупки на стол.

— И что он хотел?

Моя жена попыталась улыбнуться:

— Ну, я слышала музыку на фоне.

— Уже накачался?

— Скажем так, последняя рюмка была явно лишней.

— Персел в городе или звонил из Нового Орлеана?

— Он не сказал. Мне кажется, Клет пытается себя уничтожить, — заметила она.

Я не ответил, и Молли принялась расставлять продукты на полках. У нее были руки и плечи сельской женщины, и когда она ставила тяжелую банку на полку, я видел, как рубашка натянулась у нее на спине. Она откинула локон волос с глаз и посмотрела на меня.

— Я просто не хочу снова видеть тебя лежащим на каталке в реанимации с пулей в груди. В этом есть что-то не так? — спросила она.

— У Персела серьезные неприятности, а друзей у него немного.

— Не встревай в это.

— Мы все были бы мертвы, если бы не Клет.

— Ты можешь быть его лучшим другом, при этом не повторяя его ошибок. Ты этому так и не научился.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно, — ответила Молли с досадой и отправилась в ванную, заперев за собой дверь.


Я надел плащ и шляпу и отправился в мотель Клета Персела рядом с Байю-Тек. Его коттедж был последним на подъездной аллее, которая заканчивалась тупиком из черных дубов около канала. Его «кадди» был припаркован у деревьев, дождь громко барабанил по крахмальному верху. В коттедже было темно, сосновые иголки забили все стоки, и вода стекала прямо по стенам. Я постучал, затем постучал еще раз, на этот раз громче. В доме зажглась лампа, и мне открыл дверь Клет в трусах и майке. В непроветренной комнате стоял запах марихуаны, пивного пота и давно не менявшегося постельного белья.

— Эй, Дэйв, как дела? — вымолвил он.

— Ты когда-нибудь слышал, что нормальные люди открывают окна? — спросил я, заходя внутрь.

— Я просто отрубился. Уже утро?

— Нет. Молли сказала, что ты звонил.

— Я звонил? — Он почесал в затылке и отошел к столу, где лежала открытая папка желтого цвета. — Забыл, зачем… Последнее, что я помню, это как в «Клементине» стопки опрокидывал. Сейчас точно не утро?

— Еще десяти вечера нет.

— Сон какой-то сумасшедший приснился, — сообщил Клет и закрыл папку, отодвинув ее в сторону, словно прибираясь на столе, чтобы мы могли выпить по чашечке кофе.

Его нейлоновая подплечная кобура с иссиня-черным курносым револьвером тридцать восьмого калибра висела на спинке стула. Рядом с папкой лежала огромная старомодная полицейская дубинка каплевидной формы с покрытой кожей деревянной ручкой на пружине.

— Приснилось, что какие-то пацаны с кирпичами в руках гонятся за мной по Ирландскому каналу. Смешной сон, да?

— Давай-ка, ты душ прими, а потом поговорим.

— О чем?

— О том, зачем ты мне звонил.

— Думаю, что я хотел с тобой поговорить насчет Фрэнки Джиакано. Он мне звонил и умолял помочь.

— Фрэнки Джи умолял?

— Да он чуть в штаны себе не наложил. Он думает, что его прикончат так же, как Бикса Голайтли и Вейлона Граймза.

— Это почему же?

— Отказался говорить.

— А с чего он взял, что ты можешь снять его с крючка?

— Фрэнки упомянул твое имя. Он сказал: «Ты и Робишо не позволите этому случиться».

— О чем он говорит?

— Кто знает? Ты его арестовывал или случилось что-нибудь еще?

— Я съездил в офис Пьера Дюпре на Саус-Рампарт вчера, поговорил с его дедом. Дед соврал мне насчет сейфа. Что в папке?

— Ничего.

— Давай так — либо начистоту, либо я ухожу.

— Это дело одного ребенка из Форт-Ладердейл. Получил его от одного приятеля в офисе окружного прокурора в Талахасси.

— Что за ребенок?

— Просто девочка, с которой жестоко обошлись.

— Насколько жестоко?

— Хуже просто быть не может. Настолько, что ты даже не захочешь узнать. Дэйв, не смотри на это.

Я убрал руку с папки. Клет открыл ящик под столом и вытащил оттуда пластиковый пакет марихуаны и стопку листков сигаретной бумаги.

— Брось ты это дерьмо, — сказал я.

— Я большой мальчик, сам разберусь, — ответил Персел.

— Нет, не разберешься, — ответил я, забрал у него пакет, открыл переднюю дверь и высыпал траву в дождь, а пакет и бумагу выкинул в мусорное ведро.

— Даже моя бывшая себе такого не позволяла.

— А зря. Так что в папке?

— Да отстань ты уже.

Я все-таки открыл папку и наткнулся на черно-белые фотографии маленького ребенка. Затем просмотрел отчет о медосмотре, сделанном врачом «Скорой помощи». Прочитал показания социального работника, которая угрожала уволиться, если власти штата не заберут ребенка из дома. А за этим был и отчет детектива из полицейского управления округа Бровард, где сообщались детали ареста гражданского мужа матери и описывалось состояние ребенка, в котором тот находился на момент его последнего визита к матери. Большей части фотографий и отчетов было почти двадцать пять лет. Фотографии ребенка действительно были такими, что я никогда не захотел бы их снова видеть или обсуждать.

— Кто мать? — спросил я.

— Наркоманка.

— Ты ее знал?

— Она в свое время танцевала стриптиз в одной забегаловке на Бурбоне, там же клиентов цепляла. Сама она была из Бруклина, но переехала в Новый Орлеан. Со своим сутенером обчищали клиентов, разыгрывая семейные трагедии об обманутом муже. Затем свалили из города, когда их чуть не замели за тяжкие телесные. Один клиент просек их трюк, когда сутенер появился в роли разъяренного мужа — проблема в том, что это был тот же сутенер и тот же мужик, что и за полгода до этого. Ну, сутенер и уделал клиента латунным кастетом. Ну не гении ли?

— Это сделал сутенер? — я держал одну из фотографий, руки у меня слегка дрожали.

— Нет, Кэнди трахалась с любым, кто мог ей подогнать дозу. С ней всегда жили разные мужики.

— Это когда ты еще в полиции нравов служил?

— Ага, и при этом сидел на бухле, таблетках и прочей дряни, лишь бы вставляло.

— И ты с ней замутил?

— Конкретно.

— Что происходит, друг мой Клетус?

Персел достал пиво из холодильника, сорвал крышку и сел за стол. Шрам, проходивший через бровь до переносицы, побагровел. Он отпил из бутылки, поставил ее на стол, убрал руку и уставился на следы от ладони, оставшиеся на покрытом изморосью стекле.

— У девчушки на тех фотографиях была очень несчастная жизнь.

— Кто она?

— Ты уже знаешь.

— Скажи мне.

— Отстань, Дэйв.

— Скажи это, Клетус.

— Это ничего не изменит.

— Она жива?

— Да уж поверь, — он тяжело дышал через нос, его лицо блестело под лампой, висящей у него над головой.

— Давай, партнер.

— Она моя дочь.

— Хорошо, дальше что?

— Ее зовут Гретхен, — Персел сложил руки на коленях, его большие плечи понуро наклонились вперед. Он был похож на человека, страдающего от приступа морской болезни на попавшем в шторм корабле. — Я позвонил паре людей в Майами и Лодердейле. В Маленькой Гаване люди шепчут про киллера, которого они называют Карузо. Завсегдатаи «Батистиано» и «Альфа 66» не связываются с ней. Итальяшки с Майами-Бич говорят, что она как ирландские киллеры на западной стороне Нью-Йорка: только бизнес, никаких страстей, холодный, как камень, убийца. Говорят, что она, может быть, лучшая в своем деле на всем Восточном побережье. Я думаю, что Карузо может оказаться моей дочерью, Дэйв. И у меня такое ощущение, словно мне в башку забивают гвозди.

## Глава 07


Клет принял душ, оделся и вернулся за стол, мокрые волосы причесаны, взгляд чист и ясен.

— Я и не знал, что у меня есть дочь, пока Гретхен не исполнилось пятнадцать, — сказал он. — Ее мать позвонила мне из обезьянника округа Дейд и сказала, что Гретхен в малолетке и я ее отец. Думаю, Кэнди было глубоко наплевать на дочь, она просто хотела, чтобы я внес залог. Я сделал анализ крови Гретхен, не было никаких сомнений — она моя. Ее в это время из малолетки перевели во временную приемную семью. Она исчезла, прежде чем я мог начать процесс получения опекунских прав. Я два или три раза пытался ее найти. Я слышал, что моя дочь работала на конюшне в Хиалеа, затем начала зависать с какими-то наркоманами, а потом связалась с кубинскими дебилами, считавшими, что взорвать местную телестанцию — это начать политический диалог.

— Почему ты обо всем этом ни разу мне не рассказывал?

— Думаешь, я горжусь тем, что стал отцом ребенка, которого сам оставил в руках садиста? Я говорю о том отморозке, который сделал все то, что ты видел на фотографиях.

Я ждал, пока Клет Персел продолжит рассказ. Его бутылка пива была пуста, и он смотрел на нее, как будто не понимал, откуда она взялась. Он швырнул ее в мусорную корзину и пустым взглядом посмотрел мне в глаза.

— А что случилось с этой сволочью? — спросил я.

— Он переехал в Ки-Уэст. Завел там себе небольшой бизнес по аренде катеров. Возил туристов на рыбалку.

— И где он сейчас?

— Все там же, плавает, — ответил Клет.

Я посмотрел на друга.

— И еще долго будет плавать, — добавил Клет.

Я сделал вид, что не обратил внимания на подтекст.

— Почему ты уверен в том, что именно она пристрелила Голайтли?

— Кэнди присылала мне фотографии, так вот на одной из них они были вместе, всего два года назад. Кэнди опять на игле, говорит, что Гретхен редко появляется, бывает, что пропадает на год. Она не знает, чем наша дочь зарабатывает на жизнь.

— Ты знаешь, кто убил Бикса Голайтли. Клет, ты не можешь скрывать подобную информацию.

— Никто в полицейском управлении Нового Орлеана и на милю не подпустит меня к участку. И когда это они помогали нам с тобой в расследовании? Дэйв, тебя уволили, как и меня. Они нас на дух не переносят, и ты это знаешь.

— А Гретхен знает, что ты ее отец?

— Не уверен. Я видел-то ее от силы пять минут, когда она еще находилась в детском приемнике.

— Твоя дочь знает, что ты живешь в Новом Орлеане?

— Может быть. Не помню, что ей сказал, когда мы встретились. Ей было всего пятнадцать. Сколько пятнадцатилетних девчонок задумывается о том, что говорят им взрослые?

— И на кого она работает, как ты думаешь?

— На кого-то с кучей денег. Говорят, Гретхен получает не меньше двадцати штук за заказ. Она профи, не оставляет свидетелей, и никакого денежного хвоста. У нее нет плохих привычек, и она всегда держится в тени.

— Никаких свидетелей? — повторил я.

— Так точно.

— Она тебя видела?

— После ухода она вернулась и посмотрела на тот проулок, где я прятался, — ответил Клет. — Может, ей показалось, что она что-то видела. Может, просто решила проверить, не оставила ли гильзы. Она насвистывала «Техасскую розу», можешь в это поверить? И не смотри на меня так.


Хелен Суле могла быть жестким администратором и при этом забывать о собственных промахах в профессиональном поведении, от случайных романтических увлечений до засовывания полицейской дубинки в глотку наркоторговцу, который посмел ее оскорбить, но при этом никто не мог сказать, что она несправедлива или боится брать ответственность за свои ошибки.

В среду утром я должен был идти к врачу, и на работе появился только в десять утра. Я просматривал почту, когда Хелен позвонила мне по внутреннему телефонному номеру.

— Я только что говорила с дедом Ти Джоли Мелтон по телефону, — сказала она. — Он пытался с тобой связаться, затем позвонил мне.

— И в чем дело?

— Он говорит, что нашел свидетеля похищения Блу Мелтон, а округ Святого Мартина и пальцем не пошевелил.

— Это не наша юрисдикция, — ответил я.

— Теперь наша. Если показания свидетеля верны, мы только что вступили в игру. Не могу сказать, чтобы я этого хотела, но вот так теперь обстоят дела, приятель. Готова спорить, ты счастлив до небес. Возьми патрульную машину, встретимся внизу.

Мы ехали по двухполосному шоссе к дому Авери Дебланка в Сент-Мартинвилле, расположенному вверх по байю, в сторону от разводного моста и старого кладбища, населенного белыми крестами и склепами. Старик уже ждал, покачиваясь в кресле на веранде, держа свои трости на коленях. Он встал, чтобы нас поприветствовать, стараясь держать свою обезображенную спину максимально прямо.

— Спасибо, что приехали, — сказал он.

Я представил Хелен и помог сесть деду Ти Джоли.

— Не могли бы вы снова повторить то, что сказал вам тот мальчик, господин Дебланк? — попросил я.

— Да чего там рассказывать-то? Мальчишка живет неподалеку, вон там, где орех растет. Он сказал, Что выглянул в окно, что была ночь, и заметил, как белая лодка проплыла вверх по каналу и встала у моего причала, а потом два парня вышли из нее и направились к моему дому. Он сказал, что на носу лодки была нарисована рыба с длинным носом. Сказал, что парни зашли в мой дом и вышли с Блу и что он всех троих разглядел под лампой на крыльце. У них была большая зеленая бутылка и высокие бокалы, что они пили из этих бокалов и смеялись.

— Когда это было? — прервала его Хелен.

— Мальчишка не уверен. Может, месяц назад, может, больше. Ему всего одиннадцать. Он рассказал, что Блу шла с этими парнями к каналу, а потом вдруг прекратила смеяться. Эта парочка схватила ее за руки, а она начала отбиваться от них. Потом они протащили ее вниз по причалу, и, кажется, один из них ударил ее, но мальчишка не уверен, на причале свет только от ночного клуба по ту сторону канала. Мальчуган думает, что мужчина ударил Блу по лицу и швырнул в лодку, она вскрикнула один раз и замолкла.

— А мальчик не пытался позвать кого-нибудь или позвонить в 911?

— Он был дома один. Этот мальчишка ничего не делает без разрешения родителей, — с одобрением в голосе ответил мистер Дебланк.

— Куда отправилась лодка? В каком направлении? — спросила Хелен.

— На юг, в сторону Новой Иберии.

— А почему мальчик только сейчас об этом рассказал? — спросил я.

— Он сообщил, что его мать запретила ему совать нос в чужие дела. Говорил, его мать сказала, что мои внучки недостойные девочки. Что они наркоманки и клеятся к плохим парням. Но он не мог успокоиться, потому что ему нравилась Блу. Потому и сказал мне.

— И вы рассказали об этом помощнику шерифа? — спросил я.

— Я отправился к нему в офис. Он записал все в свой блокнотишко. Брехал, что проверит. Но он не приезжал и не отвечал на мои звонки, а мальчик сказал, что с ним тоже никто не говорил.

Мы с Хелен отправились к причалу. Видавшая виды пристань была сколочена из толстых досок серого цвета, деревянные сваи обвешаны автомобильными покрышками. От дождя канал поднялся и почернел, а его поверхность морщилась от каждого порыва ветра, как старая кожа. Я попытался присесть на корточки, чтобы осмотреть пристань, но согнулся от острого приступа боли в груди, как будто множество корней пытались прорасти и вырваться наружу. На мгновение канал, черные дубы на противоположном берегу и отбеленные склепы на кладбище пропали из фокуса.

— Давай я, Дэйв, — предложила Хелен.

— Дай мне минутку, я в порядке.

— Я знаю. Но давай-ка полегче, приятель.

— Нет, я все-таки это сделаю, — возразил я и присел на одно колено, глотая свою боль, прикоснулся к дереву пристани подушечками пальцев.

— Видишь? Ничего не произошло.

— Ты хоть представляешь, сколько раз за это время дождь поливал причал? — спросила Хелен.

— Да, но мальчишка свою историю тоже не выдумал.

— Может, и нет. Все равно давай-ка поболтаем с помощником шерифа или кто там еще не может слезть своей толстой задницей со стула.

— Взгляни-ка, — я достал карманный нож из слаксов и открыл лезвие. Поверхность балок, из которых состоял причал, была начисто вымыта и имела равномерный серый цвет безо всякого налета, но между двумя бревнами я увидел темные подтеки, как будто кто-то пролил здесь кетчуп. Я отколол щепку и завернул в носовой платок.

— Думаешь, это кровь? — спросила Хелен.

— Посмотрим, — ответил я.

Мы отправились в полицейское управление округа Сент-Мартин, располагавшееся в пристройке здания суда с высокими белыми колоннами, мимо которого когда-то маршировали двадцать тысяч солдат Союза, преследовавших голодных конфедератов в их бесконечном отступлении из Шилоха вплоть до округов Красной Реки в центральной Луизиане.

Помощником шерифа оказался Этьен Поллард. Он был одет в штатский бежевый костюм, синюю рубашку с желтым галстуком и выглядел загорелым и поджарым повелителем всего, что располагалось на его рабочем столе. Рядом с табличкой с его именем на столе стояла сувенирная кружка Уолта Диснея, наполненная множеством разноцветных ручек. Он ни разу не моргнул, пока мы рассказывали ему о цели своего визита, ни единого намека на мыслительный процесс не проскользнуло по его лицу. Наконец он откинулся в кресле и уставился на поток машин, проходящих по площади, и туристов у старой французской церкви на канале. И сморщил лоб:

— И что мне, по-вашему, с этим делать?

Он выбрал слово «этим» — не «похищение», не «нападение», не «убийство». Судьба Блу Мелтон превратилась в неодушевленное «это».

— У нас такое впечатление, что вы не опросили мальчика, который видел похищение Блу Мелтон, — заметил я.

— Вам позвонил старикашка? — вымолвил он, криво ухмыляясь кончиком рта.

— Вы имеете в виду мистера Дебланка? — поправил его я.

— Ну, я так и говорю.

— Да, нам позвонил мистер Дебланк. Он несколько раздражен, — ответил я.

Поллард вытащил спичку изо рта и наклонился к нам.

— Вот какой тут расклад. Блу Мелтон — беглянка. Ее дважды исключали из школы, один раз за курение косячка в туалете. У нее с сестрой репутация гулящих девах. Старик не хочет в это верить. Если всем от этого станет лучше, я пораздумаю над историей мальчишки о том, что кто-то затащил ее в лодку.

— Ты пораздумаешь? — завелась Хелен. — Речь идет о расследовании убийства, а ты пораздумаешь о показаниях свидетеля нападения на жертву и ее возможного похищения?

— Убийства? — переспросил Поллард.

— Ты вообще каким местом слушаешь? — спросила Хелен.

— Какое убийство?

— Блу Мелтон прибило к берегу в округе Святой Марии внутри ледяной глыбы, — ответила Хелен.

— Когда?

— Четыре дня назад.

— Я был в отпуске, мы ездили во Флориду, только в понедельник вернулись, — буркнул Поллард.

— Сегодня среда, — сухо заметила Хелен.

Помощник шерифа достал одну из многочисленных ручек из сувенирной кружки и повертел в руках, внимательно изучая украшавшие ее перышки. На его безмятежном лице не появилось ни одной морщинки, ни малейшего намека на заботу. Ухмылка снова заиграла у кончика рта. Я старался игнорировать мутный, невыразительный цвет его глаз.

— На причале Дебланка мы обнаружили нечто, напоминающее кровь, — сказал я.

Поллард бросил взгляд в коридор, словно ища человека, прятавшегося за дверью в его офис.

— Она была в глыбе льда? — спросил он. — Во льду, в эту погоду?

— Именно так, — ответил я.

Он на минуту завис, затем потряс головой и с идиотской улыбкой от уха до уха заявил:

— А ведь я почти повелся. Это шериф подговорил вас так меня разыграть? — Поллард продолжал пялиться на нас в ожидании, что мы признаемся в розыгрыше.

Мы опросили одиннадцатилетнего мальчишку, который видел, как Блу Мелтон силой затащили на лодку с рисунком рыбы на носу. Он сказал, что рыба как будто улыбалась, но не мог больше ничего добавить к тому, что уже рассказал деду. Во времени ориентировался он неважно, но было очевидно, что мальчуган напуган и готов сказать нам все, что, как ему кажется, мы хотели услышать.

Как же все-таки часто правосудие ускользает от тех, кому оно требуется больше всего, от тех, кто его больше всех заслуживает. И никакой тайны в этом нет, а мы продолжаем смотреть надуманные телевизионные драмы про бравых полицейских именно потому, что зачастую реальность настолько безрадостна, что никто в нее просто не хочет верить.


Когда мы вернулись в Новую Иберию, я отправился в офис нашей местной газеты «Дейли Ибериан». В прошлом месяце разводной мост на Берк-стрит застрял на три ночи кряду, создав настоящую пробку из барж и прочих лодок к северу и югу от моста. Каждую ночь штатный фотограф делал множество фотографий с моста, но в газету попали лишь несколько. Мы сели с ним, и он показал мне все снимки на экране компьютера. Фотограф был благодушным человеком, страдавшим избыточным весом, обливающимся потом и задыхающимся от одышки всякий раз, когда он наклонялся к экрану, чтобы объяснить очередное изображение.

— Луна светила вовсю, а потому освещение у меня было что надо, — сказал он. — Маленькие лодки без проблем проходили под мостом, а некоторые застряли за баржами, вот им-то пришлось подождать. Нашел лодку, что искал?

— Боюсь, что нет, — ответил я.

Он вывел на экран новую партию фотографий, затем еще одну.

— А здесь? — спросил он.

— Вон там, за буксиром. Можешь увеличить? — попросил я.

— Конечно, — ответил фотограф. — Интересно, что ты обратил внимание именно на эту лодку. У руля там явно стоял кто-то; нетерпеливый, он залез вне очереди и еле-еле протиснулся прямо перед носом баржи со сланцем, которая ждала там битых два часа.

Это была изящная белая лодка, сделанная из стекловолокна, с глубоким V-образным корпусом, задранным носом и уключинами на корме для ловли рыбы на блесну в соленой воде. Мне показалось, что это был «Крис-Крафт», но я не был уверен.

— Можешь улучшить резкость на носу? — спросил я.

— Наверное, не слишком, но попробую, — ответил фотограф.

Он оказался прав. Картинку частично заслоняла другая лодка, но я все же разобрал очертания весьма толстой рыбы, напоминающей рисунок из мультфильма. У нее был длинный нос — может, это был марлин, а может, и дельфин-бутылконос. У меня было впечатление, что я уже видел этот рисунок раньше, может, даже во сне. Я попытался вспомнить, но безуспешно.

— Еще фотографии есть? — спросил я.

— Нет, Дэйв, это все, — ответил фотограф.

— Ты девушку на лодке не видел?

— Извини, я просто не обратил на это особого внимания. Ну, может, два парня в кабине сидели, да и то я их помню только потому, что они грубо распихивали все остальные лодки.

— Не помнишь, как они выглядели?

— Нет, прости.

— А как насчет рисунка рыбы на носу лодки? Помнишь какие-нибудь детали?

— Да, похоже было на рисунки, которые во времена Второй мировой на бомбардировщиках рисовали, типа Баггса Банни или там Микки Мауса.

Я поблагодарил его за потраченное время и вернулся к себе в офис. Был уже полдень, и официально я был уже не на службе.

Я проверил почту, позвонил по паре номеров и задумался. Впервые за многие годы у меня не было никаких срочных служебных дел. Так почему же я стоял посреди офиса вместо того, чтобы идти вниз по улице в сторону своего дома, где я сделал бы себе сэндвич с ветчиной и луком и пообедал бы с Алафер?

На мой вопрос существовал только один ответ: Клет Персел рассказал мне о том, что видел, как его внебрачная дочь пристрелила Бикса Голайтли. Мне захотелось отправиться в офис Хелен Суле и все ей рассказать. Или позвонить Дэну Магелли из полицейского управления. Ведь и правда, почему не выложить все как есть?

Ответ: потому что Клет Персел попал бы под конкретный пресс. Свою дочь он не видел с ее пятнадцатилетия, и поэтому опознание ее в качестве убийцы Голайтли было бы проблематичным. Сейчас полицейское управление Нового Орлеана и окружной прокурор округа Орлеан были заняты расследованиями дел полицейских, застреливших неповинных людей во время урагана «Катрина», причем в одном случае копы даже пытались избавиться от чувства вины, спалив тело одной из жертв. Если бы не возможность испортить карьеру Клету, сколько бы времени окружной прокурор уделил поиску наемника, завалившего таких засранцев, как Бикс Голайтли и Вейлон Граймз?

Но совесть моя не сдавалась. Я отправился в офис к Хелен Суле, втайне надеясь, что ее там не окажется, а вопрос сам по себе забудется и разрешится. Она увидела меня сквозь стеклянную дверь и жестом пригласила зайти.

— Ну как, что-нибудь узнал в «Дэйли Ибериан»?

— Собирался написать тебе докладную утром. Фотограф сделал пару кадров белой стеклопластиковой лодки с рыбой на носу. Я так подозреваю, что парни в рубке — это те, кто похитил Блу Мелтон.

— Их видно на фотографии?

— Нет, лиц не разобрать.

— Дэйв, ты сам хотел получить это дело. Присутствие лодки у моста помещает это дело в нашу юрисдикцию. Так что там у тебя?

Я пересказал ей все, что рассказал мне Клет о своей дочери, о ее киллерском призвании, о том, что женщина, которую Бикс перед смертью назвал Карузо, по мнению Клета, была его блудной дочерью, Гретхен. Хелен неподвижно, не моргая, сидела в кресле, ее грудь поднималась и опускалась, руки застыли на списке задержанных, лежавшем на ее столе. Когда я замолчал, в комнате повисла тягостная тишина, я же откашлялся и ждал ее реакции. Прошло не более десяти секунд, но каждая из них казалась вечностью. Наконец она сфокусировала взгляд на мне.

— Меня не интересует непонятно откуда взявшаяся и непроверенная информация о каком-то убийстве в переулке Нового Орлеана, — сказала она. Я начал было говорить, но она меня оборвала: — Ты меня слышал?

— Да, мэм.

— Мой офис — не исповедальня, а я не поп и не психотерапевт. Понял?

— Понял.

— А своему Клету Перселу скажи, чтобы он не вздумал свои проблемы тащить мне в округ.

— Может, ты сама ему скажешь?

— А что, если я тебе башку откручу?

— Я бы попросил не выражаться.

Она встала из-за стола с перекосившимся лицом, ее грудь под натянувшейся блузкой, казалось, была тверже бильярдных шаров.

— Я семь лет была твоим напарником. Теперь я твой начальник, и говорить с тобой буду так, как считаю нужным. Не испытывай удачу, Дэйв.

— Я просто сказал тебе правду. Ты ее слушать не захотела. Моя задача выполнена.

— Ты даже не представляешь, как ты меня злишь, — процедила Хелен.

Может быть, я неправильно подошел к этому разговору. Может быть, я эгоистично вывалил свои угрызения совести Хелен на тарелку. А может, это она передергивала. В любом случае, это был не самый лучший день моей жизни.


Клет Персел поклялся себе найти стрелка, которого Бикс Голайтли назвал Карузо за мгновение до того, как словил три куска свинца прямо в физиономию. Но если Карузо была той самой профи, о которой думал Клет, она никогда не попалась бы на ошибках и не ошивалась бы в закоулках, характерных для целой армии негодяев и отморозков, гордо считавших себя криминальной субкультурой Соединенных Штатов. Лишь редкие преступники попадаются с поличным в момент совершения преступления. Как правило, их останавливают за езду в нетрезвом виде, за просроченные номерные знаки, неработающие поворотники или проезд на красный свет. Их хватают, когда они отказываются платить в баре или они попадаются на пьяной драке с себе подобными в кишащих тараканами мотелях, их сдают проститутки, пытающиеся уйти от облавы. Их пристрастия и желания управляют их жизнью, помещая этих людей в предсказуемые обстоятельства и ситуации снова и снова, потому что они не способны изменить то, кем или чем они являются. Уровень их тупости — частый объект шуток во всех полицейских участках страны. К сожалению, настоящие профи, такие, как высококлассные медвежатники, ювелирщики и наемные киллеры, как правило, умны, в должной мере безумны и хорошо знают свое дело. В своих пристрастиях и вкусах они — типичные представители среднего класса, которые своей речью или поведением практически ничем не отличаются от прочего люда.

В 1980-е годы Клет Персел поймал одного проходимца за подделку чека на своей улице на озере Понтчартрейн. Оказалось, что это профессиональный домушник, разыскивавшийся в семнадцати штатах, и при этом он не только три раза сбегал из-под стражи, но и успешно выдавал себя за священника, нефтяного магната из Далласа, биржевого брокера, автора книг «помоги себе сам», психотерапевта и гинеколога. Когда Клет позже перевозил его к месту отбывания наказания, он спросил этого домушника, к тому времени уже закованного в наручники на заднем сиденье его патрульного автомобиля, как тот умудрился приобрести все эти знания при отсутствии официального образования.

Домушник ответил:

— Да легко. В каждом городе, где я живу, я приобретаю пропуск в публичную библиотеку, ведь содержимое всех книг в этом здании — бесплатно. Еще я читаю каждую статью и каждую колонку в утренней газете, от первой до последней страницы. Неплохая информация за двадцать центов.

— И как это тебе помогает? — спросил Клет.

— Мужик, ты откуда свалился? Какую работу ни возьми, важно то, как ты выглядишь, а не то, что ты умеешь. Засунь себе в карман рубашки несколько авторучек, возьми в руки блокнот, и ты прокатишь за кого угодно.

Клет считал, что Карузо была в Новом Орлеане, в основном, потому, что Фрэнки Джиакано, третий член этой компашки неудачников, пытавшихся поиметь Персела, все еще был жив. Но в какую дыру залезла его дочь? Ее точно не было в черных кварталах, там слишком много полиции. Она также не сунулась бы в места, где на улицах трутся проститутки и дилеры. Нет, вероятно, Гретхен затаилась в каком-нибудь гостевом доме в пригороде или в белом районе для рабочего класса, а может быть, и в районе Тулэйна или Лойолы, где живет и тусуется студенческая братия. И, скорее всего, она по утрам прогуливается по улицам Французского квартала, где в это время на смену бесшабашным вечерним кутилам приходят степенные семейные люди. Они заглядывают в витрины антикварных магазинов на Ройал или посещают собор Святого Луи на Джексон-сквер, а может, просто наслаждаются свежим кофе с горячим молоком и бенье в «Кафе дю Монд».

Пока что единственным человеком, владеющим хоть какой-то информацией о Карузо, был Конт Корбона, также известный как Барон Белладонна, вконец отморозивший себе мозги наркотой на концерте «Роллинг стоунз» в Атламонте, когда закончилось десятилетие хиппи, а их музыка улетела на вертолете, оставив на сцене мертвеца и озверевших байкеров, гонявшихся за меломанами с бильярдными киями.

Клет Персел припарковал свой «кадди» во дворе своего офиса и отправился к магазинчику Конта и Джимми Пятака. Едва переступив порог магазинчика и услышав тоненький перезвон дверного колокольчика, частный детектив почувствовал, что привычная атмосфера улетучилась и теперь здесь ему явно не рады.

— Что стряслось? — спросил он.

— Чего тебе, Персел? — буркнул Джимми, не поднимая глаз от кассового аппарата.

— У меня тут пара билетов на борьбу без правил для Конта, я знаю, что он от этого тащится, — сказал Клет. — Я этих двух борцов разок в Лафайетте застал. Южноамериканский карлик тогда Мистеру Мото в мошонку из духового ружья засадил.

Конт увлеченно стирал пыль веничком из перьев с больших стеклянных банок, наполненных грибами, травами и маринованными земноводными гадами.

— Я ищу киллера по имени Карузо, — сообщил Клет. — Думаю, Конт может меня очень сильно выручить.

— Персел, тут тебе ловить нечего, — сказал Джимми.

— Это личное. Не советую вам, парни, отмалчиваться.

— У меня для тебя новости. Все в этом мире — личное. Как, например, втягивать нас в дело с убийством, — ответил Джимми.

— Я разве не снял Нига и Ви Вилли с вашего хвоста, когда вы ему не смогли выплатить по закладной? — спросил Клет.

— Я за тебя поставил в храме свечку, — ответил Джимми. — Кстати, я за нее даже заплатил.

— Я тебе сейчас заупокойную в том же храме организую, если не перестанешь умничать, — ответил Клет.

— Она была здесь вчера, — вымолвил Джимми.

— Откуда ты знаешь, что это была она?

— Конт ее видел. Не знаю где, не признается.

— Чего она хотела?

— Книгу о Мари Лаво. Потом увидела мой кассовый аппарат и хотела его купить, сообщив, что у нее антикварный магазин в Киз.

— Ты слышишь, Конт? Все верно? — спросил Клет.

Конт не ответил на вопрос.

— Мужики, мне действительно позарез нужна информация. Мне реально нужна ваша помощь, — попросил Клет.

Ни один из них не произнес ни слова.

— Я скажу вам то, что знает только Дэйв Робишо. Я думаю, что Карузо — моя дочь. У нее была дерьмовая жизнь, и по мне, так она заслуживает большего.

Его крик души не возымел воздействия. Он достал из бумажника два входных билета в Арену Нового Орлеана и положил на стол рядом с кассовым аппаратом.

— Конт, я думаю, ты реально будешь в восторге от представления, — сказал Персел. — Я однажды видел Толстяка своими глазами. У него юбка из жира до колен свисала. Он на ринге смотрелся как бритый трехсоткилограммовый хряк. Плюс к этому, от него несло так, что затыкали носы аж на десятом ряду. Этот боец заламывал противников как медведь, надевал им на лицо подмышку, душил их своим салом, пока они не начинали выплевывать его волосы и не просили пощады. Никто не сравнится с Толстяком по жиромассе, но ты лучше посмотри на это сам.

Клет вышел на улицу, закурил и задумался. Мимо него на одноколесном велосипеде проехал мужчина во фраке с раздвоенными полами и в порванной шляпе. На балконе по ту сторону улицы мужчина в майке поливал цветы, а от пальмовых и банановых деревьев исходил едва видимый радужный туман, переливающийся в лучах солнца. На углу, под колоннадой, одинокий темнокожий подросток танцевал чечетку на тротуаре, из магнитофона под звон металлических набоек его туфель доносилось «Когда придут к нам все святые».

«Не то время суток, не то место, не та мелодия, не тот век, не тот пацан», — подумал Клет и попытался вспомнить, когда он в последний раз был столь подавлен, как сегодня. Он не помнил.

Персел почувствовал, как кто-то коснулся его плеча, обернулся и столкнулся взглядом с Контом, соколиным взглядом всматривавшимся вдаль.

— Наша земля, — произнес Конт.

— О чем это ты?

— Сам знаешь.

— Нет, не знаю. Ты говоришь о названии книги?

Конт продолжал отсутствующе смотреть вдаль.

— Я никогда не умел разгадывать шарады, — сказал Клет.

Конт положит в ладонь детективу коробок спичек, на черном атласном ярлыке которого Клет увидел надпись, выведенную серебряным тиснением.

— Это место в округе Терребонн? — спросил Персел. — Это ты мне пытаешься сказать? Карузо оставила это в магазине?

Уголки рта Конта чуть шевельнулись в едва заметной улыбке.


В своем офисе Клет Персел дождался заката и отправился в глубь округа Терребонн, к югу от Ларуза, доехав почти до самого озера Фелисити, где болота Луизианы растворяются в тусклой серо-зеленой черте на горизонте, постепенно переходя в Мексиканский залив. Солнце на западе устало догорало темным апельсином за дымкой не то из труб сахарного завода, не то от горящей травы, а мох на мертвых кипарисах тихо шелестел на ветру. Забегаловка, разрекламированная на коробке спичек как ночной клуб и барбекю, располагалась на небольшом участке в конце грунтовой дороги прямо на краю залива. На деревьях вокруг нее висели разноцветные японские фонарики, и Клету показалось, что с отгороженной веранды за ночным клубом доносились звуки аккордеона, скрипки и ударных.

Персел был одет в голубой спортивный пиджак, серые слаксы, отполированные до блеска туфли из кожи буйвола и недавно прикупленную мягкую фетровую шляпу с перышком за лентой. Перед выходом из автомобиля он прополоскал рот «Листерином», выплюнув жидкость из окна. Затем он снял подплечную кобуру и спрятал ее под сиденьем вместе с тяжелой пружинной полицейской дубинкой с кожаной рукоятью, по форме напоминавшей заштопанный носок. Он зашел в ночной клуб, и его обдало ледяным воздухом от поставленного кем-то на минимальную температуру кондиционера.

Персел сел у бара, положил перед собой сигареты и зажигалку «Зиппо», заказал себе «Будвайзер» и перевел взгляд за окно на последние блики садившегося за заливом солнца и группу людей, играющую в карты в отгороженной веранде. Клет посолил пиво и принялся медленно его потягивать, наслаждаясь каждым глотком во рту и прохладой, скользящей вниз по его горлу, зажигающей внутри него такие ощущения, которые знакомы только таким же алкоголикам, как он сам. Прошло совсем немного времени, но он чувствовал, что она находится в зале. Он не мог объяснить, откуда и как он это понял, но точно знал, что она там. Персел почувствовал присутствие той, что искал, еще до того, как увидел ее отражение в зеркале барной стойки. Он почувствовал запах ее духов еще до того, как она повернулась на высоком стуле, и наблюдал, как она одну за другой бросает монеты в музыкальный аппарат. Клет бросил взгляд на ее талию, открытый пупок и женственные округлости бедер, поймав себя на иррациональной мысли о том, что ему неприятно, что их видят и другие мужчины. Его взгляд упал на ее пышную грудь, скользнул по ногам в обтягивающих джинсах и остановился на мальчишеской стрижке светло-рыжеватых волос. Вместо привычного в отношениях с женщинами эротического влечения Клет почувствовал незнакомое желание защитить ее, ему казалось, что кто-то чужой забрался в его кожу и думал мысли, ему не принадлежащие.

Персел заказал еще бутылку «Будвайзера» и виски на два пальца. Девушка сидела у бара, через три стула от него, и отрешенно постукивала пальцами по барной стойке, как будто бы еще не определилась с выбором. Клет взглянул в зеркало и одним залпом выпил свой виски, пытаясь заполнить огромную пустоту и растущий страх в своей груди. Ему показалось, что содержимое стакана воспламенилось у него внутри, он начал нервно открывать и закрывать свою зажигалку, держа незажженную сигарету между пальцев, чувствуя, как все быстрее бьется сердце.

Она слегка наклонила голову и помассировала шею, глубоко проникая кончиками пальцев в мышцы. Затем повернулась и посмотрела ему в лицо.

— Приятель, чего это ты на меня в зеркало пялишься?

— Я? — вздрогнул Клет.

Девушка не ответила, и детектив спросил:

— Ты со мной говоришь?

— А что, на твоем стуле сидит кто-то другой?

— Ты, похоже, с рук татуировки выводила, это я, наверное, и заметил. Знаю, каково это.

— У меня никогда не было татуировок. Вот ты себе воткнешь в руку иглу, которой пользовался больной СПИДом?

— А откуда тогда шрамы?

— В аварию попала. Мать диафрагму не в тот момент напрягла, вот я и родилась. Это ты так к телкам подкатываешь?

— Староват я для подкатов. При тихой погоде я слышу, как гниет моя печень, а вместо спорта я ползаю, когда напьюсь.

— Ага, поняла, ты говоришь, что стариканам неинтересно, что у меня под юбкой. Не гони.

— Где это ты так говорить научилась?

— В монастыре.

Бармен принес ей напиток в большом стакане, хотя она ничего и не заказывала. Девушка подняла стакан двумя руками и отпила, затем достала из напитка вишенку и положила в рот.

— Почему бы тебе следующий напиток в ведре с трубочкой не заказать? — спросил Клет.

— Неплохая идея, — ответила она. Ее щеки зарделись, накрашенные губы блестели красным блеском. — Я тебя где-то видела.

— Сомневаюсь. Я всегда в разъездах.

— Ты коммивояжер?

— Что-то вроде этого.

— Ты коп.

— Был в свое время. Ушел из полиции.

— Что стряслось?

— Несчастный случай. Пришил государственного свидетеля.

— Пришил, значит, убил, что ли?

— Если честно, то, отбросив коньки, он совершил самый благородный поступок в своей карьере. Но прокуратура разбушевалась, хотя, если честно, всем было на него наплевать.

Собеседница Клета вытащила вторую вишенку из коктейля и положила в рот, держа ее за черенок.

— Может, мне не стоит с тобой разговаривать?

— Как хочешь.

— Ты из Нового Орлеана?

— Разумеется.

— По акценту не скажешь, — ответила она и повернулась на стуле к Клету, слегка разведя бедра в стороны. Ее глаза пытливо скользнули по его лицу и телу. Она поджала губы:

— Чего тебе надо, дорогуша? Хочешь снять легкую девицу на болотах? Я не люблю людей, которые обсуждают шрамы на моих руках. Ни один из них не похож на сведение татуировки.

— Я просто пытался завести разговор.

— Ну, если это все, на что ты способен, то ты полный отстой.

— Я думаю, ты очень красивая девушка. Я никогда не сказал бы ничего, чтобы тебя обидеть.

Клет не хотел этого говорить и не знал, как это у него вырвалось. Его лицо горело от смущения.

— Иногда я неправильно подбираю слова. Я уверен, что тебе нравится бейсбол, танцы на воздухе, барбекю и все такое. Я уверен, что ты хорошая девочка.

— И ты всем незнакомым людям это говоришь?

— Ты выглядишь, как настоящая американская девчонка, вот и все.

— Если тебе так приперло девчонок в барах снимать, мой тебе совет: сядь на диету, прекрати думать своим концом и смени дезодорант. Вот увидишь, результат будет получше.

Клет наполнил свой бокал, но не выпил. Он почувствовал, как его тело наполняется неподъемной душевной и физической усталостью.

— Да ладно, я пошутила. Не все так плохо, — сказала она. — Твоя проблема в том, что ты плохой актер.

— Что-то я не понял.

— Я тебя раньше видела, — девушка посмотрела ему прямо в глаза взглядом, который заставил напрячься все его тело, — ты фанат «Ориолс»?

— Да, хорошая команда. Где бы я ни был, всегда хожу на бейсбол.

— Ты когда-нибудь на выездных играх в Форт-Лодердейле бывал? — продолжила она допрос.

— Стадион называют стадионом Литтл Янки, потому как Янки тренировались там до Ориолс.

— Вот там-то я тебя и видела, точно, — заключила собеседница Клета, смахнув прядь волос со щеки. — А может, я тебя видела где-нибудь еще. Вспомню. Я редко что забываю.

— Ты производишь впечатление умной девушки, держишь себя так и все такое.

— Боже мой, что за бардак у тебя в голове, — бросила она.

— Что ты имеешь в виду?

— Потанцевать хочешь?

— Неуклюжий я в этих делах. Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что у меня в голове бардак?

— Не буду отвечать, пожалею старость.

Девушка подошла к музыкальному аппарату и начала одну за другой забрасывать в него монеты. Несмотря на кондиционер, по телу Клета сбегал пот, а в висках стучала кровь. Он вышел на танцпол и остановился в нескольких сантиметрах от нее. Он чувствовал тепло ее кожи и запах ее волос. Она повернулась и посмотрела ему в лицо, ее глаза в свете ламп стали фиолетовыми.

— Что-то не так? — спросила она.

— Мне пора, — ответил он.

— Может, выпьем?

— Нет, надо позаботиться об одном деле. Извини, приятно было познакомиться, — выдавил Клет.

— Приятель, лучше прикупи себе успокоительное, да посильнее, — посоветовала она на прощание.

— Ты мне очень понравилась. Извини, если я обидел тебя чем-нибудь, — пробормотал в ответ Клет.

Персел вернулся в машину и долго не мог унять дрожь в руках.


Клет думал, что поездка обратно в город успокоит его сердце и даст ему время и возможность рационально поразмыслить о произошедшем, но когда он остановил машину неподалеку от Калмет на парковке около гаража, преобразованного в жилище, в котором залег на дно Фрэнки Джиакано, то все еще был заведенным, как часовая пружина. Не снижая скорости даже на крутой лестнице, он сорвал с петель москитную сетку и выбил тяжелую деревянную дверь. Ошеломленный Фрэнки с открытым ртом, полным еды, сидел в кресле с сэндвичем в руке.

— Ты что, с ума сошел? — смог выговорить он.

— Очень даже может быть, — ответил Клет.

— И на что тебе эта твоя дубина? — спросил Фрэнки, поднимаясь.

— Это часть моей программы по управлению гневом. Колочу вещи, чтобы людям не досталось. Но когда это не срабатывает, принимаюсь дубасить все живое, — ответил Клет, посмотрим, как получится.

Одним ударом он расколол напополам настольную лампу, затем фотографию и стеклянную рамку на стене, затем настала очередь окна, выходившего на задний двор. Затем он направился на кухню, перевернул сушилку, разбил о край стола стоявшие на нем тарелки и начал скармливать в измельчитель мусора в раковине кухонное серебро.

Под оглушительный скрежет машинки он схватил Фрэнки за горло и поволок его к раковине.

— Один из твоих скунсов напел мне, что нос у тебя слишком длинный, — рычал Клет, — давай-ка укоротим его на дюйм-другой.

— Брателло, у тебя что, крыша поехала?

— Когда ты вскрыл сейф Диди Джи?

— Не знаю, может, пару месяцев назад.

— Где?

— В старом офисе Диди Джи.

— Кто нанял стрелка прикончить Голайтли и Граймза?

— Откуда мне знать?

— Ты врешь!

— Да, но дай мне закончить.

— Думаешь, это смешно? — Клет схватил Фрэнки за галстук и мощным рывком отправил его в полет через стул прямиком в стену, добавив хлесткий удар дубиной по сухожилиям с тыльной стороны колена. Фрэнки рухнул на пол, как монах, совершающий коленопреклонение, глаза его намокли, нижняя губа дрожала.

— Не делай этого со мной, мужик, — взмолился он.

— Вставай!

— Зачем?

— Чтобы я тебя в мармелад тут не растоптал.

Фрэнки не сдвинулся с места, и Клет за шиворот рывком поднял его на ноги и толкнул в спальню, по пути пересчитав его головой дверные косяки.

— Пакуй чемоданы, — рявкнул он. — Первым автобусом ты отправляешься в Лос-Анджелес или Нью-Йорк, на выбор.

— Что у тебя на уме?

— Какое тебе дело? Будешь слушать, будешь жить.

— Не понимаю.

— Это потому, что ты тупица.

— Ты пытаешься спасти мою жизнь? Ты отмутузил меня для того, чтобы спасти мне жизнь?

— Да, боюсь, мир не перенесет смерть такого мудреца. У тебя три минуты.

Фрэнки, не говоря ни слова, подскочил к шкафу и начал лихорадочно срывать одежду с вешалок и набивать ею чемодан, распахнутый на кровати.

— У меня ствол в комоде, возьму его с собой.

— Нет, не возьмешь, — ответил Клет.

Фрэнки, не послушав детектива, встал между ним и комодом, открыл верхний ящик и достал черный полуавтоматический пистолет.

— Где это ты себе немецкий «Люгер» раздобыл?

— На выставке оружия.

— Коллекционер из тебя никакой, а такие парни, как ты, зарегистрированные стволы не покупают.

— Это подарок. Один парень мне задолжал, ну я его и взял. Теперь он мой, и у тебя на него нет ни малейших прав. Посмотри, на нем даже нацистские штампы сохранились. Им когда-то пользовался какой-то немецкий моряк. Ему цена не менее двух тысяч баксов.

— Когда освоишься в новой норе, пришли мне открытку, я его тебе пришлю по почте.

Фрэнки пустым взглядом уставился куда-то в угол комнаты, как ребенок, у которого кончились аргументы.

— Ты действительно подкинешь меня на автобусную станцию? Я слышал историю про одного парня, которого ты отвез на озеро, и его больше никто и никогда не видел.

— Я делаю тебе одолжение, Фрэнки. Не упусти свой шанс. — Клет извлек из пистолета обойму и передернул затвор, чтобы убедиться в том, что патронник пуст, затем засунул «Люгер» себе за пояс. — Время ехать.

— Может, все-таки в аэропорт?

— Тот, кто тебя заказал, наверняка отслеживает твои кредитки, а потому за твой билет плачу я из своих денег, а это значит, что ты едешь на автобусе.

— У Бикса было какое-то новое дело, и приносило оно кучу зелени. Но я не знаю, что к чему, и в этом я тебя не обманываю.

— В тот день, когда ты перестанешь врать, в Сикстинской капелле обрушится штукатурка, — ответил Клет.

— Брателло, зачем ты меня оскорбляешь?

Клет на мгновение задумался.

— Ладно, ладно, — примиряюще пробормотал он, — поехали, Фрэнки. Мы еще можем успеть на экспресс до Лос-Анджелеса. Может, тебе там даже понравится. Вот, вытри нос.

## Глава 08


Вам когда-нибудь приходилось слышать от друзей или от психотерапевта, что вы одержимы? Если да, то я подозреваю, что вы, как и большая часть людей с благими намерениями, должны были выбрать одну из двух возможных альтернатив. Вы либо смирились, проглотили чувства и постарались изменить свои эмоции, либо же вы с тяжелым сердцем осознали, что вас оставили наедине с самим собой и проблема, которую вы видите, вовсе не воображаемая, но люди вокруг вас не желают ничего о ней слышать, терпеть не могут, когда о ней говорят, и даже не хотят, чтобы им о ней хоть как-то напоминали ни при каких обстоятельствах.

Я был одержим Ти Джоли Мелтон. Я уже не был уверен в том, что она действительно навещала меня в больничной палате госпиталя на Сент-Чарльз в Новом Орлеане, но у меня не было никаких сомнений в том, что ее послание мне было реальным, хотя, быть может, и отправлено оно было способом, трудно поддающимся определению. Я уже много лет назад отказался от попыток смотреть на мир рационально, и даже избегал людей, веривших в то, что законы физики и причинно-следственные связи помогают понять тайны мироздания, или в тот факт, что свет может попасть в глаз, сформировать в голове образ и направить в кисть руки поэтический импульс, и благодаря этому мы сейчас читаем сонеты Шекспира.

В исчезновении Ти Джоли было лишь три улики, да и те были весьма неубедительными. Я видел групповую фотографию в ее альбоме, сделанную в клубе, где на заднем плане был Бикс Голайтли. В больнице она говорила о том, что боится за свою жизнь из-за того, что знает о выбросе в нефтяной скважине в Заливе. Лодка, в которой похитили ее сестру, вероятно, была моделью «Крис-Крафт» с нарисованной на носу толстой рыбой.

Я упустил еще один элемент этой истории: она была не замужем, но беременна, а неразведенный отец ее ребенка спросил у нее, не хочет ли она сделать аборт.

С чего же начать?

Ответ: забыть все байки про мораль, про всю страсть и болото человеческой сложности, и идти по следу денег. Этот след протащит через городские легенды о сексе, мести и ревности, через приобретение власти над другими, но рано или поздно приведет к вещи, с которой начинается любая мотивация — к деньгам, к набитым «зеленью» мешкам, к падающим с милосердного неба зеленым листочкам, к деньгам, к деньгам, к деньгам — единственному, ради чего человек может пойти на все. Скажем правду — голодающий не внемлет проповедям о добродетельной бедности. В штате Луизиана самый высокий уровень неграмотности и самый высокий процент матерей-одиночек. Здесь мало кто волнуется о темных сторонах казино, о барах, где можно выпить, не выходя из машины, о табачных плантациях и экологической деградации, постепенно смывающей в море южную оконечность штата.

Нефть и природный газ — это наша кровь, будь то хорошо или плохо. Когда я был еще мальчишкой, мой родной штат и его природа напоминали райские кущи. Теперь все иначе, что бы вам ни говорили. Когда группа юристов из университета Тулэйн попыталась подать гражданский иск от имени темнокожего населения сельских трущоб, которые превратились в полигон для захоронения отходов нефтехимии, губернатор по телевидению пригрозил начать налоговое расследование против юристов. Тот же самый губернатор продвигал строительство гигантского мусоросжигательного завода в Морган-сити. При этом в течение всего того времени, что он занимал губернаторское кресло, его рейтинги били все рекорды.

В Луизиане сырая или переработанная нефть находится повсюду, иногда даже в бочках, захороненных в двадцатые годы прошлого века. Рабочий класс присобачивает себе на бамперы наклейки, гласящие «Глобальное потепление — это бред». Бывшего вице-президента Ала Гора превратили в объект насмешек и издевательств за высказывания об опасности таяния арктических льдов.

Прошлой весной, когда ветер дул с юга, я чувствовал запах нефти, стоя у себя на крыльце. При этом в земле подо мной никакой нефти не было. Как огромные клубы едкого черного дыма, она вытекала в огромных количествах из скважины на глубине пяти тысяч футов на дне Залива из-за прорыва обсадной колонны.

Этот выброс снова и снова называют «разливом нефти», однако это не имеет ничего общего с теми событиями, которые происходили к юго-западу от моего родного округа. Разлив подразумевает аварию с ограниченным количеством нефти, как, например, утечки из танкера, происходящие, пока танкер не починят, или же когда пока из него не вытечет все содержимое. Нефть, вытекающая из танкера, не находится под давлением, не горит и не сжигает рабочих на буровой установке.

Даже при окончании буровых работ и возведении очередной скважины при нормальных обстоятельствах все присутствующие на буровой вышке ощущают оттенок напряженной настороженности, помимо чувства выполненной задачи. Сначала ноздри улавливают сырой запах природного газа, напоминающий тухлые яйца, затем сталь буровой установки как будто напрягается, словно ее молекулярная структура превращается в живой организм, затем даже в сорокаградусную жару огромные трубы, выходящие из отверстия в земле, покрываются капельками конденсата, холодными и сверкающими, как серебряные доллары. Кажется, что все сооружение начинает гудеть от своей мощи и интенсивности тех сил, о масштабе которых мы можем только догадываться. Буровик касается панели факельного сжигания для устранения излишнего газа, и огненный шар вздымается в темноту, разрываясь меж облаков и заставляя нас задуматься о том, не слишком ли мы самоуверенны в своей гордости технологическим прогрессом.

Когда буровая коронка попадает в так называемый слой легкой нефтеотдачи, неожиданно проникая в нефтегазовый купол, отсутствие противовыбросовых устройств немедленно дает о себе знать. Неограниченный объем ископаемых остатков и природного газа, запертых под землей на сотни миллионов лет, выбрасывается за считаные секунды через одно отверстие, выплевывая трубы, буровой раствор, соленую воду и гейзеры песка через буровую платформу, неся разрушения, сопровождаемые какофонией звуков, словно огромное кладбище металлолома падает с неба. Первая же искра у устья скважины воспламеняет природный газ, и этот взрыв пламени настолько яростен по своей температуре и скорости, что плавит стойки буровой платформы, а стальные кабели превращает в горящие нити. За минуты буровая платформа становится похожей, на модель, сделанную из горящих спичек.

Мой отец, Большой Олдос, заготовлял мех на острове Марш и промышлял рыбной ловлей, а в межсезонье подрабатывал на площадке верхового на буровой в Мексиканском заливе. Он был безграмотен и безответственен, с трудом говорил по-английски и никогда не уезжал от дома дальше Нового Орлеана. Он также не понимал, как и почему мир народа Каджунов, в котором он родился, подходил к концу. Измены моей матери наполняли его стыдом и злостью и вводили в замешательство, а она не могла понять его алкоголизм, драки в барах и очевидную целеустремленность в проигрывании их мизерного дохода за столами для игры в бурре или на скачках.

Большой Ол погиб при выбросе, когда я был во Вьетнаме. Его тело так и не нашли, и я часто думал о том, сильно ли он страдал перед смертью. Иногда он мне снился стоящим по колено в море, показывающим мне большой палец, словно все было в порядке, в каске, съехавшей с головы, среди волн, рябивших от капель дождя. Я не знаю, какой смертью он умер, но в одном я был полностью уверен: мой старик ничего не боялся на этом свете. И сердцем я знал, что в ту ветреную ночь многие годы назад, когда труба вылетела из дырки в земле, Большой Ал пристегнул карабин троса к ремню и прыгнул в темноту с храбростью десантника, покидающего борт самолета. Я знал, что, когда он летел к воде, за мгновения до того, как на него обрушилась вышка, его последние мысли были обо мне, моем сводном брате Джимми и моей матери, Алафер Мэй Гуиллори. Он умер с тем, чтобы наша жизнь была лучше, и я всегда верил в это.

Мне кажется, что слово «разлив» вряд ли адекватно описывает судьбу людей, заживо сгорающих в рукотворном аду.


Мои раздумья, тем не менее, ни на сантиметр не приближали меня к раскрытию исчезновения Ти Джоли или похищения и убийства ее сестры Блу. Когда я в четверг вернулся домой с работы, Алафер читала глянцевый журнал за кухонным столом, а Снаггс и Треножка сидели на открытом окне за ее спиной. На Треножке красовался подгузник.

— Как дела, Алфенгеймер? — спросил я.

— Дэйв, завязывай уже с глупыми кличками, — ответила она, не отрывая глаз от журнала.

— Завяжу. В один прекрасный день. Может быть. Что читаешь?

— В Берк-Холл в университете Луизианы проходит выставка работ Пьера Дюпре. Не хочешь прокатиться?

— Да не очень.

— Что у тебя к нему?

— Ничего. Просто он из тех парней, внутри которых живет кто-то еще, с кем он нас всех знакомить не торопится.

— Картины у него неплохие, взгляни, — она протянула мне журнал.

Я кинул безразличный взгляд на страницы и протянул руку, чтобы вернуть ей журнал. Если бы я закончил это движение, ничего из того, что произошло в следующие дни, недели и месяцы, вероятно, не состоялось бы, и, возможно, мы все были бы за это признательны судьбе. Но об этом теперь остается только гадать. Я не мог отвести взгляд от фотографии картины на второй странице статьи. На ней была изображена обнаженная женщина, откинувшаяся на бордовой софе, с белым полотенцем, прикрывавшим ее лоно. Она таинственно улыбалась, а на волосах, собранных в пучок, за головой, лежали крошечные желтые мазки, похожие на лютики. У нее была лебединая шея, миндалевидные глаза и темные, как шоколад, соски. Из-за позы груди лежали мягко, едва возвышаясь над телом, которое, казалось, было мягким и теплым, как загорелый хлебный мякиш.

— Дэйв, ты побелел, — заметила Алафер.

— Взгляни на женщину на диване, — сказал я, возвращая ей журнал.

— И?

— Это Ти Джоли Мелтон.

Она покачала головой, начала что-то говорить, но осеклась. Моя дочь задумчиво почесала бровь, словно ее укусил комар, недовольная руслом, в которое направился разговор.

— Она напоминает туземку-таитянку с картины Гогена, — осторожно заметила она, — таких портретов множество. Не придумывай.

— Думаю, ты ошибаешься.

— Я знаю Ти Джоли. Это не она.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Я не могу этого доказать, но в наших жизнях происходит еще что-то, что ты отказываешься признавать.

— Может, поделишься?

— Тебе чудятся разные события с Ти Джоли Мелтон. Молли об этом знает, и я знаю, и Клет.

— Зачем мне воображать что-либо насчет Ти Джоли?

— Для тебя она — олицетворение утраченной невинности. Она — девушка-каджунка твоей молодости.

— Ну, хотя бы честно.

— Ты сам спросил.

— Ты ошибаешься.

— Ты слушаешь на айподе песни, которые не слышит никто, кроме тебя.

— Не знаю, как ты, а я сделаю сэндвич с луком и ветчиной, хочешь?

— Я их уже приготовила, в холодильнике. А еще яйца с пряностями. Они там же.

— Очень ценю.

— Ты сердишься?

— Я никогда не сердился на тебя, Альф, ни разу за всю твою жизнь. Так ведь?

— Я не хотела сделать тебе больно.

— Мне не больно.

— Ты хочешь поговорить с Пьером Дюпре? — спросила она.

— Если найду его.

— Я видела его утром. Он в своем доме в Жеанеретте. Я поеду с тобой.

— Тебе вовсе необязательно делать это.

— Думаю, надо, — возразила она.

— Он тебе не нравится?

— Думаю, скорее нет.

— А почему?

— Вот это меня в нем и беспокоит. Я не знаю, почему он мне не нравится, — ответила Алафер.


Дом Пьера Дюпре в предместьях Жеанеретта был построен рабами на топях в 1850 году и назван его первыми владельцами «Плантация Кру ду Суд». Солдаты Союза разграбили его, порубили пианино на дрова и готовили еду прямо на паркетном полу, отчего стены и потолок почернели. Во времена Восстановления какой-то саквояжник60 купил его на налоговой распродаже и позже сдал в аренду одному типу, которого до Эмансипации называли «свободным цветным человеком». К 90-м годам позапрошлого века Восстановление и регистрация чернокожих избирателей были аннулированы, и власть перешла обратно в руки той же самой олигархии, что правила штатом до Гражданской войны. На смену рабству пришла система аренды заключенных, созданная человеком по имени Сэмюэл Джеймс, который превратил плантацию Ангола, названную так благодаря происхождению трудившихся на ней работяг, в тюрьму «Ангола» — пять тысяч квадратных акров сущего ада на берегу реки Миссисипи.

Затем дом Пьера Дюпре был вновь выкуплен той же самой семьей, что и его построила. К несчастью для семьи, один из ее потомков сошел с ума, заперев себя в особняке, сады вокруг превратились в непроходимые джунгли, а тайваньские термиты превратили стены и подпорные балки во что-то наподобие сыра с дырками.

Наконец особняк был приобретен семьей Дюпре. Они не только восстановили его, заново отстроив фундамент, но и привели в порядок территорию. Превратили склон, на котором стоял дом, в террасу. Со временем все поместье стало произведением искусства. Эта семья при восстановлении бараков, где когда-то жили рабы, использовала исключительно старые породы дерева и кирпич от разбора старых домов, и даже квадратные гвозди восемнадцатого века, за которыми они специально ездили во Францию.

Я позвонил заранее и был весьма удивлен щедростью натуры Пьера Дюпре, когда я спросил, можем ли мы с Алафер навестить его дома после обеда.

— Я был бы крайне рад, господин Робишо, — ответил он. — Вечером я должен буду отбыть на свою выставку в университет, но буду счастлив принять вас на раннем ужине, накроем что-нибудь простое на террасе. Попрошу повара что-нибудь сообразить. Уверен, вам понравится. До встречи.

Он повесил трубку, прежде чем я успел что-нибудь сказать.

Когда мы свернули с двухполосного шоссе на подъездную аллею плантации, художник уже ждал нас у входа. Газоны и сады уже накрыла тень, камелии были в самом цвету, и солнце играло в кронах дубов, которым было не меньше двухсот лет. Дюпре был одет в темный костюм и жилетку, бледно-голубую рубашку с тиснением в виде брильянта и люминесцентно-розовый галстук. Он галантно открыл Алафер дверь машины и во всем был образцом джентльмена. Тем не менее что-то внутри не давало мне покоя, помимо физической силы, которой, казалось, веяло от его одежды, сшитой лучшими портными, но я никак не мог понять, что это.

— Не хотите ли осмотреть поместье? — спросил Пьер.

— Не хотим занимать слишком много вашего времени, — ответил я, — я просто хотел задать вам пару вопросов.

— А вы знаете, что здесь живут привидения? Пять взбунтовавшихся рабов и белый подстрекатель были повешены вон там, прямо на дереве рядом с домом. Иногда люди видят их в тумане.

Я хорошо знал эту историю, но все это произошло в предместьях Сент-Мартинвилла, а не в Жеанеретте. Не знаю, зачем он позаимствовал эту историю, ведь детали казни и степень ее бесчеловечности были просто отвратительными.

Хозяин поместья взглянул на меня, потом на Алафер и, похоже, понял, что история не показалась нам забавной.

— Ужин ждет нас на террасе. Повар придумал новый рецепт — креветки, зажаренные в грибной панировке. Пробовали что-нибудь подобное?

— Нет, — честно ответил я.

— Думаю, к этому можно пристраститься, — подмигнул он.

Дюпре улыбался, и я не совсем понимал, почему. Уж не намеренно ли он использовал слово «пристраститься»? Я услышал какой-то звук над своей головой, посмотрел наверх сквозь завесу солнечных лучей, падавших на листья деревьев, и заметил Алексиса Дюпре, разглядывающего нас с веранды второго этажа.

— Дедушка рассказал мне о вашем визите в наш офис в Новом Орлеане, — сообщил Пьер. — Не беспокойтесь, господин Робишо, мой дорогой дед временами путает вещи и, вместо того чтобы признать это, держит глухую оборону. Пожалуйста, давайте присядем.

Я не хотел присаживаться, и с каждой минутой мне становилось все труднее и труднее оставаться вежливым, но вмешалась Алафер:

— С удовольствием отведаю креветок, Пьер, — сказала она.

Я с негодованием посмотрел на нее, но моя дочь сделала вид, что не заметила моего взгляда. Ничего не оставалось, как сесть за стол на террасе, обдуваемой прохладой раннего вечера под уставшими лучами позднего солнца на Байю-Тек. В тени раскрывались бутоны ночной красавицы, я чувствовал близость конюшен и порывы ветра, приносящие пыль цвета корицы с тростниковых полей. Посреди стола стоял серебряный поднос с графином бренди и несколькими хрустальными бокалами. Неподалеку от французских дверей застыл мольберт с незаконченной картиной. Я попросил разрешения взглянуть на нее.

— Конечно же, — радушно ответил Дюпре.

Сцена, запечатленная на холсте, казалось, была наполнена особым, не присущим ей смыслом: видавший виды деревянный дом с желобами и коньками, овощные грядки у ручья, тенистые дубы, граммофон во дворе, гитара на ступенях, ведущих на веранду, и никаких людей или животных.

Я вернулся за стол. Алафер недавно обвиняла меня в одержимости, и я начинал задумываться о том, что она может оказаться права.

— Моя картина чем-то вас обеспокоила? — спросил Дюпре, глаза его горели непроницаемым пламенем доброй воли.

— Да, обеспокоила, — ответил я, но не успел продолжить, так как зазвонил мой телефон. Я хотел было уже отключить звонок, но затем увидел, кто хочет со мной говорить. — Извините, я должен ответить.

Я встал из-за стола, прошел мимо деревьев и присел на склоне с видом на канал.

— Где ты? — спросила Хелен.

— В доме Пьера Дюпре в Женеаретте.

— Клет Персел с тобой?

— Нет, не видел его.

— Мне только что звонил Дэн Магелли из полицейского управления Нового Орлеана. Вчера вечером в туалете на автобусной станции Бэтон-Руж пристрелили Фрэнки Джиакано. Три пули в голову, прямо в кабинке. Соседи Джиакано сказали, что он покинул дом в сопровождении мужчины с антикварным кабриолетом «Кадиллак». Кассир автобусной станции опознал Джиакано по фотографии и сказал, что билет в Лос-Анджелес ему купил мужчина, по описанию напоминающий Клета Персела.

— Клет сел с ним в автобус?

— Нет, только оплатил билет.

— Так с чего же подозревать Клета в убийстве, совершенном в Бэтон-Руж?

— Спроси Дэна Магелли. Послушай, Дэйв, если увидишь Клета Персела, скажи ему тащить свою толстую задницу ко мне в офис.

— Есть, босс, — ответил я.

— И не умничай. Я вне себя от ярости.

— По какому поводу?

— Что ты забыл в доме Дюпре?

— Сам не знаю.

Она хмыкнула и повесила трубку. Когда я вернулся за стол, Алафер и Пьер уплетали гигантские креветки, зажаренные в толстом золотистом кляре.

— Угощайтесь, мистер Робишо, — пригласил он, — так что вы хотели сказать о моей картине?

— Она напоминает мне песню группы «Тадж-Махал» под названием «Прекрасная креолка». Ее написал Миссисипи Джон Херт, но исполняет именно эта группа. Там поется о загородном доме, о саде и о блюзах на граммофоне.

— Неужто? — переспросил Пьер.

Боковым зрением я почувствовал на себе взгляд Алафер.

— Каджунская певица по имени Ти Джоли Мелтон подарила мне запись этой песни, когда я лежал в больнице в Новом Орлеане.

Дюпре мило кивнул, его взгляд светился добродушием солнечного света, пробивающегося сквозь кроны деревьев. И тут я понял, что же мне в нем не нравилось. Его глаза непрерывно лгали. Я уверен, что он мог бесконечно долго не сводить с людей внимательного и даже участливого взгляда, полного практически вечной любознательности, при этом ни на секунду не показывая свои истинные мысли, в которых он в это время расчленяет души своих собеседников.

— Сегодня я видел фотографию одной из ваших картин на выставке в университете. Обнаженная женщина на софе это Ти Джоли, не так ли?

— Боюсь, я не знаю, о ком вы говорите, — ответил Пьер, вгрызаясь в креветку и не прекращая жевать, наклонившись на тарелкой, но ни на мгновение не отводя своего взгляда от моего.

— Это ее сестру выбросило на песок в глыбе льда к югу отсюда.

Дюпре вытер рот салфеткой:

— Да, слышал об этом. Как можно оказаться в глыбе льда в Мексиканском заливе?

— Всех это интересует, не так ли? — спросил я. — Ти Джоли раньше пела в паре клубов у Байю-Бижу. Вы бываете в клубах в Байю-Бижу?

— Нет, не имел такого удовольствия.

— Вот это совпадение, так совпадение, — сказал я.

— Какое совпадение?

— Вы создаете портрет женщины, похожей на Ти Джоли. Потом вы пишете место, почти точно воспроизводя песню, которую она дала мне на айподе. Но о ней вы никогда не слышали. Мне только что звонили насчет Фрэнки Джиакано. Свое офисное здание вы приобрели у его дядюшки Диди Джи. Вчера ночью кто-то размазал мозги Фрэнки по туалетной кабинке автобусной станции в Бэтон-Руж.

Дюпре положил креветку на тарелку. Похоже, он собирался с мыслями.

— Я не понимаю, почему вы так агрессивны, мистер Робишо. Хотя это, пожалуй, не совсем честно. Позвольте высказать догадку. Весь вечер вы поглядываете на графин. Если вы хотите бренди, просто налейте себе. Я этого делать не буду. Никаких оскорблений, но ваша история известна всем. Я восхищаюсь тем, как вы смогли восстановить свою жизнь и карьеру, но мне не нравятся ваши намеки.

— Дэйв задал вопросы просто и без подвоха, почему бы тебе на них не ответить? — спросила Алафер.

— Мне кажется, я уже ответил, — заявил Дюпре.

— Почему же тогда просто не сказать, что образ твоего натюрморта тебе навеяла песня? В чем тут проблема? — спросила Алафер.

— Когда это ты стала искусствоведом? — ответил вопросом на вопрос Пьер.

В этот момент отворилась застекленная дверь, и на террасу вышел Алексис Дюпре. Уголки его рта отвисли, одет он был в серую рубашку с длинным рукавом с застегнутым воротником и манжетами, хотя день выдался теплым. Его осанка была нелепой комбинацией жесткости и хрупкости, а параллельные шрамы на щеке казались половиной кошачьих усов.

— Что вас сюда привело? — спросил он.

— Ошибка, — ответил я.

— А это еще кто? — спросил старик у Пьера, сощурив глаза то ли от любопытства, то ли от подозрения.

— Это моя дочь, сэр. Проявите толику уважения, — ответил я.

Алексис Дюпре поднял палец:

— Кто ты такой, чтобы поправлять меня в моем доме?

— Пойдем, Альфенгеймер, — сказал я.

— Что вы сказали? Ваффен?

— Нет, дедушка, он просто назвал свою дочь детским прозвищем. Все в порядке, — встрял Пьер.

Мы с Алафер встали из-за стола и направились к машине. Вдруг я услышал шаги у меня за спиной.

— Я просто не могу поверить, что вам хватило наглости так разговаривать с узником концлагеря. Мой дед побывал в лагере смерти, там погибли его брат, сестра и родители. Он выжил только потому, что его выбрали для медицинских экспериментов. Или вы всего этого не знали? — выпалил Дюпре.

— Возраст или история вашего дедушки не оправдывает его грубости, — ответил я. — Я также думаю, что с рассудком у него все в порядке. Мне кажется, что страдания других людей — постыдное прикрытие.

— Может, вы и бросили пить, мистер Робишо, но вы все равно пьяница и белый мусор. Возьмите мисс Алафер и убирайтесь с моей земли. Думаю, только такой глупец, как я, мог пригласить вас сюда.

— Как вы меня только что назвали? — переспросил я.

— То, как я вас назвал, никоим образом не связано с историей вашего рождения. Термин «белый мусор» относится скорее к состоянию души, — ответил Пьер, — вы ненавидите успешных людей, тех, у кого есть деньги и которые заставляют вас признать, что вы — неудачник. Думаю, это не самая сложная для понимания концепция.

— Еще раз такое скажешь, и будешь сожалеть об этом всю свою жизнь, — медленно процедила Алафер.

— Я бы на вашем месте послушал, — заметил я, — у нее черный пояс, башку в два счета снесет.

Пьер Дюпре повернулся к нам спиной, вернулся на террасу и зашел в дом, где его ждал дед, словно оставляя позади себя мерзкую нечисть, которая по несчастному стечению обстоятельств пересекла крепостной ров и попала в замок.

Мы отъехали, а я пытался понять, что только что произошло. Может быть, я дожил до тех лет, когда мне стало наплевать на оскорбления? Еще несколько лет назад моя реакция на слова Пьера Дюпре была бы совсем иной, и я поймал себя на мысли о том, что это понравилось бы мне больше, чем та пассивность, которую я продемонстрировал.

— Больше не буду называть тебя этими глупыми именами, Алафер, особенно когда рядом с нами чужие люди, — произнес я.

— А с чего старикан взорвался-то?

— Ему показалось, что я сказал Ваффен. Ваффен СС были элитными нацистскими подразделениями, знаменитыми своим фанатизмом и беспощадностью. Они казнили британских и американских военнопленных и работали в некоторых лагерях смерти. Наши пехотинцы, как правило, просто пристреливали их, когда те попадали им в руки.

— Думаешь, мы там перегнули палку? — спросила она. — Семья старика все-таки сгорела в печи.

— Пьер Дюпре не просто получил удовольствие от рассказа о повешении негров и белого сторонника отмены рабства на его земле, он даже приврал при этом. Затем он воспользовался тяжелыми страданиями своего деда, чтобы заставить других испытать чувство вины. Не ловись на его удочку.

Мы проезжали мимо поля сахарного тростника, раскачивающегося на ветру, пыль поднималась между рядами, как вдруг на шоссе перед нами возник трактор с прицепом, полным тростника. Алафер резко вывернула руль вправо, нажав на звуковой сигнал и выбрасывая гравий из-под колес. Дочь взглянула в зеркало заднего вида, ее ноздри раздувались, глаза расширились.

— Господи, — вымолвила она, — я заговорилась и совсем не заметила этого парня.

Мы многого не замечаем. Но нет пророка в своем отечестве.

## Глава 09


Клет сидел в металлическом кресле в комнате для допросов на расстоянии чуть больше десяти метров от камеры, в которой провел последние три часа. Дэн Магелли был не в духе. Он стоял по — фугую сторону стола от Клета, руки в боки, пиджак оттянут назад. Полицейский громко дышал, а его ухоженный вид и обычное самообладание, похоже, не сдерживали натиск нахлынувшей на него злости.

— Твои отпечатки обнаружены в квартирах двух убитых, — громыхал он, — у нас есть свидетель, видевший тебя с Фрэнки Джиакано, непосредственно перед тем, как его пристрелили. У нас есть запись твоего разговора с Биксом Голайтли, которую ты сам сделал за несколько часов до того, как его прикончили в Алджирсе.

— Ага, а ты обыскал мою квартиру и офис без ордера, — ответил Клет.

— Ты отрицаешь, что довез Фрэнки Джи до автобусной станции и купил ему билет?

— А что, избавление. Нового Орлеана от медвежатника — это преступление?

— Ты заплатил наличными за его билет до Лос-Анджелеса. С каких это пор ты начал финансово помогать социопатам?

— Видел однажды, как Фрэнки бездомному четвертак подкинул. Ну и подумал, что не такой уж он и плохой. Если не считать того, что он четвертак бомжу в глаз вкрутил и тот с тех пор им ничего не видел.

— Среди моих сослуживцев достаточно людей, которые с удовольствием подвесили бы тебя за кишки на мясницком крюке.

— Это их проблема. Кстати, ты в курсе, что Диди Джи реально сделал это с одним парнем?

— Я знаю, что ты не последовал за автобусом в Бэтон-Руж с тем, чтобы пристрелить Фрэнки в сортире. Но некоторые из моих коллег считают, что ты достаточно отмороженный, чтобы пойти на все. Когда я выйду из этой комнаты, мне этих людей придется убеждать в том, что они взяли не того парня. Зачем ты купил Фрэнки билет из города?

— Бикс Голайтли и Вейлон Граймз мертвы потому, что пытались меня поиметь. Фрэнки был их партнером. Я и решил, что он следующий. Но с меня хватило. Фрэнки, конечно, мешок с дерьмом, но он не заслужил того, чтобы его мозги размазывали по унитазу.

— То есть ты защищал Фрэнки всей теплотой своего сердца?

— Называй это как хочешь, Дэн.

— Как ты думаешь, кто пришил Граймза и Голайтли?

— Моя работа гоняться за сбежавшими из-под залога уголовниками и фотографировать, как мужья пялят служанок.

— Скажу тебе честно. Единственное, что не позволяет прокуратуре предъявить тебе обвинение в убийстве — это тот факт, что свидетели видели, как кто-то гораздо меньше тебя в одежде, как из вестерна, покидал мужской туалет сразу после того, как Фрэнки пошел на заплыв в луже собственной крови. Надо бы тебе знать, Клет, кто твой настоящий друг.

— Я могу идти?

— Нет. Ты арестован.

— За что это, интересно?

За хранение краденого. Помнишь немецкий «Люгер» под креслом твоей машины?

— Я отобрал «Люгер» у Фрэнки Джи. Не хотел я, чтобы он мне пулю в зад загнал.

— Ну, значит, Фрэнки все-таки достал тебя, хоть из мешка для трупов. Как это тебе нравится?

— Откуда украли «Люгер»?

— Посмотрим, сможет ли это выяснить твой адвокат до того, как ты пойдешь на сделку со следствием.

— Зачем это тебе, Дэн?

— Мы можем держать тебя взаперти как ключевого свидетеля хоть целую вечность. Обвинение в хранении краденого — это лишь чтобы коллегам подыграть. Они, конечно, обвинят меня в том, что я делаю поблажки тебе и Дэйву, но в конце концов все об этом забудут. Не надо, не стоит благодарности. Одно удовольствие подставлять за вас двоих задницу.

— Ты поставил мой «Кадиллак» на штраф-стоянку. Закрыл меня по кое-как сшитому делу. Твои коллеги — тупицы. И я должен быть тебе благодарен? — Клет потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него усталость, и глянул в сторону окна. — Посади меня в одиночку, ладно? Что-то не тянет меня в общую камеру.

— Ты защищал Фрэнки Джи от кого-то?

— Да от того неизвестного мне чувака, который хотел его прикончить.

— Так от кого же?

Клет, казалось, надолго задумался, прижав лоб к тыльной стороне ладони, словно роденовский мыслитель. Затем он поднял взгляд на Дэна Магелли, как будто только что принял решение всей своей жизни:

— Я видел разносчика с тележкой со жратвой, направлявшегося к общей камере. Если ты меня туда не упечешь, можно мне все-таки сэндвич и кофе? — спросил он.


По мнению Клета, лишь немногие люди действительно понимают, что такое тюрьма и каково это сидеть взаперти, независимо от длительности пребывания. Людей запирают в тюрьмах не просто потому, что они совершили преступление. Совершение преступления — это второстепенный вопрос, блекнущий по сравнению с основным — тем, что тюрьма — это дом для дефективных и часто беспомощных людей, которые просто не могут выжить на воле. Во времена, когда мелким правонарушителям приходится стоять в листе ожидания, чтобы отсидеть свой срок, практически все заключенные, отбывающие серьезные сроки в тюрьме округа, штата или федеральной тюрьме, представляют собой не только патологических тупиц, но и находятся там по своей воле. По крайней мере, в это свято верил Клет.

Из собственного жизненного опыта он знал, что во многих аспектах тюрьма — это не больше, чем самый захудалый бар, открытый допоздна, без окон, без часов работы и без прямого солнечного освещения. Как только ты благополучно прибываешь туда, время останавливается, а все сравнения отмирают. Неважно, насколько ты изуродовал свою жизнь, неважно, насколько постыдными, унизительными, трусливыми и порочными были твои поступки, рядом всегда найдется парень, которому жизнь сдала карту еще хуже, чем твоя, или совершивший еще больше зла, чем ты.

Самый большой недостаток сидения за решеткой, однако, состоит вовсе не в том, как медленно тянется время. Это осознание того, что ты на своем месте и что ты запихнул себя в клетку только для того, чтобы кто-то другой кормил и заботился о тебе. Груднички бывают самых разнообразных цветов и размеров, а некоторые покрыты татуировками от ладоней до подмышек, и вовсе не удивительно, что матерые рецидивисты зачастую являются завсегдатаями топлес-баров.

Вовсе не все эти мысли мелькали у Клета в голове, но некоторые всплывали, и каждая касалась его самого. Он уже давно потерял счет всем камерам и комнатам для допросов, в которых ему довелось побывать, и количеству раз, когда его сажали на цепь и отвозили на утреннее судебное заседание под осторожные взгляды профессиональных злодеев. Было ли случайностью, что он снова и снова оказывался среди них, пытаясь рационализировать свое поведение, глядя на залитое мочой отверстие в полу под звуки дубинки, которой ночной смотрящий проводил по решетке камер, делая вечерний обход? Однажды попав за решетку, негодяи никогда надолго не покидали это место. Они знали друг друга, делили иглы и женщин так, как попрошайки делят тряпки, распространяя свои болезни без сожаления и взаимных упреков. Для большинства из них карта судьбы была сдана в день их рождения. А чем мог оправдать себя Клет?

Светильник в его камере был сломан и непрестанно мерцал, словно раненое насекомое, заставляя его постоянно моргать, пока его веки не стали царапать глазные яблоки, как наждачная бумага. Камера была выкрашена в желто-серый цвет и все еще сохраняла отметины от воды и вздутия краски после пяти дней затопления во время урагана «Катрина», когда тюремщики оставили заключенных кваситься в собственных экскрементах, пока их не спасла группа помощников шерифа из округа Иберия. Стены были испещрены рисунками гениталий, на потолке красовались имена заключенных, выведенные свернутыми в трубку и подожженными газетами, наверное, во время шторма. Унитаз не имел крышки, а его обод был покрыт засохшей массой, о которой Клет даже не хотел думать. Он лег на металлическую койку у задней стены, прикрыв глаза рукой, и подумал о том, почему люди всегда испытывают чувство сострадания по отношению к политическим заключенным. Политические заключенные хотя бы могли утешаться тем, что не сделали ничего дурного, чтобы заслужить подобную участь. Подонки же знают, что они искали свой путь в желудок этого монстра намеренно, упорно, как навозный жук копает себе нору в куче дерьма.

В 8:15 утра надсмотрщик открыл дверь камеры Клета. Этот человек всю свою жизнь проработал в системе, и глубокие складки на темном лице делали его похожим на сморщенный изюм.

— Тебя выкупили, — сообщил он.

— Кто там, Ниг Роузуотер? — спросил Клет.

— Ниг Роузуотер в такое время не просыпался со времен Второй мировой войны.

— Так кто же внес за меня залог?

— Женщина.

— Какая?

— Мне откуда знать? Почему бы тебе не валить отсюда вместе со своими проблемами, Персел?

По какой-то причине эта фраза и ровность тона надсмотрщика беспокоили Клета, но он не мог понять, почему.

— Я тебя чем-то напряг?

— Да, своим присутствием, — ответил тюремщик.


В вестибюле по другую сторону стойки выдачи личных вещей стояла девушка, которую он встретил в ночном клубе в округе Терребонн. Ее волосы цвета ореха светились на фоне залитой солнечным светом улицы.

— Ты внесла мой залог? — спросил Клет удивленно.

— Ты же не сбежишь из-под него?

— Откуда ты знаешь мое имя? Как ты узнала, что меня закрыли?

— Есть у меня дружок в транспортном управлении, так он пробил твой номер. Я звонила тебе в офис, и твоя секретарша сказала мне, где тебя искать.

— Что-то не верится. Мисс Элис не дает такую информацию.

— Пришлось приврать. Я сказала, что я твоя племянница и дело не терпит отлагательств, — с ее плеча свисала бледно-голубая тканевая сумочка с тиснением в виде индейского орнамента. Она открыла ее и протянула Клету его зажигалку «Зиппо». — Ты оставил ее на барной стойке в клубе. На ней глобус и якорь, думаю, ты не хотел бы ее потерять.

— Вот это точно, — ответил Клет.

— Почему ты так быстро убежал из клуба? Ты обидел меня.

— Я не хотел, прости.

— Легко же тебя вывести из себя. Может, тебе таблеток счастья попить?

— В свое время напился, еле с них слез.

— Я жду, — сказала она.

— Чего?

— Ты собираешься пригласить меня на завтрак или как?

— Пойдем в «Кафе дю Монд», там утром лучше всего. Совсем другая публика, не та, что вечером и ночью. Да и весь Квартал такой же. Ты знаешь, за что меня упекли?

— Подозревали в краже или что-нибудь в этом роде?

Они уже вышли на улицу и шли неспешно среди утренней свежести и звуков города.

— Меня подозревали в убийстве, — сказал Клет.

Девушка отпирала дверь своей арендованной «Хонды», всматриваясь в поток машин, и, казалось, не слушала его:

— Да ну? — хмыкнула она.

— На автобусной станции в Бэтон-Руж завалили парня по имени Фрэнки Джиакано. Кто-то зашел за ним в туалет и выпустил три пули ему в голову, — сообщил Персел.

Они сели в «Хонду», его спасительница вставила ключи в зажигание, но не завела двигатель:

— Прости, повтори еще раз.

— Взломщика сейфов, парня по имени Фрэнки Джи, убили в Бэтон-Руже. Полицейское управление Нового Орлеана хотело повесить это на меня, — сказал Клет.

В повисшей тишине он смотрел ей прямо в глаза, еле дыша, изучая каждую черточку ее лица. Он почувствовал, как сжались его легкие, как начало распухать сердце, как будто из крови улетучился весь кислород, как вена вот-вот взорвется у — него на виске. Девушка же небрежно нанесла блеск на губы и посмотрела ему в глаза:

— Если мы отправимся завтракать, ты же не сбежишь от меня снова?

— Нет.

— Хорошо. Это мне бы совсем не понравилось.

Он не мог понять, был ли в ее словах какой-то подтекст. Всю дорогу до «Кафе дю Монд» Клет поглядывал сбоку на ее лицо, и ему казалось, что он видел часть самого себя, причем не самую лучшую, в существовании которой он не хотел себе признаваться.


Они заняли столик под павильоном с хорошим видом на Джексон-сквер, собор и апартаменты Понтальба. Небо светилось голубизной, кусты мирта, пальмы и банановые деревья на площади купались в лучах солнца. Это был один из тех ярких, зелено-золотых дней поздней осени в Луизиане, которые были настолько идеальны во всех своих измерениях, что, казалось, ни зима, ни даже смерть не смогут их одолеть.

— Так ты частный детектив? — спросила она.

— В свое время работал в полицейском управлении Нового Орлеана, но сам себе испоганил карьеру. Это моя вина, не их. Пришлось начать все с нуля, знаешь, каково это?

— Не совсем.

— Я работал на мафиозные кланы в Рино и в Монтане. Но с этим я завязал. У меня есть друг по имени Дэйв Робишо, так он считает, что любой момент жизни это всего лишь первый тайм. Ты можешь проснуться одним утром, послать все к чертям и начать жизнь заново.

— Зачем ты мне это говоришь?

— А ты чем занимаешься?

— Антиквариат, коллекции и все такое. У меня небольшой магазинчик в Ки-Уэст, но большую часть продаж я веду через интернет.

— Ты не знала моего имени, но пробила номерной знак, нашла меня в тюрьме и помогла вернуться на улицу. Ты даже привезла мою зажигалку. Немногие способны сделать такое. Может, у тебя талант?

— Мать рассказывала, что мой отец был морским пехотинцем, погибшим в первой войне в Ираке, поэтому я и привезла тебе твою зажигалку. Но я не уверена, что она говорила правду. Ей на двери в спальню впору было турникет устанавливать.

— Я пытаюсь сказать, что мне не помешал бы ассистент, — сказал Клет.

— И часто тебя так заносит? — спросилась девушка, откусив от булочки.

— Не выспался вчера ночью, да и давление, бывает, зашкаливает.

— Нужно бы тебе получше о себе заботиться, — сказала она, — вот эта дрянь, что мы запихиваем в себя, не поможет ни твоему давлению, ни уровню холестерина в крови.

— У меня два офиса, один здесь и один в Новой Иберии. Это на Байю-Тек, часа два на запад. Ты сколько пробудешь в городе?

— Я не слишком-то слежу за часами и календарем.

— Думаешь, ты смогла бы работать на такого, как я?

— Ты женат?

— Уже нет. А почему ты спрашиваешь?

— Ведешь ты себя странно. Не похоже, чтобы ты зарабатывал кучу денег, либо я не совсем тебя понимаю.

— А что тут понимать?

— Ты так и не спросил, как меня зовут. Гретхен Хоровитц.

— Приятно познакомиться, Гретхен. Предлагаю тебе работать на меня.

— Я никогда не видела тебя на стадионе Литтл Янки. Значит, я тебя видела где-то еще, да?

— Да какая разница? — то ли спросил, то ли буркнул Клет.

— А в бытность морпехом, чем ты занимался?

— Пытался выжить.

— Приходилось убивать кого-нибудь, пока ты сам пытался не умереть?

— Две боевых командировки во Вьетнам. И много ты знаешь про морскую пехоту?

— Я вообще много чего знаю. Даже переняла кое-какие привычки своей матери, но в основном только плохие.

— Но теперь же все может быть иначе, — ответил он.

Гретхен пристально посмотрела на него, не ответив, и Клет вдруг почувствовал, что ее фиалковые глаза вызывали в нем чувства, с которыми он не знал, что делать.

— Спасибо за булочки. Ты же не против пешком добраться до своего офиса? — спросила она. — Ведь он расположен по ту сторону площади, примерно на квартал ниже, верно ведь? Увидимся, приятель, смотри, не выпускай дружка из штанов.

Гретхен оставила пять долларов чаевых под своей тарелкой и исчезла. После ее ухода Клет потер пальцами виски и попытался собрать воедино все, что она только что сказала. Как она могла просчитать точное расстояние до его офиса, и вообще, откуда она узнала, где он находится? Это она проследовала за автобусом Фрэнки в Бэтон-Руж и пристрелила его в туалете? Неужели из его семени вырос психопат? Несмотря на бриз, дувший со стороны реки, казалось, что запах духов его дочери все еще оставался на всем, чего она касалась.


Этой ночью небо в Новой Иберии озарялось странными огнями и электрическими всполохами, зарождавшимися в одиноких черных облаках и за секунды расходившимися волнами по всему небесному полотну, не производя при этом ни звука. Затем по болотам прошел дождевой фронт, насквозь промочивший город и переполнивший стоки на Ист-Мэйн, затопив наш двор, оставив за собой покрывало из серых и желтых листьев. В четыре утра мне показалось, что среди раскатов грома я слышу, как звонит телефон на кухне. Мне снился сон, в котором огромные снаряды, выпускаемые морской артиллерией, отклонялись от курса и со свистом пролетали мимо, прежде чем взорваться в мокрых джунглях.

У меня слегка кружилась голова, когда я поднял трубку телефона, часть меня все еще была во сне, настолько реальном, что я никак не мог стряхнуть его с себя.

— Алло, — прохрипел я в трубку.

— Это Ти Джоли, мистер Дэйв. Вы меня норм слышите? У нас тут настоящая гроза.

По ту сторону окна я видел, как туман катит с байю на деревья, как он давит на окна и двери. Я сел в кресло.

— Где ты? — спросил я.

— Далеко от дома. Здесь прекрасный пляж, а море зеленое. Хотела сказать вам, что у меня все в порядке. Я напугала вас тогда в больнице в Новом Орлеане, не нужно мне было этого делать.

— Ничего не в порядке, Ти Джоли.

— Вам понравились те песни, оставленные мною на айподе? Правда, я уронила его до того, как подарить вам, и теперь он не всегда хорошо работает.

— Ты сказала, что все в порядке. Неужели ты ничего не знаешь о своей сестре?

— А что с ней? Блу — это просто Блу. Она милая. Если уж совсем честно, то у нее голос лучше моего.

— Блу мертва.

— Что?

— Она была убита. Ее тело вынесло на берег в округе Святой Марии.

— Мистер Дэйв, вы прерываетесь. Что вы сказали о Блу? Гроза вот-вот снесет лодку с пляжа в море. Вы меня слышите, мистер Дэйв?

— Да.

— Я не слышу вас. Шторм просто жуть, он пугает меня. Мне пора. Передавайте привет Блу и моему дедуле. Скажите им, что я не смогла до них дозвониться.

Трубка замолчала, и с экрана определителя исчезла надпись «скрытый номер». Когда я вернулся в кровать и откинулся на подушке, Молли уже не спала.

— Ты на кухне что-то готовил?

— Нет, звонила Ти Джоли Мелтон.

Молли привстала на локте. Каждый раз, когда молния разрезала облака, я видел веснушки на ее плечах и груди.

— Я не слышала, чтобы звонил телефон, — возразила она.

— Он меня разбудил.

— Нет, Дэйв, я не спала. Ты разговаривал во сне.

— Она сказала, что ей жаль, что она заставила меня беспокоиться о ней. Ти Джоли не знает, что ее сестра мертва.

— О, Дэйв, — сказала Молли, на ее глаза навернулись слезы.

— Это то, что она сказала. Это была Ти Джоли. Думаешь, я смог бы забыть ее голос?

— Нет, это была не Ти Джоли.

— Она сказала мне, что роняла айпод. Вот почему другие люди не могли слышать песни, которые она туда записала.

— Остановись.

— Я говорю тебе то, что она сказала. Мне это не показалось.

— Ты всех нас сведешь с ума.

— Хочешь, чтобы я вместо этого тебе врал?

— Я почти жалею, что ты бросил пить. Тогда мы хотя бы знали, что делать. Но я не могу так жить.

— Ну и не надо, — буркнул я в ответ.

Я вернулся на кухню, сел в темноте и засмотрелся через окно на Байю-Тек, выходящий из берегов. В водовороте дождя и волн вертелась пустая, без весел, пирога, кружилась и кружилась, двигаясь к повороту реки и наполняясь дождевой водой, готовая сгинуть в глубине канала. Я никак не мог выкинуть образ тонущей пироги из головы. Надо было спросить Ти Джоли о ребенке, которого она носила под сердцем. Надо было спросить ее о многом. Я почувствовал руку Молли у себя на плече.

— Пойдем в кровать, — сказала она мягко.

— Скоро буду.

— Я не хотела тебя обидеть.

— Твои чувства оправданны.

— Я думала, тебе снится Вьетнам. Я слышала, как ты сказал «ложись!».

— Я не помню, что мне снилось, — солгал я, не в состоянии отвести взгляд от пироги, скрывающейся в пенистом водовороте.


Если только преступник сам не является в полицейский участок с чистосердечным признанием или его не ловят с поличным, с точки зрения доказательства вины существуют только два способа раскрыть преступление и привлечь виновного к суду. Либо детектива к преступнику приводит цепочка улик и доказательств, либо полицейский начинает с преступника, и ретроспективно по уликам следует обратно к преступлению. Пока что у меня не было никаких убедительных улик, связывающих Пьера Дюпре с Ти Джоли Мелтон или ее сестрой Блу. Но одну вещь о нем я знал совершенно точно: он лжец. Во-первых, он заявляет, что не знает Ти Джоли, но изображенная на его картине обнаженная женщина на софе как две капли воды на нее похожа. Во-вторых, он говорит, что уже много лет как избавился от сейфа, в котором Фрэнки Джиакано нашел долговую расписку Клета Персела.

Так с чего же начать, если хочешь узнать все о мужчине, чьи физические габариты и скрытая злость сбивают спесь с большинства других мужчин?

Возможно, стоило начать с его жены, которая вот-вот должна была стать бывшей.

Варина Лебуф-Дюпре в свое время являлась объектом эротических снов для всех без исключения представителей мужской половины студенческой братии Луизианского государственного университета. К двадцати пяти годам она доказала, что умело разбивает сердца, опустошает банковские счета и добивается особого успеха в культуре мужчин, в которой женщинами, может, временами и восхищаются, но обычно воспринимают их как приобретение или трофей. Эта девушка ничем не напоминала своего отца, детектива в отставке из полицейского управления округа Иберия. Одно упоминание его имени заставляло чернокожих опускать взгляд, чтобы скрыть страх и отвращение, которые он у них вызывал. Джессе Лебуф назвал свою дочь по имени жены Джефферсона Дэвиса — я так подозреваю, в надежде на то, что это позволит ей достичь того социального статуса, на какой не мог надеяться ни он сам, ни его жена. К несчастью для него, Варина Лебуф любила поступать по-своему, ей было наплевать на свой социальный статус, и она любила, чтобы об этом знали все. В колледже его дочь завивала свои темно-каштановые волосы в дреды и закручивала их вокруг головы, иногда вплетая в них бусины Марди Гра. На танцах она была в приятных на вид платьях, в церкви же — джинсы и розовые кроссовки, а однажды, когда пастор попросил ее встретить в аэропорту знаменитого телевизионного евангелиста, она прибыла в терминал Лафайетт босиком и без бюстгальтера, в вечернем платье, стекавшем с ее фигуры, словно шербет.

Она была столь же скандальна, сколь и прекрасна, и любила надувать губки, заставляя окружающих мужчин страдать от желания впиться в ее рот поцелуем. Некоторые осуждали ее за развратность, но Варина Лебуф всегда вступала в новые отношения без злости или нужды и таким же образом их заканчивала. Хоть она и слыла девушкой, разбивающей сердца, я ни разу не слышал, чтобы хоть один из ее бывших любовников плохо о ней отзывался. На юге Америки бытует грубое выражение, часто используемое для описания возникшего на плантациях протокола брачных и внебрачных отношений. Это весьма оскорбительное и вульгарное выражение, как правило, произносится лишь шепотом, но там, где я вырос, ничто так точно не отражает реальность: «Женишься на тех, кто выше, трахаешь тех, кто ниже». Я слышал, как некоторые женщины говорили, что Варина, выходя замуж, прыгнула выше головы. Я не согласен с этим. Но я точно так же не понимаю, зачем она вышла замуж за отпрыска семьи Дюпре и зачем она переехала в округ Святой Марии, где традиции, соглашательство и низкопоклонство были основополагающими институтами общества.

Утром в понедельник я покинул офис и отправился на своем пикапе в Сайперморт-Пойнт, узкую полоску земли, врезающуюся в залив Вест-Кот-Бланш, где среди кипарисов и дубов в пляжном доме на сваях жил отец Варины. Джессе Лебуф был каджуном, но происходил из Северной Луизианы и был таким законником, к которому другие копы относились скорее с осторожностью, нежели с уважением. Точно так же можно относиться к непредсказуемой сторожевой собаке, или к следователю-садисту, чье присутствие в изоляторе заставляет арестованных дрожать от страха и волнения, или к стрелку на вертолете, добровольно отправляющемуся в каждую командировку в зоны свободного огня, лишь бы пострелять. Джессе всю жизнь травил себя виски и сигаретами, но не выказывал заметных признаков физического разрушения. Когда я нашел его на заднем крыльце, он задумчиво вглядывался в залив, попыхивая сигаретой без фильтра, его катерок покачивался на волнах у небольшого причала. Он поднялся и поздоровался со мной — моя ладонь утонула в его ручище, невозмутимостью лица он напоминал паровой котел, плоская стрижка ежиком блестела от воска.

— Хочешь знать, где моя девочка? — спросил он.

Я оставил ему сообщение на автоответчике и не понимал, почему ему было просто мне не позвонить, но Джессе был не тем человеком, чьи мотивации можно было открыто обсуждать.

— Приятный выдался денек, вот я и решил прокатиться, — ответил я.

Он подвинул стул в мою сторону и спросил:

— Выпить хочешь?

— Я только хотел задать мисс Варине пару вопросов о ее муже.

— Я бы на твоем месте оставил его в покое. Если только ты не собираешься его подстрелить.

— У меня есть основания считать, что у него связи с семьей Джиакано.

Он выдал густой клуб дыма и засмеялся в его завесе:

— Ты это серьезно?

— Думаете, Пьер не стал бы путаться с преступниками?

— Семейка Дюпре не путается ни с какими меньшинствами, тем более с макаронниками в Новом Орлеане. Моей дочери этого добра по горло хватило.

— Какого?

— Такого, что семейка Дюпре считает, что их дерьмо не воняет. Единственный случай, когда они снизойдут до других классов, это если кого-то из них заинтересует чей-то аппетитный зад.

— Вы говорите о Пьере?

— Моя дочь избавляется от них, и это единственное, что имеет значение, — бывший детектив посмотрел вслед лодке с работягами с нефтяных вышек, пересекающей залив. Он сделал последнюю затяжку и щелчком отправил бычок в воду.

— Неужели им мало этого разлива нефти? Вчера вечером мои ловушки на крабов были полны под завязку, но когда я начал их варить, у всех под панцирем оказалась нефть. Я слышал, что с устричными полями то же самое. Говорят, на континентальный шельф идет целый фронт шлама и прочего дерьма. — Джессе зажег еще одну сигарету и сделал затяжку, медленно выпуская дым.

— Я думаю, Пьер Дюпре нечист, — сказал я.

— Нечист в каком плане?

— Я пока не уверен.

— Похоже, у тебя проблемы.

— Вы, случаем, не видели здесь лодку с эмблемой в виде рыбы на носу? «Крис-Крафт» с белым корпусом.

— Нет, не припоминаю.

Похоже, что разговор зашел в тупик. Я спросил номер телефона его дочери.

— Почему бы тебе просто не оставить ее в покое? — спросил Джессе.

— Я думаю, что Пьер Дюпре может что-то знать об убийстве девушки, тело которой всплыло в глыбе льда в округе Святой Марии.

— Тогда иди и поговори с Пьером. Он — сукин сын, и я не хочу портить себе день разговорами об этом подонке. И дочери моей о нем тоже не надо говорить. Почему бы тебе просто не оставить всех нас в покое, Робишо?

— Пожалуйста, зовите меня Дэйв.

— Ты на моей земле, и я могу звать тебя так, как мне угодно, черт тебя побери.

— Вы хотите, чтобы мисс Варину опросил кто-то, кто уважает ее, или какой-нибудь юнец, еще вчера регулировавший движение на перекрестке?

— Трудный ты человек, и всегда был таким. Именно поэтому ты и дошел до своего нынешнего состояния, и поверь, это не комплимент, — проворчал отставной полицейский, записал номер телефона на листке бумаги и протянул его мне: — Она в Лафайетте.

Он погрозил мне указательным пальцем, и я заметил, что ноготь на нем был заточен, как рог:

— И обращайся с моей дочерью хорошо, а не то нам с тобой снова придется побеседовать.

— Знаете, что, мистер Джессе, у меня есть еще один вопрос к вам. Вы сказали, что семья Дюпре — снобы и что они не путаются ни с какими меньшинствами. Но дед-то еврей, к тому же переживший нацистский лагерь смерти. Какой тогда смысл в том, что Дюпре не якшаются с меньшинствами? Разве Дюпре не приобрел свой офис у семьи Джиакано? Или итальянские американцы не являются меньшинством? Я не совсем улавливаю ход ваших мыслей.

Кожа Джессе, испещренная глубокими морщинами, была коричневого цвета и напоминала кожу на шее водяной черепахи, под линией волос проглядывалось уродливое фиолетовое родимое пятно. Он встал с кресла. Его осанка ничем не выдавала его возраст, от одежды исходил запах табака и пота. Он посмотрел мне в лицо столь недовольно, что мне невольно захотелось сделать шаг назад. Джессе потер ладонью челюсть, не отводя глаз от моего лица; я слышал, как его щетина трется о мозоли на его ладонях. Я хотел, чтобы он заговорил, чтобы он хотя бы показал, что думает, я хотел, чтобы он был чем-то большим, чем эмоциональная пустота, которую невозможно прочесть или понять. Если точнее, я хотел, чтобы он был больше похож на человека, чтобы я мог его не бояться. Но он не произнес больше ни единого слова. Бывший полицейский поднялся по ступенькам, закрыл и повернул ключ в двери с антимоскитной сеткой, так ни разу не обернувшись, и лишь его скованные плечи показывали всю его ненависть к собратьям по человеческому роду.

У края воды росло деревце японского тюльпана, и резкий порыв ветра оросил волны прилива душем из розовых и лавандовых лепестков. Я подумал о теле Блу Мелтон в глыбе льда и о том, что Джессе Лебуф никак не отреагировал, когда я упомянул о возможной причастности его зятя к ее смерти. Мог ли он быть столь глухим и бесчувственным? Или же это не совпадение, что его кожа напоминает древнюю рептилию, карабкающуюся из своего яйца?

Я проехал по длинному коридору из дубов и эвкалиптов, покрытых испанским мхом, и выехал на четырехполосное шоссе в сторону Лафайетта.


Правда заключалась в том, что у меня не было ни малейшего представления о том, что за расследование я веду. Я знал, что три гангстера-неудачника попытались смошенничать и увести у Клета Персела его квартиру и офис. Я также знал, что мой друг забрался в квартиру Бикса Голайтли в районе Карролтон и нашел электронную переписку, указывающую на то, что бандит сбывал краденые или поддельные картины. Неужели этим все и ограничивалось, мелким проходимцем типа Голайтли, торгующим из-под полы ворованными произведениями искусства или их копиями?

Сезон уборки сахарного тростника был в самом разгаре, и шоссе было покрыто глинистыми следами тракторов и прицепов с сахарным тростником, тут и там выезжающих на дорогу с полей. Пробки начались уже с окраин Лафайетта, и я застрял за пустым прицепом, грязь и волокна с которого сдувались ветром прямо на мое лобовое стекло. Я установил на крышу мигалку, но водитель трактора либо не видел меня, либо ему было попросту наплевать. Я кое-как объехал его и попытался оставаться в левой полосе, но застрял в другой пробке, как только пересек мост через реку Вермилион и въехал в город.

Я позвонил Варине с мобильного и сказал ей, что я на подъезде:

— Я немного опаздываю, но через десять минут буду, — сообщил я.

— Не беспокойся, Дэйв, я буду у бассейна, — ответила она, — ты сказал, что разговор будет о Пьере?

— Можно сказать и так.

— Вам там, в Новой Иберии, похоже, заняться нечем, — сказала она и повесила трубку. Затем перезвонила через две минуты: — У меня мороженое с клубникой, тебе оставить? — и снова отключилась.

Интересно, сколько же молодых мужчин просыпалось посреди ночи в тщетных попытках разгадать перепады настроения Варины и те сознательные и подсознательные посылы, которые она направляла своим воздыхателям. Не менее интересно, сколько таких же мужчин просыпались утром, трепеща от желания, и отправлялись на работу, негодуя на себя за эмоции, которые они не в силах были контролировать. Я думаю, что Варина разбивала сердца своим любовникам потому, что они искренне верили, будто в ее характере не было места обману или манипуляциям. Они видели в ней лишь красоту и невинность, напоминавшие им их собственные мечты о воображаемой девушке в подростковые годы, о девушке столь милой, достойной и добропорядочной, что они никогда не рассказывали о ней другим людям и не позволяли самим себе думать о ней неподобающе. Но крайней мере, таково было восприятие стареющего мужчины, чья память о прошлом сегодня никоим образом не точнее, чем несколько десятков лет назад.

Я только повернул в сторону «Бенгальских Садов», престижного старого района апартаментов, утопающего в тени черных дубов и засаженного тропическими деревьями и цветами, как в полосе по левую руку от меня со мной поравнялся грузовик-рефрижератор, благодаря чему я застрял позади пожилого водителя в каком-то прожорливом автомобиле. Я начал выруливать и понял, что в моей мигалке села батарейка. Рефрижератор, большой грузовик с холодильными шкафами, доставляющий замороженные стейки, овощи и пиццу на дом, тоже ринулся вперед, заблокировав меня на прежнем месте. В кабине с поднятыми стеклами сидели двое мужчин и курили.

— Ну, вы там чего? — спросил я, но они не услышали меня. Я достал свой полицейский жетон и, высунув руку из окна, показал его им.

— Полицейское управление округа Иберия, — крикнул я.

Рефрижератор, казалось, немного отстал, и я подумал, что смогу протиснуться перед ним, чтобы обогнать впереди стоящую машину, ведь я был уже на расстоянии вполквартала от въезда в комплекс из двухэтажных белых зданий, где располагались апартаменты Варины Лебуф.

— Ладно, остынь, — сказал я себе.

Рефрижератор снова поравнялся с моей машиной, прижавшись к ней гораздо плотнее, чем того требовало движение. Надо мной через кроны дубов, аркой накрывавших улицу, светило солнце, оставляя ослепительный отблеск на моем лобовом стекле. Я видел, как мужчины в грузовике разговаривают друг с другом, жестикулируя руками, как будто они подошли к обсуждению смешного окончания анекдота или истории. Затем пассажир повернулся ко мне и опустил стекло, его рот растянулся в улыбке:

— Подавись, говнюк, — внезапно выбросил он.

Из окна выглядывал обрез помпового ружья, завернутого в бумажный пакет, и я ударил по тормозам. Пассажир спустил курок, выпустив облако дроби, и я увидел, как взорвалось мое лобовое стекло, как дробь покрыла узорами отверстий капот и панель приборов, и почувствовал, как осколки стекла вгрызаются в мое лицо. Правым колесом я врезался в обочину, повиснув на ремне безопасности, и увидел, как грузовик остановился на углу, окруженный другим автомобилями, пытавшимися его объехать. Пассажир вылез из кабины и направился к моему пикапу, не обращая ни малейшего внимания на ужас, который он вселял в окружающих. Конец пакета в его руках горел. Я достал свой сорок пятый калибр из бедренной кобуры, открыл пассажирскую дверь пикапа и скатился с сиденья на асфальт.

Выбор у меня был небольшой. Я мог стрелять по нападавшему из-за машины и, если мне повезет, завалить его с первого выстрела. Но шансы на это были невелики: скорее всего, пули направились бы в густой поток машин и я мог попасть в невинного человека. А потому я одним прыжком проломил живую изгородь и оказался на парковке перед апартаментами Варины Лебуф. Прошла еще секунда, и нападавший исчез, а я слышал лишь удаляющийся рев грузовика на шоссе в сторону торговых районов Лафайетта.

Я зачехлил свой пистолет и только сейчас заметил, что мое лицо и руки были в крови. Легковушки и внедорожники буднично объезжали мой пикап, как если бы у меня спустило колесо. Солнце ярко светило через длинные руки деревьев над моей головой, ветер колыхал гортензии и каладиумы в раскинувшемся вокруг меня саду, а спокойствие и нормальность дня, похоже, не были никоим образом нарушены теми, кто спешно уезжал от этого места. Я сел на каменную скамейку у ворот, ведущих к бассейну, и достал сотовый телефон. Мои руки дрожали так сильно, что набирать «911» мне пришлось большим пальцем.

Где-то вдалеке Джимми Клейтон пел «Это просто сон». Я заметил Варину Лебуф в купальнике, направляющуюся в мою сторону, ее сандалии на высокой платформе цокали по плитке. Она опустилась на одно колено передо мной и стряхнула осколки стекла с моего лица и рук. Затем она посмотрела на меня тем взглядом, которым, я уверен, она обезоруживала любых ухажеров. У нее были карие глаза, наполненные теплотой, блеском и энергией, а выражение лица было столь искренним, столь полным заботы о твоем благополучии, что ты был готов на все ради нее.

— О, Дэйв, эти люди поубивают даже своих матерей. Для них нет границ. Думаю, здесь речь идет о миллионах. Не будь же ты таким глупым, — проговорила она.

У бассейна работала стереосистема, ветер касался поверхности воды, оставляя на ней легкие волны, и шелестел ветвями пальмовых и банановых деревьев, раскачивая цветущую орхидею в цветочном горшке. Голос Джимми Клейтона, казалось, доносился из самого 1958 года, и мне на минуту показалось, что я снова был там, с ним, во времена школьных танцев и музыкальных аппаратов в придорожных кафе, когда весна казалась бесконечной и все мы думали, что будем жить вечно. Я вытащил осколок стекла из брови и почувствовал ручеек крови на щеке. Варина вытерла кровь салфеткой и откинула волосы у меня с глаз.

— Дэйв, и твое везенье когда-нибудь закончится, — сказала она.

— Да, но не в этот раз, — ответил я.

## Глава 10


Через пробоину в живой изгороди я вернулся на улицу, завел свой грузовичок и убрал его с дороги на парковку. Я знал, что максимум через пять минут сюда заявится полиция Лафайетта и все возможности опросить Варину будут потеряны. Она надела халат и села за столик у бассейна перед большой порцией мороженого, таявшего в лучах отражавшегося от стеклянного стола солнца.

— Кто в меня стрелял? — спросил я.

— Мне откуда знать? — ответила она.

— Давай только без дураков.

— Ты напугал моего отца. У тебя не было никакого права так поступать.

— Никто не может напугать твоего отца, скорее наоборот. Он карьеру себе сделал на запугивании беззащитных людей.

— Я не имею в виду тебя лично, я имею в виду то, чем ты занят. Пьер путался с семейкой Джиакано. На каком уровне — я не знаю. Но я знаю, что он боится, так же, как боится мой отец.

— Джиакано пришел конец тогда, когда Диди Джи отправился на тот свет. Все остальные члены этой семейки — бездарные тупицы, которые пиццу не могут разрезать без инструкции. У твоего отца есть свои пороки, но не думаю, что страх перед семьей Джиакано входит в их число.

— Мой адвокат занимается моим разводом с Пьером. Я не знаю всего, во что он вляпался. Мой адвокат сказал, что, быть может, мне нужно быть поосторожнее с моими молитвами, в плане того, что я в итоге смогу получить или не получить при разводе.

— А вам с Пьером разве не принадлежит какая-то служба электронной или там безопасности?

— Не совсем так. Половина компании принадлежит Пьеру и моему отцу. Остальные акции несколько лет назад выкупил один международный конгломерат. Я вообще занялась-то этим бизнесом, только чтобы создать рабочее место отцу.

Ее слова несколько расходились с тем, что я знал о ней. Она закончила государственный университет Луизианы по специальности «инженер электронных систем» и с момента окончания учебы работала в сфере высокотехнологичных электронных систем безопасности.

— То есть твой адвокат думает, что у Пьера могут быть связи с нехорошими людьми?

— По меньшей мере, некоторые из них. Он вырос в округе Святой Марии. Тогда, в 70-е годы, семья его матери выбрасывала людей из предоставляемого компанией жилья даже за то, что кто-то побеседовал с представителями профсоюзов. Что в них всех интересного, включая Пьера, так это то, что они ни на секунду не сомневаются в своей правоте. Ничто не вызывает у них чувства вины, даже супружеские измены, — Варина посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты говоришь о Пьере?

— Чтобы у тебя не возникало никаких там идей, я ему отомстила. Я каялась на исповеди в моей церкви, и это было нелегко, но я рада, что облегчила душу.

— А его дед играет в этом какую-нибудь роль?

— Я вообще не знаю, что он из себя представляет. Я всегда старалась держаться от него подальше.

— А в чем проблема?

— Во всем. В его глазах. В том, с каким оскалом он смотрит на тебя. Однажды старик подошел ко мне сзади и прикоснулся к шее. Он сказал, чтобы я не двигалась с места, что у меня якобы пчела в волосах, а после этого прижался ко мне всем телом. Это было отвратительно. Я рассказала Пьеру об этом, но он заявил, чтобы я не придумывала.

Если честно, мне совсем не хотелось слышать еще хоть слово о старике или о проблемах Варины с ним.

— Имена Ти Джоли и Блу Мелтон тебе о чем-нибудь говорят?

— Нет, кто это?

— Девушки из Сент-Мартинвилла. Одна пропала, вторую нашли в глыбе льда.

— Я читала об этом, — Варина покачала головой, пытаясь собраться с мыслями, — а как это связано со мной, с Пьером и его дедом?

— Я думаю, Ти Джоли позировала для одной из картин Пьера.

— Сомневаюсь, чтобы он пользовался моделями. Я вообще не думаю, чтобы он кого-нибудь рисовал. Он — пустышка.

— Извини, не понял.

— Его талант — это клейкая лента для ловли мух. Какие-то фрагменты работ других авторов застревают у него в голове, он наносит их на холст и называет своим произведением. Каждый раз, когда в город приезжает настоящий художник, Пьер внезапно исчезает в одной из своих берлог. Он помешан на сексе, но никак не на искусстве. Вот был бы он художником, зачем ему здесь торчать? Разве ему не нужно было бы жить в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе? Что, в Кротц-Спрингс, Луизиана, есть художественная галерея?

— Ну-ка, повтори.

— Пьер — урод. Не хочу углубляться в детали, скажу только, что нашу супружескую кровать нужно было в форме распятия заказывать. Я вообще не знаю, зачем все это тебе говорю. Похоже, ничего у тебя в голове не откладывается.

Я смотрел на нее пустым взглядом, отчасти восхищаясь ее способностью контролировать беседу и манипулировать собеседником. Но вот на парковку въехала первая патрульная машина полицейского управления Лафайетта, за ней последовал автомобиль шерифа, а по противоположную сторону живой изгороди у обочины припарковался второй полицейский патруль. Пытаясь не растерять все свои мысли (что было совсем не просто после беседы с Вариной Лебуф), я попытался запечатлеть в памяти все, что она мне рассказала. Она была умна, и смотреть на нее было одним удовольствием. Ее утонченные черты лица, мягкий рот и искренность в глазах заставляли усомниться в правильности своего выбора как счастливо женатых мужчин, так и принявших обет безбрачия. Я понимал, что ей удалось ловко увести разговор от темных дел ее мужа в сторону того, насколько было ужасно быть его женой. Я не знал, соответствовало ли истине ее описание сексуальных привычек ее мужа, но в одном нужно было отдать ей должное: Варина могла сплести золотую паутину и заманить внутрь свою жертву, обволакивая ее беспомощную сущность своими глазами и сердцем, и жертва ни на минуту не пожалела бы о том высшем наслаждении, которое испытывала в этой ловушке.

— Когда закончишь дела с местными копами, забегай, поедим мороженого, — предложила она.

— А я еще что-нибудь узнаю?

— Всякое может произойти.

— Не могла бы ты это повторить?

Ее взгляд задержался на моем лице несколько дольше, чем было нужно.

— С этим порезом над глазом ты выглядишь очень мужественно, — Варина коснулась моего лица и заглянула мне в глаза. Я почувствовал, что краснею:

— Ты, как всегда, незабываема, — выдавил я.


Следующим утром, когда я шел в офис, начался дождь. Хелен Суле поймала меня, прежде чем я успел снять плащ.

— Ко мне в офис, — вместо приветствия отрывисто сказала она.

Я был готов к настоящему разносу, но, как это часто случалось в моих отношениях с Хелен, я в очередной раз ошибся.

— Ты в дождь идешь на работу пешком? — спросила она.

— Мой пикап застрял у стекольных дел мастеров в Лафайетте.

— Полиция Лафайетта обнаружила рефрижератор сожженным в овраге. Его вчера рано утром угнали от одного из мотелей, — сообщила Хелен. — Ты стрелявшего раньше никогда не видел?

— Нет, не припомню.

— Давай сюда свой плащ.

— С чего бы это?

Хелен взяла мой плащ, встряхнула и повесила на вешалку у двери.

— Сядь, — приказала она и задала следующий вопрос: — Почему ты отправился в Лафайетт, не проинформировав ни меня, ни полицию Лафайетта?

— Я был не на службе, да и не думал, что поездка окажется столь запоминающейся.

— И что с тобой теперь делать, старичок?

— Может, зарплату поднять?

— Честное слово, я сама не понимаю, как я с тобой мирюсь. У меня есть одна фантазия: ты становишься шерифом, а я — тобой, и я делаю с тобой все то, что ты вытворяешь со мной.

— Как я тебя понимаю.

Хелен сидела за столом, покусывая губу. Я никогда не сомневался в том, что внутри нее каким-то непостижимым образом уживались несколько абсолютно разных людей, и я никогда не мог с уверенностью сказать, с кем из них я имел дело. Она была поистине таинственной женщиной, наверное, самой сложной из всех, что я встречал. Иногда она умолкала на полуслове и смотрела мне прямо в глаза так, что черты ее лица заострялись, на щеки падала тень, будто она боролась с недозволенными мыслями, пришедшими ей на ум с утра, как только Хелен оказалась на работе. Все мы верим в то, что есть границы, которые мы не готовы перейти. У Хелен они тоже были. Но, думаю, ни я, ни она точно не знали, где проходит эта заветная черта. Я откашлялся и сконцентрировал свое внимание на каплях дождя, стекавших по окнам.

— К полудню ты, по идее, должен вставать из-за своего стола и отправляться на покой, — продолжала она, ты должен возвращаться домой, спать или бросать сосновые шишки в канал, но, очевидно, у тебя на уме что-то иное. Ты предпочитаешь злить не тех людей в Новом Орлеане и ездить в Лафайетт за обедом из свинцовой дроби.

— Этого я не планировал. Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Лучше бы тебе помолчать.

Я вздохнул, поднял руки в знак примирения и положил их на колени.

— Думаю, пора тебе возвращаться на полную ставку, приятель, — сказала Хелен, затем прищурила один глаз, — похоже только так твоя пуповина останется прибитой к моему столу.

— Спасибо, — ответил я, ведь что еще я мог сказать?

— Полиция Лафайетта думает, что стрелком был кто-то, кому ты насолил в прошлом, — сообщила она, — они ищут одного парня, отпущенного на поруки, которого ты упек за решетку много лет назад. Он ночевал в том мотеле, откуда угнали грузовик. Помнишь парня по имени Ронни Эрл Патин?

— Совращение несовершеннолетних, грабеж, а еще он избил молотком пожилого мужчину лет десять назад, так? — спросил я.

— Тот самый красавец.

— Ронни Эрл был жирной скотиной. Я почти уверен, что никогда до этого не видел парней в рефрижераторе.

— Люди могут сильно измениться за десять лет, особенно если они все это время мотыжат гороховые поля.

— У стрелка черты лица напоминали топор. Водитель был коротышкой, а Ронни Эрл — нет.

— Может, за этим стоит Дюпре?

— Может быть, но мне кажется, это не его стиль. Я бы не сбрасывал со счетов Джессе Лебуфа.

— Не слишком ли для него?

— Когда я еще работал на побегушках в боулинге на Ист-Мэйн, Джессе был одним из старших, и он уже тогда не давал жизни остальным пацанам. У него была мощная рогатка с вырезанной вручную деревянной рамкой, эластичными медицинскими жгутами и кожаным кармашком для камня. По вечерам в субботу он со своими корешами ездил на охоту на черномазых, как они это называли, в Хопкинс.

— Все это очень плохо, но это давно прошло, — заметила Хелен.

— Я знал несколько парней типа него, и некоторые из них все еще живы. Знаешь, что в них интересного? Они остались такими же отморозками, какими были в детстве. Они просто научились лучше это скрывать.

— Сколько у тебя ушло времени на то, чтобы добраться от берлоги Джессе Лебуфа до апартаментов Варины?

— Около часа.

— Вези сюда Лебуфа, — ответила она.

Клет Персел принял на грудь три рюмки шерри, смешанных со стаканом молока, и завалился спать, когда еще не было одиннадцати. Во сне он стоял на пристани под бархатно-черным небом на южной оконечности Ки-Уэст, ветер за его спиной доносил неспешные звуки маримбы, а в глубине волн, мягко скользящих меж свай, светились зеленоватым цветом безымянные морские создания. В своих снах он вновь и вновь возвращался в это место, где он чувствовал себя в безопасности, но даже во сне он знал, что должен охранять это место от молочника, отправляющегося на работу в четыре утра и зачастую возвращающегося за десять вечера пьяным и непредсказуемым, иногда еще на пороге вытягивающим ремень из петель на брюках.

В его сне ветер благоухал бальзамом из морской соли, водорослей и моллюсков, брошенных на пляже уходящими волнами отлива. Он чувствовал аромат девушки-евразийки, говорившей на французском и английском языках и жившей в сампане в гроте на самом краешке Южно-Китайского моря. На ее алебастровой коже играли тени пальмовых листьев, а ее соски, красные, как маленькие розы, сводили его с ума от желания. Он наблюдал, как, обнаженная, она входит в воду, как длинные волосы нежно касаются плеч и как губы растягиваются в белоснежной улыбке, когда она протягивает ему руку.

Но давно почивший отец Клета научился вламываться в его самые сокровенные убежища, пинком открывая дверь в спальню и рыская по ней взглядом, который обжигал не хуже пощечины. Иногда его отец высыпал на пол полный мешок сухого риса, заставлял Клета вставать на зерна голыми коленями и стоять так до восхода солнца. Иногда же садился рядом с сыном на кровать и мягко касался его лица рукой, шершавой и колючей от мозолей, как у плотника, а случалось и так, что он ложился рядом с Клетом и рыдал, как ребенок.

Клет почувствовал, как сон ускользает от него, как маримба и соленый ветер улетучиваются в открытом окне, как пальмовые ветви падают, грохоча по стволам, а девушка отправляется вдаль в поиске иного объекта внимания. Он понял, что до него доносятся звуки улицы, которые раньше никогда не слышал из-за гула кондиционера. Он сел в кровати и потянулся за «береттой», которую всегда держал под матрасом. Пистолета на месте не было.

В кресле у телевизора сидел человек.

— Кто ты? — спросил он.

Ответа не последовало.

— Сейчас я из тебя все дерьмо выбью, — рявкнул Клет. Он рывком открыл полку прикроватной тумбочки, где держал свою дубинку. Полка была пуста. Тогда он опустил ноги на пол и невозмутимо почесал свое хозяйство сквозь трусы.

— Я не знаю, кто ты и откуда, но ты заполз не в тот дом.

В свете фонаря, светившего с улицы через окно, он увидел, как руки незнакомца взяли его «беретту», извлекли обойму и передернули затвор, поймав патрон, выброшенный из патронника. Затем взломщик наклонился и бросил ему на кровать «беретту», обойму и дополнительный патрон из патронника.

— Теперь вижу, зачем тебе понадобилась помощь, — произнес женский голос, — твоя сигнализация устарела еще при жизни Александра Грэхэма Белла.

— Гретхен?

— Твое предложение еще в силе? — спросила она.

— Конечно, если ты не против далеко не самых больших гонораров. Я работаю за комиссию, большую часть времени на Нига Роузуотера и Ви Вилли Бимстайна.

— И ты не пытаешься этим залезть мне под юбку?

— Я бы тебе сказал.

— Ага. Ты всегда заранее говоришь девчонкам, что собираешься с ними замутить? И часто у тебя это получается?

— Тебе бы надо прекратить так со мной разговаривать.

— Почему ты спрашивал о шрамах у меня на руках?

— Потому что они у тебя есть, вот и все. У меня у самого их предостаточно. Шрамы говорят о человеке, что он тертый калач. А может, они говорят о том, что человек уже заплатил по кое-каким счетам.

— Хочешь знать, откуда они? Это произошло еще до того, как у меня должна была появиться память. Но мне все еще снится мужчина, заходящий ко мне в комнату, и у него светятся кончики пальцев. Знаешь, что это за свет?

— Тебе необязательно говорить об этом, Гретхен.

— Сам догадался?

— Может быть.

— Что за мужчина может так поступить с ребенком?

— Садист и трус. Ублюдок, не заслуживающий жить. А может быть, ублюдок, который уже получил по заслугам.

— Ну-ка повтори последнюю часть.

— Такие люди долго не задерживаются на этом свете. Это просто вопрос времени. Вот и все, что я хотел сказать. Бывает, проходит какое-то время, но все они не жильцы.

— Никак не могу я тебя понять.

— Так ты хочешь на меня работать или как?

— Зачем тебе это?

— Ты мне нравишься. Да и помощник мне нужен.

— Я знаю, где я раньше тебя видела.

— Неужто? — ответил Персел с замиранием сердца.

— Помнишь Буга Пауэла? Который играл на первой базе за Балтимор? Он в свое время владел лодочной станцией в Киз. Я временами фрахтовала катер оттуда до рифа «Седьмая миля». Буг всегда говорил, что под рифом живут русалки. Шутник еще тот был.

— Наверное, так оно и есть.

— Ну, ты и фрукт, — протянула Гретхен.

— Даже не знаю, как это воспринимать.

— Это комплимент, — ответила она. — Иногда мне придется ездить в командировки. Тебя это устроит?

— Нет, если ты работаешь на меня, значит, ты работаешь на меня.

Она пожала плечами:

— Ладно, все равно интернет-аукционы убивают мой бизнес. У тебя пожевать что-нибудь найдется? Я умираю с голоду.


Я уже выезжал из офиса за Джессе Лебуфом, когда Хелен сказала мне взять с собой темнокожую напарницу — помощника шерифа по имени Катин Сегура.

— Зачем? — спросил я.

— Потому что ее в скором времени ждет повышение до должности детектива, и я хочу, чтобы она поработала с опытным человеком.

— А настоящая причина?

— Только та, что я сказала, — я не отводил взгляда от Хелен, и она добавила: — Если Джессе Лебуф будет создавать проблемы, я хочу, чтобы у тебя был свидетель.

Катин Сегура была матерью-одиночкой, два года отучившейся в общественном колледже в Новом Орлеане по специальности «уголовная юстиция». Как и Хелен, она начала свою карьеру в правоохранительных органах с должности контролера счетчиков платной парковки в полиции Нового Орлеана, а затем перешла на должность диспетчера службы 911 в полицейском управлении округа Иберия. У нее был скромный дом в Жеанеретте, где она проживала с двумя детьми. Это была достойная и смиренная женщина, внимательно относящаяся к своей работе и семье, и за пять лет ее патрульной службы на нее не было подано ни единой жалобы. Мы направлялись в Сайпермонт-Пойнт в ее патрульной машине, и я знал, что Хелен допустила ошибку, отправив ее со мной. Есть один старый урок, который рано или поздно заучивает каждый полицейский: невозможно вымыть зло из человеческой души. Не стоило Катин Сегура иметь дело с такими людьми, как Джессе Лебуф.

Дождь прекратился, и через лобовое стекло патрульной машины я мог видеть водяной смерч на поверхности залива, его столб, изгибающийся в солнечном свете, светился и переливался, как новогодняя игрушка. Кипарисы, дремавшие в прудах по обе стороны от нас, покрывались осенним золотом, а ветер пах так, как будто лагуны вокруг нас были полны креветок или форели.

— Так что с этим парнем? — спросила Катин.

— Он просто старик. Не обращай большого внимания на то, что он говорит или делает.

Она оторвала взгляд от дороги:

— У него какие-то проблемы с людьми не той расы?

— Он один из тех парней, голова которых напоминает плохой квартал. Лучше туда не соваться.

Она молчала весь остальной путь до дома Джессе. Когда мы припарковались у отставного копа во дворе, он стоял у барбекю под ореховым деревом, заворачивая в фольгу большого морского окуня. Старик наполнил форму из фольги пикантным соусом, рубленым луком и лимоном, и проткнул ее вилкой в нескольких местах, чтобы рыба пропиталась запахом от углей. Джессе глянул в нашу сторону, затем взял с деревянного стола банку пива и отпил из нее, концентрируя все свое внимание на водяном смерче над заливом. Плечи его были шириной с черенок лопаты. С юга не переставая дул ветер, шурша листьями на ветках деревьев над нашими головами.

— Шериф Суле хотела бы попросить вас помочь ей в одном деле, мистер Джессе, — сказал я, — если у вас есть несколько свободных минут, мы отвезем вас в город.

— Это ты про этого гермафродита? — бросил он.

— Плохо вы подбираете слова, — ответил я.

— А чем помочь-то? — задал еще один вопрос Лебуф.

— Лучше вам это с ней обсудить. Она не всем со мной делится, — ответил я.

— Ты чертов лжец.

— Не самый хороший тон в разговоре с коллегой по службе, — я попытался его осадить.

— А это кто еще? — спросил он, глядя на Катин.

— Помощник шерифа Сегура, сэр, — представилась она.

Глаза Джессе скользнули по ней вверх, затем вниз, как будто он осматривал говяжью ногу.

— Я готовлю, — сообщил он, — скажи гермафродиту, что я загляну, когда будет настроение.

— Нет, сэр, вы должны отправиться с нами сейчас, — сказала Катин.

— Я что, с тобой разговариваю? — рявкнул Джессе.

— Джессе, ты знаешь процедуру. У тебя нет выбора, — сказал я.

— Я задал девчонке вопрос, — прошипел Джессе.

— Сэр, вы можете отправиться с нами как друг или же в браслетах, — сообщила старому полицейскому Катин.

— Робишо, сделай же ты что-нибудь уже.

— Вот что я думаю, мистер Джессе, — ответил я, — по обе стороны дороги, ведущей к вашему дому, раскинуты пруды, полные окуней и прочей рыбы. Вы живете в окружении пальм, дубов и соленых заливов с лагунами, полными белой и пятнистой форели, а в Ки-Уэст или любой другой курорт Флориды можете отплыть прямо со своего двора. Ну, кому, как не вам, так повезло с местом жительства? Шериф Суле, вероятно, лишь хочет занять двадцать минут вашего времени, неужели это так много, сэр?

— Как только я поем, помою посуду и вычищу барбекю, сразу же об этом подумаю, — ответил он. — Затем я позвоню шерифу Суле и решу все вопросы. А пока что выметайтесь отсюда.

Катин сделала шаг в его сторону, большие пальцы рук на ремне по бокам.

— Нет, мистер Лебуф, сейчас вы сядете на заднее сиденье патрульной машины, и лучше вам попридержать свой темперамент. Если вам не нравится, что на вашей траве стоит помощник шерифа-женщина, или темнокожая женщина — помощник шерифа, то это ваши проблемы. Сейчас я положу вам руку на плечо и сопровожу вас в патрульную машину. Если вы не послушаетесь, вам будет предъявлено обвинение в оказании сопротивления сотруднику полиции.

— Убери эту суку с моей земли, — захрипел мне Лебуф.

— Все! — Катин решила закончить этот бессмысленный разговор.

Она крутанула бывшего детектива вокруг собственной оси и, толкнув меж лопаток, приперла его к патрульной машине. Затем она достала наручники и потянулась к его левому запястью, как будто бы ситуация была разрешена, но в этом она ошибалась. Джессе Лебуф резко повернулся к ней лицом, перекошенным от презрения, и сильно ударил ее кулаком в грудь.

Катин отлетела на шаг назад, остановилась и вытащила из петли в ремне перцовый баллончик. Я встал между ней и Лебуфом, поднял руки перед ним, стараясь его не касаться и двигаясь из стороны в сторону, преграждая ему путь к помощнику шерифа.

— Джессе, я слежу за каждым твоим движением, — сказал я, — ты арестован за сопротивление и нападение на сотрудника полиции. Если ты прикоснешься ко мне, я поставлю тебя на колени.

Его маленькие глаза, глубоко сидевшие в коричневом от загара лице, горели огнем. Я мог лишь догадываться, что за мысли пролетали у него в голове в отношении Катин и какие образы вставали перед ним после жизни, полной насилия над беспомощными людьми: чернокожими женщинами в койках за три доллара в Хопкинсе; бездомным, вытащенным из товарного вагона; сутенером из Нового Орлеана, который думал, что может возить своих девок в город и при этом не отмечаться; безграмотной женой-каджункой, тело которой сжималось в комок каждый раз, когда он касался ее. Я слышал дыхание Катин у себя за спиной:

— Дай мне закончить это, Дэйв, — прошептала она.

— Нет, мистер Джессе взял себя в руки, — ответил я, — правильно, мистер Джессе? Кончаем это дерьмо. Дайте мне слово, и мы все отправимся в город и порешаем все проблемы.

— Не делай этого, — сказала мне Катин.

— Все кончено, — сказал я, — правда, Джессе?

Он тяжело посмотрел на меня и кивнул головой.

— Мне стыдно за тебя, — сказала мне Катин.

Мы отправились обратно с Лебуфом на заднем сиденье, без наручников, но за экраном из жесткой металлической сетки. Никто в машине не проронил ни слова, пока не прибыли в управление, да и тогда открыли рот лишь для того, чтобы определить Лебуфа в камеру.

Катин первой отправилась на встречу с Хелен, затем пошел я.

— Катин говорит, что ты не поддержал ее, — сказала Хелен.

— Называй это как хочешь, — ответил я, — я не видел столь много альтернатив на тот момент.

— Никому не позволено пихать моих сотрудников.

— А ты бы что сделала?

— Лучше бы тебе не знать.

— Ты бы отмутузила старикана и подставила бы одного из своих помощников под иск о возмещении морального и физического ущерба? Ты это пытаешься сказать?

Хелен взяла ручку со стола и бросила в стакан, полный других ручек.

— Поговори с ней, она высокого мнения о тебе.

— Поговорю.

— Пока вас не было, я запросила записи телефонных звонков Лебуфа, — сообщила Хелен, — обвинений я ему пока что не предъявляла, потому как не хочу, чтобы его сразу окружила туча адвокатишек.

— И что ты нашла?

— Скажем так, он сделал несколько подозрительных телефонных звонков. Как думаешь, он способен заказать полицейского?

— Джессе Лебуф способен на все.

— Тащи его сюда, — приказала она.

По пути в камеру я увидел Катин в коридоре.

— Пройдись со мной, — попросил я.

— С чего бы это? — заупрямилась Катин.

Я положил руку ей на плечо.

— Когда я был зеленым младшим лейтенантом в армии США, я написал рапорт об одном майоре, явившемся пьяным на службу. Никто ничего не сделал. Позже этот же самый майор отправил нас на ночное задание по тропе, нашпигованной минами-лягушками и китайскими растяжками. В ту ночь мы потеряли двоих. Я знаю, каково это, когда кто-то не поддерживает тебя в деле. Но я не для этого встал перед Джессе Лебуфом. На самом деле проблема не в тебе, а во мне. Правда в том, что я ненавижу таких, как Джессе Лебуф, и когда имею с ними дело, то временами переступаю ту черту, которую не стоит переступать.

Она остановилась и повернулась ко мне лицом, заставив меня снять руку с ее плеча. Катин внимательно посмотрела мне в глаза:

— Забудь.

— Шериф Суле хочет видеть Лебуфа у себя в офисе через пару минут. Я думаю, что он нечист, но не уверен, в чем он замешан. Не сделаешь мне одолжение?

Мы быстро поговорили, после чего она отправилась к камере, а я сел на стул за углом.

— Хочу кое-что прояснить между нами, мистер Лебуф, — сказала Катин через решетку, — мне не нравитесь ни вы сами, ни то, что вы олицетворяете. Вы расист и женоненавистник, и без вас мир был бы лучше. Но, как христианка, я должна простить вас. И я смогу это сделать потому, что думаю, что и вы здесь жертва. Похоже, вы были преданы людям, которые сейчас сдают вас с потрохами. Ужасная, должно быть, у вас судьба. Но это ваши проблемы, не мои. Прощайте, и я надеюсь, что никогда больше не увижу вас.

Это был настоящий шедевр. Я подождал ее пять минут, затем отпер дверь камеры Лебуфа.

— Шериф хочет вас видеть, — сказал я.

— Я выхожу? — спросил он, поднимаясь с деревянной скамейки.

— Это шутка? — ответил я.

Я сковал ему руки за спиной наручниками и постарался, чтобы как можно больше людей видели его унижение, пока я вел его в офис к Хелен.

— Кто дал вам всем право так со мной обращаться? — спросил он.

— Не мое это дело, конечно, но я бы на вашем месте не позволил бы сделать из себя козла отпущения, — ответил я.

— Отпущения чего?

— Это уж вам лучше знать, — сообщил я, открыл дверь в кабинет шерифа и усадил его в кресло.

Хелен стояла у окна, подсвеченная бликами солнца, отражавшегося в Баю Тек. Она одарила Джессе Лебуфа приятной улыбкой. В руке она держала с десяток страниц распечаток звонков из телефонной компании.

— А вы в курсе того, что до визита Дэйва Робишо к вам домой вчера вы два дня не пользовались ни домашним, ни мобильным телефоном?

— Что-то не заметил, — ответил Лебуф. Его руки все еще были скованы за спиной наручниками, и он, похоже, начинал уставать.

— Сразу же после отъезда детектива Робишо из вашего дома вы сделали три звонка: один домой Пьеру Дюпре, другой на лодочный причал к югу от Нового Орлеана и последний — в компанию под названием «Редстоун Секьюрити». Через сорок пять минут после этого кто-то покушался на жизнь детектива Робишо.

— Я звонил Пьеру потому, что мне с ним и моей дочерью принадлежит половина «Редстоун». Я на пенсии, но все еще даю им консультации. Хотел сказать Пьеру, что я готов продать ему мои акции в компании по опционной биржевой цене, если он хорошо отнесется к моей дочери при разделе имущества. На лодочную станцию я попал случайно, видимо, набрал не тот номер. Да и кому до этого дело, в конце концов?

— Вы неправильно набрали номер? — спросила Хелен.

— Ну да. Даже не подумал об этом.

— Распечатки ваших телефонных звонков показывают, что за последний месяц вы четыре раза звонили на этот причал. Неужто каждый раз ошибались номером?

— Я стар, бывает, что путаюсь, — ответил Джессе, — а вы говорите слишком быстро, пытаетесь подловить меня. Привезите сюда мою дочь.

— Полиция Лафайетта сразу же села на хвост стрелку, — продолжила Хелен, — и вы знаете этого человека, мистер Лебуф. Он не хочет возвращаться в одиночку. Вы возьмете все на себя? В вашем-то возрасте любой приговор может оказаться пожизненным.

Лебуф уставился в пространство, его небритые щеки были испещрены маленькими фиолетовыми венами. Я понял, что мы с Хелен напрасно надеялись припереть его к стенке угрозами. Он из той породы людей, что по собственному желанию искореняют все остатки света в своей душе, делая себя невосприимчивыми к угрызениям совести и мыслям об ограничении средств в борьбе с теми, кого они считают своими врагами. Я не могу точно сказать, что делает человека социопатом. Я подозреваю, что они любят зло как таковое, что они выбирают роли и призвания, дающие им достаточную власть довлеть над другими людьми. Был ли Джессе Лебуф социопатом? А может, он был чем-то похуже?

— Не нравится мне, как ты на меня пялишься, — сообщил он мне.

— Вы хоть когда-нибудь задумывались о том, сколько эмоционального ущерба нанесли людям, которых терроризировали своей рогаткой многие годы назад? — спросил я.

— Не понимаю, о чем это ты.

— О том, что вы со своими дружками называли охотой на черномазых в черных кварталах.

Джессе покачал головой:

— Нет, не припомню.

— Выведи его отсюда, — сказала Хелен.

Лебуф громко выдохнул через нос и покинул офис Хелен, сопровождаемый удушливым запахом сигарет, словно грязным флагом. Но на этом все не закончилось. Через пять минут я стоял у стойки возврата личных вещей задержанных, где помощник шерифа передал Лебуфу желтый конверт, где находился его бумажник, ключи, мелочь и зажигалка. Я наблюдал, как он методично раскладывает вещи по карманам, праздно глядя из окна на грот матери Иисуса в тени дубов.

— Вы не против, если я взгляну на вашу цепочку для ключей? — спросил я.

— А что в ней такого интересного? — буркнул он.

— Брелок. Это рыба-пила. Прямо как та, что была нарисована на носу лодки, на которой была похищена Блу Мелтон.

— Это просто чертова рыба. Какое еще дерьмо ты попытаешься на меня повесить?

— Помню, я видел эту эмблему на другой лодке много лет назад. На глубине шестидесяти футов, к югу от Кокодрай. Рыба-пила на рубке нацистской подводной лодки. В 1943 году ее потопил пикирующий бомбардировщик Береговой охраны. Правда, интересное совпадение?

— Да иди ты со своей чушью к дьяволу, — прошипел Джессе.

Позже я два раза звонил на ту лодочную пристань, чей номер Хелен нашла в распечатке телефонных звонков Лебуфа. И каждый раз мужчина, отвечавший на звонок, говорил, что ничего не знает о белой лодке с рыбой-пилой на носу.

## Глава 11


Тем же вечером через дом от нашего у обочины остановился «Кадиллак» Клета Персела. Мой друг пересек передний двор и мягко постучался в дверь, словно был чем-то занят или озабочен. Я открыл дверь и увидел его автомобиль в тени, подсвеченный одинокой искрой красного солнечного света, пробивающегося через дубы, закрывавшие над ним небо. Воздух был влажным и теплым, деревья вдоль канала пульсировали птичьим щебетанием и возней. Клет развернул мятную конфету, покрытую тонкими зелеными полосками, и положил ее в рот.

— Что с лицом? — спросил он.

— Была одна ситуевина в Лафайетте. А ты чего так далеко запарковался?

— Масло течет.

— Я думал, что ты в Новом Орлеане. Заходи.

— Думаю, полицейское управление Нового Орлеана все еще хочет повесить убийство Фрэнки Джиакано на меня. Я буду в мотеле, увидимся позже. Просто хотел сказать тебе, что я в городе.

Сквозь сумерки я разглядел фигуру, сидящую на пассажирском сиденье его машины, хотя верх и был поднят.

— Кто у тебя там?

— Помощника взял.

— Какого помощника?

— На временную работу.

— Мне вчера один парень пытался из дробовика башку снести. Палил сразу из двух стволов. Полиция Лафайетта думает, что это один из отморозков, которым я показал дорогу за решетку лет десять назад. А заказал ему меня, возможно, отставной детектив по имени Джессе Лебуф.

— Почему же ты мне не позвонил?

— Кто в «кадди», Клет?

— Это тебя не касается. Этот чувак Лебуф связан с Пьером Дюпре и всеми этими прочими делами с Голайтли, Граймзом и Фрэнки Джи?

— Лебуф — тесть Пьера Дюпре.

— Этот парень похож на переполненный унитаз, то и дело проливающий дерьмо на пол. Думаю, пора нанести ему визит вежливости.

— Ты лучше дослушай до конца, — сказал я.

Мы сели на ступеньках веранды, и я рассказал ему о стрельбе у дома Варины Лебуф в «Бенгальских садах», об угнанном грузовике-рефрижераторе, которым пользовались стрелок и водитель, о связи между семьей Лебуф и Пьером Дюпре, о фирме под названием «Редстоун Секьюрити» и брелоке в виде миниатюрной рыбы-пилы на связке ключей детектива в отставке.

— И на той затонувшей посудине, которая дрейфовала туда-сюда по континентальному шельфу, тоже была рыба-пила? — спросил Клет.

— Я в этом уверен.

— Лебуф какой-то законспирированный нацист, что ли?

— Сомневаюсь, что он даже слово это написать сможет, — ответил я.

— Дэйв, что-то тут не вяжется. Мы говорим об эмблеме на «Крис-Крафте», на котором похитили девчонку Мелтон, а теперь еще и о рыбе-пиле на подводной лодке и на связке ключей? При этом парень с этой связкой ключей — тесть другого парня, который наполовину еврей?

— Неплохо ты подытожил.

— Подозреваемый в стрельбе, этот Ронни Эрл Патин, пока на свободе, так?

— Так.

— Думаешь, это он стрелял?

— Я видел стрелка от силы секунды две, прежде чем он пальнул мне в лобовое стекло. Тот Ронни Эрл Патин, которого я упек на нары, был жирдяем. Парень в рефрижераторе излишним весом не страдал. Так кто в «Кадиллаке», Клет?

— Моя последняя пассия. Она работает в Обществе человечности, занимается усыновлением таких же жалких лузеров, как я.

Я положил ему руку на плечи, казавшиеся твердыми, как булыжники из волнореза в заливе.

— Партнер, тебе не кажется, что ты уже с головой закопался в это дело?

— Завязывай! Проблема здесь не во мне. Ведь это ты чуть ведро дроби в лицо не огреб. Послушай меня. Все это как-то связано с крадеными или поддельными картинами. Такие попадают в частные коллекции людей, желающих контролировать мир искусства. Они не только стремятся к тому, чтобы редкие картины принадлежали только им, они хотят, чтобы эти картины никто, кроме них, никогда не увидел. Они как охотники на сафари, прячущие свои трофеи.

— Откуда ты это знаешь?

— Это не секрет. В мире искусства существует криминальная субкультура. Ее клиенты — жадные стяжатели и говнюки, их легко взять за жабры. Я у Голайтли видел письма по электронке от известных художественных салонов из Лос-Анджелеса и Нью-Йорка. Я проверил имена в полиции Нью-Йорка и связался с парой частных детективов в Лос-Анджелесе.

— Здесь дело не только в краденых произведениях искусства. Здесь что-то больше, — ответил я.

— Например?

— Что тебе известно о «Редстоун Секьюрити Труп»?

— Работают из Галвестона и Форт-Уорта, если я не ошибаюсь.

Знаю, что они много работы проделали по государственным контрактам в Ираке. Я слышал истории о том, как их люди беспорядочно убивали гражданских.

— Я могу познакомиться с твоим временным помощником?

— Нет, она устала. Да и что ты привязался к моему помощнику?

— Мне звонил Джимми Пятак. Он сказал мне, что Конт Кобона дал тебе наводку на твою же дочь.

— Джимми Пятаку стоило бы попридержать язык.

— Что ты задумал, Клет? Думаешь, можно изменить прошлое?

— Приятель, не дави на меня, и так тяжко.

— Поступай, как знаешь, — я наконец смирился.

Он раздавил леденец меж зубов и громко разгрыз его, словно конь, жующий морковку, не отводя от меня взгляда.

— Мы чуть не отдали концы тогда на байю, там, где мы когда-то ужинали за твоим складным столиком. И знаешь, почему? Потому что мы доверились не тем людям. Так все и было. Мы закрыли свои скелеты в шкафу и выкинули ключи, и для чего все это? Только лишь для того, чтобы офисные говнюки в белых сорочках вышвырнули нас на улицу, как котят? В этот раз все будет; по-другому. Понял, приятель?


Ранним утром следующего дня Клет и Гретхен позавтракали бисквитами с подливкой, свиными ребрышками и яичницей в «Викторе Кафетерия» на Мэйн и отправились в Жеанеретт по старой двухполосной дороге, идущей параллельно Байю-Тек по идиллическим просторам тростниковых плантаций и лугов. Девушка опустила стекло, и ветер играл в ее волосах. Гретхен задумчиво вертела в руках кулон, висящий на тонкой золотой цепочке на шее.

— Красиво здесь, — сказала она.

— Рыбалка тоже что надо. Да и кухня, скорее всего, даже лучше, чем в Новом Орлеане.

— Ты уверен, что хочешь припереть этого парня к стенке прямо у него дома?

— «Каменная стена» Джексон61 когда-то сказал: «Сбивайте с толку, озадачивайте и удивляйте своих врагов».

— Это, конечно, классно, если у тебя за спиной пятьдесят тысяч жлобов с мотыгами, готовых впрячься за тебя.

— Это звезда Давида? — спросил он.

— Это? — спросила Гретхен, наматывая цепочку на палец. — Моя мать еврейка, так что и я тоже, как минимум наполовину. Не знаю, кем был мой отец. Может, ирландец, может, швед, потому как ни у матери, ни у кого по ее линии не было и намека на рыжие волосы.

— В храм ходишь?

— Почему ты спросил про звезду Давида?

— Барни Росс и Макс Бэр62 носили такие же. Не знаю, правда, ходили они в храм или нет. Может, они считали, что это принесет им удачу. Ты поэтому ее носишь? Просто интересно.

— Кто такие Барни Росс и Макс Бэр? — спросила Гретхен.

— Да ладно, проехали. Слушай, мы едем в округ Святой Марии. Пьеру Дюпре принадлежит еще один дом в районе Гарденс в Новом Орлеане. Но я так подозреваю, что он окопался здесь. Это место только кажется Соединенными Штатами Америки. На самом деле это страна Дюпре, и все мы здесь — туристы. Здесь лучше не попадаться. Должен задать тебе один вопрос.

— Давай.

— Ты знаешь, что такое «мокруха»?

— Слышала.

— Меня пару раз просили зарыться.

— И как, сделал?

— Нет, у меня честный бизнес. Я не работаю на негодяев, я не прессую семьи беглецов, чтобы вернуть их за решетку. Я хотел бы спросить тебя, не знала ли ты каких-нибудь плохих парней в Маленькой Гаване — может, кто-то из них ввел тебя в нужные круги? Может, тебе доводилось делать что-нибудь, о чем ты не хочешь вспоминать?

— Я не знала, кто такой Эрнест Хемингуэй, пока не переехала в Ки-Уэст и не посетила его дом на улице Уайтхед, — ответила Гретхен, — затем я начала читать его книги, и в одной из них прочла то, что так и не смогла забыть. Он писал, что экзаменом для нашей морали является то, хорошо или плохо тебе на душе на следующее утро.

— И? — спросил Клет.

— У меня только один раз было на душе погано — это когда я не поквиталась с людьми за то, что они со мной сделали, — сказала она и сделала паузу. — Кстати, не нравится мне твой термин «нужные круги», я никогда не вращалась ни в каких нужных кругах.

Клет проезжал мимо плантации на Байю-Тек, которая в 1796 году была построена в глуши на расстоянии многих миль вниз по течению, а в начале 1800-х годов была по кирпичику перевезена вверх по каналу и вновь собрана на ее нынешнем месте. Затем Персел оказался в тени черных дубов, которые росли по обочинам дороги уже более двухсот лет, и проехал вторую довоенную плантацию с огромными белыми колоннами. Он пересек разводной мост, двинулся мимо трущоб, наполненных жилыми вагончиками и прицепами, и въехал в городок под названием Жеанеретт. Здесь, казалось, время остановилось около века назад. Дворы викторианских домов вдоль главной улицы города пестрели цветами, а газоны, казалось, были столь бирюзовыми и прохладными, что возникало желание окунуться в них, как в бассейн. Клет подъехал к поместью Пьера Дюпре и повернул на покрытую гравием дорожку, ведущую к большому дому, покоящемуся в окружении гигантских дубов.

— Каждый раз, когда я приезжаю в подобное место, задаюсь вопросом: а что было бы, если в войне победил Юг? — произнес Клет.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что все мы, и белые, и черные, собирали бы принадлежащий этим людям хлопок.

Они вышли из «Кадиллака» на гравийную дорожку, деревья раздувались от ветра, а среди колонн в воздухе танцевали несколько желтых дубовых листков, купающихся в солнечном цвете. На заднем дворе подала голос собака. Клет нажал на кнопку звонка у передней двери, но никто не ответил. Он поманил Гретхен за собой, и они прошли по боковой тропинке на задний двор, где на длинном зеленом газоне, постепенно уходящем в сторону канала, стояла беседка, рядом с которой пожилой мужчина с удочкой без катушки в руках дрессировал желтого лабрадора. На углу дома, среди зарослей филодендрона, Клет заметил несколько расставленных силков.

— Вам чем-нибудь помочь? — спросил пожилой мужчина.

— Меня зовут Клет Персел, а это моя помощница, мисс Гретхен, — начал объяснять Клет, — я хотел бы поговорить с Алексисом или Пьером Дюпре о человеке, который говорил, что забрал расписку из офисного сейфа, когда-то принадлежавшего Дидони Джиакано.

— Вас сюда Дэйв Робишо послал?

— Я сам себя сюда послал, — ответил Клет, — Фрэнки Джиакано со своими подельниками пытались вымогать у меня деньги с этой распиской. Вы Алексис Дюпре?

— Да. Обычно люди звонят заранее, собираясь навестить кого-то из нашей семьи.

— Прошу прощения за это. Фрэнки Джи пристрелили, мистер Дюпре. Но я сомневаюсь, что его прихлопнули из-за этой заварушки с распиской. Я думаю, что это связано с крадеными или поддельными картинами, которыми торговал парень по имени Бикс Голайтли. Знаете что-нибудь об этом?

— Боюсь, что нет. Не хотите ли присесть? Быть может, выпьете что-нибудь? — предложил Алексис Дюпре. Его пристальный взгляд переместился с Клета на Гретхен.

— Нет, спасибо, — отказался Персел.

Дюпре взял со стола из красного дерева небольшую тарелку и маленький пакетик сухого корма для собак. Он прошел вниз по газону, как будто Клета и Гретхен не существовало, положил тарелку на траву и насыпал в нее несколько кусочков собачьего корма. В левой руке он держал удочку. Ретривер не шевелясь сидел в лучах солнечного света на противоположном конце газона.

— Ко мне! — подал команду Алексис Дюпре. Собака бросилась через газон.

— Сидеть! — приказал Дюпре, и собака немедленно села.

— Ко мне! — повторил Дюпре, и собака сделала еще несколько шагов, затем снова остановилась по команде. — Ко мне! — снова приказал Дюпре.

Собака, приближаясь, сконцентрировала все свое внимание на хозяине, а не на тарелке с кормом.

— Сидеть! — коротко рявкнул Дюпре и взглянул вверх по склону на Клета и Гретхен, затем перевел взгляд на белые облака, безмятежно плывущие по небу, и, казалось, загляделся на стайку зарянок, опускающуюся на дерево. Его губы были поджаты, царственный профиль, казалось, был рисунком в рамке на фоне дубов, цветов, испанского мха, приливных волн и золотых полей сахарного тростника вдали.

— Ко мне! — снова приказал старик и на этот раз позволил собаке полакомиться кормом.

— Он пытается что-то нам сказать? — прошептала Гретхен.

— Ага, что никогда нельзя такому человеку позволять контролировать свою жизнь, ответил Клет и услышал, как машина остановилась на гравийной дорожке перед домом и хлопнула дверь.

— Мистер Дюпре, кто-то пытался убить моего друга Дэйва Робишо, — сказал Клет, — и произошло это сразу после того, как он покинул дом Джессе Лебуфа. Ваша семья и Джессе Лебуф связаны с компанией под названием «Редстоун Секьюрити». От репутации этой конторы дерьмом воняет за версту. Вы знаете, о чем я говорю?

— Ваше страстное отношение к делу, как и подбор слов, впечатляют, но нет, я ничего об этом не знаю, — ответил Дюпре. Он подошел к Гретхен с умилением на лице, не выпуская удочку из рук, и посмотрел ей на грудь. — Вы еврейка?

— А вам-то что?

— Это комплимент. Вы — представительница расы интеллектуалов. Я так подозреваю, что и немецкая кровь в вас тоже присутствует.

— Она на сто процентов американка, — вмешался Персел.

— Клет говорил, вы были в лагере смерти, — сказала Гретхен.

— Я был в Равенсбрюке.

— Никогда не слышала, чтобы еврей называл свою религию расой, — сказала она.

— Вы производите впечатление очень внимательной молодой женщины. Как вас зовут?

— Гретхен Хоровитц.

— Надеюсь, вы еще заглянете сюда. И, кстати, вам необязательно звонить заранее.

— Мистер Дюпре, мы приехали сюда не для того, чтобы беседовать о религии, — перебил хозяина дома Клет, — люди, с которыми связаны вы и ваш внук, могут быть замешаны в нескольких преступлениях, включая убийство девушки, чей труп всплыл в глыбе льда неподалеку отсюда, к югу. Вы понимаете, к чему я клоню, сэр?

Прежде чем Дюпре смог ответить, Персел услышал шаги у себя за спиной. Он повернулся и увидел, вероятно, одну из самых красивых женщин из всех, что ему доводилось встречать. Она же, казалось, даже не заметила ни его, ни Гретхен, а вместо этого не сводила с Алексиса Дюпре взгляда, полного такой злости, что Клет испытал облегчение о того, что не он был объектом этого негодования.

— Где Пьер? — спросила она резко.

— В Лафайетте на своей художественной выставке. Он будет расстроен, что вы разминулись, — ответил Дюпре.

— А ты кто такой? — спросила женщина Клета.

— Частный детектив, — ответил он.

— Тогда ты пришел по адресу. — Она начала было что-то говорить Дюпре, но затем снова повернулась к Клету: — Ты дружок Дэйва Робишо, не так ли?

— Все верно.

— А я — Варина Лебуф. Скажи своему Дэйву, что, если он еще хоть раз унизит моего отца так, как вчера, я из него лично все дерьмо выколочу.

— Если Дэйв Робишо замел твоего старика, значит, он это заслужил, — оборвал ее Клет.

— Чем вы тут занимаетесь? — спросила Варина.

— Не лезьте в это, мэм, — бросила Гретхен.

— Что ты сказала?

— Мы беседуем с мистером Дюпре, и вас это не касается, — парировала Гретхен.

— Вот что я тебе скажу, милочка. Почему бы тебе и этому джентльмену не спросить мистера Дюпре о силках, расставленных в зарослях цветов? Алексис делает это каждые две или три недели. Та сумасшедшая, которой раньше принадлежала эта жалкая свалка, кормила всех бездомных котов в округе. Алексис ненавидит котов. А потому он их заманивает и ловит в силки, а потом нанятый им негр забрасывает их по ночам в районы подальше отсюда. Большинство из них умрут от голода или от болезней.

— Так мне что тут, приют для бездомных животных открывать? — спросил Дюпре.

— Я только что от адвоката Пьера. Если ваш внук только попробует поиметь меня на разделе имущества, я вас всех уничтожу к чертям собачьим! — пригрозила Варина.

— Рад, что ты прибыла к нам в столь прекрасном расположении духа, — сказал Дюпре.

— Что вы делаете с моим псом? Пьер сказал, что он убежал!

— Убежал. Но вернулся домой. Теперь это абсолютно новая собака, — с удовольствием ответил Дюпре.

— Пойдем, Вик! — позвала Варина. Собака, положив голову на лапы, не сдвинулась с места.

— Вик, иди к мамочке. Пойдем же, малыш, — позвала Варина.

Собака, казалось, пыталась раствориться в траве. Алексис смотрел на нее, улыбаясь, удочка почти незаметно дрожала в его пораженной параличом руке. Он перевел взгляд на Гретхен, на блеск в ее волосах и на тонкую золотую цепочку.

— Пожалуйста, примите мои извинения за поведение жены моего внука, сказал он. — Ваша семья эмигрировала из Пруссии? Лишь немногие знают, что идиш — это немецкий диалект. Я подозреваю, что уж вы-то об этом знаете, верно?

Гретхен взглянула на Клета:

— Я подожду в машине, — сказала она.

— Разве я сказал что-то не так? — спросил Дюпре вслед Гретхен, пожирая взглядом округлости ее бедер и талию.


— Не обращай внимания на старикана, — сказал ей Клет в «Каддилаке».

— Мне показалось, что он хочет с меня кожу снять.

— Да, он немного странноватый.

— Немного? А что с телкой?

— Вот уж она показалась мне весьма нормальной.

— Да у нее шило в заднице!

— Ну и?

— Ты с нее глаз не сводил. Так вот к каким женщинам тебя тянет?

— Гретхен, ты мой работник, а не духовник.

— Ну, тогда веди себя адекватно своему долбаному возрасту.

— Даже не верится, что я тебя вообще слушаю.

Она уперлась взглядом в ржавеющие трейлеры в трущобах у разводного моста, затем взглянула на детей, играющих в грязных дворах, и белье, развевающееся на веревках. «Кадиллак» с грохотом проехал по стальной решетке разводного моста.

— Не знаю, зачем я сказала это. Я странно себя ощущаю, когда я с тобой. Я не понимаю свои ощущения. Ты точно не пытаешься клеиться ко мне?

— Я уже все об этом сказал.

— Ты не находишь меня привлекательной?

— Я знаю свои пределы. Я старый, толстый гипертоник, а к тому же алкоголик и планокур. Был бы я на тридцать лет моложе, пришлось бы тебе бегать от меня. — Клет нажал на педаль газа и автомобиль резво побежал в сторону Новой Иберии, наполняясь звуками ветра через открытые окна. — Раздобудем тебе значок.

— Какой еще значок?

— Значок частного детектива. В ломбарде или в магазине полицейских принадлежностей в Лафайетте, — ответил он. — Такой значок может купить кто угодно. Они крупнее и ярче, да и вообще выглядят лучше настоящей полицейской бляхи. Весь фокус в профессии частного детектива в том, чтобы завоевать доверие клиента. Наш самый большой враг это не проходимцы, а интернет. С «Гуглом» можно копаться у людей в мусоре, не выходя из собственного дома. Почти любой консультант-библиограф умеет находить людей и информацию лучше меня.

— Да, но ты же не только «находишь» людей.

— Такова суровая правда жизни. У меня есть определенные полномочия не потому, что я частный детектив, а потому, что я разыскиваю людей, сбежавших из-под залога для двух поручителей. Я не поручитель, но юридически я их агент и представитель, а потому власть, данная им штатом, распространяется и на меня, что позволяет мне гоняться за беглецами в разных местах и выбивать двери без ордера. У меня есть такие юридические полномочия, которых нет даже у агентов ФБР. К примеру, если муж с женой оба выходят под залог и муж сбегает, Ви Вилли и Ниг могут отозвать залог жены, чтобы мотивировать мужа. Я таким не занимаюсь, а вот Ви Вилли и Ниг делают это постоянно. Начинаешь понимать ситуацию?

— Тебе не нравится то, чем ты занимаешься?

— Когда я выхожу на работу, мне хочется надеть презерватив на все тело. Сутенеры, педофилы и наркоторговцы пользуются моим туалетом и кладут ноги на столы у меня в офисе. Они думают, что я им друг. Я стараюсь не пожимать им руки, но иногда приходится, и тогда мне хочется отдраить руки с хлоркой и металлической мочалкой.

— Это просто работа, зачем себя из-за нее так изводить?

— Нет, это то, чем приходится заниматься после того, как смоешь карьеру в унитаз. Единственный случай, когда реально помогаешь своим клиентам, так это в гражданском процессе. Система правосудия по большей части не работает, но гражданское право живет. Есть один парень, Моррис Дииз, так он умудрился сломать «Ку-клукс-клан» и кучу всяких там арийских групп, попросту обанкротив их гражданскими исками. Но у меня редко бывают гражданские дела. Будешь работать на меня, придется иметь дело с отребьем. А это означает, что у нас два правила: мы честны друг с другом, и никогда никому не делаем больно, если они сами не напросились. Такие правила тебя устраивают?

— Это что, тот самый большой экзамен, который мне нужно пройти?

Он остановил машину у обочины под большим деревом, прямо рядом с лугом, где в солнечных лучах паслись будущие стейки и бифштексы.

— Что ты делаешь? — спросила Гретхен.

— Ты мне очень нравишься, и я думаю, что мир обошелся с тобой так, как не заслуживает ни один ребенок. Я хотел бы быть твоим другом, но я немногое могу предложить. Я алкаш, и почти все, чего я касаюсь, превращается в дерьмо. Мне наплевать, чем ты занималась до нашей встречи. Просто хочу, чтобы сейчас ты была со мной честна. Пожелаешь мне что-нибудь рассказать по ходу дела, замечательно. Не захочешь мне ничего рассказывать, тоже прекрасно. Понимаешь? Я прикрываю тебя, ты прикрываешь меня. Прошлое в прошлом, настоящее — это сейчас.

— Не понимаю я тебя, — задумчиво проговорила его собеседница.

— Что тут понимать? Я люблю фильмы и Новый Орлеан, мне нравятся скачки и «Кадиллаки» с откидным верхом и прочими примочками, а еще я обожаю поглощать пищу в огромных количествах. Наверное, у меня одни кишки весят килограмм сто. Когда я прихожу в ресторан, передо мной сразу ставят корыто.

— Действительно любишь фильмы?

— Не то слово. Я хожу по выходным в группы анонимных фильмоголиков!

— Кабельное у тебя есть?

— Конечно. Страдаю бессонницей, по ночам смотрю ящик.

— Всю эту неделю идут фильмы Джеймса Дина. Думаю, он величайший актер из всех.

Клет вновь завел двигатель и вывернул на основную дорогу. Тень прошла по его лицу, когда он вспомнил, как кто-то в красной ветровке убивает Бикса Голайтли.

— Что ты знаешь об оружии?

— Достаточно, чтобы понять, с какой стороны нужно стоять.

— Сделаем остановку у болота Хендерсона. Хочу дать тебе пару уроков.

— Я нашла твою «Беретту» и разобрала ее у тебя под носом. Мне не нужны уроки обращения с оружием, по крайней мере, не сейчас. Я немного устала, понимаешь? Цифры, вытатуированные на предплечье старика, это из лагеря смерти?

— Думаю, да. А что?

— Он заставил меня вновь почувствовать себя нечистой. Как тогда, когда я была маленькой девочкой. Даже не знаю, почему, — ответила Гретхен. — Я не очень хорошо себя чувствую. Давай вернемся в мотель. Мне нужно поспать и заново начать этот день.


Единственной зацепкой на тех, кто пытался убить меня у «Бенгальских Садов», было имя Ронни Эрла Патина, грабителя, которого лет десять назад я помог упечь за решетку. Хотя и бывают случаи, когда уголовники, закрытые на серьезные сроки, годами копят злость и, оказавшись на свободе, пытаются отомстить, они крайне редко начинают охотиться на копов, судей или прокуроров. Как правило, отмщение ждет кинувших их подельников или заложивших их членов семьи. Ронни Эрл был потным обжорой, подсевшим на порнуху, и агрессивным алкоголиком, вымогавшим пенсии и пособия у стариков. Он провел за решеткой большую часть своей сознательной жизни, при этом большая часть его преступлений была следствием его пристрастий, а не желания кому-то отомстить. Но стал бы он при этом выполнять заказ на полицейского за хорошие деньги? Очень даже может быть.

Водитель рефрижератора был коротышкой, а значит, это не Ронни Эрл, ну а стрелок, чуть было не снесший мне голову из дробовика, имел лицо аскета, напоминающее ножовочное полотно. Могли ли десять лет строгого режима в «Анголе» растопить ту гору жира и желатина, которую я в свое время туда упрятал?

Я позвонил старому надсмотрщику в «Анголе». Он многие годы пас Ронни Эрла в системе правосудия.

— Да, прямо-таки образцовая история успеха Дженни Крейг,63 — сказал мне он. — Последние два года ни разу не попадал в карцер, работал на бобовых полях.

— Так он весь срок отмотал?

— Два месяца ему скостили, и это за червонец-то. А мог бы выйти через тридцать семь месяцев.

— Так что ему помешало?

— Самогон гнал, за петухами гонялся и, в общем, вел себя как полный отморозок. Так зачем он тебе?

— Кто-то пытался завалить меня из дробовика.

— На Ронни Эрла вроде не похоже.

— Почему?

— У него в жизни только два интереса: секс и дурь. Он ходячий член. Единственная причина, по которой он похудел, так это чтоб ему сразу дали после отсидки. Может, начнете отправлять к нам криминалитет более высокого полета?

— Думаешь, он способен на заказное убийство?

— А ты когда-нибудь видел алкаша, который не был бы способен на все? — проговорил он и осекся, судя по всему, поняв двусмысленность своих слов. — Извини. Ты все так же в завязке?

— Мне пора, спасибо, Кэп, — мне ничего не оставалось, как закончить разговор.

Я начал обзванивать бары в северном Лафайетте. Вы, конечно, можете удивиться самонадеянности детектива из полицейского управления округа Иберия, возомнившего себе, что может разыскать подозреваемого в Лафайетте, за двадцать миль от дома, причем тогда, когда даже местные копы не были в состоянии этого сделать. Но ответ до безобразия прост: алкоголик знает, как думает другой алкоголик. Есть множество проявлений этой болезни, но ключевые черты любого практикующего алкаша всегда одинаковы. Будь то президент компании или бродячий выпивоха, распевающий «аллилуйя» по канавам, будь то католическая монашка или дешевая уличная проститутка, чемпион мира по боксу или двухсоткилограммовый жирдяй, образ мышления никогда не меняется. Именно поэтому алкоголики со стажем стараются избегать компании тех, кто завязал с этим делом, и даже иногда их увольняют, чтобы не держать вблизи себя человека, способного слышать их самые сокровенные мысли.

Один бармен, наконец, сказал мне, что Ронни Эрл наведывался в его заведение пару месяцев назад, сразу как откинулся из «Анголы». Бармен сообщил, что Ронни Эрл ничуть не напоминал того толстяка, которого суд отправил на нары десять лет назад.

— Но это тот же самый парень? — спросил я.

— Нет, — ответил бармен, — это совсем другой человек.

— В каком смысле? — не понял я.

— Он стал еще хуже. Сам знаешь, как это бывает, — пояснил бармен, — такому больному становится лишь хуже, когда он не пьет, и когда он рано или поздно возвращается за барную стойку, он пытается залить внутри себя уже не костер, а целую пустыню.

С тех пор бармен Ронни Эрла не видел и не знал, куда он пропал. Последний бармен, с кем я связался, в свое время забирал меня в невменяемом состоянии из темного переулка за борделем в старом районе Лафайетта под названием Подземка. Это было место безликих и беспросветных квартирных домов, обитатели которых были столь потеряны и жили в таком отрыве от реального мира, что если вы там пьете, значит, вы точно достигли цели, которую поставили себе многие годы назад: полное уничтожение того невинного ребенка, который когда-то обитал в вашем бренном теле. Для меня Харви всегда был современным паромщиком Хароном, не позволившим мне переплыть Стикс.

— Сюда каждый вечер заглядывает парень, называющий себя Роном, — сказал он, — заливает так, как будто пытается напиться за все потерянное время. Все заказы одинаковы — кружка пива и четыре рюмки в ряд. Любит светить деньгами, приглашает работящих девчонок к себе за стол. Эдакий павлин, понимаешь, что я имею в виду?

— Не совсем.

— У парня точно весьма разностороннее прошлое.

— На кого похож этот Рон?

— Хорошая одежда, аккуратная стрижка. Быть может, работал на открытом воздухе. Помню, он анекдот рассказывал, что-то про строгий режим или типа того. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— О многом.

— Кстати, он только что зашел, с ним три телки. Что мне делать?

Я бросил взгляд на часы, время было без четверти пять.

— Задержи его, я еду. Если он уйдет, запиши его номер и звони местным легавым.

— Дэйв, мне тут куча копов ни к чему.

— Все будет в порядке. Если потребуется, налей этому Рону и его подружкам по стаканчику, за мой счет.

Мой пикап все еще находится в мастерской, а потому я взял машину без опознавательных знаков, прицепил на крышу мигалку и ринулся по двухполосному шоссе мимо Испанского озера по направлению к Лафайетту.


Клуб представлял собой темную коробку без окон с маленьким танцполом и виниловыми кабинками, расположенными вдоль стен. Через занавеску из красных бусин на задней двери пробивался свет из туалетов. Небо все еще ярко светилось, но когда я зашел в бар, то с трудом различал людей, сидящих в кабинках. Я увидел, как Харви поднял взгляд от раковины, в которой мыл стаканы. Я сделал вид, что не знаю его, и отправился в угол бара, в тень, и сел за барную стойку. На мне был спортивный пиджак и галстук, а под полой пиджака в бедренной кобуре покоился мой сорок пятый калибр. Харви направился ко мне, прогибая под собой жалобно поскрипывающие половицы. Его лицо было круглым и плоским, а его ирландский рот был настолько мал, что, казалось, принадлежал золотой рыбке.

— Закажете? — спросил он.

— «Доктор Пеппер» с долькой лайма, — краем глаза я заметил чернокожую женщину в короткой юбке и белой блузке с глубоким вырезом, сидящую на табурете неподалеку. Я посмотрел на Харви. Здесь все еще подают гамбо?

— Сейчас будет, — ответил он.

Он занялся моим напитком, поглядывая на кабинку у входа. Я глянул через плечо и увидел мужчину с лицом, напоминавшим лезвие топора, с тремя женщинами. Харви поставил передо мной напиток, взял в руки половник из нержавеющей стали и, опустив его в котел с куриным гамбо, наполнил им белую тарелку и поставил ее передо мной в компании ложки и салфетки, и взял двадцатку, которую я положил на стойку.

— Сдачу через минуту, только обслужу еще один заказ.

Бармен достал заиндевевшую кружку из кулера, наполнил ее пивом, пока шапка из пены не накренилась через край, затем ловко наполнил четыре рюмки до верха и поставил все это на круглый поднос. Работу Харви за стойкой трудно было назвать таинством, и большинство нормальных людей подобное даже не замечают. Но я не мог отвести глаз от его рук, от того, как методично он наполнял бокалы и расставлял их на подносе с пробковой подложкой, не мог игнорировать запах свежего пива и ароматного виски, не разбавленного льдом, фруктами или коктейльной смесью. Я зачарованно ловил взглядом латунный блеск пива, капельки пены, стекающей по инею кружки, янтарное свечение виски, словно отражающее изнутри солнечный свет. Вероятно, это было виски, выдержанное в бочке из желтого дуба, виски, влажность, плотность и скрытая сила которого превосходили сумму его компонентов, возвышающихся над краем рюмки, словно увеличиваясь в размерах. Я испытал нестерпимое желание, сродни вожделению зависимого от героина или секса человека, ничем не отличающееся от непреодолимого стремления мотылька, летящего на пламя свечи, или потребности ребенка, тянущегося к материнской груди.

Я отпил «Доктора Пеппера», разжевал и проглотил кусочек льда и постарался отвести взгляд от подноса, который Харви нес к кабинке у входа.

— Ты когда-нибудь видел маленького мальчика, заглядывающегося через витрину на то, чего он не может получить? — сказала мне чернокожая женщина в короткой юбке.

— О чем это вы? — спросил я.

— А ты как думаешь?

— Это моя работа, — сказал я, — проверяю захудалые забегаловки, обслуживающие таких, как я.

— Ну, тогда немного компании тебе точно не помешает.

— Вы для меня слишком привлекательны.

— И именно поэтому ты разглядываешь тех трех женщин в зеркало? Разве они не привлекательны?

— Хотите тарелку гамбо? — спросил я.

— Милый, мои прелести в тарелках не подаются. Надо бы тебе попробовать.

Я подмигнул ей и поднес ложку гамбо ко рту.

— Дорогуша… — молвила она. Ее табурет скрипнул, когда она повернулась ко мне. Черт возьми, она действительно была привлекательна. Ее кожа была темно-коричневого шоколадного цвета, гладкой и не испорченной неровностями или шрамами, густые черные волосы еще пахли шампунем, укладка почти безупречна. — Ствол у тебя выглядывает.

Я прикрыл пистолет полой пиджака, не отводя взгляда от отражения в зеркале.

— Одна из девочек в той кабинке — моя сестренка. Я сейчас подойду к ней, и мы с ней выйдем на улицу. И у нас не будет никаких неприятностей, так ведь?

— Как вас зовут?

— Лаверн.

— Оставайтесь на месте, мисс Лаверн. Я отправляюсь побеседовать с давним приятелем. С вами и вашими подругами все будет в порядке. Может быть, я вас всех еще и выпивкой угощу после этого. Но сейчас вам не стоит брать в голову все события окружающего мира. Это ведь Ронни Эрл Патин там, в кабинке, не так ли?

— Ты не из полиции Лафайетта.

— Это вы верно подметили.

— Тогда зачем ты приходишь сюда и усложняешь жизнь людям, которые не сделали тебе ничего дурного?

В ее вопросе был свой резон. Но войны не подчиняются здравому смыслу, а правоохранительная деятельность и подавно. Во Вьетнаме мы убивали в среднем по пять гражданских на одного вражеского солдата. Правоохранительная деятельность немногим отличается. Люди, занимающие низшую ступень общества, все равно что собачий корм. При этом владельцы съемного жилья, члены комиссий по городскому зонированию, продавцы порнографии и промышленники, загрязняющие окружающую среду, обычно уходят от правосудия. Богатеи не оказываются на электрическом стуле, и всем плевать, когда очередной рабочий муравей попадает под ботинок.

Я взял незанятый стул и с ним в одной руке и с напитком в другой, отправился в кабинку, где человек по имени Рон сидел с молодой белой женщиной, чернокожей красоткой и мексиканкой не старше семнадцати лет.

— Как жизнь, Ронни Эрл? — спросил я, громко поставив свой стул у стола.

— Ты меня с кем-то спутал. Меня зовут Рон Прудхом, — ответил мужчина. Он улыбался, его скулы и подбородок превратились в букву V, в глазах теплился алкоголь.

— Нет, Рон, мы с тобой друг друга давно знаем. Помнишь, как ты проломил старику голову молотком за его ветеранскую пенсию? Думаю, он после этого так и не оправился.

— Я тебя не знаю, — ответил он.

— Я Дэйв Робишо, — сказал я двум женщинам и девушке, — и я думаю, что Ронни всадил заряд дроби мне в лобовое стекло.

Мужчина, назвавшийся Роном Прудхомом, поднял рюмку и с сонным выражением лица медленно выпил ее до дна, наслаждаясь каждым глотком. Затем он отпил из кружки с пивом и поставил ее на стол, вытерев изморось с пальцев.

— Если бы я сделал что-нибудь в этом роде, разве бы я ошивался в городе? — спросил он.

— М-да, должен признать, неувязочка, — ответил я.

— Неувязка потому, что я не тот, кого ты ищешь.

— Нет-нет, ты именно тот, кто мне нужен. Я просто еще не понял, чем ты теперь занимаешься. То ли ты киллер, то ли простая пешка в банде Джессе Лебуфа, отставного легавого из убойного отдела. Знаешь Джессе Лебуфа? Он в свое время нагонял страх господний на таких, как ты.

Он пододвинул мне одну из наполненных рюмок.

— Предлагаю запить встречу пивком. Насколько я помню, вкусы у нас с тобой одинаковы, да и выбрасывали нас за шкирку из одних и тех же забегаловок. Единственной причиной, по которой тебя в некоторые из них пускали, был твой значок.

— А я думаю, что понял, почему ты тут ошиваешься, Ронни. Ты не свалил из города потому, что это не ты стрелял из грузовика. Но именно ты угнал его от того мотеля, где сейчас живешь. А это значит, что ты угнал его для кого-то другого. Если память мне не изменяет, у тебя был брат, хотя вы и не были похожи. Ты-то выглядел как воздушный шарик с пеньками вместо рук и ног, а вот братец твой был поджарый. Такой, какой ты сейчас. Ну, как, тепло?

— Все это бред. Если только ты не тот лживый коп, благодаря которому судья впарил мне червонец, которого я не заслужил.

— Нет, я тот коп, который позаботился о том, чтобы твоя репутация педофила сопроводила тебя на нары, — ответил я. — Дамы, вы бы поосторожнее с этим засранцем. У него огромная потеря веса, и похудел он за очень короткое время. Советую вам заставить его использовать презервативы из промышленной резины. В «Анголе» он был как хищником, так и камерным петушком, и годами сидел в одиночке потому, что засветился как минимум в двух групповых изнасилованиях. Вы регулярно на СПИД проверяетесь?

Белая и чернокожая женщины переглянулись, потом посмотрели на мексиканку. Затем, не говоря ни слова, встали и покинули клуб.

— Ну, я так понимаю, друзьями-собутыльниками нам не быть, — произнес Ронни Эрл.

— Я прямо сейчас могу тебя оформить и отвести в полицию Лафайетта. Или же я могу позвонить им, и они сами заберут твою задницу. Или же ты можешь сдать мне киллера в рефрижераторе. Думаю, киллер — это твой брат.

— Я своего брата не видел с тех пор, как сел. Слышал, что он либо помер, либо живет в западном Канзасе, вот только не помню, что из этого правда.

— Встань, руки за спину.

— Да никаких проблем. Я выйду через два часа. Я читал про эту перестрелку, но в тот день я играл в бридж в Лейк-Чарльз, и у меня есть двадцать свидетелей, можешь им позвонить.

— У меня для тебя новость, Ронни Эрл. Это не я хочу подвесить тебя за яйца, это полиция Лафайетта. У них особая любовь к растлителям малолетних, и им наплевать, как упечь тебя обратно за решетку, лишь бы ты снова там оказался. Не будь таким тупым.

— Вся моя жизнь тупая. Делай, что должен, но одну вещь я хочу прояснить: я никогда не притрагивался к детям. Да, много другого дерьма сделал, но обвинение в растлении — это тупая подстава. Ты отправил меня за решетку с плохим тавром, и я заплатил за это большую цену, чувак.

— Такова жизнь, Ронни.

— Откуда ты знал, что у меня СПИД?

— Я и не знал.

— У меня там порез на запястье. Как ты думаешь, если он долго не заживает, это что-нибудь значит?

Мои руки застыли, я не мог пошевелить пальцем.

— Попался, гнида, — с удовольствием произнес он.

Иногда и преступники, даже худшие из них, ловят свой звездный час.

Нечто странное произошло со мной, когда я заковывал Ронни Эрла Патина в наручники и обыскивал на предмет спрятанной контрабанды. Я увидел клуб во всех его деталях словно замороженным в линзе фотоаппарата. Я видел своего друга Харви, похожего на жука со своими бровями и лысой головой, упершегося руками в барную стойку и уставившегося на полицейского из Иберии, которого он когда-то вытащил из грязной лужи за баром, и теперь этот полицейский мог стоить ему его работы. Я видел проститутку в блузке с глубоким вырезом и короткой юбке, разговаривающую по мобильнику на выходе через боковую дверь. Видел инвалида с руками, слишком короткими для его бревноподобного тела, пытающегося запихнуть монетки в музыкальный аппарат пальцами, напоминающими венские сосиски. Я видел все наполненные печалью, прожженные дни и ночи, проведенные мною в многочисленных барах от Денежной долины Сайгона до темных закоулков Манилы и до поселка браконьеров в Атчафалайа Бейзин, где я поменял свои командирские часы, те самые, пережившие взрыв прыгающей мины, на пол-литра бурбона и шесть банок пива. Перед моими глазами проплывали осколки и развалины моей впустую прожитой жизни, как будто я перелистывал корешки выписанных чеков с осознанием того, что напоминания о моральном и физиологическом банкротстве никогда не покинут меня.

— Так ты меня забираешь или нет? — спросил Патин.

— Я пока что еще не решил, что с тобой делать, — ответил я, — но тебе лучше бы закрыть пасть.

— У меня на столе все еще стоят две полные рюмки. Давай одна тебе, одна мне, без понтов. Ну, давай же, я знаю, что ты хочешь. Ты такой же, как я. Я вполовину сократил дозу своего бухла потому, что трахаюсь каждый день. А ты чем себя занимаешь? Только не надо врать, уж я-то знаю, какая жажда тебя гложет, сукин ты сын.

Я вытолкнул его через переднюю дверь на парковку и достал свой мобильный. Батарейка была мертва.

— У тебя мобильник в машине?

— Я сюда пешком пришел, да и нет у меня мобильника, думаю, они не для таких простых парней, как я. И вообще, я не верю своим ушам, ты пытаешься стрельнуть мобилу у чувака, которого сам же пытаешься закрыть? — Патин заржал так, что слезы потекли по его худому лицу.

Я расстегнул наручник на одном из его запястий. Огромное, как планета, красное солнце начало заходить за деревья на западной стороне залива, ведущего к Новому Орлеану. Я пропустил свободный наручник через бампер моей машины и снова застегнул его на запястье Ронни. Эрла Патина, заставив его встать на колени на асфальт.

— Я позвоню по телефону из клуба, вернусь через пару минут, — сообщил я.

— Ты что, оставляешь меня здесь?

— А на что это похоже?

— Заведи меня внутрь.

— Ронни, ты восемь лет провел в «Анголе». Думаю, если бы ты научился стучать, то вышел бы оттуда многим раньше, но ты этого не сделал. Немногие парни могут этим похвастать. Ты крепкий парень, но для меня это значит, что с тобой я зашел в тупик, а потому теперь ты — проблема полиции Лафайетта.

— У меня колени больные. Работал на полу без наколенников, — сообщил Патин.

— В это я могу поверить, — бросил я, достал свой плащ из машины, сложил из него подушку и подложил ему под колени.

Он посмотрел на меня снизу вверх, его лицо перекосилось от неудобной позы.

— Ты выпьешь мое бухло?

— Пока не знаю, — ответил я.

Я вернулся в клуб. Может быть, мне стоило отвезти его в полицейское управление Лафайетта на заднем сиденье своей машины, хотя сзади и не было карабина на полу для фиксации наручников. А может, стоило отпустить его на все четыре стороны и попытаться проследить, куда он отправится. Или, может, мне стоило задержать и трех проституток? А может, мне вообще нужно было следить за зарядкой моего мобильного, хотя я позже и понял, что проблема была в прикуривателе. Я набрал «911» на телефоне-автомате и наблюдал за тем, как инвалид танцует с воображаемой женщиной перед музыкальным аппаратом. Я поискал глазами проститутку, которой предложил тарелку гамбо, но не увидел ее в клубе. Я смотрел, как Харви моет стаканы в полной грязной воды раковине, и подумал, как бы все повернулось, если бы он не вытащил меня из канавы за дешевым борделем в Андерпасе. Стал бы я ужином для шакалов? Или бы меня ограбили, а может, и забили бы до смерти? Молил бы я о пощаде, если бы кто-то приставил нож мне к горлу? Такой ассортимент блюд присутствует в меню каждого опустившегося алкаша.

Я поднял руку в знак благодарности Харви и подождал, пока мой звонок в «911» перевели на детектива в полицейском управлении Лафайетта. Казалось, что низкий потолок, крашеные стены из шлакоблока и вонь сигарет и мочи из туалета выдавили из комнаты весь кислород. Я ослабил галстук, расстегнул воротник и сделал глубокий вдох. Я закрыл глаза и снова открыл их, почувствовав, как сужаются сосуды в одном из полушарий моего усталого мозга и как по непонятной причине возвращаются старые проблемы с головокружением. Мой взгляд упал на рюмки с виски, покинутые на столе Ронни Эрла. Я перевел взгляд на сигаретные ожоги на полу, похожие на окаменелые останки речных пиявок, и до боли сжал во внезапно вспотевшей ладони трубку телефона.

Мой звонок диспетчеру «911» и разговор с детективом заняли не более трех минут. Инвалид все еще танцевал под ту же самую мелодию, раздававшуюся из музыкального автомата, когда я зашел в клуб. Но я внезапно осознал, что облажался, причем по-крупному. Чернокожая проститутка за стойкой бара была слишком спокойной, когда распознала во мне копа. Она тоже это поняла, а потому притворилась обиженной жертвой, чтобы смазать мое впечатление о ней.

— Ты тупой ублюдок, — сказал я себе, бросил трубку телефона и распахнул переднюю дверь.

Далекий выстрел раздался из теней вниз по улице, либо с заднего сиденья автомобиля на углу, либо с заброшенной заправки за ним, разбитые окна и пустые колонки которой прятались глубоко в тени черных дубов. Я услышал лишь один громкий хлопок, вероятно, произведенный мощной винтовкой с оптическим прицелом. Возможно, пуля задела другую поверхность, прежде чем отрикошетить в цель, или же порох в патроне был влажным или старым. Независимо от этого, патологоанатом позже придет к выводу о том, что пуля, проделав отверстие в лице Ронни Эрла Патина, изменила направление своего движения и на выходе вырвала часть черепа, размазав его мозги по багажнику моего полицейского автомобиля.

Когда я подбежал к нему, держа свой сорок пятый калибр в руке, он уже завалился на бок, сидя на коленях, как ребенок, заснувший во время молитвы. Вечерняя прохлада была испорчена пылью, шумом автотрассы, запахом автомобильной резины и выхлопных газов. Я вгляделся в поток машин, посмотрел на дым горящих мусорок, поднимающийся к красному солнцу, и задумался, покинула ли уже душа Ронни Эрла Патина его бренное тело и была бы его жизнь иной, если бы я не отправил его за решетку с репутацией педофила. Думаю, вряд ли это что-нибудь изменило. Но сложно ненавидеть мертвецов, что бы они ни совершили при жизни. Это та власть, которую они имеют над нами.

## Глава 12


В своем коттедже в мотеле Клет уступил свою кровать Гретхен, а сам примостился на диване.

— Я могу сама найти себе крышу над головой, — сказала она.

— Все коттеджи заняты, а нормальный мотель здесь стоит не меньше шестидесяти. Ты же хотела посмотреть Джеймса Дина на ночь, в мотелях каналов мало, зато у меня есть все.

Сказать, что она хотела посмотреть Джеймса Дина, значило не сказать ничего. Клет думал, что она выключит телевизор и пойдет спать после того, как она увидела «Гиганта». Вместо этого она сходила в туалет и немедленно вернулась обратно в кровать и улеглась на живот, положив подбородок на руки и внимательно вглядываясь в экран. Персел пытался краем глаза следить за событиями в «К востоку от Эдема», затем положил две подушки себе на ухо и постарался заснуть, несмотря на патриархальный голос Раймонда Масси, который, казалось, бил его по голове, как камни, падающие в колодец. Когда он проснулся в четыре утра, кровать была пуста, телевизор стоял на минимальной громкости. Дверь в туалет была открыта, свет выключен, на дверь накинута цепочка. Клет обернулся в простыню, встал, чтобы заглянуть за кровать. Гретхен лежала на полу перед телевизором, как маленькая девочка, руки обнимали подушку, подбородок вздернут, босые пятки в воздухе. Она досматривала последнюю сцену «Бунтаря без причины», ее глаза блестели. Персел сел в кресло и подобрал простыню. Он смотрел на нее и не мог произнести ни звука, точно так же, как не решаешься сказать хотя бы слово во время службы в церкви.

— Знаешь, почему у этого фильма неправильное название? — подала голос из-за кровати Гретхен.

— Если честно, никогда об этом не задумывался, — ответил Клет.

— Это не имеет никакого отношения к бунтарству. Все становится понятно в сцене в обсерватории. Натали Вуд, Джеймс Дин и Сал Минео прячутся от полиции и братвы. Дин считает, что это он виновен в смерти Базза, когда они ввязались в кидалово с крадеными тачками. Когда он попытался явиться с повинной, ему на хвост сели бандиты. Джеймс, Натали и Сал хотят быть семьей потому, что у них самих этого никогда не было. Они как святое семейство в хлеву. Никакие они не бунтари. Они просто хотят, чтобы их любили. Единственный реальный для них рай — это звезды на потолке планетария.

— А ты знаешь, в этом фильме был один прокол, — попытался продолжить ее рассуждения Клет, — Сал Минео отправляется в темноту с полуавтоматикой. А Джеймс Дин уже вытащил обойму. Он пытается сказать копам, что пистолет не заряжен, но они все равно стреляют в Сала. А по правде пистолет был заряжен. Сал Минео до того из него стрелял, а это значит, что в патроннике был патрон.

— И это все, что ты вынес из такого фильма? Что такой величайший режиссер, как Николас Рей, не разбирался в оружии? Что полицейские сделали то, что должны были сделать? А может, Джеймс Дин и из патронника достал патрон, просто не в кадре. Или это вырезали при монтаже. Многие из актеров были ветеранами Второй мировой или войны в Корее. Думаешь, они не знают, как разрядить полуавтоматику?

— Я просто сделал наблюдение.

— Лучше не делай этого перед людьми с мозгами, не становись посмешищем.

— Ты, похоже, много знаешь об оружии, — заметил Клет, но Гретхен лишь хмыкнула в ответ.

Он засунул руку за телевизор, вытянул вилку из розетки и выключил верхний свет. Даже положив себе подушку на ухо и засунув лицо поглубже в диванные подушки, он не мог выбросить слова Гретхен из головы. А чего он ждал? Что эта девушка окажется не тем человеком в бейсболке «Ореолес» и красной ветровке, который на его глазах направил полуавтоматику в лицо Биксу Голайтли и, не моргнув глазом, всадил три пули ему в голову и в рот? Его дочь не только хорошо разбиралась в оружии — она производила впечатление человека с такой остаточной злостью, что дай ей шанс, и она могла бы громить все вокруг и после того, как у нее закончатся патроны.

Персел не сомкнул глаз, пока первые проблески рассвета не посеребрили небо на востоке, а туман с каналов не покатился приливной волной через деревья, окружив его коттедж и отрезав его от остального мира.


Когда Клет и Гретхен проснулись, он на скорую руку сообразил сухой завтрак и кофе, затем поджарил яичницу из четырех яиц, добавил к ним несколько ломтиков бекона и упаковал их в восемь ломтей хлеба, густо намазанных майонезом, а приготовленные сэндвичи завернул в фольгу. Он вышел из коттеджа и сорвал кустик мяты, растущей на клумбе у пожарного гидранта, вымыл листья и отправил их в бутылку апельсинового сока, затем положил сэндвичи и апельсиновый сок в походный холодильник, наполненный льдом, и бросил в него упаковку замороженных креветок.

— Может, расскажешь, чем это ты там занимаешься? — спросила Гретхен, листая журнал «Ньюсуик».

— Мы отправляемся на рыбалку.

— То есть мы променяли Французский квартал на вшивый мотель с тем, чтобы отправиться на рыбалку в водах, которые воняют, как нефтяная скважина?

— Знаешь, какая у меня любимая фраза из «Бунтаря без причины»? — спросил он. — После того как Джеймс Дин и Базз подружились, Базз сказал, что им все равно придется проверить, у кого кишка тонка, в гонке на угнанных машинах по утесам. Джеймс Дин спросил его, зачем, а Базз говорит: «Ну, надо же хоть как-то отрываться». Я тебя разозлил вчера?

— Нет. Те, кто меня когда-то злил, либо мертвы, либо мотают долгие сроки, — ответила Гретхен.

— Ну-ка повтори.

— Я говорю о некоторых ухажерах своей мамочки. Так или иначе, они свое получили. Ублюдок, тушивший об меня сигареты, сдох где-то на болотах, за Ки-Уэст. Говорят, его кости и остатки кожи выбросило на берег после одного шторма. Тот, кто его пришил, засунул ему в горло зажигалку, прежде чем прикончить.

— И что ты чувствуешь по этому поводу?

— Никто другой не заслужил этого больше, чем он. Я только об одном жалею, — заявила она.

— И о чем же?

— Жаль, что меня там не было.

Они поехали в арендованный док и катерную пристань на заливе Ист-Кот-Бланш, где Клет держал восемнадцатифутовую лодку с мотором «Эвинруд» на семьдесят пять лошадей, приобретенную на одном из долговых аукционов. Он погрузил в лодку удочки для ловли в соленой воде, коробку приманки, большую сетку на крабов и пластиковый пакет с шестью пустыми банками из-под кофе с пластиковыми крышками, затем нажал на стартер, и вывел лодку в залив. Солнце на воде было ярким и горячим, темные волны, полные песка, ломались и растекались по пляжу. Гретхен сидела на носу, на ней были джинсовые шорты, футболка и солнцезащитные очки. Но она так и не воспользовалась кремом от загара и шляпой.

— Перейди за рубку и сядь позади меня, — попросил Персел.

— Почему?

— Мне не видно.

Гретхен повернулась лицом к ветру, волосы ее развевались. Затем она сняла очки, потерла глаза и снова их водрузила на нос. Она, ерзая, переместилась с носа, встала в рубке и наконец уселась на подушках позади рубки.

— И что тут ловится? — спросила она.

— У тебя будет загар как у вареного рака, если не будешь осторожной.

— Сколько раз ты был женат?

— Один.

— И где твоя бывшая?

— Где-то там.

— Ты имеешь в виду психотерапию, метадоновую клинику, электрошок и все такое?

— У тебя не рот, а помойка, знаешь ли.

— Крем от загара есть? — спросила Гретхен.

— Под сиденьем.

Она достала тюбик крема, открутила крышку и начала втирать его в икры, колени и бедра. Затем она намазала кремом лицо, шею и верхнюю часть груди, не прикрытую футболкой. Клет добавил газу и пересек залив, направляясь в сторону открытого моря на юго-восток. На горизонте виднелся фронт черных туч, их электрические разряды бесшумно вонзались в воду. Клет направил лодку по широкой дуге и вышел на длинный плоский участок моря между бурлящими потоками. Он выключил мотор, и лодка мягко двинулась дальше по поднятой ею же волне.

— Прямо под нами косяк белой форели, — сообщил он.

— Но мы здесь не за этим, верно? — ответила она.

— Не совсем.

— Для чего кофейные банки?

— Видишь, какие спокойные здесь воды? Это из-за смены приливных волн. Прилив закончился два часа назад, и теперь вода откатывается назад, — Клет открыл пластиковый пакет и достал три закрытых банки из-под кофе, затем по одной опустил их в воду, — посмотрим, в каком направлении они поплывут.

— Ты никогда не думал о том, чтобы снимать фильмы?

— Ты меня вообще слушаешь?

— Нет, я серьезно. Ты все время думаешь, и из тебя получился бы режиссер лучше, чем из большинства тех, кто снимает сейчас. Читала на днях статью в «Вэнити фэйр» о том, насколько сегодня легко снять успешный фильм. Подписываешь Вина Дизеля или любого другого мужика с голосом, как из ржавой канализационной трубы, а потом все на хрен взрываешь. При этом даже реальную взрывчатку нынче использовать не обязательно, можно все это на компьютере сделать. Актерам и играть-то не надо будут стоять вокруг, как зомби, и имитировать Вина Дизеля, и еще больше всякого дерьма взрывать. Я до спины не достаю.

Клет с трудом поспевал за ходом ее мыслей. Девушка повернулась к нему спиной, закатала футболку до бретелек бюстгальтера и передала ему тюбик с кремом.

— Намажь-ка мне чуть выше попки.

— Что?!

— Я всегда сгораю прямо над линией трусиков. Болит потом несколько дней.

— Я хочу, чтобы ты меня послушала и буквально минуту не думала о фильмах и прочих вещах.

— Слушай, ты голубой, или что-то в этом роде? В этом проблема? Потому как если нет, значит, у тебя реально не все дома.

— Гретхен, пора бы тебе хоть немного научиться следить за языком. Нельзя же попросту выкладывать людям все, что взбредет на ум.

— И это говоришь мне ты? Ты свой список приводов когда последний раз видел? У тебя там больше пунктов, чем у большинства уголовников.

— И откуда это мы знаем про списки приводов?

— Я смотрю сериалы. У копов в неоновых дырах типа Лас-Вегаса есть миллиарды, которые они тратят на всякие высокотехнологичные лаборатории, набитые азиатскими нюхачами. А в это время проститутки, кидалы и казино имеют сосунков по всему городу.

— Кто такой нюхач?

— Торчок, который ловит кайф, нюхая женские велосипедные сиденья.

— Я этого больше не вынесу, — выдавил Клет, он открыл холодильник, достал сэндвич с яичницей и беконом, стер наледь с хлеба и впился в него.

— А мне можно? — спросила она.

— Угощайся, — ответил он, жуя, с глазами такого размера, как у человека, пытающегося удержать равновесие в аэродинамической трубе.

— Скажи мне правду, ты ведь не педик-извращенец? — спросила Гретхен.

Клет отложил сэндвич в сторону.

— Я собираюсь наживить крючки и установить удочки в уключины. Затем мы будем дрейфовать и следить за тем, куда поплывут банки. В это время больше никакой болтовни про фильмы, никаких оскорблений и никаких вторжений в личное пространство. Поняла?

— И с какого это хрена ты так со мной разговариваешь?

— Это моя лодка. Я шкипер. В море слово шкипера — закон, — он посмотрел на выражение ее лица, — ладно, ладно, приношу извинения.

— Конечно, приносишь, ты просто ходячая коллекция неудач.

Когда Клет не ответил, Гретхен добавила:

— Сколько раз ты видел «Бунтарь без причины»?

— Думаю, четыре. А вот Пола Ньюмана в «Выстреле с левой руки» — шесть.

— Так я и знала. Ты такой же, как и я, только не хочешь этого признавать.

— Может быть, детка.

— Обычно я не позволяю мужчинам так себя называть, — сказала она, — но для тебя сделаю исключение. Гретхен сняла очки, скрывавшие магическую притягательность ее фиолетовых глаз. Ее лоб был покрыт капельками пота, ноздри расширились.

— Никак не пойму, что я чувствую по отношению к тебе. Ты хороший парень. Но всем хорошим парням, которые попадались мне на пути, всегда что-то было нужно от меня. Некоторым из них наша встреча принесла только неприятности. Что скажешь?

— Я старая развалина, даром что бывший морпех и коп, и в моей жизни остался только алкоголь и беспросветность. Что мне еще сказать?


Двадцать минут спустя Клет подвел лодку к берегу залива, имевшего медный оттенок и покрывавшегося грязной пеной при каждом дуновении ветра. Когда корпус коснулся дна, Гретхен спрыгнула с носа в воду, прошла по мелководью и выбросила на песок якорь. Клет стоял в рубке и наблюдал, как кофейные банки исчезают в южном направлении.

— Я не понимаю, что мы тут делаем, — сказала Гретхен.

Клет перегнулся через планшир, грузно шлепнулся в воду и вышел на пляж вместе с девушкой, намочив свои хаки до колена.

— Здесь всплыло тело Блу Мелтон, — ответил он. — Посмотри, на юго-востоке есть течение, проходящее через бухту и ведущее в Залив. Это что-то вроде подземной реки, которая приходит и уходит с приливами и отливами. Я думаю, что парни, которые выкинули ее здесь за борт, ничего не знали о приливных и отливных течениях. Надеялись, что ее тело утонет и его сожрут акулы или крабы. Если бы тело нашли, все выглядело бы так, как будто она упала за борт и утонула. А поскольку лед не растаял, я думаю, что они были близко к берегу. То есть я считаю, что парни эти были на большой лодке, с морозильником, но они не моряки и, скорее всего, не местные.

— А зачем богатым мужикам тусоваться с бедной каджункой из Сент-Мартинвилла? — спросила Гретхен.

— Как насчет секса?

— У нее во рту был шарик?

— Да, скорее всего, в нем была та дурь, которой ее накачали. Внутри была записка о том, что ее сестра все еще жива. После того, как ее похитили, кто-то решил, что она знает больше, чем нужно, и убил ее. Кто-то вколол ей лошадиную дозу и оставил умирать в холодильнике.

— А почему мы сейчас об этом говорим?

— Мой приятель Дэйв уверен, что мы столкнулись с крупными игроками. Я сказал ему, что мы имеем дело с тем же тупоголовым сбродом, который отправляли за решетку последние тридцать лет, но я ошибся, — взгляд Клета упал на гигантский ствол кипариса, вырванный с корнями и выброшенный на берег во время шторма, лежавший у зарослей эвкалиптов и хурмы. Он был покрыт червями и ракушками и выцвел на солнце, блестя отполированными ветром и песком боками.

— Сядь-ка на минутку, Гретхен.

— Зачем это?

— Затем, что я тебя попросил. Не знаю, как сказать. Три проходимца из Нового Орлеана, пытавшиеся отжать у меня офис и квартиру, откинули копыта. Пришивший их киллер, скорее всего, не местный, может, давно работает на мафию. Эти трое были уголовниками, они знали правила игры. Они сделали свою ставку и проиграли. Девчонка, чье тело здесь всплыло, не была в этом замешана. Она была невинной девочкой, на которую куча реальных ублюдков наложила грязные лапы и убила. Ее сестра, Ти Джоли Мелтон, может быть в руках этих отморозков. Чувствуешь запах?

Гретхен подставила лицо бризу. Они сидели в тени кипарисов, яркий металлический отсвет поверхности бухты заставлял глаза слезиться как от вспышек электросварки.

— Пахнет заправкой, — ответила она.

— Ты ее не видишь, но это нефть. Никто не знает точно, сколько ее здесь. Буровая компания залила ее диспергентами, чтобы никто не мог точно подсчитать, за сколько баррелей вылитой в море нефти они должны отвечать. Ти Джоли Мелтон говорила Дэйву что-то о том, что ее друг путался с парнями, болтавшими о центраторах. Дэйв думает, что этим парнем был Пьер Дюпре. Может быть, выброс произошел оттого, что в обсадных колоннах было недостаточно центраторов. Но это и так все знают, а потому вопрос не в этом.

— Угу, думаю, я все поняла. Ну-ка вернись к тому месту, где ты говорил о трех парнях, связавшихся с тобой, и которых затем пристрелили.

— Они мертвы, конец истории. Может быть, тот, кто отправил их на тот свет, сделал этому миру большое одолжение, понимаешь?

— Нет, не понимаю.

— Прикончивший их киллер называет себя Карузо.

— Как певец?

— Да, когда Карузо поет, все замолкают, причем навсегда.

— Звучит как дешевые городские легенды о мафии. Ты в Майами зимой никогда не бывал? Весь пляж забит итальяшками. У них у всех фигуры головастиков. Перед отъездом из Нью-Йорка все делают себе автозагар, и их кожа выглядит как апельсиновый шербет с черными волосами. Моя мамочка в свое время вертела дела в паре больших отелей на пляже. Так вот, она рассказывала, что некоторые из них надевали себе под плавки насадки для увеличения члена. Большинство этих жалких недоносков работают на мусоровозах, и если бы они не входили в профсоюз, сидели бы на пособии.

Клет повесил голову, сложив руки между колен и уставившись в пустоту. В тени ветер был прохладным, над головой шептались ветки эвкалипта, а его лодка мягко покачивалась на слабых волнах у пляжа.

— Я что-то не то сказала? — нарушила тишину Гретхен.

— Нет, — ответил Клет.

— О чем ты думаешь?

— Я люблю Луизиану.

Она положила ладонь ему шею, касаясь ногтями линии волос и оспинок на шее. Персел почувствовал, как ее ногти передвигаются в его волосах, словно она гладила кота.

— Знаешь, в глубине ты добрый человек, сказала она, — не помню, чтобы встречала таких, как ты.


Спустя менее чем двадцать четыре часа после смерти Ронни Эрла Патина я сидел в офисе Хелен и думал, как бы все повернулось, если бы я передал бедолагу в полицию Лафайетта. Но если я не ошибался, чернокожая проститутка предупредила кого-то о том, что Патин был пристегнут наручниками к моему бамперу и вот-вот окажется в городской тюрьме. Это означало, что люди, стоящие за его смертью и покушением на меня, а возможно и за смертями Блу Мелтон, Вейлона Граймза и Фрэнки Джиакано, обладали влиянием и властью, выходящими далеко за пределы контроля криминальных семей, которые когда-то вели свои дела из Галвестона и Нового Орлеана. Другими словами, Ронни Патин отправился бы на тот свет, что бы я ни делал.

Или, может, я превращался в одного из тех, кому чудятся заговоры на всех уровнях общества?

— Давай-ка проверим, правильно ли я все поняла, — спросила Хелен, — ты думаешь, что стрелком из рефрижератора был брат Патина?

— Я не уверен. Я думаю, что Ронни Эрл угнал грузовик. Думаю, стрелок был похож на Ронни, потерявшего килограммов пятьдесят. Ронни говорил, что его брат либо мертв, либо живет в Канзасе.

— Патин что, не знал, жив ли его брат?

— Скажем так, семейные ценности были у него не на первом плане.

— Я только что связалась с начальником полиции Лафайетта. Он сказал, что никто не слышал выстрела и не видел убийства Патина. Ни на одном из зданий на той улице нет камер видеонаблюдения, гильз также не обнаружено. Начальник спрашивает, почему ты не скоординировал свои действия с ним, прежде чем отправиться в клуб.

— Я не был уверен, что парень в клубе окажется Ронни Эрлом.

— Нужно было, чтобы люди из Лафайетта сами этим занялись.

Может, она и была права. Я не ответил, и Хелен продолжила:

— Есть у меня плохая привычка — думать задним умом за других. Но, может быть, полиция Лафайетта отправила бы туда пару патрульных, и они спугнули бы парня. Кто его знает, приятель.

Я стоял у окна ее офиса с прекрасным видом на Байю-Тек и газоны, спускающиеся к воде, заросли камелии на дальнем берегу и тенистый грот Богоматери. Я увидел, как с Ист-Мэйн свернул черный «Сааб» с откидным верхом и подъехал по длинной, петляющей подъездной дороге мимо грота и парка к нашему зданию, сверкая полированными черными боками. Из него вышла женщина и прошла по газону к боковому входу в здание. Я не видел ее лица, только макушку и фигуру, но не мог не заметить ее воинственную походку.

— Ты ожидаешь Варину Лебуф? — спросил я.

— Она что, здесь? — удивилась Хелен.

— Ее машина припаркована в желтой зоне. Она только что вошла через служебный вход.

— Надо бы этой девахе по заднице надавать.

— Думаю, будет лучше, если я вернусь к себе в кабинет.

— Нет, лучше стой, где стоишь. Посмотрим, что на уме у нашей лицемерной милашки.

— Может, норов у нее и горячеват, но вот лицемеркой я бы ее не назвал.

— Знаешь, почему я люблю тебя, Дэйв? Ты абсолютно безнадежен во всем, что касается женщин, — проговорила Хелен в надежде услышать мой ответ, но я молчал. — Ты думаешь, что она бунтарка, безрассудная и страстная женщина, которая всегда готова рисковать своим сердцем, если в ее жизни появляется тот самый мужчина?

— Может, сменим тему?

Но я уже вляпался. Как и многие другие люди, не похожие на остальных либо по рождению, либо потому, что они выросли в не самом благоприятном доме, Хелен всю жизнь ломала голову над тем, почему же остальные люди столь необдуманно отказываются от нее. Психотерапевты частенько ассоциируют этот поведенческий синдром с людьми слабыми, обеспокоенными тем, что от них ничего не зависит. Ничто не может быть столь далеко от истины. Единственная причина, по которой большая часть подобных людей справляются со своими трудностями, а не совершают суицид или не становятся серийными убийцами, заключается в том, что они наконец-то понимают, что мир к ним несправедлив, что их непринятие незаслуженно и что в этом виноват скорее мир, а не они сами.

— Ну-ка, отмотай пленку, — сказала Хелен, — она бунтует по вопросам, на которые всем наплевать. Она ходит в церковь, где большая часть прихожан бедны и необразованны, и чувствует себя там суперзвездой. Но в политике и в бизнесе она всегда принимает сторону большинства и подлизывается своим миленьким ротиком к правильным людям. Позволь перефразировать. Она всегда готова поцеловать нужную задницу.

— Это уже как-то грубовато, — ответил я.

— Когда ей было лет пятнадцать, я была инструктором на стрельбище. Летний лагерь Варины спонсировал команду по стрельбе из винтовки, они каждое утро приходили пострелять на час или около того. Однажды утром, после грозы, Варина устроилась под навесом со своей винтовкой двадцать второго калибра. Ни одного выстрела еще не было сделано, я только вышла из офиса с бумажными мишенями, когда увидела, как она заряжает свою винтовку. Я никогда не позволяла им заряжать оружие, пока я не схожу на рубеж, не закреплю мишени и не вернусь обратно под навес. Она это знала, но все равно заряжала винтовку, заталкивая патроны в магазин один за другим, не отводя взгляда от рубежа. Я сказала: «Варина, не заряжать, пока я не скажу». Но она передернула затвор, как будто не слышала меня, подняла винтовку и выпустила две пули, прежде чем я смогла добраться до нее, чтобы остановить. Метров в десяти позади фанерных фигур, к которым мы крепили бумажные мишени, на дереве хурмы сидела самка опоссума с тремя малышами на спине. Варина всадила одну пулю ей в бок, а вторую в голову.

— Иногда дети не знают, что творят, — ответил я.

— В этом-то и вопрос. Она знала. Она знала правила, слышала, как я приказала ей прекратить заряжать винтовку, но это ее не остановило, и она попросту убила ни в чем не повинное существо. Чертовка.

Варина Лебуф без стука распахнула дверь Хелен и вошла в кабинет. Она была одета в джинсы, низкие сапоги и оранжевую ковбойскую рубашку, губы блестели розовым блеском, грудь вздымалась, а щеки пылали.

— Какая удача, я поймала вас обоих, — заявила она.

— Мисс Лебуф, прошу вас спуститься вниз по лестнице, выйти через боковую дверь, переставить свою машину, после этого пройти через главный вход и спросить в приемной, на месте ли детектив Робишо и я, — холодно произнесла Хелен, — затем кто-нибудь позвонит мне на внутренний номер, и я, вероятно, скажу этому человеку, что я на месте, и попрошу его направить вас ко мне. А может, и нет.

— Мой адвокат подает в суд на ваше полицейское управление и помощника шерифа Катин Как-ее-там. Хотела сказать вам об этом лично, так как тут умеют приписывать небылицы всем, кто не пляшет под вашу дудку.

— И в чем ваш иск? — спросила Хелен.

— Унижение моего отца. Вы ударили его о патрульную машину. Несправедливо обвинили во всем, в чем только могли. Знаешь, в чем твоя проблема, Дэйв?

— Просвети уж.

— У тебя есть мозги, но работаешь ты на людей безо всякого интеллекта. Думаю, ты каждый день борешься с этой мыслью.

— На выход, мисс Лебуф, — приказала Хелен.

— Рада видеть, как мудро расходуются налоги, которые я плачу, — сказал Варина. — Тьфу!

Она вышла, не закрыв за собой дверь, я последовал за ней по лестнице и через боковой выход. Она шла быстро, сверкая глазами от ярости.

— Нет, Варина, так легко тебе от меня не уйти.

— Говори, чего тебе, я опаздываю.

— И куда же?

— На встречу с кардиологом моего отца, ему утром было плохо.

— Почему же не сказала об этом наверху?

— В суде ты еще много чего услышишь.

— После того, как меня чуть не угрохали рядом с твоим жилищем, ты убирала кровь и стекло с моего лица и искренне беспокоилась обо мне. Ты сказала, что в деле, которым я занимаюсь, замешаны миллионы. Ты также сообщила, что люди, пытавшиеся меня прикончить, не знают границ. И ты посоветовала мне не быть таким глупцом.

— Это никоим образом не связано с плохим обращением с моим отцом.

— А я думаю связано. Я думаю, что твой отец — жестокий человек, способный на все, что, по его мнению, сойдет ему с рук. Я думаю, что этот гражданский иск просто для отвлечения внимания.

— Мой отец вырос в бедности и в другую эру. Думаешь, справедливо смотреть в прошлое из настоящего и судить людей, никогда не покидавших пределов штата Луизиана за всю свою жизнь?

— Я всегда восхищался тобой, Варина. Мне не хотелось бы, чтобы ты причиняла боль той женщине, помощнику шерифа. Она справедливо обошлась с твоим отцом, а этот гражданский иск обанкротит ее и, наверное, разрушит ее жизнь и жизнь ее детей. Хочешь, чтобы это было на твоей совести?

Машина Варины Лебуф была с откидным верхом, она положила руку на дверь и отдернула ее, видимо, почувствовав, насколько сильно раскалился металл на солнце. Ее лицо было перекошено, в глазах сквозила боль.

— Хочу задать тебе еще один вопрос, — сказал я, — я знаю тебя с подростковых лет и всегда думал, что ты настоящий победитель. Кто-то рассказал мне о том, как ты пристрелила опоссума на стрельбище, когда тебе было пятнадцать. У опоссума были детеныши.

— Это наглая ложь!

— Может, ты и не хотела убивать его. Может быть, увидела движение листьев и хотела попасть в ветку. У детей так бывает. У меня было. Я однажды застрелил большого енота, и мне до сих пор неприятно об этом вспоминать.

— Я не убила ни одного животного за всю свою жизнь, и скажи тому лжецу, который наплел тебе это, а я уверена, что это Мисс Железная Стерва 1969 года Хелен Суле, чтобы держала свой грязный рот на замке, а не то мне плевать, шериф она или нет, я поймаю ее, когда вокруг будет достаточно свидетелей, и расцарапаю ей рожу!

— А вот этого я тебе не советовал бы.

Солнце зашло за облако, оставив канал, здание мэрии, окруженное дубами, и петляющую подъездную дорогу в тени. Я увидел, как краски покидают лицо Варины.

— Дэйв, как ты не видишь, всего этого можно избежать! Мы проживаем свои жизни так, как можем. Людям, принимающим решения, на нас наплевать. Зачем терять жизнь попусту? Когда все это закончится, никто даже не вспомнит, как нас звали.

— Зато мы будем помнить, кем были, а кем не были, — ответил я, — счет к концу игры не меняется.

Я думал, что она просто уедет, но она поступила иначе. Она вцепилась мне в руку и сильно ее пожала, словно в акте отчаяния, и я почувствовал, как ее маленькие ногти впиваются мне в ладонь. Затем Варина села в машину и, поправив прическу, отъехала под звуки радио. Луч солнечного света упал на нее, разделив ее лицо напополам, как будто это были два разных человека, и художник, рисовавший их, никак не мог сделать окончательный выбор.

## Глава 13


Тем вечером я увидел, как «кадди» Клета подъехал в сумерках к нашему дому, за рулем сидела женщина. Клет вылез из машины с пассажирской стороны и пошел к крыльцу, а женщина тронулась с места и повернула за угол неподалеку от «Шэдоус», мигая синим поворотником в надвигающейся темноте. Я встретил Клета на ступеньках.

— Это твой помощник? — спросил я.

— Она поехала за аспирином, подгорела на солнце сегодня утром. Я только что услышал про этого парня, Патина, которого подстрелили у клуба в Лафайетте. Этот тот самый, кто пытался замочить тебя из дробовика?

— Сомневаюсь. Он бы свалил из города. Я так думаю, он угнал рефрижератор от мотеля, где остановился, и передал его своему братцу. Но это лишь догадки.

— Знаешь, что тут странно, Дэйв? Зачем угонять грузовик-рефрижератор и использовать его, чтобы скрыться с места заказного убийства?

— Думаешь, его никто не угонял? — спросил я.

— Возможно.

— Варина Лебуф подает в суд на управление. Я думаю, она обо всем этом знает больше, чем показывает.

Персел сел на крыльцо. Воздух был наполнен жужжанием цикад, в деревьях вспыхивали и исчезали в желтом дыме светлячки.

— Интересно, нравятся ли ей мужики постарше, — сказал он.

— Давай завязывай! Вернемся к рефрижератору.

— Зачем сводить себя с ума? Ты был прав с самого начала. Мы имеем дело с большими игроками. Но вернемся к этой телке, Варине. Женщин красивее просто не бывает, и если твой прибор не встает на автопилоте, когда такая деваха проходит мимо, лучше бы его тебе сдать за ненадобностью. Только не строй из себя святую невинность. Представляю, сколько километров ты нагонял своим агрегатом, когда еще закладывал за воротник.

— Это невероятно. Мы говорим о множественных убийствах, а ты вместо головы думаешь головкой?

— Я вообще-то о твоем члене говорил, а не о своем. Ну да ладно, поговорим о моем. Думаю, у моего есть глаза из рентгена — он однозначно видит сквозь штаны. Что мне делать, забетонировать его, что ли? — Клет бросил взгляд через плечо сквозь антимоскитную сетку входной двери. Кожа на голове натянулась, лицо побагровело, а шрам, проходящий через бровь, побелел.

— Привет, Молли, — выдавил он, — не заметил тебя.

— Привет, Клет, — ответила она, — наслаждаешься вечером?

— Хотел пригласить Дэйва на прогулку, — он встал, — пойдешь с нами?

— Купите по пути мороженого, — ответила моя жена.

— Обязательно, — сказал Персел, — как раз хотел предложить. Мы с Дэйвом просто проветривались, и я говорил только о себе, больше ни о ком.

— Мы всегда рады видеть тебя нашим гостем, Клет, ответила Молли.

Мы пошли вниз по улице по направлению к «Шэдоус». Мой приятель оглянулся на дом:

— Как долго она там была? — спросил он.

— Да расслабься. Кто за рулем твоей машины?

— Об этом я и хотел с тобой поговорить. Мы с Гретхен сегодня побывали у залива Ист-Кот-Бланш. Я думаю, что знаю, где тело Блу Мелтон выбросили в воду. Думаю, что парни, сделавшие это, были на большой яхте и ни хрена не понимали в морском деле. Сколько на побережье Луизианы яхт-клубов, хотя бы таких, где причаливают лодки, достаточно большие для размещения на них промышленных морозильных камер? Немного. Вот с чего нужно начинать, приятель. Поиски таких людей, как Ронни Эрл Патин, не помогут нам добраться до верхушки.

— Не меняй тему. Ты сказал, Гретхен? Ведь так зовут твою дочь, Гретхен Хоровитц?

Мы вышли на разводной мост на Берк-стрит, приливные волны под нами скользили между сваями, солнце садилось во вспышке оранжевых языков пламени под покрывалом облаков, принимавших причудливые формы.

— Я говорю это тебе потому, что мне кажется, она не Карузо, — сказал Клет.

— Как ты можешь это говорить? Ведь ты же узнал ее, когда она прикончила Бикса Голайтли.

— Может, это была не она. Я не все тебе рассказал. После того как мы с тобой чуть не отправились в мир иной, тогда, на канале, я испытывал чувство вины за все ошибки, которые совершил в своей жизни. Меня поглотили мысли о Гретхен и ее матери, о том, что я пользовался ее матерью как шлюхой, а Гретхен выросла в доме, где какой-то ублюдок тушил об нее сигареты, когда она еще была ребенком. У меня были фотографии моей дочери, их присылала Кэнди. И я всегда рассматривал их и думал, где она и как я могу хоть как-то уменьшить всю ту боль, что причинил. Затем я увидел человека в красной ветровке и бейсболке, который вышиб мозги Бикса Голайтли, и может, я просто перенес образ Гретхен на стрелка.

— И какова вероятность этого?

— Это возможно, — сказал Клет, все еще избегая неудобных выводов. — Она корчит из себя крутую, но она милая девочка. Моя проблема сейчас в том, что она не знает, кто я такой, и она начинает чувствовать ко мне несколько преувеличенную эмоциональную привязанность, причем абсолютно неправильную, понимаешь, о чем я? И ей совсем не нужен какой-либо дополнительный психологический ущерб в связи с тем, что она начинает строить виды на своего собственного отца.

— Ты можешь все мигом прояснить, если расскажешь Гретхен, кто ты такой. Почему ты этого до сих пор не сделал?

Я понимал, что это жестокий вопрос. Святой Августин когда-то сказал, что нельзя использовать правду для того, чтобы причинять боль. В этом случае мой лучший друг страдал от тревоги и страха, которых врагу не пожелаешь. Правда не освободила бы Клета. Вместо этого она заставила бы его выбирать между тем, чтобы помогать в раскрытии ряда преступлений, и тем, чтобы отправить собственную дочь на казнь в «Анголу». Я стал его великим инквизитором и ненавидел себя за это.

— Что мне делать, Дэйв?

Я сказал совсем не то, что хотел сказать. Я сказал это безо всякой связи с логикой, справедливостью, правильным и неправильным, законностью, полицейским процессом или даже здравым смыслом. Я сказал это так же, как британский писатель Е. М. Фостер, когда заметил, что, если бы ему пришлось выбирать между своим другом и своей страной, он надеялся, что ему хватит храбрости выбрать друга. Я сказал:

— Будь что будет.

— Ты серьезно?

— Это лишь одна из многих ситуаций, где можно только прочесть Молитву душевного покоя.64 Сделай шаг назад и позволь всем беспокойствам, сложностям и запутанности в твоей жизни раствориться на ветру. Ты должен верить в то, что солнце все-таки встанет на востоке, что все пойдет своим чередом и что дождь оросит влагой как праведных, так и грешников. Ты должен сказать «да иди оно все к чертям собачьим» и бросить карты на стол.

— По нам с тобой «Ангола» плачет.

— Это я и имею в виду. На хрен все. Все мы рано или поздно умрем, — ответил я.

— Моя печень стонет от жажды. Мне нужен бокал пива с парой сырых яиц. Пара рюмок «Джека» тоже не помешала бы.

— А Молли хочет мороженого.

— В «Клементине» продают шербет. Хм, «будь, что будет». Вот это я понимаю. Думаю, это также подразумевает конкретно надрать кое-кому задницу. «Будет, что будет». Прямо в точку, мать твою! — Клет начал молотить своими кулачищами воздух, как будто обрабатывая боксерскую грушу, улыбаясь во весь рот, словно наполненный надгробными камнями вместо зубов.

Клет Персел снова втянул меня в неприятности.


Никто не любит чувство страха. Страх — это враг любви и веры, лишающий нас душевного покоя. Страх крадет как наш сон, так и наши рассветы, он делает нас вероломными, продажными и подлыми, он заполняет наше сознание ядом, лишает нас личности и прогоняет последние остатки самоуважения. Если вы когда-то испытывали страх, по-настоящему боялись чего-то, когда тело покрывается липким холодным потом, когда белеет кожа и в жилах стынет кровь, когда вы чувствуете такое духовное истощение, что уже не в силах прочесть молитву, потому что тогда она станет признанием того факта, что вы вот-вот умрете, вы знаете, о чем я говорю. Единственным спасением от подобного страха является движение, и не важно, какое. Каждый, кто прошел через войну, природные или техногенные катаклизмы, знает это. Прилив адреналина настолько силен, что вы можете в одиночку поднять автомобиль, прыгнуть в окно горящего здания через стекло или атаковать врага, значительно превосходящего вас количеством и вооружением. Никакой страх боли не сравнится со страхом, превращающим ваше нутро в желатин, сжимающим вашу душу до размера амебы.

Если же вы не можете убежать или атаковать своего врага, результат становится совсем иным. Уровень вашего страха растет до точки, где вам кажется, что вы чувствуете, как с вас живого сдирают кожу. Вы достигаете такой степени мук, беспомощности, и, в итоге, отчаяния, которые вряд ли что может переплюнуть по эту сторону могилы.

Спустя семь часов после того, как я пожелал спокойной ночи Клету, я услышал сухой гром в облаках, и во сне мне показалось, что я вижу всполохи огня у себя в комнате. Затем я понял, что забыл выключить мобильный, который вибрировал на прикроватной тумбочке. Я взял его и прошел в кухню, номер не определялся. Я сел за стол и вгляделся на берег канала, где гигантские лопухи на берегу, словно слоновьи уши, гнулись на ветру, а поверхность воды морщинилась, как свернувшееся молоко.

— Алло, кто это? — спросил я.

Сначала я услышал только чье-то тяжелое дыхание, как будто звонивший испытывал такую боль или волнение, что кровь начинала закипать у него в голове.

— Вы Дэйв Робишо? — спросил мужской голос.

— Да. Время четыре утра, кто вы и что вам нужно?

— Я Чад Патин. Ронни Эрл был моим братом.

Я думал, что звонивший начнет меня винить, но я ошибался. Должно быть, он звонил по городскому телефону, так как я слышал нехарактерные для сотовой сети потрескивания. Я услышал, как он шумно набрал полную грудь воздуха, как человек, которому долго не давали выплыть на поверхность.

— Ты еще там? — спросил я.

— Это я пытался тебя прикончить, — сдавленно ответил он.

— Откуда у тебя мой номер?

— У них на тебя есть дело. В нем есть все твои данные.

— Кто такие «они»?

Я слышал, как он наливает какой-то напиток в стакан и жадно глотает его содержимое, как человек, которому все равно, что за жидкость течет вниз по его горлу — «Джонни Уокер» или тормозная смесь.

— Я сваливаю, я на это не подписывался, — наконец выдавил он.

— Так это ты стрелял? Не твой брат?

— Я согласился на это. Зря я это сделал.

— Ты согласился? Ну-ка переведи.

— Они хотели отправить Ронни Эрла обратно. Не собирались мне больше давать никаких заказов, а мне надо на что-то жить.

— Мы пробили тебя по базам данных, тебя в них нет.

— Я работал перевозчиком, баб возил, иногда дурь. Доставлял девчонок из Мексики, но ничем из этого на сто процентов не занимался, так, приработок. Одной ночью на границе я кое-что натворил. Людей сзади в грузовик набилось слишком много, и когда машина оказалась в канаве, я убежал. Грузовик был заперт, а температура под сорок, даже ночью. Ты, наверное, читал про это.

— Нет, не читал. И зачем ты мне звонишь?

— Мне нужно выбраться из страны.

— И ты хочешь, чтобы я тебе помог?

— У меня пара сотен баксов, этого мало. Мне нужно не менее пяти кусков.

— И об этом ты просишь человека, которого пытался убить?

— Заправляет всем человек по имени Анджел или Анджелле. По-французски «анж» означает ангел.

— Я знаю, что это значит.

— Ты меня не слушаешь. Это больше, чем мы все, вместе взятые. Они привозят женщин со всего мира. Босния, Румыния, Россия, Африка, Таиланд, Гондурас, доставят из любой дыры, где неспокойно. Парень делает один телефонный звонок и получает любую женщину или комбинацию женщин. И это только малая часть.

— Чем еще они занимаются?

— Всем. У них во всем есть интерес.

— Кто нанял тебя убить меня?

— Ты опять меня не слушаешь. Мы здесь ничто, просто муравьи, бегающие у них под ногами. Я слышал об их острове, — голос прерывался, как будто Чаду Патину было страшно смотреть на образы, возникающие у него в голове, — они такое с людьми делают, что ты даже знать не захочешь. У них есть большая железная форма, я видел фотографии того, что они сделали с одним парнем.

— Обратись в ФБР.

— Меня посадят за покушение на убийство, а там я и недели не протяну. Ты видел, что они сделали с Ронни Эрлом. Парень, показавший мне фотографию, дал мне прослушать запись. Я слышал, как запихивают в эту железную форму какого-то парня, он кричал на незнакомом мне языке. Но все и так было понятно. Сначала он молил, потом начал хрипеть, а затем я расслышал, как за ним закрыли дверь, а им понадобилось много времени, чтобы ее закрыть. Все это время он кричал. Мне надо где-то спрятаться, чувак. Пять тысяч долларов, больше мне не надо. Я дам тебе всю информацию, что у меня есть.

— Приятель, так дела не делаются. Зачем вы использовали рефрижератор?

— Ронни Эрл сказал, что на него никто не обратит внимание. Почему ты спрашивать о том, на каком грузовике мы ехали? Я говорю тебе о людях, не похожих ни на кого из всех, что ты знал, а тебя беспокоит хренов грузовик? Там еще девчонка завязана, креолка, певичка, она была на том острове. Это Ронни Эрл сказал. Она вроде как гремела в зайдеко-клубах, не помню, как ее зовут.

— Ти Джоли Мелтон, — ответил я.

— Да, точно. Ее сестру тоже сцапали. Так ты поможешь мне или как?

— Где мы можем встретиться?

— А деньги ты мне достанешь?

— У нас есть фонды на выплаты конфиденциальным информаторам или друзьям правосудия, — сказал я, удивляясь своей готовности давать обещания, которые я мог и не сдержать, — так или иначе, мы тебя из этого дерьма вытащим. А что это за железная штука? Как она называется? Она как будто из Средневековья. На фотографии я видел только ее часть, видел куски того парня, висевшие на ней. У нее большие колья внутри двери, как эта штука называется, чувак?

— Железная дева.

Внезапно я услышал ветер в трубке, как будто он отнял ее от уха.

— Ты там, Чад? — спросил я.

— Боже, — выдавил он внезапно упавшим голосом.

— Что происходит? — я пытался понять, что там происходит.

— Они здесь. Эти сукины дети здесь.

— Не бросай трубку, приятель, кто там у тебя?

— Это они, — прошептал он, — они.

Я слышал, как он бросил трубку, слышал звуки борьбы и ломающейся мебели, а затем до меня долетел истошный визг Чада Патина, смахивающий на те звуки, что издает свинья, когда ее ведут на убой.


Алафер вошла в офис Клета в Новой Иберии в девять утра в пятницу, ожидая, как обычно, встретить в приемной его секретаря Хульгу Вокман. Вместо нее она увидела одетую в джинсы крепко сложенную девушку лет двадцати пяти с красноватым оттенком волос и стрижкой каре. Ее ноги с вставленными между пальцами ватными тампонами лежали на столе, и она увлеченно наносила на ногти фиолетовый лак. Пол явно давно не подметали, у металлических стульев для клиентов валялись газеты и автомобильные журналы.

— Мистер Персел в кафе «У Виктора» через дорогу, — сказала девушка, не поднимая глаз. — Вам что-нибудь нужно?

— Да кто ты такая и где мисс Хульга?

— Она в отпуске, я ее заменяю. А ты кто?

— Алафер Робишо.

— Прекрасно, — девушка за столом выпрямилась в кресле, закрыла пузырек с лаком, вытащила ватные тампоны и по одному бросила их в корзину, — так мне не придется звонить твоему отцу.

Она бросила взгляд на лежавший на столе блокнот:

— Скажи детективу Робишо, что за два часа до того, как Ронни Эрл Патин пытался его убить, в полицию поступило заявление об угоне грузовика-рефрижератора. А может, и не стоит об этом говорить, поскольку он, наверное, и так это знает, ведь это его, в конце концов, пытались убить. Но если это порадует твоего отца, можешь ему сообщить, что компания, владеющая грузовиком, не имеет очевидной связи с братьями Патин. А еще скажи своему отцу, что лучше бы его управление само делало свою работу. Конец. — Незнакомка посмотрела на Алафер. Ее фиолетовые глаза, казалось, не принадлежали ее лицу. — Что-нибудь еще?

— Да, кто ты, мать твою, такая?

Брови девушки приподнялись.

— Как бы тебе объяснить? Давай посмотрим, я, мать мою, Гретхен Хоровитц. Я так понимаю, это ты юрфак Стэнфорда закончила? Всегда было интересно узнать, как выглядит Стэнфорд. Я окончила колледж Майами Дейд. Если ты не в курсе, это в Майами.

— Здесь бардак.

— Уж это точно.

— Так почему бы тебе не прибраться?

— С чего начать — с блевотины на полу в туалете или с огрызка, плавающего в унитазе?

— Можешь начать с того, чтобы убрать ноги со стола.

Гретхен перевернула несколько страниц блокнота, пока не нашла чистый лист, и подвинула его и карандаш к Алафер.

— Можешь написать то, что хочешь сказать мистеру Перселу, и я ему это передам. Или можешь перейти улицу и помочь ему избавиться от похмелья, которого у него не было бы, если бы не твой папаша.

— Мой отец не пьет.

— Это я знаю. Вместо этого он водит мистера Персела по барам и дрочит, глядя, как тот напивается.

— Простите, мисс, но мне кажется, что вы, вероятно, идиотка. Я не пытаюсь вас оскорбить, это скорее клинический диагноз. Если это так, то приношу извинения за свой тон. Я уверена, что у вас куча положительных сторон. И мне очень нравится вампирский цвет лака на ваших ногтях.

Гретхен с праздным лицом положила в рот два леденца и разжевала их, не закрывая рта.

— Вот скажи мне, зачем люди со степенью Стэндфордского университета живут в этой комариной дыре? Должна же быть причина?

Алафер подняла мусорную корзину:

— Ты с этим закончила?

— А у тебя что, утренняя тошнота?

— Нет, просто делаю за тебя твою работу, — Алафер поставила на место металлические стулья в приемной и начала подбирать газеты и бумажные стаканы для кофе с пола.

— Не делай этого, — сказала Гретхен.

— Я изучала уборщицкие науки в университете Рид. Я уверена, что ты слышала про Рид. Это в Портленде, откуда родом Джон Рид, писатель и социалист, хотя он и не имел отношения к той семье, выделившей деньги на строительства Рид. Смотрела фильм «Красные»? Это про Джона Рида. Он был военным корреспондентом во время мексиканской революции 1915 года. А Портленд — это город в Орегоне. Орегон — это штат между Калифорнией и Вашингтоном.

— Послушай, А-ля-ля-фер, или как там тебя, мне не нужна зануда, делающая мой день еще труднее, чем он уже есть. Поставь на место мусорку и любезно тащи свою тощую задницу отсюда. Я не только сообщу мистеру Перселу, что ты заходила, но и доложу, что передала ту информацию, которую хотел твой папик. Понятно?

— Я не против.

— Не против чего?

— Помочь тебе убраться. Клет не должен был тебе все это оставлять. Он хороший мужик, все его тут любят. Но, как говорит мой отец, у Клета организационные способности двухлетнего ребенка, попавшего в шкаф с игрушками.

Алафер наклонилась, чтобы поднять журнал с пола, и услышала, как Гретхен хихикнула.

— Я сказала что-то смешное?

— Я ничего не говорила, — ответила Гретхен. Она взяла швабру, ведро, вантуз и резиновые перчатки и отправилась в туалет. Через мгновение Алафер услышала чавканье вантуза и звук смываемого унитаза. Гретхен открыла дверь шире, чтобы видеть приемную, и вновь склонилась над унитазом.

— «Красные» — это лучший фильм Уоррена Битти, даже лучше, чем «Бонни и Клайд», — сказала новая секретарша Клета, — Генри Миллер так классно сыграл в одном из эпизодов. Ты знаешь, что он останавливался здесь, в Иберии, в местечке под названием «Шэдоус»? А «Шампунь» видела? Уоррен Битти один из моих любимых актеров, он уступает только Джеймсу Дину.


Сообщения о нападении на Чада Патина, имени которого свидетели на тот момент еще не знали, начали поступать на номер диспетчера «911» округа Святого Чарльза в 4:18 утра. Его похитители действовали грубо, но тщательно.

Из небольшого поселка неподалеку от Дес-Аллемандс, по направлению к Новому Орлеану, позвонила женщина, жалующаяся на шум за домом. Она сообщила, что ее сосед, живущий в гараже, преобразованном в квартиру, за заброшенным домом, опутанным мертвой виноградной лозой и банановыми ростками, дерется с женщиной. На вопрос, откуда она это знает, она ответила, что слышала звуки бьющегося стекла и женские вопли. По крайней мере, ей так показалось, добавила она.

В 4:23 утра другой, звонивший из того же поселка сообщил о разбойном нападении на гараж, перестроенный в квартиру. Из своего окна он увидел, как три человека несут свернутый ковер вниз по лестнице. Он рассказал, что у квартиры горит фонарь и он уверен в незаконном проникновении в дом своего соседа. Затем он понял, что наблюдает не кражу ковра, а куда более серьезное преступление.

— Они несут человека, связанного веревкой. Похоже, ему что-то запихнули в рот, похоже на теннисный мячик.

В 4:26 поступил еще один звонок от первой свидетельницы.

— Они только что проехали на внедорожнике прямо по моим грядкам. Там все еще остался один человек, он достает что-то из багажника своей машины. Когда вы наконец приедете?

В 4:31 второй звонивший снова связался со службой с мобильного телефона. Он так и не назвал своего имени, но это, похоже, его не волновало.

— Это я, — сказал он, — я в своей машине, еду за этими мужиками по проселочной дороге. От меня не уйдут, гады.

— Сэр, я прошу вас прекратить преследование, — ответила девушка-диспетчер, — не пытайтесь остановить этих мужчин. Помощь уже в пути.

— Но что тогда произойдет с этим беднягой? — спросил мужчина.

В 4:33 опять позвонила женщина:

— Этот мужчина достает что-то из багажника своей машины. Как эта штука называется? В смысле та штука, которую он достает. Солдаты ее еще на спине носят. Он подошел к гаражу и направил на него эту штуку, прямо как шланг. Ничего не осталось, даже деревья горят, а листья падают на мой домик.

— Мэм, я вас не понимаю, если только вы не имеете в виду огнемет, — ответила диспетчер.

Последний звонок в «911» поступил от мужчины, который преследовал похитителей в своей машине:

— Они сели на белую лодку немного южнее Дес-Аллемандс, — сообщил он, — я стою здесь на причале. Они двигаются вниз в сторону Залива. Это был теннисный мячик, он лежит прямо здесь, у моей ноги. В нем застрял зуб, на его корне кровь. Да где вас всех черти носят?


Я позвонил в полицию спустя десять секунд после того, как в квартиру Чада Патина вломились неизвестные, но все мои усилия его спасти оказались тщетными. Мы с Хелен прослушали записи «911», переданные нам полицейским управлением округа Святого Чарльза, и Суле немигающим взглядом смотрела в окно своего кабинета, зацепившись большими пальцами рук за ремень. Ее спина под рубашкой казалась тверже утюга.

— Человека, заправляющего этим, зовут Анджеле?

— Или Ангел.

— И он живет на каком-то острове?

— Так сказал Чад Патин.

— И у одного из этих парней есть огнемет? Это все просто нереально. Ты как думаешь, о чем здесь на самом деле идет речь?

— Деньги. Большие деньги. Наркота, проститутки, краденые или поддельные картины. И это только то, что я знаю.

— Уголовники не валят полицейских из-за наркотиков, девчонок или краденого барахла, — ответила Хелен.

— Я думаю, это как-то связано с неонацистами.

— А вот в это я не верю, это просто чушь, Дэйв.

— Хорошо, посмотрим с другой стороны. Подумай хорошенько, о чем в наших краях никто не говорит отрицательно, чего не касается ни один местный журналист? Эта тема настолько деликатна, что люди не захотят с тобой вести разговор, если почувствуют, что ты вот-вот скажешь что-то не то? Какое предприятие, как ты думаешь, я имею в виду?

— Говори.

— Нет, это ты скажи мне, — ответил я.

Она скорчила физиономию, которая должна была быть пренебрежительной, и мне было неприятно на нее смотреть. Я почувствовал стыд за Хелен, и это заставило меня снизить свое мнение о ней, о человеке, которым я всегда восхищался.

— Ты слишком жесток к людям, приятель, — произнесла она, — это бедный штат с экономикой, зависящей лишь от одного ресурса. Ты действительно хочешь вернуться в старые добрые времена? Я не думаю, чтобы кто-либо захотел вернуться к прежнему. Желаешь работать грузчиком?

— Так какого слова мы тут избегаем? Что же это за священное место, куда мы не решаемся сунуть свой грешный нос?

— Страна хочет дешевый бензин. Им плевать, как его получить, а потому штат Луизиана трахают все, кто только может. Чего ты хочешь? Что еще я должна сказать?

— Ничего, ты и так все сказала. Ты прекрасно знаешь, в чем тут дело, и не надо притворяться, что ты этого не понимаешь.

— Не стоит тебе со мной так говорить, — ответила Хелен недовольно.

— Задай себе вопрос, почему этот разговор так оскорбляет тебя? Потому что я задел тебя за живое или потому, что я нассал на священную корову?

— Убирайся, Дэйв.

Она никогда раньше не говорила со мной так, по крайней мере, в таком тоне. Мне было плевать. Я был еще больше разозлен, чем она. Нет, пожалуй, я перефразирую. Хелен разочаровала меня, и я чувствовал, что она подвела меня так, как никогда раньше. Весь оставшийся день я не мог стряхнуть с себя это чувство.

## Глава 14


Вечером того же дня Клет Персел сидел в кресле в своем офисе и наблюдал через черное окно, как дождь барабанит по поверхности байю, как туман облаками выплывает из-под моста и как фары машин пробегают за его железными перилами. Его офис располагался в двухэтажном здании девятнадцатого века, построенном из мягкого кирпича, с железной колоннадой вдоль боковой тропинки и верандой на заднем дворе, которую он украсил банановыми деревьями и полевыми хвощами в горшках и оснастил столиком с табуретками под пляжным зонтом, где частенько обедал или читал по утрам почту.

Ливень не стихал, и он застрял в офисе с бесконечной чередой низости и кляузничества, запечатленной в его ежедневнике, не говоря уже о мировоззрении червяка, которое приносил с собой каждый клиент, проходящий через его дверь.

Но бывали и исключения.

Гретхен зашла в офис и закрыла за собой дверь.

— Маленькая мисс Ути-Пути хотела бы тебя видеть. С ней мужик, и мне кажется, что ему присобачили к голове парик при помощи степлера, — сообщила она, — отправить их на фиг?

Персел закрыл глаза и медленно их открыл:

— Я пытаюсь перевести то, что ты только что сказала.

— Телка из дома Дюпре, у которой как будто в заднице застряла метла. Мужик не представился, но у него воротничок как у священника. Могу сказать им, что нужно заранее договариваться о встрече.

— Там что, Варина Лебуф, что ли?

— А о ком, по-твоему, я тут говорю?

— Пусть зайдет.

Гретхен открыла рот и засунула В него два пальца, имитируя позывы к рвоте.

— Будь проще, — посоветовал ей Клет.

Спустя мгновение в кабинет Клета вошла Варина Лебуф в сопровождении мужчины в черном костюме с бледно-лиловым пасторским воротничком. Его густые седые волосы были зачесаны в стиле ковбоев девятнадцатого века. У него был высокий блестящий лоб и глубоко посаженные бирюзовые глаза, а руки могли бы принадлежать фермеру, пашущему прерию плугом без лошади. Он не сводил глаз с Клета.

— Здравствуйте, мистер Персел, — сказала Варина и протянула руку, — я хотела бы извиниться за свою грубость в доме моего свекра. У меня был абсолютно ужасный день, и я боюсь, что сорвалась на вас и на вашем ассистенте. Это преподобный Амиде Бруссар. Он посоветовал мне нанять частного детектива, а вы, насколько мне известно, хорошо знаете свое дело.

— Зависит от того, что задело, — ответил Клет. Он встал, когда она вошла в комнату, и продолжал стоять, так и не сменив неудобное положение за своим столом, думая, почему же он не надел пиджак. Кончики его пальцев едва касались столешницы, а иссиня-черный пистолет тридцать восьмого калибра покоился в подплечной кобуре на нейлоновом ремне, пересекающем его широкую грудь.

— Если это насчет развода, то затраты иногда превышают получаемый доход. То, что мы раньше называли аморальным поведением, настолько распространено сегодня, что почти не влияет на исход дела о разделе имущества. Иными словами, та грязь, которую частный детектив может нарыть на одного из супругов, не имеет особой ценности.

— Вот видите, вы честный человек, — заметила Варина Лебуф.

Прежде чем Клет смог ответить, священник влез в беседу:

— Мистер Персел, могу ли я присесть? Убегал от дождя, и вот, слегка запыхался, возраст, знаете ли, тот еще воришка. Незаметно подкрадывается к тебе и забирается под кожу, действуя настолько тихо и методично, что замечаешь, что он украл твою молодость, только посмотрев однажды утром в зеркало и поняв, что ты не узнаешь этого старика.

— Не хотите ли кофе? — спросил Клет.

— Было бы просто замечательно, — ответил пастор и сел, слегка скривив лицо от дискомфорта, как будто вес его тела причинял боль костям, упершимся в дерево стула.

— Вы в порядке? — спросил Клет.

— О, да, я в порядке, — ответил преподобный, дыша ртом. — Какой у вас прекрасный вид из окна. А знаете ли вы, что во время Войны между штатами флотилия Союза поднялась вверх по каналу и пришвартовалась прямо у разводного моста? Солдатам отдали город на растерзание, и это особенно затронуло негритянок. Это был намеренный акт террора, прямо как в случае с Шерманом и поджогом Атланты.

— Нет, этого я не знал, — буркнул в ответ Клет.

— К сожалению, книги по истории пишутся победителями, — мягкие щеки пастора были покрыты красными и синими кровеносными сосудами, а рот принимал форму маленького овала, когда он произносил звук «о». Ритм его голоса, казалось, доносился из другой эры и действовал почти гипнотически.

— Знаете, чьи эти слова?

— Адольфа Гитлера.

— Очень важно, чтобы вы помогли мисс Лебуф. Ее муж не тот, за кого себя выдает. Он мошенник, и может быть опасен. Мне кажется, у него могли быть какие-то дела с преступниками в Новом Орлеане, людьми, которые занимаются сбытом краденых картин. Я не уверен в этом и не хочу относиться к нему несправедливо, но я не сомневаюсь в том, что он хочет превратить жизнь мисс Лебуф в ад.

Варина села, поправила платье и засмотрелась на дождь, поливающий каналы. Каждые несколько секунд она без стеснения смотрела прямо в глаза Клету, словно оценивая.

— У вас есть основания так думать? — спросил Персел.

— Я духовник мисс Лебуф, — священник колебался. — Она рассказывала мне о некоторых аспектах его поведения, о которых обычно сложно говорить, если только разговор не ведется в атмосфере полной конфиденциальности.

— Я могу говорить сама, Амиде, — перебила его Варина.

— Нет-нет, это была моя идея. Мистер Персел, Пьер Дюпре — зависимый и инфантильный мужчина. В вопросах супружеского ложа у него аппетит ребенка, и если вы видите в этом неприятный подтекст по Фрейду, то я говорю так намеренно. Вы понимаете, что я имею в виду, сэр?

— Не думаю, чтобы мне были нужны наглядные пособия, преподобный, — ответил Клет. — А почему Дюпре представляет угрозу для мисс Лебуф?

— Потому что у него деловая хватка простофили, и он на грани банкротства. Он считает мисс Лебуф источником всех своих неприятностей и верит в то, что она намеревается обанкротить его. Он слабый, напуганный человек, и, как большинство напуганных людей, он винит в своих неудачах жену. Вчера вечером она отправилась в дом Дюпре, чтобы забрать свою собаку. Пьер сказал ей, что усыпил ее.

— Собаку по имени Вик? — спросил Клет у Варины.

— Пьер сказал, что у моего ретривера чумка, — ответила она, — но это ложь. Вы видели его, он был в полном порядке. Либо Пьер, либо его дед сделали с ним что-то, может, даже причинили ему боль, а потом усыпили. Мне так жалко Вика, что хочется плакать. Я ненавижу Пьера и его лицемерие, его высокомерие, его костюмы по две тысячи долларов и его сальный запах. Не могу даже думать о том, что я позволила ему убить мою собаку.

— Нет ничего хорошего в том, чтобы обвинять себя в поступках других людей, — заметил Клет. — Я так понимаю, вы подаете гражданский иск против полицейского управления в связи с инцидентом у дома вашего отца. В инциденте участвовал Дэйв Робишо, что создает для меня конфликт интересов, мисс Лебуф. Я хотел бы помочь вам, но в данном случае вряд ли смогу.

— Да отказалась я уже от иска, он не стоит беготни, — ответила Варина.

«Не делай этого», — сказал Клету голос в его голове.

— Мой муж извращенец. Не буду рассказывать, в каких мерзостях он просил меня участвовать, — сказала она. — И при этом он делал все это на трезвую голову. Если честно, меня тошнит от одного воспоминания о нем. Тот факт, что местные считают его великим художником — это просто смешно. У него нет и малейшего представления о том, что значит интимность и взаимное уважение в отношениях между мужчиной и женщиной. Вот почему он изучал коммерческое искусство. В нем нет эмоций. Если бы он когда-нибудь нарисовал то, что у него действительно на уме, он оказался бы в клетке.

Ее глаза увлажнились, она сжала маленькие кулачки на коленях.

— Может быть, я могу рекомендовать вам пару частных детективов в Лафайетте? — предложил Клет.

— Я буду в доме своего отца в Сайпреморт-Пойнт. Я дошла до ручки, мистер Персел. Я должна заботиться о своем отце, но я не могу постоянно оборачиваться в страхе перед своим мужем. Если вы хотите, чтобы я обратилась к кому-то другому, я так и сделаю. Я работаю в области электронных средств безопасности, но это не защитит меня от человека, усыпившего любящее нас животное, члена нашей семьи последние пять лет. Я просто не могу выразить всю свою ярость. Если вы хотите, чтобы мы ушли, пожалуйста, так и скажите. Но не пытайтесь перекинуть меня на какого-то сомнительного детектива в Лафайетте.

Клет почувствовал, что металлический обруч все туже затягивается у него на голове.

— Вы отозвали иск против полицейского управления округа Иберия?

— Я вам об этом уже говорила.

— Давайте-ка я дам вам номер своего мобильного и автоответчика. Плюс к этому, я могу поговорить с вашим мужем о вашей собаке.

— Для этого уже поздно. Более того, в отношении Пьера мне хотелось бы видеть нечто большее, чем пустые разговоры.

— Прошу прощения? — поперхнулся Клет.

— Ой, не обращайте внимания, просто оговорилась.

— Мисс Лебуф иногда говорит резко, но она набожная женщина, мистер Персел, хотя она и на меня за такие слова может разозлиться, — сказал пастор.

— Моя ставка — семьдесят долларов в час плюс расходы, — сказал Клет.

— Вы очень добры, — произнесла Варина, прищурив глаза.

— Скорее всего, вы поймете, что я вам не нужен, мисс Лебуф, — сообщил Клет, — в подобных ситуациях проходит немного времени, и адвокаты договариваются о разделе имущества, и все расходятся, чтобы начать новую жизнь. По крайней мере, умные люди поступают именно так.

— Похоже, вы очень мудрый человек, — ответила она.

— Дэйв Робишо и я в свое время были детективами в полиции Нового Орлеана. Но мы оба ушли оттуда, и это говорит больше, чем хотелось бы сказать, — ответил Клет.

Когда они покинули офис и Клет закрыл за ними дверь, он остался стоять посреди кабинета, как будто не мог вспомнить, где он был и что только что произошло в его жизни. Ветер хлестал оконное стекло плетьми дождя, скрывая канал из вида и размазывая по окну огни машин, пересекающих мост. В животе у него было неспокойно, на лбу выступили капельки пота, и Персел задумался, не заболевает ли он гриппом.

Гретхен, не постучавшись, открыла дверь.

— Почему ты позволил ей так с собой поступить?

— Как?

— Вот же сука подзаборная.

— Не говори так.

— Но это правда.

— Подобные слова в этом офисе не использует никто. Ни я, ни уголовники, ни ты, ни один из наших знакомых. Это тебе понятно?

— Хорошо, она звезда на букву «П» с головы до ног, от того, как она таращит на тебя свои сиськи, до того, как она кладет ногу на ногу, чтобы дать тебе возможность просмотреть главное блюдо. Ты даже не представляешь, как сильно ты меня злишь.

— Я твой работодатель, Гретхен, а ты мой сотрудник. Я думаю, ты очень хорошая девочка, но пока ты на работе, имей уважение.

— Не называй меня девочкой. Ты не знаешь, на что я способна.

Щеки Гретхен были мокрыми, нижняя губа дрожала. Ее джинсы с низкой линией талии обнажали пупок, ее широкие плечи опущены, глаза полны скорби. В этот момент она была похожа скорее на мужчину, чем на женщину. Она села в кресло на место пастора и уставилась в окно.

— Я никогда не причинил бы тебе боли, — обещал Клет.

— Если ты хочешь быть вибратором, будь им, но тогда не делай вид, что ты мужик.

— Гретхен, у меня было много женщин. Все они мне нравились, но любил я по-настоящему только одну. Я пытаюсь сказать, что чувствую к тебе особую привязанность. Мы близки по духу, понимаешь? Давай-ка я приглашу тебя на ужин.

— А кого ты любил?

— Девушку-азиатку. Она жила на сампане на самом краю Южно-Китайского моря.

— Что с ней стало?

— Вьетконговцы убили ее за то, что она спала с врагом. Пойдем, сходим в «Бужангле».

Гретхен вытерла нос рукой:

— Лучше пригласи свою новую кошелку, она больше подходит тебе по стилю.


В пятницу вечером мы с Молли принимали дома гостей и жарили крабов на заднем дворе. Солнце садилось в омут грозовых туч на западе, и небо постепенно превращалось из фиолетового с золотом в зеленое. Бриз приносил запах дождя, падающего из облаков, наполненных влагой залива и рыбьей икрой с болот, и запах свежескошенной травы; его капли падали на теплый бетон и тихо шипели на угле, тлеющем в гриле. Он пах хризантемами, цветущими в покрытых тенью садах, и словно говорил нам о том, что теплый сезон еще не закончился, что жизнь все еще была прекрасным праздником, который рано было приносить в жертву наступающей ночи. Молли развесила японские фонарики между дубами, накрыла стол из красного дерева, украсив его картофельным салатом, жареным рисом, фруктами и вареной кукурузой, а я зажег бутановую горелку под кастрюлей рядом с корзиной, кишащей живыми голубыми крабами. По ту сторону канала, в городском парке, прожекторы горели неистовым светом над бейсбольным стадионом, где мальчишки, отказавшиеся признавать уход лета на покой, гонялись за мячом, отбитым тренером от домашней базы. Подобный вечер люди моего поколения связывают с более предсказуемой эрой, быть может, во многом несправедливой, но обладающей гораздо большей степенью благовоспитанности, доверия и общего чувства добропорядочности, которое, хорошо то или плохо, по-видимому, определяло то, кем мы являемся. Не было ничего плохого в том, чтобы выпивать у себя на заднем дворе, наблюдая за закатом или далеким лодочником на канале, в то время как пары танцевали на верхней палубе. У каждого приходит время в жизни, когда прилив, отлив или медленное падение солнца с небосвода не представляют никакой важности.

Начали прибывать гости, и я попытался отыскать взглядом Алафер, которая, как я думал, должна была к нам присоединиться.

— Алафер ушла в кино с новой подругой, — сообщила Молли, очевидно, читая мои мысли.

— У нее свидание? — спросил я.

— У Клета появилась новая ассистентка. Алафер познакомилась с ней сегодня утром. Похоже, они друг другу понравились.

— Где Алафер? — спросил я резко.

— Еще минуту назад она искала ключи от машины. Ты что, не хочешь, чтобы она уезжала?

Я вернулся в дом и заметил перед домом Алафер, она садилась в свою подержанную «Хонду». Я выбежал через переднюю дверь, жестами прося ее остановиться, не забывая при этом о вежливости по отношению к прибывающим гостям. Тем временем моя дочь уже отъехала от обочины, и мне пришлось выйти на улицу и махать руками, чтобы она меня заметила. Стоп-сигнал ее машины загорелся, и моя дочь припарковалась рядом с «Шэдоус». Она наклонилась, чтобы рассмотреть меня в боковое зеркало:

— Разве Молли не говорила тебе, что я уезжаю? — спросила она.

Я сел на переднее пассажирское сиденье и захлопнул дверь.

— Ты идешь в кино с Гретхен Хоровитц?

— Да, мы вроде как повздорили с ней этим утром в офисе Клета, но она оказалась весьма приятным человеком. Я ее пригласила в кино. Что-то не так?

— Сложно сказать. Я с ней даже не знаком. Но у меня такое ощущение, что она родом из очень плохого квартала. Не исключено, что она путалась с очень плохими парнями из Майами.

— Какими плохими парнями?

— Типа мафиозных кубинцев, для начала.

— Она работает на Клета. Это значит, что он считает, что с ней все в порядке.

— Алафер, я не могу точно сказать, что это за девчонка. Клет считает, что она его дочь. Во что он не хочет верить, так это в то, что она наемный убийца, которого в ее кругах зовут Карузо. Не исключено, что она пришила пару-тройку из банды Джиакано, двоих в Новом Орлеане и одного на автобусной станции в Бэтон Руж.

— Это точно не она.

— Вполне вероятно, что она, — возразил я.

Алафер уставилась прямо перед собой на все более глубокую тень под зарослями черного дуба. Ветер дул с Залива, и стена из бамбука, растущего перед «Шэдоус», громко терлась спиной о забор с острыми пиками.

— Ты хоть в чем-нибудь из этого уверен? — спросила она.

— Нет, я знаю только то, что сказал мне Клет.

— А Хелен Суле в курсе?

— Более или менее.

— И почему же она ничего не предпринимает?

— Потому что иногда ни она, ни я не верим инстинктам Клета. Потому что друзей сдавать нельзя, что бы они ни делали.

— Спасибо за брифинг.

— Ты все равно отправишься с ней в кино?

— Гретхен ждет меня в мотеле. Она весьма и весьма зла на Клета.

— Это с чего бы?

— Что-то связано с Вариной Лебуф. Клет вроде как едет в Сайпермонт-Пойнт на встречу с ней сегодня.

— У тебя аспирин есть? — спросил я.

— В бардачке. Гретхен как-то замешана в делишках семейки Дюпре?

— Возможно.

— То есть ты считаешь, что Гретхен выведет тебя на исчезновение Ти Джоли Мелтон и смерть ее сестры, верно?

— Возможно.

— Если, когда мы вернемся, вы все еще будете тусоваться на заднем дворе, могу ли я пригласить Гретхен к нам присоединиться?

— Думаю, это не самая лучшая идея.

— Я не верю в то, что она наемный убийца. Я считаю, что у нее нет друзей и что ей по жизни досталось, и что она чувствует себя преданной потому, что Клет сегодня встречается с Вариной Лебуф. И что, наша семья захлопнет дверь перед носом такого человека? Посмотри мне в глаза и скажи, Дэйв. Когда это мы начали бояться одиноких людей, не имеющих друзей?

Мне стало жалко юристов, которым предстояло встретиться с Алафер в зале суда лицом к лицу.


В темноте кинотеатра Гретхен Хоровитц сидела неподвижно, словно была поглощена каждой мельчайшей деталью фильма, от первой сцены и до титров, ни разу не оторвав взгляда от экрана. Алафер никогда не видела, чтобы кто-то смотрел простой фильм с таким напряжением. Даже когда титры полностью закатились под потолок, Гретхен подождала, пока логотип студии и дата производства фильма не исчезнут с экрана, и только потом позволила себе оторвать взгляд от экрана. Они смотрели «Пиратов Карибского моря».

— Знаешь последние слова Джона Диллинджера?65 — спросила она.

— Нет, — ответила Алафер.

— Дело было в Чикаго, в театре «Библиограф». Он только вышел с просмотра «Манхэттенской мелодрамы» с двумя проститутками, которые продали его федералам. Ты про женщину в красном слышала, так ведь? На самом деле она была в оранжевом. Так вот, Джон Диллинджер сказал: «Вот это, блин, настоящий фильм». Смотрела «Джонни Д.»? Джонни Депп играл Диллинджера. Боже мой, он был великолепен. Критики, правда, так и не поняли, о чем фильм. Но это объяснить достаточно просто — большинство из них тупицы. На самом деле это история любви. Подружкой Джона была индианка по имени Билли Фречет. Она красавица. В последней сцене федерал, пристреливший Диллинджера, отправляется навестить Билли в тюрьме и говорит ей, что последними словами Джонни были «Скажи моей ласточке „пока-пока“». Я, блин, плакала на этой сцене.

— А почему ты весь фильм держала в руках мобилу? Ждешь звонка?

— Да так, один парень из Флориды досаждает. Ты вообще слышала, что я говорила про Диллинджера и Билли Фречет?

— Конечно!

Они стояли на улице, неподалеку от одного из мостов через Байю-Тек. Воздух остыл и пах болотом, а на горизонте сахарный завод, подсвеченный, словно крейсер в порту, выпускал гигантские клубы дыма.

— Тебе здесь нравится? — спросила Гретхен.

— Я здесь выросла, — ответила Алафер, — но родилась я в Эль-Сальвадоре. Свою жизнь там я толком не помню, кроме той резни в моей деревне.

Гретхен замерла и посмотрела не нее:

— Да ладно. Ты такое видела?

— Мэрикноллский пастор помог нам с матерью перелететь сюда. Мы разбились у Сайтвест-Пасс. Кто-то заложил бомбу в наш самолет. Мать погибла. Дэйв нырял без воздуха в акваланге, но вытащил меня из-под обломков.

— Ты описываешь это в своей книге? Той, которая скоро должна выйти?

— Частично.

— Вот бы мне уметь писать. Я хотела бы писать сценарии. У меня есть степень младшего сотрудника и пятнадцать часов факультативных занятий во «Флорида Атлантик». Думаешь, я смогла бы попасть на курсы сценаристов Техасского университета?

— А почему бы нет?

— Понимаешь, я никогда не была отличницей. Я думаю, что в половине случаев преподаватели-мужчины ставили мне оценки только за сиськи. Мне каким-то образом удавалось выбирать почти всех преподавателей мужского пола. Так, подожди минутку, мне звонят.

Гретхен пересекла парковку и начала разговор, повернув за угол кинотеатра. Какие-то подростки, выходящие с улицы на парковку, прошли мимо нее, затем оглянулись и засмеялись.

— Что там смешного? — спросила Алафер.

— Вон та дамочка уронила телефон в лужу, так я такого трехэтажного мата никогда не слышал, — ответил один из мальчишек.

Алафер взглянула на часы, затем подошла к углу здания. В темноте она услышала голос Гретхен. В глубине души она, вероятно, надеялась, что услышит будничный разговор девушки со своим парнем или родственником. Или же просьбу, или спор из-за денег. Но голос, донесшийся до нее, вовсе не был будничным. Он был скорее пугающим и принадлежал не той Гретхен Хоровитц, которая умилилась истории любви Билли Фречет и Джона Диллинджера.

— Слушай сюда, и в твоих интересах понять меня с первого раза, — сказала Гретхен, — я выхожу из игры, можешь больше не оставлять посланий в тайнике. Последнее дело за счет заведения. Нет, Рэймонд, я говорю, а ты слушаешь. Забудь мой номер и не пытайся больше со мной связаться, — за этим последовала пауза. — Лавочка прикрылась. Возвращайся на Кубу. Открой себе забегаловку на пляже. Я думаю, что ты зря беспокоишься. Люди, которые платят нам, делают это по одной причине: они сами не могут выполнить эту работу. А потому адъёс и аста ла кукурача или, как там его, всего тебе и держись от меня подальше.

Гретхен закрыла крышку телефона и повернулась, столкнувшись лицом к лицу с Алафер.

— Я тебя не заметила, — сказала она.

— С кем это ты?

— С тем, у кого у меня был антикварный бизнес в Ки-Уэст. Он гусано и вечно чем-нибудь озабочен.

— Червяк?

— Батистианец, противник революции. В Майами таких полным-полно. Они обожают демократию, пока всем заправляют их же нацики. Гретхен криво улыбнулась и пожала плечами. — Мы завезли антиквариат, но не совсем легальный, его вроде как только откопали где-то у пирамид индейцев майя, а частные коллекционеры за такой товар платят хорошие деньги. Я бросила это дело. Ты что-то говорила о том, чтобы поехать к тебе на барбекю из крабов?

— Да поздновато уже.

— Не для меня.

— Может, лучше выпьем в «Клементине»? — предложила Алафер.

— Ты на меня странно посмотрела. А ты что подумала, о чем я разговаривала?

— Не уверена, да и не мое это дело.

— У тебя было очень странное выражение лица.

— У тебя грязь в волосах. Ты, должно быть, телефон уронила.

Гретхен коснулась пальцами уха и посмотрела на них.

— Думаешь, я бы прижилась в таком месте, как Техасский университет? Я слыхала, там куча богатеньких детишек учатся. А я далеко не отличница. Говори уж правду, меня непросто обидеть.


Клет Персел повернул свой «Каддилак» к югу на двухполосном шоссе и отправился по окантованной деревьями возвышенности, ведущей к Сайперморт-Пойнт. Поверхность бухты цветом напоминала потускневшую латунь, волны поднимались лишь ближе к берегу, а позднее солнце было злым и неприступным, как красный сигнал светофора на железнодорожном полотне. Он опустил козырек, но тот не помог ему избавиться от яркого солнца, светившего прямо в глаза. Ему пришлось держать руль одной рукой, а второй закрывать лицо от солнца. Оно было как будто заодно с голосами у него в голове, пытавшимися заставить его развернуться на ближайшем пятачке и гнать обратно в Новую Иберию, где он нашел бы бар с видом на Байю-Тек, чтобы тихо напиваться до беспамятства в следующие пять часов.

Но предзнаменования и предчувствия никогда не имели власти над Клетом Перселом. Закат был потрясающим, а нефть, выброшенная в Залив, либо совсем не вредила его морским обитателям, либо даже разложилась естественным путем, как утверждали нефтяные компании и правительственные ученые мужи. Он со своим лучшим другом избежал смерти на болотах, оставив своих врагов разорванными в кровавые клочья среди камелий, дубов, ореховых деревьев и лопухов. Сколько же раз ему удавалось миновать украшения в виде таблички с именем на большом пальце ноги? Может, это и не случайно. Может быть, ему было отведено гораздо больше времени, чем он думал, может быть, мир был не просто хорошим местом, но еще и стоил того, чтобы за него бороться. Может быть, мир — это залитый неоном парк развлечений, как старый добрый пляж Понтчартрейн Бич с бесплатным входом, где чертово колесо и фейерверки четвертого июля навсегда врезались в память на фоне вечернего неба.

Варина Лебуф позвонила и сказала, что нашла фотографию, которую, по ее мнению, ему стоило бы видеть. Может, нужно было проигнорировать ее звонок и не ехать в Сайперморт-Пойнт? С другой стороны, что же было столь плохого в его влечении к противоположному полу или том факте, что ему правилось, когда женщина, проходя мимо, бросает призывный взгляд через плечо на мужчину? Что плохого в том, что его завораживала тайна, скрывающаяся в глубине женских глаз, как и их манера скрывать свои секреты и одеваться скорее друг для друга, нежели для мужчин? Почему это возраст должен мешать ему быть самим собой? Последние минуты матча — это просто последние минуты матча, но игра длится до последней минуты. А ведь бывает еще и дополнительное время.

В своих мыслях Клет Персел был почти свободен от всех условностей и уже готовился вернуться к старому доброму буги-вуги, когда его взгляд упал на бухту, окруженную морем покрытых мхом кипарисов, и зеленое дождевое облако, ползущее на солнце. Где же он видел все это раньше? Почему этот морской пейзаж заставил его сердце сжаться? Почему он не мог признать, что утрата — это тоже часть жизни? Почему же он всегда искал суррогатную замену девушке, которую навсегда у него отняли, девушке, оказавшейся незаменимой? К сожалению, Клет знал ответ на собственный вопрос. Когда смерть крадет любовь всей твоей жизни, никакая месть не заполнит пустоту в сердце. Ты живешь ненасытной злостью и физическими влечениями, ты ежедневно гробишь свое бренное тело, и так до конца твоих дней, и ни на мгновение тебе не суждено снять маску придворного шута.

Клет включил радио на полную громкость, и даже не убавил звук, пока не увидел дом на сваях, который описала по телефону Варина Лебуф. Дом из выцветшего на солнце и ветре некрашеного кипариса был накрыт остроконечной крышей с синтетическим противопожарным покрытием, сливавшимся с местностью. Варина играла в бадминтон с двумя чернокожими девочками, одетыми в цветастые сарафаны, украшенные ленточками.

Он остановил свой «кадди» на траве и вышел из машины. Варина была одета в шорты, высоко закатанные на бедрах, и блузку без рукавов, из-под которой выглядывали бретельки бюстгальтера. Ее раскрасневшееся лицо светилось счастьем, карие глаза сверкали электричеством, как свет, попавшийся в бочку темной воды.

— Бери ракетку, — сказала она.

Персел снял шляпу с загнутыми вверх краями и легкий ситцевый пиджак и положил их в машину, с неудовольствием отметив, что его рубашка, выбившаяся сзади из слаксов, обнажила бока, свисающие ниже ремня.

— Твоего отца уже выписали из больницы? — спросил он, заранее зная ответ.

— Он как минимум еще два дня проведет в Медицинском центре Иберии. Мне тут близняшки компанию составляют, их мать в свое время работала на моего отца, а он стал их крестным.

— Да ну? — удивился Клет.

— Именно так. А ты что, слышал про него плохие истории?

— Может и слышал, не помню.

Она подняла ракетку, и волан со свистом пролетел мимо его головы.

— Давай же, я уверена, что ты просто ас, — поддразнила его Варина.

Но Клет был словно корова на льду. Залепив ракеткой по сетке, он растянулся на газоне, споткнувшись о стоявший на нем стул, затем запустил волан в деревья и, наконец, едва не наступил на одну из девочек.

— Лучше мне сдаться, — выдохнул он.

— У тебя прекрасно получается, — возразила Варина, — девочки, давайте отведаем нашего мороженого и пирога, и вам нужно будет уже бежать домой. У нас с мистером Клетом дела.

— У кого-то день рождения? — спросил Клет.

— Завтра. Утром я повезу их в зоопарк.

— Я не хотел вам мешать, — ответил Персел.

— Нет-нет, ты никому не мешаешь. Заходи в дом. Девочки, а вы руки мыть, давайте поторопимся.

— Мне надо пару звонков сделать, — соврал он, — я подожду здесь, покурю пока.

Он наблюдал за Вариной, провожавшей девочек в дом. Через окно он видел, как они собрались за тортом и банкой мороженого на столе. Он зажег сигарету и выкурил ее, стоя на ветру, не в состоянии избавиться от внезапно возникшего чувства дискомфорта. Зачем вдруг девочкам надо было уйти? Они были празднично одеты и могли бы поиграть на лужайке, пока Клет рассматривает фотографию, которая, по словам Варины, может представлять для него интерес.

Близняшки выбежали из дома и, держась за руки, отправились вверх по дороге. Варина поманила его внутрь.

— Ничего, что дети в одиночку отправились домой? — спросил он.

— Они живут неподалеку, — ее подбородок был в мороженом, и она вытерла его тыльной стороной ладони, — я наблюдала за тобой из окна, тебя что-то беспокоит?

— Луизиана временами напоминает мне Юго-Восточную Азию. Может, это и странно, но я был одним из немногих, кому там было хорошо.

— Ты был во Вьетнаме?

— Две командировки. Побывал также в Таиланде, Филиппинах и Камбодже, но об этом мы должны были помалкивать. Я б вернулся во Вьетнам, будь такая возможность.

— Зачем?

— Была у меня там девушка, ее звали Майли. Я всегда хотел разыскать ее семью, кажется, вьетконговцы их для перевоспитания упекли в лагерь, но я не уверен.

— А с ней что случилось?

— Ее убили.

— Кто?

— Какая разница? Мы выжигали напалмом целые деревни. Армия Северного Вьетнама живьем закапывала людей на берегах Ароматной реки. Я помогал откапывать их тела. Когда я был в Сайгоне, там было место под названием Стейк, там проходили публичные казни. Французы тоже были еще те отморозки. Клетки с тиграми и все такое. Многие их легионеры были немецкими военными преступниками. Вся страна, и север, и юг, была одним сумасшедшим домом без морали и нравственности. Людей сначала поимели коммунисты, а потом и мы.

Варина изменилась в лице, открыла дверь холодильника и достала бутылку текилы, пару банок пива «Карта Бланка» и блюдце с ломтиками лайма. Она поставила текилу, мексиканское пиво и лайм на стол, достала с полки две рюмки и осторожно пододвинула их к бутылке текилы.

— Мне очень жаль, что ты потерял девушку, — сказала она. — Налей себе выпить, я вернусь через минуту.

— Не уверен, что мне хочется пить.

— Зато мне хочется, и я хотела бы, чтобы ты ко мне присоединился. Разве я сказала что-то не так?

— Нет, все в порядке.

— Просто у меня сложилось такое впечатление.

— Зачем ты отправила девчушек домой?

— Я обещала их матери, что они вернутся домой до темноты. Им идти-то здесь метров двести, но поверь, если бы я думала, что им что-то угрожает, я бы отвезла их прямо к крыльцу. Я знаю их семью с детства.

Клет открутил крышку и налил две полных рюмки. Бутылка в его руке была холодной, твердой и полной энергии.

— Может, покажешь мне теперь ту фотографию? — спросил он.

— Сейчас вернусь, — ответила Варина.

Персел сел за стол, посолил лайм, прикоснулся губами к рюмке и залпом выпил ее, запив пивом. Он почувствовал прилив крови, который заставил его закрыть глаза и резко выдохнуть, как будто тело окунули в ледяную воду. «Ух ты», — подумал он и пососал дольку соленого лайма. Он услышал звуки душа, доносившиеся откуда-то из глубины дома.

Клет снова наполнил рюмку до краев, поднес ее ко рту и посмотрел через окно, казалось, на бесконечный залив, латунная поверхность которого сливалась с небом, где солнце казалось не более чем искрой. В дверном проеме показалась Варина с мокрым полотенцем в руках. Она переоделась в джинсы, мокасины, расшитые бисером, и ковбойскую рубаху, цветом напоминающую гранат.

— Пойдем, — сказала она.

— Я налил тебе рюмку, — ответил Клет, — а пиво еще есть?

— Нет, это было для тебя. Вот та фотография, что я хотела показать.

Они перешли в комнату без окон, где из мебели был лишь диван и раскладная кровать. На диване восседал большой плюшевый медведь, словно наблюдающий за тем, что происходит вокруг него. Над ним висели две полки, заставленные антикварными индейскими куклами, каменными помольными чашами в компании томагавка и топорика, украшенных разноцветными перьями и глиняными поделками, которым, судя по едва различимым узорам, было не менее сотни лет. Варина достала из-под кровати альбом, села на матрац и начала перелистывать страницы, потерявшие от времени гибкость. Она так ни разу и не подняла взгляда на частного детектива.

Клет сел рядом с ней. Она перешла в самый конец альбома и достала конверт с фотографиями.

— Эти были сняты на фотоаппарат, которым мы пользовались вместе с Пьером, — начала объяснять Варина, — думаю, он забыл про пару фотографий, которые сделал в ночном клубе. Я их напечатала пару лет назад и тоже забыла про них, но вчера я ездила в дом в Женеаретте за парой вещей и прихватила с собой этот альбом.

Она достала снимок из конверта и протянула ее Клету. На ней Пьер Дюпре стоял перед небольшой сценой, украшенной рождественскими венками и мишурой. Рядом с ним была молодая креолка с золотыми лютиками в волосах, одетая в вечернее платье красновато-лилового цвета с орхидеей на груди. Она не касалась стоявшего рядом Пьера.

— Эту девушку вы ищете с Дэйвом Робишо? — спросила Варина.

— Это Ти Джоли Мелтон.

— И Пьер утверждает, что не знает ее?

— Так говорит Дэйв. Я не имел удовольствия познакомиться с твоим мужем.

— Я более не считаю его своим мужем.

— Думаешь, у мистера Дюпре и Ти Джоли был роман?

— Боюсь, ты меня в первый раз не расслышал. Пьер мне не муж, а это означает, что я бросила отслеживать его внеклассные приключения много лет назад. Он унаследовал худшие черты характера с обеих сторон семьи. Его дед — деспотичный урод, считающий себя генетически выше всех. Семья его матери заработала свое состояние потом и кровью арендованных зэков. Они буквально до смерти эксплуатировали этих бедных уголовников. Я ненавидела появляться с ними на публике.

— Почему? — спросил Клет.

— Они думают, что весь мир точно такой же, как и округ Святой Марии. Они считают, что официанты должны пресмыкаться перед ними всякий раз, когда они проголодаются. Они хамоватые, шумные, не читают книг и не смотрят фильмов, потому что говорить могут только о себе любимых. Они ни разу не пригласили моего отца в гости. Извини, но я их просто терпеть не могу. Не хочу больше об этом говорить. А твой брак стал историей успеха? И поэтому ты не женат? Ведь ты же не женат, верно?

Следовать логике ее размышлений было крайне сложно.

— Моя жена бросила меня ради одного буддистского гуру в Болдере, Колорадо. Этот парень заставлял людей раздеваться догола перед всей коммуной, которой он заправлял. Так она ему в придачу еще и большую часть наших сбережений передала, а наш бракоразводный процесс занял три года, и к его окончанию я уже залег на дно в Эль-Сальвадоре, где прятался от обвинения в убийстве. Может, пойдем, прогуляемся?

— Ты убил человека?

— Не совсем так. Я думал, у того парня в руке ствол. В любом случае, он был никчемным мешком дерьма и рано или поздно словил бы пулю. Мне надо выпить.

— Наливай.

— Может, вернемся на кухню? — спросил Клет.

— Нет, я хочу остаться здесь. Это была моя комната, когда я была ребенком. Она всегда оставалась моей, даже когда я покинула отчий дом. Что мне делать с фотографией?

— Отдай ее Дэйву. Если ее возьму я, это может создать проблемы с цепочкой вещественных улик.

— Там на столе стоит поднос, не мог бы ты принести напитки и лайм? А фотографию я пока положу обратно.

— На улице хорошо, может, выпьем на веранде?

— Нет, туда я выходить не хочу, комаров сегодня просто тьма. Тебе здесь не нравится?

Клет, упершись руками в колени, разглядывал дальнюю стену и индейские артефакты на полках и столкнулся взглядом с рассматривавшим его плюшевым мишкой.

— Не стоит мне называть человека никчемным мешком дерьма, даже того парня, что я прикончил в свинарнике. Его звали Старквезер,66 прям как того парня, завалившего кучу людей в Небраске. Я просто говорю, что у меня есть темное прошлое. Какое-то время я путался с мафией в Рино и в Флэтхед-Лэйк в западной Монтане. Потом эти парни оказались на борту самолета, разбившегося в горах. Я слышал, они были похожи на свиные отбивные, когда их вытаскивали из ельника. В общем, я тот еще тип.

— Ты пытаешься меня отпугнуть?

Персел помассировал пальцами виски:

— Подожди минутку. Есть вещи, о которых я просто не могу говорить без рюмки в руке, иначе мой гироскоп заклинивает, и я начинаю падать где попало.

Он отправился на кухню и вернулся с рюмками, пивом, текилой, лаймом и солонкой на подносе.

Клет опрокинул рюмку текилы и отпил пива, чувствуя, как оно движется вниз по его горлу, холодное, яркое и мягкое. Он пососал дольку лайма и налил еще одну рюмку, которая чуть не лишила его дыхания и, казалось, моментально отразилась на щеках красными гвоздиками.

— Похоже, у меня происходят какие-то физиологические изменения. Последнее время бухло отправляется прямиком в мой кровоток, прям как героин через вену. Или как керосин в костер. Я иногда чувствую дракона, запертого в моей груди, да и ноги, бывает, не слушаются.

— Так, может, тебе не стоит пить?

— Это все равно, что сказать папе римскому, что он не должен работать по воскресеньям.

— Не принижай себя.

— Чего?

— Мир жесток ко всем нам, а некоторых из нас он просто ломает, — ответила Варина. — Зачем делать это с собой, если оно и так произойдет? Все, что мы заберем с собой, это воспоминания о хороших временах и хороших людях, повстречавшихся нам на пути.

— Никогда я этого не понимал.

— Ты совсем не так прост, как хочешь казаться. — Клет не ответил, и Варина продолжила. — Уже почти стемнело, я включу свет, не люблю темноту.

— Зачем ты говоришь мне об этом?

— Потому что я не скрываю того, что делаю, — она подошла к напольному торшеру, щелкнула выключателем и повернулась к Клету. — Я тебе нравлюсь?

— Я постоянно попадаю в передряги, мисс Варина. Постоянно. Думаю, у тебя достаточно было в жизни проблем.

Она расстегнула рубашку и верхнюю пуговицу на джинсах.

— Скажи мне, я тебе нравлюсь?

— Конечно, нравишься.

— Тебе нравится, как я сейчас выгляжу? Или, может, я слишком прямолинейна? Скажи.

— У меня нет никаких иллюзий насчет собственного возраста, привлекательности и причин конца моей карьеры. Мне лучше уйти. Зря я сюда приехал. Ты прекрасная леди, мисс Ви, и для меня было бы честью иметь отношения с такой женщиной, как ты, но ты все еще замужем, и все это нам выйдет боком.

— Только назови меня еще раз «мисс», и я тебя ударю. Нет же, Клет, не вставай. Позволь мне сделать это для тебя. Пожалуйста. Ты не представляешь, насколько важна любовь хорошего мужчины. Нет, не только хорошего, но и сильного мужчины. Ведь ты же хороший мужчина, правда? О, Клет, ты такой милый. Клет, Клет, Клет, боже, как мне хорошо, как мне хорошо…

Он закрыл глаза и почувствовал, словно теплая океанская волна опрокинула его на горячий песок.

## Глава 15


Ранним утром в субботу я выглянул из окна спальни и увидел Клета Персела, идущего сквозь туман, словно средневековый кающийся грешник, направляющийся к боковому входу в собор в надежде, что никто не увидит несомое им бремя греха. Он уставился на дом в поисках признаков жизни, затем взял раскладной стул и отправился вниз к байю мимо логова Треножки, с крыши за ним наблюдали сам хозяин и его верный друг Снаггс. Его ситцевый пиджак блестел от влаги, а увядший шейный платок, шляпа с покатыми полями и мятая рубашка смотрелись на моем друге как фрак на бегемоте.

Молли еще спала. Я натянул брюки и свитер, поставил кофе на огонь, достал складной стул из кладовки и отправился к каналу. Я с трудом различал силуэт Клета в тумане. Он сидел на стуле, наклонившись вперед, пристально изучая камыши и лопухи и наблюдая за водой, мягко скользящей меж кипарисовых пней, окаймлявших берега канала. Из глубины тумана доносился звук гигантских шестеренок, поднимавших разводной мост.

— Я тебя разбудил? — спросил он.

— Ты ж меня знаешь, я жаворонок, — ответил я.

Я разложил стул и сел рядом с ним. От Клета исходил запах алкоголя и марихуаны, переплетающийся с запахом пота и выветрившегося дезодоранта.

— Тяжелая ночка? — спросил я.

— Ну, это смотря с какой стороны посмотреть. У Варины Лебуф есть фотография ее мужа с Ти Джоли Мелтон. Снимок сделан в клубе, возможно, в одной из зайдеко-забегаловок в Байю-Бижу. Сказал ей отдать фото тебе.

— Хорошее решение, — ответил я, ожидая, пока он расскажет о настоящей причине своего появления у моего дома.

— Думаешь, этого достаточно, чтобы его закрыть?

— Это не доказательство преступления, но это начало.

— Варина случайно на нее натолкнулась и хотела поступить правильно, — Клет, не отрываясь, глядел на воду и лещей, завтракающих меж кувшинок, — я согласился поработать на нее.

— Она хочет, чтобы ты нарыл компромат на ее бывшего мужа?

— Варина Лебуф вчера заходила ко мне в офис со священником. Она считает, что ей угрожает опасность. И что мне было делать — выпнуть ее?

— Это все, что тебя беспокоит?

— Более или менее.

— Да это просто ее очередная выходка. Если не срастется, не бери даже в голову.

— И я того же мнения.

— У меня кофе на плите. Как насчет сухого завтрака с молоком и черникой?

— Звучит неплохо. Не хотел тебя будить, вот и подумал, что посижу здесь, понаблюдаю за восходом солнца.

— Так что же произошло прошлой ночью, Клет?

Он повернулся и косо посмотрел на меня, скорчив гримасу.

— Я отправился в дом ее старика в Сайпермонт-Пойнт. Джессе в больнице «Иберия Дженерал».

Я кивнул, стараясь не демонстрировать какие-либо эмоции.

— Мы играли в бадминтон, — добавил Клет, — потом я опрокинул пару рюмок текилы, а она показала мне фотографию. Варина собирает индейские артефакты, кучу всякого барахла из Санта-Фе, Меса-Верде и прочих мест на западе. Она ходит в археологические экспедиции, однажды даже нашла в какой-то пещере антикварную утварь из глины, так они аж тринадцатого века. Это когда на юго-западе была жуткая засуха, она много про все это знает.

— Клет, люди в археологических экспедициях не оставляют себе найденные артефакты.

— Да, я тоже поднял этот вопрос после этого.

— После чего?

— После того, как мы развлеклись.

— Ты побывал в койке с Вариной Лебуф? — не поверил я своим ушам.

— Ага, и в койке, и на стуле, и стоя, и у стены, да везде. Мы, может, даже мебель стариковскую поломали какую-то. Она — это ходячий вулкан. В четыре утра Варина была готова продолжать вечеринку, так мы случаем чуть ее плюшевого мишку не подключили к процессу.

— Что?

— У нее на диване под индейскими штучками сидит плюшевый медведь.

— Варина Лебуф держит плюшевого мишку в комнате, где кувыркается с мужиками нашего с тобой возраста?

— Слушай, приятель, я и так чувствую себя так, как будто меня мусоровоз переехал. Я это не про нее, скорее про себя. Я старый и толстый мужлан, но все еще думаю лишь о том, как свой прибор попарить. Я такой, какой есть, но когда кто-то говорит мне об этом, мне лучше не становится.

— Расскажи все еще раз.

— Зачем?

— Делай, что я говорю, и не упусти ни одной детали.

Клет закрыл глаза, снова их открыл и повторил все, что рассказал до этого. Я похлопал его по плечу, жесткому, как металл. Оспины на его шее были маслянистыми, горячими и жесткими, словно свиная шкура. Мой друг продолжал смотреть на воду, лицо его было тусклым, а пиджак, казалось, вот-вот лопнет у него на спине.

— Я кошмарно себя чувствую, — выдавил он.

— Плюшевый мишка, — сказал я, — он выглядел старым?

— Нет, хотя я и не думал об этом, пока ты не спросил.

— Думай, Клетус. Тебе ничего не кажется странным?

— Не понимаю, о чем ты, — ответил он, — у меня в голове как будто ансамбль песни и пляски выступает.

— У Варины долгая история взаимоотношений с мужчинами, она никому спуску не давала, да и сентиментальной ее не назовешь. Настоящая чертовка.

— Так что с мишкой-то? — спросил он.

— Не место ему там, тебе не кажется?

— Ну зачем ей охотиться на меня с камерой видеонаблюдения? Кому какое дело, если мужик типа меня думает не той головой?

— Лучше спроси, сколько еще среди нас ходит таких же ничего не подозревающих порнозвезд, — ответил я.


Спустя полчаса Гретхен Хоровитц с трудом сдерживала гнев, распекая Клета в коттедже в мотеле у Байю-Тек.

— Ты где-то шляешься всю ночь, и не мог позвонить или оставить сообщение?

— Извини, Гретхен, я просто напился. Мешал текилу с пивом, а потом кто-то еще и часы мне с руки сорвал.

— Это далеко не все, чем ты занимался, и ты это знаешь, — она обмахивала лицо журналом, как веером.

— А это еще что должно означать?

— Отправляйся в душ. А я, пожалуй, распахну окна. Ты бы хоть из вежливости признался, что ли. Что за телка?

Клет снимал обувь, сидя на краю кровати:

— А вот это уже не твое дело.

— Это была Варина Лебуф, не так ли?

Персел сбросил обувь на пол, встал и начал снимать рубашку, воротник которой был в помаде, а подмышки потемнели от пота. Он бросил рубашку в угол.

— У нее была фотография Пьера Дюпре с Ти Джоли Мелтон. Вот почему я к ней поехал, это была лишь работа, ничего больше.

— Они играют с тобой, Клет.

— Кто они?

— Она со своим муженьком.

— Варина терпеть его не может.

— Подумай головой для разнообразия. С юридической точки зрения эта фотография ничего не значит. Дюпре знает, что ты и Дэйв Робишо рано или поздно узнаете, что он был знаком с Ти Джоли. Вот она и передает тебе фотографию, он говорит, что ничего об этом не помнит, и все, они соскочили с крючка. А пока что она держит тебя на коротком поводке и получает доступ к информации о том, чем вы с Робишо занимаетесь. Ты бы это понял, если бы у тебя мозги в штаны не провалились. Раздевайся и давай мне свою одежду, закину ее в прачечную.

— Ну-ка, еще раз, что ты там говорила насчет того, что они вместе работают?

— Только после того, как ты помоешься, — сказала Гретхен и распахнула окно, наполнив комнату солнечным светом и свежим воздухом.

Как только Гретхен услышала звук душа, она зашла в ванную, собрала его белье и запихнула в мешок для прачечной. Затем быстро прошлась по его слаксам, проверила верхнюю полку шкафа и выдвижные шкафчики. И, открыв дверь ванной, крикнула внутрь сквозь клубы пара:

— Я взяла ключи от твоей машины, твою дубинку и твою «беретту», — сообщила она, — проспись. Я заодно вещи твои в прачечную сдам. А ты пока что не выпускай дружка из штанов, я вернусь сегодня вечером.

Гретхен села в «Кадиллак» и отправилась в «Макдоналдс» на Ист-Мейн, где воспользовалась телефоном-автоматом, чтобы сделать один звонок. Затем купила себе сэндвич с рыбой, молочный коктейль в дорогу, опустила крышу кабриолета и отправилась в путь. Дорога до Нового Орлеана по четырехполосному шоссе через Морган-сити займет всего два часа. Небо над ее головой было пронзительно синим, солнце светило так ярко, что на него невозможно было смотреть, но на южном горизонте уже появилась темная гряда облаков, а ветер начинал раздувать деревья. Она пронеслась по Ист-Мейн, чувствуя, как мощь двигателя через руки на руле наполняет ее силой и энергией.


Гретхен припарковалась на боковой улице неподалеку от Сент-Чарльз, не слишком далеко от ресторана, недавно переделанного в стиле арт-деко. Она подняла крышу «Кадиллака», повязала платок на голову, достала из сумки солнцезащитные очки, надела их и посмотрела в зеркало заднего вида. Снова открыв сумку, достала губную помаду и накрасила губы. Из района Карллтон по улице поднимался старый зеленый трамвай, наполнявший округу звоном колокольчика. Солнце скрылось за дождевыми облаками, и дома вдоль авеню, в большинстве своем построенные в середине девятнадцатого века, погрузились в глубокую тень, их белая краска внезапно превратилась в серую, и единственным цветным пятном в садах остались кусты камелий, цветущих круглый год. Давление резко упало, поднялся порывистый ветер, а воздух, пахший пылью и зимой, вдруг стал холодней. Некоторые из посетителей ресторана сидели снаружи на патио, накрытом сетчатым нейлоновым парусом. Трамвай остановился на углу, чтобы высадить несколько пассажиров, затем снова позвонил в колокольчик и поплелся по рельсам через туннель черных дубов, простирающийся почти до отеля «Понтчартрейн» в самом центре города. Пассажиры трамвая праздно прошли мимо, Гретхен же делала вид, что усердно закрывает дверь «Кадиллака», опустив лицо и отвернувшись в сторону. Она поправила ремешок сумки на плече и вошла в ресторан через боковой вход.

Распорядитель расстался со своей стойкой перед рестораном и направился к новой посетительнице с меню под мышкой.

— Не хотите ли занять столик? — учтиво спросил он.

— Я здесь, чтобы встретиться с Пьером Дюпре, но я его не вижу, — ответила Гретхен.

— Мистер Дюпре с компанией находятся в отдельном кабинете. Пожалуйста, пройдите за мной, — предложил он.

Гретхен не снимала ни платок, ни очки. Войдя в отдельный зал в задней части ресторана, она увидела элегантно одетого, высокого, привлекательного черноволосого молодого человека, сидящего за столом с двумя другими мужчинами без пиджаков. Она пододвинула кресло к столу и села. Высокий мужчина с салфеткой за воротником поглощал коктейль из креветок, который он усердно жевал, зажав вилку в своей большой руке.

— Вы уверены, что выбрали правильный столик, мисс? — спросил он.

— Вы Пьер Дюпре, не так ли?

— Все верно.

— Тогда я пришла по адресу. Меня зовут Гретхен Хоровитц. Я уже познакомилась с вашей женой и дедом и решила, что пришло время представиться и вам.

— Весьма рассудительно. Но я не имею ни малейшего представления о том, кто вы, и как узнали мое местонахождение, — ответил он.

— Я позвонила вам в офис и объяснила даме на телефоне, что я из Музея Гуггенхайма в Нью-Йорке. Она хотела принять сообщение, но я объяснила ей, что после обеда у меня самолет и что я хотела увидеть вас перед отлетом. Она оказалась очень милой.

— Вы из Гуггенхайма?

— Была там разок. Но я там не работаю. Я работаю на мистера Персела. Вы знаете Клета Персела?

— Нет, не имел удовольствия с ним познакомиться. Ваша фамилия Хоровитц?

— Верно. Вы знаете Ти Джоли Мелтон?

— Вы соврали моему секретарю, а теперь собираетесь сидеть тут за моим столом и задавать мне вопросы о том, кого я знаю?

— Вы не против, если я сделаю заказ? Я еще не обедала.

— Это что, свидание вслепую?

— Еще чего.

— Еще раз, как ваша фамилия? Херовитц?

— Как вам угодно.

Пьер Дюпре положил вилку и вытер рот. Он изучал лицо незнакомки, несколько забавляясь, двое других мужчин улыбались от уха до уха. У одного мужчины волосы были зачесаны назад, виски сбриты. На его носу красовалась большая горбинка, а широко расставленные глаза находились на разной высоте, что составляло впечатление, что он видит все и одновременно ничего. Второй был мясистым, слишком большим для своей одежды — его шея нависала над накрахмаленным воротником, а плечи были покрыты перхотью. У него был маленький безжалостный рот и большое кольцо на правой руке с остроконечной эмблемой вместо камня.

— Так чем я могу вам помочь, мисс Херовитц? — спросил Дюпре.

— Вот какой расклад по ситуации с твоей женой, — начала Гретхен, — она…

— Вот что? — просил Дюпре.

— Расклад. Это означает «информация», «данные». Так вот какой расклад по твоей жене. Она посылает нам сигналы о том, что собирается поиметь тебя при разделе имущества. И откуда ни возьмись появляется с фотографией тебя с Ти Джоли Мелтон. Это та певичка, про которую ты Дэйву Робишо сказал, что вы незнакомы. Но у твоей жены есть улики, говорящие, что ты врешь. Только вот я не верю, что Варина Лебуф пытается тебя поиметь. Я думаю, что вы с ней работаете в тандеме, чтобы кинуть мистера Персела.

— Понятно, — проговорил Дюпре, щелкнув пальцами в воздухе в сторону официанта.

— Собираетесь попросить его выставить меня вон?

— Нет-нет. Андре, принеси мне еще горячей воды. Мисс Хоровитц, все контакты с моей женой осуществляются через адвоката. Совместно мы с ней работаем только над тем, чтобы не попадаться друг другу на глаза. Это все, что я могу вам сообщить, а потому тема закрыта.

Мясистый мужчина, которому воротник впился в горло, сказал что-то своему другу. Волосы его собеседника были напомажены и светились на скальпе, как проволока.

— Извините, что-то я не расслышала, — сказала Гретхен.

— Ничего особенного, — ответил мясистый.

— Что-то про помаду? — продолжала допытываться она.

Мясистый покачал головой и с широкой улыбкой перекинулся взглядом с другом. Официант принес чайник из нержавеющей стали с влажной салфеткой, обернутой вокруг ручки, поставил его перед Пьером Дюпре и удалился.

— Я пользуюсь губной помадой, когда работаю, — сказала Гретхен, — и темные очки иногда тоже одеваю, и платок. Знаешь, почему?

— Нет, — ответил мужчина с напомаженными волосами, — давай, просвети нас.

— Это деперсонифицирует. Некоторые вещи не должны становиться личными, вот мое мнение. Так что ты там шепнул про свинью?

— Не понимаю, о чем вы, — ответил мясистый.

— Ты сказал что-то насчет свиньи и помады. Я что, выгляжу, как напомаженная свинья?

— Мне и в голову такое не могло прийти, — ехидно ответил мясистый.

Гретхен сняла очки и положила их на скатерть, затем развязала платок и провела рукой по волосам.

— Теперь ты можешь лучше рассмотреть, как я выгляжу, — сказала она, — но вот только теперь мы как бы перешли на личности. Ненавижу, когда такое происходит.

Дюпре закатил глаза как человек, достигший предела терпения. Он вытащил салфетку из-за воротника и бросил ее на стол.

— Мисс Хоровитц, — сказал он, шипя на согласных «тц», — нам пора с вами уже попрощаться. А потому посылайте всем воздушные поцелуи и валите сначала в зал, а потом за дверь. Я попрошу официанта помочь, если вам нужна помощь.

Очевидно, что у Дюпре на уме было еще что-то помимо собственного интеллектуального превосходства. Он подавил очевидный смешок, кашлянув себе в кулак.

— Дайте-ка я угадаю. Вы из Майами, верно? А семья изначально с Кони-айленда, так ведь? Как вы там это произносите, «Миями»?

— Я бывала в Берк-Холл в Университете Луизианы, видела некоторые из ваших работ. Я думаю, весьма и весьма неплохо, — сказала Гретхен, чего я не поняла, так это почему все фигуры выглядят так, как будто они сделаны из резины. Напоминают эктоплазму или, может, спермицид, выдавленный из тюбика. Но моей любимой картиной стала абстракция, та, которая сплошь в мазне и каплях, что-то вроде большой салфетки, куда кашлянул умирающий туберкулезник.

Пьер Дюпре положил ладонь на руку Гретхен.

— У тебя глаза как фиалки. Но они не подходят ни твоему лицу, ни цвету колеи, — сказал он, — почему же? Ты таинственная женщина.

Она почувствовала, как его ладонь сжимается на ее руке, все сильнее и сильнее сдавливая пальцы.

— Не отвечаешь? — спросил он. — А где же милые заготовленные колкости от жидовки из «Миями»?

Боль из ладони Гретхен колючей проволокой ползла через предплечье в плечо и горло, она почувствовала, как увлажнились ее глаза и затряслась нижняя губа.

Дюпре еще сильнее сжал ее ладонь.

— Ты пытаешься мне что-то сказать? — прошипел он. — А тебе не приходило в голову, что ты, быть может, связалась не с теми парнями, мать твою? Может, ты уже передумала? Кивни, если да.

Гретхен левой рукой скинула крышку с чайника и плеснула кипятком ему в лицо. Дюпре сдавленно вскрикнул, схватился за лицо и резко откинулся на стуле, отправив свой коктейль из креветок красным дождем на белоснежную скатерть.

— Мотовство до добра не доведет, получай и остатки, — прошипела Гретхен и вылила остатки кипятка из чайника ему на голову.

Дюпре рухнул на пол, обхватив голову руками и дрыгая ногами, как таракан на иголке. Его друзья отбросили стулья и ринулись к Гретхен с лицами, перекошенными от ярости. Она достала из сумки полицейскую дубинку Клета Персела, крепко зажав деревянную рукоятку в руке. На длинном конце дубинку утяжелял груз из свинца размером с мячик для гольфа, закрепленный на пружине внутри покрытого кожей корпуса и бьющий с такой силой, что можно было вырубить буйвола. Она хлестнула дубинкой по рту мясистого и почувствовала, как крошатся его зубы. Громила с напомаженными зачесанными вверх волосами успел схватить ее за рубашку, но Гретхен нанесла резкий удар сверху вниз по его ключице, заметив, как открылся его рот и упало плечо, словно перерезали пружину. Девушка была обута в тяжелые ботинки с толстой подошвой, и она пнула его в промежность с такой силой, что кровь мгновенно отлила от его лица, колени сложились, и он рухнул на пол в позе молящегося пилигрима. Она с размаха добавила ему по уху, отправив в свободный полет на стоящие рядком стулья.

Гретхен закрыла дверь, ведущую в основной зал ресторана, чувствуя, как тяжело бьется сердце. Когда Пьер Дюпре попытался подняться на ноги, она хлестко ударила его дубинкой по шее и плечам, затем по предплечью и колену.

Мясистый также пытался подняться, держась за стол, но ему удалось лишь стянуть скатерть, грохнувшись на пол посреди чашек и тарелок. Его зубы были сломаны под десну, и с подбородка свисала нитка крови вперемешку со слюной. Гретхен наотмашь ударила его дубинкой по лицу, услышав, как ломается челюсть.

— Относись к этому с позитивом, как к прекрасной возможности похудеть. Я слышала, что супы на вкус просто восхитительны, когда сосешь их через трубочку, — произнесла она.

Гретхен осмотрела комнату, пытаясь восстановить дыхание, не выпуская дубинку из рук.

— Если вы, придурки, думаете настучать на меня, то я могу и повторить процедуры, — сказала она, — не обижайтесь, но вы, парни, явно не олимпийские чемпионы. Может, вам стоит подумать о смене карьеры, типа билеты продавать в парке развлечений.

Она вернулась к Пьеру Дюпре и присела рядом с ним на корточки, слегка постукивая дубинкой по его носу. Его глаза были расфокусированы, рот покрыт каплями ожогов.

— Думаешь, это было больно? Со мной мужики со своими членами такое вытворяли, что это просто детский лепет. В следующий раз я тебя четвертую, — девушка концом дубинки оттянула веко его левого глаза, — и еще одно. Твой дед еврей, а ты назвал меня жидовкой. Ты человек-загадка, Пьер. Возможно, мне придется еще разок тебя навестить. Хорошего тебе дня.

Она вытерла дубинку о его галстук и положила ее в сумочку, затем водрузила на нос очки, повязала платок на голову, вышла через боковой вход и пересекла улицу на пути к «Кадиллаку». Улица была во власти мягкого моросящего дождя, и розовый неоновый свет, пробивающийся сквозь окна ресторана, напомнил о сладкой вате, которую ей однажды купила мать в Кони-Айленде.

Клет Персел провел большую часть дня на лежаке под дубом у коттеджа в своих багровых боксерских штанах по колено. Компанию ему составили кулер, полный льда, зарытое в него импортное пиво пяти разных марок и свиной ростбиф, лениво крутящийся на гриле, дымок от которого кружился меж ветвей на своем пути на просторы байю. Он допился до такой степени, что уже почти забыл, как кувыркался с Вариной Лебуф и что с большой степенью вероятности их неистовый секс записывался, а он, возможно, уже присоединился к великому пантеону американских порнозвезд. Этот последний вывод просто не давал ему покоя в объятиях грандиознейшего похмелья. «Пора еще чуток подлечить голову», — подумал Клет, открыл еще одну бутылку «Сейнт Поли Герл», выпил ее, не отрываясь, до дна и подождал, пока последние капли и остатки пены не окажутся в его горящем горле.

Даже когда дождь начал барабанить по листьям над головой, он не мог заставить себя поднять задницу с лежака и отправиться внутрь дома. А потому он решил переждать дождь под деревьями, слушая, как капли дождя шипят на гриле, окутывая его клубами дыма под аккомпанемент гудков тягача на канале.

Затем он увидел, как его «Кадиллак» поворачивает с Ист-Мейн, подпрыгивая на кочках подъездной аллеи, и наконец паркуется у его коттеджа. Клет бросил пустую бутылку на траву и, покачиваясь, встал, стараясь остановить хоровод деревьев и крыш перед глазами. Гретхен вышла из машины, заперла ее и повесила свою сумку на плечо.

— У меня к тебе разговор, — холодно сказал он.

— О чем это?

— Ну, если не считать того, что ты сперла мою машину, дубинку и девятимиллиметровый, у нас просто никаких проблем.

— У тебя для дезинфекции есть что-нибудь?

— За унитазом. Зачем тебе?

— Навести чистоту. Что на ужин?

— Я тебе не верю.

— Заходи внутрь, дождь же идет, — посоветовала Гретхен, — ты опять напиваешься?

Она оставила дверь коттеджа открытой. Когда он зашел, девушка чистила его дубинку средством для дезинфекции и натирала рукоятку бумажными полотенцами.

— Может, расскажешь, куда ты смылась на моей машине? — спросил Персел.

— В Новый Орлеан. Поболтала с Пьером Дюпре и парой его приятелей. Алафер Робишо не звонила?

— Алафер? Она-то здесь при чем?

— Ни при чем. Она собиралась скачать побольше информации о кинематографических школах. Я хочу снимать фильмы. Я не хочу их писать или там играть в них, я просто хочу их делать.

— Что случилось с Дюпре и теми парнями?

— Я из них выбила все дерьмо. А ты как думал?

— Где?

— В одной забегаловке в Сент-Чарльзе. Не делай из мухи слона, они это заслужили.

— Ты просто вошла, в одиночку отмудохала троих мужиков, и ушла?

— Да, так все и было. Хотя нет. Произошло еще кое-что. Дюпре назвал меня жидовкой. Но ведь его дед еврей, с чего же он использует такие антисемитские выражения?

— Вопрос не в этом.

— В этом ты прав. Вопрос в том, что тебе нужен кто-то, чтобы за тобой присматривать.

— Дубасить мужа клиента — это не слишком-то заботливо.

— Я бы не назвала Варину Лебуф клиентом. Вот «подстилка» для нее лучше подходит. Или слабая на передок бабенка. Или грязная шлюшка. Короче, не заводи меня.

— Не заводить тебя?

Гретхен принялась расчесываться:

— Клет, может, ты о чем-то умалчиваешь?

— О чем? Я не имею ни малейшего представления о том, что происходит у тебя в голове. Это все равно что беседовать с ураганом.

— Что бы ты там ни скрывал, я все равно вижу нечто странное в твоих глазах тогда, когда ты думаешь, что я смотрю в другую сторону.

— Ты мне нравишься по-особенному, вот и все. У нас много общего.

— По-особенному? Это что, «по-извращенски» на языке суахили? Ты что, страдаешь от чувства вины после Вьетнама и пытаешься загладить ее об меня? Если это так, то мне это не нравится.

— Я не хочу, чтобы ты пострадала. Ты гонялась за этими парнями из-за меня. Гретхен, тебе нужно более осторожно выбирать поле боя. Отныне эти парни знают, где ты, а вот ты не знаешь, где они. Нельзя попросту разгуливать без маскировки, когда твой враг в камуфляже устраивает на тебя угловую засаду. Ты знаешь, что такое угловая засада? Это мясорубка. У нас во Вьетнаме была поговорка, мы на все говорили «Это Вьетнам». Как будто там правила были иными, и что бы ты ни сделал, это не имело значения. Правда в том, что весь мир это один большой Вьетнам. Ты либо включаешь голову, прикрываешь тылы и контролируешь себя, либо отправляешься в мясорубку.

— Интересно, какой на Марсе почтовый индекс?

— К чему это ты?

— Потому что у тебя должен быть такой же.

Клет сел на кровать и уперся взглядом в узоры на ковре. Его кожа была покрыта бусинками дождя, мокрые волосы прилипли к черепу.

— Те два парня с Дюпре, они пытались тебя уделать?

— Они явно не из мира искусства.

— И ты отмутузила всех троих? Одной простой дубинкой? И даже не доставала ствол?

— Не пришлось. Они любители, которые упали носом в собственное дерьмо.

— Каким образом?

— Они смеялись надо мной потому, что я женщина, понятия не имея, кто я такая. Они ничего не смыслят в людях, их место на помойке.

— Они будут на тебя охотиться.

— Флаг им в руки.

— Я принесу ростбиф и приготовлю тебе сэндвич. Никогда больше не угоняй мою машину и не трогай мое барахло.

— Как скажешь, — ответила Гретхен.

Сидя на прямом стуле, она потерла глаза и уныло выглянула из окна на дождь, поливающий кроны деревьев.

— Алафер рассказала мне о музыкальном ревю 40-х годов, которое должно состояться здесь в декабре. Я подумываю снять об этом документалку. Для начала же нормально? Может, я смогу воспользоваться этим, чтобы попасть в кинематографическую школу.

Персел попытался вернуть разговор в русло текущих проблем, но потом махнул рукой:

— Я ничего не смыслю в университетах.

— Я просто так спросила. Я редко к кому обращаюсь за советом. Мать постоянно пропадала в вытрезвителях. Я перестала звонить ей около года назад. Как думаешь, во мне что-то есть? Я имею в виду талант или мозги, что-то в этом роде. Ты знаешь много такого об истории, бизнесе и военном деле, чего и представить не могут выпускники колледжей. Как думаешь, кто-то вроде меня сможет найти себе место под солнцем в Голливуде?

— Тебе нравится Берт Рейнольдс?

— Спрашиваешь! Ты смотрел «Избавление»?

— Я с ним встречался один раз. Кто-то другой спросил его, как он попал в кино. Рейнольдс ответил: «Зачем взрослеть, когда можно делать фильмы?» Я уверен, что когда-нибудь в твою честь назовут целый бульвар.

— Клет?

Он повернулся, держа руку на дверной ручке, в комнату сочился туман.

— Бросай бухать, — сказала Гретхен, — есть нечто, что для меня неприемлемо, и я не могу этого принять даже от человека, который мне по-настоящему нравится. Прости, если я грубо с тобой говорила.

## Глава 16


Об инциденте в ресторане арт-деко я узнал не от Клета. Я услышал об этом в понедельник утром, когда мне позвонил Дэн Магелли из полиции Нового Орлеана. Патрульная отреагировала на звонок в «911» одновременно с медиками. Отдельный кабинет в ресторане был разгромлен, на скатерти обнаружили лужу крови и не менее двух зубов. При этом жертвы нападения вышли через заднюю дверь и уехали на внедорожнике, так и не заявив в полицию.

— Ты уверен, что один из них — Пьер Дюпре? — спросил я.

— Он постоянный клиент. За обед было заплачено его кредиткой «Американ Экспресс», — ответил Дэн, — плюс к этому распорядитель рассказал, что именно Дюпре забронировал этот кабинет, где и произошло нападение.

— А почему ты мне звонишь по этому поводу?

— Потому что свидетель сказал, что нападавший уехал в темно-бордовом «Кадиллаке» с откидным верхом. Потому что я думаю, что в этом замешан Клет Персел или кто-то, с ним связанный. Потому что у нас нет времени на подобное дерьмо.

— Этих парней избила женщина?

— Так говорит официант.

— Почему бы тебе не переговорить с Пьером Дюпре? — спросил я.

— Он уехал из города, и я подозреваю, что он вернулся в округ Святой Марии. Но мне кажется, ты меня не слушаешь, Дэйв. У нас самый высокий уровень убийств в Соединенных Штатах. Это те же люди, что посыпают улицы Лос-Анджелеса крэком, просто они переехали сюда. Скажи Перселу, что я не позволю ему снова вытереть задницу об мой город.

— Полиция Нового Орлеана прикрывает семейку Джиакано десятилетиями. Единственный парень, закрывший некоторых из них, это Персел. А потому прибереги эту лабуду для кого-нибудь еще, Дэн.

— Почему-то я не сомневался, что ты именно так мне ответишь.

— Потому что ты неправ, и особенно неправ в отношении всего, что связано с Клетом.

Он повесил трубку. Я позвонил Клету в офис, его там не было, зато трубку взяла Гретхен Хоровитц.

— Он не всегда сообщает мне, куда отправляется. Хотите оставить сообщение? — спросила она.

— Нет, я хочу побеседовать с ним, мисс Хоровитц.

— Позвоните ему на мобильник, номер же у вас есть?

— Вы не могли бы вытащить жвачку изо рта?

— Минуту, — брякнула она, — вот, так лучше?

Я решил рискнуть:

— Если вы решаете наехать на кого-то в ресторане в Новом Орлеане, зачем для этого использовать машину, известную каждому полицейскому в городе?

— Мне нужна свежая пластинка жвачки, подождите еще минуту, — сказала она, — если вы говорите о Пьере Дюпре, то вот как все было. Он попытался сломать руку женщине у себя за столом. Он также назвал ее жидовкой. С ним было еще двое громил, напавших на нее. Вот и пришлось преподать этой троице урок благородных манер.

— Пьер Дюпре назвал вас жидовкой?

— Я не говорила, что у них за столиком была я.

— Я формально с вами еще не знаком, но очень жду встречи, — пробубнил я.

— Найдите себе спичрайтера получше, Джек, — ответила Гретхен, — и идите вы в задницу.

Я положил трубку телефона на аппарат, взял патрульную машину и отправился по проселочной дороге вдоль Байю-Тек в округ Святой Марии.


Должен признать, с возрастом я не слишком помудрел. Казалось, никогда еще я не был столь далек от разгадки великих тайн. Эмоционально я не могу признать тот факт, что горстка злых людей, ни один из которых не воевал, а некоторые даже не служили, может отправлять тысячи своих сограждан на верную смерть или же причинять страдания и смерть тысячам гражданских лиц, а потом еще и почивать на лаврах за свои деяния. Я не знаю, почему страдают невиновные. Еще меньше я понимаю свое пристрастие, уничтожившее мою жизнь, но продолжающее тлеть, как уголек под пеплом, поджидающий, пока приток свежего кислорода не позволит ему разгореться с новой силой. Я не понимаю, почему какая-то Верховная Сила спасла меня от судьбы, которую я сам себе уготовил, в то время как многие другие люди, преисполненные гораздо больших добродетелей и характера, остались на обочине. Я подозреваю, что где-то есть ответы на все эти вопросы, но я так и не смог их обрести. Я верю в то, что Роберт Ли67 был не только хорошим человеком, но и тем, кому выпало тяжкое бремя решения, занимать ли Семетери-Ридж ценой жизни восьми тысяч солдат. Думаю, именно поэтому под закат своей жизни он написал, что у него была лишь одна цель: «быть простым чадом Божьим», поскольку противоречия в его жизни были столь же огромными, сколь и, вероятно, невыносимыми.

Для меня величайшая загадка это природа зла. Действительно ли в каждом из нас скрыта некая дьявольская сила, сатанинская фигура с кожаными крыльями и смрадным дыханием падальщика? Любой полицейский, вероятнее всего, сказал бы, что для ответа на этот вопрос не нужно смотреть дальше окружающих нас обывателей. Мы все знаем, что выжившие на войне редко рассказывают о своем опыте. Мы говорим себе, что это оттого, что они не хотят заново переживать ужас поля брани. Я же думаю, что основная причина их молчания лежит в их же милосердии, ибо они знают, что среднестатистический человек не сможет переварить образы соломенной деревни, разорванной в клочья пулеметами и выжженной огнеметами, или образы женщин и детей, молящих о пощаде на дне открытой канавы, или висящих на деревьях пехотинцев, с которых живьем содрали кожу. То же самое относится и к полицейским, расследующим убийства, преступления на сексуальной почве и насилие над детьми. Покажи фотографии жертв, сделанные на момент получения ими травм и повреждений, любому последователю Святого Франциска Ассизского, и они усомнились бы в своей приверженности отмене смертной казни.

Но все это никоим образом не помогает ответить на мой вопрос. Может быть, в наших чреслах скрыто семя зла. Быть может, существуют два подтипа обезьяноподобных существ, борющихся за контроль над генофондом, один относительно достойный, и второй, щерящийся зубами хищника? Может, мы стали потомками неудачного смешения, и некоторые из нас злокачественны с момента появления на свет? Может быть. Спросите любого клинического специалиста в системе о том, как думает социопат. Он первым ответит вам, что не имеет ни малейшего представления. Социопаты страдают нарциссизмом и верят в то, что реальность — это то, что они считают реальностью. Вследствие этого они убедительные лжецы, зачастую способные пройти тест на детекторе лжи и сколотить большую команду сторонников. Посмотрите запись интервью Джеймса Эрла Рэя.68 Выражение его лица напоминает мягкий воск, глаза лишены смысла и содержания, голос почтительный, лишенный всяких эмоций и заметного стремления в чем-то убедить слушателя.

К чему это отступление? Дело в том, что во время утренней поездки в округ Святой Марии я осознал всю свою ограниченность в деле разграничения правды и лжи, добра и зла в окружающих меня людях.

В трех милях от плантации «Кру ду Суд» я увидел «Сааб» с откидным верхом, припаркованный на обочине, и женщину, меняющую колесо, рядом с ним. Она уже открутила гайки и сняла спустившее колесо, но никак не могла поднять машину домкратом на достаточную высоту, чтобы установить запаску. Я остановил свой патрульный автомобиль на обочине, включил мигалку и перешел через дорогу. Варина Лебуф все еще сидела на корточках на гравии, борясь с запаской, не поднимая на меня взгляд. Ее отец сидел на пассажирском сиденье и курил, даже не пытаясь скрыть неприязнь в своих глазах. Я повернул ручку домкрата и поднял кузов «Сааба» на пару дюймов, чувствуя, как испепеляющий взгляд Джессе Лебуфа скользит по моей коже.

— Твой старик дымит, как паровоз, сразу после инфаркта? — спросил я.

Варина нанизала запаску на штифты и принялась закручивать гайки.

— Спроси у него сам, посмотрим, что он тебе ответит, — сказала она.

— Вы едете из дома твоего мужа?

— Это не твое дело.

— Алексис Дюпре на месте? Или твой муж?

— Оба на месте. И я не считаю Пьера своим мужем.

— Я думал, ты терпеть не можешь Алексиса.

— Мой отец хотел с ним поговорить.

Я наклонился, чтобы поговорить с ее отцом через водительское окно.

— Это правда, Джессе? — спросил я.

— Мне не нравится, что ты обращаешься ко мне по имени, — ответил он.

— Хорошо, мистер Джессе. Ранее вы убеждали меня в том, что не хотите никогда более пересекаться с семьей Дюпре. Вы что, поменяли свое мнение насчет них?

— Этот старый еврей должен мне денег, и я собираюсь их с него получить, — ответил он.

— Как дела у Пьера? — спросил я Варину.

— Неважно себя чувствует, и поделом ему. Знаешь, почему я проколола колесо? Мой чертов муж поставил на машину старые покрышки, чтобы сэкономить две сотни баксов, — она встала, на ее щеке чернел масляный мазок, — а у тебя сегодня какая главная проблема, Дэйв?

— Все. Ты, твой отец, твой муж Пьер, твой свекор Алексис. Но в данный момент моя основная проблема — это ты и твои шашни с моим другом Клетом Перселом.

— Какая же ты надменная скотина.

— Ты мне всегда нравилась. Жаль, что ты попыталась причинить вред моему другу.

— Ты не имеешь ни малейшего права обсуждать мою частную жизнь. Думала, что у Клета есть класс. Не могу поверить, чтобы он обсуждал наши с ним отношения с тобой.

Мимо проехал дизельный грузовик, за которым тащился шлейф из пыли и выхлопных газов. Его вес заставил «Сааб» вздрогнуть на домкрате. Когда я снова взглянул в глаза Варине, они были влажными.

— А почему твоему отцу было не позвонить Алексису Дюпре вместо того, чтобы тащиться к нему на дом в такую даль?

— Потому что я имею с людьми дело лицом к лицу, а не по телефону, — ответил Джессе Лебуф с пассажирского сиденья, — и оставь мою дочь в покое.

— Увидимся, — ответил я.

Варина тяжело дышала через нос, ее лицо перекосилось, и она чем-то напоминала ребенка, готового вот-вот расплакаться.

— Ты даже не представляешь, насколько сильно ты умеешь злить людей, — сказала она, — знаешь, когда-то давно у меня были к тебе нежные чувства. Но ты самое настоящее говно, Дэйв Робишо.

Я вернулся к патрульной машине и поехал по двухполосному шоссе в сторону плантации «Кру ду Суд». В зеркало заднего вида я видел, как Варина швырнула спущенное колесо и домкрат в багажник, хлопнула его крышкой и уставилась вверх по дороге в моем направлении. Если они с отцом и играли какую-то роль, их актерское мастерство поистине достигло уровня «Оскара».


Чернокожая служанка в серой униформе и белом переднике с оборками впустила меня в дом и отправилась на поиски Алексиса Дюпре, оставив меня стоять в прихожей. Он вышел, щурясь, как будто не мог меня узнать.

— Я — Дэйв Робишо из полицейского управления округа Иберия, — представился я.

— Ах, ну конечно, — ответил он, — как я мог забыть? Вы здесь по поводу моего внука?

— Да, сэр, я так понимаю, он пережил нападение в ресторане в Новом Орлеане. Он покинул место нападения, не предоставив никакой информации полиции города.

— Если я не ошибаюсь, мистер Робишо, ваш прошлый визит сюда был не слишком приятным. Я не всегда помню все детали. В чем же была загвоздка?

— Я назвал свою дочь ласковым прозвищем, а вы подумали, что я произнес слово «Ваффен».

— Пьер покинул ресторан в Новом Орлеане с тем, чтобы обратиться за медицинской помощью. В том же, что касается отсутствия его заявления в полиции, так любые контакты с полицейским управлением Нового Орлеана — это пустая трата времени.

— Могу ли я с ним поговорить?

— Он спит. Его сильно избили.

Я ждал, что Алексис Дюпре попросит меня покинуть дом, но он молчал. Это была моя третья встреча с ним, и каждый раз мне казалось, что я беседую с новым человеком. Он был истинным патрицием и ветераном Французского Сопротивления, чей разум уже находился на границе старческого слабоумия, он был вспыльчивой жертвой Холокоста и фамильярным патриархом, кости которого были столь тонкими, что могли принадлежать птице. Быть может, проблема была в моем восприятии? Может, Алексис Дюпре был просто стар, и мне не стоило удивляться его переменчивому поведению?

— Я пью чай с лимоном в библиотеке. Посидите со мной, — предложил он.

Не ожидая моего ответа, он отправился в отделанную дубом библиотеку с большим столом красного дерева, темными кожаными креслами и шкафом с алкогольными напитками. У противоположной стены, рядом с застекленными дверьми, стояла полка с большим Оксфордским словарем. Стены были завешаны большой коллекцией фотографий, сделанных по всему миру: крытый велотрек во Франции, ночные каналы Венеции, Великая Китайская стена, итальянские солдаты, марширующие через разрушенную деревню со страусовыми перьями за лентами касок. Среди снимков было даже изображение полуразрушенного замка крестоносцев на краю пустыни. Одна фотография показалась мне особенно интересной. На ней перед камерой стояла дюжина мужчин и женщин, выглядевших как партизаны. На них были береты и патронташи на груди с большими латунными патронами. Их вооружение, похоже, состояло из комбинации «маузеров», «ли-эннфилдов» и «льюисов». Они стояли на фоне белого, как мел, утеса, покрытого бороздами эрозии, а на верхней его части виднелись здания в огне артиллерийской атаки. На фотографии я обнаружил надпись «Алексису» с подписью Роберта Капы.69

— Вы знали Капу? — спросил я.

— Мы были друзьями, — ответил Дюпре, — эта фотография была сделана на передовой под Мадридом, прямо перед тем, как город пал. Но я встретил Роберта гораздо позже, уже после Второй мировой. Я работал на британскую и американскую разведку. А Роберт подорвался на мине в Индокитае в 1954 году, — старик жестом пригласил меня сесть, — это было замечательное время. Наши идеологические альтернативы были четко определены. Мы никогда не сомневались в том, кто прав в этой борьбе.

— Вы были в Сопротивлении?

— Мы называли это la maquis, «кустарник».

— Ведь еще и в Равенсбрюке были?

— Почему вы задаете все эти вопросы?

— Потому что я был во Вьетнаме. Я видел тигриные клетки и прочие штучки на острове-тюрьме, которыми пользовались и французы, и, в свое время, японские имперские силы. У меня нет опыта, подобного вашему, но и я видел краем глаза то, что Оруэлл называл «кровавой рукой» империи в действии.

— Я думаю, что у вас неверное представление о моем опыте. Я не считаю себя жертвой. Я выжил в лагере только потому, что я работал. Я делал то, что мне говорили. Я не выказывал неуважения. Каждый день я заставлял себя следовать солдатской дисциплине и никогда не жаловался на свою ситуацию или свое физическое состояние. Я никогда не умолял. Я скорее умру, чем буду о чем-то просить. Я понял, что мольбы всегда ведут к презрению и делают из человека жертву.

— Понимаю, — ответил я. Но его рассказ шел вразрез с тем, что упоминал Пьер Дюпре. Я постарался сделать так, чтобы эта разница не отразилась на моем лице. — Капа был коммунистом?

— Я восхищался Робертом и уважал его, а потому никогда не спрашивал его об этом.

— Итальянские солдаты с перьями на касках. Эта фотография сделана в Эфиопии, не так ли?

— Вполне возможно. Я хотел стать фотожурналистом, но война нарушила мои планы, — ответил Дюпре, — надеюсь, что мои неудовлетворенные устремления найдут вторую и более успешную реализацию в жизни моего внука.

— Жан Поль Сартр был в Сопротивлении, вы знали его?

— Нет, мистер Сартр не был в Сопротивлении. Он был сопротивляющимся писателем, а не писавшим членом Сопротивления, а это большая разница. И знаете, чьи это слова? Его друга Альбера Камю.

— Этого я не знал, — признался я.

Я быстро понял, что Алексис Дюпре был скользким и уклончивым, как уж на сковородке. Я смотрел на него, сидящего за столом, и меня переполняло ощущение, которое я не могу полностью объяснить даже сегодня. Его стоицизм впечатлял. Для своих лет он выглядел аристократичным и привлекательным. Но аура вокруг него заставляла слова застревать в моем горле, когда я пытался говорить с ним нормальным голосом. Быть может, дело было в комбинации вещей, которые сами по себе были поверхностными и неглубокими: запах мази для натирки от простуды, исходящий от его одежды, участки обесцвеченной кожи, похожие на маленькие карциномы, на его руках и груди, черное сияние его глаз. По какой-то причине каждое проведенное с ним мгновение заставляло меня чувствовать себя униженным.

Скажу иначе. Вам доводилось находиться в компании с человеком, к которому вы боялись чувствовать сострадание? Вы пожимаете ему руку, Но его коварство и вероломство оставляют следы на ваших ладонях. Вы подсознательно молитесь, чтобы он оказался лучше, чем вы думаете. И в действительности вы боитесь услышать от него слова признательности, ведь это заставит вас осознать, что вы запутались в его паутине. Это как подобрать попутчика, который усаживается в пассажирское кресло и бросает на вас взгляд, от которого по спине идут мурашки.

Действительно ли Алексис Дюпре видел красное зарево газовых печей, гудящих по ночам, и чувствовал странный запах из высоких кирпичных дымоходов над зданием, где погибли его друзья, братья, сестры и родители? Действительно ли он стоял в ряду других скелетов в полосатых униформах и кепках, щипая и царапая свои щеки, чтобы их цвет позволил ему пройти отбор? Видел ли он, как офицер СС приставляет «люгер» к голове дрожащего, плачущего ребенка, державшего голову своего отца в бочке с водой? Действительно ли память этого человека была хранилищем образов, способных свести большинство из нас с ума?

— У вас странное выражение лица, мистер Робишо, — нарушил старик затянувшуюся паузу.

— Прошу прощения, — ответил я. — Я бы очень хотел увидеться с вашим внуком, и сразу бы уехал.

— Он принял много лекарств. Быть может, в другой раз. Пожалуйста, пейте свой чай.

— Мистер Дюпре, ваш внук рассказывал мне о том, что вы выжили в Равенсбрюке потому, что вас использовали в медицинских экспериментах.

— Это не так. В Равенсбрюке не проводилось медицинских экспериментов. Эту чушь придумали уже после войны.

— Прошу прощения?

— Верьте кому хотите. Я был там. Пойду, проверю, как там Пьер. Он поговорит с вами, если будет в состоянии. А пока что, пожалуйста, заканчивайте свой чай.

У меня было такое впечатление, что меня одновременно пригласили остаться и попросили немедленно уйти. Старший Дюпре прошел через столовую и поднялся вверх по винтовой лестнице. Пока его не было, я поднялся и засмотрелся через стеклянную дверь на канал и камелии, цветущие в саду. Затем я заметил толстую книгу с позолоченными краями в переплете из мягкой кожи темно-бордового цвета, лежащую горизонтально на полке сразу под Оксфордским словарем. На первый взгляд, в ней не было ничего необычного. Необычными были легкие пряди волос, струящиеся из нее.

Я слышал, как Алексис Дюпре беседует с кем-то наверху. Я взял книгу, положил на словарь и открыл. Страницы были испещрены каллиграфическими записями, написанными старой чернильной ручкой. Некоторые записи были на французском, некоторые на итальянском, попадались на английском и немецком. Из того, что я понял, большая часть записей представляла собой наблюдения в области нордической мифологии, флорентийского искусства, андалузских цыган и этнической принадлежности примитивных народов Балкан. Я пролистал книгу до последних страниц и обнаружил не менее двадцати локонов волос всевозможных цветов и оттенков, либо приклеенных скотчем прямо к бумаге, либо находящихся в крохотных пластиковых мешочках. Я почувствовал, как запершило в горле, как загорелись мои глаза, и подумал, не слишком ли у меня развито воображение. Я закрыл том и положил его на место под словарем, и в следующее мгновение Алексис Дюпре появился внизу винтовой лестницы в дальнем конце коридора.

Он вошел в библиотеку и закрыл за собой дверь.

— Пьер принимает душ, дайте ему минуту-две, и он встретится с вами, — сообщил он, — будьте любезны с ним, мистер Робишо, он переживает не лучшие времена.

— Вы имеете в виду избиение, о котором он не заявил?

— Нет, его карьеру художника. Его талант игнорируется, и только потому, что на него оказали влияние великие художники конца девятнадцатого и начала двадцатого веков. Мир искусства контролируется горсткой людей в Нью-Йорке. Большая часть из них — это идиоты, считающие, что обрамленный в рамку кусок свиной ветчины, облепленный мухами, это выражение внутренней идеи. В жизни Америки есть много фальши, но мир искусства, вероятнее всего, самый вопиющий тому пример.

Сквозь стекло двери я увидел человека с коротко подстриженными седыми волосами в черном костюме и римском воротничке бледно-лилового цвета, идущего по газону в сторону огромного синего внедорожника, припаркованного под дубами. Я уже встречал его раньше, но не мог вспомнить где. Алексис Дюпре подошел к полке, положил руку на открытый словарь и улыбнулся:

— Вы искали какое-то слово?

— Нет, — ответил я.

Он опустил руку к журналу в переплете темно-бордового цвета и подвинул его так, чтобы края книги были параллельны полке.

— Я думал, что вы воспользовались моим словарем и случайно коснулись моего путевого журнала.

— Может быть, я несколько неуклюж.

— Мистер Робишо, я думаю, что вы далеки от неуклюжести. Почему бы вам не подняться и не побеседовать с Пьером, а потом, я уверен, вам пора будет возвращаться в офис, чтобы и далее служить и защищать. Вы ведь так это называете, «служить и защищать»?

— Тот человек, прошедший по газону, ведь он же священник, евангелист, выступающий по телевизору, не так ли?

— Возможно. Подобные люди очень активны в наших краях, шныряют тут и там, спасают людей от них самих. Вы очень наблюдательны и, очевидно, хорошо образованы, мистер Робишо. Позвольте спросить, как вы очутились в подобном месте, зациклившись на вопросах, на которые абсолютно всем наплевать? Наверное, не самая приятная у вас участь.

— Подумаю об этом на досуге, сэр. Обязательно еще побеседуем на эту тему. Также хотелось бы как-нибудь поговорить с вами по поводу дневника ваших путешествий. Уверен, что за многие годы ваших странствий у вас накопилась целая коллекция историй.

Одним из немногих преимуществ возраста является тот факт, что можно безнаказанно относиться к старому сукиному сыну так, как он того заслуживает.


Пьер Дюпре лежал на растяжке на кровати, вплотную подвинутой к окну с тем, чтобы предоставить ему полный обзор живописной картины газона, камелий, розовых кустов, дубов, покрытых испанским мхом, и теннисного корта, глиняная поверхность которого была покрыта сухими листьями. Бабье лето не сдавало позиции, но на теннисном корте, похоже, стояла круглогодичная зима. Впрочем, как мне кажется, Пьера Дюпре подобные вопросы вовсе не заботили.

Следы ожогов на его лбу, носу и подбородке блестели от мази, густые черные волосы были полны крема, шея приобрела желто-фиолетовый оттенок из-за синяков. Через окно я видел, как внедорожник священника поворачивает с подъездной дороги на шоссе.

— В мой последний визит сюда… — начал было я.

— Я хотел бы извиниться за это, — прервал меня Пьер, — я наговорил много такого, о чем теперь жалею. Причем я не просто жалею о своих словах, они были неправдой.

— Вы про то, как назвали меня белым мусором?

— Мне искренне жаль, мистер Робишо. Это непростительные слова с моей стороны.

— Мне звонил детектив из полиции Нового Орлеана и сообщил о нападении на вас и ваших друзей в ресторане. Ваш дедушка сказал, что вы не слишком-то доверяете системе, а потому не заявили в полицию и, судя по всему, решили спустить дело на тормозах. Не слишком ли всепрощающе?

— А вы можете себе представить, что с этой историей сделают средства массовой информации? Три взрослых мужика избиты в хлам одной молодой женщиной? Я сам с трудом понимаю, как это произошло.

— Как вы думаете, что ее спровоцировало?

— Она сказала, что она из музея Гуггенхайма в Нью-Йорке, а потом слетела с катушек.

— Ей что, не понравились ваши картины?

— Вы здесь для того, чтобы меня унижать?

— Ваш дом только что покинул священник. Ведь это был Амиде Бруссар, не так ли? Я видел его выступления по телевизору несколько раз. Уж он-то знает, как приносить голоса избирателей, — сказал я.

— Прошу прощения?

— Аборты, однополые браки, подобные штуки — срабатывает каждый раз.

Пьер достал таблетку из бутылочки на прикроватной тумбочке и положил под язык. Он вздрогнул и поморщился, поменяв позу на кровати, и я понял, что, вероятно, он получил травмы в таких местах, которые будут болеть еще долго.

— Вы не могли бы налить мне стакан воды, пожалуйста?

Я наполнил стакан из зеленой бутылки на тумбочке и передал его Пьеру. Демонстрация слабости и попытки превратить меня в сиделку казались скорее делаными, нежели настоящими, и я подумал, а есть ли хоть что-то в поместье Дюпре, что было бы хоть на дюйм глубже фасада на заранее подготовленной сцене. Он повернул голову на подушке и с тоской всмотрелся вдаль, напоминая карикатуру на члена королевской семьи в изгнании. Я ждал, что он заговорит, но он молчал.

— Почему бы вам не выложить все начистоту и не оставить это позади?

Он слегка кивнул, как будто закончив философский спор с самим собой.

— Я оскорбил ее. Поэтому она меня и атаковала. Я назвал ее жидовкой.

— Даже несмотря на то, что ваш дед пережил Холокост?

— Именно поэтому. Достали постоянные пересказы историй о трудной жизни моего деда. Вы знали мою мать?

— Нет, не знал.

— Она покончила с собой. Спрыгнула с пассажирского лайнера у Канарских островов.

Теперь промолчал я. Мне не были интересны взлеты и падения его семьи. Всю свою жизнь я видел то зло, которое приносили Дюпре, их родственники и корпоративные партнеры бедным и беспомощным. Хуже того, их надменность и имперское поведение всегда были обратно пропорциональны степени защищенности простых рабочих людей, которых они эксплуатировали и травмировали.

— Вы знаете моего отца? — спросил он.

— Нет, я никогда не встречался с ним.

— Нет, встречались.

— Боюсь, я вас не понимаю.

— Вы знаете моего отца. Он все еще жив. Вы только что беседовали с ним внизу. Алексис Дюпре одновременно мой дед и мой отец. Моя мать была его дочерью.

Я внимательно вгляделся в его лицо, глаза, язык тела в поисках хоть какого-либо намека на ложь — изменения выражения лица, тика, невольной гримасы. Я не увидел ничего.

— Может, вам подобные вещи скорее психотерапевту надо рассказывать? — сказал я. — Я здесь по одной-единственной причине — Дэн Магелли, мой друг из полиции Нового Орлеана, позвонил мне и попросил узнать, почему кто-то с вашим прошлым позволил напасть на себя и своих друзей, и даже не позвонил в «911». Я не думаю, что вы предоставили достаточный ответ. Как зовут тех двоих, с кем вы были в ресторане?

— Спросите у них, когда найдете. Мне эта тема более не интересна.

— Возьмите-ка вы эту чушь, что вы мне наговорили, и засуньте себе в одно место, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я думаю, что вы вели бизнес с Биксом Голайтли, Фрэнки Джиакано и Вейлоном Граймзом. Это было как-то связано с поддельными или крадеными картинами. Вы также замешаны в чем-то гораздо более крупном и важном. Бикс, Фрэнки и Вейлон уже кормят червей, но на деле они никогда не были игроками. Что вы задумали, Пьер, вместе с вашей женой, тестем и тем телеевангелистом? Нутром чую, дело здесь нечисто.

Я открыто смеялся над ним и заметил, как потускнело его лицо и потемнели глаза, как будто игла его проигрывателя соскочила с нужной борозды на пластинке. Пьер прикусил нижнюю губу, стараясь собраться.

— Я причинил ей боль, — выдавил он.

— Кому?

— Вы спросили меня, что спровоцировало ту женщину. Я сжал ее пальцы в своей ладони и делал это до тех пор, пока, как я думал, они не сломаются. При этом я смеялся над ней. И мне это нравилось. Спросите себя, что за мужчина может так поступить с женщиной. Вот почему я не позвонил в полицию.

— И потом, зализывая раны на койке, вы стали другим человеком?

— Я только что поделился с вами самыми грязными секретами моей семьи. Вы думаете, я делаю это в надежде на ваше сопереживание? Я рассказал все это преподобному Бруссару. Мой дед украл мое детство и уничтожил мою мать. Все эти годы я защищал его. И знаете, почему? Он — это все, что осталось от моей семьи.

Хороший лжец всегда вплетает элемент правды в свой обман. Я не знал, относится ли это к Пьеру Дюпре. Его руки казались неестественно большими на простыни. Они были широкими и толстыми, они не могли принадлежать художнику, музыканту или даже скульптору. Это были руки мужчины, который почти сломал женщине руку. Я не думаю, что Пьер Дюпре лгал лишь для того, чтобы обмануть других. Я думаю, он хотел обмануть и самого себя. Я думаю, что он был генетическим кошмаром, подтверждением мнения Гитлера и Гиммлера о том, что чистое зло может передаваться по наследству.


Я выехал из анклава Дюпре на двухполосное шоссе и отправился обратно в Новую Иберию. Облака на юге напоминали громадные клубы промышленного пожара, и я задумался о том, что, быть может, это очистные бригады на море сжигали какую-то часть из тех двух миллионов баррелей нефти, выброшенной в море в результате аварии. А может, это были просто облака, полные дождя и электричества, летом пахнущие йодом, морскими водорослями и мелкой рыбешкой. Когда я приблизился к Новой Иберии, солнце уже скрылось за облаками, поднялся ветер и тростниковые поля, коридоры черных дубов и мерцающая поверхность Байю-Тек превратили окружающий мир в Луизиану моей молодости. «Природа самодостаточна», — писал поэт. Но все это было лишь сном, как и слова знаменитой песни Джимми Клэнтона 1958 года.


Десять минут спустя я припарковался перед офисом Клета Персела на Мэйн и зашел внутрь. За столом в приемной Гретхен Хоровитц китайскими палочками поглощала лапшу и прочие прелести китайской кухни, доставляемой на дом. На складных стульях в приемной сидели три бездельника, тушащие сигареты об пол и чистящие себе ногти.

— Где Клет? — спросил я.

— Не здесь, — ответила Гретхен, запихивая в рот клубок лапши, не удосужившись даже посмотреть в мою сторону.

Я перевернул табличку «открыто» на двери так, чтобы в окружающий мир смотрела сторона со словом «закрыто», затем закрыл жалюзи на двери и больших окнах в приемной.

— Вы, трое, проваливайте, — бросил я посетителям.

Они не двинулись. У одного лицо было похоже на топор, а глаза были кристально чистыми, как у психопата или метадонового наркомана. У второго была стрижка под крысиный хвост, кольца в бровях и темно-синяя татуировка пениса с причиндалами на горле. Третий, здоровяк, был одет в рабочий комбинезон и пах, как гниющий в канаве слон. Его ручищи были покрыты татуировками одного цвета от запястий до подмышек — болезненное и требующее долгого времени удовольствие, в системе именуемое «рукавами». Внутри узоров и рисунков его татуировок не было ни одного слова, но послание для их созерцателя на тюремном дворе было ясным: «если хочешь досидеть свой срок живым, проваливай».

Я показал им значок.

— Вы, парни, кажется, не местные. Если вы свалили из-под залога Нига Роузуотера и Ви Вилли Бимштайна, рекомендую вам тащить свои задницы обратно в Новый Орлеан. По-любому, выметайтесь из офиса и не возвращайтесь сюда, пока я не уйду.

— А если нет? — спросил здоровяк.

— Заставим тебя принять душ, — ответил я.

Они ушли, я запер дверь.

— И что, по-твоему, ты делаешь? — спросила Гретхен, ковыряясь в своей лапше.

— Сообщаю тебе последние новости.

— Тебя приняли в Общество преждевременной эякуляции?

— Первое — тебе не стоит посылать детектива шерифа округа Иберия в задницу.

— Ох, да, мне прям так стыдно и неудобно.

Я пододвинул металлический стул к столу и сел. Девушка продолжала есть, не поднимая глаз.

— Я не совсем уверен, кто же ты, Гретхен. Может, в тебе больше понтов, чем содержания. Может, жизнь тебя чуток потрепала. Может, ты побывала на темной стороне. Это не важно. Люди, живущие на плантации «Кру ду Суд», могут походить на всех остальных, но они не такие. Я не могу сказать тебе, кто они, но могу точно сказать, что они не такие, как все. Три отморозка, которых я только что выкинул отсюда, — это рецидивисты, и они никогда не поймут, что служат интересам людей, прямо заинтересованных в том, чтобы мы все были заняты крысиной возней, — я сделал паузу. — Ты хоть что-нибудь из моих слов понимаешь?

Она закрыла глаза, как будто пытаясь придумать ответ на мой вопрос.

— Поняла. Ты закрываешь офис своего друга и выкидываешь его клиентов из города, потому что у тебя есть доступ к великому источнику знания, закрытому для всех остальных?

— Ты умная женщина. Почему бы тебе не прекратить вести себя как подросток с поведенческими отклонениями? Я только что говорил с Алексисом Дюпре. Пока он был в другой комнате, я заглянул в дневник, который он явно ведет многие годы. Там между страниц не менее двух десятков локонов волос.

Гретхен продолжала ковыряться в коробке с лапшой, но ее рука замедлилась и остановилась, она моргнула и уставилась в угол комнаты.

— Ты ему что-нибудь сказал? — спросила она.

— Нет. Но я думаю, он знает, что я видел локоны.

— Как называется то место, где он побывал?

— Равенсбрюк, — ответил я.

— Разве это не они отрезали по локону волос у тех, кого убивали?

— Да, особенно в женских лагерях, — подтвердил я.

— Может, он просто слабоумный старик. А может, сексуальный маньяк, любящий разглядывать свои трофеи.

— Это возможно, — ответил я, — какие еще есть варианты?

— Педофил?

— Об этом мы бы знали.

— Волосы выглядели старыми?

— Да, по большей части.

Она положила остатки еды в пакет, в котором ее доставили, и аккуратно положила его в мусорное ведро.

— Я говорила Клету, что старик вызвал у меня странные ощущения, как будто его пальцы ползали по всему моему телу, — Гретхен изучала пол, и затем резко посмотрела мне прямо в лицо.

— Он был одним из них?

— Одним из кого?

— Он не еврей? Он был одним из нацистов, которые работали в этих лагерях? Он загонял женщин, детей и больных в газовые камеры? Это ты пытаешься сказать?

— Пьер говорит, что Алексис не только его дед, но и отец, — добавил я, — а теперь скажи мне, кто здесь врет, кто олицетворяет зло и кто говорит правду. Ты разворошила настоящее осиное гнездо.

Я услышал, как в двери поворачивается ключ, как жалюзи стучат по стеклу, и входная дверь распахнулась.

— Что тут происходит? — спросил Клет, держа в руке сложенный вдвое желтый конверт.

— Гретхен ела китайскую лапшу. Я выкинул трех твоих клиентов. Мы оба думаем, что Алексис Дюпре — беглый нацист, а не еврей, прошедший лагерь смерти, — ответил я. — А так достаточно обычный и скучный день.

## Глава 17


Мы с Клетом отправились в его кабинет, и я рассказал ему о своем визите на плантацию Дюпре.

— То есть ты думаешь, что старик — военный преступник? — спросил он.

— Возможно. Он говорит, что пережил Равенсбрюк только благодаря своей внутренней дисциплине и тому, что он выполнял все, что велели ему охранники. Его послушать, так все, кто там погиб, виноваты в своей смерти. Еще он сказал, что Роберт Капа — его друг, но при этом он не знал, был ли Капа коммунистом. У него на стене висит фотография итальянских солдат, как мне кажется, во время их эфиопской кампании. Они применяли химическое оружие против людей, вооруженных только стрелами и копьями. Скажи мне, какая жертва фашизма повесила бы подобную фотографию себе на стену?

Я заметил, что теряю внимание Клета.

— Клет, я знаю это твое выражение лица. Что ты опять натворил? — спросил я.

— Подожди, — ответил он.

Он отправил Гретхен куда-то по делам, затем закрыл дверь и открыл конверт, с которым заявился в офис, достав из него две карты памяти.

— Я залез в апартаменты Варины Лебуф в Лафайетте и в ее дом в Сайпермонт-Пойнт. Ты был прав насчет мишки на диване. Это камера. На полке в Лафайетте я нашел такую же.

— Ты вломился в ее дом и ее квартиру?

— Не совсем. Я показал свой значок частного детектива менеджеру апартаментов в Лафайетте.

— А как ты пробрался в ее дом в Сайпермор-Пойнт?

— Ключ был в цветочном горшке.

— Откуда ты знал, что он будет там?

— Она мне показала. На тот случай, если я захочу зайти, пока ее старика нет дома. — Клет увидел выражение моего лица. — Ну да, да, я воспользовался ее доверием, стыд мне и позор. Так ты хочешь посмотреть или нет?

— Нет, не хочу. Не думаю, что и тебе стоит это делать.

— А вдруг на записи я? Думаешь, я должен это проигнорировать? — спросил Клет, загружая первую карту в свой компьютер.

— Не делай его сильнее.

— Кого?

— Зло.

— Ты думаешь, Варина Лебуф — зло?

— Я вообще не знаю, что она и кто она. Просто держись от нее подальше. И держись подальше от того дерьма на карте.

— И что мне с этим делать?

— Верни ей. Отнесись к этому с пониманием, пусть она сама живет в своем обмане.

— А вдруг я смогу сделать вторую карьеру в качестве модели на обложках порножурналов? Расслабься. Ты заставляешь меня чувствовать себя ужасно, Дэйв.

— Ну что я могу сказать на это?

— Лучше помолчи, — попросил меня Клет.

Он сел за клавиатуру, пиджак натянулся, как струна на его огромных плечах, а шляпу он надвинул на глаза так, словно подсознательно пытался скрыть их от чужих взглядов. Первым кадром на экране появилась обнаженная Варина, спиной к камере, медленно направляющаяся в сторону обнаженного мужчины, лежащего на диване, небрежно закинув руку за голову, его загорелая грудь покрыта лесом густых черных волос. Это был не Клет.

— Адиос! — выкрикнул я.

— Да ладно, Дэйв. Я слишком далеко с этим зашел. Я не хочу в одиночку все это просматривать. Я и так чувствую себя извращенцем.

И после этих слов я сказал то, что, думал, никогда не скажу Клету Перселу:

— Нет, партнер, в этом я не с тобой.

В кармане у меня завибрировал мобильный, звонила Хелен Суле.

— Ты где?

— В офисе у Клета.

— А что это там за звуки на фоне?

— Клет, выключи звук! — прошипел я.

— Да чем вы там вообще занимаетесь? — спросила она.

— Ничем. Я как раз уходил.

— Ты что-нибудь знаешь об акулах-молотах? — спросила Хелен.

— Они жрут скатов и собственную молодежь. Самцы кусают самок, пока те не согласятся с ними спариваться.

— Я имею в виду, где они живут или чем они там питаются.

— Плавают где хотят. С чего это ты спрашиваешь меня про этих акул?

— В интернете только что появились фотографии из округа Лафурше. Теперь мы знаем, что произошло с Чадом Патином, — ответила она.


Рыболов-спортсмен ловил рыбу на блесну с аутригерами к юго-западу от острова Гранд, когда на крючок ему попалась, как показалось, песчаная акула. Катушка начала раскручиваться все быстрее и быстрее, и леска разматывалась с такой скоростью и свистом, что из-под кронштейна катушки пошел дым. Пытаясь не сломать удочку, рыболов повернул лодку вспять, в том же направлении, в котором пыталась скрыться акула. С борта лодки можно было видеть длинную торпедообразную тень, на мгновение появляющуюся над волнами, но уже в следующее мгновение спинной плавник разрезал волну надвое, и торпеда снова отправилась вглубь, оставляя за собой облако мелких пузырьков. На мгновение леска провисла, как будто оборвалась, и рыбак убрал тягу, отправив лодку в дрейф. На миг создалось впечатление, что все замерло, море сверкало идеальным блеском, словно смазанное детским маслом, мотор катера тихо ворчал под поверхностью воды. Над суденышком медленно и важно пролетели пеликаны, сделав широкий разворот, как они всегда делают, прежде чем убрать крылья и спикировать в море, но они быстро потеряли интерес к катеру и отправились искать удачи в другом месте. Внезапно с глубины на поверхность поднялся целый косяк мелких рыбешек, словно кто-то кинул в воду горсть серебряных монеток.

С шумным всплеском акула-молот вынырнула на поверхность, пытаясь избавиться от запутавшейся в жабрах лески, теряя кровь из ран на боку, оставленных стальными грузилами с крюками. Ее спина загорела на солнце, что и давало ей цвет песчаной акулы. Ее живот был бледным, как поганка, никогда не видевшая света. Ее глаза, расположенные по бокам головы, по форме напоминающей наковальню, поблескивали и чем-то смахивали на картину кубиста. Ее длина от носа и до кончика хвоста была не меньше четырех метров.

Все это было записано на смартфон рыболова, в котором также хранились фотографии того, как он с партнером баграми цепляют акулу за жабры и пасть и подтягивают на достаточно расстояние, чтобы ударить по голове топором. Затем рыболов перевернул акулу на спину, вставил нож в ее анальное отверстие и разрезал ей брюхо. Содержимое ее чрева, вывалившееся на палубу, однако, оказалось совсем не таким, как можно было бы ожидать.

У молотов маленькая ротовая полость для акулы такого размера, и им требуется достаточно много времени, чтобы проглотить свою жертву. Судя по всему, эта рыбина сумела сожрать все, что ей скормили. Ее жертва, судя по всему, была распилена на части пилой, О деталях содержимого ее желудка не слишком приятно рассказывать, и только две его части заслуживают внимания, по крайней мере, с криминалистической точки зрения. Среди содержимого ее желудка, разбросанного по палубе, лежала ладонь белого мужчины с кольцом на пальце и часть предплечья. Позже патологоанатом в округе Лафершу снимет кольцо с пальца и обнаружит на внутренней его поверхности гравировку — «Чад Патин». Еще одной важной криминалистической находкой станет обнаружение двух пуль калибра 223 в уцелевшей части спины жертвы.

Чад Патин пытался убить меня выстрелом из дробовика, который он произвел из кабины грузовика-рефрижератора. Но когда я рассматривал фотографии на экране компьютера Хелен, то не мог чувствовать к нему враждебности. Когда он позвонил мне посреди ночи из Дес-Аллемандс, умоляя о помощи, я не обратил особого внимания на его слова, особенно на его байку о существовании заговора, члены которого контролировали события в жизнях тех, кто стоит ниже их в пищевой цепи. Его упоминание о существовании мистической фигуры по имени Ангел или Анджелле и рассказ о смерти какого-то бедолаги в железной деве также показались мне галлюцинациями наркомана. Но я все же выслушал Чада Патина. Он говорил, что занимался перевозкой наркотиков и проституток из Мексики в Соединенные Штаты. Он также обмолвился о том, что бросил свой живой груз в запертом грузовике, вероятно, оставив умирать людей от отсутствия воздуха и воды. Вот в это я поверил. Чад признался в том, что пытался меня убить, и, не краснея, попросил у меня денег с тем, чтобы убраться из страны. По его мнению, эта просьба была абсолютно разумной. Я смотрел на все это скептически, хотя в реальности его точка зрения — это то, с чем представители правоохранительных органов сталкиваются каждый день. Настоящая проблема была не в Чаде Патине. Проблема была в том, что я не обратил ни малейшего внимания на его рассказ о существовании таинственного острова, где мои современники пользуются методами пыток из средневековой Европы.

Хелен откинулась на спинку кресла, покусывая ногти, уставившись пустым взглядом на экран компьютера с фотографиями застывших останков Чада Патина на палубе катера.

— Не понимаю, — сказала она.

— Почему с него не сняли кольцо? — спросил я.

— Это, и тот факт, что его просто сбросили за борт. Неужели они ничему не научились после того, как выкинули за борт Блу Мелтон в куске льда?

— Может, они и не выбрасывали его в воду. Может, он убегал, и кто-то выстрелил ему в спину из 223 калибра, например, из «АР-15» или «М-16». Чад упал с лодки, и они не смогли в темноте найти его тело.

— Ты веришь в это дерьмо насчет острова с камерой пыток?

— Патин говорил о том, что он слышал на записи. Может, пленка была подделкой или вообще записью звукоряда какого-нибудь ужастика. Кто знает? Но кто-то уничтожил квартиру Патина огнеметом. Вот это понять уже сложнее. Для меня большей проблемой представляется этот человек — Ангел или Анджелле. А идея заговора уж слишком похожа на байки насчет Нового мирового порядка или Трехсторонней комиссии.

— Ты не веришь в заговоры?

— Не верю в заговоры с формальными наименованиями.

— Ты что, порнуху смотрел, когда я тебе позвонила?

— Не совсем.

— Вы с Клетом смотрели старые-добрые фильмы про немецких сантехников?

— Да отстань ты уже, Хелен. Клет переживает трудные времена.

— Я тоже. Только у меня это называется делать свою работу. У него что, в офисе новичок появился?

— Она временный сотрудник.

— Как ее зовут?

— Насчет порнофильма ты попала в точку. Варина Лебуф, вероятно, вымогает деньги у своих любовников. Клет с ней связался.

— Не меняй тему. Как ее зовут?

Я поднялся с кресла и направился к выходу:

— Дай Клету вздохнуть свободно. Он справится. Он всегда справляется. Он лучший коп из всех, кого мы с тобой знали.

— Я хочу с ней познакомиться.

— Зачем?

— Ты знаешь, зачем, старичок. Хочешь верь, хочешь не верь, но мы на одной стороне. Только вот не вам двоим писать правила, — ответила Хелен.


Спустя час мне позвонил Клет.

— Меня на этих картах памяти нет, но зато там много других мужиков, — сообщил он, — пара из них — подрядчики-инсайдеры, сделавшие большие бабки на восстановлении Нового Орлеана. Заметил пару адвокатишек и нефтяников, некоторых вообще впервые вижу. По-любому, никаких больших открытий я не сделал. Если честно, хочется выйти на улицу и проблеваться. Не мое это.

— Она шантажистка. Это для тебя не открытие?

— Может, она просто прикрывает свою задницу.

— Прекрасная игра слов — да ты послушай себя!

— Может, это ее фетиш. Кто из нас идеален? В любом случае меня она в это не втянула.

— Я знаю, о чем ты думаешь.

— Но чем же?

— Ты собираешься опять к ней, вот о чем.

— Ну и пускай, что она со странностями. Это же не делает из нее Лукрецию Борджиа Южной Луизианы.

— Ну, сколько можно? Насколько сильно ты должен пострадать, чтобы понять, что делаешь с собой?

— Может, она мне все еще нравится. Менеджер апартаментов в Лафайетте, должно быть, сказал ей, что я был в ее квартире, но она не сдала меня.

— Знаешь, большинство вымогателей не звонят в полицию, чтобы сообщить о краже их шантажных материалов.

— Дэйв, ты меня распинаешь за то, чего я не делал. Я не говорил, что снова собираюсь кувыркаться с Вариной. Я просто говорю, что нет только плохих или только хороших людей. Смотри, я все это сожгу и забуду об этом. Хотелось бы никогда этого не видеть. Хотелось бы, чтобы я с ней не переспал. Хотелось бы, чтобы я не убил случайно ту мамасан с детишками во Вьетнаме. Хотелось бы, чтобы я не просрал свою карьеру в полиции. Вся моя жизнь — это коллекция поступков, о которых я сожалею. Что еще мне сказать?

— Я думаю, что Пьер, Варина и Алексис — это гораздо более тесная компания, чем они хотят казаться. Может, они и ненавидят друг друга, но они точно в одной лодке.

— Этого мы не знаем, — отрезал Персел.

— Останки Чада Патина только что обнаружили в брюхе акулы-молота, пойманной одним парнем к югу от острова Гранд, Завязывай эту глупую возню с Вариной. Она знает, что ты сердечный человек, и использует тебя.

— А почему бы тебе, твою мать, не вести себя более уважительно?

— Ты — лучший из людей, что я знал. Я что, должен стоять в сторонке, засунув руки в карманы, и наблюдать, как кто-то пытается запудрить тебе башку?

— Так что ты сказал насчет Патина?

— В его останках было две пули от винтовки. Вероятно, он пытался сбежать от своих похитителей, тогда его и пристрелили. Он рассказывал мне об острове, где хозяйничают люди, которые записали на пленку, как парня до смерти зажимают в железной деве. Я думаю, что он, вероятно, говорил правду. Проснись, Клетус. В сравнении с тем, с чем мы имеем дело сейчас, Бикс Голайтли — это просто Далай-лама.

— Дэйв?

— Что?

— Ты наверняка слышал про то, что типа кувыркаешься с молоденькой для того, чтобы снова почувствовать себя молодым?

— И что?

— Это действительно работает. Пока ты не выходишь из душа на следующее утро, не смотришь в зеркало и не видишь в нем старого толстого бегемота.


Клет повесил трубку и уставился сквозь окно на канал. Чернокожий мужчина сидел на перевернутом ведре и рыбачил с удочкой из тростника в тени разводного моста. Вдоль берегов плотно росли водяные гиацинты, а на дальней стороне канала располагался старый серый госпиталь и монастырь, переделанный под бизнес-центр с офисами, располагающийся в тени огромных дубов. Поднялся ветер, заставив мох на деревьях встать по стойке «смирно» и засыпав чисто выбритый газон дубовыми листьями. Клет потер глаза ладонью и почувствовал большую усталость, пришедшую, казалось, из ниоткуда. Он крутанул колесико зажигалки «Зиппо», поставил ее в центр пепельницы и пинцетом поднес к огню карты памяти, которые выкрал у Варины Лебуф.

Персел оставил дверь офиса открытой и не заметил, что Гретхен Хоровитц уже вернулась с заданий, куда он ее отправил сразу же, как появился у себя в офисе. Она постучала о косяк и вошла.

— Я не хотела подслушивать, но все же слышала ваш разговор, — сообщила она.

Клет смотрел, как карты памяти скручиваются и чернеют в пламени его «Зиппо». Он бросил искореженные кусочки пластмассы в пепельницу.

— И что? — спросил он.

— Мне хотелось бы, чтобы ты больше доверял мне.

— В чем?

— Во всем. Если бы ты мне верил, я могла бы помочь.

— Девочка, ты не знаешь, о чем говоришь, и не важно, как потрепала тебя жизнь.

— Я сказала не называть меня так.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть ребенком. Мы все хотим оставаться детьми. Именно поэтому мы портим себе жизнь, постоянно стараясь быть не теми, кем мы являемся на самом деле.

— Не нравится мне, когда ты так говоришь. И мне не нравится, что эта женщина делает с тобой.

— Ты почту получила?

— Да.

— В «Федэкс» в Лафайетте съездила?

— Да.

— Тогда ты выполнила свою работу. Закрыли тему.

— Можно, я возьму отгул на вторую половину дня?

— И чем ты собираешься заняться?

Гретхен наклонилась над столом. Ее плечи были слишком велики для ее блузки, на руках играли мышцы. Фиолетовый цвет ее глаз, казалось, стал еще более глубоким, когда она посмотрела ему прямо в лицо.

— Личными делами.

— Я думаю, тебе лучше остаться.

— Хочу купить себе машину. Может, подержанный пикап.

— Не приближайся к Варине Лебуф, — предупредил Клет.

— Может, ты сам своему совету последуешь? Ты просто несносен.

Он наблюдал, как она вышла через входную дверь в яркий свет дня, милая кепка оливкового цвета скошена набок, джинсы плотно облегают бедра и ягодицы, а безразмерная сумка беспечно болтается на плече.


Спустя три часа зазвонил телефон Алафер.

— Работаешь над своим романом? — спросила Гретхен.

— Закончила вычитку первого и начала работу над вторым, — ответила Алафер.

— О чем он?

— Пока не уверена. Я никогда заранее не знаю, что-то придумываю каждый день. Не могу видеть дальше, чем на две сцены вперед.

— Ты не пишешь заранее краткое содержание?

— Нет, я думаю, что истории пишутся в подсознании. Каждый день новое открытие. По крайней мере, у меня получается именно так.

— Давай я угощу тебя ужином, а ты покатаешь меня по местным точкам продажи машин, — предложила Гретхен, — я такси в три салона брала, ничего интересного не нашла, и не хочу оставшуюся часть дня тратить на ожидание такси.

— Дэйв рассказал, что ты отмутузила Пьера Дюпре и еще пару парней полицейской дубинкой.

— Бывает.

— Ты где?

Алафер забрала Гретхен в салоне подержанных автомобилей на четырехполосном шоссе. Та стояла на углу, одетая в джинсы, заправленные в желтые ковбойские сапоги, наблюдая, как мимо проносятся машины. Гретхен открыла пассажирскую дверь и села в салон.

— Местные водилы что, без ЛСД за руль не садятся? — выдохнула она.

— Какую машину ты ищешь? — спросила Алафер.

— Что-нибудь дешевое, но с мощным мотором. — Гретхен объяснила, как добраться до другого салона в конце города.

— Ты хорошо разбираешься в машинах? — спросила Алафер.

— Немного. Но это ерунда. Клет говорил, что ты была лучшим студентом в своем классе в Стэнфорде.

— В Стэнфорде нет официальных рейтингов выпускников, но у меня были высшие оценки на тестах. Мой профессор говорил, что, если бы рейтинг был, я бы, наверное, стала первой в своем классе.

— Ты что, родилась с книжкой в руках? Я рядом с тобой чувствую себя неполноценной. Кстати, я отправляю заявление в Университет Техаса. Там, кажется, придется интервью проходить, чтобы поступить на кинематографический. Что-то я нервничаю.

— С чего нервничаешь-то?

— Потому что у меня есть тенденция посылать мужчинам не те сигналы, когда мне что-то от них надо. Типа того, что они могут забраться мне под юбку, если все сложится для меня удачно. Я говорила себе, что это не так, но в действительности именно это я и делала. Искала какого-нибудь мужичка средних лет, который не умел контролировать свои шаловливые глазки, и добивалась своей цели.

— Не говори о себе так. Если тебе нужно ехать в Остин для интервью, я поеду с тобой.

— Честно?

— Гретхен, талант никоим образом не связан с образованием или личной историей человека. Смотрела «Амадеус»? Сальери ненавидел Моцарта потому, что считал, что Бог наделил столь великим талантом не заслуживающего этого идиота. Талантливыми не становятся, талантливыми рождаются. Это вроде как когда в тебя попадает молния посреди мокрого пастбища. Люди не могут выбрать, это просто происходит или нет.

— Хотела бы я уметь говорить, как ты.

— Я уже сказал тебе прекратить себя унижать. Ты такой человек, у которого писатели воруют цитаты. Как ты думаешь, какие люди делают фильмы? Большинство из них не вылезают из вытрезвителей и психушек. Остальные либо нарциссы, либо непатологические шизофреники. Вот почему в Лос-Анджелесе больше групп анонимных чего-только-не-придумаешь, чем в любом другом округе Соединенных Штатов. Думаешь, в кружке самодеятельности могут снять «Криминальное чтиво»?

— Надо бы это записать.

— Нет, вовсе не надо. У тебя в голове есть цитаты и получше.

— Я одна из тех, про кого ты говорила?

— Любой человек может быть нормальным. Видишь, как тебе повезло, — ответила Алафер.

Она повернула к площадке с подержанными машинами, где еще две недели назад было пастбище для коров. Продавцом подержанных машин был знаменитый местный делец по имени Ти Кун Бассиро. Его деловые предприятия ранжировались от похоронных страховок и ссуд под залог автомобилей до консультационных киосков в магазинах, выставляющих счета государственным страховым компаниям за лечение людей с улицы, которым приходилось заучивать наименования своих болячек. Он также запатентовал витаминный тонизирующий напиток с 20-процентным содержанием алкоголя и гарантией того, что потребитель почувствует себя значительно лучше. Он вытягивал из пенсионеров сбережения через мошенническую схему с мексиканскими биотехнологиями, а однажды вывалил целую баржу промышленных отходов в девственно чистое болото. Но самые большие бабки Ти Кун зашибал за счет изношенной железнодорожной сети в Луизиане. Каждый раз, когда с рельсов сходил товарный состав, в особенности с цистернами, он со своим братцем, адвокатом по гражданским делам, распространяли футболки среди людей, живущих неподалеку от железной дороги. На спине футболок было написано послание следующего содержания: «В ВАШЕМ ДОМЕ ПАХНЕТ ТОКСИЧЕСКИМИ ОТХОДАМИ ПОСЛЕ КРУШЕНИЯ ПОЕЗДА? ВЫ МОЖЕТЕ ИМЕТЬ ПРАВО НА КРУПНУЮ ДЕНЕЖНУЮ КОМПЕНСАЦИЮ. ЗВОНИТЕ ТИ КУНУ БАССИРО. ТИ КУН — ВАШ ДРУГ!». Спереди на футболке ярким красным цветом был выведен бесплатный номер.

Он гордо стоял под виниловым баннером, натянутым над его новым предприятием. На ветру колыхалась дюжина американских флагов на древках, воткнутых в землю. У входа горел переносной неоновый витраж с надписью «Мы поддерживаем наши войска». Ти Кун имел обширные бакенбарды, словно нарисованные восковым карандашом на его щеках, и был одет в ковбойскую шляпу и блестящую пурпурную рубашку с жемчужными запонками. Пряжка его кожаного ремня была размером с памятную табличку на надгробии. Он покачивался на каблуках ковбойских сапог и производил впечатление человека, заключившего мир с Цезарем и Богом.

Гретхен прошла мимо него, не обмолвившись словом, и изучила два ряда эвакуаторов, внедорожников и пикапов, которые Ти Кун собрал на бывшем пастбище.

— Дамы, не хотите ли совершить пробную поездку? — спросил он. — Здесь вы можете делать все, что захотите. Просто попросите. Для таких леди, как вы, я снижу цену в любой день недели, а в воскресенье снижу ее дважды и трижды в понедельник, — владелец магазина перекрестился. — Если я лгу, закопайте меня тут же и плюньте на мою могилу.

— Скажи своему механику вытряхнуть древесные опилки из коробок передач, — посоветовала Гретхен.

— Не понимаю, о чем это вы, — ответил Ти Кун.

— Вы заполнили коробки передач шламом и древесными опилками, чтобы подтянуть шестеренки. Спорю, что вы еще и тормозные колодки салом смазали, чтобы не скрипели. Показания одометров просто смешны. А на сиденья эти я сяду, только если их вымочить в средстве от блох и мандавошек.

— Вы меня просто убиваете, — заявил Ти Кун.

— Здесь нет ни одной стоящей машины, одни говновозки. Шины такие тонкие, что их можно на презервативы резать. Думаю, некоторые автомобили из Флориды, они насквозь проржавели от соли.

— Это какой-то розыгрыш?

— Да кто ты такой, чтобы я тебя разыгрывала?

Глазки Ти Куна нервно забегали:

— Я просто зарабатываю на жизнь.

— Как насчет того «Форда» с хромированным двигателем?

— О, это просто зверь, принадлежит моему племяннику.

— Я два дня назад пробила номерной знак, пикап зарегистрирован на твое имя. Используешь его как приманку и говоришь, что племянник ни за что не продаст его, ну если только за очень приличную сумму. И что в твоем понимании приличная сумма?

— Мо племянник может согласиться на пятнадцать тысяч.

— Дай-ка ключи, — сказала Гретхен.

Она села в пикап, завела двигатель и с пробуксовкой рванула с места и выехала на шоссе, громыхая на всю округу двойными выхлопными трубами. Спустя несколько минут она вернулась, открытый хромированный двигатель потрескивал от нагрева. Она оставила ключи в зажигании и выбралась из кабины.

— Даю тебе восемь. Наличными, прямо сейчас. Машину надо перебрать, покрасить и полностью заменить салон. Единственное, что в ней хорошо, так это тюнинг кузова, движок да голливудские глушители. Все остальное отстой.

— Я просто не могу поверить, что подвергаюсь такому вербальному насилию. У меня такое впечатление, что я вылакал целую бутылку виски, и у меня начались галлюцинации.

Гретхен открыла свою сумку и достала коричневый конверт, набитый стодолларовыми купюрами.

— Так как мы поступим? — спросила она.

— Девять, — ответил он.

— Восемь.

— Восемь пятьсот. Шины почти новые.

— Именно поэтому я и не говорю семь пятьсот, — ответила она, — и прекрати таращиться на мои сиськи.

Лицо Ти Куна приняло оцепеневшее выражение, как у человека, только что вылезшего из центрифуги.

— Нам придется разобраться с бумагами в моем офисе, вон в том трейлере. И не смотрите на меня так. Я оставлю дверь открытой. Боже мой, откуда вы, дама? Где запаркован ваш космический корабль? Вам нужна работа? Это я серьезно. У меня есть одна должность для начинающих, можем обсудить, — он посмотрел на выражение лица Гретхен и сдулся, — ну ладно, ладно, я просто спросил.

Спустя полчаса Гретхен проследовала за Алафер в ресторан и купила обеим по блюду из морепродуктов. Сквозь окно Алафер видела, как иссиня-черная темнота покоряет небо и накрывает чаек, загнанных ветром на тростниковые поля.

— Хочу тебя попросить еще об одной услуге, — сказала Гретхен, — мне не слишком приятно ставить тебя в неудобное положение, но я не хочу прожить свою жизнь так, как живу. Может, ты намекнешь мне, что почитать, может, подскажешь что?

— Это, конечно, льстит, но почему бы тебе просто не быть собой?

— Если я продолжу быть той, кто я сейчас, то закончу в тюрьме или что похуже. У меня есть преимущество перед теми, кто пишет романы и снимает фильмы. Я жила в мире, который большинство людей не могут себе даже представить. Смотрела «Ветер над Эверглейдс», историю Джеймса Одюбона, пытавшегося перекрыть кислород браконьерам, охотившимся на птиц? Я знаю подобных людей и легко могу представить, как они думают, как они говорят и как они проводят свое время. Я много чего знаю про гонки, про контрабанду наркотиков в Киз, про церэушников в Маленькой Гаване и про бабки, отмываемые на тотализаторах.

— Гретхен, я думаю, что ты прирожденная актриса. Тебе не нужно следовать моему примеру. Просто держись своих принципов.

— Я хотела бы, чтобы ты съездила со мной к Варине Лебуф.

— Ты хочешь сделать это из-за Клета?

— Варина Лебуф записывает на видео свои сексуальные приключения с мужчинами. Клет ничего не понимает в женщинах. Мне нужно с ней побеседовать, но побеседовать так, как это сделала бы ты, а не так, как я обычно решаю дела. И как свидетель ты мне там тоже нужна, чтобы она потом не сочиняла про меня сказки.

Алафер ела жареного во фритюре краба с мягким панцирем. Она положила его на тарелку и посмотрела на чаек, кружащих над тростниковым полем. Небо уже полностью потемнело, по облакам ходила рябь из желтых вспышек.

— Клет способен о себе позаботиться. Может, тебе стоит оставить все как есть?

— Ты умнее меня практически во всем, Алафер, но здесь ты ошибаешься. Большинство людей считают, что миром правят адвокаты и политики. Мы верим в это потому, что именно их мы видим по телевизору. Но единственная причина, почему они сидят в этом чертовом ящике, заключается в том, что средства массовой информации принадлежат им, а не таким, как мы. Когда нужно порешать дела, а я говорю о делах, о которых никто не хочет говорить, то существует небольшая группа людей, выполняющих грязную работу. Может, ты в это и не поверишь.

— Так думают циники. И они думают так потому, что так проще и легче, — ответила Алафер.

— Ты смотрела «Миссисипи в огне», историю двух мальчишек, убитых и закопанных на восточной дамбе Ку-клукс-кланом? — спросила Гретхен. — В фильме ФБР оказывается умнее Клана, натравливает их друг на друга и заставляет идти на сделку со следствием. Но в действительности все произошло иначе. Гувер отправил туда киллера из мафии, и он выбил все дерьмо из троих парней, которые с радостью сообщили ему имена убийц.

— Что ты собираешься сказать Варине?

— Ничего особенного. Тебе не обязательно ехать, ты и так много для меня сделала.

— Может быть действительно лучше, чтобы меня там не было.

— Я не виню тебя. Я стараюсь не лезть в жизни других людей, но у Клета нет ни малейшего шанса против Варины Лебуф. Я не думаю, что он видит все стороны этой истории.

— О чем это ты?

— Я знавала многих плохих людей во Флориде. У них у всех были связи в Луизиане. Некоторые из них, возможно, были замешаны в убийстве Джона Кеннеди. Как ты думаешь, откуда здесь появился крэк? Деньги от наркотиков пошли на оплату «АК-47» для Никарагуа. Но всем ведь насрать, верно?

— Недешевый ужин получается.

— Вот почему я сказала, что ты не обязана ехать со мной.

— Уж если рисковать, то рисковать по-крупному, — сказала Алафер.

## Глава 18


Гретхен Хоровитц никогда не понимала, что люди имеют в виду под «оттенками серого». Для нее все человечество делилось на два типа: на тех, кто делает, и на тех, кто берет, причем те, кто делают, имеют тех, кто берут. Может, и были люди, не попавшие ни в одну из этих категорий, но их было бы немного. Ей нравилось думать, что она входит в это меньшинство. Это меньшинство самостоятельно устанавливает свои границы, дерется под собственным флагом, не щадит и не просит пощады. До недавних пор она ни разу не встречала мужчину, который не попытался бы использовать ее. Даже лучшие из них, социальный педагог из старших классов и профессор в государственном колледже, оказались несчастливо женатыми, и в момент слабости их потребности возобладали над благожелательностью по отношению к ней. Первый стал лапать ее в своем кабинете, а второй умолял отправиться с ним в мотель в Ки Ларго, а затем плакал у нее на груди.

Тогда она решила попробовать женщину. Каждый раз она чувствовала некоторое любопытство до и пустоту, смешанную со стыдом, после, как будто она была скорее наблюдателем, нежели участником. Она обращалась к психотерапевту в Корал-Кэйблз, который лечил ее медицинскими препаратами. Он сказал ей, что ее никто никогда не любил и она вследствие этого не была способна на близкие отношения.

— И что же мне делать? — спросила тогда Гретхен.

— Все не так плохо, — ответил психотерапевт, — восемьдесят процентов моих пациентов пытаются выбраться из эмоциональных перипетий. А ты уже это сделала. Я думаю, что тебе нужен мужчина старше и мудрее тебя, некая отеческая фигура в твоей жизни.

— У меня есть чувства, о которых я не рассказывала вам, Док, — сказала она. — Временами в какой-нибудь прекрасный ясный день, не испорченный ни единой проблемой в мире, у меня возникает непреодолимое желание отплатить. Пару раз я следовала этому желанию. Однажды парень, имевший тату-салон, пригласил меня прокатиться с ним на яхте. Перипетия была еще та. По крайней мере, для него. Хотите, расскажу?

Позже тем днем секретарь психотерапевта позвонила Гретхен и сообщила ей, что врач перегружен работой и передаст ее дело своему коллеге.

Алафер оставила машину в городе и поехала с Гретхен в Сайперморт-Пойнт. На западном горизонте под толстым слоем иссиня-черных облаков светилась тонкая голубая лента, и волны плавно перекатывались по темному заливу, разбиваясь о берег. Гретхен чувствовала запах соли, дождя и листьев, падающих под колеса машин на шоссе. Но, сидя во власти холодных запахов и свежести вечера, она не могла оторвать глаз от луж и разводов, оставляемых падающими каплями. Они напомнили ей о сне, который повторялся с детских лет. Там гигантские рыбины с серовато-голубой кожей дельфина поднимались из пучины и выбрасывались на поверхность воды, дугой уходя в кольца, создаваемые ими же, и вновь проваливаясь в темноту, сверкая своими металлическими телами. Этот сон всегда нагонял на нее ужас.

— Тебе снятся сны? — спросила она.

— Какие? — переспросила Алафер.

— Я не имею в виду сны с монстрами и все такое. Может, просто сны про выпрыгивающую из воды рыбу, но при этом ты просыпаешься в холодном поту, как после кошмара, хотя то, что тебе привиделось, вовсе не похоже на кошмар.

— Это просто сны. Может, они олицетворяют что-то, что причинило тебе боль в прошлом. Но все это прошло, Гретхен. Мне снятся сны о вещах, которые я, вероятно, видела в Эль-Сальвадоре.

— Ты когда-нибудь испытываешь желание применить насилие по отношению к другим людям?

— Меня похитили, когда я была совсем ребенком. Я укусила того парня, а женщина, агент ФБР, всадила в него пулю. По мне — так он получил по заслугам. Но я об этом больше не думаю. Если мне это снится, я просыпаюсь и говорю себе, что это был только сон. Может, к этому все и сводится.

— Что ты имеешь в виду?

— Может быть, мы все снимся Богу. Нам не стоит об этом беспокоиться.

— Хотелось бы мне быть похожей на тебя, — со вздохом проговорила Гретхен.

— Смотри, самолет-амфибия! — сказала Алафер.

Гретхен взглянула сквозь окно и увидела самолет, плавающий на поверхности воды недалеко от берега, белые барашки окружали его поплавки. Самолет был полностью выкрашен в белый цвет, и его крылья, фюзеляж и понтоны светились на фоне голубоватой ленты света на западном горизонте. Неподалеку от самолета на якоре стояла белая лодка из стеклопластика с глубоким V-образным корпусом и подсвеченным носом. В рубке горел свет, якорный канат был натянут как струна, а рыболовные стулья на корме поднимались и опускались на фоне черных волн.

— А где жилище Варины Лебуф? — спросила Гретхен.

— Прямо перед нами, метрах в ста.

Гретхен остановилась у обочины, выключила фары и зажигание. Сквозь просвет в сплошной чаще кипарисов и эвкалиптов она хорошо видела самолет и лодку. Она достала из сумки маленький бинокль, вышла из пикапа и настроила фокус. Сначала она изучила самолет-амфибию, затем перевела взгляд на лодку.

— Это «Крис-Крафт», на носу нарисована рыба-пила, — сообщила она, — именно эту лодку искали Клет и твой отец, на ней похитили сестру Ти Джоли Мелтон.

Алафер вышла из машины и подошла к Гретхен. А та уже наблюдала Варину Лебуф, стоящую на корме рядом с мужчиной с кожей альбиноса и волосами по плечи цвета белого золота. Он был одет в рубашку с коротким рукавом и слаксы, перехваченные ремнем высоко на животе, как часто носят европейцы. Его лоб и лицо были покрыты розовыми шрамами, как будто бы оно была пересажено с другого черепа.

Гретхен передала Алафер бинокль:

— Я позвоню Клету и расскажу ему о лодке, — сказала она.

— Наши телефоны здесь не обслуживаются, — ответила Алафер.

— Что ты собираешься делать?

— Поговорить с ней, а ты как думала?

Гретхен взяла бинокль и снова вгляделась в лодку, Варину и мужчину, стоявшего на палубе. Он был крепкого телосложения, с широкими плечами, несколько полноват, но мускулист. Он смотрел в направлении Гретхен, как будто увидел ее или пикап. Девушка знала, что незнакомец не мог видеть ее, но ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжить рассматривать его. Он стоял на фоне света в рубке лодки, его слаксы и рубашка колыхались на ветру. Он наклонился к Варине Лебуф, поцеловал ее в щеку и поднялся на самолет.

Двигатели самолета чихнули и заворчали, лопасти пропеллеров послали в темноту миллионы крошечных капель воды, и вскоре машина уже набирала скорость, разбивая волны понтонами, затем резко поднялась и растворилась в темном небе. Гретхен почувствовала, как пересохло во рту, лицо горело, в горле застрял комок.

— Ты в порядке? — спросила Алафер.

— Да, я иногда вроде как отключаюсь на мгновение, как будто у меня в голове короткое замыкание. Смотрю на кого-нибудь и не могу дышать, голова кружится так, что приходится сесть.

— И давно это у тебя?

— С детства.

— Может, ты заметила в бинокль что-то, чего не увидела я?

— Да нет, только того парня со странным лицом. Я как будто встречала его когда-то во сне. Когда вижу парня, подобного ему, скажем, в лифте или в комнате без окон, у меня в голове происходит что-то странное. Я вроде в порядке несколько дней, но потом крышу сносит по полной программе.

— И куда ее сносит?

— Я отправляюсь искать неприятности. У меня плохое прошлое, Алафер. Очень многое мне хотелось бы вырезать из своей жизни. А этот альбинос со шрамами на лице…

— Это просто мужчина, — перебила подругу Алафер, — он сделан из плоти и крови. Не оставляй негодяям места в своей голове.

— Он как Алексис Дюпре. Это люди, сделанные из иного теста, не похожие на всех нас. Ты не знаешь их. И Клет не знает. Я же знаю про них все.

— Откуда?

— Потому что отчасти я такая же, как они.

— Это неправда, — возразила Алафер, — пойдем, лодка направляется к причалу Варины. Посмотрим, что это за парни.

— Я сказала тебе, что хотела бы поговорить с Вариной так, как это сделала бы ты. Как мне себя вести?

— Да никак, Гретхен. Сделай шаг назад от плохих людей, и пусть их поглотят собственные злые демоны. Это худшее, что можно с ними сделать.

— Вот видишь, это никогда не пришло бы мне в голову.

Они сели в пикап и направились вверх по гравийной подъездной дороге, ведущей к дому Джессе и Варины Лебуф. На заливе лоцман катера убрал обороты двигателя, отправив лодку в дрейф по направлению к пристани. Как только корпус лодки глухо ударился об автомобильные шины, висящие на сваях, Варина спрыгнула на причал, а катер развернулся по направлению к югу и резко стартовал, оставляя за собой шлейф белых барашков.

Дождь прекратился, тучи на западе разошлись, обнажив молодой месяц. Гретхен вышла из пикапа и направилась через газон к Варине Лебуф. Трахикарпусы шелестели на ветру, который срывал дождинки с ветвей над их головами.

— Простите за беспокойство, — сказала Гретхен.

— Ты меня вовсе не беспокоишь. Это потому, что сейчас я иду в свой дом. А это означает, что я не буду с тобой говорить, так что побеспокоить меня ты не сможешь.

— Мисс Лебуф, лодка, на которой вы только что побывали, использовалась в похищении, а возможно, и в убийстве, — сказала Гретхен, — на нее затащили девушку по имени Блу Мелтон. Когда ее видели в следующий раз, она была мертвой и запакована в огромный кусок льда.

— Тогда отправляйся в город и доложи властям.

— Я здесь не поэтому. Я хотела попросить вас оставить в покое Клета Персела. У него нет ничего из того, что вы могли бы хотеть, и даже если бы было, он не воспользовался бы этим, чтобы причинить вам вред. Вы понимаете, о чем я?

— Нет, я не знаю, о чем ты говоришь. Ты подтверждаешь, что он вломился в мои апартаменты и в дом моего отца?

— Я говорю, что у нет ничего, что могло бы принести вам вред.

— Милочка, разуй уши и слушай внимательно, ты, глупая маленькая сучка. Если бы мне не нужно было отправляться домой, чтобы заботиться о моем отце, я бы выцарапала тебе глаза. Если честно, мне тебя жаль. Ты выглядишь так, как будто накачалась стероидами, да они попали не в то место. А теперь проваливай отсюда, пока я не надавала тебе по тем двум арбузам, которые ты называешь своей задницей.

Алафер сделала шаг вперед и с размаху залепила Варине звонкую пощечину.

— Кто позволил тебе так с ней разговаривать, ты, лживая шлюха? — крикнула она. — Хочешь еще? Только дай мне повод. Я буду счастлива порвать тебя на куски.

Глаза Варины Лебуф наполнились слезами, ее щека горела алым фонарем. Она попыталась что-то сказать, но губы не слушались, а голос захлебнулся в горле.

— Ты не только лживая тварь, но и пособница преступления, — произнесла Алафер, — кстати, как тебе нравится быть порнозвездой? Интересно, сколько просмотров наберет твое видео на «Ютюбе»?

Лицо Варины стало похожим на воздушный шарик, который вот-вот взорвется. Белки ее глаз покраснели как свекла.

— Если вы заявитесь сюда еще раз, я убью вас, — прошипела она.

— Я же говорила — только дай мне повод, — заявила Алафер и ударила Варину в челюсть с такой силой, что ее голова мотнулась вокруг своей оси, и она подбородком ударилась о собственное плечо.


— Ты сделала… что? — спросил я, поперхнувшись.

— Она нахамила Гретхен, — спокойно ответила Алафер, — она сказала, что ее задница выглядит как два арбуза.

Мы сидели у себя в гостиной. За окном мокрая улица сверкала глазировкой из лужиц желтого цвета, отражающих висящие над ней фонари. Над заливом беззвучно полыхнула ветвистая молния.

— Это была ее драка, а не твоя. Зачем лезть? — спросил я.

— Потому что я сомневаюсь, что у нее когда-либо был настоящий друг или кто-то, кому было бы не наплевать, что с ней произойдет.

— Варина Лебуф может подать на вас заявление в полицию в связи с нанесением телесных повреждений.

— Она не сделает этого.

— И почему?

— Лодка с рыбой-пилой на носу. Она путается с людьми, похитившими и убившими сестренку Ти Джоли.

— У нас нет доказательств.

Я думал, что дочь начнет спорить, но Алафер молчала.

— Дэйв, я поступила глупо. Теперь Варина точно знает, что это Клет забрал карты памяти из ее камер.

— Клет их уничтожил.

— Но она не может быть в этом уверена. А что, если на записи есть кто-то, о ком она предпочла бы умолчать?

— Не беспокойся об этом. Ты сделала все, что могла. Завтра будет завтра, — ответил я.

— Я думаю, что подала Гретхен плохой пример сегодня. Она постоянно говорила мне, что хочет разобраться с Вариной Лебуф так, как это сделала бы я. А я дала Варине по морде.

— Я горжусь тобой.

— Да ну?

— Конечно. Я всегда горжусь тобой, Альф.

— Ты же говорил, что не будешь меня больше так называть.

— Извини.

— Ты можешь звать меня так, как хочешь, — ответила она.


Я не шутил, когда сказал, что Алафер надо было бы работать в правоохранительной отрасли. В начале ее последнего семестра в Стэнфорде профессоры освободили ее от занятий и зачли работу клерком в Девятом окружном суде Сиэтла. Судья, с которым она работала, был известным юристом, в свое время он был назначен на эту должность еще президентом Картером. У Алафер была возможность поработать клерком и в Верховном суде Соединенных Штатов, но ее вечно сующий нос в чужие дела отец не хотел, чтобы она уезжала в Вашингтон. В любом случае ее карьера в департаменте юстиции была практически гарантирована. Вместо этого моя приемная дочь решила вернуться в Новую Иберию и писать романы.

Ее первой книгой стал криминальный роман, действие которого разворачивалось в Портленде, где она училась в колледже. Быть может, благодаря ее преддипломной степени в области криминалистики, она обладала экстраординарным пониманием анормального поведения. Интернетом она также пользовалась так, как мне никогда и не снилось.

Когда она включила свой компьютер во вторник утром, ее новостной уведомитель в «Гугле» направил ей четыре сообщения.

— Дэйв, тебе лучше на это взглянуть, — позвала меня Алафер из своей комнаты.

Новости пришли от небольшой новостной компании с базой на Среднем Западе. Мужчина, которому принадлежал ряд зернохранилищ вдоль железной дороги в Канзасе и Небраске, неожиданно скончался, и оставил своим наследникам эклектичную коллекцию произведений искусства от набросков Пикассо, выполненных во времена Синего периода, до претенциозного барахла, вероятно, купленного зерновым магнатом в авангардных салонах Парижа и Рима. Наследники передали всю коллекцию в дар одному из университетов, включая три картины кисти Модильяни. По крайней мере, так все думали. Но куратор музея искусств университета заявил, что эти полотна не только подделки, но, вероятно, являются частью мошеннической схемы, словно дамоклов меч, висящей над частными коллекционерами последние несколько десятилетий.

Принцип этой мошеннической схемы не отличался от других, проверенных временем. Мошенники выискивали жертву, которая либо сама хотела получить что-то даром или почти даром, либо играла не по правилам. Частному коллекционеру сообщалось, что картины Модильяни были украдены и их можно было приобрести за половину реальной стоимости. При этом коллекционеру говорили, что при покупке он не совершал никакого преступления, потому что музей или частная коллекция, откуда были украдены полотна, косвенно обманывала либо самого художника, либо членов его ближнего круга, которые были бедны и, вероятно, продали картины за бесценок.

Схема работала, поскольку картины Модильяни находились в широком доступе, причем многими из них сам художник или его любовница оплачивали счета за проживание в гостиницах и питание, и их было сравнительно несложно подделать — труднее было определить их подлинность.

— Я думаю, это та самая связь между Биксом Голайтли и Пьером Дюпре, заметила Алафер, — не исключено, что Голайтли торговал подделками Дюпре как крадеными полотнами мастеров. В картинах Пьера заметно влияние Модильяни. Помнишь, ты видел фотографию картины обнаженной женщины на софе работы Пьера? Ты сказал, что обнаженная девушка — Ти Джоли, а я еще спорила с тобой, заявив, что полотно типовое и смахивает на работы Гогена. Картина с Ти Джоли была похожа на знаменитую обнаженную девушку Модильяни. Вот, смотри.

Алафер кликнула мышкой, выведя на экран картину Модильяни.

— Лебединая шея, удлиненные глаза, зачесанные волосы, жеманный рот, теплота кожи — все это можно увидеть и на картинах Пьера. Дюпре совсем не плохой имитатор. Но я уверена, что он жаден и завистлив. Не так давно картину Модильяни продали на аукционе «Сотбис» почти за семьдесят миллионов.

— Думаю, ты права, — согласился я, — Клет вломился в квартиру Голайтли той ночью, когда он был убит, и сказал, что видел доказательства его связи с продажей краденых или поддельных картин. Если задуматься, то это идеальная мошенническая схема. Нужен только покупатель с опилками вместо мозгов и большими бабками на счету. Даже если покупатель поймет, что его кинули, он не может вызвать полицейских, не признавшись в том, что он думал, что покупает краденые картины, а не поддельные.

— И что ты собираешься делать? — спросила она.

— Позвоню сегодня в ФБР в Бэтон-Руж, но с ними обычно мало что получается.

— Почему?

— Мы с Клетом не считаемся надежными источниками.

— Да пошли они в задницу, — фыркнула Алафер.

— Давай-ка не выражайся, хотя бы в доме.

— А во дворе, значит, можно? Или, скажем, на тротуаре? — язвительно спросила дочь, провоцируя меня, но я прислушался к своему внутреннему голосу и решил закрыть эту тему.

— Можешь пообещать мне кое-что насчет Варины? — спросил я.

— Держаться от нее подальше?

— Не только. Ты должна понимать не только то, что она за человек. И ее отец. И Алексис с Пьером Дюпре. Ты должна осознавать, что представляют все эти люди.

— В смысле?

— Они работают на кого-то еще. На кого-то гораздо сильнее и опаснее их самих.

— Почему ты так думаешь?

— Мы здесь пешки, а не игроки. Всем, что здесь происходит, руководят люди извне или продажные политики. Конечно, подобный вывод не может не вгонять в депрессию. Но это реальность. Мы — подножный корм для любого с толстой чековой книжкой.


Риторика — никчемная штука, пользы от нее как от сита с водой посреди пустыни. Когда я был еще мальчишкой и играл питчером в Американской бейсбольной лиге в 50-е годы, один кэтчер из старой Евангелистской лиги дал мне совет, который я помню до сих пор, хотя и не могу рекомендовать его всем. Жестче и грубее, чем Евангелистская лига, наверное, не бывает. На поле временами паслись коровы, а в прожекторах освещения осталось так мало рабочих ламп, что полевые игроки временами не могли найти мяч в траве. Игроки курили на скамейках запасных, бросались вазелиновыми шариками и плевали себе под ноги жевательным табаком, а позже крутили битами перед питчерами, как вертолетными лопастями. Они дрались на кулаках с арбитрами и друг с другом, являлись на игры с похмелья и частенько оттягивались в знаменитом борделе «У Маргариты» в Опелусасе, соревнуясь по количеству подходов. Мой друг, питчер из Новой Иберии, был предельно прост. Он дал мне такой совет: «Всегда прячь мяч в перчатке или за ногой. Никогда не позволяй отбивающему видеть свои пальцы на швах мяча. Если чувствуешь, что дом не пробить, брось мяч отбивающему в промежность, пусть почувствует, что такое обрезание без наркоза. Затем кинь режущий мимо дома. Он ударит по нему, чтобы не показаться трусом, но не попадет. Затем брось чендж-апом, ведь он будет ждать хитер. Если же он начет выделываться и трясти битой в твоем направлении, не обращай внимания. Просто добей его форкболлом».

Вопрос в том, где и когда бросать форкболл. Тем утром в офисе я увидел рекламу евангелистского концерта в Каджун-доум в Лафайетте. Гвоздем программы был не кто иной, как Амиде Бруссар, священник, которого я видел выходящим из дома Дюпре через боковую дверь.

Где-то в начале 70-х годов религиозные движения пятидесятников и фундаменталистов почувствовали второе дыхание и начали быстро расти в южной Луизиане. Этому феномену, вероятно, есть множество объяснений, но основные причины достаточно просты — это влияние телевизионной религии, где элемент развлечения был не слабее теологии как таковой, и упадок франко-акадийской культуры, в которой выросло мое поколение. В 50-х годах судопроизводство все еще велось от руки на формальном французском языке, каджунский французский был языком общения практически во всех сельских регионах округа, а в таких городах, как Лафайетт и Новая Иберия примерно для половины населения французский вообще был родным языком. Но в 60-е годы каджунским детям запрещали говорить по-французски в школах, и язык, принесенный Эванжелиной из Новой Шотландии в 1755 году, пришел в упадок и стал ассоциироваться с невежеством, неудачей и бедностью. Рыбаки южной Луизианы стали стыдиться своего происхождения и самих себя.

Мой опыт говорит, что, когда люди боятся и не понимают исторических изменений, происходящих вокруг них, они начинают искать магию и высшую силу, которые позволили бы им решить все проблемы. Они хотят шаманов, говорящих на языках, пусть даже на арамейском, языке иудеев. Они хотят видеть, как хромые, слепые и смертельно больные люди исцеляются на сцене. Они хотят, чтобы святой дух спускался через крышу актового зала и зажигал их души. И они хотят проповедника, способного играть на пианино как Джерри Ли Льюис, но при этом петь евангельские песни, написанные ангелами. Кровь Христа, святая вода и гипнотическое пустословие провидцев слились воедино в религии, не имеющей названия и не признающей стен, в вере, которую люди несут как горящий меч, заставляющий врагов съеживаться от страха.

В этой церкви есть входная плата, но, несмотря на широко распространенное мнение, она вовсе не всегда взимается деньгами. Той ночью Клет Персел и я отправились в Каджун-доум и слились с толпой у главного входа. Почти все места были заняты. Освещение создавало радужное сияние над толпой, которая гудела, как огромный пчелиный рой. Когда Амиде Бруссар поднялся на сцену, толпа словно выпустила электрический разряд. Люди хлопали в ладоши, топали ногами и смеялись как дети, словно старый друг вернулся с радостными новостями.

Надо отдать ему должное — Амиде был блестящим оратором. Каждое его предложение било наповал. Его дикция и голос были такими мелодичными, словно они принадлежали Уокеру Перси или Роберту Пенну Варрену. Он заставлял людей смеяться. Затем, безо всяких признаков смены передач, он начал говорить о сатане и Апокалипсисе Иоанна Богослова. Он рассказывал о жертве Христа, о бичевании и терновом венце, о гвоздях, пронизывающих его руки и ноги. Я чувствовал, как растет напряжение толпы. Бруссар мастерски внушал этим людям чувство страха, волнения и сомнения в самих себе. Когда напряжение собравшихся достигло пика, когда люди крепко обхватывали себя за грудь руками и дышали ртом, как будто у них заканчивался кислород, он поднял руки и молвил:

— Но его мучения освободили нас. Наши грехи оплачены, как если бы вы оплатили страховку вашего друга, как если бы вы оплатили его юридические и больничные счета. Ваш друг может заявить всему миру: «У меня больше нет долгов, потому что они уже оплачены». Вот что Иисус сделал для вас.

Изменения в аудитории произошли мгновенно, словно кто-то включил огромный вентилятор и прохладный бриз освежил лица собравшихся. В эту минуту я думал, что он начнет исцелять калек и смертельно больных, что не так уж и сложно провернуть в контролируемой среде. Но Амиде был гораздо умнее и дальновиднее, чем его коллеги по цеху. Вместо того чтобы заявить о своей способности исцелять или о том, что Бог через него врачует страждущих, он поведал собравшимся, что эта власть принадлежит им и что все, что им нужно было сделать — это протянуть руку и взять эту силу.

— Вы не ослышались! — прокричал он в микрофон, его серебристые волосы и высокий лоб блестели, а глубоко посаженные бирюзовые глаза ярко сияли на поношенном лице. — Вы не потратите на это ни гроша! Вам не нужно давать клятву верности или вступать в ряды прихожан церкви. Вы уже все сказали тем, что присутствуете здесь. Сила святого духа находится в вас. Она с вами, где бы вы ни были, и с каждым днем она становится сильнее. Теперь вы состоите в особенной группе. Не нужно больше ничего делать. Если завтра же ваша жизнь не изменится, придите и скажите мне об этом. И знаете что? Я говорил так уже десять тысяч раз, и этого так ни разу и не произошло. А знаете почему? Потому что, если вы спасены, никто и никогда не сможет отнять у вас это спасение.

Я никогда не видел, чтобы местная аудитория столь долго и столь энергично рукоплескала кому-то, кроме Амиде Бруссара.

Клет отправился в туалет и присоединился ко мне уже в вестибюле. Он не снимал солнцезащитных очков и был одет в ситцевый костюм, панаму и тропическую рубашку с воротником поверх пиджака, отдаленно напоминая колониста на улицах Сайгона.

— Один мужик в сортире обмолвился насчет большой вечеринки в честь Бруссара в местечке на реке Вермилион. Что будем делать?

— Поехали.

— И что ты обо всем этом думаешь, кореш? — спросил он.

— Думаю, что он бы, наверное, самому дьяволу сковородку впарил, — ответил я.

— Но и на плохого парня он не слишком-то похож. Слыхал я и похуже.

— Он скользкий торгаш. Он умнее и хитрее большинства других коммерсантов, но он мошенник, так же, как и Варина Лебуф и семейка Дюпре.

Клет уже знал о связи между Вариной Лебуф и лодкой Крис-Крафт с рисунком рыбы-пилы на носу, и я видел, как изменилось выражение его лица при упоминании ее имени. Я положил руку ему на плечо, и мы отправились к выходу.

— Выбрось ее из головы, — буркнул я.

— Уже выбросил.

— Врешь. Когда переспишь с женщиной, всегда такое впечатление, что ты уже на ней женат. Клетус, ты — не парень на одну ночь.

— Может, тебе об этом всей долбаной аудитории доложить?

— Эй, потише вы там, — сказал мужчина, идущий впереди нас.

Клет неуверенно поднял глаза.

— Ох, простите, вы это мне? Первая поправка к конституции на нас не распространяется только потому, что ты так решил? Ты это пытаешься мне сказать?

Мужчина был размером не меньше Клета, но моложе, его уши напоминали ручки кувшина, а лицо — вареную ветчину. Один из тех типов, которые всегда потеют, но при этом никогда не снимают пиджак.

— Да кто вы такие, парни?

— Копы, а это значит, отвали, придурок, — бросил Клет.

Я крепко держал Персела за предплечье, пока толпа не отделила нас от мужчины. Рука моего приятеля на ощупь напоминала пожарный шланг под давлением, гудящий от скрытой в нем энергии.

— Да что с тобой такое? — спросил я.

— Помнишь, как мы патрулировали Первый район? Это было самое счастливое время моей жизни.

— Это всего первый тайм, — ответил я, — далеко еще не добавочное время.

— Угу, блажен, кто верует, — буркнул он, — мне нужно выпить.

Он достал из кармана фляжку, открутил крышку и наполовину опустошил ее на пути к машине.


Вечеринка проходила в великолепной дубовой роще, украшенной нитями белых огней на фоне ярко освещенного особняка, принадлежащего одному нефтянику из Миссисипи. Хотя при этих хоромах был даже бассейн на заднем дворе и, вероятно, он обошелся в целое состояние, на деле дом представлял собой архитектурный кошмар, эдакий памятник вульгарности и безвкусице. Колонны, сделанные из бетона, пучились посередине, словно диснеевские гномы; кирпичная кладка почему-то ровно блестела, словно сайдинг из ламината, равномерно раскатанный и приклеенный к шлакоблочным стенам. Окна под потолок, самый узнаваемый элемент домов Луизианы, были закованы в неработающие ставни, выкрашенные в светло-зеленый цвет и прикрученные болтами прямо к кирпичу, словно почтовые марки. Веранда представляла собой голую бетонную площадку, кишащую огненными муравьями, просевшую и потрескавшуюся посередине. Сквозь окна виднелись разноцветные комнаты с висящими на стенах коврами и мебелью, словно нарисованной углем на стенах этим утром.

Все пять акров газона перед особняком были заставлены автомобилями, стоявшими ряд за рядом пикапами с удлиненной кабиной и самыми большими внедорожниками из всех, что можно было только найти в продаже. Гостей переполняла радость, сердечность, любопытство и вуайеризм людей, только что обретших свое спасение, причем благосостояние и эксплуатация земных ресурсов тоже были частью уравнения.

Столы ломились под блюдами разноцветного риса, этуффе, жареных раков и вареных креветок. Чернокожие официанты в белых пиджаках срезали ломтики мяса с висевшего на вертеле кабана, разделывали жареных индеек и подавали ростбиф и копченую ветчину, плавающие в ананасовых кольцах и подливке с виски. В ведрах со льдом покоились пивные бочонки, а для тех, кто желал шампанского или коктейлей, тут же на трех столах расположился бар. Легкий бриз со стороны реки, шелест мха на деревьях, аромат мяса и шипение его сока, капавшего в открытый огонь — разве может быть ночь идеальнее этой? Даже официантки-вьетнамки, казалось, служили лишь еще одним доказательством богатства Новой американской империи, предлагающей убежище смятенным и угнетенным.

Мы заняли место на скамейке под раскидистым дубом, и Клет направился прямиком к столикам с выпивкой, вернувшись с «Джеком» со льдом и разливным «Будвайзером» с пенными боками, нависавшими над краями красного пластикового стакана, словно бока самого Клета у него над ремнем.

— Угадай, с кем я только что столкнулся в очереди! С тем парнем, что перешел нам дорогу в вестибюле. Он сказал, что не знал, что мы из полиции, и извинился за то, что пристал к нам. Как тебе это?

— Как мне что?

— Как только эти чудики решат, что ты с ними заодно, они готовы целовать тебе зад.

В паре метров от нас стояли люди, поедающие что-то с бумажных тарелок. Они мельком взглянули на нас.

— Простите, — сказал Клет, — у меня врожденный словесный понос.

Некоторые из них добродушно усмехнулись и вернулись к своей трапезе. Мой приятель отпил из стакана и салфеткой стер пену со рта.

— Я знаю, что ты заботишься обо мне, папочка, но все в ажуре, — сказал он.

— Пожалуй, единственный, кто о тебе не заботится, так это ты сам.

— А откуда все эти вьетнамские девчонки?

— Многих из них Катрина выдула из Нового Орлеана.

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы вернуться во Вьетнам?

— Я думаю об этом почти каждую ночь.

— Джон Маккейн вернулся. Многие вернулись. Знаешь, чтобы типа примириться с самим собой, может, еще и с некоторыми из тех, кому мы делали больно, или с теми, кто в нас стрелял. Слышал, что они сейчас неплохо относятся к американцам.

Я знал, что Клет Персел не думал о примирении. Он думал о безвозвратности утраты и о евроазиатской девушке, которая когда-то жила в сампане на краю Южно-Китайского моря, чьи волосы развевались, словно черные чернила, стекающие с ее плеч, когда она заходила в воду и протягивала ему руку.

— Может, это не такая уж и плохая идея, — сказал я.

— Ты бы со мной поехал?

— Ну, если хочешь.

— Ты веришь в то, что духи еще некоторое время находятся здесь? Что они не сразу отправляются туда, куда должны идти?

Я не ответил ему. Я даже не был уверен в том, что Клет говорил именно со мной.

— Мою девушку там звали Майли. Я тебе о ней уже рассказывал, да? — спросил он.

— Клет, должно быть, она была замечательной женщиной.

— Если бы я держался от нее подальше, она была бы еще жива. Иногда хочется найти тех парней, что сделали это, и взорвать их со всеми потрохами. Иногда хочется сесть с ними и объяснить, что же они наделали, что они наказали милую невинную девушку из-за парня из Нового Орлеана, который не многим отличался от них самих. Мы думали, что воюем за свою страну, как и они думали, что воюют за свою. Вот что я бы им сказал. Я бы встретился с их семьями и повторил бы все опять, слово в слово. Я хотел бы, чтобы они знали, что и мы не можем забыть войну. Мы все еще несем эту ношу, хотя прошло уже сорок лет.

Он поболтал виски со льдом, затем осушил стакан и разжевал лед между зубами. Его щеки горели, словно красные персики, глаза подернулись дымкой алкогольного человеколюбия, что всегда указывало на непредсказуемые метаболические изменения, происходящие в его системе.

— А вот и Амиде Бруссар. Посмотри на того чувака, что сидит рядом с ним, — вдруг сказал он.

Я всматривался в толпу, но со своего места никак не мог увидеть столик Бруссара.

— Гретхен сказала, что видела Варину на борту «Крис-Крафта» с альбиносом. Не знаю, можно ли назвать этого парня альбиносом, — проговорил Клет. — Его лицо похоже на кусок белой резины, который кто-то пришил к черепу. Думаешь, это он?

Я взял сэндвич с барбекю с подноса у официанта и встал, чтобы видеть столик Бруссара. Я старательно запеленал сэндвич в салфетку и принялся его поглощать, пытаясь ничем не выдать свой интерес к преподобному, при этом наблюдая за ним и его приятелем. Как сотрудник полиции, я за многие годы научился тому, что, наблюдая, можно узнать гораздо больше, чем если бы ты слушал весь разговор от начала и до конца. Почему? Потому что все преступники лгут. Это факт. Все социопаты лгут — причем постоянно. Это тоже факт. От них правду можно узнать либо из того, о чем они не говорят, или же из того, что говорят вам их глаза и руки. Неморгающий взгляд, как правило, указывает на обман. Падение тона голоса и моргание сразу после отказа что-либо признать указывает на то, что вы начинаете закручивать гайки. Уклонение от ответа, признание вещей как нечто само собой разумеющееся и полуправда указывают на то, что вы имеете дело с искусным лжецом, чья методика заключается в том, чтобы вымотать вас. Отчасти напоминает бейсбол. Вам приходилось иметь дело с подающим-левшой, который не брился три дня и выглядит так, как будто жена только что выгнала его из дома? Либо учитесь читать между строк, либо он вам мячом снесет башку.

А что, если приходится наблюдать за таким человеком, как Амиде Бруссар, причем из-за расстояния вы не можете слышать его лживые речи? На чем его поймать? Нужно игнорировать его керамическую улыбку, натруженные руки фермера и коротко подстриженные седые волосы патриарха-первопроходца. Нужно наблюдать за его глазами, за тем, куда он смотрит. Ему принесли ужин прямиком с кухни, а не со столов для гостей. Чернокожий официант, подавший ему стейк, единственный из всего обслуживающего персонала носил санитарные резиновые перчатки. Когда он поставил перед Бруссаром блюдо, тот не сказал ни слова благодарности, не выказал ни малейшей признательности; он ни на мгновение не прервал разговор с человеком с сюрреалистическим лицом, которое, казалось, может жить лишь в неприятных снах.

Я бросил остатки сэндвича в мусорное ведро и направился к столику Бруссара. Девушка-вьетнамка наполнила его стакан водой и убрала со стола грязные тарелки. Я четко видел его взгляд, сначала скользнувший по ложбинке между ее грудей, когда она наклонилась к нему, и затем застывший на ее удаляющихся от него бедрах. Его вставные зубы, казалось, были прочнее стали.

— Думаешь, у нашего приятеля грязные мыслишки? — спросил Клет.

На пути к столу Бруссара к нам присоединился мужчина, с которым мы столкнулись в вестибюле.

— Мужики, вы собираетесь побеседовать с преподобным Амиде? — спросил он.

— План такой, — ответил Клет.

— Пойдемте, я его знаю. Мы с ним и Ламонтом Вулси как-то на рыбалку ездили. Так Ламонт столько на себя одежды от комаров нацепил, что выглядел как в костюме химической защиты.

— Вулси это парень с латексной кожей? — спросил Клет.

— Я бы это так не называл, — ответил мужчина. Он посмотрел на меня и протянул руку. Рука была жесткой и твердой, как кирпич.

— Я Бобби Джо Гидри.

— Как поживаешь, Бобби Джо? — ответил я.

— Я бухал пятнадцать лет. Пока не встретил Амиде полгода назад. И вот, за шесть месяцев ни одной рюмки.

— Это замечательно. Мой друг уже знаком с преподобным, а я нет. Может, ты представишь меня? — спросил я.

Мы с Клетом пожали руку Бруссару, но я не думаю, что он видел или слышал нас. Он так и не прекратил жевать свой салат и не оторвал взгляда от официантки. Клет, я и Бобби Джо Гидри пододвинули складные стулья поближе к его столу и сели среди людей, у которых, похоже, не было ничего общего, кроме веры в Амиде Бруссара, человека, знающего волю Божью и то, что нужно их стране.

— У вас коллекция самых больших внедорожников из всех, что я видел, — заметил Клет. Он уже почти прикончил второй стакан виски со, льдом, отпивая из него в промежутках между предложениями. — А на чем вы ездите?

— Старый добрый «Шевроле Субурбан», туда девять человек помещается, — ответил Бруссар.

Официантка поставила рядом с тарелкой Бруссара бутылку кетчупа и соуса для мяса. Он нежно прикоснулся к ее руке, смотря ей в лицо светлым взглядом.

— Милочка, отнеси стейк обратно на кухню. Он все еще красный посередине.

— Да, сэр. Простите, пожалуйста. Через минуту вернусь с полностью прожаренным, преподобный Амиде, — ответила она.

— Умница. И устрой-ка этому повару нагоняй, пока ты там, — посоветовал священник. Он проводил ее взглядом, но в этот раз не позволил взгляду упасть ниже талии. — Прекрасная девушка.

— Как вы думаете, мы этим кочевникам с тюрбанами на головах достаточно всыпали, чтобы нефть и дальше лилась рекой? — выпалил Клет.

«Клет, прошу тебя, не облажайся», — подумал я.

— Что там насчет тюрбанов? — спросил Бруссар.

— Я говорю о цене бензина. Этот «Субурбан», наверное, бензин как паровоз жрет, — ответил Клет.

Я попытался вмешаться в разговор, прежде чем Персел окончательно все испортит.

— Мне кажется, я вас знаю, — сказал я Ламонту Вулси, — вы друг Варины Лебуф.

Его глаза напомнили мне плавающие в молоке темно-синие мраморные шарики, его рот смахивал на утиный клюв, нос блестел от пота, даже несмотря на то, что вечерний воздух был прохладен и становился холоднее с каждой минутой. Я никогда раньше не видел человека с таким странным цветом кожи, с такой причудливой комбинацией необычных черт лица или с глазами, полными столь глубокой, почти фиолетовой синевы, но начисто лишенными нравственного света.

— Да, мне известна мисс Лебуф. Но вот не помню, чтобы видел вас в ее компании, — ответил он. Судя по акценту, он был из Каролины или Тайдвотер — он по-особенному произносил звук «р». Похоже, слово «известна» для описания своих отношений с дамой его полностью устраивало.

— Думаю, она была у вас на лодке, той самой, с рыбой-пилой на носу, — ответил я.

Его холодный синий взгляд остановился на моих глазах:

— Что-то не припомню.

«Это твой шанс», — подсказал мне внутренний голос.

— Разве это не вы живете где-то на острове?

— Жил. Я вырос на морских островах штата Джорджия.

— Никогда не слышали о парне по имени Чад Патин? Он как-то пытался меня пристрелить.

— Откуда же мне знать подобных людей? — переспросил Вулси.

— У этого Патина были не все дома. Он как-то рассказал мне сумасшедшую историю о средневековом инструменте под названием «железная дева». Говорил, что это на каком-то острове. Работает как соковыжималка для винограда, но вместо ягод в нее засовывают людей.

Голова Вулси крутанулась на плечах, как будто он сканировал толпу. Его руки лежали на скатерти, круглые и бледные, словно шарики из теста, грудь надулась, как у павлина.

— Кто вы такие?

— Меня зовут Дэйв Робишо, я следователь из убойного отдела округа Иберия.

Вулси потеребил золотой крест, висящий на груди. Его взгляд снова столкнулся с моим.

— Я думаю, что вы и ваш друг выпили лишнего.

— Я не пью, — возразил я.

Он вытянул ноги перед собой, хрустнув коленными суставами, и улыбнулся.

— Так, может, стоит начать? Рюмашка-другая дает прекрасное оправдание говорить все, что душе угодно. А потом можно просто извиниться, и делу конец.

— Как-то не приходило на ум. Значит, «железные девы» — не ваша специализация?

Он почесал спину и водрузил на нос почти непроницаемые черные солнечные очки.

— Нет, как-то в последнее время не доводилось мне встречаться с девами, ни с железными, ни с какими другими.

— А как насчет девчонки по имени Блу Мелтон?

— Кого?

— Ее похитили на вашей лодке.

— Лодка, которую вы описываете, мне не принадлежит, и я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите, мистер Робишо.

— А как насчет самолета-амфибии, на котором вы были? Всегда хотелось на подобном прокатиться.

— Этот разговор окончен, — отрезал Вулси.

Девушка-вьетнамка поставила стейк перед Бруссаром, мясо было настолько горячим, что еще шкворчало в подливке.

— Повар приносит свои извинения и надеется, что теперь вам понравится, — вымолвила она.

— Позже отведи-ка меня на кухню, хочу с ним познакомиться, — ответил Бруссар, — не хочу, чтобы он покинул нас с обидой на душе.

— Ну просто белый господин, — вставил Клет.

— Ваши насмешки неуместны, сэр, — ответил преподобный, — я лишь пытался объяснить этой девчушке, что просто дразнил ее, когда говорил о том, чтобы устроить нагоняй повару.

— Так я об этом и говорю. Нужно совершать побольше таких добрых поступков, особенно в отношении вьетнамцев, — заявил Клет, разжевывая лед и подняв указательный палец для убедительности. — Я во Вьетнаме много чего повидал. Как с заключенных кожу сдирают, как ночью в деревнях перерезают людям горло и потом красят их лица в желтый цвет. Знаете, такое вот тяжелое дерьмо, о чем папики дома слышать не хотят. Знавал одного пулеметчика на вертолете, который не мог дождаться возвращения в зону свободного огня. Кто-то спросил его, как он умудрился убить столько женщин и детей, а он ответил: «да проще простого, они не так быстро бегают». Вы когда-нибудь задумываетесь о подобном, заправляя свой «Субурбан» на бензоколонке?

Разговор за столом замедлился и затих. Амиде поднял руку и жестом подозвал охрану, словно хватая воздух руками.

— Охрану позвал? — сказал напоследок Клет. — Знаешь, что, преподобный, я прослежу за той вьетнамской девочкой, и если обнаружу отпечаток хотя бы одного твоего пальца на ней, ты получишь такую рекламу, которая тебе никогда не снилась.

— Это какое-то недоразумение. Давайте просто успокоимся, — вмешался Бобби Джо Гидри.

— Не вмешивайся, — ответил Вулси.

— Я думал, мы тут все члены одной церкви. Что тут происходит? — пролепетал Бобби Джо, пытаясь улыбнуться.

— Уведите этих людей, — приказал Вулси трем охранникам, подбежавшим к столу.

Я встал и услышал, как Клет поднимается со стула рядом со мной, толкнув стол со стоящими на нем стаканами. Мне даже не нужно было смотреть на него, я знал, о чем он думает и что планирует. Три охранника посвятили все свое внимание Клету и даже не смотрели на меня.

— Мы уходим, — сказал я Вулси, — но вы нас будете очень часто видеть. У вас обоих рыло в дерьме. Я видел тело Блу Мелтон после того, как патологоанатом разморозил и разобрал его на части. Как вы могли сделать такое с семнадцатилетней девчонкой и не застрелиться после этого?

Наступило странное и неожиданное для меня молчание. Ни тот, ни другой не смотрели на меня и не произнесли ни слова. Они сложились и замкнулись, как меха аккордеона. Клет и я направились к «Кадиллаку», ветер шуршал в ветвях деревьев. Я услышал шаги за своей спиной и решил, что охранники решили набрать себе очки в глазах Бруссара или повысить свои ставки, проводив нас до машины. Я обернулся и передо мной предстал Бобби Джо Гидри.

— Не нравится мне то, что там только что произошло, — начал он.

— Да ну? — ответил Клет.

— Вы кажетесь нормальными парнями. Не нужно им было так с вами обходиться. Я был связистом во время «Бури в пустыне». Я знаю, что творилось на том шоссе, когда наши самолеты накрыли весь тот поток. Сами знаете, СМИ назвали это «Шоссе смерти». Некоторые из тех людей, вероятно, были гражданскими. Целые семьи. Я все видел. Такое не хочется вспоминать.

— Бобби Джо, ты ходил на группы анонимных алкоголиков? — спросил я.

— После встречи с Амиде я не видел в этом надобности.

— Я хожу на их собрания в Соломон Хаус, в Новой Иберии. Приезжай как-нибудь, увидимся.

— Мне сейчас важнее работу найти.

— Знаешь, что? — сказал я. Я достал визитку из бумажника и написал номер на оборотной стороне. — У нас есть вакансия оператора службы «911». Может, тебе стоит попробовать.

— Зачем ты это делаешь?

— Ты мне кажешься нормальным парнем, без дешевых заморочек, — ответил я.

— Ты говоришь с близняшками Боббси70 из убойного отдела, — вставил Клет.

— Это еще что за хрень?

— Пообщаешься с нами — узнаешь, — буркнул в ответ Клет.

— Амиде реально меня надул, а? — спросил Бобби Джо.

— С чего бы, — ответил я.

— Он не просит у людей денег. А это значит, что кто-то другой оплачивает шоу. Ведь это понятно любому дураку, — ответил он.

Нам с Клетом оставалось лишь переглянуться.

## Глава 19


В 8:05 на следующее утро в моем офисе раздался звонок от Клета.

— Кто-то обошел мою сигнализацию, вскрыл сейф и разграбил офис, — сообщил он.

— Когда?

— Сигнализация отключилась в два семнадцать утра. Сейф взламывал профи. Окна были заклеены черными виниловыми мусорными мешками. Все полки, все ящики пусты, кресло разрезано, крышку сливного бачка и ту сняли и бросили в унитаз. Хочешь еще кое-что услышать?

— Кто был на тех пленках с Вариной?

— Я тебе уже говорил. Пара адвокатишек и нефтяников, жаждущих потрахаться. Никакого криминала.

— Нет, ты говорил, что были и еще люди, кого ты не знал. Об этих парнях ты что помнишь?

— Только их голые задницы.

— Что еще?

— У одного был британский акцент.

— Почему ты раньше об этом не говорил?

— Кому какое дело до акцента?

Я лихорадочно соображал:

— Ты ничего не сохранил на жестком диске? У тебя нет какой-нибудь системы автоматического резервного копирования?

— Нет, я же тебе говорил, я сжег карты памяти, даже окна открыл, чтобы духу их не осталось. Надо было следовать твоему совету и вообще их не просматривать.

— Я отправлю к тебе в офис пару криминалистов. Ничего там не трогай.

— Мне нужна копия отчета для страховой компании. Но забудь про отпечатки пальцев, эти ребята профессионалы.

— Варина, случаем, не упоминала какого-нибудь британца?

— Для особо одаренных, Дэйв, напоминаю: когда ты с Вариной, ты — единственный человек, о ком она говорит, при этом глядя тебе прямо в глаза. Секунд через десять твой флагшток уже парит в небе и готов к райским кущам.

— Все-таки ты запал на нее.

— Нет. С того момента, как я ее встретил, за редким исключением, у меня все встало с ног на голову. Дэйв, мы должны достать этих ублюдков. Все началось с Алексиса Дюпре и Бикса Голайтли. Нам нужно вернуться к началу истории и прищучить этого старика. Ты меня слышишь? Старикан, скорее всего, военный преступник, замешанный в массовых убийствах. Почему мы позволяем ему так с нами поступать?

— Я отправляю к тебе криминалистов, — ответил я.

— Меня здесь не будет. Гретхен все им покажет.

— А ты куда?

— Пока не знаю. Ты Ламонта Вулси еще не пробил?

— Нет, не было времени.

— И не нужно. Я звонил одному знакомому в национальный уголовный информационный центр. В системе никакого Ламонта Вулси нет. То есть вообще нигде нет. Он не существует. До связи.

— Что ты задумал?

— Да я сам пока не знаю, а тебе и подавно сказать нечего. У Алексиса Дюпре в походном альбоме локоны волос. Может быть, в округе Святой Марии живет второй Джон Уэйн Гейси?71 Тебе это на ум не приходило? — ответил Клет.


Мой друг был прав. Как такой человек, как Алексис Дюпре, оказался среди нас? В «Гугле» я смог узнать только то, что он живет в Соединенных Штатах с 1957 года, натурализовался спустя 10 лет. Действительно ли он работал и на британскую, и на американскую разведку? Были ли в живых еще люди, способные подтвердить, что он был членом французского подполья? Статьи в интернете, казалось, повторяли друг друга, и единственным их источником был сам Дюпре.

После обеда я позвонил другу в ФБР, знакомому в Службе иммиграции и натурализации и еще одному приятелю, чье пьянство стоило ему карьеры в ЦРУ. Из всех троих наиболее полезным оказался именно выпивоха.

— Не исключено, что твой источник говорит правду, — заявил он.

— Правду о чем? — спросил я.

— О работе на «МИ-6» и на одну из наших разведывательных служб.

— Может быть, он никогда и не был узником Равенсбрюка, — ответил я, — а служил там охранником. Я просто не знаю, во что верить.

— После войны мы предоставили гражданство ученым, которые строили ракеты «Фау-1» и «Фау-2», помогая Гитлеру убивать сотни гражданских в Лондоне. В 50-е годы любой европеец, настроенный против коммунистов, получал практически зеленый коридор от Службы иммиграции и натурализации. В итоге мы предоставили тихую гавань куче ублюдков. Что бы ты ни делал, скорее всего, ты никогда не узнаешь, кто этот старикан на самом деле.

— Но кто-то должен знать, кто он такой, — ответил я.

— Дэйв, ты не понимаешь. Этот мужик тот, кем его считают другие. Все, что ты на него накопаешь — плоды чьего-то литературного вымысла. Ты же почитатель Джорджа Оруэлла. Помнишь, что он говорил об истории? Она закончилась в 1936 году. Если не хочешь снова забухать, лучше оставь это дерьмо в покое.

Это было вовсе не то, что я надеялся услышать. Я пытался списать его слова на цинизм агента ЦРУ, который в свое время помог привести к власти диктатора в Чили, снабжал оружием террористов в северном Никарагуа и был связан с людьми, стоявшими за камерами пыток и ответственными за убийства теологов, выступавших за освобождение. К сожалению, те, кто стал свидетелем темной стороны нашей истории, как правило, были и теми, кто помогал в ее низвержении, а потому нам легко сбрасывать их слова со счетов. Иногда я задумывался о том, что их самое большое бремя заключалось в том, что они, в конце концов, понимали, что помогали другим людям красть свои собственные души.

— Мы узнаем, кто он. И мне плевать, сколько времени это потребует, — после недолгого раздумья, озвучил я свое решение.

После долгой паузы мой друг, разрушивший сваю печень, два брака и жизни своих детей, повесил трубку. Закончив работу, я отправился домой, сел в складное кресло у канала и всмотрелся в течение, несущее воды к югу, в сторону Мексиканского залива. Клет сказал, что, быть может, у нас есть свой Джон Уэйн Гейси, живущий неподалеку в комфорте довоенного дома, который мог бы стать сценой для спектакля Теннеси Уильямса. Только вот сравнение хромает. Гейси был серийным убийцей молодых мужчин и мальчиков, чьи тела прятал в стенах и нишах своего жилища. Возможно, Гейси и не был психом, но нет никаких сомнений в том, что он был умственно нездоров. Говорят, что его последними словами, обращенными к одному из охранников, препроводивших его на казнь, были «поцелуй меня в задницу». Алексис Дюпре же был полностью рациональным стариком, ни в коей мере не страдавшим помутнением рассудка, и если он действительно был членом СС, его преступления, вероятно, были гораздо более тяжелыми и многочисленными, чем преступления Гейси. Каждый раз, когда я делал тот или иной вывод на его счет, мне приходилось использовать слово «если». Почему же? Во времена «Гугла» и Акта о свободе информации я не мог найти ни одного неоспоримого факта о его жизни.

Я пытался подумать о том, кем Алексис Дюпре не является. Он утверждает, что был узником Равенсбрюка. Но если он был охранником или младшим офицером в Равенсбрюке, а не заключенным, какой смысл ему рассказывать о лагере, ведь остальные выжившие могут в любой момент опознать его по фотографии? Если Алексис Дюпре был членом СС, он, вероятно, проходил службу в лагере, о котором никогда не упоминал, быть может, его освободили советские войска, и тогда архивы были конфискованы советской разведкой и их не представили войскам союзников. Когда немецкая армия начала разваливаться на востоке, СС бежали на запад, оставляя за собой тысячи тел в товарных вагонах, в железнодорожных депо или в штабелях у крематориев, словно хворост. Они использовали форму обычных армейских частей в надежде сдаться американцам или британцам, а не русским, которые бы их просто расстреляли.

Алексис Дюпре был умным человеком. Не исключено, что он сделал еще один шаг в своем обмане и вытатуировал тюремный номер на левой руке, играя роль выжившего узника и ветерана Французского Сопротивления, состоявшего в основном из коммунистов. Кем бы Дюпре ни был, он точно не придерживался левых взглядов. Быть может, он был информатором. Он точно походил на эгоистичного перебежчика. Был ли он другом знаменитого военного фотографа Роберта Капы? Из всех возможных предположений о прошлом Дюпре я был уверен, что уж это точно ложь. Я был уверен в том, что фотография солдат-республиканцев, сделанная во время штурма Мадрида и подписанная Капой, была лишь очередной фальшивкой семьи Дюпре. Все работы Капы давно опубликованы, включая потерянный ранец с фотографиями, обнаруженный в Мексике в 1990-е годы. К тому же Капа был социалистом, у которого высокомерный представитель элиты вроде Дюпре вызвал бы лишь отвращение.

«А дальше-то что?» — спросил я себя.

Ветви кипариса над моей головой были хрупкими и тонкими, словно паутина в лучах позднего солнца. Вдоль берега среди кувшинок проплывала панцирная щука, прокладывая себе путь напоминающим толстую иглу носом, разрезая поверхность воды лакированным хребтом, своей гибкостью напоминая скорее змею, нежели рыбу. Огромные шестерни разводного моста натужно поднимали его огромный вес в небо на фоне плавящегося горизонта. Порыв ветра пронес по центру канала длинный луч янтарного света, словно победную песнь уходящему дню и приближающейся прохладе ночи, как будто вечерняя пора и смена времени года были столь бесшовной и неотделимой частью жизни, что лишь самые никчемные и упрямые из нас стали бы это отрицать.

Медитации о смерти — дешевый прием, не дающий ни малейшего утешения в борьбе со злом. Зло — это не абстракция, и игнорировать его — значит стать его жертвой. Земля пребывает вовеки, но так же вечны и раковые клетки, которые никогда не спят.

Я задумался о том, что Клет может оказаться прав: на каком-то этапе действительно возникает желание взять старика за яйца. Эти слова заставили меня передернуться. Нельзя давать силы своему врагу, и нельзя позволять ему заставлять других уподобляться себе. Я поднял еловую шишку и попытался забросить ее в середину потока, словно этот жест не только позволил мне отвлечься от мыслей, но и освободил мою душу. Но на сердце было все так же тяжело, и я понимал, что не успокоюсь, пока не найду убийц Блу Мелтон и не верну Ти Джоли в ее каджунский домик на берегу Байю-Тек.


За ужином я не мог сосредоточиться на том, что обсуждали Молли и Алафер.

— Дэйв, это будет то еще мероприятие, — заявила Алафер.

— Ты имеешь в виду Фестиваль сахарного тростника? Ну да, так всегда бывает, — ответил я.

— Фестиваль сахарного тростника прошел месяц назад. Я говорю о музыкальном ревю 40-х годов, — поправила она.

— Я думал, ты говоришь о следующем годе, — промычал я.

Молли вгляделась в мое лицо и не отводила взгляда, пока я не моргнул.

— Что сегодня произошло? — спросила она.

— Кто-то вломился в офис Клета. Вероятно, друзья Варины Лебуф, — ответил я.

— Они что-то искали? — спросила жена.

— Зачем ставить себя на место уголовников? Это все равно что засунуть руку в несмытый унитаз, — пробурчал я.

— Вот уж сказанул, так сказанул, — заметила Алафер.

— Это просто метафора, — ответил я.

— В следующий раз не забудь сначала рвотные пакетики раздать, — ответила на мои жалкие оправдания Алафер.

— Прекратите оба! — тут уж не выдержала Молли.

— Варина является частью какого-то заговора. Клет заполучил разоблачительные записи, которые впоследствии уничтожил, но Варина думает, что они все еще у него. Кого я никак не могу выбросить из головы — так это Алексиса Дюпре. Я думаю, он служил в СС, а если так, то он работал в лагере смерти в Восточной Европе.

— И почему ты пришел к такому выводу? — спросила Молли.

— Дюпре — это полная противоположность тому, что он о себе говорит, — ответил я.

— Удобно, не так ли?

— Думаешь, он ветеран французского подполья, человек мира? Он и его семья терроризировали фермеров, которых ты пыталась организовать, — ответил я.

— Но это еще не означает, что он бывший нацист.

Я положил нож и вилку на край тарелки так мягко, как только мог, и встал из-за стола, в висках у меня стучала кровь. Я вышел на веранду, сел на ступеньки и бросил взгляд на светлячков, мерцающих в деревьях, и на листву, которую ветер гонял по земле. Я заметил картонную коробку, завернутую в коричневую бумагу, стоящую у нижней ступеньки крыльца. Упаковочная бумага была тщательно сложена на углах и аккуратно перевязана бечевкой. Надписей на коробке не было. Я открыл перочинный нож, разрезал бечевку, снял бумагу, открыл коробку и заглянул внутрь. На поверхности упаковочного материала, представлявшего собой смесь соломы и древесных завитушек, лежал конверт с приклеенным к нему скотчем розовым стебельком. Внутри была толстая карточка с серебряным обрамлением, по центру которой располагалась надпись, сделанная синими чернилами. Я долго не мог отвести взгляда от надписи, затем ножом отодвинул в сторону упаковочный материал и снова заглянул в коробку. Я едва успел закрыть нож и пинком отодвинуть посылку в сторону, когда дверь за мной открылась.

— Дэйв? — позвала Молли.

— Я буду через пару минут, — ответил я.

— Не нужно тебе все держать внутри. Это все равно что пить яд маленькими глотками.

— Ты говоришь, что я приношу свои проблемы домой вместо того, чтобы оставлять их на работе?

— Я вовсе не это имела в виду.

— А я с тобой уже собрался согласиться. Мы с Клетом встретили одного парня по имени Ламонт Вулси. У него глаза настолько синие, что они почти фиолетовые. Знаешь, у кого еще такие фиолетовые глаза? У Гретхен Хоровитц.

Она села рядом со мной, смятенная, словно наблюдая, как вот-вот перед ее глазами произойдет нечто неизбежное и непоправимое.

— Что ты говоришь? Кто такой Вулси?

— Я не уверен. У меня в голове все смешалось. Я не знаю, кто такой Вулси, и я не могу разобраться в собственных мыслях. У меня нет ни малейшего права вываливать все это на тебя и на Алафер. Вот что я говорю.

Жена взяла меня за руку.

— Мне кажется, ты не видишь главной проблемы. Ты хочешь, чтобы Луизиана была такой же, как пятьдесят лет назад. Может, Дюпре на самом деле зло, а может, они просто жадные толстосумы. В любом случае тебе нужно их отпустить. Как тебе нужно отпустить свое прошлое.

— В некоторых лагерях над детьми ставились медицинские эксперименты. Им искусственно меняли цвет глаз.

Молли отпустила мою руку и всмотрелась в темноту.

— Пора положить этому конец. Тебе, Клету и мне нужно сесть и поговорить. Но если ты будешь повторять одно и то же, это нам не поможет.

— Я ничего не придумываю.

Я слышал, как тяжело она дышит во влажном воздухе, словно ее легкие не могли с ним справиться, словно запах сахарного завода и черные волокна дыма застревали у нее в горле. Я не мог понять, плачет она или нет. Я покусывал ногти, уставившись на фонари и листву, серпантином спешащую куда-то по асфальту.

— Что это? — наконец прервала молчание Молли, глядя в тень под кустами камелии.

— Кто-то оставил коробку на ступеньках.

— Что в ней?

— Загляни.

Она наклонилась и потянула к себе коробку. Молли отодвинула в сторону упаковочный материал и попыталась наклонить коробку к себе, но та была слишком тяжелой. Тогда она встала и поставила коробку на ступеньку прямо под светом фонаря. Я слышал, как в коробке звенят друг о друга бутылки.

— «Джонни Уокер Блек Лэйбл»? — спросила она.

— Ты на карточку посмотри.

Она достала ее из конверта и прочла вслух:

— Конь хотел бы тебе это передать. С Рождеством, Лейтенант, — жена посмотрела на меня непонимающим взглядом. — Кто такой Конь?

— Это кодовое имя полковника, под началом которого я служил. Это был гигантский мужик, который голышом ходил в джунгли, выпивал по ящику пива в день и мог сдуть палатку одним залпом из сортира после ужина из бобов и чечевицы. Весь его живот был в огромных шрамах после того, как он принял очередь из «АК». Полковник был лучшим солдатом из всех, кого мне доводилось знать. Он основал подразделение «Дельта».

— Ты никогда мне об этом не рассказывал.

— Все это вчерашний день.

— Зачем это кому-то? Они что, думают, что если отправят тебе ящик виски, то ты обязательно напьешься?

— Кто-то дает мне понять, что он со своими приятелями имеет доступ к каждой детали моей жизни, от моего армейского досье до того факта, что я пьяница.

— Дэйв, ты меня пугаешь. Кто эти люди?

— Очень плохие парни, прямо из преисподней, — ответил я.


В том, что касалось отваги и храбрости под огнем противника, Клет Персел был неординарным человеком. Он вырос в старом ирландском квартале в те времена, когда проекты социального жилья в Орлеане были сегрегированы, а уличные банды состояли в основном из подростков из рабочих итальянских и ирландских семей. Эти парни цепями, ножами и битыми бутылками дрались за контроль над районами, на которые большинство людей побрезговали бы даже плюнуть. Розовый шрам, напоминающий полоску резины, пересекающей его бровь до переносицы, стал для него подарком от пацана из Ибервильских проектов. Шрамы на спине — от пуль двадцать второго калибра, принятых им в спину, когда Клет тащил меня без сознания по пожарной лестнице. Шрамы на ягодицах — напоминание о ремне для правки бритв его отца.

Клет Персел редко упоминал подробности своих двух боевых командировок во Вьетнам. Он отправился туда, вернулся и никогда не поднимал вопрос того психологического ущерба, который нанесли ему эти «путешествия». Он все еще оставлял на подоконнике чай для мамасан, которую убил, и с тех пор она путешествовала с ним из Вьетнама в Японию, а затем в Новый Орлеан, в Вегас, Рино и Полсон, Монтану, а потом обратно в Новый Орлеан и в его квартиру на улице Святой Анны. В плане физической отваги ему не было равных — он глотал свою боль вместе с кровью и никогда не показывал врагам, что ему больно. Я никогда не знал человека храбрее его.

Но Клет так и не смог изгнать из себя чувство стыда и отверженности, которое привил ему отец, и это стало особенно очевидно, когда он столкнулся с позором и осуждением в полицейском управлении Нового Орлеана. Ирония в том, что управление было знаменито своей коррупцией, самосудами и преследованием Черных пантер в 70-е годы. Мне доводилось знать полицейских, расследовавших кражи со взломом, совершенные ими самими. Я знал детектива полиции нравов, заказавшего собственного информатора. Я знал женщину-полицейскую, убившую владельцев ресторана, который сама же и крышевала. Думаете, я преувеличиваю? Процедуры приема на работу в полицейское управление Нового Орлеана были столь убогими, что они принимали на работу даже известных бывших уголовников.

Созерцание морального падения окружающих не принесло облегчения Клету Перселу. Как бы элегантно он ни одевался, смотревший на него из зеркала человек был не только одет в рубище и пепел, но и заслуживал их.

Он отправился в Новый Орлеан и побеседовал со своим секретарем, Элис Веренхаус, и частным детективом, который брал на себя некоторые из его дел, когда Клету нужно было уехать из города. Затем он отправился наверх в свою квартиру, поднял трубку телефона и позвонил Дэну Магелли, заставив себя пройти мимо холодильника, набитого мексиканским и немецким пивом и подернутыми инеем бутылками водки и джина. Он ждал, пока переведут его звонок, слушая эхо своего дыхания в трубке.

— Магелли, — ответил голос.

— Дэн, это Клет Персел. Мне нужна помощь с тем «люгером», что ты у меня отобрал.

— Ствол Бикса Голайтли?

— Он самый. Серийный номер пробил?

— Откуда такой интерес?

— Я думаю, что Бикс украл этот ствол у Алексиса Дюпре. Я также думаю, что Дюпре может быть нацистским военным преступником.

— Так я и знал.

— Знал что?

— Что тебе недостаточно свои дерьмовые следы оставить по всему Новому Орлеану. Ты, никак, и до международной арены теперь дорос.

— Дэн, это не смешно. У этого старика в доме альбом, битком набитый человеческими волосами. Это тебе кажется нормальным?

Дэн на минуту запнулся:

— Откуда у тебя эта информация?

— Дэйв Робишо видел это своими глазами. А почему ты спрашиваешь?

— Думаю, нам надо поговорить. Ты где?

— У себя в квартире.

— Оставайся там.

— Нет, я хочу прийти к тебе в участок.

— Это не обязательно.

— Нет, обязательно, продолжал настаивать на своем Клет.

Он побрился, принял душ и причесался, стараясь не думать ни о чем, особенно о людях, которых ему предстояло увидеть, и той ситуации, в которую он себя готовился поставить. Он надел алую шелковую рубашку с длинными рукавами, серый костюм и пару черных выходных туфель, которые хранил в бархатных мешочках на завязках. Затем Клет достал из шкафа шляпу, натянул ее низко на брови и отправился вниз по лестнице навстречу вечернему бризу, сказав Элис Веренхаус, что она может идти домой раньше обычного.

— Вы собираетесь пригласить гостей? — спросила секретарь. — Потому что если да, то необязательно что-то от меня скрывать.

— Нет, просто на улице стоит такой приятный вечер, а ты заслужила немного свободного времени, мисс Элис.

— Все в порядке?

— Я поднимаю тебе зарплату на сотню в неделю.

— Вы и так достаточно мне платите. Это вовсе необязательно.

— Я только продал участок у большой воды, который умудрился спрятать от адвокатов моей бывшей жены. Я уж лучше тебе отдам налог на прибыль, чем в инспекцию.

— Это законно?

— Мисс Элис, налоговые законы пишутся богатеями для них же самих. Но ответ на твой вопрос — да, это законно. Просто подчищаю за собой, понимаешь?

— Большое спасибо, ответила она, — вы очень хороший человек, мистер Персел.

— Я бы так не сказал.

— Не смейте больше о себе так говорить, — перебила его секретарь.

Клет приподнял перед ней шляпу, отправился в старый центральный полицейский участок на Роял и Конти и направился прямо в логово льва.


Дэн Магелли встретил его в приемной и провел в свой кабинет. Персел знал почти всех сидящих в зале, но они словно смотрели сквозь него или находили иные способы не замечать его присутствия. Магелли закрыл дверь. Сквозь стекло Клет посмотрел на полицейских, работающих за своими столами, наливающих себе кофе или говорящих по телефону. Затем он выглянул из окна кабинета, бросив взгляд на пальмы, мотоциклы и патрульные автомобили, припаркованные у обочины. Он обратил внимание на логотип Кресент-сити, безупречно выведенный белой краской, и задумался, в какой же момент он сделал не тот поворот и оказался в тупике, который теперь стал его жизнью.

— Выглядишь шикарно, — отметил Дэн.

— Так что ты хотел рассказать мне о «люгере»? — спросил Клет.

— Он был выдан в 1942 году младшему офицеру подводной лодки по имени Карл Энгельс. Но этот парень, Энгельс, не задержался на флоте и перешел в СС.

— Ты что, можешь пробить номера немецкого оружия, выданного в 1942 году?

— Да, не слабо, а?

— Ты что, через ЦРУ или Агентство Национальной Безопасности это провернул?

— Круче — через одну библиотекаршу в Сент-Чарльзе. Она без труда найдет адрес пещерного человека, который изобрел колесо.

Клет сидел в кресле у окна, положив шляпу на стол Дэна. Он засунул руку за ворот рубахи и почесал плечо.

— А что потом произошло с Карлом Энгельсом?

— Моя знающая подруга изучила целую кучу немецких ветеранских организаций и нашла кое-какие записи о том, что он служил в Париже до конца 1943 года. На этом все.

— А у тебя откуда такой интерес к этому «люгеру»?

— Началось все как простая рутинная проверка. В компьютере Голайтли мы нашли информацию о том, что он путался с Дюпре в каком-то деле, связанном с крадеными картинами. И чем больше я думал о возможной связи между «люгером» и Алексисом Дюпре, тем чаще я вспоминал слова моей жены.

— И что же она тебе сказала?

— Мы сталкивались с ним два или три раза на общественных мероприятиях. Все слышали о работе во французском подполье. Моя жена из Висбадена, она говорит и по-немецки, и по-французски и преподает на факультете иностранных языков в Тулейнском университете. Она слышала, как Дюпре говорил с кем-то по-немецки. Его немецкий был безупречен. Тогда она заговорила с ним по-французски. По ее словам, у него сильный акцент, и очевиден тот факт, что французский — не его родной язык.

— Думаешь, Карл Энгельс и есть Дюпре?

— Это лишь догадка.

Клет поднял свою шляпу и задумчиво провел пальцами по полям. Он бросил взгляд сквозь стекло в общий зал на работающих там полицейских.

— Мне нужно облегчить душу, — вымолвил он, — там я либо человек-невидимка, либо плевок на тротуаре, как тебе больше нравится. Мне плевать на ваше отношение ко мне. Да, я брал деньги у Джиакано. Мне доводилось прикрывать одного мафиозо на западе. Все стало еще хуже, когда мне перешли дорогу пара ваших детективов под прикрытием. Но я никогда не трогал полицейского, если я знал, кто передо мной, ни в Новом Орлеане, нигде.

Дэн пытался прервать его, но Клет не позволил.

— Выслушай меня. Я заслужил увольнение, а может, и еще чего похуже, а вот Дэйв Робишо — нет. Вы же все вытирали об него ноги, и так и не признаетесь себе в этом.

— Что-то я не слышал, чтобы Дэйв жаловался.

— Потому что он кремень. Но из-за того, что он кремень, вы правее не становитесь.

— Хочу поговорить с тобой кое о чем другом, — прервал его Дэн, — о той ночи, когда завалили Вейлона Граймза и Бикса Голайтли.

— И что?

— Я думаю, это ты сообщил в полицию о выстрелах.

— С чего это ты так думаешь?

— Слушал запись. У тебя что, карандаш был зажат между зубов?

— Так что ты хочешь мне сказать? — спросил Клет.

— Не исключено, что стрелков было несколько.

— Ну-ка повтори.

— Бикс Голайтли поймал пулю двадцать второго калибра. Вейлон Граймз тоже. Но вот выпущены они были не из одного ствола. А вот еще. Тот, кто прикончил Фрэнки Джиакано на автобусной станции в Бэтон Руж, стрелял из того же оружия, из которого завалили Вейлона Граймза.

Клет собирался уже было покинуть кабинет Дэна, но вновь откинулся в кресле и пустым взглядом посмотрел в окно на пальмовые ветви, шелестящие на ветру.

— Хорошо, значит, два киллера работали вместе. Ну и что с того?

— Может, так, а может, и нет. Патологоанатом говорит, что Вейлон Граймз был мертв как минимум час до смерти Голайтли. Граймза завалили в его квартире. Голайтли в машине. Зачем двум киллерам тусоваться там целый час, чтобы прикончить Голайтли? Откуда им знать, что он придет в квартиру Граймза? Я думаю, что за Голайтли следили.

— Так кто стоит за убийством Голайтли?

— Он сорок лет занимался рэкетом. На нем секс с малолетками и развращение детей в Техасе и Флориде. Он грабил стариков и платил своим шлюхам поддельными купюрами. Труднее сказать, чего он не делал. Вопрос скорее в том, как ему удалось продержаться так долго. Ведь ты же присутствовал при убийстве Голайтли, так?

— Я был неподалеку.

— Так ты расскажешь мне, что ты видел?

— Да какая в этом разница? Мне ноль доверия как со стороны полицейского управления, так и со стороны прокуратуры.

— А что, если я смогу вернуть тебя?

— В полицию?

— Все возможно.

— Увидимся, мне пора.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Нет, с меня должок.

Когда Клет вышел на улицу в хитросплетение тени и солнечных лучей, отражавшихся от зданий, ему показалось, что он слышит музыку, доносящуюся из клубов на Бурбоне, и чувствует запах соленого воздуха с Залива, кофе из «Кафе дю Монд» и цветов, распустившихся на балконах вдоль Роял. А может быть, это просто воображение. В любом случае начало этого потрясающего вечера предвещало еще более приятное продолжение и сулило доступ ко всем дарам, которые способен предложить этот бренный мир.


Немногим позже Клет позвонил Гретхен и сказал ей, что задержится в Новом Орлеане, а в Новую Иберию вернется не раньше утра четверга.

— Ты узнал что-нибудь о «люгере»? — спросила она.

— Да, его хозяин служил в СС в Париже в 1943 году, — ответил Клет. — На этом пока все. Ты там без меня справишься?

— Даже не сомневайся, — заверила Гретхен.

Но той ночью она отправилась в постель с телефоном под подушкой, ее сны скользили гримасой по ее лицу, словно яркий красный фонарь светил в глаза сквозь закрытые веки. Она внезапно проснулась, открыла дверь и выглянула наружу, не понимая, зачем она это делает. Деревья над коттеджем шелестели на ветру, как вдруг небеса прорезала молния, за которой последовал столь оглушительный раскат грома, что вода в канале задрожала как при землетрясении.

На часах было 12:14 ночи, когда телефон Гретхен завибрировал под подушкой. Она села на край кровати, открыла его и прижала к уху, зная, что только один человек мог позвонить ей в этот час.

— Реймонд? — спросила она.

— Тепло. Считай меня преемником Реймонда. Я говорю с Карузо, так ведь? — спросил незнакомый голос.

— Нет, ты говоришь с Гретхен Хоровитц.

— Я видел тебя в Ки-Уэст. Когда порешаем дела, я не против с тобой замутить.

— Я надеюсь, что ты только прикидываешься ублюдком. Потому что, если нет, у тебя будет реальная проблема. Где Реймонд?

— Плывет в Гавану.

— Ты сделал ему больно?

— Я? Я никому не делаю больно. Я просто звоню по телефону. На твоем месте я бы прекратил задавать вопросы и послушал бы.

— Что-то я не расслышала твое имя.

— Марко.

— По голосу не похож ты на Марко. Можно я буду звать тебя просто засранцем?

— Об этом мы поговорим через минуту. У нас для тебя заказ.

— Я уже сказала Реймонду, теперь говорю тебе. Я отныне занимаюсь только антикварным бизнесом.

— Ответ неверный. Ты в деле, и в деле ты останешься. У тебя три цели. Угадай, кто?

Гретхен оставила жалюзи открытыми и сквозь стекло видела листья черных дубов, мерцающих на фоне темного неба в глухих раскатах грома, доносящихся с юга. По ту сторону канала лохматая собака, обмотавшая цепь вокруг железного шеста, тщетно пыталась добраться до конуры, с каждой попыткой лишь отдаляясь от нее. Собака вымокла насквозь и дрожала от страха. Гретхен прокашлялась и сказала в трубку:

— У тебя проблемы со слухом? Я вне игры. Не надо было мне вообще с вами связываться. Но я завязала. А это значит отвали.

— На этот раз сразу трое: Клет Персел, Дэйв Робишо и его дочь, Алафер. Если хочешь, можешь и жену Робишо пришить в качестве бонуса. Можешь сделать так, чтобы все выглядело как несчастный случай, а можешь просто всех покромсать на пятаки, дело твое. Но Персел, Робишо и его дочь должны умереть.

— Кто клиент?

— Ты знаешь, что это против правил, Гретхен.

— Не звони мне больше. И никого сюда не присылай. Если пришлешь, я закопаю их, а потом и тебя.

— Мы заехали к твоей мамаше в «Коконат Гроув». Хочешь с ней поговорить? Но будь терпелива. Она немного не в себе. Думаю, она еще не привыкла к китайскому героину. — Марко оторвал трубку ото рта: — Эй, Кэнди! Это твоя дочь. Она хочет получить твой совет по одному дельцу.

Гретхен слышала, как кто-то неуверенно взял трубку в руки, уронил ее и снова поднял.

— Алло, — сказал заторможенный женский голос.

— Мама?

— Это ты, милая? Я так беспокоилась. Тебе нравится в Новом Орлеане?

— Мама, послушай меня. Тебе нужно сбежать от этих парней. Не принимай от них больше дурь.

— Я уже восстанавливаюсь и колюсь всего два раза в день. Марко сказал, что тебе нужен совет.

— Мама, ответь на мой вопрос, но только «да» или «нет». Ты в Майами?

— Конечно, я в Майами. Я же здесь живу. Именно здесь ты купила мне дом.

— Но ты сейчас не дома. Ты где-то еще. Мне нужно знать, где ты, — сказала Гретхен, — но скажи мне об этом так, чтобы они не узнали. Ты сделаешь это, мама? Скажи мне, как долго ты ехала в машине, пока не оказалась там, где ты сейчас находишься.

Гретхен услышала, как кто-то берет трубку телефона.

— А вот это не самый умный шаг, — хихикнул Марко.

— Нет, это ты ведешь себя как тупица. Я не видела свою мать больше года. И ты думаешь, что я готова пришить троих человек ради кого-то, кого я больше никогда не хочу видеть?

— Хорошая попытка, крошка. Хочешь, я опишу тебе то, что происходит прямо сейчас? Твоя мамочка направляется в спальню с карликом, у которого с собой маленький черный чемоданчик. Он превратит голову твоей мамочки в пинбольный автомат и глазом не моргнет, так как он среди прочего еще и дегенерат. Ты не пугайся, мы за ним пока присматриваем. Но у клиента нет никаких моральных ограничений. Если ты не поможешь нам, твоя мамочка отправится прямиком в большую железную вафельницу. А может, ее переработают на фарш, начнут, например, с ног. А потом отправят тебе запись. Все еще хочешь назвать меня ублюдком? У тебя десять дней, сука.

Он положил трубку. Когда Гретхен закрыла свой мобильный, она почувствовала, как внутри нее все умерло, а лицо онемело, как будто бы ее ужалили сотни шмелей. Она отсутствующим взглядом смотрела в темноту сквозь открытые жалюзи. Псина по ту сторону канала уже не бегала вокруг шеста. И вдруг Гретхен поняла почему. Она сломала себе шею, пытаясь избавиться от цепи.

## Глава 20


К восходу солнца дождь прекратился, и посветлевшее небо наполнилось белыми облаками. Мокрые деревья обливались каплями, падающими на тротуары и собирающимися в лужи у обочины. Я решил пойти на работу пешком, чтобы спокойно и более размеренно подумать об осаждающих меня проблемах. В 11:15 я увидел, как темно-бордовый кабриолет Клета Персела поднимается по подъездной дороге мимо городской библиотеки и грота матери Иисуса. Когда я вышел к нему, все стекла его машины были опущены и он улыбался мне из водительского кресла, его взгляд был ясен, лицо розовело и не несло напоминаний о прошлой ночи. На приборной панели лежала роза бледно-лилового цвета на длинном стебле.

— Не хочешь позавтракать в кафе «У Виктора»? — спросил он.

— Ты что, притащил мне розу?

— Нет, девчонка, с которой я провел прошлую ночь, подарила ее мне. Собственно, ее саму звали Роза.

Я сел на пассажирское сиденье и комфортно откинулся в глубоком кожаном кресле.

— Хорошо выглядишь, — заметили.

— Думаю, если я бы смог прожить без бухла хотя бы три дня, то бы вернулся в ряды представителей человеческой расы. Я разузнал кое-что о «Люгере», который отобрал у Фрэнки Джи. Он принадлежал парню из СС по имени Карл Энгельс. В 1943 году он был в Париже, затем исчез. — Клет выжидающе посмотрел на меня, но я хранил молчание. — И что ты на эту тему думаешь?

— Это уже кое-что.

— И это все, кое-что?

— Я не знаю, что еще сказать.

— Нет, это далеко не все. Да тебе просто не терпится завопить от радости.

Мне вновь пришлось собрать все свои силы в кулак, чтобы не обидеть его, хотя это мне не очень-то удавалось. Клет редко бывал искренне счастлив. Непочтительный, ядовитый юмор и возмутительное поведение, ставшие визитной карточкой его жизни, стали для него суррогатами счастья, хотя и эфемерными, и я отдал бы все за то, чтобы взмахнуть над ним волшебной палочкой и изгнать гремлинов, постоянно подтачивающих хрупкие подмостки его жизни. И тут до меня дошло, что я не только стал жертвой своего старого высокомерия и гордыни, которые заставляли меня считать, будто я могу исправить жизни других людей, но при этом настолько желал защитить чувства друга, что не сумел сразу провести связь между местом происхождения «Люгера» и тем, что я видел в домашнем кабинете Алексиса Дюпре.

— Боже мой, Клет! — воскликнул я.

— Что такое?

Я потер лоб с неистовством человека, у которого в мозгу зажглась лампочка.

— У Дюпре удивительная коллекция фотографий, висящих в рамках на стенах его кабинета. На одной из них итальянские солдаты маршируют через разбомбленную деревню в Эфиопии. На другой изображен замок крестоносцев в пустыне. Также есть снимок Великой Китайской стены и венецианских каналов. Но я все не мог забыть фото защитников Мадрида, которое Роберт Капа якобы подписал для Дюпре. При всем этом я полностью проигнорировал изображение крытого трека в Париже.

— Типа для велогонщиков?

— Да, в Париже был один такой, его использовали для содержания евреев, задержанных СС и французской полицией. Всех деталей я не помню. Но думаю, что фотографии Алексиса Дюпре посвящены попытке гитлеровской Германии и ее союзников захватить мир.

Клет открыл пакетик с полосками вяленой индейки, засунул одну в рот и принялся усердно жевать. Пожалуй, я впервые видел, чтобы Персел в момент умственного возбуждения тянулся не к выпивке и не к сигаретам.

— Просто не могу поверить, что такой человек все это время жил прямо у нас под носом. Он дышит тем же воздухом, что и мы. Об этом даже думать противно. Нужно взять пару бульдозеров и спихнуть его чертов мавзолей в болото.

— Дом-то в чем виноват? — спросил я.

— Подобные места — это памятники всему дурному, что было в истории Луизианы. Рабство, сдача заключенных в аренду, Белая лига, корпоративные плантации, Рыцари белой камелии, элитарные ублюдки, вечно находящие новые способы платить рабочему люду как можно меньше. Сжечь все к чертям собачьим.

— Тогда мы останемся один на один с самими собой.

— Это самая депрессивная мысль из всех, что мне доводилось слышать. Надо бы тебе с Гретхен поболтать.

— А с ней-то что?

— Сам не знаю. Она проснулась такая, как будто попала под грузовик. Я не понимаю ее, Дэйв. В один момент она — прекраснейшая девчушка, в другой — наемный убийца, отправивший Бикса Голайтли на тот свет. Кстати, Дэн Магелли считает, что Вейлона Граймза и Фрэнки Джи пришили два разных стрелка.

— Это мне знать вовсе необязательно.

— С глаз долой, из сердца вон? Умно.

— Нужно отрезать голову змее, — ответил я.

— Алексису Дюпре?

— Ты меня понял.

— И при этом мне нельзя думать о том, как поджечь его дом? Кореш, не ходи никогда к психоаналитику, боюсь, ты сведешь счеты с жизнью после первого же визита.

— А ты думаешь, что напиваться каждый день — это не самоубийство?

— Ты это обо мне? — переспросил Клет.

— Нет, просто ты никогда не прячешь своих чувств и не притворяешься тем, кем ты не являешься. У меня же нет твоей искренности. Вот что я хотел сказать.

— Не говори так, приятель, у меня от этого свинец в груди ходить начинает. Он все еще там. И мне плевать, что там болтают врачи. Дэйв, нужно вернуть старые добрые времена. Вот к чему все это сводится. Доживаешь до определенного возраста и возвращаешься туда, откуда все началось. Разве это плохо?

— Томас Вулф давно уже это сказал. Нельзя вернуться в отчий дом.

— Вот теперь мне нужно выпить, у меня печень пересохла. Поехали в «Клементину». Перекусить можно и в баре.

— Нет, не могу, — ответил я.

— Ну, как хочешь, — сказал Клет.

Он завел мотор, удовольствие улетучилось с его лица, а щеки покрылись багровым румянцем, словно у него повысилась температура.

Я проводил друга взглядом, наблюдая, как он едет сквозь неровный солнечный свет, мимо грота и городской библиотеки, затем поворачивает в полуденный трафик на Ист-Мэйн, словно отдавая дань более счастливым и более невинным временам накрахмаленным белым верхом и лоснящимися от полировки боками своего «кадди». Я вернулся к себе в кабинет, открыл «Гугл» и начал вводить слова «Париж», «трек» и «евреи» в разных комбинациях в поисковую строку.


Гретхен Хоровитц не пыталась бороться с природой мира. Она считала, что ни один из тех, кто хочет выжить, не стал бы этого делать. Мир — это гигантская воронка, закрепленная между облаками и преисподней, во вращающемся жерле которой непрерывно вертятся хищники, мошенники, профессиональные жертвы и стадные животные, обожающие маршировать строем. Гретхен не чувствовала жалости или сострадания по отношению к этим людям. Но существовала и пятая группа, чьи тельца были столь маленькими, что они были незаметны в водовороте жизни. Дети не определяли устройство мира и не имели возможности защитить себя от негодяев, охотившихся на них. Гретхен не спекулировала на тему жизни после смерти, возмездия или наказания, которые она могла принести. Вместо этого Гретхен Хоровитц хотела правосудия и максимального физического страдания для тех, кто приносит детям боль, причем уже в этой жизни, а не в следующей.

Даже пуля в лоб для таких людей казалась слишком уж мягкой судьбой. Но если сделать нечто большее, чем просто размазать их мозги по стене, то это дало бы им некую силу. Трое извращенцев, которых она прикончила за насилие над детьми, заслужили свою участь, говорила она себе. Они подписали себе приговор, когда объявили войну беззащитным. Но были еще двое, и эти двое были другими. Она не любила вспоминать о них. Гретхен говорила себе, что они были убийцами, садистами и наемными киллерами, работающими на мафию в Нью-Джерси. Они оба были вооружены и успели выстрелить, прежде чем сами получили пулю. Споры Гретхен с самой собой относительно судеб других людей обычно продолжались всю ночь до рассвета. Женщина по имени Карузо, быть может, и наводила ужас на обитателей преступного мира, но для Гретхен Хоровитц Карузо никогда не существовала.

Гретхен сильно переживала, когда пошатнулась основа ее мира. Она даже точно не знала, в чем заключается эта основа, но она понимала, что основа — это предсказуемость, это значит не позволять другим людям причинить тебе боль. Не нужно ничего усложнять, все должно быть просто, как в этих анонимных группах, проходящих через свои двенадцать шагов. Это означает, что не надо лезть в проблемы других людей. Заботишься о себе, прикрываешь свой тыл и проводишь черту на песке, через которую никому не дозволено переступать. Ну а если кто-то начинал лезть тебе в душу, надо было просто взять его за яйца. Если он делал еще одну попытку, это становилось последним, что этот человек делал в своей жизни. А в промежутках можно было сделать и что-то хорошее. Например, найти младенцев, детей или девчонок, связавшихся с плохими парнями, причем не просто с сутенерами или наркоторговцами, а с теми, кому они доверяли и кто выкинул их, как использованную салфетку. И последнее — если ты находишь настоящего друга, человека бесстрашного и преданного, ты никогда не можешь его подвести, какую бы цену ни пришлось за это заплатить.

Гретхен часто ловила себя на том, что ей хотелось бы, чтобы ее мать уснула от той дряни, что она курила, или от смеси кокаина и виски, которой она кололась, и не проснулась. Кэнди Хоровитц променяла детство своей дочери на наркоту и никогда никого и ничего не жалела кроме себя. Если повезет, тот гном с чемоданчиком просто перегрузит ее сердце, и она упокоится с миром, которого так и не смогла найти при жизни. Ведь это гораздо более подходящий способ уйти в мир иной, нежели плыть в вечность на крыльях ангелов, оставляющих за собой шлейф из героина. Это жестокая мысль, подумала Гретхен. Ее мать была ребенком, ничем не отличающимся от беззащитной девочки, которой была Гретхен, когда над ней измывались не менее полдюжины из ухажеров ее матери. А теперь Кэнди Хоровитц была в руках человека, сказавшего ее дочери о том, что засунет ее в мать в мясорубку или в железную вафельницу.

Гретхен выехала на четырехполосное шоссе в направлении Нового Орлеана. Пикап «Форд», купленный у Ти Куна, был просто сказкой — крыша была опущена так, что окна смотрелись как бойницы в пулеметном дзоте, кузов опущен на раме чуть ли не до земли, двигатель «Мерк» тюнингован двойными карбюраторами и проточенным распредвалом с фрезерованными кулачками. Двойные голливудские глушители, вероятно, были намеренно наполнены моторным маслом для того, чтобы науглеродить фильтры и достичь глубокого рычания, эхом отскакивающего от асфальта, словно мягкий гром. В Морган-сити она застряла за двумя грузовиками на высоком мосту через реку Атчафалайа. Наконец-то между двумя полосами появился узкий просвет, Гретхен резко переключилась на вторую передачу и вдавила педаль газа в пол, обойдя тяжеловозы так резко, что оба водителя инстинктивно вильнули в стороны. Меньше чем через десять секунд грузовики в зеркале заднего вида превратились в маленькие игрушки.

Через два часа она была в хостеле «Джо и Фло Кэндллайт», где она арендовала сейфовый ящик, неподалеку от Квартала. Из ящика Гретхен достала коробку, села в пикап и отправилась по шоссе I-10. Спустя несколько минут она вновь была на дороге, ведущей к четырехполоске, направляясь в сторону Новой Иберии под звуки хромированного двигателя «Мерк», гудящего, словно швейная машинка. Чуть дальше, где дорога пересекала мили затопленных лесов, а болотистая поверхность была покрыта молочно-зеленой пленкой морских водорослей, она сняла крышку с коробки и засунула руку внутрь. Она почувствовала твердую угловатость автоматики двадцать второго калибра и девятимиллиметровой «беретты». Она также нащупала глушитель для двадцать второго калибра, обоймы и коробки с патронами для обоих пистолетов. В коробке лежали ее старые друзья. Они не спорили, не настаивали и не судили. Они делали то, что их просили, и становились продлением ее собственной воли. Один киллер в отставке в Хиалее однажды сказал ей:

— Твоя задача — это не твоя цель. Твоя задача — контролировать то, что происходит вокруг тебя. Правильное использование ствола дает тебе этот контроль. А после этого твой личный выбор — это твой личный выбор.

— А чем ты занимался до того, как стал наемником, Луи? — спросила тогда Гретхен.

— Смотрела «Банду, не умевшую стрелять»?

— Да, Джерри Орбах играл там Джо Галло.

— Помнишь того льва, которого Джо держал в своем подвале, они еще приковали его к цепи на автомойке? Я ухаживал за львом. Я участвовал в этой истории, — ответил Луи.

Но ни ее пальцы на маслянистой прохладе оружия, ни воспоминания о юмористе-наемнике из Бруклина не могли избавить Гретхен от тошноты в желудке. Хотя нет, слово «тошнота» даже близко не описывает то чувство бесконечного опустошения, которое, казалось, прогрызалось наружу через ее тело. Она с трудом сжала руль в непослушных, твердых и сухих ладонях. Из зеркала заднего вида на нее смотрело серое и незнакомое лицо, она внезапно почувствовала запах собственного пота. Гретхен понимала, что, если остановится поесть, ее непременно вырвет. Она думала, что ничего хуже детства с ней уже никогда не произойдет. Ее жизненные альтернативы представляли собой множество дверей, и каждая из них вела в преисподнюю. Она могла либо сделать то, что ей приказал человек, называющий себя Марко, либо стать повинной в смерти собственной матери, причем смерти ужасной. Оружие Гретхен, а им она не только умела пользоваться, но и пыталась контролировать окружающий мир, стало ее же ловушкой, которая вот-вот должна была лишить ее души, захватив с собой жизни ее матери, Дэйва и Алафер Робишо и Клета Персела, лучшего из известных ей людей, чья доброта, казалось, сквозила в каждом его движении, каждом прикосновении и каждом проявлении заботы. Его бескорыстная привязанность к ней, казалось, не имела источника или объяснения. Ему ничего не нужно было от нее, и он не злился, когда она злилась на него. Его поведению не было никакого объяснения. Привязанность Клета к ней можно лишь сравнить с привязанностью отца к дочери, но при этом она не имела с ним никакой кровной связи. Почему же все это происходит именно с ней?


Когда Гретхен припарковалась у мотеля на Ист-Мейн, с неба срывались последние капли осеннего дождя, дым от барбекю Клета висел высоко в деревьях, а подъездная аллея была украшена россыпью красных и желтых листьев болотного клена. Ростбиф на гриле превратился в кусок угля. Она выключила зажигание, взяла коробку с пассажирского сиденья и отправилась к коттеджу Клета. Жалюзи были наглухо задраены, а серый воздух внутри наполнен запахом заплесневелых полотенец вперемешку с тестостероном и пивом, засохшими на пропитанных потом простынях. На журнальном столике покоилась бутылка мятного шнапса и полбутылки «Карта Бланка». Клет в трусах и майке спал на диване, лежа на боку и накрыв голову подушкой. Рубашка и брюки валялись на полу.

Гретхен села в кресло рядом с диваном, достала автоматику двадцать второго калибра и прикрутила к стволу глушитель. У нее шумело в голове, сердце тяжело стучало, рукоять пистолета вдруг стала скользкой во вспотевшей ладони. Дыхание Гретхен было столь громким, а во рту пересохло настолько, что она боялась разбудить его скрипом языка о сухие десны. Она опустила пистолет за спину и прикоснулась к спине Клета.

— Это я, — прошептала она.

Клет Персел не шелохнулся.

— Это Гретхен. Просыпайся! — повторила она.

Когда Клет опять не пошевелился, она вдруг почувствовала иррациональный приступ злости и нетерпеливости по отношению к нему, словно это он был повинен во всех ее проблемах и заслужил все, что с ним может произойти. Ее сердце тяжело стучало, ноздри раздулись в страхе и волнении. Она схватила его плечо левой рукой и резко встряхнула. Кожа мужчины была горячей и маслянистой, покрытой бусинами пота. Он стянул подушку с головы и взглянул на девушку через плечо затуманенным взглядом.

— Что стряслось? — спросил он.

— Опять нажрался?

— Да, денек не удался, да и ночка так себе. Пора бросать, — ответил он. Клет перевернулся на диване и приподнялся на локте. — Сколько времени?

— Забудь про время.

— В чем дело, Гретхен? Что у тебя там в руке?

Она подняла пистолет над матрацем.

— Это ствол, из которого я пришила Бикса Голайтли. На мой шестой день рождения он попросил меня прийти на кухню и помочь ему приготовить лимонад. Мать только что ушла в магазин за пирогом. Он расстегнул ширинку и прижал член к моему лицу. Он сжал мою голову так сильно, что я думала, что у меня треснет череп. Бикс сказал мне, что, если я буду плохой девочкой и расскажу маме, что мы сделали, и он именно так сказал: «что мы сделали», он вернется в Майами и похоронит меня на заднем дворе. Я никогда не знала его полного имени, не знала, откуда он. В начале этого года он был на бегах в Хиалее с прочим сбродом. Они сказали ему, что я исполняю заказы для мафии. Он так и не провел никаких параллелей между мной и той маленькой девочкой, которую изнасиловал. Мне потребовалось много времени, чтобы поквитаться с ним, но я это сделала. Что ты думаешь об этом, Клет?

Персел теребил простынь, его лицо посерело, губы внезапно пересохли.

— Думаю, ничего в этом страшного нет.

— В том, чтобы пришить парня?

— В том, чтобы пришить парня, заставившего маленькую девочку заниматься с ним оральным сексом в ее день рождения и угрожавшего ее убить. Что ты собираешься делать с этим стволом?

— Использовать его.

— На ком? — спросил он.

— Мишеней хоть отбавляй.

Клет сел на диване и взял пистолет из рук Гретхен. Обоймы в нем не было. Персел передернул затвор, но патронник тоже был пуст.

— Ты пришила Фрэнки Джиакано и Вейлона Граймза?

— Нет. И Голайтли, и Граймз и Джиакано были приговорены. Я прикончила Голайтли, но деньги за него не взяла. Я не знаю, кто застрелил тех двоих.

— Ты знаешь, кто я?

— Мужик, воняющий так, как будто пил последние двадцать четыре часа.

Клет открутил глушитель от пистолета и протянул ей то и другое.

— Что у тебя там еще в коробке?

Девятимиллиметровая «беретта», набор для чистки оружия, несколько запасных обойм и коробок с патронами.

— Я твой старик. Вот кто я такой, — ответил он.

— В смысле? Парень, что ли?

— Я твой отец.

Гретхен почувствовала в сердце резкую боль, которая паутиной пронзила всю ее грудь и, казалось, выдавила остатки кислорода из легких. Она почувствовала, как дернулась ее бровь и потемнело в глазах.

— Такими вещами не шутят.

— Я не шучу.

— Мой отец погиб во время «Бури в пустыне».

— Ты загремела в малолетку, когда тебе было пятнадцать, потом оказалась в приемной семье. Твоя мать тогда сидела в Майами-Дэйд. Я провел анализ твоей крови. Не было никаких сомнений в том, что я твой отец. Но ты сбежала из приемной семьи, прежде чем я мог оформить опекунство. Я дважды пытался найти тебя самостоятельно, затем нанял частного детектива в Лодердейле, но след оборвался на бегах в Хиалее. Ты там лошадей после скачек в стойла уводила, верно?

— Да, и конюхом работала, и в торговых палатках, — ответила Гретхен.

— Ты считаешь, что я тебя обманул?

— Не знаю, как это назвать. Я даже не могу описать, что я сейчас чувствую, — прошептала девушка.

— Я видел, как ты прикончила Голайтли. Я сообщил в полицию о том, что слышал выстрелы, но тебя не сдал. После того, как ты принесла мне мою зажигалку, я решил, что ты убежишь, если я скажу тебе, что был в Алджирсе в ту ночь, когда завалили Голайтли и Граймза. Я знал, что, если бы ты снова исчезла, я бы никогда не нашел тебя. Гретхен, тебе досталось гнилое детство. Спросить меня, так ты не виновата ни в чем из того, что ты делала. Если кто-то за это и отвечает, так это я. Я был копом, сидящим на бухле и таблетках. Я брал на лапу у мафии и пользовался твоей матерью. Кэнди сидела на героине, когда ей было еще девятнадцать, но вместо помощи все, что я ей дал, это беременность. Если ты скажешь мне, что не хочешь, чтобы такой сукин сын был твоим отцом, я это пойму.

— Ты не сукин сын. Не говори так.

Персел дотянулся до брюк, лежащих на полу, встал с дивана, повернувшись к ней спиной, начал одеваться.

— Почему ты плачешь? — спросил он.

— Я не плачу. Я никогда не плачу.

— Наш ужин, наверное, уже сгорел. Пойдем в «Патио», будет нам на ужин этуфе.72 Лучшей дочери, чем ты, желать просто невозможно. У тебя есть характер и нет страха. А если кто-то с этим не согласен, будет иметь дело со мной.

Гретхен сидела, обняв колени руками и опустив голову, чтобы он не мог видеть ее лицо. Она вытерла влажные глаза рукой.

— Тебя заказали. Тебя, Дэйва Робишо и Алафер и, возможно, миссис Робишо. У них моя мать, Клет. Мне дали выбор — либо выполнить заказ, либо они замучают мою мать до смерти.

— От кого заказ?

— От парня по имени Марко. Он не имеет значения. Заказ мог прийти от кого угодно и откуда угодно. Заказ обрабатывается в Джерси, в Майами или в Сан-Диего. Люди посередине цепочки ведут дела посредством почтовых ящиков или электронных сообщений. Прямо сейчас они накачивают мою мать тяжелой дурью, и это может ее убить.

Гретхен ждала, что он заговорит. Вместо этого Клет Персел сел на диван и уставился в пол.

— Где они схватили Кэнди?

— Наверное, в ее доме в Коконат-Гроув. Ты собираешься сказать Дэйву Робишо и Алафер? — спросила она. — Не хочу даже думать об этом. Алафер заступилась за меня. Она врезала Варине Лебуф по морде за меня.

Клет поднял взгляд на дочь. В его взоре сквозила бездонная печаль.


В офисе я начал интернет-поиск по истории парижского трека в надежде обнаружить связь с офицером СС Карлом Энгельсом. Какая-то информация находилась легко, какая-то с трудом, в других случаях мой поиск заводил меня в тупик. Название трека в Париже было «Вель де Хив», и это место стало известным как первая остановка для евреев на их пути в лагерь в Драней или перед погрузкой в товарные вагоны, доставлявшие их в Аушвиц.73 Многие из найденных мной фотографий были настолько ужасны и бесчеловечны, что я невольно задумался о том, какие же демоны могут прятаться в человеческом обличье. Я не обнаружил ничего, что могло бы связать имя Карла Энгельса с треком в Париже, лагерями в Дранси и крематориями Аушвица.

Вернувшись домой позже тем же вечером, я продолжил поиск с домашнего компьютера, но решил изменить подход. Я не стал искать информацию о Карле Энгельсе и вместо этого постарался найти людей, которых он мог знать или под чьим командованием он мог делать свои темные дела. Я просмотрел фотографии Адольфа Эйхмана и Райнхарда Гейдриха.74 Я изучил списки тех, кого судили на Нюрнбергском трибунале, и тех, кто бежал от правосудия в Южную Америку. Я прочел, казалось, бесконечные описания их жизней. Большинство из них были воспитаны родителями — лютеранами или католиками в семьях среднего класса. Их прошлые жизни, до вступления в СС, характеризовались серостью и неудачами. То, как они потом позировали перед камерами на фоне колючей проволоки, на которой висели тела их жертв, не укладывалось у меня в голове. То, что они позволяли другим снимать, как они расстреливают стоящих на коленях безоружных людей или матерей с детьми на руках, повергло бы в шок любого социопата. Созданный ими мир сегодня существует лишь в киберпространстве, но даже виртуальное его посещение заставило меня содрогнуться.

К 11 вечера я с трудом различал буквы на экране и уже готов был сдаться. Уже собираясь выключить монитор, я вдруг бросил взгляд на фотографию, которой до этого не уделял особого внимания, быть может, из-за того, как на ней были одеты люди. На фотографии Генрих Гиммлер беседовал с тремя мужчинами в деловых костюмах. Они выглядели как люди, собравшиеся на новой стройплощадке для обсуждения какого-нибудь делового предприятия. Они не выглядели ни злодеями, ни хитрецами, ни вообще сколько-то примечательными. В описании фотографии содержались имена Гиммлера и двух других мужчин, имени четвертого не приводилось. Его лицо попало в кадр под углом, но его уверенная и величавая поза была мне знакома. У него была ямочка на подбородке и приятная улыбка. Его профиль был точной копией Алексиса Дюпре.

Я вернулся к рассказам выживших в Аушвице. Многие из них упоминали младшего офицера СС, который был необыкновенно жесток и с особым удовольствием производил отбор заключенных на казнь. Некоторые называли его «светоносцем» из-за того, как блестели его глаза, когда он заносил плеть над головой заключенного, задавая несчастному безобидные вопросы о месте его рождения или о его работе, прежде чем прикоснуться к его брови, словно клеймя несчастного, обрекая его таким образом на крематорий.

Другие заключенные гораздо менее поэтично описывали этого палача. Они просто называли его Люцифером.

— Может, пойдем спать? — спросила Молли.

— Я нашел человека, который может быть Алексисом Дюпре. Он был офицером СС по имени Карл Энгельс. Посмотри на эту фотографию. Слева — Гиммлер. Парень справа похож на Дюпре. По крайней мере, в профиль.

Жена мягко положила руку мне на плечо и всмотрелась в экран. Затем села рядом со мной и пригляделась.

— У него даже ямочка на подбородке, видишь? — вдруг шепнула она.

В первый раз Молли согласилась со мной в отношении возможного темного прошлого Алексиса Дюпре.

— Фамилия Энгельс означает «ангел». Тот парень, что пытался убить меня в Лафайетте, Чад Патин, говорил, что этим островом с «железной девой» заправляет некто по имени Ангел или Анджелле.

— То есть Алексис Дюпре — тот самый парень, кто всем этим заправляет?

— Думаешь, это невозможно? — спросил я.

— За уши притянуто, — ответила Молли.

Я не мог с ней спорить. Дюпре было под девяносто, и у него не было той эмоциональной устойчивости, которая требовалась для управления хорошо организованным преступным предприятием. Даже если он и был Карлом Энгельсом, сейчас я никак не смог бы доказать, что именно этот человек был тем, кого в Аушвице именовали светоносцем.

— Взгляни на ситуацию с другой стороны, — сказала Молли, — ты оказался прав насчет Алексиса Дюпре, а я неправа. Вероятно, он действительно военный преступник. И он доживает свой век. Мы можем только представлять себе, какая судьба ему уготована. Думаю, он узнает, что ад очень похож на Аушвиц, но в этот раз на нем будет полосатая роба.

В таком ключе я об этом не думал. Той ночью я открыл окно в спальне и включил потолочный вентилятор, чтобы ночной бриз скользил по кровати. Засыпая, я слышал ветер в кронах деревьев, слышал, как белки бегают по крыше и дренажный понтон углубляет дно канала. Я проспал до самого утра безо всяких снов.


Ближе к вечеру следующего дня, сразу после очередного слепого дождя и возвращения Гретхен Хоровитц из Нового Орлеана, у дома нарисовался Клет. Он усиленно жевал мятные леденцы, не снимал солнцезащитные очки, был выбрит, причесан и одет в хрустящую гавайку, призванную скрыть, как он растолстел и какую все возрастающую боль приносят ему похмелья. Но когда он вошел в дом и снял очки, кожа вокруг его глаз была бело-зеленой и он постоянно моргал, как будто кто-то резко посветил ему фонариком прямо в зрачки.

— Где Молли и Алафер? — спросил он.

— В «Винн-Дикси»,75 — ответил я.

— Я должен тебе кое-что рассказать.

— Что, все совсем плохо? — теперь пришла моя очередь задавать вопросы.

— У тебя есть что-нибудь выпить? Я себя чувствую так, словно у меня начался почечный камнепад.

Я налил ему стакан молока, разбил в него сырое яйцо и добавил ванильного экстракта. Он сел у столика и послушно выпил.

Окна были открыты, чтобы впустить в дом вечернюю прохладу, в ветвях деревьев начали загораться первые светлячки, но ничто не давало Клету облегчения от тех страданий, которые он, очевидно, испытывал.

Он рассказал мне все, в чем Гретхен Хоровитц ему призналась — от заказа на Бикса Голайтли до карьеры в качестве наемного убийцы, от похищения ее матери и до заказа на меня и мою семью, который Гретхен должна была выполнить.

Поначалу я почувствовал только злость. Злость по отношению к Гретхен, к Клету и к самому себе. Затем я почувствовал себя неисправимо глупым и использованным. А еще ощутил безымянный и всепоглощающий страх, страх, который сложно описать, так как он иррационален и исходит из глубины души. Такое чувство испытываешь, когда кто-то неожиданно выключает свет в комнате, погружая тебя в темноту, или когда самолет попадает в воздушную яму и падает в нее так быстро, что не слышен даже звук двигателей. Страх, который ощущаешь, когда атавистический голос внутри тебя шепчет, что зло не только реально, но и стало столь всепроникающей частью твоей жизни, что уже ничто на белом свете не может тебя спасти.

Закончив рассказывать мне вещи, о которых, я так думаю, Клет Персел никогда не планировал говорить со своим лучшим другом, он встал из-за стола и, не глядя в мою сторону, налил себе еще молока и добавил туда остатки ванильного экстракта, вытряхнув последние капли из маленькой бутылочки.

— У тебя ничего покрепче нет? — спросил он.

— Нет, да я бы и не дал тебе, если бы было.

— Тогда сделай мне одолжение, возьми и пристрели меня, — попросил он.

— Думаешь, мать Гретхен держат в Майами? — спросил я.

— Сомневаюсь, — он попытался выдержать мой взгляд, но отвел глаза, — хочешь обратиться в ФБР?

Я одарил друга долгим и пристальным взглядом, и вовсе не для того, чтобы его смутить. Я знал, что и у этой проблемы должно быть решение, но не знал, в чем оно заключается. Как только мы привлечем ФБР, они закроют Гретхен Хоровитц и заказ на нас окажется в других руках. К тому же велик шанс, что Клет Персел сядет за пособничество в совершении преступления. И даже после всего этого мы все равно ничего не добьемся и должны будем надеяться только на себя самих. Думаете, это преувеличение? Спросите любую жертву насильственного преступления или любого свидетеля обвинения в деле, связанном с мафией, что они думают о своем опыте общения с системой уголовного правосудия. Спросите их, насколько защищенными они чувствовали себя после этого и как часто они спокойно спят всю ночь. Спросите у них, каково это — быть в страхе двадцать четыре часа в сутки.

— Мне нужно рассказать об этом Молли и Алафер, узнать, что они думают, — сказал я.

Я видел, как Клет пытается контролировать свои эмоции. Его шея горела от бритвы, белки глаз испещрены мелкими розовыми сосудами, а кожа вокруг рта напоминала рыбье брюхо. Думаю, он не находил себе места от чувства стыда и запутанности, которые обуяли его, и не мог не спрашивать себя о том, закончит ли когда-либо платить по счетам за ошибки, совершенные многие годы назад.

— Что бы вы ни решили, я с вами, проговорил он.

— Гретхен не знает, откуда пришел заказ?

— Сам знаешь, как это работает. Они используют морально неустойчивых людей, которые просто делают работу, а затем в половине случаев избавляются от них. — Персел замолчал, как будто ему было трудно говорить то, что он собирался сказать, — Гретхен не выбирала тот мир, где родилась. Об нее тушили сигареты, когда она была еще младенцем, и все потому, что там не было ее отца, чтобы защитить ее. На шестой день рождения Бикс Голайтли принудил ее к оральному сексу. Есть ли кто-то в своем уме, кто поверит в то, что такой ребенок вырастет и станет нормальным? Я думаю, просто удивительно, насколько порядочным человеком она выросла.

Его глаза увлажнились, голос был настолько сдавлен, что я не мог разобрать некоторых слов.

— Давай пройдемся, — предложил я.

— Куда?

— За мороженым.

— Дэйв, мне искренне жаль, что все так получается. И Гретхен тоже.

— Клет, не рассказывай мне о проблемах своей дочери. Мне и своих хватает.

— Я просто говорю тебе все как есть. Гретхен тоже человек. Не будь к ней так строг.

— А вот это сделать уже непросто, — ответил я.

Клет посмотрел на меня удивленным взглядом, полным боли.

Я видел, как солнечный свет растворяется в тени деревьев, и слышал, как лягушки квакают на канале. Мне хотелось выйти на задний двор, завернуться в плед и пригласить в сумерки уходящего дня Молли, Алафер и Клета. И тогда, может быть, я забуду обо всем, что происходило вокруг нас. Вместо этого я сказал:

— Прорвемся. Мы всегда прорываемся.

— Кстати, забыл тебе кое-что сообщить. Я смотрел телевизор, пока одевался перед тем, как прийти к тебе. Там был репортаж об одном британском нефтянике, который будет выступать с речью в Лафайетте, и на одном из кадров он был с Ламонтом Вулси, тем альбиносом, что ошивается у телепроповедника.

— Так что насчет нефтяника?

— Я видел его раньше. На записи Варины Лебуф, ответил он. — Закончив ее пялить, он сразу кинулся причесываться, голышом. При этом смотрел прямо в камеру. На ум сразу приходят два слова: «нарцисс» и «мешок дерьма». Может, стоит его навестить?

## Глава 21


Я позвонил в полицейское управление и договорился поставить перед своим домом полицейский автомобиль — в одни часы с патрулем, в другие без. Время от времени машину должна была сменять другая, припаркованная неподалеку. Таким образом, любой человек, наблюдающий за нашим домом, пришел бы к выводу о том, что обитавшие в нем люди находятся под охраной полиции двадцать четыре часа в сутки.

Затем я отправился в «Винн-Дикси», нашел Молли и Алафер и отвез их домой. Мы втроем сели на кухне, и я пересказал им всю нашу беседу с Клетом Перселом. Алафер начала срочно проверять почту, которая, по-видимому, была для нее важнее нашего разговора. Молли открыла банку с кошачьей едой, принесла Снаггса и Треножку, покормила их на газете, затем налила миску воды и поставила рядом с едой. Хвост Снаггса ни на минуту не останавливался все время, пока они с Треножкой ели.

— Клету очень жаль, что все так, и мне тоже, — сказал я.

— Клет — ходячие неприятности, и он никогда не изменится. Вопрос в том, что нам теперь делать, — сказала Молли, — ты уже говорил с Хелен?

— Пока нет, — ответил я.

— А когда собираешься?

— Завтра утром.

— Не вини себя, Дэйв. Ты думал, что помогаешь Клету. Пришло время ему отвечать за свои поступки.

— Думаю, у него не было особых альтернатив.

— У Хелен наверняка будет что сказать на эту тему, — заметила Молли.

Я не хотел даже думать о предстоящем разговоре с Хелен Суле. Она с крайней терпимостью относилась ко мне и Клету, а теперь мне предстояло рассказать ей о том, что дочери Клета приказали убить старшего детектива по расследованию убийств из ее управления, причем вместе с семьей.

— Кто-то думает, что мы с Клетом владеем некой информацией, которой у нас на самом деле нет, — произнес я, — и я не уверен в том, что нас заказали из мести или что заказ исходит от семейки Дюпре или Варины Лебуф. Я думаю, что мы никогда не встречали людей, стоящих за этим.

— Гретхен старалась сорваться со своего поводка, — сказала Алафер. Мы с Молли посмотрели на нее. — А теперь те, на кого она работает, пытаются избавиться от нее. И пока что используют ее для того, чтобы создать максимум неприятностей для Клета и Дэйва и заставить нас всех бегать кругами.

— Кто же это?

— Кто-то, кто может потерять большие деньги, — ответила дочь.

Вот как бывает, когда твой ребенок оканчивает университет со степенью в области криминалистической психологии.

— Помнишь, что изначально сказала тебе Ти Джоли? — спросила Алафер. Она сообщила, что знает опасных людей, которые обсуждают центраторы.

— Да, их используют в установке бурильного молотка на буровом станке. Все это знают, — ответил я. — Они фигурируют как часть исков, поданных против двух или трех компаний, ответственных за выброс нефти.

— Я думаю, что все здесь сводится к нефти, абсолютно все, — сделала вывод Алафер.

Умница дочка.

— Они недооценивают Гретхен Хоровитц, — продолжила она, — не того человека они выбрали себе во враги.

— Не подпускайте Гретхен Хоровитц на пушечный выстрел к моему дому, — прошептала Молли, — если я ее увижу, я выдеру ей все волосы. И пожалуйста, передайте ей это от меня.

На этом мы и закончили, споря друг с другом, позволив чужому злу вторгнуться в наш дом и нашу семью.


Кроны деревьев потемнели, и электрические фонари в парке бросали отблески на поверхность канала, полного глины и поломанных веток. В тишине я слышал далекую перекличку гусей и чувствовал запах нефти. Ветер вдруг подул с севера, принеся с собой холод, которого не было еще буквально несколько минут назад.

Я отправился к Клету в мотель. Навороченного пикапа Гретхен там не было, и я обрадовался, что мне не придется с ней видеться. Ее детство было поистине ужасным, но то же самое можно сказать и о многих других людях, которые не стали впоследствии наемными убийцами. К подобному выводу о человеческом поведении рано или поздно приходит практически каждый сотрудник правоохранительных органов, хотя причины, стоящие за этим, абсолютно прагматичны. Если полицейский начнет воспринимать вопросы морали как нечто относительное, значит, ему нужно сменить работу. Мы отправляем за решетку худосочных восемнадцатилетних пацанов, бросая их на произвол судьбы. Иными словами, заслуживает ли подобный мальчишка того, чтобы его бросал на колени в душевой и заставлял поднимать мыло любой оголодавший членоносец? А был ли у этого парня выбор? Относятся ли к нему в системе так же, как относились бы к богатенькому сыночку? В действительности ли система служит всем и обращается со всеми одинаково? Поверит ли в это хоть кто-нибудь в здравом уме?

Мне доводилось присутствовать при смертной казни пяти человек: троих на электрическом стуле, двоих путем инъекции. Я не называл их заключенными или убийцами. Когда смотришь, как они умирают, они становятся людьми. Возможно, они заслуживают даже еще более жестокую судьбу, чем ту, что ты наблюдаешь. Но когда ты видишь, как все происходит перед тобой, когда чувствуешь вонь их одежды и замечаешь неподдельный страх в их глазах, когда видишь их побледневшую за время заключения кожу и незащищенность их наголо выбритых затылков, они становятся людьми, не столь уж и отличающимися от тебя или меня, если только что-то внутри нас уже не умерло и не превратило нас в тех, кем мы никогда не хотели быть.

Что я пытаюсь сказать? Где-то глубоко внутри я верил в обоснованность желания Клета защитить свою дочь, ведь упади игральные кости иначе, и я мог быть таким же, как она.

Персел открыл дверь, держа в руках сэндвич с сыром, салатом и помидором, его рот был полон, словно он запихнул туда бейсбольный мяч.

— А что тот британец делал в Лафайетте? — спросил я с ходу.

— Рассказывал людям о том, что нефть на вкус как шоколадный сироп, — ответил Клет.

Я зашел в коттедж и сел. У меня было такое ощущение, будто за последний час я постарел лет на десять.

— А где Гретхен?

— Если хочешь, обыщи дом.

— Это еще что за ответ?

— Я тут кое о чем помозговал, сообщил Клет. Я сделаю все, что нужно, чтобы защитить ее, но не исключено, что уже слишком поздно. Может быть, она уже пострадала сверх меры, да и я, пожалуй, тоже. Это, кстати, относится и к тебе, кореш. Да, ты трезв, но в тебе гораздо больше моего, чем ты готов признать. Мы везде не к месту, и все это знают, кроме нас самих. Может, не нужно нам было выживать тогда, в перестрелке у канала.

Я поставил локти на стол и положил голову себе на ладони. Мне показалось, что что-то перерубило мой зрительный нерв, и я не мог толком рассмотреть Клета и комнату.

— У кого играет эта песня?

— Какая песня? — ответил он.

— Это Джимми Клэнтон, «Это просто сон». Ты что, не слышишь?

— Нет, все, что я слышу — это понтон, углубляющий дно канала. У тебя что, галлюцинации?


Варине Лебуф хорошо удавалось все, за что она бралась, будь то любовь, война или обман. Никого из ее кавалеров нельзя было назвать глупцом, но при этом большинство из них, как бы сильно они ни пострадали от нее, возвращались снова и снова, и я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из них пожалел о своем выборе. Когда в десять минут двенадцатого ночи на моей кухне раздался телефонный звонок, она была на пике способностей.

— Ты должен мне помочь, — ее голос был напряжен до упора, — я знаю, что это звучит чудовищно, но я также знаю, что ты умеешь прощать и никогда не отвернешься от человека, которому искренне требуется твоя помощь и понимание.

Я лихорадочно пытался найти, что ей ответить.

— Алло, ты там? — спросила Варина.

— Да, я здесь, и уже весьма поздно, — ответил я.

— Мой отец напился и твердит, что это ты отправил девку Хоровитц к нам в дом. Он говорит, что видел, как она парковалась неподалеку сегодня после обеда.

— С чего мне подсылать Гретхен Хоровитц к вашему дому?

— Мой отец ведет себя все более и более иррационально. Он терпеть тебя не может, потому что ты образован и получал повышения по службе в полиции, а, по его мнению, все это должно было достаться ему. Он считает, что ты с той чернокожей полицейской специально унизили его перед коллегами.

— А сейчас он где?

— Не знаю. У него пистолет. Я не хочу, чтобы он пострадал. Он назвал тебя любителем ниггеров и ушел. Я боюсь, что он может сделать что-то плохое.

— Позвони в «911» и сообщи об этом.

— Дэйв, если он отправится к той чернокожей полицейской, кто-нибудь из них умрет.

— Если честно, мне плевать, что произойдет с твоим отцом, Варина. Он невежественный, глупый человек, расист и любитель наехать, он развлекался тем, что домогался негритянок, а потом сажал их в тюрьму и избивал их мужей. Его грех — не в его невежественности или глупости, а в том, что он сознательно остается непробиваемым дураком. Я кладу трубку, а потому звони-ка ты лучше в «911». И вычеркни мой номер из своей записной книжки.

— Мой отец — больной старик. Да что с тобой такое, в конце концов?

— Со мной все в порядке. Спасибо, что спросила.

Моя рука с трубкой телефона уже зависла над аппаратом, когда я вновь услышал ее голос, на этот раз громче, как будто ее намерения, какими бы они ни были, резко изменили направление, и она перешла на повышенную передачу:

— Клет Персел предал мое доверие и украл кое-что из моего дома и из моей квартиры. Я думаю, ты знаешь, о чем я говорю.

Я вновь поднес трубку к уху.

— Клет вовсе не всегда мне исповедуется.

— Не ври. У меня были некоторые видеозаписи, и это не предмет для гордости. Но я никогда не использовала это против кого-либо. Было двое мужчин, пытавшихся вымогать у меня деньги. Один из них привлек меня в качестве третьей стороны в бракоразводном процессе. Вот я и решила подстраховаться, вот и все!

— Ты послала кого-то взломать офис Клета.

— Что за глупости?

— У твоего отца на брелоке для ключей рыба-пила. Я думаю, что этот брелок дал ему Алексис Дюпре. Я также думаю, что Алексис Дюпре — нацистский военный преступник, а твой отец восхищается им и видит в нем родственную душу. Только Джессе Лебуф наконец-то понял, что в глазах Дюпре он не более чем шестерка. Где Ти Джоли Мелтон, Варина? Зачем вам нужно было убивать Блу?

— Дэйв, я бы разозлилась, но, если говорить объективно, ты даже этого не стоишь. Боже мой, и что я в тебе находила?


Я позвонил Клету в шесть утра, разбудив его.

— Где Гретхен? — спросил я.

— Думаю, она улетела в Майами, — ответил он.

— Варина Лебуф говорит, что ее отец видел Гретхен вчера в Сайпермор-Пойнт.

— Это не исключено.

— Что она задумала, Клет?

— Она хочет найти свою мать.

— Сегодня утром я собираюсь поговорить о ней с Хелен.

Я слышал, как он тяжело вздохнул:

— А никакого другого способа решить этот вопрос нет? — наконец выдавил он.

— Нет.

— Один мой знакомый частный детектив в Лафайетте нашел британского нефтяника. Его зовут Хьюбер Доннели. Он и Ламонт Вулси остановились в мотеле на Пинхук Роуд в Лафайетте.

— Я позвоню тебе, как только поговорю с Хелен.

— Что бы ни произошло, Гретхен остается моей дочерью.

— Я не знаю, как мне на это реагировать.

— Как хочешь, — ответил он и повесил трубку.


Мы с Молли завтракали на кухне, а Алафер в своей спальне работала над новым романом. Окна были распахнуты, утро было прохладным и свежим, воздух пах черноземом и ночной прохладой, а в тени начинали распускаться цветы. Я слышал, как Алафер печатает на старой машинке «Смит Корона», которую я подарил ей на восьмилетие. Моя дочь очень странно писала свои книги, я этого никак не мог понять. Она просыпалась посреди ночи и писала от руки в тетради, утром перепечатывала все на «Смит Короне», а затем заново набирала текст на компьютере. Когда я спросил ее, зачем она это делает, она ответила: «Текст для меня плох до тех пор, пока я не уверена в том, что каждая точка и запятая находятся на своем месте и что ни одно из использованных мною слов нельзя выкинуть».

— Кто звонил вчера вечером? — спросила Молли.

— Варина Лебуф. Сказала, что ее отец напился и отправился меня искать. Я не принял ее всерьез. Вся эта компания на плантации «Кру ду Суд» напоминает мне клубок гадюк. Их схемы, какими бы они ни были, разваливаются на глазах, и Варина пытается спасти свою шкуру.

— А с чего ее отцу на тебя охотиться?

— Много лет назад кто-то научил его ненавидеть себя и обвинять в своих неудачах людей другой расы и всех, несогласных с ним… Какое хорошее утро. Давай не будем говорить об этих людях?

— Придется.

— Нет. Это все равно что читать Библию, — ответил я, — мы знаем, чем закончится последняя глава — хорошие парни победят.

— Но ты пропустил ту часть, где половина Земли будет уничтожена.

— Не бывает идеальных историй, — ответил я.

Мы засмеялись так, как смеялись тогда, когда у нас не было никаких забот. Мы разделили на двоих плюшку с корицей и допили кофе с горячим молоком. Затем отправились на прогулку и дошли в сопровождении Снаггса и Треножки до края Байю-Тек. Поднимающийся от воды воздух был холодным и освежающим, а свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев над нами, падал, словно волшебная пыльца. Над каналом не раздавалось ни единого звука, даже разводной мост на Берк-стрит хранил молчание. Молли нежно взяла меня за руку, и мы тихо наблюдали, как лещ кормится среди приобретавших коричневый цвет кувшинок, краешки которых постепенно высыхали и скручивались над водой. Я подумал, сколько же осталось недель до прихода серой, дождливой луизианской зимы, раздевающей догола дубы и ореховые деревья и покрывающей окна туманом, который мог быть столь же холодным и мокрым, сколь вода, скапливающаяся в могиле.


На следующее утро в управлении я узнал, что сводная сестра Хелен, Айлин, чуть не погибла в автомобильной аварии в Шривпорте и что моя начальница отправилась присматривать за ней. Я готов был рассказать ей обо всем, что знал о Гретхен Хоровитц и похищении Кэнди, о заказе на меня, мою семью и Клета, но, словно обремененному грехами прихожанину перед закрытыми вратами церкви, мне не с кем было поделиться своим бременем.

Я позвонил Клету в офис.

— Что там с британцем и Ламонтом Вулси? — спросил я.

— Ты как раз вовремя. Я только звонил в Лафайетт. Британец выступает на ленче торговой палаты на Пинхук-роуд, — выложил он, — и знаешь, что еще? Они подают устрицы, которые самолетом доставили аж из залива Чесапик. Никак, заботятся о своем здоровье.

Ресторан располагался в старой части Пинхука, где дубам посчастливилось не встретиться с бензопилой. Их толстые сучковатые ветви длинной аркой вились над двухполосном шоссе, создавая красивый, продуваемый всеми ветрами живой тоннель, находиться в котором было особенно приятно свежим утром, когда солнечный свет мягко пробивался через зеленый навес. В такие минуты можно было поверить в то, что Роберт Браунинг76 был прав, а его противники ошибались, и что Бог действительно был на небесах, и все в нашем мире было в порядке.

Но, к сожалению, далеко не все было в порядке в нашем мире. Огромные нефтяные щупальца, как цветом, так и запахом напоминающие экскременты, тянулись до самой Флориды, и ни один местный житель не верил в байки о том, что естественное биологическое разложение решит эту проблему. Фотографии покрытых гудроном пеликанов, цапель и чаек, чьи глаза едва можно было разглядеть под толстым слоем коричневой жижи, ранили сердца взрослых и заставляли их закрывать детям глаза. Показания навсегда утративших прежний образ жизни рыбаков Луизианы на слушаниях в комитетах Конгресса тоже не вносили оптимизма. Нефтяная компания, ответственная за выброс нефти, потратила около 50 миллионов долларов, пытаясь вытереть свои грязные пальцы о болотные угодья Луизианы. Они нанимали малограмотных чернокожих и белых со щенячьими глазами, чтобы те говорили за них на телевидении. Президенты компании тщетно пытались выглядеть убедительно и гуманно, хотя послужной список их конторы в области безопасности был наихудшим среди всех добывающих компаний, работающих на территории Соединенных Штатов. При всем этом они умудрялись регистрировать свои морские предприятия под флагами таких стран, как Панама. История их геополитических интриг уходила корнями во времена правления шаха Ирана в 50-е годы. Но их еще более серьезной проблемой была их неспособность заткнуться.

Они вводили в заблуждение средства массовой информации, лгали правительству об объеме нефти, вырывающейся из скважины, делали заявления на весь мир о том, как хотят вернуть старую жизнь и какое скромное воздействие окажут миллионы баррелей нефти на побережье Залива. Для средств массовой информации их неспособность слышать полутона была даром божьим. Лучший отдел подбора киноактеров в Голливуде не смог бы подобрать такую бестолковую шайку злодеев.

Мы с Клетом сидели посреди банкетного зала с прямым видом на сцену и длинный, покрытый скатертью стол, где восседали почетные гости. На каждом столе стояла серебряная чаша с водой, в которой плавали камелии. Клет заказал себе «Кровавую Мэри» и миску гамбо из раков, затем наклонился ко мне и показал пальцем на переднюю часть зала.

— А вот и альбинос. А видишь упыря, который только что вошел? Это Доннели. Посмотри на него, сейчас будет обрабатывать зал.

— Тебе откуда знать? — спросил я, пытаясь игнорировать взгляды, которыми нас одаривали сидевшие за другими столиками.

— Я видел его с Вариной, — я посмотрел на Клета в ожидании объяснений, — ты эти записи не видел, — добавил он, — и тебе повезло. А я видел. Поверь мне, этого придурка интересует только одно — как бы и где отполировать свой шест.

Доннели поглощал мясо лобстера, осторожно окуная каждый кусочек пальцами в масло, прежде чем отправить его себе в рот. Его ногти напоминали розовые морские ракушки, волосы были только что подстрижены, напомажены и слегка серебрились у висков. Он выглядел моложавым и здоровым, кожу покрывал ровный загар. Единственным недостатком его образа была кожа, висевшая под челюстью, как будто он не смог до конца скрыть жившего внутри него сибарита.

Доннели вытер руки о салфетку, поднялся и принялся пожимать руки, представляясь людям, сидящим вокруг него, переходя от одного стола к другому, пока не оказался прямо перед нами. Глаза его были серо-голубыми, а рука при пожатии оказалась очень мягкой.

— Очень приятно видеть вас здесь. Надеюсь, вам, господа, понравится мое небольшое выступление, — поприветствовал он нас.

— С нетерпением жду его, — ответил я.

И тут я понял, что он в действительности меня не видит и не слышит. Его глаза фиксировались на людях позади меня, на стене, на пустом месте, но никак не на мне и не на Клете. Он все и всех видел коллективно, как часть цели своего пребывания здесь, но при этом он не видел человека, которому пожимал руку. Было странно протягивать ладонь человеку, которому, я уверен, было наплевать, жив я или мертв, и я задумался о том, как же подобный субъект привлек столь много людей, а также о том, зачем я в принципе держу его руку в своей.

Я слышал, как Клет осушил свою «Кровавую Мэри» до льда и громко поставил бокал на стол.

— Я видел вас в кино, — заявил он, пока Доннели не ушел.

— Прошу прощения?

— Вы в ролевом кино не снимались? Может, в каком-нибудь низкобюджетном фильме независимого продюсера? Уверен, что видел вас в подобном кино, — повторил мой приятель.

— Боюсь, подобного опыта я не имею, — ответил Доннели, — должно быть, вы меня с кем-то спутали.

— Быть может, это была романтическая комедия? — продолжал допрашивать Клет, — нет, я просто уверен в этом. Вот-вот вспомню, подождите секунду. Вы в Тихуане не снимались, нет?

— Очень приятно было познакомиться, — холодно бросил Доннели.

— У вас на задней левой булке, случаем, нет большой родинки? — с расстановкой процедил Клет.

Доннели не остановился, но я видел, как запылала его шея.

— Ты что, спятил? — прошипел я на Клета.

— Сегодня утром я нашел в своем офисе жучок. Хотел донести до него кое-что, — вместо ответа бросил Персел.

— А мне почему не сказал?

— Потому что я не могу доказать, кто его подкинул. А теперь расслабься, — он щелкнул пальцами в сторону официанта и заказал себе еще одну «Кровавую Мэри».

Доннели вернулся в свое кресло и вытер руки мокрой салфеткой. Чуть позже в зал вошли двое мужчин в синих костюмах, солнцезащитных очках и сияющих черных туфлях. Мне показалось, что лица обоих были покрыты косметикой, быть может, для того, чтобы скрыть свежие синяки. Клет толкнул меня под локоть:

— Зацени!

— Вижу. Думаешь это те парни, которым надрала задницу Гретхен?

Он вытащил стебель сельдерея из второго коктейля и принялся его жевать, громко хрустя и чавкая.

— Видишь парня с напомаженными волосами и горбинкой на носу, у него еще что-то непонятое с волосами вокруг ушей? Должно быть, это тоже один из них. Она сказала, что второй мужик был толстяком. Гретхен ему первому сломала несколько зубов. Может нам про британца с альбиносом забыть и взять эту парочку за яйца?

— Нет, здесь никаких драк.

— Как скажешь, босс. Официант, мне срочно требуется дозаправка.

Хьюбер Доннели отправился к трибуне и принялся вежливо улыбаться, пока его представляли. Затем он завел длинную презентацию обо всех тех аварийных и восстановительных мерах, которые предпринимает его компания и прочие стороны для ликвидации причиненного ущерба. Смиренный тон его голоса напоминал исповедь, и он постоянно возвращался к судьбе тех, кто погиб на буровой платформе. Даже средневековый кающийся грешник по дороге в Кентербери едва ли сокрушался бы так сильно. Аудитория состояла из бизнесменов, имеющих свои интересы в буровой промышленности, а потому по идее должна была отзывчиво отнестись к эмоциональной составляющей его доклада. Однако на этот раз возмущение местных жителей возобладало над вкрадчивостью докладчика и соображениями долгосрочной прибыли, так что шарм Доннели явно не срабатывал.

Он ослабил галстук и отложил в сторону заранее заготовленные заметки. Я начал понимать степень собственной наивности в отношении интеллекта и уровня развития врага. Доннели не был представителем руководства нефтяных компаний или геологом. Я вообще не был уверен, на какую компанию он работает и почему он здесь. Он постоянно ссылался на электронные технологии, говорил об океанских решетках и сообществе атлантических наций, зависящих от поставок нефти из Персидского залива. Он уже не говорил о бизнесе — он говорил о неправительственной империи, которая покрывала собой большую часть мира, заставляя работать двигатели и все, что движется, во всех уголках земного шара, причем все это приводилось в действие корпоративными интересами, неотделимыми друг от друга. Он говорил, что флаги и национальные границы — это иллюзия. Главное — это энергия, и так дела обстоят с 1914 года. У него во рту толпились маленькие кривые зубы. Он начал рассказывать о Лоуренсе Аравийском.77 Я бы удивился, если хотя бы четверть из собравшихся в аудитории действительно его слушала.

Клет помешал льдинки в своем коктейле свежим стеблем сельдерея.

— Кажется, наш друг выдыхается, — заключил он.

— А вот я в этом не уверен, — возразил я.

Люди поглядывали на часы, стараясь не зевать. Когда Доннели наконец-то сел, он выглядел так, словно только что выбрался из корзины воздушного шара. Несколько позже мы с Клетом проследовали за ним и Вулси на парковку. Клет зажал между зубов незажженную сигарету и поигрывал своей зажигалкой «Зиппо». Двое мужчин в синих костюмах стояли под лучами солнечного света, облокотившись на «Бьюик», и наблюдали за нами, казалось, не замечая того жара, что исходил от разогретого металла.

Я смотрел на Доннели и Ламонта Вулси с их наемниками-телохранителями и испытывал странное чувство, которое никак не мог описать. Мне казалось, что я стал частью какого-то великого безумия, причем не только здесь, у ресторана, но и во всех аспектах своей профессиональной жизни. Таким же образом выжившие в боях у Фландерс-Вилдс и в битве у Сомма вспоминали свою войну как Великую Иллюзию. Я понимал, что только что выслушал правду, изложенную так прямо и цинично, что никто не понял бы, что это правда, а если бы и понял, это ни на что бы не повлияло.

— У вас есть минутка, господин Доннели? — спросил я, показывая значок.

— Что у вас? — бросил он, поворачиваясь ко мне лицом, по которому скользили тени парящих над нами дубовых веток.

— Вы умный человек. Почему же вы работаете на сборище отбросов? — спросил я.

— А как вы думаете, мистер Робишо, на кого работаете вы? — переспросил он.

— Вопрос вполне закономерный.

— Так вы на него ответите? — и Доннели внимательно на меня взглянул.

— Мистер Вулси был на лодке, которая использовалась для похищения убитой девушки. И вы связываете свое имя с подобными людьми?

— Мне нужен адвокат?

— Решать вам.

— Думаю, этот разговор окончен, — оборвал он.

— Нет, я так не думаю.

— Тогда скажите мне, пожалуйста, зачем вы меня преследуете?

— Кто вы? — спросил я.

— Да какая разница? Думаете, запугивая меня и Ламонта Вулси, вы остановите добычу нефти в Мексиканском заливе?

— Что такого важного знала о вас Блу Мелтон, что вам пришлось ее убить? Ей было семнадцать лет. Неужели вам все равно, мистер Доннели?

— Я никого не убивал. Вы не имеет права обвинять меня в этом.

— Спустись-ка ты на грешную землю, приятель, — вмешался Клет, — пока мы тут с тобой болтаем, Варина Лебуф продает твою высокомерную задницу.

— Скажите, мистер Персел, если вы говорите правду, тогда зачем вы устроили для нас это маленькое шоу? Не хочу вас оскорбить, джентльмены, но вам не кажется, что пора повзрослеть? Нефтяная компания не будет намеренно уничтожать свою буровую платформу. Это была авария, несчастный случай, ничто в сравнении с ежедневными экологическими и человеческими издержками на Ближнем Востоке. Что-то я не слышу, чтобы вы противились тому, что происходит там. В Саудовской Аравии людям головы отрубают.

Клет зажег сигарету и медленно выпустил дым, уставившись в пустоту.

— Это наш штат, Джек. А ты со своими приятелями — туристы, — наконец ответил Персел.

— У меня для тебя новости, приятель, — прервал его Доннели, — тротуар, на котором ты стоишь, оплачен деньгами, взятыми в долг у иностранцев.

Доннели и Вулси сели на задние сиденья «Бьюика». Двое охранников с каменными лицами молча наблюдали за нами, не снимая солнцезащитных очков. Ветер раздул полы плаща одного из них, открыв нашему взору подплечную кобуру. А затем они просто уехали, оставив нас с Клетом стоять на парковке среди ручейков из листьев, вьющихся вокруг наших ног.

— Это что было? — спросил Клет.

— Мы зашли на их территорию. Это было ошибкой, — ответил я. — Посмотри, на той стороне улицы.

— Что там?

Мужик в пикапе. Это Джессе Лебуф. — ответил я.

— Что он тут делает?

— Страшно подумать, — бросил я. Я уже начал набирать «911» на своем мобильном, но Лебуф тронулся с места и исчез в потоке машин.


Вернувшись в управление, я спросил у Валли, нашего главного диспетчера, не получал ли он каких-либо сообщений о Джессе Лебуфе. Валли работал здесь уже тридцать два года, все еще жил со своей мамой и никогда не отвечал на вопрос прямо, если была хоть малейшая возможность увильнуть. Разговор с Валли, пожалуй, максимально напоминал мне пытки водой.

— Ты имеешь в виду типа придорожных тестов на содержание алкоголя в крови или нарушение общественного порядка на Рэйлроуд авеню? — переспросил он.

— Его дочь сообщила мне, что он напился. Думаю, она знает, о чем говорит, — ответил я, упрямо не заглатывая наживку.

— Вряд ли кто-то станет проверять Джессе Лебуфа на алкоголь в крови.

— Неужто? Спасибо за столь важную информацию.

Я уже направлялся к своему кабинету, как Валли заставил меня остановиться.

— А вот на Рэйлроуд все было несколько иначе, — крикнул он мне в спину.

— Да, ты ведь что-то упоминал о Рэйлроуд авеню. Лебуф что, с кем-то подрался?

— Можно сказать и так. Новый черный сутенер там облюбовал себе угол улицы с парочкой принцесс. А принцессы белые. Вот Лебуф и решил им всем преподать урок.

— Да ну?

— Какой-то парень с рогаткой засветил нашему детективу камнем по затылку.

— Уж кто-кто, а Лебуф это заслужил.

— Знаешь, что я думаю?

— Что, Валли?

— Печально, что старик, настолько переполненный ненавистью, носит ее в себе все эти годы.

— Не трать жалость понапрасну.

— У него с собой был подкидной ствол.

Я остановился:

— Что?

— У него при себе был левый пистолет. Он же на пенсии. Он уже не может лезть в подобные дела. Ты ему не нравишься, Дэйв. Я бы не хотел, чтобы подобный человек на меня злился, нет уж, спасибо.

Я отправился в свой кабинет и позвонил Варине на номер дома ее отца в Сайперморт-Пойнт.

— А, это опять ты? Как любезно с твоей стороны позвонить, — сказала она.

— У твоего отца явно какой-то срыв. Либо возьми его под контроль, либо мы его закроем, — ответил я.

— Он сейчас спит, и у него все в порядке, причем твоей заслуги в этом нет.

— Я видел его сегодня в Лафайетте. Я думаю, что он следил за мной.

— Не льсти себе. Он ходил к врачу, — сообщила она.

— Варина, подумай здраво. Ни я, ни моя семья не причинили тебе никакого вреда. Я пытался быть твоим другом. Может, Алафер и залепила тебе пощечину, но только после того, как ты унизила ее подругу. Пришло время думать своим умом и прекратить обвинять других людей в своих проблемах.

— Даже не могу выразить, что я чувствую по отношению к тебе, — ввернула Варина Лебуф.

«И как тут последуешь совету Фомы Аквинского о проявлении снисходительности к ближнему?» — пришло мне на ум.


Хелен позвонила мне из реанимации в Шривпорте, где лежала ее сестра, и поинтересовалась, как дела в управлении. Разумеется, в действительности она хотела узнать, как дела у меня с Клетом, Гретхен Хоровитц и моим безрезультатным расследованием убийства Блу Мелтон. Я не знал, что ей ответить. Я не хотел лгать, но я также не хотел нагружать ее дополнительными проблемами — ей и так было тяжело с находившейся при смерти сестрой.

— У нас все в порядке, — доложил я, — как думаешь, когда тебя можно здесь ждать?

— Думаю дня два или три. Мне кажется, ты хочешь меня о чем-то спросить, или что-то мне рассказать.

— Джессе Лебуф запил и может попытаться свести старые счеты с парой-тройкой людей.

— Если придется, закрой его в обезьяннике. Я побеседую с ним, когда вернусь.

— Ситуация с Гретхен Хоровитц несколько усложнилась.

— В каком плане?

— Она сказала Клету, что ей заказали меня и Алафер. Клета она тоже должна прикончить.

— Приятель, вы с Перселом должны подчистить это дерьмо. Я больше не хочу слышать имя этой девчонки.

— Как подчистить?

— Мне все равно. Просто сделайте это. Я слишком стара для этих детских игр, да и ты тоже. Что там еще происходит?

— Детских игр?

— Да, мне трудно воспринимать эту девчонку всерьез. Если она хочет быть Бонни Паркер,78 сцену она себе для этого выбрала уж слишком маленькую. Что-нибудь еще?

— Я думаю, что Алексис Дюпре был офицером СС в Аушвице. И могу предположить, что его настоящее имя — Карл Энгельс.

— У тебя есть доказательства?

— Нет ничего такого, что помогло бы отправить его за решетку.

Я слышал ее дыхание в тишине трубки.

— Хорошо, продолжай им заниматься, — сказала она наконец, — так или иначе семейка Дюпре замешана в исчезновении Ти Джоли и убийстве ее сестры. Будем использовать все, что можем, чтобы они не скучали.

— Хелен, хочу быть с тобой честным. Гретхен Хоровитц — не шутка. Ее стоит воспринимать всерьез.

— Слушай, Дэйв, временами я на самом деле не обращаю на тебя внимания и прикидываюсь, будто это ты создаешь проблемы, которые на самом деле уже существуют и без тебя. Ты не можешь уживаться с несправедливостью и не успокоишься, пока не наведешь во всем порядок. Но, несмотря на все это, я не знаю, что бы я делала без тебя. Помолись за Айлин. Она может и не выкарабкаться.

— Мне очень жаль, Хелен.

— Смотри, не подведи меня, приятель, — ответила она и повесила трубку.

## Глава 22


Той ночью снова пошел дождь, как оно всегда бывает с приближением зимы в Луизиане, забив водостоки дома листвой и смыв пыль и черный пух сахарных заводов с деревьев, время от времени наполняя воздух ярким запахом алкоголя. Все это естественно и хорошо, твердил я себе, но временами звук капель дождя, падающих на подоконник или в алюминиевую миску Снаггса, превращался в бесчувственный такт метронома, похожий на заводные часы без стрелок, единственное предназначение которых — это напоминать тебе о том, что твое время когда-нибудь подойдет к концу.

Я никогда не любил видеть сны. Они всегда были моими врагами. Задолго до того, как я отправился во Вьетнам, мне снились кошмары про человека по имени Мак. Он был профессиональным дилером в блек-джек и буре в игровых клубах и борделях округа Сент-Ландри. Он совратил мою мать, которая на тот момент была пьяна, и шантажировал ее, превратив в свою любовницу, пока мой отец работал на буровой платформе в океане или занимался заготовкой пушнины на острове Марш. Мак топил моих котят и заставлял меня нюхать его пальцы после того, как он проводил время с моей матерью. Я ненавидел его больше, чем кого бы то ни было в моей жизни, и во Вьетнаме я временами видел его лицо вместо лиц тех азиатов, что я убивал.

Мак долгие годы жил в моей голове и утратил свою важность только после того, как я начал собирать новую коллекцию призраков и демонов. Темные фигуры, возникающие из деревьев и использовавшие наши же снаряды 105 калибра для минирования растяжками ночных троп. Труп самоубийцы, кишащий червями и личинками, который нам с Клетом пришлось срезать с дерева. Тельце ребенка в холодильнике, оставленного родителями в поле неподалеку от игровой площадки. Чернокожий мужчина, привязанный ремнями к тяжелому дубовому креслу, лицо и череп были покрыты бусинками пота, а голова накрыта плотным капюшоном.

Я считаю, что никакой экзорцист не в состоянии изгнать подобные образы из памяти. Они путешествуют с вами, куда бы вы ни отправлялись, и ждут своего момента, чтобы снова восстать у вас перед глазами. Если ты отдохнул, если день полон солнца, прохлады и весенних ароматов, образы скорее всего будут дремать на задворках сознания, не найдя себе места в твоей жизни. Если же ты вымотался, раздражен, подавлен или просто свалился с гриппом, ты имеешь все шансы выиграть билет на путешествие в свое бессознательное, и поездка эта едва ли будет приятной. Можешь точно рассчитывать на одну вещь: сон — это лотерея, и ты беспомощен перед ним, если только не готов напиться или накуриться до беспамятства.

Было семь минут двенадцатого ночи, и я читал при свете настольной лампы. На кухне было темно, но я видел, как мигает индикатор оставленного сообщения на автоответчике, похожий на каплю горячей крови. Он то загорался, то сходил на нет, а потом все начиналось сначала. Молли и Алафер еще не спали, и я мог бы встать и прослушать сообщение, никого не потревожив, но мне не хотелось — как, бывает, не хочется открывать дверь, если в нее постучали сильнее, чем надо было бы, а лицо твоего посетителя скрыто в тени.

— Ты что, уронил свои таблетки в раковину в ванной? — спросила Молли из-за спины.

— Может быть. Не помню, — ответил я.

— Больше половины уже нет. Дэйв, вообще-то в них содержится морфин.

— Я знаю. Поэтому и стараюсь ими не пользоваться.

— Но ты все-таки их принимал?

— Я делаю это два или три раза в неделю. А может, еще реже. Последние несколько дней я вообще не ощущаю в них потребности.

Жена села напротив меня с пластиковой бутылочкой в руке. Она внимательно посмотрела мне в глаза.

— А ты можешь полностью обходиться без них?

— Да, можешь их выкинуть. Давно уже нужно было это сделать.

Слова мои при этом звучали пусто и глупо, как слова человека, стоящего в очереди за бесплатным хлебом и делающего вид, что ему это вовсе не нужно.

— Уже поздно. Пойдем спать, — предложила она.

Я закрыл книгу и посмотрел на ее название. Это был роман о британских солдатах во времена Великой войны, написанный красноречивым автором, который пережил химические атаки, был ранен и видел, как его лучших друзей косит огонь из пулеметов «Максим». Я вдруг понял, что практически ничего не запомнил из нее, как будто мои глаза прошлись по полусотне страниц, и ничего не отразили.

— Может, тебе с Алафер стоит навестить твою тетю в Галвестоне, — предложил я, — буквально на несколько дней.

— Мы никуда не поедем.

Я встал и дернул тонкую цепочку на лампе. Через дверной проем я видел отражение красного огонька в стекле окна над раковиной. Подъездная дорога была чернее ночи, и красный огонек в окне был похож на маяк в темном море.

— Где-то там Ти Джоли, — произнес я.

— Она мертва, Дэйв.

— Я не верю в это. Она принесла мне айпод в больницу в Новом Орлеане. Я говорил с ней по телефону. Она жива.

— Я не могу больше говорить с тобой на эту тему, — вздохнула Молли.

Она вернулась в спальню и закрыла за собой дверь. Я еще долго сидел в темноте, наблюдая, как огонек автоответчика мигает в унисон с моим сердцем, словно заставляя меня нажать на кнопку воспроизведения. Быть может, одно это нажатие вернуло бы меня на волну жизни, свободной от беспокойств и моральных терзаний, быть может, оно вернуло бы мне удовольствие от того насилия, которое заставило бы моих врагов дрожать в страхе, а мне позволило бы вернуться к выпивке, каждый день сдавая позиции в борьбе с алкогольной смертью, радуясь своему освобождению от страха сырой могилы.

Дождь, казалось, восстановил свои силы и барабанил что есть мочи по крыше, словно град. Я зашел на кухню, подошел к столу и большим пальцем нажал кнопку автоответчика.

— Привет, мистер Дэйв, — прошуршал голос, — надеюсь, вы не против того, что я снова вас беспокою, но мне очень страшно. Здесь нет никого, кроме медсестры и врача, который приходит сюда из-за моей проблемы. Мне нужно сбежать с этого острова, но я не знаю, где он находится. У владельцев острова большой корабль. Один из мужчин здесь сказал, что мы находимся к юго-востоку от какой-то шанделябры, но ведь это не имеет никакого смысла, так ведь? Мистер Дэйв, тот мужчина, с которым я нахожусь, хороший человек, но я уже ни в чем не могу быть уверена. Я не знаю, где Блу. Они говорят, что с ней все в порядке, что она уже в Голливуде, потому что у нее голос не хуже, чем у меня, и что у моей сестры все получится. Те лекарства, которые мне здесь дают, делают меня немного сумасшедшей. Я уже не знаю, чему верить.

Затем я услышал, как где-то сильно хлопнула дверь, затем появился другой незнакомый мне голос, и запись прервалась.

Острова Чанделер, подумал я. Барьерные острова, формирующие восточную оконечность штата Луизиана. Это точно они. Я разбудил Молли и попросил ее спуститься на кухню. Она была полусонной, на щеке отпечатался узор наволочки.

— Мне показалось, что я слышала женский голос, — сонно сказала она.

— Все верно. Послушай вот это.

Я снова проиграл сообщение от Ти Джоли. Когда запись закончилась, Молли села за стол и посмотрела мне прямо в глаза. На ней была розовая ночная сорочка и мягкие плюшевые тапки. Она выглядела растерянной, как будто не могла еще стряхнуть с себя остатки сна.

— Ты ничего не скажешь? — спросил я.

— Даже не начинай.

— Она просит помощи.

— Это подстава.

— Ты не права. Ти Джоли никогда бы не сделала этого.

— Когда же ты наконец прекратишь?

— Прекращу что?

— Верить людям, которые знают твою слабость и используют ее против тебя.

— Может, поделишься, что же это за великая слабость?

— Ты готов любить людей, несмотря на то, что они плохи до мозга костей. Ты превращаешь их в тех, кем они не являются, а мы в итоге за это расплачиваемся.

Я достал из холодильника пакет молока, вышел к складному столику на заднем дворе, сел спиной к дому и, не отрываясь, выпил половину. Я слышал, как позвякивает цепь Треножки, которую он тащил за собой вдоль провода, протянутого между двумя дубами. Я наклонился, поднял енота на руки и уложил себе на колени. Он потерся головой о мою грудь и развалился на спине, размахивая толстым хвостом, ожидая, когда я начну чесать ему живот.

По каналу прошел буксир с включенными зелеными и красными огнями, и разрезанные им волны плескались о корни кипарисов. Мне нестерпимо захотелось налить в пакет из-под молока граммов триста виски и выпить его одним длинным глотком, пока он не вытеснит весь свет из моих глаз, звук из моих ушей и не растворит все мысли в моей голове. В этот момент я готов был жевать стекло, лишь бы выпить. Я знал, что не засну до рассвета.

В 6:13 утра, когда я наконец-то задремал, зазвонил телефон. Это был Клет Персел.

— Гретхен вернулась из Майами, — сообщил он.

— И что? — спросил я.

— Она говорит, что нашла свою мать.

— Держи ее подальше от меня, Молли и Алафер.

Я положил трубку, спросонья не попав в выемку на телефоне, и уронил ее, разбудив жену.


Джессе Лебуф никогда не считал себя человеком с предрассудками. По собственному мнению, он был реалистом, воспринимающим людей такими, какими они были или не были, и не понимал, почему другие видели в этом что-то дурное. Цветные не уважали белых, опустившихся до их уровня. Да и не хотели они жить с белыми или на равных с ними. Любой белый, выросший с ними, знал это и уважал свойственную южной культуре сегрегацию. Субботние охоты на черномазых были своего рода обрядом посвящения. И если кто и был в этом виноват, так это Верховный суд Соединенных Штатов и его решение об интеграции школ. Ведь стрельба по черным из пневматических винтовок или рогаток и подбрасывание на крыши их домов петард не приносили какого-либо долгосрочного вреда. Они же должны платить, как и другие иммигранты, если хотят жить в этой стране. Сколько из них родилось в больницах для бедных и выросло на социальном обеспечении? Ответ — все до одного. Если не нравится — пусть живут себе в соломенных хижинах у себя в Африке, слушая, как в темноте рыскают львы.

Но всякий раз, когда Джессе задумывался о своей жизни, он натыкался на неоспоримый факт, в котором он никак не хотел себе признаваться. Так или иначе, ему всегда нужно было находиться среди цветных. Он не только спал с негритянками, молодыми или не очень, в свои подростковые годы — он возвращался к ним вновь и вновь, когда ему было уже далеко за сорок. Они боялись его, они словно уменьшались в размерах под его весом, сигаретным запахом и несвежим дыханием, в то время как их мужчины прятались в темноте, сверкая от стыда белками глаз. После каждой экскурсии в черный квартал Джессе чувствовал прилив сил и ощущение полного контроля, которые ему больше нигде не удавалось испытать. Иногда он отправлялся надраться в мулатский бар около Хопкинса сразу после борделя, где он выпивал бутылку «Джакса», сидя в углу и рассматривая лица посетителей. Его обожженная солнцем кожа была почти такого же цвета, как у них, но Джессе всегда носил хаки, полуботинки, мягкую фетровую шляпу и карманные часы «Лима» на цепочке, как бригадир или надзиратель на плантации. Тот дискомфорт, который другие люди испытывали при Джессе, служил доказательством того, что сила, скрытая в его гениталиях, и мужественный запах от его одежды были вовсе не косметическими.

Но всему пришел конец с принятием позитивной дискриминации и наймом в полицию черных помощников шерифов и городских патрульных. Джессе потребовалось тринадцать лет, три государственных экзамена и четыре семестра вечерних занятий в общественном колледже, чтобы из патрульного дорасти до детектива. Однажды чернокожему дали ту же заработную плату, что и Джессе, и назначили его партнером. Черный протянул два месяца, а затем подал рапорт и был переведен в полицию штата.

Джессе стал одиноким волком и получил кличку «Волкодав». Если какой-то арест грозил неприятностями или требовал ненужного бумагомарания, на дело отправляли Волкодава. Если подозреваемый стрелял в полицейского или изнасиловал ребенка, или же регулярно терроризировал район и баррикадировался в своем доме, был только один человек, способный выполнить эту нелегкую работу. Волкодав отправлялся на дело с обрезом двенадцатизарядного дробовика, заряженным дробью и картечью, а санитары стояли наготове с открытыми мешками для тел.

Джессе Лебуф знал, что этот компромисс был достигнут без его согласия. Он был полезным инструментом, сборщиком мусора в дешевом костюме, молнией в арсенале шерифа, которую тот метал, когда подворачивалась грязная работа, не привлекавшая никого из полицейских. Но между делом чернокожие полицейские, как мужчины, так и женщины, заменили его в качестве символа власти в черных кварталах, и Джессе Лебуф присоединился к армии необразованных стареющих белых мужчин, не имеющих более сексуального доступа к женщинам, чью доступность он всегда принимал как само собой разумеющееся.

В 5:46 утра в субботу он отправился на своем пикапе вниз по Ист-Мэйн через историческую часть города. Улица была пуста, газоны переливались зеленым и голубым при слабом освещении, каладиумы и гортензии были усыпаны росой, а канал дымился за дубами и кипарисами, растущими вдоль берегов. Впереди он увидел «Шэдоус» и через дорогу от него дом надзирателя плантации, переделанный под ресторан. Джессе никогда не впечатляли исторические реликвии. Богатеи были богатеями, и он слал проклятья всем им, как живым, так и мертвым.

Он всмотрелся сквозь лобовое стекло в скромный дом-«дробовик» с небольшой занавешенной верандой, окнами до потолка и вентилируемыми зелеными ставнями. Свет в доме не горел, на крыльце лежала свернутая газета. На подъездной аллее и под навесом были припаркованы две малолитражки и пикап, по их стеклам стекал ночной туман. Лебуф объехал вокруг квартала и припарковался у обочины под навесом из ветвей гигантского черного дуба неподалеку от дома детектива, который, как считал Джессе, опорочил его честь перед лицом коллег.

Он заглушил мотор и прикурил сигарету без фильтра, потягивая из пол-литровой бутылки водку со вкусом апельсина. Сигаретный дым привычно устремился в его легкие, как старый друг, расцветая в его груди и лишний раз убеждая его в том, что его проблемы с сердцем никоим образом не были связаны с никотином. За годы службы Джессе скопил не один незарегистрированный пистолет, и он отлично знал, что это оружие всегда можно было подкинуть при отсутствии улик, но никто не видел тот ствол, что был при нем сейчас. Это был пятизарядный револьвер двадцать второго калибра. Лебуф отнял его у одной проститутки в Новом Орлеане. Он кислотой выжег серийный номер, обмотал деревянную рукоять изолентой и покрыл все стальные поверхности толстым слоем масла. Шансы на снятие отпечатков пальцев с подобного ствола были практически равны нулю. Сложность была в том, чтобы правильно спланировать всю операцию. Этого нельзя было делать в доме, нужно было найти другое место, где не было бы взрослых свидетелей.

Лебуф снова отпил из бутылки и глубоко затянулся сигаретой, медленно выдыхая дым сквозь свои пальцы. Он уже видел, как нажимает спусковой крючок, как огонь вырывается из дула и патронника, как пуля входит в ничего не подозревающую жертву, оставляя одно аккуратное отверстие во лбу, как ослабевают мышцы ее лица, в то время как ее мозг превращается в кровавую кашу. Затем ему остается лишь вложить подкидной пистолет в руку жертвы и сделать один выстрел в стену. Все было проще простого. За свою жизнь Джессе никогда не видел, чтобы полицейского сажали за убийство, если при этом не было свидетелей и все было сделано правильно.

Улица была погружена в темноту, газоны были пусты, над викторианскими и довоенными домами молча свешивались ветви деревьев, покрытые испанским мхом. Картина была квинтэссенцией всего того, что он ненавидел. Быть может, само провидение смеялось над ним из-за факта и обстоятельств его рождения? Он собирал хлопок, валил кукурузу и выгребал коровники задолго до того, как впервые очутился в школе. Джессе подумал, а видел ли кто-нибудь из живущих в этих домах, как кровоточат кончики пальцев ребенка на шарике хлопка.

Он снова посмотрел на скромный дом. «Не то время, не то место», — подумал он. Вниз по каналу в Женеаретте был еще один человек, которого он мог навестить, человек, который заслуживал таких ощущений, каких он уже давно не приносил ни одной женщине. Лебуф невольно облизал губы. Отъехав от обочины, он услышал, как ему показалось, глубокий рык двойных выхлопных труб, эхом отскакивающий от стен домов. Этот звук в его мозгу ассоциировался с тюнингованными двигателями и голливудскими глушителями. Затем звук стих и исчез на улице Святого Петра, и Джессе больше не вспоминал о нем.


До Женеаретта Лебуф добрался обходными путями и вскоре уже пересекал разводной мост у массивного дома с белыми колоннами, окруженного черными дубами, листья которых синхронно дрожали при каждом порыве ветра. Небо на востоке было черным от дождевых облаков, луна все еще висела на небосводе, а поверхность канала была покрыта туманом, белым и толстым, как хлопок. Найти дом Катин Сегуры оказалось несложно. Это был последний дом в квартале небольших деревянных домишек, стоящий прямо у воды. Ее патрульный автомобиль был припаркован на гравийной подъездной аллее. Она недавно установила новые москитные сетки по периметру веранды, посадила цветы в горшках на подоконнике и повесила большой скворечник, выкрашенный в цвета американского флага, на большой орешине у дома. Во дворе мирно дожидался хозяина трехколесный велосипед. Пластиковая вертушка — флигель, прикрепленная к водостоку, вертелась и потрескивала в утреннем бризе. Если не считать вертушки, весь небольшой квартал, в котором Катин жила с двумя детьми, не производил ни единого шороха.

Джессе вновь отпил из бутылки, закрыл ее и опустил стекло. Он зажег еще одну сигарету, небрежно закинул руку на руль и еще раз подумал, как все провернуть. У него в запасе оставалось еще два или три варианта. Он мог разобраться с ней жестко, преподав ей такой урок в спальне, который она никогда не забыла бы и о чем побоялась бы заявить в полиции. Или же он мог всадить ей пулю в голову из своего тридцать восьмого, вложить пистолет в руку и прикрепить небольшую кобуру от него под кухонным столом. Джессе даже мог легко ранить себя в случае необходимости. Он глубоко затянулся, слыша, как потрескивает папиросная бумага. Он вытащил сигарету изо рта, держа ее между большим и указательным пальцем, и выдохнул дым через ноздри, чувствуя, как созревает в мозгу план и как образы формируются у него перед глазами. Он выкинул сигарету в окно и услышал, как она шипит в луже дождевой воды. Открыл бардачок и достал пару наручников и кобуру, где покоился его курносый тридцать восьмой калибр. Затем Лебуф вышел из пикапа, надел плащ, достал с заднего сиденья свою старую шляпу, водрузил ее на голову и пропустил наручники сзади через ремень. Он с хрустом повертел шеей, напряг плечи и несколько раз сжал и разжал кулаки.

— Через час расскажешь мне, как у тебя дела, черная ты сука, — сказал он сквозь зубы.

Антимоскитная дверь на веранде была заперта на крючок. Он просунул визитку между дверью и косяком, приподнял крючок и вошел внутрь. Он постучал во входную дверь и тут услышал тот же рокот двойной выхлопной трубы, что и в Новой Иберии. Лебуф бросил взгляд на улицу и мельком заметил пикап, выкрашенный в серый цвет, с окнами не выше одного фута. Автомобиль проехал через перекресток, при этом водитель сбавил газ и выжал сцепление, чтобы рокотом глушителя не перебудить весь квартал.

Катин открыла дверь, но так и не сняла цепочку. Через щель Джессе заметил ее нижнюю юбку, проглядывающую через завязанный на ремень халат. Он не мог отвести взгляд от черного блеска ее густых волос, вьющихся на щеках, словно у девочки. Ее кожа цветом и тоном напоминала растаявший шоколад, и на ней не было тех частых розовых шрамов, которые часто украшали негритянок, занимающихся ручным трудом или дерущихся из-за мужиков в забегаловках.

— Что вы делаете на моей веранде? — спросила она.

— Я пришел извиниться, — ответил Джессе.

Катин оторвала взгляд от его лица и посмотрела на крючок, который он откинул карточкой.

— Я уже простила вас. Вам нечего здесь делать.

— Я хочу все исправить. Может, я смогу что-нибудь сделать для твоих детей.

— Не смейте говорить о моих детях.

— Я могу устроить их в частную школу. Церковь моей дочери выдает стипендии детям из числа представителей меньшинств.

— Я думаю, вы пьяны.

— Старость не радость. Люди по-разному это переживают.

— Отправляйтесь домой, мистер Джессе.

— Я говорю о смерти, мисс Катин.

— Для вас я детектив Сегура.

— Знаешь, почему каждое утро для старика — это небольшая победа? Потому что большинство стариков умирают ночью. Могу ли я попросить чашку кофе?

Он заметил в ее глазах замешательство и понял, что нашел ее слабое место. Джессе бросил взгляд внутрь дома и заметил дверь в спальню, где стояли две аккуратно застеленные маленькие кровати с большими подушками, на которых явно никто не лежал. Детей не было дома. Он ощутил покалывание в руках и напряжение в паху.

— Я могу вызвать вам такси или патрульную машину, вас отвезут домой, — предложила Катин.

— Ты говорила, что ты христианка.

— Так оно и есть.

— И при этом ты гонишь меня прочь от своей двери?

Глаза женщины замерли, лицо не отражало никаких эмоций.

— Да что я, по-твоему, сделаю? Я старый человек, страдающий от сердечной недостаточности, — добавил он.

Катин сняла цепочку и открыла дверь.

— Садитесь за обеденный стол, я заварю кофе. Там на тарелке сладости.

Лебуф снял шляпу, положил ее на стол и сел в кресло.

— У тебя двое, так ведь?

— Что двое?

— Детей. Так я слышал. Ты мать-одиночка. Это ведь теперь так называют, да?

Катин остановилась у плиты и посмотрела на него сбоку.

— Что?

— Сейчас используют термин «мать-одиночка». Мы в свое время называли это совсем по-другому.

— Я передумала. Я хочу, чтобы вы покинули мой дом.

— У тебя халат завязан неправильно. У тебя на талии резинка, которая поднимает нижнюю юбку так, чтобы она не выглядывала под нижней кромкой. Моя мать этот фокус узнала у одной негритоски, с которой мы собирали хлопок. А где твои дети?

— Я сказала вам уйти.

Джессе не пошевелился.

— Не курите здесь, — сказала она.

Он задул спичку, которой только что поджег сигарету, и небрежно бросил ее в вазу для цветов, стоящую на столе.

— Ты пришла в мой дом с Дэйвом Робишо и обращалась со мной, как с грязью. Теперь я в твоем доме.

— Не подходите ко мне.

— У тебя в доме когда-нибудь был белый мужчина?

— Даже не думайте прикасаться ко мне.

— Что, боишься, что мой цвет на тебя полиняет?

— Вы больной человек. Мне жаль вас.

— Совсем не такой больной, как ты сейчас будешь.

Джессе наотмашь ударил ее ладонью по лицу. Его рука была большой и заскорузлой, как асбестовая черепица, и от удара у Катин потемнело в глазах. Он схватил ее за шею левой рукой, а правой выключил газ. Затем он поднял ее подбородок и заставил детектива посмотреть себе в глаза.

— Где твой ствол?

В месте удара ее левый глаз покраснел и наполнился слезами.

— Ты отправишься в тюрьму.

— Сомневаюсь. Когда я с тобой покончу, ты никому не захочешь об этом рассказывать.

Катин плюнула ему в лицо. Джессе приподнял ее в воздух, сжав руками, словно тисками, до треска ребер, и швырнул ее на стол. Затем он бумажным полотенцем вытер слюну с лица, поднял ее на ноги и снова швырнул, на этот раз в кресло, в котором сидел до этого.

— Не хочешь отвечать на мой вопрос? Где твой ствол?

Из носа у Катин шла кровь, а лицо дрожало от испытанного шока.

— Ты мужчина, ты в два раза больше меня. Но ты все равно меня боишься.

Лебуф схватил ее за волосы, намотав их на ладонь, и медленно поднял свою жертву из кресла, продолжая наматывать волосы, заставляя слезы бежать по ее щекам. Он вытащил наручники из-за ремня, скрутил ей руки за спиной. Надел один наручник на запястье, щелкнул стальным язычком в замке, другой захлопнул на второй руке и затянул браслеты так плотно, что вены на запястьях женщины взбухли, как синие струны.

— Собираешься орать? — спросил он.

— Нет.

— Это ты сейчас так говоришь. — Джессе скатал три бумажных полотенца в шар и запихнул его ей в рот. — Вот видишь, так и соблазна не будет.

Он приволок ее в спальню, достал перочинный нож и разрезал халат сзади и нижнюю юбку спереди, сняв их с нее, словно очищая луковицу. Ее глаза готовы были вырваться из орбит, пот градом катился со лба, она начинала задыхаться от бумажных полотенец во рту, которые настолько пропитались слюной, что вот-вот могли скользнуть вниз по горлу. Джессе схватил ее за лицо и толкнул на кровать.

— Что, не нравится? Подожди, гвоздь программы еще впереди.

Он начал издеваться над ней столь изощренно, что Катин, наверное, и не знала, что существуют такие способы причинить человеку боль. Но у Джессе Лебуфа была одна слабость, о существовании которой он и не догадывался. Он всегда считал себя осторожным человеком. Как законник, он рисковал только тогда, когда это было необходимо, и никогда не считал, что должен доказывать что-то своим коллегам. На деле проявления храбрости он считал театральным проявлением страха. Когда Волкодав отправлялся к забаррикадировавшемуся подозреваемому с обрезом помпового «ремингтона», у него не было никаких сомнений в исходе: только один человек покинет это здание живым. Большинство уголовников, особенно черных, бросали свое оружие и начинали умолять его за минуту до того, как он спускал курок. Уравнение всегда было крайне простым: он был лучше их, и они это знали, а потому он жил, а они умирали. Пусть люди называют это храбростью, для Джессе это был просто факт жизни.

Он закрыл дверь спальни, убедился в том, что все окна закрыты, и опустил жалюзи до подоконников. А затем включил напольный вентилятор, чтобы в комнате было прохладно. Джессе чувствовал себя комфортно и безопасно в этой среде, чувствовал, что он отгородился от всего мира и может делать все, что хочет, и так долго, как ему заблагорассудится. Все эти подсознательные выводы он считал свершившимся фактом.

В следующее мгновение бывший детектив услышал звук поворачивающейся дверной ручки за спиной и почувствовал, как открывшаяся дверь скользнула по ковру, сморщившемуся под его ботинком, когда он швырнул Катин Сегуру на кровать. Он поднялся с кровати, голый, его тело блестело от пота, рот и горло перехватило от мокроты.

— Кто ты? — вымолвил он.

Человек был одет в куртку с капюшоном и маску камуфляжного цвета. В грудь Джессе смотрел «ЗИГ-Зауэр Р226» с глушителем. Его взгляд метнулся к комоду Катин, где он оставил свой тридцать восьмой калибр, так и не вынув его из кобуры. Пистолет был на расстоянии пяти футов от него, по это было все равно что пять миль. Он почувствовал соль в глазах и попытался пальцами вытереть их от жжения. Его эрекция умерла, из подмышек поднималась уксусная вонь. Джессе слышал, как крыша поскрипывает на ветру.

— Эта женщина пригласила меня сюда. Спроси у нее, — прошипел он сквозь зубы. Мы с ней давно друг друга знаем, это мы так развлекаемся.

Он поймал себя на том, что поднимает руки безо всякого приказа, и почувствовал, словно молот стучал по наковальне у него в мозгу. Какие же подобрать правильные слова? Какой аргумент мог спасти ему жизнь? Какую ложь он мог предложить этому человеку, направившему «Р226» с глушителем ему в грудь?

— Это военный вариант пистолета. Я знаю, я служил в ВВС США, — выдавил он.

Человек подошел к кровати и рукой в перчатке вытащил кляп изо рта Катин Сегуры.

— Я знаю, кто ты, — сказал Джессе Лебуф, — ты та девчонка, что была в Пойнте. У тебя нет причин убивать меня.

Он старался не сводить взгляда с человека в маске, но глаза жгло настолько сильно, что ему пришлось вдавить их себе в орбиты ладонями. Красные круги взорвались в его мозгу, и ручеек пота стек по его груди, животу, волосам в паху и фаллосу, прежде чем растечься лужицей на полу. «Дотянись, возьми смерть в свои руки и втяни ее в грудь, — услышал он голос в своей голове, — все не может быть так плохо, как говорят. Вспышка, мгновение боли, а потом темнота. Не бойся».

— Убей его, — прошептала Катин Сегура.

— Она сама мне сказала все это сделать. И наручники, и вообще все, — скороговоркой выпалил Джессе. — Нам нужно все это обсудить. Давай, я сейчас надену штаны, мы сядем и спокойно поговорим. Ты должна дать мне рассказать свою версию.

— Он лжет, — произнесла лежащая на кровати женщина.

— Нет, это она лжет. У них природа такая. Так их воспитали. И не считай, что я несправедлив. Я не боюсь. Я знаю, что ты, вероятно, хороший человек. Я просто хочу поговорить.

Но Джессе уже не контролировал себя от ужаса. Он сорвался с места и побежал в ванную, в которой не запер окно, поскользнулся на ковре и с размаху ударился о дверной косяк, затем попытался выровняться, держась за косяк рукой, стараясь добраться до точки вне линии огня стрелка. Его дряблый живот и гениталии тряслись из стороны в сторону на обтянутом кожей скелете, ему не хватало дыхания, а сердце, казалось, попало в ловушку из колючей проволоки. Он услышал звук, напоминающий внезапный прокол и шипение вырывающегося из колеса воздуха, и в следующее мгновение пуля вошла в его левую ягодицу и вышла через бедро, плеснув длинный хвост крови на стену. Он попытался одной рукой дотянуться до подоконника и взобраться на унитаз, чтобы головой выбить антимоскитную сетку и выпрыгнуть из окна на землю. Но он снова услышал приглушенное «пфффт» глушителя. Пуля ударила его в спину с тупой силой кувалды, приземлившейся между его лопаток, и вышла через отверстие над его правым соском. Он упал на бок и перелетел через край ванны, уронив на себя душевую шторку и раскинув ноги по краям ванны так, как будто они застряли в стременах.

Человек стоял над ним, держа пистолет двумя вытянутыми руками и целясь в него. Глушитель был направлен прямо ему в рот. Джессе попытался разглядеть глаза в прорезях в маске. Неужели лавандовые? «Если бы он только мог все объяснить», — подумал он. Если бы кто-то мог повернуть время вспять и найти тот момент, когда все пошло под откос, если бы только кто-то мог понять, что он всего этого не планировал, что просто так легла его карта, и это был не его выбор. Если бы только окружающие могли понять это, они согласились бы исчезнуть и забыть прошлое, забыть ту боль, что он причинял людям, и позволить ему начать сначала. Если бы он только мог найти правильные слова.

— Никто не знает, каково мне было, — прошептал он, — я валил кукурузу, когда мне было пять. Мой отец одиннадцать лет работал по ночам, чтобы купить эти проклятые десять акров.

Джессе попытался заставить себя смотреть прямо в глушитель, но не смог. Он увидел, как из отверстия в его груди надулся блестящий розовый пузырь. Слезы в его глазах искажали все вокруг, как будто он смотрел на мир со дна аквариума.

— Скажи Варине… — его легкое отказывало, и он не мог выдавить слова изо рта. Убийца подошел ближе и присел на корточки рядом с ним, одной рукой держась за край ванны, а в другой руке сжимая «Р-226».

Джессе ждал, когда следующая пуля пройдет сквозь его мозг и остановит булькающий звук в его горле, но этого не произошло. Он закрыл глаза и сипло прошептал несколько слов лицу в маске. Это была фраза, которой он научился у своего франкоговорящего отца, когда тот говорил о маленькой сестре Джессе. Затем слова, казалось, умерли на его губах. На мгновение Лебуфу показалось, что он слышит смех чернокожих. Как это ни странно, это были не чернокожие в какой-то забегаловке и это не над ним они смеялись за его спиной, как это было, когда он в первый раз надел полицейскую форму. Они были на хлопковом поле в северной Луизиане, солнце уже садилось, земля и небо стали красными, растения же приобрели темно-зеленый цвет, он чувствовал запах дождя и видел, как дождь приближается к нему словно водяная завеса. Это был Джунтинс, День Эмансипации или День Свободы, и все черные в округе направлялись в город, и он не понимал, почему же он отказался отпраздновать с ними. Они всегда были добры к нему, брали с собой в кузов грузовика, когда возвращались в город, раскачиваясь в унисон взад-вперед на кочках, а их тела были полны тепла прожитого дня, приятно пахли натруженностью рабочего человека, их ноги свешивались в пыли, а дети разбивали арбуз на крупные мясистые куски. Почему же он не поехал с ними? Было бы весело. Джессе еще раз открыл глаза и вдруг осознал, какая ужасная трансформация происходит с ним. Он уже не был Джессе Лебуфом. Он растворялся и превращался в морскую воду, его мышцы и вены таяли и бежали ручейком с кончиков его пальцев, становясь лужицей вокруг его ягодиц. Он услышал громкий всплеск и почувствовал, как крутится в хромированном сливном отверстии ванны. А затем он исчез, вращаясь в серебристом водовороте в сливной трубе, на своем пути к месту, где никто и никогда не празднует День Свободы.

## Глава 23


Катин Сегура сама позвонила в «911». Первой на место происшествия прибыла «Скорая помощь» Акадии, за ней последовали представители полицейских управлений Иберии и округа Святой Марии. Поскольку это была суббота, многие соседи мирно досматривали свои сны и не увидели ничего необычного. Когда я прибыл на место, санитары уже оказывали помощь Катин в спальне. Простынь и наволочки были измазаны кровью. Ее лицо распухло от синяков, кожа на запястьях содрана до кости наручниками Лебуфа. Через дверь ванной я видел его голые ноги, торчащие из ванны. Ни в спальне, ни в ванной гильз обнаружено не было.

— Как Лебуф попал в дом? — спросил я ее.

Она рассказала мне. Затем взглянула на санитаров.

— Парни, можно мы минуту побеседуем наедине?

Они покинули спальню, и Катин рассказала мне, что Лебуф с ней сделал. Свет в ее глазах словно погас, голос был едва слышен, будто она сама не хотела слушать то, о чем говорила. Дважды ей пришлось останавливаться и начинать рассказ заново.

— Все его запах, — выдохнула она словно на излете сил.

— Что?

— Он на моей коже и в моей голове. Я никогда не смогу смыть его с себя.

— Нет, Катин, этот человек мертв и не имеет над тобой власти. Он умер смертью злобной твари и забрал свою злобу с собой. Рано или поздно ты будешь вспоминать его как жалкое создание, горящее в преисподней, которую он сам для себя и построил. Он не может прикоснуться к тебе. Ты добропорядочная, хорошая женщина. И ничто из того, что Лебуф сделал, не может изменить того хорошего человека, что живет в тебе.

Катин немигающим взглядом смотрела мне прямо в глаза. У двери ждал эксперт-криминалист из округа Святой Марии и женщина-помощник шерифа округа Иберия. Я попросил их подождать еще несколько минут, и они вышли на веранду.

— Стрелок не сказал ни слова? — спросил я.

— Нет, — подтвердила Катин.

— У тебя есть какие-либо догадки, кем он был?

— Я уже говорила об этом.

— Лебуф поймал две пули и затем свалился в ванну?

— Мне сложно сейчас вспомнить все детали. Вроде бы да.

— Я думаю, что Лебуф был еще жив, когда упал в ванну. Но контрольного выстрела так и не последовало. Как это объяснить?

— Я не знаю. Мои дети ночевали у бабушки. Я хочу их видеть, — ответила она.

— Я привезу их в «Иберия Дженерал» к тебе. Но сначала ты должна помочь мне, Катин.

— Лебуф сказал что-то, вроде как по-французски. Я не говорю по-французски. Мне плевать, что он говорил или не говорил. Но я кое-что упустила. Я попросила человека в маске убить его. Я хотела, чтобы он страдал.

Я бросил взгляд через плечо на дверь.

— Это никоим образом не повлияло на то, что произошло. Ты слышишь меня, Кэт?

Она кивнула.

— Ты назвала стрелка человеком, не мужчиной, — сказал я, — это была женщина?

Она взглянула на разводы на обоях и потолке.

— Я устала.

— Кто снял с тебя наручники?

— Тот человек.

— И ты сразу позвонила в «911»?

— Джессе Лебуфа оставили на воле, хотя должны были посадить в клетку. Не полиция спасла мою жизнь, — проговорила она. — Мою жизнь спас этот стрелок. Я надеюсь, что Джессе Лебуф горит в аду. Грешно мне так думать, и мне очень не по себе, что я ничего не могу с собой поделать.

Я сжал ее ладонь в своей.

— Это нормально, — попытался я ее утешить.

Я жестом пригласил санитаров в спальню, а сам поднял плащ, рубашку, нижнее белье, полуботинки и пистолет Лебуфа в кобуре и положил их в пластиковый мешок для мусора. Я не передал их криминалисту. Вместо этого я отправился на кухню, где мог побыть один, вытащил бумажник Джессе из брюк и просмотрел его многочисленные отделения. Я наткнулся на цветную фотографию Лебуфа с маленькой девочкой на пляже, на фоне вздымающихся зеленых волн. У девочки были кудрявые волосы цвета шоколада, она держала в руке мороженое и улыбалась в камеру. Я заглянул поглубже в бумажник и обнаружил квитанцию на покупку авиационного топлива. Имя поставщика было тем же, что и название лодочной станции, чей номер мы обнаружили в списке телефонных звонков Джессе Лебуфа. На обороте квитанции карандашом были записаны две навигационные координаты и фраза «осторожнее с нисходящими потоками и сваями в западной части бухты».

Я положил топливную квитанцию в карман рубашки и вернул вещи отставного детектива в мешок. Женщина — помощник шерифа из полиции Иберии наблюдала за мной.

— Что ты делаешь, приятель? — спросила она.

— Свою работу.

Ее звали Джули Ардуан. Она была невысокой брюнеткой с темными глазами, на вид слишком миниатюрной для своей формы. Ее муж покончил жизнь самоубийством и оставил ее одну, и когда она злилась, от ее взгляда становилось не по себе даже самым крупным мужчинам.

— Хорошо. Сам займешься уведомлением родных? — спросила она.


Я позвонил Молли и сообщил, что вернусь домой не раньше полудня, а затем отправился в дом Лебуфов в Сайпермор-Пойнт. Теологи и философы с разной степенью успешности пытаются понять и объяснить природу Бога. Я восхищаюсь их усилиями. Но за всю свою жизнь я так и не смог понять природу человека, что уж говорить о Боге. Какой смысл в том, что тот же биологический вид, что создал афинскую демократию, построил Золотой век Перикла и город Флоренцию, подарил нам и инквизицию, Дрезден и бойню в Нанкине? Наверное, мое понимание людей было еще хуже, чем полвека назад, и в моем возрасте эта мысль меня ни капли не радовала.

Когда я остановился на гравийной подъездной аллее у дома Варины Лебуф, начинался прилив, небо было покрыто свинцовыми облаками, а волны разбивались о громадные куски бетона, сваленные Джессе Лебуфом у воды, чтобы вода не размывала берег у его дома. Варина открыла дверь, вышла на веранду и спустилась по ступенькам к моему автомобилю. Я вышел из машины, захлопнул дверь и посмотрел ей в глаза. Я слышал музыку ветра, шелест листвы и поскрипывание пальмовых ветвей, чувствовал соленый запах залива как напоминание о том, что жизнь продолжается, и ничего не изменилось, и лишь отец Варины никогда этого больше не увидит.

Я хотел быстро известить ее о том, что произошло, и вернуться в город. Я жалел, что не нарушил протокол и просто не позвонил. Я хотел быть где угодно, но только не в этом месте.

Я потерял то уважение, которое когда-то испытывал к Варине, я стал считать ее коварным и нечестным человеком. Более того, она опротивела мне после того, как соблазнила и пыталась манипулировать таким хорошим человеком, как Клет Персел. Но еще больше в ней меня бесило то, что она напоминала мне о Ти Джоли Мелтон. Обе женщины будто пришли из старых дней. Они были притягательны, скандальны и лишены почтительности, словно дети в своей разнузданности. Но скорее жертвы, нежели распутницы. В этом-то и была ирония моей любви к своему штату, великой вавилонской блуднице. Непросто было оторваться от ее нежных бедер, но когда ты все-таки сделал это, тебе приходится признавать тот факт, что и другие пользовались ею, отравив ее лоно и оставив в ней растущую черную опухоль.

Варина была на расстоянии не более трех метров от меня, ее волосы развевались, рот казался невинным и уязвимым, как у ребенка, которому вот-вот попадет за какую-то шалость. Я взглянул на волны, вздымавшиеся и разбивающиеся в пену о куски бетона, и парящие на ветру лепестки японского тюльпана.

— Моего отца нет дома, он отправился на рыбалку, — сообщила она, — он сделал себе сэндвич с ветчиной и яйцом и завтракал им, когда выехал отсюда на рассвете. Я его видела.

— Нет, он отправился совсем в другое место.

— Он загрузил в пикап удочки, коробку с приманкой и ведро для рыбы. Он не пил. Вчера рано лег спать. Только не говори мне, что он пьяница, Дэйв. Я сама все знаю, и у него все будет в порядке.

— Твой отец мертв.

Она начала было что-то говорить, но ее глаза вдруг подернулись дымкой и потеряли фокус.

— Может, нам стоит зайти внутрь? — предложил я.

— Была авария? Он погиб в аварии? — спросила она, отворачиваясь, как будто не желая слышать свои собственные слова.

— Его застрелили в Женеаретте.

Варина взялась рукой за канат качели, свисающей с ветви дуба. Кровь отлила от ее лица. Она была одета в желтую ковбойскую рубаху, верхняя кнопка которой была расстегнута. Она пыталась нервно застегнуть ее большим пальцем руки, но это ей никак не удавалось, так же, как и отвести взгляда от моих глаз.

— Он был в баре?

— Он был в доме помощника шерифа округа Иберия. Я думаю, ты знаешь, о ком я говорю.

— Нет, не знаю. Он собирался на рыбалку. Он ждал этой рыбалки всю неделю.

— Он изнасиловал Катин Сегуру. Он сильно ее избил. Какой-то человек пробрался в дом и застрелил его.

— Мой отец не насильник. Почему ты так говоришь? — Варина дышала так быстро, что казалось, что у нее вот-вот произойдет перенасыщение кислородом, цвет ее лица быстро менялся.

— У тебя есть какие-нибудь соображения на предмет того, кто мог быть этим стрелком? — спросил я.

— Мне нужно присесть. Это какая-то ловушка. Я знаю тебя, Дэйв. Ты охотился за моим отцом.

— Ты совсем меня не знаешь. А вот я всегда верил в тебя. Я думал, что ты стойкая и благородная. Я верил в то, что ты заткнешь за пояс любого нефтяника-шовиниста. Я всегда был на твоей стороне, но ты никогда не замечала этого.

Варина Лебуф плакала и не стыдилась своих слез, тихо и беззлобно. На груди на том месте, где она пыталась застегнуть кнопку рубахи, осталось красное пятно.

— Где он? — выдавила она.

— В «Иберия Дженерал». Катин находится там же. У нее двое детей. Я пообещал отвезти их к ней. Катин, наверное, понадобятся годы для того, чтобы затянулись те раны, которые он ей нанес. Я думаю, что не мешало бы тебе поговорить с ней.

— Мне?

— Иногда старик с небес дает нам шанс все изменить, причем так, как мы никогда и не предполагали. Сделай Катин и самой себе одолжение, Варина.

— Ты хочешь, чтобы я отправилась туда побеседовать с женщиной, утверждающей, что мой отец надругался над ней?

— Я видел ее на месте преступления менее часа назад. То, что произошло с этой женщиной, — не просто слова.

Я не был уверен, услышала ли она меня. Варина выглядела так, как будто она шла ко дну, ее тушь потекла, щеки были залиты слезами. Она пошла в сторону входной двери, пытаясь держать спину ровно, и чуть не подвернула лодыжку, ступив в ямку. Я нагнал ее и обнял за плечи. Я думал, что она будет противиться этому, но она не сопротивлялась.

— Послушай меня. Пошли к черту того мошенника-проповедника, семейку Дюпре, Ламонта Вулси, их темные дела, весь этот гнусный бизнес. У тебя все еще есть время вернуть все на свои места. Скажи «полный вперед и в задницу их всех» и навсегда вычеркни этот мусор из своей жизни.

И тогда Варина сделала одну из самых диких вещей из всех, что я наблюдал со стороны только что потерявших родственников людей. Она поднялась по крыльцу на кухню, достала из холодильника двухлитровую банку мороженого с французской ванилью, села за стол, где еще недавно напоила Клета Персела до бессознательного состояния, и начала поглощать мороженое столовой ложкой, соскабливая его в завитушки, как будто она была одна в комнате.

— С тобой все будет в порядке, я поеду? — спросил я.

Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом. Я повторил свой вопрос.

— Посмотри в гараже. Ты увидишь, что его удочек, коробки с приманкой и термоса нет. Он собирался рыбачить на болоте Хендерсона.

Я положил на стол свою визитку.

— Варина, я сочувствую твоей утрате.

Она уткнулась лбом в предплечье, ее лицо посерело.

— Он был бедным и необразованным человеком. Никто никогда не помогал ему. Все вы только и знали, что проклинать его. Ты должен был помочь ему, Дэйв. Ведь ты тоже вырос в бедности. И родители твои были безграмотными, как и его. Ты мог бы быть его другом, ты мог бы помочь ему, но ты не сделал этого.

— Не все люди, выросшие в бедности, срывают свою злобу и печаль на чернокожих. Твой отец хотел поквитаться со мной и, вероятно, выбрал Катин как запасной вариант. Мне не по себе от этого, Варина, — произнес я. — Джессе десятилетиями издевался над чернокожими женщинами. Но в этот раз он получил свое. Вот вкратце что произошло. Если ты хочешь услышать правду, съезди в «Иберия Дженерал», поговори с Катин и заканчивай свое шоу.

— Как ты можешь так со мной разговаривать? Я только что потеряла отца!

— Твой отец сам во всем виноват. И если ты не примешь этот факт, ты будешь носить в себе его злобу всю свою жизнь.

— Я под дулом пистолета не войду в палату этой женщины.

— До свидания, Варина, — сказал я.

Я вышел наружу, мягко закрыл за собой дверь и направился к машине. Мне показалось, что я слышу, как она плачет, но я решил, что ни я, ни, вероятно, кто-либо иной, не сможет помочь Варине Лебуф. Я был рад, что я жив, что моя душа принадлежит мне и что мне не нужно пить. Кому-то эти победы могут показаться незначительными, но рядом с по-настоящему страдающими людьми ты понимаешь, что даже самые небольшие дары могут быть ценнее, чем завоевание целого мира.


После обеда я отправился на встречу анонимных алкоголиков и по пути зашел в церковь на службу. Тем вечером мы с Молли и Алафер поужинали дома, и после я сразу же отправился к Клету в его коттедж в мотеле. Я постучал в дверь и заметил его под раскидистым дубом, прямо у самой кромки воды. Персел пытался ловить рыбу на свою тростниковую удочку. Я знал, что Клет слышал звук мотора моего пикапа и мои шаги у себя за спиной, но он не отводил взгляда за своим поплавком, покачивающимся на волнах, бронзовых в лучах заходящего солнца. Комар высасывал кровь из его шеи, и я стер его ладонью.

— И чем это я заслужил такое пренебрежение? — спросил я.

— Я слышал новости о Лебуфе и знаю, зачем ты здесь, — ответил он.

— Где Гретхен?

— Я не видел ее сегодня.

— Я должен ее арестовать.

— Ну так сделай это.

— Она освободила свою мать из рук тех парней во Флориде?

— Да, я тебе уже говорил.

— Как это у нее получилось?

— А ты как думаешь? — ответил он.

— Она кого-то пришила?

— Гретхен не делает ничего такого, чего не делали мы с тобой. Мы, наверное, совершали вещи и похуже. Помнишь тех колумбийцев? А как насчет того раза, когда мы гонялись за Джимми Ли Боггсом? И, в конце концов, неужели ты забыл, как мы уделали Луиса Бушалтера? Только не говори мне, что тебе не нравилось плавать под черным флагом.

Мне не хотелось вспоминать те годы, когда мы с Клетом не просыхали от алкоголя, шлялись по гонкам да собачьим бегам, от нас пахло порохом, а я временами терял рассудок от ярости, и это позволяло мне совершать то, что я никогда не сделал бы в нормальном состоянии. Я не хотел больше ничего говорить о дочери Клета, но был должен.

— Клет, я думаю, что Гретхен, возможно, лжет тебе.

Он начал было поворачиваться, но вместо этого поднял поплавок с грузилом из воды и забросил их подальше от берега. На крючке оставалась лишь тонкая ниточка того, что раньше было червяком.

— Лжет о чем? — спросил он.

— Она говорит, что это не она прикончила Вейлона Граймза и Фрэнки Джиакано. Она сказала тебе, что пристрелила только Бикса Голайтли, скотину, который надругался над ней и заслужил свою долю.

— Он не просто надругался над ней. Он засунул свой член ей в рот.

— Я знаю. Но не кажется тебе, что это слишком удобное совпадение, что Граймза и Фрэнки Джи замочил кто-то другой? А как насчет похищения ее матери? Теперь мать свободна, и как только Гретхен возвращается в Новую Иберию, Джессе Лебуфу отстреливают его старые яйца. И в каждой ситуации Гретхен — жертва.

— Правильно это или нет, но она моя дочь. Уж кто-кто, а ты должен это понимать.

— Алафер не выполняет заказы для мафии.

Клет сломал удочку об колено и бросил ее остатки в канал, наблюдая, как они плывут вниз по течению и исчезают в бронзовой полоске солнечного света, все еще цепляющегося за поверхность воды. Он стоял и смотрел на закат на воде, его огромная спина поднималась и опускалась в тени.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Дэйв, ты меня иногда реально бесишь.

— Джессе Лебуф поймал две пули, прежде чем упасть в ванну Катин Сегуры. Он что-то сказал стрелку перед смертью. Убийца мог бы сделать контрольный выстрел ему в рот или в лоб, но, судя по всему, решил не делать этого. Какой бы ни была его причина, стрелок проявил милосердие. Если это Гретхен его прикончила, может, у нее и не было иного выбора. Его ствол лежал на комоде в двух шагах от него. Но она не выстрелила в него в третий раз, а наемный убийца сделал бы именно так.

— Что сказал Лебуф? — спросил Клет.

— Катин не говорит по-французски.

— Думаешь, Гретхен была этим стрелком?

— А кто еще?

— Дай ей шанс. И дай мне поговорить с ней до того, как ты ее арестуешь.

— Не выйдет.

— Я не знаю, где она. Я говорю тебе правду.

Я верил ему. Клет никогда не лгал мне, по крайней мере, намеренно. Я достал топливную квитанцию, которую забрал из бумажника Джессе Лебуфа.

— У Лебуфа при себе была эта квитанция за авиационное топливо. На ней записаны координаты для посадки самолета, это к юго-востоку от островов Чанделер. Я думаю, именно там находится Ти Джоли.

Клет потер комариный укус.

— Мне не нравится то, что ты сказал о Гретхен. У Алафер был дом и любящая семья. У Гретхен были только мужики, сующие члены ей в горло. Плохое сравнение ты выбрал, приятель.

— Ты прав. Прости. Так ты в деле или нет?

Он сложил руки на груди, прокашлялся и сплюнул.

— Ты знаешь кого-то, у кого есть самолет-амфибия?

— Да, Джули Ардуан.

— Это у нее муж с собой покончил? Она еще та штучка, разве нет?

— Как будто мы с тобой знаем хоть одного нормального человека, — ответил я.


Муж Джули был морским пилотом и наркоманом, а по совместительству еще и религиозным фанатиком, пытавшимся излечить себя от зависимости сеансами экзорцизма и мероприятиями типа массового излечения страждущих. Той ночью, когда он отправился в мир иной, он припарковал свою машину во дворе, зашел в дом и сказал своей жене, что у него для нее сюрприз, что он чист и нашел способ излечиться раз и навсегда. Он достал из багажника двуствольный дробовик, вернулся в дом, сел в свое любимое кресло и сказал жене открыть глаза. Приклад двустволки покоился на полу между его ног, оба дула упирались в горло под подбородком. На лице сияла улыбка от уха до уха, как будто он наконец нашел секрет вечной мудрости.

— Ни пуха тебе, ни пера, крошка, — сказал он и нажал на оба спусковых крючка.

Он оставил ей в наследство четырехместный самолет-амфибию «Цессна 182», который она научилась водить и использовала, чтобы рассчитаться по его долгам. Этот изящный ярко-красный самолет идеально подходил для посадок на озера и болота, а при несильном ветре и на море. Джули держала все в себе и никогда не обсуждала самоубийство своего мужа, но иногда я наблюдал, как она внезапно уходила в себя посреди разговора, словно в ее мозгу включался кинопроектор, и она на время покидала нас.

Мы с Клетом встретились с ней в маленьком аэропорту Новой Иберии рано утром в воскресенье. Я убедил жену и дочь навестить родных Молли в Бьюмонте. Я сказал Джули, что сам оплачу топливо и летное время, если не смогу записать это на счет управления. Я видел, как Клет укладывает большую спортивную сумку в багажное отделение позади кабины. Из сумки торчали дула его «AR-15» и моего обреза «Ремингтон».

— Насколько горячо там будет, Дэйв? — спросила Джули.

— Как фишка ляжет, — ответил я.

— Мне кажется, я знаю этот остров, — сказала она.

— Ты там бывала?

— Думаю, Боб туда летал, — сильный порыв ветра, задувавшего из серого неба, прижал ее хаки и синюю блузку к телу, — он связался с одним телевизионным проповедником по имени Амиде Бруссар. Боб пару раз обслуживал его чартеры. Знаете такого?

— Отлично знаем.

— С чем мы имеем дело, Дэйв?

— Пока не совсем понятно. Знаю, что в этом замешана семья Дюпре из округа Святой Марии и, возможно, Варина Лебуф и какие-то нефтяники. Возможно, Ти Джоли Мелтон тоже на этом острове, как и люди, которые убили ее сестру.

— А Хелен знает об этой поездке?

— У нее и так достаточно сейчас забот.

— Ти Джоли Мелтон это певица, верно? А ей-то что делать с Дюпре? Они даже плюнуть в нашу сторону побрезгуют.

— То, что Дюпре не могут получить по-хорошему, они забирают по-плохому.

— Скажи своему другу, чтобы садился назад.

Клет запирал свой «Кадиллак» у края взлетной полосы.

— Ты что-то имеешь против Клета? — спросил я.

— Мне нужно сбалансировать вес самолета, и на переднем сиденье мне этот шкаф ни к чему, объяснила Джули.

Персел открыл дверцу кабины и положил на сиденье холщовый рюкзак с едой.

— Полетели, надерем им задницу, — сказал он.


Мы взлетели, подскакивая на воздушных кочках на ветру, и пронзили длинный фронт наполненных дождевой массой низколетящих облаков, вынырнув с другой стороны в голубизну неба. Под нами открывался прекрасный вид топей Луизианы, мили и мили болотной травы и песочных лужаек, покрытых белыми птицами. Через боковое окно я видел, как тень от самолета поспешает за нами по поверхности недоступного озера лимонно-зеленого цвета от мелких водорослей. Затем тень словно выпрыгнула из воды, перескочив на плотный навес из золотых осенних ив и кипарисов. С борта самолета болота казались такими же девственными, какими они были, когда Джон Джеймс Одюбон впервые их увидел, нетронутыми топорами и дренажными лодками тысячи и тысячи квадратных миль — лучшее доказательство существования Бога из всех, что я знаю.

На краю пресноводных болот каналы казались выпуклой сеткой, берущей начало от залива, и напоминали раздавленных сапогом гигантских червей. Я не хотел смотреть на них, как не хочется видеть, как люди бросают мусор из окна автомобиля, как не хочется смотреть порнографию или наблюдать, как взрослый обижает ребенка. Это же было еще хуже, потому что нанесенный болотам вред не был результатом отдельного действия, совершенного примитивным или глупым человеком, — это вред наносился коллективно и осознанно, причем ущерб лишь увеличивался, и не было ему конца и края. Рано или поздно большая часть серо-зеленой земли подо мной, вероятно, превратится в шлам и погрузится в море, и не будет ионийского поэта для того, чтобы запечатлеть и описать ее исчезновение, как это было в древние века.

Я посмотрел вперед на темнеющий горизонт и попытался выбросить эти мысли из головы. Мы пролетели над округами Лафурше и Джефферсон, пересекли бухту Баратария и длинную пуповину суши, далеко вдающуюся в Залив и известную как округ Плаквемайнз, старая вотчина Леандра Переза, расиста и диктатора, который приказал запереть на замок католическую церковь после того, как архиепископ назначил пастором чернокожего. Вдали виднелись дымно-зеленые воды Залива, а на горизонте возникала иссиня-черная масса грозовых туч, пронизываемая яркими молниями.

Клет уснул, опустив голову на грудь. Я чувствовал, как вздрагивает фюзеляж самолета в восходящих потоках воздуха.

— Вот остров Гранд Госьер, — сообщила Джули, — я иду на посадку, придержите там свои задницы.

## Глава 24


Мы сделали широкий разворот к востоку от национального заповедника дикой природы. Косой дождь хлыстами бил по ветровому стеклу, мокрые, блестящие крылья ярко смотрелись на фоне темнеющего с каждой минутой неба. Вдалеке я увидел остров с небольшим пляжем цвета печенья, бухтой и огороженной группой зданий, стоящих среди пальм. Мы начали снижение, и у меня моментально заложило уши.

— Кто-нибудь хочет сэндвич с луком и ветчиной? — спросил Клет.

— Скажи ему, чтобы он заткнулся, если не хочет идти пешком, — посоветовала Джули, не отводя глаз от бухты и волн, перекатывающихся через находящуюся перед ней отмель и вздымающихся внутри бухты.

Джули выровняла самолет на высоте около тридцати метров над водой. Дождь нещадно бил в ветровое стекло и крышу кабины, словно дробь, да так громко, что в какой-то момент я перестал слышать двигатель. Сквозь пелену дождя впереди я рассмотрел узкую полоску пляжа и сваи, торчащие из воды, а также нечто, напоминающее крепость, окруженную трехметровым забором. Кроны пальм возвышались над стенами, паря на ветру. Наш самолет клюнул носом к воде и внезапно врезался понтонами в поверхность воды, бросив грязное одеяло пены на ветровое стекло и длинные ее косы на боковые стекла. Свая, которая, вероятно, когда-то поддерживала док или причал, пролетела мимо на расстоянии не больше двух метров от крыла.

— Ух ты, — выдохнул Клет, — с таким хобби, чем ты еще развлекаешься в выходные?

Джули выключила зажигание и принялась открывать и закрывать рот, чтобы избавиться от заложенности ушей.

— Может, сделаешь одолжение? — проворчала она в сторону Клета.

— Какое? — тут же откликнулся Клет.

— Не дышать мне в лицо своим луком.

— Извини, — сконфузился он.

Дождь танцевал на поверхности воды и барабанил по крыльям и крыше самолета. Ветер вынес нас на мелководье, совсем близко к пляжу. Помимо понтонов самолет имел и колеса, и я удивился, что Джули не посадила самолет на песок, но решил не дергать ее. Я подозревал, что она теряла последнюю уверенность в мудрости нашей миссии, и не мог ее в этом винить. Стены вокруг дома, как и сам дом, были сделаны из шлакоблока и выкрашены в пурпурный цвет. Верхушку забора украшало битое стекло, но эта мера предосторожности не имела никакой ценности — местами стены превратились в обломки, судя по всему, благодаря урагану Катрина, а кое-где в них зияли пробоины, обнажающие их шлакоблочную основу. Двор за забором был завален плавающим в лужах мусором, водорослями, рыболовными сетями, кусками брезента и сотнями мертвых птиц. Весь пляж был покрыт смолистыми шариками.

Мы с Клетом надели плащи и шляпы и спрыгнули в воду на мелководье. Персел вытащил из багажного отсека спортивную сумку и повесил на плечо. Сквозь дождь я с трудом разглядел двухмоторную лодку с небольшой рубкой, пришвартованную на южной стороне острова.

— Я с вами, — сказала Джули.

— Лучше оставайся здесь, — ответил я, — возможно, мы покинем это гиблое место раньше, чем планировали.

— Хорошо, как хочешь, мое дело предложить, — проговорила Джули, и ее голос был еле слышен в грохоте дождя.

Я улыбнулся ей, попытавшись показать, что ценю ее жест, но Джули была не тем человеком, которого можно было картинно защищать, по крайней мере, если хочешь остаться с ней друзьями.

Мы с Клетом вышли на берег. От вони дохлых птиц слезились глаза. Мой друг посмотрел через плечо на самолет и силуэт Джули Ардуан в кабине.

— А она ничего, — заметил он.

— Может, сконцентрируешься на задаче?

Он выдохнул себе в ладонь и понюхал ее.

— У тебя жвачки нет?

— Клет, ты неисправим.

— А что такого я сделал? Я просто сказал, что она ничего. Ладно, возьму свои слова обратно. Она гораздо интереснее, чем просто ничего. Могу спорить, правда, что с ней не просто будет замутить. Она сейчас с кем-нибудь развлекается?

— Когда же ты наконец повзрослеешь?

— Я просто спросил. Когда она на меня заорала, мой шланг чуть не порвал штаны. Очень мало женщин так на меня влияют. И в этом нет моей вины, это все природа.

Он вытащил «Ремингтон» из сумки и протянул его мне, затем повесил «AR-15» на плечо.

— Смотри на десять часов, — сказал он вдруг.

— Что там?

— Костер. У лодки. Кто-то только что смотрел на нас из-за того дерева.

Неподалеку от забора я увидел изъеденный солью, обожженный солнцем и отполированный ветром ствол дерева с торчащими в небо корнями, вероятно, приплывший с берегов Миссисипи, Алабамы или Флориды. Мы с Клетом осторожно пробрались по краю забора, пока не оказались у откоса, ведущего к пляжу. Там стояла полиэтиленовая палатка, закрепленная на песке алюминиевыми штырями. Дождь несколько ослаб, но ветер не сдавался и трепал палатку из стороны в сторону.

Ствол дробовика покоился на моей левой руке, патронник был пуст.

— Меня зовут детектив Дэйв Робишо, я из полицейского управления округа Иберия, — громко сообщил я, — покажите мне свои руки сейчас же.

Клет пошел вперед, сняв винтовку с плеча. Он закрепил два магазина, примотав их друг к другу изолентой, с тем, чтобы сменить магазин, практически не прерывая стрельбу. С полей его шляпы падали капли, лицо было напряженным и жестким. Он поднял два пальца.

— Вы слышали меня? — крикнул я.

Ответа не последовало.

Я по дуге подошел к передней части палатки, чтобы заглянуть внутрь. Костер на ветру стелился по земле и пах фасолью, банка которой догорала в углях. Но я почувствовал и другой запах.

Девушке с парнем, сидящим в палатке, было в районе двадцати, плюс-минус пара лет. Но в глаза бросался вовсе не возраст. Они были загорелыми с головы до ног, как будто всегда жили на палящем солнце. Их лучезарные глаза были слишком большими для лиц, словно они страдали от анорексии или выжили после засухи. Босая девушка, одетая в шорты из обрезанных джинсов и блузку на бретельках, сидела на надувном матраце. Она прикрыла левую руку рубахой, чтобы скрыть татуировку, затем затянулась из мундштука, явно предназначенного не для табака, несмотря на то, что я представился детективом шерифа. Они сообщили, что их зовут Сибил и Рик, что они из Мобайла и прячутся от шторма. Рик был одет в сандалии поверх носков, плавки «Спидо» и футболку «Голдс Джим», из-под которой выглядывали выгоревшие на солнце волосы подмышек. Он с Сибил вылезли из палатки, улыбаясь от уха до уха и никоим образом не реагируя на холодный ветер.

— Кто там в доме? — спросил я.

— То они есть, то их нет, мужик. У них такая, блин, здоровенная яхта, ты не поверишь, — сообщил Рик.

Его черные маслянистые волосы были густыми, словно ворс персидского ковра, и свисали кольцами на плечи, напоминая парик семнадцатого века на узкой голове.

— Если яхта стоит на якоре на другой стороне острова, значит, они здесь, тут и мозги трахать нечего, — добавил он.

— Именно этим мы и занимались, когда вы пришли, — сказала Сибил.

При разговоре она открывала рот шире, чем нужно было, и вместо смеха фыркала.

— Чем занимались? — спросил Клет.

— Тем, что Рик только что сказал. Трахались, — невинно ответила девушка.

Мы с Клетом переглянулись.

— А почему вы в палатке, а не на лодке? — спросил я.

— Меня укачало, и я проблевалась, — ответила Сибил и фыркнула, — меня всегда укачивает, когда идет дождь, и тогда я блюю. Надо бы зубы почистить.

— Кому принадлежит это место? — спросил я.

Рик повернулся к Сибил.

— Как зовут того старого чувака?

— Не помню, — она потрогала свою голову, — у меня волосы намокли. Не погода, а дерьмо. Так вы откуда будете?

— Новая Иберия, Луизиана. Я работаю в полицейском управлении.

— Это не Луизиана, мужик, — сказал Рик.

— Тогда где мы? — спросил Клет.

— Хер его знает, — ответил Рик.

Сибил расчесывала волосы ногтями, ветер откинул рукава ее рубахи, и я увидел татуировку в виде колючей проволоки, обвитой вокруг левого плеча. В центре рисунка красовалась алая свастика, вытатуированная в виде застежки.

— А старого чувака, случаем, не Алексис Дюпре зовут? — спросил я.

— Я не знаю, мужик, это простой добродушный старикан, может, и со странностями, но у всех свои тараканы в голове, — ответил Рик. — Хотите хот-догов? Они немного подгорели, но с горчицей очень даже ничего.

— Так, ребята, сидите тут и не высовывайтесь, пока мы с другом осмотримся, — сказал я. Кстати, мисс Сибил, красивая у вас татуировка, где вы ее сделали?

Она опустила голову и принялась разглядывать свои руки, как будто только что их обнаружила.

— У меня был парень-байкер, так он тащился от всякой нацистской символики и подобного дерьма, ну я ему и сказала как-то, что у меня для него типа сюрприз на день рождения. А он дурак так разозлился — думал, что я ему вместо татушки минет сделаю.

— Вот урод, да? — выдохнул Рик, ткнув в мою сторону пальцем, словно пытаясь подчеркнуть свое разочарование миром.

— Как сказал Дэйв, сидите и не отсвечивайте. Мы скоро будем, надо будет еще кое-что перетереть, — сказал Клет, — и не укуривайтесь пока.

— У нас же проблем из-за дури не будет? Потому как, если будет, мы от нее избавимся, — сказал Рик и улыбнулся пустой улыбкой идиота, — мы вообще-то сейчас вроде как на реабилитации, может, нам и не стоит дымить.

— Крайне мудрая мысль, — заметил Клет.

Персел буркнул себе под нос «боже мой», и мы отправились вверх по уступу. Вокруг стоял смрад разлагающихся мертвых птиц, чьи потускневшие перья шелестели на ветру. Клет закашлялся и поднес платок ко рту.

— Видел следы от уколов у девчонки на бедрах? — спросил он.

— Да, — буркнул я, не отводя глаз от дома.

— Думаешь, она со своим дружком сюда ширяться приплывает?

— Вероятно. Может, у Алексиса Дюпре прислужники — наркоманы.

— Эти пальмы явно не с побережья Мексиканского залива.

Он был прав. Вероятно, деревья трансплантировали сюда из Южной Флориды. Они толком не укоренились, их побитые ветром желтые листья грустно тянулись к земле. Весь компаунд был пропитан духом ухищрений и искусственности, представляя собой убогую попытку воссоздать атмосферу Карибских островов в недружелюбной среде, куда питьевую воду надо было доставлять морем и закачивать в резервуар, покоящийся на стальных опорах позади дома. Это было похоже на декорации к какому-то фильму. Это место, казалось, олицетворяло собой семейку Дюпре, людей, предпочитавших быть первыми среди убогих, но только не вторыми среди равных.

— Какой план? — спросил Клет.

— Постучим в дверь и посмотрим, кто откроет, — ответил я.

— У меня от этого места мурашки по спине.

— Это просто здание.

— Нет, в нем скрыто что-то очень плохое. Я чувствую это. Может, дело в вони. Ты видел глаза этих детишек? Они даже еще не начали жить, а уже превратились в зомби, — Персел вытер рот платком.

Я знал, что Клет не думал о наших новых друзьях Рике и Сибил. Он думал о Гретхен и о том, какой паршивый из него отец.

— Да ладно, вот увидишь, лет через пять у них все будет в порядке, — ответил я.

— Ага, еще скажи, они будут управлять «Голдман Сакс». Не заговаривай мне зубы, приятель. И не хрен стучать в дверь.

Дверь была сделана из тяжелого дуба и была перетянута тремя заржавевшими металлическими лентами. Прикладом винтовки Клет выбил стекло у дверной ручки, засунул руку внутрь и аккуратно, чтобы не порезаться, открыл задвижку. Я ногой распахнул дверь и зашел внутрь. Бесконечная могильная пустота дома завораживала. Высокие потолки, огромные стропила и канделябры, висящие на натянутых лебедками цепях, напоминали заброшенный собор. Наши шаги гулким эхом раздавались по всему зданию.

— Да что это за место, мать его? — прошептал Клет.

— Что бы это ни было, оно заброшено, ответил я.

— Послушай, — сказал Клет.

Я слышал, как ветер задувает через разбитое окно или дверь и как, вероятно, птицы хлопают крыльями, но ничего больше.

Клет пошел вперед, «AR-15» настороженно свисала с его плеча. Затем он замер, поднял руку и сжал ее в кулак по своему обыкновению пехотинца, таким образом приказывающего всем остановиться на месте. На этот раз мне удалось уловить звук, напоминающий бряцанье и лихорадочное трепыхание живого существа в западне.

Мы вышли из главного зала и отправились по коридору в сторону кухни. Полки, шкафы и холодильник были пусты. Я щелкнул выключателем, но электричества не было. Через окно на внутренний двор я увидел полуразрушенный кирпичный каркас того, что, вероятно, когда-то было маяком. Затем я почувствовал дуновение ветра через боковой проход и вновь услышал позвякивание и трепыхание. Клет снял винтовку с плеча и двинулся по коридору впереди меня, роняя капли со шляпы и плаща и закрывая свет своим массивным силуэтом. Он ступил на голую бетонную площадку внутри небольшой комнаты, в одной из стен которой мы увидели зарешеченное окошко с мертвым пеликаном, застрявшим между разбитым стеклом и решеткой. Три бетонных ступеньки вели вниз в каморку, которая располагалась ниже уровня пола в остальной части здания. Не было никаких сомнений — звуки доносились именно оттуда.

Клет первым отправился вниз по ступенькам. В дальнем конце полуподвальной комнаты было еще одно зарешеченное окошко, но оно находилось на уровне пола и шириной напоминало скорее бойницу. Как и в комнате выше, пол был бетонным, но его покрывал слой серого песка, просочившегося через трещины в стенах.

Клет смотрел перед собой, не веря своим глазам.

— Это же аквариум Диди Джи. И не говори мне, что это не так. Я видел его слишком много раз. Господи Иисусе, я же говорил, что мне не по себе от этого места.

На каменной глыбе покоился огромный аквариум. Почти вся вода из него испарилась, и лишь пять пираний барахтались в жиже у самого дна, время от времени бросаясь вперед в надежде обрести свободу, но всякий раз ударяясь носом о стекло.

Под потолком проходила железная балка, с которой свешивались не менее десятка намасленных блестящих стальных цепей, заканчивающихся либо крюком, либо наручниками. Клет прикоснулся к одному из крюков, затем вытер руку о платок и сухо сглотнул. Я подошел поближе, достал авторучку, просунул ее в одно из звеньев цепи и приподнял против света. Конец крюка был покрыт веществом, напоминавшим засохшее желе, а выше на цепи на свету горела тонкая прядь золотисто-каштановых волос.

Я достал фонарик из кармана и посветил им на дальнюю стену.

— Взгляни-ка, — сказал я.

В полутьме на бетонном полу можно было различить ржавый след продолговатой формы, размером немногим больше гроба. На прилегающей стене мы увидели длинную горизонтальную черту оранжевого цвета, как будто на нее долгое время опирался тяжелый металлический предмет. Пол был покрыт брызгами, напоминавшими засохшую кровь.

— Думаю, именно здесь стояла «железная дева», — сказал я, — кажется, ее крышка в открытом состоянии вот здесь касалась стены. Когда в нее опускали жертв, над ними захлопывалась эта крышка. Видишь три лужицы? Здесь были сливные отверстия.

— Алексис Дюпре?

— Кто еще может создать нечто подобное? — спросил я.

— Да, но всем этим заправляли явно не простые чудаки. Диди Джи засовывал руки людей в свой аквариум, но для него целью были деньги, а не месть. Люди же, стоящие за всем этим, просто полные отморозки. Знаешь, в чем наша проблема, Дэйв? Мы все еще играем по правилам. А этих выродков надо стереть с лица земли.

— И что, сбросим водородную бомбу на Женеаретт, штат Луизиана? — спросил я.

— А с пираньями-то что делать?

— Надо от них избавиться.

— Может, эти ребятишки засунут их в банку да куда-нибудь отвезут?

— Как бы они им пальцы не пооткусывали.

— Хочу тебя спросить кое о чем, — сказал Клет.

— Говори.

— У кого больше тараканов в голове — у моей дочери, или у детей вроде тех двоих?

— Я не знаю, Клет. Да и какая разница? Молодежь совершает ошибки. Некоторые выкарабкиваются, некоторые нет. Прекрати себя этим мучить.

— Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал. Ты не станешь преследовать Гретхен. Она заслуживает лучшей жизни, чем та, в которой я ее бросил. Либо ты отстанешь от нее, либо нам не по пути. Дай мне слово.

Клет Персел никогда не говорил со мной так, за все годы, что я его знал.

— Я никогда не даю обеты верности, Клет, — ответил я.

— Дэйв, дай мне слово.

— Я не могу сделать этого.

Я увидел глубокую печаль в его глазах.

— Ну ладно, тогда пойдем, посмотрим, что нам расскажет эта парочка. Но сначала размажем этих рыбин по стенке.


Когда мы вышли на воздух, небо приобрело темный металлический цвет, ветер гнал грязные волны в бухту, где мы приземлились, а самолет покачивался на волнах в водоворотах вокруг свай затонувшего причала. В кабине я разглядел Джулию Ардуан и помахал ей рукой, показав, что мы скоро будем. Сибил и Рик сидели на корточках на песке и складывали палатку, у Рика между зубов торчала самокрутка.

— Я вам тут сэндвичи из сосисок сварганила, — сообщила девушка, — только они немного с песком.

— Очень любезно с вашей стороны, но я хотел бы, чтобы вы зашли в дом, хочу показать вам одну комнату, — предложил я.

— А что, там кто-то есть? — ответила девушка. — Вряд ли нам стоит туда ходить, если дома никого нет.

— Вы когда-нибудь бывали в этом доме, мисс Сибил? — спросил я.

— Нет, сэр, — ответила она неуверенно.

Я не отводил от нее глаз.

— Ну, может, один раз, — выдавила она.

— И что вы там видели? — спросил я.

— Только этого старика. Он был милый. Он сказал, что я похожа на какую-то модель, по-моему, он упомянул имя Твигги.

— Вы не встречали никого по имени Ангел или Анджелле? — спросил я.

— Вот последнее имя я слышала.

— Вы слышали имя Анджелле? — переспросил я.

— Да, кажется, слышала, но, блин, столько всякого дерьма нынче творится, что я уже и не уверена.

— Что-то я не понимаю вас, мисс Сибил. Какого дерьма?

— Мы однажды были в доме, болтали с этим старым чуваком, — сказал Рик, зрачки которого превратились в большие черные кляксы, и тут кто-то начал орать. Старикан сказал, что это какой-то сумасшедший, и он, типа, о нем заботится. Ну, мы и подорвались. Чувак, какого хрена нам обедать с психопатом, который орет и, наверное, за столом едой кидается и все такое. Мы же не за этим в эту глухомань приперлись.

— Так зачем же вы вернулись? — спросил я.

— Он нам герыча как-то раз подогнал, — ответила Сибил.

— Так ты за этим себе свастику на руке вывела? — спросил я. — Чтобы со старика наркоты поиметь?

— Нет, я же тебе говорила. Это на день рождения моего парня, только вот он другой подарок хотел. И вообще, при чем тут моя татушка и этот старикан? — Девушка закрыла глаза и громко выдохнула, после чего забыла закрыть рот, как будто беззвучно смеясь.

— Вы эти сэндвичи для нас приготовили? — спросил я.

— Должна признаться кое в чем. Думаю, одну из сосисок уже немного пожевал краб, — сообщила она и почесала татуировку, — простите, я вам, наверное, тут сегодня наврала немножко. Я частенько говорю то, что придумываю, и вроде все кажется реальным, а потом бац — уже нет.

Ну что я мог сказать этим детям? Это все равно что исписать горы бумаги всей мудростью древнего и современного мира, запыжевать этот заряд мудрости в дуло пушки, отойти подальше, поджечь фитиль и превратить шесть тысяч лет человеческого знания в конфетти, наблюдая, как волна уносит все это в бездонное море.

— В этом доме есть камера пыток. И вас там могли подвесить. Не приходите сюда больше, — только и мог сказать я.

— Блин, чувак, вот это реально крейзи, — вымолвил Риге.

Мы с Клетом молча вышли, проторяя себе путь среди груд мертвых птиц во дворе, повесив оружие на плечи, наши плащи развевались на ветру, а газообразное солнце холодно смотрело на нас из неба цвета олова. Клет остановился.

— Мы не взяли сэндвичи, которые она для нас приготовила, — сказал он.

— Да забудь ты об этом.

— Это ее обидит. Нам-то что? Увидимся в самолете.

Я вступил в воду и вскарабкался в кабину «Сессны». Я мог с трудом вспомнить лишь пару других случаев в своей жизни, когда я чувствовал себя столь же подавленным.

— И что там, в доме? — спросила Джули.

— Чистое зло.

— Типа чего?

— Типа того, чему никто не поверит.

— А чем там твой кореш занимается?

— Боится, как бы не обидеть девушку.

— Он потому вернулся?

— Клет — это помесь Святого Франциска Ассизского и Синей Бороды. Только никогда не знаешь, кто именно появится из табакерки.

Я заметил, как Джули задумчиво наблюдает за моим другом через лобовое стекло, как будто видит его в первый раз.

— Я хочу сказать тебе кое-что, причем я, наверное, не имею права на это, но все-таки скажу, — выдохнул я. — Когда люди сводят счеты с жизнью, особенно когда выпрыгивают из окон или размазывают свои мозги по потолку, это связано, как правило, с химическими процессами в их мозгу. Они только тогда освобождаются от своей ярости, когда оставят после себя наследие вины и депрессии, по силе равные их собственным страданиям. В своих фантазиях они одерживают верх над смертью и наблюдают за тем, как люди, которым они хотели причинить боль, обнаруживают их останки. Джули, это не твоя судьба. Мир принадлежит живущим, а мертвецы пускай остаются под своими надгробными плитами.

— Вот уж сказал, так сказал.

— Джули, ты добрая женщина и хороший человек, слишком хороший, чтобы носить бремя парня, который решил сделать все, чтобы испортить тебе жизнь, — сказал я.

— Ты единственный, кому хватило храбрости так со мной говорить, — ответила она и бросила взгляд в направлении Клета. — Что-то произошло между тобой и твоим другом?

— Я его подвел. Или, по крайней мере, он так думает.

— Как?

— Это не столь важно. Он мой друг, а друзей подводить нельзя. Правильно это или нет, но нельзя. Так ведь?

— Дэйв, ты странный мужик. Ну а вот и он, улыбается от уха до уха. Могу спорить, что он уже обо всем позабыл.

Клет вскарабкался в кабину и тяжело опустился на заднее сиденье, на подбородке красовалось пятно горчицы. Он отрешенно посмотрел на меня с пустым выражением лица:

— Давай снесем эту свалку к чертям собачьим.

## Глава 25


В понедельник я взял больничный и провел утро, подметая листья на заднем дворе. Я сложил их в большие кучи у кромки воды, облил керосином и поджег, наблюдая, как клубы дыма поднимаются над деревьями и исчезают в порывах ветра. Я чувствовал себя как человек, вышедший из длинного и тяжелого запоя и решивший остаток жизни провести за садоводством, ремонтом крыши, перебиранием рыболовных снастей и отколупыванием рачков с днища лодки, которая вот уже год как стоит наполовину заполненная водой. Я хотел взять каждую неудачу, каждый неверный выбор в моей жизни и сжечь их вместе с листвой, наблюдая, как они превращаются в горку безобидного пепла.

Я хотел навсегда избавиться от воспоминаний о войне, от лиц людей, которых я убивал, от образов мертвых детей и животных в деревнях стран третьего мира. Я хотел попасть в иное измерение, где ни моль, ни ржа не истребляет и где воры не подкапывают и не крадут. Меня тошнило от моей собственной жизни и зла, проникшего во все уголки земли. Я хотел найти мирную, покрытую деревьями серо-зеленую полоску земли на дальнем берегу мироздания, не запачканную войнами и ядами промышленного века. Я был уверен в том, что Эдем не был лишь метафорой или легендой и что он каким-то непостижимым образом все еще находился поблизости, если бы мы только могли найти тропинку, которая позволила бы нам вернуться в райские кущи. Я говорил себе, что раз он существовал когда-то, значит, он может существовать и вновь. Я подумал о том, что, быть может, мертвецы, скитающиеся по земле, тоже ищут его, вновь и вновь на ощупь пробираясь сквозь темноту в поисках заветного места где-то между Тигром и Евфратом.

Наверное, странно было думать об этом на пороге зимы, вдыхая дым кострища из листьев, пахнущего одновременно плодородием земли и нефтехимической жидкостью, но разве может быть более подходящее время года и момент для этого?

Я не слышал шагов за своей спиной, подкидывая слой за слоем почерневших листьев в огонь, мое лицо горело, а глаза слезились от дыма.

— Я слышала, что ты ищешь меня, — сказала Гретхен.

Я отошел от огня, повернулся и опустил грабли на землю.

— Можно сказать и так.

— Я не живу с Клетом. У меня свое жилье. Что тебе нужно?

— Тебе пришлось пришить кого-нибудь, когда ты спасала свою мать?

— Пришлось попугать пару придурков, но нет, я не причинила им вреда. Можешь спросить у моей матери. Она накачалась наркотой и залегла на дно в Ки Ларго. Что-нибудь еще?

— Да, после того как ты всадила в Джессе Лебуфа две пули, он сказал тебе что-то по-французски. Не помнишь, что именно он говорил?

— Я здесь из-за Клета, мистер Робишо. Ему приходится выбирать между мной и вами, и это разрывает его на части. Я не хочу, чтобы он решал мои проблемы.

— Тогда скажи мне, что Лебуф прошептал тебе перед смертью.

Она взглядом проводила скоростной катер, с рокотом прокатившийся по волнам мимо нас, разрезая желтую поверхность канала и бросая волны под корни кипарисов.

— Они пошлют за тобой, — ответила она.

— Ответь мне на один вопрос. Почему бы тебе не снять своего старика с крючка? То, что ты стреляла в Лебуфа, вероятно, было обоснованно. Ты остановила изнасилование. Этот старик был вооружен и представлял опасность как для тебя, так и для Катин Сегуры. Тебя не в чем обвинить.

Гретхен тяжело дышала носом, ее ноздри побелели у краев.

— Ты хочешь, чтобы я призналась в том, что пришила полицейского, да еще в таком месте?

— Скорее всего, ты спасла жизнь Катин. Если бы ты хотела линчевать Лебуфа, ты бы всадила в него третью пулю, пока он валялся в ванной. Это говорит о том, что у тебя есть совесть.

— Брось меня за решетку, если хочешь. Скажи моему арендодателю, что у меня СПИД. Делай все то дерьмо, к которому вы привыкли, когда не можете пришить дело, но оставь Клета в покое.

— Мисс Гретхен, ты смотришь на все не с той стороны. Клет видел, как ты всадила три пули Биксу Голайтли в лицо. Ты сделала его свидетелем убийства, а по сути и пособником. Ты конкретно подставила своего отца, но пока что еще этого не понимаешь.

Ее дыхание становилось все громче, кровь отлила от лица.

— Парни, похитившие мою мать, просто отморозки, но им хватило мозгов, чтобы понять разницу между сотрудничеством и самопожертвованием ради не столь ближнего своего. Заказ поступил от парня, который говорит так, словно у него дефект речи, он картавит. Видел фильм «Лоуренс Аравийский»? Помнишь, как был одет Питер О’Тул? Парень, разговаривающий, как Элмер Фадд,79 заворачивается во что только может, как Питер О’Тул, потому что боится солнечного света. Никого тебе не напоминает?

— Ты об альбиносе, Ламонте Вулси?

— Мозги у тебя есть, этого не отнять, — ответила она.


Клет Персел не любил сложностей. Да и правила тоже не жаловал, как и моральные ограничения, если дело касалось растлителей малолетних, женоненавистников, насильников и бугаев, отбирающих пенсию у стариков. Клет не был уверен, под какую из этих категорий подпадает Ламонт Вулси, да и плевать. Цепи, крюки, наручники, аквариум с пираньями и засохшая кровь на полу комнаты на острове к юго-востоку от Чанделер — всего этого было достаточно, чтобы в его глазах Ламонт Вулси сравнялся по статусу с гнилой приманкой для крабов.

Вулси воспользовался своей кредитной карточкой при оплате отеля на Пинхук-Роуд в Лафайетте. Секретарю Клета, Элис Веренхаус, потребовалось десять минут для того, чтобы узнать адрес, по которому она была зарегистрирована. Это было в пригородах Нового Орлеана, на Кэмп-стрит, на расстоянии одного квартала от старого дома генерала Конфедерации Джона Белла Худа. Клет позвонил мне из своего коттеджа:

— Дэйв, я собираюсь позвонить в его колокольчик. И он будет знать, что это мы, — сообщил он.

— Поосторожней там. Дэн Магелли не хочет, чтобы мы опять наследили на его территории, — ответил я.

— Дэн — нормальный мужик. Люди недолюбливают его потому, что он итальянец. И в этом преимущество ирландцев. От язычников никто ничего особенного не ждет.

— Кто это тебе сказал?

— Я сказал. Думаешь, я читать не умею? Думаешь, у меня мозгов нет? Послушай, я был несправедлив с тобой там, на острове. Насчет того, чтобы идти разными дорожками, это я так, сгоряча. Этого никогда не будет. Слышал, приятель? Близнецы Боббси из убойного отдела — это навсегда. Понятно?

— Я все понял, приятель.

— Мы о себе уже заявили, так ведь?

— Да уж, нарисовались — хрен сотрешь.

— Ты по итальяшкам, случаем, не скучаешь?

— Это все равно что скучать по бубонной чуме.

— Да ладно, давай начистоту. Это все равно что быть посреди комикса про Дика Трейси.80 Кто еще может придумать таких отморозков, как Диди Джи и Но До Доловитц? А как насчет телок? Я раньше думал, что трахаться на потолке физически невозможно, но после каждого Марди Гра приходилось отправлять своего дружка на реабилитацию.

— Клет, поосторожнее с Вулси. У большинства итальяшек были семьи и хоть какие-то принципы. У этих парней их нет.

— В этом-то и дело. Это эти ублюдки подняли черный флаг, не мы, — ответил он.


У Клета были рабочие отношения с самыми разнообразными уголовниками и проходимцами. Одним из самых полезных и информированных был абсолютно никчемный человечишка по имени Озон Эдди Мутон, в свое время угробивший свой мозг вдыханием растворителей, разных газов и авиационного клея в «Анголе», не говоря уже о потреблении жидкостей для химчистки. Долгое время Озон Эдди подрабатывал тем, что устраивал фальшивое алиби разным уличным отморозкам в Квартале, затем поднялся на уровень и стал отмывать деньги на бегах, что в конце концов стоило ему отбитых бейсбольной битой коленных чашечек. Когда его замели в последний раз, судья смиловался над ним и дал ему условный срок при условии посещения им встреч по программе «двенадцать шагов».

Самой низкой из всех самых отстойных групп в округах Джефферсон и Орлеан была группа под лихим названием «Пройди двенадцать шагов или сдохни, сука», которая собирала отборные отбросы из числа беглых байкеров, проституток, бомжей, наркоманов и буйнопомешанных, известных в «Анголе» как «безнадежные». После шести недель, проведенных с Озоном Эдди, группа «Пройди двенадцать шагов или сдохни, сука» провела внеочередное собрание, на котором Эдди было сказано свалить подальше, если он не хотел, чтобы его башку запихнули в выхлопную трубу «Харли-Дэвидсона».

Именно тогда он скорешился с Но До Доловитцом, Веселым Шутником мафии, и До и Озон Эдди стали легендами в том, что касалось наведения шухера от Камдена до Майами. На одном званом ужине Рыцарей Колумба81 они выстрелили из пейнтбольного ружья в рот политику, выступавшему за право на работу. На конвенции асфальтоукладчиков в Атлантик-сити они подбросили кошачье дерьмо на поднос с сосисками на завтраке и спустили в канализацию двадцать пять мощных петард, устроив водяной салют из всех унитазов отеля. Они обмотали пищевой пленкой части расчлененного трупа, украденного из местного морга, и погрузили их в чаши с пуншем на девичнике дочери одного бандита из Хьюстона. Они пригнали целый автобус танцующих трансвеститов и заманили их на сцену в средней школе во время благотворительного мероприятия в Миссисипи. Я же всегда считал их шедевром тот случай, когда они угнали спортивный автомобиль коррумпированного судьи прямо от его дома и вернули его на место еще до рассвета, расплющенным и сжатым в кубик размером с прикроватную тумбочку.

Для Нового Орлеана Озон Эдди был словно горчичный газ для солдата в окопе — всегда стараешься быть с наветренной стороны, но не всегда получается.


Вечером в понедельник Эдди направил свою машину вниз по узкой улочке в паре кварталов от парка Одюбон. Воздух был плотным, словно марля, в кронах деревьев выясняли отношения птицы. Он остановился на подъездной аллее одноэтажного викторианского дома, стоявшего высоко над газоном и выделявшегося квадратными колоннами на веранде, вышел из машины, поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Лицо человека, открывшего дверь, было словно слеплено из взбитых сливок, а глаза имели настолько пронзительно голубой цвет, что Озон Эдди невольно отвел взгляд. В руке человек держал книгу, позади него в цветочной тени горела лампа в абажуре.

— Рад, что застал тебя. Хочу вернуть тебе запаску, — сообщил Эдди.

— Какую запаску?

— Ту, что я у тебя позаимствовал. Свое колесо я починил, вот возвращаю твое. Собираюсь его как раз установить на место, и решил сказать тебе, чтобы ты знал, что тут происходит.

— Да кто ты такой и о чем ты говоришь?

— Я наехал на гвоздь, а запаски у меня не было. Я увидел, что у тебя шины того же размера, что и у меня. Ну, я и позаимствовал колесо у тебя, пока свое ремонтировал, а теперь хочу вернуть твое на место. Ну и странное же у тебя выражение лица.

— Это все твои волосы. Они оранжевые. Ну-ка, что ты там говорил насчет колеса?

— Слушай, это, конечно, не мое дело, но ты выглядишь так, как будто на солнце лет пятьсот не был. У тебя там что, вампирский гроб стоит? И что не так с моими волосами? Я только что сказал тебе про твое колесо. Так оно тебе нужно или нет?

Ламонт Вулси спустился с крыльца и уставился на свой внедорожник, который одним из углов рамы почти касался бетона.

— Ты оставил его без подпорки?

— А что, если какой-нибудь мальчишка залезет под машину и задавит себя? К тому же мне нужен был домкрат, чтобы сменить колесо на своей машине. Не поможешь мне? Опаздываю в свой бридж-клуб.

— Я же тебе говорила, — донесся женский голос с переднего пассажирского сиденья, — оставь ему его колесо и поехали.

— Это еще кто? — спросил Ламонт.

— Это Конни Риццо, моя кузина. Кстати, живет в твоем квартале. Я просто пытался поступить правильно. Но теперь засунь-ка ты себе свои плохие манеры сам-знаешь-куда.

Ламонт ткнул Эдди пальцем в грудь. Эдди удивился силе и мощи тычка этого, казалось, тщедушного человека.

— Тебе нужны неприятности? — спросил Ламонт и снова ткнул его пальцем в грудь.

Женщина вышла из минивэна. У нее были темные волосы, прекрасная моложавая кожа и яркий, сочный рот. Она была одета в бежевую футболку и мешковатый комбинезон, заляпанный пятнами краски.

— Ты, уродец, попридержи-ка руки, — сказала она.

— Вы что, из психушки сбежали? — спросил Ламонт.

— Нет, но вот ты точно из цирка сбежал, — парировала она, — отстань от Эдди. Хочешь поприставать к людям? Попробуй-ка со мной.

— А ты милашка, — ответил Ламонт.

— Думаешь? А как тебе это? — сказала она, молниеносно достав из кармана комбинезона аэрозольный баллончик, и пустив ему в лицо едкую струю средства для очистки газовых плит. Когда он замахал руками, она шагнула назад, но пальца с баллончика не сняла.

Меньше чем через тридцать секунд Ламонт Вулси был уже в багажнике машины Эдди, запястья связаны за спиной резиновыми жгутами, на голове черный мешок, крепко завязанный веревкой под подбородком.


Когда Клет припарковал свой «Кадиллак» позади солярия Эдди на Эйрлайн, на небе уже вовсю сияли звезды. Через заднюю дверь он прошел в захламленную комнату, которую Эдди громко именовал своим офисом. Эдди и незнакомая Клету женщина пили кофе за столом, в то время как альбинос без рубашки сидел в тяжелом кресле со связанными за спиной руками и с шишкой на лбу. Кожа на его лице натянулась, словно белая резина.

— Ты где запропастился? — спросил Эдди.

— Где я запропастился? А с ним что случилось? — изумленно выговорил Клет.

— Ты хотел, чтобы я привез его сюда. Вот я и привез, — невозмутимо ответил Эдди.

— Я же не говорил тебе фингал ему ставить. А это что за дамочка?

— Конни. Помогала мне с этим заданием. Слушай, у тебя травки с собой, случаем, нет?

— Где его рубашка? — спросил Клет.

— Он на нее блеванул, — объяснил Эдди, — хотя, если честно, он блеванул внутрь пакета, который мы одели ему на голову, ну а оттуда уже блевотина и перебралась на рубашку. Ты чего смурной такой?

— Я сказал доставить его сюда, чтобы я с ним поговорил. Это вовсе не означает, что его нужно было превращать в вареную креветку, — процедил Клет.

— Ты собирался альбиноса запихнуть в автомат для загара, а теперь читаешь нам лекции о насилии над ближним? — спросила женщина.

— Эдди, избавься от нее, — сказал Клет.

— Что-то я не помню, чтобы ты был таким разборчивым в тот новогодний вечер, когда пытался схватить меня за задницу в лифте в Монтелеоне, — заявила Конни.

Клет попытался что-нибудь вспомнить, но не смог. Ламонт Вулси смотрел на него исподлобья, его лицо было покрыто потом, тело воняло, а слаксы были покрыты смазкой и грязью из багажника.

— Да в чем твоя проблема, мать твою? — спросил Эдди.

— Нечего мутузить людей, когда это не нужно, — буркнул Клет.

— Да этот парень со странностями, — брякнул Эдди.

— Эдди, давай-ка вали отсюда и дамочку с собой прихвати, — попросил Клет, — я все за собой закрою.

— Если ты этого не заметил, это мой салон, мой офис и моя подружка.

— Тебе лучше забыть то, что здесь сегодня произошло, и, если тебе повезет, тебя не пустят на мыло, — сказал Клет.

— Ты не можешь выбросить меня из моего же логова.

— Что ты сказал? На мыло? — переспросила Конни.

— Вы его обыскали? — спросил Клет.

— А ты как думаешь? — ответила женщина. — Я сказала Эдди не ввязываться в это дерьмо. И сообщила ему, что ты бабник, кстати. Так что там насчет мыла?

— Могу спорить, что у Вулси на ключах был брелок, напоминающий дельфина, — сказал Клет.

Женщина и Озон Эдди переглянулись.

— И что? — спросила она.

— Этот брелок означает, что Вулси путается с нацистским военным преступником, — пояснил Клет, — я видел темницу, где заправляет либо он, либо его кореша. В той комнате висят цепи и стальные крюки, на которых я обнаружил человеческие волосы и фрагменты тканей.

— Ты что, пьян? — спросила женщина.

— Скажи ей, — сказал Клет Вулси.

На скальпе Вулси пульсировала синяя вена. Он поднял голову и уставился прямо в глаза женщины. Его глаза сыпали электричеством, а суженные зрачки были не крупнее бусинок. Одинокая капля пота скатилась по носу и оставила темную звездочку на слаксах.

— Я был инструктором по танцам в танцевальной школе Артура Меррэя. Я хотел бы как-нибудь пригласить тебя на танцы и на ужин, — сказал он. — У тебя красивый рот. Помада слишком яркая, но рот все равно очень хорош.

Лицо женщины потеряло признаки былой уверенности.

— А где пакет с головы? — спросил Клет.

— Я его выбросил. Я ж говорю, он в него наблевал, — ответил Эдди.

— Ладно, не важно, — согласился Клет, — пойдем, Ламонт. Прокатимся.

— Все эти рассказы о железных крюках и всем остальном, ты это придумал, правда ведь? — спросила Конни.

— Думай так, если тебе от этого спокойней, — ответил Клет.

Он рывком поднял Вулси из кресла и повел через заднюю дверь к своему автомобилю. Руки Вулси на ощупь были словно железные балки.

— Качаешься? — спросил Клет.

— Бывает.

— Впечатляет. Кредитке, которой ты пользовался в Лафайетте, всего три недели. А так тебя в базах нет.

— Это вовсе не сложно. А вот вы, мистер Персел, точно есть во всех базах. Мы знаем все о вас, о вашей семье и ваших друзьях. Подумайте об этом.

Клет запихнул его на заднее сиденье и пристегнул наручниками к кольцу для задержанных, торчащему из пола.

— Еще раз откроешь свою пасть, и я надену тот пакет с блевотиной обратно тебе на голову.

— Вы дурак, — сказал Вулси.

— Вот в этом ты прав, — согласился Клет, — но зацени ситуацию. Я веду машину, а ты прикован, как уличный сутенер. Я знаю, куда мы едем, а ты нет. У тебя рожа поджарена, рубашки у тебя нет, а слаксы выглядят так, как будто ты в штаны наложил. Мистер Вулси, ты в полном дерьме не потому, что тебе не повезло. Ты в дерьме потому, что тебя обломал парень с волосами как у клоуна и мозгом размером с орех. Как ощущения?


Сначала Клет направил машину по шоссе I-10 в сторону Бэтон-руж, затем съехал на грунтовую дорогу, ведущую к насыпи вдоль длинного канала, и густому затопленному лесу из кипарисов, эвкалиптов и хурмы. В лунном свете он разглядел три рыбацких лагеря вверх по каналу, все они были темны. Клет остановился на плоской площадке ниже насыпи и выключил двигатель. В тишине он слышал, как потрескивает остывающий капот и как лягушки квакают среди затопленных деревьев. Он открыл багажник и достал рубаху с длинным рукавом из своего «тревожного чемоданчика».

— Сейчас я сниму с тебя наручники, мистер Вулси, — сообщил он, — а ты наденешь эту рубашку. Будешь умничать, тебе конец.

— Куда мы идем?

— А кто сказал, что мы куда-то идем? Видишь то болото у кипарисов? Здесь семейка Джиакано избавлялась от трупов тех, кто переходил им дорогу.

— Если вы думаете, что это навевает на меня благоговейный ужас, то вы ошибаетесь, мистер Персел.

— А зря. Когда Джиакано кого-то мочили, они делали это самостоятельно, прямо и лично. Или прямо и не переходя на личности. Но они делали это сами. Ты же для этого пользуешься телефоном. Возьмем, к примеру, то, как ты заказал меня и Дэйва Робишо.

Вулси надевал рубашку на заднем сиденье, натягивая ее на плечи, наручник свисал с его запястья.

— Похоже, кто-то напел вам кучу басней.

Клет откашлялся.

— Пистолет, который я держу в руке, называется «подкидным стволом». Когда копы случайно стреляют безоружных людей, к телу подбрасывается подкидной ствол. Поскольку серийный номер на нем стерт и оружие не имеет никакой баллистической связи с полицейским, его удобно носить, когда имеешь дело с ненадежными типами, которым надо бы всадить пулю в рот. Понимаешь, к чему я?

— Думаю, да. Но говорите помедленнее, будьте добры. Вы, пожалуй, для меня слишком умны.

— А вот и вся история. Я не собирался запихивать тебя в солярий. Почему? Потому что, во-первых, это не срабатывает. До смерти напуганные люди скажут любую ложь, которую, по их мнению, хочет слышать их мучитель. Во-вторых, я не давлю на физические недостатки людей. Так что же это означает для тебя? Это означает, что ты отменяешь заказ на меня и Дэйва и держишься подальше от нас. Если ты этого не сделаешь, я найду тебя и выбью тебе зубы, медленно, по одному. А потом я засуну свой подкидной ствол тебе в глотку и пущу пулю в твои грязные кишки. И это не угроза — это факт. — Клет вздохнул. — И еще одно, мистер Вулси. Никакой мести рыжему клоуну и его подружке. Они отмороженные, и не ведают, что творят.

— Я что, похож на мстительного человека?

— Пристегни себя сам.

— И все?

— И все.

— Я вас не понимаю.

— И не надо. Просто держись подальше от меня и Дэйва Робишо, — сказал Клет.

Ламонт Вулси, казалось, подумал о чем-то, затем продел язычок наручника через кольцо на полу и защелкнул браслет.

Клет Персел забросил в рот мятную жвачку, взглянул на Вулси в зеркало заднего вида и выжал педаль до пола, направив автомобиль обратно на насыпь, поливая поверхность канала грязью и гравием из-под колес.


Машин на шоссе было немного, и Клет спокойно скользил по I-10 вдоль берега острова Понтчартрейн, проехав мимо аэропорта и поворота на Новую Иберию. Вулси смотрел в окно, как лысая белая обезьяна, направляющаяся обратно в зоопарк. Но зловредные мысли о Вулси не приносили Перселу облегчения. Его насмехательство над Вулси в действительности служило ему горьким признанием собственной неудачи. Вулси сграбастал имбецил, с которым Клет осознанно вступил в партнерские взаимоотношения. Ну а Эдди — это Эдди, и он, не задумываясь, впутал в это дело свою подружку, которая чуть не ослепила Вулси навсегда средством для чистки плит. Более того, эта парочка, скорее всего, пригрозила Вулси, что его запекут вживую в солярии, чего Персел и не думал делать.

Короче, Клет позволил Озону Эдди и его подружке измываться над человеком от своего собственного имени. Теперь же ему пришлось стать извозчиком для человека, заказавшего его и его лучшего друга киллерам. Ну куда хуже?

Персел посмотрел на своего пассажира в зеркало заднего вида.

— А что ты с этого всего имеешь, мистер Вулси?

— Бабки. Огромные бабки. Хочешь в долю?

— Ты связан с разливом нефти?

— Я — нет. Я занимаюсь лишь импортом и экспортом. Вьетнам — один из наших крупнейших клиентов. Некоторые говорят, что это следующий Китай. Хочешь поучаствовать?

— Я уже поучаствовал. Две командировки.

— Днем пострелушки, ночью перепихушки? Типа пацаны всегда пацаны и все такое? Уверен, что вы там повеселились на славу.

— Ты лучше поспи, я тебя разбужу, когда приедешь домой, — слишком уж спокойно ответил Клет.

— Что, задел за живое?

— И не надейся.

Персел свернул с шоссе I-10, проехал по авеню Сент-Чарльз до Гарден-дистрикта и припарковался на подъездной аллее Вулси. Его внедорожник стоял на месте, накренившись на голый диск. На веранде горела лампа, и в ее лучах стояла девушка-азиатка в коротеньком платье.

— А вот и наша преданная Майли, — заметил пассажир Клета.

— Что ты сказал? — переспросил Персел.

— Моя сладкая молоденькая вьетнамочка. Они все очень преданны. А Майли милее и ароматнее их всех.

— Ее зовут Майли?

— Ну да. Вы что, ее знаете?

Клет не ответил. На мгновение перед его глазами возник образ молодой женщины, плавающей рядом с сампаном в волнах на краю Китайского моря.

Но та, что стояла на веранде, вовсе не была женщиной. Это была совсем молодая девушка, почти девочка, ее оголенные коричневые плечи казались теплыми на свету, а цветы на платье были полны жизни, как в тропическом саду.

— Это вы, мистер Ламонт? — спросила Майли. — Я беспокоилась. Вас так долго не было, а мне вы ничего не сказали.

— Видите, она предана своему господину, — проговорил Вулси, — французы обучили их хорошим манерам.

— Почему бы тебе не проявить уважение и не ответить на ее приветствие?

— Расстегните наручники.

— Я видел ее раньше, — заметил Клет, — она обслуживала Амиде Бруссара после его речи в Каджундоме в Лафайетте. Он еще отправил обратно повару стейк.

— Все верно. Видимо, вы еще тогда на нее глаз положили.

— Что она здесь делает?

— Амиде знал, что я ищу прислугу, и привез ее сюда. Я отдал ей коттедж позади дома. Похоже, она весьма довольна своей новой жизнью. А что, что-нибудь не так?

Клет отодвинул кресло «кадди» и вставил ключ в замок на запястье Вулси. Он чувствовал его луковое дыхание и запах сухого талька под мышками. Он сделал шаг назад, пока Вулси выбирался из машины. В полутьме губы Ламонта казались фиолетовыми, а в его глазах танцевали огоньки.

— Да, что-то не так, — отметил Клет, — ни тебе, ни ему нечего делать рядом с такой молодой девушкой.

— Да что же вас беспокоит, мистер Персел? Вам все еще снятся хрупкие девушки в цветах? Отстой, когда конец сухой, да? Вы говорили, что знали женщину по имени Майли. Она была вьетнамкой?

— Она была евразийкой.

— Ммм, два в одном. Как, должно быть, вкусно.

Морщинки у уголков глаз Клета расправились, но его глаза оставались бесстрастно зелеными и не показывали никаких эмоций.

— Я знаю пару женщин из одной религиозной организации, которые работают с беженцами. Они будут здесь завтра, чтобы побеседовать с девушкой и увезти ее в другое место, если она захочет.

— В чем же ваша настоящая цель, мистер Персел? История ваших взаимоотношений с женщинами всем известна. Ведь вы не можете отвести глаз от Майли, верно? Может, хотите уединиться с ней в коттедже? Она будет не против. Она прекрасно ублажила Амиде, а вчера я и сам ее попробовал. Весьма и весьма рекомендую.

— Думаю, мы квиты в отношении того, что Озон Эдди со своей подружкой сделали с твоим лицом, — сообщил Клет, — а это значит, что сейчас мы начинаем с чистого листа. Это тебя устраивает?

— Как скажете. Сейчас я отправлюсь домой, приму душ и вкусно поужинаю. После этого я отправлюсь в постель с Майли. Я это заслужил, и она это знает. Мы — колониальная империя, господин Персел, хотя вам это, кажется, неизвестно. Но от этого все только выигрывают. Доминирующая нация берет то, что ей нужно, а наши подданные счастливы теми подачками, которыми мы их балуем. Опять же, в выигрыше все.

— С чистого листа означает также и то, что нас ничего больше не сдерживает. Для тебя это не самые хорошие новости, мистер Вулси, — процедил Клет.

— Пора вам исчезнуть. Или я что-то упустил из виду? Постойте-ка, может, вы из тех, кто любит засаживать вторым номе ром по свежей смазке? Это можно устроить.

Клет шумно продул нос и вытер его тыльной стороной ладони.

— Честное слово, не хотел я этого делать.

— Делать чего?

— Я имею в виду прямо перед девчонкой. Это мне не нравится. Она, наверное, жалеет тебя и не понимает, что ты кусок дерьма, причем не по рождению, а по своему собственному сучьему выбору. Кстати, верни мне мою рубашку, — Клет на мгновение остановился, — знаешь, моя настоящая проблема в том, что я не могу никого сегодня сюда привезти, чтобы присмотреть за девчонкой, уже ночь как-никак. А это означает, что этот вопрос нам с тобой предстоит решить прямо здесь, у твоей милой веранды. Ты меня слышишь? Снимай мою рубашку. И не заставляй меня повторяться. Мне жаль, что я натравил на тебя Озона Эдди с его телкой. Этого никто не заслуживает, даже такая сволочь, как ты. По этому поводу у нас мир, так ведь? Я рад, что этот вопрос мы закрыли. А теперь гони мне мою рубаху, это не обсуждается. Вулси, ты начинаешь меня нервировать.

— Вы смешны, — прошипел Вулси.

— Я знаю, — ответил Клет, — но что поделать?

Он вложил всю силу плеча в удар, отправивший Вулси в бок его внедорожника. Клет подумал, что на этом все закончится, а потому поколебался и смягчил свой следующий удар. Но он недооценил Вулси — тот моментально выпрямился, увернулся от второго удара и поймал Клета на противоходе хуком в челюсть, после чего зажал его шею в клинче и начал наносить удары Перселу по ребрам и в область сердца, снова и снова, зажав его бедро между своих ног, удушая его как захватом, так и вонью своего тела.

— Ну как тебе, приятель? Каково это, получать по своей паршивой заднице от уродца? — прошипел он.

Клет резким движением ударил Вулси коленом в пах и увидел, как у того отпала нижняя челюсть, словно у рыбы, с размаху брошенной на твердый пол. Клет нанес ему удар в висок и поймал хуком в глаз, но Вулси все никак не падал. Он наклонил голову, выставив вперед левое плечо, как классический боец свободного стиля, и обрушил свой кулак в область сердца Клета, затем нанес еще один удар в то же место и сокрушительным хуком в голову чуть не оторвал моему другу ухо.

Клет сделал шаг назад, выпрямил торс на слегка согнутых ногах, блокировал следующий удар противника приподнятой левой рукой и вложил всю силу в хлесткий удар правой прямо ему в рот. Голова Вулси откинулась и ударилась о внедорожник, и он упал, как подкошенный, словно из-под него выдернули ноги.

Но ту силу, что стояла за яростью и насилием, кипящими в груди Клета Персела, было не так-то легко отключить. Как и со всеми его пристрастиями, будь то трава, колеса, бухло, азартные игры, кабриолеты, жареная пища, рок-н-ролл, музыка кантри или женщины, стонущие под его весом, словно это доставляло им особое удовольствие, жажда крови и дикий выброс энергии в битвах с монстрами, поджидающими его каждую ночь во снах, были наркотиком, которым он никогда не мог насытиться.

Он нанес Вулси удар ногой в голову, затем, схватившись для поддержки за зеркало и крышу внедорожника, изо всех сил опустил тяжелую ногу на его лицо, словно пытаясь втоптать его голову в гравий дорожки, вновь и вновь нанося удары, видя сквозь пелену на глазах, как стираются черты его лица и как брызги крови стекают струйками по двери машины. В это мгновение Клет ни на секунду не сомневался в том, что над его головой завис вертолет, нисходящие потоки воздуха от его винтов прижимают к земле цветы, ветви банановых деревьев, лопухи и каладиумы, растущие во дворе Вулси.

Затем пламя, охватившее его, сжалось до размеров яркой красной точки в сознании и погасло. На мгновение он оказался в полной, непроглядной темноте. Вибрирующие звуки вертолетных винтов над головой удалились в небо и исчезли. Он почувствовал резкую боль в груди, словно осколок стекла пробирался через ткани вокруг его легких. Его ладони пульсировали и казались слишком большими для его запястий, но он не понимал, где находится и что делает. Он несколько раз моргнул и увидел Вулси, лежащего у его ног, и девушку, стоявшую на веранде, дрожащую от шока и страха.

Клет наклонился, сорвал свою рубашку с торса Вулси и бросил ее на грядку.

— Ну вот, — сказал он, пытаясь восстановить дыхание, — и этот вопрос мы решили. В следующий раз, когда я скажу тебе снять мою рубаху, лучше сразу снимай. Налицо отсутствие класса и взаимоуважения.

— О, сэр, зачем вы это сделали? — всплеснула руками девушка-вьетнамка.

— Есть у меня одна проблема, Майли. Терпеть не могу, когда парни вроде Вулси прикидываются американцами и говорят от имени нас всех. Ты милая девочка, и тебе не обязательно потакать этому извращенцу. Завтра к тебе приедут несколько милых дам. А пока что держись подальше от Вулси. Вот моя визитка. Если он хоть пальцем к тебе прикоснется или попытается заставить тебя делать то, чего ты не хочешь, позвони вот по этому мобильному номеру.

Он завел «кадди» и отправился вниз по Сент-Чарльз, кашляя кровью на руль и приборную панель. Трамвай, громыхая, катился рядом с ним, кондуктор с лицом скелета под черной лакированной фуражкой смотрел вдаль пустым взглядом из пустых глазниц, напоминающих темные, глубокие пещеры.

## Глава 26


Гретхен Хоровитц никогда не любила утро. Праздные люди на побережье южной Флориды, может, и просыпались под пение птиц, морской бриз и солнечные блики на голубовато-зеленых волнах, но ей рассвет приносил лишь одну нескончаемую эмоцию — непреходящее ощущение утраты и личной вины, сопровождаемое несгибаемым убеждением в том, что она нечиста. Маленькой девочкой она усердно мылась с головы до ног мочалкой, пока вода в ванной не становилась серой и холодной, но так и не чувствовала себя чистой. После мытья она на коленях скребла ванну, снова и снова поливая фарфоровую поверхность водой, в страхе, что микробы, которые она с себя смыла, вновь повстречаются ей, когда придет время снова принимать ванну.

В средних классах школы она узнала, что есть и иные способы решать проблемы, с которыми не хотел связываться ни один детский психолог. Сразу после перерыва на обед первая кабинка в женском туалете была самым популярным местом для тех, кто желал обрести самых разнообразных фармацевтических друзей, зажигающих в мозгу свет, который горел в голове весь день независимо от погоды. Школьный день пролетал, словно размытое видение, словно белый шум на краю сонного сознания, прекращающийся со звонком в три часа пополудни. Будние вечера протекали сами собой, и ей не нужно было утруждаться мыслями, выходящими за пределы ее маленького мирка. Она воровала продукты из «Винн-Дикси» или сидела одна в пустом кинотеатре, торчала в публичной библиотеке или курила травку с футболистом из старших классов на заднем сиденье его автомобиля. Когда темнело, она забиралась под покрывало на своей кровати и старалась не слушать звуки оргазмов, которые ее мать имитировала со своими ухажерами. Это было нетрудно.

Но рассвет становился настоящим проклятием. Ощущения, сопровождавшие каждый восход солнца, нельзя было назвать болью, потому что они не имели острых краев. В действительности Гретхен просыпалась с чувством, больше всего похожим на кражу. Когда солнце приподнималось над горизонтом, ее чувства словно оставались в ловушке сна, а кожа при прикосновении казалась обескровленной и мертвой. Ее душа, если она у нее, конечно, имелась, была словно сделана из картона. Темнота постепенно покидала комнату, и ее глаза различали школьную форму, висящую на вешалке в шкафу, замечая отсутствие чего-либо ценного, а взгляд падал на расческу на прикроватной тумбочке, которая всегда выглядела нечистой. Гретхен ждала, пока солнечный цвет выжжет все тени из ее комнаты и каким-то непостижимым образом переопределит ее содержимое. Но она знала, что тени — это ее друзья и что предстоящий день не сулил ничего, кроме пылающих бликов, напоминающих ей разбитое зеркало. Она знала, что ее никто не любит, и тому есть причина: девочка по имени Гретхен Хоровитц была невидимой, и ни один человек на земле, включая футболиста-старшеклассника, препровождавшего ее руку себе на пах всякий раз, когда они оставались одни, не знал, кто она, откуда и чем зарабатывает на жизнь ее мать, и что делали с ней мужчины, которых боялись даже полицейские.

Гретхен Хоровитц принадлежало лишь имя на свидетельстве о рождении, и больше ничего. Ее детство не было детством и не поддавалось рациональному осмыслению. Та пуповина, что связывала ее с остальным человечеством, была разрезана и перевязана многие годы назад. Фантазии — это времяпрепровождение для дураков, заполненное лицами, она променяла бы их на воющие греческие маски, если бы ей довелось снова делать это. Утро — это лишь плохое время, и оно может пройти, если не позволить ему вонзить в тебя свои безжалостные крюки.

В девять утра во вторник Гретхен отправилась в Лафайетт и купила видеокамеру, микрофонную удочку, осветительный набор и стабилизатор для камеры. Затем она взяла обед на вынос в «Толстом Альберте» и отправилась в парк возле университета. Посреди деревьев в лучах солнца поблескивал мутноватый пруд, на поверхности которого дремали утки, неподалеку раскачивались детские качели, окруженные столиками для пикников, а в пересохших руслах ручьев между дубами в листве играли дети. В 11:16 утра Гретхен уселась за деревянный стол в лучах солнца и принялась за обед. Через сорок четыре минуты утро заканчивалось, и она могла пересечь эту полуденную черту.

Поначалу она не обратила особого внимания на семью, которая зашла в парк с улицы и присела за столик у пруда. Мужчина был загорелым, черноволосым, одетым в джинсы и рабочую обувь. У его жены было круглое крестьянское лицо, обрамленное дешевым голубым шарфом, а с плеча свисал ситцевый кот с ошейником на шее и поводком. На ее лице не было и тени косметики, и казалось, что она видит этот парк впервые. Внимание Гретхен привлек скорее ребенок. У него были светло-золотистые волосы, не сходящая с лица улыбка и алый румянец. Он пытался ходить, но постоянно падал, заливисто смеясь над своей неуклюжестью, снова вставал, ковылял по траве и вновь оказывался на земле.

Семья принесла с собой обед в бумажном пакете. Женщина разместила на газете банку чая со льдом и три бутерброда с арахисовым маслом и вареньем, разрезав два из них пополам, а третий на четыре части для ребенка. Она испачкалась вареньем, попыталась вытереть руки о бумажный пакет, но затем отказалась от этой идеи, сказала что-то своему мужу и направилась к туалету, шелестя листьями в тени дубов. Муж зевнул, положил голову на руку, зафиксировав пустой взгляд из-под полуприкрытых век на качелях, и спустя мгновение опустил голову и заснул. Гретхен посмотрела на часы. Был без восьми минут полдень.

Она доела обед и взглянула на университетский городок на противоположной стороне двухполосного шоссе, отделявшего его от парка. Со стороны спортивной площадки доносились звуки оркестра, репетировавшего какой-то марш. Солнце, пробивавшееся сквозь кроны дубов, было таким же ослепительно желтым, как и качели, и его свет на мгновение ослепил ее. Гретхен обернулась и бросила взгляд на столик, где сидел мужчина и его маленький сын. Ребенок исчез.

Гретхен резко встала со скамейки. Мать ребенка еще не вернулась из туалета, а ее муж спал крепким сном. Холодный ветер дул сильными порывами, поверхность пруда подернулась рябью в лучах солнца. Утки копошились в камыше у берега, жадно поглощая хлебные корки, окруженные пеной, бумажными стаканчиками и прочим мусором. За дощатым столом, где сидел отец ребенка, Гретхен разглядела малыша, неуклюже приближающегося к кромке воды вниз по насыпи у пруда. Девушка бросилась за ним, и в следующее мгновение он упал.

Ребенок покатился через голову по направлению к воде, его застегнутая на молнию курточка мгновенно покрылась грязью, а на лице застыло выражение ужаса. Гретхен бросилась вниз по берегу за ним, пытаясь не потерять равновесие на скользком пологом берегу. Она бежала так быстро, что влетела в воду перед мальчишкой, обдав его тысячей капель и схватив его на руки за секунду до падения в воду. Она прижала его к себе, поднялась вверх по насыпи и посмотрела в застывшее от ужаса лицо его матери и отсутствующий взгляд отца, который только что поднял голову со стола.

— О боже мой, я заснул, — выговорил он и посмотрел на жену, — я заснул, случайно.

Женщина взяла ребенка на руки.

— Спасибо! — сказала она.

— Да не за что, — бросила Гретхен.

Мать покачала ребенка на груди.

— Пойдем, поиграй со своим котиком, — сказала она, — и не плачь. Теперь все в порядке. Но ты плохо себя вел. Никогда не ходи к воде, хорошо?

— Он не вел себя плохо, — заметила Гретхен.

— Он знает, что я хочу сказать. Ему не стоит быть у воды, так как он может заболеть, — ответила мать, — вот что я ему говорю. Его отец совсем не спит.

— Почему? — спросила Гретхен.

— Потому что он сейчас работает на лодочной станции, и у него не было работы со дня разлива, — ответила женщина, — он не может спать по ночам. Постоянно беспокоится. Но это потому, что он хороший человек.

— Выпейте чаю, — пригласил Гретхен отец мальчика. Его ногти были покрыты характерными для плотников синяками, фиолетовыми и глубокими, до самых заусениц, — если бы не вы, мне страшно подумать, что могло бы произойти.

— Ничего не произошло, это главное, — ответила Гретхен.

Он посмотрел в никуда, его глаза были пусты, словно он наблюдал за событием, за которое не было бы прощения, если бы он позволил ему произойти.

— Как долго я спал?

— Недолго. Не вините себя, — сказала Гретхен, — ваш малыш в порядке.

— Он наш единственный ребенок. Моя жена больше не может иметь детей.

— Где ваша машина? — спросила Гретхен.

— Мы ее продали. А сюда приехали на автобусе, — ответила мать.

— Знаете что? — сказала Гретхен. — Я хотела бы заснять вас на видео. Можно? Я снимаю фильм.

Мать застенчиво взглянула на нее, словно Гретхен подшучивала над ней.

— Как в Голливуде, что ли?

— Я снимаю документальный фильм о музыкальном ревю 1940 годов в Новой Иберии, — она видела, что ни тот, ни другой не понимали, о чем она говорит, — я сейчас достану свою камеру, а после того, как вы пообедаете, я отвезу вас домой.

— Вам вовсе необязательно это делать, — возразил мужчина.

Был без двух минут полдень. Те чувства, которые Гретхен испытывала все утро, испарились, но их исчезновение не было связано со временем суток. Она достала из пикапа свою камеру, поймав в объектив мужчину, женщину и ребенка, и затем показала им запись.

— Видите? Вы замечательная семья, — сказала Гретхен.

— Не для съемки я одета, — пожаловалась женщина.

— Я думаю, что все вы просто прекрасны, — возразила Гретхен.

Мужчина с женщиной смутились и переглянулись.

— Спасибо вам за то, что вы сделали, — сказал мужчина.

Гретхен поймала себя на чувстве, которое не могла понять. Она не знала даже, как зовут эту семью, но и не хотела спрашивать их об этом.

— У вас очень милый малыш, — сказала она.

— Да, вот увидите, однажды он станет очень особенным человеком, — гордо ответила мать.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, — кивнула Гретхен.

— Вы милая и приятная девушка, — добавила ее новая знакомая.

«И ты тоже, — подумала Гретхен, — и твой муж — приятный человек, а у твоего малыша самая светлая улыбка на свете».

Она так подумала, но ничего не сказала, и не попыталась лишить мужчину и женщину остатков их достоинства, предложив им денег, когда везла их к дому в бедном квартале Лафайетта. Внутри она чувствовала необъяснимую чистоту, а опасения, связанные с восходом солнца, и страх перед собственными воспоминаниями казались глупостями, не стоящими и двух секунд ее времени.

Или она обманывала себя?

Гретхен не могла сказать точно. Но что-то кардинальным образом изменилось в ее жизни, хотя она и не знала почему.


Во вторник после обеда Дэн Магелли позвонил мне в управление.

— Где Персел? — рявкнул он.

— Давненько не видел его. Что за дела? — спросил я.

— Вчера вечером кто-то выбил дерьмо из парня по имени Ламонт Вулси. Знаешь такого?

— Альбинос, разговаривающий, как Элмер Фадд?

— Он потерял несколько зубов, так что сложно сказать, как он сейчас разговаривает. Но его лицо выглядит так, как будто его переехали машиной. Он говорит, что не знает, кто напал на него и почему. Соседи же сообщили, что это сделал парень на кабриолете «Кадиллак». Парень в шляпе с узкими полями. Никого тебе не напоминает?

— Если я тебя правильно понял, заявление в полицию Вулси не написал.

— Это не означает, что Персел может приезжать в Новый Орлеан и вытирать ноги о лица людей, когда ему заблагорассудится.

— Что-нибудь еще? — спросил я.

— Да, кто-то похитил Озона Эдди Мутона и его сотрудницу из солярия Эдди. И знаешь что? Люди, которые видели, как Персел топтал альбиноса, говорят, что ранее тем же днем у дома альбиноса ошивался парень с оранжевыми волосами. Неужто совпадение?

— Вулси замешан как минимум в одном убийстве, Дэн. Пробей его по базам, ты ничего не найдешь. Ты многих богатеев знаешь, на которых в компьютере ничего нет?

— Послушай меня, Дэйв. Если Озона Эдди и его сотрудницу найдут в болоте, Клет Персел отправится за решетку как свидетель, и в этот раз, поверь мне, он оттуда не выберется. Кстати, увидишь своего приятеля, скажи ему, что девушка-вьетнамка пережила шок от увиденного.

— Какая еще вьетнамка?

— Она работает на Вулси. Или работала. Какие-то дамы из благотворительной организации забрали ее сегодня утром. Ее зовут Майли или что-то в этом роде.

— Так звали девушку Клета во Вьетнаме.

— Не вижу связи, — сказал Дэн.

— Она была евразийкой, живущей на сампане. Клет хотел жениться на ней, но вьетконговцы ее убили.

В трубке воцарилась тишина.

— Ты еще там? — спросил я.

— Этого про Персела я не знал. Думаешь, Вулси связан со спецслужбами?

— Я думаю, что у него связи с какими-то корпорациями, — ответил я, — может быть, с буровой компанией. Не исключено, что все это связано с тем разливом нефти.

— Смотри, чтобы Персела не было в городе. А я посмотрю, что смогу нарыть на этого Вулси. Что такому отморозку, как Озон Эдди, делать у дома Вулси?

У меня не было ответа на этот вопрос. Дэн был хорошим парнем, соблюдавшим правила и верящим в эту поломанную систему, а потому он вряд ли когда-нибудь получит признание за то, каким героическим, стойким и достойным полицейским он является. Но размышления о моральных качествах Дэна не помогут мне решить еще одну проблему, которая только что появилась на горизонте. Хелен Суле только что вернулась из Шривпорта, где она практически неустанно ухаживала за своей больной сводной сестрой. Я открыл дверь ее кабинета и заглянул внутрь.

— Рад, что ты вернулась, — сказал я.

Она стояла у своего стола.

— Мне нужны все твои записи по убийству Джессе Лебуфа, — сообщила она.

— Сомневаюсь, что они будут тебе полезны, — честно ответил я.

Я видел огоньки нетерпеливости и раздражения в ее глазах.

— Кто твой основной подозреваемый, Дэйв?

— Гретхен Хоровитц.

— Хладнокровная казнь?

— Нет, она остановила изнасилование и, возможно, убийство. По мне, так Джессе получил по заслугам.

— Ты опросил Хоровитц?

— Да, но без толку. Вот что интересно. Перед смертью Джессе что-то сказал убийце по-французски. Катин Сегура слышала это, но она не знает этого языка.

— Катин не догадывается, кем был стрелок?

— Лучше спроси у нее.

— Я спрашиваю тебя.

— Ущерб, который нанес ей Джессе, не поддается описанию.

— А где Катин сейчас?

— Дома с детьми. Хочешь, чтобы я позвонил ей и попросил ее приехать?

Я видел, что Хелен задумалась.

— Нет, — ответила она, — я навещу ее дома. Нет никаких улик или свидетелей, указывающих на Хоровитц?

— Ноль.

— Я проходила мимо твоей двери, когда ты разговаривал по телефону. Ты не с Дэном Магелли говорил?

— Да, с ним.

— И что?

— Возможно, Клет отметелил парня по имени Ламонт Вулси в Гарден Дистрикт вчера вечером.

— Я просто не могу в это поверить.

— Все так, как оно есть, Хелен.

— Не говори мне об этом, — произнесла она, повернувшись ко мне спиной, руки в боки, нервно поигрывая мышцами.

— Хелен…

— Ничего больше не говори. Просто уходи. Сейчас. Не потом. Прямо сейчас, — бросила напоследок Хелен.


После работы я отправился к Клету в коттедж. Воздух был полон влаги, небо приняло оттенок цвета спелой сливы, а на дальнем конце канала горели кучи листьев, раздуваемых ветром в облака горящего пепла, напоминающего светлячков. Мне не хотелось мириться с приходом зимы в преддверии заморозков, которые вот уже скоро покроют изморозью деревья и тростниковые поля, уже похожие на многодневную щетину. Еще больше меня беспокоил тот факт, что зацикливание на теме смены времен года у любого человека может превратить сердце в кусок льда.

Босой Клет, одетый в измятые слаксы и майку, смотрел новости по телевизору, восседая в своем любимом глубоком кресле. Он налил себе виски в бокал и добавил яичного ликера на три дюйма из картонной коробки. На полу возле его ног находилось мусорное ведро, а в пространстве между бедром и креслом торчал рулон туалетной бумаги.

— Возьми себе банку «Диет Дока», — посоветовал он, едва глянув в мою сторону.

— Не хочу я никакого «Диет Дока».

— Тяжелый день?

— Да не особо. К чему тебе туалетная бумага?

— Что-то говорит мне, что Хелен вышла на работу.

— Проблема не в Хелен. Звонил Магелли. Он говорит, что ты надрал задницу Ламонту Вулси.

— Вулси на меня настучал?

— Нет, соседи видели, как ты вытанцовывал на его физиономии.

— Все немного вышло из-под контроля. Магелли ничего не говорил про Озона Эдди Мутона и телку по имени Конни?

— Он сказал, что Эдди и его сотрудницу похитили.

— Все еще хуже. По пятичасовым новостям показывали репортаж про пару тел, обнаруженных в багажнике сожженной машины в округе Святого Бернарда. Одна из жертв была женщиной, второе тело принадлежало мужчине. Их пока не опознали, но, приятель, в этот раз я облажался по полной.

— Может, это не они?

— Такой конец? Даже засранцы Джиакано так не убивали. Это Вулси. — Клет закашлялся, отмотал туалетной бумаги и поднес ее ко рту. Затем он сжал бумагу в кулаке, бросил в мусорное ведро и отпил яичного ликера с бренди из бокала. Я сел на кровать и пододвинул к себе мусорное ведро.

— Ты кашляешь кровью? — спросил я.

— Нет, у меня, блин, носовое кровотечение.

— И как долго это уже продолжается?

— Вулси не сразу отрубился. Пару раз он здорово меня задел. Я в порядке.

— Я отвезу тебя в «Иберия Дженерал».

— Нет, никуда ты меня не отвезешь. Что бы там ни было в моей груди, там и останется. Послушай, Дэйв. На определенном этапе своей жизни ты просто начинаешь принимать последствия принятых решений, и поступаешь так, как считаешь нужным. Я не позволю кому-либо резать меня, запихивать трубки мне в горло или вводить радий мне в вену. Если я прямо здесь откинусь с яичным ликером и «Хеннесси» в руке, значит, так тому и быть.

— Да, больницы — это зло, а яичный ликер и бухло — это добро. Ты хоть представляешь, насколько глупо это звучит?

— Я только так и умею думать.

— Это не смешно.

Клет поднялся из кресла, достал из шкафа багряную шелковую рубашку с длинным рукавом, сел на кровать и начал натягивать носки.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Приглашаю тебя, Молли и Алафер на ужин. Дэйв, надо получать удовольствие от каждого дня. Ведь следующего уже может и не быть.

— Не нравится мне, когда ты так говоришь.

— Дружище, наше время медленно, но верно подходит к концу. Я говорю обо всем этом дерьме с Дюпре, Вулси, мошенником-проповедником, Вариной и хрен его знает, с кем там еще они путаются. Посмотри, что они сделали с Озоном Эдди и его телкой. Они ненавидят нас. Гретхен отделала Дюпре полицейской дубинкой. Мы с самого начала тыкаем их мордой в их же дерьмо. Поквитаться с нами для них — вопрос времени. Помнишь те локоны, которые старикан держит в своем кабинете?

— Клет, ты говоришь прописные истины.

— Ты не слышишь меня, Дэйв. И Хелен не слышит. Она мыслит как администратор. Администраторы не верят в заговоры. Если бы они в них верили, им пришлось бы бросить свою работу. В этом-то и проблема. А мы в это время ждем, пока нам всадят пулю в затылок, а может, что и похуже.

— Так что ты предлагаешь?

Клет ответил не сразу. Он налил еще бренди в стакан, размешал содержимое, наблюдая, как яичный ликер приобретает коричневый цвет, и затем выпил его.

— Выжечь их.

— Ты и я? Как Белая лига, что ли?

— Дэйв, они убьют нас.

— Нет, не убьют.

— Они почти добились своего в той перестрелке у канала. Мне через ночь все это снится. И знаешь, что в моем сне хуже всего? Мы должны были там погибнуть. Тот колесный пароход был настоящим, и мы оба должны были быть на его борту. А тот сукин сын все еще поджидает нас в тумане. Но в этот раз они заберут всех нас. Тебя, меня, Алафер, Молли, Гретхен, всех. Вот что я вижу в своем сне.

Я почувствовал, как холодок пробежал у меня по спине. Я оглянулся, думая, что ветер распахнул дверь, но дверь была закрыта.

— Ты в порядке? — спросил Клет.

Нет, я был не в порядке, как и он. И я не мог понять, как все исправить. В эту минуту я не знал, что именно Гретхен и Алафер, а с ними и Ти Джоли было суждено дописать пятый акт этой луизианской трагедии на берегах Байю-Тек.


Гретхен арендовала коттедж в маленьком тенистом городке под названием Бруссар, расположенном на старом двухполосном шоссе на полпути между Новой Иберией и Лафайеттом. В среду утром она выглянула из окна и стала свидетелем сцены, в реальности которой она поначалу усомнилась. По другую сторону улицы Пьер Дюпре с ребенком входил через боковую дверь в здание католической церкви. Ребенку было от силы восемь или девять лет, его ноги были закованы в ортопедические скобы. Гретхен вышла на веранду с чашкой кофе, села на ступеньках и принялась наблюдать за церковью. Через несколько минут Дюпре с мальчиком вышел на улицу. Он отвел ребенка на детскую площадку, где усадил на качели и принялся раскачивать. Дюпре, похоже, никого вокруг себя не замечал и не понимал, что за ним наблюдают.

Спустя десять минут Пьер пристегнул ребенка на переднем сиденье своего «Хаммера», а Гретхен поставила на пол чашку с кофе, вышла на улицу и оперлась рукой на дуб, затенявший лужайку перед коттеджем. Дюпре вновь не заметил ее. Он отъехал и направился к единственному в городе светофору. Затем его лицо мелькнуло в зеркале заднего вида, и секунду спустя, зажглись стоп-сигналы его внедорожника. Он развернулся на заправке у перекрестка и поехал назад по направлению к Гретхен и припарковался на подъездной аллее в тени дуба.

— Я не сразу вас узнал, — проговорил он.

— А что, я так изменилась? — спросила она, не меняя позы.

— Если вы не хотите говорить со мной, мисс Хоровитц, я вас пойму. Но я хотел бы, чтобы вы знали, что я не держу на вас зла.

— Что-то с трудом верится.

— Наверное, я недостаточно убедителен.

Мальчик поглядывал на нее с пассажирского сиденья, его голова едва доставала до проема окна. Гретхен подмигнула ему.

— Это Гас. Он мой маленький друг в «Больших братьях»,82 — сказал Пьер.

— И давно там?

— Совсем недавно. Регистрировал Гаса в католической школе. Я открываю стипендиальный фонд.

Гретхен кивнула и заправила рубашку в джинсы большими пальцами рук.

— Как дела, Гас? — спросила она.

— Хорошо, — ответил мальчик. У него была неровная стрижка ежиком и глаза, напоминающие узкие щелки, как будто его лицо не полностью сформировалось.

— Я виню себя за то, что произошло в том ресторане в Новом Орлеане, — сказал Пьер, — я влез в дела, которые имели последствия, и не смог этого предугадать. Это моя вина, не ваша. Я думаю, что вы уникальная женщина, мисс Хоровитц. Мне хотелось бы узнать вас поближе.

— Ты это серьезно?

— Нечасто встречаешь роту десантников в обличье хрупкой девушки, — Дюпре смотрел ей прямо в глаза, — по крайней мере, подумайте об этом. Что вам терять? Вы уже продемонстрировали, на что способны, если парень начинает вести себя неадекватно.

«Что-то в нем изменилось», — подумала она, хотя и не могла сказать что. Может быть, это его волосы. Они выглядели свежевымытыми и высушенными феном. Или это его глаза? Гретхен не видела в них презрения и надменности. Помимо всего этого он выглядел поистине счастливым.

— Мистер Дюпре хорошо к тебе относится, Гас? — спросила она у мальчика.

— Мы ездили на карнавал в Лафайетт. И в зоопарк тоже ездили, — довольно ответил Гас.

— Так как насчет? — спросил Дюпре.

— Насчет чего? — ответила она.

— Пообедать с нами. С Гасом. После этого я отвезу его обратно домой. Замечательный сегодня денек, — его взгляд опять задержался на лице девушки, его глаза были теплыми и, казалось, не имели и тени вероломства, — вы никогда не позировали в качестве модели?

— Конечно, позировала, рекламировала стероиды на мотоцикле.

— Прекратите, — сказал он.

Пьер ждал, что она заговорит, но Гретхен молчала и праздно рассматривала улицу, подбородок слегка приподнят, пульс словно птица трепыхался в горле.

— Я бы очень хотел увидеть вас на холсте, — сказал он, — ну давайте же, пообедаем и поговорим об этом. Я, конечно, не Джаспер Джонс,83 но то, что я делаю, я делаю неплохо.

— Извините, ничего не выйдет, — ответила Гретхен.

— Я разочарован. Но не забывайте обо мне, хорошо? Вы та еще штучка, мисс Хоровитц.

Ее лицо и ладони покалывало, когда она провожала взглядом его «Хаммер», ослепительно горящий желтой краской на солнце. «Черт возьми, — подумала Гретхен. — Черт возьми».

## Глава 27


После ужина в среду вечером зазвонил мобильный телефон Алафер. Это была Гретхен Хоровитц.

— Прокатишься со мной? — предложила она.

Алафер закрыла глаза и подумала, как же спрятать нежелание, которое она чувствовала в груди.

— Сейчас?

— Мне нужен твой совет.

— О чем?

— Я не хотела бы говорить об этом по телефону.

— Я собиралась через пару минут отправиться на прогулку.

— Твой отец не хочет, чтобы ты общалась со мной?

— Это создает для него некоторый конфликт, Гретхен, будем реалистами.

— Я накупила кучу съемочного оборудования, собираюсь снять документалку о музыкальном ревю 40-х годов.

— Но ведь ты же не поэтому звонишь.

— Я припаркуюсь на разводном посту на Берк-стрит. Если у тебя нет желания со мной болтать, не беспокойся.

— Гретхен…

Спустя несколько минут Алафер уже была рядом с «Шэдоус» и старым кирпичным зданием, где раньше располагался офис агента по продажам «Бьюиков», а теперь находилась юридическая контора. Она повернула вверх по улице, ведущей к разводному мосту, и увидела обрубленный пикап Гретхен, припаркованный на углу. Открытый двигатель мерцал в полутьме. Гретхен вышла на тротуар.

— Спасибо, что пришла, — сказала она.

— Что стряслось? — спросила Алафер.

— Кое-что сегодня произошло, и у меня до сих пор смешанные чувства. Выпить не хочешь?

— Нет. Говори.

— Я видела, как Пьер Дюпре привез мальчика-инвалида в католическую церковь в Бруссаре этим утром. Он заметил меня и остановился у моего коттеджа. И пригласил меня на обед.

Из-под моста появился катер, загруженный праздными гуляками, и проплыл мимо старого монастыря и больницы по ту сторону канала. Пассажиры держали в руках воздушные шары и улыбались, выражения их лиц казались слишком броскими и сюрреалистичными среди воздушных шаров.

— Ты ничего не скажешь? — спросила Гретхен.

— Ты поехала с ним?

— Нет.

— Думаю, это было мудрое решение, — сказала Алафер.

Гретхен сложила руки на груди и посмотрела на людей, ужинавших и выпивавших во дворе за «Клементиной». В сумерках ярко выделялись белые скатерти и свечи, трепыхавшиеся в стеклянных подсвечниках и отбрасывающие длинные тени на заросли бананов, растущих вдоль стен ресторана.

— Я позвонила в церковь, — продолжила Гретхен, — Пьер…

— Пьер?

— Его так зовут, разве нет? Он не только оплатил обучение мальчишки, но и открыл стипендиальный фонд.

— Не иди на поводу у этого парня, посоветовала Алафер.

— Он никак не мог знать, что я увижу его в церкви с мальчонкой.

— Я думаю, Гретхен, что с тобой происходит нечто иное. У тебя возникают разные мысли касательно твоей собственной жизни, и ты хочешь верить в то, что грехи людей могут быть искуплены. Пьер Дюпре нехороший человек.

— Откуда ты берешь все эти знания о том, что происходит в головах других людей?

— Иногда и мне хочется во что-то верить по причинам, которые я не хочу признавать, — ответила Алафер.

— Ведь ты говоришь обо мне, не так ли? Только не надо этого психобреда про двенадцать шагов со мной, ладно?

— Если ты хочешь с ним пообедать, вперед, — выпалила Алафер.

Лицо Гретхен горело, ее взгляд бегал между каналом и ужинающими гуляками во дворе, казалось, не видя их.

— Я думала, что ты мой друг. Я пришла к тебе за советом, мне ничего больше не нужно.

— Некоторым людям приходится сильно стараться, чтобы быть засранцами. Но к Пьеру Дюпре это не относится. У него это врожденное.

— Тогда объясни мне, откуда он знал, что я увижу его с мальчишкой-инвалидом?

— Он боится тебя. Он знает, что произошло с Джессе Лебуфом. Он не хочет оказаться в ванной с пулей в груди.

— Ты говоришь, что это я убила Лебуфа? Ты знаешь это наверняка?

— Нет, я ничего уже не знаю. Да и не хочу знать.

— Это трусливая позиция.

— А какая еще у меня может быть позиция? Ты просишь совета, а затем сама начинаешь с ним спорить.

— Ревю 40-х уже в эти выходные. Я думала, ты будешь там со мной.

— Я хотела бы заняться своим новым романом.

— Ты и Клет — единственные люди, которых я когда-либо считала своими друзьями.

— Я думаю, что Пьер Дюпре сделает тебе больно. Ты не честна сама с собой. Ты собираешься позволить плохому человеку воспользоваться тобой. Самое отвратительное, что мы можем с собой сделать, так это позволить другим людям причинить нам боль. А чувство стыда никогда не исчезнет.

— Хочешь сказать что-нибудь еще?

— Да. Похоже, будет дождь.

Взгляд Гретхен замер, ее лицо горело и светилось в лучах заката.

— Я не буду тебе больше звонить, — наконец сказала она, — я сейчас очень зла, и мне в голову лезут мысли, которые мне совсем не нравятся.


Тем же вечером к Перселу наведался посетитель, которого он никак не ожидал увидеть. Когда он открыл дверь своего коттеджа, ему пришлось посмотреть сверху вниз, чтобы разглядеть ее лицо. Двумя прихватками она держала в руках кастрюлю супа.

— Что-то многовато я налила, через край переливается. Где я могу это поставить? — спросила она.

Не дожидаясь ответа, она прошла мимо него и зашла в дом. Это была Джули Ардуан, летчица, доставившая его на остров к юго-востоку от Чанделер. Она поставила тяжелую кастрюлю на плиту и повернулась.

— Дэйв сказал, что ты заболел. Вот я и решила на свой страх и риск, — сообщила она.

— Дэйв преувеличивает, просто носовое кровотечение, — буркнул Клет.

— Могу я присесть?

— Да, мадам, прощу прощения, — сконфузился Клет, выдвигая стул из-под столика.

— Никакая я не мадам, — возразила Джули.

— Может, пива? Или чего покрепче?

Она оглядела бардак, в котором перманентно находилась комната моего друга. Джули была накрашена, одета в джинсы и расшитую блузку с короткими рукавами, на которой переливались капельки дождя. Ее волосы были влажными и блестели на свету.

— Я здесь по другой причине.

— Да? — вымолвил Клет.

— Я знаю, что вы с Дэйвом не поладили там, на острове. Но он очень высокого мнения о тебе. Он бы сделал для тебя все, что угодно. Просто решила, что неплохо бы тебе об этом знать.

— То есть ты пришла сюда, несмотря на дождь, чтобы сказать мне об этом?

— Ты думаешь, что я лезу не в свое дело, или что-то в этом роде?

— Вовсе нет, я подумал, как это любезно с твоей стороны. Прости за беспорядок. Я как раз начал уборку, когда ты постучала, — Клет поднял мусорное ведро, открыл шкафчик под раковиной и спрятал туда ведро.

Она взглянула на плащ и шляпу, лежавшие на его кровати.

— Ты собирался уходить?

— Собирался перегнать свою лодку с Ист-Кот-Бланш-Бэй, но это не срочно. Так что там Дэйв тебе наплел?

— Просто сказал, что ты болен и что он беспокоится за тебя.

— Он вот так просто взял и сказал?

— Не совсем, я спросила у него, как у тебя дела.

— Неужто?

— Суп попробуешь?

Клет сел напротив Джули.

— Я совсем недавно поел. Давай-ка я достану тебе банку «Доктора Пеппера». У меня всегда есть пара холодных баночек для Дэйва.

— Мне скоро пора домой. Ты сделал кое-что на том острове, и я думаю, что это было крайне необычно.

— Что же?

— Та девчонка-хиппи, Сибил. Она приготовила для вас сэндвичи, но вы их забыли. И ты вернулся за сэндвичами, чтобы не обидеть ее.

— Да ладно, ничего тут такого нет.

— Вот поэтому я и спросила у Дэйва, как у тебя дела. Про некоторых людей спрашиваешь, про других нет. Тебе со мной некомфортно?

— Нет, — ответил Клет, слегка кашлянул в кулак и опустил руку под стол.

— Но ты выглядишь так, как будто это так.

Персел оглянулся, словно надеясь найти в комнате нужные слова.

— Я неуклюжий и неудобный парень. Я вечно все порчу. У меня плохая история личных взаимоотношений.

— Ты мою историю проверь. В первый раз я выскочила замуж, когда мне было шестнадцать. Мой муж играл с Джерри Ли Льюисом. Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Я уже доживаю оставшиеся мне годы. Боюсь становиться на весы в ванной, чтобы опять их не сломать. Мой врач говорит, что в моей системе достаточно холестерина, чтобы наглухо закупорить водосток.

— А я думаю, что ты выглядишь вполне нормально.

— Мне очень понравилось, как ты водишь самолет.

— Слышал такую шутку: дайте мне обезьяну и три банана, и будет вам пилот, — улыбнулась Джули.

— Все не так просто, уж я-то знаю. Я служил в разведроте, учился пилотировать вертолет и узнал достаточно, чтобы не дать самолету с фиксированным крылом упасть, если пилота ранят. — Джули не ответила, и он добавил: — Тебе что, нравится тусить с престарелыми мужланами?

— Ты не престарелый.

— Расскажи об этом моей печени.

— Я слышала, что у тебя с Вариной Лебуф вроде как что-то было.

— И где же ты об этом слышала?

— Мы живем в маленьком городе.

— Мы говорим о прошлом. Что бы там плохого из этого ни вышло, это моя вина, не ее. Твой муж покончил жизнь самоубийством, мисс Джули?

— Я тебе не «мисс». И мы не на плантации. С чего это ты спрашиваешь о моем муже?

— Потому что тяжело, должно быть, терять кого-то таким вот образом. Иногда люди тянутся к кому попало, лишь бы он был свободным, и не думают о том, что из этого выйдет. У меня список приключений будет подлиннее, чем у большинства уголовников. В свое время я грохнул федерального информатора. Другим парням на службе у правительства я не нравлюсь потому, что воевал на стороне левых в Эль-Сальвадоре.

— Кому какое дело до этого?

— Правительству не все равно.

— А мне плевать, — отрезала Джули.

— Дэйв сообщил, что ты прямолинейная и несгибаемая. Из его уст это высшая похвала.

— Надеюсь, тебе понравится суп.

— Послушай, не уходи, — попросил Клет.

— Позаботься о себе. Присматривай за своим холестерином и позвони, если еще откопаешь внутри себя старый добрый рок-н-ролл.

Джули открыла дверь и вышла наружу, пробираясь сквозь лужи на пути к своей машине. Клет пошел за ней, не обращая внимания на дождь.

— Послушай, мне же тебе кастрюлю вернуть надо будет. Где ты живешь? — спросил Персел.

Джули опустила окно и широко улыбнулась, как будто этот вопрос ее абсолютно не волновал, и уехала.

«Если она хотела, чтобы я проглотил наживку, то это у нее прекрасно получилось», — подумал Клет.


Поступки Клета Персела в оставшуюся часть ночи и в ранние часы следующего дня вряд ли можно было назвать рациональными. Он вел себя странно даже в собственных глазах, причем это никоим образом не было связано с визитом Джули Ардуан в его коттедж, его пристрастиями или же непреходящей потребностью увидеть одобрение в глазах своего отца. Мысли, беспокоившие Клета большую часть его жизни, испарились, и их место заняла твердая вера в то, что каждое движение длинной стрелки на его наручных часах невосполнимо отнимало то время, которое у него все еще оставалось на поверхности земли.

Он знал, что смерть может принять разные формы, каждая из которых плоха по своей сути. Люди, сомневающиеся в этом, никогда не чувствовали запах полевого морга в тропической стране, когда бензиновые рефрижераторы выходят из строя. Они никогда не лежали в канаве рядом с чернокожим морпехом, тщетно пытающимся руками удержать кишки, вываливающиеся из распоротого живота. Они никогда не слышали, как взрослый мужчина сквозь слезы зовет свою мать в санитарной палатке батальона. Смерть выдавливает дыхание из твоей груди и свет из твоих глаз. Смерть не может быть ни доброй, ни милосердной — она живет в простынях, пристающих к телу, живет в мусорных корзинах, наполненных окровавленными бинтами, и в пустых глазах персонала «Скорой помощи», которые сорок восемь часов работали без сна во время урагана «Катрина». Она вторгается в твои сны, смеется над восходом солнца и стоит рядом с твоим отражением в зеркале. Ни секс, ни бухло, ни наркота не дают тебе отсрочки. Когда живешь в непосредственной близости от смерти, даже полуденный сон наполнен уголками и осколками стекла, и даже малейший звук заставляет щеку дергаться, как туго натянутая резиновая лента.

Как только ты понимаешь, что великая тень — твой постоянный компаньон, в твоей жизни происходит изменение, которым ты, впрочем, ни с кем не делишься. Иногда ты ускоряешь шаг, идя сквозь лес поздней осенью; иногда расплывчатые фигуры возникают на краешках твоего бокового зрения, а их голоса столь же мягки, сколь и опавшая листва, и они умоляют тебя остановиться и отдохнуть с ними немного. И как только тебе кажется, что ты разгадал все их приемы, ты осознаешь ту шутку, что сыграла с тобой смерть. Пока ты пытался избежать естественной смены времен года, ты позволил злым людям украсть у тебя самое ценное, завлечь тебя в придуманный ими крестовый поход, забрав тебя от людей, которых ты любил, лишив тебя выбора, по праву принадлежавшего тебе, оторвав тебя безо всякого предупреждения от храма по имени Жизнь, данного тебе при рождении.

Именно подобные рассуждения крылись за спокойствием умных зеленых глаз Клета, и именно они наделяли его храбростью. Он видел истину и никогда не пытался переложить ее бремя на плечи окружающих.

Сквозь дождь он повел свой «кадди» к лодочной станции на Ист-Кот-Бланш-Бэй, где держал свою восемнадцатифутовую лодку с мотором «Эвинруд» мощностью в семьдесят пять лошадей. Он зашел под навес из тонкого железа, отвязал лодку от причального столба, лебедками поднял ее на трейлер и прицепил его к своему автомобилю. По заливу косами гулял дождь, а ветви эвкалиптов вдоль побережья почти распластались на ветру. Клет наполнил два пластиковых бака по пять галлонов каждый бензином и погрузил их в лодку. Затем открыл стальной шкафчик, арендованный у владельца станции, достал два сигнальных факела, саперную лопатку, охотничий нож в ножнах на кожаном ремне, военный фонарик, «АК-47», переделанный под полуавтомат, и винтовку «Спрингфилд» с оптическим прицелом, обильно смазанную и завернутую в холщевый мешок. Не выходя из-под навеса, он достал винтовку из мешка, оттянул затвор, проверив большим пальцем маслянистую пустоту патронника, затем закрыл затвор, вытер излишки смазки со ствола и стальных поверхностей винтовки, положил в мешок коробку патронов калибра 30 06 и, наконец, сложил амуницию в багажник «кадди».

В 4:14 он спустил лодку на воду Байю-Тек и, не включая огней, отправился вниз по течению по направлению к заднему периметру плантации Кру ду Суд. Дождь прекратился, вышла луна, и вскоре Клет увидел фонарь, тускло горевший во влажном воздухе на столбе на заднем дворе дома. При каждом порыве ветра двор наполнялся двигающимися тенями и мириадами дождевых капель, срывающихся с деревьев и вспыхивающих в свете фонаря, словно хрусталь. Персел заглушил двигатель, и лодка тихо поплыла по инерции через мелководье, мимо кипарисов, дубов и затопленного тростника, растущего на границе собственности Дюпре. Он опустил якорь за борт и подождал, пока веревка песком проструится через его ладонь, а якорь застрянет в глине, натянув веревку, развернет лодку кормой вверх по течению и оставит ее тихо покачиваться на волнах.

Кто-то включил свет в кухне. Клет достал «Спрингфилд» из холщового мешка, открыл затвор и начал наполнять магазин патронами с мягкими пулями, проталкивая их большим пальцем. Закончив, он дослал патрон в патронник, вытер испачканные смазкой руки о рубашку и через оптический прицел вгляделся в кухню. Четкость изображения в линзах была просто поразительной.

За кухонным столом Алексис Дюпре поглощал кусок фруктового пирога, запивая его стаканом молока. Он был одет в полосатый банный халат, который, как это ни парадоксально, можно было спутать с полосатой робой заключенных Дахау и Бухенвальда. У него были глубоко посаженные глаза, щеки, покрытые паутиной мелких кровеносных сосудов, и грубая морщинистая кожа на горле, напоминающем черепашье. Из носа торчали пучки волос, брови свисали космами, он жевал, задумчиво почесывая темную, покрытую коростой родинку под бакенбардой. Вся его высокая фигура напоминала жесткую вешалку. Он поглощал пищу маленькими кусочками, как будто процесс этот был лишен всяческого удовольствия и должен был проводиться в атмосфере умеренности и контроля. Старик безучастно посмотрел через оконное стекло на задний двор, на гигантские деревья, раздуваемые ветром, на листву, осыпавшуюся в канал, и вытер начинку пирога с подбородка.

Клет задумался, видит ли Алексис Дюпре в темноте то, чего не видят другие. Быть может, Дюпре не только заглянул в бездну, но и позволил ей поглотить себя, обменяв свою душу на то черное ремесло, что он использовал против беззащитных людей по ту сторону колючей проволоки? Или же он был простым ничтожеством, бездумным бюрократом, выполняющим приказы начальства, человеком с размахом крыльев скорее мясной мухи, нежели кондора?

Щелчок предохранителя, плавное нажатие на спусковой крючок, и все эти вопросы потеряли бы свою актуальность. Каким стал бы мир? Одно нажатие, одна пуля, и выжившим жертвам Дюпре не пришлось бы скитаться по Земле в поисках правосудия.

«Просто сделай это, оставь раздумья на потом», — сказал себе Клет.

Он увидел, как на кухню вошел Пьер Дюпре в компании женщины, которая стояла позади него — ее черты лица были скрыты за ножами, сковородками и кастрюлями, свисавшими с металлической направляющей над толстой доской для разделки мяса. Пьер был одет в слаксы и белоснежную рубашку, а на женщине была багровая юбка и ремень золотого цвета. Клет подумал, что, вероятно, они отправляются в поездку, иначе они не поднялись бы так рано. Он не видел лица женщины и не мог разобрать даже цвета ее волос, и задумался, кто же это мог быть.

Персел вдруг понял, что уделил этой сцене и людям на кухне слишком много внимания. Краем глаза он заметил очертания мужской фигуры у беседки с левой стороны заднего двора. Клет поменял позицию в лодке и посмотрел на беседку и тени во дворе через оптический прицел, но мужчина, стоявший на газоне мгновение назад, испарился. С севера донесся резкий порыв ветра, накрывший траву сорта «Святой Августин» покрывалом из павшей листвы. Среди теней, раскачивающихся взад и вперед во дворе, одна стояла непоколебимо. Человек зажег сигарету, и огонь на мгновение осветил лицо.

По горбинке на носу, напомаженным волосам и отсутствию волос вокруг ушей Клет безошибочно определил в нем одного из мужчин, которых он видел в Лафайетте с Ламонтом Вулси и британским нефтяником Хьюбером Доннели.

Глаза Клета начинали гореть во влажном воздухе. Он опустил винтовку и вытер их рукавом, затем вновь поднял оптический прицел и оглядел территорию вокруг беседки. Мужчина с горбинкой на носу исчез. Куда? Клет видел весь двор, выполненный в виде террасы с тремя уровнями, на каждом из которых располагался свой сад. Беседка и ее решетчатая конструкция хорошо просматривались на фоне дома, подсвеченного лунным светом. Получалось, что за три-четыре секунды дозорный Дюпре либо зашел в дом, либо вышел на тростниковое поле, причем ни то, ни другое не представлялось возможным.

Клет перевел оптический прицел обратно на кухню. Пьер Дюпре сидел рядом со своим дедом и обмакивал посыпанный сахарной пудрой бейне в чашку кофе, заткнув салфетку за воротник. Женщины видно не было. Мгновение спустя Клет понял, что она вышла через застекленные двери на воздух и стояла на веранде за завесой из свисавших ветвей черного дуба. Свет из кухни падал на ее спину, бедра и икры, но так и не осветил лица. На мгновение она обернулась, и Клет заметил ее руки и широкий ламинированный золотой пояс, а также тарелку и вилку в ее руках. Туман, пришедший с канала, крадучись плыл между деревьев и мягко обнял ее, словно хотел ей подарить удовольствие покоя и наслаждения тихим осенним вечером.

Вниз по течению он услышал звуки закрывающегося разводного моста, за которыми последовал натужный шум буксира, толкавшего огромную баржу против приливного течения, взрезая водную поверхность винтом. Незнакомка вышла на двор, наблюдая из тумана за буксиром и баржей, проплывавшими за изгородью из стволов деревьев. Ассоциировалось ли в ее мозгу судно с побегом? Быть может, все это напомнило ей о мире рабочего класса, который она поменяла на образ жизни, предоставленный ей семьей Дюпре? Быть может, она тосковала о другом мире, и ей казалось, что он был проще и лучше того, где она жила? Была ли это Ти Джоли Мелтон? Или Варина Лебуф? Или кто-то еще?

Клет не мог знать ответы на эти вопросы, по крайней мере, не в эту ночь. Женщина вернулась в дом, закрыв за собой застекленные двери, и исчезла в комнате за кухней.

Персел поднял якорь и отправил лодку в дрейф к югу от особняка Дюпре. Там он завел двигатель и направился вверх по течению по направлению к Новой Иберии, не включая огней и придерживаясь дальнего края канала так, чтобы его не было видно из дома Дюпре.

Он обогнул косу и направил лодку к самому дальнему концу участка Дюпре, затем заглушил двигатель и поднял его из воды. Лодка мягко приземлилась днищем на грязь между двумя кипарисами, Персел ступил в воду на мелководье и вытянул лодку на берег, насколько смог. Сквозь деревья он видел свет на кухне Дюпре и фонарь на веранде, который кто-то недавно зажег. Он достал пятигаллоновые канистры с бензином из лодки, поставил их на глину, затем вооружился саперной лопатой и выкопал яму в грязи на самом краю; зарослей ощетинившейся шипами дикой черники. Обернув канистры и сигнальные факелы брезентом, он опустил их в яму и присыпал землей, насквозь вымокнув от пота и тяжело дыша. Он плюнул себе на ладонь, взглянул на нее и вытер ладонь о брюки, пытаясь не думать о розовых разводах в слюне.

Клет уставился на дом сквозь темноту, чувствуя, что его голова легка, словно гелиевый шарик.

— Завтра ли, послезавтра ли, через неделю или через месяц, но я достану вас, — прошептал он.

С кем он говорил? С Дюпре и нанятыми ими уголовниками? Или с людьми, которые, вероятно, попытаются убить Гретхен? Нет, настоящий враг Клета шагал с ним бок о бок гораздо дольше. Впервые он увидел его, когда лежал в батальонном лазарете на плоскогорье Тэйнгуен, страдая от обезвоживания из-за кровезаменителя, с лицом, побелевшим от контузии, с шеей, стянутой обручем из грязи, и в промокшей от мочи форме. Санитар большим пальцем закрыл ему разорванную артерию, и свет внезапно вернулся в глаза Клета, воздух встрепенулся в легких, такой прохладный, словно дуновение ветерка над поверхностью горного озера. Именно тогда он впервые увидел фигуру в плаще и капюшоне, с белым лицом, тонкими губами и провалившимися щеками. Фигура криво улыбнулась, наклонилась над ним и прижала рот к уху Клета, как будто в палатке больше никого не было. От ее дыхания веяло ночным мраком, мхом могильных плит и болотной тиной леса под покровом черных ветвей, никогда не пропускавших свет. «Я могу подождать, — прошептала фигура в капюшоне, — но куда бы ты ни шел, ты принадлежишь мне».

## Глава 28


Если вам доводилось знавать очень богатых людей, а под очень богатыми я подразумеваю тех, кому принадлежат несколько домов, скорее напоминающих дворцы, и кто имеет столько денег, сколько среднестатистическому люду даже представить себе сложно, вы, вероятно, чувствовали себя после общения с ними так, словно вас каким-то образом уничижили, принизили и обесценили. Похоже на слишком тесные отношения с представителями театрального бомонда, проповедниками или политиками, которые убедили нас в том, что их предназначение — это увести нас подальше от самих себя.

Если же вы проведете с очень богатыми людьми много времени, то быстро поймете, что, несмотря на свои деньги, многие из них скучны и неостроумны. Их вкусы зачастую поверхностны, а интересы пусты и сконцентрированы только на себе, любимых. Большинству из них не нравятся кинофильмы, они не читают содержательных книг и не проявляют никакого интереса к тому, что не имеет прямого влияния на их жизнь. Их разговоры прозаичны и сводятся к мелочам повседневного существования. Люди же, которые обслуживают их столики в ресторанах, полируют и водят их машины, ухаживают за их газонами и садами, не представляют собой ничего больше, нежели абстракции без фамилий или историй, заслуживающих их драгоценного внимания. Труд, пот и страдания масс для них — это барахло невежественного мрака старых дней, которым место в книгах Чарльза Диккенса и которые не имеют ничего общего с современной эрой. В мире очень богатых людей тупость, быть может, и не достигает уровня добродетели, но уж точно зачастую является нормой.

Но самое удивительное во многих из тех, кто обладает огромными состояниями, заключается в их базовом допущении, на фундаменте которого они строят свои жизни: они искренне верят в то, что другие люди обладают той же ненасытной жаждой денег, что и они, и что другие люди сделают все, лишь бы до них добраться. В их культуре понятия манер, морали и денег не отличить друг от друга. Мраморные полы и витые лестницы домов, принадлежащих богатым, как и массивные люстры, освещающие их коридоры, редко имеют что-либо общее с физическим комфортом. Подобные предметы для них — словно иконы, словно исполнение некоего обета, рано или поздно превращающиеся в подношение божеству, с которым они сами себя отождествляют.

Британского нефтяного предпринимателя Хьюбера Доннели можно было бы назвать эмиссаром богатеев, хотя при этом его и нельзя было бы назвать лицемером. В девять утра в четверг он лично явился ко мне в офис. Если он и преступал закон, а я так полагаю, что преступал, то храбрости ему было не занимать. Он пришел один, без адвоката, в логово дракона, и выложил все начистоту.

— Я хочу, чтобы вы и мистер Персел работали на нас, — сказал он, — вам придется ездить в командировки, но летать вы будете первым классом или на частных самолетах, останавливаться будете только в лучших отелях. Вот начальное предложение.

Он положил листок бумаги на мой ежедневник на столе. На бумажке было написано: 215000.

— Это на испытательный срок, — добавил Доннели, — через шесть месяцев вас ждет значительная прибавка.

— Это большие деньги, — заметил я.

— Вы их заработаете.

— На моем месте только дурак откажется от такой возможности.

— Обговорите это со своей семьей. Вас никто не торопит.

Он был одет в темно-синий костюм и рубашку оловянного цвета. Прическа была безупречной. Но я не мог оторвать глаз от проваленных щек и кожи, висевшей под его челюстью.

— Ведь вы уже знаете, что впустую теряете время, правда? — спросил я.

— Вероятно.

— И все же вы пришли.

— Приходится ходить здесь и там и выполнять свои небольшие обязанности. Думаю, вы знаете, о чем я говорю.

— Давно общались с Ламонтом Вулси?

— Между нами нет дружеских отношений.

— Я слышал, кто-то ему здорово надавал.

— Вулси умеет провоцировать людей.

— Когда-нибудь слышали о парне по имени Озон Эдди Мутон?

— Нет, кажется, нет.

— В округе Святого Бернарда в багажнике сожженной машины недавно были обнаружены два тела. Я слышал, жар был такой, что у них даже зубы расплавились.

Я наблюдал за его глазами, но он даже не моргнул. В них сквозило почти что вечное просветление. Они были свободны от вины, беспокойства и каких-либо чаяний. Они напомнили мне голубую воду в солнечный день или же глаза странствующих проповедников, утверждающих, что пережили перерождение.

— Если бы вы работали на нас, подобные вещи вас бы не беспокоили, — произнес он. — А почему бы не попробовать? Вы производите впечатление человека с классическим образованием. Как солдату, вам доводилось ходить по стопам британцев и французов, и вы знаете, как все выйдет в конце концов. Неужели вы хотите всегда охотиться за объедками со столов богатеев? Вам действительно нравится быть частью системы, которая взращивает среди своего народа пороки, такие как азартные игры, и утихомиривает бедноту хлебом и зрелищами?

— Парни, погибшие на той буровой вышке, однажды найдут вас, мистер Доннели.

— Когда у нас кончаются аргументы, мы прибегаем к библейским проповедям?

— Думаю, вам больше повезет с каким-нибудь мертвецом, чем со мной. Мертвецы ходят, где хотят. Они садятся на край вашей кровати по ночам и стоят позади вас в зеркале. Если они нашли вас, они никогда не успокоятся. И знаете, что в них самое плохое?

Доннели улыбнулся и не ответил.

— Когда придет ваше время, они будут вас сопровождать, и, поверьте, они вряд ли отведут вас в хорошее место. Мертвецам не свойственно милосердие.

И вдруг он сделал что-то, чего я никак от него не ожидал. Доннели наклонился надо мной, облокотившись локтями о мой стол.

— А ведь когда-то я тоже был как вы, пытался навязать свою мораль всему миру. Я побывал и в Судане, и в Ливии, и в Таджикистане, в Руанде и Конго. Я не мог смотреть, как крестьян по голову закапывают в землю, а потом сносят им эти головы грейдерами, как женщинам на обочине вспарывают животы мачете. Но я научился, как с этим жить, как, я уверен, научились и вы, и мистер Персел. Не смывайте свои грехи за чужой счет, мистер. Это безвкусно и дешево, это недостойно солдата и знающего человека.

— Мне с Клетом Перселом нечего вам дать.

— Детектив Робишо, перейдя не тот Рубикон, оказываешься в суровой и непредсказуемой среде. Это не та страна, где можно надеяться на доброту незнакомцев или тех, кто кажутся вам друзьями. Понимаете, к чему я клоню?

— Абсолютно нет, — ответил я.

— Очень жаль. Я думал, что вы более восприимчивый человек. Всего хорошего, — заключил он.


Гретхен Хоровитц не слишком-то удавались эмоции, требовавшие доверия или послабления ее оборонительной системы. Ее программа всегда была проста: первое, никогда не давай другим возможности причинить тебе боль; второе, если люди не понимают твоих предупредительных знаков, научи их сожалеть о своих поступках; и, третье, не позволяй мужчине забраться тебе в голову с тем, чтобы затем залезть под юбку.

Разговор же с самой собой о Пьере Дюпре поднял на поверхность проблемы, с которыми она ранее никогда не сталкивалась. Чем больше она о нем думала, тем большей силой и властью она его наделяла. Чем больше она старалась вытолкнуть его из своих мыслей, тем больше уверенности в себе она теряла. С шестнадцатилетнего возраста Гретхен Хоровитц никогда не убегала от проблем. Она могла бы сказать, что и не боялась, или, по крайней мере, никогда не позволяла страху помешать ей делать то, что она делала. До этого момента. Она, очевидно, теряла контроль, хотя была уверена, что этого с ней больше никогда не приключится. Она чувствовала слабость, волнение и стыд, чувствовала себя нечистой и старалась не смотреть на себя в зеркало. Может, в глубине души она всегда мечтала оказаться в руках большого, сильного и привлекательного мужчины, богатого, образованного и хорошо одевающегося? В данном случае разговор шел о мужчине, который чуть не сломал ей пальцы, сжав их в своей ладони. Быть может, внутри нее жил другой человек, кто-то, чья самооценка была настолько низкой, что ее привлекал тот, кто причинил ей боль?

Гретхен почувствовала, как зарделись ее щеки и глаза подернулись поволокой.

Ну что может быть плохого в том, чтобы его выслушать? Ведь друзей нужно держать поближе к себе, а врагов еще ближе, верно?

«Выкинь из головы эти мысли, — приказала она себе, — Пьер Дюпре хочет затащить тебя в постель.

Я не позволю этому произойти.

Кого ты пытаешься надурить, девочка?

Он сделал доброе дело для мальчишки-инвалида. Я же этого не придумываю. Он никак не мог знать, что я увижу, как он ведет мальчонку в церковь.

Он лжец. Он наверняка установил за тобой наблюдение. Расскажи об этом кому-нибудь, не действуй в одиночку. Ты готова продать за бесценок все, во что ты верила».

Гретхен отправилась в ванную, умылась и села на табуретку, ее голова кружилась. Она и не помнила, когда чувствовала себя такой разбитой в последний раз.

Пьер Дюпре не был ее единственной проблемой, и она это знала. Человек по имени Марко дал ей десять дней на то, чтобы убить Клета Персела и Дэйва, и Алафер Робишо. Мать Гретхен уже не была заложницей, но это никак не повлияет на предъявленные условия. Либо она выполнит заказ, либо убьют ее, вместе с Клетом, его лучшим другом Дэйвом и Алафер. Ее враги знают, где она находится, она же не имеет представления о том, где находятся они, как Клет ее и предупреждал. Ну почему все это происходит именно сейчас, когда она подумывает о том, чтобы начать новую жизнь и попытаться сделать карьеру в кино?

Размышления Гретхен прервал вид Пьера Дюпре, припарковавшегося на ее подъездной аллее и начавшего копошиться в бумажном пакете на переднем сиденье своего внедорожника. Почему же все, связанное с ним, вдруг превратилось в тайну? Даже его приезд в коттедж казался нереальным, частью сна, который словно из мира грез проник в настоящий мир. Листва кружила над «Хаммером», а солнечный свет, падавший на затемненные окна машины, отражался от поверхности стекла желтым шариком, покачивающимся на темной поверхности воды. Она слышала, как потрескивает, остывая, двигатель и как на соседнем газоне, плюясь и фыркая, оживает поливная система.

Дюпре наклонился, достал букет разноцветных роз и открыл дверь автомобиля. Он направился к крыльцу, настолько высокий, что почти заслонил своей фигурой все деревья, небо и церковь по ту сторону улицы. Хотя не было еще и двух часов пополудни, темная щетина уже была заметна на его щеках, словно в последний раз он брился еще до заката, на лоб свисала прядь черных волос. На его подбородке виднелась мужественная ямочка, а в углу рта небольшой шрам, словно он хотел улыбнуться, но не желал казаться слишком самоуверенным. В левой руке он нес коробку, завернутую в золотую фольгу и перевязанную красной фетровой лентой.

— Я возвращался из аэропорта в Лафайетт и решил сделать вам маленький подарок, — сказал он вместо приветствия.

Гретхен репетировала ответ, но так и не смогла вспомнить, какой.

— Мисс Гретхен, я не виню вас, за подозрительность в свой адрес, — мягко продолжил Пьер Дюпре, — я просто хотел завезти вам вот это. Если хотите, отдайте кому-то еще. Просто небольшой жест с моей стороны.

— Заходи.

Неужели она действительно это сказала?

— Спасибо, — ответил Пьер, входя внутрь, — у вас здесь очень мило. Выглядит очень комфортно и умиротворяюще. Надеюсь, я не побеспокоил вас.

— Да, ничего. Я имею в виду, место ничего. Я его арендую. Вместе с мебелью.

— Может, я поставлю цветы в воду? — спросил он. Он смотрел внутрь коттеджа, но стоял так близко, что она чувствовала жар, который, казалось, исходил от его кожи. — Мисс Хоровитц?

— Может что?

— Цветы. В воду. Они хорошо будут смотреться на обеденном столе, не думаете? Знаете ли, будет такой всплеск цвета. Вот здесь. Вы любите темный шоколад? Вы же не на диете?

Гретхен не поспевала за его словами. Ее лицо горело, уши закладывало, словно она находилась на большой глубине с пустыми баллонами воздуха и давление начинало что-то ломать в ее голове.

— В шкафу есть стеклянный кувшин, — выдавила она.

Пьер пересек столовую и начал наполнять кувшин водой у раковины, стоя широченной спиной к Гретхен.

— Сегодня рано утром я слетал частным рейсом в Галвестон и разорвал свои деловые отношения с компанией, с которой мне никогда не нужно было связываться, — сообщил он. — Я также решил некоторые финансовые дела с бывшей женой. Я возвращаюсь к написанию картин и собираюсь посвятить этому все свое время. От своего рекламного бизнеса я тоже избавляюсь.

Дюпре повернулся, вытирая руки о бумажное полотенце. Он скомкал его в шарик и рассеянно положил за собой на раковину. Затем снова взял его в руки и начал искать мусорное ведро.

— Под раковиной, — подсказала Гретхен.

— Вы собираетесь на музыкальное ревю в Новой Иберии на этих выходных?

— Я снимаю о нем документальный фильм.

— Просто прекрасно. Моя бывшая жена спонсирует одну из музыкальных групп, какой-то западный свинг, — Пьер продолжал смотреть ей прямо в лицо, не отводя глаз. — Вам не слишком-то нравится моя бывшая жена, не так ли?

— Она наговорила мне всяких гадостей.

— И что вы сделали?

— Ничего.

— Что-то на вас непохоже.

— Мне не пришлось. Алафер Робишо съездила ей по морде. Твоя бывшая жена редкостная сука.

— Боже мой, мисс Гретхен.

— Я не люблю, когда меня называют «мисс».

— Варина тоже ненавидит это слово.

— Рада за нее. При этом она остается подзаборной сукой. Ты что, решил, что дышать вовсе не обязательно?

— Нет, почему вы так думаете?

— У тебя лицо покраснело. Мужики так делают, когда пытаются казаться невинными и застенчивыми.

— Я вырос здесь. Большинство местных дам не пользуются такими выражениями.

— Говоришь, они выше меня?

— Нет-нет, наоборот. Я восхищаюсь вами.

— Да ну?

— Вы знаете, как нагнать на человека страх божий. Плюс к этому, вы прекрасны.

— Прекрасна?

— Позвольте говорить начистоту. Отбросим недомолвки. Вы экстраординарная женщина, такая, с какой хотел бы находиться любой мужчина. Вы излучаете силу и одновременно женственность, а это встречается крайне редко. Меня тянет к вам.

— М-да, это действительно начистоту, — ответила Гретхен. Она почувствовала, как кровь поднимается у нее внутри, как набухает грудь. — И что же ты знаешь обо мне?

— Я не понимаю.

— Мое прошлое. Как ты думаешь, кто я такая? Чем я зарабатываю себе на жизнь?

Дюпре покачал головой.

— Не знаешь? — спросила она.

— Мне все равно, чем вы зарабатываете себе на жизнь.

— У меня антикварный бизнес. Хотя мне приходилось делать и другие вещи.

— Меня не интересует ваше прошлое. Вы такая, какая вы есть. У вас превосходно сложенное тело женщины-воина и глаза маленькой девочки.

— Зачем ты сегодня приехал сюда?

— Чтобы привезти вам эти небольшие подарки.

— Не ври.

— Я здесь, чтобы сделать все, что вы захотите.

Кончиками пальцев он прикоснулся к ее щеке. Гретхен тяжело дышала через нос, чувствуя, как твердеют соски под блузкой. Она взглядом нашла его глаза, ее щеки пылали.

— Позвони мне позже, — прошептала она.

— Я не знаю ваш номер телефона.

— Я сама его только что купила, еще не помню на память. Спросишь в справочной.

— У вас нет мобильного?

— Я его потеряла.

— Вы все еще не доверяете мне. Ну что ж, я не виню вас.

Гретхен провела языком по губам и поняла, что не может отвести взор от его глаз. Щека, к которой он прикоснулся, казалось, была объята пламенем.

— Ты назвал меня жидовкой, когда чуть не сломал мне пальцы.

— Я буду стыдиться этого до конца своей жизни.

— Мне нужно в душ.

— Вы хотите, чтобы я остался? Я не хочу, чтобы вы сделали что-то, о чем потом будете жалеть. Я ухожу, чтобы позволить вам принять решение, пока меня нет рядом.

— Я не говорила, что ты должен уйти.

— Нет, я не хочу быть источником волнения, вины или еще чего-нибудь неприятного. Мне лучше уйти. Прошу простить меня, если я принес вам какие-либо неудобства.

Пьер открыл входную дверь, прошел по веранде, спустился по ступенькам и пересек газон по направлению к «Хаммеру». Тени ветвей колыхались на его волосах и рубашке, а Гретхен почувствовала такую слабость, что ей пришлось опереться на дверной косяк, чтобы не упасть.


— Что стряслось? — спросил Клет. Он сидел во вращающемся кресле в своем кабинете, глаза мутноваты, уголок рта опущен.

— Я чувствую себя весьма глупо, — ответила она, — нет, даже хуже. Я ненавижу себя.

— И с чего бы это?

— Из-за Пьера Дюпре. Он только что был в моем доме, — ответила Гретхен.

Клет не выказал никаких эмоций.

— Хочешь со мной поделиться? — спросил он.

Гретхен говорила минут десять, а Клет молча слушал ее, устремив взгляд в бесконечность. Через окно она видела канал и на дальней его стороне чернокожего мужчину, подстригающего газон перед старым монастырем. Трава уже начала желтеть в преддверии зимы, а цветы на грядках поникли, вероятно, от первых заморозков. Холодная тень монастырских стен беспокоила девушку, хотя она и не могла понять почему.

— Я не понимаю своих чувств, — сказала она, — у меня такое впечатление, как будто что-то умерло внутри меня.

— Почему? Ведь ты не сделала ничего плохого, — ответил Клет.

— Мне понравилось, когда он льстил мне. Я не хотела, чтобы он уходил. Если бы он задержался, я не знаю, что бы произошло. Хотя это неправда. Я бы позволила ему…

— Ты не знаешь, что бы ты сделала, а потому хватит думать об этом, — перебил ее Клет, послушай, твои чувства вполне естественны. Мы хотим верить людям, которые говорят о нас приятные вещи. И мы хотим верить в то, что они хорошие люди.

— Со мной кое-что произошло в парке в Лафайетте. Маленький мальчик чуть не упал в пруд. Его отец должен был присматривать за ним, но заснул. Наверное, я спасла этому мальчишке жизнь. После этого я подвезла семью до их дома. Они бедствуют, с трудом сводят концы с концами. После этого я почувствовала себя по-новому. Что-то в этой семье заставило меня понять, как что-то изменилось в моей душе. Или, может, я чувствую, что изменилась, потому что помогла им? Не знаю.

Клет забросил в рот пластинку жевательной резинки.

— А потом появляется Дюпре, и ты не знаешь, простить его или пристрелить?

— Что-то в этом роде.

— Не верь ему. Он гнилой человек.

— Он говорит, что изменился.

— Сегодня ночью у него дома была женщина.

Гретхен уставилась на отца.

— Откуда ты это знаешь?

— Я наблюдал за ними через кухонное окно в оптический прицел винтовки в четыре утра этим утром. На женщине был золотой пояс. Ее лица я не видел и не знаю, кто она, но она уехала с Дюпре.

— Она провела в доме всю ночь?

— Похоже, что да.

— А что ты там вообще делал?

— Я подумывал о том, чтобы подстрелить старика. Да и Дюпре тоже. Жаль, что не сделал этого.

— Ты не такой.

— Не будь в этом так уверена.

— Клет, может, мне уехать из города?

— А куда ты отправишься?

— Какая разница? Из-за меня у тебя проблемы с твоим лучшим другом. Алафер тоже злится на меня. Если я останусь здесь, рано или поздно меня арестуют. У меня такое ощущение, что моя жизнь испорчена навсегда, и я не вижу выхода.

— Ты беспокоишься из-за смерти Джессе Лебуфа?

Гретхен кивнула.

— Лебуфа застукали, когда он насиловал женщину. Мало того, она помощник шерифа. Тот, кто пристрелил его, скорее всего, спас ей жизнь. Не смотри в окно, смотри на меня. Джессе Лебуф был куском дерьма, и все здесь это знают. Точка.

— Ты думаешь, Пьер врал мне? Все эти вещи, что он говорил…

Гретхен видела, как Клет пытается собраться с мыслями для ответа.

— Ты прекрасная женщина и замечательный человек, — сказал он, — и он не говорил тебе ничего такого, чего не знал бы на его месте любой человек, способный видеть. Не приближайся к этому ублюдку. Если я его увижу, это будет худший день в его жизни.

— Я больше не хочу делать людям больно. И не хочу, чтобы людям было больно из-за меня.

— Гретхен, я подвел тебя. Нет ничего хуже, чем когда девочка растет без отца. Я никогда не прощу себя за то, что позволил этому произойти. Но этот отморозок не наложит на тебя свои лапы.

Она пустым взглядом смотрела в пол.

— Как ты думаешь, чем же все это закончится?

— Парни, стоящие за всем этим, думают, что мы с Дэйвом знаем что-то, чего мы в действительности не знаем. Те же самые люди считают, что ты представляешь для них угрозу. Если все пойдет, как они хотят, мы все превратимся в удобрения.

Персел достал салфетку из коробки, выплюнул в нее жвачку и бросил в корзину.

— У тебя что, десны кровоточат? — спросила Гретхен.

— Да, иногда. Никогда не чистил зубы правильно.

— Что ты скрываешь?

— Да ты хуже, чем Дэйв. Послушай, близнецы Боббси из убойного отдела — это навсегда. А теперь ты одна из нас. Значит и ты тоже навсегда.

— Нет, я не одна из вас. Я убивала за деньги, Клет.

Он наклонился над столом, ткнув в воздух указательным пальцем.

— Ты делала то, что тебе приходилось делать, потому что мужчины издевались и насиловали тебя, когда ты была ребенком. Ты все равно моя маленькая девочка, и я вырву язык любому, кто скажет, что ты не прекрасная молодая женщина. Ты следишь за моими словами? И чтобы я больше не слышал, как ты себя унижаешь. Ты один из лучших людей из всех, кого я знал.

Гретхен почувствовала комок в горле, такой большой, что не смогла его проглотить.


С этого места в моем рассказе я не могу быть полностью уверен в произошедших далее событиях. Ночью в четверг пошел ливень, за которым в Луизиане всегда следует холодный фронт, наступающий с севера со скоростью летящего кулака и украшающий поля сахарного тростника изморосью, а края каналов заковывая в первый несмелый лед. Мальчишкой я всегда ждал этой погоды, ждал, когда отправлюсь с отцом на утиную охоту на остров Пекан, когда мы вместе поднимались из камыша, прижав ружья к плечу, снимая с небосвода крякв и канадских гусей, чьи клинья были словно высечены на облаках до самого горизонта. Но те времена давно миновали, и когда мы с Молли отправились спать около десяти в тот четверг, сны унесли меня в места, которые, казалось, не имели ничего общего с южной Луизианой, лаем ретриверов и звуками гусей, падающих на тонкий лед вокруг нашей засады.

Во сне я видел длинную полоску чистой зеленоватой воды в Драй-Тортугас, розовато-серую массу Форт-Джефферсона на заднем плане, а ниже — коралловый риф в виде подковы, формирующий нечто наподобие чаши, в которой парило облако горячей голубой воды, словно чернила. Риф был покрыт нитями фосфоресцирующих водорослей, за ними виднелись лобстеры, прячущиеся в камнях, и тени рифовых акул, скользящие по белизне песка.

Затем вода вдруг начала отступать от кромки пляжа, окружающего форт, открывая на дне скалистую, крошащуюся породу. Вода неумолимо исчезала, словно кто-то вытащил пробку на дне океана. Лодка, где я стоял, опускалась вместе с уровнем воды, пока не воткнулась килем в морское дно. Я ждал, что увижу покрытые кораллами пушки, заржавевшие торпеды и останки древних кораблей посреди волнистого пейзажа со сглаженными контурами песчаной скульптуры. Я ошибался. Я оказался посреди пустыни и вдалеке видел, как округлость Земли капает с горизонта в темно-синее небо, в котором не было ни облаков, ни птиц. Песок был покрыт вулканическим порошком и большими кусками базальта, разбросанными среди мерцающих луж с ядовито-зеленой жидкостью, напоминающей химические отходы. Я не видел никаких признаков жизни, пропали даже лобстеры и рифовые акулы, хотя я точно знал, что они были у коралловой подковы несколько мгновений назад. Единственным человеческим сооружением, насколько видел глаз, был Форт Джефферсон, место, где Доктор Сэмюэль Мадд был посажен за решетку за ту роль, что он сыграл в удавшемся покушении на президента Линкольна. Флаг, некогда реявший над ним, превратился в выцветшие на солнце полоски красной, белой и синей марли.

Я сел в кровати и с облегчением услышал дождь, бьющий по деревьям и барабанящий по нашей металлической крыше, стекая через водостоки на грядки и во двор. Я надеялся, что дождь затянет на всю ночь, затопит наш участок, забьет канализационные стоки, перельется через тротуары и волнами омоет улицы и склоны у канала, пока дубы, кипарисы и тростник вдоль их берегов не задрожат в мощных потоках воды. Я хотел видеть, как дождь начисто вымоет поверхность земли, как это уже случалось во времена Ноя. Я хотел верить в то, что утром меня будет ждать розовый восход, радуга и одинокая голубка в небе, летящая к кораблю с зеленой веткой в клюве. Я хотел верить в то, что библейские события старых эпох снова могут произойти. Иными словами, я хотел верить в невозможное.

Я был на полпути в туалет, когда зазвонил телефон. Я снял трубку на кухне. Сквозь оконное стекло я видел тяжелые клубы белого тумана на поверхности канала, видел Треножку и Снаггса, прижавшихся друг к другу в конуре.

— Угадайте, кто это, мистер Дэйв, — произнес голос.

— Я не уверен, что снова готов к этому, Ти Джоли, — ответил я.

— Я сделала что-то не так?

— Мы побывали на острове к юго-востоку от Чанделер. Там никого нет.

— Как это? А где я, по-вашему, нахожусь?

— Не имею ни малейшего представления.

— Я вижу пальмы и воду через окно.

— Судя по голосу, ты чем-то накачалась, Ти Джоли, — сказал я.

— Не вините меня. Я не могу не принимать то, что они мне дают.

— Кто они?

— Доктор с медсестрой. Я почти истекла кровью. Вы ничего не слышали от Блу?

— Нет, не слышал. Блу умерла от передозировки. Ее тело заморозили в глыбе льда и выбросили в море к югу от округа Святой Марии. Я видел тело на столе у патологоанатома. Последнее, что она сделала перед смертью, это положила себе в рот записку о том, что ты еще жива. Ты должна прекратить лгать себе, Ти Джоли.

— Блу не употребляет наркотиков. Больше не употребляет. Я видела ее на видео. Она махала мне рукой с лодки. В океане, там, где Калифорния.

— Где Пьер Дюпре?

— Даже не знаю. Я сплю большую часть времени. Я хочу вернуться домой. Я скучаю по Сент-Мартинвиллу.

— Ты должна узнать, где ты находишься, и сказать мне.

— Я же уже говорила. Я вижу стены снаружи, пальмы и волны, бьющие по пляжу.

— Ты в месте, которое напоминает форт? Покрытый штукатуркой?

— Да, сэр.

— Вокруг здания стоит забор с битым стеклом наверху? Часть стены развалилась, и внутри нее видны шлакоблоки?

— Точно! Я здесь!

Я не знал, что сказать.

— Послушай меня. Ты не там, где думаешь. Я был на острове к юго-востоку от Чанделер, но дом был заброшен. Ты должна узнать, где находишься, и перезвонить мне.

— Мне пора. Они не хотят, чтобы я говорила по телефону. Они говорят, мне нельзя волноваться.

— Ты знаешь Алексиса Дюпре?

— Я ничего не говорила про мистера Алексиса.

— Он там?

— Я не могу больше говорить.

— Он что-то с тобой сделал?

— До свидания, мистер Дэйв. Я не буду больше звонить. Всего хорошего. Знаете, однажды вы еще увидите меня по телевизору из Калифорнии. Увидите меня с Блу. Тогда и скажете мне, что я вру.

Я повесил трубку телефона и уставился на аппарат. Я попытался снова прокрутить в мозгу то, что сказала мне Ти Джоли. Не было сомнений в том, что она бредила, накачанная под завязку кокаином или прочей дурью, в тумане химически индуцированной шизофрении. Но в Одном она точно сказала мне правду: вряд ли я еще когда-нибудь услышу ее голос в трубке телефона.


Я ничего не сообщил Молли или Алафер о звонке Ти Джоли. Я никому не рассказал об этом, кроме Клета. Я больше не доверял собственному восприятию и задумывался, не переживаю ли я нервный срыв. С момента моего возвращения в управление коллеги относились ко мне с уважением, но и с некоторой настороженностью или даже боязнью, свойственными людям в общении с пьяницами или теми, чья смертная натура начала проявляться в их глазах. Неприятно так думать о себе. Если вам доводилось бывать в краю смертной тени, вы знаете, о чем это я. Когда стоишь, покачиваясь, у края могилы, когда чувствуешь, что стоит закрыть глаза, и ты потеряешь весь контроль над своей жизнью, что через несколько секунд тебя бросят в черную дыру, из которой нет выхода, на тебя находит озарение о человеческом существовании, которое другие просто не в состоянии понять. Каждый восход становится свечой, которую ты оберегаешь до заката солнца, и любой, пытающийся прикоснуться к ней или задуть ее, подвергает себя смертельному риску. Существует синдром, известный под названием «взгляд на тысячу ярдов». Солдаты приобретают его в местах, которые позже превращаются в мемориальные парки, полные скульптур, зеленых газонов и прямых рядов белых крестов в окружении кленов и орешин. Но никто не задумывается о том, что пасторальный ландшафт на поле брани и убийства вряд ли утешит тех, кто боится за свою судьбу каждый раз, когда закрывает глаза.


Было 7:46 утра пятницы, я сидел за столом в коттедже Клета и наблюдал, как он готовит завтрак на маленькой плите.

— Ти Джоли сказала тебе, что видит пальмы и океанские волны из окна? — переспросил он.

— Она сказала, что видит штукатуреные стены с торчащими из них шлакоблоками в месте обрушения стены. Я упомянул битое стекло на стене и спросил, не похож ли тот дом, где она находится, на форт. Она сказала, что она именно там.

— Дэйв, похоже, это ты рассказал ей детали, а не наоборот.

— Весьма вероятно. Но Ти Джоли сама сказала мне, что смотрит на пальмы и океанские волны, разбивающиеся о берег.

— Что еще она тебе сообщила?

— Она не знает, где Пьер Дюпре. Похоже, она испугалась, когда я упомянул Алексиса Дюпре.

— Этому старикану давно уже пора на тот свет, — буркнул Клет. Ом лопаткой снял со сковороды свиную отбивную и пару яиц и переместил их на тарелку.

— Точно не будешь?

— Знаешь, сколько жира в этой твоей готовке?

— Именно поэтому у меня никогда не было проблем с артритом. Жир в пище смазывает суставы и хрящи. Ни у кого в моей семье никогда не было артрита.

— Это потому, что они до него попросту не доживали, — ответил я.

Персел сел напротив меня, налил мне чашку кофе и принялся завтракать, макая тост, густо смазанный сливочным маслом, в яичный желток. Он сказал, не поднимая глаз:

— А ты уверен, что тебе это не приснилось?

— Нет, не уверен. Я вообще в последнее время ни в чем не уверен, — ответил я.

— После той перестрелки на канале мне начали сниться всякие сны и мерещиться голоса, — сказал он. — Иногда, когда я не сплю, я вижу вещи, которых не существует.

— Например? — спросил я.

— После того как я отмудохал Ламонта Вулси, я потащил свою задницу вниз по Сент-Чарльз и увидел трамвай, едущий прямо на меня. И форма у парня в кабине не была похожа ни на одну из тех, что им дают в управлении транспорта, по крайней мере, я таких не видывал. Понимаешь, о чем это я?

— Нет, ответил я.

— У парня лицо было как у мертвеца. Я вырос в этих местах. Трамвай стоил десять центов, когда я был ребенком. Я обожал ездить на нем в центр и пересаживаться на Елисейских Полях, а иногда попадал и в тот парк развлечений на озере. Я никогда не боялся трамваев.

— Это ничего не значит, — возразил я. — Ты отдубасил Вулси потому, что он выбрал объектом своих сексуальных прихотей девчонку-вьетнамку. А она, в свою очередь, напомнила тебе о девушке-евразийке во Вьетнаме и о том, что с ней сделали вьетконговцы за то, что она влюбилась в американского пехотинца. Ты опять винишь себя в том, в чем нет твоей вины.

— Почему ты вечно паришь мне мозги насчет моего здоровья?

— Да я вроде не об этом.

— Ты меня убиваешь, дружище.

— Где Гретхен?

— Я не знаю. Но если я увижу Пьера Дюпре рядом с ней, я закатаю его под обои.

— А ты знаешь, что у тебя на ковре лежат женские трусики?

— Да ну? — удивился он. Его рот был наполнен мясом, яйцами и хлебом, и, казалось, вот-вот порвется по швам.

— Хочешь сегодня пойти со мной и Джули Ардуан на ревю 40-х? Вечеринка обещает быть незабываемой.

## Глава 29


По расписанию представление должно было начаться в здании Фестиваля сахарного тростника в городском парке в восемь часов вечера в пятницу. В этом же здании в 1956 году я слушал выступление Гарри Джеймса с Бадди Ричем на ударных, Вилли Смитом на саксофоне и аранжировщиком Дюка Эллингтона Хуаном Тизолом на тромбоне. Вся группа была одета в летние фраки, а у Джеймса в петлице торчала красная гвоздика. Для нас, жителей нашего провинциального каджунского мира на берегах Байю-Тек, люди, играющие на горне и духовых инструментах, были волшебными созданиями, спустившимися с небес. Их черные брюки имели острые, как бритва, стрелки, их начищенные парадные туфли блестели, а тромбоны и корнеты светились, словно жидкое золото. Певица исполняла песню Элвиса Пресли Heartbreak hotel, аранжированную в стиле «свинг», затем оркестр без предупреждения перешел на «One o’clock jump». Помню, мы два часа танцевали в «Савойе», «Трианоне» и «Голливуд Палладиуме», волшебные звуки трубы Джеймса поднимались в звездное небо, барабаны Бадди Рича грохотали на заднем плане, а саксофоны словно играли свою, параллельную, мелодию, похожую на океанскую волну, вздымавшуюся на краешке пляжа. И все это нарастало, превращаясь в крещендо звука и ритма, обладающее почти сексуальной энергией, и оставляло нас жаждущими влаги и переполненными желанием, которое мы не могли объяснить.

С тех пор прошло уже более полувека, для нас настало время зимнего солнцестояния и возрождения Сатурналий, и, не став мудрее наших предков, мы все так же боялись своей смертной природы и наступления ночи. Черные дубы в парке были закутаны в паутину мерцающих гирлянд, здание Фестиваля обвешано венками и толстыми красными лентами, завязанными в огромные банты, а семьи, которых не смутил холод, жарили барбекю в местах для пикников, над которыми плотным туманом висел голубой дым жарящегося мяса. Над раскидистыми дубами разверзлось черное небо, покрытое россыпью звезд. Сложно было придумать ночь прекраснее, чем эта.

Мы с Алафер и Молли припарковались у пруда с утками и влились в толпу на входе в здание.

— А вот и Гретхен Хоровитц, — заметила Алафер.

— Притворись, что не видишь ее, — сказал я.

— Так себя ведут только дешевки, — возразила Алафер.

— Оставь ее, — сказал я, беря дочь под руку.

— Дэйв, ты не имеешь права говорить мне, что делать, а чего не делать.

— Да прекратите вы оба! — вмешалась Молли. Она посмотрела сквозь толпу на тюнингованный пикап Гретхен, стоящий на площадке позади здания.

— Чем она, кстати, там занята?

— Разгружает свое кинематографическое оборудование. Она снимает документальный фильм, — ответила Алафер, — я собиралась ей помочь.

— Думаешь, у нее есть талант? — спросила Молли.

— Я думаю, что она человек искусства. Она любит его. Чего у нее нет, так это друзей, готовых помочь, — ответила Алафер.

— Ты меня имеешь в виду? — возмутился я.

— Нет, я говорю о себе. Я дала ей понять, что могу помочь ей с документалкой. Но в итоге сообщила, что слишком занята своим новым романом. Она здорово разозлилась.

— На тебя? — спросил я, наблюдая, как Гретхен достает микрофонную удочку из пикапа.

— Конечно.

— Увидимся внутри, — сказал я.

— Стой, — попросила Алафер. В этот раз она схватила меня за руку.

— Гретхен надо бы подумать о переезде. Я думаю, в это время года в Южной Калифорнии очень хорошо, — сказал я.

— Дэйв, если ты сделаешь это, я съеду из дома, — предупредила меня Алафер.

— Клет — мой лучший друг, — ответил я, — но он должен увезти Гретхен Хоровитц из Новой Иберии. И она должна понять, что члены нашей семьи не имеют ответов на ее проблемы, связанные с убийствами людей.

— Давай-ка потише, — попросила нас Молли.

— А вот и Пьер Дюпре, — заметила Алафер.

Он двигался сквозь толпу в направлении пикапа Гретхен, одетый в полосатый костюм с рубашкой в стиле «вестерн» и ковбойские сапоги с узкими носами. Позади, сквозь деревья, я видел, как Клет Персел паркует свой багровый кабриолет у площадки для пикников. Он вышел из машины в компании Джулии Ардуан, и они направились к зданию.

— Клет знает, что Пьер строит глазки Гретхен? — спросила Алафер.

— Да.

— И что он планирует делать?

— Закатать Пьера Дюпре под обои. Хотя, может, это просто метафора? — ответил я.

— Я пойду туда, — сказала Алафер.

— Зачем?

— Пьер — это зло. Гретхен в своей голове бьется в битве под названием «прощение», а этот лживый кусок дерьма пытается воспользоваться этим.

— Оставайся с Молли, Альф. Я прошу тебя, я не пытаюсь приказывать, — попросил я, — пожалуйста, доверься мне хоть раз.

— Ты говорил, что не будешь больше меня так называть.

— Не слишком-то мне удается сдерживать некоторые обещания.

Дочь изучала мое лицо, и я знал, что она думает вовсе не о глупых прозвищах.

— У меня плохое предчувствие, Дэйв.

— Ты о чем?

— Обо всем этом, — ответила Алафер.


Поначалу Гретхен пыталась игнорировать его, делать вид, что его присутствие или отсутствие совсем ее не касается. Но даже когда она нырнула обратно в кабину пикапа, чтобы достать стабилизатор изображения, тень Пьера словно висела над ней, блокируя блики здания, вторгаясь в ее мысли, уменьшая и уничижая ее, как будто он знал каждую слабую точку ее тела и души.

— Я надеялся встретить тебя здесь, — сказал Пьер Дюпре.

— Разве я не говорила, что приеду? — ответила она.

— Говорила. Это твое оборудование?

— А на что это похоже?

— Не забывай, что кино — не моя страсть. — Пьер улыбался, его воротник был расстегнут, обнажая черную поросль на его груди.

— Но фильмы же ты смотришь? — спросила Гретхен.

— Иногда.

— Смотрел «Патруль Джонсона»? Это фильм про американский патруль во Вьетнаме, снятый французами. Это один из лучших документальных фильмов, что мне доводилось видеть. Он напомнил мне работы Роберта Капы.

— Кого?

— Он был одним из величайших военных фотографов.

— Я никогда особенно не тянулся к кинофильмам или фотографии. Я художник.

— Тебе не нравятся кинофильмы?

Дюпре широко улыбнулся и пожал плечами.

— Посиди со мной.

— Я работаю.

— Может, выпьем после этого?

— Пьер, я не думаю, что это хорошая идея.

— Дай мне шанс реабилитироваться.

Гретхен начала устанавливать подвесную систему на стабилизатор, избегая глаз собеседника и словно не замечая, как он намеренно блокировал свет от здания, словно черный плащ, пытающийся обвиться вокруг нее. Вдруг она заметила, что Пьер уже не смотрит на нее.

— А вот и твой работодатель, — сообщил он.

— Пардон?

— Мистер Персел. Вон там, заходит в здание. Он с Джули Ардуан, — Дюпре шумно втянул воздух через передние зубы.

— И что означает этот звук?

Он попытался улыбнуться, как джентльмен, не желающий показаться недобрым.

— Извини, я не слишком хорошо умею читать по лицам, сказала Гретхен.

Он выдохнул.

— Мне кажется, что мистер Персел не очень хорошо разбирается в людях.

— Я не понимаю, что ты пытаешься сказать.

— Джули Ардуан пилот. Она в свое время работала на мою бывшую и ее отца, Джессе Лебуфа. На ум приходит фраза «чтобы радар не засек».

— Она нечиста на руку?

— Из-за ошибок, которые я сам совершил в своей жизни, у меня нет морального права спекулировать именем других людей. Но при этом я знал мужа Джули двадцать лет. Он был хорошим мужиком, готовым всегда помочь другу. Но его мозги нашли размазанными по потолку дома Джули. Патологоанатом определил, что это было самоубийство. Но я сомневаюсь, что все было именно так. Я думаю, что твой работодатель шагает прямиком в расставленную для него паутину.

— Какую работу эта женщина делала для Варины Лебуф? И не пытайся надуть меня, Пьер.

— Они возили кокаин из Панамы. С оружием тоже какие-то дела были. Но я не хочу больше об этом говорить. Я изменил свою жизнь, и проступки других людей меня не касаются. Но я думаю, что твоему другу скоро причинят боль. Я буду внутри. Скажешь, если захочешь выпить по бокальчику после всего этого.

Пьер Дюпре ушел, цокая ковбойскими сапогами по бетонной танцевальной площадке. Его плащ развевался на ветру, шея, блестящая от лосьона, грациозно изгибалась, спустя мгновение его красивое лицо растворилось в дыму. И Гретхен показалось, что ей в голову залетел целый рой гудящих пчел.


Гретхен смотрела вслед Пьеру Дюпре, когда я подошел к ней сзади.

— Как вы поживаете? — спросил я.

— Как я? — переспросила она. — Да замечательно. Было еще две секунды назад.

— Да, думаю, ваш намек я понял. Я хочу, чтобы вы кое-что поняли, мисс Гретхен. Помимо Клета Персела, вряд ли в этом мире есть человек, поддерживающий вас больше, чем моя дочь. Она верит в то, что у вас большой талант, и считает вас достойным и хорошим человеком. Если она вам сегодня не помогает, то это не потому, что она не хочет. Она действительно собиралась работать над своим романом, но мы с женой настояли, чтобы она поехала с нами.

— А с чего вам это мне объяснять? Думаете, я причиню ей боль?

— Нет, совсем не думаю.

— Вы плохой лжец.

— Я был бы признателен, если бы вы не говорили со мной в таком тоне.

— Да отвали ты.

Я посмотрел на толпу, в которой уже не мог разглядеть Алафер и Молли.

— Вы владеете боевыми искусствами? — спросил я.

— С чего это ты спрашиваешь?

— Просто интересно. В наше время это вроде как часть таинственного образа. Женщина-киллер, оставляющая за собой след из разорванных тел на разных континентах, кто знает, чего еще ждать.

— Зачем мне пинать кого-то в пах, когда я могу всадить ему пулю между глаз?

— М-да, весьма логично.

— Это вообще-то шутка была, — сказала Гретхен. — Я не нравлюсь вам, мистер Робишо. Я вижу это в ваших глазах, слышу в вашем голосе. Вы думаете, что я змея в саду. Но вы не правы.

— Неужто?

— Это место прошило задолго до того, как я сюда попала, — ответила она, повесила оборудование на плечо и вошла в здание.

Первым музыкантом, появившимся на сцене, был не имитатор певцов 40-х годов, а легенда Луизианы 50-х по имени Дикси Ли Пьюг. Он вырос в какой-то богом забытой дыре на Миссисипи и в возрасте семнадцати лет устроился пианистом в бордель по другую сторону реки в местечке под названием «Натчез под Холмом». Заметьте, что я не сказал, что Дикси Ли родился в какой-то богом забытой дыре: он вылетел из утробы своей матери, словно ракета, и с тех пор летает и бьется рикошетом обо все бетонные и металлические поверхности западного мира.

В свое время врачи вырезали ему более половины желудка. Реабилитационные центры ему не только не помогли, более того, его выкинули из центра Бетти Форд в первый же день программы. Он говаривал, что мечта всей его жизни — дожить до 150 лет и умереть судом Линча за изнасилование. Но никакая из его выходок не сравнится с той ночью, когда он впервые выступал в «Парамаунт Театр» в Бруклине. Ведущим вечера был Алан Фрид. Дикси Ли свято верил, что именно он будет закрывать шоу, но Фрид посчитал, что эта честь должна была достаться знаменитому чернокожему рокеру, который навсегда изменил этот жанр и вписал свое имя в его историю. Дикси Ли сказали, что в следующий раз он обязательно выступит с заключительным номером, ну а эта ночь принадлежала более пожилому музыканту. Итак, он занял свое место перед пианино и запел свою «фирменную» песню, то избивая, то поглаживая клавиши и крича в микрофон — эта его манера выступления сделала его знаменитым. Посреди песни он поднялся на ноги, достал из пиджака банку керосина и облил им инструмент. Когда он бросил на пианино горящую спичку, пламя просто взорвалось красно-желтым конусом, едва не обуглив ему лицо, затем перетекло на клавиши и, далее, по ножкам пианино, на сцену. Дикси Ли же оставался невозмутим. Он наклонился в огонь и доиграл композицию до конца, не обращая внимания на горящие манжеты, опаленные волосы и потоки воды, разбрызгиваемые противопожарной системой по всему театру.

Молодежь в зале просто сошла с ума, требуя продолжения. Полицейский обдал Дикси Ли из огнетушителя, и то только после окончания песни. Когда Дикси Ли сошел со сцены в дымящейся одежде, с пеной из огнетушителя, стекавшей по обожженному лицу, он повернулся к чернокожему рокеру и сказал: «А тебе слабо так, сука?»

— Вы с ним, кажется, жили в одной комнате в колледже, да? — спросила Алафер.

Мы сидели на заднем ряду, и вдали перед собой, у края сцены, я видел Гретхен Хоровитц, фокусирующую свою камеру на Дикси Ли.

— В 1956 году, — сказал я, — прямо перед тем, как его показали в «Шоу Стива Аллена».

— Ты не говорил об этом Гретхен? — спросила она.

— Нет, а с чего бы это?

— Она наверняка хотела бы взять у него интервью.

— Она опасна, Алафер. И это факт, а не просто мое мнение.

— Где-то глубоко внутри она все еще маленькая девочка, Дэйв.

Наверное, Алафер была права. Но большая часть людей, что мы отправляем на смертную казнь, уходят как дети. Ирония заключается в том, что большинство из них умирают с достоинством, а некоторые прощаются с жизнью с гораздо большей долей храбрости, чем, например, я мог бы ожидать от себя. Они убивали, но при этом в большинстве случаев не могли адекватно объяснить свое поведение другим людям. Так они и покидают мир, кратко извинившись перед семьей своей жертвы, не сопротивляясь, серые от тошноты и страха, и их история уходит вместе с ними.

Предложение Алафер мне показалось весьма неплохим. Что плохого в том, чтобы сделать доброе дело для женщины, которую, вероятно, еще можно было спасти? Я поднялся со своего места и прошел вниз по проходу к тому месту в тени, откуда Гретхен снимала Дикси Ли. Его пальцы парили над клавиатурой и вдруг пикировали на клавиши, локоны его волнистых обесцвеченных волос свешивались на глаза, щеки раздувались, как у иглобрюхой рыбы, синие замшевые туфли отплясывали под пианино, а гортанный акцент вздымался вверх, словно ноты из кларнета.

— Мисс Гретхен, Дикси Ли — мой старый друг, — произнес я, — и я уверен, что он с радостью даст вам интервью.

— Хочешь сказать, ты представишь меня ему? — спросила она.

— С удовольствием.

— С чего бы это?

— Потому, что Дикси Ли, вероятно, величайший из белых блюз-музыкантов Америки, и все, кто занимается этим бизнесом, об этом знают. Но никто и никогда открыто не признавал его заслуги.

Она опустила свою камеру и посмотрела сквозь меня в зал.

— Ты знаешь телку по имени Джули Ардуан?

— Да, она работает в полиции.

— В каком дерьме она замешана?

— Прошу прощения?

— Кое-кто сказал мне, что она перевозила кокаин для Варины и Джессе Лебуфа, — объяснила Гретхен.

— Я в это не верю.

— Кое-кто сказал мне, что она, может быть, убила своего мужа.

— И кто же этот «кое-кто»?

— Это правда или нет?

— Обе истории — полнейшая чушь.

— Ага, понимаю. У вас тут никогда не было грязных полицейских. А те чернокожие пацаны, что пихают дурь у себя в квартале, с копами, конечно, не делятся.

— Я думаю, что эту белиберду тебе напел Пьер Дюпре. Может, тебе пора включить мозги?

Гретхен осмотрела зал, словно с трудом сдерживая свое раздражение.

— Я была бы тебе очень признательна, если бы ты оставил меня в покое, — наконец выдавила она.

— Так ты хочешь с Дикси Ли познакомиться или как?

Гретхен задумчиво потеребила бровь, словно задавая самой себе вопрос. Я развернулся и направился к своему месту.

— Мистер Робишо, — окликнула она меня негромко.

Я остановился и повернулся лицом к ней.

— Вы уверены, что эта Ардуан в порядке? — спросила она. — Я имею в виду, на сто процентов уверены? Вы готовы поставить на это жизнь Клета?


Я вернулся на свое место и почувствовал, как вибрирует мой мобильный. Пропущенный звонок. Я перезвонил по определившемуся номеру, но попал на голосовую почту.

— Кто это? — спросила Молли.

— Катин Сегура.

— Она сегодня звонила на домашний, но я не успела взять трубку. Я же тебе записку оставила у телефона, ты ее видел?

— Нет, а что она говорила в сообщении?

— Ничего, просто оставила свое имя и просила тебя перезвонить. Извини, я думала, что ты нашел записку.

— Как ты думаешь, это было что-то срочное?

— Даже не знаю.

— Я на минутку.

— Куда ты?

— Найти Клета.

Это не заняло много времени. Они с Джули Ардуан сидели неподалеку от стойки с пивом. Клет зажал между ног большой красный пластиковый стакан с мохнатой шапкой пивной пены и подливал в него что-то из карманной фляжки. Я сел рядом и положил ему руку на плечо. Джули с широкой улыбкой посмотрела на меня, на ее голове залихватски набок была надета фиолетово-золотая кепка Государственного университета Луизианы.

— Привет, Дэйв, — сказала она.

— Как дела, Джули? — спросил я.

— По-всякому, — ответила она, приподняв свой стакан с пивом.

— Видишь, чем Клет занимается? Мы называли это пойло «Б-52». Или пикировщиком. Одно могу сказать точно: эта штука прожжет дыру в любом желудке и гарантирует дикое похмелье.

— Приятель, сегодня только позитив, — произнес Клет, сжимая в руке программку. Он вытер рот тыльной стороной ладони и принялся ее изучать. На его запястье я увидел тонкий кровяной мазок.

— Следующая группа сбацает вестерн-свинг, — сообщил он, — типа Боба Виллса и Спейда Кули. А ты знаешь, что капитан Коуди во многом позаимствовал свой стиль у Спейда Кули?

— Ты что, собираешься это пить?

— Нет, блин, носки стирать, — ответил он.

— Дэйв, принести тебе чего-нибудь холодненького? — спросила Джули.

— Нет, спасибо. Вы после этого куда-нибудь собираетесь?

— Об этом мы пока что еще не думали, — заявил Клет, — может, поедем в «У мулата», поужинаем жареными креветками. А в чем дело?

— Ни в чем. Джули, ты хорошо знаешь Варину Лебуф? — спросил я.

— Знакома, как все, — ответила она.

— В каком смысле? — спросил я.

— Да ни в каком. Я просто ее знаю.

— Она тебе нравится? — не отставал я.

— Приятель, что за тон? — встрял в наш разговор Клет.

— Нет у меня никакого тона, это просто вопрос, — пояснил я.

— Дэйв, если я хочу напиться своей адской смесью, так тому и быть. И мне плевать, что это плохо скажется на моем драгоценном здоровье. И если у меня утром башка будет раскалываться, это моя башка.

— Дэйв просто пытается вести себя как настоящий друг, — сказала Джули.

— Да, но вечер просто замечательный, и не нужно тут кисляк разводить, — буркнул в ответ Клет.

— Кое-кто говорит, что ты работала на Варину Лебуф, — сказал я Джули.

— Тот, кто это говорит, полон дерьма, — отрезала она.

— И кто это тебе напел? — спросил Клет.

— Угадай, — ответил я.

Я не отрываясь смотрел в его глаза. Он же перевел взгляд с меня на сцену, неподалеку от которой стояла Гретхен.

— Поговорим об этом позже, — предложил он.

— А почему не сейчас? — спросил я.

— Дэйв, да что с тобой такое? — спросил Клет.

— Джули, я давно тебя знаю, — попытался я объяснить, — и ты всегда мне нравилась. Я вовсе не хотел тебя обидеть. Вышло так, что меня обеспокоила та история, что мне рассказали.

— Никаких проблем. Просто напомни мне в следующий раз не летать с тобой ни на какие острова, потому что я чувствую себя идиоткой, что приняла тебя за друга.

— Ты хорошо знаешь Пьера Дюпре? — я снова начал свой допрос.

Я видел, как Клет покачал головой.

— Дэйв… — сказал он.

— Что?

Он был одет в бежевый костюм, блестящую светло-голубую полосатую рубашку с плетеным галстуком и легкие кожаные туфли, шляпа покоилась у него на колене. Лицо Клета покраснело, словно рождественская лампочка. Я заметил тонкую нитку крови в волосах на его запястье и кобуру с его любимым тридцать восьмым калибром под плащом.

— Да ничего, — ответил он, — какая разница?

Клет опрокинул свою адскую смесь и выпил ее до дна, не моргая невидящими глазами, напоминающими зеленые мраморные шарики, затем раздавил ногой стакан и уставился прямо перед собой. Я видел, как бьется жилка на его горле; его большие ладони застыли на коленях, как у человека, который слишком устал, чтобы злиться.


Я направился обратно к сцене, как раз когда Дикси Ли Пьюг покинул ее, а из-за кулис появились исполнители вестерн-свинга. Гретхен Хоровитц перекинула лямку сумки со своим съемочным оборудованием через плечо.

— Так вы хотите познакомиться с Дикси? — повторил я вопрос.

— Сначала я должна увидеть Клета.

— Я только что с ним говорил. Не думаю, чтобы он был в настроении для бесед.

— Ты рассказал ему о том, что говорит Пьер?

— Да.

— То есть ты сказал ему, что эта информация от меня, не предоставив мне шанса сначала с ним поговорить?

— Не совсем. Но Клет мой лучший друг, и лучший из всех людей, что мне доводилось знать.

Гретхен, сморщившись, закрыла глаза, и снова их открыла.

— Я просто не верю в это. Я вижу тебя, но не верю, что такие люди могут существовать в реальности. С тобой твоя жена, должно быть, расплачивается за какие-то тяжкие грехи, что она совершила в прошлой жизни.

Я приблизился к ней вплотную и прошептал ей прямо в ухо:

— Ты должна кое-что понять, мисс Гретхен. Если бы не я и не твой отец, шериф Суле уже давно запихнула бы тебя в клетку с тебе подобными. Мне же теперь, наверное, придется подать в отставку и жить с угрызениями совести до конца моих дней. В этом нет твоей вины, ответственность лежит целиком на мне. Но я не хочу больше слушать твои оскорбления.

Я отошел от Гретхен Хоровитц и увидел, как побледнело ее лицо. Дикси Ли Пьюг подошел к нам, вытянув руку для приветствия.

— Дэйв, сколько лет, сколько зим!

— Позволь мне познакомить тебя с Гретхен Хоровитц. Она хочет взять у тебя интервью для своего документального фильма, — произнес я.

— Крошка, ты смотришь на буги-вуги-мэна из la louisiane, — пробасил он, — где ты взяла такие глазки? Они похожи на фиалки.

— Глаза появились из чрева моей матери в комплекте со всем остальным, — ответила Гретхен.

— Дэйв говорил тебе, что в колледже мы жили в одной комнате в общежитии? — спросил Дикси Ли.

— Мои соболезнования, — ответила она и направилась по проходу между рядами в заднюю часть здания, перекинув сумку на плечо.

— У нее своя школа изящных манер? — спросил Дикси Ли.

— Мы поспорили прямо перед твоим приходом. Это не ее вина, — ответил я.

Его взгляд скользнул по толпе, задерживаясь на знакомых лицах. Я заметил, как свисает его живот над ремнем, и подумал, помнит ли он золотые годы и девчонок-подростков, которые дрались за право прикоснуться к его туфлям, когда он пел на сцене «Луизиана Хэйрайд», помнит ли участие в шоу «Америкэн Банд-стэнд», помнит ли вспышки фотоаппаратов, когда он спускался по трапу самолета со своей очередной невестой в аэропорту «Хитроу».

— Пойдем по мороженому, — просто предложил он.

— Мороженому? — искренне удивился я.

— Я уже три года как завязал. На улице стоит грузовик, выгляни в окно. И все там отъедаются халявным мороженым, чем мы хуже?

— Рад за тебя, Дикси.

— Так что там с этой девчонкой-фотографом?

— Когда-то у нее украли детство, и это наполняет каждый день ее жизни злобой.

— Она подвергалась сексуальному насилию? — спросил он, глядя мне в глаза.

Я кивнул.

— Тогда она просто молодец.

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы это произошло со мной, думаю, я бы убивал людей. А она снимает фильмы. Похоже, у нее все сложилось неплохо, не думаешь?

Первым номером вестерн-группы был «Цимаррон». Я уже собирался присоединиться к Алафер и Молли и отказаться от приглашения Дикси Ли, как вдруг что-то в нашем разговоре показалось мне странным, словно кусочек мозаики, который никак не принадлежал этой картине, как его ни повернуть. Я снова взглянул на балкон, полный детей, поглощающих мороженое. Они ели не сосульки на палочках, не мягкое мороженое из механических автоматов. Они ели мороженое, шарики которого вручную накладывались из предварительно замороженных контейнеров. И я точно знал, что таких у местных мороженщиков просто не было.

— Ты сказал, что снаружи грузовик, бесплатно раздающий мороженое? — переспросил я.

Дикси Ли либо не слышал мой вопрос, либо счел его неважным. Его глубоко посаженные глаза пристально рассматривали толпу и конфетти, которое кто-то разбрасывал из балкона в лучах прожекторов.

— Что там за грузовик? — спросил я.

— Откуда я знаю. Обычный рефрижератор. Кому какая разница? — бросил он. — Ты только посмотри на всех этих женщин. Боже мой, ну кто тут скажет, что мир не полон прелести и удовольствий? Дэйв, давай уже расчехляй свой прибор, пока он совсем мхом не покрылся, и будем веселиться!


Я вышел на улицу, на холодный ночной воздух, к свету брильянтовых звезд и запаху дыма от барбекю и раков, варящихся в котлах с початками кукурузы, артишоками и картофелем, и увидел желтый грузовик-рефрижератор, припаркованный между зданием Фестиваля и площадкой для пикников. По его бокам располагались ряды закрытых на задвижки контейнеров для заморозки, и на фоне мельчайших мерцающих лампочек, украшавших стволы деревьев, его поверхность казалась бронированной, острой и холодной, словно у танка, остановившегося посреди детской площадки. Это был такой же грузовик, как тот, что братья Патин использовали при попытке отстрелить мне голову. Водитель был одет в коричневую униформу, фуражку с лакированным козырьком и потертый кожаный жилет. Он извлекал крупные шарики ванильного мороженого из круглого контейнера на складном столике и раскладывал их в пластиковые стаканчики ожидающих в очереди детей. Его голова и лицо напомнили мне перевернутый вверх ногами окорок, его глаза были полны серьезности выполняемой им работы, а рот напоминал тугой шов. Но затем он поднял взгляд на меня и улыбнулся.

— Черт побери, — улыбнулся он, — помнишь меня? — спросил он.

— Ты Бобби Джо Гидри, — ответил я, — ветеран «Бури в пустыне».

— Так точно!

— Мы с Клетом Перселом познакомились с тобой на том ужине у Амиде Бруссара. Я еще посоветовал тебе справиться насчет вакансии диспетчера в управлении.

— Все верно. Но вакансия оказалась не на полный рабочий день, деньжат маловато платили. Да и так все срослось неплохо. Только что начал работу на одну компанию, снабжающую морские объекты. И на встречи тоже хожу, ты здорово мне помог.

— Ты доставляешь продукты на глубоководные буровые платформы?

— Да, все, что только можно заморозить. По большей части езжу в Морган-сити и Порт-Фуршон.

— А как ты вышел на эту компанию?

— Одна дама из твоего управления дала мне их номер телефона. Посоветовала сказать, что я от нее.

— И как ее зовут, Бобби Джо?

— Мисс Джули. Я видел ее в здании буквально пару минут назад.

— Приятель, а фамилию не помнишь?

— Ардуан. Я слыхал, ее муж был тем еще проходимцем, но если спросить меня, то мисс Джули очень милая женщина.

— А что ты слыхал насчет мужа мисс Джули?

— Что он связался не с теми парнями, что ввозил в страну кокаин и прочую дурь, а потом покончил с собой. Может, это просто слухи, конечно.

— Я никогда не слышал таких слухов, Бобби Джо.

— Да и вряд ли услышишь. Он летал из Лэйк-Чарльз и Лафайетта. Возьми-ка лучше мороженого, оно вмиг разлетается, — предложил он.

Когда я вернулся обратно, музыканты распевали «Техасскую розу», их горны играли так громко, что пол подрагивал под ногами.

## Глава 30


Я сел рядом с Молли. Кресло Алафер пустовало. Я оглянулся, но не нашел ее в толпе.

— Где Альф? — спросил я, стараясь перекричать самую знаменитую песню Боба Уилла.

— Отправилась на поиски Гретхен Хоровитц, — ответила Молли.

Я пытался размышлять логично, но ничего не выходило. Все, что происходило вокруг меня, было фрагментированным и непоследовательным, но в то же время я понимал, что все это части большой мозаики, которую мне предстояло собрать. На улице стоял точно такой же грузовик, как и тот, из которого в меня стреляли из дробовика, а водитель грузовика только что сообщил, что нашел работу через ту самую женщину, о которой меня предупреждала Гретхен Хоровитц. Неужели мы с Клетом действительно все это время заблуждались? Играла ли Джули Ардуан ключевую роль во всех тех событиях, что происходили вокруг нас и с нами последние два месяца? Неужели мы с Клетом были настолько слепы? В довершение всего прямо в эту минуту в моей голове громыхала «Техасская роза», та самая песня, что насвистывала Гретхен Хоровитц, всаживая три пули в лицо Бикса Голайтли.

Я встал и отправился к стойке с пивом, стараясь обойти толпу. Я видел Клета, сидящего в конце ряда, но с ним не было ни Алафер, ни Гретхен, ни даже Джули Ардуан. Я сел и начал сканировать зал.

— Где Альф? — спросил я.

— Они с Гретхен только что здесь были. Отправились в туалет, — ответил он.

— А где Джули?

— Пошла с ними.

— Клет, я только что столкнулся с тем парнем, Бобби Джо Гидри, ветераном «Бури в пустыне», помнишь?

— Да, да, как он там? — сказал он раздраженно, пытаясь сконцентрироваться на музыке.

— Компания, где он состоит в штате, снабжает этот концерт мороженым. Это та же самая компания, которой принадлежал грузовик, его водитель пытался прикончить меня в Лафайетте.

— Грузовик же угнали, верно? К чему ты клонишь? Парень, работающий на ту же компанию, раздает мороженое на улице. И что?

— Гидри сказал, что нашел работу через Джули Ардуан. Она подсказала ему позвонить в компанию и сказать, что он от нее.

— Джули — член организационного комитета Фестиваля сахарного тростника. Она помогает со всеми мероприятиями, связанными с их зданием.

— Нет, для совпадения это слишком. Гидри говорит, что ее муж ввозил наркоту в страну.

— В этом он далеко не одинок, — сообщил Клет, — большинство из тех, кто этим занимается, либо опыляют поля, либо пилотируют вертолеты, только им надоело сажать машину на буровые при порывах ветра в пятьдесят узлов за гроши. Дэйв, иди оно все к черту, давай послушаем музыку!

— Подумай, Клетус. Когда мы приземлялись в той бухте на острове, она посадила машину, словно листок на тихий пруд.

— Ну и что, это значит, что она хороший пилот. Ты что, хочешь летать с кем-нибудь из японских ВВС?

— Ты не собираешься меня слушать, так? — спросил я.

— Просто ты несешь чепуху, — ответил он. — Дэйв, я беспокоюсь о тебе. Мне кажется, что ты сдаешь позиции.

— Это я тебя беспокою? Прекрасно, просто прекрасно, — сказал я и ткнул его пальцем в грудь.

Я видел, как его лицо перекосила гримаса боли, и мне захотелось застрелиться.

— Прости, старина, не подумал, — извинился я.

— Да забей, приятель. У меня все просто ништяк. Ну а теперь давай наконец послушаем музыку.

Я оперся локтями на колено, затем помассировал виски, закрыл глаза, снова открыл их и уставился в точку между своих ботинок. У меня было такое ощущение, словно я тону. Я чувствовал себя точно так же, как тогда, когда чернокожий санитар оседлал меня, пригвоздив к земле, оторвал целлофановую обертку от блока сигарет зубами и накрыл ею красный пузырь, надувающийся из отверстия в моей груди, а я ощущал, как заполняется кровью мое легкое и немеет тело, словно падая в черную бездну. Я поднял голову и увидел, как зал и музыканты кружатся вокруг меня в бешеном танце.

— А вот и она собственной персоной, — толкнул меня Клет.

— Кто?

— А ты как думаешь? Каждый раз, когда я вспоминаю об этой женщине, мне хочется отвинтить свой шланг и отправить его почтой на Северный полюс в надежде, что пингвины схоронят его под ледником.

Варина Лебуф не просто проходила мимо, она направлялась прямо к нам.

— Как хорошо, что я нашла вас, — сказала она.

— Да ну? А разве Хэллоуин уже закончился? — встретил ее Клет.

— Ну, ты и говнюк! — бросила она.

— Это я часто слышу, но обычно от уголовников и героиновых шлюх. Варина, я извиняюсь, если причинил тебе какие-то неудобства, но теперь будь добра, оставь нас в покое?

— Ты просто не знаешь, кто твои друзья, — ответила она.

— Твои приятели распотрошили мой офис, — сказал Клет.

Варина осеклась, ее шея и рот напряглись.

— Все в порядке? — спросила она.

— А почему что-то должно быть не в порядке? — переспросил Клет.

— Потому что я видела Алафер и Гретхен на улице, — ответила она, — и, по-моему, Джули Ардуан была с ними.

— Они пошли в туалет, — ответил Клет.

— Нет, они были на улице.

— С чего им быть на улице? Да если это и так, что с этого? — спросил Клет.

— Ты меня не слушаешь. Там двое парней, и я их знаю, они работают на Пьера. Они замешаны в махинациях с крадеными картинами или чем-то в этом роде. Это те двое, которых избила Гретхен.

— А теперь сядь и повтори все то, что ты только что сказала, — приказал я.

— Я пытаюсь вам помочь, нечего на меня орать, — ответила Варина.

— Я не ору, я просто не слышу тебя, здесь слишком шумно. Присядь, — попросил я уже мягче.

— Джули Ардуан когда-нибудь работала на тебя? — спросил напрямую Клет.

— Конечно, нет. С чего ей на меня работать? Я ее едва знаю. Ее муж в свое время летал с Пьером, но я с Джули никогда толком не общалась. А теперь мне пора.

Я взял Варину Лебуф за руку и, потянув, заставил сесть в пустое кресло Джули Ардуан.

— Ты пытаешься сказать, что Алафер и Гретхен что-то угрожает? — спросил я.

— Ну ты и кретин. До тебя только сейчас дошло? — выкрикнула она, вырвала руку и ушла, недовольно покачивая бедрами в ковбойской юбке.

— На ней золотой ремень, — сказал Клет.

— Ну и что?

— Такой же ремень носила женщина, которую я видел с Пьером Дюпре в их доме.

Моя голова раскалывалась.


Я вернулся на свое место. Молли все еще сидела в одиночестве.

— Ты Альф не видела? — спросил я.

— Нет. Она разве не с Клетом? — переспросила она.

— Они с Гретхен и Джули Ардуан отправились в туалет. Я думал, может, она уже вернулась.

— С ней все в порядке. Прекрати беспокоиться. Давай же, Дэйв, отдохни наконец.

— Варина Лебуф сказала, что громилы, которые хотят достать Гретхен, стоят на улице, как и Алафер с Гретхен.

— Варина любит делать из мухи слона. Она манипулятор. Она хочет насолить Клету за то, что он дал ей от ворот поворот. А теперь давай садись.

— Я скоро буду.

— Где Клет?

— Ищет Гретхен.

— Я тоже пойду.

— Нет, оставайся здесь. Алафер нас не найдет, если вернется, а здесь никого не будет.

Может быть, я действительно терял над собой контроль, как сказал Клет. Я просто уже не знал, во что верить. Попытается ли пара отморозков отомстить Гретхен Хоровитц на музыкальном фестивале среди сотен людей? Говорила ли Варина Лебуф правду? Может, она действительно сочетала в себе добро и зло и не была моральным банкротом, коим я ее считал? Быть может, я просто не замечал, что и у нее были свои светлые стороны?

Мы с Клетом позабыли обо всех правилах и теперь платили за это. Мы защищали Гретхен Хоровитц, но при этом не достигли ничего в раскрытии похищения Ти Джоли Мелтон и убийства ее сестры Блу. Самое смешное то, что наши противники, кто бы это ни был, считали, что мы владеем какой-то информацией о них, а в действительности у нас ничего не было. К чему все сводится, в конце концов? Ответ простой: к нефти. Миллионы и миллионы баррелей нефти, отложившейся на дне Мексиканского залива и перемещающейся на север, в болота Луизианы, словно чьи-то длинные коричнево-красные пальцы. Но чрезмерная озабоченность экологической катастрофой в наш промышленный век вряд ли что-то изменит. Это все равно что наблюдать за тем, как опускают в землю гроб с телом твоего погибшего сына или дочери, раздумывая при этом о глубинных причинах войны. Настоящие злодеи всегда уходят от правосудия. Солдат выполняет свой долг, в чьем-то доме навсегда гаснет свет, а все мы продолжаем жить дальше. И этот сценарий никогда не меняется. Могут меняться лишь лица игроков, но основной сценарий, начертанный углем на стене пещеры тысячелетия назад, неизменен, и я считаю, что с тех пор мы так и не отклонились от него ни на йоту.

В эту минуту мне было плевать на нефть в Заливе, на Гретхен Хоровитц и даже на Ти Джоли Мелтон. Мне было плевать на свое состояние, работу, честь, добро и зло. Я хотел, чтобы моя дочь Алафер была со мной, и я хотел отправиться домой с ней и с моей женой, Молли, чтобы провести вечер с дорогими мне людьми и нашими питомцами, Треножкой и Снаггсом, в нашей кухне, с закрытыми дверьми и окнами, за столом, где мы бы преломили и разделили хлеб, не обращая внимания на зимние грозы, листья, прощавшиеся с деревьями, и отлив, обескровливающий Байю-Тек.

Человеку нелегко признать свою смертную природу. Но любой, кто скажет, что смирился с преждевременной смертью своего ребенка, лжет. Есть огромная разница между тем, чтобы жить со смертью ребенка, и тем, чтобы ее принять. Жизнь с осознанием этого требует храбрости, которая непонятна большинству из нас. Откуда у меня эти мысли? Меня тошнило от самого себя. Меня тошнило потому, что я знал, что мы с Клетом разворошили осиное гнездо чудовищ, и теперь они планировали причинить нам максимальную боль, невзирая на издержки. На первый взгляд это может показаться натянутым обоснованием поведения злодеев, если не вспоминать о том, что существуют группы людей, которые крадут наши выборы, совершают военные преступления, загрязняют воду, что мы пьем, и воздух, которым мы дышим, и выходят сухими из воды.

Я вышел на улицу через главный выход и прошелся по флангу здания. Воздух был холоден, ветер кусался, а на севере небо вздыбилось тучами, которые, похоже, несли снег и электрические разряды. Бобби Джо Гидри закрывал на задвижки двери рефрижераторных отсеков своего грузовика.

— Ты не видел здесь мисс Джули с двумя девушками? — спросил я.

— Мисс Джули я не видел, — ответил он, — а вот пара девушек здесь действительно была.

— Как они выглядели?

— У одной были длинные черные волосы. Другая смахивала на лесбуху. У нее были фиолетовые глаза.

— Это моя дочь Алафер и ее подруга.

— Ох, извините.

— Куда они делись?

— Я дал им мороженое, и они отправились назад, на концерт. Та, что с черными волосами, это ваша дочь, мистер Робишо?

— Да, а что?

— Тут два парня на них пялились. У одного были замасленные волосы и горбинка на носу, а другой был жирдяй. У него был такой костюм, словно он его только что из корзины с грязным бельем достал. Они давно уже тут крутились, курили вон там, среди деревьев. Я собирался подойти к ним и спросить, чем они тут занимаются.

— Зачем?

— Потому что я случайно услышал слова одного из них, когда он проходил мимо. Он сказал: «Может, погрузить их в амфибию, взлететь повыше и сбросить?» И они заржали. Когда появилась ваша дочь с подругой, они заткнулись. Просто стояли, курили и наблюдали за всем из-под деревьев. Я не знал, что это ваша дочь, мистер Робишо, я бы позвал вас.

— Куда ушли те двое?

— Через заднюю дверь, как только ваша дочь с подругой вернулись в зал, — ответил он.

Я записал свой мобильный на визитке и передал ее Бобби Джо.

— Если снова увидишь эту парочку, позвони мне.

— Мистер Робишо, что-то мне здесь не нравится. Когда я вернулся из Ирака, я даже охоту бросил, пообещал себе делать одно доброе дело в день до конца моей жизни. Я также дал себе обещание защищать тех, кто в этом нуждается и кто не может об этом попросить.

— Бобби Джо, ты поступаешь правильно.

— Эти разговоры насчет самолета-амфибии о чем-нибудь вам говорят?


Клета я обнаружил у сцены. Группа только что закончила петь «Иду Ред» и освобождала площадку для целого оркестра, вечно одетого в летние фраки независимо от времени года, как оркестр Гарри Джеймса. Клет прикрыл глаза ладонью от света прожекторов и осматривал толпу в поисках Гретхен, Алафер и Джули Ардуан. Я рассказал ему о разговоре с Бобби Джо Гидри.

— Думаешь, эти отморозки говорили о том самолете-амфибии, который ты видел у дома Варины? Они говорили о том, чтобы сбросить кого-то с самолета? — переспросил он.

— Так говорит Гидри.

Лицо Клета побелело, его глаза словно смотрели внутрь на образы, которые ему явно не хотелось видеть.

— Мне однажды приходилось наблюдать нечто подобное.

Я с трудом слышал его из-за шума в зале.

— Что? — переспросил я.

— Как-то какие-то парни из спецслужб притащили двух вьетконговцев на наш вертолет. Они были связаны. Тот, кто был их целью, видел, как второго выкинули с борта. Мы были на высоте футов пятьсот.

— Выброси все это из головы, Клет. Думаешь, Джули Ардуан во всем этом замешана?

— Никто не смог бы совладать с Гретхен, если только она не доверилась не тому человеку.

— Ты говоришь, Джули нечиста на руку?

— Дэйв, я не знаю. Взгляни на мое прошлое. Я всю свою жизнь верю не тем женщинам.

— С чего начнем? — спросил я.

Его глаза пробежались по балкону, толпе и стойке с пивом.

— Ни малейшего представления. Я виноват в этом бардаке и ничего не могу исправить.

— Следуй за мной, — сказал я.

Мы начали с женского туалета. Я побарабанил в дверь, затем засунул в дверной проем руку со своим значком.

— Полицейское управление округа Иберия, — крикнул я, — простите, дамы, но мы должны зайти внутрь.

Я толчком распахнул дверь и услышал женский смех.

— Ребята, вам что, невтерпеж? — крикнул незнакомый мне женский голос.

— Мы ищем Алафер Робишо, Гретхен Хоровитц и Джули Ардуан, — сказал я громко, — они могут быть в опасности. Нам нужна ваша помощь.

Смех и улыбки растворились, будто их стерли тряпкой.

— Я знаю Джули и Алафер, — сообщила женщина, стоящая у зеркала, — но их здесь нет, сэр.

— Может, в кабинках? — спросил я.

— Нет, там их тоже нет, — повторила она.

Я тем не менее прошел по всем кабинкам, стуча в двери, прежде чем распахнуть их. Клет с покрасневшим лицом посматривал по сторонам.

— Кто-нибудь здесь видел Алафер Робишо или Джули Ардуан сегодня вечером? — крикнул я.

— У грузовика с мороженым, — ответила другая женщина.

— С ними кто-нибудь был?

— Я не заметила, — ответила она.

Помещение пахло косметикой и пивной мочой, в унитазах заработал слив. Все в туалете смотрели на меня, забавный момент улетучился, и я видел мертвые выражения лиц, словно холодный ветер вдруг ворвался в окна под потолком.

— Спасибо за помощь, дамы, приносим извинения за неудобства, — извинился я.

Мы вернулись в зал, вскарабкались по лестнице на балкон, затем спустились вниз и вновь прошли сквозь толпу. Оркестр только что закончил «Пой, пой, пой» Луиса Примы. Никто из тех, кого я узнавал или с кем говорил, не видели Алафер или Джули Ардуан, по крайней мере, в последние двадцать минут. Я видел, как Клет нервно сжимает и разжимает кулаки, поигрывая желваками.

— Вот дерьмо, — процедил он.

— Их не похитило НЛО. Кто-то обязательно их видел, — проговорил я.

— Да, только вот этого кого-то мы никак не найдем, — ответил он.

— Где мы еще не смотрели?

— За сценой?

— Да там целый центральный вокзал, — колебался я.

— Вовсе нет, я как-то гнался за одним чуваком, сбежавшим из-под залога, так он был здесь на пикнике и пытался спрятаться в каморке, забитой ведрами с краской и сценическим инвентарем.

— Так как туда попасть?

Клет подумал мгновение.

— Есть задняя дверь.

Мы снова оказались на улице, окруженные холодным, влажным запахом листьев, превратившихся сначала из зеленых в золотые, а потом и в черные в лужах темной воды. Мы кое-как открыли тяжелую металлическую дверь в задней части здания под звуки оркестра, играющего буги-вуги Уилла Брэдли и Фредди Слэка «Барабанщик, задай жару!».

— Бог ты мой, у меня аж мурашки по коже, — сказал Клет.

— С чего бы это?

— Это песня из твоего айпода, того самого, который тебе дала Ти Джоли Мелтон, как ты говорил.

Мы находились внутри длинного, темного коридора, пахнувшего пылью и нафталином.

— Все верно, Ти Джоли мне его подарила. Веришь мне теперь?

— Не уверен. Дэйв, у меня такое чувство, будто это все ненастоящее.

— Что?

— Я уже говорил, ведь мы должны были умереть в той заварушке на байю. Так, может, мы действительно умерли, просто еще этого не осознали? Я слышал истории про души людей, которые долгое время бродят среди живых, не желая покидать этот мир.

— Клетус, у нас тут только одно дело: найти Алафер с Гретхен и вернуть их домой. Давай, брат, заряжаем и вперед. Оставь все остальное на потом.

Его зрачки были расширены, кожа словно натянулась на лице. Он кашлянул в ладонь и вытер ее о брюки. А потом Клет достал свой курносый тридцать восьмой калибр из подплечной кобуры и небрежно опустил руку с зажатым в ней пистолетом. Сквозь занавес мы видели, да и слышали, как оркестр переходит на повышенную передачу. Пальцы пианиста отплясывали на клавишах, двухтактный бит больших барабанов превращался в горловой рык, как у старого доброго Луи Беллсона, саксофоны звучали все громче, словно возносясь в небо и соперничая с другими инструментами в сочной комбинации звуков и четкой партии Фредди Слэка на пианино с тактом четыре на четыре.

— Приятель, на этот раз я убью их всех, — произнес Клет.

Я хотел было начать спорить с ним, но передумал. Хотя жажда крови, страх и черный флаг и не сослужили нам хорошую службу в прошлом, иногда не мы выбирали обстоятельства и мало что могли сделать, чтобы их изменить. Если отодвинуть в сторону этические соображения, в конце всегда остается одна и та же эмоция: ты рад, что жив, что вместо тебя на тот свет отправился кто-то другой.

В конце коридор сужался, и я видел людей, танцующих на площадке перед сценой. Похоже, все они прекрасно проводили время. Молодая темноволосая женщина в расшитом блестками вечернем платье двигалась с закрытыми глазами, подняв руки и сверкая вспотевшей шеей. Она была явно пьяна, бретельки бюстгальтера выбились из-под платья, а рот был полуоткрыт почти похотливо. Похоже, вся ее энергия была сконцентрирована на одной мысли или ощущении, словно где-то внутри она уже была на пике оргазма и ей было абсолютно наплевать на то, что творилось вокруг нее. Тромбонисты вспрыгнули на ноги, рев их труб заставил стекла дрожать, но мне было плевать на группу или тайные эротические удовольствия толпы. Я хотел вернуть свою дочь.

Я вдруг заметил, что Клет Персел внимательно разглядывает свою ладонь. В ней я увидел яркую пурпурную звезду, которую, казалось, только что нарисовали ему на коже.

Сначала я подумал, что он опять кашлянул кровью себе в ладонь, но затем я увидел, как он поднял взгляд на дощатый потолок над нашими головами. Я машинально вытащил свой армейский пистолет сорок пятого калибра модели «1911» из кожаной кобуры. Я слышал, как музыканты из оркестра вдруг сделали паузу и крикнули в унисон:


«Он играет джем на басах и гитаре,

А они кричат: „Барабанщик, задай жару!“»


В потолке над нами зияло отверстие, к которому вела двухуровневая лестница, сделанная из грубо обработанной древесины. Я пошел впереди Клета, держа свой сорок пятый калибр в согнутой руке. Передо мной по ступенькам тянулась тонкая полоска из капель крови, словно у кого-то из прохудившегося кармана выпали красноватые одноцентовые монеты. Я прошел последние три ступеньки, взялся рукой за перила и выглянул в темноту. Не увидев ничего, я достал из кармана маленькую ручку-фонарик и включил. Комната была забита коробками, банками с краской, рождественскими декорациями и манекенами из папье-маше, использовавшимися на карнавалах Марди Гра. Я посветил в дальний конец каморки и заметил рядом с грудой коробок лужу крови диаметром сантиметров сорок. У края лужи блеснула золотая цепочка, а на ней какой-то маленький медальон.

Клет стоял за мной и не видел, сколько там было крови.

— Прикрой меня, — шепнул я.

— Что там?

— Клет, прошу тебя, прикрой меня, — повторил я просьбу одними губами.

Я сделал шаг вперед и посветил фонариком прямо на кровь и золотую цепочку со звездой Давида на ней. Я зашел за груду коробок, поднял фонарик, и в ярком и узком луче передо мной возникло лицо Джули Ардуан. У нее было перерезано горло, ногти и нос сломаны, руки изрезаны в борьбе с убийцами. Перед смертью она потеряла много крови, на ее белом и окоченелом лице застыло выражение удивления и непонимания, которое мертвые надолго оставляют в нашей памяти.

Я слышал, как доски за мной прогибаются под весом Клета. Он все еще не видел тела.

— Это цепочка и медальон Гретхен, — сказал он сипло.

— Это не Гретхен, Клет.

— Кто это? — спросил он.

— Это Джули Ардуан. Звони в полицию. Не смотри.

Он чуть не опрокинул меня, пробираясь к телу. Внизу оркестр зашелся громоподобным барабанным боем, переходя к финалу из саксофонов и горнов, оглушив нас и заставив аудиторию кричать еще громче.

## Глава 31


Я сам позвонил в «911», взял Клета под руку и увел его от кучи коробок, за которыми, вероятно, и умерла Джули. Я не видел никаких выключателей на стенах, но с потолка свисала одинокая лампочка, которая, тем не менее, не загорелась, когда я попробовал покрутить ее в патроне. Клет глубоко дышал грудью, открывая и закрывая глаза.

— Я возьму звезду Давида Гретхен, — сказал он.

— Не трогай ее. На ней могут быть отпечатки пальцев.

— Нет, цепочка не порвана. Она бросила ее здесь специально для меня, — возразил он.

Я не стал спорить. За долгое время нашей дружбы я нечасто видел, чтобы мир мог одолеть его и причинить ему серьезную боль. Но сейчас он выглядел опустошенным не только перед лицом смерти своей подруги, но и из-за похищения дочери, причем я был уверен, что он винит себя в обоих случаях.

Я огляделся, пытаясь восстановить произошедшие здесь события. В комнате была еще одна лестница у дальней стены, она вела ко второму боковому выходу. Эта каморка стала чем-то вроде моста для похитителей. Они заставили Алафер, Гретхен и Джули пройти через коридор на втором этаже, затем вверх по лестнице, спустились по второй лестнице и далее через дверь в парк, где, скорее всего, Алафер и Гретхен увезли на автомобиле.

Я поделился своими соображениями с Клетом, но мне показалось, что он меня не слышит.

— Пойдем, Клетус, пора вернуть наших девчонок.

— Джули дралась с ними, так ведь? — спросил он. Внизу, в коридоре, она дралась. Джули никогда не сдалась бы так просто. Она послала их к чертям собачьим, и они сломали ей нос, подняли сюда и перерезали горло.

— Думаю, все было именно так.

— Это Пьер Дюпре.

— Этого мы пока не знаем.

— Он добрался до Гретхен. У нее никогда не было парня, и он добрался до нее. Он хочет отомстить, Дэйв. Джули встала у него на пути. У этого сукина сына Дюпре далеко идущие планы в отношении Гретхен.

— Может быть, этого мы пока не знаем, — возразил я.

— У него и на Алафер планы. Не лги себе.

— Я не лгу. Я говорю лишь, что нам надо думать здраво.

— Они не смогли разделаться с нами в той заварушке на канале и решили забрать наших детей, — сказал он.

— Клет, не истери. Те парни, что пытались пришить нас за моим домом, давно сгорели в крематории. Это другая шайка.

— Хрена с два, — проговорил он, — если на корабле есть два алкаша, они обязательно найдут друг друга. А если бы в штате Луизиана было лишь два грязных кровососа-отморозка, они бы обязательно плавали в одной луже.

— Бобби Джо Гидри сказал, что те два уголовника что-то говорили насчет самолета-амфибии.

— Да забудь ты обо всех международных интригах и хрени насчет загадочных островов. Эти сволочи выросли на нашей земле.

— Да, но что это нам дает?

— Я скажу тебе, что это нам дает, — сказал он, снимая плащ.

Клет встал на колено и аккуратно накрыл Джули Ардуан плащом. Когда он встал, в уголке его глаза блеснула слеза. Он откашлялся и сипло продолжил:

— Мы берем Пьера Дюпре за жабры, только в этот раз никакой тюрьмы.

— А что, если мы ошибаемся?

— Ты хочешь оставаться здесь и поджидать Хелен с коронером? Проснись. Никто не хочет связываться с округом Святой Марии. На той плантации живет старик, который, судя по всему, отправлял в печь целые семьи. Блу Мелтон прибило к пляжу в огромном куске льда, и всем наплевать. Ты знаешь, сколько в этом штате регистрируется нераскрытых убийств женщин? Ты знаешь, через что могут сейчас проходить Алафер и Гретхен, пока мы тут в карманный бильярд играем?

Моя голова была словно глиняный котел, готовый вот-вот расколоться.

— Ты уверен, что это Дюпре?

— На сто процентов.

— Мы что-то упускаем из вида. Но никак не могу понять, что именно.

— О чем ты? — спросил Клет.

— Я же говорю, не знаю. Но это что-то связано с песней. Не могу вспомнить.

— Не лучшее время для провалов в памяти, — отметил Клет.

Я услышал шаги на лестнице позади меня. Мы с Клетом повернулись и наткнулись на Варину Лебуф. Она вскарабкалась вверх по лестнице и стояла на последних ступеньках у входа в комнату, ее волосы блестели от конфетти, а лицо было таким же завораживающе красивым, каким оно было, когда она была еще подростком.

— Чем вы тут занимаетесь? — спросила она.

— А ты что тут делаешь? — ответил Клет вопросом на вопрос.

— Я беседовала с мороженщиком, и он сообщил мне, что вы ищете Алафер.

— А с чего это тебе беседовать с мороженщиком об Алафер? — встрял я.

— Пьеру с его отцом принадлежит доля в компании, занимающейся замороженными продуктами питания. Они доставляют продукты на морские буровые платформы. Что тут происходит? — мы не ответили, и Варина взглянула на пол каморки. — Это что, кровь?

— Да, и ее гораздо больше вот за теми коробками, — ответил Клет тихо, — это кровь Джули Ардуан. Взгляни сама, если хочешь.

Ее лицо сдулось и покрылось морщинами, как цветок на жаре.

— Она убита?

— Ей горло перерезали чуть ли не до позвоночника, — добавил Клет.

Варина прижала руку ко рту так плотно, что мне показалось, что она скатится вниз по лестнице. Клет подал ей руку и помог подняться по оставшимся ступенькам. Она не отрываясь смотрела в его глаза, словно прячась в воспоминаниях об их общих моментах близости.

— Жаль, что ты не убил его, — сказала она.

— Кого? — спросил Клет.

— Ламонта Вулси. И Амиде Бруссара тоже.

— Как с этим связаны Вулси и Бруссар? — спросил я.

— Они воплощение зла. Они используют молодых девушек. Они пудрят людям мозги религией. Это белое рабство. Ведь так это называется, не правда ли? Джули что, за этими коробками?

— Она сказала мне, что едва знала тебя, — произнес я.

— Это не так. Я хочу видеть Джули.

— Это место преступления, Варина, ты должна покинуть его, — сказал я.

— А что ты там делала в коридоре? — спросил Клет.

— Я спонсор этой вестерн-группы, собиралась выписать чек, — ответила Варина.

— А где Пьер?

— Не имею ни малейшего представления. Мы решили все наши деловые вопросы. Надеюсь, что никогда не увижу его снова, — ответила она и побледнела: — Кажется, мне сейчас будет плохо.

Варина повернулась и медленно пошла вниз по лестнице, крепко сжимая маленькой ладонью перила, оборки ее ковбойской юбки тихо касались икр. Клет посмотрел мне в глаза.

— Хотелось бы знать, что у этой женщины на уме, — сказал он.

— Мне тоже, — ответил я.


Я рассказал Молли о том, что произошло, и попросил ее отправляться домой и ждать у телефона. Это была глупая просьба.

— Я никуда не поеду, — отрезала она, — где Пьер Дюпре?

— Я не знаю, не могу его найти, — ответил я.

— Зачем им Алафер?

— Они охотятся за Гретхен. Алафер забрали только потому, что она была вместе с Гретхен.

— Кто это «они»? — переспросила Молли.

— Клет думает, что это месть. Я с ним не согласен. Я думаю, что Гретхен знает слишком много и кто-то во Флориде, а может, и здесь, хочет закрыть ей рот.

Мы стояли на галерке. Свинговый оркестр вызвали на бис, и он заиграл «Буги-вуги Бангл Бой из Взвода Б».

— Дэйв, я не верю, что это действительно происходит, — прошептала Молли.

— Но это так. У них моя малышка.

— Она и моя малышка тоже. Я не верила тебе раньше. Мне нужно было верить тебе, — произнесла Молли и тяжело вздохнула.

— Верить чему?

— Тому, что ты имеешь дело с чем-то дьявольским. Мне нужно было верить во все сумасшедшие истории, что ты мне рассказывал.

— Ты за последние несколько минут видела Варину Лебуф? — спросил я.

— Она выходила через парадную дверь, остановилась, положила мне руку на плечо и сказала: «Мне очень жаль». Думаешь, она в этом замешана?

— Я уже не знаю, как понимать Варину. Она в некотором смысле напоминает мне Ти Джоли. Мне хотелось бы верить в нее, но и моя вера небезгранична.

— Прости мне мои слова, но я ненавижу этих двух женщин, — сказала Молли.


Вверху, на сцене, три певицы, имитировавшие сестер Эндрюс, начали исполнять хором песню, которая по прошествии времени каким-то непостижимым образом превратила годы с 1941-го по 1945-й в золотой век из эры, стоившей жизни тридцати миллионам человек.

Мы с Клетом ждали снаружи на холоде, наблюдая, как полдюжины машин с мигалками поворачивают в парк с северного и южного входов и пробираются по направлению к нам среди дубов. На Клете не было плаща, и он начал дрожать. Я позвонил по мобильному в департамент шерифа округа Святой Марии и попросил их направить патрульную машину к плантации «Кру ду Суд».

— А что мы должны там обнаружить? — спросил меня помощник шерифа.

— У нас здесь в Новой Иберии убийство и двойное похищение, — сказал я, — узнайте, кто находится, а кто отсутствует в доме семьи Дюпре.

— А что эти Дюпре могут знать о похищении?

— Я не уверен. Именно поэтому я и прошу вашего содействия.

— Лучше бы вам об этом поговорить с шерифом.

— А где он?

— Охотится на уток на острове Пекан. Только вот я не могу дать вам его личный номер.

— А ничего, что этого требует служба? — спросил я.

Я не услышал ответа. Клет Персел вырвал телефон у меня из рук.

— Слушай сюда, ты, никчемный кусок дерьма, — прорычал он в трубку, — тащи свою задницу в «Кру ду Суд», стучись им в дверь и заглядывай в окна, заползи под этот чертов дом, если нужно. А потом позвони нам и скажи, что ты там обнаружил. А если нет, я лично засуну твой телефон тебе в задницу.

Клет закрыл телефон и вернул его мне. Он заметил мое выражение лица.

— Что?

— Незачем ссориться с этими парнями. Я думал, у меня уже наметился прогресс, — ответил я.

— С округом Святой Марии? Для этих недоумков прогресс — это принятие Декларации об эмансипации.

— Пригони свою машину. Пневмонию еще тут поймаешь.

— Ты едешь?

— Клет, дай мне минуту.

Он посмотрел на часы.

— Приятель, мы должны действовать вместе. Не полагайся на местных. Мы — парни с личным интересом. Берем Пьера Дюпре и везем его на болото Хендерсона.

Его руки покрылись гусиной кожей, он неуклюже перепрыгивал с ноги на ногу, но это было не от холода. Его глаза расширились, дыхание пахло кислотой, он разминал шею и покачивал туловищем из стороны в сторону, плечи словно стали еще шире. Я ненароком коснулся его спины и почувствовал жар его кожи сквозь пиджак.

Одна из карет «Скорой помощи» остановилась около заднего входа в здание Фестиваля сахарного тростника, из нее вышли два санитара и достали каталку. Три патрульных автомобиля припарковались за «Скорой помощью», свет их мигалок отражался от зданий и дубов. Я поискал глазами Хелен Суле, но не нашел. Спустя мгновение у меня в кармане завибрировал мобильный. К моему удивлению, это был тот самый помощник шерифа, которому только что угрожал Клет.

— Робишо? — сказал он.

— Говори, — ответил я.

— Я послал человека проверить местечко Дюпре. Дом пуст, свет горит только на крыльце. Мой человек обошел дом по кругу, в нем никого нет.

— Ты уверен?

— Ты что, не слышал, что я только что сказал?

— Одна из жертв похищения моя дочь. Если я ее не верну, я найду тебя, — проговорил я и, закрыв телефон, посмотрел на Клета. — Это округ Святой Марии. В доме на «Кру ду Суд» никого нет.

— Не верю, — бросил он.

— Потому что не хочешь, — сказал я.

— Нет, я тщательно изучил дом. Там охранник стоял позади, около беседки. Я оторвал от него взгляд буквально на две секунды, и он исчез, то есть реально растворился в воздухе. Он никак не мог зайти внутрь дома или обойти его, я бы его заметил. Он и на три метра не отходил от этой беседки.

— К чему ты клонишь?

— Где-то рядом с беседкой должен быть какой-то вход в подземные помещения. Никогда не слышал никаких историй о тоннелях или подвалах в этом поместье?

— Нет. Но особняку более ста пятидесяти лет. Кто знает, что там под ним.

— Я еду туда. Ты со мной?

Я знал, что произойдет, если я останусь у здания Фестиваля сахарного тростника. Мне придется взять на себя командование на месте преступления, дождаться коронера, координировать действия с Хелен, следить за тем, чтобы все улики были помечены и изъяты, чтобы никто не проник на место преступления и чтобы тело забрали и перевезли в «Иберия Дженерал». Затем мне придется отправить кого-то, а может, и самого себя, сообщить тяжелые новости семье Джули. В это время кто-нибудь обязательно разболтает, что в здании была убита женщина, и моей следующей проблемой станет контроль толпы. И все это время моя дочь находилась бы в руках людей с милосердием гиены.

Помощник шерифа вышел из патрульного автомобиля, держа в руках видеокамеру и стабилизатор изображения.

— Я нашел их на въезде в парк, Дэйв. Их уже переехали машиной. Это как-нибудь связано с похищением Алафер?

— Отдай их технарям. Нужно проверить на предмет отпечатков пальцев, — сказал я. Клет уже направлялся к своему «кадди». — Подожди меня! — крикнул я.


Мы покинули парк, и у меня было такое ощущение, что вместе с ним я покидал свою карьеру в правоохранительных органах. Но приходит возраст, когда понимаешь и принимаешь, что ничто в этой жизни не навсегда, даже зимняя стужа, хотя сперва казалось, что она определяет всю твою жизнь. Я начал набирать мобильный Молли, чтобы сказать ей, где нахожусь.

— Никому не говори, куда мы направляемся, Дэйв, — посоветовал Клет.

— Но в этом нет никакого смысла.

— Если в местечке Дюпре действительно никого нет, если я ошибаюсь, мы сразу же вернемся обратно. Но если к нам в руки попадет Пьер, Алексис или их наемники, мы можем получить нужную нам информацию. Нам нельзя облажаться, партнер. Правила писаны для тех, кто хочет утром с улыбкой смотреть в свое отражение в зеркале. Они не для тех, кто хочет спасти жизнь своих детей.

Клет включил отопление, но все равно его бил озноб. Я снял свой плащ и накинул ему на плечи.

— Что это ты делаешь? — недовольно вскинулся он.

— У меня теплая вельветовая рубашка, — объяснил я, — плащ мне не нужен.

— Мне не холодно. Просто иногда дает о себе знать старая малярия.

— Тебе бы к врачу, дружище.

Клет кашлянул всей грудью и притворился, будто просто поперхнулся.

— Должен тебе кое-что сказать, приятель. Я понимаю, что подвел тебя. Из-за меня ты прикрывал Гретхен и нажил себе кучу неприятностей с Хелен.

— С Хелен у меня всегда одни неприятности.

— Когда все это закончится, отправимся все вместе в Ки-Уэст. Все за мой счет. Будем ловить марлинов в голубой воде, набивать холодильник горбылями и нырять за лобстерами с рифа «Седьмая миля».

— Так и поступим, дружище, — кивнул я.

Он смотрел прямо перед собой, мягкий зеленый свет приборной панели освещал его лицо, и в этом свете его глаза казались пустыми.

— У меня отвратительное чувство, — продолжил он, — нутром чую, что это конец. Как будто всю свою жизнь я занимался никому не нужным дерьмом и не сделал ничего стоящего.

— Не говори так.

— Гретхен же всю жизнь платит за мои ошибки. Если ты крадешь детство у маленькой девочки, ты никогда не сможешь вернуть ей его обратно.

— Ты годами пытался поступить правильно. Не вини себя, Клет.

— У меня «Калашников» в багажнике.

— Да ну?

— Модифицированный, но его не отследить. Что бы там ни произошло, сегодня последний день жизни тех паскуд, что убили Джули.

— Ты знаешь, что я не могу тебе позволить сделать это.

— Но ты знаешь, что я прав. И не притворяйся, что это не так.

Я смотрел прямо перед собой. Мы неслись по двухполоске в сторону Женеаретта, канал цепочкой струился в тумане, словно пытаясь догнать луну, будущие стейки на полях задумчиво жевали траву и сбивались в кучи под дубами. Я ждал, что Клет скажет что-то еще, но он молчал. Вместо этого он настроил радио на станцию одного университета в Лафайетте. Диджей поставил «Потускневшую любовь» Боба Виллса. Я уставился на радио, затем перевел взгляд на Клета.

— Ты сказал, что Гретхен насвистывала «Техасскую розу» той ночью, когда ты видел, как она пришила Бикса Голайтли?

— Ты умеешь подбирать слова.

— Но зачем девчонке из Майами насвистывать вестерн-мелодию, написанную семьдесят лет назад?

— Я ее спрашивал. Она сказала, что слышала ее по радио и она просто прилипла к ней, — ответил он, не отводя глаз от дороги.

— Она слышала ее по радио в машине в Алджирсе?

— Вроде да.

— И не она прикончила Вейлона Граймза?

— Нет.

— А песня в машине играла неподалеку от логова Граймза?

Клет посмотрел на меня.

— Не уверен. Я не спрашивал.

— Варина Лебуф тащится от вестерн-арта, музыки и одежды. Она коллекционирует индейские артефакты с юго-запада.

— Ты думаешь, это она выполнила заказ на Граймза? И, может быть, на Фрэнки Джи на автобусной станции в Бэтон Руж?

— Я не знаю. В этом деле я с самого начала словно слепой котенок.

— В этом ты не одинок, — кивнул Клет.

Дорога дугой ушла влево, в тень деревьев, и он включил дальний свет.

— Да не может быть, — выдохнул он.

— Остановись, — сказал я.

— А ты что думал, что я ее перееду, что ли?

— Неплохая, кстати, мысль, — заметил я.

У припаркованного на обочине кабриолета «Сааб», присевшего рамой на спустившее заднее колесо, стояла Варина Лебуф, освещенная фарами нашего автомобиля. За ней, в окружении зарослей хурмы и черных дубов, просматривалось кладбище, заполненное белыми крестами и постаментами, большая часть их накренилась под неестественным углом, утопая в мягкости мха, лишайника и мокрой почвы, которой редко касались солнечные лучи.

Я вышел из машины с пассажирской стороны. Фары светили Варине прямо в глаза, и я видел, что она с трудом различает меня.

— М-да, не везет же тебе с шинами, — сказал я.

— Да, и я уже говорила, почему. Мой бывший муж постарался лишить меня последней копейки, — ответила Варина.

— Подвезти?

— Нет, я как раз собиралась звонить в страховую компанию, — ответила она.

— Здесь этот сервис не просто ужасный, его попросту нет, — ответил я, — ты направляешься в «Кру ду Суд»?

— Нет, не направляюсь. Хотя тебя это и не касается, я должна была встретиться с друзьями в «Желтой чашке» за ужином. Я хотела все отменить, но не смогла до них дозвониться.

— Садись в машину, — сказал я.

— Мне не нравится то, как ты обращался со мной, Дэйв.

— Садись вперед, Варина, — добавил Клет, — Дэйв может поехать сзади. Думаю, пришло самое время для перемирия.

Пока я перебирался назад, а Варина разместилась рядом с водительским сиденьем, Персел вышел из «кадди», снял мой плащ с плеч и бросил его мне.

— Он тебе нужен, — сказал я.

— У меня в багажнике есть одеяло, — ответил он.


Клет открыл багажник, спрятав салон от взгляда любого, кто попытался бы заглянуть в него через заднее стекло. Он прикрепил охотничий нож повыше лодыжки на левой икре и закрыл его штаниной. Затем достал одеяло из багажника, накинул себе на плечи, вынул «АК-47» с пистолетным прикладом, взял его в левую руку и прикрыл одеялом. Когда он вернулся на свое место, он поплотнее запахнул одеяло, посмотрел Варине в лицо и улыбнулся:

— Мы собираемся побеседовать с Пьером. Не хочешь нам подсобить? — спросил он.

— Нет, — отрезала она, глядя пустым взглядом через лобовое стекло.

— Отчего же? — спросил мой друг.

— Потому что я не знаю, где он, да и плевать я на него хотела.

— Как ты думаешь, Пьер способен похитить или причинить боль нашим дочерям? — продолжил допрос Клет.

— Он больной на всю голову, если ты это хочешь слышать.

— А как насчет его деда? Он тоже больной на всю голову? — настаивал Клет.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Потому что ты с ними жила. Ты назвала бы Алексиса Дюпре садистом? — снова спросил Клет.

— Клет, я очень устала, — проговорила Варина, — и мне жаль, что все так получилось. Хотела бы я никогда не встречать семейку Дюпре. Мне больше нечего сказать.

Клет снял машину с нейтралки и тронулся с места.

— Ты неповторимая женщина, — сказал он.

Варина неуверенно взглянула на него сбоку, в то время «кадди» медленно покинул обочину и уверенно схватился шинами за асфальт.


Мы проехали плантацию «Элис» и оказались в туннеле из огромных черных дубов, аркой склонившихся над дорогой, затем остался позади очередной довоенный особняк с греческими колоннами. Мы прогромыхали по разводному мосту, миновали целый поселок из ржавеющих домов на колесах и въехали в деревню под названием Женеаретт, штат Луизиана, где примерно треть жителей едва-едва сводили концы с концами далеко за чертой бедности.

— Тебе нравится здесь жить, Варина? — спросил Клет.

— Я ненавижу это место, — ответила она.

— Где тебя высадить?

— Сейчас все равно все закрыто, — ответила она, — в восемь вечера весь город превращается в мавзолей. Думаю, даже если «Боинг 747» упадет на него, никто даже не заметит.

— У нас нет времени везти тебя в «Желтую чашку», — сообщил он.

— Тогда я поеду с вами к Пьеру и позаимствую у него одну из машин.

— Как хочешь, — согласился Клет. — Скажи-ка, у Пьера в его берлоге есть подвал?

— Есть какой-то отстойник, но там всегда вода. А что?

— Просто так, — ответил Персел, — всегда было интересно, каково жить в подобном месте. Мужик, которому оно принадлежало в восемнадцатом веке, был деловым партнером того чувака, что основал тюрьму «Ангола». Около двух тысяч заключенных умерли за тот период, что он сдавал их в аренду как рабов. Такая история просто заставляет меня гордиться тем, что я американец.

— Да, я про это знаю, — сказала она, — но я немного устала от чувства вины за то, чего я не делала. Думаю, каждый сам в ответе за то, как складывается его судьба.

— Хотелось бы и мне иметь такую ясность ума, — проговорил Клет. — У тебя все по полочкам, не так ли, Варина?

Я видел, как покраснела ее шея. Словно читая мои мысли, она повернулась и посмотрела на меня.

— А ты что, так и будешь там сидеть? — спросила она раздраженно.

— Прошу прощения?

— Если ты хоть на йоту джентльмен, может, скажешь своему жирному приятелю, чтобы он наконец заткнулся?

Не знаю, какое словосочетание могло лучше других описать поведение Варины — ощущение своего полного права и исключительности, надменность или нарциссизм. Она была продуктом того же самого сюрреалистичного образа мысли, что и многие женщины классом выше среднего в южном обществе многие годы назад. Их эгоцентризм и полный отрыв от реальности были настолько вопиющими, что часто ловишь себя на мысли, что проблема скорее в тебе, нежели в избалованных душках, считающих, будто солнце всходит и заходит лишь для того, чтобы они подвели свои глазки. Но Варина выросла не в этой среде. Ее отец был родом из закаленных солнцем и тяжелым трудом округов северной Луизианы, он знал мир пота, хлопкового яда и свиданок с чернокожими девчонками, которых против их воли с полей тащили прямо в амбар. Быть может, именно эти противоречия и были источником той тайны, что жила в ее глазах и витала у нее на губах. Большинство мужчин желают быть обольщенными и обманутыми, и никто не мог сделать этого лучше, чем Варина. Чем бы все это ни закончилось, я был уверен, что она останется соблазнительной, чарующей, прекрасной и неизведанной до самого конца.

Я не ответил на ее вопрос, и она снова раздраженно вгляделась в дорогу через лобовое стекло, затем бросила взгляд на проплывающий мимо пейзаж. Она снова казалась бледной и отстраненной, и я подумал, что, говоря о том, что каждый виновен в своей участи, она имела в виду скорее себя, нежели кого-то еще.

Мы проехали через весь город в дальний его конец в окружении подернутых заморозками газонов и темных домов в свете луны, освещающей замерзшие тростниковые поля, голые после уборки урожая, то там, то здесь отмеченные выбритыми лужайками и поваленным тростником. На подъезде к «Кру ду Суд» Клет включил поворотник, мы повернули на подъездную аллею и проехали сквозь открытые ворота. Я видел, как мигающий задний поворотник отражается бликами от каменных колонн на въезде и тонет в глубокой зелени кустов камелии, растущих вдоль аллеи, словно предупреждая нас о том, что ждет впереди.

За исключением фонаря на крыльце, дом был погружен в темноту.

— Остановись у заднего входа, — нарушила тишину Варина.

— Зачем? — спросил Клет.

— Пьер всегда оставляет ключ на косяке над дверью. Я возьму одну из его машин.

Я почувствовал, как мой мобильник вибрирует о бедро. Я открыл его и посмотрел на определившийся номер. Клет проехал мимо дома и остановился на краю бетонной парковочной площадки, уставившись фарами сквозь темноту на поверхность канала, где покачивался одномоторный самолет-амфибия. Звонила Катин Сегура, детектив нашего участка, избитая и изнасилованная Джессе Лебуфом.

— Я солгала тебе, Дэйв, — сказала она.

## Глава 32


Клет вышел из автомобиля, оставив одеяло на водительском сиденье.

— В чем ты мне солгала? — прошептал я в телефонную трубку.

— Я сообщила тебе, что Джессе Лебуф, когда умирал в моей ванной, что-то сказал, — ответила Катин, — но я не поняла ни слова, поскольку не знаю французского языка.

— Так ты его знаешь?

— Нет, ни слова. Но я записала, как примерно звучали его слова.

— Почему же ты мне об этом не сказала раньше?

Тем временем Варина тоже вышла из машины и направилась в сторону Клета. Он стоял, облокотившись на приоткрытую водительскую дверь. Его лицо в порывах ветра было холодным и бесстрастным, как голубовато-белый надувной шар.

— Ты еще там? — спросила Катин.

— Да, да, говори, — ответил я, отходя от машины.

— Я думала, что слова Лебуфа могли выдать стрелка. Я не хотела сдавать человека, спасшего мою жизнь.

— Не беспокойся об этом. Так что это за слова?

— Jam, топ, tea, orange.

— Повтори еще раз.

Она медленно повторила. Хотя она и записала слова лишь фонетически, если мое восприятие меня не обманывало, она не так уж и ошиблась. Скорее всего, Джессе прошептал напоследок: «J’aime топ ‘tit ange».

— Что означают эти слова, Дэйв?

— «Я люблю своего маленького ангела», — ответил я.

Луна вынырнула из-за облаков, и внезапно газон заполонили тени, которых не было там еще несколько секунд назад. Трава была покрыта одеялом из листвы черных дубов, каждый листик был сухим, хрустящим, обрамленным серебром и напоминал маленький кораблик. Я оторвал трубку телефона от уха и посмотрел на Варину.

— Quit’apres faire, ‘tit ange? — сказал я по-французски.

— Что ты сказал? — переспросила она удивленно.

— Я сказал: «Как ты поживаешь?», или «Чем занимаешься, маленький ангел?». Разве ты не говоришь по-французски, Варина? Ты не научилась ему от своего отца? Или не изучала его в государственном университете Луизианы?

— Так ты думаешь, что все разгадал, не так ли? — спросила она холодно.

Я снова прижал телефон к уху и спустя мгновение почувствовал дуло пистолета, уткнувшееся мне в затылок.

— Не шевелись, — приказал голос мужчины, держащего пистолет. Он взял у меня из руки телефон и закрыл его. Его густые волосы были густо напомажены и зачесаны прямо назад. На его носу красовалась фиолетовая горбинка, а глаза были широко посажены и разнонаправлены, как будто у него было две оптических системы вместо одной.

Он был не один. Еще четверо вышли из теней, все вооружены, у одного в руках электрошокер. Один из них был тем самым мясистым увальнем, мы видели его раньше в компании человека, глаза которого были словно вырезаны из бумаги и неровно приклеены к его лицу.

Мужчина с электрошокером вытащил тридцать восьмой Клета из кобуры и бросил его в стену из бамбука, обрамлявшую подъездную аллею. Затем он толкнул Клета на «кадди», заставив лечь на капот, и приказал ему раздвинуть ноги.

— У него пистолет на правой лодыжке, — сказала Варина.

— Уж она-то знает, где у меня что. Ух уж вставил я ей как-то, — прошипел Клет, — по пьяни, разумеется.

— Вы с Дэйвом сами во всем виноваты, сказала Варина, и вы глупцы, если думаете, что кому-то есть до этого дело.

Мужчина с электрошокером пробежался свободной рукой у Клета под мышками и похлопал по бокам. Затем проверил его пах, внутреннюю сторону бедер, задрал его правую штанину и отстегнул автоматику двадцать пятого калибра.

— Еще раз погладишь мой член, и я сломаю тебе нос, с электрошокером или без, — сообщил Клет.

Мужчина выпрямился и улыбнулся:

— Ты не в моем вкусе, — бросил он.

Мужчина с напомаженными волосами раздавил ногой мой мобильник, вытащил мой сорок пятый калибр из подплечной кобуры, приказав мне упереться руками в машину и раздвинуть ноги.

— Я чист, — сказал я.

— Я тебе верю. Но ты знаешь процедуру. Мы тут все профессионалы, приятель. Не усложняй себе жизнь, ответил он.

Его дыхание заставило меня поморщиться, пока он быстро обыскивал меня.

— Что, не нравятся тебе креветки с чесноком и томатным соусом? Мне тоже. Напомни мне больше в этом месте ничего не есть, — добавил он.

— Где моя дочь? — спросил я у Варины.

— Этого я не контролирую, — ответила она.

— Не ври мне.

— Дэйв, неужели ты думаешь, что сможешь что-то изменить? — спросила она. — На кону стоят миллиарды долларов, а ты со своим другом-носорогом, который только членом и умеет думать, вдруг появляетесь и портите всем жизнь. Я пыталась предупредить тебя, но нет, ты меня не послушал.

— Да, хорошо, не самые мы умные чуваки, так как ни Клет, ни я так и не поняли, с чем мы имеем дело. Моя дочь жива?

— Может быть. Но я вниз еще не спускалась, так что точно не знаю, — ответила Варина.

— Вниз?

— Вы сами спросили меня об этом. Все это ваша вина. Опять же, мне жаль вас и ваших дочерей, — сказала она.

— Думаешь, что можешь заставить нас просто исчезнуть? — спросил я. — Что никто не узнает, что мы были здесь?

— Ты хоть знаешь, сколько заключенных похоронено в этом дворе? — продолжила Варина. — Ты что, видишь их памятники? Или, быть может, ты в новостях когда-нибудь читал об их смерти?

— Но эти люди умерли больше сотни лет назад.

— А как насчет тех одиннадцати, что погибли при выбросе нефти? Или всех тех солдат, разорванных на куски на растяжках, чтобы у людей был дешевый газ? Много видишь разборок на эту тему по национальному телевидению? — спросила она.

Краем глаза я заметил, как из теней вышла высокая, прямая фигура. Человек был одет в бархатный пиджак, тирольскую шляпу и безупречную белую рубашку.

— Добро пожаловать, наши эгалитарные герои, — произнес Алексис Дюпре, — надеюсь, вечер вам понравится. Мистер Робишо, не желаете ли поболтать со своей маленькой подружкой Ти Джоли? Я знаю, что она будет рада встрече с вами. Как и ваша дочь.

— Заканчивайте с этим, — сказала Варина и поежилась, — мне холодно.

Человек с напомаженными волосами вложил дуло пистолета мне в ухо. Вдали я слышал, как товарный состав продувает пневматику, и мне показалось, что я чувствую, как земля подрагивает от веса состава. Как оказалось, я чувствовал нечто совсем иное. Участок газона размером метра три на четыре поднимался прямо передо мной у беседки, словно дверь в подземное королевство, не являвшаяся даже Данте в самых смелых его фантазиях.


Подземная часть плантации была полностью перестроена. Высокие потолки покоились на мощных дубовых стропилах, полы были выложены венецианской мозаикой и покрыты коврами средиземноморских расцветок. Стены при этом напоминали что угодно, но только не то, чем служили. Они были сплошь увешаны плазменными панелями, демонстрирующими тропические закаты и пляжи с растущими тут и там пальмами и волны, мягко накатывающие на песок, такой белый, словно это был сахар. В главном зале стояли традиционные кожаные кресла бордового цвета и стеклянный столик. В задней части подземного строения виднелись и другие комнаты, некоторые с дверьми, некоторые без.

— Моя дочь где-то там? — спросил я.

— Возможно, — согласился Алексис. Как вам нравится наша визуальная аранжировка? Взгляните сюда, в боковую комнату. Вам, помнится, понравилась моя коллекция военных фотографий. Не желаете ли посмотреть кинофильмы ушедшего века?

Он толкнул дверь, за которой находилось нечто, похожее на кабинет. На двух стенах висели четыре отдельных экрана, демонстрирующих черно-белые записи немецких солдат, сжигающих деревню, пикировщиков, стирающих с лица земли какой-то город, еврейских магазинов, уничтожаемых в «хрустальную ночь», целых семей, появлявшихся из чрева товарных вагонов, детей с глазами, полными ужаса, гонимых, словно стая животных, через узкие коридоры из колючей проволоки в концентрационные лагеря.

— Люди знают, что мы здесь, — сообщил я.

— Нет, не знают, — сказал голос позади меня.

Пьер Дюпре вышел из задней комнаты, причесываясь на ходу.

— Наши друзья уже стучатся в дверь к вашей жене, — сказал он, — один из них выкрал ее мобильный телефон из сумочки, так что вы ей не звонили, мистер Робишо.

— Где Гретхен? — спросил Клет.

— Готовится, — ответил Дюпре.

— К чему?

— К экскурсии в Средние века. Мы собираемся узнать, как много вы знаете, мистер Персел, а также имена людей, получивших от вас информацию, которая, как мы все знаем, вас никоим образом не касается. Поверьте мне, когда все это закончится, вы будете умолять нас снять ваши показания.

— Не тяни, Пьер, — попросила Варина.

— Облегчу вам жизнь. Что вы хотите знать? — спросил Клет.

— Где твои документы? Кому ты рассказал? — продолжил допрос Пьер.

— Рассказал что?

— К сожалению, именно этой реакции от вас мы и ждали, заметил Пьер. Не исключено даже, что вы говорите правду. Но нам необходимо убедиться в этом, а это плохие новости для Гретхен и Алафер.

— Ты все равно планируешь их убить, сучий потрох, — проскрежетал зубами Клет.

— Вовсе необязательно. Для Ти Джоли все не так уж и плохо обернулось. Хотите ее увидеть? — спросил Пьер.

— Нет, не хотим, — ответил я.

— Странно, — сказал он, — я нашел тот мобильник, с которого она вам звонила. Я думал, вы весьма близки друг к другу. Ну ладно же, мистер Робишо. Просто скажете «привет!». Я вовсе не насмехаюсь над вами и не пытаюсь быть жестоким. Я думаю, что сейчас она весьма довольна жизнью. Ти Джоли поначалу была немного против аборта, но все это уже в прошлом.

— Ты заставил ее сделать аборт? — выдавил я.

— Я не заставлял ее ничего делать. Она хорошая девочка. А вы — неисправимый романтик, когда дело касается таких, как она.

— Где Гретхен и Алафер? — спросил Клет, направляясь к Пьеру.

Мужчина с разноцветными татуировками сделал шаг вперед из тени и коснулся электрошокером шеи Клета. Персел упал, как подкошенный, словно его по голове наотмашь ударили полицейской дубинкой. Я опустился на пол рядом с ним и положил его голову себе на колени. Его глаза закатились, из носа шла кровь.

Я посмотрел на мужчину с электрошокером. Он был поджарым, черноволосым и небритым, одетым в джинсы на подтяжках и короткую прямую рубашку. От него веяло лесом и холодом, он пах, как охотник. На его левом предплечье была большая татуировка кролика Баггса Банни, поедающего оранжевую морковку.

— Ты за это заплатишь, — прошептал я.

— Не виню тебя в том, что ты злишься, приятель, но я бы на твоем месте плыл бы по течению, — заметил он, — все еще может получиться. Я раньше тоже полицейский значок носил.

— Достаточно, Микки, — оборвал его Пьер.

Клет сел и рукавом вытер кровь с носа. У него слегка отвисла челюсть, он закрывал и открывал глаза. По шее растекался красный ожог, словно его ужалила медуза. Сверху донесся звук заведенного дизельного двигателя.

— Это грузовик, на котором увозят вашу машину, мистер Персел, — объяснил Алексис, — через пять минут ее здесь уже не будет. А к утру ваш автомобиль сожмут под прессом до размеров жестяной банки, да и вас ожидает та же участь.

Пьер подошел к двери в задней части подвала и положил руку на дверную ручку.

— Приведи их сюда, — приказал он, — я думаю, мистер Робишо заслужил право прочесть эту последнюю главу своей истории. Давайте, мистер Робишо, поговорите с ней. Посмотрим, что она расскажет вам о своей ситуации.

— С кем?

— С девушкой вашей мечты. А потом скажите мне, стоила ли она всего этого, — сказал он.

Пьер медленно толкнул дверь ладонью, приоткрыв комнату, стены которой представляли собой плазменные экраны от пола до потолка, показывающие сцены, снятые через окно теперь уже полуразрушенного строения на острове к юго-востоку от Чанделер. Даже шум волн на пляже и порывы ветра в пальмовых листьях наполняли комнату через стереосистему.

Ти Джоли Мелтон лежала на белом парчовом диване, одетая в синее вечернее платье и ожерелье из камней, похожих на брильянты и рубины, хотя я и сомневался, что они были настоящими. Ее голова покоилась на украшенной кисточками черной атласной подушке, а золотые завитушки в ее волосах все еще были яркими, словно лютики. Она улыбалась, словно узнав меня. На ее предплечьях виднелись подсохшие царапины, похожие на следы от уколов. Она повернулась на бок, чтобы лучше меня видеть, но не попыталась встать.

— Это вы? — спросила она.

— Это Дэйв Робишо, Ти Джоли, — сказал я.

— Да, я знаю, что это вы, мистер Дэйв. Я знала, что рано или поздно вы придете.

— Что они с тобой сделали, девочка?

— Они ничего не делали. Это все лекарства.

— Это героин.

— Я не смогла родить ребенка, у меня что-то не так внутри. Не злитесь на Пьера. И на меня тоже не злитесь. Ведь все будет в порядке, правда?

— Мы еще вернемся, дорогая, — сказал Пьер, — нам с мистером Робишо надо обсудить кое-какие дела, — он закрыл дверь и задвинул задвижку. — Она милая девочка.

— Ты превратил ее в наркоманку, — сказал я.

— Она сама кололась. Как и ее сестра, — ответил он. — Знаете, в чем ваша проблема, мистер Робишо? Вы не принимаете людей такими, какие они есть. Вас они интересуют только как абстракции. Реальность из крови и плоти вам не нравится. Это вы элитист, а не я.

Открылась дверь у подножия лестницы, ведущая вверх на улицу, и из нее показался мужчина с «АК-47» в руках.

— Это было спрятано между сиденьем и дверью кабриолета, — сказал он.

— У Персела было автоматическое оружие на переднем сиденье, и ты его не увидела? — спросил Пьер Варину.

— Значит, если у него ствол, это моя вина? — взвилась она.

— Этого я не говорил, — ответил он, — я просто пытаюсь понять, как он пронес в машину «АК-47» так, чтобы ты его не заметила. Думаю, вполне логичный вопрос.

— Я не знаю, как он там оказался. Он открывал багажник, чтобы достать одеяло. Может, оружие было там.

— Что за идиотская беседа, — прервал их перепалку Алексис, — вы прямо как тупой и еще тупее.

— Заткнись, ты, жалкий старый хрен, — зашипела Варина.

Я видел, как Клет смотрит на меня, свет в его глазах словно стал ярче. Я легко понял, что он пытался сказать одним лишь взглядом: разделяй и властвуй.

— Ламонт Вулси сдал вас с потрохами, — сказал я.

Варина, Пьер и Алексис разом повернулись и уставились на меня.

— Вулси боится, что ему крышка за убийство Озона Эдди Мутона и его подружки, — продолжил я.

— Кто такой Озон Эдди? — спросил Пьер, сдерживая самодовольный смешок.

— Я смотрю, ты не в курсе, — сказал я, — твой дружок Вулси сжег Озона Эдди и его подружку в багажнике автомобиля после того, как Клет размазал его морду по асфальту. Вулси не нравится перспектива в одиночку кукарекать петушком в «Анголе». Вот он и рассказал мне пару вещей о вашей организации. Его рассказ у меня на пленке, на случай, если вы захотите послушать. Весьма познавательно.

— Я с ним сегодня говорил, — перебил меня Пьер, — он рыбачит на Багамах и нисколько не напрягается, насколько я мог слышать.

Я решил действовать напролом.

— Вы сделали большие бабки на подделке произведений искусства и вбухали все в контору Варины по системам электронной безопасности и снабжение офшорных скважин. Вы уже должны были сотнями миллионами ворочать, если бы не обделались по полной.

Я видел замешательство в их глазах, сомнения, оттенок неопределенности и холодный расчет — отличительную черту всех манипуляторов.

— Кто-то должен был ответить за выброс нефти, — продолжил я, — и многие думали, что вся проблема в центраторах в стволе скважины. Только вот это неправда, не так ли? Ведь это электронная система предупреждения не сработала. А вот это уже по вашей части, не так ли?

— Покажи ему, — приказал Алексис.

— Показать мне что? — спросил я.

— Дэйв, я не хотела этого, — сказала Варина.

— Очень даже хотела, Варина. У этих отморозков не хватит ни мозгов, ни шарма, чтобы рулить подобными делами. Ты же всегда была на высоте. Мужчины тебя любили, восхищались тобой, а женщины всегда тебе завидовали. Ведь ты могла стать кем угодно, стоило только захотеть. Зачем тебе было связываться с подобным отрепьем?

— Покажи ему, — повторил Алексис Дюпре хриплым голосом, кровь отлила от его лица.

— Вы разозлили дедушку, — заметил Пьер, — а это нехорошо как для вашего друга, так и для Алафер и Гретхен, мистер Робишо. Видите ли, мой дедушка не признает никаких границ. У него аппетиты самого необычного вида.

Он открыл деревянную дверь, ведущую в зарешеченную камеру. Пол камеры был покрыт прорезиненной парусиной. В дальней части помещения на горизонтальных подпорках располагался саркофаг из литого железа, его массивная крышка на петлях была открыта и покоилась на стене. В нижней части саркофага располагались прорези, служившие, видимо, сливной системой. Внутренняя поверхность крышки была покрыта рядами шипов, по форме напоминавших сталактиты. Алафер и Гретхен сидели в углу, их запястья и лодыжки были связаны вместе проволокой за спиной, рты заклеены скотчем. Из раны на лбу Гретхен сочилась кровь. Я видел, как Алафер делает какие-то движения ртом, словно пытаясь ослабить липкую ленту на щеках.

— Ты трусливый мешок дерьма, — сказал я Пьеру.

— Может, вы человек и образованный, мистер Робишо, но, тем не менее, грубиян, — ответил он. Как говорит мой дедушка, низший класс можно отмыть от всего, кроме генов. Гретхен пойдет первой. Будет весьма неаппетитно, так что можете наблюдать, а можете закрыть глаза. Но уж поверьте, даже если вы не будете смотреть, вы все услышите. Итак, где запись признаний Ламонта, что вы сделали?

— В офисе Клета, — ответил я.

— Интересно, почему это я не верю ни единому вашему слову? Мистер Робишо, вы не понимаете одной простой вещи — нам сейчас нечего терять. Неужели вы думаете, что мы действительно планируем провести годы в судах, наблюдая, как у нас забирают последние центы? Или вы думаете, что мы продадим этот прекрасный исторический дом, чтобы оплачивать многолетние услуги адвокатов, и все из-за вас и вашего друга?

— Дюпре, тебе это с рук не сойдет, — прохрипел Клет. — Неужели ты думаешь, что Хелен Суле не поймет, где мы?

— Хочешь с ней поговорить? — спросил Пьер.

— Пьер, ты можешь наконец заткнуться? — раздраженно перебила мужа Варина. — Хотя бы один раз, пожалуйста, помолчи. Я приму обет безбрачия, если только ты примешь обет молчания.

— Боже мой, маленький папочкин ангел заговорил, — передразнил ее Пьер. — Если ты и ангел, то точно Люцифер в женском обличье. Подумай-ка, Варина, кто снова и снова приводил этих мужчин в нашу жизнь? Ты трахалась и записывала своих ухажеров на видео. Это все равно что ограбить банк и забыть свой паспорт в хранилище. Ах да, совсем запамятовал. Тебе и не нужно было ставить под удар нашу безопасность. Твой идиот-отец сделал все за тебя, когда сказал своим прислужникам, что нашей деятельностью заправляет его маленький ангел.

— Не говори так о моем отце, — сказала Варина глухо.

— Ты спросил, хочу ли я поговорить с Хелен Суле? — теперь настала моя очередь перебить их.

— Да я на этом просто настаиваю, — улыбнулся он, — может, хоть тогда ты поймешь, насколько глубоко ты зашел в своем самообмане и насколько ты в действительности ничтожен. Только вот я не уверен, сможешь ли ты пережить такой шок. Как думаешь?

— Что ты пытаешься сказать? — спросил я.

— Мистер Робишо, вы абсолютно необучаемый человек, — ответил он.

— Это вовсе необязательно, Пьер, — попыталась остановить мужа Варина.

— Хватит запугивать этого придурка, пускай немного повеселится, — предложил Алексис.

— Прости мне мои слова, Алексис, но как же я вас обоих ненавижу, — произнесла Варина, — когда все это закончится, я…

— Что? — перебил ее Алексис.

— Пока не знаю, ответила она, — посмотрим на это с другой точки зрения. Сколько тебе осталось жить? Подумай о том, как я будут стоять у твоей могилы с бокалом шампанского в руке. Представь, как я буду жить в этом доме. Твой внук некомпетентен, он о себе-то позаботиться толком не может, не говоря уже об управлении бизнесом. Как ты думаешь, сколько времени мне понадобится, чтобы прибрать к рукам все, чем ты сейчас владеешь?

— Я знал только одну похожую на тебя женщину в своей жизни, и это была Ильзе Кох,84 — бросил Алексис.

— Кто это? — спросила Варина.

— Это Бухенвальдская ведьма, глупая ты баба, — ответил старик.

— Так что ты там говорил насчет Хелен? — спросил я у Пьера.

Он вытащил из кармана пиджака пульт дистанционного управления и несколько раз нажал на одну из кнопок. На стене у входа располагались несколько плазменных панелей, большая часть показывала территорию вокруг дома, канал и двухполосное шоссе перед плантацией. Затем изображение на одной из них поменялось на сцену на кухне.

— То место, что вы сейчас видите, мистер Робишо, располагается прямо за спальней Ти Джоли, — начал объяснять Пьер, — а фигура, лежащая на полу, — это Хелен Суле. Она без сознания, и я сомневаюсь, чтобы она чувствовала боль. Я также сомневаюсь, чтобы она осознавала, где находится, а потому пусть то, что вы сейчас увидите, не слишком вас беспокоит.

— Что вы с ней сделали? — бросил я.

— Она находится под воздействием хлороформа, только и всего, — ответил он. Он достал из кармана небольшую рацию, нажал на кнопку и сказал в нее: — Засуньте ее внутрь, парни, — Пьер повернулся ко мне. — А теперь смотрите. Вам это должно понравиться, так как я подозреваю, что работать на нее было настоящей каторгой. Леди с Лесбоса сегодня заснет вечным сном.

Хелен, связанная по рукам и ногам, лежала на боку, и я не видел ее лица. Перед камерой появились двое мужчин, которые подняли ее, открыли дверцу рефрижератора глубокой заморозки и положили ее внутрь. Один из них заглянул в камеру и закрыл дверцу.

— Я бы дал ей минут пятнадцать, — продолжил Пьер. — Сколько вы рассказали ей о нас, мистер Робишо?

— Она никогда не верила тому, что я говорил о вас, — ответил я, — да и никто не поверит. Вы убиваете людей безо всякой на то причины.

— Уже поздно, — отметил Алексис, — начинай уже с девчонками, Микки. И давай побыстрее, я устал.

— Чур, моя Гретхен, — быстро сказал мясистый.

— Ах да, Гарольд, ведь она выбила тебе передние зубы, не так ли, — хохотнул Алексис, — она твоя.

— Послушайте, мужики, очевидно, что вы используете людей, работающих в системе, — встрял Клет, — а это как раз мы я и Дэйв. Может, можно еще что-нибудь придумать? Вы только взгляните в наши личные дела. Даже не знаю, скольких мы завалили. Не веришь мне, пробей по системе.

— Мистер Персел, вы пытаетесь продать никому не нужный товар, — оборвал моего друга старший Дюпре.

— Как Дэйв уже сказал, — ответил Клет, — что поимеешь с людей, в которых никто не верит?

— А как же шериф Суле? — спросил Алексис с оттенком удовольствия в голосе.

— Ей не повезло, что тут еще скажешь? — пожал плечами Клет.

— Я знавал таких, как вы, — заметил Алексис, — когда мы запирали их в душевых, то говорили им, что тех, кто докажет свою храбрость, ждет особая участь. Мы наблюдали за тем, как они грызли и душили друг друга, а через несколько минут забрасывали газовые капсулы через вентиляционные отверстия в крыше.

— Заткнись и закончи дело, — прервала его воспоминания Варина.

— А может, ты тоже примешь участие в развлекательном вечере? Вот была бы потеха, не правда ли? — предложил ей Алексис. — А знаешь, ведь Калигула поступал так со своими самыми дорогими гостями.

— Как?

— Да расслабься, я просто проверяю, не заснула ли ты, — ответил Алексис.

Толстяк и мужчина с напомаженными волосами надели резиновые сапоги и длинные резиновые перчатки. Толстяк нетерпеливо поглядывал на клетку, в углу которой Алафер и Гретхен лежали, связанные по рукам и ногам.

— Пьер? — сказал мужчина с напомаженными волосами.

— Что еще?

— У меня проблемка. Я на ужин креветок с чесноком перебрал и вот-вот наложу себе в штаны.

— Тогда иди в сортир, кретин, мы подождем.

— Спасибо, сэр.

Громила с напомаженными волосами, семеня и держась руками за живот, проследовал к туалету в задней части помещения.

— Не забудь дверь закрыть и включить вытяжку! — крикнул ему вслед мужчина с татуировкой Баггса Банни.

— Не смешно, Микки, — заметил Пьер.

— Простите, сэр.

И тут Клет Персел, казалось, открыл ту сторону своего характера, которую раньше никому не доводилось видеть.

— Дэйв, я просто не могу. Я думал, что справлюсь, но я не могу. Мне надо присесть.

— Мистер Персел, сохраните хоть толику достоинства, — сказал Пьер.

— Моя грудь. У меня в ней свинец засел. Мне кажется, он прямо рядом с моим сердцем. Мне нужен стул. Я не могу стоять, — отрывисто прошептал Клет, покрывшись испариной.

— Не слушай его, — прошипела Варина.

Клет захлебнулся кашлем и сплюнул кровь себе на ладонь.

— Если я не присяду, я покойник, — прошептал он.

— Дайте ему стул, — приказал Алексис.

— Не подходите к нему! Не верьте этому человеку! — взвизгнула Варина.

Клет покачнулся из стороны в сторону, оседая на бок, и грузно ударился о стену. Микки подхватил его и хлестнул по щеке.

— Эй, ты там, держись, — сказал он, — помни Вьетнам и будь же мужиком до конца.

Клет согнулся пополам, держась руками за бедра, словно его вот-вот вырвет.

— Дэйв, мне конец. Теперь ты сам по себе, дружище, прости, — выдавил он потухшим голосом.

Он упал на колено, рубашка на спине разошлась по шву, жировые складки на талии свесились через ремень, а огромные ягодицы распластались, словно у слона.

— Ничтожество, — произнес Алексис.

— Я на это не подписывался, — промычал Клет, качая головой.

— И это тот легендарный крутой коп из Нового Орлеана, что положил наших ребят в той перестрелке на канале? — презрительно спросил Микки. — Что за жалкое зрелище.

Левой рукой Клет резко задрал штанину и выхватил из ножен на икре охотничий нож.

— А как тебе такое зрелище, ублюдок? — прорычал он.

## Глава 33


Одной рукой Клет схватил мужчину с Баггсом Банни на руке за горло, а второй два раза вонзил ему нож в грудь по самую рукоять, не давая телу упасть, прикрываясь им, словно щитом.

— Дэйв! «Калашников»! крикнул он, но я уже и так ринулся к нему. Автомат, выкрашенный в зеленый цвет с черными полосами, был прислонен к стене у лестницы, его магазин, по форме напоминающий банан, тускло отсвечивал серым цветом, блестя серебром на стертых краях. Я бежал к лестнице и пытался в уме посчитать количество людей в комнате. Сколько же их там было?

Был жирный, который хотел лично раздавить Гретхен в «железной деве» за то, что она пересчитала ему зубы. Затем был громила с ожогами вокруг ушей и зачесанными наверх напомаженными волосами, плюс тот, кто нашел «АК-47» в кабриолете Клета и принес его сюда. Был еще один, что ударил Клета электрошокером, но тот уже пошел в расход и судорожно дрыгал ногами, лежа на полу, разинув рот в надежде вдохнуть кислород легкими, разорванными ножом Клета.

На кухне были двое, что опустили Хелен Суле в морозильник.

Сколько же еще их было на плантации, внутри и на поверхности? Я не мог вспомнить точно. Вооружен ли Пьер Дюпре? А Алексис? Или Варина?

Я не знал.

Я хотел бы точно описать то, что произошло в следующие несколько минут, но вряд ли мне это удастся. Бывают события в жизни, в которых так до конца и не удается разобраться. Ты можешь переживать их снова и снова в своих снах, но всегда словно смотришь на них сквозь разбитые линзы. Бывает, что в обычной жизни ты никогда не используешь бранных слов, но затем вспоминаешь, как выкрикивал ругательства одно за другим, безо всякого синтаксиса и порядка, не вкладывая в слова никакого смысла. Ты помнишь оружие в своей руке, но не помнишь, как наводишь его на цель, помнишь только с пустотой в сердце, что тебе было плевать, кто находится перед тобой, что ты, вероятно, стрелял бы в своего отца, брата или сына, если, не дай бог, они попали бы на мушку. И ты с удовлетворением осознаешь, что ты выжил, а другие умерли, и вспоминаешь, как враг распадается на кусочки в кровавом мареве перед твоими глазами.

Я помню, как передернул затвор «АК-47», молясь про себя, чтобы магазин оказался полным. Я помню, что нажал на спусковой крючок, как только патрон оказался в патроннике, и увидел, как человек в камуфляже схватился за живот и согнулся пополам, словно кто-то ударил его в солнечное сплетение в переполненном лифте. Я видел, как Клет бросил тело человека, которому наносил удары ножом, как он подобрал электрошокер и ударил током Пьера Дюпре, или попытался ударить, в этом я не мог быть уверен. Я увидел, как открылась дверь, ведущая на кухню, и как в дверном проеме на фоне висящих на стене кастрюль и сковородок на мгновение появилось мужское лицо. Я помню, как открыл по нему огонь, видел, как дверь захлопнулась, а пули медленно дырявили ее сквозь металлическую обшивку.

Я увидел, как жирдяй по имени Гарольд отпер дверь в камеру Гретхен и Алафер и скользнул внутрь. Видел, как из туалета вышел второй, переевший креветок с чесноком, ширинка была нараспашку, ремень расстегнут, в руке никелированный 357 калибр. Я поднял «АК-47» и выпустил в него две или три пули, наблюдая, как струя крови брызнула из его плеча и оросила дверной косяк. Он оперся рукой о стену, выпрямился и начал стрелять в меня, лихорадочно нажимая спусковой крючок. Я видел, как Клет отшатнулся, ударившись о стену, но не знал, ранен он или нет. Пьер свернулся на полу калачиком, дрожа всем телом, не то от страха, не то от электрошокера. Алексис Дюпре и Варина испарились.

Я прижался к полу за диваном, пытаясь подсчитать, сколько пуль я выпустил, но не смог. Плазменные экраны на стенах взрывались, тропические закаты, радужные волны с пальмовыми деревьями дождем из стекла и пластика осыпались на выложенный мозаикой пол.

Я попал в человека в туалете как минимум один раз, но он скрылся за стеной и, вероятно, быстро перезарядил свой пистолет, потому как снова рвался в бой.

Я видел, как Клет ползет на четвереньках по битому стеклу, сжав рукоять охотничьего ножа в правой ладони. Он добрался до дальней стены и осторожно приблизился к двери туалета, глядя на меня. По его губам я прочел: «Сейчас». Я приподнялся за диваном и отправил две пули в сторону туалета, в щепки разбив дверной косяк и превратив зеркало и унитаз в груду осколков. Человек с напомаженными волосами пригнулся за стеной, а Клет, забросив руку хуком за дверной косяк, вонзил нож ему в бедро, затем схватил его за галстук, резко потянув вниз, взял его в жесткий захват правой рукой за горло и, закрыв замок левой рукой, сломал ему шею.

Револьвер упал в унитаз, и Клет, достав и отряхнув его от воды, быстро обыскал тело в поисках патронов, двигаясь все более лихорадочно, выворачивая один карман за другим. Он что-то говорил мне, но пальба не прошла для меня бесследно — мои уши были словно заткнуты ватой, я не мог разобрать ни слова.

— Что? — прокричал я, едва слыша собственный голос.

Клет показал пальцем на барабан никелированного револьвера, затем поднял указательный палец и медленно сказал, чтобы я смог прочитать по губам: «Один сраный патрон». Один из шкафчиков в туалете был открыт, и я заметил, как Персел взял оттуда пластиковую бутылку и спрятал в карман брюк. Затем он вытер нож о полотенце и осторожно вышел из туалета, не сводя глаз с кухонной двери, где забаррикадировались как минимум двое. Мой слух начал понемногу возвращаться.

Мы совсем забыли о Пьере Дюпре. Он уже поднялся на ноги и пытался не потерять равновесие, держась за стул. Я понял, что недооценил его. Он не был напуган, лишь временно травмирован электрическим разрядом от шокера. В его волосах и на его плечах блестели осколки стекла, из правого уха текла кровь.

— Сдавайтесь, — сказал он, — дом под колпаком. Даже если вам удастся выбраться во двор, вы все равно покойники. Мы заключим сделку. Все еще может срастись для нас всех.

— Скажи жирдяю выйти из клетки, — приказал я.

— Эти люди обучены никогда не сдавать свое оружие, — ответил Пьер, — так же, как полицейские.

— Только они не полицейские, они наемные отморозки, — возразил я.

Клет подошел к нам, раскидывая мебель и оглядываясь на прошитую пулями дверь в кухню. Он ввел лезвие ножа между бедер Дюпре и поднял его лезвием вверх до его паха.

— Скажи своему ублюдку выкинуть ствол из клетки и выйти с поднятыми руками.

— Или вы меня кастрируете? — выдавил Пьер.

— Скорее разрежу напополам, — возразил Клет.

— Нет, вы этого не сделаете, мистер Персел. И знаете, почему? Вам не хватит храбрости. Вы лишь один из множества людей, что восхищаются героями из комиксов. Вы считаете, что храбрость подразумевает милосердие. Но все обстоит совсем наоборот. Храбрость означает забыть про милосердие, принять, что слабые хотят, чтобы ими управляли сильные, и что мир никогда не будет таким, каким его хотели бы видеть слабаки.

— Расскажешь себе об этом, когда будешь свои кишки на локоть наматывать, — бросил Клет.

— Ну так сделайте это. У меня была хорошая жизнь. Если не считать женитьбы на бабе, оказавшейся, вероятно, самой большой шлюхой в истории штата, мне особо не о чем сожалеть.

— Не стоит тебе употреблять такие слова, — проговорил Клет.

— Мне не стоит употреблять такие слова? Один человек уже распрощался с жизнью, двое других умирают, но мне не стоит использовать слово, которое абсолютно точно описывает самое лживое и лицемерное создание из всех, что мне доводилось знать? Сомневаюсь, чтобы кто-либо из вас понимал ту культуру, в которой вы живете. Варина была королевой карнавала на Марди Гра, ей рукоплескали и ее обожали сотни тысяч. А как насчет моего дедули? Он травил газом целые семьи, а над детьми ставил медицинские эксперименты. У него с Йозефом Менгеле85 была одна любовница на двоих. Но никто и никогда не поверит в ваши рассказы о нем. А даже если кто-то и поверит, его никогда не постигнет суровая кара. Он старый, милый старикан, и люди скажут вам: «О, мистер Робишо, все это было так давно».

Клет посмотрел на меня.

— Я думаю, что он, вероятно, прав. Пьера оставим в покое, а с остальными разберемся по ходу дела.

Сомневаюсь, чтобы Клет говорил искренне, но я решил не рисковать. К тому же у нас заканчивалось время — Хелен Суле уже, наверное, была на грани смерти от переохлаждения. Я ударил Пьера Дюпре в лицо прикладом «АК-47», его нижняя губа треснула надвое, затылком он ударился о стену и медленно сполз на пол.

— Дэйв, что ж ты его мне на десерт не оставил? — спросил Клет и пробежался по его карманам. — Он чист.

Отсутствие у Пьера Дюпре оружия нас не интересовало. Мы знали, что нам предстоит сделать выбор — достать Хелен Суле из глубокой заморозки или иметь дело с толстяком в клетке с Гретхен и Алафер.

— Разберись пока с той парочкой на кухне, а я побеседую с жирдяем, лады? — бросил Клет.

— У тебя только один выстрел.

— Но он об этом не знает.

— Если ты промахнешься, он убьет девочек.

— Так что ты предлагаешь?

— Прекратить треп и взяться за дело.

Мы крадучись пробрались вдоль стены до обычной двери, за которой находилась решетчатая дверь в клетку. Я осторожно приоткрыл дверь, достаточно, чтобы видеть, что происходит внутри. Толстяк не терял времени даром. Пока мы разбирались с Пьером Дюпре и тремя остальными, он положил Гретхен в саркофаг и приподнял его крышку над ней таким образом, чтобы она висела всем своим немалым весом шипами вниз прямо над телом дочери Клета и упала бы на нее, если бы что-то заставило его отпустить крышку или ослабить хватку. В правой руке он держал маленький черный пистолет с белой рукоятью. Он принял позу оптимального равновесия, чтобы поддерживать массивную крышку саркофага с минимальным усилием и напряжением для его левой руки и плеча, но его лицо уже выдавало усталость.

— Тебя зовут Гарольд? — спросил я.

— Да.

У него был маленький рот и подбородок с глубокой ямочкой, выдававшие в нем ирландца, а лицо было покрыто пигментными пятнами, как у человека с увеличенной и нездоровой печенью. Он снял пиджак, его подмышки выделялись темными пятнами пота.

— У Клета 357 калибр твоего приятеля, и он направлен прямо тебе в голову. Будь умницей, прислони крышку обратно к стене, — произнес я.

— Хрена с два, — ответил он, сейчас вы, два голубка, бросите свои стволы ко мне в клетку.

Я видел, как Гретхен приподняла голову из саркофага. Я видел, что ей удалось избавиться от липкой ленты, закрывавшей ей рот, и теперь она смотрела прямо в глаза Клета, не говоря ни слова.

— А ты знаешь, что она должна была тебя прикончить? — спросил Гарольд. — И я думаю, что именно это она и планировала сделать. Может, мы тебе жизнь спасли, чувак.

— Это неправда, — сказала Гретхен.

— Мы все про нее знаем, приятель, — заявил Гарольд, — она выполняла заказы для семьи Гамбино, а в перерывах трахалась с их парнями. В одной берлоге в Халандейле она за раз обслужила всю их бригаду.

Я осторожно надавил на решетчатую дверь, она была не заперта.

— Возьми пару подушек с дивана, — прошептал я Клету.

— Хватит там шептаться, бросайте свои стволы сюда, — крикнул Гарольд, — у меня сердце слабое, я не могу эту крышку вечно держать. Ну?

— Твои работодатели унесли ноги, — сказал я, — зачем брать все на себя? С нормальным адвокатом ты можешь отделаться легким испугом. Гарольд, «Ангола» — гиблое место. Поступай умно.

Он прикусил губу, затем покачал головой. Краем глаза я видел, как Клет снял с дивана две огромных кожаных подушки.

— Проблема в том, что ему мозгов не хватает, — сказала Гретхен, — так ведь, Гарольд? Но низкий коэффициент интеллекта — это не самая большая твоя проблема. Ты когда-нибудь видел «Хижину на сто первой улице» с Ли Марвином и Фрэнком Лавджоем? Ли Марвин играет агента-коммуниста, который работает под прикрытием в дешевой забегаловке в северном Лос-Анджелесе. Фрэнк Лавджой исполняет роль агента ФБР, который настигает его в последней сцене. На кухне Фрэнк наставляет на него ружье для подводной охоты, а Ли смотрит на ружье с открытым ртом, а сам одет в грязный замасленный передник. И Фрэнк говорит: «Знаешь, кто ты, кореш? Ты не только коммуняка, ты еще и засранец. Ведь ты же знаешь, что значит засранец?» Ли покачал головой. Он с головы до ног покрыт жиром и прочим кухонным дерьмом, так, что аж с экрана воняет. И тут Фрэнк продолжает: «Засранец — это тот, кто даже после душа остается грязным». И простреливает ему грудь из ружья. И в последнем кадре видно, как дрожит веревка от гарпуна подводного ружья, а вот это уже настоящий класс, потому что ты знаешь, что Ли корчится в предсмертных муках на полу, но камере до этого и дела нет.

— И с чего мне сдалась пара давно мертвых актеров? — спросил Гарольд.

— Потому что ты скоро к ним присоединишься, — ответила Гретхен.

Я поднял «АК-47», прислонил его к решетке, чтобы унять дрожь, и поймал голову Гарольда в перекрестье прицела. Клет уже расположился по правую сторону от меня, скрыв подушки за стеной.

— Последний шанс, Гарольд. Говорят, в аду очень жарко, даже зимой, — произнес я.

— Робишо, не корчи из себя крутого, — сказал он, — ты не ковбой, а потому иди ты в задницу со своими дешевыми понтами.

Мы должны были идеально рассчитать время. Если Клет замешкается хотя бы на секунду на входе в камеру, Гретхен умрет. Если я нажму на спусковой крючок на секунду раньше срока, Гретхен умрет. Если не попаду точно в цель, если выстрелом не отключу все моторные навыки Гарольда, Гретхен умрет.

— Давай, Дэйв. Сделай это, сейчас! — прошептал Клет.

Я старался плавно дышать через нос и контролировать свое сердцебиение, глаза щипало от пота. Я подтянул спусковой крючок и увидел, как глаза толстяка посмотрели прямо в мои, как на его лице отразился странный момент осознания всего происходящего, как будто он увидел, как вся его жизнь превратилась во вращающуюся в воздухе монетку с заранее предрешенным результатом: Гарольд уже сделал шаг в дверь, ведущую в другое измерение.

«АК-47» давно снискал себе большое уважение со стороны всех тех, кому довелось противостоять вооруженному им противнику. В отличие от ранних моделей «М-16», которые часто застревали, если не дострелять магазин до конца, «АК-47» стрелял плавно и обладал пробивающей мощью, почти в два раза превосходящей его американского коллегу, используя пули, весившие более чем в два раза больше боеприпасов для «М-16». В полуавтоматическом режиме и с близкого расстояния этот автомат был смертоносно точным. Я поймал лоб Гарольда в перекрестье прицела, прошептал Клету: «Один, два, три» и выпустил две пули одновременно с тем, как Клет ринулся в камеру. Отстрелянные гильзы медленно отскочили от решеток и полетели вниз.

Я никогда не видел, чтобы Клет двигался так быстро. Две пули разнесли Гарольду голову, оросив стену ее содержимым, но прежде чем тяжелая крышка саркофага упала на Гретхен, Клет бросил обе толстых кожаных подушки и поймал крышку за самую кромку.

Я осторожно снял пленку со рта Алафер и разрезал путы на ее запястьях и лодыжках карманным ножом.

— Ты нашел Джули Ардуан? — спросила она.

— Да, — сказал я, глядя через плечо сквозь решетки, не уверенный в том, видела ли она смерть Джули.

— Я не смогла остановить их, — сказала моя дочь, — я пыталась.

— Это не твоя вина, Алафер. Они планировали убить всех нас.

— Почему они так ненавидят нас? — спросила она.

— Потому что мы не такие, как они, — ответил я. — Ты видела Хелен Суле?

— Нет. Где она?

— Ее держат на кухне. Ты не знаешь, сколько человек может там прятаться?

— Нет, мы с Гретхен видели только толстого и еще одного, с маслянистыми волосами.

— Ты не знаешь, где еще может быть оружие? — снова спросил я.

— Нет, они завязали нам глаза после того, как схватили нас в парке. Я слышала голос Варины, но не видела ее. Пьер подходил к клетке и смотрел на нас, но не сказал ни слова.

— Что он делал?

— Смотрел на нас, как в зоопарке. Он улыбался, а за ним стоял Алексис Дюпре. Алексис сказал: «Привлекательные девушки. Как жаль, что им так скоро в печь».

— Оставайтесь с Гретхен здесь, — сказал я, хлопнул Клета по плечу и пальцем указал в сторону кухни: Сколько патронов ты зарядил в магазин? — спросил я.

— Все тридцать.

— Два парня там, за дверью, будут мертвы, стоит нам только переступить порог. Затем мы достаем Хелен из холодильника, забираем их оружие и поднимаемся на поверхность.

— А как насчет Ти Джоли?

— Всему свое время, — ответил я.

— Дэйв, я должен тебе кое-что сказать. Не знаю, может, я схожу с ума, но я слышал ту песню.

— Какую песню?

— Ту самую, о которой ты постоянно говорил. Песню этого, как его там, Джимми Клэнтона. «Просто сон»? Ведь так она называется?

— Клет, ты не слышал эту песню.

— Слышал, и не говори мне, что это не так. Я не верю во всякую мистическую ерунду, поэтому я не придумываю. Она зовет нас, Дэйв.

Меня уже не интересовал 1958 год или та эра, которая для меня была олицетворением всего замечательного, что было в том месте, где я вырос. Мы спасли наших дочерей и теперь должны были спасти Хелен Суле от одной из самых ужасных человеческих судеб — очнуться в полной темноте, покинутой всем человечеством, страдая от холода, который сложно себе представить.

Мы с Клетом осторожно прошли по битому стеклу коридора мимо спальни Ти Джоли и остановились перед выкрашенной в черный цвет металлической дверью, ведущей на кухню. Я заметил очертания чего-то продолговатого в кармане его брюк.

— Что ты достал из шкафчика в туалете? — спросил я.

— Ополаскиватель для рта, — ответил Клет.

Я посмотрел ему в глаза. Они были пустыми и бесстрастными.

— Я иду первым, — сообщил я, — ты готов?

Он поднял 357-й калибр.

— Поехали, — бросил он.

Я дернул дверь и ринулся в помещение, держа «АК-47» перед собой и водя стволом из стороны в сторону. Свет в комнате был столь ярким, что все предметы на полках, стенах и разделочном столе сияли чистотой. В комнате никого не было, в задней части кухни я увидел еще одну лестницу и тут же услышал грохот захлопываемой где-то сверху двери и тяжелую поступь человека, бегущего прямо над нами.

Я положил «АК-47» на разделочный стол и открыл холодильник. Облако холодного воздуха, словно кулак, ударило меня в лицо. Хелен лежала на дне в позе эмбриона, ее веки и волосы покрылись инеем, щеки посерели и покрылись морщинами, словно их коснулся раскаленный утюг, ногти посинели.

Мы с Клетом нагнулись в морозилку, продели под тело Хелен руки, подняли ее и положили на ковер перед раковиной. Клет нашел скатерть в шкафу и закутал Хелен. Ее веки казались тоньше рисовой бумаги, а ноздри были забиты замерзшей влагой. Ее тело начала бить дрожь настолько сильная, что я с трудом держал ее за запястья. Она посмотрела на меня, словно со дна глубокой скважины. Пока что мы не заметили никаких телефонов или телефонных розеток в подвале дома.

— Хелен, мы отвезем тебя в «Иберия Дженерал», — сказал я, — мы уже уложили четверых ублюдков. Сколько их еще здесь?

Она лишь качала головой, глядя мне в глаза.

— Прости, мы не добрались до тебя раньше, — продолжил я, — двое отморозков Пьера Дюпре собирались убить Гретхен Хоровитц и Алафер.

Рот Хелен открывался и закрывался, не издавая при этом ни звука.

— Я не слышу тебя, — сказал я.

А потом убрал волосы у нее с глаз и наклонился, поднеся ухо к ее рту. Ее волосы были холодными и жесткими, словно солома, а дыхание лишено малейшего тепла. Ее слова, словцо холодное желе, лились в мои уши.

— Это не Дюпре, — прошептала она, — они везде. Ты был прав с самого начала.

— Кто везде?

— Я не знаю. Мне кажется, что я умираю, Дэйв.

— Нет, ты выживешь, — ответил я.

Она прикрыла один глаз, словно подмигивая мне. Но я понял, что она не контролировала мышцы лица и глаз закрылся сам по себе.

Клет стоял рядом с нами, поглядывая на потолок. Над нами находилось не менее трех человек, и я подумал о том, чтобы разрядить оставшиеся в магазине патроны в пол под ними. Я снова попытался вспомнить, сколько выстрелов сделал. Магазин «АК-47» Клета представлял собой цельный блок из легкого металла, по форме напоминавший банан, и не имел смотровых прорезей. Я бы сказал, что сделал не менее десяти и не более пятнадцати выстрелов, но в любой ситуации, когда приходится стрелять быстро, ты почти всегда выпускаешь больше пуль, чем потом можешь вспомнить.

— У них только один план, дружище, — сказал Клет, — чтобы никто из нас отсюда не вышел.

Он подошел к лестнице, ведущей к первой двери, и жестом позвал меня с собой. Он посмотрел через мое плечо на Хелен, закутанную в скатерть по подбородок.

— Мы могли бы, конечно, попытаться пересидеть этих парней, но Хелен может так долго не протянуть, — заметил он.

— Тогда покажем им, чего мы стоим, ответил я.

— Дэйв, из этой передряги мы можем уже и не выбраться. И если так, давай продадим наши жизни подороже.

— За максимальную цену, — согласился я, — никаких скидок и распродаж.

— Вот это разговор, дружище! По коням?

— Что у тебя в кармане?

— Не помню. Но запомни, Пьер Дюпре — мой. Ты понял меня?

— Наша цель — заполучить их оружие, а личные счеты пускай идут в задницу.

Клет вытер рот рукой, посмотрел на меня и широко улыбнулся. На его зубах была кровь. Я сомневаюсь, чтобы он думал о своей смертной природе, а если это и приходило ему в голову, то в этих мыслях не было страха. Он смотрел на меня, а я смотрел на него, как когда-то давно, когда мы вместе патрулировали Бурбон-стрит больше трех десятков лет назад, одетые в синие униформы, в начищенных до блеска ботинках, под рев южной музыки из открытых дверей «Комнаты грез» Шарки Бонино.

— Я слышал этот чертов колесный пароход на канале, — сказал он.

— Его там нет, Клет. А если и есть, то не по нашу душу.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что близнецы Боббси из убойного отдела — это навсегда, — ответил я.

Клет Персел засунул в рот пластинку жевательной резинки, не отрывая глаз от моего лица, и улыбнулся от уха до уха.

— Нам плевать, что скажет люд, рок-н-ролл и там и тут, — произнес он, — это из песни «Дэнни и Джуниорс», величайшая строчка во всей истории музыки.

И он ринулся вверх по лестнице, прыгая через три ступеньки, едва не вырывая перила из стены своим весом.

## Глава 34


Клет был прав. Дюпре, Варина и их слуги хотели замуровать нас в подвале и забыть, что мы когда-то существовали. Кого они меньше всего ожидали увидеть в этот момент, так это возникшего из ниоткуда Клета Персела, словно паровоз на всех парах вломившегося в дверь, прыгнув в темноту, снеся со своего пути стол с фарфором и хрусталем и, посеяв панику и хаос в их стане, скрывшегося где-то у кабинета Алексиса Дюпре. Да и меня они тоже вряд ли ожидали увидеть, следующего скачками по пятам за Клетом, стреляющего навскидку в человека, который так неумно показал свой силуэт на фоне стеклянных дверей. Спрятавшись за диваном, я прицелился во второго громилу, который только что показался из кухни с сэндвичем в одной руке и полуавтоматикой в другой.

Первый упал спиной на двери. Я слышал, как что-то твердое с грохотом рухнуло на пол, и решил, что это его оружие, хотя не мог быть в этом уверен. Второй все еще представлял опасность. Он оставил дверь холодильника наполовину открытой, и я четко видел его на фоне света. Он был одет в облегающую футболку оливкового цвета и штаны с множеством карманов. Его руки были круглыми, как и его лицо и голова с коротко остриженными обесцвеченными волосами. Он выглядел как человек, ежедневно занимающийся спортом, но любящий слишком плотно поесть. Он выглядел так, как будто не имел в этом мире никаких забот, кроме того, когда и с кем ему удастся в следующий раз переспать. Я подозревал, что он правша, поскольку его координация нарушилась, как только он понял, что происходит вокруг него. Вместо того чтобы отбросить в сторону свой сэндвич, он попытался аккуратно положить его на стол, перекладывая полуавтоматику из левой руки в правую, как будто все часы в доме были готовы остановиться, пока он подгоняет ситуацию под себя.

— Положи ствол на землю, пухлик, — крикнул я, — и тогда, может быть, унесешь отсюда ноги.

Как и большинство людей, убивающих других за деньги, он, вероятно, уже давным-давно решил, что курьер смерти никогда не станет ее получателем. Громила поднял пистолет и направил его на меня, продолжая жевать. Он сделал несколько детский жест, который я уже видел раньше со стороны тех, кто проживал последние секунды на этой земле. Он вытянул левую руку перед собой, словно она могла спасти его от пуль, хотя и знал, что они вот-вот вырвутся из дула «АК-47». Я знаю, что выпустил в него не менее трех. Первая пуля оторвала ему пальцы на левой руке и пригвоздила их к его футболке, вторая попала ему в рот, а третья срикошетила в кухню, разбивая стекло и отскакивая от металлических поверхностей.

Я подполз к человеку, поймавшую пулю у стеклянных дверей, и перевернул его на спину. В руке он сжимал «Глок». Мне пришлось взять его за руку и разогнуть непослушные пальцы, сомкнувшиеся на рукояти и спусковом крючке. Я обыскал его карманы в поисках запасной обоймы или патронов, но ничего не нашел. Я пробрался на кухню и вытащил «Беретту» из рук человека, который умер с кашей из салата, креветок и хлеба на подбородке. В одном из многочисленных карманов его штанов я обнаружил запасную обойму с четырнадцатью патронами, напомнившую мне о временах до принятия федерального закона о контроле над автоматическим оружием.

Я слышал движение вверх по лестнице, уловил шаги на крыльце и в зарослях камелии под окном. Я нашел телефон, валявшийся на полу, но гудка не было. Судя по всему, Дюпре перерезали телефонный кабель. Я осторожно переместился к лестнице, ведущей в подвал. Я заглянул вниз и услышал чье-то дыхание, а затем увидел темную фигуру, поднимавшуюся по лестнице в моем направлении.

— Гретхен? — спросил я.

— Клет в порядке? — ответила она вопросом на вопрос.

— Он в порядке, — я передал ей «Глок», — у него, кажется, полная обойма, но лучше проверь. Где Алафер?

— С шерифом. Она нашла одеяла. Дверь наружу заперта. Мы слышали голоса во дворе. Это единственный выход.

— У меня «Беретта» с запасной обоймой, отдам ее Клету. Как там шериф Суле?

— Мне кажется, она в коме. Дом с шоссе просматривается?

— Сомневаюсь. Да у Дюпре все равно копы прикормленные.

— А что, если поджечь это место? — выдала Гретхен.

— Надо будет вытащить отсюда Ти Джоли и Хелен. Да и пожар может оказаться на руку Дюпре. Они могут попросту запереть нас. Гретхен, нам придется пробиваться с боем.

— А что будет, когда все это закончится?

— Что ты имеешь в виду?

— Я отправлюсь за решетку из-за Бикса Голайтли?

— Мне пока нечего тебе сказать, — я хотел сказать ей, что, быть может, пришло время прекратить думать только о себе. Но я рад, что так и не произнес этого.

— Хочу, чтобы ты понял одну вещь. Я прикончила Голайтли, и я рада, что сделала это, — сказала она, — если я не выберусь, я хочу, чтобы все знали, что я отправила его в мир иной не из-за денег. Я сделала это потому, что он изнасиловал шестилетнюю девочку в день ее рождения. Он горит в аду, где он никогда не сможет причинить боль другому ребенку, и я рада, что именно я отправила его на тот свет. Что скажешь?

— Я думаю, что Бикс получил по заслугам, малышка.

— Честно?

— Позаботься о Хелен и Ти Джоли. Когда вы с Алафер услышите пальбу, бегите вверх по лестнице к передней двери. Мы будем убивать всех, кто попадется нам на глаза, это ясно?

— Сколько у тебя патронов осталось для «АК-47»?

— Только те, что в магазине. А теперь мне пора найти Клета. Если ты выберешься, а мы с Перселом нет, доведи дело до конца. Дюпре не жильцы.

— А как насчет Варины? — спросила она.

— По-моему, одно ее имя звучит как ругательство.

— У вас не штат, а психбольница на открытом воздухе.

— Добро пожаловать, — только и ответил я.

Я ползком добрался до Клета и передал ему «Беретту» с запасной обоймой.

— Мне кажется, старик у себя в кабинете, — прошептал он, — я слышал, как кто-то там чем-то постукивал. Почему он просто не свалил?

— У него там его трофеи.

— Какие трофеи? — спросил Клет.

— Пряди волос его жертв. Он хранит их в своем дневнике.

Клет сжал платок в руке и удушливо кашлянул в него.

— У меня такое впечатление, что что-то острое двигается в моей груди, — с трудом выговорил он.


Хотелось бы мне сказать, что события, которые вот-вот должны были развернуться на канале — из тех, что дают нам хотя бы призрачную веру в справедливость на этом свете. Мне хотелось бы верить в то, что всякая человеческая трагедия имеет свое разрешение и что в мире можно восстановить порядок так же, как это происходит в пятом акте сценической драмы, призванной стать отражением нашей жизни. Мой личный опыт показывает, что это не так. История редко исправляет себя в естественном ходе вещей, и когда мы вершим свое правосудие, то тем самым увековечиваем зло тех, кто преступил закон, вдыхая новую жизнь в сторонников примера Каина.

Мне хотелось бы верить в то, что из человека можно изгнать инстинкты толпы или уничтожить их на генетическом уровне. Но в истории мира не было культуры, которая не воспевала бы своих воинов превыше своих же мистиков. Иногда, когда мой разум свободен от прочих мыслей, я пытаюсь вспомнить имена хотя бы пяти рабов из всей печальной истории человеческой несправедливости, чьи жизни мы восхваляли бы. Мне никогда это не удавалось.

Уильяма Фолкнера однажды спросили, что он думает о христианстве. Он ответил, что, по его мнению, это весьма неплохая религия, и быть может, нам всем стоит как-нибудь ее попробовать.

Были ли справедливы и обоснованы события, произошедшие на канале в ту ночь? Я так и не смог найти ответ на этот вопрос. В этой жизни умиротворение мне дает только признание того факта, что мы практически ничего не знаем о мире, а понимаем и того меньше. Фанатичный студент86 университета убивает эрцгерцога и начинает войну, унесшую жизни двадцати миллионов человек. Человек с винтовкой87 за пятнадцать долларов, доставленной по почте, стреляет с шестого этажа библиотеки, и навсегда меняет историю Америки. Бракованная инженерная система на буровой платформе убивает одиннадцать человек, загрязняет целую экосистему и практически уничтожает образ жизни миллионов. Если бы человек мог предотвратить любое из этих событий, с чего бы он начал? Альфа и омега этого вопроса поставят в тупик любого.

Клет Персел никогда не считал себя исторически значимой персоной. Я с ним в этом не согласен. Он был не только повесой и гулякой, он был одним из тех, что страдают за всех нас. Многие ортодоксальные иудеи верят в легенду о тринадцати праведниках. По их мнению, если бы не эти тринадцать мужчин, что несут на себе все бремя наших грехов, мир был бы гораздо хуже, чем он есть. Как и тринадцать праведников, Клет не был божественного происхождения. Он был сделан из крови, костей и сухожилий, как и все мы. В этом и фишка. Его храбрость и благородство были прямо пропорциональны его признанию своей смертной природы.

Злодеи боялись и ненавидели Клета Персела потому, что он был не такой, как они. Они боялись его, потому что знали, что для него принцип всегда превыше собственных интересов, боялись потому, что он с готовностью отдал бы жизнь за лучшего друга. Я думаю, Бену Джонсону88 Клет бы понравился, он бы смог его понять и наверняка сказал бы, что, как и его друг Уильям Шекспир, Клет был человеком не на век, а на века.


Согнувшись пополам и стараясь, чтобы меня не заметили в оконных проемах, я пробрался в кабинет. Высокая фигура стояла у стеклянных дверей в дальней части комнаты. Я поднял «АК-47» перед собой и встал у книжного шкафа, забитого какими-то справочниками в кожаных переплетах. Я слышал тяжелое дыхание Клета у себя за спиной. Он удушливо закашлялся в платок. Высокая фигура замерла и растворилась в тени.

— Большая часть ваших людей мертва, мистер Дюпре, — сказал я, — и именно вы сейчас можете остановить бойню. Сдавайтесь и предстаньте перед судом. Кто упрячет за решетку девяностотрехлетнего старика?

— Вы никогда не уйдете отсюда живым, мистер Робишо, — ответил Алексис. — И все ваши знания оборвутся здесь. Мои желания тут ни при чем: все жребии уже брошены людьми гораздо более влиятельными, чем мы с вами.

— Отстрели ему башку, — прошептал Клет.

Я недостаточно хорошо видел Дюпре в тени, чтобы стрелять. К тому же он, вероятно, был лучшим из возможных заложников, но при этом я хотел видеть, как его выведут на чистую воду как преступника, виновного в геноциде. Более того, я хотел раскрыть всех людей, помогавших ему создать это маленькое феодальное княжество там, где когда-то был тропический рай.

— Стреляй, Дэйв, — прошипел Персел у меня за спиной.

Я попытался отодвинуть Клета одной рукой, стараясь не отводить глаз от Дюпре, или, по крайней мере, от того места, где, как я думал, он стоял.

— Или придется это сделать мне, — продолжил Клет, хрипя в темноте.

Я оттолкнул Клета назад одной рукой и быстро прошел вдоль книжных шкафов, врезавшись во вращающееся кресло Дюпре и споткнувшись о натянутые телефонные и компьютерные кабели. Я поднял «АК-47» в тот момент, когда старик скользнул сквозь стеклянные двери, прижав свой дневник к груди. Его царственный профиль четко выделялся в свете звезд.

Я сделал один выстрел сквозь стекло и услышал, как пуля попала во что-то в беседке и со свистом растворилась в темноте.

— У нас был шанс одним махом отрезать голову змее, приятель, — произнес Клет, — зря ты меня так отодвинул.

— Мертвый, он нам ни к чему, — ответил я.

— Да ну? А что, если мы останемся здесь навсегда, а он останется жить? Об этом ты подумал?

Клет стоял по одну сторону от стеклянных дверей, я — по другую. Туман, накатывающий с поверхности болота, был белым и густым, покрывая прилив и самолет-амфибию, пришвартованный у дока Дюпре и покачивающийся на волнах.

— Я принял решение, которое я считал правильным, — сказал я и посмотрел на платок, скомканный в руке Клета.

— Как у тебя дела, партнер?

— На мгновение было так себе, но сейчас все в порядке.

— Клет, прикрой меня.

— Хочешь сказать, что не хочешь видеть меня на передовой?

— Так ты меня прикрываешь или нет?

Он мельком взглянул мне в лицо, затем посмотрел в темноту сквозь мох, замерзший в ветвях черных дубов, переведя взгляд на бамбук, постукивающий на ветру у сахарного завода вдалеке, освещенного, словно авианосец.

— Слышал? — спросил он.

— Слышал что?

— Колесный пароход. Я слышу его паровые двигатели. Я слышу, как колеса проворачиваются в воде.

В этот раз я решил не спорить.

— Клет, на это можно посмотреть и с другой стороны. Может быть, это наш второй шанс. Может быть, сейчас мы достанем некоторых из тех, что улизнули от нас в прошлый раз.

Он посмотрел мне в лицо и улыбнулся.

— У меня есть предложение.

— Какое? — спросил я.

— Давай просто сделаем это. Идем напролом. Полный газ, и кто не спрятался, я не виноват. На «раз, два, три», и пускай этот день запомнят как самую крутую кровавую баню в истории Байю-Тек.


Именно так мы и поступили. Мы тандемом прорвались сквозь стеклянные двери на веранду, я с ходу выстрелил в человека, стоявшего за кустом камелии, и видел, как часть его челюсти отделилась от головы в облаке кровавых брызг. Затем я подстрелил второго, он уронил свое оружие и, хромая, скрылся в темноте за беседкой, держась за бедро, как будто получил травму, играя в футбол, а не нулю из «АК-47». Краем глаза я заметил вспышки выстрелов в кустах камелии и азалии, из-за восстановленной хижины, где когда-то жили рабы, тоже кто-то стрелял. Мне даже показалось, что мимо меня мелькнула трассирующая пуля и потухла маленькой искоркой в тростниковом поле. Я стрелял, пока магазин «АК-47» не опустел, затем нагнулся над человеком, в которого попал минутой позже, взял обрез помпового ружья из его рук и обыскал карманы в поисках патронов. Он еще был жив, его глаза были яркими, словно отполированные коричневые мраморные шарики, его язык двигался там, где должна была быть его челюсть. Я не понимал, что он пытался сказать.

И тут я сделал нечто, что многие, возможно, сочли бы как минимум странным. Я сорвал с цепочки свой образок и вложил ему в руку. Я даже не знаю, понял ли он, что это, и придал ли этому какое-то значение, потому что я больше не смотрел в его сторону. Кто-то поднялся на борт самолета-амфибии и завел мотор. Я побежал к Клету. Он на дальней стороне беседки держал «Беретту» прямо перед собой на вытянутых руках, выпуская пулю за пулей в самолет, направляющийся к середине канала подальше от береговой линии.

— Пускай уходят, — крикнул я, — за гаражом еще один, я не смог его достать.

— Если кто-то то и сидит в этом самолете, то это Дюпре, — сказал он.

— Достанем их позже, — ответил я.

— Хрена с два, — проскрежетал зубами он и выпустил еще три пули, одна из которых попала в винт самолета. Затем досылатель его «Беретты» застрял в открытом состоянии на пустой обойме. Клет вытащил пустую обойму, вставил новую и дослал патрон в патронник.

— Клет, пусть самолет уходит, — сказал я.

Выбора у нас уже не было. Пилот, кем бы он ни был, дал полный газ, самолет на мгновение поднялся над поверхностью канала, пару раз подпрыгнул на волнах и снова опустился на поверхность, скрывшись в тумане за косой. Кто бы это ни был, они как минимум на некоторое время выбыли из игры.

Лицо Клета выглядело так, словно он умылся кипятком, его зеленые глаза стали огромными, словно мятные леденцы. Я выбросил гильзу из патронника двенадцатизарядного помпового ружья, которое я снял с умирающего человека, и загрузил патроны в магазин, пока позволяла пружина. Все происходило очень быстро. Я видел, как Гретхен и Алафер вышли из дома. Гретхен несла на плече Хелен Суле, а Алафер тащила за собой Ти Джоли Мелтон. Но это было не все — в доме разгорался пожар, пусть небольшой, языки пламени не больше свечей на торте в честь чьего-то дня рождения горели в темной комнате, но, тем не менее, это был пожар.

— А это кто еще сделал? — спросил Клет.

— Могу поспорить, что Гретхен, — сказал я.

— Ну и молодец, — одобрительно кивнул Клет.

— Но как насчет всех вещдоков? Компьютеры, архивы, автоответчики, мобильники?

И тут внимание Клета привлекло кое-что другое.

— По ту сторону оврага, — сказал он резко, — дверь в хижину рабов открыта. Хотя я мог поручиться, что она была закрыта еще минуту назад.

Я осмотрел задний двор. Ветер стих, и тени в траве замерли. Мужчина, стоявший за гаражом, похоже, исчез. В тишине я слышал собственное дыхание, пар вырывался у меня изо рта.

— Я проверю хижину, — бросил я, — там на мертвеце пальто, как раз твоего размера. Может, мы все-таки попадем сегодня домой, партнер.

— Эти отморозки так легко не сдадутся, — ответил Клет, стуча зубами, — да и расплатиться с ними мы еще не успели.

— Надень пальто. Пневмонию себе тут заработаешь.

— Ты хочешь, чтобы я снял пальто с дырками от пуль с мертвеца?

— Клет, просто сделай это. Не спорь. Хотя бы раз в жизни. У тебя что, кирпич вместо мозга?

— А что в этом плохого? Помогает мне без надобности не усложнять жизнь, — ответил Клет и криво ухмыльнулся.

— Об этом я и говорю. Ты безнадежен.

Из-за облаков показалась луна, и я разглядел улыбку на его лице.

— Посмотрим, что творится в хижине дяди Тома, — предложил он.

Мы с Клетом направились к каналу через газон, мимо каменной купальни для птиц, римских солнечных часов и засохшего пруда для рыбок, покрытого черной плесенью. Вода в канале поднялась выше коленец кипарисов, лопухов и камышей, растущих вдоль берега. На поверхности воды плавали желтые и красные листья, а каладии, посаженные кем-то вокруг дубов, напоминали мне цветы, которые я видел в окно больничной палаты на авеню Сент-Чарльз в Новом Орлеане.

Я слышал, как кто-то трещит электрическим стартером мотора самолета-амфибии. Мы спустились по засохшему руслу ручья и поднялись по противоположному склону, хрустя листьями и ветвями под ногами, вдыхая яркий, чистый воздух, пахнувший первым снегом. Листья покрывали землю столь плотным и толстым одеялом, что наши ноги вязли в нем, а звук хрустящей под подошвами наших ботинок листвы напомнил мне об осенней охоте на белок с моим отцом, Большим Олдосом, когда я был еще совсем мальчишкой. Интересно, где сейчас Большой Олдос? Быть может, он с моей матерью, и они оба присматривают за мной, как духи, которые не готовы расстаться с этим бренным миром. Мои родители умерли насильственной смертью в очень молодом возрасте, и они знали, что такое украденная жизнь, а потому я всегда считал, что они рядом, со мной, так или иначе пытаются поступать правильно даже из Великой Вечности.

Хижина оставалась метрах в двадцати перед нами. Она была построена из кипарисовых досок, трещины между которыми были замазаны смесью глины и мха еще до Гражданской войны. Затем она была восстановлена и обрела новую крышу из гофрированной жести, а также кондиционер для удобства гостей плантации «Кру ду Суд». Интересно, задумывались ли когда-либо гости о тех лишениях, которыми была наполнена жизнь ее исторических жителей. Что-то подсказывает мне, что их не слишком-то интересовали вопросы подобного рода и что они, вероятно, встретили бы скукой и обидой вопросы на эту тему.

И тут произошло нечто странное, быть может, нечто, ставшее результатом какого-то необъяснимого мозгового процесса в моей голове. Или же я пережил один из тех моментов, когда нам удается невзначай заглянуть в другое измерение и увидеть людей, с которыми, казалось, мы давно попрощались навеки. В свечении холодного огня, прямо на берегу канала, словно в пламени огромной жертвенной свечи, я увидел свою мать, Алафер Мэй Гиллори, и моего отца, Большого Олдоса Робишо, смотрящих на меня. Мама была одета в бледно-голубой костюм и маленькую женскую шляпку с жесткой вуалью, я все еще помнил, как она ей гордилась. А Большой Олдос был в своей защитной строительной каске, в подбитых гвоздями рабочих ботинках и свежевыстиранном, накрахмаленном рабочем комбинезоне. Я даже разглядел его мощные руки, покрытые волосами, густыми, словно обезьянья шерсть. Поначалу мне показалось, что родители улыбаются мне, но это было не так. Оба предупредительно махали руками, их рты беззвучно открывались и закрывались, а лица были перекошены тревогой и предупреждением.

В следующее мгновение из-за дерева прямо на меня вышел Пьер Дюпре. В его левой руке была полуавтоматика не то тридцать второго, не то двадцать пятого калибра, и он целился прямо мне в лицо. Его подбородок был гордо приподнят, словно даже убивая кого-то, он не мог сбросить с себя надменность, которая, казалось, характеризовала его от рождения.

— Дэйв, цель на три часа! — крикнул Клет.

Я поднял свой дробовик и выстрелил, но было уже поздно. Я увидел огонь, вырвавшийся из дула полуавтоматики, словно зубцы пламени на свече зажигания, но не услышал звука выстрела. Вместо этого я почувствовал резкую боль, пронзившую мою щеку и скулу, словно кто-то невидимый отвесил мне тяжеленную пощечину.

Залп из моего дробовика не просто ушел в никуда — дуло было забито грязью, и ствол разорвало до самой помпы. Дробь от выстрела ушла вверх, осыпав нас измельченной листвой. Я начал клониться на бок, инстинктивно вытянув руку, словно в поисках стены, чтобы опереться, и с размаху ударился о землю.

Сквозь красную завесу я видел, как Клет стреляет в Пьера Дюпре, приближаясь к нему шаг за шагом в облаке летящих отстрелянных девятимиллиметровых гильз, всаживая одну пулю за другой в его грудь, голову и горло, докончив дело последним выстрелом в упор, когда тот уже лежал мертвым, раскинув ноги, у ствола черного дуба.

Я сел на покрывале из листвы, прислонился к стволу дерева и попытался наладить резкость в глазах и избавиться от звона в ушах. Клет сидел на корточках передо мной, глядя мне в глаза, придерживая мой подбородок рукой. Его рот двигался, но вместо слов я слышал лишь грохот подводных камней, бьющихся друг о друга в приливной волне.

Я видел Гретхен, приближающуюся ко мне, видел Алафер, севшую на колени рядом со мной. Она положила мою голову себе на грудь, говоря что-то, чего я не мог разобрать.

Я почувствовал, как дочь обнимает меня за голову, как гладит меня по глазам. Ее дыхание на моей коже казалось холодным, а волосы пахли листвой и сосновыми иголками.

— Что ты говоришь, Алафер? Я не понимаю ни слова.

Она пересела напротив меня, чтобы я мог видеть ее губы.

— Теперь ты меня слышишь?

— Да.

— Я думаю, что пуля прошила твою щеку. Мне кажется, что это поверхностное ранение, — прочел я по ее губам.

— Где Ти Джоли и Хелен?

— Мы оставили их у засохшего ручья, — ответила Алафер, — кто-то заблокировал подъездную аллею. Но их уже немного осталось.

По непонятным мне причинам ее слова, казалось, не имели никакого отношения к тому, что происходило вокруг нас, быть может, потому, что иногда глаз распознает опасность быстрее, чем мозг. Я нутром чуял, что происходит что-то чудовищно неправильное.

— Где твой пистолет? — спросил я у Гретхен.

— Я уронила его в темноте, когда выносила шерифа на улицу, — ответила она.

Я посмотрел на Клета, на пистолет в его руке и понял, что наша ситуация изменилась кардинальным и самым несправедливым образом, словно наши судьбы, сговорившись, решили лишить нас того, что по праву принадлежит нам, и отобрать у нас плоды победы. Запасная обойма, которую я дал Клету, была неполной, затвор «Беретты» был открыт на задержке при пустом патроннике. Я уже никому не мог помочь. Кровь пульсировала у меня в висках и стекала по щеке, деревья начали кружиться вокруг меня, я отвернулся к дереву, и меня вырвало в листву.

Я вдруг осознал, что черный призрак, презираемый и преследуемый нами, снова был среди нас. Он вышел из хижины рабов, словно деспотический прусский аристократ перед стаей дворняг, сжимая «Вальтер Р38» с коричневой рифленой рукоятью в правой руке. Не могу сказать, чтобы на его лице я увидел удовольствие или радость — скорее удивление. Он посмотрел на нас так, как смотрят на странных созданий за стеклом в зоопарке. Он бросил взгляд на тело человека, который мог быть как его внуком, так и сыном, затем вновь перевел взгляд на нас.

— Зря вы это сделали, — проговорил он.

Я слышал, как деревья трещат на ветру и как завывает стартер самолета-амфибии. Мотор завелся буквально на мгновение, но снова заглох. Мы смотрели на него без всякого выражения, все еще не понимая, как мы преподнесли себя столь беззащитными на милость человеку, который не только не обладал ни граммом милосердия, но даже гордился своей жестокостью.

— Я смотрю, Пьер все-таки зацепил вас, мистер Робишо, — сказал он.

— Считается только та пуля, что кладет тебя на два метра под землю, — ответил я, — похоже, что у вашего внучка или сынка, или кто он там, ночка-то не задалась. Он мертв, а это, похоже, надолго.

— Это вы сделали, мистер Персел? — спросил Дюпре.

— Я, и мне очень стыдно, — ответил Клет, — это все равно что задирать паралитика.

— И что мы имеем? Дайте-ка подумать, сказал Дюпре, — это правда, что наш маленький еврейский киллер здесь — ваша кровная дочь? Много лет назад я бы нашел для нее местечко. Мы щадили многих, кто был наполовину арийцем. Вы в курсе, что в каждом лагере был бордель? Думаю, подобное место просто создано для вас, мисс Хоровитц.

Дюпре пристально смотрел на Гретхен, лунный свет освещал его профиль, бросая на лицо тени от его морщин под глазами.

— Полетели бы вы со мной, если бы я сохранил вам жизнь?

— Это зависит от того, что у тебя на уме. Смотрел фильм «Мумия»? — спросила Гретхен. — Там еще Борис Карлофф играл. Думаю, если будет ремейк, ты бы его затмил. К тому же без грима сыграешь. Слушай, а почему у тебя штаны на заднице топорщатся, ты что, в подгузниках для взрослых щеголяешь? Неудобно, наверное, свое дерьмо таскать повсюду с собой.

— Где Варина Лебуф? — спросил я, пытаясь отвлечь Дюпре. Это было не так уж легко, Гретхен завладела всем его вниманием. — Варина в самолете? — продолжил я. — Она ненавидит вас всеми фибрами души, мистер Дюпре. Вряд ли вам удастся ее контролировать.

— Именно поэтому она сейчас лежит, пристегнутая наручниками, в подсобке, — ответил старик и посмотрел в сторону дома. — Я вижу, вы подожгли дом. Премного благодарен.

Сквозь туман до меня вновь донеслись звуки стартера самолета, но на этот раз мотор завелся, и я увидел, как тончает туман от потока воздуха от его винта и как среди белесой дымки появляются его очертания на фоне воды и лопухов на дальнем берегу.

Дюпре переместился к углу хижины, чтобы видеть нас, дом, двор и самолет. Он посмотрел на нас так, словно располагал нас в фотографической рамке, или, быть может, так, как он когда-то наблюдал сквозь смотровое отверстие в душевую, полную нагих людей, которым пообещали жизнь в обмен на смерть их сокамерников.

У меня не было никаких сомнений в том, что он собирался убить нас всех и Гретхен должна была стать первой в этом списке. Алексис Дюпре взял пистолет обеими руками, костяшки его пальцев побелели на рукояти, а язык хищно облизал губы, скользя меж маленьких, кривых зубов в его рту. Он поднял пистолет на уровень глаз и направил его на горло Гретхен.

— Как жаль пускать в расход такой образчик, — сказал он, — но чему быть, тому не миновать.

В это мгновение Клет Персел совершил, вероятно, самый храбрый поступок из всех, на что способен человек. Всей своей массой он с неожиданной для человека его размеров скоростью и прытью ринулся вперед, выбрасывая комки глины и листья из-под подошв, врезавшись в Дюпре всем своим телом, сжимая его мертвой хваткой в объятиях.

Я услышал звук одиночного выстрела и увидел вспышку между их телами. Клет пошатнулся, поднял старика в воздух, и они оба рухнули в листву. Я услышал второй выстрел и увидел, как Клет поднимается на ноги, вырывает «Вальтер» из рук Дюпре, держа его за дуло и поворачивая от себя, хрипя и задыхаясь.

— Клет! — крикнул я. — Клет!

Я поднялся на ноги, с удивлением замечая, как перекосился мир вокруг меня, в ушах звенело, словно от свистка паровоза в туннеле.

Гретхен взяла «Вальтер» из рук Клета, поставила его на предохранитель и передала Алафер. Она перекинула руку Клета себе через плечо:

— Присядь, — сказала она мягко.

— Нет, — ответил он, — дай мне пистолет.

— Зачем? — спросила Алафер.

— Я убью эту скотину.

— Нет, — ответила Гретхен.

— Тогда ты сделай это.

— Что?

— Прикончи его, — прохрипел Клет, — сделай это сейчас, не думай об этом. Он давно уже должен был умереть. Не дай ему шанса вернуться. — Персел стоял, облокотившись о хижину, как бегун, пытающийся восстановить дыхание.

— Я не могу, — ответила Гретхен.

— Послушай меня. Подобные люди снова и снова воссоздают свое зло. И всем наплевать. Он отправил тысячи людей в газовые камеры. Он отправлял детей в медицинские лаборатории Йозефа Менгеле. Ты не убьешь человека. Ты раздавишь насекомое.

— Мне все равно, что он сделал. Я больше не буду убивать, Клет. Только если не останется никакого выбора. Я навсегда покончила с этим, — ответила она.

Дюпре сел, отряхивая листья и черную грязь с ладоней.

— Позвольте мне позаимствовать локон ваших волос в качестве сувенира, — попросил он Гретхен. — Ведь вы же не против? Спросите папочку, может, он будет возражать? Вы двое — прирожденные актеры, настоящую мелодраму разыграли. Маленькая жидовка-полукровка говорит папочке, что станет хорошей девочкой.

Клет вытащил из кармана брюк небольшую пластиковую бутылку и поднялся на одно колено. Его лицо скривилось от напряжения, сухие листья и ветки затрещали под его весом. Я заметил, что левая сторона его рубашки прямо над ремнем сочилась кровью. Он восстановил равновесие и большим пальцем открыл бутылку, прикрывая ее своим бедром.

— Скольких ты убил в том лагере? — спросил Персел.

— Люди, умершие в лагерях, погибли от рук Рейха. Дело солдата — выполнять приказы. Хороший солдат служит своему командиру. Не везет тем солдатам, что не имеют командира.

— Ага, понял, — сказал Клет, — ты и сам жертва.

— Не совсем. Но я и не злодей. Ваше правительство убило более сотни тысяч гражданских в Ираке. Как вы можете испытывать хоть какое-либо моральное превосходство?

— Не стану спорить, в этом ты прав. Я не испытываю превосходства ни перед кем и ни перед чем. Именно поэтому я — тот, кто воздаст тебе по заслугам, чтобы ты больше никогда и никому не мог причинить боль.

И тут я понял, что Клет держал в своей руке.

— Клет, остановись. Он не стоит этого, — крикнул я.

— Ну, надо же хоть как-то развлекаться, — откликнулся он.

Клет толкнул Алексиса Дюпре в грудь и придавил к земле рукой. Лицо старика перекосило от шока, он не мог поверить в то, что это происходит с ним.

Auf Wiedersehen,89 — проговорил Клет и засунул горлышко пластиковой бутылки ему между губ, протолкнув глубоко за зубы, пока средство для химической очистки водосточных труб не потекло свободно и без препятствий в горло Дюпре.

Эффект был мгновенным. Ужасный запах, напоминающий гарь из мусоросжигателя, поднялся изо рта Дюпре. Он издал булькающий звук, словно вода вырывалась из шланга под водой. Старик резко выпрямил ноги, бешено молотя ими по ковру из листьев, лицо перекосилось и, казалось, за секунду постарело еще на век. Затем из его горла раздался сухой щелчок, словно кто-то выключил свет, и он затих.

Клет поднялся на ноги, стараясь удержать равновесие, и выронил бутылку из рук. Он посмотрел на дом:

— Огонь распространяется. Наверное, надо что-то предпринять, — сказал он.

Я не понял, что он имел в виду. Я поднял бутылку, зашел поглубже в чащу деревьев, ногой сделал углубление в мокрой глине, бросил туда бутылку и закопал. На моем сердце было тяжело от того бремени, которое Клету предстояло носить с собой всю оставшуюся жизнь. Самолет-амфибия скользнул мимо по поверхности воды, поднялся над туманом и сделал разворот над тростниковым полем, где щетина, оставшаяся после жатвы, горела длинными красными волнами, и дым, словно грязные серые тряпки, висел над полями. Я пошел вверх по насыпи по направлению к дому и увидел, что Клет не торопится возвращаться к особняку, а вместо этого направился к глинистой лужайке у кустов дикой черники, растущих у самого края болота, вытащил из норы в земле что-то тяжелое, завернутое в брезент, и повернул назад к дому, оставляя за собой длинный след из комьев грязи. Из задних карманов его брюк торчали сигнальные факелы. Он взялся за ручки двух пятигаллоновых канистр бензина, попытался поднять их, но одна канистра упала на землю, и он не стал пытаться снова поднять ее.

— Помоги мне, — сказал он.

— Нет, — ответил я.

— Это еще не конец.

— Нет, это конец.

— Думаешь, я зашел слишком далеко со стариком?

— Какая разница, что я думаю? — ответил я, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Он заслужил это. И ты это знаешь. Этот старик — воплощение зла, самое настоящее. И это ты тоже знаешь.

— Ну да, наверное, — ответил я неохотно, отвернувшись, чтобы он не видел моего лица.

— Это что еще за ответ? — спросил он. — Давай, Дэйв, не молчи.

Я развернулся и отправился к дому. Я слышал, как он натужно поднимается вверх по насыпи, волоча за собой канистру с бензином, словно какой-то мифический персонаж, толкающий огромный камень вверх по склону.


В глубине души я понимал, что не совсем справедлив по отношению к Клету. Все-таки жизнь — это не игра на баллы, и нельзя оценивать себя или кого-то другого по одному поступку, хорошему или плохому. Мне потребовалось полжизни, чтобы выучить этот урок, так почему же сейчас я вел себя иначе? Клет поступил неправильно, но в то же время и его можно было понять. А что, если бы наша ситуация вновь изменилась не в лучшую сторону? Что, если бы Алексис Дюпре получил бы еще один шанс наложить свои мерзкие руки на Гретхен Хоровитц и Алафер?

Тех, кто жестко осудит Клета за его поступок, я бы спросил, не доводилось ли им оставлять на подоконнике чай призраку мамасан, убитой ими собственноручно много лет назад. А что бы они чувствовали, зная, что бросили осколочную гранату в нору, где ее дети пытались спрятаться со своей матерью? Для Клета это вовсе не гипотетические вопросы. Это воспоминания, поджидавшие его всякий раз, когда он пытался заснуть.

Я стоял на газоне и мог видеть гараж, подъездную аллею и высокие дубы на переднем дворе. Я повернулся и посмотрел на Клета, все еще ковыляющего за мной с канистрой бензина в руке.

— Что у тебя на уме, солдат? — спросил я.

Он поставил канистру на землю, грудь вздымалась и опускалась под рубашкой. Я подошел к нему, снял свой плащ и накинул ему на плечи. Позади него я видел, как Алафер и Гретхен у русла засохшего ручья помогают Хелен Суле и Ти Джоли подняться на ноги.

— Это еще не конец, — произнес Клет.

— Ты прав, ответил я, — конца не существует.

— Хреново выглядишь, — сказал он мне.

— Я в порядке. Это просто царапина.

— Нет, я вижу выходное отверстие. Алафер ошиблась, Дэйв. Ты истекаешь кровью. Сядь в беседке, я скоро вернусь.

— Ты знаешь, что я не отпущу тебя одного, — ответил я.

Но адреналин последних пятнадцати минут постепенно выветривался из моей крови, как улетучивалась и моя уверенность. Двор, дом, плантация, пальмовые деревья и заросли азалии и камелии, покрытые цветами, то всплывали в фокусе моего зрения, то снова скрывались за пеленой, словно кто-то играл с зумом на фотоаппарате.

— Держись, Дэйв, — хлопнул Клет меня по плечу.

Он зашел в дом через дверь на кухню под звуки бензина, плескавшегося в канистре, с сигнальными факелами, торчащими из карманов брюк, и в моем плаще, накинутом на плечи. Я пошел за ним и невольно отшатнулся, таким горячим был воздух, встретивший меня в доме. Огонь от пожара, устроенного Гретхен на кухне, распространился по коврам, вскарабкался по стенам и уже лизал потолок. Дым поднимался грязными завитками через отверстие в потолке, вероятно, здесь когда-то проходила вытяжная труба газового нагревателя.

— Клет! — крикнул я. Мне ответила лишь тишина.

— Клет! Ты где? Здесь уже разгорается не на шутку!

Я увидел открытую дверь, свисающую с петель в коридоре, у которой на полу стояла канистра с бензином. Снизу доносились звуки металлического лязганья, стук труб друг о друга и чьи-то тяжелые прыжки на бетонном полу. Я отправился вниз по лестнице, держась за перила. В печи центрального отопления горел одинокий огонек, и я видел тени, пляшущие на стенах, но не мог разглядеть Клета.

— Что ты там делаешь? — крикнул я в темноту.

— Они подвесили ее и выбили из нее всю дурь, — крикнул он в ответ.

Варина Лебуф лежала на полу, окруженная кусками штукатурки и кусками водяной трубы, которую Клет выломал из потолка. На ее запястьях блестели браслеты двух пар наручников, и когда она взглянула на меня, я с трудом узнал ее лицо.

— Она говорит, что Пьер сказал своим отморозкам сделать это, — сказал Клет.

Несмотря на свои раны, он поднял Варину, положил ее себе на плечо и отправился вверх по лестнице, неся ее словно мешок с удобрениями.

— Я тут все закончу, — сказал он, — выведи ее на воздух.

— Клетус, пора рвать когти.

— Еще нет, — упрямо ответил он.

Я не без труда вытащил Варину на газон, а Клет снова скрылся в доме. Я не знал, понимает ли она, что происходит вокруг нее. Я знал, что она порочна и безнравственна, что она использует людей, избавляясь от них, когда они перестают быть ей полезны. Я знал, что она бессердечная, бездушная и самовлюбленная особа, которая не понимает иных эмоций, кроме собственной боли или наслаждения. Но я понимал, что не мне ее судить. Конечно, она считала себя нормальным человеком и верила в то, что поступала лишь так, как того требовали обстоятельства. Ирония в том, что во многих аспектах ее точка зрения была весьма похожа на точку зрения Ти Джоли. Они выставляли себя на продажу по-разному, но, тем не менее, они обе были на продажу.

Я оставил ее на газоне и вернулся в дом. Клет зигзагами облил бензином весь первый этаж дома и уже вернулся на кухню, где в раковине лежала перевернутая канистра. Он вытащил сигнальные факелы из заднего кармана и посмотрел прямо на меня, ожидая, что же скажет его партнер по патрулю в старом Первом квартале Нового Орлеана. Его лицо было белым, как бумага, то ли от потери крови, то ли от усталости. Я чувствовал жар от стены, отделяющей кухню от столовой.

— Я проверил кабинет старика, сказал он, — он стерилен. Мы никогда не докажем ничего из того, что узнали об этих людях. Приятель, я уверен, что поступаю правильно. Эти парни все еще могут быть поблизости.

Он ждал моего ответа.

— Дэйв?

— Давай, — сказал я.

Клет Персел открутил пластиковую крышку сигнального факела, перевернул ее, чиркнул кончиком по зажигательной полосе и бросил нестерпимо яркий факел в гостиную. Либо потому, что дом уже разогрелся от начатого Гретхен пожара, либо от притока холодного кислорода с улицы комнаты мгновенно наполнились розоватым светом, напоминающим закат во время зимнего солнцестояния. Свечение становилось все ярче и, казалось, пронизывало обои, дубовые полы, ореховые балюстрады, антикварную мебель и книжные полки, заполненные редкими экземплярами книг в кожаных переплетах. Мы, пятясь, покинули кухню, выйдя через дверь на ночной холод, наблюдая, как дом загорался в странной и непреклонной последовательности, словно кто-то бегал из комнаты в комнату, включая лампы в красных абажурах.

Я не слышал звона бьющегося стекла, не слышал взрывов газа или громкого треска, возвещавшего о кончине деревянных построек и перекрытий в огне пожара. Вместо этого плантация «Кру ду Суд» тихо оседала, шепотом досказывая ветру последние страницы своей истории. Искры срывались с крыши, и единственное земное напоминание о рабах и заключенных, построивших и ухаживавших за плантацией все эти годы, постепенно исчезало в облаке дыма.

Мы с Клетом направились к руслу высохшего ручья к Алафер, Хелен и Гретхен. Наши ранения были серьезными, но мы знали, что выживем. Мы шли не в ногу друг с другом и со всем миром и, осознавая это, держались друг за друга, как два человека в шторм, а дом позади нас горел так ярко, что наши спины, должно быть, светились от жара.

Эпилог

Весной мы с Молли и Алафер вернулись в наши излюбленные места в Ки-Уэст, а спустя три дня к нам присоединился и Клет Персел, поселившийся в мотеле на самом берегу. Ки-Уэст — прекрасное место, во многом напоминающее мне Новый Орлеан, с характерными домишками, похожими на имбирные пряники, пальмами и ощущением благородного упадка в атмосфере неонового показного разврата, который на самом деле был не более чем иллюзией. Хотя когда-то это действительно было так. Как и южная Луизиана, Ки-Уэст зародился как оторванный от основного мира уголок французской и испанской колониальной истории, мигрировавший через Карибское море и закрепившийся на южной оконечности Соединенных Штатов.

Культура здесь была прямо противоположна эпохе Просвещения. Местное население составляли в основном пираты и рабовладельцы в компании мулаток и испаноязычных проституток, а также американские искатели приключений, надеющиеся обрести персональные феодальные княжества в Вест-Индии и Никарагуа. Под показушной шелухой христианства прятался языческий мир. Это было убежище людей, которые никогда не смогли бы жить в обществе англосаксонского происхождения под предводительством потомков пуритан. Роскошь и корысть заменяли общественную мораль, а те, кому это не нравилось, могли отправляться копать картошку в Джорджии.

Воздух здесь практически круглый год пах теплом, солью, дождями и тропическими цветами со всего мира. Зима же совсем не была похожа на зиму, и в этом, возможно, заключался главный шарм Ки-Уэст. Ведь если нет тяготящего чувства приближающейся зимы, если дни не становятся тусклее и короче, то и мысли о неизбежном приближении смерти перестают так тяготить.

А когда погода мягка и приятна, когда каждый новый день приносит все то же удовольствие любимого времени года, мы начинаем верить в то, что весна и длинные солнечные дни — это все-таки навсегда. Когда летним вечером, задирая голову вверх, мы видим свет, словно пойманный небосводом в сети легких облаков, быть может, мы заглядываем сквозь замочную скважину в наше будущее, нежели просто наблюдаем сезонный феномен? Быть может, все действительно только начинается?

Мы ныряли с аквалангами с рифа «Седьмая миля», рыбачили с троллингом на марлина, а вечерами пекли красную рыбу в фольге на мангалах прямо на пляже перед нашим мотелем на самой южной точке острова. Ночами волны чернели и покрывались пеной, разбиваясь о песок, а на рассвете, когда звезды начинали тускнеть в небе, солнце вдруг поднималось безо всякого предупреждения взрывом ярчайшего света на восточной оконечности мира, и вода за окном нашего номера становилась плоской и безмятежной, бирюзовой или голубой, временами трепеща от капель дождя или вторжения летучей рыбы, парящей над ее поверхностью, словно пытаясь начать новый виток эволюции.

Я испытывал невероятные ощущения, находясь на морском краю моей страны, в глубине колониального прошлого и его переплетений с тропическим миром Джона Джеймса Одюбона, Жана Лафита и миссионеров, преклонивших колена на песке, полные уверенности в том, что они нашли рай. Я хотел забыть насилие прошлого и лица людей, погибших от наших рук. Я хотел забыть о лицемерии и лживости официального мира, в котором я зарабатывал себе на жизнь, но больше всего мне хотелось забыть ту ложь, что я рассказывал о событиях на канале.

Это была ложь, полная опущений. Правда высшего порядка о выбросе нефти в Мексиканском заливе интересовала немногих. Злодеи, представляющие интересы корпораций, всегда вызывали отвращение. Почти все они избегают появления в средствах массовой информации, поскольку в них они выглядят коррумпированными, надменными и бесчувственными. Мы наблюдаем за тем, как они дают показания перед комитетом конгресса, и спрашиваем себя: ну как этому человечишке позволили причинить нам столько вреда? Никто из них не может действовать без санкции. Нации, как и люди, избавляются от своей зависимости только тогда, когда они готовы к этому, и ни днем раньше, и пока это не произойдет, вы можете сколько угодно ссылаться на писателей эпохи Просвещения или сводить себя с ума, пытаясь обратить в свою веру тех, кому плевать на ваш крестовый подход. Это, возможно, и не самый оптимистичный выбор в мире, но мне на ум приходят лишь эти альтернативы.

Хелен Суле вернулась к работе, и после двухмесячной борьбы с бессонницей и ночными кошмарами она обратилась за помощью к психотерапевту. Она старалась постоянно находиться в толпе, посещала шумные вечеринки и иногда задерживалась на них дольше, чем надо было бы, отправляясь домой с людьми, чьи имена она не помнила наутро. Хелен не боялась ездить на лифтах, если в кабине с ней находилось не более двух или трех человек, а вот с самолетами дело обстояло несколько сложнее. При этом ее страх не был никоим образом связан с боязнью высоты или тем, что не она контролировала ситуацию. Она должна была пройти магниторезонансное обследование в Лафайетте, но отказалась от него в последний момент, когда так и не смогла заставить себя лечь в металлический цилиндр. Ее душа была полна стыда, депрессии и чувства неудачи, и когда она смотрела в зеркало, то видела незнакомку, творение семейки Дюпре, которое появилось на свет тогда, когда они заперли женщину по имени Хелен Суле в морозильной камере.

Уже по этой причине я был рад, что Дюпре были мертвы, а Варина ожидала суда в тюрьме округа Иберия. Я особенно радовался возможности сделать хорошее дело, убедив Хелен взять несколько дней отпуска и присоединиться к нам на «Сансет Лимитед» в окружении кокосовых пальм и фикусов на песчаном пляже неподалеку от дома Эрнеста Хемингуэя.

Шрамы на моем лице напоминали мне о произошедшем, а Клету пришлось сделать две операции, одну на ране в боку, а вторую для удаления кусочков свинца, пришедших в движение рядом с его сердцем. Думаю, наша компания на пляже смотрелась весьма странно, но мне было все равно, да и одобрение — худшее из проклятий. Многому ли вы научились у людей, принимающих мир таким, каков он есть? Храбрейшие из людей, что мне доводилось знать, появлялись из ниоткуда и совершали подвиги, которые мы обычно приписываем лишь бравым десантникам. При всем этом такие люди обычно столь неприметны, что мы забываем, как они выглядят, стоит им только выйти из комнаты. По словам святого Павла, ангелы живут среди нас, и быть может, он имел в виду именно подобных людей. Если это так, то мне посчастливилось знать некоторых из них. В любом случае чертовски приятно быть членом закрытого клуба, основанного на принципах неприятия действительности и отказа быть как все. Скажу больше. Я считаю, что для нас критика стала настоящим мерилом нашей правоты.

Когда мы с Клетом служили в полицейском управлении Нового Орлеана, мы знавали чернокожего трансвестита и мужчину по вызову по имени Антуан Ледуа. Он подвергся многократным изнасилованиям в «Анголе» и вышел из тюрьмы алкоголиком и наркоманом. Ледуа умудрился избавиться от зависимости в группе «Пройди двенадцать шагов или сдохни, сука», открыл киоск по чистке обуви рядом с автобусной станцией и освободился от той хищнической субкультуры, правду о которой осмелился написать лишь Теннеси Уильямс. Все это произошло еще до того, как я начал посещать собрания Анонимных алкоголиков, и однажды я спросил Антуана, как ему удалось найти убежище от невзгод и боли, переполнивших его повседневную жизнь. Антуан ответил: «Иногда с тобой происходят вещи, в которых ты не виноват. Но когда все проходит, ты никогда не становишься таким, как прежде. Ты заплатил по долгам, и у тебя в сердце появляется твоя собственная церковь с твоей личной церковной скамьей. Это то место, где никто не сможет причинить тебе боль. Видишь? Все просто».

На третьей неделе отдыха в Ки-Уэст я получил открытку от Ти Джоли Мелтон, которая была перенаправлена мне из управления. Она жила в западном Голливуде, и угадайте, с кем они на двоих снимали квартиру? Вы не ошиблись. С Гретхен Хоровитц. Надпись на открытке гласила:

«Дорогой мистер Дэйв,

Гретхен получила работу в „Уорнер Бразерс“ и по вечерам учится в кинематографической школе. Мы так рады. „Уорнер Бразерс“ — это та студия, где изобрели Даффи Дака и Баггса Банни. Я пою в клубе и собираюсь записать демо. В нашем районе живут одни мужчины. Гретхен говорит, чтобы я не беспокоилась, что они не опасные. У вас все хорошо, мистер Дэйв? Вас так сильно поранили».

Карточка была подписана «ТДМ», потому что на ней просто не осталось больше места. На следующий день я получил вторую карточку с надписью «Продолжение» в верхней строчке вместо приветствия. Я прочел:

«Я виню себя за то, что произошло с Блу. Я прихожу на океан в Санта-Монике и думаю, что вижу ее в волнах. Я так и не поняла, почему они так с ней поступили. Я вообще ничего не поняла. Я позволила им колоть дурь мне в руку, позволила им убить моего ребенка. Я не знаю, почему все так получилось. Но я думаю, что все это моя вина.

Спустя еще сутки пришла третья открытка.

«Дорогой мистер Дэйв,

Я не сдаюсь. Я обязательно пробьюсь. Вот увидите! Скажите мистеру Клету, что мы с Гретхен повстречались здесь с Джоном Гудменом90, и он очень похож на мистера Клета.

До свидания, до моего следующего письма,

Ранним утром в Ки-Уэст бывало особенно хорошо. Мы завтракали на террасе, наблюдая, как розовый рассвет растворяется в синем небе и барашках морских волн. Впрочем, вид с террасы захватывал дух в любое время дня, кокосовые пальмы гнулись на ветру, волны оставляли на песке морские звезды и ракушки, и чайки кружили над нашими головами, поднимаясь до облаков, из которых временами доносился приглушенный гром. Я смотрел в бирюзовую ясность воды и темно-синие хвосты течений, похожих на реки в океане, и задумывался о том, что мы не отдаем природе должное в ее целительных способностях. Эти размышления пролетали быстро, а правда в моих доводах о стойкости и живучести природы была несколько эгоистичной, потому как я не хотел портить окружающим настроение, вспоминая о гудроновом шламе, отравившем Мексиканский залив от одного берега до другого. Независимо от того, что говорило наше правительство или представители нефтяной отрасли, я знал, что нефть никуда не делась, что она, неразделимо смешавшись с химическими диспергентами, лежала едким ковром на коралловых рифах, устричных полях и глубинах, которые редко видели солнечный свет. Временами я поднимал эту тему в разговорах с Клетом, но быстро отказался от этого. Клет оставался Клетом, но после второй перестрелки на канале его моральное бремя возросло, он стал более отстраненным и замкнутым и, вероятно, смотрел в глаза призраков, которых никто другой не замечал.

Однажды утром после завтрака я понял, что не давало ему уснуть, и это была вовсе не ужасная смерть Алексиса Дюпре. Клет подружился с тремя вьетнамскими ребятишками, чья мать работала в мотеле, и вместо того чтобы половить рыбу со мной на зафрахтованном катере, он купил тростниковые удочки, грузила, крючки и коробку креветок и отправился с детьми рыбачить у берега. Стоя с ними в воде, он насаживал им наживку, показывал, как забрасывать удочку через гребень приливной волны в морскую зыбь, где косяки мальков мелькали у поверхности, словно дождевые капли. Затем он перенес их по одному на отмель, откуда они могли закидывать свои удочки в более глубокие и синие воды, сулящие гораздо более крупный и интересный улов.

Клет стоял голым по пояс, на нем были лишь шорты «Будвайзер» по колено, его бока свисали через эластичный ремень, шляпа с короткими полями была сдвинута на лоб, грудь и спина отдавали бронзой от загара сквозь шрамы и блеск лосьона, а золотые кудри его волос отражали солнце, выбиваясь из-под шляпы. В ушах торчали наушники от айпода, из которых даже сквозь ветер доносились звуки «Помоги мне, Ронда» незабвенных «Бич Бойз».

Я смотрел прямо на него с веранды мотеля, но понимал, что в реальности Клет уже не в Ки-Уэст, штат Флорида. Я знал, что в коконе зажигательных ритмов музыки «Бич Бойз» и солнечных бликов на поверхности воды он уже перенесся в место на другом краю земли, где девушка-евразийка поджаривала для него рыбу на углях у сампана и ее силуэт четко вырисовывался на фоне красного солнца размером с целый Китай.

К сожалению, его мечтам и умиротворению не было суждено длиться долго. Дни стали намного жарче, в воздухе царил запах латуни и электричества, и вот на южном горизонте появилась грозовая черта, неумолимо приближающаяся к Ки-Уэст. На поверхности воды показались розовые и голубые купола медуз и треугольные фигуры цвета ржавчины, которые я поначалу принял за пятна шлама, приплывшего сюда с восточного побережья Луизианы. Как оказалось, за них я принял спины скатов, прибитых к берегу приближающимся с юга штормом.

Буквально за секунды приливная волна перекинула медуз прямо к берегу, окружив песчаную отмель сетью из ядовитых щупалец, плавающих на поверхности, словно оптоволоконные нити.

Я не был уверен, осознает ли Клет опасность, которую это представляло для него и детей. Но я зря сомневался в нем. Мой друг мог наплевать на свою безопасность, но никогда бы не подверг опасности окружающих и не посягнул бы на их благополучие. Он поднял на руки всех троих детей, прижав их к груди так высоко над поверхностью воды, как только мог, и отправился к берегу сквозь полчища медуз, словно Протей, выходящий из волн со своим кривым рогом под звуки «Помоги мне, Ронда», все еще доносившиеся из его наушников. Он аккуратно опустил детей на песок, подождал, пока они возьмутся за руки, и отправился с ними вдоль по улице догонять только что проехавший фургончик с мороженым.

Вот так мы и решали большие вопросы нашего времени. Клет защищал невиновных и старался творить добро во имя тех, кто не имел голоса, я же пытался заботиться о своей семье и не зацикливаться на зле, присущем человеку. Мы не изменили мир, но и мир не изменил нас. Как говорится в книге Экклезиаста, род уходит и род приходит, а земля остается навек. Для меня признание этих слов и тот факт, что я могу жить с теми, кого люблю, — это уже победа, и большего мне не надо.

Иэн Рэнкин

Контролёр

Пятница,

6 февраля 2009

1

С появлением Малькольма Фокса в комнате раздались аплодисменты.

— Да ладно вам, парни, — отмахнулся он, водружая свой обшарпанный портфель на ближайший к двери стол. Кроме него, в офисе находились ещё двое сотрудников отдела контроля. Пока Фокс снимал пальто, шум утих и они вернулись к своим делам. Прошлой ночью в Эдинбурге снегу выпало на три дюйма. Подобное событие в Лондоне парализовало всё уличное движение неделю назад, но нынче утром Фоксу удалось добраться до работы — да, судя по всему, и остальным тоже. Мир снаружи ненадолго стал белым и чистым. Выйдя утром из дома, Малькольм заметил во дворе следы: его дом стоял позади городской площадки для гольфа, и где-то неподалёку обитало семейство лисиц. Может, поэтому в полиции за ним водилось прозвище Фокси,91 но сам Малькольм не считал себя лисьего племени. Если уж на то пошло, скорее медвежьего. Один из его предыдущих начальников говорил, что Малькольм — как медведь: двигается к цели медленно, но верно, злится редко, но в гневе страшен.

Тони Кай, с огромной папкой под мышкой, подошёл и хлопнул Фокса по плечу, ухитрившись при этом ничего не уронить.

— Молодцом, как всегда, — сказал он.

— Спасибо, Тони, — ответил Фокс.

Региональный штаб полиции Лотиана располагался на Фэттс-авеню, из некоторых окон был виден Фэттс-колледж.92 Никто из его выпускников не числился в рядах сотрудников отдела контроля и жалоб, хотя попадались парни из других частных школ. Фокс получил самое обыкновенное государственное образование — в Боромьюре, потом в университете Хериот-Ватт. Он болел за футбольный клуб «Хартс»; правда, с годами почти забросил это увлечение по причине нехватки времени. Регби же его не интересовало совершенно, даже во время чемпионата Кубка шести наций,93 который проходил здесь, в Эдинбурге. Февраль был объявлен «месяцем шести наций», и по всему городу шатались толпы валлийцев, переодетых драконами, с гигантскими надувными луковицами94 на верёвочках. Впрочем, на этот раз Фокс собирался посмотреть матч по телевизору, а то и заглянуть по такому случаю в паб. Он уже пять лет, как завязал с алкоголем, но на протяжении последних двух стал позволять себе время от времени пропустить стаканчик. Однако лишь в том случае, если он был в подходящем расположении духа, а именно — полностью уверен в себе.

Малькольм повесил пальто на вешалку и решил, что можно, пожалуй, снять и пиджак. Некоторые его коллеги считали, что подтяжки — это для модников: слишком экстравагантная и в общем-то лишняя деталь туалета. Но Фокс недавно сбавил в весе, а брючных ремней не любил. К тому же подтяжки Малькольма были вовсе не броскими — тёмно-синие на голубом фоне чистой выглаженной рубашки. Бордовый галстук завершал его сегодняшний наряд. Фокс аккуратно повесил пиджак на спинку стула и сел. Клацнув замками портфеля, он извлёк из его недр то, что послужило причиной утренних аплодисментов, — дело некоего Глена Хитона. Это были плоды долгих усилий — на получение этих материалов у Фокса и его команды ушла добрая часть года. Теперь случаем заинтересовался финансовый отдел прокуратуры; Хитону предъявили обвинение, и на горизонте маячил суд.

Глен Хитон: пятнадцать лет службы в органах внутренних дел, из них одиннадцать — в отделе уголовных расследований. И все эти годы он трактовал закон по-своему: сплошь и рядом обходил его без лишней щепетильности и знай себе набивал карманы. Но со временем безнаказанность завела его слишком далеко: Хитон начал делиться информацией не только со своими приятелями из СМИ, но и с самими преступниками. Тут-то на него и вышли сотрудники отдела контроля.

Полностью он назывался «отдел контроля и жалоб». В его обязанности входило наблюдение за деятельностью остальных органов полиции. Их ещё называли «резиновые подошвы» или «бригада в мягких туфлях». Внутри отдела находился ещё один — отдел профессионального контроля: эти, можно сказать, в тапочках ходили. Пока «резиновые подошвы» занимались мелкими насущными проблемами — вроде кляуз по поводу неправильно припаркованной патрульной машины или возмущённых жалоб на соседей-полицейских, которые устраивают по ночам шумные дискотеки, — ОПК расследовал всякие тёмные делишки. Они выискивали проявления расизма и коррупции. Находили места, где что-то незаконно прикрывают, на что-то смотрят сквозь пальцы. Это были спокойные, серьёзные и решительные люди, уверенные в себе и своих полномочиях. Такова была команда Фокса. Офис ОПК составлял по площади примерно четверть всего помещения отдела контроля и жалоб и располагался на отдельном этаже. Хитон довольно давно попал в их поле зрения: вот уже несколько месяцев его домашний телефон прослушивался, записи мобильных переговоров тщательно анализировались, а компьютер проверялся и перепроверялся — естественно, без ведома хозяина. За ним следили, его тайно фотографировали — и теперь Фокс знал о жизни Хитона больше, чем его собственная жена: вплоть до наличия танцовщиц, которым тот назначал свидания, и сына от прежней любовницы.

Многие копы спрашивали контролёров: как им не противно заниматься такой работой? Как можно обращать оружие против себе подобных? Ведь это же офицеры, с которыми вы работали или будете работать в одной команде, бок о бок, «хорошие парни» — вот был их главный аргумент. Но тут сразу всплывала одна тонкость — что конкретно подразумевать под словом «хороший». Фокс призадумался, глядя на своё отражение в зеркале за барной стойкой, потихоньку цедя очередной безалкогольный коктейль.

Это просто «свои» и «чужие», Фокси… иногда приходится идти напролом, если хочешь, чтобы дело было сделано… Разве тебе это не знакомо? Тебе, с твоей безукоризненной репутацией? Чистейшему из чистых?

Но нет, он вовсе не был таким уж праведником. Иногда даже Фокс чувствовал себя будто пленником ОПК — запертым здесь помимо всякого желания. Вовлечённым в какие-то людские отношения… и снова вне их… и всё это так быстротечно. Сегодня утром он раздвинул шторы в спальне и стал смотреть на снег, одолеваемый искушением позвонить на работу и наврать, что увяз в дороге. Но когда мимо окна проползла соседская машина, так и не сказанная ложь растаяла как дым. Он поехал в офис. Просто поехал — и всё тут. Чтобы расследовать преступления других полицейских. Хитона отстранили от работы, но жалованья пока не лишили. Все материалы следствия перекочевали в финансовый отдел прокуратуры.

— Чем теперь займёмся? — спросил Фокса один из коллег. Остановившись перед его столом, он покачивался взад и вперёд на каблуках, по обыкновению засунув руки в карманы. Это был Джо Нейсмит. Всего шесть месяцев в отделе — ещё увлечённый, жадный до работы. Ему было двадцать восемь — довольно молодой для контролёра. Тони Кай ворчал — мол, Нейсмит стремится поскорее пробиться в начальники. Юноша провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить мягкие, непослушные лохмы — предмет вечных придирок со стороны коллег.

— Жить станет лучше, жить станет веселей, — пообещал Малькольм Фокс. Он достал носовой платок из кармана брюк и высморкался.

— Выпьем нынче вечерком?

Сидя за своим столом, Тони Кай внимательно прислушивался к разговору. При этих словах он откинулся в кресле и поймал взгляд Фокса.

— Только смотри, напиток должен быть не крепче грудного молочка, — предупредил он. — И придётся пропустить вперёд тех, чьи штанишки подлиннее.

Нейсмит повернулся и вытащил руку из кармана — ровно настолько, чтобы показать Каю средний палец. В ответ Тони состроил гримасу и вернулся к чтению.

— Что у вас тут — бои без правил? — прогремело в дверях. На пороге стоял старший инспектор Боб Макьюэн. Он неторопливо подошёл к Нейсмиту и легонько стукнул его по лбу костяшками пальцев.

— Причёска, юный Джозеф, — что я тебе говорил насчёт причёски?

— Но, сэр… — промямлил Нейсмит, пятясь к своему столу. Макьюэн пристально посмотрел на циферблат наручных часов.

— Чёртовых два часа я проторчал на этой встрече.

— Уверен, Боб, они не пропали зря.

Макьюэн перевёл взгляд на Фокса.

— Шеф думает, в Абердине завелась какая-то тухлятина.

— Подробности?

— Пока нет. Но я не испытываю ни малейшего желания видеть её у себя в почте.

— У вас есть друзья в Грампиане?95

— У меня вообще нет друзей, Фокси, и меня это вполне устраивает. — Старший инспектор задумался, словно вспомнив о чём-то. — Хитон? — спросил он. Фокс медленно кивнул. — Хорошо, хорошо.

Фокс знал, что шефу это дело претит. Когда-то давным-давно Боб работал с Гленом Хитоном в одной команде. По мнению Макьюэна, это был надёжный и ответственный сотрудник, честно заслуживший своё высокое положение. Одним словом — «хороший офицер»…

— Хорошо, — немного рассеянно повторил Макьюэн. Он выпрямился и повёл плечами, словно стряхивая остатки воспоминаний. — Что там у нас ещё осталось на сегодня?

— Да так, рожки да ножки. — Фокс снова прочистил нос.

— Никак не избавишься от этой чёртовой простуды?

— Похоже, я ей нравлюсь.

Макьюэн снова взглянул на часы.

— Уже и обед прошёл, — сказал он. — Почему бы нам не разбежаться пораньше?

— Что вы сказали, сэр?

— Пятница, Фокси. Неплохо бы подзарядить батарейки и отдохнуть как следует, потому что в понедельник наверняка начнётся что-то новенькое. — При этих словах лицо Фокса выразило столь явную задумчивость, что Макьюэн счёл нужным уточнить: — Не Абердин.

— А что тогда?

— Точно не знаю. Может, ещё за выходные всё и рассосётся, — пожал плечами Макьюэн. — В понедельник видно будет. — Он уже собирался отойти, но вдруг замешкался. — Что Хитон? Сказал что-нибудь?

— Да нет, только посмотрел на меня так… ну, вы знаете.

— Как же, помню. Некоторые после таких его взглядов бежали в горы.

— Боб, я не из таких.

— Что верно, то верно. — Криво улыбнувшись, Макьюэн зашагал к своему столу в дальнем углу комнаты.

Тони Кай снова откинулся в кресле. Слух у этого парня был острее, чем у любого электронного прибора.

— Если ты домой, оставь мне десятку, — сказал он.

— Зачем это?

— Ты задолжал нам выпивку — пару пинт мне и молочный коктейль малышу.

Джо Нейсмит убедился, что шеф не смотрит, и снова продемонстрировал Каю средний палец.


Малькольм Фокс домой пока не собирался. Ему нужно было ещё навестить отца в доме престарелых в восточной части города, неподалёку от Портобелло. Чудное местечко этот Портобелло, особенно летом. Там всегда можно поваляться на пляже, поиграть в мяч или погулять вдоль набережной по променаду, мимо лотков с мороженым и рыбой с чипсами вперемежку с «однорукими бандитами». У самой кромки воды, где мокрый песок становится похож на пластилин, высятся песочные замки. Люди запускают воздушных змеев или бросают палки в воду, играя со своими собаками. Вода такая холодная, что первые несколько секунд в ней почти невозможно дышать, но зато потом и вылезать не хочется. Родители нежатся на полосатых шезлонгах под зонтами, воткнутыми в песок. Мамаши выкладывают содержимое корзинок для пикника: бутерброды из тонких ломтиков белого хлеба с мясным паштетом, который всегда хрустит песком на зубах, тёплые пластиковые бутылки с колой. Солнечные очки, ослепительные улыбки и папаши в брюках, закатанных по колено…

Малькольм не вывозил отца к морю уже года два. Иногда он подумывал об этом, но не более того. Старик уже и на ногах-то едва держится — так он отговаривал себя всякий раз. На самом деле он не желал признавать, что боится сочувственно-любопытных взглядов окружающих, представляя себе это жалкое зрелище: капли мороженого, стекающие по дрожащим старческим рукам, медленная шаткая прогулка по променаду под руку со взрослым сыном. Вот они садятся, Малькольм вынимает носовой платок и вытирает мороженое с отцовских ботинок, чтобы потом тем же самым платком промокнуть его пепельно-серый подбородок…

Но нет, не только это его останавливало. Денёк выдался уж слишком холодный.

На дом престарелых у Фокса уходило больше денег, чем на выплату ипотеки. Он не раз просил сестру разделить с ним это бремя, но та лишь отвечала, что непременно поможет, когда поправит своё финансовое положение. Заведение было частным. Фокс поначалу рассматривал и другие варианты, но там везде было грязно и дурно пахло. Лаудер-лодж оказался лучшим. Здесь деньги Фокса обретали в числе прочего причудливые формы обоев «Анаглипта» или хвойного освежителя воздуха. Внутри здания пахло тальком, а отсутствие кухонных ароматов свидетельствовало о хорошей вентиляции. Малькольм отыскал поблизости место, припарковался, подошёл к двери и назвал своё имя. Дом престарелых располагался в особняке викторианских времён, стоимость которого, должно быть, выражалась семизначным числом до недавнего обвала цен на недвижимость. У подножия лестницы имелись места для ожидания. Едва Фокс собрался присесть, как нянечка сообщила, что его приглашают наверх.

— Дорогу вы знаете, мистер Фокс, — пропела она.

Малькольм кивнул и направился в один из двух коридоров — тот, что подлиннее. Он вёл в пристройку к основному зданию. Ей было уже, наверное, лет десять. На стенах проступили тонкие трещинки, а окна с двойными стёклами местами пострадали от влажности, но комнаты были большими, светлыми и хорошо проветривались — первое, на что он обращал внимание при выборе места. Много воздуха, света и никаких лестниц. Плюс, для особо везучих, собственный санузел при комнате. Имя его отца было напечатано на карточке снаружи двери. «Мистер М. Фокс». «М» означало «Митчелл» — девичья фамилия бабушки Малькольма. Отца все звали Митчем. Хорошее, сильное имя. Фокс сделал глубокий вдох, постучал и вошёл в комнату. Отец сидел у окна, положив руки на колени. Он выглядел ещё чуть более высохшим, ещё чуть менее живым. Щёки были чисто выбриты — явно не им самим, а волосы свежевымыты и гладко расчёсаны. Серебристые, пышные, они переходили в длинные бакенбарды, которые отец носил всю жизнь, сколько Малькольм его помнил.

— Привет, пап, — сказал Фокс. — Ты как?

— Не жалуюсь.

В ответ Фокс улыбнулся — на то и было рассчитано. «Ты повредил спину во время работы на фабрике, — подумал он, — и стал беспомощным на многие годы. Потом появился рак и бесконечные боли. Стоило тебе победить недуг, как умерла твоя жена. И пришла старость. Но ты не жалуешься — потому что всегда был главой семьи, опорой в доме.

Твой сын женился, но неудачно — брак распался через год. Проблемы с алкоголем у него случались и раньше, а тут дело на время приняло и вовсе тяжёлый оборот. Дочь давно покинула родные края и редко даёт о себе знать, пока не появится на горизонте с очередным малоприятным бойфрендом на привязи.

Но ты не жалуешься.

В конце концов, в твоей комнате не пахнет мочой, а сын всё-таки иногда приходит навестить тебя. Он и сам вроде бы неплохо устроился, и о тебе не забыл. Ты никогда не спрашивал, доволен ли он своей жизнью. И никогда не благодарил его за то, что он делает для тебя…» — Я забыл купить тебе сладости, пап.

— Не беспокойся — девочки принесут, если я попрошу.

— Принесут? Рахат-лукум? Да где они его сейчас найдут?

Митч Фокс медленно кивнул, но ничего не ответил.

— Джуд не объявлялась?

— Нет, кажется. — Брови старика сдвинулись. — Когда же это я видел её в последний раз…

— На Рождество? Не мучайся, можно спросить у персонала.

— Она была здесь, я точно помню… на прошлой неделе или на позапрошлой?

Фокс вытащил мобильный, делая вид, что читает сообщения, на самом же деле глянул на часы. Прошло три минуты с тех пор, как он запер машину.

— Знаешь, я закончил то дело — помнишь, о котором я тебе рассказывал в прошлый раз, — начал он, поспешно захлопнув телефон, — сегодня утром у нас была встреча с прокурором. Пахнет судом. Хотя праздновать победу рановато, но…

— Сегодня воскресенье?

— Пятница, пап.

— Я слышу колокольный звон.

— Тут рядом церковь на углу — может, там свадьба.

На самом-то деле Фокс знал, что никакой свадьбы не было. Он только что проезжал мимо и видел — церковь абсолютно пуста. Зачем я это делаю? — спросил он сам себя. — Зачем я его обманываю? Ответ очевиден: так проще.

— Как поживает миссис Сандерсон? — осведомился он, вытаскивая из кармана носовой платок.

— Приболела. Простудилась и боится меня заразить. — Митч Фокс выдержал паузу. — Кстати, ты уверен, что тебе можно здесь находиться — с этой твоей инфекцией? — Он снова задумался и добавил: — Пятница, и на улице ещё светло… Неужто тебе не положено быть в такое время на работе?

— Ну, надо же хоть иногда побыть плохим мальчиком. — Фокс встал и прошёлся по комнате. — У тебя есть всё необходимое? — Он увидел пачку потёртых книжек в мягкой обложке: Уилбур Смит, Клайв Кесслер, Джеффри Арчер — то, что обычно предпочитают мужчины. Наверняка выбор персонала — отец не был большим поклонником чтения. В углу комнаты, под самым потолком, висел телевизор на стальном кронштейне. Не очень удобно смотреть — приходится задирать голову. Если только ты не лежишь в постели. Как-то раз, во время очередного визита, Малькольм заметил, что телевизор настроен на канал скачек, хотя отец ни разу в жизни не был на ипподроме и никогда не интересовался лошадьми. Снова персонал. Стандартные мужские предпочтения. Дверь в ванную комнату была приоткрыта. Фокс легонько толкнул её и заглянул внутрь. Ванна отсутствовала — её заменяла душевая кабинка с сиденьем. Он учуял «Возен» — шампунь, которым мама обычно мыла его и Джуд, когда они ещё были детьми.

— Тут хорошо, да? — спросил он громко, но не настолько, чтобы его услышал Митч. Он постоянно задавал себе этот вопрос. С тех самых пор, как они перевезли отца сюда из частного дома в Монингсайде. Поначалу он звучал риторически; теперь Фокс уже не был так уверен в ответе.

Фамильные угодья отчаянно нуждались в генеральной уборке. Часть мебели пылилась в гараже, а чердак был забит коробками со старыми фотографиями и памятными вещицами, большинство из которых значили для Фокса или очень мало, или почти ничего. Во время первых визитов в дом престарелых он брал некоторые снимки с собой, но они, как оказалось, только расстраивали отца. Имена знакомых и названия мест были напрочь стёрты из его памяти. Митч не узнавал изображения, и это печалило беднягу до слёз.

— Хочешь, что-нибудь поделаем? — спросил Фокс, снова присаживаясь на угол кровати.

— Не знаю. Не особенно.

— Может, посмотрим телик или выпьем чайку?

— У меня всё хорошо. — Митч Фокс неожиданно в упор посмотрел на сына. — У тебя тоже, ведь так?

— Лучше не бывает.

— Как дела на работе?

— Меня там все ценят и уважают.

— Девушка есть?

— В данный момент — нет.

— Сколько же времени прошло с тех пор, как ты развёлся? — Отцовские брови снова съехались к переносице. — Кажется, её звали… вот-вот, вертится…

— Элен. И это очень давняя история, пап.

Митч Фокс кивнул и на мгновение погрузился в глубокую задумчивость. Потом выдал:

— Помни, ты должен постоянно быть начеку.

— Я знаю.

— Механизмы… С ними держи ухо востро. Всё время ломаются.

— Но я не работаю с механизмами, пап.

— Всё равно…

Малькольм снова притворился, что изучает свой телефон.

— Я могу позаботиться о себе, — заверил он отца, — не волнуйся.

— Передай Джуд — пусть придёт навестить меня, — сказал Митч. — И чтобы впредь была осторожнее с этими своими лестницами.

При этих словах Малькольм Фокс оторвал взгляд от телефона.

— Конечно передам, — сказал он.


— Что это ещё за новости — насчёт лестниц?

Фокс стоял снаружи, около своей машины. Это была серебристая «вольво» модели S60, с тремя тысячами миль на счётчике. После дюжины гудков сестра всё-таки взяла трубку — когда он уже собирался дать отбой.

— Ты был у Митча? — Сразу в яблочко.

— Он спрашивал про тебя.

— Я заходила на прошлой неделе.

— А ещё, говорят, ты упала с лестницы?

— Господи, да ничего страшного. Отделалась лёгкими синяками.

— Эти синяки у тебя на лице, Джуд?

— Малькольм, перестань меня допрашивать. Ты ведёшь себя как типичный коп. Я несла кое-что тяжёлое вниз по лестнице, оступилась и упала.

Фокс помолчал мгновение, изучая проносящиеся мимо машины.

— Ладно, а как дела в остальном?

— Жаль, что мы не смогли увидеться на Рождество. Да, кстати, чуть не забыла — я поблагодарила тебя за цветы?

— Ты прислала сообщение в новогоднюю ночь, в котором желала мне «втего наикучшего».

— Ой, правда? У меня ужасный телефон — кнопки такие маленькие.

— Может, ты просто выпила?

— Ну, и это тоже. А ты? Всё ещё в завязке?

— Уже пять лет.

— Да ладно, брось этот менторский тон! Как там Митч?

Фокс решил, что с него довольно свежего воздуха, открыл дверцу и сел за руль.

— Я не уверен, что он хорошо питается.

— Не всем же иметь такой зверский аппетит, как у тебя.

— Я думаю, может, пригласить врача, чтобы осмотрел его?

— Вряд ли он тебе за это спасибо скажет.

Фокс взял с пассажирского сиденья пачку мятных леденцов и закинул один себе в рот.

— Надо бы нам с тобой повидаться как-нибудь вечерком.

— Да, давай, конечно.

— В смысле — только ты и я. — Несколько мгновений он слушал её молчание, ожидая, что сестра назовёт имя своего приятеля. Если она это сделает, разговор наконец-то коснётся темы, которая так и свербит у него в мозгу.

А Винс?

Я же сказал — только ты и я.

Но почему?

Потому, что он бьёт тебя, Джуд, и ты знаешь: когда я его вижу, у меня руки чешутся.

Ты ошибаешься, Малькольм.

Неужели? Может, покажешь мне свои синяки и ту лестницу, с которой ты упала?

Но она сказала только:

— Ладно, как хочешь.

Они попрощались, Фокс с резким щелчком захлопнул телефон и швырнул его на сиденье. Ещё одна упущенная возможность. Завёл мотор и поехал домой.

Фокс жил в собственном одноэтажном доме в Оксгенгсе. Когда они с Элен покупали здесь дом, бывшие владельцы утверждали, что он находится в Фэрмайлхеде, а агент по недвижимости — что в Колинтоне, поскольку эти районы считались более престижными. Но Малькольма и Оксгенгс вполне устраивал. Хватало того, что тут имелись магазины, пабы и даже библиотека, а до города было рукой подать. Автобусы ходили регулярно. К тому же неподалёку — а если на машине, то совсем рядом — располагались два больших супермаркета. Фокс не мог винить отца за то, что тот позабыл имя Элен. Их совместная жизнь длилась всего шесть месяцев до свадьбы и десять — после. Дело было шесть лет назад. Они вместе учились в школе, но после выпускного не поддерживали связь. Случайно встретились на похоронах общего друга. Вместе уехали с поминок, выпили и в результате оказались в постели, совершенно пьяные и пылающие страстью. «Страсть к жизни» — так она это называла. Элен тогда приходила в себя после долгого неудачного романа. Женившись, Фокс постепенно начал постигать смысл слова «откат». Она пригласила на свадьбу своего бывшего, и тот явился, с улыбкой во все тридцать два зуба и при полном параде. Через несколько недель после медового месяца (на Корфу — оба жутко обгорели на солнце) они поняли, что совершили ошибку. Это Элен ушла от него, а не наоборот. Он спросил, как быть с домом, — она ответила, что бунгало полностью в его распоряжении. Малькольм остался, переделав обстановку на свой вкус, вплоть до чердака. «Холостяцкая халупа цвета беж», как сказал кто-то из его друзей, добавив: «Осторожнее — смотри, чтобы это не задало тон всей твоей жизни».

Поворачивая на дорогу, ведущую к дому, Фокс недоумевал, чем так уж плох бежевый. Обыкновенный цвет — не лучше и не хуже других. Но входную дверь он на всякий случай перекрасил в жёлтый. Установил пару зеркал — одно в холле, другое — вверху, на лестнице. Повесил пёстрые картины в гостиной и столовой, чтобы немного оживить обстановку. Тостер на кухне поблёскивал серебром. В спальне — ярко-зелёное покрывало, тёмно-вишнёвый мебельный гарнитур…

— Никаким бежевым тут и не пахнет, — пробормотал он про себя.

Войдя в прихожую, Фокс вспомнил, что забыл портфель в багажнике. Едва пополнив ряды сотрудников отдела контроля, он получил предупреждение ничего не оставлять на виду и следовал ему неукоснительно. Снова вернувшись в дом — теперь уже с портфелем, он поставил его на кухонный стол и стал наполнять чайник водой. Планы на остаток вечера: чай, тосты и — на диван, задрав тормашки. На ужин в холодильнике ждала своей участи лазанья. Он купил с полдюжины видеодисков на последней распродаже в «Зэвви».96 Можно будет сегодня посмотреть один или два, если по ящику не покажут ничего интересного. Когда-то «Зэвви» был на гребне успеха. А теперь — всё идёт с молотка. То же самое случилось с универмагом «Вулворт» на Лотиан-роуд. Ребёнком Фокс бывал там часто, даже слишком часто: покупал сперва конфеты и игрушки, потом, уже будучи подростком, — синглы и пластинки. А став взрослым, он тысячу раз проезжал мимо, и у него ни разу даже мысли не возникло остановиться и зайти внутрь. Потому что в портфеле лежала свежая газета. И находилась очередная куча причин для пессимизма и экономии. Может, поэтому каждый десятый житель страны сидит на антидепрессантах. Прогрессирует СДВГ,97 а каждый пятый школьник страдает ожирением и уверенными шагами движется к диабету. Шотландский парламент со второй попытки принял бюджет на следующий год, но слишком много рабочих мест находится в государственном секторе. Наверное, только на Кубе ситуация хуже. Вот совпадение: один из купленных им дисков оказался Buena Vista Social Club.98 Может, до него сегодня и дойдёт дело. Кусочек Кубы в Оксгенгсе. Чтобы немного отвлечься и расслабиться.

Одна из статей в сегодняшней газете была о женщине из Литвы, которую убили в Бречине. Преступники расчленили тело и бросили в море. Там все эти жуткие куски и плавали, пока их не прибило к арбротскому пляжу. Дети нашли голову, и теперь двое рабочих-иммигрантов привлечены к суду за убийство. Расследование такого случая — предел мечтаний большинства копов. Фоксу за время работы в управлении приходилось иметь дело с убийствами, и, хотя их было немного, у него перед глазами до сих пор стояли все картины преступления и вскрытия. Он встречался с членами семей жертв, чтобы сообщить страшные известия, сопровождал их в морг на опознание трупов тех, кого они любили… Забыть такое невозможно. Сотрудники отдела контроля и жалоб были далеки от подобных трагедий; они существовали совсем в другом мире, и, может быть, поэтому некоторые утверждали, что им достаётся лёгкий хлеб.

— Но тогда почему от него иногда так мутит? — спросил он вслух, когда раздался щелчок тостера. Всё, включая газету, было доставлено в гостиную, на столик у дивана. Вечерняя телепрограмма не сулила ничего интересного, но в запасе всегда оставались новости на Би-би-си. Взгляд Фокса рассеянно скользнул по каминной полке, где стояли несколько фотографий в рамках. С одной смотрели его мать и отец, видимо, на какой-то вечеринке, в середине шестидесятых. На другой — сам Фокс, уже почти тинейджер, сидел на диване и обнимал за плечи младшую сестру. Он смутно помнил, что снимок сделан в доме одной из его тёток, хотя и неизвестно, какой именно. Фокс улыбался фотографу, «работая на камеру», а малышка Джуд, казалось, не замечала ничего, кроме брата. В его сознании вдруг вспыхнул образ — сестра катится вниз по ступенькам. Что же такое она, чёрт возьми, несла? Поднос с грязной посудой, может быть, или корзину белья? Или всё-таки дело было по-другому — вот она стоит у подножия лестницы, цела и невредима, а к ней приближается Винс, заносит кулак, и… о господи… Такое случалось и раньше. Джуд всегда говорила, что она сама виновата или что он получил не меньше. Это больше не повторится…

Фоксу расхотелось есть, а по запаху чая было ясно, что в нём слишком много молока. Вдруг пиликнул мобильный: входящее сообщение. От Тони Кая. Он был в пабе с Джо Нейсмитом.

— Отвали, искуситель, — пробормотал Фокс себе под нос.

Пять минут спустя он искал ключи от машины.

Понедельник,

9 февраля 2009

2

В понедельник утром Малькольм Фокс потратил уйму времени, чтобы припарковаться возле управления полиции — как в первый раз. Тони Кай и Джо Нейсмит были уже в офисе. Нейсмит (тяжёлая доля самого младшего) уже сварил на всех кофе и заранее принёс к нему пакет молока. Каждую пятницу он просил остальных расплатиться, однако те отнюдь не спешили выворачивать карманы, и Нейсмиту ничего не оставалось, как смиренно продолжать вести учёт, кто сколько ему должен.

— С тебя фунт, — напомнил он, остановившись у стола Фокса и, как обычно, держа руки в карманах брюк.

— Получишь целых два, но в конце недели, — невозмутимо ответил Фокс, вешая пальто.

За окном сиял прекрасный день. Дороги уже освободились от снега и льда. Проезжая мимо парков, Фокс заметил, что на месте бывших снеговиков высятся корявые, потемневшие глыбы. Он снял пиджак, явив миру давешние тёмно-синие подтяжки. Его сегодняшний галстук был ярче и краснее, чем в пятницу, а рубашка — белая в жёлтую полоску, в тон волосам. Портфель Фокса этим утром не мог похвастать содержимым, но Малькольм всё равно открыл его. Тем временем Нейсмит ретировался к кофеварке.

— Сахару три куска, — напомнил Кай, получив в ответ вполне предсказуемый жест.

— Нет вестей от Боба? — спросил Фокс.

В ответ Джо тряхнул шевелюрой — стрижка явно не вошла в программу его выходных. Он указал в направлении рабочего места Фокса.

— Мистер Макьюэн оставил тебе записку — во-он там, — сказал он.

Фокс поискал, но ничего не увидел. Тогда он отодвинулся и заглянул под стол. Клочок бумаги лежал на полу, на нём уже отпечатался узор подошвы. Малькольм поднял записку, перевернул и углубился в расшифровку каракулей шефа. «Инглис — ГЛОД — 10–30» ГЛОД означало — Горячая линия охраны детей. Большинство копов произносили это как «глот». А потому комната под номером 2.24 в дальнем конце коридора была известна как «Глотка». Фоксу случалось заходить туда пару раз. И у него неизменно сводило внутренности от одного воспоминания о том, что там творилось.

— Кто-нибудь знает, кто такой Инглис? — громко спросил он.

Но ни Кай, ни Нейсмит не могли помочь ему. Фокс глянул на часы — с момента времени, указанного в записке, уже прошло больше часа. Джо Нейсмит шумно стучал ложкой, размешивая сахар. Кай потягивался в кресле, отчаянно зевая и расправляя затёкшие локти. Фокс сложил записку пополам, спрятал в карман, вылез из-за стола и снова натянул пиджак.

— Я ненадолго, — сказал он.

— Даст бог, не помрём, — заверил его Кай.

В коридоре было прохладнее, чем в кабинете. Фокс шёл неспешно, но достиг комнаты 2.24 уже через несколько секунд. Она располагалась в конце коридора. Здесь имелся особый замок и специальная система входа-выхода. На двери не было списка сотрудников — подобно контролёрам, ГЛОД тщательно хранил свои секреты. Табличка на двери гласила: «Внимание! Необычные звуки и зрелища. При работе с видео в комнате должно находиться не менее двух человек». Фокс сделал глубокий вдох, нажал кнопку и стал ждать. Из динамика раздался мужской голос:

— Кто там?

— Инспектор Фокс. Мне нужен Инглис.

На какое-то время воцарилась тишина, потом голос ответил:

— Вы опоздали.

— Неужели?

— Вам было назначено на десять тридцать.

— На моих часах ровно половина.

Ещё тишина, потом:

— Подождите.

Фокс стоял, изучая носки своих ботинок. Он купил их месяц назад на Джордж-стрит, и они до сих пор натирали ему пятки. И всё же это были хорошие ботинки. Продавщица в магазине сказала, что они протянут «до конца света… или пока трамвайные рельсы не достроят… смотря что раньше случится». Забавная девчушка, с чувством юмора у неё порядок. Фокс спросил, почему она не в колледже. «Смысла нет, — ответила она. — Всё равно в этой стране хорошей работы не найти.» Это заставило Фокса мысленно вернуться во времена своей юности. Большинство его сверстников мечтали о блестящей карьере за границей. Некоторым это действительно удалось. Но очень, очень немногим.

Тем временем дверь перед его носом распахнулась. На пороге стояла женщина в чёрных брюках и серой блузке. Она была ниже его дюйма на четыре и, наверное, лет на десять младше. Её левое запястье охватывал ремешок золотых часов. Никаких колец. Она протянула правую ладонь для рукопожатия.

— Инглис, — представилась она.

— Фокс, — ответил он, а потом, с улыбкой: — Малькольм Фокс.

— Вы из ОПК. — Это прозвучало утвердительно, но он всё равно кивнул. За спиной девушки Фокс увидел, что офис за время его отсутствия как будто стал ещё меньше. Штук пять столов; проходы между ними такие узкие, что едва можно протиснуться. По стенам сплошь картотечные шкафы и отдельно стоящие металлические полки, забитые компьютерной аппаратурой. Некоторые системные блоки стояли со снятыми крышками, и можно было рассмотреть их железное нутро. Единственное свободное пространство на стене было заклеено фотографиями с изображениями лиц. Молодых и старых, с усами и бородой или гладко выбритых; с тяжёлыми, пустыми взглядами или вовсе лишённых всякого выражения. Кроме Инглис и Фокса, в комнате находился ещё один человек — мужчина. Видимо, это его голос только что звучал из динамика. Он пристально изучал гостя, не двигаясь с места. Фокс кивнул ему и получил в ответ такое же приветствие.

— Знакомьтесь, это Гилкрист, — сказала Инглис. — Входите и располагайтесь поудобнее.

— Разве это возможно? — спросил Фокс.

Инглис окинула взглядом комнату.

— Чем богаты, тем и рады.

— Кроме вас двоих, здесь больше никого?

— Сейчас нет, — призналась она. — Трения внутри отдела и так далее.

— Всё равно мы почти все дела передаём в Лондон, — добавил Гилкрист. — У них там сильная команда — человек сто, наверное.

— Сто — это много, — сказал Фокс.

— Видели бы вы, сколько у них работы, — возразила Инглис.

— Как мне к вам обращаться? В смысле — по званию или, может, лучше по имени?

— Энни, — помедлив немного, ответила она. Соседний стол был свободен, и, повинуясь её указующему жесту, Фокс расположился за ним.

— Давай, Антея, покажи класс, — сказал Гилкрист. По его тону Фокс понял, что это эдакая тонкая шутка, понятная только посвящённым.

— Брюс Форсис? — наугад спросил он. — «Игра поколений?»99

Инглис кивнула.

— Похоже, меня назвали в честь ассистентки телеведущего.

— Но «Энни» вам больше по душе?

— Естественно. Но если вы предпочитаете официальный тон, тогда — сержант Инглис.

— Энни вполне подойдёт. — Присев на стул, Фокс оторвал неизвестную нитку, зачем-то выглядывающую из бокового шва его брюк. Он старался не смотреть на папку с надписью «Школьная форма», лежавшую на столе перед ним. Деловито кашлянув, он приступил к делу: — Меня к вам направил мой начальник.

Энни снова кивнула. Она сидела к нему вполоборота, изучая что-то на экране своего компьютера. Рядом на верхней крышке системного блока ненадёжно балансировал второй дисплей.

— Что вам известно о ГЛОДе? — спросила она, снова взглянув на Фокса.

— По моим данным, ваше главное дело — охота на извращенцев.

— Не в бровь, а в глаз, — отозвался Гилкрист, безостановочно выбивая чечётку на своей клавиатуре.

— Говорят, раньше было проще, — посетовала Инглис. — А теперь повсюду эти компьютеры. Никто не отдаёт свои фото в салоны для обработки, не покупает журналы. Даже ничего не распечатывают — разве что дома, на собственном принтере. Можно выбрать в жертву ребёнка на другом конце света и встретиться с ним, только когда он уже будет полностью готов.

— Готов на всё, — тихо уточнил Гилкрист.

Фокс чуть оттянул пальцем воротник своей рубашки. В комнате было жарко, как в аду. Но он не мог позволить себе раздеться: первое впечатление и всё такое. Впрочем, пиджак Энни Инглис висел на спинке её стула. Он был бледно-розового цвета, вполне в духе времени. Её волосы были коротко острижены — кажется, такая причёска называется «паж». Гладкие и блестящие, тёмно-каштанового цвета. Вряд ли она их красит. Минимум косметики на лице, ногти без лака. Ещё Фокс заметил, что, в отличие от остальных комнат на этаже, окна здесь затемнены.

— У нас такая жара, все компьютеры работают, — сказала Инглис. — Снимите пиджак, если хотите.

Фокс деликатно улыбнулся: выходит, пока он приглядывался к Энни, та в свою очередь внимательно изучала его. Освободившись от жарких объятий пиджака, он положил его на колени. Когда Инглис и Гилкрист обменялись взглядами, Фокс был почти на сто процентов уверен, что дело в его подтяжках.

— Ещё одна проблема с нашей «клиентурой», — продолжила Инглис, — это их всевозрастающая изощрённость. Они великолепно владеют программами и технологиями. Мы только и делаем, что пытаемся угнаться за ними. Вот, например.

Она легонько толкнула запястьем лежавшую на столе мышь, и экран компьютера ожил. На нём появилось сильно искажённое изображение.

— Это называется «воронка», — пояснила Энни. — Преступники посылают друг другу изображения, предварительно зашифровав их таким вот образом. Нам приходится разрабатывать приложения, позволяющие «раскрутить» их. — Она щёлкнула мышкой, и изображение начало медленно трансформироваться, пока не превратилось в фотографию мужчины, обнимающего одной рукой мальчика азиатской внешности.

— Видите?

— Вижу, — сказал Фокс.

— И это только один из трюков. Они уже до того дошли, что маскируют одни изображения под другие. Если не знать, в чём секрет, то и в голову не придёт их проверять. Мы даже видели жёсткие диски, внутри которых спрятаны другие жёсткие диски.

— Мы видели всё, — с напором подытожил Гилкрист.

Инглис взглянула на своего коллегу.

— Кроме того, чего мы не видели, — осадила она его. — Каждую неделю они изобретают что-нибудь новое, всё более и более отвратительное. Только вообразите — семь дней в неделю, сутки напролёт сидишь в интернете, сёрфишь по сайтам, читаешь чей-то трёп на форуме, совершаешь покупки по почте и при этом постоянно понимаешь, что ещё один щелчок мыши — и ты в аду.

— Или на небесах, — прервал её Гилкрист, глядя в свой монитор. — Кому что ближе. У нас есть такие материалы, от которых у вас волосы на мошонке дыбом встанут.

Фокс знал, что сотрудники Глотки редко обзаводятся семьями, в отличие от прочих копов. За ними водилась репутация людей толстокожих, непробиваемых, полностью поглощённых работой. Крепкие, прожжённые парни. Он поразился про себя: как Энни Инглис переносит такую жизнь? Но сказал только:

— Я весь внимание. Прошу вас, продолжайте.

Инглис постучала по экрану концом шариковой ручки.

— Вот этот человек, — сказала она, указывая на мужчину, обнимающего восточного мальчика. — Мы выяснили, кто он. У нас уже довольно много материалов на него.

— Он что, коп?

Она посмотрела на Фокса:

— С чего вы взяли?

— Вы же не затем меня пригласили, чтобы вместе посмотреть картинки из интернета.

Она медленно кивнула:

— Вы угадали. Только он живёт в Австралии. В Мельбурне.

— И… что?

— И, как я уже говорила, на него имеется довольно обширное досье. — Она раскрыла папку и достала оттуда несколько листов бумаги. — Он организатор сайта. Своего рода клуба по интересам. Чтобы стать его членом, нужно заплатить своего рода вступительный взнос.

— Они делятся друг с другом, — проворчал Гилкрист. — Минимум — двадцать пять фотографий.

— Фотографий?

— Ну да, с детьми. Делятся с себе подобными…

— Но кроме этого, существует и денежный взнос, который выплачивается по кредитной карточке, — продолжала Инглис. Она вручила Фоксу список имён и номеров телефонов. — Знаете кого-нибудь?

Фокс бегло просмотрел фамилии — их было более сотни — и покачал головой.

— Дж. Брек? — подсказала Инглис. — Дж. — значит Джейми.

— Джейми Брек…

Имя казалось знакомым. И тут Фокс вспомнил:

— Он же из Лотиана!

— Именно, — подтвердила Инглис.

— Если это тот самый Джейми Брек.

— Атрибуты счёта кредитной карточки ведут в Эдинбург. В банк Джейми Брека. Ошибки быть не может.

— Вы точно уверены? — Фокс отдал ей список. Инглис кивнула:

— Абсолютно.

— Всё ясно. Когда мне приступать?

— На данный момент всё, что у нас есть, — это кредитная карточка. Он ещё не отослал фотографии — а может, и не собирается.

— Сайт ещё функционирует?

— Надеюсь, нам удалось остаться в тени и они ничего не подозревают — пока. У нас ещё недостаточно материала, чтобы накрыть их как следует.

— Члены клуба раскиданы по всему миру — более чем в дюжине стран, — вмешался Гилкрист. — Это учителя, лидеры молодёжных организаций, священники…

— Кто-нибудь в курсе, что вы на них вышли?

— Только мы и горсточка аналогичных отделов за границей.

— Однажды, — добавила Инглис, — в Лондоне арестовали учредителя подобного сайта и перехватили управление ресурсом. Так вот, пользователи только через десять дней заподозрили неладное.

— А за это время, — снова прервал её Гилкрист, — их стало гораздо меньше.

Фокс кивнул и снова посмотрел на Инглис.

— Каких конкретно действий вы хотите от ОПК?

— Вообще-то такими делами занимается Лондон, но это всё у нас под боком, так что… — она запнулась, в упор глядя на Фокса, — нам нужен как можно более точный портрет Джейми Брека. Мы хотим выяснить об этом человеке всё, что только возможно.

Фокс ещё раз посмотрел на экран.

— Значит, ошибки быть не может? — переспросил он и вопросительно взглянул на Энни Инглис. Она пожала плечами.

— Старший инспектор Макьюэн сообщил нам, что вы недавно прищучили Глена Хитона. Брек работает в том же отделе.

— Ну и что?

— Вы могли бы поговорить с ним.

— О чём? О Хитоне?

— Ну, Хитона можно использовать как предлог. А после расскажете нам, что вам удалось узнать.

Фокс отрицательно покачал головой.

— Я не большой любитель таких фокусов, — сказал он. — Не думаю, что Брек согласится уделить мне время. Но если на него что-то есть…

— Ну? Продолжайте!

— Мы могли бы попытаться копнуть поглубже.

— Слежка?

— Да, если это необходимо. — Теперь она внимательно слушала его, и даже Гилкрист оторвался от монитора и повернулся в их сторону. — Мы можем узнать, какую информацию он хранит на своём компьютере, какие сайты посещает, изучить его личную жизнь… — Фокс остановился и потёр лоб. — Я так понял, что, кроме номера счёта кредитной карты, у вас на него ничего нет?

— Пока нет.

— А вы не думаете, что его карточкой мог воспользоваться кто-то другой?

— Именно поэтому нам и нужна дополнительная информация. — Инглис качнулась на стуле, так что их колени почти соприкоснулись. Она наклонилась вперёд, упёршись локтями в бёдра и сцепив руки в замок. — Но смотрите, чтобы Брек ничего не заподозрил! Иначе он предупредит остальных. Тогда мы потеряем его.

— И детей, — тихо добавил Фокс.

— Что?

— Это же всё делается ради них, да? Охрана детей и всё такое?

— Верно, — сказал Гилкрист.

— Верно, — эхом отозвалась Энни Инглис.

Фокс был уже в двух шагах от своего офиса, как вдруг нечто заставило его остановиться. Он медленно надел пиджак и теперь, стоя посреди коридора, в задумчивости теребил лацканы. Его мысли вертелись вокруг сержанта Антеи Инглис (предпочитающей, чтобы её называли Энни) и её сотрудника Гилкриста, ни имени, ни должности которого он не знал. Ещё он думал о деятельности ГЛОД а вообще. Считалось, что ОПК расследует «тёмные делишки», но теперь у Фокса возникло чувство, что Энни Инглис и её коллега целыми днями вглядываются в такой мрак, который ему и не снился. Тем не менее эта парочка довольно нагло себя вела. Работая в ОПК, он привык к тому, что прочие копы его ненавидят, но у сотрудников ГЛОДа была репутация совсем иного толка. Люди даже представить боялись, с чем им приходится иметь дело и что после этого творится у них в голове. Поэтому их сторонились. Да, вот именно: Глотка внушала страх, но совсем не такой, как контролёры. Тут было нечто другое — потустороннее, что ли. За тщательно запертой и охраняемой дверью комнаты 2.24 таились монстры из ночных кошмаров и жуткие призраки из тёмных закоулков.

— Малькольм? — окликнул его кто-то сзади.

Обернувшись, он увидел Энни Инглис. Она стояла, скрестив руки на груди. Потом подошла ближе и заглянула ему в глаза.

— Вот, возьмите, — сказала она, протягивая что-то Фоксу. Это оказалась её визитная карточка. — Здесь номер моего мобильного и адрес электронной почты. На всякий случай: вдруг вам что-то понадобится.

— Спасибо, — поблагодарил он, делая вид, что разглядывает напечатанные строчки. — Я просто…

— Просто задумались? — подсказала она.

Он достал бумажник, отыскал в одном из отделений свою визитку и вручил ей. Энни приняла её с лёгким наклоном головы, развернулась и пошла обратно по коридору. Довольно элегантная походка — отметил он. Женщина явно без комплексов, знающая себе цену и привыкшая быть в центре внимания.

И задница у неё что надо.


В офисе ОПК было куда больше шума, чем обычно. Боб Макьюэн сидел за своим столом и говорил по телефону. Увидев Фокса, он поймал его взгляд и одобрительно кивнул, как бы подтверждая, что всё в порядке. На рабочем месте у босса, как всегда, царила идеальная чистота, но Фокс знал её тайную цену — весь хлам попросту регулярно сметался в какой-нибудь из полудюжины нижних ящиков. Однажды Тони Каю случилось искать в одном из них таблетку парацетамола. Он по очереди подзывал Фокса и Нейсмита, чтобы похвастать результатами. «Это почти как археология, — удивлялся тогда Нейсмит, — один слой, под ним другой…» Макьюэн положил трубку и принялся писать что-то на клочке бумаге своим неразборчивым почерком.

— Ну, как всё прошло? — вполголоса спросил он. Фокс пробежался костяшками пальцев по столу и наклонился к боссу.

— Отлично, — сказал он. — Лучше не бывает. Вы не возражаете, сэр, если я займусь этим?

— Зависит от того, что ты задумал.

— Для начала — лёгкая проверка; потом, в случае необходимости — наблюдение.

— Собираешься обшарить его компьютер?

— Первым делом, как водится.

— Они просили, чтобы ты с ним сначала познакомился?

— Не думаю, что это удачная мысль. Он мог быть другом Хитона.

— Я тоже так подумал, — сказал Макьюэн. — И поэтому перемолвился словечком кое с кем.

Фокс сощурил глаза.

— С кем это?

— С кем надо. — Видя, что Малькольм пытается через стол расшифровать его каракули, Макьюэн перевернул записку. — Брек и Хитон — скорее враги, чем друзья. Это тебе на руку.

— Но дело Хитона закрыто.

— Два дня назад. И потом — кто об этом знает?

— И вы предоставите мне необходимые бумаги? Подпишете документы?

— Всё, что тебе потребуется. Зам главного констебля100 тоже в курсе дела.

Зам главного. Адам Трэйнор. Без его резолюции не обходилась ни одна хоть мало-мальски значимая бумажка в управлении. Телефон снова зазвонил. Макьюэн накрыл трубку ладонью, собираясь поднять её, но его глаза продолжали сверлить Фокса.

— В остальном, Фокси, действуй, как считаешь нужным.

Тот встал, собираясь уходить, но услышал:

— Да, кстати, как выходные?

— Провёл парочку ночей в Монако, — ответил Фокс.

Проходя мимо стола Тони Кая, он в очередной раз подивился чуткости этого человека-радара. Кай делал вид, что занят, усердно отстукивая на клавиатуре.

— Нашёл интересное занятие? — спросил Фокс.

— По-моему, в этом ты меня уделал, — откликнулся Кай, указывая взглядом в сторону стола босса.

— Может, будет и для тебя местечко на корабле, — пообещал ему Фокс.

— Только свистни, Фокси.

Фокс рассеянно кивнул и поспешил укрыться от дальнейших разговоров за своим столом.

Нейсмит был занят приготовлением новой порции кофе.

— Сахар! Три куска! — нахально крикнул ему Кай.

Рот Нейсмита судорожно скривился, но парень заметил, что на него смотрят. Тогда он вопросительно помахал Фоксу пустой кружкой, но Малькольм отрицательно качнул головой.

3

В отделе кадров полицейского управления контролёров отнюдь не привечали. Фоксу не нравилось слово «кадры», он предпочитал говорить «персонал» — проще и понятнее. При появлении таких, как Фокс, там сразу сгущались тучи. И неудивительно — ведь, будучи в гостях, они вели себя как дома, бесцеремонно попирая права хозяев. По уставу кадровики обязаны были безоговорочно предоставлять контролёрам секретную информацию, доступ к которой для всех прочих был закрыт. И реагировали они на эту процедуру весьма болезненно. Перед визитом Фокса Макьюэн предупредил о нём по телефону, а затем распечатал и подписал документ, подтверждающий важность получения данных. В таких служебных записках не упоминалось никаких имён — конспирация, которая ещё сильнее злила сотрудников отдела. Ведь это значило, что им не доверяют. Но в противном случае информация могла бы просочиться вовне — то есть операция в самом зародыше оказывалась под угрозой срыва. Нечто подобное произошло лет десять назад. После этого порядки изменились, и контролёры стали пользоваться полной конфиденциальностью в своих изысканиях. По новым правилам начальница отдела кадров была обязана покинуть свою комнату, отдав её в распоряжение Фокса. Перед этим она скрепя сердце вводила пароль, открывающий доступ ко всем секретным данным в её личном компьютере, и отдавала непрошеному гостю ключи от картотеки. И пока злостный оккупант неторопливо занимался своими делами, она стояла, повернувшись к нему спиной, скрестив руки на груди и кипя от бессильной ярости — только что пар не шёл.

Фокс много раз проходил через эти тернии и поначалу пытался держаться миролюбиво, даже заискивающе. Но миссис Стивенс была неумолима, и наконец он сдался. Казалось, она нарочно тянула время, получая от этого какое-то садистское удовольствие. Ей обязательно надо было раз пятнадцать медленно перечитать записку Макьюэна, а то и позвонить ему, чтобы окончательно развеять все сомнения. Потом она требовала документы Фокса и тщательно заполняла специальную форму, которую он должен был подписать. После этого сверяла его автограф с образцом на одном из удостоверений Малькольма и лишь тогда со вздохом глубокого отчаяния уступала ему свои ключи, компьютер, стол и офис.

Благодарю, — неизменно говорил он. Первое и последнее слово за всё время визита.

Отдел кадров располагался на первом этаже здания. Штат сотрудников управления полиции Лотиана был невелик, и Фокс всегда удивлялся, чем они здесь занимаются целыми днями. Кадровики были гражданскими служащими. Большую часть отдела составляли дамы. Когда он приходил, они с любопытством глазели на него из-за экранов своих компьютеров. Некоторые кокетливо подмигивали или с улыбкой посылали воздушные поцелуи. Многие лица казались знакомыми — наверное, по очередям в столовой. Но никто не заговаривал с ним, не предлагал чашечку кофе или чая — девушки побаивались гнева миссис Стивенс.

Фокс удостоверился, что на него никто не смотрит, и достал из картотеки личное дело Джейми Брека. Затем прижал папку к груди — чтобы не было видно надписи, — запер ящик и отправился в кабинет начальницы. Оказавшись за дверью, повернул ключ в замке и сел. Стул под ним был ещё тёплым, ну так и что с того. Внутри тонкой папки обнаружились сведения о недолгой карьере Джейми в полиции, включая краткую сводку об академическом образовании. Бреку было двадцать семь лет, и шесть из них он посвятил службе в полиции. Первые два года — стажёром в униформе, потом — полноправным сотрудником уголовного отдела. От его характеристик веяло непогрешимостью, чтобы не сказать — святостью. В документе не упоминалось ни одного дела, над которым бы работал Джейми, но и отметки о нарушении дисциплины отсутствовали. «Образцовый офицер» — говорилось в тексте. Та же формулировка повторялась ниже. Впрочем, кое-что интересное Фокс всё же узнал. Например, что они с Бреком — почти соседи. Как выяснилось, он жил в новом районе, рядом с супермаркетом Моррисона. Фокс как-то раз ездил туда на разведку, когда подумывал обзавестись домом попросторнее.

— Мир тесен, — пробормотал он.

Компьютерные данные тоже не слишком прояснили картину. Несколько отгулов по болезни, но ничего похожего на стресс. Ни провинностей, ни особых отметок. Начальники в Торфичен-плейс, где он работал последние три года, расхваливали Брека на все лады. Вчитываясь между строк, Фокс догадался, что, скорее всего, его продвинули по службе. Уж больно молод для сержанта. Такими темпами, глядишь, ещё и до тридцати лет получит инспектора. Самому-то Фоксу уже исполнилось тридцать восемь. Брек получил частное образование в колледже Джорджа Уотсона. Игрок в регби. Закончил Эдинбургский университет со степенью бакалавра. Родители ещё здравствуют, оба — практикующие врачи. Старший брат Колин — инженер, живёт и работает в США. Фокс прервался, дабы прочистить нос, для чего достал платок из бокового кармана. Шум при этом раздался такой, что в узком окошке у двери на миг мелькнули ошалелые глаза миссис Стивенс. Гримаса презрения на её лице при этом ещё ужесточилась. Непрошеный гость бесцеремонно нарушал не только приватность, но и гигиену её владений, наводняя их своими вирусами. Нос уже был в порядке, но Фокс высморкался ещё раз, стараясь, чтобы погромче вышло — из чистого хулиганства.

Он закрыл файл базы данных. Миссис Стивенс прекрасно знала, что последует за этим — перезагрузка всей системы. Эта обязательная процедура стирала из памяти компьютера все следы его поисков. Но прежде он набрал на клавиатуре ещё одно имя — Антея Инглис. Это было против правил, но кому какое дело. Пара минут — и он узнал, что девушка не замужем и замужем не была.

Что она родилась и выросла на ферме в Файфе.101

Посещала местный колледж, прежде чем переехать в Эдинбург.

До работы в полиции перепробовала ещё ряд профессий.

И что её полное имя — Флоренс Антея Инглис.

Если одно из её имён было позаимствовано родителями из «Игры поколений», второе могло своим происхождением быть обязано «Волшебной карусели».102 Фокс сдержал улыбку, закрывая все файлы и заканчивая работу. Он покинул кабинет, оставив дверь приоткрытой, и водворил папку на место, позаботившись, чтобы она ничем не выделялась в ряду остальных. После чего закрыл ящик на ключ, который теперь следовало вернуть миссис Стивенс. Та сидела, взгромоздившись на угол стола одной из своих сотрудниц, скрестив руки на груди — ни дать ни взять, окаменевший памятник глубокому презрению. Как и положено памятнику, она никак не отреагировала на его приближение. Пришлось положить ключ рядом.

— До новых встреч, — сказал он и направился к выходу. Одна из девушек проводила его глазами. Фокс подмигнул ей.

В офисе Нейсмит с порога сообщил, что его ждёт записка.

— И где она это делает — на столе или под столом? — поинтересовался Фокс.

Оказалось — наверху, возле телефона. Имя и телефонный номер. Он пробежал их глазами и вопросительно поднял глаза на Нейсмита.

— Элисон Пэттифер?

Тот пожал плечами. Малькольм поднял трубку и набрал номер. Когда на другом конце провода ответили, он представился как инспектор Фокс.

— Ах да. — Голос в трубке стал робким и нерешительным.

— Вы звонили мне, — настойчиво напомнил Фокс.

— Вы — брат Джуд, не так ли?

На мгновение Фокс обмер. Но тут же спросил:

— Что случилось?

— Видите ли, я её соседка, — запинаясь, проговорила женщина, — а она однажды упоминала, что вы работаете в полиции. Вот так я и отыскала ваш номер…

— Что случилось? — повторил Фокс, понимая, что Нейсмит и Кай внимательно прислушиваются к разговору.

— Кажется, у Джуд неприятности… Ничего страшного, не думайте, просто несчастный случай…


Увидев его, она попыталась тут же закрыть дверь, но он подставил плечо, и всю её строптивость как рукой сняло. Перестала упираться, развернулась и пошла обратно по коридору. Его сестра жила в совершенно обычном для Сотонхолла доме. Элисон Пэттифер ничем не выдавала своего соседского присутствия — сетчатые занавески на всех окрестных окнах висели не шелохнувшись. На всех крышах вдоль улицы торчали спутниковые тарелки, и в гостиной Джуд кудахтало какое-то кулинарно-развлекательное шоу. Когда Фокс вошёл в комнату, она его выключила.

— Ну что? — спросил он.

Её лицо было красным и опухшим от слёз. На левой щеке виднелись слабые следы побоев, левая рука — в гипсе.

— Опять старая добрая лестница?

— Я выпила.

— Не сомневаюсь.

Он огляделся по сторонам. В комнате сильно пахло сигаретами и алкоголем. На полу возле дивана валялась бутылка из-под водки. Две пепельницы, обе полные. Пара смятых пачек из-под сигарет. На барной стойке, отделяющей кухню от гостиной, высилась гора немытых тарелок, среди которых пестрели картонные коробки от фастфуда. Коллекция пустых бутылок: пиво, сидр, дешёвое белое вино. Ковёр явно нуждался в чистке. На журнальном столике лежал слой пыли. Одну из его ножек заменяла конструкция из четырёх кирпичей. Так, ясно: значит, Винс работает на стройке.

— Не возражаешь, если я присяду?

Она попыталась пожать плечами, но это оказалось не так-то просто. Фокс выбрал самое безопасное место — подлокотник дивана. Руки он держал в карманах пальто. В комнате не было и намёка на отопление, а сестра стояла перед ним в одной футболке, джинсах и босиком.

— Ну и видок у тебя, — сказал он.

— Спасибо.

— Нет, правда.

— Ты и сам-то не мальчик с обложки.

— Ясное дело, нет. — И он достал платок, чтобы высморкать нос.

— Да ещё и никак от соплей своих не избавишься, — прокомментировала она.

— А ты никак не избавишься от своего ублюдку — яростно парировал Фокс. — Где он?

— На работе.

— Что-то я не припомню, чтобы сейчас в городе что-нибудь строили.

— У них было сокращение. Но его пока не уволили.

Фокс медленно кивнул. Джуд всё ещё стояла посреди комнаты, словно стряхивая с бёдер несуществующие крошки. Он вспомнил, что она делала так в детстве, будучи застигнута врасплох и поставлена перед отцом для объяснений.

— А ты? Нашла работу?

Она помотала головой. Незадолго до Рождества её уволили из агентства по недвижимости. Некоторое время оба молчали.

— Кто тебе сказал? — спросила она наконец. — Соседка?

— Слухами земля полнится, — ответил он.

— Винс тут ни при чём, — внезапно заявила сестра.

— Господи, Джуд, мы не в гребаном полицейском участке. Здесь только ты и я.

— Это не он, — настаивала она.

— А кто тогда?

— Я была на кухне…

Он сделал вид, что нарочито внимательно разглядывает барную стойку.

— Что-то я не очень понимаю, куда здесь можно упасть.

— Я упала, а рукой ударилась об угол стиральной машинки…

— Эту историю ты рассказала в травмпункте?

— Это они тебе позвонили?

— Да какая разница! — Теперь он смотрел на каминную полку. С двух сторон тянулись ряды видео и DVD-дисков — наверное, полное собрание «Секса в большом городе» и «Друзей», «Мамма миа!» и всё в таком роде. Он вздохнул и провёл по лицу руками. — Ты знаешь всё, что я хочу сказать.

— Винс не виноват.

— Ты его спровоцировала?

— Мы спровоцировали друг друга, Мальк.

Что ж, и об этом ему известно. Он мог бы сказать, что соседка часто слышит ругань, крики и грохот шумных ссор, раздающиеся из их дома, но тогда он её выдаст Джуд.

— Давай мы хоть разок его задержим — ну надо же положить этому конец. Поднажмём на него слегка, заставим проконсультироваться со специалистом…

— О да, Винс будет просто счастлив. — И она впервые улыбнулась, сразу сделавшись моложе лет на десять.

— Ты — моя сестра, Джуд…

Она смотрела на него. Моргала, но плакать вроде не собиралась.

— Я знаю, — сказала она. И добавила, указывая на свою руку: — Думаешь, мне стоит появляться с этим у отца?

— Наверное, нет.

— Ты ему не скажешь?

Он покачал головой, потом опять оглядел комнату.

— Хочешь, я наведу тут порядок? Может, приготовить что-нибудь поесть?

— Не волнуйся, я сама справлюсь.

— Он хотя бы извинился?

Она утвердительно кивнула, честно глядя ему в глаза. Фокс не знал, говорит ли она правду, — да и какая, в сущности, разница. Он поднялся, возвышаясь над ней, наклонился, чтобы чмокнуть в щёку на прощание, и шепнул ей на ухо:

— Почему кто-то другой должен это делать?

— Делать что?

— Звонить мне, — ответил он.


Снаружи снова шёл снег. Он сел в машину. Вряд ли Винс Фолкнер вернётся с работы раньше обычного. Фолкнер был родом из Энфилда — одного из северных районов Лондона. Ярый болельщик «Арсенала», он не воспринимал всерьёз ни одной футбольной команды севернее границы. Когда их впервые представили друг другу, он с ходу об этом заявил. Фолкнер не был в восторге от затеянного Джуд переезда в Шотландию — но «чёрт, она меня вообще не слушает». Он надеялся, что она заскучает и её снова потянет на юг. Она. Малькольм по пальцам мог пересчитать случаи, когда бы он называл её по имени. «Она». «Подруга». «Хозяйка». «Цыпочка». Он побарабанил пальцами по рулю, раздумывая, что делать дальше. Фолкнер мог работать на любой из стройплощадок, а их по городу было раскидано штук сорок-пятьдесят, не меньше. Кризис наверняка заморозил новые кварталы в Грантоне, да и в Квотермайле, пожалуй, тоже. Застройщик Келтонгейта, судя по новостям в местной газете, был на грани банкротства, и все работы там, ясное дело, остановились.

— Ну чисто иголка в стоге сена, — сказал он сам себе. — Точнее, заноза.

Мобильник зажужжал: входящее сообщение. От Тони Кая. «Мы в „Минтерсе“.» Уже было больше четырёх. Видимо, Макьюэн, как обычно, ушёл с работы пораньше и отпустил остальных, дав понять, что сегодня делать там больше нечего. Фокс захлопнул телефон и повернул ключ зажигания. «Минтерс» — так называлось одно местечко в новом районе Нью-Таун, но цены там были как в старой части города. Заведение находилось на отшибе, и знали о нём немногие. Но припарковаться там было ох как нелегко. У Тони Кая имелся для этого особый способ — пришлёпнуть изнутри на лобовое стекло бумажку с большими буквами «ПОЛИЦИЯ». Иногда это срабатывало, иногда нет — всё зависело от настроения местного дорожного инспектора. Фокс попытался представить себе, как попасть в центр, объехав пробки из-за ремонта трамвайных путей в Хеймаркете, но сдался. Решение этой задачи тянуло на Нобелевскую премию, не меньше. Прежде чем тронуться с места, он посмотрел направо. Окно гостиной было пустым и тёмным — Джуд не показывалась. В соседних окнах на другой стороне улицы — тоже никого. Что было бы, выйди сейчас из-за угла Винс Фолкнер? Как звали того парня из «Крёстного отца», который пристукнул мужа своей сестры крышкой мусорного бака?

Сонни? Да, кажется, Сонни. Вот молодчина. Отличный ход! С каким удовольствием он сделал бы то же самое! Крышкой по черепу и — не смей прикасаться к моей сестре! Да, это был бы отличный ход. «Минтерс» был довольно тихим местечком. Уже несколько лет. Поначалу хозяин пенял на закон о запрете курения в общественных местах, а теперь — на кризис. Конечно, в чём-то он был прав. В Нью-Тауне жили в основном банковские служащие, а им не слишком свойственно шататься по барам.

— А кто ещё, кроме банкиров, — говорил Тони Кай, ставя на край стола рядом с Фоксом бокал колы со льдом, — может купить здесь жильё?

Нейсмит пил светлое пиво, а Кай — «Гиннесс». Хозяин с закатанными рукавами был увлечён просмотром телевикторины. Двое посетителей вышли покурить на улицу. В противоположном углу сидела какая-то женщина со своим приятелем. Кай заказал для неё бренди с содовой, а потом объяснил Фоксу и Нейсмиту, что это его знакомая.

— А она-то в курсе? — поинтересовался Нейсмит.

Кай наставил на него палец, а затем перевёл его в сторону женщины.

— Её зовут Маргарет Сайм, и когда кто-то из вас окажется здесь без меня, можете угостить её выпивкой.

— Ты припарковался? — спросил Нейсмит, обращаясь к Фоксу.

— Да, на полдороге от чёртова холма, — проворчал Фокс и сказал Каю: — А кое-кому сегодня опять повезло, как я погляжу.

Его «ниссан икс-трейл» стоял прямо у двери паба, на двойной сплошной. Бумажка с надписью «ПОЛИЦИЯ» была вставлена между приборной панелью и лобовым стеклом.

Кай только пожал плечами, устраиваясь поудобнее, и с невинной улыбкой отхлебнул из своей кружки. Вытирая клочки пены с губ, он пристально посмотрел на Фокса и сказал:

— Винс опять набедокурил.

Фокс уставился на него.

— Когда ты уехал, Тони перезвонил по тому же номеру, — пояснил Нейсмит.

— Ага, и мне тоже рассказали про Джуд, — подтвердил Кай.

— Давай не будем об этом, — жёстко оборвал Фокс, но Тони покачал головой.

— Тони нашёл этого Винса Фолкнера, — снова вмешался Нейсмит.

— Нашёл? — Фокс прищурился.

— По НКП, — продолжал Нейсмит, причмокивая над своим напитком.

— Национальный компьютер полиции доступен только к югу от границы, — возразил Фокс.

Тони Кай снова пожал плечами.

— Я знаю одного копа в Англии. Сказал ему имя и место рождения. Энфилд, так? Ты мне как-то раз проболтался.

— Английский полисмен — твой знакомый? Я думал, ты ненавидишь англичан.

— Никого лично, — уточнил Кай. — Так тебе интересно или нет?

— Вряд ли я смогу заставить тебя замолчать, Тони.

Кай насупился. Тем временем Нейсмит едва со стула не падал от нетерпения. Его так и распирало, но Кай суровым взглядом приказывал ему молчать. Двое курильщиков вернулись внутрь. Хозяин заведения возмущался, барабаня по барной стойки и крича в телевизор:

— Да это же любой школьник знает!

— Я не был бы так уверен на твоём месте, Чарли, — возразил один из вновь пришедших, — времена нынче не те…

— За ним кое-что числится, — тоном заговорщика выдал Нейсмит. Кай возмущённо закатил глаза, потянулся за своей кружкой и осушил её в один присест.

— Может, тебе громкоговоритель дать? — проворчал он.

Нейсмит притих, но, опомнившись, взял его пустую кружку и отправился к барной стойке.

— Кое-что? — переспросил Фокс. Тони Кай придвинулся к нему поближе.

— Несколько мелких краж лет десять назад, пара потасовок — ничего серьёзного. Но Джуд может и не знать. Как она?

— У неё рука в гипсе.

— Ты говорил с этим Фолкнером?

Фокс покачал головой:

— Не видел его ещё.

— Надо что-то делать, Малькольм. Пусть она накатает на него заявление.

— Не станет.

— Мы и сами можем.

— Она всё равно от него не уйдёт, Тони.

— Тогда давай просто поговорим с ним.

Нейсмит вернулся за стол, заказав новую порцию выпивки.

— Точно. Так и сделаем, — подтвердил он.

— Вы, ребята, кое о чём забыли, а именно — где мы работаем. Мы же контролёры. Слухи поползут, начнут судачить. Официально это не наше дело.

— Ну никакого в жизни веселья! — возмутился Кай.

Нейсмит сбегал за его выпивкой. Фокс сидел и разглядывал своих сослуживцев. Своих друзей.

— Всё равно спасибо, — заключил он и, понизив голос, добавил: — Кое-что весёленькое у меня всё-таки есть. — Он оглянулся: нужно было удостовериться, что никто не слышит. — Макьюэн подсунул мне нового копа. Брек.

— Джейми Брек? — переспросил Кай.

— Знаешь его?

— Знаю тех, кто его знает.

— Кто это? — влез Нейсмит, устраиваясь за столиком. Пива у него было ещё предостаточно — уровень в кружке понизился всего на дюйм за время беседы.

— Уголовный отдел, работает в Торфичен-плейс, — просветил его Кай. — На нём что-то есть?

— Не исключено.

— Так вот что ты в Глотке делал сегодня.

— Ты — прирождённый детектив, Тони.

— И в отделе кадров?

— Точно. — Фокс сам ещё не знал, зачем делится информацией. Вреда-то от этих ребят точно не будет, но и чем их занять, он пока не придумал. Нужно было выказать своё расположение, благодарность за участие, и лучшего способа Малькольм не нашёл. К тому же он сменил неприятную тему. И вот кстати, как быть с неожиданными новостями о прошлом Винса Фолкнера? Отложить это? Он не мог представить себя в роли разоблачителя. Да и Джуд, скорее всего, сразу заявила бы, что он суёт свой нос в чужие дела. Это моя жизнь, Малькольм… Или так: я уже взрослая, сама разберусь. Что-нибудь в этом духе. Всем полицейским известно, что нет ничего хуже случаев с домашним насилием: счастливой концовки почти никогда не получается, и очень редко удаётся хоть как-то помочь делу. Даже займись этим кто-нибудь другой, не Малькольм, всё равно ничего не выйдет: она будет думать, что это его козни, и в итоге — как рыба об лёд. А тут явно домашнее насилие, в чистом виде. Двое курильщиков всё ещё стояли за баром. Один пил виски. Фокс чуял его аромат и даже почти ощущал вкус на задней стенке горла. Аж слюнки текли.

— Давай выкладывай, — не унимался Тони.

Джо Нейсмит придвинулся поближе.

Перед глазами Малькольма стояло лицо сестры, нос щекотал аромат виски. Он рассказал ребятам всё, что знал о Джейми Бреке.

Вторник,

10 февраля 2009

4

На следующее утро Фокс опять попытался дозвониться до Джуд, но безуспешно. Та же история, что и вчера вечером. Скорее всего, у сестры стоял определитель номера и его попросту игнорировали. Позавтракав, Малькольм поехал на работу. Кай и Нейсмит с порога кинулись выяснять план действий. Фокс решил оставить брифинг за Инглис — пускай узнают всё из первых рук. Но и с этой женщиной связаться сегодня утром оказалось не так-то просто. В комнате 2.24 было пусто. Тогда он написал ей сообщение с просьбой перезвонить.

— Подождём немного, — урезонил он коллег, — спешить некуда.

Те, обескураженные, разошлись по своим местам, и тут на столе у Фокса зазвонил телефон. Он поднял трубку. Незнакомый голос поинтересовался, не он ли Малькольм Фокс.

— А кто его спрашивает? — ответил он вопросом на вопрос.

— Сержант Брек. — У Фокса по спине побежали мурашки, но он себя не выдал. — Вы — Малькольм Фокс?

— Да.

— Мистер Фокс, я звоню от имени вашей сестры…

— Она с вами? Что случилось?

— Ваша сестра в порядке, мистер Фокс. Но… видите ли, мы с ней сейчас едем в морг. Я спросил, есть ли у неё кому позвонить, и… — Голос звучал профессионально, но не слишком холодно.

— Что произошло?

— Убит сожитель вашей сестры, мистер Фокс. Дорогу в морг знаете?


Он прекрасно знал: это в Каугейте. Обыкновенный кирпичный домик: проедешь мимо — и даже не заподозришь, что там внутри делается. Машины ползли невыносимо медленно. Казалось, дорожные работы, раскопки и объезды заполонили весь город. Ремонтировали трамвайные пути, газопровод, клали асфальт на Грассмаркете. Фокс подумал, что по пути ему встретилось больше оранжевых конусов, чем пешеходов. Кай предложил поехать с ним, но Фокс отказался. Винс Фолкнер мёртв — вот и всё, что скажет ему Брек. Скажет тихо и участливо — так, будто ему не всё равно. Брек — ждёт его там, в морге, вместе с Джуд… Фокс припарковал «вольво» у служебного подъезда и вошёл внутрь. Он знал, куда идти. Комната для опознаний располагалась этажом выше. Всем встречным служащим он совал под нос удостоверение — при отсутствии малейшего интереса с их стороны. Персонал здесь щеголял в зелёных галошах и в белых халатах по колено. Все они либо только что вымыли руки, либо собирались это сделать. Джуд услышала его шаги вверх по лестнице и уже бежала навстречу, когда Малькольм увидел её. Она содрогалась от рыданий, заплаканные глаза в кровавых прожилках. Фокс обнял сестру, стараясь не задевать больную руку. На миг он прикрыл веки. А когда снова поднял их, то заметил за спиной сестры сержанта Джейми Брека.

Стоп! — одёрнул себя Фокс. — Ты не знаешь его имени — по телефону он представился просто «сержантом Бреком».

Тем временем Брек подошёл к ним вплотную. Малькольм как можно деликатнее освободился от объятий Джуд и протянул руку. Брек улыбнулся почти застенчиво.

— Прошу прощения, — сказал он, — мне следовало догадаться, что это телефон Фэттс-авеню. — Он жестом указал на Джуд. — Ваша сестра только что сказала мне, что вы — детектив-инспектор.103

— Просто инспектор, — поправил его Малькольм. — В ОПК мы отбрасываем детектива.

— ОПК — это отдел контроля?

Фокс кивнул и повернулся к Джуд.

— Какой ужас, сестрёнка, — проговорил он, сжав её ладонь. — Как ты?

Глупый вопрос. Её всю трясло. Он спросил Брека, было ли уже опознание.

— Через две минуты. — Он мимоходом глянул на часы.

Фокс знал, что сейчас происходит в той комнате: они делают так, чтобы было на что смотреть. Открытым оставят одно лицо, если только не понадобится опознать татуировку или другие особые приметы.

— Где его нашли?

— На стройплощадке, около канала.

— Это где сносят старую пивоварню?

— Он там не работал, — дрожащим голосом проговорила Джуд. — Не знаю, как его туда занесло.

— Когда его нашли? — Фокс слегка сжал руку сестры.

— Рано утром. Двое спортсменов пробегали мимо по тропинке, один подвернул ногу. Они остановились, наклонились над забором — делали растяжку или что-то в этом духе… и увидели его.

— И вы уверены, что?..

— Пара кредитных карточек в кармане; к тому же я описал погибшего мисс Фокс — во что он был одет, ну и так далее.

У самого Джейми Брека были светлые волосы, слегка вьющиеся, и веснушки. Светло-голубые глаза. Он был ниже Фокса на дюйм и поуже в талии раза в полтора. В тёмно-коричневом костюме, застёгнутом на все три пуговицы. Фокс изо всех сил старался забыть всё, что узнал о нём: учился в Джордж Уотсон… родители — врачи… живёт у супермаркета… ещё не отослал свои двадцать пять фотографий… Он очнулся и понял, что гладит Джуд по голове.

— Они его избили, — срывающимся голосом произнесла она, — избили и бросили умирать.

Фокс посмотрел на Брека.

— На теле — следы побоев.

Дверь плавно открылась. Тело лежало на носилках. Видно только лицо. Даже волосы и уши были закрыты. Тело раздулось от воды, но узнать можно было и с небольшого расстояния. Фокс быстро взглянул на него — прежде, чем это сделала сестра.

— Джуд, я могу всё сделать сам, если хочешь.

— Мне нужно его увидеть… нужно…


— Вы бы отвезли её домой, — сказал Брек. У обоих в руках был чай в пластиковых стаканчиках. Они стояли в комнате для родственников. На одном стуле лежала стопка детских книжек, на стену кто-то прилепил плакат с подсолнухом. Джуд сидела немного в стороне от них, поникшая, со стаканчиком воды — всё, о чём она попросила. Ей ещё предстояло подписать бумаги. Тело Винса Фолкнера уже направили на вскрытие. Там за него возьмутся два патологоанатома, а их ассистенты будут всё измерять и взвешивать, фасовать и маркировать.

— Когда именно его нашли? — тихо спросил Фокс.

— В начале седьмого утра.

— В начале седьмого ещё темно.

— Там фонари.

— Всё произошло на месте, или его туда подбросили?

— Инспектор Фокс… вам, наверное, хочется сейчас побыть с Джуд. Всё это, ей-богу, можно отложить.

Фокс рассеянно посмотрел на сестру и услышал собственные слова:

— У неё есть соседка, Элисон Пэттифер. Думаю, она сможет забрать её и посидеть с ней дома.

Брек втянул плечи.

— Со всем уважением… Я понимаю, что вы выше меня по рангу, но…

— Я хотел бы осмотреть место преступления. Это же не повредит расследованию, сержант Брек?

Брек, казалось, раздумывал — да или нет. И вдруг:

— Зовите меня Джейми.

Минимум — двадцать пять фотографий…

На все формальности и доставку Элисон Пэттифер ушёл примерно час. Фокс пожал соседке руку и ещё раз поблагодарил за вчерашний звонок.

— Беда не приходит одна, — ответила женщина.

На вид ей было лет пятьдесят или чуть больше. Высокая и подтянутая, она мягко, но решительно взяла Джуд под свою опеку. Говорила ей, что всё будет хорошо.

— Поехали домой, моя милая…

Глаза у Джуд всё ещё были на мокром месте, Фокс ткнулся ей в обе щёки.

— Приеду, как только освобожусь.

Снаружи их ждал офицер в униформе — до того сонный, что Малькольму захотелось схватить его за плечи и как следует встряхнуть. Сдержав порыв, он посмотрел на телефон. Два входящих сообщения от Тони Кая, совершенно одинаковых: «Нужна моя помощь?» Фокс набрал «нет», но, поразмыслив, добавил — «пока».

— Будете присутствовать на вскрытии? — спросил Фокс.

— Результаты будут не раньше чем через час. — Брек посмотрел на часы. — Можем пока осмотреть место преступления, если хотите.

— Я на машине.

— Тогда давайте подъедем…


На четвёртой минуте поездки Брек заметил, что пешком они, пожалуй, добрались бы быстрее. Дорога здесь шла по прямой: Каугейт — Уэст-Порт — Фаунтейнбридж,104 но машины снова стояли: теперь уже в обратную сторону. Два регулировщика во флуоресцентных жилетах манипулировали табличками «STOP» и «GO».

— Человек в такой ситуации может потерять контроль над собой, — заметил Брек. — Откуда ни возьмись, вдруг такая власть.

Фокс кивнул.

— Не возражаете, если я задам вам пару вопросов?

Фокс ещё как возражал, но только равнодушно пожал плечами.

— При каких обстоятельствах ваша сестра сломала руку?

— Упала на кухне.

Казалось, Брек обдумывает ответ.

— Мистер Фолкнер работал строителем?

— Да.

— Одет он был явно не для работы — твидовые брюки, рубашка поло и кожаный пиджак. Кстати, пиджак был подарком на Рождество от мисс Фокс.

— Правда? Не знал.

— Они собирались пожениться?

— Спросите у неё.

— Вы двое не очень-то близки, так?

Фокс почувствовал, как его пальцы стиснули баранку.

— Мы достаточно близки.

— А мистер Фолкнер?

— Что?

— Он вам нравился?

— Не особенно.

— Почему?

— Трудно сказать. Без особых причин.

— Или их слишком долго перечислять? — задумчиво проговорил Брек. — Парень моего брата… мы с ним тоже не очень-то ладим.

— Парень?

— Мой брат — гей.

— Правда? Я не знал.

Брек посмотрел на Фокса:

— Естественно — откуда вам знать.

…Точно. Как и то, что он — инженер, живёт и работает в Америке…

Фокс смущённо откашлялся.

— Ну, и какие у вас возникают соображения? — спросил он, меняя тему.

Брек помолчал, прежде чем ответить.

— Там в заборе есть дыра — недалеко от места, где нашли тело. Рядом проходит небольшая дорога. На ней могла остановиться машина или фургон.

— Значит, тело выбросили?

Брек пожал плечами.

— Я спросил у мисс Фокс, когда она видела мистера Фолкнера в последний раз.

— И?..

— Она сказала — в субботу вечером. — Брек слегка потянулся, с хрустом расправив плечи и вытянув шею. — Кстати… гипс у вашей сестры выглядит совсем свежим…

— Это как раз в субботу и случилось. — Фокс постарался, чтобы его голос прозвучал ровно, и стал думать о дороге: ещё два светофора, круговой перекрёсток — и они на месте.

— Потом она поехала в травмпункт, а Фолкнер — в город прогуляться. — Брек замолчал. Он подался вперёд, пытаясь поймать взгляд Фокса. — Значит, говорите, упала на кухне?

— Так она говорит.

— А вы повторяете это, чтобы помочь следствию… только как-то это у вас неестественно получается.

— Вы сейчас играете в Коломбо, да? Что-то типа того?

— Просто наблюдаю, что творится вокруг, инспектор Фокс. Следующий поворот налево.

— Знаю.

— И снова неестественность… — вымолвил Брек еле слышно.

Место было всё ещё оцеплено. Рядом околачивались двое журналистов из местной газетёнки — достаточно опытные, чтобы не просить официальных заявлений. Парочка зевак наблюдала за происходящим с бечевника, идущего вдоль канала. Вся обычная работа по месту преступления уже была проделана. Брек взял охапку фотографий и протянул Фоксу. Винс Фолкнер лежал ничком, с вытянутыми вперёд руками. Его череп был явно размозжён чем-то тяжёлым, волосы залиты кровью. Пальцы и ладони покрыты ссадинами. Видимо, он защищался.

— Есть ли внутренние повреждения — вскрытие покажет, — сказал Брек.

Фокс кивнул и осмотрелся. Они стояли на пустыре. Вокруг громоздились кучи земли вперемешку с кирпичом — останки пивоварни. Склады ещё не снесли, но их окна были закрашены. На противоположной стороне дороги уже высилась стройка. Типичный городской муравейник: офисы, магазины и жилые помещения (квартирами их больше никто не называл). Так значилось на рекламном щите. Полицейские бродили туда-сюда в поисках орудия убийства. Это мог быть обломок кирпича, булыжник из мостовой — всё, что угодно.

— Могли и в канал скинуть, — задумчиво пробормотал Фокс.

— Водолазы скоро прибудут.

— Крови на земле, можно сказать, и нет.

— Да.

— И поэтому вы думаете, что его сюда подбросили.

— Возможно.

— А тогда получается, что это не просто разбойное нападение.

— Давайте не будем об этом. — Брек поднял глаза к небу и набрал было воздуха в лёгкие.

— Знаю, — прервал его Фокс, — мне лучше не вмешиваться. Личная заинтересованность и всё такое.

— Именно. — Брек забрал у него фотографии и стал просматривать их. — Может, что-нибудь ещё расскажете о партнёре вашей сестры?

— Вряд ли.

— Это он сломал ей руку?

— Пусть она вам сама расскажет.

Брек пристально посмотрел на него, потом кивнул и поддел ногой камешек.

— Как думаете, долго они здесь будут строить?

— Чёрт его знает.

— Мне кто-то говорил, что здесь планируется новая штаб-квартира HBOS.105

— Боюсь, долго им ждать новоселья.

— Надеюсь, вы своих денег сюда не вкладывали.

Фокс фыркнул и протянул молодому человеку ладонь для рукопожатия.

— Спасибо, что позволили мне тут осмотреться. Ценю это.

— Отдыхайте, инспектор, и не беспокойтесь — мы сделаем всё как следует. И не только потому, что вы — известно кто. — Брек отпустил руку и подмигнул Фоксу.

Минимум двадцать пять фотографий, да? Любишь смотреть на детишек, сержант Брек, я тебя выведу на чистую воду…

— Спасибо ещё раз, — повторил Малькольм. — Подвезти вас обратно?

— У меня ещё здесь дела. — Брек помолчал, погрузившись в раздумья. — ОПК… — наконец произнёс он. — Вы как раз недавно сцапали одного моего сослуживца.

— Боюсь, наших усилий недостаточно, чтобы сцапать Глена Хитона.

— Вы занимались этим делом? — спросил Брек.

— Почему вас это интересует?

— Да так, не берите в голову.

— Вы ведь с ним не были лучшими друзьями, верно?

Брек посмотрел на него:

— А почему вас это интересует?

— Я контролёр, сержант Брек. Всё видеть и всё слышать — это моя работа.

— Я это запомню, инспектор, — ответил Джейми Брек.

Из машины Фокс позвонил в офис и сказал Тони Каю, что с Бреком придётся повременить. Кай, естественно, поинтересовался почему.

— Он занимается Фолкнером.

Кай присвистнул в трубку, и Фокс дал отбой. Телефон тут же запиликал снова. Он машинально брякнул:

— Тони, давай потом.

Ответом ему была тишина в трубке, которую внезапно нарушил женский голос:

— Это Энни Инглис. Я не вовремя?

— Честно говоря, Энни… Не самый удачный момент.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет, но спасибо за предложение.

— Я получила ваше сообщение…

Машина сзади возмущённо просигналила, когда Фокс свернул на улицу, предназначенную только для автобусов и такси.

— Возникли кое-какие проблемы. Убит парень моей сестры.

— Мне очень жаль.

— Жалеть тут нечего: он был мерзавцем. Но, видите ли, в чём дело, Энни… Я только что виделся с офицером, которому поручено вести расследование. Сержант Джейми Брек.

— О-о…

— Думаю, что вашим заданием должен заняться кто-то другой. Вообще-то двое моих коллег уже в курсе дела.

— Да, похоже на то… Где вы сейчас?

— Еду к сестре.

— Как она?

— Это я и собираюсь выяснить.

— Потом дайте мне знать, хорошо?

Фокс посмотрел в зеркало заднего вида. Патрульная машина была уже тут как тут. Со включённой мигалкой — всё честь по чести.

— Извините, не могу больше говорить, — торопливо сказал он и бросил телефон на сиденье.

Минут пять Малькольм объяснял им, что да как. Он пытался схитрить и старался показывать своё удостоверение так, чтобы стражи закона не заметили пометку «ОПК». Дохлый номер. Знал ли он, что совершил запрещённый маневр? И что за рулём нельзя разговаривать по мобильному, держа его в руке? Малькольм изобразил раскаяние. Он не стал говорить, куда ехал и зачем. Какое им дело, этим козлам. Выписали штраф.

— Перед законом все равны, — поучительно сказал ему на прощание тот, что постарше. Фокс поблагодарил за предупреждение и залез обратно в машину. Дальше всё было как обычно: они ехали за ним какое-то время, потом свернули.

Если работаешь в ОПК, снисхождения от коллег ждать не приходится. Всегда получаешь по полной, как ни крути. Мысли Фокса опять вернулись к Джейми Бреку.

Он нашёл место для парковки — через улицу от дома Джуд. Дверь открыла Элисон Пэттифер. Она сразу задёрнула занавески на кухне и в гостиной — наверное, в знак уважения.

— Где Джуд?

— Наверху. Я сделала ей сладкого чаю.

Фокс кивнул. Похоже было, что Элисон решила немного прибраться в доме. Он поблагодарил её и жестом дал понять, что хочет подняться к сестре. Она слегка сжала его предплечье, не говоря ни слова, но в её глазах он прочёл — «полегче с ней». Малькольм примирительно похлопал женщину по руке и пошёл наверх. Лестница была крутой и узкой. С неё так просто не упадёшь — где-нибудь посередине точно застрянешь. Три двери наверху вели в ванную и две спальни. Одна из них была явно берлогой Фолкнера: кучи всякого мусора, старый проигрыватель, пирамиды рок-дисков и стол с дешёвым компьютером. Дверь была открыта, так что пришлось всё рассмотреть. Жалюзи опущены. На полу пара мужских журналов — Nuts и Zoo. На обложках — блондинки-клоны, прикрывающие руками грудь. Фокс постучал в следующую дверь и повернул ручку. Джуд лежала, завернувшись в пуховое одеяло: торчали только голова и кончики ступнёй. Она не спала. Чай стоял на столике у кровати, рядом с пустым стаканом. В комнате витал слабый водочный дух.

— Ну как ты, сестрёнка?

Малькольм сел на кровать и откинул волосы у неё со лба. Джуд приподнялась, спуская ноги с кровати, и стало видно, что под одеялом она полностью одета.

— Его кто-то убил, — сказала она.

Лучшее, что могло произойти. Но вслух он сказал:

— Чертовски жаль.

— Они правда думают?..

— Что?

— Думают, что я могу быть к этому причастна?

Фокс отрицательно помотал головой.

— Но они всё равно будут задавать вопросы. Это обычная процедура, не бери в голову.

Джуд кивнула. Малькольм снова погладил её по волосам.

— Когда ты в последний раз его видела, Джуд?

— В субботу.

— В тот же день… — Фокс указал на гипс.

— Но когда я вернулась из травмпункта, его уже здесь не было.

— И он никак не сообщил тебе, куда отправился и зачем?

Она со вздохом покачала головой.

— Честно говоря, ничего необычного. Иногда мне везло, если я видела его минут пять за вечер. Он уходил и возвращался только на следующий день. Говорил, что ночевал у друзей.

— Ты ему звонила на этих выходных?

— Отправила пару сообщений.

— Ответа не было?

Она покачала головой.

— Я думала, он придёт в воскресенье, но потом… — Она посмотрела на свою руку. — Может быть, на этот раз он почувствовал себя действительно виноватым.

— А вчера ночью?

Она снова глубоко вздохнула.

— Вчера я уже начала волноваться.

— И приняла успокоительное. — Фокс кивнул в сторону пустого стакана. Она пожала плечами, насколько смогла. — Но почему ты ничего не сказала, когда я заезжал?

— Не хотела, чтобы ты знал.

— Я пытался дозвониться вчера вечером — ты не брала трубку.

— Как ты верно заметил, я приняла успокоительное…

— Утром тоже?

Сестра покосилась на него с недоверием:

— Это они тебя подослали допрашивать?

— Нет, просто я задаю те вопросы, которые будут задавать они.

— Он тебе никогда не нравился, — заметила она.

— Глупо это отрицать.

— Наверное, ты и рад, что он умер, — с горечью прошептала она.

Фокс повернул её лицо так, чтобы она смотрела прямо на него.

— Не рад. Но ты заслуживаешь лучшего.

— Я заслуживала то, что у меня было, Малькольм. И я не жаловалась.

5

Он встретился с Энни за кофе в служебной столовой. Кроме них, посетителей там больше не было — только персонал. Инглис вызвалась сама принести напитки, и он расположился за столиком у окна.

— Я не инвалид, — сострил Фокс, когда она поставила перед ним кружку.

— Сахар? — На столе появилось с полдюжины пакетиков. Фокс покачал головой, наблюдая, как она, придвинув стул, устраивается поудобнее. Горячий шоколад — таков был её выбор. Мгновение она помедлила, потом недоверчиво коснулась содержимого чашки и лизнула палец. Их глаза встретились.

— Значит, ситуация усложнилась, — начала она.

— Да уж, — согласился он.

— И что там произошло?

— Заброшенная стройка возле канала. Кто-то хорошенько его отделал.

— Как себя чувствует ваша сестра?

— Её зовут Джудит, сокращённо — Джуд. Не уверен, что она себя вообще как-то чувствует.

— Но вы же ездили к ней, разве нет?

— Да, ездил. Она валялась в постели в обнимку с бутылкой водки.

— Ну, нельзя винить её за это.

— У Джуд давний роман с алкоголем, — пояснил Фокс, изучая свой кофе. Он был заявлен как капучино, но пена отсутствовала напрочь. Инглис сочувственно поморщилась. Повисла пауза.

— И всё-таки, — произнесла она наконец, — вы встречались с сержантом Бреком?

— Думал, вы никогда не спросите, — пробормотал он, но она пропустила комментарий мимо ушей.

— И как впечатление?

— У него вполне профессиональный подход к делу. Знаете, мы как-то не обсуждали его слабость к детишкам.

Она на мгновение ощетинилась, но вдруг неожиданно мягко произнесла:

— Малькольм, я просто спросила.

— Да-да, конечно. Извините.

— Дело в том, что мы с Гилкристом как раз недавно обсуждали это…

— Он ваш босс, не так ли?

— Гилкрист? Он мой подчинённый — констебль.

— Но он старше вас.

— Из этого вы сделали вывод, что он и по званию должен быть старше?

Звонок её мобильного спас Малькольма от ответа. Энни подняла телефон и взглянула на экран.

— Извините, — сказала она, — это мой сын. — И уже в трубку: — Привет, Дункан!

Примерно минуту она слушала, с отсутствующим видом изучая пейзаж за окном.

— Хорошо, но чтобы к семи ты был дома. Ясно? Пока.

Телефон вернулся на своё место рядом с чашкой, и её пальцы, освободившись, замерли в неподвижности.

— Не знал, что вы были замужем, — заметил Фокс.

— Вовсе нет, — сказала она. — Но почему вы решили, что…

Прежде чем ответить, он сделал глоток кофе. Здесь начиналась та часть её жизни, о которой он предположительно не должен был знать ничего.

— Кольца нет, — нашёлся он. И тут же торопливо спросил: — Сколько лет вашему сыну?

— Пятнадцать.

— Вы, наверное, были совсем юной.

— Последний класс школы. Мои родители пришли в ярость, но всё равно помогали.

Фокс медленно, понимающе кивнул. В личном деле Инглис о сыне не упоминалось. Может, какая-то оплошность, недосмотр? Он снова пригубил свой напиток.

— Собрался в гости к друзьям, — пояснила Энни.

— Вам, наверное, приходится нелегко — одна с сыном, да ещё и подростком…

— У нас всё отлично, — сказала она тоном, дающим понять, что тема закрыта.

Фокс поднёс кружку к губам и подул на поверхность кофе.

— Так, на чём мы там остановились… Вы говорили с этим вашим Гилкристом…

— Совершенно верно. И решили, что можно попробовать извлечь из этого пользу.

— Из чего? Из моего столкновения с Бреком?

— Вы не имеете прямого отношения к убийству, так что явного конфликта интересов нет.

— То есть вы хотите, чтобы я продолжал наблюдать за ним в ходе расследования?

— Ну, посудите сами — во-первых, волей случая, вы уже познакомились… во-вторых, у вас появился великолепный предлог, чтобы продолжать общение.

— И, по-вашему, тут нет конфликта интересов?

— Всё, о чём мы просим, — это пассивное наблюдение, Малькольм. Нам нужна всего лишь информация для отсылки в Лондон. Я не требую, чтобы вы сажали его за решётку.

— И какого же рода информация вас интересует?

Она в замешательстве пожала плечами.

— Гилкрист сейчас на встрече с вашим боссом и заместителем главного констебля…

— Разве это не ваша обязанность? Как старшей по званию.

Она ответила, глядя ему в глаза:

— Да, моя. Но я предпочла прийти сюда.

— Очень мило с вашей стороны. Я тронут.

— Так вы отказываетесь от дальнейшего сотрудничества? Или… нет?

Перед мысленным взором Фокса снова возник пустырь, заброшенная стройка. «Мы сделаем всё как следует…» — Я остаюсь, — сказал он.

Вернувшись наверх, он обнаружил офис пустым. Фокс сел за свой стол и добрых пять минут нервно грыз колпачок шариковой ручки, думая о Винсе Фолкнере, Джуд и Джейми Бреке. Дверь, чуть приоткрытая, вдруг распахнулась настежь, явив Боба Макьюэна. Шеф был одет в короткий плащ, а в руке нёс портфель.

— Ты в порядке, Фокси? — добродушно поинтересовался он и остановился рядом, широко — чуть ли не на метр — расставив ноги.

— В полном.

— Слыхал про твоего деверя… если надо, бери отпуск по семейным обстоятельствам.

— Никакая он не семья, — возразил Фокс. — Просто очередной бойфренд сестры.

— Ясно…

— Придётся теперь какое-то время присматривать за ней… по мере возможности. — Едва слетев с губ, эти слова напомнили ему об отце. Нужно было ещё сообщить обо всём Митчу.

— А как насчёт Глотки? — начал Макьюэн. — Будешь продолжать работать с ними?

— По-вашему, это правильно?

— Трэйнор считает, что да. Я только что от него.

Адам Трэйнор — заместитель главного констебля.

— Значит, так тому и быть, — подытожил Фокс, оставляя ручку в покое.


После работы он поехал в Лаудер-лодж. На входе ему сообщили, что его отец в комнате миссис Сандерсон. Остановившись перед её дверью, Малькольм прислушался. Ни звука. Он постучал. Спустя мгновение женский голос пригласил его войти. Митч и миссис Сандерсон идиллически расположились на двух стульях по обе стороны от камина в глубине комнаты. Камин был бутафорский: за решёткой вместо углей стояла ваза с букетом сухих цветов. Фокс уже бывал здесь раньше — тогда отец впервые познакомил его со своей «новой дамой сердца». Но теперь старик проделал это ещё раз.

— Познакомься, Одри, это мой сын.

Миссис Сандерсон звонко рассмеялась:

— Я знаю, Митч. Мы с Малькольмом уже встречались.

Отец нахмурился, пытаясь вспомнить. Фокс наклонился к миссис Сандерсон и поцеловал её в щёку, вдохнув лёгкий запах талька. Кожа на её лице напоминала пергамент, да и на руках тоже. Наверное, она и прежде была худой, но сейчас контуры её лица в точности повторяли череп. И тем не менее, это была красивая женщина.

— Вам уже лучше? — спросил Фокс.

— Намного лучше, мой дорогой. — Миссис Сандерсон похлопала его по руке, прежде чем отпустить её.

— Второй визит за несколько дней. Наверное, я должен чувствовать себя польщённым, — заявил отец. — А что твоя сестрёнка — она, случаем, не собирается заглянуть?

Кроме кровати, сесть было некуда, и Фокс остался стоять. Ему показалось, что он как башня возвышается над двумя сидящими фигурами. Миссис Сандерсон расправляла складки клетчатого шотландского пледа у себя на коленях.

— У Джуд плохие новости, пап, — сказал Фокс.

— Что?

— Насчёт Винса. Его убили.

Миссис Сандерсон уставилась на него с открытым ртом.

— Убили? — эхом повторил Митч.

— Хотите, я вас… — начала миссис Сандерсон, делая попытку подняться со стула.

— Сиди на месте, — распорядился Митч. — Это твоя комната, Одри.

— Похоже, он ввязался в драку, — продолжил Фокс, — и получил по полной программе.

— Не больше, чем он того заслуживал.

— Митч! — возмутилась миссис Сандерсон. И, обращаясь к Фоксу: — Как Джуд перенесла это, Малькольм?

— Она держится.

— Ей сейчас очень нужны ваши забота и помощь — всё, что только возможно, — сказала она и повернулась к Митчу. — Тебе надо бы съездить к ней.

— Зачем? Какой в этом толк?

— Так она поймёт, что тебе не всё равно. Малькольм отвезёт тебя. — Она посмотрела на Фокса, ища поддержки. Тот изобразил нечто среднее между согласием и недоумением. Её голос стал мягче. — Малькольм отвезёт тебя, — утвердительно повторила она, наклоняясь вперёд и протягивая руку. Мгновение спустя Митч повторил её движение. Их пальцы встретились и переплелись.

— Да, но только не сейчас, — спохватился Фокс, вспомнив про гипс. — Она пока не готова принимать гостей… почти не встаёт с постели.

— Тогда завтра, — постановила миссис Сандерсон.

— Давайте завтра, — сдался Малькольм.

По дороге домой он подумал, не заехать ли к Джуд, но решил вместо этого позвонить ей позже, перед сном. Как выяснилось, она дала Элисон Пэттифер телефоны двух своих самых близких подруг, и соседка пообещала Фоксу, что свяжется с ними, чтобы они по очереди навещали Джуд.

— Одна она не останется, — напоследок заверила его Элисон.

Ещё он вспомнил об Энни Инглис. Как там она сказала своему сыну — явиться домой в семь часов? Сейчас было как раз семь. Фокс помнил её адрес из базы данных. Через десять-пятнадцать минут он мог бы быть у её двери, только вот зачем? Любопытно, конечно, взглянуть на парнишку. Он представил, каково было ей, школьнице, выложить своему отцу-фермеру такую новость. Родители пришли в ярость… но всё равно помогали. Естественно, так и должно быть. В этом и состоит смысл семьи — сплочённость, поддержка, защита…

Но Дункана нет в твоём досье, Энни…

Остановившись у следующего светофора, он принялся задумчиво изучать выставленную в окне заведения лицензию на продажу спиртного. Интересно, эти подруги Джуд — тоже любительницы выпить? С чем они заявятся к ней — с полными сумками бутылок и кипами заезженных историй и воспоминаний?

— А тебе, Фокси, — чаю, — сказал он себе, когда вереница машин перед светофором медленно тронулась с места.

Почта, ожидающая его на коврике в прихожей, была отнюдь не сенсационной: счета, всякий мусор и банковский отчёт. По крайней мере, Королевский банк Шотландии ещё держится на плаву. Конверт отчёта был пуст — никакого письма с раболепными извинениями перед клиентами. Нужно будет заплатить за Лаудер-лодж. Остальные счета — вроде только за бензин и еду. Фокс заглянул в холодильник, ища, чего бы перекусить на скорую руку. Разочаровавшись, он отправился к буфету и вернулся с двумя баночками — чили и халапеньо. На кухонном столе уже стояла миска с длиннозёрным рисом. Фокс перенастроил радиоприёмник с привычного Classic FM на свою недавнюю находку. Станция называлась Birdsong106 и абсолютно соответствовала своему названию. Достав из холодильника бутылку яблочной газировки, Фокс устроился за столом. Он устало провёл рукой по лицу, неторопливо растёр виски и переносицу. Внезапно подумалось: кто будет платить за дом престарелых, когда настанет его черёд там оказаться? Он надеялся, что в этом последнем приюте ему встретится кто-то, похожий на миссис Сандерсон. Когда еда была готова, он отнёс её в гостиную и включил телевизор. С кухни всё ещё раздавалось птичье щебетанье. Иногда он оставлял его на всю ночь. Щёлкая пультом, Фокс нашёл автомобильный канал. Повторы, конечно, но смотреть можно: «Пятая передача», «Жми на всю», потом ещё одна «Жми на всю»…

— Долго ещё я протяну в таком темпе?

Телефон он положил на кухне, поставив на подзарядку. Когда раздался звонок, решил не брать трубку. Ещё ложка риса и подъём со скрипом: поднос пришлось поставить на пол. Телефон замолчал прежде, чем Малькольм добрался до него. На экране светились два пропущенных вызова: «ТК» — значит, Тони Кай. Фокс отсоединил мобильный от зарядного устройства, набрал номер и плюхнулся обратно на диван.

— Ты где? — с ходу спросил Кай.

— Я сегодня не в тусовочном настроении, — предупредил Фокс. В трубке слышался шум на заднем плане. Наверняка «Минтерс» или что-то в этом духе.

— А по-моему, в самом что ни на есть, — возразил Кай. — У нас проблемы. Через сколько ты будешь?

— Какие ещё проблемы?

— Твой приятель Брек жаждет общения.

— Скажи ему, чтобы позвонил мне.

— Я бы с удовольствием. Только ему нужен не ты, а я.

Фокс воткнул вилку в чили, но после этих слов там она и осталась.

— В каком смысле?

— Вот приезжай и разберись, Фокси. Брек будет здесь к концу часа.

Фокс отнял телефон от уха и взглянул на часы. Семнадцать минут.

— Буду через двадцать, — сказал он, поднимаясь с дивана и выключив телевизор. — Что ему от тебя нужно?

— Ему не терпится узнать, зачем я пробивал Винса Фолкнера по базе НКП.

Фокс выругался про себя.

— Двадцать, — повторил он, хватая пальто и ключи от машины. — Без меня ничего ему не говори. «Минтерс»?

— Так точно.

Повторно выругавшись, Фокс дал отбой и, хлопнув дверью, ринулся на улицу.

За барной стойкой сидели те же самые два посетителя и обсуждали с хозяином какой-то вопрос — видимо, из очередной телевикторины. Джейми Брек узнал Фокса и приветливо кивнул ему. Он сидел за любимым столиком Тони Кая. Сам Кай, с видом суровым и непроницаемым, расположился напротив.

— Заказать вам что-нибудь? — осведомился Брек. Фокс помотал головой и сел. Он заметил, что у Кая в стакане томатный сок, а у Брека — полпинты апельсинового лимонада.

— Как ваша сестра?

Фокс только кивнул и пожал плечами.

— Давайте ближе к делу.

Брек внимательно посмотрел на него.

— Я надеюсь, вы понимаете, — начал он, — что этот разговор — своего рода поблажка с моей стороны.

— Поблажка? — недоверчиво переспросил Тони.

— Ну или предупреждение. Давайте начистоту, сержант Кай. Мы же не полные идиоты. Первая задача следователя — это всесторонняя проверка. НКП содержит архив поисков. Так мы вышли на вашего приятеля в Халле.

— Да уж, хорош приятель, — пробормотал Кай, складывая руки на груди.

— Не спешите с выводами. Он выдал вас весьма неохотно — я понимаю, это слабое утешение, но всё же. Пришлось привлечь его начальника — применить, так сказать, жёсткие меры.

— Каковы результаты вскрытия? — прервал его Фокс.

Брек обернулся к нему.

— Травмы, нанесённые тупым предметом, внутренние повреждения… Можно с уверенностью сказать, что, когда его выбросили, он был уже мёртв.

— И как долго?

— Часов двенадцать-восемнадцать. — Брек помолчал, покручивая свой бокал на подставке. — Поиск по базе был произведён накануне. В тот самый день, когда вы узнали, что ваша сестра сломала руку. Не так ли?

— Да, — подтвердил Фокс.

— После того разговора вы отправились разыскивать Фолкнера?

— Нет.

Брек приподнял бровь, не отрывая взгляда от стоящего перед ним бокала.

— Но этот человек сломал руку вашей сестре — неужели вам не хотелось вызвать его на пару слов?

— Хотелось. Но я не искал его.

— А вы, сержант Кай?

Не успел Кай открыть рот, как Фокс жестом заставил его молчать.

— Сержант Кай здесь ни при чём, — заявил он. — Это я попросил его проверить Фолкнера.

— Зачем?

— Жест отчаяния. Я надеялся, что если бы на него что-то нашлось, это подействовало бы на Джуд отрезвляюще — может, тогда она смогла бы решиться…

— Расстаться с ним?

Фокс кивнул.

— Вы сообщили ей о том, что узнали?

— Не успел — ведь к тому моменту Фолкнер был уже мёртв… так ведь?

Брек не удосужился ответить. Фокс поймал взгляд Тони Кая, посылая ему еле заметный кивок в знак того, что пока всё идёт отлично. Даже если теперь Брек пустит в ход тяжёлую артиллерию, Фокс возьмёт огонь на себя.

— Помните, я спросил вас, не желаете ли вы сообщить мне какие-нибудь сведения об убитом? — Брек в упор смотрел на Малькольма Фокса. — Почему вы не упомянули об этом?

— Даже не знаю. — Фокс смущённо пожал плечами.

— Что вы ещё выяснили?

— Ничего.

— Но вы обнаружили, что у Фолкнера были проблемы с законом?

— С тех пор как он перебрался на север — вроде бы вёл себя прилично.

— Ну, это ничего не значит. Может, он хотел сначала освоиться на новом месте. Давно он переехал сюда?

— Год или полтора назад, — ответил Фокс. Его обоняния коснулся аромат солода: в баре только что разлили две порции свежайшего пива.

— Как он познакомился с вашей сестрой?

— Понятия не имею. Спросите у неё.

— Не премину. — Брек взглянул на часы. — Я говорил, что делаю вам предупреждение, но ваше время подходит к концу.

— Что вы имеете в виду?

Брек сцепился глазами с Фоксом.

— Скажу только одно: ваша главная проблема — это не я, — ответил он.

Все трое повернулись к двери, которая распахнулась так, что едва не слетела с петель. В паб вошёл человек, почти столь же огромный в ширину, как и в высоту. Несмотря на холод снаружи, он был одет всего лишь в спортивную куртку поверх лёгкой рубашки с открытым воротом. Фокс узнал его, разумеется. Это был старший инспектор Уильям Джайлз — «Злобный Билли» Джайлз. Его чёрные волнистые волосы, похоже, не обходились без краски, но никто бы не посмел заикнуться об этом в присутствии их обладателя. Маленькие глазки светились голубоватым льдом.

— Пинту вон того, — заказал Джайлз, подходя к столику. Брек встал, уступая место начальнику, и замешкался в порыве представить их друг другу.

— Я знаю, кто это, — прорычал ему Джайлз через плечо, — они меня три часа мурыжили на допросе — три чёртовых часа моей жизни, которых уже не вернуть.

— Глен Хитон не заслуживал такого упорства, — заметил Фокс.

— Смешивайте людей с грязью, сколько хотите, — процедил Джайлз, — но с некоторыми этот номер не проходит, и Глен Хитон — не из тех, кто будет стелиться перед вами.

Стул, на котором прежде сидел Брек, со скрипом принял вес старшего инспектора. Взгляд ледяных глаз перебегал с Тони Кая на Малькольма Фокса и обратно.

— Но теперь вы — мои, — заключил он с садистским удовлетворением.

Билли Джайлз был главой всего торфиченского департамента, а не просто боссом Брека — и Хитона, кстати, тоже. Кроме того, он был закадычным другом Хитона. Фокс вспомнил трёхчасовой допрос, о котором упомянул Джайлз. И обо всех препонах, которые этот человек чинил по ходу расследования.

— Теперь вы — мои, — повторил Джайлз чуть менее свирепо. Малькольм Фокс поймал взгляд Брека от барной стойки. Ваша главная проблема — это не я… Фокс снова еле заметно кивнул Тони Каю. Потом повернулся к Джайлзу.

— Пока ещё не совсем, — сказал он, чётко выговаривая каждое слово. И решительно поднялся на ноги, подав Каю знак сделать то же самое. — Если мы вам понадобимся — вы знаете, где нас найти.

— А по-моему, сейчас вполне подходящий момент.

Но Фокс покачал головой и стал застёгивать пальто.

— Вы знаете, где нас найти, — повторил он, — только предупреждайте заранее. У нас сейчас много работы.

— Да вы — просто слизняки.

Даже стоя Фокс был не намного выше сидящего Джайлза. Но, несмотря на это, он наклонился вперёд и проговорил:

— Мы — не слизняки. Как вы сами только что сказали, мы — те, кто накрыл вашего приятеля Хитона. В последний раз, когда я его видел, он был всё ещё под следствием.

Выпрямившись, он развернулся и вышел на улицу. Через несколько секунд к нему присоединился Тони Кай. Завязывая на ходу свой шотландский клетчатый шарф, он спросил:

— И какого чёрта нам теперь делать?

— Не надо ничего делать. Пускай всё идёт своим чередом.

— По крайней мере, предупредим Макьюэна.

Фокс кивнул в знак согласия.

— Джайлз вызовет нас на допрос в Торфичен. Будем придерживаться моей версии. Максимум — я получу выговор. Но не думаю, что до этого дойдёт.

Поразмыслив над его словами, Кай медленно покачал головой.

— Джайлз на этом не остановится. Он уверен, что настал час расплаты.

— Всё, что он получит, — немного мелочи, Тони. Кай снова задумался.

— Ох уж мне этот ублюдок в Халле!

— Мы сами виноваты. Следовало быть поосторожнее. Ты же знаешь, что все оставляют следы, даже в компьютере.

Кай презрительно шмыгнул носом.

— Ну и что с того?

Фокс пожал плечами.

— Подбросить тебя? А то я что-то не вижу твоего «ниссана».

— Сегодня я припарковался по всем правилам. Для разнообразия. За две улицы отсюда.

— Испугался, что Торфичен пришьёт тебе ещё и это?

Кай покачал головой:

— Как тебе удаётся сохранять спокойствие, Фокси?

— Просто не выдумываю всяких ужасов — а вдруг то, а вдруг се… Я же сказал — чему быть, того не миновать.

Кай посмотрел на дверь «Минтерса».

— Надо бы убраться отсюда, пока он не вышел.

— Он ещё будет пить свою пинту пива — и, возможно, не единственную. Кстати, что ты думаешь о Джейми Бреке?

Кай за словом в карман не полез:

— Неплохой парень — по крайней мере, на первый взгляд.

Фокс кивнул, соглашаясь. Вот именно — на первый взгляд…

Среда,

11 февраля 2009

6

В среду утром Фокс чистил зубы, когда вдруг раздался звонок домашнего телефона. Аппарат на втором этаже был почти разряжен, а до гостиной было слишком далеко идти — вряд ли на том конце провода стали бы столько ждать. Поэтому Малькольм остался на месте. Сегодня он проснулся рано, в голове со вчерашнего вечера вертелись слова Тони Кая: «Неплохой парень — по крайней мере, на первый взгляд». Кай имел в виду, что Брек способен помочь тому, кто попал в трудную ситуацию. Но это не значило, что он не способен на другие вещи… Прополоскав рот, Малькольм вытирался полотенцем, когда до него донеслось пиликанье мобильного. Тот лежал на комоде в спальне, и Фокс двинулся туда, бросив полотенце на только что застеленную кровать.

— Фокс, — представился он, взяв трубку.

— Мистер Фокс, это Элисон Пэттифер, — произнёс взволнованный голос.

У Фокса всё внутри сжалось.

— У Джуд всё в порядке?

— Они её забрали, мистер Фокс.

— Кто? — Можно было и не спрашивать, он и так знал.

— Полиция. Они сказали — из третьего подразделения.

Значит, Торфичен. Фокс взглянул на часы — полседьмого.

— Это обычная процедура, — начал было объяснять Малькольм.

— Да, они так и сказали — ничего особенного. Но всё равно я подумала, что нужно сообщить вам.

— Спасибо, вы так добры.

— Как вы считаете, моё присутствие необходимо? — Он не сразу понял, о чём говорит соседка: неужели она тоже собралась ехать в Торфичен? — Ну, чтобы присматривать за ними.

Фокс отнял телефон от уха и взглянул на дисплей: она звонила из дома Джуд.

— Они что, всё ещё там? — спросил он.

— Кое-кто — да.

— У них что, ордер на обыск?

— Наверное. Джуд подписала какую-то бумагу, — подтвердила соседка.

— Где вы сейчас находитесь, миссис Пэттифер?

— Внизу, на лестнице. — Он услышал, как она извинилась — видимо, кто-то задел её, проходя мимо. Тяжёлые шаги застучали вверх по ступенькам. — Они не очень-то рады, что я здесь торчу.

— А где подруги Джуд — те, что обещали побыть с ней?

— Джойс ночевала здесь, но ей к шести тридцати надо было на работу. А полиция приехала сразу после этого, так что я оделась и…

— Благодарю за беспокойство, миссис Пэттифер. Думаю, вы можете идти домой.

— Тут ещё вчера парочка репортёров приходила — но я дала им от ворот поворот.

— И за это — отдельное спасибо.

— Ну ладно, пойду я тогда, раз вы считаете, что так лучше.

Фокс закончил разговор, достал с полки свежую рубашку и решил, что вчерашний галстук не годится. На полпути вниз по лестнице его вновь застиг звонок домашнего телефона.

— Фокс.

— Это Макьюэн.

— Доброе утро, сэр.

— У тебя странный голос. Что-то случилось?

— Да нет, просто собираюсь, выхожу из дома…

— Значит, сможешь быть здесь через полчасика?

— Честно говоря, я собирался кое-куда заехать по пути…

— Не советую, Малькольм.

— Сэр?

— Торфичен сообщил мне, что у тебя проблемы. Они звонили полчаса назад. Из-за этого вашего фокуса с НКП мы вляпались в порядочное дерьмо, и надо постараться как можно аккуратнее из него выбраться.

— Я хотел сказать вам, сэр… — Фокс замялся. — Они забрали мою сестру на допрос. И… кто-то должен быть с ней рядом.

— Не ты, Малькольм. Ты мне нужен здесь.

— Да, сэр, но они знают, что Джуд — моя сестра. И им очень не нравится, как я обошёлся с их приятелем Хитоном…

— Я знаю ребят из Торфичена, Малькольм. И прослежу, чтобы всё было чисто.

— Хорошо, сэр.

— Всё, у тебя есть полчаса. Ты, я и Тони Кай — сообразим на троих с утра пораньше.

Телефон в руке у Фокса замолчал.

Но поездка заняла больше получаса. Дежурное оправдание — пробки из-за ремонта трамвайных путей. Всегда срабатывает. На самом деле Фокс направился в Сотонхолл, к дому Джуд. Входная дверь была открыта. У обочины возле «места преступления» стоял полицейский фургон. Видимо, кто-то уже сбегал в магазинчик на углу: в кабине хрустели чипсами с печеньем и запивали чем-то из пластиковых стаканчиков. Фокс увидел двоих копов в штатском. Лица казались смутно знакомыми — по визитам в Торфичен. Однако ни Билли Джайлза, ни Джейми Брека. Из окна напротив, скрестив руки на груди, наблюдала соседка. Фокс не стал глушить мотор, понимая, что внутрь заходить смысла нет. За ним образовалась небольшая пробка. В конце концов, он включил поворотник, чтобы отъехать, и машины тут же затормозили, пропуская его. Водители вдруг стали удивительно вежливы — в угоду своему любопытству.


— Там повсюду мои отпечатки, — сообщил Фокс Макьюэну. Они были не у себя в кабинете. Шеф выбрал для разговора пустую комнату для совещаний с овальным столом посередине, вокруг которого стояли восемь или девять стульев. Имелась даже пластиковая трёхногая доска, по которой пишут маркерами. На ней кто-то нацарапал: «ПРОЗРАЧНОСТЬ НАДЁЖНОСТЬ ГИБКОСТЬ».

Тони Кай выбрал себе единственный стул на колёсиках и теперь катался на нём туда-сюда вдоль края стола.

— Это меня раздражает, — предупредил Макьюэн.

— Как быть со Злобным Билли? — спросил Кай, невозмутимо продолжая свои упражнения.

— Для тебя он — старший инспектор Джайлз, сержант Кай. И мы позволим ему сделать его работу. — Макьюэн повернулся к Фоксу. — Правильно я говорю, Малькольм?

Фокс кивнул:

— У нас нет выбора. К тому же они почувствуют себя отмщёнными, дав нам пинка под зад.

Макьюэн вздохнул.

— Сколько раз можно повторять одно и то же? ОПК должен быть выше всех этих склок.

— Как я уже говорил, сэр, проверить Фолкнера по базе была моя идея.

Макьюэн кинул на него быстрый взгляд.

— Полная чушь, и ты это знаешь не хуже меня. Тони сам скажет, чьё имя нам указать в протоколе, верно, сержант?

— Да, сэр, — признался Кай.

— Но вчера вечером мы сообщили Джайлзу совсем другое, — предупредил Фокс.

— Тогда этого и придерживайтесь. Если он найдёт одну дырку в ваших показаниях, то начнёт искать и другие… — Боб сделал многозначительную паузу. — А кстати, есть ли они?

— Нет, сэр! — хором сказали оба.

На мгновение Макьюэн задумался.

— Билли Джайлз — просто напыщенный индюк. Копни чуть глубже — и бояться будет нечего. Но, — он поднял указательный палец, — это не значит, что его можно недооценивать.

Малькольм Фокс достал платок и высморкался.

— Они считают дом Джуд местом преступления?

— Возможным местом преступления.

— Они ничего не найдут.

— Кажется, ты только что сказал, что они найдут там твои отпечатки.

— Я был там в понедельник, а потом ещё раз — вчера.

— Лучше скажи им об этом. И как можно скорее.

Фокс задумчиво кивнул. Внимание Макьюэна переключилось на Кая.

— Богом клянусь, Тони, если ты сейчас же не перестанешь ездить на этом чёртовом стуле…

Кай так резко вскочил на ноги, что стул буквально отлетел назад, к трёхногой доске. Смутившись, он быстро подошёл к окну и принялся изучать машины на стоянке.

— Что-то тут нечисто, — пробормотал он, качая головой, — Фокси берёт на мушку Джейми Брека, и тут оказывается, что третье подразделение уже обнюхивает наши задницы. Что, если Злобный Билли решил, что потерял достаточно гнилых яблок за один сезон?

— И что он сделал, по-твоему? — возразил Макьюэн. — Убил человека? Ты это серьёзно?

— Я же не говорю, что он… — Кай не смог закончить фразу, и она перешла в невразумительное мычание.

— Мне нужно будет явиться к ним на допрос? — спокойно спросил Фокс.

— Они тебя уже ждут не дождутся.

— И когда?

— Как только мы тут закончим, — сказал Макьюэн.

Фокс уставился на него:

— И что?

— А то, что вы — парочка идиотов! Никому не разрешается пользоваться НКП без серьёзной причины!

— Но у нас как раз была такая причина! — с напором возразил Кай.

— Причина личного характера, Тони, а это совсем другое дело.

— Он был уличён в домашнем насилии, — не унимался Кай. — И мы хотели найти доказательства уголовного прошлого…

— Расскажи это своей бабушке, — с усталой улыбкой посоветовал шеф.

— Сэр? — вмешался Фокс, ожидая дальнейших указаний.

— Свободны! — распорядился Боб Макьюэн.


— С моей сестрой всё в порядке?

— Хотите её увидеть? — с лёгкой издёвкой спросил Джайлз. Он был одет так же, как и вчера вечером. Плюс галстук. Воротник рубашки не вмещал его шею, и в проёме галстучного узла виднелась расстёгнутая пуговица.

— Где она сейчас?

— Здесь, недалеко.

Они сидели в одной из многочисленных торфиченских комнат для допроса. Обстановка вокруг напоминала Тринадцатый квартал:107 ветхий райончик — сплошные пустыри и дорожные работы. Туристы никогда не забредали сюда — к востоку от Принсес-стрит и Лотиан-роуд. По узкой дороге с односторонним движением тащились автобусы, такси и грузовики, но и ходить здесь пешком было делом неблагодарным. Внутри здания витал застарелый запах плесени и отчаяния. Комната носила следы боевого прошлого — исцарапанные стены, обглоданный стол, дверь, сплошь покрытая рисунками и надписями.

Сначала Фоксу довольно долго пришлось ждать в вестибюле, под любопытными взглядами офицеров в штатском и констеблей в униформе. Когда Джайлз наконец-то появился и повёл его на допрос, из-за приоткрытых дверей офисов им вслед летели шёпот и тихая брань.

— Значит, она в порядке? — переспросил Фокс. Впервые после того, как они вошли в комнату, Джайлз посмотрел ему в глаза.

— Пытать её мы ещё не начинали, если вы об этом. Чай с бисквитами и женщина-офицер для компании — так обстояли дела в последний раз, когда я заглядывал. — Джайлз наклонился вперёд, поставив локти на стол. — Дело дрянь, — сообщил он.

Фокс ограничился кивком.

— Когда вы в последний раз видели мистера Фолкнера?

— До Рождества — кажется, в ноябре.

— Вы с ним не очень-то ладили, так ведь?

— Да.

— Трудно вас в этом упрекнуть. Вы знали, что он использует вашу сестру в качестве боксёрской груши?

Фокс молча смотрел на него.

— Знаете ли, если бы такое происходило в моей семье, я бы устроил этому ублюдку весёлую жизнь.

— Я говорил с ней. Она сказала, что это был несчастный случай.

— Только не врите, что поверили. — Джайлз снова откинулся назад, засовывая руки в карманы пиджака. — Так как же вышло, что вы с ним не повстречались?

— Я не успел.

— Или струсил. — Джайлз позволил обвинению повиснуть в воздухе между ними. Не дождавшись реакции Фокса, он ощерился, обнажив зубы. — Рука была сломана в субботу, верно?

— Так она говорит.

— А когда об этом узнали вы?

Внезапно из коридора донёсся шум. Судя по всему, какой-то молодой человек яростно протестовал, когда его вели то ли в камеру, то ли из неё.

— Моллисон, наверное, — объяснил Джайлз, — ссыкун-истеричка, из тех, что работают в одиночку. Сразу после вас займусь им.

— Он как-то связан с?..

Джайлз покачал головой.

— Моллисон может взломать машину или дом, но забить человека дубинкой до смерти — это не по его части. Тут нужна ярость. Та, что черпает силы из ненависти.

— Я не видел Фолкнера с ноября.

— Но вы знали об этом?

— О чём?

— Что он избивал жену.

— Джуд не была его женой.

— И всё-таки? — Маленькие глазки на массивном лице Джайлза буквально сверлили Фокса. Сам того не желая, Малькольм начал ёрзать на стуле.

— Я знал, что у них бурные отношения.

Джайлз возмущённо фыркнул.

— Мы здесь не бульварные романы пишем, чёрт подери!

— Джуд всякий раз говорила, что сама тоже в долгу не осталась.

— Не очень-то складно у вас выходит, инспектор. Сдаётся мне, вы не могли ему и слова сказать поперёк. Вы никогда не делали этому Фолкнеру… так сказать, внушения?

— На этот раз — сделал бы. Но не успел.

— Тогда вернёмся к моему вопросу — когда вы узнали о сломанной руке?

— В понедельник после обеда. Мне позвонила соседка.

Джайлз медленно кивнул.

— Миссис Пэттифер, — уточнил он. Видимо, они уже успели её допросить… — И после этого вы отправились разыскивать его?

— Нет. — Фокс уставился вниз, на свои руки, сцепленные на коленях.

— Нет? — недоверчиво переспросил Джайлз.

— Да какая разница — всё равно он к тому моменту был уже мёртв, ведь так?

— Бросьте, Фокс. Вы же прекрасно знаете, что точное время смерти установить невозможно. Всегда существует вероятность ошибки — плюс-минус несколько часов…

— Он не вышел на работу в понедельник?

Прежде чем ответить, Джайлз сделал паузу. Видимо, прикидывал, что можно сообщить Фоксу, а о чём лучше умолчать. Наконец он покачал головой.

— Тогда где он был? Неужели никто не видел его с субботнего вечера?

— Его видел убийца.

— Но вы же не думаете, что это Джуд!

Джайлз скривил губы и, вынув руки из карманов, сцепил их на затылке. Ткань рубашки натянулась, и в проёмах между пуговицами забелело исподнее.

В комнате было жарко. Скорее всего, они нарочно поддерживали здесь такую температуру — чтобы подозреваемые не расслаблялись. Фокс запарился, кожа на голове зудела от выступившего пота. Но он не мог позволить себе вытереться или почесаться — Джайлз расценил бы это как проявление слабости.

— Я видел Фолкнера на вскрытии, — произнёс следователь, — над ним здорово поработали. Вряд ли это под силу однорукой спиртуозной девушке весом едва ли в пятьдесят кило. — Джайлз помедлил, ожидая реакции. — Но, возможно, у неё был помощник.

— В доме вы ничего не найдёте.

Где-то снаружи хлопнула дверь. С улицы нёсся шум работающего вхолостую мотора — видимо, там стоял под парами грузовик или автобус, отчего замёрзшее стекло гулко вибрировало в оконной раме.

— Мы нашли там все признаки беспорядочного образа жизни, — продолжил Джайлз, — несмотря на то, что кто-то пытался там прибраться.

— Наверное, соседка: она очень добрая женщина.

— Я не утверждаю, что этот человек хотел замести следы, — с холодной улыбкой ответил Джайлз. — Кстати, как там у вас продвигается дело Глена Хитона?

— Думал, вы никогда не спросите.

— Он-то теперь как сыр в масле катается — сидит себе дома на полном пайке, а мы каждое утро мёрзнем и обдираем лёд с ветровых стёкол… — Мясистые пальцы упёрлись в стол, а сам Джайлз навис над ним. — Но в итоге его всё равно оправдают, не так ли, инспектор?

— Я отпускаю Хитона, а вы за это оставляете в покое мою сестру?

Джайлз попытался изобразить фальшивое возмущение.

— Я ничего подобного не говорил. Но согласитесь, трудно не усмотреть в этом… как бы сказать… руку судьбы? Вам это не кажется забавным?

— Убит человек, если вы не забыли.

— Я помню, инспектор, не беспокойтесь. Мои люди подробнейшим образом изучат всю жизнь Фолкнера. Вашей сестре предстоит ответить на много вопросов. Дело вызывает общественный интерес, так что в скором времени она, вероятно, перестанет отвечать на телефонные звонки и открывать дверь…

— Смотрите не переусердствуйте, — тихо произнёс Фокс.

— Или — что? Вы подадите жалобу? — осклабившись, спросил Джайлз. — Это уж точно будет вишенкой на торте.

— Мы закончили? — Фокс поднялся со стула.

— На данный момент да — до тех пор, пока вы не захотите что-нибудь сообщить мне.

Фокс подумал сразу о нескольких вещах, но в итоге просто покачал головой.

Очутившись на воле, он заглянул в несколько соседних комнат. Ни в одной из них Джуд не оказалось. В дальнем конце коридора была дверь, ведущая в тесный вестибюль и дальше — во внешний мир. Едва вынырнув наружу, Малькольм увидел знакомое лицо.

— Прогуляемся? — предложил Джейми Брек, прерывая разговор по мобильному.

— У меня здесь машина. — Фокс кивнул в сторону.

— Вернётесь за ней чуть позже. — Брек сделал приглашающий жест и медленно двинулся под уклон, в сторону трассы. — Как прошла беседа с Джайлзом?

— Угадайте с трёх раз.

Брек сочувственно кивнул.

— Я просто решил, что вам будет интересно узнать, как идёт следствие.

— Это ваш обычный метод — сначала Джайлз устраивает мне взбучку, а потом за дело берётесь вы, в роли «хорошего» копа?

— Он убьёт меня, если узнает, что я говорил с вами, — серьёзно возразил Брек, оглядываясь через плечо. Они свернули на Моррисон-стрит.

— Тогда зачем вы это делаете?

— Я не люблю политику: у вас — свои дела, у нас — свои.

Брек бодро шагал вперёд. У него была молодецкая походка — человека целеустремлённого и сильного, уверенного в своём будущем. Стараясь не отставать, Фокс ощущал холодок под волосами — там, где недавно выступил пот.

— А моя сестра? Где она сейчас? — спросил он.

— Думаю, на пути домой.

— Кстати, не для протокола: какого вы мнения о Глене Хитоне?

Брек наморщил лоб.

— Я понимал, что он, как бы это сказать… срезает углы.

— Он ездил по всем тротуарам, где только мог.

— Но таков был его стиль — и довольно эффективный, кстати.

— Кажется, ваш босс пытался заключить со мной сделку.

— Сделку? Какую?

— Хитон в обмен на мою сестру. — Брек слегка присвистнул. — Но так как Джуд ни в чём не виновата…

— То вы отказались? — предположил Брек.

— Вас не удивляет его предложение, верно?

Брек пожал плечами.

— Скорее меня удивляет, что вы рассказываете об этом мне.

— Если Хитона осудят, в отделе освободится место инспектора.

— Ну и что?

— Вы не ищете выгоду?

— Конечно ищу — кто ж не ищет. А вы сами?

— Не особенно.

Несколько шагов оба молчали.

— И всё-таки — чего вам наговорил Злобный Билли? К чему он клонит? — снова спросил Брек.

— Для него это дело — возможность отомстить мне. Билли заранее празднует победу… независимо от того, на верном он пути или нет.

Брек понимающе кивал.

— Он говорил вам про видеокамеры?

Фокс внимательно посмотрел на своего молодого собеседника:

— Какие видеокамеры?

— Я так и знал. — Брек глубоко вздохнул. — В Горджи есть один паб… Фолкнер был не то чтобы его завсегдатаем, но иногда заглядывал. У них есть система видеонаблюдения — внутри и снаружи.

— Продолжайте.

Брек запнулся и повернулся к Фоксу, недоверчиво глядя ему в глаза.

— Я не уверен, что вправе сообщать вам эту информацию.

— Как называется паб?

— «Марун». Знаете такой? — Брек смотрел, как старший офицер качает головой. — Он всего год как открылся, или около того.

— Винса Фолкнера обнаружили на записи? — спросил Фокс.

— В субботу вечером. Он повздорил с фанатами регби — парнями из Уэльса. Слово за слово, и вся компания переместилась на улицу…

— Была драка?

Брек покачал головой.

— На плёнке видно, что он толкнул одного, а в ответ получил по черепу. Трое против одного… Фолкнер прикинул шансы и счёл за лучшее смыться поскорее, обматерив их на прощание на чём свет стоит…

— Они не преследовали его?

— Нет, но он мог наткнуться на них позже.

— Верно… — Фокс погрузился в раздумья.

— По словам вашей сестры, у него нет никаких родственников на юге. Это правда?

Фокс пожал плечами:

— Ей лучше знать. — Он помедлил. — Но вы ведь понимаете, что она здесь ни при чём?

Брек тихонько кивнул.

— Всё равно… таковы правила игры.

— Теперь ваши весь дом перероют?

— Я просил ребят не перегибать палку.

— Они ничего не найдут.

Двое мужчин снова двинулись вперёд. После поворота налево, на Дювар-плейс, Фокс понял, что их маршрут представляет собой не что иное, как круг. Ещё раз налево, на узкую тропинку вдоль изгороди — и они выйдут обратно к зданию полиции, где стоит его машина.

— Мы с вами почти соседи, — сказал Брек.

Фокс уже открыл рот, но вовремя спохватился и судорожно глотнул. Он чуть было не сболтнул: «Я знаю».

— Неужто? — ответил он наконец.

— Выходит, что так. Я живу в новом районе, за магазином Моррисона.

— Вы женаты?

— Встречаюсь с девушкой.

— Давно?

— Всего два месяца — она пока не переехала ко мне. А вы?

— Был женат, — отозвался Фокс.

— Трудно иметь семью при такой работе, — рассудил Брек.

— Это точно, — согласился Фокс.

Он думал о девушке Брека. Многие извращенцы имеют постоянных партнёров. Для маскировки, так сказать. «Образцовый семейный человек». Лишь малую часть времени они, как правило, отдают своему тайному «я». С другой стороны, есть множество нормальных людей, которые без особой цели блуждают по интернет-сайтам, случайно попадают на страничку, куда и заходить-то не собирались… и задерживаются там — по той или иной причине.

Но у скольких из них дело доходит до кредитной карты?

— И это всё, что вам удалось откопать? «Марун» и валлийские фанаты регби?

— Пока да.

— А как насчёт воскресенья или понедельника?

— Мы только начали, инспектор.

Фокс понимающе кивнул и спросил:

— А где он работал?

— Вы что, не знаете?

— Ну, я в курсе, что он был разнорабочим.

— У него был краткосрочный контракт с Саламандер-пойнт.

— Разве они не обанкротились?

— Не совсем.

Они приближались к концу Дювар-плейс-лейн. Брек тронул плечо Фокса:

— Здесь нам лучше разойтись, инспектор.

Фокс понимающе кивнул:

— Спасибо за информацию.

Брек с улыбкой пожал ему руку.

7

Из машины Фокс позвонил в Лаудер-лодж. На том конце предложили позвать отца к телефону, но он только попросил передать ему, что сегодняшняя поездка к Джуд отменяется. В другой раз. Может быть, завтра. «Марун» был на полпути между Торфичен-плейс и Сотонхоллом, в переулке неподалёку от стадиона Харт-оф-Мидлотиан. Не выходя из машины, Фокс провёл беглую разведку. Кирпичное одноэтажное здание, построенное, скорее всего, годах в семидесятых. Раньше, похоже, это было что-то затрапезное — гараж или времянка. Со всех сторон паб окружали четырёхэтажные жилые дома. Меловая доска слева от входа сулила весёлые ночи, караоке и горячие блюда. Скидки на спиртное — две порции по цене одной. Пресловутая видеокамера была подвешена высоко на стене и защищена стальной решёткой. Можно зайти, предъявить удостоверение и посмотреть запись, но зачем? А если слух о его визите достигнет ушей Билли Джайлза… Лучше об этом не думать. Фокс развернулся в три приёма и выехал на шоссе, ведущее в Сотонхолл.

Дверь ему открыла незнакомка. Он представился как брат Джуд.

— Сандра, — ответила она, — Сандра Хендри. Она была примерно того же возраста, что и Джуд, с тёмными усталыми глазами и пигментными пятнами на лице. Одежда — джинсы, нарочито покрытые заплатками и прорезями, и открывающий живот топ, явно рассчитанный на персону вдвое младше и килограммов на двадцать меньше весом. Её волосы, с виду напоминающие сахарную вату, темнели у корней. В ушах болтались золотые серьги-обручи. Нос и язык были проколоты, из них торчали металлические гвоздики.

— Джуд у себя в комнате, — сообщила она, приглашая его войти. — Хотите подняться к ней?

— Чуть позже.

Они прошли в гостиную. Здесь было относительно чисто.

Женщина, назвавшаяся Сандрой, опустилась в кресло и закинула ногу на ногу. Телевизор работал, но звук был на минимуме. На экране смуглый мужчина школил строптивого пса.

— Люблю эту передачу, — пояснила Сандра. Фокс заметил, что одну из её коленок украшает татуировка в виде скорпиона.

— Как она? — спросил Фокс, начиная неторопливый обход по комнате.

— Только что из гестапо… — Тут она осеклась и уставилась на него. Видимо, вспомнила, чем брат Джуд зарабатывает себе на жизнь.

— Я слыхал и похуже, — успокоил он её.

— Она была совсем никакая. Ну да ничего — отдохнёт, поспит, и всё будет в порядке.

Фокс кивнул в знак согласия. Он нажал на педаль мусорного ведра. Крышка открылась, обнаружив отсутствие пакета внутри. Судебные эксперты в штабе Хоуденхолла, должно быть, сейчас заняты изучением его содержимого.

— Спасибо, что присматриваете за ней.

Сандра пожала плечами.

— Мне всё равно на работу только к четырём.

— Где вы работаете?

— В «Асде»108 на Чессер-авеню. — Она протянула ему пластинку жвачки, но он отрицательно покачал головой.

Пустые бутылки и банки исчезли. Пепельницы были вымыты до блеска. На барной стойке вместо прежней кучи мусора стояла только пара пустых кружек да коробка из-под пиццы.

— Вы были знакомы с Винсом? — спросил Фокс.

— Да, мы часто гуляли вчетвером.

— Четвёртым был ваш парень?

— Они с Винсом работают вместе, — она запнулась, перестав жевать, — в смысле, работали.

— На стройке?

— Да. Он бригадир — в смысле, начальник Винса.

— Это ваш парень нанял его на работу?

Она пожала плечами:

— Он мне не парень, а муж. Мы уже шестнадцать лет женаты. За убийство столько не дают, как говорит Ронни.

— Возможно, он прав. Значит, вы и Ронни хорошо знали Винса?

— Пожалуй, да.

— Вы бывали в местечке под названием «Марун»?

— В этой жуткой дыре? Только если больше пойти было некуда. Обычно мальчики предпочитали «Гольф-бар». В смысле, погонять в питч-н-патт в Брантсфилд-Линкс.109

— Вы с Джуд не участвовали в игре?

— Ужин и несколько партий в рулетку или блек-джек — это мне больше по вкусу.

— В каком казино?

— «Оливер».

— Возле «Оушен Терминал»?110 — Фокс закончил осматривать комнату и остановился посередине, глядя на свою собеседницу, которая сидела, уставившись в экран телевизора.

— Точно.

— Это недалеко от Саламандер-пойнт.

— Да, можно пешком дойти.

Фокс задумчиво кивнул.

— Каким он был, Сандра?

Услышав своё имя, она посмотрела на него.

— В смысле, Винс? — Она помедлила, прежде чем ответить. — Нормальный парень. Любил повеселиться, когда бывал в настроении.

— То есть иногда он был не в настроении?

— Ну, характер у него был тот ещё — хотя они с Джуд друг друга стоили.

— Он сломал ей руку — как вам это?

— Она говорит, что упала.

— Но вы же понимаете, что это не так.

— Я предпочитаю не лезть в чужие дела. Меньше знаешь — крепче спишь.

Она явно потеряла к нему интерес. Дрессировщик на экране делал впечатляющие успехи.

— Но вы же — её подруга… Вы же могли как-то… — Фокс запнулся, подумав про себя: «А ты — её брат, и что?..» Вместо продолжения он сказал: — Я поднимусь к ней.

Сандра рассеянно кивнула.

— Я бы предложила вам кофе или чаю, но у нас всё закончилось.

Дверь в берлогу Винса была распахнута настежь, и Фокс увидел, что компьютер забрали при обыске. Дверь спальни, где отдыхала Джуд, оказалась приоткрытой. Он постучал и заглянул в комнату. Сестра сидела, окружённая кучей вещей. Встроенный платяной шкаф был наполовину выпотрошен, комод тоже. Их содержимое валялось на кровати: одежда Фолкнера — джинсы и футболки, носки и трусы. Джуд, хлюпая носом, гладила пальцами рубашку с короткими рукавами, лежащую у неё на коленях.

— Его запах всё ещё здесь, — произнесла она. — На подушках, простынях… Он всё ещё со мной.

Она умолкла и посмотрела на брата.

— Знаешь, что они сказали, Малькольм? Что его нельзя похоронить. Им нужно тело. Неизвестно, сколько это продлится — неделю или больше… так они сказали.

Выбрав свободный угол кровати, Фокс молча сел.

— Сандра говорит, надо подать апелляцию и обратиться в какой-то комитет… Но что от него останется после всего этого? — Джуд снова захлюпала носом и уткнулась лицом в своё запястье. — Они задавали мне такие ужасные вопросы. Как будто думают, что это я сделала.

— Нет, ну что ты, они так не думают, — заверил её Фокс, протянув руку и легонько сжав её плечо.

— Тот человек… Джайлз его зовут… так наседал на меня. Он говорил, что Винс был подонком… представляешь, он так и сказал — «подонок»… Что у него были судимости… за насилие. И что меня не осудят, если это была самооборона. Что за бред, Малькольм!

— Джайлз прекрасно знает, что это бред, Джуд.

— Тогда зачем он так говорит?

— Потому что он урод, сестрёнка.

Она мимолётно улыбнулась. Его рука всё ещё покоилась на её плече, но она посмотрела на его ладонь и сказала:

— Больно.

Тут только он сообразил, что держит её за сломанную руку.

— О господи, прости, я забыл.

Ещё улыбка.

— Там был другой следователь — гораздо симпатичнее. Брек, кажется. Да, помнишь, у нас ещё в детстве была такая книжка…

— Точно, «Похищенный», — подтвердил Фокс. — Одного из главных героев звали Алан Брек Стюарт. Ты всё время требовала, чтобы я тебе её читал.

— Да, перед сном, — вспомнила она и кивнула. — Каждый вечер. Наверное, целых две недели подряд. А сейчас — посмотри, что с нами стало…

Джуд повернулась к нему. По её щекам струились слёзы.

— Я любила его, Малькольм.

— Я знаю.

Она уткнулась лицом в рубашку, которую держала в руках.

— Я не смогу без него жить.

— Ты справишься, сестрёнка, верь мне. Тебе раздобыть чего-нибудь?

— Как насчёт машины времени?

— Запросто. Только придётся подождать — её, наверное, долго строить. Сандра сказала, у тебя кончился кофе и чай — давай я схожу, куплю.

Джуд помотала головой:

— Не надо. Она сама принесёт из «Асды» — там скидки для персонала.

— Сандра говорила, что вы вчетвером ходили в казино. Я не знал, что тебе нравится играть.

Она набрала воздуха и шумно выдохнула.

— Да я и не играла. Это они играли, а я ходила туда просто поесть и немного выпить. Там всегда бывало весело. — Джуд помолчала и сменила тему: — Тут всё вверх дном перевернули. Весь дом, все наши вещи… Меня заставили расписаться за то, что они забрали. Видишь… — Она указала на окружавшую её кучу одежды. — Все ящики были открыты, и я тоже решила посмотреть…

Фокс кивнул.

— Если ты уверена, что ничего не нужно, я тебя, наверное, оставлю.

— Митч уже знает?

— Да. Он хотел приехать — я его отговорил.

— Я сама к нему схожу. Так будет проще, да?

— Отвезти тебя? Как насчёт после обеда — в три или в четыре?

— Разве ты не работаешь в это время?

Фокс безразлично пожал плечами.

— Ну давай, — сказала Джуд. Её брат поднялся на ноги. Когда он уже собирался выйти из комнаты, она вдруг вспомнила: — В понедельник, поздно вечером, кто-то приходил к нам домой.

Фокс взялся за ручку двери, но при этих словах остановился.

— И спрашивал Винса, — продолжала Джуд. — Я сказала, что не знаю, где он. Закрыла дверь… и всё.

— Ты когда-нибудь раньше его встречала?

Джуд покачала головой.

— Высокий парень, чёрные волосы. Я потом подошла к окну, но увидела только его спину.

— Он был на машине?

— Возможно.

— Ты сказала Джайлзу?

Она снова помотала головой.

— Я знаю, что совершила глупость, но я была в таком состоянии… Может, ты скажешь ему вместо меня?

— Конечно скажу. И ещё кое-что, Джуд…

— Что?

— У Винса были неприятности? Может, он переживал из-за чего-то, злился?

Она некоторое время обдумывала его слова и наконец ответила:

— Он был просто Винс. Такой, каким он был всегда — и навсегда останется… Подожди минутку, Малькольм.

— Я слушаю.

— Ты знал про его судимость? — Она выжидательно смотрела на него. Он кивнул. — Почему ты мне не сказал?

— Он был уже мёртв, когда я это выяснил.

— Всё равно. Лучше бы я от тебя услышала, чем от этих ужасных людей.

— Да, — согласился Фокс, — прости, сестрёнка. Но ты-то почему об этом не знала?

Настала её очередь смутиться.

— Теперь уже не важно, — сказала она, снова возвращаясь к рубашке своего мёртвого любимого. — Теперь ничто уже не важно.

На Фэттс-авеню его ждало сообщение от сержанта Инглис. Она просила о встрече.

— Сама, лично приходила, — поддразнил Кай. — Фигура у неё вполне…

— Где босс? — перебил Фокс.

— Уже отвалил. Сказал, ему надо составить речь. — Он пожал плечами в ответ на недоумевающий взгляд Фокса. — Какая-то конференция в Глазго.

— «Методы борьбы с прогнозируемым ростом уличных беспорядков», — встрял Джо Нейсмит. — Видимо, из-за сокращения кредитных программ.

Кай чертыхнулся.

— Скоро они пойдут линчевать банкиров.

— А при чём здесь контролёры? — спросил Фокс.

— Если копы будут слишком усердно прессовать митингующих, — пояснил Кай, — то дело коснётся и нас.

Он встал из-за стола и направился к Фоксу.

— Хорошо, что ты выбрался от них цел и невредим. Долго же они тебя мурыжили.

— Злобный Билли Джайлз корчил из себя Торквемаду.

— Ничего удивительного. Как твоя сестра?

— Пока вроде нормально. Я к ней заезжал после Торфичена.

— Удалось что-нибудь узнать?

— Фолкнер устроил потасовку с фанатами регби в субботу вечером.

— Ого!

— Но дело вроде как закончилось ничем.

— Всё равно, хоть что-то… Это последние новости?

Фокс кивнул.

— А Джуд уже допрашивали?

— Да, причём оба — и Джайлз, и Джейми Брек.

— Ну и как? Она им что-нибудь рассказала полезное?

— Вряд ли. — Фокс пощипывал себя за переносицу. Ему вдруг захотелось выдернуть весь этот чёртов насморк наружу, из головы, или сжечь его там, внутри. Потому что в данный момент он ужасно мешал сосредоточиться.

— Ты пойдёшь к красотке?

— Что? — Фокс рассеянно посмотрел на Кая.

— К гламурной кисуле из Глотки. — Кай указал на листок с сообщением. — Хочешь, я сам сбегаю, отнесу ей от тебя записочку?

— Не буду тебя утруждать, — ответил Фокс, поднимаясь на ноги.

Кай пожал плечами и отвернулся.

— Эй, Старбакс, — окликнул он Нейсмита, — сделай-ка кофе…

Фокс одолел короткое расстояние до офиса ГЛОД и нажал на звонок. Там его встретила Энни Инглис собственной персоной. Вначале она лишь чуть-чуть приоткрыла дверь и заглянула в узкую щель, проверяя, кто это. И лишь потом с улыбкой впустила его в кабинет. Констебль Гилкрист кивнул в знак приветствия. Шторы были задёрнуты. Сквозь них еле пробивались лучи низкого послеполуденного солнца.

— У меня мало времени, — предупредил Фокс.

— Просто расскажите в двух словах, как движется дело. — Инглис сделала гостеприимный жест в направлении стула, на котором он сидел в прошлый раз. Малькольм сел напротив неё, так что их колени на мгновение соприкоснулись. На ней была юбка, чёрные колготки и белая блузка с открытым воротом. Шею охватывала нитка антикварного жемчуга. Должно быть, фамильная драгоценность.

— Всё идёт отлично, — сказал он.

Гилкрист стоял к ним спиной, занятый делом. Он только что снял корпус с жёсткого диска и теперь с любопытством заглядывал внутрь.

— Наши коллеги в Мельбурне вот-вот рванут с места в карьер, — сказала Инглис.

— Что вы имеете в виду?

— Тамошний коп — ну, которого я вам показывала… — Она махнула на свой монитор. — Они думают, что у него есть друзья в полиции, которые могут предупредить его об опасности.

— Они собираются арестовать его?

Инглис кивнула:

— Тогда мы потеряем номера всех его клиентов в СК.

— Тех, что уже раскошелились, — поддакнул Гилкрист, не оборачиваясь. — Но пока не прошли вторую часть вступительной процедуры. Таких придётся отпустить с предупреждением.

— А Брек всё ещё не отправил фотографии?

Инглис покачала головой:

— Он вообще в последнее время ничего не отсылал на адрес клуба. Даже сообщений. — Она помолчала. — У нас это не первый случай утечки информации. Преступники получают уйму времени на то, чтобы уничтожить доказательства и замести следы.

— Но ведь у вас уже есть доказательства, — возразил Фокс, в свою очередь указывая на монитор.

— Это ничтожная часть, Малькольм.

— Верхушка айсберга, — уточнил Гилкрист, который уже взялся за сам жёсткий диск и теперь разбирал его. — Лучшее, что мы можем предпринять, — казалось, он разговаривает сам с собой, — это взломать домашний компьютер подозреваемого.

Фокс посмотрел на Инглис и наткнулся на весьма выразительный взгляд.

— Дела обстоят так, — сказала она, — что мы вынуждены прибегнуть к обыску. У Брека наверняка есть знакомые в сети, которые могут попытаться предупредить его.

— С другой стороны, вы, — продолжал Гилкрист, не отвлекаясь от своего занятия, — можете нам помочь по части проникновения и взлома. Ведь вы, контролёры, имеете в этой области куда больше полномочий, чем мы, простые смертные.

— Это и есть то «стороннее наблюдение», о котором вы меня просили?

— Улики были бы очень кстати, — задумчиво произнесла Инглис.

— Может, нам пришлют из Лондона золотую звезду, — добавил её коллега.

— Так вот вы чего хотите? — спросил Фокс. — Произвести впечатление на взрослых?

— А вы хотите, чтобы они продолжали считать недотёпами всех и каждого к северу от границы? — парировала Инглис. Она ждала ответа, но её собеседник молчал. Тогда она продолжила, спокойно и решительно: — У него дома должны быть фотографии — на жёстком диске или на карте памяти. Даже если он их переписал куда-то или удалил — там остались следы.

— Следы? — переспросил Фокс.

Она многозначительно кивнула.

— Это как в криминалистике, Малькольм, — все оставляют хоть какие-то, но следы.

— И на след из юрких бит свой найдётся следопыт, — вставил Гилкрист и хихикнул. Видимо, это была какая-то специфическая шутка. Инглис одарила коллегу улыбкой. Фокс откинулся назад на своём стуле, думая о тех следах, что Тони Кай оставил в НКП.

— Как ловко вы двое ведёте дела. Это ваша обычная практика, или просто мне так повезло?

— Думайте что хотите, — сказала Инглис.

— Только вот что я вам скажу, — продолжал Фокс, — даже мы не можем влезать в чужие дома и компьютеры без предварительного согласования с начальством.

— Но разрешение можно оформить задним числом, — возразила Инглис.

— Это должно быть одобрено Комиссией по надзору, — напомнил Фокс.

— Конечно, но позже, — не уступала Инглис. — Насколько мне известно, в случае крайней необходимости вам разрешается сначала действовать, а потом отчитываться.

— Это не тот случай, — спокойно сказал Фокс. — Не я занимаюсь Джейми Бреком. На самом деле, если вы не забыли, это он занимается мной. И как всё это будет выглядеть, по-вашему?

Мгновение все молчали.

— Не очень здорово, — наконец признала Инглис. В её взгляде погасла искорка надежды. Она посмотрела на Гилкриста, но тот в ответ лишь пожал плечами. — По крайней мере, мы попытались, — сказала она.

— Чертовски не хочется его упускать, — добавил Гилкрист, с досадой бросая на стол отвёртку.

— Может, есть какой-то другой способ, — предположил Фокс. — Для взлома нам нужно разрешение Комиссии по надзору. Но если Брек использует свой домашний компьютер, мы можем поставить снаружи фургон, направить камеру крупным планом на его клавиатуру и выяснить, что он там делает.

— Для этого не нужно официальное разрешение? — спросила Инглис, снова оживляясь.

Фокс покачал головой.

— Разве что согласие заместителя главного констебля, но это уж точно можно сделать задним числом, уже после самой операции.

— То, что нужно! Заместитель главного констебля на нашей стороне, — обрадовалась Инглис. Она слегка толкнула мышку, лежащую на её столе. Экран компьютера ожил, демонстрируя ту же самую фотографию — коп из Мельбурна с азиатским мальчиком. — Вы знаете, как эти люди оправдывают себя? — спросила она. — Они называют это «преступлением без жертв». Просто обмен фотографиями. В большинстве случаев, как они утверждают, дальше дело не идёт.

— Что совершенно не факт, — закончил Гилкрист.

— Послушайте, — сказал Фокс, вздыхая, — я правда понимаю, как важна ваша работа…

— Несмотря на то, что у нас кирпич за пазухой, — подсказала Инглис.

— Чем я реально могу вам помочь, — продолжал Фокс, — так это раздобыть фургон с камерой — если Брек действительно тот, кем вы его считаете…

— Если? — Гилкрист повысил голос. Он неприязненно посмотрел на Фокса, но Инглис жестом велела ему успокоиться.

— Спасибо, Малькольм, — сказала она Фоксу. — Мы оценим любую вашу помощь. Всё, что угодно.

— Вот и отлично, — сказал Фокс, поднимаясь на ноги. — Считайте, что дело сделано.

Она коснулась его запястья. Их взгляды встретились, и она кивнула, при этом её губы беззвучно повторили: «Всё, что угодно». На том они расстались.


Снова оказавшись в офисе, Фокс первым делом поманил к себе Тони Кая. Тот подошёл к его столу и встал, скрестив руки на груди.

— Что скажешь, — спросил Фокс, — насчёт ночного дежурства в фургончике?

Кай фыркнул и состроил гримасу.

— И что она тебе за это пообещала?

Фокс покачал головой и повторил:

— Что скажешь, Тони?

— Скажу, что я устал и буду ворчать. А что, у нас есть шансы увидеть, как Брек пускает слюни над порнухой из интернета?

— Да.

— Но он не наш клиент, Фокси.

— Может им стать — если то, что говорит о нём Глотка, подтвердится.

— Это что — совместная операция?

— Сержант Инглис или её коллега будут с тобой в фургоне.

— А коллега такая же клёвая, как она?

— Не совсем. — Фокс посмотрел в ту сторону, где стояла кофеварка. — Нейсмит тоже понадобится.

Кай явно сник.

— К сожалению, ты прав.

Джо лучше всех умел обращаться с аппаратурой.

— Зато, пока он будет пыхтеть над кнопками и проводами, у тебя освободится куча времени, чтобы очаровать сержанта Инглис.

— И в этом ты прав, — согласился Кай, снова воспрянув духом. — А ты что будешь делать?

— Мне лучше в это не соваться, Тони.

Кай кивнул, признавая его правоту.

— Сегодня? — спросил он.

— Чем скорее, тем лучше. Фургон сейчас не занят?

Кай помотал головой.

— Ночка будет холодной. Придётся прижаться друг к другу покрепче…

— Сержанту Инглис это понравится. Иди предупреди Нейсмита, а я позвоню в Глотку.

Проводив Кая взглядом, он поднял трубку и набрал номер офиса ГЛОД. Ответила Инглис, и он прикрыл микрофон рукой, чтобы Кай не подслушивал.

— Можем провести наблюдение сегодня ночью. Я пришлю двоих людей — Кая и Нейсмита.

— Но ночью мне…

Фокс знал, что она собирается возразить.

— Неудобно? Ну конечно же, у вас сын, я понимаю. Но знаете, сержант Кай будет даже лучше себя чувствовать в мужской компании.

— Значит, я поручу это Гилкристу, — решила она. И потом, настороженно: — А чем Кая не устраивают женщины-офицеры?

— Устраивают, Энни. И не только офицеры, — ответил Фокс, понизив голос.

— О! — сказала она.

Кай и Нейсмит уже подошли, так что он поскорее закончил разговор.

— Готово дело, — сообщил он им.

Тони Кай довольно потирал руки.

8

Вечером, по пути домой, Фокс остановился возле китайского ресторанчика. Он раздумывал, не сесть ли за столик, но в зале было совершенно пусто, а ужин в обществе официантов казался сомнительным удовольствием. Поэтому он просто заказал еды. Через пятнадцать минут Малькольм вернулся к машине и поставил на пассажирское сиденье бумажный пакет, в котором лежали: курица с луком и имбирём, порция лапши и китайская зелень. Хозяин предложил ему порцию креветочных крекеров за счёт заведения, но Фокс отказался. Дома он высыпал всю лапшу в тарелку, но решил, что это перебор, и выложил часть обратно в контейнер. Заправив за воротник салфетку, он сел за обеденный стол и приступил к ужину. Сообщений на автоответчике не было, почтовый ящик тоже пустовал. На соседней улице две собаки устроили перепалку. Мимо, явно превышая скорость, промчался мотоцикл. Фокс включил радио с птичьим щебетом и налил себе стаканчик яблочной газировки. Его мысли вертелись вокруг сегодняшнего визита в Лаудер-лодж.

За сестрой он заехал ровно в четыре, как и было условлено. В дороге они почти не разговаривали. Персонал в доме престарелых нарочито старался не слишком пялиться на Джуд. Дело было не только в сломанной руке — все они наверняка читали местные газеты и смотрели новости по телевизору. Им прекрасно было известно, кто она такая и что с ней произошло.

— Кажется, я забыла надеть траурную вуаль, — шепнула она брату, когда они шли по коридору в комнату отца.

Митч ждал их. Он пожелал встать на ноги, чтобы обнять Джуд. Когда все трое сели, в комнату вошли две медсестры, чтобы предложить им чаю. Митч согласился, что это будет вполне уместно. Когда чай принесли, ещё одна женщина заглянула и поинтересовалась, не желают ли они к чаю бисквитов. Малькольм решил, что хватит с них гостеприимства, и запер дверь. Почти сразу в неё забарабанили. На этот раз мистеру Фоксу сообщили, что после ужина его ждёт партия в вист.

— Да знаю я, — ответил Митч. — И оставьте нас наконец в покое!

Он повернулся к дочери:

— Как ты, Джуд?

— Хорошо.

— По тебе не скажешь. Жуткая беда стряслась с твоим приятелем.

— Его зовут Винс, пап.

— Жуткая беда, — повторил Митч Фокс, глядя на её руку.

— Извини, пап, — сказал Малькольм. — Надо было сказать тебе.

— Что случилось?

— Упала на кухне, — выпалила Джуд.

— Конечно-конечно, — пробормотал отец.

Тем не менее, встречу удалось спасти от полного краха. Митч удержался от выражений вроде «я тебя предупреждал» или «он никогда не подходил тебе». Джуд в свою очередь не стала грубить отцу.

— А ты что молчишь? — проворчал Митч, обращаясь к сыну. Фокс пожал плечами, делая вид, что внимательно разглядывает свой чай.

Потом он отвёз сестру домой. Спросил, не нужна ли ей какая-нибудь помощь, но она покачала головой и сказала, что Элисон собиралась заглянуть. Перед тем как выйти из машины, она чмокнула его в щёку.

Теперь, сидя за столом и вспоминая об этом, Фокс размышлял, почему его так поразил её жест. Может, потому, что, подобно многим другим семьям, они так редко позволяли себе проявления чувств. Поцелуй, объятие — разве что на Рождество. Или на похоронах. Но в это Рождество он не виделся с Джуд, а последние похороны в их семье случились прошлым летом, когда умерла одна из тёток.

— Спасибо, — сказала Джуд и захлопнула дверцу машины. Он проводил её взглядом, но она не обернулась, чтобы помахать ему рукой. И когда входная дверь закрылась, а в гостиной зажёгся свет — не подошла к окну, чтобы взглянуть на него ещё раз.

Он вспомнил, как там, в Лаудер-лодж, Митч спросил, можно ли позвать Одри Сандерсон.

— Я думаю, она будет рада вас увидеть.

Но Джуд попросила этого не делать. Да и у Фокса было такое чувство, что на самом деле миссис Сандерсон вовсе не горит желанием вмешиваться в их семейные дела. Скидывая остатки ужина в мусорную корзину, Фокс гадал, какого мнения о нём отец. Митч мог бы жить в его доме — места более чем достаточно. Только лестница представляла проблему — этим в основном и руководствовался Фокс, выбирая для отца будущее.

К тому же в Лаудер-лодж у старика появились друзья. Правда, в Оксгенгсе это тоже было бы возможно — пожилые люди устраивали ежедневные собрания в местной церкви. Но — стоп! Лаудер-лодж лучше по всем статьям. И хватит об этом.

Фокс собрался было заварить себе чаю, но передумал — вкус напитка из Лаудер-лодж всё ещё чувствовался во рту, и повторения не хотелось. В холодильнике оставалась газировка, но и это его не привлекало. Он не знал, чего хочет. Отправившись в гостиную, Малькольм перещёлкал все телевизионные каналы, но так и не смог ни на чём остановиться. Подумал, не лечь ли сегодня пораньше, почитать перед сном, но ещё даже девяти не было. До начала наблюдения за Бреком оставалось два часа. Джо Нейсмит, как обычно, спросил:

— Надеюсь, бумаги в порядке?

В смысле, получил ли он разрешение начальства. Соответствующие подписи на документах. Это в духе Нейсмита: дотошность и осмотрительность. Фокс заверил его, что дело движется — иными словами, всё будет оформлено задним числом. Кай посоветовал малышу не волноваться, фамильярно потрепав шевелюру Нейсмита. У них есть оправдание — отсутствие Макьюэна. Плюс заявление Глотки, что дело срочное и не терпит отлагательств.

— Всё будет отлично, — заключил Фокс.

Всё будет отлично.

DVD… Может, кино посмотреть? Но ни одно из названий не сулило ничего интересного. Он подумал о видеоколлекции в доме Джуд. Винс Фолкнер явно не имел к ней отношения. В основном романтические комедии — грёзы о другой, лучшей жизни. Фокс попытался вспомнить, кем в детстве мечтала стать его сестра, но не смог. А как насчёт него самого? Хотел ли он работать в полиции? Да, и даже очень. Тем более что все места в футбольной команде «Хартс» были уже заняты, а профессия кинозвезды казалась не слишком доступной. А так он мог говорить друзьям: «Когда я вырасту — стану копом», и с удовольствием наблюдать за их реакцией.

Коп, фараон, мусор, свинья.

Да, его называли так, называли и похуже, все эти годы. Зачастую — его собственные сослуживцы. Те самые, переступившие черту, нарушившие закон и пойманные с поличным. Он представил Джейми Брека — ухоженного, с сияющей улыбкой на лице, входящим в свой дом и запирающим двери. Вот он опускает шторы на окнах. Кроме него, в доме никого нет. Ни один глаз не видит, как он включает компьютер и обращается к своему тайному «я», — даже не подозревая о том, что снаружи припаркован фургон, где фиксируется каждая клавиша, которую он нажимает, каждый сайт, всплывающий на его экране…

Фокс не однажды видел, как это происходит. И всякий раз у него по спине бегали мурашки, когда подтверждались очередные преступные контакты, любовная связь, раскрывался заговор или мошенничество.

Так вот как ты развлекаешься? Вуайерист, долбаный извращенец…

Да, его ещё и не так величали. Изворотливый ублюдок… Своих насаживаешь… Хуже слизняка…

Хуже всех. Но всё-таки лучше тебя — всё, что можно было на это ответить.

Всё-таки лучше тебя. Он почти произнёс эти слова вслух, когда в его дверь позвонили. Фокс посмотрел на часы. Была половина десятого. На мгновение он задержался в коридоре, прислушиваясь и недоумевая. Когда раздался повторный звонок, Малькольм приоткрыл входную дверь примерно на дюйм и заглянул в образовавшуюся щель.

— Привет, — сказал Джейми Брек.

Фокс распахнул дверь и бегло осмотрелся по сторонам.

— Вот так сюрприз. — Лучшее, что он смог придумать.

Брек слегка усмехнулся.

— Я мог бы сказать, что просто проходил мимо, хотя это не совсем правда… Но в общем-то так оно и было. Видите ли, я иногда люблю прогуляться по вечерам — проветрить мозги, так сказать. Увидел указатель на вашу улицу, и тут меня осенило. Выходит, я не случайно выбрал это направление. — Он пожал плечами. — Подсознание — странная штука.

— Неужели? — Фокс раздумывал, что теперь делать. — Ну, так вы зайдёте?

— Только если я вас не побеспокою…

Фокс провёл Брека в гостиную.

— Хотите выпить?

— А вы сами?

— Я не пью.

— Разве? Я не знал.

— Можете внести это в моё досье.

Брек улыбнулся в ответ:

— Вы вообще не держите в доме спиртного? Даже для гостей?

Фокс покачал головой.

— Значит, не слишком доверяете себе, да?

— О чём вы хотели поговорить, сержант Брек?

— Это неофициальный визит. Зовите меня Джейми. Не возражаете?

— Так о чём же вы хотели поговорить со мной, Джейми?

Брек расположился на диване, Фокс — в кресле, справа от него. Брек сидел вполоборота, чтобы видеть своего собеседника. Он переоделся после работы. На нём была джинсовая куртка, чёрные вельветовые бриджи и лиловая водолазка.

— А у вас тут уютно, — сказал он, оглядывая комнату. — Просторнее, чем у меня. Впрочем, оно и понятно — мой дом более новый. У них явная тенденция строить комнаты всё меньше и меньше.

— Да уж, — согласился Фокс, терпеливо ожидая, когда же он перейдёт к цели своего визита.

— Похоже, мы выжали всё что можно из видеозаписи снаружи паба, — сообщил наконец Брек. — Не думаю, что нам удастся найти этих парней. Можно, конечно, задействовать полицию Уэльса… Короче говоря, через несколько минут после той заварушки они вернулись в паб, с хохотом обсуждая произошедшее, и продолжили банкет.

— Как вы это узнали?

— От парочки завсегдатаев «Маруна». Валлийцы потом угостили их выпивкой, да ещё и извинялись за драку с Фолкнером.

Он немного помолчал.

— К тому же внутри паба тоже есть камера, и всё совпадает. Так что, если только они не наткнулись на него позже тем же вечером…

— Вы их отметаете?

— Мы ничего пока не отметаем, Малькольм.

— Но почему вы докладываете мне?

— Потому что для вас это важно. К тому же — ведь всё останется между нами, правда?

— И чего вы хотите взамен?

— Ну… выпить здесь нечего, так что я даже не знаю…

Фокс изобразил улыбку и более свободно устроился в кресле.

— Тогда я вам, пожалуй, тоже кое-что расскажу, — наконец произнёс он. — Джуд не говорила об этом Билли Джайлзу, потому что её смутило его поведение…

— И что же это? — спросил Брек, с интересом подаваясь вперёд.

— В понедельник вечером к ней домой кто-то приходил и спрашивал Фолкнера.

— Но, по данным экспертизы, к тому времени его труп уже остыл.

Фокс кивнул.

— Может, это и несущественно, — согласился он. — Да, и ещё — она ничего о нём не помнит, кроме того, что это был мужчина.

Теперь настала очередь Брека улыбнуться.

— Отличная примета, Малькольм, — сказал он. — Мужчина? Это значительно сужает круг поисков.

Некоторое время оба молчали. Потом Брек медленно покачал головой и сказал:

— Не знаю, зачем вообще нужны эти системы видеонаблюдения.

— Для острастки, — предположил Малькольм.

— Или для душевного комфорта, — подхватил Брек. — Некоторые даже устанавливают камеры дома, представляете? Чтобы чувствовать себя в безопасности. Несколько месяцев назад было ограбление в Мерчистоне. Глен Хитон тогда взял меня с собой — взглянуть, как идёт расследование. Плёнка была настолько жуткого качества, что по ней трудно было вообще разобрать, что это за существа, не то что кого-то опознать. Они унесли на полмиллиона драгоценностей и антиквариата. И знаете, что Хитон сказал хозяевам? Продайте камеру и купите собаку.

Фокс кивнул в знак согласия.

— Лучше — большую, — продолжал Брек. — И держите её на голодном пайке.

— Вы часто работали с ним?

— Нет. Видимо, поэтому мы с вами не встречались раньше… на допросах.

— У нас и без того имелась вся необходимая информация.

— Но Билли Джайлз вам всё-таки понадобился?

— Разве что для пущего веселья.

— Веселья? Не думаю, что это подходящее слово, когда дело касается контролёров. — Мгновение Брек что-то обдумывал. — Осмелюсь предположить, что сейчас вы, наверное, знаете о Глене Хитоне куда больше меня. Как долго вы следили за ним?

— Несколько месяцев. — Фокс переменил позу. Ему снова стало не по себе.

— Тогда, может, оставим эту тему? — продолжал Брек, уловив смысл его движения.

— Пожалуй. Но теперь, когда вы узнали, что он сплошь и рядом нарушал закон — что вы чувствуете по отношению к нему?

— Как говорит Билли Джайлз, Хитон шёл против правил только в интересах следствия. Он вступал в сделки с преступниками, но информация, которую он получал взамен, того стоила.

— И это, по-вашему, оправдание? — Когда Брек пожал плечами в ответ, Малькольм вздохнул. — Ладно, лучше расскажите, есть ли что новенькое о Винсе Фолкнере?

— Мы пока ничего не знаем о событиях воскресенья или понедельника.

— И никаких следов крови на той стройке и поблизости?

Брек покачал головой.

— Билли Джайлз считает, что его могли прикончить в субботу и держать где-то в укромном месте… А в понедельник у убийцы сдали нервы, и он решил избавиться от трупа.

Фокс медленно кивнул, рассматривая ковёр на полу.

— Есть ещё кое-что, — добавил Брек. — На Дэлри-роуд возле автобусной остановки видели, как двое подростков повздорили с подвыпившим парнем. Это случилось недалеко от «Маруна», минут через сорок после того, как Фолкнер ушёл оттуда.

— А точнее?

— Около половины десятого.

— Описание совпадает?

— Да нет вообще никакого описания. Пожилая леди видела их из окна квартиры, по ту стороны улицы. Второй этаж, метров пятьдесят от места. Видимо, ей нечем занять себя, так что она сообщила об этом полиции.

— И что она рассказывает?

— Двое юнцов схлестнулись с мужчиной постарше. Он будто бы ждал автобус, а они проходили мимо. Обменявшись крепкими выражениями, они уже было перешли к делу, но парень прыгнул в проезжающее мимо такси и был таков. Один из подростков вдогонку пнул машину ногой.

— И в каком направлении он поехал?

— К Хеймаркету.

Фокс над чем-то размышлял.

— Какие автобусы идут туда?

Брек покачал головой.

— Иголка в стоге сена, Малькольм, — там проходит полным-полно маршрутов. На запад, в Корсторфайн и Джайл, на север, в Баритон, на восток, к «Оушен Терминал».

— Винс иногда бывал в казино возле «Оушен Терминал», — задумчиво сказал Фокс. — Со своим начальником, его женой и с моей сестрой.

— Вы имеете в виду «Оливер»? — заинтересовался Брек. Фокс кивнул. — И по какому поводу?

— Просто так. Вы когда-нибудь заходили туда?

— Ни разу.

— Я тоже.

Брек думал о чём-то. Он потирал подбородок тыльной стороной ладони.

— Собираетесь разыскать водителя такси? — спросил Фокс, нарушив молчание.

— Да.

— Это, скорее всего, будет нетрудно — наверняка он запомнил пинок по его машине.

— М-м-м… — Брек словно принял какое-то решение и хлопнул руками по коленям. — Я бы всё-таки выпил, Малькольм. Вы как, со мной?

— Я не пью.

— А как насчёт прогуляться до паба?

— Это пожалуйста, — согласился Фокс после минутного колебания. Он посмотрел на часы. Парни уже погрузились в фургон… проверили аппаратуру… сейчас, наверное, обсуждают детали операции. — Но уже довольно поздно, — заметил он.

Брек взглянул на свои часы и поднял брови.

— Да ладно, ещё и десяти нет.

— Просто я хотел сказать, что схожу с вами, но ненадолго.

— Ненадолго, — заверил Брек. — Не возражаете, если мы воспользуемся вашей машиной?

— И куда же мы поедем?

— В «Оливер». У них там должен быть бар.

Фокс прищурился. Он сейчас не думал о возможной пользе — только о последствиях.

— Но почему именно туда?

— Может быть, разузнаем что-нибудь насчёт субботнего визита Винса Фолкнера.

— Но это смахивает на нарушение правил, Джейми. Ваш босс будет недоволен, если узнает.

— Правила существуют для того, чтобы их нарушать, Малькольм.

Фокс погрозил ему пальцем:

— Не забывайте, с кем имеете дело, когда выдаёте такие заявления, сержант.

Брек только улыбнулся в ответ и поднялся с дивана.

— Ну что, вы в игре? — спросил он.

— Стоит ли ехать за выпивкой в такую даль…

Брек не двигался с места и молча ждал. С глубоким вздохом Фокс положил ладони на ручки кресла и встал.

Район вокруг «Оушен Терминал» был причудливым смешением доков, пустырей, складов по переработке сырья и новостроек. Сам «Оушен Терминал» представлял собой торговый центр с кинотеатром. У дальнего конца здания находился причал, где стояла королевская яхта «Британия» — аттракцион для туристов. Рядом высилась огромная сверкающая постройка, служащая прибежищем целой армии офисных работников — или, по крайней мере, нескольким батальонам таковых. Вокруг теснилась горсточка на все лады расхваливаемых ресторанов, отчасти ориентированных на экипажи кораблей, которые заходили в Лит. Здание «Оливера» имело форму ротонды. Похоже, что когда-то в нём располагалась резиденция начальника порта. Фокс было засомневался, что их вообще пропустят внутрь — из-за спортивных штанов Брека, — но тот развеял его сомнения, достав своё удостоверение.

— Пропуск куда угодно — хоть на небеса, — сказал он, помахав им перед носом у Малькольма. Они припарковались на стоянке, между «мерседесом» и спортивной «тойотой». В освещённом дверном проёме их встретил швейцар в ливрее. Брек исподтишка указал Фоксу на камеру системы видеонаблюдения, но тот уже и сам её заметил. Одновременно Малькольм гадал, стоит ли сообщить Каю о том, что сегодняшняя операция под угрозой срыва. С другой стороны, ещё не всё потеряно — если они действительно не станут здесь задерживаться…

— Добрый вечер, — сказал им один из швейцаров. Скорее угроза, чем приветствие.

— Как поживаете? — парировал Брек. — Много работы сегодня, да?

— Всё ещё только начинается, — с апломбом ответил мужчина, нарочито изучая гостя с головы до ног. Его взгляд задержался на джинсовой куртке. — Осматриваете достопримечательности?

Брек похлопал себя по бокам.

— Деньги жгут карманы.

Второй швейцар во все глаза смотрел на Фокса.

— Этот парень — коп, — сообщил он своему коллеге. — Зуб даю.

— А копам что, вход запрещён? — вызывающе спросил Фокс, делая шаг вперёд, так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.

— Нет, если только вы не халявщики, — сказал первый швейцар.

— Мы заплатим… когда нужно, — заверил его Брек.

— Это в ваших интересах, — предупредил его страж.

Они оказались внутри. Брек оставил куртку в раздевалке, чтобы не так сильно выделяться на общем фоне. На первый взгляд место блистало роскошью, но в то же время здесь было по-домашнему уютно. Бизнесмены, играющие в карты, а рядом, за другими столами — их жёны и подружки.

В зале дежурило несколько охранников. Один из них показался Фоксу похожим на официанта из китайского ресторанчика, накануне принимавшего у него заказ. Он окончательно удостоверился в этом, когда тот помахал ему рукой и слегка поклонился.

— Ваш знакомый? — спросил Брек.

Кроме карточных столов и рулетки, в зале располагались игровые автоматы и сияющий огнями бар. За каждым крупье присматривал кто-то ещё из персонала — на всякий случай. Фокс слышал истории о крупье, которые допускали так называемые «закономерности» в своей работе. Проще говоря, клиенты могли вычислить, в каком секторе рулеточного колеса чаще всего останавливался шарик. Не так давно несколько полицейских угодили в неприятную историю из-за карточных долгов и в итоге даже попали в поле зрения контролёров. Фортуна — дама капризная, а хитроумные вычисления не каждому под силу.

Полукруглая лестница с фонарями на каждой ступеньке вела на второй ярус заведения. Фокс поднялся по ней вслед за Бреком. Там находился ещё один бар, а сбоку — ресторан, представляющий собой с полдюжины беседок и ещё четыре столика. Судя по всему, они пустовали весь вечер. Но у барной стойки все стулья были заняты. А те, кому не хватило места там, наблюдали за игрой сверху вниз — опираясь на балконные перила со стаканами в руках.

— Что будете пить? — спросил Брек.

— Томатный сок, — ответил Фокс.

Брек кивнул и протиснулся меж двух высоких стульев к прилавку. Бармен смешивал коктейль в старомодном бокале для шампанского. Фокс присоединился к группе зрителей на балконе и стал рассматривать нижний зал. Отсюда можно было при случае заглянуть в декольте женского платья, но этим развлечение и ограничивалось — столы были расположены и освещены таким образом, что увидеть карты в руках у игроков было совершенно невозможно. Мужчина слева от Фокса дружелюбно кивнул. На вид ему было лет шестьдесят с небольшим. Его лицо было покрыто глубокими морщинами, а глаза слезились.

— Третьему столику сегодня везёт, — сообщил он вполголоса. Фокс состроил гримасу заговорщика, показывая, что принял это к сведению.

— Благодарю, — сказал он. В его кармане лежали три двадцатифунтовые бумажки. Одну из них придётся предложить Бреку в обмен на следующий напиток. Он надеялся, что тот откажется и они поедут домой. Делать ставки Фокс не собирался — даже на счастливый третий столик.

— «Дева Мария», — анонсировал Брек, протягивая ему стакан. Фокс поблагодарил его и отхлебнул немного. Специй под завязку: уорчестерский соус, табаско, чёрный перец. Малькольм почувствовал, как у него онемели губы. — Надеюсь, она придётся вам по вкусу. Ваше здоровье!

У самого Брека в руках был стакан со льдом и тёмной жидкостью.

— Ром с колой? — спросил Фокс, понимающе кивая.

— Бывший любимый напиток моего отца, — пояснил Брек.

— Бывший?

— Он, как и вы, завязал со спиртным. Всю жизнь работал врачом и достаточно насмотрелся на то, как люди разрушают свои жизни.

Их сосед прислушивался к разговору.

— Но к тебе это не относится, верно? — ввязался он, поднимая свой бокал с остатками виски. Кусочки льда звякнули, когда он поднёс его ко рту.

— Этот джентльмен, — сообщил Фокс Бреку, — считает, что третий столик здесь самый лучший.

— Тот, что справа? — спросил Брек, наклоняясь над перилами. На третьем столике шла игра в блек-джек. Джейми повернулся обратно к Фоксу: — А вы как думаете?

— Я просто пью свой сок, — ответил Фокс, делая ещё один осторожный глоток.

— Что ж, оставлю вас с ним наедине.

После того как Фокс купил им по второму — и последнему — напитку, Брек решил, что пора «подёргать удачу за хвост». В следующие пятнадцать минут, пока Фокс наблюдал сверху, он потерял добрых тридцать фунтов.

— Ох, — вздохнул Брек, вернувшись обратно.

— Точнее не скажешь, — согласился Малькольм. Они стояли на свободном пятачке рядом с игральными автоматами.

— Зачем мы пришли сюда, Джейми? — спросил Фокс. Брек оглядывался по сторонам.

— Я и сам точно не знаю, — признался он наконец. И, заметив, что бокал Фокса пуст: — Ну что, на посошок?

Но Фокс покачал головой.

— Домой, — коротко сказал он.

На обратном пути Брек разглагольствовал об удаче и о счастливом случае, сводя к тому, что на самом деле всё это полная чушь.

— Думаю, мы сами заранее решаем, как всё произойдёт, а потом просто вынуждаем обстоятельства сложиться таким образом.

— Вы это серьёзно?

— А разве не так?

Фокс пожал плечами:

— Насколько я могу судить, всё в мире идёт своим чередом, и с этим ничего нельзя поделать.

Брек внимательно посмотрел на него:

— Вы не слышали группу под названием Elbow? У них есть песня про то, как, будучи пьяными или просто счастливыми, мы сами создаём мир вокруг себя.

— Но это всего лишь иллюзия.

— Необязательно, Малькольм. Я думаю, что человек сам формирует каждый момент, каждое событие в своей жизни. Мы просто выбираем их. Поэтому я так люблю игры.

— Игры?

— РИ, ролевые игры онлайн. Особенно мне нравится Quidnunc. Я там играю за парня, который странствует по галактике и попадает в разные переделки.

— Сколько вам лет, Джейми?

Брек в ответ лишь рассмеялся.

— Я не верю, что мы можем как бы то ни было контролировать события в мире, — продолжал Фокс. — Например, мой отец находится в доме престарелых. Он не в состоянии даже контролировать свои ежедневные нужды. Люди приходят, совершают какие-то манипуляции, принимают за него решения. То же самое делают политики и начальники вокруг нас. Они управляют нашими жизнями. Реклама указывает нам, что купить, правительство — как вести себя, инструкции — как действовать, если что-то пошло не так.

В доказательство своих слов Фокс отстегнул ремень безопасности. Немедленно раздался звуковой сигнал, зажглась лампочка. Он снова защёлкнул крепление и взглянул на Брека.

— Компьютер вмешивается в нашу жизнь, даже не спрашивая, нужно ли нам это.

Брек широко улыбнулся.

— Свободная воля против детерминизма, — прокомментировал он.

— Запомню это слово.

— У вас, наверное, нет странички на Фейсбуке?

— Господи, нет, конечно.

— Френдз риюнайтед?

Фокс покачал головой:

— В современном мире так трудно сохранить хоть какую-то приватность.

— Моя девушка пользуется Твиттером — знаете, что это?

— Звучит знакомо и похоже на какую-то чертовщину.

— Вы словно наблюдаете жизнь со стороны, Малькольм.

— Мне это нравится. — Фокс подумал немного и добавил: — Вы ничего не спрашивали про Винса Фолкнера.

— Как-нибудь в другой раз. — Брек пожал плечами.

Фокс понимал, что сейчас нужно сделать выбор. Лучше всего было бы высадить Брека на главной улице, чтобы оставшиеся сто ярдов до своего дома он прошёл пешком. Тогда те, кто сидят в фургоне, не заметят машину Фокса.

Но не покажется ли Бреку подозрительным отказ довезти его до дома? А преисполнившись опасений, Джейми может заметить фургон. Но решение неожиданно принял сам Брек. Сразу после поворота на Оксгенгс-роуд он попросил высадить его здесь.

— Может, подвезти вас поближе к дому?

Брек покачал головой. Фокс включил аварийку и затормозил у обочины.

— Хочу закончить свою прогулку, — пояснил Брек. Потянув за ручной тормоз, Фокс увидел ладонь, протянутую для рукопожатия. — Спасибо, — сказал Брек.

— Что вы, Джейми, это вам спасибо.

Брек улыбнулся и открыл дверцу машины. Но, едва оказавшись снаружи, снова сунул голову в салон:

— Всё это строго между нами, верно? Иначе нам обоим не поздоровится.

Фокс задумчиво кивнул, глядя, как Брек вылезает из машины. Но через секунду его лицо снова нырнуло внутрь.

— Скажу вам ещё одну вещь, — произнёс молодой человек. — Мы в Торфичене не все такие, как Глен Хитон… или Билли Джайлз. Когда вы прижали Хитона, многие из наших были даже рады. Так что — спасибо и за это, Малькольм.

Дверца рядом с пассажирским сиденьем хлопнула. Послышались два лёгких удара ладонью по крыше машины. Фокс включил поворотник, собираясь вернуться в поток машин, и снял ручной тормоз. Всё оставшееся время до дома мысли его бешено скакали и вертелись, неспособные удержаться в едином русле.

Четверг,

12 февраля 2009

9

Фокс уже часа три сидел в офисе, когда наконец явился Тони Кай. Вид у него был измученный.

— Боже, — простонал Кай, — этот кусок моей жизни уже не вернуть.

— Что стряслось? — Фокс перестал набирать текст. Он конспектировал результаты своей встречи с двумя юристами из прокуратуры. Они предупредили его, что случай Глена Хитона «не из тех, что разрешаются быстро». Их было двое, молодые мужчина и женщина. По одежде, манере разговора и поведению — вылитые брат и сестра. Казалось, они всю жизнь прожили вместе — пока Фокс не спросил, не пара ли они.

— Пара? — недоумённо переспросила женщина. Видимо, она не поняла, что он имел в виду.

— Нет, — ответил её коллега, залившись краской по самую шею.

— Что стряслось? — передразнил Тони Кай, стягивая пальто. — Ровным счётом ничего, Малькольм. Этот извращенец вернулся домой в двенадцать ночи. К тому же всё это время у него в спальне горел свет, так что мы вообще не знали, дома он или нет. И вот — хвала небесам! — он заявляется и включает свой чёртов компьютер. Мы, конечно, думаем: ага, вот ты и попался! Но — угадай, что он делает? — Кай повесил пальто на вешалку и пристроил небольшую кожаную сумку на полу возле стола.

— Что?

— Начинает резаться в РИ онлайн! Знаешь, что это такое?

— Ролевая игра.

Не ожидавший такой эрудиции Кай бросил на Фокса озадаченный взгляд.

— А мне рассказал Нейсмит, — признался он. — Ну да ладно. Короче говоря, играет он в эту свою игру больше часа, потом начинает проверять электронную почту — уписаться можно, до чего интересно. Пишет одно письмо своему брату в США, другое — племяннику и племяннице.

— Я думал, его брат — гей.

Кай снова посмотрел на него.

— С чего ты взял?

Он сам мне рассказал, подумал Фокс про себя. Но ему вовсе не хотелось сообщать Тони, насколько далеко зашла их дружба с подозреваемым. Пришлось соврать. Он нервно поёрзал на стуле и сказал, что так написано в личном деле Брека.

— Вот это я понимаю — всестороннее исследование… Парень из Глотки начал вопить, что, возможно, он их клеит, но сдаётся мне, это уже паранойя. — Кай помолчал. — И вот что ещё я скажу тебе, друг мой. — Кай сокрушённо покачал головой. — Не было там сержанта Инглис. У неё дома малолетний сын, так что взамен нам подсунули самого скучного в мире доходягу. И — представь себе — они с Нейсмитом сошлись, как огонь с поленом. Угадай, на чём.

— Им обоим нравятся компьютерные игры?

— Они оба без ума от компьютерных игр. И всех этих гаджетов, и новых технологий, бла-бла-бла! Через десять минут они уже показывали друг другу свои мобильники. Ещё десять минут — и в ход пошли модемы, потоки данных и прочая дребедень. Четыре часа я всё это выслушивал. — Кай вздохнул и посмотрел в направлении безжизненной кофеварки. — Только не говори, что Нейсмит ещё храпит.

Фокс высморкался.

— Я его сегодня не видел, — признался он.

— А Макьюэн до сих пор на конференции, — задумчиво добавил Кай. — Может, мне просто постелить себе одеяло прямо тут, на столе?

— Чувствуй себя как дома.

— Брек отправился спать часа в два ночи. Парни сказали — может, он возьмёт ноутбук в постель, но до этого дело не дошло, так что мы отвалили.

— Глотка ничего не говорила насчёт второй попытки?

Кай пожал плечами.

— Я не удивлюсь. Если это — единственный способ для Гилкриста с Нейсмитом снова встретиться и обсудить какую-нибудь наиновейшую дрянь.

Кай снова вздохнул. Он не спешил садиться на своё место. Вместо этого подошёл к Малькольму на расстояние нескольких шагов и застыл, пристально глядя на него.

— Что такое? — насторожился Фокс;

— Ещё одна вещь, дружище… Он гуглил твоё имя.

Фокс нахмурился:

— Ты это серьёзно?

Кай пожал плечами вместо ответа.

— Брек искал тебя в сети и получил несколько ссылок на медиасайты. Он их быстренько перелистал — наверное, распечатывал материалы, вместо того чтобы читать с экрана.

— Да что он там мог найти?

— Ничего такого, но ещё он смотрел «контроль и жалобы»… И нарыл приличненько. Все результаты нашей работы за последние пару лет — естественно, только то, о чём писали в газетах. — Кай помолчал. — Включая Хитона.

— Но зачем?

Кай снова пожал плечами:

— Может, ты ему нравишься.

Фокс раздумывал, стоит ли рассказывать коллеге о вчерашнем визите Брека и их совместной поездке в «Оливер».

Но Кай даже не предоставил ему такой возможности:

— С другой стороны… Парню, который поколачивал твою сестру, не сильно поздоровилось. Билли Джайлз вышел на тропу войны…

— И натравил Брека на мой след? — Фокс замер на минуту. — Мне кажется, Тони, эти двое не слишком ладят между собой.

— А может, всё как раз наоборот? Просто Бреку выгодно, чтобы ты так думал…

Фокс задумчиво кивнул.

— Ты с ним давно виделся? — подозрительно спросил Кай.

— С кем? С Бреком? — Фокс полез в карман за платком и снова занялся носом, чтобы выиграть время. Но ему повезло — неожиданно дверь распахнулась, и вошёл Джо Нейсмит. В одной руке он нёс ноутбук, в другой — газету.

— Тут пишут, — сказал он, — что следствие делает успехи.

Статья на третьем развороте «Скотсмэна» не представляла собой ничего неожиданного. Убийства в Эдинбурге случались редко, от силы одно в месяц, и, как правило, расследовались по горячим следам. Местная пресса посчитала такие новости за эксклюзив и стремилась поднять вокруг как можно больше шума и толков. Прилагалось панорамное фото места преступления, зернистый снимок улыбающегося Винса Фолкнера и поменьше — Билли Джайлза — по виду не менее свирепого, чем во плоти.

— Глаза — как лазеры, — прокомментировал Нейсмит.

— Откуда у тебя это? — спросил Кай. — Я думал, ты читаешь «Гардиан».

— Хелен сказала, что он ей до смерти надоел.

— Хелен?

— Из отдела кадров… Ближний к двери стол…

Кай закатил глаза.

— Мы с ними едва здороваемся, а ты уже знаешь, как кого зовут. — Он ткнул пальцем в Нейсмита. — Скоро ты начнёшь рассказывать, как закидываешь ноги на стол миссис Стивенс, чтобы она почистила тебе ботинки.

— Нормальная тётка, — тихо пробормотал Нейсмит, возясь с кофеваркой. — И остальные ничего…

— Три сахара! — потребовал Кай.

— Да он помнит, — перебил его Фокс.

— Но всё равно никогда не кладёт, сколько нужно, — проворчал Кай и повернулся к Фоксу. — Что пишут?

— Не слишком много. Упоминают «Марун»… Они просят очевидцев — тех, кто где-нибудь видел убитого, — сообщить об этом в полицию.

— Память — вещь короткая, — посетовал Кай. — Что за «Марун»?

— Один паб в Горджи. Винс устроил там ссору с несколькими таффи.111 — Фокс вернулся к статье. — Но тут нет ничего про автобусную остановку… — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы Кай услышал.

— Какую ещё остановку?

— После «Маруна» Винс отправился на Дэлри-роуд. Видимо, собирался сесть в автобус, но дело снова едва не закончилось дракой — на этот раз с парочкой подростков.

Кай прищурился.

— Он поймал такси и смылся, — заключил Фокс.

— И как же вы всё это узнали, инспектор Фокс?

Малькольм нервно облизнул губы.

— У меня свои источники, сержант Кай.

— Брек?

Отрицать это было бессмысленно, так что Фокс промолчал. Кай снова закатил глаза:

— Господи, Фокси, да как так можно? Он развесил у тебя под носом столько наживки, что ты не замечаешь Джайлза, который сидит с крючком за его спиной.

— Лучше и не скажешь, — поддакнул Нейсмит.

— Заткнись, Джо, — через плечо бросил Кай. Он распластал ладони на столе у Фокса и навис над ним. — Ну давай, скажи мне, что я не прав! Скажи, что видишь его насквозь.

— Ясное дело, — небрежно ответил Фокс, вконец запутавшись. Он так сильно надавил на шариковую ручку, которую держал в руках, что пластиковая оболочка хрустнула.


Напротив «Асды» на Чессер-авеню находился фитнес-клуб. Когда он только открылся, Фокс некоторое время ходил туда и поэтому знал дорогу. Но он ни разу прежде не был внутри самого супермаркета, и теперь масштабы торгового зала поразили его. Он взял корзинку для покупок, бросил туда пару каких-то товаров с полки и направился к кассам. Женщина перед ним посоветовала ему расплатиться в соседней кассе, где нет очереди. Она выкладывала на конвейер солидный груз, опустошая свою тележку, в которой, кроме всего прочего, сидел её малолетний сын. Мальчишка сосал леденец и болтал ногами, явно стремясь пнуть корзинку Фокса.

— Я не тороплюсь, — ответил Малькольм. Женщина одарила его недоумённым взглядом и продолжила свой труд. По окончании процедуры она расплатилась; не кредиткой, а банкнотами, которые беспорядочно извлекала из кошелька. Кассирша пересчитала их, положила в лоток и вручила клиентке чек, похожий на длинную ленту серпантина. После этого она не глядя поприветствовала Фокса и с дежурной улыбкой спросила, как он поживает.

— Неплохо, Сандра.

Сандра Хендри уже провела почти все покупки через сканер, но, услышав своё имя, удивлённо подняла глаза на необычного посетителя.

— А, это вы, — сказала она и добавила: — Собираетесь приготовить что-то из индийской кухни?

Малькольм посмотрел на свой выбор: рис басмати и мадрасский соус.

— Вроде того, — сказал он.

— Как там Джуд? — Очереди за Фоксом не было.

Пользуясь свободной минутой, Сандра нырнула под кассу, достала салфетку и принялась протирать ленту конвейера.

— В порядке, — ответил Фокс.

— Я зайду к ней сегодня, попозже.

— Она будет рада. — Фокс помолчал. — Помните, вы говорили мне, что иногда заходили с мужем в «Оливер»? Я хотел спросить, не были ли вы там в прошлую субботу?

— В субботу? — протянула она, пытаясь вспомнить. — В субботу я встречалась с сестрой. Мы целой компанией выезжали в город.

— Но не в «Оливер»?

Сандра Хендри отрицательно покачала головой:

— Для неё это слишком далеко от центра. Мэгги предпочитает Джордж-стрит.

— Ваш муж был вместе с вами?

— Ронни? На женской вечеринке? — фыркнула Сандра. — Даже представить смешно.

— Значит, он остался дома?

Закончив наводить порядок, она в упор посмотрела на него:

— К чему это вы клоните?

Но Фокс не растерялся и выдал уже готовый ответ:

— Возможно, в субботу вечером Винс поехал в «Оливер». Мы пытаемся выяснить, был ли он там один или с кем-то ещё.

Она кивнула, принимая его объяснение.

— Как по-вашему, кто мог бы его сопровождать? — спросил Фокс.

— Понятия не имею. — По тону Сандры ему стало ясно, что он окончательно потерял её расположение. Слишком много вопросов. Из брата Джуд он превратился в её глазах в обычного копа.

— Когда вы бывали там вместе, он не встречал знакомых?

Она равнодушно пожала плечами и указала на нового покупателя за его спиной, который уже начал опустошать свою тележку. Мужчина, небритый и неопрятный, покупал столько выпивки, будто собирался на всю катушку отпраздновать Хогманай.112 Сандра Хендри выразительно посмотрела на Фокса и наморщила нос. Видимо, это означало — постоянный покупатель, но не из приятных.

— Скажите, Ронни сейчас на работе? — поспешно спросил Фокс.

— Если его ещё не уволили… Это может случиться в любой момент.

Фокс кивнул, сгрёб свои покупки и на прощание вежливо поблагодарил её.


Когда он только въезжал на стоянку возле «Асды», за ним ярдах в тридцати следовала чёрная «воксхолл астра». И вот теперь, выруливая между рядов, он снова заметил тот же автомобиль в зеркале заднего вида. Он был не настолько близко, чтобы Фокс мог разглядеть табличку с номерами. «Вольво» Малькольма ползла со скоростью около десяти миль в час, пробираясь к шоссе, но «астра» сохраняла дистанцию. Зазвонил мобильный. Фокс взял его.

— Ты где? — спросил Тони Кай.

— Я пока занят, — ответил Фокс.

— Хочешь узнать новость?

— Хорошую или плохую?

— Винс Фолкнер точно ехал на такси. Водитель запомнил перебранку и прощальный пинок по бамперу.

— Как ты это выяснил?

— Не у тебя одного есть свои источники. К тому же в Эдинбурге не так уж много таксопарков. Ребята Джайлза опередили меня всего на час.

— Водитель помнит, где он высадил Винса?

— Казино около «Оушен Терминал». Таксист вышел вместе с ним, чтобы осмотреть место удара и оценить ущерб.

— Он видел, как Винс заходил в «Оливер»?

— Тебя послушать, так ты уже в курсе всех дел…

— Это всего лишь догадки, Тони. Подтверждение будет очень кстати.

Они попрощались, и Фокс отключил связь, с лёгкой улыбкой поздравив себя. Он не знал, почему ему показалось, что Винс должен был поехать именно в «Оливер», но предположение обернулось истиной. Фокс никогда не был склонен доверять «нутру», предпочитая во всём опираться на реальные факты. Он считал, что именно в этом крылась причина блестящих результатов работы отдела контроля. Но, судя по всему, интуиция тоже играла свою роль…

Приближаясь к центру, он снова заметил «астру». Но она вроде бы куда-то свернула. Заторы в районе Хеймаркета были ужасны, как обычно. Рекламный щит, надетый на продавца газет, сообщал, что на первой полосе вечерних новостей читателей ждёт диспут местных властей и немецкой компании по реконструкции трамвайных путей. Немцы требовали больше денег — в связи с падением фунта.

— Да пребудет с вами Британская Фортуна, — пробормотал Фокс, ожидая свободного промежутка во встречном потоке машин. Он подумал о том, что следовало выбрать другой маршрут — например, через южные районы. Но скорее всего, там тоже были пробки. Казалось, весь город — с благословения и по инициативе власть имущих — был загнан в безнадёжный и непроходимый ступор. Не найдя лучшего занятия, он поднял с пассажирского сиденья телефон и набрал номер Джейми Брека. Слушая длинные гудки, Малькольм посмотрел в зеркало заднего вида. Знакомая «астра» снова виднелась через три машины позади него.

— Алло?

— Джейми, это Малькольм Фокс.

— Доброе утро, Малькольм. Ещё раз спасибо за вчерашнюю поездку.

— Ну что вы. Я просто хотел узнать, нет ли новостей для меня.

— Водитель такси запомнил Фолкнера. Он высадил его возле «Оливера».

— Значит, теперь вы будете опрашивать персонал казино?

— Этим займётся кто-нибудь из наших. У меня сейчас другое задание.

— Я вас не отвлекаю?

— Нет, но долгого разговора не получится. Чем ещё могу помочь?

Фокс подумал, что, видимо, ничем. Он просто хотел проверить, расскажет ли ему Брек про таксиста, и Джейми прошёл тест. Кроме того, дорога очистилась, и Фокс был уже недалеко от места назначения. «Астра» просигналила, собираясь свернуть, и тут внимание Фокса привлёк зелёный «форд ка». Их разделяла пара машин. Но как давно он следовал за ним?

— Спасибо. Думаю, что пока всё, — ответил Фокс на вопрос Брека. Он дал отбой, а на следующем светофоре включил правый поворотник и остановился у обочины. В зеркале заднего вида он заметил, как зелёный «ка» проехал на перекрёстке прямо.

— Твоя паранойя, Малькольм, ещё не означает… — пробормотал он себе под нос, не потрудившись закончить мысль.

По пути ему встречалось множество табличек, указывающих потенциальным покупателям дорогу к Саламандер-пойнт. Несколько зданий были уже полностью закончены: в окнах виднелись шторы и жалюзи, а на балконах — горшки с комнатными растениями. Но замысел был куда масштабнее, и рядом подводили фундамент ещё под четыре высотных дома. Большие рекламные щиты, приколоченные к забору, изображали предполагаемый вид законченного «города внутри города, на самом берегу моря». В небе из голубой краски парили написанные большими буквами лозунги: «КОМФОРТ», «ПРОСТОР», «КАЧЕСТВО» и тому подобное. Под ними художник изобразил улыбающихся людей, выходящих из кафе, за окнами которого восседали прочие будущие счастливчики со своими эспрессо и капучино. Такую жизнь сулил им проект; но реальность выглядела совсем иначе. Нынешние обитатели Саламандер-пойнт жили посреди огромной стройки, напоминающей поля сражения времён Второй мировой войны. Их окружала грязь, канавы, дым и грохот пыхтящих дизелей. С краю в два этажа громоздился рабочий улей — десять или двенадцать переносных вагончиков, оплетённых паутиной лестниц и строительных лесов. Группа во флуоресцентных жилетах и жёлтых касках изучала какой-то план, тыча в него пальцами. Экскаваторы рыли ямы, краны поднимали трубы и бетонные плиты. Единственный фрагмент тротуара вёл к двери офиса продаж. Через окно Фокс увидел там молодую женщину. Клиентов у неё не было, да и телефон на столе, похоже, молчал. По унылому выражению её лица Фокс заключил, что такой порядок вещей установился уже давно.

Никто не покупал.

В тот миг, когда Малькольм ступил на дорожку и она заметила его, её лицо озарила искорка надежды, обречённая погаснуть, едва он назовёт себя и попросит позвать бригадира. Но прежде он запер машину, оставленную у обочины. Мимо, подымая маленькую пыльную бурю, прополз грузовик. Фокс прикрыл ладонью глаза и рот, выждав, пока всё уляжется, и направился к офису. В кармане внезапно зазвонил мобильный.

— Фокс, — сказал он в трубку.

— Вы ничего не хотите мне сказать, Малькольм? — Это был голос Брека.

— С чего это вдруг, Джейми?

Посмотрите налево, в сторону портокабин.

Держа телефон около уха, Фокс повернул голову, заранее зная, что его ждёт. На строительных лесах стоял Джейми Брек собственной персоной. У него на голове был шлем — такой же, как и у человека рядом с ним. Брек помахал рукой и что-то сказал. Через долю секунды Фокс услышал его слова в трубке:

— Раз уж так — поднимайтесь к нам наверх…

Развернувшись, Фокс поймал взгляд женщины из офиса продаж, которая вышла из-за стола ему навстречу. Он ограничился тем, что пожал плечами и смущённо улыбнулся, после чего стал пробираться по этой жуткой грязище в сторону нагромождения вагончиков. Когда он достиг верхушки лестницы, Брек представил его Говарду Бэйли.

— Мистер Бэйли — владелец всего этого шоу, — объяснил Брек, махнув рукой в сторону стройплощадки. И, уже обращаясь к Бэйли: — Сможете помочь мне и моему коллеге?

— Нужно раздобыть ему каску.

— Думаю, это ни к чему. Он ненадолго.

Бэйли кивнул и вальяжно удалился в сторону двери в дальнем конце платформы. Брек сунул руки в карманы и посмотрел на Фокса:

— Ну как, успели сочинить правдоподобное объяснение?

— Вы знаете, почему я здесь. По той же причине, что и вы.

— Не совсем, Малькольм. Я здесь потому, что мне поручено вести расследование. А вы — чтобы удовлетворить своё любопытство.

— Я просто хотел поболтать с Ронни. Это приятель Винса.

— Вы, наверное, имеете в виду Ронни Хендри — бригадира мистера Фолкнера. Мистер Бэйли уже сообщил мне, что они были не разлей вода: и на стройке, и в жизни.

— Собираетесь поговорить с ним? — спросил Фокс.

Брек кивнул.

— И видимо, задать ему те же вопросы, что и вы. — Брек выдержал паузу, глядя вниз, на свои облепленные грязью ботинки. — А если бы вместо меня здесь оказался Билли Джайлз? Выговор — как минимум. Что бы на это сказал ваш босс?

— Убит парень моей сестры. Я приехал повидать его лучшего друга. Возможно, я собираюсь обсудить с ним детали похорон… попросить Ронни нести гроб во время церемонии, например.

— И вы думаете, что Джайлз на это клюнет?

Фокс пожал плечами:

— Меня не особенно волнует мнение Билли Джайлза.

— А зря — и вы знаете почему.

Фокс отвернулся и положил ладони на деревянные перила. Склады на противоположной стороне улицы, судя по всему, тоже собирались сносить. Окна были заколочены досками; небольшое деревцо изо всех сил стремилось прорасти сквозь замшелую крышу. Мимо проехал автомобиль — чёрная «астра».

— Кстати: за мной случайно нет слежки? — спросил Фокс.

— Нет.

— А может, Билли Джайлз установил её без вашего ведома?

— Вряд ли. У нас сейчас просто нет свободных людей. Да и смысл?

— Чёрная «воксхолл астра»? Зелёный «форд ка»?

Брек покачал головой:

— Странная штука, но…

— Что?

— Когда я возвращался домой прошлой ночью, под моими окнами был припаркован фургон. А стоило мне лечь спать — и он сразу уехал.

— Ну и что? — Фокс всё ещё делал вид, будто внимательно осматривает окрестности. Его пальцы вцепились в перила.

Брек снял свою каску и взъерошил рукой волосы.

— У нас обоих нервы не в порядке, — заключил он. Между тем внизу показался человек в одежде рабочего. Его забрызганные грязью джинсы были заправлены в серые шерстяные носки, а те — в ботинки с металлическими носами. Каску он сдвинул на затылок, а из-под флуоресцентного жилета виднелась джинсовая куртка, похожая на ту, что вчера была на Бреке. Фокс подумал, что это, должно быть, и есть Ронни Хендри. Малькольм повернулся к Бреку.

— Позвольте мне присутствовать.

Брек смотрел на него. Хендри подошёл к лестнице и нацелился на подъём.

— Очень вас прошу, — добавил Фокс.

— Только молчите, — предупредил Брек. — Как рыба. Вы с ним раньше встречались?

Фокс покачал головой.

— Но вы же сами сказали, — продолжал Брек. — Он может увидеть вас на похоронах Винса, а то и раньше. Если он вас узнает… — Джейми в смятении потирал кончик носа. Голова Хендри в каске уже показалась над уровнем лесов, и тогда Брек выдал то самое слово, которое Фокс так хотел услышать: — Ладно…

Фокс сделал шаг назад, пока Брек приветствовал Хендри, называя своё имя и должность. Мужчины обменялись рукопожатием. Хендри был в кожаных рабочих перчатках, но по такому случаю снял их и сунул в карман.

— Мистер Бэйли великодушно позволил нам воспользоваться этим помещением, — сказал Брек, открывая ближайшую к ним дверь, и добавил: — Мой коллега будет присутствовать при нашей беседе.

И быстро провёл их внутрь, не давая Хендри возможности рассмотреть Малькольма Фокса. Комната выглядела аскетично. Посередине стоял стол с развёрнутой картой строительства, прижатой по углам кусками кирпича. Рядом — три складных стула и электрический обогреватель: вот и всё убранство. Хендри сразу подошёл к обогревателю и стал греть над ним руки.

— Не лучшая погода для работы, — посочувствовал Брек. Хендри кивнул и снял каску. Сзади на ней Фокс прочёл его имя. Насколько он мог видеть, перчатки тоже были подписаны. Стройка есть стройка, и вещи здесь любят погулять. Волосы Хендри, коротко остриженные, начинали серебриться у висков. По предположению Фокса, Ронни было лет под сорок. Невысокий и крепкий, телосложением он напоминал Винса Фолкнера. Лицо сплошь в морщинах и оспинах; чёрные густые брови. Хендри сел напротив Брека. Фокс выбрал себе наблюдательную позицию в углу комнаты, скрестив руки на груди, стараясь держаться как можно незаметнее.

— Я хочу задать вам несколько вопросов о Винсе Фолкнере, — сказал Брек, обращаясь к Ронни.

— Чёртова передряга. — Грубый, хриплый голос с сильным местным акцентом.

— Он был вашим другом?

— Вроде того.

— Вы виделись с ним в прошлую субботу?

Хендри покачал головой:

— Он прислал мне эс-эм-эс после обеда.

— Какого содержания?

— Точно не помню. Что-то про футбол — как раз между таймами.

— Вы не разговаривали с ним?

— Нет.

— И после этого ничего о нём не слышали?

— Только то, что он мёртв.

— Это, должно быть, вас потрясло.

— Не то слово, приятель. — Хендри заёрзал на стуле.

— Вы работали вместе?

— Иногда. Зависело от состава бригады. Но Винс был работник что надо, и я всегда старался его не обидеть.

— У него имелась какая-то особая специальность?

— Он мог класть кирпичи, месить цемент. Хороший каменщик, но брался за любую работу.

— Он был англичанином, — осторожно заметил Брек. — У него возникали из-за этого какие-нибудь проблемы?

— В каком смысле?

— Может, другие парни его задирали?

— Хотел бы я посмотреть на таких смельчаков… он бы им живо рты позатыкал.

— Он был довольно вспыльчив, да?

— Мог постоять за себя. Так я это называю.

— Вы знали, что иногда он бил свою девушку?

— Джуд? — Хендри немного подумал, прежде чем ответить. — Сандра сказала мне, что у неё сломана рука.

— И вас это не слишком удивляет?

— Эта парочка всегда буйно выясняла отношения. Частенько Джуд сама первая начинала. Она его пилила и пилила, пока у парня не сдадут нервы.

— Я знаю таких женщин, — подтвердил Брек, понимающе кивая. — Хлебом не корми — дай поскандалить…

Фокс переменил позу и прикусил нижнюю губу. Брек просто исполняет служебный долг, успокоил он сам себя, входит в доверие…

— Значит, вы допускаете, что он мог с кем-то подраться в субботу вечером?

— Не знаю. Почему бы и нет.

— Что вы подумали, когда он не пришёл на работу в понедельник утром?

— У меня дел было по горло… ничего я не подумал, да и что тут думать? Попытался позвонить ему… — Ронни умолк, пытаясь вспомнить. — Или нет? Точно помню, что послал ему сообщение.

Брек кивнул:

— Мы проверили его телефон. Там было это сообщение — в папке непрочитанных. И ещё несколько сообщений вам и от вас.

— Да, точно.

— И ещё там упоминается какой-то «Оливер»…

— Это казино. Недалеко отсюда, за углом. Мы иногда водили туда жён.

— Винс был азартным игроком?

— Он не любил проигрывать, — с кривой улыбкой ответил Хендри.

— Мы думаем, он мог отправиться туда в субботу ночью. Как по-вашему, это похоже на него — пойти туда одному, без компании?

— Если он поругался с Джуд… и выпил к тому же… может быть.

— А вы, мистер Хендри? Чем вы сами были заняты в субботу?

Хендри надул щёки и выдохнул шарик воздуха.

— Долго валялся в постели с утра… потом поехал с Сандрой в Джайл за покупками… смотрел результаты матчей, а вечером — игру… Купил пожрать в индийской забегаловке. — Он снова задумался, что-то припоминая. — A-а, точно, Сандра-то в городе была, на вечеринке у сестры и её подружек… Так что я умял две порции карри за двоих и уснул перед телевизором.

— А в воскресенье?

— Примерно то же самое.

— Значит, вы сейчас не работаете по выходным?

— Раньше бывало, но сейчас никто не покупает, так что всё тут понемногу загибается. Думаю, недели через две у нас начнутся увольнения. А через месяц, глядишь, и вся стройка встанет.

— Не очень-то приятная новость для тех, кто уже купил здесь квартиры.

— Мы подсчитали, что если они продадут их обратно, то смогут получить от половины до двух третей затраченной суммы.

— Будет аукцион?

— Если вам интересно, спросите у Хелены из офиса продаж. Она, наверное, от счастья станцует стриптиз у вас на коленях.

— Я буду иметь это в виду. — Брек улыбнулся.

Сказать по правде, — продолжал Хендри, — хуже всего для наших боссов то, что строить дальше бессмысленно. Городской совет продал им эту землю за шесть миллионов. А теперь — хорошо, если удастся вернуть хотя бы треть.

— Да уж, — посочувствовал Брек.

— Парни говорят, единственный резон строить следующую высотку — чтобы застройщик с неё спрыгнул и наконец-то избавился от своих проблем.

— Как зовут застройщика?

— Чарли Броган. Почему вы спрашиваете? Хотите приставить к нему наблюдателей, чтоб и впрямь не учудил?

— Думаете, стоит?

Это вызвало у Ронни Хендри хриплый смешок.

— Ага, когда он по счетам заплатит.

Брек снова улыбнулся и решил сменить тему:

— Вы знали, что у Винса Фолкнера были проблемы с законом?

— Как и у большинства парней на стройке.

— То есть — вы знали?

— Конечно, а что такого? Это есть в его заявлении о приёме на работу.

— Но его девушка, судя по всему, была не в курсе.

— Джуд? — Хендри пожал плечами и скрестил руки на груди. — Я никогда не лез в их отношения.

— Но он просил вас не говорить об этом в её присутствии?

— Да какая разница? Дело-то прошлое. Кто старое помянет…

Теперь настала очередь Брека пожать плечами.

— Ладно. Допустим, Винс поссорился со своей девушкой. У неё сломана рука, и она уехала в травмпункт. Вместо того чтобы сопровождать её, он отправляется в город на поиски выпивки и приключений. В итоге он попадает в «Оливер» и проигрывает некую сумму денег… Чем, по-вашему, всё это может закончиться, мистер Хендри? Куда он пойдёт дальше?

— Не знаю.

Руки Хендри были по-прежнему скрещены на груди. Он явно занял оборонительную позицию. Фокс решил, что небольшое вмешательство не повредит.

— Его девушка говорит, что Винс иногда ночевал у друзей, — осторожно вставил он.

— Да, такое бывало пару раз.

— Не мог ли он и той ночью отправиться к кому-то в гости? — спросил Брек.

— Точно не ко мне, — заявил Хендри, мотнув головой.

— А куда же?

— Вам лучше знать — у вас-то, поди, мозгов побольше, чем у меня.


Машина Джейми Брека стояла прямо на стройке, возле переносных кабин. Это была красная «мазда RX8» — низкая, спортивного типа. Брек опёрся локтями на её крышу, глядя, как Ронни Хендри удаляется, чтобы продолжить работу.

— Я ничего не упустил?

Фокс покачал головой:

— Да нет вроде.

— Что вы о нём скажете?

— Я понимаю, почему он нравился Фолкнеру. Он из тех, кто прикроет тебя в драке, но в то же время достаточно спокоен и рассудителен, чтобы не начинать её.

— Не похоже, что он убит горем, правда?

— Думаю, все шотландцы таковы.

— Не любят выставлять свои чувства напоказ? — спросил Брек. И сам же кивнул, соглашаясь.

— Простите, что влез-таки.

— Да ладно, это было кстати. Я бы сам не догадался, что он мог ночевать вне дома.

— Джуд никогда не упоминала о других женщинах, — пояснил Фокс. — Между прочим, вам ничего не удалось выяснить по части её таинственного посетителя?

— Я сделал этот факт достоянием следствия, — ответил Брек.

— И куда теперь? — спросил Фокс. — В «Оливер»?

Брек посмотрел на него:

— Вы, как я вижу, собираетесь составить мне компанию?

— Может быть, — сказал Фокс. И добавил: — Кто последний — тот паршивый пёс.

Но пока Малькольм садился в «вольво» и разворачивался, «мазда» была уже в сотнях ярдов впереди. Когда он на всех парах влетел на стоянку возле казино, Брек ждал его у входа с таким видом, будто торчит здесь уже несколько часов.

— Привет, пёсик, — радостно провозгласил он. — Ну что, эти страшные «астры» всё ещё висят у вас на хвосте?

— Нет, — признал Фокс и услужливо толкнул дверь казино: — Прошу вас, сэр.

Игровые залы были открыты, но никакого действа в них пока не происходило. Даже в гардеробной было пусто. Лишь одинокая девушка-крупье стояла около стола для блек-джека и оттачивала своё мастерство в виду трёх пустых стульев. Две маленькие уборщицы-иммигрантки в спецовках с короткими рукавами до блеска натирали медные дорожки и крепления. Внизу бармен за стойкой пересчитывал товар, делая пометки в блокноте. Со второго яруса доносилось жужжание пылесоса.

— Босс на месте? — спросил Брек у юной крупье. Её светлые волосы были собраны сзади в хвост, а униформа состояла из чёрной жилетки, белой блузки и небесно-голубого галстука-бабочки.

— Спросите у Саймона. — Она махнула в направлении барной стойки.

— Благодарю, — сказал Брек и двинулся туда, попутно доставая из кармана удостоверение.

— Саймон, есть разговор.

— Слушаю? — Казалось, бармен ни на секунду не отрывается от своего блокнота, но Фоксу стало ясно, что он заметил удостоверение… и понял, что это такое.

— Вы сейчас сильно заняты? — спросил Брек.

— Босс подъедет минут через пятнадцать.

— Не будете ли вы так любезны смотреть в глаза, когда с вами разговаривают? — Брек говорил вежливо, но в голосе звенела сталь.

Саймон помедлил несколько мгновений, прежде чем подчиниться.

— Большое спасибо, — сказал Брек. — Теперь, наверное, можно убрать удостоверение. Вы поняли, что имеете дело со следователем, а не с соседкой из дома напротив?

Бармен криво ухмыльнулся, но Брек сурово, в упор смотрел на него. Фокс отметил, что Джейми выговаривает слова жёстче, чем обычно, и делает многозначительные паузы между ними.

— Если вы насчёт лицензии и всё такое, — произнёс Саймон, — то эти дела лучше решать с боссом.

— Но сейчас здесь только вы, так что извольте ответить на несколько вопросов.

Брек положил удостоверение обратно в карман и достал оттуда кое-что другое — а именно фотографию Винса Фолкнера. Фокс узнал её. Он видел это фото в доме Джуд.

— Этот парень — ваш постоянный клиент, — сказал Брек, — так что, я подозреваю, его лицо должно быть вам знакомо.

Бармен взглянул на фотокарточку и пожал плечами.

— Точнее сказать, — продолжал Брек, — он был вашим постоянным клиентом. На прошлых выходных беднягу прикончили. Как раз после визита в ваше казино.

— Когда именно?

— В субботу.

Некоторое время бармен молчал. Тогда Брек продолжил:

— Вы сейчас прикидываете шансы, да? Что выгоднее — солгать или сказать правду. Отсюда следует только одно — в прошлую субботу вы находились здесь.

— Тем вечером было много работы, — произнёс наконец Саймон.

— Но этого человека вы должны были запомнить. — Брек помахал фотокарточкой перед его носом. — Он вёл себя необычно. Потому что раньше он всегда приходил сюда с компанией.

— И что?

Фокс осматривал углы потолка.

— Нам понадобятся записи, — сказал он, — ваших систем видеонаблюдения…

Брек слегка напрягся. Он только что поймал волну, а Фокс своим вмешательством, казалось, всё испортил.

— Мой коллега прав, — тем не менее подтвердил он.

— Поговорите с боссом.

— Обязательно, — заверил его Брек. — Но всё-таки: вы помните Винса Фолкнера?

— Впервые слышу это имя.

— Вы не читали об убийстве в газетах?

— Может, и читал. — В голосе Саймона звучала как минимум неприязнь. Он нарочито водил пальцем по записям в блокноте, видимо предполагая, что посетители поймут намёк и оставят его в покое. И не надейся, подумал Фокс про себя.

— Вы видели его в субботу вечером?

— Не знаю… не помню.

— Он пришёл сюда около десяти.

— У нас обычно в это время народу полно.

— Мистер Фолкнер был один и, думаю, вполне мог занять одно из этих мест. — Брек хлопнул по сиденью одного из высоких стульев рядом.

— Наверху есть ещё один бар.

— И всё-таки… — Брек намеренно затянул паузу.

— Он был уже пьян, когда пришёл сюда, — наконец выдал Саймон. — Странно, что его вообще пустили.

— Он вёл себя вызывающе?

Бармен отрицательно покачал головой.

— Но выглядел он как неудачник.

— А это не очень-то здесь приветствуется, да? — с пониманием кивнул Брек.

— И сидел в углу бара, как мешок сами знаете с чем.

— Сколько он выпил?

— Понятия не имею.

— А что заказывал?

— Шоты… больше я о нём ничего не помню.

Мы в тот вечер работали втроём с ребятами.

— Он с кем-нибудь разговаривал? Может, встретил знакомых?

— Не знаю. — Пальцы бармена застучали по блокноту, подражая стуку лошадиных копыт.

— Вы не видели, как он ушёл?

Саймон покачал головой.

— А что насчёт воскресенья или понедельника?

Ещё один отрицательный жест.

— У меня потом было два выходных.

Брек взглянул на свои часы.

— Что-то ваш босс опаздывает.

— Не опаздывает, а задерживается. Может себе позволить.

Брек улыбнулся и впервые обратился к Фоксу:

— Саймон думает, что он умный парень. — Но стоило ему повернуться назад к бармену, как от веселья не осталось и следа. — Так покажите нам, насколько вы умны, Саймон, и попробуйте вспомнить что-нибудь ещё: о том вечере в частности и о Винсе Фолкнере вообще. — На месте фотографии в его руке появилась визитная карточка. — Возьмите это, — скомандовал Брек.

Бармен послушно взял.

— Сколько вам лет, Саймон?

— Двадцать три.

— Давно здесь работаете?

— С университетской скамьи.

— И что вы изучали?

— По сути, ничего — в том-то и проблема.

Брек понимающе кивнул.

— Тут часто случаются заварушки?

— Нет.

— А бывает, что проигравшихся приходится выставлять на улицу? И вечер заканчивается скандалом?

— К тому времени, когда я закрываю бар и считаю выручку, посетители сами расходятся.

— Вы добираетесь домой на такси? — Брек настойчиво смотрел на бармена, который кивнул в ответ. — Это был мой последний вопрос. — Он повернулся к выходу. — Подумайте немного и позвоните мне. И передайте мой номер вашему боссу. Если я сегодня не получу от вас звонка прежде, чем закончится игра, я буду здесь с целым нарядом полицейских на служебных машинах и в униформе. Вы меня поняли?

Саймон изучал надпись на карточке.

— Да, мистер Брек, — сказал он.

После полутьмы казино странно было вновь увидеть солнечный свет. В Эдинбурге всё ещё стоял белый день. Небо, хоть и затянутое облаками, слепило глаза, и Джейми Брек нацепил тёмные очки «Рэй Бэн». Он принял ту же позу, что и после разговора с Ронни Хендри, облокотившись на крышу своей «мазды». Фокс жмурился на свет, сжав пальцами переносицу. Представление явно удалось — Брек был сама естественность. Чётко выверенная смесь властности и душевного участия. Небольшой перевес в ту или иную сторону — и бармен мог либо замкнуться в себе, либо начать хамить.

Ты славный парень, подумал Фокс, ты мне нравишься. Даже несмотря на то, что ведёшь свою игру за моей спиной. И даже если ты не тот, кем кажешься…

— Вы здорово вошли в роль, — сказал он вслух. — Особенно хорош был тон беседы.

— Этому как раз и учат ролевые игры — притворяться не тем, кто ты есть на самом деле.

— Отличный тренинг для следователей. — И кое для кого ещё, добавил он про себя. — Куда теперь?

— На сегодня хватит. Я возвращаюсь на базу — писать рапорт о сегодняшней работе. Правда, некоторые детали придётся опустить, — ответил Брек, многозначительно взглянув на Фокса.

— Ещё раз простите за вмешательство, — извинился Фокс. — Я опять нарушил слово…

— Камерами я обязательно займусь. Просто — всему своё время, Малькольм…

— Не сомневаюсь, что вы сделаете всё как надо.

Оба повернулись на шум мотора подъезжающего автомобиля. Это был шикарный небольшой «бентли», машина класса люкс. Чёрный поблёскивающий кузов и затемнённые стёкла. Машина остановилась. Со стороны водителя распахнулась дверца. Мелькнул угол сиденья в кожаной бордовой обивке. Из «бентли» вынырнула женщина на высоких каблуках, в чёрных колготках и узкой чёрной юбке до колен. В вырезе белой шёлковой блузки поблёскивал кулон. Кремовый жакет щеголял тонкими подплечниками. По нему струились пышные золотисто-каштановые волосы. Порыв ветра взметнул несколько локонов, и она небрежным движением откинула их назад. На губах — красная помада, а когда незнакомка сняла солнечные очки, под ними обнаружился макияж в тёмных тонах. Ресницы слегка подкрашены тушью. Направляясь к двери казино, она посмотрела на них с явным любопытством.

— Саймон вам всё расскажет! — крикнул Брек ей вдогонку. Женщина никак не отреагировала и исчезла за дверью казино. Фокс повернулся к Бреку:

— Может, поговорим с ней?

— Вы что, забыли? Она должна сама мне позвонить.

— Но она здесь хозяйка, разве нет?

— Всё потом.

— Вы даже не хотите выяснить, кто она?

Брек улыбнулся:

— Я знаю, кто она, Малькольм, — и указал на круглую табличку над входом. Там говорилось, что заведение имеет лицензию на продажу алкоголя на имя Дж. Бротон.

— Кто это — Дж. Бротон? — спросил Фокс.

Брек уже открыл дверцу своей «мазды» и начал забираться внутрь.

— Продолжайте выслеживать полицейских, Малькольм, — сказал он. — И оставьте настоящую работу нам, обычным копам.

10

— Знаешь, кто это?

Фокс снова был в офисе контролёров. Он стоял возле стола Тони Кая. Кай про себя несколько раз повторил имя, шевеля губами. По обыкновению, он откинулся назад вместе со стулом и неторопливо раскачивался взад-вперёд.

— А не есть ли это негодяй? — сказал он наконец. — Ну, знаешь, под «негодяями» я подразумеваю наших местных воротил, которые опутали город такой паутиной тёмных делишек, что управлению ни в жизнь не распутать. — Кай помолчал. — Но ему сейчас должно быть под семьдесят, а то и больше… я ничего о нём не слышал уже много лет.

— Может, о нём есть информация в системе? — Фокс кивнул в направлении компьютера Кая.

— Могу проверить — конечно, если ты убедишь меня, что это важно.

— Винс был в «Оливере» в субботу вечером. В лицензии указано имя Дж. Бротон.

— Джек Бротон — вот кто тебе нужен. — Кай рассеянно уставился на коллегу. — Но Винс — это не совсем твоя игра, Фокси. Не лучше ли тебе сосредоточиться на прокуратуре и Глене Хитоне? Или прочесть наш рапорт о Джейми Бреке для Глотки?

— Просто сделай это — и всё, ясно? — Фокс отвернулся и направился к кофеварке. Слова Брека всё ещё сверлили ему мозг: нам, простым копам… настоящую работу… Он знал, что многие в управлении так думают. Сотрудники отдела контроля считались холодными, отстранёнными, чудаковатыми людьми, из которых никогда не получилось бы настоящих, добросовестных полицейских. Такая работа была под стать какому-нибудь трусливому вуайеристу в заляпанных штанах. Джо Нейсмит открывал свежую упаковку кофе. Фокс посмотрел на него. Нейсмит совсем не соответствовал такой характеристике; да и Тони Кай, если уж на то пошло…

— Пахнет обалденно, — сообщил Джо, поднося пакетик к носу.

— Скажи, Джо, почему ты пошёл в контролёры?

Брови Нейсмита удивлённо приподнялись.

— В первый раз за полгода слышу от тебя такой вопрос.

— И всё-таки.

Нейсмит раздумывал несколько мгновений.

— Мне нравится эта работа, — в итоге выдал он. — Но разве не поэтому мы все оказались здесь?

— Бог его знает, — пробормотал Фокс, сжав пальцами переносицу. И спросил, не собирается ли Джо провести ещё одну ночь в фургоне.

— Гилкрист считает, что в этом есть смысл.

— Я другого мнения, — заметил Фокс. — Насколько я могу судить, вы только зря потратите время. Так что ступай вниз и скажи ему об этом.

— Но я варю кофе…

Фокс выхватил у него пакетик.

— Уже не варишь. Шагом марш! — Он красноречивым жестом указал на дверь, чтобы младший коллега не вздумал спорить, и проводил его взглядом, когда тот вышел из кабинета.

Фокс высыпал кофе в фильтр, водрузил его на место, наполнил водой резервуар и поставил стеклянный кувшин на электронагреватель.

— Мне больше нравится, как это делает Джо, — укоризненно сказал ему Кай. Он встал со своего стула и подошёл к принтеру. Принтер был общий — один на всю комнату — и в данный момент как раз извергал последний листок отпечатанного документа. — Обрати внимание на примечание внизу, — заметил он. — Там говорится, что дополнительная информация находится в АУДе.

АУД — архив утилизированных досье. Время от времени в полицейских управлениях проводились информационные чистки. Папкам устраивали ревизию, их существование документировалось для потомков, а сами они отправлялись мотать пожизненный срок на одной из бессчётных полок необъятного хранилища в промышленной зоне Дамбрайден. Фоксу несколько раз доводилось там побывать. Постановлением предыдущего главного констебля всё содержимое АУДа подлежало переводу в цифровой формат — но, как обычно, возникли проблемы с финансированием. Получив от Кая три листа формата А4, Фокс первым делом посмотрел на примечание внизу последней страницы. Там было несколько ссылок на АУД. Они были датированы 1968, 1973 и 1978 годами. Далее, как следовало из распечатки, трения с законом имели место в 1984 и 1988 годах. Первое — по делу о пособничестве и укрывательстве. До суда не дошло. Второе — скупка краденого. Процесс, судя по всему, опять замяли. Годом рождения Джека Бротона был указан 1937-й, то есть ему сейчас должно быть семьдесят один. Почти семьдесят два.

— Прошло больше двадцати лет со времени его последней проделки, — прокомментировал Фокс. — А теперь он того же возраста, что и мой отец.

Кай читал рапорт, заглядывая ему через плечо.

— Помню, когда я ещё только стажировался, один коп рассказывал мне о нём. В те времена этот тип был важной персоной.

— Там, в казино, я видел женщину лет тридцати с небольшим — мне кажется, она хозяйка.

— Ты что, туда ездил?

Фокс бросил на него суровый взгляд:

— Давай обойдёмся без расспросов. — И продолжил читать страницу. У Джека Бротона было двое сыновей и дочь. Но оба сына попали на тот свет, как говорится, поперёд батьки — один погиб в автокатастрофе, другого прикончили в ресторанной потасовке. — Неужели это его дочь?

— В отделе лицензий должны знать, — ответил Кай. — Хочешь, чтобы я занялся этим?

— У тебя там есть знакомые?

— Может, и есть. — Кай удалился к своему столу. — Будь так добр, принеси мне чашечку, когда кофе будет готов.

— Три сахара? — саркастически осведомился Фокс.

— Три в одном, — подтвердил Кай.

Но Джо Нейсмит вернулся прежде, чем кофеварка справилась с делом. У него был такой вид, будто он очень обеспокоен, что в его отсутствие с ситечком могло произойти что-то ужасное.

— Ну, как успехи? — спросил его Фокс.

— Сержант Инглис хочет поговорить с вами, — ответил Нейсмит, избегая его взгляда.

— Зачем? По какому поводу?

— Она просто сказала, что хочет поговорить.

— Скорее беги к ней, Фокси, — сказал Кай, зажимая ладонью динамик телефонной трубки. — И не забудь одеколон…

Но Фокс уже смотрел на порог, где, скрестив руки на груди, стояла Энни Инглис. Она мотнула головой — дескать, ждёт в коридоре. Фокс сунул Нейсмиту пустую кружку, которую держал в руках, и вышел, затворив за собой дверь.

— Почему? — с ходу спросила она.

— Что почему?

— Почему прекращено наблюдение за Бреком?

— Это бессмысленно. Прошлой ночью парни ничего не обнаружили.

Её глаза сузились.

— Вы видитесь с ним, не так ли?

— Вы следите за мной, сержант Инглис?

— Ответьте на мой вопрос.

— Сначала вы ответьте на мой.

— Нет, я не слежу за вами.

— Он расследует убийство, имеющее непосредственное отношение к моей семье, — напоминаю, на тот случай, если вы забыли. Я заинтересован в результатах и поэтому поддерживаю с ним контакт.

— По моим данным, он производит хорошее впечатление — симпатичный, честный, благородный…

— И что?

— А то, что все они таковы, Малькольм! Именно так они завоёвывают расположение детей и даже их родителей. И здесь кроется причина того, что иногда мы не можем поймать их, — они великолепно умеют притворяться. Будто они такие же, как мы.

— Он не такой, как я, — заявил Фокс.

— И этим он вас подкупил?

— Он меня ничем не подкупил, — рассвирепел Фокс.

Инглис уставилась в пол и вздохнула:

— Он провёл час вчера ночью, играя онлайн в ролевую игру, Quidnunc. Знаете, в чём там принцип?

— Да.

— Маскировать свою истинную суть. Играя, он будто бы становится другой личностью.

— Он и ещё несколько миллионов людей по всему миру.

Инглис посмотрела на Фокса:

— Это Брек рассказал вам о РИ?

— Да.

Она размышляла несколько мгновений. Потом откинула волосы со лба.

— Есть ли вероятность, что он что-то заподозрил?

Фокс вспомнил слова Брека насчёт фургона, который уехал, как только он лёг спать.

— Не думаю, — ответил он.

— Если он настороже, то будет избегать открытых действий.

— Не думаю, что он что-то заподозрил, — повторил Фокс.

Некоторое время Энни обдумывала его ответ.

— Типичное поведение для нашего типа преступников, — сказала она наконец, смягчая тон. — Они обычно пишут в сети, что им четырнадцать-пятнадцать лет, организуют группы по интересам и просят других членов присылать им фотографии…

— Понятно, — вставил Фокс.

— Они мастерски вживаются в любую роль. Оттачивают своё искусство, играя в РИ, как подростки. А потом устраивают встречи с партнёрами по играм…

— Вы хотите, чтобы Гилкрист и Нейсмит снова дежурили сегодня ночью?

— Они готовы.

Фокс еле заметно кивнул.

— Только пусть выберут другое место для парковки — подальше от дома. Одна и та же позиция две ночи подряд может вызвать подозрения.

Инглис в ответ кивнула и, протянув руку, коснулась его ладони.

— Спасибо, — сказала она, поворачиваясь, чтобы уйти. Но задержалась. — Есть ли новости о парне вашей сестры?

Фокс покачал головой и смотрел, как она удаляется. Потом достал телефон и набрал номер Джуд, сожалея, что не сделал этого до сих пор. Ответа не последовало. Тогда он оставил ей сообщение и вернулся в офис.

— Готовься, сегодня тебе опять предстоит ночь на колёсах, — сообщил он Нейсмиту.

— Скажи, что я не нужен, — взмолился Кай. Он только что положил трубку и держал в руках листок бумаги.

— Это по моему запросу? — спросил Фокс.

— То самое имя. — Кай помахал листком.

— Принимается, — сказал ему Фокс. — Сегодня вечером тебе не придётся развлекать Джо.

— У тебя же для этого есть Гилкрист, верно, Джо? — съязвил Кай, попутно складывая бумагу в самолётик, который по готовности был тут же отправлен в полёт в сторону стола Фокса. Листок приземлился на пол. Малькольм наклонился и поднял его. Там было напечатано имя. Инициал «Дж.» над входом в «Оливер» означал вовсе не «Джек».

Имелась в виду Джоанна, его дочь.

Фокс вспомнил женщину, остановившуюся возле «Оливера» на роскошном «бентли» и проследовавшую в казино. Она не стала спрашивать их с Бреком, что они делают на её стоянке. Потому что была истинной дочерью своего отца и чуяла копа за версту.

Значит, Джоанна Бротон. Фокс набрал номер Джейми Брека.

— «Дж.» значит «Джоанна», верно? — спросил он, не тратя время на приветствия.

В ответной реплике Брека послышалась ирония:

— Быстро вы.

— И, я так подозреваю, вам известно, кто это?

— Неужто дочь Джека Бротона? — притворно удивился Брек.

— Значит, она управляет заведением от его имени? Или как?

— Стоп. Вы решили, что женщина, которую мы с вами сегодня видели, — это мисс Бротон?

— Я ничего не решил, — поправил его Фокс. — Но вы-то явно знаете, кто она. Что там такое, с ней и с «Оливером»? Вы что-то недоговариваете, Джейми?

— Я расследую убийство, Малькольм. Есть вещи, о которых я не вправе рассказывать.

— И эта — одна из них?

— Возможно, я смогу объяснить вам всё позже, Малькольм. А сейчас извините, мне нужно работать.

Брек повесил трубку. Малькольм положил телефон на стол и опустился на своё место. Подтяжки резали ему плечи, и он поправил лямки. В голове звучали слова Инглис: симпатичный… честный… благородный… Этим он вас подкупил? Зазвонил мобильный. Фокс взглянул на дисплей и прочёл имя — «Джуд».

— Привет, сестрёнка! Молодец, что перезвонила…

В трубке стояла тишина. Было только слышно какое-то сопение и хлюпанье.

— Джуд! — позвал он.

— Маль-кольм… — Её голос сорвался на середине.

— Что такое?

— Они копают в саду…

— Кто?

— Полиция — твоя полиция — они… — Она снова задохнулась от слёз.

— Еду, — сказал Фокс. Нажимая «отбой», он уже натягивал пиджак. Кай спросил, что произошло.

— Надо отлучиться, — лаконично ответил Фокс. Выйдя на стоянку, он обнаружил, что машина ещё не успела остыть — в салоне было тепло.

Парочка соседей Джуд до сих пор маячила в окнах. Ещё бы — три патрульных машины и два белых фургона. Входная дверь была открыта. В палисаднике Фокс не заметил никаких следов раскопок. Сад находился с обратной стороны, и туда можно было попасть только одним способом — через заднюю дверь на кухне. Это, в сущности, и садом-то не назовёшь — клочок земли метров шесть на двадцать от силы, где куски тротуарной плитки перемежались зарослями бурьяна. На входе дежурил полицейский в униформе. Но Фокс показал удостоверение и проник внутрь. В доме стоял жуткий холод — обе двери настежь, парадная и задняя: против такого сквозняка батареи бессильны.

— Кто вас впустил? — прорычал Билли Джайлз, завидев его. Он стоял на кухне, в одной руке держа дымящуюся кружку чаю, а в другой — надкушенный шоколадный батончик «Марс».

— Где моя сестра?

— У соседки, — ответил Джайлз, продолжая работать челюстями. Фокс сделал несколько шагов в глубь помещения, чтобы увидеть, что творится за окном кухни, выходящим в сад. Там работала целая команда с кирками и лопатами. Они копали сразу в нескольких местах, кое-где даже поднимали плиты. Пол кухни, так тщательно вымытый Элисон Пэттифер, был сплошь покрыт грязными следами. Кто-то из экспертов сканировал стены специальным прибором — в поисках микроскопических пятен крови.

— Вы всё ещё здесь? — рявкнул Джайлз, бросая на пол обёртку.

— Решили поковыряться в песочнице, Джайлз?

— К вашему сведению, я — не молокосос, а настоящий коп. В отличие от некоторых. — Он злобно пялился на Фокса. — Похоже, вы мне просто завидуете.

— Не пойму, чего больше в вашем усердии — злобы или отчаяния.

— Нам позвонили соседи, — ядовито сказал Джайлз. Его голос дрожал от гнева, дыхание прерывалось, глаза яростно сверлили Фокса. — Они слышали, как кто-то копал здесь ночью, в воскресенье. Это ваш семейный обычай — заниматься садоводством при луне?

— Вы узнали имена этих соседей? — Ответа не последовало, и у Фокса вырвался хриплый смешок. — Или вы готовы поверить любому психу, который балуется с телефоном? Вы не пробовали посылать их к чёрту? — Фокс помолчал. — Надеюсь, номер хотя бы отследили…

— Паб в Корсторфайне, — выдал Джайлз. И, обращаясь к одному из своих людей, вошедшему с улицы: — Нашли что-нибудь?

— Несколько костей… видимо, они уже много лет там лежат. Фил говорит, это домашняя кошка или щенок.

Повисла пауза.

— А чего вы ожидали? — прервав молчание, спросил Фокс. — Вы отлично знаете, чьи это кости. Не кошки и не щенка, а белого бычка из той сказки, которую вам наплели по телефону.

Джайлз ткнул в его сторону толстым пальцем:

— Этот человек мешает работе следствия на месте преступления. Уберите его отсюда.

Кто-то сзади схватил Фокса за локоть. Он дёрнул рукой, но, оглянувшись, увидел Джейми Брека.

— Ну, всё, пойдёмте, — сурово сказал Брек, увлекая Фокса к выходу.

Оказавшись на лестнице, оба перешли на шёпот.

— Это просто дерьмо собачье! — прошипел Фокс.

— Может, и так, но мы не вправе пренебрегать ни малейшим шансом. Вы же понимаете, Малькольм.

— Просто Джайлз хочет досадить мне любым способом. У него на меня зуб. Это же очевидно. Вы должны его унять, Джейми.

Брек поднял брови:

— Я?

— А кто ещё сможет с ним справиться? Я сам видел, вы — отличный работник…

С противоположной стороны улицы раздался стук. В окне дома напротив кто-то барабанил по стеклу изнутри.

— Вас зовут, — коротко ответил Брек. Обернувшись, Фокс увидел в окне Элисон Пэттифер, которая жестами приглашала его войти. Фокс помахал ей — дескать, сейчас — и снова взглянул на Брека.

— Уймите его, — настойчиво повторил он и зашагал к двери соседнего дома.

Он провёл там почти час и выпил две кружки чаю. Обе женщины сидели на диване. Пэттифер то и дело брала Джуд за руку и поглаживала её, успокаивая. Фокс попросил соседку открыть заднюю дверь, чтобы через забор видеть, как идёт работа в саду. Старатели подняли ещё одну плиту. Джайлз бросал на него злобные взгляды, но тем и ограничивался.

— Ты не можешь сделать так, чтобы они ушли? — то и дело спрашивала Джуд. — Наверняка можешь!

— Вряд ли, — отвечал он, понимая, насколько беспомощно звучат его слова. Он мог бы добавить, что в происходящем есть и доля его вины. Будучи не в силах подобраться к самому Фоксу, Джайлз обрушил свою месть на ту, кого он любил. Ещё Фокс подумал, что можно подать жалобу Макьюэну, но тут же понял, как глупо это будет выглядеть. Злобному Билли не составит труда отразить обвинение: мы расследуем убийство… должны обыскать каждый дюйм… странно, что офицер полиции этого не понимает…

Нет, беспокоить Макьюэна не имело смысла. Оставалось одно — посоветовать Джуд обратиться к юристу, но это тоже не лучший вариант: среди копов давно и глубоко укоренилась привычка не доверять юристам. Получалось, что он бессилен помочь сестре. И Джайлз прекрасно это знал. Фокс со смущённым и виноватым видом распрощался с женщинами, напоследок чмокнув Джуд и пожав руку Пэттифер. Минут пять он сидел в машине, размышляя, стоит ли возвращаться на Фэттс-авеню. Приняв решение, Малькольм поехал в супермаркет в Оксгенгсе, набрал там кучу еды и потратил дома добрых полчаса на то, чтобы распаковать и рассортировать её. Он расставлял банки и коробки в холодильнике соответственно сроку годности продуктов: то, что следовало съесть поскорее, — ближе к дверце, остальное — на галёрку. Свежая паста с соусом песто предназначалась на ужин. В супермаркете Фокс забрёл в отдел спиртного, подумывая о баночке безалкогольного пива. Прошёл мимо полок с вином и крепкими напитками, отметив, что с тех пор, как он в последний раз покупал виски, цены на некоторые сорта сильно упали. На горлышках бутылок с дорогим алкоголем красовались специальные магнитные ярлычки — дополнительная мера защиты, чтобы отпугнуть воров. В итоге он прихватил коробку сока в холодильном отделении — манго и груша. Во всяком случае, это куда полезнее, дружок, сказал он сам себе.

После ужина он включил телевизор, но не увидел там ничего стоящего. Тогда в его уме начали заново проплывать события прошедшего дня. Телефон пиликнул — входящее сообщение. Тони Кай приглашал его в «Минтерс». На принятие решения у Фокса ушло примерно пять секунд.


— Похоже, мы здесь, потому что нам больше некуда пойти, — констатировал Фокс, оказавшись в пабе, на своём обычном месте. Сегодня дежурил другой бармен — более молодой, но столь же увлечённый телевикториной. У стойки сидели два незнакомых посетителя. Маргарет Сайм, знакомая Кая, кивнула Фоксу из-за соседнего столика. Направляясь обратно в город, он сделал небольшой крюк, чтобы проехать мимо дома Джейми Брека. Никаких признаков жизни, и фургона пока не видно.

— Ваше здоровье, — сказал Кай, забирая с подноса официанта свежую пинту пива и ставя её рядом с предыдущей, уже наполовину пустой. Фокс поставил свой томатный сок на картонную подставочку и скинул с плеч спортивную куртку. Галстук он оставил дома, но рубашку, брюки и подтяжки менять не стал.

— Что там творится у Джуд? — поинтересовался Кай.

— Злобный Билли привёл своих людей, и они перерыли весь сад. Им накануне позвонил анонимный доброжелатель — якобы там что-то творилось в воскресенье ночью.

— Для Билли это, конечно, отличное оправдание, — сочувственно сказал Кай, качнув головой. — Надеюсь, ты там не наследил, Фокси. Иначе — жди его в гости с оскаленной пастью и когтями навыпуск.

— Знаю, Тони.

— Уж больно этот ублюдок любит Глена Хитона… И ведь, вспомни, защищал его до последнего!

Фокс внимательно посмотрел на коллегу:

— Ты думаешь, Джайлз не понимал, чем занимается Хитон?

Кай пожал плечами:

— Кто его знает. Ясно одно — от него одни проблемы.

— Если он не перестанет мучить мою сестру, то узнает, что такое настоящие проблемы.

Кай хихикнул в кружку. Фокс знал, о чём он подумал.

У тебя кишка тонка, Фокси, что ты можешь ему сделать…

Чёрт, возможно. Пусть так. Но кто знает… Он сделал небольшой глоток из своего стакана.

— Ты ведь не помрёшь, если добавишь туда маленькую рюмочку водки? — сердито проворчал Кай. — А то я сижу тут с тобой и чувствую себя последним пьяницей.

— Ты сам меня позвал.

— Да знаю, знаю… Я просто так спросил.

— От одной рюмочки я не помру, — объяснил Фокс после недолгого раздумья. — Но беда в том, что это будет только начало. А таким, как я, Тони, стоит только начать…

Тони наморщил нос:

— Ты же не алкоголик, Малькольм. Я видел настоящих алкоголиков, когда был стажёром, — это натуральные самоубийцы.

— Я не дружу с выпивкой, Тони. Зато это… — он снова поднял свой томатный сок, — всё ещё способно придать мне бодрости.

Некоторое время они сидели молча, попивая свои напитки. Дверь открылась, и в паб вошла новая группа из трёх посетителей.

Фокс, сидя спиной ко входу, увидел по лицу Кая, что тот быстро оценил ситуацию. У всех колов есть эта привычка — следить за входной дверью на всякий случай. «Случаем» мог оказаться парень, которого ты когда-то повязал или под давлением убедил выдать тебе некую информацию — пусть даже ради спасения его собственной шкуры; родственник преступника, против которого тебе приходилось давать показания, и тому подобное. В городе такого масштаба, как Эдинбург, нелегко избежать встреч со своим прошлым. Но Кай безмятежно вернулся к своей кружке — значит, беспокоиться не о чем. И всё же Фокс обернулся, чтобы взглянуть на вошедших. Костюмы и галстуки — бизнесмены в конце рабочего дня, возможно, по пути в ресторан. Но когда дверь хлопнула ещё раз, Фокс увидел, как брови Кая удивлённо поднялись. Он посмотрел назад. Это был Джо Нейсмит, одетый для долгого ночного дежурства в фургоне. Тёплая рубашка под шетландским свитером, свитер под курткой, куртка под шерстяным пальто. Он стаскивал все эти одёжки, одну за другой, по пути к столику.

— Ну и жарища тут у вас, — пожаловался Джо. Он расстегнул рубашку, под которой оказалась чёрная футболка.

— Поссорился с бойфрендом? — ехидно поинтересовался Кай.

Нейсмит пропустил его слова мимо ушей и спросил, что они будут пить.

— Мне — как всегда, — бодро ответил Тони. Фокс отрицательно покачал головой и поймал взгляд Джо.

— И всё-таки — что случилось? — спросил он.

— Мы уже собирались выезжать, в последний раз проверяли аппаратуру. Тут у Гилкриста звонит телефон. Он берёт трубку, что-то отвечает, а потом говорит — отбой. — Нейсмит пожал плечами и начал вылезать из-за стола.

— А кто звонил? — продолжал Фокс. Нейсмит опять пожал плечами и пошёл делать заказ.

— Думаешь, что-то произошло? — спросил Кай.

— Откуда мне знать? Я же не гадалка, Тони.

— Как бы то ни было, это славный предлог, чтобы позвонить домой сержанту Инглис и пригласить её на полуночное пау-вау113 с распитием огненной воды…

— У неё ребёнок.

— Тогда поезжай к ней в гости. И прихвати с собой бутылочку. — Кай запнулся и скорчил досадливую гримасу. — Ох, да ты же не пьёшь.

— Точно.

— Придётся взять что-нибудь лёгкое для тебя и несколько порций «Баккарди» для леди.

Нейсмит уже возвращался, держа в каждой руке по кружке пива.

— Я уже и бутерброды приготовил, — сокрушался он, — и закачал в телефон видео, которое хотел ему показать…

— И он не объяснил, кто звонил и что случилось? — спросил Фокс. Нейсмит покачал головой. — И ты ничего не слышал — даже его слова во время разговора?

— Я был далеко позади, с аппаратурой, а он — спереди, в кабине.

— Это было в гараже, на Фэттс-авеню?

Кивнув, Нейсмит сделал первый глоток, отчего уровень пива в его кружке разом опустился на добрых полтора дюйма. Он удовлетворённо выдохнул и утёр губы большим и указательным пальцами.

— Но совсем недавно, днём, Инглис была настроена весьма решительно, — сообщил Фокс.

— Может, она взвесила ваши аргументы и передумала, — предположил Нейсмит.

— Возможно, — согласился Фокс. — А где сейчас Гилкрист?

— Он не захотел идти в паб.

Трое мужчин некоторое время сидели в тишине. Потом разговор, возобновившись, потёк в другое русло. Дошло и до Макьюэна и его нынешнего «увеселительного путешествия».

— Сначала они часок пьют чай с бисквитами и беседуют, а потом часа четыре играют в гольф, — фантазировал Тони Кай.

— Разве Макьюэн играет в гольф? — спросил Фокс, поднимаясь со своего места, чтобы заказать всем ещё по порции. Он колебался, стоит ли оставаться дольше. Сейчас он напоследок угостит Кая и Нейсмита и скажет, что ему пора. Но пока он сидел возле стойки, ожидая внимания бармена, по телевизору закончилась викторина и начались местные новости. Миловидный, холёный мужчина на экране делал какое-то публичное заявление. Дело происходило в комнате, похожей на офис. Докладчика окружала толпа репортёров с пёстрыми микрофонами. Потом в кадре появилась фотография — одетая с иголочки пара в обнимку на борту дорогой яхты. Лицо женщины показалось Фоксу знакомым.

— Сделайте погромче, — попросил он бармена. Но пока тот искал пульт, сюжет закончился и в новостях уже обсуждали другую тему. Фокс жестом попросил пульт и стал щёлкать каналами, пока не нашёл «Региональные новости». Выбрав в меню строчку «Шотландия», подождал, пока на экране появились строчки. Третий сверху заголовок касался того, что его интересовало. «Крупный торговец недвижимостью пропал без вести во время морской прогулки».

Фокс нажал кнопку и развернул колонку с текстом. «Чарльз Броган, миллионер, 43 года, владелец городской недвижимости… отправился в море на личной яхте, с причала в Эдинбурге… Пустая яхта обнаружена дрейфующей в устье Ферт-оф-Форт».114

— Что там такое? — спросил Кай. Он подошёл и воззрился на экран из-за плеча Фокса.

— Владелец Саламандер-пойнт. Я слыхал, он на грани банкротства. И вот тебе раз — парень исчезает с собственной яхты.

— Харакири? — предположил Кай.

Фокс положил пульт на барную стойку и оплатил заказ. Не говоря ни слова, бармен налил ему ещё один стакан томатного сока. Прихватив напитки, они вернулись к столику.

— Что-нибудь интересное в новостях? — спросил Нейсмит.

— Ничего такого, из-за чего бы стоило напрягать твой очаровательный чердачок, — ответил Кай, потрепав его за волосы. — Кстати, ты не надумал познакомить его с ножницами к приезду нашего Джека Никласа?115

— Я был в парикмахерской месяц назад.

Фокс снова поднялся со своего места.

— Я на минутку, — сказал он. — Надо сделать один звонок.

Он вышел на улицу. Холодный ветер ударил в грудь. Подавив желание вернуться в паб за пиджаком, он остался. Его грело другое желание. Малькольм вынул мобильный и набрал номер Джейми Брека.

— Так и знал, что вы позвоните, — сказал Брек.

— Я только что смотрел новости…

— Я тоже.

— Вам не сообщили об этом раньше?

— Видимо, жена первым делом связалась со своим пиар-агентом.

— Это тот человек, который делал заявление для СМИ?

— Его зовут Гордон Ловатт. Он из «Ловатт, Мэйкл, Мэлдрам».

— Никогда о них не слышал.

— Крупная фирма по связям с общественностью. Они и лоббированием занимаются.

— О, вы уже в курсе дела. Отличная работа, Джейми.

— Я вышел на них случайно… — Голос Брека прервался. Фокс услышал вой сирены. Он слегка отодвинул телефон от уха, чтобы удостовериться, что звук идёт оттуда.

— Вы не дома, — констатировал он.

— Еду в Торфичен.

— Зачем?

— Без особых причин.

— Это как-то связано с Джоанной Бротон? Она позвонила вам по поводу видеозаписей системы наблюдения?

Из паба вышли двое посетителей — покурить. Оба разразились громким кашлем и лишь потом продолжили свою беседу. Фокс отошёл подальше.

— Что за паб? — спросил Брек. — «Минтерс»?

— Я спросил вас насчёт Джоанны Бротон. Как вышло, что её тоже показали в новостях?

— Она замужем за Чарли Броганом. Не стала менять фамилию, но их брак длится уже три или четыре года.

— Тело нашли?

— Сейчас уже темно — как вы, должно быть, заметили. Служба береговой охраны прекратила поиски до завтрашнего утра.

— Но всё-таки вы едете в управление. — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Да, — ответил Джейми Брек.

— Вы дадите мне знать, если появится что-то новое?

— Зависит от того, что именно. Я уверен, что завтра нам с вами предстоит беседа — независимо от моего желания. А пока, инспектор, проведите остаток вечера с пользой.

— Спасибо, не премину.

— По крайней мере, постарайтесь. — Брек повесил трубку.

Фокс вернулся в паб, потирая озябшие руки.

— Хорошие новости, — сказал он Нейсмиту. — Вы бы только зря потратили время в фургоне.

— Брек не дома? — догадался Кай.

— На работе, — подтвердил Фокс.

— Поэтому Гилкристу дали отбой? — спросил Нейсмит. — Могли они как-то узнать?

— Вряд ли, — ответил Фокс после недолгого раздумья.

Пятница,

13 февраля 2009

11

На следующее утро Малькольм очутился в офисе, как оказалось, раньше всех. Не найдя никого на рабочем месте, он спустился в столовую. Там он обнаружил Энни Инглис, склонившуюся над чашкой кофе и тарелкой с наполовину приконченной яичницей.

— Выглядите не ахти, — сказал Малькольм, садясь к ней за столик.

— Всё Дункан.

— Что натворил?

Инглис потёрла лицо руками.

— Да в общем-то ничего особенного… Такой возраст…

— Восстаёт против мамочки?

Она улыбнулась — как показалось, из последних сил.

— Поздно возвращается домой — позднее, чем мне хотелось бы. Хорошо, что вообще приходит.

— Ждали его допоздна?

Она кивнула.

— А если ему с утра в школу — легче мертвеца поднять.

— Думаете, он попал в плохую компанию?

— Для матери любая компания — плохая. — Она снова улыбнулась.

— Ясное дело.

— Кажется, они немного попивают. А может, и ещё чего.

— Деньги не таскает?

— До этого, кажется, пока не дошло. Он иногда бывает слегка, — она искала правильное слово, — подшофе. Да и в школе говорят, что он подотстал, не сдаёт домашние работы.

— У него выпускные экзамены в следующем году, да?

— Да. — Пытаясь взбодриться, она снова поднесла к губам кружку с кофе. — Третья за сегодня.

— Хотите четвёртую?

Инглис помотала головой и осушила кружку большим глотком.

— Он с отцом видится? — спросил Фокс, но вместо ответа услышал:

— Вы хотели мне что-то сообщить, инспектор?

— Вообще-то да, но это может подождать.

— Рассказывайте. Надо же мне как-то начать работать.

— Вы знаете, что вчерашний сеанс в последний момент свернули?

Она посмотрела на него:

— Нет.

— Просто вы так настойчиво убеждали меня вчера… вот я и решил спросить, почему планы изменились.

— Я сегодня ещё не виделась с Гилкристом.

— Всё уже было готово, но неожиданно Гилкристу кто-то позвонил, и после разговора он сообщил моему человеку, что всё отменяется.

— При встрече расспрошу его. Может быть, нашлись дела поважнее?

— Может быть, — согласился Фокс.

— Узнаю у него, — повторила Инглис.

— Уверены, что не хотите ещё чашечку? У нас, наверху, кофеёк понаваристее — четыре звёздочки.

— Да уж, знаю. Запах стоит на весь коридор.

— Будете поблизости — милости прошу.

— Спасибо. И вот ещё, Малькольм: то, что я говорила насчёт Дункана…

— Я нем как могила.


В кабинете уже сидел Макьюэн.

— Привезли нам сувениры? — спросил Фокс.

Шеф только фыркнул в ответ и спросил, что творилось в его отсутствие.

— Тихо, как на рыбалке, — ответил Малькольм. Кофейный аппарат притягивал его, но кофе там не оказалось. Фокс подумал о том, чтобы снова спуститься в столовую, но заметил пакетики с чаем и решил повременить. Он вскипятил воду, но обнаружил, что нет молока. Малькольм посмотрел на часы. У Нейсмита на сегодня нет оправданий: ни ночных бдений, ни снежных бурь. Приедет через четверть часа как миленький.

— А у них там, в RBS,116 есть свой «Старбакс», — сообщил Макьюэн.

— Но мы-то не RBS.

— Бог миловал.

— Как конференция?

— Скука смертная.

— Уличные беспорядки этим летом запланированы?

— Парочка святейших пророчит, что да. Безработица… смятение… страх перед будущим… недовольство растёт, а выхода пока не видно… Плюс кучка экстремистов в качестве взрывателя.

— Погромы в Эдинбурге. Интересно на это посмотреть.

— Раньше такое часто бывало. Они толпой вываливали на улицы и вели себя как звери.

Малькольм покачал головой:

— Сейчас другие времена, Боб. Даже когда они пикетируют дом главы банка, то стараются ничего не запачкать и приходят с готовыми плакатами. Ни тебе драк, ни разрушений, ни лестных граффити. Вот они — нынешние эдинбургские экстремисты.

— Дай бог, чтобы ты оказался прав. — Макьюэн трижды чихнул и потянулся за телефоном. — Всё же эта твоя простуда и до меня добралась.

— Счастлив поделиться, — съехидничал Малькольм. — Правда, меня уже понемногу отпускает.

Явился Нейсмит. С пакетом, полным молока и кофе. При виде покупок Фокс восторженно показал ему два больших пальца. В ответ Джо протянул открытую ладонь — для получения денежных средств. Была пятница — день расплаты за кофейные поставки. Малькольм сделал вид, что ничего не заметил, и занялся бумажной рутиной. От адвокатов поступили документы по делу Хитона: копии свидетельских показаний с кучей дополнительных запросов и заметок на каждом листе. Часть достанется Каю с Нейсмитом, а самые лакомые кусочки он оставит себе. Ещё через полчаса в офис неспешной походкой вошёл Кай: правда, при виде босса он несколько оторопел и разом утратил всю свою беспечность.

— Часы отстают, что ли? — рявкнул Макьюэн.

— Прошу прощения, сэр, — ляпнул тот. И потянулся за кружкой: Нейсмит уже наливал ему кофе. Кай откуда-то извлёк газетку и положил перед Фоксом. — Третья страница. Фото топлес, кажется, нет, но взглянуть всё равно стоит.

Так, посмотрим, о чём тут повествует утренний «Скотсмэн»… Статья на целый разворот. Фотографии самого Брогана, роковой яхты, Джоанны Бротон и отца её Джека. Все снимки довольно старые, кроме одного: Гордон Ловатт на пресс-конференции. Написано много, а дело нехитрое. Компания Брогана владела кучей земли и другой собственности в городе. Но долги росли. Броган по уикендам превращался в отважного морехода: его яхта, стоимостью в целый миллион фунтов, стояла на причале в Саут-Куинсферри. Жена Брогана — владелица процветающего казино «Оливер», а тесть — весьма состоятельный «местный бизнесмен в отставке, известный своим благородством». Прочитав это, Фокс улыбнулся и поднял взгляд от газеты. Кай наблюдал за ним.

— Ничего нового, — прокомментировал Фокс.

— А может, нового ничего и нет. Телик утром смотрел?

Фокс помотал головой.

— Тело так и не нашли. На палубе валялась бутылка дорогущего вина и таблетки: снотворное, прописанное жене… — Кай прервался на осмотр фото. — Вот это, я понимаю, жена! Только что же она нашла в лысеющем пузатом магнатике, интересно знать…

— Тут пишут, что парочка жила в пентхаусе одного из домов, принадлежащих компании.

— Три последних этажа в новом доме у парка Инверлейт, — отозвался Кай. — Тогда об этом во всех газетах трубили: самая дорогая квартира в Шотландии.

— Была самой дорогой — до этого чёртова кризиса.

— Не думаю, что леди от этого сильно пострадала, — папочка ведь под рукой.

— Но вот вопрос: почему он своего зятька не выкупил?

Тут Нейсмита прорвало:

— Вы — как две старые сплетницы со свежим выпуском «Хита».117

Телефон Фокса зазвонил. Это была Инглис:

— В коридоре в два.

Фокс повесил трубку и торжественно похлопал рукой по куче бумаг.

— Что тут мне? — спросил Кай, и Фокс подвинул к нему одну стопку.

— И мне давай. — Ещё одну стопку Нейсмиту.

— Ты себя-то не обделил, Малькольм? — ухмыльнулся Кай.

— И снова нам — всё самое интересное, — подхватил Нейсмит.

— Такова жизнь, — ответил Малькольм и вышел вон.

Энни уже ждала его в коридоре. Она стояла, облокотившись о стену, спрятав руки за спину и скрестив ноги.

— Их отозвали.

— Неужто?

— Дело Брека закрывают. — Каменный голос и такое же выражение лица.

— Причина?

— Приказ сверху.

— От кого?

— Малькольм. — Она посмотрела на него в упор. — Всё, что мне позволено вам сказать, — мы больше не нуждаемся в помощи вашего отдела.

— Именно так вам велели это преподнести.

— Малькольм…

Он сделал шаг к ней навстречу, но Инглис уже развернулась и пошла к себе в кабинет, чуть опустив голову. Она знала, что Фокс смотрит ей вслед, и рассчитывала, что он поймёт этот жест. Женщина, которая только что по чужой воле совершила не самый приятный поступок.


В обед он отлучился из офиса. Сделал крюк через столовую, надеясь встретить там Энни, но безуспешно. Фокс с неохотой покидал парковку. У него теплилась надежда, что его место никто не займёт, но ясно было, что шансы фактически равны нулю.

Малькольм ехал, посматривая в зеркало заднего вида, — это уже вошло у него в привычку. Никаких чёрных «астр» или зелёных «ка». Минут через десять он остановился возле казино. Саймон снова стоял за барной стойкой, болтая с миловидной крупье, пока её коллега несла вахту за столом с блек-джеком, оккупированным двумя завсегдатаями. Сегодня казино жило только за их счёт.

— Я же сказал — нужно разрешение босса. — Саймон узнал Фокса.

— Вообще-то вы это сказали моему коллеге. Мы с мисс Бротон уже обо всём договорились. Кстати, я опасался, что вы сегодня закрыты — в знак траура…

— Это же не ядерная война.

— Вот и славно — значит, не зря ехал…

Саймон взглянул на него:

— И что, она разрешила вам просмотреть записи?

— Совершенно верно, субботнего вечера. Позвоните ей сами, если не верите.

Оба знали, что никаких звонков не будет. С одной стороны, у мисс Бротон сейчас и без того забот по горло; с другой, бармен — слишком мелкая сошка, чтобы беспокоить хозяйку когда вздумается. Но ведь Саймон не хотел, чтобы стройная блондинка по ту сторону барной стойки об этом узнала. И вот уже Малькольм, довольный собой, в сопровождении бармена шёл в специальную комнату, поздравляя себя с заслуженной победой. Он заверил парня, что не отнимет у него много времени.

Штаб видеонаблюдения оказался тесной каморкой. Саймон уселся за стол и стал искать запись. Видео отображалось на экране компьютера, стоящего перед ним на столе.

Тут всё записывается на жёсткий диск, — пояснил Саймон.

Фокс тем временем изучал обстановку: пара стульев, стол с тремя ящиками и несколько мониторов, на которые транслировались изображения с разных камер. Ничего лишнего.

— Помогают эти камеры против жуликов?

— Несколько человек в зале следят за ходом игры. Иногда мы сажаем за стол своего под видом обычного посетителя, плюс весь персонал казино всегда начеку.

— Удавалось какому-нибудь умельцу вас облапошить?

— Было дело. Один или два раза. — Саймон ловко орудовал мышкой. Отыскав нужные файлы, он уступил место Фоксу.

— Есть новости о мистере Брогане? — поинтересовался бармен.

— Вы знали его?

— Он частенько к нам заглядывал. Играть не играл, просто навещал Джоанну.

Саймон, судя по всему, уходить не собирался, так что Фокс намекнул, что дальше он справится сам. Бармен помешкал немного, но, видимо вспомнив о девушке возле барной стойки, был таков. Фокс придвинулся к экрану и нажал Play. В углу экрана светились время и дата: девять часов вечера, суббота. Нужно было десять. Он нажал перемотку вперёд. Камера иногда брала крупным планом какого-нибудь одного игрока, вернее даже, его руки. Запись была без звука, что, вкупе с холодной цветовой гаммой, придавало ей несколько потусторонний, сюрреалистический оттенок. В основном фокусировались на столах. Дверям, фойе и барным стойкам особого внимания не уделялось. Винса Фолкнера нигде не было видно. Саймон в прошлый раз сказал Бреку, что Фолкнер был пьян и сидел в углу в нижнем баре. Но что за чёрт — Фоксу никак не удавалось его найти. В дверь постучали, и он с досадой присвистнул.

— Эй, подождите! — крикнул он. — Я ещё не закончил.

Дверь медленно отворилась.

— А вот и закончил, — прогудел низкий бас. На пороге, заполняя собой весь дверной проём, стоял старший инспектор Уильям «Злобный Билли» Джайлз. — Попался, — сказал он.


Полицейский участок в Торфичене. Комната для допросов — уже другая, настоящая. Настоящая комната для настоящих допросов. В углу с потолка свисала видеокамера. Красный огонёк, загораясь, оповещал, что идёт запись. Вдобавок на столе стоял двухкассетный магнитофон с микрофоном. Стены были выкрашены в белый. Единственное яркое пятно — табличка, информирующая о штрафе за курение. Видимо, у посетителей этой комнаты часто возникала такая потребность. Омерзительный запах свидетельствовал о том, что помещение освободили совсем недавно.

Здесь Фокс теперь и сидел. Его оставили на некоторое время одного — повариться в этом соку. Ни чаю, ни воды не предложили. Джайлз даже хотел забрать у него мобильный, но получил отпор.

— Откуда я знаю, что вы не засядете в какой-нибудь чат за мой счёт? — отшутился Фокс.

К нему приставили полицейского в униформе. Тому должность явно дали за красноречие. Фокс начал было набирать сообщение, но кому?.. Кто мог вытащить его из зловонной дыры, в которую он так резко спикировал?.. Поэтому он просто тыкал в кнопки, надеясь подразнить цербера… Минут через десять дверь отворилась. Явился Джайлз с двумя помощниками. Смутно знакомая дама лет тридцати — Фоксу показалось, что он видел её, когда занимался Хитоном, но имени не помнил. Вторым был Брек. Леди, видимо, отвечала за техническую сторону дела: чтобы записывались звук и видео. Проверив аппаратуру, она кивнула Джайлзу. Тот положил на стол папку и большой конверт и уселся напротив Фокса. Малькольм старался на них не смотреть.

— Сержант Брек. — Джайлз кивком пригласил Джейми устроиться рядом с Фоксом.

Брек молча сел, не глядя на Малькольма, и Фокс понял, что они очутились по одну сторону баррикад. Оба сидели перед Джайлзом, как два злостных прогульщика перед директором школы. Цербера в униформе отослали.

— С чего же начать, — прошипел Джайлз, перебирая свои свитки, потом, будто его вдруг осенило: — Может, с этих фотографий? Камерам-то можно верить…

Он достал содержимое конверта. Стопка фотографий, отпечатанных на принтере: качество хоть и не ахти, но кто на них запечатлён — понятно.

— На каждой есть время и дата, — сообщил Джайлз. — Вот здесь — вы, сержант Брек, наносите визит инспектору Фоксу у него дома. А вот вы уже вместе едете в казино. — Джайлз сделал эффектную паузу. — То самое, куда накануне своего исчезновения заходил Винс Фолкнер.

Джайлз протянул им зернистую фотографию, явно сделанную с приличного расстояния на телефон. На ней Фокс и Брек общались со швейцарами у входа в «Оливер».

— Та-ак, что тут у нас ещё? — Джайлз снова просмотрел свои бумаги, всем своим видом изображая то ли Коломбо, то ли Пуаро. — Вот вы снова, на этот раз — в Саламандер-пойнт. Сержант Брек там занимался расследованием убийства…

Пауза.

— А вот чем вы там занимались, инспектор Фокс? Не припоминаю, чтобы ваш отдел был уполномочен вести расследование этого дела. — Джайлз фыркнул. Он наслаждался каждой секундой своего шоу: работал и на видеокамеру, и на микрофон.

Теперь у Фокса не осталось сомнений по поводу тех двух навязчивых попутчиков. Даже если ты склонен к паранойе, подумал он, это не значит, что за тобой и в самом деле не следят.

— Хотите повлиять на ход расследования, инспектор Фокс? Вмешиваетесь в работу моих сотрудников на месте преступления?

— Дом моей сестры — не место преступления.

— Определения здесь раздаю я, и дом вашей сестры будет местом преступления, пока я не решу иначе. — Здоровяк говорил так умиротворённо и весомо, что казалось, вдыхал не кислород, а церковный ладан.

— Ваш идиотизм может сравниться только с вашим апломбом, — заметил Фокс, решив, что теперь его очередь внести свою лепту в концепцию допроса. И добавил: — Думаю, это тоже стоит записать в протокол.

Джайлзу потребовалось несколько мгновений, чтобы справиться с приступом гнева.

— Что вы делали перед тем, как вас задержали?

— Исполнял свой долг.

— Вы были в техническом помещении казино «Оливер» и просматривали там записи системы видеонаблюдения, сделанные в ту ночь, когда Винс Фолкнер пропал без вести.

Фокс почувствовал, что Брека неприятно взволновали эти новости.

— Кто наделил вас соответствующими полномочиями?

— Никто.

— А может, сержант Брек сказал вам, что это не повредит делу? Вы ведь уже дважды были в этом заведении вместе.

Джайлз вытащил ещё один снимок: Фокс и Брек возле машины последнего, под полуденным солнцем, за несколько секунд до появления Джоанны Бротон.

— Сержант Брек здесь ни при чём. Мы случайно оказались в Саламандер-пойнт в одно и то же время.

Джайлз переключился на Брека:

— Вы разрешили инспектору Фоксу присутствовать при вашей беседе с мистером Рональдом Хендри?

— Да, — подтвердил Брек.

— Будучи старше по званию, я приказал сержанту… — вступился Фокс.

— Приказали или нет — не важно. — Джайлз извлёк из своей папки бумажку. — А вот почему сержант ни словом не упомянул об этом в своём рапорте? Кстати, нанести вам вечерний визит вы ему тоже приказали? — Джайлз демонстративно выждал очередную паузу. — Вы двое в последнее время стали необычайно близки, так?

Джайлз метнул взгляд в Брека, тыча при этом пальцем в Малькольма:

— Он — подозреваемый, и вы это знаете! С каких это пор мы панибратствуем с подозреваемыми?

— Глен Хитон частенько этим занимался, — тихо заметил Малькольм.

Глаза Джайлза загорелись, но голос его не дрогнул.

— Вы только послушайте этого лицемера. — Он сел на стул, хрустнув шейными позвонками. — Ну и дела. В старые времена мы бы сами разобрались с такой ситуацией, между собой. — Он изобразил страдальческий вздох. — Но теперь, со всеми этими протоколами и проверками, всё должны быть белее белого. — Джайлз уставился на Фокса. — Вам, инспектор, должно быть об этом известно лучше всех.

Билли пожал плечами, и в тот же миг снаружи постучали. Девушка-офицер открыла дверь, и вошли двое. Первый — старший инспектор Боб Макьюэн. Второй — в форме, с остроконечным шлемом под мышкой.

— Что за чёртово позорище, — сказал он вместо приветствия.

Джайлз поднялся со стула, Джейми и Малькольм последовали его примеру. Так было положено в присутствии заместителя главного констебля. И в данном случае это было более чем уместно. Он всё ещё служил в Лотиане, хотя его и приглашали на более высокие должности в другие районы. Он несколько раз позволил обойти себя по карьерной лестнице, не пожелав становиться главным констеблем. Это был Адам Трэйнор, краснощёкий, внушительный, со стальным взглядом — «коп из копов», по единодушному мнению сослуживцев. Настоящий блюститель порядка, уважаемый всеми как выше, так и ниже его по рангу. Фоксу несколько раз доводилось встречаться с ним. Случаи мелких нарушений из юрисдикции его отдела не передавались в прокуратуру, а решались внутри управления. И слово здесь было как раз за заместителем главного констебля.

— Позорище, — вполголоса повторил Трэйнор. Макьюэн не отрываясь смотрел на Фокса, который утром сказал ему, что в отсутствие шефа всё было тихо, как на рыбалке… Ничего себе улов.

Трэйнор обратился к Джайлзу с Макьюэном:

— Ваших людей отстранят от работы до окончания расследования.

— Да, сэр, — проскрипел Макьюэн.

— Да, — подтвердил Джайлз.

— Не волнуйтесь, — бросил Трэйнор в направлении Фокса и Брека. — Жалованья вас не лишат.

Джайлз тоже не сводил глаз с Фокса, и Малькольм знал, о чём тот думает: так же, как и Глена Хитона…

— Прошу прощения, — перебила их девушка, — запись всё ещё ведётся.

— Так выключите же её, — прогремел Трэйнор. Она повиновалась, объявив в микрофон, что допрос окончен в 14 часов 57 минут.

— Начать следствие, сэр? — спросил Макьюэн.

— Вы опоздали, Боб. Грампиан следит за вашим человеком уже четыре дня. — Трэйнор перебирал фотографии на столе. — Они займутся этим делом. Так же, как и мы бы взялись за расследование, случись что-нибудь подобное у них.

Макьюэн нахмурился:

— Мой офицер был под наблюдением?

Заместитель главного констебля усмирил его одним взглядом:

— Ваш офицер нарушил правила, главный инспектор.

— И мне ничего не сообщили, — проворчал Макьюэн.

— Мы обсудим это позже. — Трэйнор сверкнул глазами в его сторону, но Боб продолжал смотреть на Фокса. В его взгляде застыл вопрос: какого чёрта? — Ну всё. — Трэйнор одёрнул мундир. — Всем ясно, что делать?

— Мой отчёт ещё не закончен, — влез Брек.

— Он и не должен быть закончен. Не хватало ещё, чтобы вы нам тут сказки писали.

Брек вспыхнул:

— При всём уважении, сэр…

Но Трэйнор уже покидал комнату.

— Мы изымаем ваши удостоверения, — выпалил Билли Джайлз, протягивая руку. — Вам запрещено появляться на рабочем месте — даже для того, чтобы забрать пиджак. Отправляйтесь по домам и сидите там, пока с вами не свяжется полиция Грампиана… Впрочем, что говорить — всю эту процедуру, инспектор Фокс, вы знаете, так сказать, изнутри…

Макьюэн вышел за Трэйнором, не желая отставать от него ни на шаг. На Фокса он больше не смотрел. Но Малькольм доверял своему боссу. Макьюэн будет на его стороне, что бы ни случилось.

— Ваши удостоверения, — повторил Джайлз. Его пальцы дрогнули. — После этого вас выведут из здания.

— Вы имеете право на бесплатного адвоката, — напомнила леди.

Джайлз одарил её тяжёлым взглядом.

— Спасибо, Аннабель, — сказал Брек, выпуская из рук своё удостоверение: чуть-чуть мимо протянутой руки Билли Джайлза.

12

Неподалёку, на углу, располагалась бильярдная. Они остановились рядом и зашли, чтобы обсудить всё в спокойной обстановке. Брек был знаком с хозяином. Им предоставили столик у окна и принесли кофе «за счёт заведения».

— Нет, уж лучше мы заплатим, — возразил Брек, доставая горсть монет из кармана, — а то все эти поблажки потом дорого обходятся… — Он встретился глазами с Фоксом, и оба понимающе улыбнулись.

— Это для вас сейчас не самое страшное, — заметил Фокс и продолжал: — Аннабель права. Можно действительно попробовать проконсультироваться с юристом.

Брек пожал плечами:

— По крайней мере, ваши опасения насчёт слежки оправдались. Это, видимо, объясняет и тот фургон под моими окнами…

— Наверное, — неуклюже согласился Фокс.

— Так что же нам теперь делать? Вы, как я полагаю, эксперт в этих делах…

Фокс ответил не сразу. Он прислушался к окружающей обстановке — клацанье бильярдных шаров, ленивая перебранка игроков за столами, приглушённый шум, несущийся с улицы. Теперь мы с тобой в одной лодке, подумал он.

— Есть ещё новости насчёт Брогана?

Брек непонимающе посмотрел на него:

— Какая теперь разница, Малькольм? Мы с вами отстранены от работы.

— Да, конечно, — пожал плечами Фокс, — но у нас есть друзья. Например, Аннабель — верно? Так что мы можем по-прежнему оставаться в курсе происходящего.

— А если об этом узнает Билли Джайлз?

— Он уже напакостил, сколько мог. Теперь нами занимается Грампиан. Мы больше не в его компетенции.

Фокс поднял свою чашку и подул на поверхность напитка. Он знал, что это самый дешёвый из всех возможных сортов растворимого кофе. И чашка не отличалась идеальной чистотой. Но вдруг понял, что запомнит этот вкус, запах и орнамент на блюдце на всю оставшуюся жизнь.

— Мы с вами теперь гражданские, Джейми, — продолжал он. — Но это не ограничивает, а расширяет наши возможности.

— Неужели? Я бы так не сказал.

Фокс в изумлении пожал плечами:

— Я думал, вы любите рисковать, Джейми. Вы же недавно сами говорили мне, что человек — кузнец своего счастья, независимо от ударов, которые готовит ему судьба.

— А вы со мной не соглашались.

Фокс снова пожал плечами. В бильярдную с улицы вошли двое игроков. Из их маленьких дорожных чемоданчиков торчали концы складных киёв. В кармане у одного из новоприбывших лежал скатанный в рулон свежий номер «Ивнинг ньюс». Когда мужчина снял пиджак, собираясь повесить его на вешалку, Фокс подошёл к нему и спросил:

— Не возражаете, если я взгляну?

Тот благосклонно кивнул, и Фокс вернулся за столик с газетой в руках. Имя Чарли Брогана значилось на первой странице — хотя, по большому счёту, ничего нового в статье не сообщалось.

— Помните, что вы сказали мне вчера, Джейми? Джоанна Бротон первым делом позвонила своему пиар-агенту. СМИ узнали о происшествии быстрее нас. Что это означает?

— Что у леди перекос в жизненных ценностях? — Брек задумался. — А вы что скажете?

— Я не уверен… пока ничего.

— Но вы не собираетесь сейчас ехать домой и валяться на диване, я правильно понял?

— Да.

— Вы думаете, они прекратили слежку?

— Дело даже не в этом, Джейми, — гораздо важнее сейчас выяснить, когда они её начали.

— Почему?

— Потому что время — главный фактор, Джейми. — Фокс посмотрел на Брека. — Вы действительно не знали, что за мной установлено наблюдение?

Брек решительно помотал головой.

— Трэйнор сказал — четыре дня. Значит, понедельник.

— А тело Винса было найдено только во вторник.

Фокс кивнул.

— Мне всё ещё не терпится взглянуть на видеозапись из «Оливера».

— Сомневаюсь, что вы там что-нибудь увидите.

Фокс откинулся на спинку стула.

— Может, вы теперь мне расскажете, откуда у вас такие познания о казино?

Брек молчал, размышляя, стоит ли выдавать информацию.

— Это было несколько месяцев назад, — наконец сказал он. — Мы тогда занимались одним парнем…

— Кем именно?

— Депутатом муниципального совета. Возникло подозрение, что он нечист на руку. Прошёл слух о некой встрече в «Оливере», и мы обратились к Джоанне Бротон за записями.

— И что было дальше?

— Их там просто не оказалось. Во всяком случае, они исчезли к тому моменту, как мы приехали.

— Они были стёрты?

— По официальной версии, в системе видеонаблюдения что-то сломалось…

— Но я своими глазами видел запись субботнего вечера.

— Это не значит, что опять что-нибудь не сломается. «Оливер» для Бротон — главная гордость, её способ доказать всем и вся, что она кое на что способна и сама, без чужой помощи.

— Вы хотите сказать — без папочки Джека?

Брек кивнул:

— Она очень боится испортить репутацию места. А все эти тайные встречи или последняя дислокация жертвы убийства… сами понимаете.

— И поэтому она пользуется услугами пиар-компании?

— «Ловатт, Мэйкл, Мэлдрам», — уточнил Брек.

Фокс задумался.

— Той ночью, когда мы с вами отправились в казино… вы сказали, что никогда там раньше не были.

— Я солгал.

— Зачем?

— По наитию, — объяснил Брек и взял газету из рук Фокса. Он перевернул первую страницу и пробежал глазами колонку редактора.

— Как вам это? — спросил он. И начал читать с середины: — «Стоимость различных районов застройки вдоль береговой линии Эдинбурга снизилась за последний год на двести двадцать миллионов фунтов… Земля в городской черте подешевела с двух миллионов фунтов за акр до примерно четверти этой суммы…» Проект перестройки пивоварни Фаунтейн приостановлен… как и Келтонгейт, и новый городок в Шоуфэйре… По мнению экспертов, восемьдесят процентов землевладений в Эдинбурге теперь вообще не имеют никаких перспектив… — Он положил газету и повторил: — Никаких перспектив. Похоже, у Чарли Брогана были причины, чтобы утопиться.

— Да уж, — отозвался Фокс, просматривая статью. — Пивоварня Фаунтейн… — протянул он. — Там ведь нашли Винса.

Брек кивнул.

— Возможно ли, что Броган был одним из застройщиков?

— Вполне, — согласился Брек.

— Сотни миллионов фунтов, которые просто взяли и растворились в воздухе, — задумчиво сказал Фокс.

— Но земля-то осталась, — возразил Брек, — просто люди потеряли доверие. Банки перестали выдавать кредиты, у всех какая-то нервная лихорадка. — Он помолчал. — Куда вы теперь, Малькольм?

— Наверное, съезжу проведаю Джуд. А вы?

— Я уже давно не имел возможности весь день посвятить игре в Quidnunc. — Брек запнулся, глядя в стол, и неожиданно добавил: — Я не жалею о том, что сделал.

— Не беспокойтесь, Джейми. Всё случившееся — целиком моя вина. Вы здесь ни при чём. Просто расскажите им всё как было: я давил на вас, пользуясь своим служебным положением, возможно, даже лгал… — Он чуть было не сказал: «Между прочим, и слежка была не только за мной…», но проглотил эти слова и глубоко вздохнул: — Вы ещё могли рассказать мне про казино и депутата…

Брек пожал плечами:

— Джайлз был прав — мне следовало держать вас на расстоянии пушечного выстрела от этого дела… Наверное, он зол на меня даже сильнее, чем на вас, — вы как были его врагом, так и остались, а я, выходит, предатель, Иуда…

— Я уверен, что Иуда тоже действовал из лучших побуждений…

Оба неуверенно рассмеялись и поднялись из-за столика, так и не допив кофе. Оказавшись лицом к лицу, пожали друг другу руки. Фокс водворил газету обратно в карман пиджака бильярдиста, помахал ему в знак благодарности и зашагал к выходу. Тем временем Джейми Брека уже и след простыл.


Тони Кай вышел из здания полицейского управления с потёртым, увесистым портфелем в руке. Насвистывая себе под нос, он пересёк автомобильную стоянку. Прозвучал сигнал клаксона, и Тони направился в его сторону. Дверца пассажирского сиденья машины гостеприимно распахнулась ему навстречу. Тони сел и вручил портфель законному владельцу.

— Что стряслось? — спросил он.

— Они больше не желают видеть меня за первой партой, — пояснил Малькольм Фокс. — Прошёл слух, что я радиоактивный.

— Макьюэн зол как чёрт.

— И как он это объясняет?

— Да никак. Он уже ходил на одно совещание к заместителю главного констебля и собирается идти снова. — Кай помолчал. — Там у них что-то странное творится…

— Полиция Грампиана, — пояснил Фокс. — Отдел контроля, я так думаю. Они занимаются мной.

Кай сложил губы трубочкой и присвистнул.

— Контролёры из Грампиана? Что ты натворил, Фокси?

— Я сам виноват, Тони. Я, и больше никто.

— Это из-за Брека?

Фокс на мгновение задумался, затем покачал головой:

— Они начали следить за мной ещё до нашего с ним знакомства.

— Ясно. Значит, у них уже что-то на тебя было ещё до заварушки с Бреком? Что за чёрт, с какого перепугу они вдруг за тебя взялись? Может, расскажешь поподробнее?

У Фокса не было ответа ни на один из этих вопросов — даже намёка на ответ. Он расстегнул свой портфель и заглянул внутрь.

— А где бумаги из прокуратуры?

— Макьюэн забрал.

— Он что, собирается взять кого-то на моё место?

— Ну да, временно. Пока ты не будешь готов продолжать работу.

— А кто сказал, что я не готов? — огрызнулся Фокс и поинтересовался: — И кто же это?

— Гилкрист.

Фокс уставился на него, не веря своим ушам:

— Гилкрист из Глотки?

Кай осторожно кивнул:

— Теперь ты видишь, в какой переплёт я попал по твоей милости. Между Нейсмитом и Гилкристом… Целыми днями слушать, как они друг перед другом выеживаются. Знаешь, что это значит?

— Что?

— Что тебе просто необходимо выпутаться из этой истории прежде, чем я сойду с ума…

Фокс устало улыбнулся:

— Спасибо за вотум доверия.

— Я о себе беспокоюсь, Фокси. — Мгновение они сидели в тишине, глядя сквозь лобовое стекло. Потом Кай протяжно вздохнул. — С тобой ведь всё будет в порядке? — спросил он.

— Не знаю, Тони.

— Я могу как-то помочь?

— Держи ухо востро. И каждый день звони, чтобы я тоже оставался в курсе. — Он помолчал и продолжил: — Интересно, чья это была идея — взять на моё место Гилкриста?

— Не сомневаюсь, что Нейсмит замолвил словечко…

— Но, насколько я понял, в Глотке и так дефицит сотрудников. Если ещё и Гилкрист уйдёт, там вообще останется одна Инглис.

Кай пожал плечами:

— Это не нашего ума дело, Фокси. — Он открыл дверцу машины. — Встретимся попозже в «Минтерсе»? Сегодня пятница, ты не забыл?

— Вряд ли я буду в настроении…

Кай уже наполовину вылез из машины, но задержался и снова сунул голову внутрь:

— Да, чуть не забыл — Джо просил передать тебе, что ты ему должен за три недели…

— Скажи ему — пусть перепишет долг на счёт моего преемника.

— Отличный стиль работы, инспектор Фокс, — с усмешкой произнёс Кай. — Впрочем, как всегда…


Вместо того чтобы отправиться в Оксгенгс, Фокс остановил машину возле дома Джуд. Вокруг было тихо — ни полицейских, ни фургонов. Он позвонил в дверь и услышал её голос:

— Кто там?

— Твой брат.

Она открыла и впустила его внутрь.

— Журналисты приходили? — догадался он.

— Они хотели, чтобы я им рассказала, почему твоя полиция разрыла мой сад. — Она подставила Фоксу щёку для поцелуя и повела его в гостиную. Перед его приходом она курила: в пепельнице тлел окурок. Однако никаких следов спиртного. На барной стойке стоял чайник, рядом кружка и почти полная банка растворимого кофе. — Будешь? — спросила она, но Фокс покачал головой.

— У тебя новый гипс, — заметил он.

Она слегка подняла руку.

— Новёхонький. Поменяла сегодня в обед. Он не такой огромный, как тот, и наконец-то я смогла вволю почесаться под ним, пока снимали и надевали.

Он улыбнулся.

— Ты ведь когда-то уже ломала руку, только другую?

— Запястье, — уточнила она. — Не думала, что ты помнишь.

— Мама тогда взяла меня с собой в больницу, чтобы посмотреть, как снимают гипс.

Джуд покивала головой. Она вернулась в своё любимое кресло и взяла из пачки ещё одну сигарету.

— Ты же только что курила, — удивился Фокс.

— Значит, пора курить следующую. Разве ты сам никогда не курил?

— Только в школе. — Он опустился на диван, напротив неё. Телевизор работал с выключенным звуком; на экране мелькали кадры какого-то документального фильма о природе.

— Кажется, с тех пор прошла целая жизнь, — проговорила Джуд.

— Так оно и есть.

Она снова кивнула, делаясь всё печальнее, и Фокс понял, что она думает о Винсе.

— Они всё ещё не говорят, когда можно будет забрать тело, — тихо сказала она.

— Знаешь, я тут вспомнил, — начал Фокс, слегка подавшись вперёд. — Ты ведь ни разу не рассказывала мне, как вы познакомились.

Она посмотрела на него:

— Я думала, тебе всё равно.

— Теперь — нет.

Джуд закурила, щурясь от дыма. Она устроилась в кресле, свесив ноги с подлокотника. Это напомнило Фоксу, что у его сестры хорошая фигура. Джинсы сидели на ней в обтяжку, подчёркивая стройные линии бёдер. На талии лишь едва намечался слой жира. Под футболкой не было бюстгальтера, и сквозь широкие рукава с обеих сторон проглядывали очертания груди. В школе она была яркой девочкой, хоть и немного занудой. Бунтарь проснулся в ней позже, с появлением первой татуировки — алой розы с острыми шипами на левом плече. Малькольм вспомнил, что на коленке у Сандры Хендри тоже была татуировка — скорпион. А руки Винса Фолкнера сплошь покрывали следы типичных забав времён его юности — из серии «иголка-и-чернила».

— Ви-инс, — задумчиво произнесла Джуд, растягивая звуки любимого имени. — Впервые я встретила его в баре в Вест-Энде — они там выпивали с друзьями. Был воскресный вечер. Я гуляла вдвоём с девушкой из моего офиса, Мелиссой. У неё был день рождения, а, сказать по правде, все наши сотрудницы за глаза называли её Лохушкой. Она пригласила ещё человек шесть с нашей работы, и я согласилась, не заметив, что все остальные нашли поводы отказаться. — Джуд вздохнула. — Так вот мы с ней и оказались вдвоём, и, надо сказать, в этом были свои плюсы.

— В смысле?

— На фоне Лохушки я выглядела просто шикарно.

— Красавица и Чудовище?

— Ну, она была не настолько ужасна, Малькольм. — Это было сказано как минимум не от чистого сердца. — Короче говоря, мы с ней зашли в этот паб на Сент-Мартинс-лейн или где-то в тех краях… Ты ведь совсем не знаешь Лондон? — Фокс мотнул головой под её вопросительным взглядом. — Тебе бы там жутко не понравилось. Он такой громадный, такой самодовольный… — Она, казалось, поплыла куда-то по волнам воспоминаний, но спохватилась и вернулась в реальность. — Винс был там с компанией друзей, человек шесть. В тот же день, только раньше, после обеда, их любимая команда выиграла какой-то футбольный матч, и они праздновали победу. Парни стали приставать к нам, совали под нос какую-то выпивку… — Она снова остановилась, поглощённая своими мыслями. — Но Винс был не такой, как остальные. Спокойный, даже немного застенчивый. Он написал свой телефонный номер у меня на руке и сказал, что теперь дело за мной.

— Значит, следующий шаг сделала ты?

— Наверное…

— Судя по всему, так и было.

Но Джуд покачала головой:

— Наутро я приняла душ, и номер стёрся. Я решила, что это обычное знакомство по пьяной лавочке и нечего забивать себе голову. Но Мелисса начала встречаться с одним парнем из той компании. Примерно через неделю он заехал за ней в офис…

— Винс был с ним?

Она улыбнулась:

— Хотел узнать, почему я не позвонила.

— И вы вчетвером поехали в город?

— Мы вчетвером поехали в город, — подтвердила она. — Мелисса рассталась с Гаретом недели через две. — На её глаза навернулись слёзы, отчего они заблестели, как стекло, но она сморгнула и сдержалась. — Я даже представить себе не могла, что это у нас надолго…

Фокс смотрел, как его сестра вытирает лицо рукавами — одним, потом другим. Спереди на её футболке была картинка с надписью. Сувенир из какого-то рок-тура. Малькольм вспомнил, что Винс Фолкнер часто водил Джуд на концерты. Ради некоторых групп они даже летали в Париж или Амстердам.

— Ты толком не знал его, — горько сказала Джуд. — Да и не хотел знать…

Всё, что Фоксу оставалось, — виновато кивнуть.

— Он был не таким уж подарком, Джуд.

— Из-за неприятностей с законом? — Она смело посмотрела ему в глаза. — Конечно, серьёзный аргумент для таких, как ты, — вы просто, кроме этого, ничего не видите. Да с тех пор сто лет прошло! А твой кошмарный Джайлз только об этом и твердит, и газеты ничем не лучше.

— Винс обманывал тебя, Джуд.

— Потому что с тех пор он изменился! — Она повысила голос. — И прекрати говорить, что он избивал меня, — не желаю этого слышать! И кто, спрашивается, накормил газетчиков этой чепухой, как не копы из твоей компании?

— Они больше не из моей компании, — сказал Фокс, задержав дыхание. — Теперь уже нет.


Большую часть вечера он занимался тем, что носил книги с полок в гостиную и раскладывал их на журнальном столике. Он решил выстроить их в алфавитном порядке и, возможно, с разделением на две категории: прочитанные и непрочитанные. Потом задумался: а не сдать ли часть книг в благотворительный магазин? А те, что останутся, можно будет дополнительно рассортировать на документальную литературу и беллетристику. На ужин он приготовил цыплёнка карри, используя ингредиенты, купленные в «Асде», на кассе у Сандры Хендри. Цыплёнок был родом из кооперативного магазина по пути домой. После ужина Фокс почувствовал дискомфорт — он явно переел.

— Сдам-ка я их все, — сказал он сам себе, глядя на штабеля книг. — Тогда и полки можно будет убрать. Сколько места освободится! Только вот для чего? Новый гигантский телевизор или домашний кинотеатр? Но тогда придётся смотреть ещё больше всякого хлама.

Когда завибрировал мобильный, Малькольм с радостью схватил его. Там оказалось сообщение от Энни Инглис. Она приглашала его к себе на обед в воскресенье. Прилагался её домашний адрес. Всё это заканчивалось самым простым в мире вопросом: «ОК?» Фокс запустил руку в волосы и почувствовал, что вспотел, пока таскал книги. Не будучи мастером составления текстов, он лишь с третьей попытки набрал ответ, который показался ему удовлетворительным, и нажал кнопку «Отослать». Сообщение получилось коротким и не отличалось оригинальностью. «ОК». Без вопросительного знака.

Суббота,

14 февраля 2009

13

На следующий день Малькольм проснулся позже обычного. В одиннадцать часов он вышел на кухню и обосновался там в компании «Скотсмэна», «Геральда» и «Ивнинг ньюс». Фокс хотел побольше узнать о Чарли Брогане. Уж чего-чего, а информации такого рода в газетах было полно. Из рабочей семьи, вырос и ходил в школу в Фалкирке, отец — плотник. Чарли начал сам зарабатывать себе на хлеб ещё до того, как с треском загремел со школьной скамьи. Так открывался его обширный послужной список. Он подвизался на многих поприщах, включая отделку полов и коммивояжёрство. Именно эти два дела, объединившись, и заложили основу его будущего процветания. Броган основал компанию по продаже напольных покрытий фабрикам и мелким организациям. К двадцати трём годам его капитал уже позволял более лихие дела. Он покупал квартиры и перепродавал их — с отделкой или просто так. Экономика в то время вся светилась и переливалась, так что вскорости он уже занимался недвижимостью и землёй по-крупному. Броган сделался вхож в богатые дома и обзавёлся множеством полезных связей. Общество банкиров и бизнесменов пришлось ему по душе. Он водил знакомство со многими известными девушками Шотландии и в итоге женился на Джоанне Бротон.

В газетах имелись и фото Джоанны. Она всегда выглядела шикарно, но в то же время в её образе ощущалась некоторая властная жёсткость. Когда она улыбалась фотографу, это была улыбка босса, адресованная подчинённому. Естественно, прилагалась панорама их знаменитого гнёздышка в Инверлейте со стенами, сплошь увешанными живописными полотнами. Боковая колонка содержала интервью с каким-то профессором психологии, рассуждающим на тему изменений в статистике самоубийств, которые могут произойти из-за всей этой финансовой кутерьмы.

Единственным крупным провалом Брогана стала попытка вступить в правление футбольного клуба «Селтик». Один его друг припомнил кое-что о том инциденте для «Геральд»: «Чарли не привык получать отказ. Дело закончилось тем, что он грозился вообще порвать с ними и заняться стадионом „Айброкс“. Таким уж он был — не терпел поражений».

Горячий парень, подумал Фокс. Такой скорее станет тяжело переживать обиду, чем искать ей логичное объяснение. Вполне мог воспринять экономический спад как личное оскорбление. Но вот эта фразочка насчёт «Айброкса»… Не утереться, но расквитаться… Непохоже, чтобы Чарли так легко сдавался, не пытаясь бороться… Психолог почему-то сосредоточился на экономике, не удосужившись рассмотреть главный вопрос: склонен ли в принципе к самоубийству такой человек, как Чарли? Судя по всему, предсмертной записки не нашли, никаких свидетельств того, что он готовил свои дела к самостоятельной жизни, перед тем как ступить в бездну, нет: вышел на своей яхте в открытое море подальше от всех неурядиц, глушил депрессию алкоголем и таблетками. Быть может, неаккуратное движение — споткнулся и уже за бортом. А может быть, наоборот: как раз здесь-то его героизм и взыграл — уйти с блеском, так и не дав никому себя обставить. Не запланированное самоубийство, а внезапный порыв.

Интервью с членами семьи не было, только то старое заявление, состряпанное Гордоном Ловаттом. Фокс рассматривал изображение Джоанны Бротон.

— А ты позаботилась о подобающем освещении в прессе, — сказал он ей. — Сама, первая, и так, как сочла нужным.

Действительно ли она такая холодная? Или это расчёт? Или стратегия умной женщины? По фотографии не определить, сколько ни пялься. Малькольм решил передохнуть и, отложив газеты, потянулся и распрямил затёкшую спину. Журнальный столик в гостиной был завален книгами, на полу их было ещё больше. В воздухе висела пыль. В ходе ревизии Малькольм заставил себя отказаться лишь от нескольких томов. Остальное, как ему казалось, он ещё захочет перечитать. Непонятно откуда раздалось пиликанье телефона. Несколько минут ушли на то, чтобы найти источник звука. Оказалось, трубка завалилась между книгами.

— Малькольм Фокс, — поприветствовал он. Звонили из Лаудер-лодж. Митч спрашивал, не собирается ли он, Малькольм, навестить его на этих выходных. Сначала Фокс хотел отложить визит на воскресенье, но вовремя вспомнил про обед у Инглис. Посмотрел на часы и велел передать отцу, что он уже в пути.

По окружной до кольца Шериффхолла, а там — на Уисп, срезав через улицу Ниддри. Двадцать минут спустя Малькольм остановился у дома престарелых. Митч уже ждал его внизу — в пальто, шляпе и шарфе.

— Хочу погулять, — сказал он сыну.

— Без проблем, — ответил Малькольм. — Сейчас, только подгоню машину поближе.

— Не надо. Ноги у меня ещё не совсем отсохли.

Они дошли до угла, где стояла «вольво» Фокса.

Сели. Малькольм пристегнул отцу ремень безопасности, и они поехали в Портобелло. Припарковались у променада.

— Надо было пригласить миссис Сандерсон.

— Одри сегодня осталась в постели: ей нездоровится. Простуда одолевает, — ответил Митч. Пока Фокс отстёгивал его, он сообщил: — Я просил их позвонить Джуд. Сказали, что она не отвечает.

— Её сейчас допекают журналисты… А может, просто была у соседки.

— Как она?

— Справляется понемногу.

— Скоро поймаешь тех, кто его убил?

— Это дело поручили не мне, пап.

— Но, я надеюсь, ты присматриваешь, чтобы всё шло как надо.

Фокс кивнул:

— Они пока не далеко продвинулись.

Светило солнце, и на побережье было полно народу. Собаки и дети бегали по пляжу. Ребятишки на роликах катались по бетонным дорожкам, в сопровождении родителей. Резкий ветер продувал устье реки Форт. Фокс подумал, не видно ли отсюда яхты Брогана. Газеты писали, что её отбуксировали в Норт-Куинсферри. Значит, возможен спор: Файф против Лотиана в битве за то, кому достанется это дело. Главный констебль, скорее всего, решит вопрос в пользу Лотиана.

— О чём думаешь? — спросил Митч.

Они стояли у парапета, всматриваясь в даль.

— Выходные — не для мыслей.

— Значит, о работе.

Отрицать это было бы лицемерием.

— Дела идут не лучшим образом, — оправдался Фокс.

— Надо тебе в отпуск.

— Я делал приличный перерыв на Рождество.

— И чем ты занимался? Я имею в виду нормальный отпуск — с солнцем, отелем и обедами у бассейна. Ты бы мог себе это позволить, если бы не мои счета.

Фокс посмотрел на отца:

— Не говори так. Лаудер-лодж — настоящий подарок судьбы. Я не жалею ни об одном пенни, потраченном на него.

— Бьюсь об заклад, сестра тебе не помогает.

— Этого и не требуется. Я отлично справляюсь сам.

— Но остаётся не очень-то много, так? Чёрт возьми, я отлично знаю, сколько стоит моя комната. Твоё жалованье тоже могу представить.

Фокс усмехнулся, но ничего не сказал.

— А если ты встретишь милую девушку и захочешь съездить с ней куда-нибудь… что ты будешь делать?

— Откуда такие мысли? — улыбнулся Фокс.

— Я не собираюсь надолго задерживаться на этом свете, Малькольм, — мы с тобой оба это знаем. И мне куда важнее знать, что у моих детей всё хорошо.

— У нас всё отлично, не сомневайся, — он взял старика под руку, — и хватит об этом.

— Имею полное право.

— Так-то оно так, но всё равно.

Фокс прочистил нос и осмотрелся.

— Пошли, найдём чего-нибудь перекусить.

Они сидели на набережной и ели рыбу с жареной картошкой.

— Не мёрзнешь? — спросил Фокс. Старик помотал головой, и Малькольм задумчиво произнёс: — Запах уксуса всегда напоминает мне о выходных и всяких праздниках.

— Например, субботний вечер, — согласился Митч. — Вот только твоя мать не любила рыбу. Предпочитала курицу или мясной пирог.

— Как называлась та кафешка возле нашего дома? — Фокс наморщил лоб, пытаясь вспомнить.

— Нашёл у кого спросить.

— Похоже, мне тоже пора присмотреть себе местечко в Лаудер-лодж.

— Не волнуйся — потом само всплывёт в мозгу.

— Номер комнаты? Или название кафешки?

На это Митч улыбнулся. Целой порции ему сегодня было многовато, и он предложил Малькольму доесть за ним. Тот отказался. Они встали и пошли дальше. Митчу прогулка давалась с трудом, хотя он и старался не показывать виду. Все вокруг смотрели на них благодушно и приветливо. Вокруг стаями носились чайки, но Фокс выкинул остатки еды в контейнер. — «Хартс» нынче дома или на каком-нибудь чемпионате?

— Даже не знаю, с кем они сейчас играют.

— В детстве ты любил футбол.

— Думаю, мне просто нравились ругательства и пьяный угар. В этом сезоне ни на одном матче не был.

Отец Малькольма подошёл к парапету.

— И всё же — как твои дела сейчас, сынок?

— Честно говоря, не очень.

— Не хочешь своему старику рассказать?

Фокс помотал головой.

Они зашли паб. Фокс взял минералки себе и полпинты светлого пива для Митча. Отец поинтересовался, сколько он уже не пьёт, и попутно выдал с потрохами миссис Сандерсон: оказывается, у той в тумбочке возле кровати всегда имелись запасы бренди. Фокс ненадолго замолчал, а потом глубоко вздохнул и спросил:

— Хочешь, расскажу, почему я бросил пить?

— Наверное, понял, что это прикончит тебя рано или поздно? — предположил отец.

Но Фокс покачал головой.

— Когда мы с Элен расстались, я очень сильно переживал. Никак не мог оставить её в покое. Просто проходу ей не давал, как маньяк какой-то. Однажды я приехал к ней вечером, уже набравшись предварительно. Слово за слово — короче говоря, я её ударил. — Фокс замолчал, но отец пока не собирался прерывать его исповедь. — Она могла бы запросто подать на меня в суд. Карьера — к чертям, и так далее, сам понимаешь. Я позвонил, чтобы извиниться. Сначала она вообще не брала трубку, а потом сказала только одно: «Бросай пить». И я понял, что она права.

— Почему ты мне это рассказываешь именно сейчас? — тихо спросил Митч.

— Из-за Винса, — ответил Малькольм. — Я его просто не выносил: не мог смотреть, как он обращается с Джуд. Но теперь, когда он мёртв…

Отец внимательно посмотрел Фоксу в глаза.

— Ты не такой, как он, — решительно произнёс Митч. — Даже не думай.

Они сели перед телевизором и досмотрели футбольный матч. Было около пяти, когда объявили результаты. На улице уже сгустились сумерки. Отец и сын вышли из паба, не говоря ни слова, и молча поехали назад. В Лаудер-лодж их встретили косые взгляды: оказалось, мистер Фокс опоздал к ужину.

— Вам ещё повезло, что вашу порцию не съели.

— С этим можно поспорить.

Митч протянул руку сыну. Они попрощались. По дороге домой Фокс подумал, не купить ли цветов для Энни. Она прислала ему свой адрес, не подозревая о том, что Малькольм его уже знает. Ещё он думал, что надо бы приготовить подарок для её сына, но какой? А цветы — не завянут ли к утру? Поеду лучше домой. Ужин из холодильника, и разбирать книги. Ты не такой, как он. Даже не думай.

В почтовом ящике его ждала записка от Джейми Брека. «Позвоните мне, когда будете дома».

Фокс достал было телефон, но передумал. Вместо этого сел в машину и поехал. Через пять минут он уже был возле дома Брека. Вокруг всех зданий в этом районе имелись парковочные места и гаражи. Фургон наблюдения здесь, наверное, выглядел как белая ворона. Фокс закрыл машину. Из дома Брека, закутавшись в шарф, вышла девушка и направилась к «мазде» Джейми. Увидев Малькольма, она улыбнулась и помахала рукой:

— Я за пиццей. Вам купить чего-нибудь?

Фокс помотал головой.

— Аннабель, если не ошибаюсь?

Девушка кивнула и села в машину.

— Там, дома, есть бутылка вина. — Она ещё раз помахала ему и уехала.

Фокс позвонил в дверь.

— Забыла что-нибудь? — услышал он голос Джейми за дверью. — Это вы, — удивился Брек. Он был в футболке и джинсах. Играла музыка — как показалось Фоксу, бразильская.

— Не хотел вам мешать…

— Аннабель поехала за пиццей, скоро вернётся. Как вы узнали, где я живу?

Хороший вопрос, Малькольм.

— Я запомнил улицу, а тут мне повезло: увидел, как выходит Аннабель, и узнал её — она была с нами в Торфичене.

— Теперь вы в курсе нашей маленькой тайны.

— Ваша девушка, — сказал Фокс.

— Да.

— А Джайлз знает?

— Думаю, догадывается. Не то чтобы мы специально скрывали это, просто стараемся особо не афишировать. А то потом по участку спокойно не пройдёшь: полицейские, они же как дети.

— В каком она звании?

— Констебль. Фамилия — Картрайт, если хотите соблюсти официоз. Входите же.

Квартира была современной, хорошо обставлена, Джейми явно в неё вложился. Музыка не утихала, на стене распластался большой ЖК-телевизор. Свет был приглушён. Когда они вошли, Брек включил его на полную яркость. На полу, возле дивана, стояла бутылка вина и рядом — два стакана. Неподалёку валялись домашние туфли и носки Брека.

— Извините, я, наверное, не вовремя…

— Расслабьтесь, Малькольм, всё в порядке. Я ещё никак не отойду от вчерашнего, а вы?

Фокс кивнул и засунул руки в карманы пальто:

— Вы хотели мне что-то сообщить?

Брек сел и потянулся за стаканом вина.

— Это по поводу вашего друга, Тони Кая.

— Что с ним?

— Сегодня утром Аннабель рассказала мне одну вещь. Я собирался позвонить, но решил — лучше с глазу на глаз. Мы были недалеко от вашего дома и заехали, но не застали вас, и поэтому я оставил записку.

— Так что там с Каем?

Брек поболтал вино в стакане.

— Помните того загадочного посетителя в понедельник вечером? Вы говорили, что к вашей сестре кто-то заходил.

— Что, Кай? — ужаснулся Фокс.

— Похоже, что один «добропорядочный горожанин» сообщил о неправильно припаркованной машине возле дома Джуд: одно переднее и одно заднее колесо на тротуаре. — Брек слегка улыбнулся. — Ох уж эти эдинбуржцы. — Он взял пульт и приглушил музыку. — Этот праведник запомнил модель и часть номера. «Ниссан икс-трейл».

— У Тони такой.

— И номер совпадает.

— Частично, — подчеркнул Фокс.

— Ну да, — согласился Брек, — только вот Джайлзу этого будет вполне достаточно.

— Всё равно, нужны более веские доказательства.

— Может, и так. — Брек пригубил вина. — Но я подумал, вам лучше знать. Он же вам не говорил, правда?

Фоксу оставалось только кивнуть:

— Он уже знает, что его накрыли?

— Завтра его вызовут на допрос в Торфичен.

— У Джайлза что, есть воскресная команда?

— Он считает, что бюджет способен это вместить. Останетесь на пиццу?

— Не могу… Спасибо, что сообщили мне. Главное, чтобы у Аннабель из-за этого не было неприятностей.

— Не беспокойтесь, она умнее и осмотрительнее нас обоих, вместе взятых.

Брек встал с дивана.

— Ещё раз простите, что без приглашения…

Джейми благодушно махнул рукой. Он открыл дверь и, стоя на пороге, смотрел, как его гость спускается с крыльца, направляясь к своей машине.

— Малькольм! — окликнул он Фокса вдогонку. Тот обернулся. — Как вы узнали, где я живу? Не припомню, чтобы я говорил вам название улицы.

Ответа он ждать не стал, а просто закрыл дверь. Музыка снова заиграла с прежней громкостью. Фокс попался.

Вот дерьмо.

Он полез в карман за телефоном.

Тони был в ресторане с женой. Судя по звукам на заднем плане, он вышел из-за стола и сейчас пробирался через толпу клиентов и официантов. Фокс уже сидел в машине, до поры не прикасаясь к ключу зажигания.

— И что, интересно, ты там забыл? Мне не додумался рассказать?

— Меня тоже кое-что интересует — откуда ты узнал, чёрт подери?

— Не важно. Это правда?

— Правда что?

— Ты был у Джуд в понедельник?

— Если и да, то что?

— Что ты там забыл, чёрт подери? — Фокс двумя пальцами массировал переносицу. — Господи, Фокси, он сломал руку твоей сестре.

— Это мои проблемы, а не твои.

— Ты же был не в духе в тот вечер и сам сказал мне, что не собираешься ничего предпринимать. Вот я и решил заехать.

— Зачем? Подержать его за грудки?

— Почему бы и нет. Чтоб неповадно было.

— А они оба, и Джуд, и Винс, решили бы, что это я тебя подослал.

— Да какая разница! Его же всё равно дома не оказалось.

Фокс вздохнул.

— Но почему ты мне ничего не сказал?

— Твоя сестра еле на ногах стояла. Я думал, она утром ничего не вспомнит.

— Теперь готовься — Джайлз тебе яйца открутит.

— Хоть что-то новенькое. Всё же лучше, чем жена.

— Тут не до шуток. Джайлз будет спрашивать обо всём, что ты делал в воскресенье. Запнёшься на секунду, и пиши пропало — угодишь в подозреваемые. Макьюэн и так уже потерял одного человека.

— Да, да, да.

— Джайлз спит и видит, как бы нашу контору в клочья разнести.

— Понял, понял уже.

Фокс замолчал на секунду.

— В каком вы ресторане?

— «Ченто Тре» на Джордж-стрит.

— Хороший повод?

— Празднуем, что не поубивали друг друга на этой неделе. Мы так пару раз в месяц выбираемся. Не знаешь, как «Хартс» сыграли?

— Поосторожнее завтра.

— В Торфичене, что ли? Да воскресенье вне дома — это всё равно что отпуск и выигрыш в лотерею одновременно!

Фоновый шум изменился: хохот подвыпивших дам и сигналы машин. Видимо, Кай вышел на улицу.

— И чего это они так веселятся? — посетовал Кай. — Неужто никто не понимает, что мы находимся в эпицентре взрыва кредитной системы?

— Смотри, поосторожнее там завтра, — повторил Фокс, провожая взглядом Аннабель: она вернулась с пиццей на красной «мазде» Брека. — И позвони, как всё закончится.

Воскресенье,

15 февраля 2009

14

Энни Инглис жила на верхнем этаже викторианского дома в Мерчистоне. Её имя значилось на домофоне. Фокс нажал кнопку и позвонил. В ответ из динамика раздался не женский голос:

— Кто там?

— Это Дункан? Добрый день, меня зовут Малькольм Фокс.

— Заходите.

Фокс толкнул дверь и оказался на лестнице, выложенной керамической плиткой. Рядом, у самого входа, стояли два велосипеда. Он начал осторожно подниматься, глядя вверх, откуда сквозь стеклянный купол струились лучи полуденного солнца. Сегодняшнее утро состояло из кофе, поездки в магазин и чтения свежих газет. В руке он нёс подарочный пакет, в котором лежали: бутылка лёгкого вина и букет нарциссов для хозяйки и подарочная карта iTunes для её сына. Дункан ждал его наверху, выйдя на лестничную клетку. Малькольм попытался взбираться по ступенькам как можно легче и непринуждённее.

— Неплохая у вас тут зарядка, — сказал он.

Дункан только хмыкнул в ответ. Прямые каштановые волосы падали ему на глаза, а сам он оказался высоким, худым и нескладным. Его джинсы и футболка были явно рассчитаны на кого-то вдвое толще. Парень направился в квартиру и сделал Фоксу знак следовать за ним. Они вошли в длинный узкий коридор с полудюжиной дверей. Старинный паркет был отшлифован и блестел свежим лаком. На единственном столике рядом с телефоном Фокс увидел велосипедный шлем. Чуть выше были прибиты крючки, с которых свисали ключи.

— Мамина комната, — показал в никуда Дункан, прежде чем исчезнуть за дверью с наклейкой с призывом легализовать марихуану. На мгновение Фокс услышал жужжание вентилятора работающего компьютера. В дальнем конце коридора был вход в комнату, похожую на художественную мастерскую, — просторную, с большим полукруглым окном, из которого открывался великолепный вид: дымящие трубы северной части города, весь центр и так далее. Фокс двинулся по коридору полюбоваться, но по дороге его внимание привлекли звуки, доносящиеся справа. Дверь была чуть приоткрыта. Заглянув в щёлочку, он увидел Энни Инглис. Она что-то мешала в кастрюле. Её лицо раскраснелось и выражало крайнюю степень озабоченности. Решив её не беспокоить, он двинулся дальше, в большую комнату. Стол у окна был накрыт на три персоны. Фокс поставил пакет на край и огляделся по сторонам. Диван, стулья, телевизор, стереосистема, полки с книгами и аудио- и видеодисками. Фотографии в рамках: Энни, Дункан и ещё какая-то пожилая пара — видимо, её родители. Никаких признаков того, что отец ребёнка играет какую-либо роль в жизни семьи.

— Ты уже здесь. — Она стояла в дверях с тремя винными бокалами на подносе.

— Дункан меня впустил.

— Прости, я ничего не слышала. — Энни поставила стаканы на стол и заметила его пакет.

— Это тебе, — сказал он. — И ещё кое-что для Дункана.

Она заглянула внутрь и улыбнулась:

— Как мило, спасибо.

— Если ты ещё занята, не переживай — я подожду. Или давай помогу, если не возражаешь…

Но хозяйка покачала головой.

— Уже всё готово, — сказала она, забирая пакет. — Мне нужно ещё максимум две минуты.

— Да, конечно.

— Принести что-нибудь выпить?

— Я не большой любитель спиртного.

— А клюквенный сок? Знаешь, это единственный источник витаминов, который признаёт Дункан.

— Клюквенный сок — то, что нужно.

— Две минуты, — повторила Энни, выходя из комнаты.

В ожидании Фокс рассматривал комнату. Из воскресных газет Энни предпочитала «Обсервер». Любила новеллы Иэна Макьюэна и фильмы с субтитрами. Её музыкальные пристрастия распространялись от Алана Стивелла до Эрика Бибба.118 Всё это мало о чём говорило Фоксу, так что он вернулся к окну, завидуя возможности хозяев квартиры обозревать отсюда весь город и северную часть залива.

— Мама велела сказать спасибо. — Это был Дункан. Стоя на пороге, он помахал карточкой размером с кредитку.

— Я не знал, пользуешься ли ты такими, — сказал Фокс.

Дункан кивнул — видимо, пользуется. Снова помахал карточкой и ретировался. Пятнадцать лет, подумал Фокс. Он попытался вспомнить себя в этом возрасте. Ссоры с Джуд — причём постоянные. Он дразнил её, доводил до слёз, а она кидалась в него всем подряд… Пятнадцать… Примерно в этом возрасте он начал выпивать. Бутылочки сидра в парке с друзьями. Вино с жестяными завинчивающимися крышками и четвертушки виски.

— Вот, держи. — Это была Энни Инглис. Она вернулась с высоким бокалом, полным сока, и окинула взглядом комнату. — Я сказала Дункану…

— Он всё исполнил. Славный парнишка.

Хозяйка вручила ему сок.

— Садись здесь, а я сейчас принесу себе выпить…

Она снова исчезла и появилась со стаканом белого вина. Перелив его в один из бокалов на столе, Энни унесла пустой стакан, вернулась и наконец-то села на диван напротив Фокса.

— Будь здоров, — сказала она, чокаясь с ним.

— И ты тоже. Спасибо за приглашение.

— Мы редко по-настоящему обедаем по воскресеньям… — Вдруг её глаза испуганно расширились. — Только не говори, что ты вегетарианец!

— Боже упаси.

— У меня свинина под яблочным соусом. И гамбургер для Дункана.

— Он не любит свинину?

— Он просто ничего не понимает. — Энни сделала большой глоток вина и выдохнула с облегчением: — Ну вот, так гораздо лучше. — И улыбнулась ему: — Только не подумай, что я любительница выпить.

— Твой секрет я унесу с собой в могилу.

— Ты слышал про Гилкриста? — спросила она. Фокс кивнул.

— Я как раз собирался задать тот же вопрос.

— Не понимаю, чем отдел контроля лучше ГЛОДа.

— Ну, это же временно.

— Он быстро согласился.

— Считаешь, сначала они должны были предложить тебе?

— Я бы отказалась, — быстро ответила она. — И не только потому, что речь идёт о твоём месте… — Она осторожно взглянула на него. — Ничего, что мы говорим об этом?

— Всё отлично, не беспокойся. Но как же теперь быть с надписью на двери ГЛОДа — о том, что во время просмотра видеозаписей в комнате должно находиться как минимум два человека?..

— Работать в одиночку будет непросто, — согласилась она.

— Я вообще не понимаю, как можно выдержать такую работу, — заметил он, слегка качнув головой.

— Главное — не концентрироваться на самом изображении, — пояснила она, — а обращать внимание на детали и обстановку — то, что поможет выяснить, где и когда совершилось преступление.

— Но тебе должно быть вдвойне тяжело — у тебя ведь свой ребёнок.

— Мы ограничиваем время, проводимое за компьютером: не больше двух часов в день плюс обязательные консультации психолога три раза в год. К тому же, возвращаясь домой, я оставляю все профессиональные дела и мысли за дверью.

— Звучит не очень убедительно.

— Это всего лишь работа, — сказала она, делая ещё глоток вина. И потом: — Но как же ты, Малькольм? Что теперь будет с тобой?

Он пожал плечами и поднёс свой напиток к губам.

— А следствие по делу Брека? — спросил он.

— Что я могу сделать?

— Например, поделиться этим со мной.

Она покачала головой.

— Но почему?

В ответ последовал взгляд — столь выразительный, что Фокс смиренно поднял руки вверх.

— Пойду посмотрю, не готово ли мясо, — сказала Энни, вставая с дивана. На ней были чёрные обтягивающие бриджи и шерстяной кремовый свитер. Фокс невольно залюбовался, когда она выходила из комнаты.

Обед был великолепен. Дункан почти всё время молчал, прячась за стеной волос. Свинина оказалась необычайно нежной, а гарниром к ней служила целая гора овощей. Дункан съел две варёных картофелины и одну жареную — в придачу к своему гамбургеру. На десерт были трюфели, и мальчик попросил разрешения взять их в свою комнату. Мать позволила, сопроводив согласие драматическим вздохом. Когда с десертом было покончено, Фокс помог убрать со стола. На кухне царил полный беспорядок, но Энни настояла, что помоет посуду сама.

— Дункан мне поможет, честное слово. Не беспокойся.

Они вернулись и сели на диван, с кофе и маленькими домашними пастилками. Энни налила в вазу воды и поставила в неё нарциссы.

— Ты был женат? — спросила она.

— Да.

— А дети?

— Мы не успели — были вместе совсем недолго.

— Что же произошло?

— Наш брак оказался ошибкой.

— Почему?

— Не стану утомлять тебя подробностями. — Он закинул ногу на ногу. — Как Дункан относится к твоей работе?

— Он знает, что вопросы задавать нельзя.

— Но он же понимает, чем ты занимаешься. И потом, что-то надо говорить друзьям…

— Мы никогда не обсуждаем эту тему. — Она подобрала ноги под себя, предварительно скинув туфли. Фокс услышал, что где-то рядом наигрывают гаммы на каком-то духовом инструменте.

— Это Дункан?

Она отрицательно махнула рукой:

— Соседский паренёк, снизу. Туба — так говорит его мать. А за этой стеной у нас живёт барабанщик. — Она кивнула в сторону книжных полок.

— А что Дункан? Он занимается музыкой?

— На прошлый день рождения я купила ему электрогитару, но он отказывается брать уроки.

— Я был таким же. Когда родители подарили мне клюшки для гольфа, заявил, что сам всему научусь.

— Мальчишки в этом возрасте такие упрямые. Твои родители живы?

— Только отец.

— А как твоя сестра? Готовится к похоронам, да?

— Пока неясно, когда они отдадут тело.

— А следствие движется не очень-то быстро… Есть какие-нибудь новости?

Фокс покачал головой.

— Вот ты и решил сам взяться за дело…

— Что чудесным образом принесло мне внеочередной оплачиваемый отпуск.

— Как планируешь провести его? Куда-нибудь поедешь?

— Мне нельзя далеко уезжать от дома. — Он помедлил. — Как думаешь, я смогу задать Гилкристу несколько вопросов?

Энни посмотрела на него:

— Не думаю, Малькольм. Ты же понимаешь, что значит «временно отстранён»?

— Разумеется.

На её лице заиграла улыбка.

— Никогда бы не подумала, что у тебя бунтарские наклонности.

— Это всё из-за подтяжек.

Она рассмеялась:

— Скорее всего.

Дункан просунул голову в дверь.

— Я пошёл, — сказал он.

— Куда? — спросила его мать, разом напрягаясь.

— Принсес-стрит.

— Ты один или с кем-то?

Мальчик пожал плечами.

— Ладно. Попрощайся с Малькольмом.

— До свидания, — сказал Дункан. — Ещё раз спасибо…

— Может, ещё как-нибудь увидимся, — ответил Фокс.

Они сидели в тишине, пока не хлопнула входная дверь.

— Я думал, он поможет убрать на кухне, — сказал Фокс.

— Поможет, когда вернётся.

— Тяжело ему, наверное. — Фокс остановился, потом продолжил: — В смысле, без отца. Твои родители помогают?

— Мы иногда встречаемся по выходным.

— Они всё ещё живут в Файфе?

Она кинула на него быстрый взгляд:

— Я никогда не говорила тебе, что я из Файфа.

— Не может быть.

Но она продолжала качать головой, не сводя с него глаз.

— Ты это в базе вычитал, так?

— Ты мне очень нравишься, Энни…

— И поэтому ты решил покопаться в моей биографии. Нашли что-нибудь интересное, инспектор?

— Меня удивило, что там нет ни слова о Дункане.

В её голосе послышалась сталь:

— Я не хочу, чтобы ярлык матери-одиночки мешал моей работе в полиции.

— Понимаю.

— Просто не верится, что ты меня проверял!

— Такая у меня работа… — Он осёкся. — Была.

— Так нельзя, Малькольм.

Он лихорадочно пытался изобрести какое-нибудь оправдание, но Энни Инглис уже встала с дивана.

— Думаю, тебе пора.

— Энни, пойми, я просто хотел получше узнать тебя…

— Ещё раз спасибо за вино, цветы и… — Она оглядела комнату, стараясь не смотреть на него, и повернулась к двери. — Извини, но мне нужно прибраться на кухне.

Он проводил Энни взглядом, стоя посреди комнаты с чашкой кофе в руках. Поставив её на стол, он поднял и надел пиджак. Дверь в кухню была закрыта. Из-за неё доносился грохот посуды. Его пальцы слегка коснулись дверной ручки. Так он простоял ещё минуту, мысленно умоляя её выйти. Но она только включила радио на всю катушку: Classic FM — он сам иногда не прочь послушать эту волну.

Так нельзя…

Можно было открыть дверь и ещё раз попросить прощения. Но вместо этого он двинулся дальше по коридору, спустился по ступенькам и вышел вон. Оказавшись на тротуаре, Малькольм поднял голову и посмотрел вверх: в окнах верхнего этажа было пусто. Рядом с тем местом, где припарковался Фокс, какой-то мужчина мыл свою машину.

— Хороший денёк — в кои-то веки, — сказал он.

Фокс ничего не ответил, сел и уехал. На полпути домой у него зазвонил телефон. Он схватил трубку, надеясь услышать голос Энни, но это оказался Тони Кай.

— Чего тебе? — рявкнул Фокс.

— Ты сам сказал позвонить, — возмутился Кай. — Здоровье моё в порядке, спасибо, что спросил.

Фокс вспомнил: Торфичен.

— Прости, Тони, я немного не в себе.

— Злобный Билли очень хочет повесить на меня Фолкнера. Но он знает, что у него ничего не выйдет, и это его жутко злит.

— Хорошо, — сказал Фокс.

— Тогда он пускает в ход другой сценарий — ты шлёпнул Фолкнера, а я был твоим почтовым голубем. Он говорит — может быть, это была не моя идея, и даже не твоя, возможно, Джуд тебя попросила. — Кай помолчал. — Но она же не просила, ведь так?

— А я только что обедал с Энни Инглис у неё дома.

— Молодчина.

— Дело плохо кончилось. Она догадалась, что я просматривал её файл в базе.

— Господи, когда ты успел?

— Когда ходил в отдел кадров по делу Брека…

— И решил заодно взглянуть на Энни? Ну и что здесь такого страшного?

— Она жутко обиделась.

— Смахивает на… неадекватную реакцию.

Фокс думал так же, но это было ещё не всё. У него созрел план.

— Слушай, а ты не мог бы с ней поговорить?

— Я? С ней? О чём?

— Обо мне. Ну, объяснить ей, что я вовсе не маньяк…

— А откуда мне знать, кто ты есть на самом деле?

— Зато, представь, у тебя завтра появится предлог, чтобы оставить Нейсмита с новичком наедине…

Кай задумчиво присвистнул.

— Ох, совсем забыл, у нас же начинаются жаркие денёчки с Гилкристом…

— Пока кибер-близнецы лепечут о том о сём, ты можешь спрятаться от них в Глотке.

— Чтобы петь тебе дифирамбы? Я-то думал, Энни Инглис — самая мелкая из твоих проблем.

— Тони, у меня и так достаточно врагов. Ещё одного я не потяну.

— Ясно, яснее некуда. Считай, что дело сделано. Но учти, если она начнёт вестись на мои чары взамен твоих…

— То я непременно сообщу об этом твоей жене.

— Ах ты, презренный ублюдок! — Кай расхохотался. — С тебя станется.

— С Торфиченом ты разделался?

— Вряд ли. Джайлз наверняка захочет поболтать со мной ещё разок. Да и Грампиан, пожалуй, тоже.

— Отдел контроля?

— Джайлз не стал скрывать от них мой визит к твоей сестре. А они наверняка не смогут заниматься твоим мисдиминором119 без того, чтобы меня в это не втянуть.

— С каждым днём всё радостнее жить.

— Учись искать плюсы — вчера, например, с нас не взяли за вторую бутылку вина в ресторане.

Фокс слегка улыбнулся и ещё раз напомнил Каю, чтобы тот поговорил с Энни Инглис.

— Будь спокоен, — заверил его Тони. — Как планируешь провести остаток дня? Поедем в «Минтерс»?

— У меня дела.

— Какие?

— Надо привести в порядок библиотеку.

Остаток дороги Фокс проехал молча.

Дома он не мог ни на чём сосредоточиться. Груды книг так и лежали нетронутыми. Несколько свежих газет, которые он не удосужился даже просмотреть. Телевизор немного отвлёк его от унылого зрелища в окне — дом напротив, точная копия его собственного. Около восьми вечера кто-то позвонил в дверь. Он перебрал в уме потенциальных посетителей — Джейми, Тони Кай, Энни Инглис…

Но это оказалась его сестра. Она приехала на такси — машина как раз отъезжала от дома. Рука Джуд была всё ещё в гипсе, а пальто просто накинуто на плечи.

— Привет, сестрёнка. Рад тебя видеть, — сказал Фокс, впуская её в дом и чмокая в щёку.

— Ты что, переезжаешь? — спросила она при виде его гостиной.

Фокс помотал головой.

— Просто ты давно тут не была, — пояснил он.

— Ты никогда нас не приглашал. — Она повела плечами, скидывая пальто ему на руки.

Фокс проследовал в кухню и начал набирать воду в чайник.

— Мне звонил старший инспектор Джайлз, — из коридора сообщила Джуд. — Он сказал, что человек, который приходил ко мне в понедельник, — твой друг.

— Да, мы с ним работаем вместе.

— Джайлз думает, что это ты его подослал.

— Он ошибается.

— Подослал сделать грязное дело, — продолжала она. — Его зовут Кай… Ты, кажется, когда-то упоминал о нём. Но если не от тебя… то как он мог узнать мой адрес, Малькольм?

Фокс обернулся и посмотрел ей в глаза.

— Джуд… Джайлз сейчас пытается мне напакостить. Изо всех сил. Любыми способами.

— Это ты рассказал Каю, где я живу?

— Наверное, да. Но я понятия не имел, что он собирается навестить тебя.

— Он искал Винса. Значит, остаётся одно — ты рассказал ему, что случилось. Ты рассказал ему про мою руку, да?

— Допустим. И что с того?

В её глазах заблестели слёзы. Она несколько раз моргнула.

— Джайлз сказал — возможно, что ты убил Винса.

— Это не так.

— Тогда зачем ты подослал своего друга?

— Я никого не подсылал, Джуд. Он искал Винса — помнишь, ты мне сама это сказала. Но Винс к тому моменту был уже мёртв! Выходит, Тони Кай не имеет к этому отношения.

Боль пульсировала у него в висках. Фокс выдвинул ящик и нашёл там пачку парацетамола. Выдавил из блистера две таблетки и запил водой из-под крана. Джуд подождала, пока он закончит, и снова заговорила:

— Джайлз считает, что, возможно, Винс был убит в понедельник вечером. Он сказал — всегда есть вероятность ошибки во времени.

— Он лжёт. По данным экспертизы, Винс умер в субботу. Максимум — в воскресенье.

По её левой щеке скользнула одинокая слеза.

— Я просто хочу, чтобы всё это поскорее закончилось, — произнесла она срывающимся голосом. Фокс шагнул вперёд и нежно обнял её за плечи.

— Я знаю, — сказал он, когда она спрятала лицо у него на груди.

Следующие полтора часа они спокойно сидели в гостиной и разговаривали. Джуд выпила чай, который он заварил, но от еды отказалась. Она уверяла его, что пообедала, и обещала непременно позавтракать с утра. Малькольм принёс с кухни пачку «Уитабикса»120 и велел сестре забрать её домой. Когда он предложил молоко, она только рассмеялась и попросила его не слишком усердствовать. Тем не менее Фокс почувствовал, что ей приятна его забота.

Вызвав такси, он сунул ей в руку десятифунтовую бумажку. Затем последовал поцелуй в щёку и трогательное прощание. Он вышел, чтобы открыть перед ней дверцу машины, а когда такси тронулось, помахал вслед. Джуд спросила, навещал ли он отца. Пришлось соврать. Малькольм не хотел, чтобы сестра чувствовала себя обойдённой. В следующий раз, когда он поедет к Митчу, нужно будет взять её с собой. Ведь она тоже член семьи.

Малькольм Фокс заварил себе ещё одну кружку чаю и отошёл ко сну. Ещё не было и десяти, но лучшего занятия он придумать себе не смог.

Понедельник,

16 февраля 2009

15

Фокс, по обыкновению, вскочил в семь утра. И только уже в душе понял, что спешить-то, собственно, некуда. Не было необходимости облачаться в свежую рубашку, выглаженный галстук, костюм и его знаменитые подтяжки. Тем не менее он оделся как обычно. Его завтрак прервал телефонный звонок. Некто Стоддарт, леди из ОПК Грампиана, приглашала его в их штаб-квартиру на Фэттс-авеню.

— Приезжайте в три часа. Подойдёт?

— Три часа — отлично, — согласился Фокс.

Денёк стоял холодный и пасмурный. На лужайке перед домом Фокс обнаружил зачатки подснежников. Он подумал, что где-нибудь в Медоуз и прочих городских парках уже, наверное, вылезли из-под снега первые крокусы. Малькольм решил проложить себе маршрут так, чтобы по пути в Лит проехать через Медоуз. Крюк, конечно, зато можно будет заглянуть ещё и в Холируд-парк. Времени было полно.

Несколько лет назад Фокс расследовал дело одного офицера из полицейского участка в Лите. Тот за дополнительную плату закрывал глаза на некоторые вещи. Его сдал сослуживец — при условии, что его имя не будет фигурировать в деле. Этот тип назначил ему тогда встречу в одной забегаловке, в доках. Сущая дыра. Туда-то Фокс сейчас и направлялся.

Кафе называлось «Марина». Снаружи — ободранная краска, внутри — лоснящиеся от копоти стены, с полдюжины замызганных столиков и длинный прилавок вдоль окна — там при желании можно было поесть стоя. Владелица — внушительных форм розовощёкая женщина — занималась стряпнёй, а девушка восточноевропейской внешности обслуживала столики и кассу. Фокс уже с четверть часа вертел в руках кружку крепчайшего чая, когда в дверях появился Макс Диабон. При виде Фокса он сразу обмяк. С момента их последней встречи Макс набрал ещё килограмма три и обзавёлся вторым подбородком. Нечистая кожа, сальные на вид тёмные волосы, зачёсанные вперёд. Он всё больше и больше походил на «шотландского племянника» Оливера Харди.121

— Привет, Макс.

Хрипло дыша, Диабон плюхнулся на стул напротив Фокса.

— Это какое-то дьявольское совпадение?

Фокс покачал головой. Подошла официантка, и он заказал себе бутерброд с ветчиной.

— Тебе как обычно, Макс? — спросила она, и тот кивнул, не сводя глаз с Фокса. Официантка покинула их, и Фокс начал вполголоса:

— Слышал, ты теперь сержант. Поздравляю.

В ответ Диабон слегка скривил рот. Фокс подумал, что он всё тот же — во главе неприступного бастиона принципов и идеалов, но при этом до смерти боится неодобрения сослуживцев.

Тони Кай называл его Серпико.122

— Что тебе нужно? — Он осмотрел зал на предмет недоброжелателей с большими ушами.

— Это ты работаешь над делом об утопленнике Чарли Брогане? — Фокс почувствовал, что на спине выступила испарина, а сердцебиение заметно участилось. Похоже, в местном напитке танина было столько, что хватило бы и быку. Он решил повременить с чаепитием и отставил кружку.

— Пока что он ещё не утопленник, — поправил его Диабон. — А что тебе за дело?

— Просто интересуюсь. К тому же не забывай: ты — мой должник.

— Должник?

— Твоё имя ведь так нигде и не всплыло.

— Это что, шантаж?

Фокс помотал головой. Принесли кофе. Диабон, вывалив туда две ложки сахара с горкой, принялся с энтузиазмом размешивать.

— Как я уже говорил, мне просто интересно. Думал, кто-нибудь просветит меня.

— И этот кто-нибудь — я, так? — Диабон уставился на Малькольма. — С чего вдруг такое любопытство?

— Броган может быть замешан ещё в одном расследовании.

— Которым занимается твой отдел? — Диабон неожиданно подобрел: похоже, Малькольм сделал верный ход. Его собеседник явно заинтересовался.

— Возможно. Дело пока что не подлежит разглашению, но если всё выгорит, я готов поделиться почестями. — Фокс выдержал паузу. — Ты же в курсе, что мой босс в прошлый раз замолвил за тебя словечко?

— Я догадывался.

— Кто знает, ведь это может и повториться, Макс… — Фокс дал голосу плавно сойти на нет.

Диабон пару раз отхлебнул свой кофе и стал обдумывать предложение. Малькольм сидел, сложив руки на коленях: у него имелись подозрения насчёт чистоты местных столов. Официантка вернулась с бутербродом Фокса и всякой всячиной для Диабона. Макс, похоже, остался доволен разнообразием и размером порции — он повернулся к девушке и одобрительно кивнул, присовокупив широкую улыбку. Она улыбнулась в ответ. Фокс решил проверить содержимое своего бутерброда: бекон выглядел не слишком свежим. Он вернул всё на свои места и оставил бутерброд на тарелке. Диабон тем временем брызгал соусом на груду бекона, жареных яиц, сосисок, грибов и фасоли.

— Выглядит съедобно, — прокомментировал Фокс.

Диабон только кивнул в ответ, пережёвывая первую партию. Глаз с Фокса он так и не сводил.

— Тело пока не нашли, — начал он.

— Это странно?

— Те, кто в курсе дел, говорят, что в этом нет ничего сверхъестественного. Подводные течения часто меняют направление в канале, так что его могло даже смыть в Северное море. Или он мог попасть под лопасти какого-нибудь большого корабля и превратиться в фарш. Береговая служба начала поиски с первыми лучами солнца; патрулируются и северное, и южное побережья.

— Я слышал, что ребята из Файфа претендовали на это дело.

Диабон потряс головой. В уголках его рта уже виднелись следы яичного желтка.

— У них ничего не выйдет. Хотя мы обращались к ним за помощью, но это абсолютно точно территория нашего подразделения. Всё по-честному.

— А где яхта сейчас?

— В заливе Далджети-Бей.

— Последний раз, когда я слышал о ней, она была в Файфе.

— Сегодня её должны отбуксировать в Лит.

— Ты уже был на борту?

— Я — нет, только криминалисты.

— Следы алкоголя и таблеток, так?

— Ты неплохо информирован. Предсмертной записки, правда, нет, но мне сказали, что и в этом тоже нет ничего странного. Несколько дней назад он связывался со своим адвокатом: проверял детали завещания.

Теперь уже Фокс заинтересовался.

— Когда точно, можешь сказать?

— Вечером, во вторник.

— Он хотел что-то изменить?

Диабон помотал головой.

— И конечно же всё переходит к вдове?

— Зависит от того, найдём ли мы тело. Если не найдём, ей придётся подождать — таков закон. — Диабон какое-то время исследовал свои ботинки. Это вдохновило его на то, чтобы поделиться с Фоксом ещё одним фактом. — Нашли его ботинки. Специальная обувь яхтсменов, с мягкой резиновой подошвой. Точно его. Барахтались в воде у острова Инчколм. — Он прервался. — Предположим, это поможет твоему делу, но каким образом я получу свою долю падали, если мы сохраним нашу беседу в тайне?

— Есть много способов, — успокоил его Малькольм, — доверься мне.

Они собрались уходить, и официантка спросила, что не так с бутербродом Малькольма.

— Нет аппетита, — дипломатично вывернулся Фокс. И потом Диабону: — Я заплачу.

— Твои деньги здесь не нужны.

— Как так?

Диабон пожал плечами.

— Видишь ли, это заведение ограбили несколько месяцев назад, и я проследил, чтобы делу поскорее дали ход…

— Думаешь, о таких вещах можно говорить человеку из моего отдела?

Макс Диабон подмигнул в ответ и с видимым усилием встал из-за стола. Он настоял на том, чтобы выйти первым. Малькольм смотрел Максу вслед, представляя, как тот рано или поздно превратится в диабетика с хронической гипертонией. Около года назад врач пророчил подобное ему самому. С тех пор он сбросил стоун123 и теперь рассчитывал на более оптимистичный прогноз. Снаружи усыпанные чайками крыши орали на все лады. Местное полицейское управление находилось на Куин-Шарлот-стрит и щеголяло таким же тускло-серым викторианским фасадом, как и Торфичен. Но внутри последний явно проигрывал Литу. Здесь стены являли собой хоть и тень, но всё же величия и роскоши: мраморные полы, резные деревянные перила, внушительные колонны. Диабон, наверное, был уже там. На прощание он пообещал держать Фокса в курсе и получил визитку с номером мобильного.

— Так ты меня скорее найдёшь, — пояснил Малькольм. Он же не хотел, чтобы Диабон позвонил на Фэттс-авеню и узнал, что Фокс вне игры. Это ни к чему. Конечно, слухи вскоре расползутся, уж Билли Джайлз точно об этом позаботится, но пока — Диабон мог принести пользу делу. Он уже подкинул Малькольму кое-что.

Вторник утро — нашли тело Винса Фолкнера.

Вторник вечер — Чарли Броган встречается с адвокатом по вопросам завещания.

Четверг — его яхту нашли в море, но самого его там уже нет. Предположительно мёртв.

Сам того не замечая, Фокс прошёл уже четверть мили по направлению к полицейскому управлению Лита и повернул, дойдя до угла Конститьюшен-стрит. Он поравнялся со входом для гражданских в тот момент, когда оттуда выходила женщина, надвигая на глаза огромные солнечные очки. Она была не то чтобы в чёрном, но в коричневом тёмных оттенков. Достав сигарету из леопардовой сумочки, она безуспешно пыталась прикурить.

— Позвольте вам помочь. — Фокс расстегнул пиджак, оградив сигарету от ветра, так что ей удалось совладать с огнём. Получив кивок благодарности, он вернулся к машине. Сделал разворот и поехал в направлении полицейского участка. Леди была всё ещё там — уехать никак не удавалось. Малькольм остановился и опустил стекло с пассажирской стороны.

— Мисс Бротон, не так ли?

Спустя мгновение женщина узнала своего никотинового спасителя и склонилась к окну.

— Насколько я понимаю, вы только что беседовали с моими коллегами? — спросил он.

— Да. — Её голос оказался совсем не таким жёстким, как предполагал Малькольм.

— Ловите такси? — Она всё ещё продолжала разглядывать улицу на предмет доступных средств передвижения. — Мне в ту же сторону. Могу вас подбросить, если желаете.

— Откуда вы знаете, в какую мне сторону?

Фокс пожал плечами.

— Казино или Инверлейт — и то и другое мне по пути.

— Вы не против курения в машине?

— Ну что вы, — Фокс улыбнулся, — запрыгивайте.

Пару светофоров они проехали в тишине. На третьем Джоанна заметила, что Фокс наполовину приоткрыл своё окно.

— Лучше всё же не курить, да? — Она выбросила остатки сигареты на улицу.

— Куда вас отвезти?

— Я еду домой.

— Инверлейт-парк?

— Да. Дом Си-Би.

— Это инициалы вашего мужа?

Она кивнула в ответ.

— Я тут кое о чём подумала. Вы сказали, что вы полицейский. Наверное, мне нужно было попросить вас предъявить удостоверение.

— Я инспектор. Чего от вас хотели мои коллеги?

— Опять вопросы — всё новые и новые… Почему нельзя сделать всё это по телефону…

— То, как мы себя ведём, — выражение лица, в частности, — о многом говорит. И часто это противоречит нашим словам. Полагаю, с вами беседовал не сержант Диабон?

— Нет.

— Ну да, у меня была с ним встреча почти в то же самое время.

Она кивнула, как если бы он показал ей удостоверение.

У неё в сумке затрещал телефон. Это было сообщение, она проворно набрала ответ.

— Набирать с длинными ногтями куда удобнее, да? Я своими толстыми пальцами всегда попадаю сразу на пару кнопок.

Она ничего не ответила, пока не дописала сообщение. Но только собралась заговорить, как пришло второе — и она снова занялась печатанием. Когда приходило сообщение, раздавался дребезжащий звук, как у звонка в приёмной старого отеля.

— Друзья не дают покоя?

— И кредиторы, — пробормотала она. — Их у Чарли в последнее время было больше, чем друзей.

— Вы знаете, что его ботинки всплыли?

Она сурово посмотрела на него.

— Прошу прощения, наверное, я выразился не лучшим образом…

— Мне сообщили в участке. — Она продолжала строчить сообщения. Тут же у неё зазвонил другой телефон. Пришлось перерыть всю сумку, прежде чем она нашла его. Фокс узнал мелодию из старого вестерна.

— Извините, — сказала Джоанна, а потом в трубку: — Я не могу сейчас говорить, Саймон. Просто скажи мне, что всё в порядке. — Некоторое время она слушала его тираду. — Я буду часов в шесть-семь. Если не разберёшься к этому времени, пиши заявление об увольнении.

Разговор был окончен, и она сунула телефон обратно в сумку.

— Проблемы с персоналом?

— Сама виновата, что не могу найти нормального управляющего.

— Не любите передоверять свои обязанности?

Она посмотрела прямо на него.

— Мы с вами встречались раньше?

— Нет.

— Кажется, я вас где-то уже видела. — Тёмные очки соскользнули на самый кончик её носа, и она принялась изучать Фокса. Вблизи обнаружились некоторые детали: стало заметно, что макияж с утра она нанесла не очень аккуратно. Её волосы были явно окрашены, а загар, похоже, из солярия.

— Я искренне сожалею о том, что случилось с вашим мужем. И это не пустая вежливость, мисс Бротон. Один мой знакомый работал на него… И всегда говорил о нём только хорошее.

— Как его зовут?

— Винс Фолкнер. Я сказал, что он работал на вашего мужа… он работал на стройплощадке в Саламандер-пойнт.

Джоанна Бротон ненадолго замолчала.

— Многим нравился Чарли, — сказала она наконец. — Трудно было его не любить.

— Но настоящий друг познаётся в беде.

— Так говорят… — Она снова повернулась к нему. — Извините, как вас зовут?

Секунду Фокс думал, не солгать ли.

— Инспектор Малькольм Фокс.

— Инспектор Фокс, вы хотите из меня что-то выудить?

Фокс изобразил обиду.

— Я понятия не имела, что задумал Чарли. И уж точно я не подстрекала и не толкала его к этому. Не знаю, как это выглядит со стороны, но на самом деле я в отчаянии. Я всё это уже много раз повторяла таким, как вы.

Она отвернулась к окну.

— Высадите меня здесь.

— Но мы уже почти на месте.

— Я вполне могу дойти сама.

— Вы возненавидите свои каблуки. Послушайте. Я полагаю, вы правы в смысле «таким, как вы». Иногда забываешь выключить полицейского. Я не буду больше вас пытать, обещаю. По крайней мере, позвольте мне довезти вас до дома.

Джоанна задумалась.

— Хорошо, — наконец согласилась она. — Вообще-то это даже удобно: в полиции у меня попросили ежедневник мужа. Вы можете взять его, и мне не нужно будет лишний раз ехать в участок.

— Вот и отлично, — сказал Фокс.

Дом Си-Би был сделан в основном из стали и стекла. Его окружал кирпичный забор со стальными воротами. У мисс Бротон имелся пульт — маленькая чёрная коробочка. Под домом была подземная стоянка, но она велела Малькольму остановиться у входа. Он заглушил мотор, вышел из машины и проследовал за хозяйкой внутрь. Фойе было размером с нижний этаж дома Малькольма. Там было три лифта: два с одной стороны и один, поменьше, — напротив. Джоанна направилась к тому, что поменьше.

— В пентхаус идёт отдельный лифт, — объяснила она.

Мисс Бротон открыла дверь, и они вошли.

— Они называют это триплексом, — сообщила она, снимая пальто и сдвинув тёмные очки на макушку. — Жулики. Один из этажей — всего пара балконов.

— Всё равно потрясающе, — прокомментировал Фокс.

С трёх сторон их окружало стекло: от пола до высоких, в два этажа, потолков. Вид был великолепный — на Ботанические сады и на замок. Слева был виден Лит и океан. Справа — холм Корсторфайн.

— Неплохое развлечение, когда нечем заняться, — согласилась Джоанна.

— Всё выглядит совсем новым.

— Преимущество отсутствия детей.

— Есть и другие…

— Какие, например?

— Если случится что-нибудь такое, не нужно думать, как это объяснить им…

Она кивнула в знак согласия.

— Строитель, который погиб недавно… у него тоже не было детей.

— Какой строитель?

— Мой друг, о котором я вам говорил. Ваш муж никогда не упоминал его имени?

Она проигнорировала его вопрос и попросила подождать, пока найдёт ежедневник. Фокс смотрел, как она поднимается по стеклянной лестнице на второй этаж, а потом переключился на комнату. Всё выглядело как на фотографии в газете: много места, современная мебель и пол из светлого камня. Кухня была за углом. Помещение имело форму буквы «Г», без всяких перегородок. С единственной стены, сделанной из чего-то более основательного, чем стекло, были сняты все картины. Кое-где зияли дырки от крюков, на которых они раньше висели. Фокс вспомнил статью, в которой Брогана называли коллекционером.

Джоанна Бротон медленно спускалась по лестнице. Даже дома она не рассталась со своими каблуками. Потому ли, что они делали её на несколько сантиметров выше…

— Держите. — Фокс получил большой кожаный ежедневник.

— Не знаете, зачем он им?

— Вы же здесь полицейский, не так ли?

Фокс пожал плечами.

— Просто хотят всё проверить, наверное, — предположил он. — Не было ли каких странных записей незадолго до… — Фокс проглотил конец предложения.

— Думаете, у него было не всё в порядке с головой? Я уже говорила и могу повторить: когда он ушёл тогда — я и подумать о таком не могла. Он хорошо выглядел… как всегда…

— Я сказал, что не буду больше задавать вопросов…

— Но?..

— Вас не задело то, что он не оставил вам записки?

Джоанна немного поразмыслила.

— Конечно, я бы хотела знать, почему он это сделал. В последнее время у нас были проблемы… Трудности с деньгами, но всё равно… Ему стоило только попросить моей помощи, и мы бы вместе со всем справились, я уверена.

— Может быть, он был слишком горд, чтобы просить помощи?

Она рассеянно кивнула, беспомощно опустив руки.

— Это он продал все картины?

Снова кивок. Зазвонил домофон, и она взяла трубку.

— Кто там?

— Джоанна, это Гордон. Со мной Джек.

По её лицу было заметно, что она им рада.

— Поднимайтесь. — А потом Фоксу: — Ещё раз спасибо, что подвезли меня. Я бы, наверное, до сих пор там торчала.

— Не стоит благодарности.

Джоанна протянула ему руку, и они попрощались. Дневник оказался слишком велик для карманов Фокса, и его пришлось вынести в прихожую в руках. Двери лифта открылись, и оттуда торопливо выскочил Гордон Ловатт. Он был очень удивлён, встретив незнакомца. Одет он был с иголочки: костюм-тройка в полоску, явно сшитый на заказ. Из жилетного кармана тянулась золотая цепочка часов. Шёлковый галстук был затянут в экстравагантный узел, а стрижка на голове выглядела свежей. Он кивнул в знак приветствия, но, решив, что этого мало, представился:

— Гордон Ловатт.

Они пожали друг другу руки.

— Я знаю, кто вы. — Фокс не собирался продолжать обмен любезностями.

Человек рядом с Ловаттом был гораздо старше, а его костюм выглядел гораздо дороже. Он тоже протянул руку.

— Джек Бротон, — представился он.

Фокс кивнул и, проскользнув мимо них в лифт, нажал кнопку первого этажа. Он повернулся к ним, пока двери закрывались. Джек Бротон уже выкинул его из головы и приветствовал своё последнее оставшееся в живых дитя поцелуем. Ловатт же, напротив, остался в прихожей и смотрел на Фокса всё тем же озадаченным взглядом.

Лифт женским голосом оповестил о том, что сейчас они поедут вниз, двери закрылись, и Фокс наконец-то смог вздохнуть спокойно.


Машины пиар-агента на улице не оказалось. Либо он оставил её внизу, на стоянке, либо приехал на такси. В обоих случаях он каким-то образом открыл ворота и попал во двор… Может, у отца Джоанны была своя маленькая чёрная коробочка…

Фокс сел в машину и бросил ежедневник Чарли Брогана на пассажирское сиденье. Глядя на неожиданное приобретение, он гадал, что об этом подумает грампианский ОПК. Всё утро он был крайне осторожен и не заметил, чтобы кто-то ехал за ним или слонялся без дела неподалёку. Они могли с лёгкостью идти за ним по пятам, когда Фокс не знал о слежке, но отныне он будет начеку. И всё же — если продолжать в том же духе… Ещё несколько мгновений он колебался, но в итоге открыл ежедневник.

Он решил начать с прошлого понедельника. Ничего интересного. Читать было сложновато: Броган сокращал слова. «Дж.» в заметке «8 — Дж. — Китчин», скорее всего, значило «Джоанна». «Китчин» — дорогой ресторан в Лите, названный так по фамилии владельца. Были и другие заметки о встречах, но неделя вовсе не выглядела чересчур загруженной. Перелистав назад на январь, Малькольм обнаружил гораздо более плотный график. Там, по крайней мере, не было ни одной пометки о телепрограммах, которые Чарли не хотел пропустить. Поперебирав страницы с четверть часа, Фокс закрыл ежедневник и повернул ключ зажигания.

На пути в полицейский участок Лита он сделал две остановки. Одну — у канцелярского магазина: купил папку для ежедневника. Вторую — у магазина с телефонами. Там он купил телефон Pay-And-Go124 оплатив его кредиткой. Если он всё ещё под наблюдением, его анонимность продлится недолго, но, может, этого «недолго» будет как раз достаточно. К тому же это неплохой способ подразнить тех, кто сидит у него на хвосте, — если таковые имеются.

Он припарковался недалеко от участка, чтобы оставить папку в приёмной. На папке он написал, что она для Макса Диабона. Это слегка озадачит парня, ну и пусть. Когда он снова сел в машину, зазвонил телефон. Малькольм посмотрел, кто звонит, но не ответил. На другом конце положили трубку, Фокс взял свой новый телефон и перезвонил Тони Каю.

— Кто это? — спросил Кай, увидев на экране незнакомый номер.

— Это Малькольм. У меня новый номер.

— Телефон сменил?

— А вдруг они за мной всё ещё следят?

— Ты просто параноик. Хотя идея, в общем, неплохая. Думаешь, мне стоит последовать твоему примеру?

— Они тебя уже допрашивали?

Малькольм имел в виду контролёров Грампиана.

— Нет, а тебя?

— Чуть позже, сегодня. Ты зачем звонил?

— Хотел поплакаться. Подожди секунду… — Фокс услышал, как Кай выходит из кабинета. — Эта парочка сведёт меня с ума. Они словно знакомы с детского сада.

— Похоже, что так оно и есть. Как там Гилкрист? Освоился?

— Не нравится мне, что он сидит за твоим столом.

— Тогда предложи ему поменяться.

— За моим столом он мне будет нравиться ещё меньше.

— Тогда это тупик. Макьюэн там?

— Он со мной не разговаривает.

— Мы навалили ему полную тарелку дерьма, — признал Фокс.

— И даже слюнявчик не подвязали. Значит, ты сегодня вечером будешь обмениваться любезностями с леди по фамилии Стоддарт?

— Знаешь к ней подход?

— Асбестовые перчатки, Малькольм. Резину прожжёт.

— Спасибо, дружище. — Фокс задумался на секунду. — Дай-ка мне Нейсмита. Хочу сказать ему пару слов, только чтобы Гилкрист не слышал.

— Сейчас я его позову. Ты ещё не передумал насчёт своей просьбы?

Фокс сразу понял, что имеет в виду Кай.

— Ты с ней уже поговорил?

— С утра ничего не получилось. Гилкристу нужно было забрать что-то из его старого офиса, и я пошёл с ним, но её там не было. Я спросил между делом, не знает ли он, где она. Сказал, что нет.

— Спасибо, что попытался.

— Ещё не всё потеряно. Эй, Джо! — Кай позвал Нейсмита. — Вот и он, — сказал Тони и передал трубку Нейсмиту, сообщив: — Это Фокси.

— Малькольм?

— Доброе утро, Джо. Я слышал, вы с Гилкристом отлично поладили?

— Похоже на то.

— Тогда тебе, по-моему, стоит пригласить его сегодня в паб — пропустить стаканчик-другой.

— Не-ет… — в замешательстве протянул Нейсмит.

— Ты предложишь «Минтерс», и вы будете на месте в полшестого.

— Понял… — так же вяло слетело с его языка.

— Думаю, не стоит говорить ему, что это моя идея.

— Что происходит, Малькольм?

— Ничего особенного, Джо. Просто вытащи его погулять вечерком, — сказал Фокс и нажал отбой.

До встречи на Фэттс-авеню оставалась ещё уйма времени. В газетной лавке он купил «Ивнинг ньюс». Дополнил её бутербродом и бутылочкой воды и поехал в сторону Инверлейта. Припарковался у северного входа в Ботанический сад. Переключив радио на Classic FM, Малькольм принялся за еду и газету. В новостях не было ни следа Чарли Брогана или Винса Фолкнера. Общественность с пеной у рта обсуждала пенсию и льготы бывшего босса Королевского банка Шотландии. Неприятности начались у Данфермлайнской строительной компании. Фокс вспомнил, что нынешний премьер-министр родом из Данфермлайна… или нет — из Киркалди, просто Данфермлайн входит в его избирательный округ. У родителей Фокса был счёт в Данфермлайнском банке. Он задался вопросом, хранит ли всё ещё Митч там свои сбережения. Сам Малькольм держал свои деньги в Кооперативном банке. О нём ничего не писали в новостях, и Фокс понятия не имел, хорошо это или плохо. Музыка затихла, и ведущий объявил, что только что звучал Бах. Фокс узнал мелодию: многое из того, что играло на Classic FM, было ему знакомо, но имён композиторов он не помнил. Малькольм посмотрел на часы, чтобы убедиться, что время всё-таки не остановилось.

Чёрт с ним.

Малькольм отложил газету и повернул ключ: делать было нечего, кроме как пораньше явиться на экзекуцию.

16

Дежурный офицер — Фокс знал его уже несколько лет — был явно смущён тем, что сегодня не может пропустить его вовнутрь. Извинившись, он попросил его присесть и подождать на проходной. Фокс понимающе кивнул:

— Приказ есть приказ. Спасибо, Фрэнк.

Малькольм сел и притворился, будто увлечён чтением газеты. Туда-сюда ходили офицеры и посматривали на него: они знали, кто он такой и зачем пришёл. Некоторые даже останавливались, чтобы подбодрить его.

Вошла Стоддарт в сопровождении двух крепких полицейских. Она оказалась высокой, с длинными светлыми волосами, и вообще выглядела элегантно. Если бы её представили Фоксу как главу какой-нибудь крупной корпорации, он бы ничуть не удивился. У неё на шее висел шнурок с временным пропуском, и она велела Фрэнку снабдить Малькольма таким же. Фокс с видом невозмутимого достоинства встал, закрыл свою газетку, неторопливо сложил её пополам, сунул в карман. Стоддарт не подала ему руки; она даже не сочла нужным поздороваться или представить себя и своих пажей. Вручила ему пропуск и развернулась на каблуках.

— Сюда, — бросила она.

Прогулка была недолгой. Фокс не знал, в чьём кабинете они разместились. Хотя доска с приказами и объявлениями на стене и большой письменный стол наводили на некоторые догадки. Оставшееся место в комнате занимали круглый кофейный столик и несколько стульев, явно позаимствованных из столовой. Трёхногая камера была нацелена в сторону большого стола, где располагались несколько картонных папок и ноутбук. Ещё один лежал на кофейном столике.

— Садитесь, — скомандовала Стоддарт, отойдя к дальнему концу стола. Один её помощник уселся за кофейный столик, в то время как второй занялся видеокамерой, дабы удостовериться, что всё уже подключено и остаётся только нажать кнопку. Потом он подошёл к Фоксу и дал ему маленький микрофон.

— Будьте любезны, прикрепите это к пиджаку.

Фокс так и сделал. Провод тянулся от микрофона к камере. Офицер надел наушники и продолжил проверку оборудования.

— Раз, раз… — сказал Фокс в микрофон. Оператор показал ему большой палец.

— Прежде, чем мы начнём… — сказала Стоддарт. — Вы ведь сами понимаете, как это неловко… Нас вовсе не радует, когда подают жалобу на одного из наших…

— Кто подал жалобу? — перебил её Фокс. Но она проигнорировала его, продолжая смотреть в экран ноутбука.

— Как бы то ни было, правила для всех одни. Так что, инспектор Фокс, не ждите никаких поблажек.

Она кивнула оператору, и тот нажал кнопку, объявив, что запись началась. Стоддарт замолчала на некоторое время, будто собираясь с мыслями, потом объявила время и дату.

— Предварительный допрос, — продолжила она. — Инспектор Кэролайн Стоддарт, сержант Марк Уилсон и констебль Эндрю Мэйсон.

— Кто есть кто? — снова влез Фокс.

Стоддарт неодобрительно глянула на него:

— Констебль Мэйсон ведёт съёмку. Представьтесь, пожалуйста.

— Инспектор Малькольм Фокс.

— Вы работаете в отделе контроля и жалоб в Лотиане, не так ли?

— Верно.

— А именно — в отделе профессионального контроля.

— Точно.

— Как долго вы там работаете?

— Четыре с половиной года.

— А до этого?

— Три года в Сент-Леонард, а ещё раньше — в Ливингстоне.

— Всё это время вы злоупотребляли алкоголем?

— Вот уже пять лет я и капли в рот не беру. Не думал, что следы тех подвигов остались в моём досье.

— Вы что, никогда в него не заглядывали? — недоверчиво спросила она.

— Нет, — беспечно ответил он, закидывая ногу на ногу. Проворачивая этот несложный трюк, он выронил газету из кармана, а потянувшись за ней, натянул микрофонный шнур так, что тот вылетел из разъёма камеры.

— Минутку, — сказал Мэйсон. Фокс извинился и сел прямо, устремив взор на Кэролайн Стоддарт.

— Решили повеселиться?

— Если я отвечу, это будет записано?

Она слегка скривила губы и снова обратилась к экрану.

— Ваша сестра тоже выпивает, так?

— Моя сестра тут ни при чём.

— Готово! — Мэйсон всё наладил.

Ещё пару мгновений Стоддарт собиралась с мыслями.

— Давайте поговорим о Винсе Фолкнере.

— Отличная мысль. Его нашли убитым во вторник утром на прошлой неделе. А вот когда, интересно знать, вам отдали приказ следить за мной?

— Он жил с вашей сестрой? — Стоддарт не обратила внимания на вопрос.

— Да.

— И вы недавно узнали, что у них произошла ссора, в результате которой рука вашей сестры оказалась сломана?

— Это было неделю назад.

— Над чем вы в то время работали?

— Моя команда только что закончила сбор информации по делу инспектора Глена Хитона из третьего подразделения, так что на тот момент я был почти свободен.

Стоддарт листала страницы.

— Вам давали ещё какие-нибудь задания?

— Да, меня попросили проследить кое за кем.

— За сержантом Джейми Бреком?

— В точку.

— Тоже из третьего подразделения?

— Да.

— При каких обстоятельствах вам поручили это дело?

— С моим начальником, старшим инспектором Макьюэном, связался отдел ГЛОД. Они заинтересовались сержантом Бреком и захотели его проверить.

Стоддарт взяла верхнюю папку, в ней были фото — те самые, которыми Джайлз хвастался в Торфичене.

— Похоже на конфликт интересов. — Стоддарт сделала вид, что задумалась. — Вы следите за ним, а он расследует дело об убийстве сожителя вашей сестры.

— Я знал об этом.

— Вы не пытались держаться от этого дела подальше?

— От которого?

— От обоих, я полагаю.

Фокс пожал плечами.

— Как дела в Абердине? — спросил он.

Попытка сменить тему не возымела никакого эффекта.

— Мы сейчас говорим не обо мне, — медленно произнесла Стоддарт, заправляя волосы за уши. — Похоже, вы подружились с сержантом Бреком, причём быстро.

— Наши отношения были чисто профессиональными.

— А как же то, что он пришёл к вам домой в среду вечером? Вы вместе ходили в казино.

— Это было связано с работой. Кроме того, в ГЛОДе меня попросили дать характеристику сержанту Бреку.

— Фургон наблюдения в то время стоял возле его дома. Вы сообщили своим коллегам, что они напрасно тратят время?

— Сразу после казино он отправился домой.

— Но вы предупредили их о вашей поездке?

— Нет, — признался Фокс.

— А двое ваших сослуживцев тем временем мёрзли в фургоне.

— Такая уж у нас работёнка.

Она посмотрела на него, а потом снова на экран компьютера. Фокс на секунду предался фантазиям: он увидел, как его кулак проходит сквозь экран и разносит его вдребезги. Он обернулся к Уилсону. Тот копался в ноутбуке.

— В «сапёра» режетесь? Или в пасьянс? — спросил Фокс.

Уилсон не реагировал.

— Сержант Брек направился в казино, так как думал, что Винс Фолкнер мог зайти туда вечером накануне убийства? — продолжила Стоддарт.

— Он там действительно был, — поправил её Фокс.

— В субботу вечером, после того, как сломал руку вашей сестре?

Фокс кивнул:

— Про руку я узнал только в понедельник.

— Тело мистера Фолкнера нашли во вторник утром?

— Так.

— В понедельник вечером к вашей сестре заезжал ваш сослуживец. Это правда?

— Да, сержант Кай.

— Вы знали об этом?

— Нет.

— Вы говорили ему про руку?

— Да.

Зазвонил телефон. Стоддарт поняла, что это у неё, и дала сигнал Мэйсону приостановить запись, доставая мобильник из кармана жакета.

— Минуту. — Она встала и вышла в коридор.

Фокс потянулся и почувствовал, как хрустнул позвонок.

— Интересно для разнообразия оказаться по эту сторону. И всё-таки, как дела в Абердине? Есть провинившиеся?

Офицеры переглянулись. Заговорил Уилсон:

— Сейчас в Грампиане всё чисто.

— Вот развлеченье вам выпало — командировка в нашу Гоморру, да? Они вам хоть приличный отель дали?

— Неплохой.

— Наверное, захотите затянуть комадировочку подольше…

Мэйсон улыбнулся, но ненадолго: вернулась Стоддарт. Она убрала телефон и села за стол.

— Всё готово, — сообщил Мэйсон.

Стоддарт посмотрела на Фокса взглядом, сулящим следующий вопрос. Видно было, что она старательно подыскивает нужные слова.

— Что, — выговорила она наконец, — вы только что делали дома у женщины по имени Джоанна Бротон?

Настала очередь Фокса призадуматься. Но он быстро собрался с мыслями:

— Я подвёз её. Леди стояла возле полицейского участка в Лите, а я проезжал мимо. Она недавно потеряла мужа и выглядела расстроенной. Ну, я и предложил ей помощь.

В комнате воцарилось молчание.

— И вы думаете, я в это поверю?

Фокс пожал плечами. Ответ, звучавший у него в голове, лучше никому никогда не слышать.

— На Бротон работает пиар-компания, — продолжила Стоддарт. — Они сразу же позвонили в полицию и подняли шум.

— Уверяю вас, я вёл себя более чем прилично. Спросите у неё сами, если хотите. Кроме того, это не имеет никакого отношения к моему делу.

Он знал, что ответит Стоддарт: то же, что он сам ответил бы на её месте.

— Это не вам решать. — И потом: — Вы сказали, что проезжали мимо участка в Лите. Насколько я знаю, это довольно далеко отсюда.

— Разве? Да нет, не особенно.

— Если я опрошу всех офицеров того участка, никто из них не скажет, что встречался с вами утром, так?

Фокс кивнул в ответ, и Стоддарт снова вернулась к своему экрану. Ещё минут через пятнадцать она решила, что на сегодня достаточно.

— Вы не планируете поездок в ближайшее время? В отпуск, на выходные или что-нибудь в этом роде?

— Я не покину пределов страны, — пообещал Малькольм.

Мэйсон снял с него микрофон.

— Завтра в то же время? — спросил Фокс.

— Ждите, мы вам сообщим заранее.

Фокс кивнул, поблагодарил их и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся и сказал:

— Сержант Брек не знает о том, что находится под наблюдением. Если случится утечка информации, подозрение падёт на вас троих… — И закрыл за собой дверь.

Раз уж он всё равно здесь оказался, Малькольм решил подняться наверх. Он прошёл мимо своего отдела и, засунув гостевой пропуск в карман, подошёл к комнате 2.24. Там было пусто. Малькольм осторожно убедился, что Боба Макьюэна нет на месте, и заглянул в свой старый кабинет. Гилкрист сидел рядом с Нейсмитом. Тот показывал ему что-то на экране компьютера. Кай откинулся в кресле, заложив руки за голову. Фокс старался не смотреть на свой стол, но всё же заметил боковым зрением раскиданные по нему Гилкристовы вещички. Кай вскочил со стула.

— Тебя вызывали к директору?

— Ага.

— Задница, поди, огнём горит?

— Не-а.

Кай улыбнулся, хватая пиджак и торопливо пытаясь разместиться в нём.

— Пошли в столовку, — предложил он.

В коридоре он схватил Малькольма за рукав.

— Гилкрист — самый жуткий зануда во всей Шотландии. — Он закатил глаза, изображая крайнюю степень отчаяния. Потом спросил: — Ну как всё прошло?

— В принципе, ничем меня особенно не удивили. Оказалось, что они в курсе моих старинных делишек с зелёным змием.

— Наверное, в досье вычитали.

— Значит, кто-то из бывших боссов всё же заметил…

— Но никогда ничего не говорил, — возразил Кай, прищёлкнув языком. — Решил, что ты сам справишься.

— Так оно и вышло.

— Они что, хотят выставить тебя пьяницей?

— Не знаю. Может, им подсказал кто.

— Как тебе Стоддарт?

— Снежная королева.

— Придётся попотеть, чтобы она растаяла.

Они добрались до столовой: с полдюжины человек сидели за столиками и с отсутствующим видом что-то жевали.

— Уверен, что хочешь показываться на людях в моей компании? — спросил Фокс.

— Погреюсь немножко в лучах твоей бунтарской славы, может, и мне чего перепадёт. — Кай поставил пару кружек на стол. — Кстати, сержанта Инглис как будто и след простыл. Что ты с ней сделал?

Фокс пропустил шпильку мимо ушей. В его кармане зазвонил старый телефон. Малькольм показал Каю, что собирается ответить, и встал из-за стола.

— Малькольм Фокс.

— Это Диабон.

— Вот так сюрприз. Есть новости, Макс?

— У моего босса инсульт намечается. Ему позвонил Гордон Ловатт с жалобой на полицейского из нашего подразделения, некоего Фокса. Кроме тебя, таких в округе больше нет. Да и описание полностью совпадает.

— Понимаешь, Макс, после того, как мы посплетничали утром, — начал оправдываться Фокс, — я увидел Джоанну Бротон, совершенно потерянную, у обочины. Она ловила такси. Я предложил подвезти её. Она, наверное, решила, что я из Лита.

— Значит, это тебе она передала ежедневник мужа.

— Рад был помочь, Макс.

Фокс слышал, как Диабон тяжело вздохнул. Тем временем Кай раздобыл где-то пепельницу и пару шоколадок и сосредоточенно снимал обёртку с одной из них.

— Какие ещё новости? — не унимался Фокс. — Может, что-нибудь о Чарли Брогане?

— Не дави на меня. — Диабон повесил трубку. Малькольм сразу же перезвонил.

— Одна вещь, Макс. С тобой может связаться грампианский отдел контроля, — сообщил он предостерегающим тоном. — Лучше не рассказывай им, как мы трапезничали.

— О господи. От тебя одни неприятности.

— Ага, кто бы говорил. — Фоксу удалось повесить трубку первым.

Он вернулся за столик и сел напротив Кая. Нужно было ещё выяснить, что именно — чай или кофе — было налито у него в чашке: ни запах, ни цвет не позволяли это определить. Вдруг Тони перестал жевать и уставился за спину Фокса. Тот обернулся и увидел Мэйсона и Уилсона.

— Фу-ты, чёрт, — можно было разобрать, несмотря на набитый рот Тони Кая. Малькольм, наоборот, помахал им рукой. Парни всё тщательно взвесили и решили сесть за самый дальний столик. Каждый взял по бутылочке воды и по ломтику каких-то свежих фруктов.

— Донесут Стоддарт, как пить дать.

— Нам пока что не запрещено встречаться, Тони. Если она спросит, скажи, что уже сидел здесь, когда я зашёл.

— Она не поверит.

— Но и поделать ничего не сможет. Поставь себя на её место.

— Я на кучерявый волосок от того, чтобы оказаться на скамейке запасных вместе с тобой.

— За тобой ничего не числится, Тони.

— Но так же, как и ты, я виновен, пока не докажу обратного. По той простой причине, что все вокруг нас ненавидят.

— Хочешь ещё одну? — Фокс протянул Каю шоколадку. Тони сунул её в карман.

— Что это мы такое здесь пьём, Малькольм? — И вперил взгляд в кружку. — Похоже на чай.

— Но ты не уверен?

— Заказывал вроде кофе…


Сдав пропуск Фрэнку, Малькольм вышел на стоянку. Он прошёл мимо своей «вольво» и проследовал дальше — пока не наткнулся на чёрную «астру» и зелёный «ка». Они стояли бок о бок в самом дальнем углу, возле игровых площадок. Наклейки на задних стёклах поведали, что обе машины были куплены в Абердине. На «ка» была свежая царапина, Фокс понадеялся, что причиной тому — эдинбургское движение. Малькольм вернулся к своей машине и вырулил со стоянки. Он долго полз по крутому подъёму обратно в город, пока не оказался на Куинс-стрит. Здесь располагалась штаб-квартира некоей компании по проведению аукционов. Малькольм помнил, что они специализируются как раз на живописи. Места для парковки было предостаточно: водители либо не хотели тратить последний пенни на парковку, либо услышали по радио о ремонте трамвайных путей и решили оставить машины дома. Фокс бросил монетку в парковочный аппарат, сунул чек под щётку стеклоочистителя и вошёл в здание.

Внутри тянулась длинная стойка-прилавок, в конце которой располагались два окна, напоминающие банковские кассы. Возле одного выписывал чек очередной счастливый обладатель какого-то предмета торгов.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросила дама за стойкой.

— Надеюсь, что да. Я офицер полиции. — Вместо удостоверения Малькольм протянул ей свою визитку. Написанное там уже года три как не соответствовало действительности, но выглядела она как новая.

— У меня есть пара вопросов. Может, ваши эксперты меня проконсультируют.

Поизучав его карточку, она пообещала позвать кого-нибудь и удалилась. Спустя какое-то время к Фоксу вышел мужчина в полосатой рубашке и бледно-жёлтом галстуке, протянул руку и представился Альфи Реннисоном. Судя по произношению, он был шотландцем с академическим образованием и оказался гораздо моложе, чем ожидал Малькольм. Альфи тоже досталась одна из визиток Фокса.

— Чем могу помочь?

— Это касается картин…

— Современных или старинных?

— Современных, я полагаю.

— Подделки? — прошептал Реннисон.

— Нет-нет, ничего такого, — уверил его Фокс. Молодой человек явно расслабился.

— К нам тут разные люди заходят, — сказал он, всё ещё вполголоса, — и сбыть пытаются тоже разное… Прошу за мной.

Они прошли в конец здания и спустились вниз. Красная верёвочка поперёк прохода должна была устрашить всех, в чью голову могла закрасться мысль спуститься в подвал.

Реннисон снял один её конец, и они прошли дальше, в самое нутро здания, которое, как и всякое нутро, выглядело совсем не так помпезно, как публичные залы. Кое-как протиснувшись между старыми полотнами, подпиравшими стены с обеих сторон, они теперь маневрировали среди бюстов, статуй и дедушкиных стенных часов.

— Приближаются торги, — пояснил Реннисон. — Смотрины начнутся на следующей неделе.

Наконец они добрались до его офиса. Фокс думал, что они уже глубоко под землёй, но там оказались заиндевевшие окна, снаружи укреплённые решётками.

— Когда-то это был жилой дом, — проинформировал его Реннисон. — Думаю, здесь располагались кухня, прачечная и помещения для слуг. Четыре элегантных георгианских этажа наверху, а подо всем этим великолепием — подвал, как машинное отделение внизу. — Он улыбнулся и жестом пригласил Фокса сесть. Рабочее место Реннисона оказалось до банальности обыкновенным. Стол из «Икеи», ноутбук и принтер. На стене всего одна картина: дюйма четыре на шесть. Она висела прямо над креслом Реннисона.

— Изысканно, вы не находите? «Французский пляж», работы Пепло. Мне кажется, я не переживу разлуки с ней.

Фокс ничего не понимал в живописи, но его увлёк пышный водоворот красок. Он нашёл картину похожей на тающее мороженое.

— Она тоже будет на распродаже?

Реннисон кивнул:

— Уйдёт за пятьдесят-шестьдесят.

— Тысяч? — Фокс ошеломлённо взглянул на маленький пёстрый прямоугольник на стене совсем иначе — глазами человека, столкнувшегося с другим, чуждым и непонятным, миром.

Реннисон сомкнул ладони, упёршись локтями в стол.

— Так что там у вас за картины?

— Вы слышали о человеке по имени Чарли Броган?

— К несчастью, да. Одна из последних жертв нашей безумной эпохи.

— Вы были с ним знакомы?

Реннисон кивнул:

— В городе несколько аукционных домов, инспектор, и мы боремся за клиентов.

— Он что-то покупал у вас?

— Да. Не только у нас, но и в других действующих галереях, — ответил Реннисон.

— Вы видели его коллекцию?

— Большую часть.

— Он начал её распродавать?

Реннисон испытующе посмотрел на Фокса:

— Могу я узнать причину вашего интереса?

— Полиция ищет причину его возможного самоубийства. Вы упомянули финансы, и вероятное решение мистера Брогана продать картины могло бы подтвердить эту версию.

Объяснение, похоже, вполне устроило Реннисона.

— Кое-что он продал в Лондоне, остальное — здесь. Три или четыре его картины, в частности, должны были быть выставлены на следующем аукционе. Конечно, теперь мы не сможем этого сделать, пока не узнаем волю наследников.

— Сколько полотен было в его коллекции?

Реннисон быстро прикинул в уме.

— Четырнадцать-пятнадцать.

— На сумму?..

Реннисон надул щёки.

— Где-то полмиллиона. До этого всеобщего обнищания они стоили раза в полтора больше.

— Надеюсь, он не купил их на пике цен?

— Вообще-то большинство — как раз тогда. Он распродавал в убыток.

— То есть можно предположить, что им двигало отчаяние?

— Боюсь, что да.

Фокс снова ненадолго задумался.

— Вы когда-нибудь встречались с супругой мистера Брогана?

— Она приходила с ним на какой-то аукцион. Не думаю, что леди хотела бы повторить этот опыт.

— Отчего же? Её не пленяет искусство?

— Видимо, нет.

Фокс улыбнулся и встал:

— Большое спасибо, что уделили мне время.

— Рад был помочь, инспектор.

Они обменялись рукопожатием. Фокс бросил прощальный взгляд на Пепло.

— Думаете о тающем мороженом? — спросил Реннисон. И, увидев, что попал в точку, добавил: — Не вы первый…

— На пятьдесят тысяч можно накупить много мороженого, — заметил Фокс.

— Верно. Но вот за сколько его можно будет потом перепродать?

Молодой человек проводил Малькольма наверх.

17

Припарковавшись метрах в пятидесяти от «Минтерса», Фокс наблюдал появление Нейсмита и Гилкриста. Те прибыли на такси, что говорило об их намерении пропустить никак не один стаканчик: садиться за руль нынче вечером парни явно не собирались. Фокс подождал ещё, и минут через двадцать подъехал Тони Кай, остановился на обочине и прилепил на лобовое стекло свою бумажку с надписью «ПОЛИЦИЯ». По дороге к двери паба он читал сообщения на телефоне. Фокс всё сидел в машине и слушал «Радио-2»,125 постукивая в такт пальцами по рулю. Началась какая-то викторина, и он переключил станцию. На новой частоте передавали новости: скорбь по былой экономике, трамвайные распри, и — о чудо — ожидается хорошая погода. Правда, тут же сообщили о пробках на Форт-роуд-бридж и в восточной части окружной.

— Центр, как всегда, влачится в медленной агонии, — подытожил диктор. Малькольму было уютно сейчас сидеть в припаркованной машине, вне этого бардака, как уютно бывает куриному яйцу. Но появится ли цыплёнок? Пора было уже выключать радио и выходить. Цыплёнок появился. Малькольм собрал всё своё мужество на кончиках пальцев и набрал сообщение Энни Инглис: «Надеюсь, простишь меня. Давай останемся друзьями».

Насчёт «друзей», впрочем, у него имелись некоторые сомнения. Энни нравилась Малькольму, но он плохо умел строить отношения с женщинами. Только с Элен всё до какого-то момента складывалось, но — только до какого-то момента. Малькольм не вполне понимал, почему его так тянуло к Энни — из-за неё самой, или из-за её работы, или дело было в сочетании того и другого. Последние полчаса он отчаянно надеялся, что она позвонит ему или хотя бы напишет. И стоило ему толкнуть дверь «Минтерса», как это произошло. Он выхватил из кармана свой старый мобильный.

— Да?

— Это я. — Тот самый голос.

— Энни… — Малькольм отошёл подальше от паба, на самый край тротуара. — Слушай, мне ужасно стыдно за вчерашнее. Я вёл себя как идиот…

— А мне стыдно, что я так вспылила. Это было слишком, просто у меня в тот момент нервы были на пределе: Дункан постарался, как обычно. — Фокс ждал продолжения, но его не последовало.

— Всё равно я был не прав с самого начала. И мне очень понравились и еда, и твоя компания. Разрешишь мне загладить вину и угостить тебя в ответ?

— Хочешь что-нибудь приготовить?

— Приготовить — это, конечно, сильно сказано… — Энни рассмеялась, и петля на шее Малькольма немного ослабла, — но я знаток местных закусочных.

— Ладно, — согласилась она, — посмотрим.

— Когда тебе будет удобно? На этой неделе я полностью свободен.

— Я дам тебе знать заранее… — Энни замолчала. — Кажется, Дункан пришёл.

— Я заходил к тебе в офис, хотел извиниться.

— На Фэттс? Тебя разве не отстранили?

— Грампианские контролёры вызывали меня в участок.

— У тебя сейчас столько проблем, Малькольм. Может, отложим на недельку?

— Как раз поэтому и не хочется откладывать. Прошу тебя, Энни.

— Хорошо, я подумаю. Только дай мне немного времени. Нужно идти.

— Передавай привет Дункану. Скажи — я спрашивал, что за музыку он там накупил в iTunes.

— Поверь, лучше тебе этого не слышать.

Телефон умолк. Малькольм с улыбкой смотрел на маленький светящийся экранчик. Он погас, и Фокс глубоко вздохнул, перестраиваясь совсем на другую волну, перед тем как войти в паб.

Кай первым заметил Малькольма. Он сидел не там, где обычно, а за соседним столиком. На прежнем месте расположились Гилкрист с Нейсмитом, и Тони демонстративно не хотел им мешать. Компанию ему составляла газета, но он был явно уже сыт ею. При виде Фокса Кай вскинул брови и поднялся навстречу коллеге. Вместе они подошли к бару.

— Дай-ка я тебя угощу. — Тони полез за бумажником.

— Так рад меня видеть, что ли?

— Ещё бы. В последнее время я — как лишний член на оргии: ни туда ни сюда. — Он покосился на столик в углу. — Половину того, о чём они говорят, я не понимаю, а от второй половины меня мутит. — Кай уставился на Фокса: — А ты, значит, просто мимо проходил, так?

— Открою тебе секрет: хочу этого милягу Гилкриста на пару слов.

— Так вот зачем тебе понадобился Нейсмит? Загнать добычу в ловушку?

Фокс пожал плечами и заказал томатный сок. Хозяин заведения взял бутылку из холодильника, неистово потряс ею перед лицом Фокса и перелил содержимое в стакан.

— Видали, что творится? — спросил он, не особенно рассчитывая на ответ. — Последний не стал рисковать и забрал деньги — семнадцать с половиной вместо сотни. — Он с негодованием покачал головой, поражаясь людскому идиотизму.

— Обожаю, когда у них сдают нервы, — прокомментировал Кай, отдавая деньги за сок и своё пиво.

— Не забудь, что ты за рулём, — выдал Малькольм назидательным тоном.

— Полторы пинты — и больше ни-ни.

— Нашему отделу не хватает только, чтобы ты в трубочку подышал. Макьюэн свихнётся. К тому же — ты уверен, что Гилкрист на тебя не настучит?

Кай презрительно фыркнул, но всё же сменил пиво на апельсиновый лимонад. Они вернулись к столику. Нейсмит и Гилкрист проводили их взглядами. Кай отложил газету и сел. Фокс придвинул стул поближе к Гилкристу.

— Здорово, парни. — Малькольм заметил, что Гилкрист уже почти прикончил свой первый джин с тоником. — Как дела на новом месте?

— Слушай, дурацкая получилась ситуация…

Фокс прервал его, махнув рукой:

— Я всё прекрасно понимаю, это же не твоя вина, правда? — Это вполне тянуло на риторический вопрос.

Гилкрист посмотрел на него:

— Не моя.

— Нет, конечно, — немного зловеще повторил Фокс. — Тогда ничего страшного. Хотя у сержанта Инглис работы прибавилось.

Малькольм отпил сок.

— Да, — согласился Гилкрист.

— Неожиданно как-то тебя перевели из Глотки.

— Начальство знало, что я хотел перевестись. — Гилкрист запнулся. — Так или иначе, это всё равно временно.

— Конечно временно, — подчеркнул Тони Кай.

Нейсмит кивнул.

Фокс улыбнулся такой поддержке, не сводя глаз с Гилкриста.

— А что теперь будет с Джейми Бреком?

Тот пожал плечами в ответ.

— Австралийцы уже рванули в атаку?

— Насколько я понимаю, дело закрывают.

— Главного злодея-то они, конечно, засудят, — кивнул Фокс. — Но как же его клиенты?

Гилкрист пожал плечами:

— Могу попытаться узнать, если хочешь.

Фокс перетянулся через стол и похлопал его по плечу.

— Нет, спасибо. Ты теперь в ОПК, тут другие дела творятся. Как насчёт повторить? Я угощаю. — И посмотрел на стаканы.

— Да, давай, — отозвался Нейсмит, но Гилкрист помотал головой.

— Спасибо, но я пас. — Казалось, это удивило Нейсмита. — Надо ещё кое с кем встретиться в городе.

Гилкрист встал:

— Увидимся завтра.

— Не со мной, — напомнил Фокс.

— Да, но… Удачи.

— Думаешь, она мне понадобится?

Гилкрист не ответил. Он натягивал куртку. Фокс потянулся и схватил его за руку.

— Кто отменил наблюдение за Бреком? Это же тебе позвонили. Кто отдал приказ?

Гилкрист высвободил руку. Помахал Нейсмиту и вышел.

— Получил, что хотел? — спросил Кай.

— Не уверен.

Нейсмит посмотрел в свою пустую кружку. — «Кроненберг», пожалуйста.

— Сам себе купишь, предатель.


— Ничего, если я зайду на минутку? — спросил Фокс.

Было девять вечера. Малькольм стоял на пороге дома Джейми Брека. Хозяин встретил его в рубашке поло, в слаксах и в носках, без обуви.

— Я вас не отвлекаю?

— Нет, ничего такого, — сдался Брек после небольшой паузы. — Аннабель сегодня у себя.

Он повернулся и пошёл по короткому коридорчику в гостиную. Когда Малькольм добрался туда, Брек уже включил пару светильников. Телевизор тихо чернел, стереосистема тоже безмолвствовала.

— Я сидел в интернете. — Брек, видимо, считал, что такая обстановка требует объяснений. — И мне это уже порядком надоело, честно говоря.

— Играли в Quidnunc?

— Откуда вы знаете? Часов пять, наверное. А то и дольше.

Фокс покачал головой и разместился на диване. Дома он успел перекусить, но полпорции ужина из полуфабрикатов хватило сегодня, чтобы стать у него поперёк горла.

— У меня была беседа с грампианскими контролёрами, — сообщил он.

— Как прошла?

— Прошла.

— Они мне тоже назначили встречу завтра утром… некто Стоддарт.

— Вы справитесь.

Брек плюхнулся в одно из кресел.

— Думаете?

— У Аннабель есть что-нибудь новенькое?

— В смысле, насчёт Винса Фолкнера? Дело застопорилось. Вместо того чтобы копать дальше, Джайлз решил проверить всё с самого начала: думает, они что-то пропустили.

— Стратегия для ленивых, — прокомментировал Фокс.

— У них есть записи из казино.

— И?..

— Ни следа Фолкнера. Но, внимание, сюрприз: в записи есть пробелы.

— Кто-то занимался редактированием?

— Они это называют «сбой в системе».

— То самое, о чём вы говорили. А Джоанна Бротон как это объясняет?

Брек помотал головой:

— Её не так-то просто достать. Они говорили с барменом — кстати, его явно повысили — и с кем-то из «Ловатт, Мэйкл, Мэлдрам».

— Они-то здесь при чём?

— Клиент попросил их присутствовать. Я же говорил, Малькольм, — она не позволит запятнать репутацию казино. Простите, я не предложил ничего выпить…

— Не надо, спасибо, — остановил его Фокс. Двое мужчин некоторое время слушали тишину.

— Можете мне рассказать. — Брек слегка улыбнулся.

— В смысле?

— Что-то не даёт вам покоя.

Фокс посмотрел на него:

— Откуда я знаю, можно ли вам доверять?

Брек пожал плечами:

— Мне просто кажется, что вам сейчас необходимо хоть кому-то довериться.

Фокс потёр лоб кончиками пальцев. Последние полтора часа он думал как раз об этом.

— Наверное, я бы всё-таки выпил чего-нибудь, — он решил потянуть время, — воды, например.

Брек вылез из кресла и пошёл в комнату. Малькольм разглядывал обстановку, но ничто вокруг не радовало его: денёк выдался тот ещё. Диабон и Бротон, Стоддарт и Гилкрист… Брек вернулся со стаканом. Фокс принял его и благодарно кивнул. В животе у него всё горело и плавилось, глаза обжигало болью, когда он моргал, к тому же что-то настойчиво колотило в виски.

— Может, таблетку аспирина?

Малькольм помотал головой.

— Неважно выглядите. Видимо, со Стоддарт всё прошло не так уж и гладко, да?

— Пожалуй, я кое-что расскажу, — выдохнул Фокс, — но вряд ли вам это понравится.

Брек присел на ручку кресла.

— Давайте, выкладывайте всё по порядку, — сказал он. Фокс сделал глоток. Вода напомнила ему какой-то вкус из детства: со слегка сладковатым послевкусием. Это был вкус воды из-под крана, после того как в жаркий день много бегал на улице.

— Вы были под наблюдением, — начал он. — До нынешнего момента. Включая слежку.

Брек на секунду задумался и кивнул:

— Фургон той ночью?

— Именно. Так получилось, что я знал об этом. И ещё кое о чём…

Их глаза встретились.

— И ещё много о чём, да? Помните, когда я сказал, что мой брат — гей, вы ответили, что не знали этого. Но то, что у меня есть брат, вас, похоже, не удивило. И потом, когда вы приходили сюда в последний раз, то так и не смогли внятно объяснить, откуда у вас мой адрес. — Он сделал паузу. — Я надеялся, что рано или поздно это всплывёт…

— И вот — я здесь…

— Я думал, что вы хотите привязать меня к делу Хитона.

— Нет.

— А что тогда? — В голосе Брека прозвучало искреннее удивление.

— Ваше имя всплыло в списке посетителей одного сайта…

— Какого сайта?

Фокс откинул голову назад и вперился в потолок.

— Я не должен этого говорить, — прохрипел он.

— Уже поздно, — возразил Брек. — Так какого сайта?

— Скажем так: Аннабель бы это не понравилось.

— Порно? — Брек слегка повысил голос. — Садо-мазо? Насилие? Господи, что?

— Несовершеннолетние.

Брек молчал. Через мгновение у него вырвалась усмешка недоверия.

— Вы расплатились карточкой, — продолжал Малькольм, — и Глотка села вам на хвост.

— Когда всё это началось?

— На прошлой неделе. После того как мы познакомились, я, можно сказать, уже не занимался вашим делом.

Брек съехал с ручки кресла на сиденье.

— Значит, кредитка моя всплыла. — Брек вскочил с кресла и вышел.

Вернулся он с папкой, где лежали договоры, документы по ипотеке, выписки со счетов и прочие такого рода бумаги. Вытряхнув всё это на письменный стол, он принялся рыться в них. Наблюдая эту кучу, Фокс не мог не заметить, что сумма банковского счёта Брека уже некоторое время была пятизначной. Сам Брек в это время просматривал выписки баланса своей кредитной карты.

— Ищите австралийские доллары.

— И близко ничего такого нет. — Брек вёл пальцем вниз по колонке с цифрами. Супермаркеты, заправки, рестораны, магазины одежды, телевидение и интернет: он явно часто пользовался кредиткой.

— Ага, — он что-то нашёл, — есть доллары, но американские. Десять долларов — это где-то восемь фунтов.

Фокс посмотрел на название компании. SEIL Ents.

— Я никогда внимательно не просматривал. — Казалось, Джейми говорил сам с собой. — Иногда я скачиваю что-нибудь с платных американских серверов… думаете, это оно?

— Посвежее что-нибудь есть? Этим переводам уже пять недель.

— Малькольм, я клянусь вам… — Зрачки у Брека были как две полные луны. Он бросил бумаги и встал. — Пойдёмте, хочу вам кое-что показать.

Они пошли в другую комнату, где Брек обустроил себе рабочий кабинет. Компьютер был включён. Джейми двинул мышкой, и заставку сменил рабочий стол с фотографией Аннабель.

— Садитесь, — скомандовал Джейми и указал на стул. — Сами посмотрите. Не думаю, что я изучал порно онлайн больше полудюжины раз в жизни, и никогда ничего… я имею в виду, только адекватные вещи.

— Джейми, послушайте…

Молодой человек повернулся к Фоксу:

— Я не понимаю, как такое вообще могло произойти!

— Я верю вам.

Брек не сводил с него глаз:

— Ну да, фургон же был снаружи. — Он прошёлся рукой по волосам. — И вы залезли в мою систему… но нет, не вы, мы ведь были в «Оливере». Ваши парни, так? И с ними кто-нибудь из ГЛОДа.

— Да, некто Гилкрист. Теперь он сидит за моим столом в ОПК.

Глаза Брека расширились ещё больше, и он выдавил:

— Нужно с ним хорошенько поговорить и узнать, откуда ноги растут.

— Я уже пытался, только он, похоже, не настроен сотрудничать.

— Значит, нужен кто-то ещё. — Вдруг он впился глазами в Фокса. Главная мысль наконец пробилась в его сознание. — Господи, Малькольм, и всё это время вы думали, что я — педофил?

Фокс не нашёл, что сказать на это. Джейми отошёл к окну и заглянул за край шторы.

— Мы вели наблюдение только одну ночь. Планировали и вторую, но ГЛОД всё отменил.

Брек повернулся:

— Почему?

— Понятия не имею.

— Поняли, что ошиблись?

Фокс пожал плечами. Брек снова взъерошил волосы.

— Срань господня, Малькольм. Вы же видели Аннабель. У меня есть девушка, понимаете?

— Иногда они так делают.

— Педофилов имеете в виду? — Брек был совершенно ошеломлён. — Вы следили за мной из фургона… Прям гестапо какое-то…

— В ходе наблюдения они выяснили только одну интересную вещь…

— Какую?!

— Вы искали в сети меня.

Брек замолчал.

— Да… — И уставился в экран. — Какой адрес у этого сайта? — наконец спросил он. — Нужно с ними связаться.

— Это последнее, что нужно сделать.

— Но они узнали номер моей карточки. Откуда?

— Вы же сами говорили, что покупаете всякое в сети… Вы платите за Quidnunc? Тогда номер карточки — не проблема.

— Кошмар, — пробормотал Брек. — Надо выпить. — И вышел из комнаты.

Фокс немного поколебался и принялся изучать содержимое рабочего стола: ничего особенного. Окошко с игрой было свёрнуто. Малькольм развернул его на весь экран. Он увидел аватара Джейми — мускулистого блондина, сжимающего обеими руками некое замысловатое орудие убийства. Он стоял в долине, со всех сторон окружённой горами. За её пределами периодически проносились боевые самолёты или космические корабли. Повсеместно рвались бомбы. Но герой хранил полную невозмутимость — лишь волосы его развевались в монотонном ветре, — терпеливо ожидая, когда Джейми вернётся к игре. Фокс свернул окошко и вышел из комнаты.

Джейми Брек был на кухне. Она блестела, как новая, но у Фокса сложилось впечатление, что здесь обычно много чего происходило. Ваза на столе была завалена сливами и апельсинами, на разделочной доске сохла половинка хлеба. Брек достал лёд и стал наливать виски в стакан.

— В некоторых случаях помогает только местная анестезия, — выдал он дрожащим голосом. Он маняще помахал бутылкой перед Фоксом, но Малькольм покачал головой.

Это был Highland, Park: раньше он частенько имел с ним дело. Морские брызги и лёгкий аромат торфа. Брек выпил залпом, зажмурился и резко выдохнул. Ноздри Фокса затрепетали. Да, тот самый аромат…

— Это всё происходит не со мной, — убеждал себя Брек. — Я всё ещё быстро продвигаюсь по карьерной лестнице, скоро буду инспектором.

— Да-да, всё как написано в досье.

— Так вот откуда такие познания. — Его взгляд остановился на Фоксе. — Но почему ты раскрыл карты, Малькольм?

— Ты сам сказал — нужно же кому-то доверять.

— Думаешь, мне? — Брек подождал, пока Фокс кивнул. — Спасибо и на том. А может, просто я — твоя последняя надежда?

— Дело в том, Джейми, что в последнее время вокруг меня творится слишком много вещей, которые не поддаются никакому объяснению. И почему-то мне кажется, что ты способен помочь мне разобраться в этом.

— Иными словами — то, что меня подозревают в педофилии, тебя не слишком волнует. Но вот моя девушка может пригодиться, так?

Фокс улыбнулся:

— Почти.

Брек ухмыльнулся в стакан:

— Что ж, по крайней мере, есть с чего начать. Как думаешь, стоит связаться с моим банком и попросить их проследить перевод?

— Можно попробовать.

— А я пока что проверю этих SEIL Ents.

— Будь осторожнее: владелец сайта — австралийский полицейский. Он у них на мушке, и больше всего на свете они боятся его спугнуть. Как только он что-нибудь заподозрит — мигом свернёт свои делишки.

— И найдётся кто-нибудь, кто решит во всём обвинить меня? — Брек понуро кивнул. — Насколько близко они к нему подобрались?

— Точно не знаю.

— Можешь узнать?

Фокс кивнул.

— А я взамен попрошу Аннабель присматривать за Билли Джайлзом. Так будет по-честному?

Фокс снова кивнул. Брек поднял указательный палец:

— Но я не хочу, чтобы Аннабель узнала об этом.

— Только не от меня, — пообещал Малькольм.

— А Стоддарт в курсе? — спросил Брек.

— Да.

— Но мне нужно прикидываться дурачком, да?

— Решай сам, Джейми.

— Они поймут, что ты мне рассказал. Будет хуже нам обоим.

— Это уж точно.

Брек повернулся, опираясь на столешницу. Стакан был всё ещё у него в руке.

— Только полюбуйся на нас — ну и парочка. — Джейми попытался улыбнуться. — И всё же — спасибо за доверие, Малькольм. Лучше поздно, чем слишком поздно. — С этими словами он прикончил виски. — Итак, — продолжал Брек, причмокнув, — у тебя уже есть какой-нибудь план действий?

— Я считаю, что вещи просто случаются сами собой, помнишь? Это ты у нас держишь всё под контролем.

— Однако, похоже, ты начинаешь меняться.

— Если уж речь зашла о переменах… — Фокс протянул Джейми свою визитку: старый телефонный номер был зачёркнут, а новый подписан ручкой.

— Думаешь, мне лучше последовать твоему примеру? ОПК может прослушивать мои разговоры?

— Прослушка — дело непростое, а вот проверить список звонков им ничего не стоит.

— Ты сказал — «им», а не «нам»…

Фокс не ответил. Брек помолчал ещё несколько секунд.

— Почему меня подставили, Малькольм? — тихо спросил он. — Кому это могло понадобиться? Австралийскому порносайту? — Он покачал головой. — Зачем? Бред какой-то.

— Мы это выясним, — пообещал Фокс, расправляя плечи. — Просто придётся поработать как следует.

Вторник,

17 февраля 2009

18

Утром во вторник Фокс ждал Энни Инглис у её дома. Первым вышел Дункан и потопал в школу. Знания не просто тяготили его, а явно портили осанку, сосредоточившись в рюкзаке за спиной. Минут через десять настала очередь Инглис. Фокс всё это время сидел в машине на другой стороне дороги и, завидев её, приветственно загудел и помахал рукой. Машины между ними лились нескончаемым ручьём, тут и там выходившим из берегов: людей несло на работу или ещё чёрт знает куда. Некоторые по пути успевали высадить детей у ворот школы. Инспекторский скутер хотел было пришвартоваться сбоку от Малькольма и сделать своё чёрное дело, но, увидев, что в машине кто-то есть и этот кто-то уже включил поворотник, поплыл дальше в поисках другой добычи. Энни пришлось немного поглазеть по сторонам, прежде чем ей удалось перейти улицу. Подойдя к машине, она, вместо того чтобы сесть рядом с Фоксом, наклонилась к боковому стеклу. Малькольм открыл окно.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

Он протянул ей свою визитку с новым номером.

— На случай, если захочешь меня найти, — объяснил он. — Но это строго между нами. Мне нужна твоя помощь, Энни.

— Малькольм, понимаешь…

— Давай поговорим в машине. Я тебя подброшу.

— Я сама собиралась себя подбросить.

Не дождавшись ответа, она со вздохом открыла дверь. На сиденье валялись обёртки от конфет, но Малькольм быстренько их убрал. Энни достала откуда-то из-под ног и вручила ему карту, которая сразу же полетела на заднее сиденье.

— Это насчёт Джейми Брека? — спросила она.

— Да. А то с этим Гилкристом каши не сваришь.

— Ты же отстранён, Малькольм. Он не вправе предоставлять тебе такую информацию.

— Тем не менее…

Она снова вздохнула:

— Ладно. Что тебе нужно?

— Контакт с австралийскими копами. Имя, телефон, адрес почтового ящика — всё сгодится.

— Могу я узнать зачем?

— Рановато.

Энни посмотрела на него. Её «служебное» лицо отличалось от домашнего: макияжа было чуть больше, и это придавало ей более суровый вид.

— Они поймут, что это я. — Она имела в виду не австралийцев, а Фэттс-авеню.

— А я скажу, что не ты.

— Тогда порядок. Они же верят каждому твоему слову, не так ли?

— Ясное дело, — улыбнулся Малькольм.

Энни открыла дверь, собираясь выйти.

— А что с твоим старым номером? Впрочем, я не уверена, что хочу знать.

Она вышла и направилась к своей машине. Фоксу потребовалось пять минут, чтобы доехать до кафе на Монингсайд-роуд, чтобы припарковаться — ещё пять. Он прикинул, как долго пробудет в кафе и во сколько ему обойдётся парковка, сунул монет в парковочный счётчик на час и зашёл.

Джейми Брек уже ждал его. Он пристроился за дальним столиком, возле розетки в углу, и раскрывал ноутбук.

— Только что приехал.

Мужчины пожали друг другу руки.

— Как самочувствие?

— Всю ночь не мог уснуть — все твои откровения.

Фокса слегка передёрнуло от его слов. Он снял пиджак и спросил, что Брек будет пить.

— Американо с каплей молока.

Фокс озвучил заказ, прибавив капучино для себя.

— Что-нибудь из еды?

— Разве что круассан?

— Две штуки, — заключил Фокс. Официант ушёл.

Когда прибыл их заказ, Джейми уже наклонил экран так, чтобы солнце не затемняло картинку, а Фокс придвинул свой стул и сел рядом с ним. Малькольму немного полегчало. Даже если снаружи стоял фургон наблюдения — хотя Малькольм осмотрел каждую машину и не обнаружил ничего подозрительного — но даже если бы он там всё-таки стоял, в кафе было ещё минимум полдюжины ноутбуков, подключённых к сети: бесплатный wifi как-никак. В основном студенты и фрилансеры. Нейсмит как-то рассказывал Фоксу, что в таком клубке очень трудно отделить одного пользователя от другого.

— Так, что мы ищем? — Голос Джейми звучал бодро и деловито. Вчерашние его шок и апатия сегодня были уже заключены где-то глубоко внутри.

— Ты как-то говорил, что уже имел дело с тем пиар-агентством.

Брек кивнул:

— Помимо прочего, не брезгуют политикой. У них есть связи.

Он ввёл в браузере название компании и вышел на их сайт. Потрещав мышью ещё немного, он явил Фоксу портреты всей троицы и указал на человека с маленькой круглой головой.

— Пол Мэлдрам. Их политический виртуоз. Я имел в виду дело одного местного депутата.

У меня тогда чуть уши не завяли от этого Пола. Он всё говорил, что представляет интересы городского совета.

— Как звали депутата?

— Эрни Уишоу.

— Не слышал о таком.

— У него свой бизнес — грузоперевозки. Офис находится в Джайле.

— И что он натворил?

— Его водитель вёз несколько лишних пакетиков…

— Наркотики?

Брек кивнул:

— Его взяли парни из управления по борьбе с наркотиками. Дело было — лет на пять. Но они захотели посмотреть, как далеко тянется ниточка, и продолжали разнюхивать. Тогда Уишоу устроил встречу в «Оливере» с братом жены того водителя. Ребята из управления по борьбе с наркотиками думали, что он хотел дать денег жене, чтобы она уговорила водителя не болтать лишнего.

— А ты-то как там оказался?

— Им нужна была помощь местных, а их босс знал Билли Джайлза.

Фокс нахмурился:

— Глен Хитон тоже был в команде?

— Да. Причём до того момента он не вызывал у меня никаких подозрений.

— Но именно тогда что-то произошло, так?

Брек пожал плечами:

— Мне вдруг показалось, что они предвидят каждый наш шаг. Не спрашивай почему — просто у меня возникло такое чувство.

— И когда видеозапись из «Оливера» ничего не дала, это не было для тебя неожиданностью?

— Да.

Фокс отхлебнул кофе.

— Когда, говоришь, это было?

— Полгода назад.

— Странно, что это так и не всплыло. — В ответ на недоумённый взгляд Джейми он пояснил: — Мы следили за Хитоном целый год, но я впервые слышу об этом эпизоде.

Брек пожал плечами:

— Он тогда не делал ничего такого…

— Но всё же у тебя возникли сомнения. Ты мог бы прийти к нам.

— Вы, по-моему, и без меня неплохо справились. К тому же, как я уже сказал, явных зацепок у меня не было — только подозрения.

Брек потянулся за кофе, но передумал и взял круассан. Тем временем Фокс всматривался в фото Мэлдрама.

— Контрабанда наркотиков как-то не вяжется с делами городского совета. Почему вообще вмешались эти ЛММ?

— Хороший вопрос.

— А ты его тогда никому не задавал?

— Несколькими годами ранее Уишоу выкупил дело у своего конкурента. Сделка была с душком, и он нанял ЛММ, чтобы утихомирить журналистов.

В кафе зашёл новый посетитель, и они одновременно оглянулись. Это оказалась девушка с ребёнком в коляске. Ложная тревога. Джейми и Малькольм посмотрели друг на друга и улыбнулись: уж лучше перебдеть…

— Значит, они работали лично на Уишоу, а не на городской совет? — спросил Фокс.

Джейми только пожал плечами:

— Как бы то ни было, дело кончилось ничем. Управление по борьбе с наркотиками смотало удочки, так ничего и не раскопав, а нас просто поблагодарили за содействие.

Фокс сосредоточился на завтраке, пока не придумал, что говорить дальше.

— Ты — не единственный, за кем следили, Джейми. Заместитель главного констебля сболтнул, что меня пасли всю прошлую неделю. А тело Винса нашли только во вторник. Никто просто так не станет следить за полицейским: должно пройти какое-то время, пока всё проверят и решат, что пора вмешаться.

— Как долго ты думал, прежде чем прислать мне фургончик?

— Недолго, но тут другое дело. Понимаешь, за мной начали следить ещё до того, как я провинился.

— Значит, что-то всё же было.

— Ничего. Готов клясться от рассвета до заката, сержант Брек.

— Сейчас зима, инспектор Фокс, и дни довольно короткие.

Малькольм пропустил это мимо ушей и продолжал:

— На допросе в Торфичене, когда Трэйнор меня клеймил подонком, а Билли Джайлз еле держался, чтобы не пуститься в пляс, мой босс как-то странно на меня посмотрел…

— Макьюэн?

Фокс кивнул:

— Не думаю, что он знал о слежке. То есть, понятно, он знал, но, похоже, ему сообщили совсем недавно. У него был такой вид, будто он вообще не понимает, что происходит.

— Может, он сумеет что-то разузнать для тебя?

— Не знаю, Джейми.

— Ты ему не доверяешь?

— Сам не знаю. Но вот в чём штука: за мной начали следить, когда я получил новое задание.

— Новое задание — это я?

— Да.

Кофеин наконец пробился в сознание Фокса, и он явственно ощутил его действие. Зазвонил телефон. Малькольм не сразу понял, что это у него: он ещё не слышал мелодии своего нового аппарата.

— Да?

— У меня кое-что есть для тебя. — Это была Энни. Она говорила так тихо, что Малькольм едва разбирал слова. Он сильнее прижал телефон и заткнул второе ухо пальцем.

— У тебя там кто-то рядом?

— Нет.

— Тогда почему ты шепчешь?

— Тебе интересно или нет? — Она не скрывала раздражения. Не дожидаясь ответа, Энни протараторила телефонный номер.

— Подожди секунду. — Фокс засуетился в поисках ручки, стряхнул ошмётки круассана с салфетки и нацарапал ряд цифр.

— Её зовут Доулиш. Сесилия Доулиш. — Инглис повесила трубку прежде, чем Малькольм успел поблагодарить её.

— Какой код Австралии?

Бреку потребовалось секунд тридцать, чтобы найти его в сети.

— Ноль-ноль-шесть-один. Там сейчас на десять часов позднее, чем у нас.

— Значит, там вечер. К тому же чертовски дорогой для телефонных разговоров вечер. Не могу уходить в минус, — объяснил он.

— Я угощаю. — Брек протянул свою «Моторолу».

— Они же могут проследить звонок.

— Ну и что? Не я же буду говорить.

Это оказался номер мобильного. Доулиш была за рулём, когда Фокс позвонил ей.

— Говорит констебль Гилкрист.

— Да.

— Отдел ГЛОД Эдинбурга. Вы обращались к нам по поводу местного офицера Брека.

— Да.

— Вам сейчас удобно говорить?

— Я еду домой, констебль. Что вы хотите?

— Мне нужно заполнить кое-какие бумаги.

— Только помните, о чём мы говорили в самом начале: чем больше людей об этом узнает, тем труднее будет сохранить тайну.

— Ясно. — Фокс сделал паузу. — Вы его ещё не арестовали?

— Когда соберёмся, дадим вам знать.

— Конечно. — Фокс повернулся к Бреку. — А как нам быть с Бреком?

— Любая информация будет полезна. Так что там с вашими проклятыми бумажками?

— Вас можно обозначить как основное контактное лицо?

— Конечно.

— И этот номер?

— Насколько я знаю, у вас другого нет.

— Похоже, что так. — Фокс подумал, что бы ещё спросить. — Мы взломали компьютер Брека.

— И?..

— Всё чисто. Но с его кредитной карты недавно было перечисление на SEIL Ents.

— Оно и есть.

— Что значит эта аббревиатура?

— Инициалы подонка — Симеон Эдвард Иэн Лэтам. Друзья зовут его Сим.

— Оплата была в долларах США.

— У него есть счёт в банке на Карибских островах. Лэтам уже давно этим занимается. Он знает все классические трюки и добавил к ним кое-что собственного производства. — Доулиш остановилась. — Это ведь безопасная линия, не так ли?

— Абсолютно, — заверил её Фокс. — Спасибо за помощь.

— Бумажная волокита превращает нашу работу в кошмар, — припечатала Доулиш и повесила трубку.

Фокс уставился на Джейми:

— Австралийцы говорят — ты всё ещё в свете прожекторов.

— Спасибо, что не развеял их заблуждения.

— Видишь ли, Джейми, вот что странно: мы следили за тобой только одну ночь. На второй день слежку отозвали. Первое, что могло бы прийти в голову, — это что ты больше не интересен австралийцам. А Гилкрист вчера вообще сказал мне, что Сим Лэтам пошёл под суд.

— Это не так?

— Доулиш сказала, что расследование продолжается.

— Но почему Гилкрист соврал тебе?

— Хорошо бы спросить его.

— Я могу сам разобраться с этим, если ты предпочитаешь оставаться в тени.

Но Фокс помотал головой и порешил последний кусочек круассана.

— Мы здесь закончили? — спросил Брек, прикрывая свой лэптоп. Часы Фокса показывали, что у него ещё пятнадцать минут оплаченной стоянки.

— Есть ещё кое-что, в чём твой компьютер может нам помочь. — Фокс вытер остатки круассана с уголков рта. — Был ли Чарли Броган одним из застройщиков?

— Сейчас посмотрим.

Через пару минут Джейми обнаружил аббревиатуру ЧББД в списке застройщиков.

— ЧБ это, конечно, Чарли Броган, а БД?

— Бротон, Джоанна.

— Возможно. — Фокс вперился в экран. — Я видел его ежедневник.

— Что?

— Ежедневник Брогана. Джоанна попросила меня отвезти его в участок Лита. — Фокс запнулся. — Долгая история.

Брек оживился:

— У меня есть свободное время, напарник.

— Она стояла возле выхода из участка, я узнал её и предложил подвезти.

— В её пентхаус?

— Вообще-то это триплекс.

— Ты был внутри? Она знала, что ты полицейский?

Фокс кивнул:

— Ребята из Лита хотели посмотреть на ежедневник Брогана, и она отдала его мне.

Брек чуть не подавился:

— И как только это сошло тебе с рук?

— Не сошло. На обратном пути я встретил Ловатта. Она рассказала ему обо мне, и он позвонил в участок Лита. А те позвонили Стоддарт и её мальчикам в трико.

Брек присвистнул.

— Дело того стоило?

— Скорее нет, чем да. У Брогана в последнее время было мало работы. Там было больше списков телепередач, которые он хотел посмотреть, чем расписаний деловых встреч. — Фокс задумался. — Смотри, Фолкнер работает на стройке Брогана, последний раз его видели в казино, владелица которого — жена Брогана. Он погибает, тело находят на другой стройке, тоже принадлежащей Брогану. И на десерт: Броган выходит в открытое море поплавать и забывает, что не умеет дышать под водой.

Брек задумчиво потёр щетину на подбородке.

— Ты бы рассказал это Джайлзу.

— Конечно, Джайлз так и ждёт моей поддержки. — Брек было открыл рот, но Фокс продолжал: — Он и тебя слушать не станет, ты же Иуда в его священном писании. Так, о чём нам говорят все эти детали? — Брек не нашёл что ответить, и Малькольм посмотрел на часы. — Нужно засунуть денег в парковочный счётчик.

— Подожди. Соберу комп и пойдём вместе.

Брек выключил ноутбук. Его кофе остался почти нетронутым.

— Куда поедем?

— В Саламандер-пойнт.


На стройке им выделили ту же самую времянку. Брек спросил у начальника, как будут идти дела после смерти застройщика.

— Будем работать, пока не получим приказа о прекращении… или пока деньги не закончатся, — ответил он.

Фокс уже заметил некоторые перемены: офис продаж был наглухо закрыт, без признаков жизни внутри. Они поднялись на второй этаж, но там тоже никого не было. Зато оттуда было видно, как играют в футбол строители. Они даже сложили некое подобие ворот из кирпичей. Ронни Хендри был весь в поту, когда поднялся к визитёрам.

— Ждём, когда привезут цемент, — объяснил Ронни, сняв каску и вытирая пот со лба.

Трое сидели на тех же местах, что и в прошлый раз, Фокс молчал.

— Нужно задать вам ещё пару вопросов, — сказал Брек. — Как идут дела теперь, когда капитан покинул корабль?

Хендри не понял, как реагировать на юмор Джейми, и попытался найти ответ в его выражении лица. Брек выглядел очень серьёзным.

— Парни беспокоятся, как пройдёт день выдачи зарплаты.

— Ваш начальник сказал мне то же самое.

— У него тоже тяжёлая работа: целый день выгуливать свои причиндалы на стройке, не зная, чем заняться.

— Вы не очень-то им довольны.

Хендри прошёлся рукой по волосам.

— Да нет, ничего такого. — Он скрестил руки на груди: оборонительная поза, как показалось Малькольму. — Нашли убийцу Винса?

— Нет пока. Нам нужно сначала выяснить причину убийства. Я хотел спросить вас о Чарли Брогане.

— Он-то здесь при чём?

— Он тоже плохо кончил.

— Но какая связь? — Хендри переводил взгляд с одного на другого. — Связи-то нет.

— Точно сказать нельзя. Я полагаю, Броган приезжал на стройку?

— Да, похоже, он любил быть в курсе дел.

— Как часто вы его видели?

— Раз или два в неделю. Спросите начальника — он точно знает, когда приезжал Броган.

— Я сейчас разговариваю с вами. Он сидел в офисе с чашечкой чаю и просто рассматривал планы?

Хендри помотал головой:

— Нет, он любил пройтись по всей стройке.

— Значит, вы знали его?

— Мы говорили пару раз. Он спрашивал, как идут дела. Показался мне неплохим парнем, не все застройщики такие.

— Что вы имеете в виду?

Хендри поёрзал на стуле.

— На других объектах, где я работал, приезжали костюмы в полосочку и начищенные туфли. В ЧББД тоже была парочка таких — но не мистер Броган. Он всегда приезжал в джинсах и рабочих ботинках и никогда не вытирал руку, после того как пожмёт её тебе. — Ронни увлёкся воспоминаниями. — Хороший был человек.

— А Винс Фолкнер так же к нему относился?

— Ничего плохого о нём не говорил. По крайней мере — мне.

— Он был знаком с Броганом?

Хендри кивнул:

— Мистер Броган знал почти всех ребят по имени. И он помнил, с кем говорил раньше и о чём, спрашивал про семью.

— Читал личные дела, наверное, — перебил его Фокс.

Хендри взглянул в его сторону.

— Может, и так, — ответил он.

— Насколько часто он встречался с Фолкнером? — Брек держал Ронни в тонусе.

Хендри задумался на несколько мгновений.

— Не знаю, — выдал он наконец.

— Вы понимаете, к чему мы ведём?

— Честно говоря, нет.

— Если они были знакомы… прибавьте смерть Винса Фолкнера ко всем прочим несчастьям мистера Брогана…

— И он пошёл и утопился с горя? — Казалось, Хендри всерьёз раздумывал над этим. Потом пожал плечами, по-прежнему храня неприступный вид.

— Когда мы в прошлый раз беседовали, вы говорили, что иногда выбирались по вечерам поужинать и пропустить стананчик-другой в казино «Оливер».

— Верно.

— Вы знали, что его владелица — жена мистера Брогана?

— Конечно.

— А его самого там видели?

— Возможно.

— Но вы не уверены?

Хендри упёрся руками в колени, собравшись встать.

— Мне нужно идти работать.

— В чём дело? Вы торопитесь?

— Я не знаю ничего о Чарли Брогане и не знаю, почему он покончил с собой.

Хендри уже стоял, держа наготове свой жёлтый шлем. Брек тоже встал.

— Вообще-то мы ещё не закончили.

— Вы занимаетесь ерундой, — заявил Хендри. — Упёрлись в тупик с Винсом и переключились на Брогана. Между ними нет никакой связи.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Похоже, вы всё очень хорошо знаете, Ронни. Вы, случаем, не математик?

Хендри уставился на Джейми, подбирая в уме достойный ответ. Так и не сказав ничего, он холодно ухмыльнулся и вышел. Малькольм закрыл за ним дверь и сел напротив неё, глядя на Брека.

— Ну что? — спросил тот.

— Мы его почти дожали. Примерно на три четверти.

— Он и в прошлый раз был неразговорчив.

— А сейчас вообще сбежал. Почему это?

— В Торфичене он бы заговорил по-другому. Может, ему нужно время на подготовку речи. Но мы не можем вызвать его на допрос…

Фокс кивком выразил согласие. Они вышли наружу. Хендри уже пробирался внизу через бетонные блоки и хитросплетения трубопровода на свой матч. Показалось солнце, и некоторые игроки даже сняли майки.

— Прямо гордость берёт: температура едва ли десять градусов, а стоит солнышку блеснуть…

— Шотландия ликует, — согласился Брек и полез вниз по ступенькам.

Они уже вышли со стройки, когда ко входу подъехала машина и из неё вылезли двое.

— Диксон и Холл, — пробормотал Брек.

— Лица знакомые, — подтвердил Малькольм.

Он видел их в Торфичене, это были люди Злобного Билли Джайлза. Выйдя из машины, они улыбались, но улыбки эти не обещали ничего весёлого. Брек тихо выругался.

— Вот так встреча, — начал Диксон. Он был потяжелее и постарше своего напарника, сверкавшего отполированным черепом, на котором красовались тёмные очки.

— Что вы здесь забыли? — спросил Брек. Фокс понял, что своей стратегией Джейми выбрал наглый выпендрёж.

Диксон выдавил из себя смешок и засунул руки в карманы брюк.

— Ты не очень-то дружелюбен, Джейми. Но если правда хочешь знать…

— Билли Джайлз дал нам задание проверить твою работу, — подхватил Холл, — на случай, если ты что-нибудь не дописал в отчётах, — Холл покосился на Малькольма, — по просьбе инспектора Фокса.

— Зря тратите время.

— Может, и так, зато мы встретили вас. — Диксон подался вперёд. Он напомнил Фоксу болтающегося на пружине клоуна, выскакивающего из коробки.

— И вы конечно же напишете об этом в своём отчёте.

— Думаешь, не стоит? — Холл изобразил изумление. — Но я слышал, что вас отстранили.

— И что теперь?

— Теперь напрашивается вопрос: а вы-то здесь что забыли?

— Присматриваю себе квартирку, — ответил Фокс. — По телику говорили, что лучше ездить с другом: один можешь чего-нибудь не заметить.

— Билли Джайлз говорил нам, что ты умник. Диксон ещё сильнее наклонился вперёд.

— Помнишь меня, Фокс? Ты задавал мне вопросы про Глена Хитона.

— А ты думал, что оказываешь ему услугу, не отвечая на них.

Диксон расплылся в хищной улыбке:

— Точно.

— Но вышло наоборот. Когда мы поняли, что у Хитона полно дружков вроде тебя, стало ясно, что и сам он нечист.

Малькольм повернулся к Бреку:

— Здесь нам больше нечего делать.

Малькольм хотел пройти мимо Диксона, но тот остановил его, уперевшись рукой в грудь. Малькольм схватил руку и дёрнул вниз. Остальное тело последовало в том же направлении. Земля была покрыта тонкой коркой, но под ней грязь была ещё мокрой. Холл помог напарнику подняться, пока тот, ругаясь, вытирал грязь с лица.

— Теперь нам здесь точно нечего делать, — повторил Фокс. Он не обернулся, зная, что Брек идёт за ним, и направился к машине.

19

С полмили они ехали молча. Фокс был за рулём. Слова в голове Брека никак не складывались в вопрос, который он хотел задать. Наконец это произошло.

— Зачем ты это сделал?

— Что именно?

— С Диксоном… на стройке…

— Просто хотел проверить, где у него центр тяжести. Не думал, что его так легко завалить. — Фокс встретился глазами с Джейми и подмигнул. Брек улыбнулся в ответ, но покачал головой:

— С Диксоном и Холлом так нельзя — получишь врагов на всю жизнь.

— Дело того стоит.

— Не ожидал от тебя такой прыти.

— Я же не играю в компьютерные игры, Джейми. Приходится делать всё наяву.

Брек переключился на мир за окном:

— Куда мы едем?

— К моей сестре.

— Надеюсь, она живёт в бомбоубежище.

— Нет, она живёт в Сотонхолле.

— Хотелось бы оказаться в более безопасном месте. Чует моё сердце, скоро Билли Джайлз захочет нас видеть.

— Вернее, захочет нас покарать?

— Ну да. Боюсь, если мы сами к нему не придём, нас притащат силком.

— А я-то думал, ты из тех, кто любит рисковать и действовать по своему усмотрению…

— И ты решил пойти по моим стопам?

— А раньше я что, вёл себя слишком нерешительно?

— Ну, не то чтобы… — Брек коротко усмехнулся. — Так зачем мы едем к твоей сестре?

— Увидишь.

Джуд дома не оказалось. Фокс позвонил в дверь Элисон Пэттифер. Она открыла в фартуке и вытирая руки полотенцем.

— Извините за беспокойство, а Джуд не у вас?

— Она вроде пошла в магазин. — Пэттифер выглянула на улицу. — Вон, возвращается…

Джуд заметила Малькольма ещё издалека, но не могла помахать рукой: одна была в гипсе, в другой она несла пакет с покупками.

Поблагодарив соседку, Фокс пошёл навстречу сестре, чтобы взять у неё ношу.

— Ты что, углём запасаешься?

— Да так, всякая всячина. — Джуд улыбнулась. — Решила, что пора уже купить немного еды.

Фокс задумался в нерешительности.

— Как у тебя с деньгами?

Джуд посмотрела на него:

— Не надо, ты ведь и так платишь за папу…

— Ну, кое-что у меня остаётся. Если нужно — только скажи.

— Сейчас всё нормально, спасибо. — И легонько ткнулась головой ему в плечо — милый способ изъявить благодарность. Они направились к Джейми Бреку, который ждал возле двери.

— Я его уже где-то видела.

— Сержант Брек, — пояснил Фокс. — Он занимался делом Винса.

— Занимался?

— Это долгая история.

Брек поприветствовал Джуд дружелюбным кивком.

— Вам повезло, у меня есть кофе.

Они вошли в дом.

— Фокс предложил сестре помочь разобрать покупки, но она отогнала его от пакетов:

— Сейчас я сама всё сделаю.

Она включила чайник и, пока вода нагревалась, запихала свежекупленное в холодильник. Потом заварила кофе, добавила в него молока, и все трое разместились в гостиной. Фокс спросил, как она.

— Справляюсь, Малькольм, ты же видишь.

Фокс кивнул. Он знал, что каждый топит горе по-своему. Правда, ещё он знал, что, сосредоточившись на мелких заботах и делая вид, будто ничего не случилось, можно загнать проблему внутрь и в итоге получить нервный срыв. Но в доме было чисто, и никаких пустых бутылок на полу: а это, похоже, добрый знак.

— Ты не против, если мы немного поговорим о Винсе?

— Зависит от темы. — Она зажгла сигарету. — Как идёт расследование?

— Медленно, но, кажется, мы на верном пути. — Джейми хотел её обнадёжить.

— А, я тебя вспомнила. — Она выдохнула дым через нос. — Ты был здесь, когда начались раскопки.

Брек потупил взгляд. Фокс кашлянул, пытаясь отвести от бедняги огонь, и это сработало — Джуд повернулась к нему.

— Ты слышала что-нибудь о Чарльзе Брогане? — начал Малькольм.

— Да, читала в новостях. Вроде бы он свалился с яхты.

— Знаешь, что он был женат на Джоанне Бротон?

— Из газет.

— Она — владелица «Оливера».

Джуд кивнула и стряхнула пепел.

— Я узнала её на фотографии.

— Ты встречала её в казино?

— Да, иногда. Такая гламурная дамочка.

— А мужа её видела?

— Раз или два. Он однажды угостил нас бутылкой шампанского в казино.

— Чарльз Броган угощал вас шампанским? — Джейми не поверил своим ушам.

— По-моему, именно так я и сказала. — Джуд отпила кофе. — На следующей неделе должны снять гипс, — поведала она брату.

— Но почему?

— Современная медицина тормозит. Оказалось, только трещина, а не перелом.

— Я имею в виду шампанское. С чего это вдруг он стал вас угощать?

Джуд посмотрела на него:

— Винс и Ронни работали у него, разве нет?

— Не совсем.

— Может, и не совсем… но они же встречались на стройке. Вот он и узнал их.

— Это было хорошее шампанское? — спросил Брек.

Джуд повернулась к нему.

— Фунтов тридцать в «Асде». Сандра сказала.

— В баре оно, наверное, стоило миллион.

— Это же казино его жены. Не думаю, что он платил накрутку.

Фокс решил присоединиться к беседе:

— Всё равно очень галантно с его стороны. Он подошёл к вам поздороваться?

Джуд помотала головой:

— Нет. В тот раз — нет.

— А когда-нибудь ещё?

Она кивнула.

А дружок Винса ничего нам об этом не говорил.

— Он как-то дал мне и Сандре фишек — на двадцать фунтов каждой. Думаю, он просто выпендривался.

— А Винс что говорил?

— Говорил, что Броган — клёвый мужик. Он пошёл поблагодарить его, когда принесли шампанское, хотел пожать руку, а Броган похлопал его по плечу как ни в чём не бывало.

У Брека зазвонил телефон. Он вытащил его из кармана и посмотрел на экран. Бросив на Малькольма затравленный взгляд, он только подтвердил его худшие ожидания: это был Билли Джайлз.

— Не отвечай.

Но Брек уже поднёс телефон к уху.

— Добрый день, сэр. — Некоторое время он слушал. — Да, он со мной, — замолчал, — да… понял… да, я был там, это просто недораз… — Его перебили, и Брек продолжал слушать. Малькольм не разбирал слов, но разъярённый тон не оставлял сомнений: дело плохо. Брек теперь держал телефон на небольшом расстоянии от уха, пока поток обвинений не иссяк.

— Кажется, он зол как чёрт, — сказала Джуд брату. Фокс кивнул. К концу разговора всё лицо Брека залил здоровый румянец, как будто ему только что надавали пощёчин.

— Итак? — спросил Фокс.

— Мы должны немедля явиться в Торфичен. Если не приедем в течение получаса, за нами вышлют патрульные машины.

Джуд в изумлении уставилась на брата:

— Что вы натворили? Это из-за Винса?

— Ничего страшного, — ответил Фокс, не отрывая глаз от Брека.

— Ты никогда не умел лгать, Малькольм, — заметила его сестра.


В Торфичене их ждала не обычная комната для допросов, но само логово Билли Джайлза. С виду кабинет ничем не выдавал привычек его обитателя. Люди обычно украшают свои рабочие места всякой всячиной вроде фотографий семьи, каких-нибудь грамот на стенах или листов А4 с напечатанными на них цитатами, но Билли Джайлзу это было несвойственно. Хотя, пожалуй, одно можно было сказать наверняка: Джайлз терпеть не мог бумажную работу: кипы отчётов лежали на столе, в ящиках вокруг и наверху единственного в комнате шкафа.

— Уютно тут у вас, — съязвил Фокс, пробираясь к столу.

В комнате было людно — народ собрался на судилище. Сам Джайлз сидел за столом, нервно ёрзая в кресле. В руке он держал карандаш — так, будто это был не карандаш, а нож. Боб Макьюэн сидел возле шкафа. Рядом, скрестив руки на груди, застыла Стоддарт. Подоспели и пострадавшие — Диксон и Холл. Диксон уже умылся и даже переоделся. Брюки были явно не его размера и никак не шли к розовой футболке поло, которая, в свою очередь, не подходила к зелёной куртке. Обут он был в теннисные туфли. Похоже, это был сборный наряд из запасов нескольких офицеров в участке. Диксон с ненавистью, не отрываясь, смотрел на Фокса. Брек протиснулся в комнату и стал у Малькольма за спиной. Когда все собрались, Джайлз бросил карандаш на стол и обратился к Макьюэну:

— С твоего позволения, Боб.

Макьюэн кивнул, и Джайлз повернулся к Фоксу:

— Один из моих офицеров хочет написать жалобу. Говорит, что его повалили на землю.

— Случилось недоразумение, сэр, — вступился Брек. — Мы приносим свои извинения и оплатим химчистку и всё необходимое.

— Заткнись, Брек, — рявкнул Джайлз. — Не тебе тут надо распинаться.

Фокс расправил плечи:

— Диксон первый распустил руки. И я не собираюсь перед ним извиняться. Откуда мне было знать, что он повалится на землю, как мешок с… картошкой.

— Вот урод! — Диксон шагнул в направлении Фокса.

— Молчать, Диксон. Ты не у себя в кабинете, — предупредил Джайлз. Потом Фоксу: — Для начала расскажите мне, что вы с этим вундеркиндом делали на стройке.

— Я уже всё объяснил Диксону и Холлу, когда мы встретились. — Голос Фокса звучал ровно. — Я уже бывал на этой площадке, и мне понравилось место. У них там рядом офис продаж. Делать мне сейчас особо нечего — вот я и решил присмотреть себе квартирку, обсудить цену, узнать, что да как.

— И позвали с собой сержанта Брека, так?

— Так, да не так, — влез Холл. — Вы говорили с мистером Рональдом Хендри. Он был недоволен, что его оторвали от футбольного матча во второй раз. Потому что за десять минут до этого он беседовал с вами.

Повисла пауза. Холл скалился на Фокса. Внезапно заговорила Стоддарт:

— Думаю, мне лучше перенести встречу с сержантом Бреком.

— На когда? — спросил Брек.

— Сразу после того, как мы закончим здесь.

Он пожал плечами:

— Я не против.

— Против ты или нет, здесь никого не интересует, — опять рявкнул на него Джайлз. — Я приказываю вам двоим прекратить общение.

— И как вы собираетесь это провернуть? — спросил Фокс. — Повесите на нас маячки или просто установите слежку?

Малькольм посмотрел на Макьюэна.

— Как я посчитаю нужным! — проревел Джайлз. Потом Бреку: — А тебе, сынок, пора уже взяться за ум, а не то будешь патрулировать улицы до конца дней своих.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

Фокс взглянул на Брека, но тот послушно внимал Джайлзу. Джейми стоял, скрестив руки за спиной, немного расставив ноги и потупившись с видом глубокого раскаяния.

— Хочу повторить, сэр, — продолжил он, — я полностью оплачу компенсацию за урон, причинённый одежде сержанта Диксона.

Он обошёл Фокса и протянул пострадавшему руку. Тот уставился на неё, как на капкан.

— Вот и молодец, — сказал Джайлз, давая тем Диксону понять, что руку нужно пожать. Но сам при этом продолжал сверлить Фокса испепеляющим взглядом.

— Итак, — Джайлз встал, — если главный инспектор Макьюэн ничего не желает добавить…

Макьюэн не желал, Стоддарт тоже. Только сообщила Бреку, что на улице их ждёт машина: разговор состоится на Фэттс-авеню.

Диксону и Холлу Джайлз велел вернуться к работе, напомнив, что на них висит нераскрытое дело. Фокс ждал ещё какого-нибудь гневного напутствия, но обошлось. Джайлз всем своим видом показывал, что не желает больше тратить на него время. Брек, уходя, коротко кивнул Малькольму на прощание.

Фокс поскорее вышел из участка. Он гадал, будут ли новоиспечённые враги Диксон и Холл караулить его снаружи, чтобы отомстить. Но на улице он увидел Макьюэна. Тот стоял и заматывал свой кофейного цвета шарф.

— Чёртов идиот, — выдал Боб вместо приветствия.

— Ваша правда, сэр, — подтвердил Фокс и засунул руки в карманы. — Но дело здесь нечисто. Только не говорите, что сами не понимаете.

Макьюэн внимательно посмотрел на него и задумчиво кивнул.

— Это стало ясно ещё тогда, на допросе. — Фокс указал рукой на участок. — Помните, когда заместитель главного констебля сказал, что я был под лупой всю неделю? Значит, они установили наблюдение заранее — до того, как всё произошло. Я очень прошу вас, сэр, — Фокс стал прямо напротив своего босса, — если вы располагаете какой-то информацией, расскажите мне.

Макьюэн снова взглянул на него.

— Много я тебе не расскажу, потому что сам не знаю. — Он завязал шарф на узел.

— Осторожнее с шарфом, Боб, — предостерёг его Малькольм. — Если вы случайно себя задушите, они найдут способ и это повесить на меня.

— Ты сам виноват, Малькольм. Вмешиваешься в их расследование. Тебе велят прекратить, а ты лезешь ещё глубже.

— ОПК Грампиана установил за мной слежку до начала этого расследования и до того, как я нарушил приказ, — с напором повторил Фокс. — Вы можете узнать что-нибудь? — Он помолчал. — Учитывая сложившуюся ситуацию, я понимаю, что прошу о многом…

— Я уже надавил на пару рычагов…

Фокс посмотрел на него.

— Точно, а я и забыл, — сказал он, — у вас же есть друзья в грампианском уголовном отделе…

— Я, кажется, не раз говорил тебе, что друзей у меня нет нигде.

Фокс задумался:

— Предположим, в Абердине запахло палёным. Могли они пойти на упреждающий удар?

— Сомневаюсь. То дело ушло в Стратклайд, а не к нам. К тому же непонятно, почему тогда они взялись именно за тебя. Будь я на их месте, выбрал бы Тони Кая: у него более пёстрое прошлое.

Макьюэн помолчал:

— Ты будешь держаться от Брека подальше?

— Предпочёл бы не отвечать на этот вопрос, сэр.

Лицо Макьюэна потемнело.

— Похоже, его подставили. У парня нет и намёка на подобные наклонности.

— Как же тогда всплыло его имя?

— Кто-то воспользовался его кредиткой. — Фокс пожал плечами. — Поинтересуйтесь у сержанта Инглис, не мог ли кто-нибудь расплатиться карточкой Брека без его ведома. Только не посвящайте в это Гилкриста.

Макьюэн выпучил глаза:

— Почему?

— Чем меньше людей втянуто в это, тем лучше.

Макьюэн шаркнул ногой по асфальту.

— Можешь назвать хотя бы одну причину, чтобы мне так рисковать из-за тебя?

— Честно говоря — нет, сэр.

Макьюэн кивнул:

— Наконец-то я от тебя услышал это слово.

— Какое именно, сэр?

— «Честно». — Макьюэн развернулся и пошёл к машине.


Дома он чувствовал себя как в клетке. В поисках жучков Фокс перевернул всё вверх дном — разве что только газон не отодрал от земли. Но это могло помочь лишь против методов времён «Досье „Ипкресс“». Сейчас всё делается иначе — наука не стоит на месте. Несколько месяцев назад все сотрудники отдела контроля и жалоб проходили курс семинаров в Туллиаланском полицейском колледже. Там их ознакомили с новейшими технологиями подсматривания и подслушивания. За телефоном подозреваемого теперь следила специальная программа; запись разговора начиналась только после того, как он произнесёт определённые ключевые слова. То же с компьютерами: специальное устройство может получить полный доступ к жёсткому диску ноутбука или домашнего компьютера. И провернуть всё это можно из фургона, припаркованного неподалёку. Помня об этом, Фокс внимательно осматривал окрестности. Услышав звук мотора, он вновь и вновь оказывался у окна. Его новый телефон был под рукой, но Малькольм не мог придумать, кому позвонить. Он приготовил тостов, но они так и остались лежать на тарелке нетронутыми. Когда он в последний раз ел? Утром за завтраком? С тех пор прошло много времени, но Малькольму кусок в горло не лез. Он попытался вернуться к ревизии своих книг, но терпения хватило всего на пять минут. Даже птичий щебет теперь раздражал его — пришлось выключить радио. Уже стемнело, но Фокс не стал зажигать свет. За окном остановилось авто. Мужчина приехал забрать своего сына из гостей. Он приезжал и раньше, так что Фокс вычеркнул его из списка подозреваемых. Малькольм пытался вспомнить, не вывешивал ли кто-нибудь из соседей объявление о сдаче дома. Нехорошо, если все эти штуки из Туллиалана стоят за соседней стеной.

— Давай только без этой чёртовой истерики, — предостерёг он сам себя.

Заварив на кухне чай, Малькольм добавил слишком много молока, и всё содержимое кружки отправилось в раковину. Напитки… он подумал о них. Супермаркет открыт допоздна. В его памяти всплыла полка с бутылками виски, во всём великолепии ассортимента: Bowmore, Talisker, Highland Park… Macallan, Glenmorangie, Glenlivet… Laphroaig, Lagavulin, Glenfiddich… В половине девятого телефон пиликнул. Входящее сообщение: «В „Хантерс Трист“ через 10 мин». То есть его пригласили в паб неподалёку. С неизвестного номера. Людей, знавших новый телефон Малькольма, было по пальцам пересчитать. Паб находился в десяти минутах ходьбы от дома, зато там имелась парковка. К тому же не помешает прибыть на место заранее: рекогносцировка и всё такое.

Загадочное приглашение, и почему он вообще должен тащиться куда-то?

Но надо же чем-то себя занять.

Подойдя к своей «вольво», Фокс проверил улицу в обе стороны. Он отъехал от дома и сделал небольшой круг по району, притормаживая на каждом перекрёстке: нужно было убедиться в отсутствии слежки.

Малькольм вошёл в паб и осмотрелся. Февраль, вечер рабочего дня посреди недели — в «Тристе» было тихо. Всего трое посетителей: пара средних лет, которая, судя по выражению лиц, разругалась ещё полгода назад, но никто не желал первым просить прощения, и пожилой мужчина, чьё лицо показалось Фоксу знакомым. Он раньше часто видел, как тот выгуливал собаку — раза по три в день. Но не так давно они куда-то пропали. Фокс решил тогда, что старик сыграл в ящик, но, видимо, слабым звеном оказалась собака. За баром стояла молодая девушка. Одарив Фокса улыбкой, она спросила, что он будет пить.

— Томатный сок.

— Со льдом?

— Нет, спасибо.

— Он тёплый, — предупредила она.

— Ничего страшного.

Только Фокс полез в карман за деньгами, как дверь отворилась и зашли ещё двое. Они шли в обнимку, и надутая пара воззрилась на них с неодобрением.

— Вы только посмотрите, какие люди! — воскликнула сильная половина новой пары. Брек протянул Малькольму руку.

— Вот так сюрприз. — Тон Аннабель Картрайт выдал в ней плохую актрису. А может, она просто не видела смысла устраивать представление.

— Что будете пить? — спросил Фокс.

— Мне красное, Аннабель — белое, — заказал Брек. Барменша воспряла духом при виде новых посетителей и налила им, как показалось Фоксу, по щедрой порции.

— Давайте сядем за столик, — предложил Брек. Сняв верхнюю одежду, они разместились в дальнем углу и звякнули бокалами.

— Как всё прошло? — без лишних разговоров начал Фокс.

Брек сразу понял, что он имеет в виду, но решил изобразить лёгкое недоумение — видимо, для приличия.

— Инспектор Стоддарт, конечно, молодец, но вот о двоих её олухах этого не скажешь. Хотя она сама их тоже явно не считает вундеркопами…

Фокс отпил соку. Девушка за барной стойкой была права: напиток больше напоминал суп, который оставили на пару минут охладиться.

— Что это за таинственное послание? — спросил он. — Ты сменил номер?

— Веришь или нет, взял в аренду телефон. — Брек покрутил перед лицом Малькольма новой трубкой. — Так делают приезжие — американцы, и не только. Я и понятия не имел, что есть подобные штуки, пока не потребовалось что-нибудь новенькое в плане связи.

— Он хочет сказать, что спросил меня, и я ему рассказала. — Аннабель шутливо пихнула Джейми.

— Итак, по какому поводу у нас сегодня пау-вау?

— Это была идея Аннабель, — сообщил Брек.

— Я бы, конечно, так не сказала…

Брек повернулся к ней:

— Может, и нет, но всё равно — новости-то у тебя.

— Какие новости? — спросил Фокс.

Картрайт перевела взгляд на него, а потом — обратно на Брека.

— У меня из-за этого могут быть ох какие неприятности…

— Это правда, — согласился Фокс, — так что, Джейми, почему бы тебе не взять слово? Тогда мы сможем поклясться на Библии, что Аннабель рассказала об этом только одному человеку — своему парню.

Брек, поразмыслив, согласился и спросил, не хочет ли Аннабель, чтобы они с Фоксом поговорили наедине, но она сказала, что будет сидеть здесь, пока не выпьет своё вино. Тогда он склонился вперёд, опираясь на локти, и начал:

— Во-первых, есть свежая информация о Винсе. Всплыло ещё одно такси. Машина стояла у входа в «Оливер». Водитель говорит, что подобрал его около часа ночи.

— Он уверен, что это был Винс?

Брек кивнул:

— Узнал его по фотографии, плюс описание одежды совпадает.

— И куда они поехали?

— В Каугейт. Где же ещё можно купить спиртное в такое время?

— Странно…

— Почему? В смысле — контингент не тот? Студенты и модники?

Но Фокс думал о другом.

— Разве ночью там не перекрывают движение?

— Они пробирались в объезд — через дворы и тихие улочки. Винс вышел из машины возле клуба «Рондо». Знаешь такой?

— Я что, похож на того, кто знает?

Брек улыбнулся.

— А вот меня Аннабель как-то раз туда затащила…

Девушка с притворным негодованием ткнула Джейми в рёбра, причём, судя по выражению его лица, весьма болезненно.

— Там два зала. В одном — живая музыка, в другом — заляпанные ковры и пластиковые стаканчики.

— Винс направлялся именно в этот клуб?

— Водитель не уверен, но там он вышел из машины.

— Значит, в первые часы понедельника он был ещё жив.

Брек кивнул.

— В Каугейт направят следственную группу. В том районе примерно дюжина пабов и клубов — не считая тех, что на Грассмаркете. Они распечатали листовки с фотографией, хотят распространить их по всем местным заведениям.

— Охранник на входе вполне мог его запомнить, — размышлял Фокс. — Винс отличался от их обычных посетителей. Таксист не сказал, в каком он был состоянии?

— Немного на взводе, говорил неразборчиво — видать, язык у него заплетался. И чаевых не оставил.

— На взводе? Почему?

— Может, из-за того, что ждало его дома, — предположил Брек. — А может, выпивка на него всегда так действовала…

— Интересно бы взглянуть на показания таксиста.

— Может, я сумею достать стенограмму, — вставила Картрайт.

Фокс поблагодарил её.

— Винс приехал в «Оливер» около десяти. Выходит, он провёл там часа три.

— Достаточно долго, — согласился Брек.

— Это явный прогресс, — резюмировал Фокс и поднял свой стакан. — За тебя, Аннабель.

Девушка пожала плечами.

— Рассказывай остальное, — скомандовала она Бреку.

— Аннабель говорила кое с кем из четвёртого подразделения.

— Ты имеешь в виду Лит? Что-нибудь о Чарли Брогане?

— Полицейские недоумевают, почему тело до сих пор не вынесло на берег. Это наводит на определённые соображения, и они начинают копать глубже.

— И что?

— Недавно Броган распродал большую часть своей коллекции живописи. Почти на полмиллиона.

Фокс кивнул. Историю подхватила Аннабель:

— Никто не знает, где эти деньги. Джоанна Бротон совершенно не желает сотрудничать с полицией. Она окружила себя целой армией адвокатов, да ещё этот Гордон Ловатт, который всем пеняет, как нехорошо таскать по допросам «фотогеничную вдову», — прямо так и сказал, представляете?

— Лит считает, что самоубийство было инсценировано?

— Как говорит Джейми, они окончательно запутались.

— Есть ли сведения о ещё каких-нибудь деньгах, пропавших без вести?

— Трудно сказать — адвокаты связывают нам руки. Нужно распоряжение судьи, а это значит, что его самого придётся убедить, что это действительно необходимо.

— Выходит, мы не можем узнать, пользуется ли ещё кто-нибудь кредитками Брогана и снимает ли деньги с его счетов? — Ответа Фокс и не ожидал. Он понёс было свой стакан ко рту, но рука замерла на полпути. — У неё дома я видел пустые места на стене — там, где раньше висели картины.

— Ты заходил к ней домой? — изумилась Картрайт.

— Я не видел там никаких документов, хотя ежедневник Брогана она принесла из другой комнаты. Должно быть, у него был личный кабинет.

— Он в любой момент мог взять денег из ЧББД, — добавил Брек. — Впрочем, это легко проверить — у нас есть специалисты по финансовым отчётам.

— Но и на это нужно разрешение судьи, — возразила Картрайт.

Фокс пожал плечами.

— Джоанна Бротон препятствует расследованию, — рассуждал он. — Не достаточное ли это основание…

— Уверен, они будут сражаться до последнего, — сказал Брек, водя пальцем по запотевшей стенке бокала.

— Ещё будут откровения на сегодня? — Фокс посмотрел на Аннабель.

— Больше никаких, — ответила она.

— Я очень ценю твою помощь. Так что придётся угостить вас ещё разок.

Брек начал было протестовать, но Малькольм и слышать ничего не хотел.

Официантка улыбнулась им:

— Хорошо неожиданно встретить друзей, правда?

— Да, — согласился Малькольм. — Лучше не бывает.

20

В полночь он стоял на углу Блэр-стрит, перед освещённой дверью «Рондо». Сегодня на входе дежурил всего один охранник, хотя обычно они работали попарно — чтобы можно было отлучиться, не оставляя дверь без присмотра. Сейчас, среди недели, ночная улица была пустынна, но по субботам тут кипела жизнь. Да и воинственные валлийские фанаты регби бродили по городу в ту ночь, когда умер Винс. Кто-то из них вполне мог быть в курсе, что Каугейт — единственный из окрестных районов, где по ночам продают спиртное. Фокс в задумчивости стоял на тротуаре, сунув руки в карманы. Значит, вот здесь Винс вышел из такси. Выезд на главную дорогу был перекрыт с десяти вечера до пяти утра. А всё потому, что Каугейт славился узкими тротуарами — чересчур узкими для прихотливой траектории подвыпивших граждан, которых то и дело заносило на проезжую часть. Вот так-то: машины запретили из-за пьяных придурков. Да разве кто в трезвом уме в глухую полночь стал бы разгуливать по этой сырой и тёмной клоаке? Основу местного колорита составляли приюты для бездомных и кучи мусора в тесных переулках. В воздухе витала вонь крысиных испражнений. Но встречались и неоновые оазисы — такие, как «Рондо». Переливаясь всеми цветами радуги и излучая тепло (благодаря нагревателям у входа), они заманивали страждущих в свои недра.

Фокс перешёл дорогу, и охранник, мигом окинув его оценивающим взглядом, с облегчением расправил плечи под коротким шерстяным пальто.

— Доброго вам вечера, мистер Фокс, — произнёс он. Малькольм уставился на него. В уголках рта мужчины заиграла улыбка. Лицо, заросшее щетиной, было покрыто шрамами, бритая голова блестела бы на солнце, свети оно там. Охранник пронизывал Фокса взглядом голубых глаз.

— Пит Скотт, — напомнил он, выждав немного и решив, что без подсказки не обойтись.

— Ты сбрил волосы, — откликнулся Фокс.

Скотт провёл рукой по макушке.

— Они всё равно уже начинали выпадать. Сколько лет, сколько зим. — Он протянул Фоксу руку.

— Давно на свободе, Пит? — Теперь Фокс узнал Скотта. Шесть лет назад, ещё до того, как стать контролёром, Малькольм приложил руку к тому, чтобы упрятать его за решётку. На нём висело ограбление плюс пёстрый шлейф самых разных провинностей, начиная с ранней юности.

— Почти два года.

— Значит, тебе дали четыре?

— Просто не с первого раза понял свои ошибки…

— Отделал кого-то в драке?

— Ещё одно ограбление.

— Но теперь завязал?

Скотт сделал несколько шагов по улице, делая вид, что внимательно следит за обстановкой. В его левом ухе виднелся наушник Bluetooth.

— Не лезу на рожон, — ответил он наконец.

— У тебя хорошая память на лица.

Скотт кивнул, принимая комплимент.

— Приехали отдохнуть? — спросил он.

— Наоборот, поработать, — возразил Фокс. — В прошлые выходные произошло убийство.

— Ваши уже здесь побывали. — Скотт полез в карман своего пальто и достал сложенный вчетверо листок: фото Винса Фолкнера, список особых примет и номер телефона.

— Внутри их целая куча: по одному на каждом столике и целая стопка — на барной стойке. Только зря это всё.

Фокс снова сложил листок.

— Почему?

— Этого парня здесь не было. Я дежурил в прошлую субботу. Я бы его запомнил.

— А ты, случайно, не видел, как он выходил из такси?

— Такси — другое дело… Тут их столько останавливается…

— Не помнишь кого-нибудь похожего?

Скотт безразлично пожал плечами. Тот девятнадцатилетний подросток, которого когда-то допрашивал Фокс, безусловно, возмужал. Однако взгляд его явно стал мягче.

— Был один парень… Пошёл, кажется, в ту сторону. — Скотт кивком указал на восток. — Он нетвёрдо стоял на ногах, так что я обрадовался, когда он прошёл мимо.

— Ты бы не пустил его в клуб?

Скотт кивнул.

— Что-то в нём было такое… Даже не знаю, как сказать. Я подумал — он как будто хочет нарваться.

— Нарваться?

— Ну… ищет повода.

— Повода для драки?

— На душе у него было неладно, мистер Фокс. Вот что я хочу сказать.

— А ты рассказывал об этом другим полицейским, Пит?

Скотт отрицательно потряс головой.

— Почему?

— Они не спрашивали.

Скотта отвлекло внезапное появление двух девушек-подростков. Они были в туфлях на высокой платформе, в мини-юбках, и от них немилосердно разило духами. Одна — высокая и худая, другая, наоборот — маленькая и пухленькая. Фоксу показалось, что они отчаянно мёрзнут, но стараются не подавать вида.

— Привет, Пит, — сказала коротышка. — Есть там сегодня модные чуваки?

— Полно.

— Ты каждый раз так говоришь. — Она потрепала его по щеке, пока он держал дверь открытой, впуская их внутрь.

— Во всякой работе есть свои прелести, мистер Фокс, — прокомментировал Пит.

Двигаясь на восток по Каугейту, Фокс думал о том, каким неприметным стал он сам. Ни одна из девушек не обратила на него ни малейшего внимания. Хотя, с другой стороны, это плюс: у Скотта не возникло повода для ревности. Хорошо и то, что он, Малькольм, несмотря ни на что, продолжает работать — хоть как-то работать. На прощание Пит сообщил, что у него недавно родилась дочь Хлоя. Ей сейчас полтора года. Они с матерью девочки продолжают встречаться, но совместная жизнь не задалась. Малькольм понимающе кивнул, и мужчины снова обменялись рукопожатием. После этой встречи Фокс слегка приободрился, хотя точно не знал почему.

Впереди маячил перекрёсток с Сент-Мэрис-стрит, за которым находились научный центр и здание шотландского парламента. Здесь заканчивалась зона баров и ночных клубов и начинались магазины. В этот час их витрины были пусты или закрыты пластиковыми ставнями. До городского морга было рукой подать, но Фокс отнюдь не горел желанием там очутиться. Он подумал, что тело Винса, должно быть, всё ещё лежит в морозильнике. Напротив, через дорогу, стояла церковь. Судя по всему, её хозяева решили, что лучший способ увеличить приходские сборы — построить на прилегающей территории отель. Вид у него был вполне процветающий, в отличие от самой церкви. Фокс повернул обратно и решил пересмотреть свой маршрут. Во все стороны разбегались узкие улочки с пролётами ступенек. Кто знает — Винс мог свернуть на любую из них и отправиться в сторону Чемберс-стрит или Ройял-майл. Или снять комнату в каком-нибудь отеле, чтобы проспаться. Фокс пытался понять, что привело Винса именно сюда. Ясное дело, тут полно баров — но то же самое можно сказать и о Лотиан-роуд. Такси из Лита должно было влететь ему в копеечку. И он проехал мимо множества мест, которые ещё открыты в этот час. Видимо, у Винса была вполне определённая цель. Может, показания таксиста прольют немного света… если Аннабель сумеет раздобыть стенограмму.

— Может быть… — пробормотал он себе под нос.

Холодало. Фокс поднял воротник пальто, пытаясь согреть озябшие уши. На Грассмаркете было местечко, где торговали горячей едой, но это довольно далеко отсюда. К тому же неизвестно, во сколько они закрываются. Да ещё этот дурацкий комендантский час — никуда не проедешь. Фокс вспомнил, что оставил машину у начала Блэр-стрит. Пять минут ходьбы — и он окажется в тепле. Здесь больше делать нечего.

Но его внимание привлёк слабый неоновый свет. Одинокая вывеска в конце переулка — точнее, тупика. Фокс не заметил её прежде, но теперь его взгляд упал на кирпичную стену с нарисованной стрелкой, повёрнутой в сторону освещённой двери. Над указателем значилось лишь одно слово — «САУНА». Интересно, полицейские с листовками были здесь? Он углубился во тьму аллеи, чтобы получше рассмотреть дверь. Деревянная, выкрашенная в блестящий чёрный, с тусклой медной ручкой и тематическими граффити. Сбоку висела камера. Эдинбургская секс-индустрия сама заботилась о своей безопасности, что вполне устраивало полицию. Фокс уже собрался было развернуться и пойти дальше, как вдруг что-то взорвалось у него между лопаток, да так, что он полетел вперёд и упал вниз лицом. Он едва успел повернуть голову, чтобы спасти нос от катастрофического столкновения с асфальтом. Сверху навалилась тяжесть: чьи-то колени упёрлись ему в спину, выдавливая весь воздух из лёгких. Ошеломлённый Фокс попытался было освободиться, но почувствовал подошву ботинка у себя на щеке. Обыкновенный чёрный ботинок, совершенно непримечательный.

Ботинок отодвинулся чуть назад, удар — и Малькольм покатился во тьму…


Когда он снова открыл глаза, ботинок был тут как тут. Теперь он пихал его в бок. Фокс резким движением выбросил вперёд руку, чтобы схватить его.

— Подъём, — сказал чей-то голос. — Здесь не комната отдыха.

Фокс поднялся — сначала на четвереньки, а затем на ноги. Спина ныла. Так же, как шея и челюсть. Перед ним стоял старик. Его лицо в какой-то момент показалось Фоксу знакомым.

— Перебрал ты, приятель, — произнёс старик, делая шаг назад. Фокс походя оценивал ущерб. Крови нет, и все зубы вроде на месте.

— Что произошло? — спросил он.

— Ступай домой и проспись хорошенько.

— Я не пьяный — я вообще не пью.

— Тогда, вероятно, ты болен?

Фокс пытался унять боль. Звуки окружающего мира слышались как будто издалека, и он подумал, что, возможно, это из-за крови, пульсирующей в ушах. Зрение тоже было затуманено.

— Вы его видели? — спросил он.

— Кого его?

— Того, кто приложил меня… Я потерял сознание. — Он снова ощупал свою челюсть.

— Тебя ограбили?

Фокс проверил карманы и покачал головой. При этом его чуть не стошнило.

— Это нехороший район, парень.

Фокс попытался сфокусировать взгляд на своём собеседнике. На вид тому было лет семьдесят — коротко остриженные серебристые волосы, кожа в морщинах и пятнах.

— Вы — Джек Бротон.

Старик прищурился:

— Разве мы знакомы?

— Нет.

Бротон сунул руки в карманы и шагнул к Фоксу поближе.

— Оно и к лучшему, — сказал он и отвернулся, на прощание одарив Фокса бесценным советом: — Ступай-ка подобру-поздорову.

Малькольм постоял ещё немного и двинулся в сторону главной дороги. Дойдя до ближайшего фонаря, он посмотрел на часы. Двенадцать сорок. Значит, он провалялся без сознания всего несколько минут. По пути к «Рондо» он шёл, держась за стенку, чтобы не упасть. Спина горела от каждого вздоха. Пит издали заметил Фокса и напустил на себя неприступный вид, ошибочно приняв его за очередной источник неприятностей. Но Фокс поднял руку, и Скотт подошёл к нему.

— Вы что, с лестницы упали? — спросил он.

— Ты кого-нибудь видел, Пит? Судя по всему, это крепкие ребята.

— Было несколько таких, — подтвердил Скотт.

— После того, как мы с тобой расстались?

Скотт кивнул:

— Некоторые из них ещё внутри.

Фокс махнул на дверь:

— Зайду, взгляну на них, пожалуй, — сказал он.

— Милости прошу…

Бар был забит до отказа. Музыка, видимо, стремилась это исправить, изгоняя лишних посетителей. Очередь за напитками выстроилась в три ряда. Мужчины в рубашках с короткими рукавами; женщины, потягивающие коктейли через соломинку. Голова Фокса получила дополнительную серию ударов низкими частотами, пока он пробирался сквозь толпу. Во втором зале располагалась сцена. Музыканты отсутствовали, но освещение было вполне концертное. Ещё больше людей, шума и мерцания стробоскопов. И ни одного знакомого лица. Фокс отыскал мужской туалет, чтобы хоть ненадолго спастись от адского веселья снаружи. Множество бумажных полотенец было разбросано по полу, чистых уже не осталось. Фокс смочил руки в холодной воде и осторожно приложил их к лицу, попутно разглядывая своё отражение в грязном зеркале. Подбородок содран, щека распухла. Скоро выступят синяки — к гадалке не ходи. Ладони горели в местах удара об асфальт. Один из лацканов был оторван по шву. Фокс снял пальто и проверил его на предмет следов той неведомой силы, что швырнула его оземь, но ничего не обнаружил.

Нападавший не притронулся к содержимому его карманов. Кредитные карточки, деньги, оба мобильника — всё было на месте. Также ничто не наводило на мысль, что его продолжали избивать, когда он уже потерял сознание. Фокс тщательно осмотрел зубы и пощупал нижнюю челюсть.

— Вроде всё цело, — сообщил он своему отражению. Потом обнаружилось, что на брюках не хватает одной пуговицы. Придётся пришить новую, иначе и подтяжки не помогут. Фокс сделал несколько глубоких вздохов, снова намочил руки под краном и насухо вытерся носовым платком. Один из посетителей влетел в распахнувшуюся дверь, не удостоив его даже взглядом в неудержимом стремлении поскорее отлить. Фокс снова натянул пальто и покинул бар.

Оказавшись снаружи, он кивнул охраннику. Пит Скотт был увлечён беседой с давешними девушками. Они вышли на улицу покурить и шумно жаловались на «этих паршивых скряг». Если раньше они не замечали Фокса, то теперь и подавно. Скотт ещё раз спросил, как он себя чувствует. Фокс сообщил, что всё в порядке, и стал переходить дорогу туда, где стояла его машина. На крыше «вольво» он заметил клочок бумаги — рекламу шашлычной. Фокс смахнул её и сел за руль.

Обратный путь был долгим, с остановками на каждом светофоре. Таксисты назойливо предлагали свои услуги, но люди по большей части отказывались, предпочитая пешие прогулки. Фокс включил Classic FM и подумал, что Джек Бротон, скорее всего, не узнал его. Да и с чего, собственно? Их встреча в трёхэтажном пентхаусе длилась едва ли десять секунд. Лишь минутами позже у папаши Бротона появилась бы возможность выяснить, что незнакомец у лифта — полицейский. Мог ли он сам напасть на него? Вряд ли. Стал бы он тогда приводить его в чувство. Кроме того, ботинки Джека были коричневыми — совсем не похожими на те, что Фокс видел так близко от своего лица. С другой стороны, Пит Скотт… Пит был обут в чёрные «мартинсы», да и сил ему не занимать… Но мог ли он покинуть свой пост ради запоздалой мести? Непохоже…

Хотя кто его знает… И всё же Фокс был склонен считать Пита скорее «возможным», чем «вероятным» нападавшим.

Дома он влез под душ и добрых десять минут лил воду на свою несчастную спину. Вытираться было больно, и он поискал в зеркале следы видимых повреждений. Безрезультатно. Может, к утру что-то проявится. Он осторожно надел пижаму и спустился в кухню. Нашёл в морозилке пакет зелёного горошка, обернул его чайным полотенцем, приложил к щеке и стал ждать, пока закипит чайник. В одном из ящиков комода Фокс нашёл аспирин, проглотил разом три таблетки и запил водой из фильтра.

К тому времени, как он сел за стол, было уже почти два часа ночи. Несколько минут попялившись в стену, Малькольм встал и отправился в столовую. Компьютер стоял в углу, на столе. Включив его, Фокс набрал в поисковике три имени: Джоанна Бротон, Чарли Броган и Джек Бротон. О последнем информации оказалось немного — дни его расцвета пришлись на времена до эры интернета и каналов круглосуточных новостей. Фокс при встрече не решился спросить его, что он делает в Каугейте в столь поздний час. Но ясно, что Джек Бротон был отнюдь не обычным семидесятилетним стариком. Возможно, кое в чём он не уступал громилам Каугейта.

Фокс никак не мог отыскать удобное положение. Стоило наклониться вперёд — спина болела. Откинуться назад — боль становилась ещё сильнее. Он порадовался, что в доме нет спиртного — это избавляло его от соблазна предаться этому вернейшему из анестетиков. Приложив пакет с горошком к щеке, он старательно сосредоточился на Чарли Брогане. Нашёл несколько интервью — из журналов и деловых разделов разных газет. Один из репортёров спрашивал Брогана, почему тот решил заняться недвижимостью.

Я хочу воздвигнуть себе памятник, — ответил Броган, — нечто такое, что переживёт меня самого.

Это важно для вас?

Все мы хотим изменить мир, ведь правда же? Но при этом большинство оставляет после себя только некролог да, может, ещё нескольких детей.

Вам бы хотелось, чтобы люди вас запомнили?

По мне, так лучше пускай обращают на меня побольше внимания, пока я здесь! Видите ли, производить впечатление — неотъемлемая часть моей работы.

Фокс задумался. На кого это, интересно? На Джоанну Бротон? Или, может быть, на её ловкого отца-дельца? Мужчины всегда хотят нравиться родителям своей невесты. Малькольм вспомнил, как он нервничал перед встречей с семейством Элен — несмотря на то, что знал их ещё со школы. В те годы он бывал у них дома на вечеринках в честь дня её рождения. Но вот прошло двадцать лет — и он предстал перед ними в ином качестве — как жених их дочери. «Элен говорит, ты служишь в полиции, — сказала тогда её мать. — Я и не подозревала, что у тебя такие наклонности». При этом в её тоне отчётливо слышалось: наша красивая, талантливая девочка заслуживает лучшего… причём гораздо лучшего.

Фокс попытался представить себе первую встречу Брогана и папаши Бротона. Оба сына магната уже мертвы, значит, вся его надежда — на Джоанну. Она не спешила с замужеством. Фокс подозревал, что могущественный и заботливый папаша отвадил многих претендентов до появления Брогана. Но Чарли твёрдо знал, чего хотел, — он хотел Джоанну. Она была хороша собой и из богатой семьи. Более того, её отец был окружён ореолом власти. Женившись на дочери, ты получаешь имя тестя в придачу: как страховку на случай непредвиденных обстоятельств. Или как веский аргумент в любом споре.

Вряд ли Джеку Бротону это было по нутру.

Поэтому, когда ЧББД начала терять фонды, ни о какой помощи и речи быть не могло. Вероятно, Броган обращался к старику втайне от всех, и, конечно, в первую очередь — от Джоанны. Но тем самым он просто предоставил Джеку лишний шанс поиздеваться над собой. Так ты говоришь, что потерял все свои деньги, Чарли? Я и не подозревал, что у тебя такие наклонности…

И, кстати сказать, моя красивая и талантливая девочка заслуживает гораздо лучшего.

— Бедняга, вот уж попал так попал, — пробормотал Фокс.

Полчаса спустя он покончил со всеми тремя. Нашёл ссылку на Quidnunc, но не смог установить игру без соответствующего программного обеспечения. Оставалось лишь поглазеть на яркую заставку, где с полдюжины мускулистых воинов отправляли на тот свет какого-то монстра, а внизу строкой бежала надпись: «Твой внутренний герой». Фокс подумал о Джейми Бреке. Служба под началом Билли Джайлза не особенно располагала к героизму. Вот он и уходил в этот иллюзорный мир, пока его реальная жизнь с Аннабель находилась в подвешенном состоянии. Фокс задумался о том, какую же роль он сам играет в спектакле собственной жизни? Был ли для него алкоголь тем же, чем игра — для Брека: способом погрузиться в мир фантазий, чтобы только не смотреть фактам в лицо? Он задал себе ещё один вопрос: доверяет ли он Бреку? Поначалу решил, что да, но с другой стороны, как там сказал сам Брек: «просто я — твоя последняя надежда…» Отчаявшись найти ответ, он перевёл компьютер в режим «сна» и сам тоже отправился отдыхать. Оказалось, единственное положение, в котором он не испытывает боли, — лёжа на боку. Шторы слегка флуоресцировали в неоновом свете уличных фонарей. Горошины в пакете продолжали таять. Радио баюкало его заливистыми птичьими голосами…

Среда,

18 февраля 2009

21

В семь утра мобильный — старый — чирикнул, оповестив о новом сообщении. От инспектора Кэролайн Стоддарт. Она вызывала его на Фэттс-авеню к девяти, на очередной допрос. Фокс ответил: «Извините, приболел — нельзя ли отложить?» Но уместно ли здесь слово «приболел»? Фокс много раз страдал простудой, гриппом, мигренью и отитами, но всё это ни в какое сравнение не шло с тем, что он испытывал сейчас. Будто накануне его три раунда подряд мутузил разъярённый медведь гризли. До ванной комнаты он добирался больше минуты. Лицо опухло, ссадина на подбородке хоть и покрылась корочкой, но продолжала болезненно реагировать на прикосновения. И, насколько он мог разглядеть спину, на ней проступили синяки, по форме в точности повторяющие отпечатки подошв.

Вернувшись в спальню через двадцать минут, он обнаружил ещё одно сообщение от Стоддарт. «Тогда завтра», — говорилось там.

Фокс понял, что сегодняшний день придётся провести дома. Он поел хлеба с молоком — больше ничего и не хотелось. В девять часов он лежал на диване, потягивая вторую за утро кружку кофе, и смотрел новости по Би-би-си.

Когда раздался звонок в дверь, Фокс решил не открывать. Это могла оказаться Стоддарт, проверяющая правдивость его истории. Но любопытство взяло верх, и он выглянул в окно. Джейми Брек отошёл на несколько шагов от двери и заметил его. Улыбнувшись, он поднял и показал пакет с продуктами. Фокс заковылял в прихожую, чтобы впустить гостя.

— У меня тут круассаны — свежачок, прямо из супермаркета, — весело сообщил Брек. Но когда он взглянул на Фокса вблизи, улыбка исчезла с его лица. — О господи! Что стряслось?

Фокс повёл его в гостиную. На нём был домашний халат, накинутый поверх пижамы.

— Встретил знакомых, — ответил он.

— Вчера вечером? Между твоим домом и «Хантерс Трист»? — не поверил Брек.

— Каугейт, — пояснил Фокс. Он включил чайник и нашёл чистую кружку. — Что будешь пить? Чай, кофе?

— По следам Винса Фолкнера? Значит, после нашей встречи ты отправился на разведку? Ну и кто это сделал?

— Они напали сзади, я не успел ничего рассмотреть. Но когда я очнулся, надо мной стоял Джек Бротон собственной персоной.

— Что? Ты это серьёзно?

— Поверь, мне было не до смеха. Так чай или кофе?

— Чай, если можно. Но каким ветром туда Бротона занесло?

— Этим он со мной не поделился.

— Так, может, это он?..

— Вряд ли.

Они молчали, слушая, как закипает чайник. Потом, прихватив с собой кружки, переместились в гостиную. Фокс принёс две тарелки, и круассаны были освобождены от полиэтиленовой упаковки. Брек сидел на краешке стула, чуть подавшись вперёд.

— А я-то думал — сейчас позавтракаем спокойненько…

— Нам ничто не мешает это сделать.

— Затеял генеральную уборку? — Брек указал на горы книг, заполонивших гостиную.

— Найдёшь что-нибудь интересное — забирай. — Фокс поднял тарелку и постарался не зашипеть от боли, распрямляя спину. — Можно один вопрос? — Он укусил круассан.

— Валяй.

— Почему ты не хочешь рассказать Аннабель?

Брек задумчиво дожевал и проглотил.

— В смысле — насчёт SEIL Ents и моей кредитной карточки? Ещё не решился.

— Будет хуже, если она узнает об этом от кого-то со стороны, — предупредил Фокс. — А она, между прочим, ценный член нашей команды…

— Выходит, это не просто забота обо мне?

— Боже упаси.

Брек стряхнул крошки с колен.

— Она постоянно спрашивает, почему я не обращусь за помощью к адвокату.

— Резонно — и почему же?

Брек промолчал и вместо ответа задал встречный вопрос:

— Ради всего святого, как тебя занесло в Каугейт?

— Между прочим, Торфичен меня опередил — листовки лежат во всех барах.

— Что ж, по крайней мере, они не сидят сложа руки. Где именно на тебя напали?

— Там внизу есть аллея с сауной… — Фокс заметил, как Брек внезапно переменился в лице. — Ты что, знаешь это место?

— Там просто стрелка с надписью «САУНА», да? И такой аппендикс, а в конце — дверь?

— Так-так-так, с этого места, пожалуйста, поподробнее… Карты на стол, Джейми!

Но сначала Брек потребовал ещё чаю. Тарелку с недоеденным круассаном он пристроил на верхушке одной из книжных башен, оккупировавших журнальный столик.

— Я был там однажды с Гленом Хитоном, — сообщил он.

— Что?

— Мы не заходили внутрь, — поспешно уточнил Брек. — В тот вечер мы были в Джокс-лодж — допрашивали свидетеля. А на обратном пути Хитон велел мне заехать в Каугейт. Он отослал кому-то сообщение и сказал, чтобы я ждал его в машине. Мы остановились возле сауны, и из той самой двери к нему вышла женщина. На ней был плащ, но у меня возникло чувство, что под ним почти ничего нет. Они поговорили, потом она чмокнула его в щёку. Не хочу врать, но, возможно, он даже дал ей денег. — Брек наморщил лоб, пытаясь вспомнить. — Да, она была маленького роста — встала на цыпочки, чтобы дотянуться до его лица. Моложе его — думаю, меньше тридцати. Потом он вернулся в машину, а она ушла обратно.

— Хитон не упоминал её имени?

— Нет. Я спросил его, что всё это значит, а он подмигнул и ответил, что она — так сказать, полезный контакт.

— Осведомительница?

Брек пожал плечами.

— Я понял, что вопросы задавать нельзя. Хитон умел поставить человека на место без лишних слов.

— Давно это было?

— Прошлой осенью.

Фокс задумался.

— Маленького роста, говоришь?

— Меньше пяти футов.

— Кучерявая блондинка? — Теперь Брек уставился на него с изумлением, пришлось объяснить: — Мы наблюдали за Хитоном несколько месяцев. Проверяли его электронную почту, прослушивали телефон, следили за ним и так далее. У него была подружка, с которой он встречался втайне от жены. Танцовщица с Лотиан-роуд. Кажется, эту штучку звали… — Но Фокс так и не смог извлечь из памяти имя.

— Похоже, она работает в двух местах, — заключил Брек. И, многозначительно глядя на Фокса: — Ты же не думаешь, что…

Фокс пожал плечами.

— Кто бы то ни был, они навесили мне аккурат по счетам — ни больше ни меньше, — ровно столько, сколько я, по их мнению, заслужил.

— У Глена Хитона, безусловно, был резон, — согласился Брек.

Фокс уже набирал номер Тони Кая.

— И снова здравствуйте, — сказал Кай. — Подожди секунду.

Фокс слышал в трубке, как Кай выбирается из-за стола и выходит в коридор.

— Решил не мешать Гилкристу? Парня, поди, завалили работой?

— Да так, Макьюэн подкинул кое-какой мелочовки, — подтвердил Кай. — Полагаю, этот звонок — дань вежливости? Хочешь узнать, как я поживаю?

— Мне нужно, чтобы ты раскопал для меня одну вещь, Тони. Возможно, придётся съездить в прокуратуру, если все бумаги уже там.

— А нельзя им просто позвонить?

— Чем меньше народу об этом знает, тем лучше, — возразил Фокс.

— Ясно как день. Как ясный день. Так что ты там задумал?

— Мне нужна информация о подружке Хитона.

— Танцовщице, что ли?

— Ты, кстати, не помнишь, как её зовут?

— Мы же её ни разу не допрашивали. Она всегда служила «наживкой», помнишь? Когда нам нужно было немного взбодрить Хитона.

— Просто раздобудь всё, что сможешь, Тони.

— Тебя не затруднит сказать зачем?

— Потом. — Фокс закончил звонок и, задумавшись, машинально похлопал себя трубкой по щеке, не успев сообразить, что сегодня это будет больно.

— Что, интересно, там делал Джек Бротон? — спросил Брек как бы про себя.

— Может, он их клиент — жена умерла, и старый прохвост не прочь полакомиться клубничкой. — Фокс сделал паузу. — Хотя мне думается, он скорее владелец.

— Сутенёр?

Фокс мотнул головой.

— Нет, не в этом смысле. Владелец помещения. Собственник или арендатор. — Он посмотрел на Брека. — Может, попросим Аннабель выяснить это?

— Под каким предлогом?

— Следствие сейчас занимается Каугейтом — она, к примеру, скажет, что исследует обстановку в районе…

Брек надул щёки и со свистом выпустил воздух.

— Пожалуй, должно прокатить, — сказал он. — Хочешь, чтобы я ей позвонил? — В его руке появился телефон.

— Почему бы и нет? — ответил Малькольм.

Брек начал набирать номер.

— И всё-таки странно…

— Что?

— Зачем Хитону это понадобилось — при мне встречаться со своей любовницей?

— Чтобы похвастать, — объяснил Фокс. — Ежу понятно.

Брек обдумал его ответ и кивнул.

Тем временем на другом конце провода взяли трубку.

— Привет, Аннабель, — произнёс Брек, расплываясь в улыбке. — Угадай, зачем я звоню…


Миновал полдень, и Фокс стал счастливым обладателем нескольких фактов.

Благодаря Тони Каю он узнал, что танцовщицу зовут Соня Мичи, она в одиночку воспитывает двоих детей и живёт на квартире в Сайтхилле.

Дети посещают местную школу. Сауна в её досье не упоминалась, и никаких правонарушений за ней не числилось.

Информация, добытая Аннабель Картрайт, оказалась более интригующей. Здание, в котором располагалась сауна, принадлежало компании из Данди под названием Wauchope Leisure Holdings Limited. Они владели множеством злачных мест в городе: в основном — сауны и стрип-клубы, включая и тот бар, где официально работала Соня Мичи. Картрайт удалось достать список совета директоров компании. Как и ожидалось, там фигурировало имя «Дж. Бротон». Для верности Джейми Брек попросил девушку расшифровать инициалы. В течение следующего часа пришло подтверждение: Джон Эдвард Алан Бротон.

— Более известный как Джек, — подытожил Фокс.

— Значит, вот как он туда попал, — добавил Брек.

— Не развлечения, а бизнес.

— В такой час, посреди ночи?

Но Картрайт сообщила кое-что ещё. Компания получила своё название по имени Брюса Вочопа, который ныне отбывал пятнадцатилетний срок, трудясь на благо её величества за контрабанду наркотиков на северо-восточном побережье.

— Рыбацкие лодки. Работали под прикрытием Абердина, — пояснила Аннабель. Она принесла с собой в дом Фокса не только пачку фотокопий — в основном статей о Вочопе, но также стенограмму интервью с таксистом, подвозившим Винса в Каугейт. В основном Фокс уже всё это знал. Но нашлось и кое-что новенькое. «Он долго не выходил из машины, когда мы приехали, — говорил водитель. — Я уже было решил, что он передумал…» Картрайт предложили чего-нибудь выпить, и она выбрала воду. Брек поцеловал её. Щёки девушки пылали, она так и лучилась энергией и гордостью от успешно выполненного задания. Аннабель заметила следы побоев на лице Фокса, но ничего не спросила — видимо, решила, что он сам расскажет, если сочтёт нужным. Неустойчивые конструкции из книг, уже переместившиеся с журнального столика на пол, она также оставила без комментариев.

— Надеюсь, никто ничего не заподозрил? — спросил её Фокс, получив отрицательный жест в ответ.

— Траулеры встречались в Северном море с другими лодками, — пояснила Аннабель, сделав глоток из стакана с водой. — Так наркотики попадали на побережье, где у них был готовый рынок сбыта — рыбаки, нефтяники…

Фокс изучал зернистую фотографию хмурого Брюса Вочопа. На вид ему было за пятьдесят.

— Выглядит как отпетый маньяк-убийца, — заметил Брек.

— Погоди, ты ещё его сынка не видел, — бросила Картрайт из-за листов распечаток. Она нашла небольшое изображение, сопровождавшее репортаж из зала суда. — Его тоже зовут Брюс — видать, папаша недолго думал, когда имя выбирал, — сказала она. — Брюс Вочоп-младший. Но в своих кругах он больше известен под кличкой Бык.

Брек с Фоксом склонились над статьёй, а Картрайт тем временем продолжала рассказывать:

— В Данди его именем пугают детей. К пятнадцати годам исключён из нескольких школ. Организовал местную банду. Короче говоря, у старшего Вочопа есть все основания гордиться отпрыском. Сейчас, когда он оказался вне игры, всеми делами занимается Бык.

— И что же это за дела, интересно знать?

— Тут, пожалуй, придётся связаться с управлением уголовных расследований в Тэйсайде. У кого-нибудь из вас там есть связи?

— Кажется, у меня были, — вспомнил Брек.

— Владеет ли Вочоп ещё какой-нибудь собственностью в Эдинбурге? — спросил Фокс, не отрываясь от чтения.

— Тут тоже придётся поработать. — Картрайт умолкла и поинтересовалась: — А это действительно важно? — Вопрос был адресован Бреку. Тот ничего не ответил, глядя на Фокса, который лишь пожал плечами. В комнате стало тихо — было слышно только, как Фокс шелестит страницами распечаток. Брек подошёл к окну.

— Я не вижу твоей машины, — сказал он.

— Она дальше, на углу, — пояснила Картрайт. — Ни к чему, чтобы её здесь видели.

— Разумно. — Фокс глянул на неё из-за страниц.

Она посмотрела на часы:

— Думаю, мне пора. Уж слишком долго я покупаю сэндвичи.

— Огромное спасибо, — сказал Фокс.

— Надеюсь, это вам поможет. — Она перекинула сумку через плечо. Джейми уже вышел в коридор, чтобы проводить её. Фокс не слышал их слов — только звонкий поцелуй на прощание. Дверь захлопнулась.

Брек вернулся в комнату, подошёл к окну и стал смотреть ей вслед.

— Она слишком хороша для тебя, — сказал ему Фокс.

— Думаешь, сам не знаю? — улыбнулся Брек и вернулся к столику.

— Она ведь горой за тебя стоит, это точно, — продолжал Фокс. — Можешь смело ей рассказать, она ни на секунду не поверит, что ты виновен.

— Я непременно так и сделаю. Когда наступит подходящий момент. Если не возражаете, инспектор.

Фокс понял намёк и поднял руки вверх, отказываясь от дальнейших уговоров.

Брек потёр ладони.

— Так-так, — сказал он, присаживаясь на ручку кресла. — Что мы имеем?

— Мы с тобой в одинаковом дерьме. — Фокс помедлил и продолжал: — Ты ещё не связывался со своей кредитной компанией насчёт расходов по карте?

Брек уставился на него:

— Что это ты вдруг?

— Да так, взбрело в голову.

— Я говорил с ними. Платёж в SEIL был произведён онлайн, так что у них нет о нём практически никакой информации.

— Это мог сделать кто-то, кроме тебя? Кто-то, у кого был доступ к твоему счёту?

— Только если они знали пин-код карты плюс мой адрес и пароль почтового ящика.

— Да уж, нерадостные новости…

— Я не могу доказать, что это не я, если ты об этом. — Брек поднялся на ноги. — Ещё сомневаешься во мне, Малькольм?

— Нет.

— Звучит не очень убедительно.

Фокс не успел ответить — раздалось пиликанье мобильного. Звонила Энни Инглис.

— Энни. Чем могу помочь?

— Да в общем-то ничем.

Брек жестами показал, что готов покинуть комнату. Не дожидаясь реакции хозяина, он тактично направился к выходу. Фокс откинулся в кресле, прижимая телефон к уху, но боль заставила его вернуться в прежнее положение. Спина теперь пульсировала с новой силой.

— Как дела в Глотке? — спросил он сквозь зубы. — Нашла замену Гилкристу?

— Пока работаю одна.

— Это плохо.

— И не говори.

— Как Дункан?

— В порядке. А как ты, Малькольм?

— Валяюсь, задрав тормашки.

— Неужели?

— Ну или кверху лапами — как тебе больше нравится. — Он услышал её смех.

— Когда вернёшься к работе?

— Это решит Грампиан.

— Я познакомилась с инспектором Стоддарт. Она показалась мне такой… ответственной.

— Она спрашивала обо мне?

— Так, между делом.

— Я должен был сегодня явиться к ней на очередную пытку.

— Да, она говорила.

— Но я сказался больным.

— А на самом деле с тобой всё в порядке, Малькольм?

— Ну, как тебе сказать… Имеется несколько симптомов…

— В это время года — у кого их нет?

— Немного сострадания в голосе не помешало бы…

Она снова рассмеялась.

— Хочешь, я заеду к тебе после работы? Привезу бутылочку вина и витаминок.

Фокс в задумчивости потрогал синяки на своём опухшем и исцарапанном лице.

— Звучит ужасно соблазнительно, но я вынужден отказаться.

— Потом не говори, что я не предлагала.

— Дай мне всего несколько дней, и я буду как новенький, Энни. Кстати, у меня к тебе дело. Помнишь, ты говорила, что австралийская полиция готовится арестовать Симеона Лэтама? И Гилкрист, когда я его спрашивал, сказал то же самое.

— Ну?

— Так вот, я позвонил в Австралию — по номеру, который ты мне дала… И выяснилось, что тамошние копы впервые слышат об этом!

— Знаешь, Малькольм, я не вправе обсуждать с тобой подобные вещи. — В голосе Инглис зазвучали металлические нотки.

— Просто непонятно, кто из вас солгал мне, Энни.

Брек просунул голову в дверь и сделал знак, будто собирается уйти. Фокс торопливо помотал головой. В трубке тем временем раздались короткие гудки — Инглис повесила трубку. Фокс захлопнул телефон и жестом пригласил Брека обратно в комнату.

— Инспектор Стоддарт имела беседу с Энни Инглис, — сообщил он.

— Да уж, в дотошности ей не откажешь… мягко говоря, — посетовал Брек.

Фокс погрузился в раздумья, ощупывая пальцами пострадавшую щёку.

— Тебе не нужно в это соваться, Джейми. Для тебя сейчас главное — очистить своё имя от подозрений.

— Но кто мне поможет, если не ты? — возразил Брек, качая головой. — Так что первым делом нам нужно тебя вытянуть из этой передряги. Какие планы на остаток дня?

Фокс посмотрел на дисплей телефона — уже больше трёх. Время пролетело незаметно.

— Ланч? — предложил он.

— Ещё один набег на супермаркет? — уточнил Брек.

Фокс кивнул, извлекая из кармана деньги.

— Моя очередь, — сказал он, — ты покупал завтрак…

Брек взял десятифунтовую бумажку, но не двинулся с места.

— А что потом?

— Данди как вариант. Но опять же, повторяю — я вполне могу обойтись без помощи.

Брек указал на его лицо.

— Да уж, видели мы результаты твоих сольных выступлений. Не возражаешь, если на этот раз я тоже поучаствую?

После ухода Брека Фокс поднялся на ноги и подошёл к окну. Постоял некоторое время, глядя на улицу. В голове плавал туман, мысли путались. Тогда он вернулся на кухню и выпил ещё несколько таблеток обезболивающего. В мойке, ожидая своей очереди, стоял стакан Аннабель. На краю виднелся бледный отпечаток губной помады. Был ли её бойфренд для неё воплощением мечты? А она — для него? Могла ли она информировать следствие об их шагах? Сдать Малькольма Фокса Билли Джайлзу в обмен на послабление для её любимого? Список людей, которым Фокс доверял, был весьма коротким, и на его полях пестрели заметки и вопросительные знаки.

Вернувшись к журнальному столику, он извлёк из груды фотокопий допрос таксиста. Тот факт, что Винс колебался, прежде чем выйти из машины, поразил его. Видимо, у него были какие-то серьёзные сомнения. Он приехал с некой определённой целью, но думал о ней с неохотой. Два раза он чудом избежал драки — сначала в «Маруне», потом — на автобусной остановке. Охранники у входа в «Оливер» не остановили его. Почему? Джейми Брек говорил, что Джоанна Бротон очень боится испортить репутацию казино. И тем не менее изрядно пьяного Фолкнера пропускают внутрь, где он продолжает пить до полуобморочного состояния… Он провёл там два или три часа… В кармане убитого Винса нашли лишь несколько банкнот и мелочь. Что привело его в Каугейт? Возможно, он собирался занять деньги? Или наоборот — внезапно разбогател?

По мере того как Фокс вчитывался в материалы дела, его осенила одна мысль. Раздобыв эти бумаги, Аннабель Картрайт оказала ему огромную услугу — ему, почти незнакомому человеку. Просто потому, что он — друг Джейми…

— Я доверяю тебе, Аннабель, — сказал он вслух. И тут же добавил: — Ну, процентов так на восемьдесят.

Фокс отправился было на кухню — за новым стаканом воды, как вдруг услышал звонок своего старого мобильного. Он вернулся в гостиную, но пока искал трубку, телефон умолк. Фокс проверил номер — звонили тоже с мобильного — и набрал его.

— Извините, я не успел подойти, — сказал он вместо приветствия.

— Это Макс Диабон.

— Как дела, Макс?

— Работы по горло.

— Никаких следов пропавшего магната?

— В точку.

— Но я угадал слово, да? Похоже, что «пропавший» звучит уместнее, чем «погибший»?

— Не исключено. Вариантов масса.

— Лично мне на ум приходят всего пять, Макс. Он стал жертвой несчастного случая; нарочно утопился сам; кто-то ему помог.

— Ты назвал только три…

— Остальные два: самоубийство инсценировано им самим или кем-то другим — в таком случае его где-то держат взаперти.

— Но тогда они прислали бы жене письмо с требованием выкупа.

— Может, они так и сделали, просто она тебе не говорит. Насколько я могу судить о Джоанне Бротон, леди предпочитает решать свои проблемы без вмешательства посторонних.

— Это точно, — признал Диабон. — Кстати, этот её пиар-менеджер, похоже, снова откопал топор войны.

— С чего вдруг? Я её после того раза ничем не беспокоил.

— Дело не в тебе, а в одной журналистке. — В голосе Макса послышалась усталость.

Фоксу показалось, что он понял причину звонка Диабона — никакого коварного умысла, просто потребность выговориться, поболтать с кем-то вне этого замкнутого круга. Он представил себе Диабона, сидящего в полупустом офисе, среди злых и усталых сотрудников после первых утомительных дней следствия. Он ждёт перерыва, впав в прострацию от бесконечной череды сэндвичей и шоколадных батончиков. Возможно, Диабон отодвинул своё кресло подальше, ослабил галстук, закинул ноги в ботинках на стол…

— И что она натворила, эта журналистка?

— Да, собственно, ничего особенного. Пустила слух, что Броган пытался провернуть одно дельце.

— Ну?

— Дать взятку кому-то из городского совета. Это всё из-за квартир, которые никто не покупает. Он надеялся впарить их властям.

— Интересно, под каким соусом?

— Для социальных программ. В городе несколько тысяч бездомных, если ты не заметил.

— Звучит интригующе. Значит, Броган всё-таки нашёл выход…

— Похоже на то — если бы его устроила цена…

— И каким образом они собирались это провернуть?

— Депутат входит в комиссию по распределению жилья…

— Ах вот как, — сказал Фокс и, помедлив, добавил: — Что ж, не вижу тут ничего противозаконного.

— Честно говоря, я тоже.

— А кто тебе рассказал об этом? Случайно, не Гордон Ловатт?

— Сама журналистка.

— А при чём тут я?

— У тебя талант вынюхивать и наводить справки — тебе и карты в руки. Прошу тебя, в следующий раз, когда встретишь Джоанну Бротон или Гордона Ловатта, упомяни об этом… так, между делом.

— И какая будет реакция?

— Может, и никакой… просто проверим.

— Сдаётся мне, что ты хочешь оказать этой журналистке услугу, но не желаешь рисковать своей шкурой. Предпочитаешь подставить мою…

— Я просто предложил. Кстати, журналистку зовут Линда Диабон.

— Удивительное совпадение, Макс.

— Клянусь, ты прав, не будь она мне родной сестрой… Запиши её номер…

Фокс так и сделал. В трубке он услышал, как у Диабона звонит другой телефон.

— Ну всё, мне пора.

— Если что-то выяснится насчёт Брогана, дашь мне знать? — напомнил Фокс, но в трубке уже раздались короткие гудки. Малькольм почесал в затылке, пытаясь привести мысли в порядок, и обнаружил, что упустил кое-что важное. Он отправил Диабону сообщение: «Имя депутата?» Прошло пять минут, прежде чем пришёл ответ: «Эрни Уишоу».

Фокс всё ещё сидел и пялился на экранчик с именем, когда вернулся Брек с провизией. Тот поначалу не заметил ничего странного в поведении Малькольма. Он деловито распаковывал сумки с бутербродами и печеньем и выкладывал всё это вкупе с двумя бутылками лимонада на журнальный столик. Но, начав выяснять у Фокса, что тот предпочитает — салат из креветок или окорок с горчицей, он обернулся и затих на полуслове.

— Кто-нибудь умер? — спросил он.

Фокс медленно покачал головой:

— Всплыл тот депутат…

— Который?

— Владелец компании грузовых перевозок.

— И что? — Лицо Брека выражало глубокую озадаченность.

— Возможно, он был связан с Чарли Броганом.

Брек ненадолго задумался.

— Через казино?

— Некая журналистка утверждает, что Броган хотел подкупить Эрни Уишоу.

Брек сосредоточенно высвободил сэндвич из упаковки и водрузил его на ту же тарелку, где недавно лежал его круассан.

— Броган, — продолжал Фокс, — хотел продать часть своих воздушных замков городскому совету. Уишоу должен был служить резидентом.

Джейми пожал плечами:

— Звучит вполне складно. Кто эта журналистка?

— Сестра Макса Диабона.

— А кто такой Макс Диабон?

— Сержант полиции из Лита. Он входит в команду по расследованию мистического исчезновения Брогана.

Брек посмотрел на Фокса:

— Так значит, это не самоубийство?

Фокс пожал плечами.

— Если окажется, что журналистка права, можно смело браться за Уишоу. — Фокс сделал паузу. — Кто на месте Брогана не поступил бы так же? Прежде чем предложить кому-то сделку, не лучше ли задобрить его хорошенько?

— В казино своей жены?

— Подарить ему стопку фишек для игры, например…

— Не думаю, что Уишоу мог клюнуть на такое.

— Это зависит от дальнейших условий сделки.

Брек продолжал смотреть на собеседника.

В руке он держал сэндвич, но, казалось, начисто позабыл о нём. Креветки под шумок вываливались из салата и падали обратно в тарелку.

— Но это же просто слух, да? Точно-то пока ничего не известно?

Фокс снова пожал плечами. Он тоже распаковал свой сэндвич с окороком, но аппетита не было совершенно. Малькольм потянулся за лимонадом. Отвинтил крышку, бутылка зашипела в его руках, и часть пены пролилась на стол. Пришлось вставать и идти на кухню за тряпкой. Брек всё никак не мог подступиться к своему сэндвичу.

— Там не очень-то много креветок осталось, — предупредил Фокс.

Брек посмотрел вниз и стал запихивать беглянок обратно между треугольными ломтиками чёрного хлеба.

— Линда Диабон, — выдал он, окончив свой труд. — Так её зовут, да?

— Вы знакомы? — удивился Фокс, продолжая вытирать брызги маленького лимонадного потопа.

— Да, я только что вспомнил. Когда всплыло это дело с наркотиками и водителем Уишоу, она всё вертелась вокруг да около и что-то вынюхивала. Упорно пыталась доказать, что Уишоу в этом замешан…

— Что-то мне подсказывает, это был и твой главный аргумент.

Брек улыбнулся в ответ.

— Я общался с ней только однажды… — проговорил он и затих.

— Видимо, с тех пор она держала Уишоу на мушке.

— Но дело-то стоящее, верно? Может, устроим с ней беседу?

— Только инкогнито. Нельзя впутывать сюда наши имена. Но проблема в том, что тогда мы станем для неё «анонимными полицейскими источниками».

— Ну и что в этом плохого?

— А то, что её брат расследует исчезновение Брогана.

Брек понимающе кивнул:

— И всё подумают, что это он.

— Так что вряд ли нам позволят остаться анонимными.

— Тогда зачем Диабон тебе всё это выложил?

— Он хочет, чтобы я проверил Джоанну Бротон.

— В смысле?

— Может, она всполошится и выдаст какую-нибудь информацию.

— Сомнительно, зная её.

— А как насчёт Эрни Уишоу?

— Ну кто же станет обвинять сам себя.

— Ты занимался им какое-то время… У него есть слабые места?

— Это сложный вопрос. Надо подумать.

— А если так: мы скажем ему, что замнём историю с женой водителя, если он расскажет нам о своих делишках с Броганом?

— Шутишь? Да у нас даже удостоверений нет.

— Чёрт, ты прав.

В комнате воцарилась тишина. Её нарушил Джейми Брек:

— Ты всё равно хочешь попробовать, да?

— Возможно, — признал Фокс.

— Почему?

— Потому что Броган — это ключ ко всему.

— Откуда такая уверенность?

Фокс ненадолго задумался.

— Не знаю. Может, это и не уверенность вовсе.


Вечером Фокс снова оказался в Каугейте. Сидя в машине, он вглядывался в лица проходящих мимо людей, надеясь встретить кого-нибудь знакомого. Вскоре ему это удалось: Аннабель Картрайт и Билли Джайлз. Фокс упал и вжался в сиденье. Это оказалось ужасно больно. В спине запульсировали мучительные спазмы. Картрайт появилась первой. Она шла рядом с другим полицейским. Судя по всему, Аннабель объясняла ему задание, так как он покорно кивал в ответ на её слова. В руке у него была свежая пачка листовок. Парочка прошла мимо и исчезла из вида. Потом, минут через десять, настал черёд Билли Джайлза. В зубах — толстенная сигара, руки в карманах, размашистая поступь — ни дать ни взять хозяин, обходящий свои владения. Вечер выдался туманным и безветренным. Когда Джайлз миновал его и скрылся в том же направлении, что и Картрайт, Фокс позволил себе сесть прямо. Прошло три четверти часа. Мимо проехала машина, в которой сидела вся команда. Джайлз о чём-то говорил, возбуждённо жестикулируя, остальные его слушали. Вид у всех троих был усталый. Фокс выждал ещё с полчаса и вышел из машины. Пита Скотта возле «Рондо» не оказалось. Сегодня работали два других охранника, причём один из них — чернокожий. Они не обратили на Фокса никакого внимания, увлечённые чем-то на экране телефона.

— Жуть какая! — сказал один, тоном, подразумевающим обратное.

Фокс пошёл дальше. Ещё не было и десяти, и он сам не знал, зачем сюда приехал. Если он хотел в точности воссоздать вчерашние события, нужно было приехать позже. Аллея была пустынна. Неоновые буквы «САУНА» по-прежнему горели ровным, зловещим светом. Фокс огляделся по сторонам — вроде бы всё спокойно. Однако на всякий случай, подходя к двери, он продолжал посматривать назад. Оказавшись у входа, Малькольм нажал на кнопку звонка и стал вглядываться в объектив камеры. Ответа не последовало. Он снова позвонил. За дверью стояла мёртвая тишина. Глазок отсутствовал. Ничего, кроме блестящего ока видеокамеры. Он помахал рукой, стал делать знаки, нагнулся поближе, даже похлопал по нему. Потом потянул за ручку, но дверь не поддавалась. Сжав кулак, Малькольм громко постучал — три удара, затем ещё три. Бесполезно.

Фокс развернулся, чтобы уйти, и задержался на том месте, где прошлой ночью лежал без сознания. Его внимание привлёк маленький круглый предмет на земле. Нагнувшись, он увидел оторванную пуговицу от своих брюк. Положил её в карман и отправился восвояси.

Но сначала ему предстоял путь, и довольно долгий. Насколько он помнил, при свете дня трасса А198 была просто заглядение: извилистое шоссе вдоль берега, с постоянно обновляющимися роскошными видами. Фокс вспомнил, что часто выбирал этот маршрут по выходным, выбираясь за город со своей бывшей женой. Они останавливались в Эберледи, обедали и ехали дальше в Гуллан, чтобы прогуляться там, где кончаются поля для гольфа. Вниз к морю тянулись автостоянки, а для любителей приключений имелся крутой подъём на Бервик-Лоу. Замок Танталлон по ту сторону Норт-Бервика был самой дальней точкой их загородных поездок. Иногда они ели мясной рулет в Музее полётов или рыбу с жареной картошкой в Хэддингтоне. Но больше всего Элен любила Норт-Бервик. Ей нравилось смотреть в телескоп в Центре исследования подводного мира или резвиться на побережье, стремясь всеми правдами и неправдами запрыгнуть Малькольму на спину — чтобы он покатал её верхом. Да, Норт-Бервик — туда-то Фокс и направлялся. Он знал дорогу, но ехал не спеша — повороты были крутыми и внезапными. Его обгоняли мигающие огнями, ревущие форсированными двигателями скоростные машины. В основном молодёжь — улюлюкающие компании друзей, которые набивались в салон, как сельди в бочку. Возможно, городские, но скорее всего — местные. Кто и зачем в такое время поедет в Восточный Лотиан?

В Норт-Бервике Фокс отыскал узкую улицу недалеко от побережья. На ней стоял дом, возле которого он обычно оставлял машину — правда, не свою. Дом был одноэтажным, с балконом на крыше, откуда открывался вид на близлежащие острова — Фидра, Крейглит, Басс-рок. Но сегодня вечером эти красоты были скрыты туманной мглой. Поднялся ветер, но температура держалась около нуля. Элен всегда мечтала жить у моря. Мнение Фокса в этом вопросе было столь же простым, сколь эгоистичным — слишком далеко от города. Но это неудобство, видимо, ничуть не смущало Глена Хитона. Он жил здесь уже больше восьми лет. Контролёры исследовали детали покупки дома. Сейчас он стоит на добрых полмиллиона больше, чем тогда. Откуда Хитон взял такие деньги? Этот вопрос не раз звучал в ходе следствия. Почти на каждом допросе. Вместо ответа Хитон советовал им ещё раз проверить документы. «Всё честно», — повторял он.

И ещё: «Да вы, ребята, просто завидуете».

И ещё: «Не можете смириться с тем, что кто-то устроился в жизни лучше, чем вы».

Вот он, этот дом. Фокс остановился и заглушил мотор, не желая привлекать внимание лишними звуками. По соседству располагался дешёвый мотель. Через сад шла подъездная дорожка к парковочной площадке, где стояли три машины. Вряд ли они принадлежали постояльцам — туристический сезон ещё не начался. Машина самого Хитона, «альфа-ромео», скорее всего, находилась в гараже, позади дома. Этой машине было всего два года, и она обошлась своему владельцу почти в двадцать тысяч долларов. Примерно такую же сумму Хитон потратил за свой вынужденный отпуск, длящийся уже почти год. Поездки на Барбадос, в Майами и на Сейшельские острова. Только в одно из этих путешествий они с женой летели бизнес-классом, во все остальные — эконом-плюсом. Жили они в четырёх- и пятизвёздочных отелях. К сожалению, бюджет контролёров не позволял продолжать наблюдение во время таких отлучек. В дороге Фокс слышал по радио обзор новостей. Обсуждались полномочия членов парламента. Конечно, журналисты не утверждали, что правительство насквозь коррумпировано, но то, что депутаты используют своё положение в личных целях, — это факт, бесспорный и достойный сожаления. Фокс решил, что тема всплыла в связи с увеличением социальных льгот банковским служащим. Все вокруг вопили, что это нечестно, но только впустую сотрясали воздух. Изменить они ничего не могли. Поэтому внимание общественности переключилось на политиков — тех, чьи рыла ближе всего к кормушке.

Просто завидуете…

Дело Хитона потому так и мозолило глаза, что обвинение основывалось на строгой арифметике. Тони Кай, например, просто рвал и метал, читая список его приобретений. «Как он ухитряется позволить себе всё это при такой зарплате?» — спрашивал он всех и каждого.

Ответ был очевиден: никак. Большинство покупок оплачивалось наличными, и Хитон не мог объяснить, откуда они взялись. Фокс посмотрел на дом и попытался представить себе Хитона в постели с женой. Потом он подумал о его сыне, о существовании которого жена и не подозревает — если, конечно, Хитон не признался ей за это время. Ему уже восемнадцать лет, живёт с матерью в Глазго. Кроме того, была Соня Мичи — ещё один секрет. Но возможно, жена Хитона и не хочет ничего знать. Жёны часто так делают — интуитивно обо всём догадываясь, предпочитают не портить отношения и продолжают жить прежней жизнью, как ни в чём не бывало.

— Зачем ты приехал сюда, Малькольм? — пробормотал Фокс себе под нос. Он представил, что Хитон внезапно появляется на крыльце, в ночном халате, спускается по ступенькам и подходит к его машине. Садится внутрь, и они беседуют. Фокс сказал Бреку, что Чарли Броган — ключ ко всей этой истории, но здесь крылось что-то ещё. Его не покидало странное, сверлящее чувство. Дело Глена Хитона явно далеко от завершения. Как будто в этом человеке таился какой-то яд, успевший заразить многих из его окружения. Эти люди бродили совсем рядом, причём некоторые из них и сами не догадывались о своём положении. Соня Мичи — одна из них, это точно. Ещё Фокс подумал о Джеке Бротоне и Быке Вочопе. Он опустил стекло. Сразу запахло морем, стал слышен шум прибоя. Вокруг не было ни души. Фокс задумался: почему его вообще волнует то, что в мире существуют зло и обман? Что справедливость редко когда удаётся восстановить? Всегда будут люди, готовые прикарманить пачку банкнот в обмен на услугу. Всегда будут те, кто готов вывернуть всю систему наизнанку, чтобы повысить свои доходы. И некоторым — очень многим — это будет сходить с рук.

— Но ты — не из таких, — шепнул он сам себе.

И вдруг что-то изменилось — дверь жилища Хитона пришла в движение и медленно отворилась будто сама собой. На фоне освещённого прямоугольника обозначился силуэт мужчины. Он был в пижаме и — да, никаких сомнений! — завязывал пояс белого махрового халата. Глен Хитон вглядывался в темноту — туда, где стояла «вольво» Фокса. Малькольм тихо выругался и, затаив дыхание, повернул ключ зажигания.

Места для маневра было немного — пришлось попотеть, чтобы не чиркнуть стоящие рядом машины. Впрочем, никто его не торопил. Хитон так и застыл в неподвижности, держа руки в карманах. Фокс отъехал назад и включил дальний свет, стараясь ослепить человека в халате. Направо, ещё раз направо — и вот он уже мчится обратно в Эдинбург, унося перед глазами образ.

Глен Хитон на крыльце своего дома — словно поданный по его мысленному заказу.

И он, Малькольм Фокс, не в силах ничего сделать.

Четверг,

19 февраля 2009

22

Утро четверга. Проснувшись, Фокс прочёл сообщение от Кэролайн Стоддарт: «Вам лучше?» Что ж, в принципе — да. Опухоль на лице начала спадать, и ладони лишь тихонько взвыли, когда он потёр ими друг о дружку. Подбородок тоже был в полном порядке. Малькольм подумал, что эту часть лица ещё день-другой не стоит тревожить бритвой. Что до спины, то она отзывалась болью только в том случае, если он наклонялся далеко вперёд или резко поворачивал туловище. Но всё это было вполне терпимо, так что он набрал ответ: «Да».

Следующее и окончательное сообщение призывало его быть на Фэттс-авеню к десяти. Фокс отослал ещё одну эс-эм-эс — Джейми Бреку, оповестив его, что будет занят до обеда. Брек сразу же перезвонил.

— Стоддарт?

— Единственная и неповторимая.

— И что ты ей расскажешь?

— Просто повторю ещё раз, что не имею никакого отношения к смерти Винса. А ты — тем более.

— Отличный план. А потом?

— Наверное, поеду поболтаю с Эрни Уишоу.

— Это ещё зачем?

— Он же городской советник, не так ли? Может быть, у меня какая-то проблема и мне как раз нужен совет? — Фокс помолчал. — Тебе там делать нечего, Джейми.

Брек фыркнул:

— Тогда попробуй меня остановить.

— Разве тебе не хочется немножко поиграть в Quidnunc?

— Я имею некоторое отношение к делу Уишоу — или ты забыл об этом?

— А вы встречались лично?

— Нет.

— Это опасно, Джейми, — а вдруг Стоддарт или Джайлз…

— Если ты едешь — я с тобой, — прервал его Брек. — Разговор окончен.

Но сначала Малькольма ждала Фэттс-авеню и встреча с грампианскими контролёрами. Трое полицейских — Стоддарт, Уилсон и Мэйсон — заняли те же позиции, что и в прошлый раз. Когда Стоддарт увидела его лицо, то в изумлении бросила свои дела.

— Что с вами произошло?

— Упал с лестницы.

Она прищурилась:

— Что это значит? Дежурное объяснение вашей сестры?

— Это значит только то, что вчера я вам не наврал, — объяснил Фокс, принимая из рук Мэйсона микрофон-прищепку и прилаживая его к рубашке, прежде чем занять своё место.

— Надеюсь, что так, — ответила Стоддарт. — А я было собиралась вас поздравить…

— Интересно, с чем?

— С хорошим поведением в период отстранения от должности… но теперь я в этом уже не уверена.

Фокс слегка наклонился вперёд, хотя это причинило его спине ощутимый дискомфорт, и укоризненно спросил:

— Вы хотите обвинить меня во лжи, инспектор Стоддарт?

— Нет, — ответила она, шелестя страницами протокола.

Фокс провёл рукой по ламинированной верёвочке, охватившей его шею, на которой висел временный пропуск.

— Какие новости по делу Фолкнера? — с видом полной невинности поинтересовался Малькольм.

— Не знаю. — Она взглянула на него из-за кипы бумаг. — Почему вы напали на сержанта Диксона?

— Я был эмоционально неуравновешен.

— Поподробнее, если не возражаете.

— Моя сестра потеряла близкого человека, — с готовностью пояснил он. — Что очень сильно повлияло на меня. Я недооценил это и лишь позже понял, что моё начальство совершило ошибку.

— Ваше начальство? Какую же?

— Не отстранило меня от работы сразу же после трагедии. Мне необходимо было отдохнуть несколько дней, чтобы справиться со своими чувствами.

Стоддарт вернулась на своё место за столом.

— Перекладываете ответственность на других?

Фокс пожал плечами:

— Просто озвучиваю свои мысли. Но вы-то почему взялись за меня, инспектор Стоддарт? Кто отдал приказ установить наблюдение и по какому поводу?

В ответ он получил лишь холодную улыбку.

— Это конфиденциальная информация.

— Приятно слышать. Слишком уж много лишней болтовни в последнее время… — Он откинулся назад, копируя её позу.

— Ну что, начнём? — спросила она.

— Я готов, — сказал Фокс.

Спустя полтора часа он уже сдавал свой пропуск Фрэнку, благодаря судьбу за то, что по пути не встретил никого из знакомых. Пришлось бы выдумывать объяснения по поводу синяков. С другой стороны, Тони Кай, Энни Инглис и прочие всё равно узнают — так или иначе. Фэттс есть Фэттс. На пути к машине его застал звонок мобильного. Это была Джуд.

— Как ты, сестрёнка? — спросил он.

— Нормально.

— Твои подружки всё ещё нянчатся с тобой?

— Они — просто чудо.

— Хорошо, если так.

— Ты ездил к отцу?

— Похоже, я у него уже в чёрном списке…

— Но у меня-то — нет, — упрекнула она его.

— Прости, Джуд. Я постараюсь заехать на выходных. Может, вытащим старика куда-нибудь прогуляться. — Фокс сел за руль. — Есть новости из полиции? Когда они собираются отдать тело?

— Не знаю — я думала, может, ты с ними поговоришь?

— Отличная мысль — эти ребята во мне просто души не чают.

— Ты шутишь, Малькольм?

— Разве что самую малость. — Он завёл двигатель. — У тебя точно всё в порядке?

— Судя по голосу — лучше, чем у тебя.

— Возможно, ты права. Позвоню завтра, если смогу.

Он закончил разговор и включил первую передачу. Но тронуться с места не успел — запиликал новый телефон. Шумно выдохнув, он снова поднял трубку.

— Ты где? — произнёс задыхающийся голос.

— Тони?

— Какого чёрта! Где ты есть? — прорычал Кай.

— На Лотиан-роуд. — Он вырулил со стоянки.

— Это срань господня, Фокси. Я вру своей жене с того самого дня, как окончился медовый месяц…

— Что-то я не совсем понял. — Фокс чуть не выронил телефон — наперерез «вольво» бросилось чьё-то тело. Он ударил по тормозам. — Чёртов идиот!

Тони Кай отошёл вправо и стоял, высунув язык, прижав ладони к груди и пытаясь отдышаться. В руке он сжимал телефон. Фокс не стал глушить двигатель и вышел из машины.

— Не помню, когда я в последний раз так бегал, — еле выговорил его друг. — Наверное, в начальной школе, на эстафете «яйцо в ложке»… — Кай попытался сплюнуть, но длинная нить слюны лишь повисла в воздухе, так что он смахнул её носовым платком и продолжал жадно глотать воздух. — Помню, я хитрил — прилеплял яйцо к ложке жвачкой…

— Не может быть, чтобы тебе уже донесли, — сказал Фокс.

— Учуял дым от пожара. — Кай всё не мог отдышаться. — Так, выкладывай. Кто это сделал и почему я не в курсе?

— Только после тебя. Откуда ты узнал?

— Наткнулся в туалете на парней Стоддарт. — Кай умолк. Фокс понял, что увиливать поздно.

— Ну да, я попал в заварушку, — с неохотой признался он.

— Когда?

— Прошлой ночью.

— И где?

— Возле сауны в Каугейте. Следствие выяснило, что таксист высадил Винса Фолкнера где-то в тех краях. Я шёл по его следам.

Кай тем временем изучал его травмы.

— Надо сказать, ты легко отделался, — заметил он.

Фокс согласился, кивнув головой.

— Всё равно… спасибо за заботу. Я тронут.

— Я ожидал чего-нибудь гораздо более ужасного. — Кай попытался изобразить досаду. — Такого, что и на YouTube не стыдно выложить.

— Вы — само сострадание, сержант Кай. Что новенького?

Кай пожал плечами:

— Макьюэн говорил, что может наклюнуться какая-то работа на северо-востоке…

— Я слышал об этом ещё пару недель назад. Всё отдали Стратклайду, так?

Кай уставился на него:

— Откуда ты знаешь?

— Макьюэн рассказал. Жаль, что сорвалось, — а то было бы чем подразнить Стоддарт и её ребятишек… — Фокс прервался. Кай понял, что он над чем-то размышляет.

— Что? — спросил Тони.

— Нет, ничего, — отмахнулся Фокс.

— Не ври.

— Почему ты был против того, чтобы дело ушло в Стратклайд?

— Да потому, что они лопухи, Фокси! Это же всем известно. Последний раз, когда я смотрел рейтинги раскрытых дел, их показатель был вдвое меньше нашего.

Фокс задумчиво кивнул.

— Ты прав, — произнёс он.

Оба замолчали. Кай прислонился спиной к левому крылу «вольво».

— Случайность? — спросил он.

— Ты про нападение? — переспросил Фокс, и Кай кивнул. — Нет, это были не обычные хулиганы. Они ничего не забрали.

— Может, их кто-нибудь спугнул…

Фокс закусил губу. Он вспомнил Джека Бротона. Старик ничего не говорил о том, видел ли он кого-нибудь или нет. «Это нехороший район» — всё, что он сказал.

— Помнишь тот вечер, когда мы сидели в баре, а какой-то придурок стал размахивать перед нами пистолетом с перцовым порошком? — тихонько хихикнул Кай.

— Ты его выследил?

Кай немного напрягся:

— Лучше тебе не знать об этом.

— То же самое ты собирался проделать с Винсом Фолкнером — вытрясти из него дурь?

— Разве мир бы что-то потерял от этого?

Фокс знал, что он сейчас ответит: «Да». Тогда Кай спросит: «И что же это?» И тут уж ему нечего будет возразить…

— Мне пора, — сказал он вместо этого.

— Больше ничего не хочешь мне поведать?

Фокс покачал головой, но потом кое-что вспомнил и спросил:

— Ты сказал, что врёшь своей жене с того самого дня, как окончился медовый месяц…

— Бог свидетель, так оно и есть.

— И в чём состоит ложь?

— Говорю ей, что она чертовски хороша в постели…


Во времена детства Малькольма Фокса ещё не существовало такого района, как Джайл. Там была земля, конечно, но без всяких построек, и к ней не вели никакие дороги. Он вспомнил, как ездил на велосипеде с друзьями в аэропорт — поглазеть на самолёты. Вдоль канала, до восточного Хейлза и ещё дальше. Может, Джайл в те времена был полем или пустырём — в памяти у Фокса ничего не осталось. Теперь же это был город внутри города, со своей собственной железнодорожной станцией, бескрайними корпоративными зданиями и торговым центром. Главный офис компании грузовых перевозок Эрни Уишоу располагался в большом промышленном здании, рядом со службой по доставке бандеролей. На обширной бетонной площадке перед входом выстроилась ровная цепочка грузовиков. Пустые трейлеры были отцеплены и стояли невдалеке. Рядом высились штабеля грузовых поддонов; пара топливных насосов примостилась возле кучи пакетов с мусором, ожидающих своей участи. Всё было очень аккуратно: в отличие от соседних территорий, никаких пустых коробок или развевающихся кусков полиэтилена на заборе. В глубине площадки располагался хорошо оснащённый гараж, возле которого двое механиков возились с чем-то, по звуку напоминающим пневматический тормоз. В гараже играло радио, и один из рабочих громко подпевал ему.

Джейми Брек прибыл первым. Он ждал в машине снаружи комплекса. Когда появился Фокс, они гуськом въехали в ворота и припарковались возле гаража. Справа над дверью была надпись «ОФИС». Выйдя из машин, мужчины поприветствовали друг друга кивком.

— Как будем действовать? — спросил Брек, разминая шею.

— Я буду плохим полицейским, — предложил Фокс. — А ты — тоже плохим полицейским. Что-то вроде того. — Он улыбнулся и подмигнул. — Посмотрим, что нам удастся из него выжать.

Он толкнул дверь, ожидая увидеть за ней тесную комнату, но внутри оказалось светло и просторно. За отдельными столами сидели четверо — двое мужчин и две женщины. Они отвечали на телефонные звонки и работали на компьютерах. Жужжал ксерокс, скрипел лазерный принтер, факс жевал какой-то документ. Сбоку находились два кабинета поменьше. Один из них пустовал, а в другом сидела женщина. Завидев Фокса и Брека, она сняла очки, чтобы лучше рассмотреть новоприбывших. Затем встала из-за своего стола и одёрнула юбку, прежде чем выйти им навстречу.

— Инспектор Фокс, — сказал Малькольм, протягивая ей визитную карточку. — У нас есть шанс побеседовать с мистером Уишоу?

Очки свисали с её шеи на тонком шнурочке. Женщина надела их, чтобы прочитать надпись на карточке.

— А в чём проблема? — спросила она.

— Никаких проблем, нам просто нужно поговорить с ним.

— Я — миссис Уишоу. Уверена, что смогу вам помочь.

— Боюсь, мэм, что не сможете, — ответил Фокс, оглядывая офис. — Но мой коллега звонил пятнадцать минут назад, и ему сказали, что мистер Уишоу здесь.

Женщина посмотрела на Брека.

— Разве это не его «мазерати» стоит во дворе? — вмешался тот.

Миссис Уишоу переводила взгляд с одного на другого.

— У него очень напряжённый график, — возразила она. — Возможно, вы знаете, что, помимо управления этой компанией, он выполняет обязанности депутата городского совета?

— Мы отнимем у него пять минут, не больше, — заверил Фокс, подняв правую руку с растопыренными пальцами.

Миссис Уишоу заметила, что в офисе повисло молчание. Служащие по-прежнему держали телефонные трубки в руках, но все разговоры прекратились. Пальцы оторвались от клавиатур.

— Он в соседнем здании, — сдалась она.

— Вы имеете в виду — в гараже?

Миссис Уишоу кивнула: да, она имела в виду именно это.

Когда они оказались на улице, Брек сообщил Фоксу кое-что ещё:

— Это его вторая жена. Бывшая секретарша…

— Ясно, — ответил Фокс.

Механики уже заканчивали работу. Один был повыше, молодой и смуглый. Он собирал и складывал в ящик разбросанные инструменты. Другой — гораздо старше, с серебряными волнами волос, отступающими у висков. Этот был меньше пяти с половиной футов ростом. Ремень его синего комбинезона заметно выдавался вперёд. Он сосредоточенно оттирал руки, запачканные маслом, ещё более грязной тряпкой.

— Мистер Уишоу, — сказал Брек, узнав его.

— Вы двое похожи на копов.

— Это потому, что мы и есть копы, — сообщил Фокс.

Уишоу сердито глянул на него из-под густых, тёмных бровей и бросил механику:

— Али, ступай выпей кофе, или чего ты там обычно пьёшь.

Все трое подождали, пока Али последует указанию.

Уишоу сунул тряпку в карман комбинезона и подошёл к верстаку. Там стоял складной сундучок-гармошка с инструментами. Он открыл его.

— Вот, видите? — спросил он.

— Всё лежит строго на своих местах, — догадался Фокс после недолгого раздумья.

— Верно. И что это значит?

— Что вы — зануда? — предположил Брек.

Уишоу одарил его хмурым взглядом, но, видимо, решил, что из этой парочки один только Фокс заслуживает внимания.

— Бизнес держится на доверии. Почему банковская система зашаталась? Потому что люди теряют доверие. Допустим, кто-то приходит сюда и собирается заключить со мной контракт. Что он видит? Во-первых — что перед ним человек, который не боится тяжёлого труда. Во вторых — хозяин, у которого в фирме всё работает чётко и аккуратно, как часы.

— Так вот зачем грузовики стоят там, как на параде?

— К тому же они вымыты до блеска. То же относится к их водителям…

— Вы их сами купаете? — не удержался Брек. Уишоу и это проигнорировал.

— Если они опаздывают с доставкой, то заранее звонят с объяснениями. И лучше для них, если причина будет веской, как бриллиант в двадцать два карата, потому что первым делом они звонят мне. И знаете, что я тогда делаю?

— Связываетесь с клиентом и приносите свои извинения? — предположил Фокс.

Уишоу сдержанно кивнул:

— Вот так я веду свои дела.

— Но в городском совете не так просто навести порядок, — возразил Фокс.

Уишоу вскинул голову и выкрикнул:

— Думаете, я не знаю?! Настоящее болото — сколько я ни борюсь с этой волокитой… Вечера напролёт сижу в этой проклятой каморке и спорю с ними до хрипоты.

— Вы — член комиссии по распределению жилья, — сказал Фокс. — Верно?

Уишоу не ответил.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Мы хотели поговорить с вами о человеке по имени Чарли Броган.

— Чарли. — Уишоу склонил голову и медленно покачал ею. — Жуткая история.

— Вы хорошо его знали?

— Мы встречались несколько раз по делам администрации. Кроме того, он бывал на приёмах и деловых встречах.

— Вы были хорошо знакомы?

— Достаточно, чтобы беседовать о том о сём.

— Когда состоялась ваша последняя беседа?

Уишоу встретился глазами с Фоксом:

— У вас, поди, имеются записи его телефонных переговоров — вот и ответьте себе сами.

Фокс проглотил это и попытался сохранить невозмутимый тон.

— Я бы хотел услышать от вас подтверждение, сэр.

Уишоу помолчал.

— За пару дней до его смерти, — ответил он. — Мы говорили минут пять, не больше.

— Интересно… у вас были акции ЧББД? — Фокс смотрел на Уишоу. Тот опять покачал головой. — Значит, вы не занимали ему денег?

— К счастью, нет. — Советник снова достал из кармана тряпку и принялся ещё тщательнее оттирать пальцы.

— Но тот звонок — он был по делу? — мягко продолжал Фокс.

— Наверное.

— Он вам взятку предлагал? — влез Брек. — Небось умолял её принять…

— Что вы сказали? — Кровь мгновенно бросилась в лицо Уишоу. — Не соблаговолите ли повторить это в присутствии адвоката?

— Просто мой коллега имел в виду, что… — Фокс примирительно поднял руки вверх.

— Я знаю, чёрт возьми, что он имел в виду! — Уишоу сделался цвета спелой свёклы. В уголках его рта проступили белые клочья пены.

— Выкладывайте нам всё о Брогане, — произнёс Брек, — и мы забудем о той взятке, которую вы дали семье водителя. Помните? Который возил шмаль в топливном баке.

Фокс отвернулся от изрыгающего проклятия Уишоу и потащил Брека к выходу из гаража. Когда они оказались на приличном расстоянии, Брек незаметно подмигнул Фоксу.

— Круто было, — шепнул он.

— Роли переменились, — так же шёпотом ответил Фокс. — Ты стой здесь; а я буду хорошим копом…

Он отпустил Брека и быстрыми шагами вернулся обратно к Уишоу.

— Простите ради бога, — извинился он. — Молодые офицеры часто выходят за рамки… — он искал слово, — приличий.

Уишоу яростно тёр ладони тряпкой.

— Возмутительно! — выговорил он. — Такое обвинение… совершенно безосновательное…

— Ну не совсем уж безосновательное, — как можно ласковее промолвил Фокс. — Вы ведь действительно дали семейству водителя некую сумму денег, а вот как это понимать — вопрос точки зрения. И тут как раз мой коллега не прав, верно?

Похоже, молчание Уишоу следовало воспринимать как знак неохотного согласия.

— Возмутительно, — повторил советник, но уже с меньшим напором.

— Мы с вами говорили о Чарли Брогане, — напомнил Фокс.

Уишоу вздохнул:

— Проблема с такими, как Чарли… со всем его поколением… в том, что… — Он снова умолк, и Фокс понял, что придётся ещё попотеть. Он притворился, что с интересом осматривает гараж.

— Вы — счастливый человек, мистер Уишоу. Но ваше счастье не имеет ничего общего с удачей — ни этот парад грузовиков, ни «мазерати»… Всё это — честно заслуженные плоды неустанного труда. На самом деле счастье или несчастье — результат нашего мнения о самих себе…

— Верно, — согласился Уишоу. Тема явно пришлась ему по вкусу. — Делать деньги — тяжёлая работа. Я бы сказал — грязная, но боюсь, вы неправильно меня поймёте.

Фокс решил, что самое время для громкого, искреннего смеха.

— Многие люди этого даже представить себе не могут, — продолжал Уишоу, вдохновлённый произведённым эффектом. — Я себе всю задницу стёр на работе и делаю то же самое в городском совете — для разнообразия. Но в наши дни всё больше людей предпочитают сидеть сложа руки и ждать, пока денежки сами упадут с неба к ним в карманы. Это просто смешно! Знаете, сейчас появились такие дельцы… — Уишоу ткнул пальцем в воздух, — которые думают, что можно получить прибыль без всяких усилий.

— Делать деньги из воздуха? — подсказал Фокс.

— Вроде того, — согласился Уишоу. — Покупаешь клочок земли, сидишь на нём целый год, а потом продаёшь. Или дом, или район — всё, что угодно. А если, к примеру, у тебя приличный счёт в банке — тогда ты просто получаешь проценты, и тебя вообще не волнует, откуда эти деньги берутся. Волшебство, да и только. И никто не задаёт вопросов — иначе чары могут разрушиться.

— Но ваша компания пока держится на плаву?

— Это даётся нелегко.

— Но вы умеете бороться с трудностями?

Уишоу энергично кивнул:

— Потому я и рассердился, когда вы… когда ваш… — Он махнул рукой в сторону Джейми Брека.

— Он не хотел вас обидеть, сэр. Мы просто пытаемся понять причины поступка Чарли Брогана.

— Чарли… — Уишоу опять сник, уставившись в пустоту — словно перед его внутренним взором возник тот, о ком он говорил. — Чарли был прекрасным человеком. Душа любой компании. Но он стал жертвой нынешнего времени. Проще говоря, его погубила жадность. Жажда лёгкой наживы… Он решил, что деньги можно заработать без труда, и первое время ему это и впрямь удавалось. Но он стал мягким, доверчивым, самодовольным… — Уишоу сделал паузу. — И глупым. Кроме всего прочего, очень глупым… Какое-то время деньги действительно приходили… — Он упреждающе поднял руку. — Только не подумайте, я не говорю, что Чарли был худшим — нет, даже не в последней сотне. По крайней мере, он хоть что-то создавал — строил дома…

Фокс вспомнил, что Броган говорил нечто подобное в одном из своих последних интервью.

— Но когда они оказались никому не нужны, начались проблемы, — вставил он.

Уишоу презрительно скривил губы:

— Проблемы начинаются, если твои инвесторы требуют отдать долги немедля. Пустые дома могут оказаться хорошим вложением, если выждать достаточно долго. Так же и с землёй. То, что сегодня ничего не стоит, через год может превратиться в золотую жилу. Но вся схема рушится, если ты пообещал своим инвесторам быструю прибыль.

Фокс очень внимательно слушал Уишоу.

— И кто же они — инвесторы мистера Брогана?

Уишоу думал почти минуту и в конце концов заявил, что не знает.

— Хвала небесам, я не в их числе, — добавил он. — И мне не надо ждать, когда Саламандер-пойнт начнёт приносить доход.

Уишоу стремился говорить беззаботно, но делал это слишком усердно: Фокс понял, что ему только что солгали.

— В тот последний раз, когда вы говорили с ним, он звонил вам или вы ему?

Уишоу моргнул пару раз и упёрся в него недоверчивым взглядом.

— Вы должны бы знать и без меня. По его списку контактов.

— Я просто собираю доказательства.

Но в глазах Уишоу уже замерцал новый огонёк.

— Может, позвать моего адвоката?

— В этом нет необходимости.

— Вы меня удивляете. У человека были проблемы с деньгами. Он покончил с собой. Всё, конец. Что тут ещё можно выяснять?

— У полиции всё иначе, мистер Уишоу. Когда кто-то умирает или исчезает — это только начало.

— Вы правы, — согласился Уишоу. — Но я уже сообщил вам всё, что мог.

— Пожалуй, да… кроме подробностей вашей последней беседы.

Уишоу раздумывал над его словами секунд десять-пятнадцать.

— Это была какая-то мелочь, — решился он наконец. — Так, ни о чём. — И стал осматривать свой комбинезон. — Мне нужно переодеться. Сегодня в городском совете назначена встреча — новые переговоры с компанией по ремонту трамвайных путей. — Он сдержанно кивнул и направился мимо Фокса к выходу.

— Вы уверены, что никогда не заключали сделок с Чарли Броганом? Даже тендера на грузоперевозки?

— Уверен.

— И он не уговаривал вас помочь ему с продажей части квартир городскому совету? — В ответ Уишоу метнул в него такой взгляд, что Фокс невольно улыбнулся. — Вы знаете человека по имени Пол Мэлдрам, мистер Уишоу?

Вопрос явно попал в цель.

— Да.

— Он работает в компании «Ловатт, Мэйкл, Мэлдрам», — продолжал Фокс. — Они занимаются связями с общественностью, но мистер Мэлдрам — специалист по лоббированию.

— Не очень понимаю, к чему вы клоните…

— Я просто подумал: кто вам их рекомендовал? Случайно, не Чарли Броган?

— Может быть, — признал Уишоу. — А какое это имеет значение?

— Да в общем-то никакого, сэр. Спасибо ещё раз, что уделили нам время. — Фокс помолчал и, наклонившись к нему, добавил вполголоса: — Возможно, в следующий раз мистер Мэлдрам тоже будет присутствовать — в качестве адвоката.

— Клевета влетит вам в кругленькую сумму… — Уишоу собирался назвать Фокса по имени, но понял, что сказать ему нечего. — Простите, но мне кажется, что вы не представились…

— Я дал свою визитную карточку вашей дочери, — возразил Фокс.

— Моей?.. — не понял Уишоу. И тут до него дошло: — Это была моя жена.

— В таком случае, сэр, вам должно быть стыдно, — сказал Фокс, решив, что это вполне сойдёт за прощальный выстрел.

23

— Кажется, мне следовало тебя кое о чём предупредить, — сказал Джейми Брек. Они оставили машину Фокса у дома и теперь ехали на север из города. Малькольм всегда был нервным пассажиром. К тому же ему не нравилась RX8. Он чувствовал себя слишком близко к земле, а спортивное сиденье стесняло движения. Брек, будучи на несколько дюймов ниже ростом и, наверное, вдвое тоньше, чувствовал себя отлично, но Фокс ужасно страдал. Подобные машины явно были созданы для людей меньших размеров — и уж точно не для ушибленных спин.

— В самом деле? — спросил Фокс. Ещё одна пикантная деталь: временами ему казалось, что «мазда» вот-вот зацепит бордюр или вылетит на встречную полосу. Брек каждый раз спасал положение, как нарочно, в последнюю секунду.

— Честно говоря, следствие по делу Эрни Уишоу не совсем закрыто.

Фокс колебался — продолжать беседу или попросить Брека заткнуться и следить за дорогой. Но любопытство взяло верх над страхом.

— В каком смысле — не совсем?

— Я продолжал собирать информацию в свободное от работы время. Я на сто процентов уверен, что Уишоу приторговывал из-под полы. Его грузовики каждую неделю ездили в Европу и обратно.

При таком раскладе трудно не заняться контрабандой. Уж очень велик соблазн.

— Алкоголь и сигареты?

Брек кивнул. В салоне возникла вибрация — левое колесо «мазды» наехало на «кошачий глаз», разделяющий полосы движения. Выровняв ход, Брек продолжал:

— Алкоголь и сигареты — само собой, плюс порнография и всё остальное, что даёт прибыль. Если ты уверен в своей безнаказанности — почему бы не поднять ставки? — Он помолчал и добавил: — Или появляется какой-нибудь доброхот с интересным предложением…

Фокс поразмышлял над его словами и сказал:

— Брюса Вочопа посадили за торговлю наркотиками.

— Верно.

— Думаешь, его сын…

— У нас нет доказательств, — прервал Брек.

— И всё же, по-твоему, он мог пользоваться услугами Эрни Уишоу?

— Уишоу только что проделал смертельный трюк — один из его парней загремел за решётку, и он сам едва не разделил его судьбу.

— То есть Уишоу не стал бы перевозить наркотики для Быка Вочопа?

— По своей воле — вряд ли. Но его могли прижать к стенке.

Фокс подумал — ну да, достаточно одной угрозы в адрес его драгоценной жены или ещё более драгоценной флотилии грузовиков…

— Думаешь, нам удастся найти разгадку в Данди?

— По крайней мере, мы наконец-то сподобились туда поехать.

Так оно и было. Они миновали Барнтон и оказались в сельской местности. Дорога превратилась в широкую скоростную трассу. Справа остались Далмени и Саут-Куинсферри. Мелькнули и исчезли мосты через залив Ферт-оф-Форт.

— Почему ты так долго молчал об этом? — спросил Фокс.

— Наверное, не был в тебе полностью уверен. Или ты забыл, как долго не мог рассказать мне, что я прохожу по делу как педофил?

— Это не одно и то же — ты же был под следствием.

— А ты, друг мой, — подозреваемый в убийстве Винса Фолкнера. Хотя я довольно быстро понял, что версия Билли Джайлза просто нелепа…

Фоксу понадобилось несколько мгновений, чтобы переварить это.

— Ладно. И что тебе удалось выяснить?

— Я говорил с женой водителя и её братом. Смотрел, нет ли в доме признаков дополнительных доходов — новый телевизор, машина или что-нибудь в этом духе.

— И что?

Брек пожал плечами:

— Даже в Сотон ездил. В качестве посетителя.

— Говорил с дальнобойщиком?

— Мне ничего не удалось из него выудить — всё отрицает.

— Но ты называл ему своё имя? — Фокс посмотрел на Брека. Тот кивнул. — Тогда это могло дойти до Уишоу — или кого-нибудь ещё из этой компании.

— Наверняка.

Фокс задумался.

— Есть ли вероятность, что водитель Уишоу работал на Быка Вочопа? Папаша мотает срок за морскую торговлю наркотиками. Может, межконтинентальные перевозки показались его сыну более безопасными?

— Не исключено, — признал Брек. — Всем известно, что руководство порта иногда не прочь «подмаслить пятки».

— Берут взятку и не слишком пристрастно осматривают груз?

Брек кивал головой. Фокс извлёк из кармана телефон и клочок бумаги — номер сестры Макса Диабона.

— Кому ты звонишь? — спросил Брек.

— Надеюсь, что другу. — В трубке раздался гудок, и через мгновение ему ответил женский голос. — Это Линда Диабон?

— Я слушаю.

— Меня зовут Малькольм Фокс. Я коллега Макса.

— Как же, наслышана. Вы отстранены от должности, так?

— Забавно, что эта новость уже просочилась в газеты…

— Давным-давно, Малькольм. — В её голосе послышались дразнящие нотки.

Это её метод, подумал Малькольм. Быть дружелюбной, словоохотливой, как лучшая подруга… а потом ты обнаруживаешь все свои секреты на первой полосе.

— Макс говорил, что вы расследуете дело об исчезновении Чарльза Брогана.

— Не совсем так, — поправила она его. — Скорее меня интересуют способы, которыми Броган вёл свои дела.

— В частности, не пытался ли он подкупить городской совет?

— Именно.

— И кончилось тем, что Джоанна Бротон натравила на вас Гордона Ловатта?

— Хм-м… Ну, это довольно интригующая парочка — Броган и Бротон.

— Вы имеете в виду Джоанну?

На мгновение в трубке повисло молчание.

— Вы правы, для полноты картины следует добавить папу Джека, — наконец признала Линда.

— По-вашему, Броган сыграл с нами в Реджи Перрена?126

— Или чем-то разозлил папочку.

— И как вы думаете, чем же?

— Малькольм… — Она почти пропела его имя. — Это вы следователь, а не я. Моя роль — подбирать крошки с вашего стола. Считайте меня уборщицей…

— Это непросто, зная вашу суть, Линда.

— И какова же она, интересно?

— Напористый, умный и ловкий журналист. И это именно то, что мне от вас сейчас нужно.

— Ты меня заинтриговал, красавчик.

— Хотелось бы знать, какую структуру имела компания Брогана? Имелись ли у неё совладельцы? Мы ничего не знаем о размерах его империи. У него были инвесторы — те, кто давал ему деньги. Кто эти люди?

— Обратитесь в Регистрационную палату. У меня уже есть кое-какая информация, и довольно много. В том числе имена его бухгалтеров. Но я не уверена, что они станут говорить со мной… в смысле — как с журналисткой. А вот полиция — другое дело…

— К сожалению, как вы любезно напомнили, я временно отстранён от должности…

— Отсюда вопрос — зачем вам всё это нужно?

— Чтобы хоть немного скомпенсировать отстранение, — объяснил Фокс.

Они только что въехали на мост через Форт. Вид отсюда был, как всегда, потрясающий. Справа поплыла сложная конструкция переплетающихся линий железнодорожного моста. Ходили слухи о строительстве нового автомобильного моста, чтобы немного разгрузить этот. Кое-где на стальных канатах уже проступили следы времени. Но… вечный вопрос: кто будет финансировать проект?

Линда Диабон сказала, что подумает, чем тут можно помочь.

— Вы от этого только выиграете, — добавил Фокс.

— Продолжайте.

— Сможете заодно прощупать фирму Ловатта — насколько законопослушно они орудуют своими щупальцами. — Фокс закончил разговор, и Брек снова прибавил громкость радио.

— Думаешь, ей можно доверять? — спросил он.

— Я не так глуп, Джейми.

— Рад это слышать.

Через сорок минут они уже подъезжали к Данди. Инициатором вылазки был Брек. Он сам никогда раньше не бывал в этом городе, но коллега, с которым они стажировались вместе, работал в управлении уголовных расследований Тэйсайда. Один телефонный звонок — и его приятель согласился побеседовать с ними «с глазу на глаз».

— Да сколько же в одном городе может быть кольцевых? — возмутился Джейми, пробираясь к набережной по стрелкам дорожных указателей. По договорённости, он должен был припарковаться у вокзала и перейти дорогу — туда, где в доках стоял «Дискавери».127 Фокс спросил, почему корабль находится именно здесь.

— Думаю, его построили в Данди.

Фокс кивнул.

— Шеклтон128 плавал на нём в Арктику, так?

— Арктика… Антарктика… чёрт его знает.

Если кто-то и мог их просветить в этом вопросе, то уж точно не Марк Келли. Сержант Келли ждал у металлической ограды перед входом на корабль. Фокс с интересом разглядывал мачты и оснастку, пока старые приятели приветствовали друг друга крепкими объятиями и комментариями насчёт потерянных волос и новоприобретённой массы тела. Когда Фокс поинтересовался историей корабля, Келли сказал, что понятия о ней не имеет.

— Поднимемся на борт, или как? — спросил Брек.

— Это просто ориентир, Джейми. Я помню, что ты не очень-то хорошо ориентируешься, а в Данди новичку потеряться — как раз плюнуть. Пойдёмте…

Он повёл их обратно через дорогу, в кафе. Тамошние посетители, судя по виду, просто коротали время в ожидании возможности отправиться куда-то ещё. Официантка принесла кофе, и это послужило сигналом к началу настоящей беседы.

— Я просматривал личное дело Быка, — сообщил Келли, понизив голос.

— Но с собой ты его не принёс, — критически заметил Брек.

— Я не мог, Джейми, — они бы сразу подняли шум.

— Тогда остаётся надеяться, что твоя память стала лучше с момента нашей последней встречи.

Келли воспринял это с улыбкой.

— Бык необычайно удачлив — пули от него просто отскакивают… образно говоря.

— А в прямом смысле никто не пробовал? — вмешался Фокс.

— Бывало и такое… Но похоже, он унаследовал живучесть своего старика. Здоровье у него бычье — если вы понимаете, о чём я.

— А что теперь?

— Сейчас он предпочитает скорее строить мосты, чем их сжигать.

— Как-то всё это звучит слишком уж по-шпионски, — пожаловался Брек. — Может, нам стоит перейти в более укромное местечко, чтобы ты мог говорить яснее?

Келли перегнулся через стол.

— Бык в сопровождении своего телохранителя ездит по всей Шотландии и встречается с другими участниками игры. Сегодня — Абердин, завтра — Ланаркшир и так далее.

— И как долго он этим промышляет?

— Несколько месяцев… а может, и дольше. Мы не сразу поняли, что он задумал.

— Но рискнули сделать предположение… — подсказал Фокс.

Келли глубоко вздохнул.

— Возможно, он выбрал роль голубя мира ради спасения отца. Или испугался, что, лишившись родительской поддержки, в одиночку не справится с конкуренцией.

— И поэтому пытается расширить сферу своего влияния, — добавил Фокс. — Распускает щупальца…

Келли кивнул:

— Конечно, с виду он — добропорядочный бизнесмен…

— Разумеется.

— Но тогда зачем он возит с собой такую гору мускулов, как Терри Васс?

— Так зовут телохранителя?

— Его криминальный список примерно такой же длинный, как «Война и мир».

— Осмелюсь предположить, что без торговли наркотиками не обходится.

— Ясное дело, — фыркнул Келли.

— Но у вас нет доказательств?

— Если вам удастся хоть чем-то нам помочь… — Он переводил взгляд с одного на другого. — Но ты мне толком ничего не объяснил по телефону, Джейми. Может, теперь расскажешь?

— Это запутанная история, — ответил Брек.

— Но возможно, — прервал его Фокс, — она связана с убийством одного человека и с исчезновением второго.

— Этот второй — Чарли Броган, — добавил Брек.

— Никогда о нём не слышал. — Келли помешивал свой кофе ложечкой.

— Крупный застройщик из Эдинбурга… Ты что, не смотришь новости, Марк?

Келли пожал плечами:

— Сейчас не лучшее время для застройщиков. У нас тут один вообще из окна сиганул пару месяцев назад… Погодите, это, случайно, не тот парень с яхты?

— Что? — переспросил Фокс.

— Я говорю, это не тот, который вышел в море на своей яхте и утонул?

Фокс помотал головой:

— Нет-нет, я не о том. У вас тут что, свой собственный мёртвый застройщик?

Келли кивнул. Он продолжал помешивать свой кофе, и это почему-то жутко раздражало Фокса. Так хотелось схватить эту чёртову ложку и зашвырнуть её в дальний угол.

— Не могу вспомнить его имени. Они построили несколько высоток, а потом фирма обанкротилась… Парень выпрыгнул из окна одного из верхних этажей.

Келли заметил, что Фокс и Брек переглянулись.

— Вы думаете, между ними есть какая-то связь?..

Теперь оба в упор смотрели на Келли.


Кабинет Джейми Брека у него дома. Уже стемнело. Они привезли еды из китайского ресторана, но добрая половина её остывала на кухонном столе.

Брек откупорил себе бутылку светлого пива, а Фокс благоразумно прихватил пару банок Айрн-Брю из китайского ресторана. Брек подвинулся, чтобы освободить местечко для кресла Фокса перед экраном компьютера.

— А мы-то думали, Данди — это деревня, — протянул Фокс, когда Брек нашёл в новостях о «трагическом самоубийстве» фото погибшего, сделанное на чьей-то свадьбе. Бизнесмен улыбался в камеру. В петлице пиджака красовалась большая яркая гвоздика. Хроникёры сообщали, что ему под шестьдесят, но с фотографии смотрел мужчина лет сорока, не старше.

Его звали Филип Нокуэй, всю свою жизнь он прожил в Данди. Местная школа, местный вуз, местный бизнес. Он занялся недвижимостью «почти случайно» — его родители держали магазин на первом этаже своего дома. Когда они умерли, на рынке недвижимости как раз началось оживление, и это побудило наследника провести небольшую разведку. В ходе её выяснилось, что по соседству планируется возвести новый жилой район. Нокуэй продолжал дело своих родителей, пока не нашлась сеть супермаркетов, которая с радостью согласилась за хорошие деньги выкупить у него магазин, снести его и перестроить. Нокуэй вошёл во вкус и к сорока годам обзавёлся солидным послужным списком. Когда представился шанс, он развернул полномасштабную кампанию по застройке. Большую популярность принесла ему попытка купить стадионы, принадлежащие обоим городским футбольным клубам. Частью сделки должна была стать постройка нового стадиона в пригороде Данди, но переговоры сорвались.

— Чарли Броган тоже хотел купить «Селтик», — сообщил Фокс Бреку.

— А рай замостить он не хотел?

Нокуэй активно поддерживал планы по перестройке города. Он предложил свои услуги, когда городской совет вынес предложение по обустройству территории, прилегающей к набережной.

— Совсем как Броган, — заметил Брек.

— Они собирались избавиться от этих кольцевых, в которых мы сегодня плутали. — Фокс постучал пальцем по экрану компьютера.

— И дороги починить — это тоже было бы не лишним, — откликнулся Брек. — Давай дальше.

Следующие абзацы описывали последовавшее за взлётом падение Нокуэя. Он не рассчитал свои возможности, купив один из самых уродливых районов — бессмысленное нагромождение высотных домов постройки 60-х годов на самой окраине города. Он планировал снести всё это и отстроить заново, но трудности посыпались на него почти сразу, как из ведра. В новых домах использовалась асбестовая начинка, и это задирало их себестоимость до небес. Потом в основании некоторых зданий обнаружились заброшенные шахты. Это означало, что на половине земли невозможно ничего построить без того, чтобы вложить в фундамент небольшое фамильное состояние. В порыве энтузиазма Нокуэй перешёл все мыслимые границы вложений. Его долги достигли астрономических цифр. Когда рынок покатился по наклонной, то же самое произошло с его верой в успех. Тем не менее самоубийство Нокуэя стало шоком для всех, кто его знал. В тот вечер он собирался на званый ужин, пребывал в благостном и вальяжном расположении духа. Его жена не заметила в нём никакой перемены — ничего, что могло бы свидетельствовать о растущем отчаянии. «Филип был не из тех, кто сдаётся», — сказала она журналистам.

— Ничего не напоминает? — спросил Фокс у Брека.

— Очень даже, — признал Брек. — Кроме того, что смерть Нокуэя не вызывает сомнений: разбиться в лепёшку — это тебе не какое-то там загадочное исчезновение.

— Он тоже не оставил предсмертной записки… Не ходил к адвокату — уточнить детали завещания…

Брек прокрутил список браузера вниз и кликнул другую ссылку. Новая статья почти ничего не добавила к тому, что они уже знали. Надпись внизу экрана сулила ещё 13000 подобных результатов поиска. Фокс поднялся с кресла и глянул в окно, хотя смотреть там было не на что.

— Думаешь, они всё ещё следят за нами?

— Да нет… вряд ли. — Фокс отхлебнул из банки. Он ощущал лёгкую нервозность и не вполне понимал, что тому виной — сахар, кофеин или стиль вождения Брека.

— Это не было самоубийством? — спросил Джейми.

— А ты как считаешь?

Брек немного подумал.

— У парня жуткие проблемы с деньгами… он почти всё потерял… его преследуют кошмары… он влезает на верхушку новостройки и решает разом со всем покончить.

— Всё верно, кроме одного: никто из знакомых не верит, что он был на это способен.

— Возможно, они плохо его знали… — Брек закинул руки за голову и откинулся назад. — Ладно, а какие ещё варианты?

— Его могли столкнуть. — Фокс прикусил нижнюю губу. — Посуди сам: он уезжает со званого ужина… говорит всем, что едет домой… а вместо этого садится в свою BMW и мчит в бетонные джунгли, которые недавно купил? К тому же способ, который он выбрал… не самая приятная смерть, а, Джейми?

— Да уж… — Брек помолчал. — Думаешь, кто-то назначил ему там встречу?

— Или они гнались за ним. Можешь ещё разок позвонить своему другу?

— Марку? — Брек взялся за свой мобильный. — Что сказать?

— Не возражаешь, если я сам поговорю?

— Пожалуйста. — Брек набрал номер и передал ему телефон. Фокс прижал трубку к уху.

— Слушаю, Джейми, — ответил Марк Келли.

— Привет, Марк, это Малькольм Фокс. Джейми здесь, рядом со мной.

— В чём дело, Малькольм?

— Мы только что смотрели в интернете материалы о Филипе Нокуэе…

— Надеюсь, не бесплатно… вам платят сверхурочные?

— Да нет, это мы так, для себя… Можно сказать, в формате хобби. Слушай, Марк, тут такая штука… нам опять нужна твоя помощь.

— Я слушаю.

— Кто-нибудь проверял телефон погибшего Нокуэя? Список последних звонков?

Келли ответил не сразу:

— Думаю, это никому и голову не приходило. Парень покончил с собой — что тут ещё выяснять? Да и расследования-то толком не проводилось. А зачем это вам, Малькольм?

— Просто любопытно, как он оказался в том районе… ищем ложку дёгтя в бочке мёда.

— Можно, в принципе, спросить у вдовы…

— Или дайте нам её контакты, а мы всё сами сделаем, — предложил Фокс. В ответ на линии повисла тишина.

— Марк? Алло?

— Вы думаете, что он спрыгнул не по своей воле, — подытожил Келли.

— Неизвестно, Марк. Может, и по своей. Но эта история в Эдинбурге…

— И какая между ними связь?

— Честно сказать — я даже не уверен, что она существует…

— Но такое возможно. — Это было скорее утверждение, чем вопрос. Келли шумно выдохнул, отчего в трубке зашипели помехи. — Думаете, мы что-то упустили?

— Я бы не стал на этом зацикливаться…

— О’кей, давайте так: если я добуду информацию, то предоставлю её вам, а если вы что-то обнаружите…

— То сразу же сообщим тебе. Никаких проблем, Марк. Сколько времени тебе понадобится?

— Зависит от того, насколько весёлая эта вдова. Скоро перезвоню.

Телефон умолк, и Фокс вернул его Бреку.

— Он решил, что мы хотим метнуть кремовый торт в лицо Тэйсайду, — сообщил он.

— Может и до этого дойти, — заметил Брек.

Фокс кивнул.

— Но в таком случае он хочет быть тем, кто первым докопался до истины.

— Его карьера от этого только выиграет. Он сказал, когда перезвонит?

Фокс покачал головой.

— Чем теперь займёмся?

— Я, пожалуй, пойду домой.

— Подбросить тебя?

Малькольм снова покачал головой:

— Я с удовольствием пройдусь пешком. А то тебе, наверное, уже не терпится сесть за игру. — Он махнул рукой в сторону компьютера.

— Смешно сказать, — ответил Брек, — но, знаешь, я почти потерял к ней интерес. Теперь мне реальность кажется более захватывающей…

Пятница,

20 февраля 2009

24

На следующее утро, в одиннадцать часов, у Фокса была назначена встреча с Линдой Диабон. Ни капли сходства с братом — она оказалась миниатюрным гейзером кипучей энергии. При виде её наряда иной священник, пожалуй, врезался бы на всех парах в фонарный столб. Коротенькая юбка гофре открывала во всю длину смуглые ножки, обутые в светло-коричневые ковбойские ботинки. Под замшевой жилеткой виднелась блузка, четыре верхние пуговицы которой были будто невзначай расстёгнуты, обрамляя пышные бронзовые берега некоего ущелья весьма внушительных размеров. Лёгкий макияж и соломенно-жёлтые волосы до плеч.

Она сама выбрала место встречи — кафе «Чай чайного дерева» на Брэд-стрит. За стойкой сидел бородач. Он внятно выругался, когда Фокс заказал кофе. Малькольм прибыл на двадцать минут раньше, чтобы заранее изучить обстановку и немного попялиться в газету. Он присовокупил к заказу сырник и устроился у окна. Стол был слегка нагрет яркими лучами солнца, что недвусмысленно напоминало — весна не за горами. Линда прибыла минут через десять. Она улыбнулась ему, как старому знакомому, но он на всякий случай уточнил:

— Линда?

— Терпеть не могу это выражение, — смеясь, ответила она, — но вы действительно похожи на копа. Может, дело в вашей манере держать себя или озираться по сторонам. Макс в точности такой же. — Она поставила свою, на вид тяжёлую, сумку на стул рядом с Фоксом.

— А по вашему виду не так просто догадаться о вашей профессии, — парировал Фокс.

— У меня сегодня выходной.

— Смелый наряд.

На её лице отразилось непонимание.

— Зимой — и без чулок, — пояснил Фокс.

Она глянула вниз.

— Этот загар стоит столько, что мне просто не по карману его прятать. Страдания во имя искусства — обычное дело, а мои ноги — настоящий шедевр, вы не находите?

— Что вам заказать?

Но она уже повернулась к бару. Хозяин, казалось, только того и ждал. Ей не пришлось даже говорить — он и так угадал её пожелания. Лапсанг-сушонг с лимоном. Пока эти двое болтали, Фокс с видом полного равнодушия погрузился в газету. Линде пришлось встать на цыпочки, чтобы положить локти на барную стойку. Во время разговора она небрежно играла прядью волос. Фокс старался не думать о том, насколько она привлекательна. Она — сестра Макса Диабона. Хуже того — журналистка. И хватит об этом. Хозяин настоял, что сам принесёт ей чай на столик. Девушка поблагодарила его, наморщив носик. Затем вернулась к Фоксу, села — не напротив, а рядом с ним, предварительно убрав со стула сумку, и закинула ногу на ногу. Фокс с интересом рассматривал убранство помещения и роспись на стенах.

— Приятное местечко, — сказал он.

— И недалеко — я живу на Гарднерс-Кресент.

Фокс кивнул и стал смотреть в окно. На другой стороне улицы были видны две вывески: парикмахерская и ветеринарная клиника. Линда Диабон наклонилась и стала что-то искать в своей сумке. Достав лэптоп, она поставила его на стол и посмотрела на вырез своей блузки.

— Ох уж этот беспорядок в одежде. — Это было похоже на извинение.

— Ваш спектакль всегда срабатывает? — спросил он, насмешливо глядя ей в глаза.

— Почти, — помолчав, призналась Линда.

— Не то чтобы я не ценил ваши усилия, но, может быть, мы всё же… — Он постучал пальцем по крышке лэптопа. Диабон слегка надула губки, но послушно открыла крышку и нажала «Пуск». Фокс отвёл взгляд, пока она набирала пароль. Двадцать секунд, пара кликов — и она развернула к нему экран.

— Регистрационная палата — это всё, конечно, замечательно, — начала она, — но, к счастью, моя газета ещё не полностью сократила бизнес-отдел. Наши бухгалтеры до сих пор не управились и с половиной счетов, оставленных мистером Броганом. Но можно с уверенностью сказать, что на заре существования ЧББД туда поступили весьма крупные вложения. Причём это не было оформлено должным образом.

— В смысле?

— Неизвестно, откуда поступали эти деньги. Но, кроме них, был и ряд других, вполне законных акционеров.

— Случайно, нет ли среди них компании Wauchope Leisure?

Диабон скользнула по полосе прокрутки пальцем, оснащённым длинным ногтем. По экрану побежали цифры и имена.

— Не в точности, но похоже, — сказала она, выделяя курсором одну из строк: ScotFuture (Wauchope).

— Есть вероятность, что их главный офис базируется в Данди? — спросил Фокс.

Диабон кивнула в ответ и продолжила:

— Помните, вы просили меня проверить клиентскую базу «Ловатт, Мэйкл, Мэлдрам»? Они, среди прочих, представляют компанию Wauchope Leisure. Как я выяснила, ЛММ делали для них рекламу ночных клубов и танцбаров по всей стране — чтобы обойти все скользкие моменты. И это в то время, как их генеральный директор загремел за решетку…

— Чудесно, — промурлыкал Фокс.

Когда журналистка поняла, что больше ничего от него не дождётся, то вновь перенесла своё внимание на экран.

— Тут в списке ещё множество мелких компаний-акционеров: в основном частных — а это значит, что они не обязаны предоставлять о себе практически никакой информации. Парни из бизнес-отдела были всерьёз заинтригованы. Похоже, что у Брогана имелись друзья по всей стране — Инвернесс, Абердин, Глазго, Килмарнок, Мотеруэлл, Пейсли… И даже по ту сторону границы — Ньюкасл, Ливерпуль, Дублин…

— Не думаю, что эта дружба пережила финансовый кризис, — задумчиво сказал Фокс.

— Я тоже. Например, инвесторы Саламандер-пойнт — вряд ли кто-то из них рассчитывает получить больше чем по пять пенсов за каждый вложенный фунт.

— Да уж…

— А наши недоразвитые банки подлили масла в огонь — у Брогана были кредиты в общей сумме миллионов на восемнадцать, и он просрочил все платежи.

— Могла вдова унаследовать эти долги?

— Вряд ли — в том и состоит прелесть общества с ограниченной ответственностью.

— Имя Джоанны Бротон не значится ни в одном из документов? Возможно, она была секретарём компании или кем-нибудь в этом роде.

Диабон покачала головой:

— У неё даже не было ни одной акции. Она вообще не принимала в этом участия.

— Но всё же — её инициалы в названии компании.

— Меня это тоже смутило. И что я выяснила? Одно время Джоанна действительно была совладельцем. Но незадолго до того, как она открыла казино, муж выкупил её долю.

— ЧББД владеет акциями «Оливера»?

— Не думаю. — Линда подпёрла ладонью щёку. — Ни они, ни Wauchope Leisure. И что из этого следует, Малькольм?

— А как по-вашему?

— Что деньги ЧББД были частично грязными?

— Это персональное озарение или вас кто-то вдохновил?

Линда улыбнулась:

— Мой бизнес-редактор так думает. Проблема в том, что у нас нет никаких доказательств.

— Ну, может быть, если вы посвятите этому больше времени…

Она посмотрела на него. Её глаза были почти фиолетовыми. Фокс подумал, что тут вряд ли обошлось без цветных контактных линз.

— Может быть, — произнесла она. И добавила: — Кстати, как вы переносите своё отстранение от должности?

— Не жалуюсь.

— Звучит забавно… в каком-то смысле.

— Потому что я из отдела контроля и жалоб?

Она кивнула.

— Как я понимаю, сюжет состоит в том, что вы лезли в расследование убийства вашего зятя?

— Он не был моим зятем. И это не сюжет.

— Но может им стать, если вы позволите. — Между её губ показался кончик языка. — «Чрезмерное усердие приводит копа на грань досадной ошибки» — вот максимум, что вы можете из этого выжать.

— Но это усердие направлено не только на Чарльза Брогана…

— Вы считаете, ваше усердие принесёт лучшие плоды?

— Мой редактор считает меня способной.

— Но всё же вы пока не можете связать Чарли Брогана с Эрни Уишоу?

— Я знаю, что они несколько раз встречались.

— Но свои кошельки они при этом держали в карманах и никаких сделок не заключали, — подсказал Фокс.

Диабон склонила голову набок.

— Странно, правда? — спросила она. — Он пропал сразу после смерти вашего друга Винса. Как я до сих пор не заметила связи: Винс работал на Саламандер-пойнт! — У неё был вид школьницы, которая только что получила медаль за лучшее сочинение. — Я права, не так ли? — И после паузы: — Видите, Малькольм, я не просто симпатичная куколка.

— Это я понял с первой минуты — как только вас увидел.

— Кипяточку подлить не желаете? — Это был хозяин с новым чайником в руках.


Фокс припарковался прямо перед входом в кафе, на жёлтой линии разметки. Дорожный инспектор был уже тут как тут. Видимо, он раздумывал, заслуживает ли доверия табличка «ПОЛИЦИЯ», закреплённая на ветровом стекле. Но Фокс бросил на него грозный взгляд, и тот ретировался в поисках более лёгкой добычи. Малькольм предложил Линде подвезти её, но девушка ответила, что предпочитает пройтись пешком. Да это и так понятно — отчего бы ей и не пройтись пешком, если головы всех мужчин поворачиваются ей вслед, все взгляды из машин, фургонов и окон офисов направлены только на неё. Фокс уже включил зажигание, как вдруг его мобильный — новый — зазвонил. Номер принадлежал Джейми Бреку.

— С добрым утром, — сказал Фокс.

— А мне только что звонил Марк Келли.

— И что он имеет нам сказать?

— Он был у вдовы Нокуэя. Её ничуть не обеспокоил его визит.

— Она показала ему телефонные счета своего муженька?

— Марк говорит — у неё там не дом, а настоящий музей. Посреди гостиной гора фоторамок, а охапки семейных фотографий разбросаны по полу — целый архив. Она их сидит и перебирает. Эта женщина провела Марка в святая святых — кабинет своего покойного мужа. Она хранит документы в безукоризненном виде — всё разложено по полочкам, в хронологическом порядке. Банковские уведомления, извещения, чеки, карточки…

— И телефонные счета, — подсказал Фокс.

— Верно. — В трубке послышался шорох: Брек взял лист бумаги. — К счастью, они представлены в виде списка — входящие и исходящие. Ближе к концу того званого ужина ему позвонили с местного номера. Это таксофон в одном из тамошних баров под названием «Лотерс». Марк говорит — местечко злачное, зато в центре города.

— Ясно.

— Разговор длился две минуты и сорок секунд.

— Можно ли что-то сказать о настроении Нокуэя до и после этого звонка?

— Для такого шага у Марка не хватило соображения…

— Но, я надеюсь, ты его подтолкнул?

— Он обещал поговорить с его друзьями, которые были вместе с ним на приёме.

— Не думаю, что из этого что-нибудь выйдет…

— Да уж… — задумчиво протянул Брек, и Фокс понял, что ещё не всё.

— Я весь внимание, Джейми, — напомнил он.

— Ещё Марк сказал, что за этим «Лотерсом» водится дурная слава. В субботу вечером там редко обходится без драки. Хотя, как ни странно, всё обычно происходит снаружи — ярдах в ста от самого заведения.

— На улице, что ли?

— Если начинается заварушка, парни всегда выносят сор из избы.

— Почему?

— Видать, боятся расстроить хозяев.

— Хозяева — Wauchope Leisure Holdings?

— А кто же ещё, — ответил Джейми.

— Это как раз плохо, — посетовал Фокс. — Значит, никто из завсегдатаев не станет рассказывать нам, кто звонил Нокуэю.

— Пожалуй, — согласился Брек. — Но Марк явно заинтересовался этим делом.

— Ему следует быть поосторожнее.

— Не волнуйся, он в порядке. Как прошла встреча с Линдой Диабон? Она не спрашивала обо мне?

— Твоё имя ни разу не упоминалось.

— Клёвая малышка, правда?

— И к тому же первоклассный журналист. Она обнаружила связь между компаниями Вочопа и Брогана. Как думаешь, получится проделать то же самое с Нокуэем?

— Можно попробовать… я попрошу Марка: это территория Тэйсайда.

— К тому же компания Вочопа пользуется услугами одной пиар-фирмы…

— Дай-ка я угадаю — неужто ЛММ?

— Они делали для них рекламу танцбаров.

— Да, припоминаю — на бортах автобусов. Думаешь, с ними стоит поболтать? Их главная контора возле здания парламента…

— Давай потом, — возразил Фокс. — Лучше позвони в Тэйсайд и скажи своему приятелю, чтобы прошерстил связи между Вочопом и этим предпринимателем из Данди.

— Будет сделано. А что у тебя дальше по программе?

— Семья, — ответил Фокс, включая сигнал поворота.


Дверь ему открыла Джуд. Увидев брата, она повернулась и пошла в гостиную, зная, что он последует за ней. Вид у неё был затрапезный — хотелось засунуть её в стиральную машинку вместе с одеждой. Худая — кожа да кости. В пепельнице на ручке кресла в ожидании хозяйки дымилась сигарета.

— Я думала, ты до выходных не объявишься, — сказала она. — Сегодня у меня не самый лучший день. Не нужно мне в таком виде отцу показываться.

Фокс отметил про себя два пустых винных бокала на барной стойке и бутылку с остатками дешёвой водки на журнальном столике. Джуд уселась в кресло и попыталась сделать вид, что смотрит телевизор, но взгляд её был тяжёлым и почти не фокусировался.

— Ты как, сестрёнка? — осторожно спросил Малькольм.

— Да что со мной может произойти? — Она посмотрела на него. Её глаза удивлённо расширились. — А вот с тобой что стряслось?

Фокс потрогал пальцами лицо.

— Да так, упал с одной лестницы.

Взгляд сестры стал жёстким, но она промолчала. Взяла сигарету и затянулась. Фокс побрёл в кухню и поставил чайник. Но ни чая, ни кофе он не обнаружил, равно как и молока в холодильнике. Зато еды полно — непохоже, что Джуд что-нибудь ела с тех пор, как последний раз ходила в магазин.

— Твоя подружка Сандра больше не заходит к тебе?

— Нет. Уже несколько дней. Она звонила пару раз — просто проверить, всё ли в порядке.

— А миссис Пэттифер?

— Уехала к брату в Халл. С ним там удар случился или что-то в этом роде.

— Выходит, ты тут совсем одна?

— Я же не инвалид.

— Но и позаботиться о себе толком ты не в состоянии.

— Пошёл ты, Малькольм. — Она перекинула ноги через ручку кресла, чуть не перевернув при этом пепельницу.

Фокс помолчал несколько минут, давая ей время немного остыть.

— В прошлый раз мне показалось, что ты понемногу справляешься…

Открыв комод, он обнаружил новую банку растворимого кофе. Малькольм сполоснул две кружки и решил накинуть Джуд ещё ложку-другую сверх нормы.

— Я заварю покрепче, ты не против?

Она не ответила.

— Где ты берёшь деньги?

— У меня ещё осталось кое-что на банковском счёте.

— Но не много, наверное…

— Когда я соберусь на паперть, то первым делом сообщу тебе.

Фокс взял почту с барной стойки и стал просматривать. Там было письмо, в котором говорилось, что размер ипотеки снижен на сумму страховых выплат.

— Жизнь Винса была застрахована?

— Да.

— Ты что-нибудь предпринимала по этому поводу?

— Не я, Сандра… Она позвонила им, и они прислали мне письмо.

— Ну, это уже кое-что. — Фокс перебирал остальные конверты, некоторые из них не были даже распечатаны. Телефонный счёт на имя мистера В. Фолкнера. Фокс развернул его, не сводя глаз со спины Джуд, но скривился от досады, когда увидел, что список звонков отсутствует. Сумма — сто двадцать фунтов. Тем временем чайник закипел, и Фокс отнёс кофе сестре.

— Тебе надо пить побольше молока, — мягко сказал он, — и поменьше алкоголя.

— Папочка выискался.

— Не папочка, но второй после него. — Он полез в карман за бумажником. Когда Джуд заметила его жест, то пулей вылетела из кресла и устремилась в кухню, где с треском выдвинула один из ящиков и вернулась, размахивая охапкой банкнот. Ещё одно резкое движение — и бумажки закружились по комнате.

— Понял? — выпалила она. — В гробу я видала твою благотворительность.

Фокс смотрел на купюры, устилавшие пол. Джуд плюхнулась обратно в кресло и уставилась в экран телевизора, понимая, что от неё ждут объяснений. Малькольм молчал.

— Я нашла это, — сообщила она наконец. — В общей сложности около двух тысяч.

— Ты нашла это — где?

— В комнате Винса, наверху. К счастью, я успела раньше твоих дружков — они бы уж точно всё прикарманили.

— Откуда эти деньги, Джуд?

Его сестра пожала плечами.

— Казино? — предположила она. — Может, он этим занимался, когда не соизволял вернуться домой по ночам.

— Он и в субботу там был, — тихо сказал Фокс, опускаясь на корточки и начиная собирать деньги. — А потом взял такси и поехал в Каугейт…

Но сестра, казалось, не слушала его.

— Этот ублюдок спрятал их от меня, Малькольм. Спрятал в своей комнате вместе с порнухой — журналами и дисками. Я не хотела, чтобы все узнали, что он такой… поэтому я никому ничего не сказала. — Она снова посмотрела на брата. — Но что всё-таки случилось с твоим лицом?

— Я подрался. — Он положил деньги на столик.

— Ты победил?

— Пока нет. — Это вызвало у неё слабую, но вполне явную улыбку. Джуд взяла свою кружку и подула на кофе.

— Не должен быть особенно горячим, — сказал ей Малькольм. — Я добавил холодной воды из-под крана.

Она отхлебнула и поморщилась.

— Слишком крепкий? — сочувственно спросил он.

Джуд кивнула, но сделала ещё один большой глоток.

— В буфете есть банка супа…

— Я знаю, — сказала она.

Но Фокс всё равно отправился на кухню и принёс кастрюлю.

Плита была чистой, без единого пятнышка — на ней явно ничего не готовили уже несколько дней. В раковине — никакой посуды, кроме кружек и стаканов. Фокс вылил содержимое банки в кастрюлю. Это был куриный суп-пюре: такой готовила им мама, когда они болели в детстве.

— Джуд, — позвал он. — Полиция уже вернула тебе личные вещи Винса?

— Да, — откликнулась она.

— Можно на них взглянуть?

— Конверт в верхнем ящике. — Она указала в сторону мебельного гарнитура в гостиной. Сверху — полки, снизу — дверцы и комод. В нём он обнаружил большой плотный конверт. Под ним лежали листы рождественской обёрточной бумаги. Фокс заглянул внутрь в поисках одной-единственной вещи — мобильника Фолкнера. Кроме порошка для выявления отпечатков пальцев, на нём налип изрядный слой грязи. Видимо, телефон валялся на земле. Фокс попытался его включить, но безуспешно.

— Есть зарядка? — спросил он у сестры.

— Наверху.

Малькольм немного помешал суп и поднялся по лестнице. Притащил зарядное устройство и воткнул вилку в свободную розетку рядом с чайником. Когда он подключил телефон к сети, на экране замигал крохотный зелёный индикатор. Фокс оставил аппарат в покое и занялся супом. Перелил в тарелку, нашёл чистую ложку. В пакете лежал хлеб, но на нём уже появилась плесень. Малькольм отрезал и выбросил зелёную корочку, а остальное положил на край тарелки.

— Для этого тебе придётся сесть как следует, — предупредил он, подвинув журнальный столик ближе к её креслу. Она спустила ноги на пол и поставила кружку рядом с тарелкой.

— На самом деле я не очень хочу есть, — заметила она.

— Хочешь не хочешь, а придётся.

— Или что?

— Или я посажу вас под домашний арест, юная леди. — Так обычно говорил отец, и Джуд снова улыбнулась, прежде чем взяться за ложку.

— А зачем тебе телефон Винса?

— Просто хочу посмотреть список звонков. Может, есть кто-то, кого мы упустили.

— Но ведь Джайлз и остальные… они всё это уже делали.

— У меня наверняка лучше получится.

Она попробовала суп, смакуя послевкусие.

— Знаешь, что он мне напоминает? — спросила она.

Малькольм кивнул:

— Я тоже об этом подумал.

Он вернулся на кухню и включил телефон Винса.

— Пароль — четыре нуля, — подсказала Джуд.

Да уж: Фолкнер был слишком ленив, чтобы сменить установки. С другой стороны, это подтверждало, что он полностью — или почти полностью — доверял Джуд. Фокс набрал цифры.

На экране появилось изображение: фото 1966 года. Бобби Мур с кубком чемпиона мира. Фоксу потребовалось несколько минут, чтобы освоиться с управлением, но в итоге он открыл журнал звонков. Входящих было почти двести штук. Он подумал, что Джайлз и его команда, скорее всего, проверили только самые последние вызовы, и поднялся по списку выше. Достав из кармана блокнот, Малькольм стал переписывать в него номера, даты, время и длительность переговоров. Некоторые из них сопровождались именами — «Джуд», «Ронни», «гараж», «Марун», «Оливер» — но было и много безымянных.

— Как суп? — спросил он.

— Я всё съела, как хорошая девочка. — Она встала с кресла, взяла пустую тарелку и отнесла на кухню, в раковину. Потом подошла и поцеловала его в щёку.

— Это ещё за что?

— Просто захотелось. — Она стала смотреть на записи в его блокноте.

— Знаешь, что это за номера? — спросил Фокс.

— Не уверена. Ты думаешь, тот, кто… — Она остановилась, не в силах закончить предложение. Откашлявшись, она нашла другие слова: — Думаешь, это был кто-то из его знакомых?

Фокс пожал плечами. Некоторые номера встречались по одному разу. Он наугад набрал какой-то из них на своём мобильном. Ответила женщина.

— «Веджвуд», — певуче произнесла она.

— Простите?

— Ресторан «Веджвуд». Чем могу помочь?

Фокс прервал звонок и посмотрел на Джуд.

— «Веджвуд»? — спросил он.

Она кивнула:

— Мы как-то раз там обедали, ещё в декабре. — Она улыбнулась этим воспоминаниям.

— Вдвоём или вместе с супругами Хендри?

— Вдвоём — у нас была и своя личная жизнь, отдельно от Сандры и Ронни.

Фокс что-то проворчал, принимая её объяснение. Один номер встречался одиннадцать раз, с октября по январь. Малькольм спросил Джуд, не знает ли она его обладателя, но она покачала головой. Тогда он нажал вызов.

— Алло? — Голос был снова женский, но на этот раз знакомый.

— Мисс Бротон? — спросил Фокс. В трубке повисло молчание. — Это инспектор Фокс. Помните, я как-то подвозил вас домой, от полицейского управления…

Она ответила лишь спустя несколько мгновений:

— Гордон Ловатт не был от этого в восторге, инспектор. Надеюсь, дневник Чарли попал по назначению?

— Да.

— И вы не заглядывали в него?

Фокс набрал побольше воздуха.

— Мисс Бротон, я звоню вам с телефона Винса Фолкнера.

— Что?

— Вам знакомо это имя?

— Вы упоминали его. А потом отправились в моё казино и стали без разрешения смотреть записи с видеокамер.

— Точно, субботнего вечера. Но знаете, что меня удивило, мисс Бротон? У него был ваш номер телефона, и вы разговаривали с ним одиннадцать раз, за период с октября по январь. Можно поинтересоваться, о чём?

Тишина в трубке длилась почти двадцать секунд. Фокс посмотрел на Джуд, проверяя её реакцию. Она положила ладонь ему на плечо, как бы подбадривая.

— Мисс Бротон? — позвал Фокс.

— Это не мой номер, — наконец услышал он. — Это телефон Чарли. Наверное, они обсуждали что-то по работе.

Фокс снова посмотрел на сестру.

— Но мистер Фолкнер был одним из последних на служебной лестнице.

— И всё же это единственно возможное объяснение, — ответила Бротон.

Мгновение Фокс раздумывал.

— Вы не выключаете телефон своего мужа… — На линии снова образовалась длительная пауза.

— Люди продолжают звонить. У него было много деловых связей, инспектор. Не всё ещё знают о случившемся.

— Это кажется мне вполне логичным…

— Вам кажется?

— Но одна вещь вызывает сомнения, — продолжал Фокс. Снова напряжённая тишина.

— И что же это? — спросила Бротон.

— Почему телефона не было на яхте?

— Он был на яхте, — прорычала Джоанна. — Мне вернули его позже. Вы понимаете, что я сообщу о вашем звонке Гордону Ловатту? Он может расценить это как превышение служебных полномочий.

— Скажите ему — пусть расценивает это, как ему будет угодно. Спасибо за внимание, мисс Бротон. — Фокс закончил разговор и положил телефон на стол.

— Так вот ты каков, когда работаешь, — сказала Джуд. Фокс на это пожал плечами. — Бротон — это Джоанна Бротон? — продолжала она. — Хозяйка «Оливера»?

— Она самая. Видимо, Винс неплохо знал её мужа.

— Однажды в «Оливере» он прислал на наш столик бутылку шампанского…

— Да, я помню, ты говорила. А было такое, чтобы он и Винс разговаривали между собой?

Джуд кивнула:

— Ну да, тем вечером… И в другие разы, когда мы встречали его там. — Она посмотрела на брата. — Как по-твоему, откуда эти деньги, Малькольм? Думаешь, Винс был в чём-то замешан?

Фокс потрепал её по здоровой руке, улыбнулся, но не ответил. Она ещё минутку постояла с ним рядом, потом ушла в гостиную, к телевизору. Фокс думал о той встрече с Джоанной Бротон. Пентхаус… голые стены… Джек Бротон и Гордон Ловатт, выходящие из лифта… дневник Чарли Брогана в его машине…

Вы не заглядывали в него?

Может быть, недостаточно внимательно… Всё, что он запомнил, — это телешоу, перечисляемые Броганом. Джуд смотрела какую-то передачу. На экране мелькали дома и панорамы тёплых стран. Телевидение… Сокращённо — ТВ…

— О господи! — внезапно воскликнул Фокс. Джуд повернулась к нему:

— Ты чего?

Он схватился за голову. Ноги подкосились, так что другой рукой пришлось опереться на барную стойку.

— Чёртов идиот! — пробормотал он.

— Малькольм, что с тобой?

— Я полный идиот, Джуд. Вот что со мной.

— Не лучше, чем Джайлз и его команда?

Фокс покачал головой, но этого как раз делать не следовало. Комната поплыла перед его глазами. Усилием воли он попытался взять себя в руки.

— У тебя ужасный вид, — сказала Джуд. — Чем тебе помочь? Ты сегодня ел что-нибудь?

Но Фокс уже шёл по направлению к выходу.

— Я тебе позвоню, — сказал он. — А сейчас — извини, надо идти.

— Это из-за Винса? Скажи мне, Малькольм, прошу тебя!

— Может быть, — с трудом выговорил Фокс.

25

— Полегче, приятель, — сказал Джейми Брек. Он был одет по-спортивному, а его волосы казались влажными, как после душа. — У тебя такой вид, будто ты только что перегрыз зубами высоковольтный кабель.

Они вошли в гостиную. Из колонок сочился какой-то эмбиент. Брек сел, взял пульт и уменьшил громкость. Малькольм Фокс быстрыми шагами ходил туда-сюда по комнате.

— Как ты можешь оставаться таким безучастным? — возмутился он.

— А что, по-твоему, я должен делать?

— Кто-то пытается выставить тебя педофилом.

— Правильно. Но если я начну возмущаться — все тут же поймут, кто мне об этом рассказал.

— Всё равно, ты должен хоть как-то…

Но Брек покачал головой:

— Главное — понять, зачем это им понадобилось. Тогда всё станет на свои места.

Фокс перестал метаться и остановился посреди комнаты.

— Ты хочешь сказать, что понял?

Брек сложил руки на груди.

— Думаю, что дело в нас с тобой. Они свели нас вместе, заранее зная, что мы станем друзьями… и начнём доверять друг другу. Ты поймёшь, что меня подставили, и нарушишь служебную тайну. Возможно, таков был замысел. А я в свою очередь открою тебе доступ к делу Фолкнера. Как только всё всплывает, нас обоих пинком выкидывают из полиции — в мгновение ока.

— Значит, это заговор копов? Если всё так, как ты говоришь. — Фокс снова начал расхаживать по комнате.

— Похоже на то. Но что произошло, Малькольм? Что ты мечешься?

— Винс и Броган названивали друг другу — значит, их отношения выходили за рамки «хозяин — работник». В тот день, когда я подвозил Джоанну Бротон, она дала мне дневник Брогана, чтобы я переправил его в Лит. Там были целые списки телепрограмм, которые он собирался смотреть… ТВ — 7.45, ТВ — 10.00 и тому подобное. — Фокс остановился и отчаянно посмотрел на собеседника. — Помнишь, что сказал Марк Келли? Как зовут закадычного дружка Быка Вочопа?

— Терри Васс, — тихо сказал Брек, кивая. — Его инициалы.

— Это были не телепрограммы, Джейми! Броган встречался с Вассом. Зачем? Зачем Бык Вочоп посылал своего мордоворота в Эдинбург?

— Броган задолжал ему денег.

— Броган задолжал ему денег. И вот ещё что — Джоанна Бротон держит телефон муженька включённым и под рукой. Почему? Я позвонил, и она ответила почти сразу — секунд через пять, не больше.

— И что?

— Она сказала, что могут позвонить люди, которые пока не в курсе случившегося.

— Вполне логично, — пожал плечами Брек.

Фокс закусил нижнюю губу, затем достал телефон и набрал номер Макса Диабона.

— Макс, это Малькольм Фокс.

— Привет. Линда говорила, ты встречался с ней.

— Верно, сегодня утром. Я помог ей, чем сумел, но послушай… Один вопрос: мобильник Брогана… Он был на яхте?

— Да. Мы выжали из него всю информацию, а потом вернули жене.

Фокс уронил плечи. Он приложил ладонь ко рту и прошипел Бреку:

— Он был на яхте.

— А почему ты спрашиваешь? — спросил Диабон.

— Да так, ничего особенного, Макс, не бери в голову.

Брек щёлкал пальцами, пытаясь привлечь внимание Фокса.

— Секундочку. — Он снова закрыл трубку ладонью.

— Может, у такого, как Броган, был не один телефон? — шёпотом спросил Брек.

Мгновение Фокс переваривал это, а потом сказал в трубку:

— Макс… у тебя, случайно, не осталось номера этого мобильника?

— Подожди, сейчас гляну…

Диабон явно находился в офисе. Когда он зажал трубку между плечом и щекой, на линии раздалось шипение. Потом — клацанье по клавиатуре.

— Да, кстати, как продвигаются поиски? — спросил Фокс.

— Ни следа мерзавца, ни единой зацепки.

— Как насчёт наблюдения за вдовой?

— Подумываем об этом.

— Вряд ли такой ход станет для неё неожиданностью.

— Возможно… О, нашёл. — Диабон продиктовал номер.

— Спасибо тебе, Макс, — сказал Фокс и, закончив разговор, посмотрел на Брека. — Молодчина, — похвалил он.

— Номер не совпадает?

— Нет.

— Значит, телефон, который Бротон держит при себе, — не тот, что нашли на яхте?

— Точно.

— В то время как она утверждает обратное?

— Да.

— Может, этот вопрос лучше обсудить при личной встрече?

— Если нам удастся к ней пробиться, — задумчиво протянул Фокс.

Внезапно Брек выпрямился с испуганным видом.

— Который час? — спросил он.

— Начало второго.

Брек тихонько чертыхнулся.

— Меня ждут на Фэттс в час пятнадцать.

— Ещё можешь успеть — если не будешь переодеваться.

Брек встал на ноги и оглядел свой наряд.

— Неплохая идея, — согласился он.

— Есть ещё одна, не хуже: я поеду с тобой.

Брек уставился на него:

— Это ещё зачем?

— Надо разобраться, кому в нашем полицейском участке можно доверять.

Брек прищурился:

— Стоддарт?

Фокс пожал плечами и сунул руки в карманы.

— Но она же контролёр, — запротестовал Брек.

— Я тоже — ты что, забыл? — возразил Малькольм. — В пути можем ещё поспорить. Если ты не уверен, я могу посидеть в машине.

Так и получилось. Фокс остался в машине, но это была его собственная машина, и он сидел за рулём и слушал радио, пока Брек шагал к воротам полицейского управления. Фокс постукивал пальцами по баранке, рассеянно глядя ему вслед. Прошло пять минут. Его внимание привлёк какой-то шум. Повернувшись, он снова увидел Брека, но уже в компании. Инспектор Кэролайн Стоддарт выглядела слегка раздосадованной.

Её коллеги, Уилсон и Мэйсон, выглядывали из открытых дверей. Фокс вышел из машины, не зная, как себя вести. Брек проворно устремился вперёд и распахнул перед дамой дверцу пассажирского сиденья. Она сверлила взглядом Фокса.

— Вам двоим было сказано прекратить общение.

— Мы — непослушные мальчики, — признался Брек. Стоддарт помедлила немного и села в машину. Брек подмигнул Фоксу, прежде чем забраться на заднее сиденье. Фокс постоял, глядя на Уилсона и Мэйсона, но те развернулись и скрылись внутри здания.

— Кончайте с этой пантомимой, — произнесла Стоддарт. Фокс послушно сел обратно и закрыл дверь. — Я жду, — продолжала она. — У вас ровно пять минут.

— Пяти может не хватить, — предупредил Брек. И обратился к Фоксу: — Лучше бы нам куда-нибудь податься отсюда. Если у стен есть уши, то у окон, как пить дать, должны быть глаза.

Фокс взглянул на здание управления, счёл доводы Брека разумными и завёл мотор.

— Вы меня похищаете? — спросила Стоддарт.

— Можете выйти, где пожелаете, — заверил её Брек. — Но для нашего разговора… поверьте, это не лучшее место.

— Может, просто сделаем кружок-другой? — предложил Фокс, глядя в зеркало заднего вида. Рядом со Стоддарт он чувствовал себя немного неуютно, орудуя переключателем скоростей возле подола её юбки.

— Давай, если ты можешь одновременно рулить и говорить, — ответил Брек.

Так они и сделали. Фокс выбрал маршрут вокруг Ботанического сада и дальше, к центру города. Движение стало более оживлённым, и он говорил мало, сосредоточив внимание на дороге. Брек перехватил инициативу, и вскоре они уже миновали Лит-Уок, Ройял-Тэрис, Эббихилл129 и устремились вниз, мимо здания парламента и дворца Холируд, прежде чем въехать в сам Холируд-парк. Вокруг озера Сент-Маргарет-лох и дальше — на дорогу с односторонним движением, обвившуюся вокруг необъятного Артурс-Сит.130 Их обступили ландшафты затерянного мира. Ни следа цивилизации — холмы да пустоши. Поездка длилась уже почти полчаса, когда Стоддарт внезапно потребовала остановить машину.

— Не лучшее место вы выбрали, чтобы нас покинуть, — предупредил Брек. — Такси сюда не заезжают.

Она огляделась по сторонам:

— Сюда — это куда?

Фокс притормозил возле озера Дансэпи-лох. Мимо трусцой бежали двое спортсменов. Юная мамаша прогуливалась с коляской. Посреди озера высилось гнездо. Через несколько недель сюда вернутся лебеди.

— Обратная сторона Эдинбурга, — объяснил Брек, обращаясь к Стоддарт. — С радостью проведу для вас экскурсию… как-нибудь…

Вместо ответа она открыла дверь и попыталась выйти. Женщина вздрогнула, почувствовав, что её удерживают, но это был всего лишь ремень безопасности. Отстегнув его, она шагнула наружу и хлопнула дверцей.

— И что теперь? — пробормотал Брек. Фокс поймал его взгляд в зеркальце заднего вида. Голос Джейми звучал бодро и уверенно, но это была лишь видимость. На самом деле он страшно нервничал.

— Дадим ей пару минут, — посоветовал Фокс. Стоддарт стояла, скрестив руки на груди, глядя на водную гладь, расстилавшуюся перед ней, и панораму на противоположном берегу озера.

— Допустим, она пойдёт отсюда… прямиком в кабинет твоего начальника… или моего.

— Это её право.

Брек смотрел на неподвижную фигуру за окном машины.

— Она думает, мы ей лапшу на уши вешаем…

— Может, и так.

— Будто мы сговорились, с тех самых пор, как нас отстранили… И эта история — лучшее, что нам удалось сочинить! Вот о чём она сейчас думает.

— Джейми, ты понятия не имеешь, о чём она думает, — попытался урезонить его Фокс. Он так сильно сжал руль, будто пытался насмерть задушить его.

— Она предана конторе, Малькольм. Как и ты — раньше. Она не станет нарушать правила.

— Тем не менее она это уже сделала, — возразил Фокс, подождав, пока Брек уделит ему должное внимание. — Она села в машину, разве нет? Оставила своих ближайших сотрудников. В правилах конторы ничего такого нет.

— Славное замечание, — согласился Брек и с удивлением воскликнул: — Куда это она собралась?

Стоддарт неожиданно двинулась вверх по откосу, удаляясь от шоссе. Подъём давался ей нелегко, и она несколько раз поскользнулась и чуть не упала в своих туфлях, совсем не предназначенных для альпинизма. Фокс не был уверен, что в той стороне хоть что-то есть раньше Даддингстона.131 Она остановилась на вершине откоса и посмотрела в сторону машины.

— Пошли составим леди компанию, — сказал Фокс, вынимая ключ из замка зажигания.


Кэролайн нашла большой, сухой камень, заросший мхом по бокам, и села на него. Она ссутулила плечи, держа руки на коленях. Ветер трепал её волосы. Сейчас она казалась совсем юной — девочкой-подростком, которая впервые столкнулась с несправедливостью мира и теперь обдумывает своё положение.

— Вы задали хороший вопрос, — сказала она, обращаясь к Фоксу. Он опустился на камень рядом с ней, а Брек остался стоять перед ними, одной рукой защищая лицо от ветра. — Насчёт хронологии. Время — это единственное, что действительно имеет значение.

— Единственное? — недоверчиво переспросил Брек.

— Остальные ваши доводы не имеют оснований. Однако инспектор Фокс действительно появился на нашем горизонте раньше, чем был убит Винс Фолкнер. Я и сама задавалась вопросом — почему.

— Это делает вам честь, — вставил Брек, но Фокс красноречивым взглядом велел ему заткнуться.

— Но кто-то должен был объяснить вам причину, — спокойно подсказал Малькольм.

Стоддарт покачала головой:

— Так бывает не всегда. — И, чуть помолчав, добавила: — Вы же сами знаете…

Да, он знал. Некто выше по рангу просто даёт отмашку. Они берут на себя ответственность и оформление документов, а тебе остаётся просто наблюдать и записывать. Несколько лет назад был один такой случай в английской полиции. Главный констебль заподозрил, что у одного из офицеров роман с его женой, и отдал приказ о круглосуточном наблюдении за молодым человеком. С точки зрения команды исполнителей всё было просто: бумаги в порядке, слово босса — закон.

— Кто поручил вам эту работу? — тихо спросил Фокс.

— Мой начальник, — помедлив, ответила Стоддарт. — А ему поступило указание от заместителя главного констебля.

Заместитель главного констебля. Полиция Грампиана.

— Значит, кто-то обратился к нему, — сказал Брек. Роли поменялись: теперь Брек начал нервно расхаживать туда-сюда, в то время как Фокс хранил почти неестественное спокойствие.

— Это ещё не всё… — промолвила Стоддарт, но запнулась и возвела глаза к небесам. — У меня могут быть из-за этого неприятности…

— В смысле, если вы нам поверите? — спросил Фокс.

— Да, именно, — откликнулась она. — Ну да ладно уж, слушайте… — Она явно подыскивала нужные слова. — Ходят слухи, что несколько месяцев назад произошло одно убийство… Жертвой был ребёнок, и полиция взялась за его семью. Убийцей оказался некто в униформе, живущий по соседству. И началось — просьбы, укрывательство, и всё шито белыми нитками…

— Вы думаете, этот случай собирались передать контролёрам в Эдинбург? — спросил Фокс. Стоддарт пожала плечами.

— В итоге за дело взялся Стратклайд, — сказала она.

— Но всем известно, что они — далеко не лучшие работники.

— Верно, — согласилась Стоддарт.

Фокс задумался.

— Похоже на сделку, как вы считаете? Начальство в Эдинбурге заявляет, что если Абердин установит наблюдение за одним из наших сотрудников, то мы откажемся от этого дела?

— Может, и так, — сказала она. Её сцепленные ладони были зажаты между коленями, а одна нога так и ходила ходуном вверх и вниз.

— Вам холодно? Хотите вернуться в машину?

— Что мне сказать Уилсону и Мэйсону?

— Зависит от того, насколько они надёжны, — ответил Брек. Он топтал кроссовками пучки травы. — Мы обратились к вам по одной простой причине — мы не знаем, кому можно доверять.

— Я так и поняла… — Она посмотрела на Фокса, потом перевела глаза на Брека и обратно. — И что вы собираетесь делать дальше?

— Попробуем поговорить с Терри Вассом, — ответил Фокс. — Так что если нас найдут в Тэе,132 то, по крайней мере, вы будете знать, в каком направлении рыть.

Стоддарт попыталась улыбнуться.

— Тут довольно прохладно, — сказала она, поднимаясь на ноги.

— Холоднее, чем в Абердине? — поддразнил её Фокс.

Но Кэролайн восприняла это всерьёз:

— Как ни странно, да.

Все трое стали спускаться к машине.

— Я здесь не так уж долго, но этот город какой-то странный… здесь как будто чего-то не хватает.

— Это из-за трамваев, — подсказал Брек. — Валите всё на них. Сейчас все так делают.

Фокс промолчал. Ему показалось, что он понял, о чём она. Люди в Эдинбурге были легки на подъём, но из этого редко что-то получалось, кроме бессмысленной суеты. Кроме того, внешне они казались неразговорчивыми и напрочь лишёнными эмоций. Будто весь город участвовал в невидимой партии в покер и каждый боялся чем-то себя выдать. Фокс поймал взгляд Кэролайн и сочувственно кивнул ей, но та уже замкнулась в своей раковине и никак не отреагировала. Что она скажет, когда вернётся на Фэттс-авеню? Как объяснит в рапорте своё отсутствие? Возможно, она злится, что её втянули в эту историю помимо её желания? Взявшись за ручку двери, Стоддарт вдруг замешкалась.

— Пожалуй, я пойду пешком, — сказала она.

— Вы уверены? — спросил Брек.

Но Фокс увидел, что она приняла решение и менять его не собирается.

— Спускайтесь с холма, — посоветовал он, — и выйдете на Холируд-парк-роуд. Она ведёт на Дэлкит-роуд. Там должны быть такси…

— Не волнуйтесь обо мне. — Она сунула руки в карманы. — Мне нужно время — вы дали мне богатую пищу для размышлений. И тем не менее, — её взгляд остановился на Бреке, — вам придётся явиться на допрос, сержант Брек. Скажем, завтра в девять.

Брек насупился.

— Завтра суббота, — напомнил он.

— Мы работаем без выходных, сержант Брек, — такова воля налогоплательщиков. — Она помахала им рукой и стала спускаться вниз по пешеходной дорожке. Брек сел в машину и сердито захлопнул дверь.

— Зачем ей нужно опять допекать меня этими вопросами и ответами? Мы только что вывалили перед ней чёртову гору информации.

— Это для её сотрудников, — ответил Фокс. — Надо же ей хоть как-то задобрить их после сегодняшней выходки. Только представь, что они там себе понавыдумывали. — Фокс завёл мотор и снял машину с ручного тормоза. Спустя десять секунд они нагнали Стоддарт. Женщина шла, глядя себе под ноги, не обращая на них ровно никакого внимания, как будто они и не знакомы вовсе.

— Может быть, мы только что совершили кошмарную глупость? — спросил Брек.

— Если так, — ответил Фокс, — то всегда можно свалить всё на трамваи.

26

Вечером у Брека был запланирован поход в ресторан с Аннабель Картрайт. Фокс спросил, в какой именно. — «Том Китчинс» — мы заказали столик раньше, чем заварилась эта каша, — смущённо пояснил Брек. И, помолчав, добавил: — Я уверен, что нам удастся раздобыть ещё один стул…

Но Фокс отказался от приглашения.

— Броган бывал там с Джоанной, — сообщил он как бы между прочим.

— Откуда ты знаешь?

— Прочёл в его дневнике.

Позже Малькольм мысленно улыбнулся, вспомнив, что Брек позвал его с собой. Это было выражение дружбы — или как минимум доверия. На прощание Фокс поинтересовался, не набрался ли Джейми смелости рассказать Аннабель о вебсайте.

— Потом, — отмахнулся Брек.

Фокс вернулся в машину и поехал в «Минтерс», по дороге отправив Тони Каю сообщение, что он уже в пути. За пять минут до прибытия на место пришёл ответ: «Извини, сегодня никак». И следом — постскриптум: «Может, Джо и Гилкрист там».

Фокс вовсе не горел желанием видеть Нейсмита с его новым закадычным дружком. Но и поворачивать обратно было глупо. Всё решилось само собой, когда прямо из-под его носа вырулила машина, освободив место на стоянке. Поддавшись охотничьему азарту, Малькольм с удовлетворением припарковал «вольво». Он подошёл к парковочному счётчику. Оказалось, что в такой час платить за стоянку уже не нужно, хотя ещё какими-нибудь пятью минутами ранее… Ему явно везло. Фокс запер машину и направился через дорогу к дверям бара. Сегодня места вокруг барной стойки пустовали и по телевизору не показывали викторины. За прилавком хозяйничала юная барменша с розовыми прядями волос. Её руки были сплошь покрыты татуировками. За столиком в углу сидела знакомая Кая и болтала с подругой. При виде Малькольма она приветливо помахала рукой. Он извлёк из памяти имя этой женщины — Маргарет Сайм. Напиток в её бокале с виду напоминал бренди с содовой. Рядом на столике лежали сигареты и зажигалка в полной боевой готовности. Фокс кивнул ей в ответ и заказал томатный сок.

— Со специями? — спросила девушка, с сильным восточноевропейским акцентом.

— Да, спасибо, — ответил Малькольм. — И ещё две порции напитков на тот столик, за мой счёт. — Она приступила к делу, и он поинтересовался: — Вы из Польши?

— Из Латвии, — ответила она.

— Простите, ошибся.

Она пожала плечами:

— Меня часто об этом спрашивают. Вы здесь, в Шотландии, привыкли к нашествию поляков.

— Я слышал, многие из них сейчас уезжают домой.

Она кивнула, подтверждая его слова.

— Фунт сдаёт свои позиции, да и люди становятся всё злее день ото дня.

— Из-за денежного курса?

Девушка встряхнула бутылку сока перед тем, как откупорить её.

— Скорее из-за того, что сейчас трудно найти работу. Никто не возражает против иммигрантов, пока они не начинают отбирать ваш законный кусок хлеба.

— Так, как это делаете вы?

Она добавила ему в бокал табаско.

— Меня ещё никто не обвинял — по крайней мере, в лицо.

— А вдруг начнут?

Изобразив свободной рукой звериную лапу, девушка продемонстрировала Фоксу свои ногти. Они были длинными и на вид острыми.

— Я буду защищаться, — пояснила она.

Между тем напитки были готовы. Фокс стал выбирать себе место, но тут распахнулась дверь, и вошёл Нейсмит в сопровождении Гилкриста. Фокс отметил про себя, что Джо сильно изменился. Он шёл приосанившись — воплощение гордости и спокойствия. Улыбка, которой он поприветствовал Фокса, была улыбкой равного, а не подчинённого. Сзади, отставая на пару шагов, плёлся Гилкрист, явно довольный преображением приятеля и видящий в этом свою заслугу.

— Привет, Фокси, — сказал Нейсмит громче, чем обычно.

— Джо, — приветствовал его Фокс. — Что будешь пить?

— Пинту светлого, спасибо.

Гилкрист добавил, что он бы не отказался от полпинты сидра. Барменша только что вернулась с подносом от столика миссис Сайм, куда относила заказанные Фоксом напитки. Когда тот снова полез в карман за деньгами, девушка бросила на него изумлённый взгляд.

— Как ты? — спросил Нейсмит. Он дошёл до того, что приобнял Фокса, будто утешая. Фокс смотрел на его руку на своём плече, пока Джо не додумался её убрать. Гилкрист сжал губы, пряча ехидную ухмылку.

— Всё ещё отстранён, — ответил Малькольм. — А что заставило Кая изменить своим привычкам?

— Семейный кризис, — пояснил Нейсмит. — Миссис Кай сказала, что если он не перестанет шляться по вечерам, её терпению настанет конец.

— Так что теперь ясно, кто у них в доме хозяин, — поддакнул Гилкрист через его плечо.

Нейсмит кивнул и захихикал. Фокс чувствовал себя одновременно шокированным и оскорблённым. Новичку понадобилось всего несколько дней, чтобы взять Джо Нейсмита в оборот. Эти шутки насчёт Кая… его семейной жизни… не стесняясь присутствия барменши… Сейчас, когда Фокс вне игры, лидер команды — Кай, а эти двое своим сарказмом не оставляют камня на камне от его авторитета. Малькольму это было не по нутру. Ему не нравились метаморфозы, произошедшие с Джо, — плоды подпольной психотерапии Гилкриста.

— Что с твоим лицом? — спросил Гилкрист.

— Не твоё дело, — ответил Фокс.

— Давайте присядем где-нибудь, — предложил Нейсмит, не обращая внимания на хмурый, неодобрительный взгляд Фокса. Однако Гилкрист заметил его и отлично понял причину. Это вызвало у него кривую, неестественную улыбку. «Разделяй и властвуй» — Фокс не раз оказывался в подобных ситуациях по ходу своей карьеры. Команда редко бывала по-настоящему цельной. Всегда находился какой-нибудь возмутитель спокойствия. Таких следовало либо прищучить, либо перевести в другой отдел. Одному его знакомому копу светило повышение по службе, но тот отказался, предложив вместо себя своего соперника. Почему? Парень хотел убрать дурную овцу из стада, чтобы она не портила остальных. Фокс не был уверен, что поступил бы так же. По крайней мере, до недавнего времени. Может, теперь всё иначе. А раньше он бы не раздумывая принял выгодное предложение, бросив свою старую команду на произвол судьбы.

— В офисе — тоска смертная, — пожаловался Нейсмит. — Боб всё толкует о какой-то безумно важной работе. Но дальше дело не идёт.

— Не скучаете по мне?

— Конечно скучаем.

— Но если бы я был там, его бы не было. — Фокс ткнул пальцем в Гилкриста.

— Чтобы просчитать эту шпионскую комбинацию, большого ума не надо, — обиделся Гилкрист. — Джо рассказал мне о твоих подвигах. Я был бы не прочь поучаствовать в чём-нибудь подобном.

— Не слишком там обживайся, — посоветовал Фокс. — Я могу вернуться в любую минуту.

— Конечно, так и будет, и очень скоро, — поддержал его Нейсмит.

Но Фокс смотрел на Гилкриста, который вовсе не проявлял такого дружелюбного рвения. Фокс поднялся на ноги, со скрежетом отодвинув стул.

— Джо, — сказал он, — мне надо переговорить с твоим приятелем. — И, обращаясь к Гилкристу: — На выход!

Это прозвучало как приказ — да так оно, в сущности, и было. Однако Гилкрист отнюдь не спешил подчиниться. Он сделал ещё глоток сидра и неспешно поставил свой стакан на картонную подставку.

— Ты не возражаешь? — спросил он, обращаясь к Нейсмиту. Джо неуверенно кивнул. Фокс не мог больше ждать и быстро зашагал к выходу.

— Вы вернётесь? — окликнула его барменша.

— Непременно, — заверил он.

Оказавшись снаружи, Малькольм сделал несколько глубоких вдохов. Его сердце бешено стучало, в ушах пульсировала кровь. Гилкрист не просто раздражал его — тут было нечто большее. Дверь позади него хлопнула. Развернувшись, Фокс схватил парня за грудки, дёрнул вперёд, затем впечатал в кирпичную стену. Гилкрист пялился на его сжатые кулаки. Он вдвое проигрывал своему оппоненту в весе и намного больше — в ярости. Силы были явно неравными.

— Делай что хочешь, — сказал он, стараясь не смотреть Фоксу в глаза.

— Ты — дерьмо, — проскрипел Фокс. — Даже хуже, ты — то дерьмо, которое затянуло меня во всё это. Поэтому я в последний раз тебя спрашиваю — кто навёл тебя на Джейми Брека?

— Какая разница?

— Большая.

— Собираешься задать мне трёпку? Тогда мы сможем потом мериться, у кого синяки больше.

Фокс рывком дёрнул Гилкриста вперёд, встряхнул и снова распластал по стенке.

— Макьюэну понравится эта история… — прокряхтел парень.

— Мне неинтересно, к кому ты побежишь ябедничать, — ответил Фокс. — Всё, что я хочу знать, — чья это была идея?

— Как будто ты сам не знаешь.

— Нет.

— А по-моему, да… Просто предпочитаешь закрывать на это глаза. Она хотела, чтобы я ушёл, Фокс. Она с самого начала меня невзлюбила. Не то чтобы я хотел работать в Глотке до конца дней своих, но я не знал, как это подать. Тогда она поговорила с начальством за меня.

Фокс ослабил хватку.

— Ты имеешь в виду Энни Инглис?

Гилкрист наконец-то посмотрел ему в глаза:

— А кого же ещё?

— Это враньё.

— Прекрасно… так — значит, так. Ты спросил — я ответил. Инглис сказала мне, что мы попросим о помощи отдел контроля. Именно она назвала мне твоё имя.

— Это Инглис приказала тебе отменить наблюдение?

Гилкрист колебался, и Фокс заранее знал — что бы он сейчас ни сказал, это будет ложь.

— И всё-таки ты дерьмо, — припечатал Фокс, нарушая затянувшееся молчание. — Я хочу, чтобы ты оставил в покое Джо.

— Оставил в покое? Да я сам от него отделаться не могу! Вы с Каем обращались с ним как с тряпкой — только что ноги об него не вытирали.

Фокс окончательно отпустил его.

— Я возвращаюсь в бар, — спокойно сообщил он.

— Вот они и перевели меня к вам — подальше от Энни Инглис. — Гилкрист одёрнул пиджак. — Вопросов больше нет?

Фокс покачал головой:

— Энни Инглис или ты — всё равно. Приказ отдал кто-то другой. Кто?

— Спроси у неё сам.

— Так и сделаю. — Фокс помолчал, припоминая что-то. — В тот раз, когда я спрашивал про Симеона Лэтама, что ты мне ответил? Что австралийцы готовятся к суду. Но когда я позвонил туда, мне сказали, что ничего подобного.

— И что?

— Значил, ты солгал.

Гилкрист покачал головой:

— Я ответил только то, что знал сам. Сколько можно повторять — иди и спроси свою девушку. — Он посмотрел на Фокса. — Только она не твоя девушка, не так ли? Она просто получила от тебя, что хотела. — Гилкрист фыркнул. — У тебя с самого начала не было никаких шансов — с тех пор как ты явился к нам в офис в этих дурацких подтяжках. Энни Инглис — хороший работник, Фокс. Она прекрасно умеет притворяться. Каждый день практикуется в интернете…

Дверь бара снова открылась. Фокс ожидал увидеть Нейсмита, но это оказалась Маргарет Сайм с сигаретой наперевес. Она моментально оценила ситуацию.

— Мальчики, давайте-ка без глупостей, — сказала она.

— Мы закончили? — спросил Гилкрист.

Фокс кивнул, и парень направился внутрь.

— С первого взгляда на этого молодого человека у меня возникло странное чувство, — призналась Маргарет Сайм, закуривая.

— Да? И какое же?

— Что у него морда кирпича просит.

— Уж простите, что не оправдал ожиданий, миссис Сайм, — галантно сказал Фокс.


Примерно час он просидел на диване перед телевизором с выключенным звуком. Малькольм подбирал слова для предстоящей беседы с сержантом Энни Инглис. Она пригласила его в гости… помирилась с ним после ссоры. Сможет ли он после этого обвинить её во лжи? Следует ли принимать во внимание слова Гилкриста? Если да, то получается, что Энни подставила Джейми Брека…

Фокс подумал о заместителе главного констебля Адаме Трэйноре. Вспомнил, как тот напустился на него в комнате для допросов в Торфичене в компании со Злобным Билли Джайлзом. А ещё до этого, в офисе контролёров, Макьюэн сказал ему:

Шеф думает, что в Абердине завелась какая-то тухлятина…

После рассказа Стоддарт Фокс понял, что имела место некая сделка. Но если идея исходила от главного констебля, зачем он намекнул Макьюэну, что им предстоит заняться полицией Грампиана? Точно, Трэйнор… В голове Малькольма окончательно сформировался вопрос. Он скинул ноги с дивана, потянулся к журнальному столику за телефоном и набрал номер Энни Инглис. Но, услышав её голос, снова струхнул.

— Алло? — сказала она, и снова, громче: — Алло!

— Это я, — наконец признался Фокс. Он прикрыл глаза и легонько постукивал большим пальцем по переносице.

— Малькольм? Что-то случилось? У тебя такой голос…

— Скажи «да» или не говори ничего, Энни. Это всё, что мне нужно. Обещаю, что больше не побеспокою тебя.

На линии воцарилась тишина. Когда она снова заговорила, в её тоне слышалось сочувствие.

— Малькольм, что с тобой? Хочешь, я приеду?

— Только один вопрос, Энни… — продолжал он.

— Не уверена, что хочу это выслушивать. Ты немного не в себе, Малькольм. Может, лучше поговорим завтра…

— Энни, — он начал задыхаться, — что Трэйнор пообещал тебе? — Он слушал молчание в трубке. — Если вы поручите мне Джейми Брека, он заберёт от тебя Гилкриста — так дело было? Только и всего?

— Малькольм?!

— Просто скажи!

— Я кладу трубку.

— Я имею право знать, Энни! Они заметали следы, и без тебя у них бы ничего не вышло!

В ответ раздались короткие гудки. Фокс выругался. Он подумал было о том, чтобы снова набрать её номер, но понимал, что ответа не будет. Можно поехать к ней и сколько угодно жать кнопку звонка — с тем же успехом. Она не впустит его. Она слишком умна для этого.

Умна и расчётлива.

Прекрасно умеет притворяться…

Фокс встал и принялся мерить комнату шагами. Может быть, позвонить Джейми? Но он сейчас ужинает с Аннабель. И как он только может? Почему он не мечется так же по своей гостиной, рыча от несправедливости всего этого? Фокс схватил телефон и позвонил.

— Подожди минутку, — сказал Джейми, — я выйду. — И, обращаясь к Аннабель: — Это Малькольм, солнышко.

— Передай ей, что мне очень совестно вас прерывать, — сказал Фокс.

— Непременно так и сделаю — когда вернусь обратно.

— Как ужин?

— Что за срочность, Малькольм?

Фокс услышал, как открылась и закрылась дверь. Звуковой фон изменился — Брек вышел на улицу. Шумела трасса, в городе кипела ночная жизнь.

— Если бы это не было срочно, Джейми…

— Ясное дело, давай, выкладывай уже.

Фокс стал ходить из угла в угол, пересекая комнату по диагонали, пытаясь связно излагать события. Брек прервал его только один раз — замечание касалось безропотности Гилкриста. Судя по его поведению в момент экзекуции, заметил Джейми, похоже, что парень — мазохист. Когда Фокс закончил, он ещё секунд пятнадцать молчал.

— Да-а… — протянул Брек. — Отлично.

— Ты хочешь сказать, что так и думал? — выпалил Фокс, падая на диван.

— Я люблю компьютерные игры, Малькольм. Ролевая игра — вот на что это похоже больше всего. Кто-то заранее просчитал наше поведение, словно зная характеры игровых персонажей, которых мы с тобой будем представлять. Я проникнусь к тебе симпатией; ты начнёшь доверять мне. И всё это приведёт к тому, что наши карьеры разлетятся ко всем чертям на мелкие кусочки. Потому что мы так устроены, Малькольм. — Он на мгновение умолк. — Кто-то сделал нас частью своей игры.

— Но кто? Заместитель главного констебля?

— Это почти не имеет значения. Куда важнее узнать зачем.

— Видимо, у тебя уже есть предположения? Которые ты почему-то предпочитаешь от меня скрывать?

— Мы снова в игре, Малькольм. Один раз мы прокололись, но они нас недооценили. У нас есть ещё одна жизнь в запасе. Опять же — потому что мы так устроены.

— Что-то я не очень понимаю…

— Тебе и не обязательно понимать. Так или иначе, всё, что мы сейчас делаем… — Брек запнулся и поправился: — Вернее, что ты сейчас делаешь… приведёт нас к конечной цели.

— Да? И какой же?

— К финальной битве. — Брек снова помолчал. — Нас опять захотят уничтожить, и тогда станет ясно, кто и почему.

— О чёрт! Как ты можешь так просто говорить об этом?

— Потому что тут нет ничего сложного. — Брек усмехнулся. Это был хоть и усталый, но всё же смех. — Помнишь, о чём мы говорили в машине, по пути из казино?

— Да.

— Ты больше не похож на стороннего наблюдателя, Малькольм.

— По-твоему, это хорошо?

— Не знаю… А ты сам как думаешь?

— Я просто хочу как можно скорее покончить с этим. Как угодно, лишь бы плюнуть и забыть и жить дальше.

— Вряд ли так бы сказал старый, осторожный Малькольм Фокс.

— Извини, что помешал, Джейми.

— Завтра обязательно увидимся и всё обсудим, Малькольм. Я позвоню тебе после утреннего свидания со Стоддарт. А пока — меня ждут устрицы и карпаччо…

— А меня — нет. — Фокс закончил разговор и отправился на кухню.

Лимонад… фруктовый чай… ройбуш… Кофе без кофеина… тоска зелёная. Хотелось чего-нибудь более бодрящего и жизнеутверждающего. Он вспомнил вкус томатного сока в «Минтерсе» и мысленно добавил к нему тридцать пять граммов водки…

— Даже и не мечтай, Фокси, — сказал он сам себе. Но вкус не исчезал. Он мягко прокатился по горлу и воображаемым огнём разлился в желудке. Водка была напитком его детства — бутылки хранились в буфете, и маленький Малькольм не упускал случая отхлебнуть глоточек. Потом, в подростковом возрасте, он перешёл на ром, ликёры и виски. Потом на короткое время ненадолго вернулся к водке, прежде чем вступить в длительные и опасные отношения с джином. И всегда это сопровождалось вином и пивом, пивом и вином. На обед, на ужин и просто — между делом… С самоуверениями, что завтрак с шампанским в компании Элен — не в счёт… «Калуа»? Он никогда не пил «Калуа». Не питал пристрастия и к огромному ассортименту алкопопса. Если ему хотелось водки с лимонадом — он предпочитал смешать их собственноручно. Плеснув в стакан заодно и «Ангостуры».133 Лет пяти от роду он как-то добавил в водку пару ложек порошка для растворимого напитка. После этого отец чуть не спустил с него шкуру, а бутылки со спиртным переехали на верхнюю полку буфета. Однако всё же недостаточно высоко…

Фокс вернулся в гостиную. Внезапно ему захотелось задёрнуть шторы. На противоположной стороне улицы у обочины стояла машина. Огни были погашены, но мотор работал. На сиденье водителя виднелась тёмная фигура. Фокс закончил все хозяйственные дела и в полной темноте поднялся на второй этаж. Оказавшись в спальне, он прижался к стене и осторожно выглянул в окно. Машина была тёмного цвета, с роскошными, лоснящимися сиденьями. С этой позиции он не мог разглядеть номера. Фоксу показалось, что слышна музыка. Да, точно — она играла в салоне автомобиля. Малькольм не мог разобрать мелодию, но громкость явно прибавили. Соседка напротив откинула занавеску на окне и выглянула наружу, но тут же снова исчезла. Дверь дома не открывалась — значит, это не к ней. Подъехало чёрное такси, и на тротуар выгрузилась супружеская пара. Загулялись по магазинам допоздна. В руках у женщины было два фирменных пакета — явно с дорогими покупками. Фокс знал, как зовут мужчину — Джо Силларс. Они несколько раз болтали о том о сём. Силларсы переехали сюда недавно — не больше двух месяцев назад. Такси уехало. Супруги некоторое время разглядывали странно припаркованное авто, тихо переговариваясь между собой, но, видимо, решили не связываться. Водитель в знак этой небольшой моральной победы опустил стекло. Музыка стала громче. Теперь Фокс узнал её. The Saints Are Coming старой панковской группы под названием The Skids. Эта песня часто звучала на вечеринках его юности. Но как-то ему пришлось переслушать её снова, и совсем недавно. Оказия выпала.

Глен Хитон упомянул о ней на одном из допросов.

Просто обалденная песня… настоящий гимн единства, призыв к сплочению…

Фокс спросил, не ставит ли он себя в один ряд со святыми. Вместо ответа Хитон прорычал первые строчки песни и изобразил серию ударов по воздуху.

Музыка снаружи закончилась, но тут же опять зазвучала. Чёртова композиция играла по новой. В окне водителя мелькнул сжатый кулак.

Глен Хитон пел свою любимую песню.

Фокс на ватных ногах спустился вниз. На пороге гостиной он остановился. Можно было бы что-то предпринять, кому-то позвонить. Он услышал, как к звукам гитары добавились бас и ударные и Хитон поднял громкость ещё на одну отметку. Внезапно Фокс схватил пиджак и устремился к выходу, на мгновение остановившись перед дверью…

И внизу, на садовой дорожке, вдохнув ночной воздух…

Открывая ворота…

Переходя улицу…

Хитон всё это время, видимо, следил за ним. Кулак больше не показывался, но голос продолжал подпевать. Когда до машины оставалось всего два шага, музыка оборвалась. Тишину нарушало только урчание мотора «альфы».

— Я знал, что ты догадаешься, — поприветствовал его Хитон.

— Что ты здесь делаешь?

— Ты — не единственный, кто может осаждать людей в их собственных домах.

— И только?

— Ты думал, я не засёк тебя? Подкрался в темноте и смылся, как только меня увидел. Я не такой трус, как ты, Фокс. Я видел, как ты идёшь, и смотри — я всё ещё здесь.

— Что тебе нужно?

— Суда не будет — ты знаешь об этом?

— Ты сядешь на скамью подсудимых и будешь отвечать перед законом, а потом тебя посадят в тюрьму.

Хитон надул щёки и шумно выдохнул.

— Кое-кто с этим не согласен.

— Твой приятель Джайлз. Это он дал тебе мой адрес? Может, ты просто хотел проверить, на месте ли синяки?

— Ну если уж об этом… — Хитон склонил голову, разглядывая его. — Ты и так-то не красавчик — было бы ради чего стараться. Но всё же я бы проставил тому, кто это сделал, пару стаканчиков.

— То есть это был не ты?

Хитон презрительно фыркнул:

— К сожалению, нет.

— Значит, ты не ходил к своей подружке в сауну во вторник вечером? — Фокс приободрился, видя, какой эффект возымели его слова. — Да, Соня Мичи — мы знаем о её существовании, в отличие от твоей жены… И о том, что у тебя есть сын…

Дверца машины стремительно распахнулась. Фокс сделал шаг назад, чтобы выдержать дистанцию. Они с Хитоном были примерно в одной весовой категории, но тот был более мускулист — контролёры несколько раз втайне сопровождали его до гимнастического зала. И куда более агрессивен. Тем не менее разница была не так уж велика. Хитон призадумался — его бойцовский порыв явно иссяк. В итоге он закурил, бросив спичку в вызывающей близости от ботинок Фокса.

— Что это за коп, — процедил он сквозь зубы, — который подглядывает в чужие спальни и замочные скважины? Роется в мусорных вёдрах… жмётся по тёмным углам…

Фоксу захотелось скрестить руки на груди, но это было опасно — от Хитона можно было ждать чего угодно.

— Как же так вышло, — начал он, — что мы не заметили твоей связи с Джеком Бротоном?

Хитон уставился на него:

— Может быть, потому, что её нет? Тебе такое не приходило в голову?

— Соня Мичи — чем не связь.

Мускулы на лице у Хитона дрогнули, рельефно обозначив скулу.

— Думай, что говоришь, — предупредил он. — Это в прошлом.

— Не в таком уж давнем. Несколько месяцев назад вы ещё встречались. Возле сауны, в Каугейте.

Хитону понадобилось время, чтобы вспомнить.

— Брек тебе сказал, — осклабившись, произнёс он.

— А Джек Бротон — совладелец этой сауны, — продолжал Фокс. — Вот чудная прибавка к твоему досье. Будет о чём поболтать в суде.

Хитон медленно поднял руки и скрестил их на груди. Значит, драться он передумал… пока, по крайней мере. Фокс позволил себе слегка расслабиться.

— Я же сказал тебе — суда не будет.

— Ты заходил в эту сауну, Хитон? Может, встречался там с Джеком Бротоном? Или вы виделись с ним в танцбаре Быка Вочопа, на Лотиан-роуд…

— Не знаю, где это. Никогда там не был. — Сигарета в углу рта Хитона двигалась, когда он говорил.

— А в «Оливере»?

— Казино? — Хитон прищурился; возможно, от дыма, но Фокс думал иначе. — Да я там чёртову кучу денег просадил.

— Значит, ты знаешь дочку Бротона — она хозяйка заведения.

— Шикарная дамочка, — кивнул Хитон.

— Она не знакомила тебя со своим мужем?

— Чарли Броганом? Не имел такого удовольствия.

— А как насчёт Быка Вочопа?

Хитон покачал головой и заметил:

— Корпорация, которая владеет сауной, принадлежит скорее его старику, чем ему.

— Но Бык, очевидно, уже вступил в наследство, — возразил Фокс.

— Это временно. Я слыхал, адвокаты Брюса-старшего готовят апелляцию.

— Значит, Быку недолго править… — Фокс задумался.

— Зачем ты лезешь в это, Фокс?

— Не твоё дело.

— Так-так-так, дай-ка я угадаю. — Хитон расцепил руки, вынул сигарету изо рта и стряхнул пепел на асфальт. — Парень твоей сестры убит. Он работал на стройке, принадлежавшей Брогану. Которая довела его до полного краха. — Хитон выдержал эффектную паузу. — И теперь ты пытаешься нащупать связь между Броганом и Быком Вочопом.

— Что тут пытаться — связь очевидна, — возразил Фокс.

— Бык очень умён… кое-кто думает иначе, но ему самому это только на руку. Потому что они недооценивают его — до поры, пока он не сотрёт их в порошок. А тогда бывает уже поздно.

— Выходит, Чарли Броган его недооценил?

По губам Хитона скользнула усмешка.

— Почему ты думаешь, что я стану тебе отвечать?

— Говорят, исповедь облегчает душу. — Фокс помолчал. — Плюс — это может привести к тому, что материалы о Соне Мичи исчезнут из твоего дела.

— С чего ты взял, что это меня волнует? — Хитон пожал плечами, глядя на Фокса. — Ты переступил черту, парень. Обратный путь в контролёры для тебя закрыт.

— Я в любом случае не собираюсь туда возвращаться.

Хитон смотрел на него добрых полминуты.

— То есть, когда прокуратура вызовет тебя для разговора…

— Я скажу, что мы наделали ошибок. Вспомню, что та или иная процедура не была выполнена должным образом…

— Тогда они закроют дело, — тихо сказал Хитон. — Но ведь ты только что сказал, что суд состоится…

Фокс задумчиво кивнул.

— Что же изменилось?

— Я, — ответил Фокс. — Я изменился. Видишь ли, я ровно минуту назад понял, что это не имеет значения. Ты всё равно попадёшься, рано или поздно, и получишь своё. Но сейчас — это совершенно не важно. Я хочу получить ответ на другие вопросы.

Хитон криво усмехнулся:

— А как я узнаю, что ты не врёшь?

— Никак.

— Дела вроде моего рассматриваются месяцами, прежде чем дойдёт до суда. Я валяюсь дома, на диване, и плюю в потолок, а зарплата знай себе капает мне на карточку. И на кой ты мне сдался со своими предложениями?

— Но это же тебя бесит, Глен. Не так ли? Ты не создан для такой жизни. Сидя целыми днями в четырёх стенах, как в изоляторе, — так и свихнуться недолго.

Хитон молчал. Он будто взвешивал все за и против.

— Значит, условия сделки таковы: у меня нет никакой гарантии, что ты выполнишь своё обещание; ты хочешь получить от меня некую информацию; мы по-прежнему ненавидим друг друга. Верно?

— В яблочко, — подтвердил Фокс.

— Может, зайдём к тебе? — предложил Хитон, кивнув в сторону дома Фокса.

— Нет.

— В таком случае сядем в машину. Тут холод собачий, того и гляди яйца отморозишь.

Не ожидая согласия, Хитон устроился на водительском сиденье, захлопнул дверцу и закрыл окно. Фокс постоял несколько секунд снаружи, но Хитон делал вид, что не замечает его. Тогда Малькольм обошёл машину, забрался внутрь и сел рядом. В салоне «альфы» его встретил новый запах: ковры, кожа и полировка.

— Ты не куришь в машине, — заметил он. — Жена не разрешает?

В ответ Хитон презрительно фыркнул.

— Ну что ж, рассказывай, — сказал Фокс. — Я весь внимание.

— Ты был прав, когда сказал, что Бык Вочоп скор на руку. Его план был таков: заделаться брокером и предложить своим дружкам-авторитетам отмыть их грязные денежки, вкладывая их в большой бизнес — недвижимость и строительство.

— Это тебе Джек Бротон рассказал?

— Нет. Чарли Броган.

— Но ты только что сказал, что не был с ним знаком.

— Я солгал. И знаешь ли, тут есть одна пикантная деталь, Фокс… Теперь, когда ты в курсе дел, у тебя появились все шансы разделить его судьбу.

— В Данди был один бизнесмен… застройщик, как и Броган. — Малькольм будто размышлял вслух. — Когда он прогорел вместе с деньгами Вочопа, его нашли мёртвым. Его убил Терри Васс?

Брови Хитона удивлённо поднялись.

— Ты чертовски осведомлён, как я погляжу.

— Стараюсь. Выходит, и Броган, и тот парень из Данди пали жертвами одной и той же мести: Вочоп хотел вернуть свои денежки, потому что на самом деле они были не его. Всё сходится. Но при чём здесь Винс Фолкнер?

— Ты когда-нибудь видел Брогана? Он был, как бы это сказать… хлипковат. Мощи в нём не хватало.

— Значит, Винс был его… телохранителем?

— Ну не то чтобы… Просто когда едешь на такую встречу, всегда лучше, чтобы кто-то прикрывал тебя со спины.

Мгновение Фокс переваривал это.

— Помнишь, несколько месяцев назад один из водителей Эрни Уишоу был пойман на перевозке наркотиков?

— Да.

— Так вот: ходил слух, что это ты предупредил Уишоу.

— Снова Брек, — яростно выпалил Глен Хитон.

— Ты — их постоянный наёмник. Следовательно, ты много знаешь… Поэтому тебя защищают?

— Что?

— Когда я передал твоё дело в прокуратуру, кое-кто пытался надавить на меня — вечером того же дня.

— Я ничего об этом не знал.

— Неужто Билли Джайлз поскромничал?

— Разговор окончен, Фокс. Но запомни — дела складываются таким образом, что до моего суда ты можешь не дожить.

— Это мы ещё посмотрим.

— Точно тебе говорю. — Хитон несколько мгновений молчал. — А теперь выметайся к чертям из моей машины.

Фокс не шелохнулся.

— Когда люди делятся с тобой информацией, за этим обычно стоит некая цель. Оказывая тебе услугу, один мерзавец получает преимущество над другим. Именно это ты только что сделал, Хитон? Кто-то велел тебе сдать мне Вочопа?

Хитон в упор смотрел на него.

— Вон. Из. Машины, — отчеканил он.

Фокс подчинился. Музыка грянула с новой силой, взревел мотор. Соседка с удивлением выглянула из окна гостиной, откинув занавеску. Фокс и не подумал извиняться. С какой стати? Небрежно сунув руки в карманы, он пошёл к дому.

Суббота,

21 февраля 2009

27

— С чего ты взял, что ему можно верить? — спросил Брек.

— Думаешь, он наврал?

Разговор шёл о Глене Хитоне. Фокс и Брек сидели в машине Малькольма, было восемь утра. Несмотря на ранний час, уже рассвело — весна понемногу вступала в свои права. В ответ на вопрос Фокса Джейми промолчал. Видимо, ничего не смог придумать.

В обеих руках он держал картонные стаканчики с кофе. Своим происхождением напиток был обязан местной пекарне, что неизбежно делало его чуть тёплым и некрепким. Фокс решительно выплеснул свою порцию в окно. «Вольво» стояла перед коваными воротами, которые пока не спешили открываться.

— Двадцать минут, — сообщил Брек, взглянув на часы.

— Сейчас дети не носят наручных часов, ты заметил?

— Что? — Брек обернулся к нему.

— У них вместо часов мобильные телефоны.

— К чему это ты?

— Ну надо же о чём-то поговорить. Как вчерашнее карпаччо?

— Шикарно. Том — отличный повар.

— Ты передал Аннабель мои извинения?

— Она простила тебя. Но всё же я сомневаюсь, что Глену Хитону можно верить.

— А с чего ты взял, что я ему поверил? Кто-то передал нам через него некую информацию. Что теперь с ней делать — это другой вопрос.

— Однако у тебя уже есть какие-то соображения, так ведь? — Брек посмотрел на Фокса, но вдруг его внимание отвлёк странный звук. — Погоди-ка… слышишь?

Послышался глухой рокот мотора, сопровождаемый металлическим лязгом. Фокс повернул ключ зажигания и стал ждать. Дом Си-Би был оснащён подземной стоянкой, и, видимо, один из жильцов собирался выехать наружу. Со своей позиции Фокс видел лишь кусок решётки, загораживающей дорогу вниз, к машинам, но сейчас этот кусок явно полз вверх. Уже можно было разобрать урчание автомобиля. — «Порше», — протянул Брек. — Спорим на что угодно.

Он оказался прав. Серебристый «порше». Водитель сидел за рулём в тёмных очках — хотя явной необходимости в них не было. День уже занялся, но солнце ещё не поднялось настолько, чтобы слепить глаза. Ворота задрожали и начали медленно открываться вовнутрь. «Порше» пришлось подождать, хотя в завываниях мотора слышалось нетерпение. Едва между створками образовался проём нужной ширины, он рванул с места и пролетел мимо «вольво» Фокса. Малькольм заехал внутрь и припарковался в том же месте, где и в прошлый раз. Ворота ещё не начали закрываться, а они уже вышли из машины.

— Ты узнал его? — спросил Брек.

— В смысле — водителя? — Фокс кивнул. — Гордон Ловатт.

— Рановато для деловой встречи, тебе не кажется?

Фокс согласился. Остановившись у домофона, он нажал на кнопку пентхауса. На него была направлена небольшая камера, и он уставился в её линзу.

— Что вам нужно? — спросил голос из домофона.

— Всего на пару слов, мисс Бротон.

— По какому поводу?

— Мистер Броган. Есть новости.

— Я не одета.

— А я было подумал, что для вас принимать гостей в пеньюаре — обычное дело.

— О чём это вы?

— Готов поклясться, что только что видел «порше» мистера Ловатта…

Повисла пауза. Фокс встретился глазами с Джейми Бреком. Тот бесшумно насвистывал с видом невинного озорства.

— Это действительно срочно? — протрещал голос Джоанны из репродуктора.

— Не то слово, — подтвердил Фокс.

Дверь сипло и раздражённо запищала — будто от недовольства, что её потревожили. Фокс толкнул её, и она открылась.

В необъятном фойе было пусто. Фокс решительно зашагал к лифту в пентхаус и вызвал его. Подъехала кабина. Они вошли внутрь, и Фокс нажал кнопку нужного этажа. На стене зажёгся индикатор с буквой «П». Дверцы лифта поползли, смыкаясь. Малькольм вспомнил, как встретил здесь в прошлый раз Джека Бротона и Гордона Ловатта. Эта парочка проникла в здание без помощи домофона — никто им не открывал. В тот раз Фокс решил, что у Джека был собственный ключ — подарок послушной дочки. Но теперь у него возникли сомнения.

Когда лифт прибыл на этаж, Джоанна встретила их на пороге открытой двери в полной боевой готовности — одетая на выход и с безукоризненным макияжем.

— Быстро справились, — похвалил Фокс.

— Что у вас там? — спросила она, явно торопясь, но Фокс решил, что это не его проблема.

— Вы знакомы с сержантом Бреком? — осведомился он, пока Джейми был занят закрыванием двери. Брек помахал рукой в знак приветствия, не глядя на хозяйку. Он с любопытством озирался по сторонам.

— Мило, — подытожил он — очень мило.

— Три миллиона — и всё это ваше, — резко выпалила она, складывая руки на груди и явно занимая оборонительную позицию.

— Я думаю, мистер Броган сказал бы то же самое, — вставил Фокс. Он сунул руки в карманы. — Но обстоятельства сложились против него, и даже эта сумма — всего лишь капля в море. — Он умолк, глядя на женщину в упор. — Сколько он им задолжал, Джоанна?

— Не понимаю, о чём вы.

— Быку Вочопу и его синдикату, — подсказал Фокс. — Мы много работали над этим, сержант Брек и я. Сумма колеблется от десяти до ста миллионов. ЧББД владеет куда большим количеством недвижимости, чем казалось вначале. Одна журналистка провела расследование. Охотничьи домики в горах с сотнями акров прилегающих земель… Парочка островов… Земля в Дубае… Несколько дюжин квартир в разных районах Лондона, Бристоля и Кардиффа… И всё это приобретено на пике цен — когда никто не ожидал дефолта…

Чарли был на полпути к созданию строительной компании на Бермудах, не так ли? Журналистка выяснила кое-что ещё. Всё указывает на то, что он собирался перенести всю деятельность за границу и таким образом спрятать концы в воду. Но вкладчики начали нервничать. Они захотели вернуть свои деньги обратно, в той же твёрдой валюте, в которой отдавали. Отдавали — прежде всего затем, чтобы как следует прополоскать…

Джоанна слушала его бесстрастно, почти не мигая. Но когда Фокс умолк, она развернулась, направилась к одному из кремовых кожаных диванов и села, предварительно убедившись, что её юбка до колен открывает посторонним взглядам не больше, чем нужно.

— Вы сказали, что у вас есть новости, — произнесла она. — Я пока не услышала ни одной.

— Что здесь делал Гордон Ловатт?

Она подняла на него глаза:

— В ваших полицейских службах происходят утечки информации. Точнее сказать — льёт как из ведра. Главным образом — в личный огород этой вашей журналистки, о которой вы только что изволили упомянуть. Гордон готовит ответное выступление. — Она помолчала. — Осмелюсь предположить, вы тоже приложили к этому руку… накапали ей полные уши яду…

— Прямо по «Гамлету» излагаете… — заметил Брек, складывая руки за спиной. Он делал вид, что всё ещё осматривает квартиру.

— В тот день, когда я подвозил вас домой, — начал Фокс, — я назвал вам имя Винса Фолкнера. Вы сказали, что не знаете этого человека.

— А с какой стати мне его знать?

— Ваш муж иногда прибегал к его услугам — главным образом в тех случаях, когда хотел обеспечить свою личную безопасность.

— Первый раз об этом слышу.

— А как насчёт другого имени — Терри Васс?

Она покачала головой, избегая встречаться с ним взглядом.

— Видимо, когда мистер Броган обрисовал вам ситуацию, было уже слишком поздно. Думаю, вы сильно рассердились на него за это. Ваш отец тоже вряд ли обрадовался, узнав, с каким растяпой вы связались, да ещё и вышли за него замуж. — Голос Фокса стал мягче. — Но Чарли нуждался в вашей помощи, Джоанна. И вы помогли ему, несмотря ни на что. Этот телефон, который вы держите при себе — который, по вашим словам, нашли на яхте… мы знаем, что вы солгали. Его не было на яхте. В вашей истории полно дыр, и все они лежат ниже ватерлинии. Сдаётся мне, что вы тонете — вы оба…

В её глазах заблестели слёзы, и она подняла голову, чтобы не дать им выскользнуть.

— Нам необходимо поговорить с ним, — продолжал Фокс, тщательно взвешивая каждое слово. — Чарли не удалось обмануть полицию, и вряд ли этот номер пройдёт с Быком Вочопом.

Его люди ищут мистера Брогана по всей стране. Есть вероятность, что они доберутся до него раньше нас: результат вы можете себе представить. У него было не так уж много времени, чтобы всё продумать. Он увидел, что произошло с Винсом Фолкнером, и понял, что нужно действовать быстро. — Фокс махнул рукой в направлении пустых стен. — Думаю, часть денег пошла на то, чтобы хоть немного усмирить Вочопа. Остальное — на жизнь: сейчас и в обозримом будущем…

Он сделал паузу, но фигура на диване сидела не шелохнувшись. Будто позировала для портрета маслом.

— Он ведь не покинул страну, да? — спросил Фокс. — Вряд ли — трудно сделать это, не оставив следов. Он может находиться даже в этом здании, на одном из этажей — прокрадываться к вам сюда ночью… и снова прятаться днём.

— Я прошу вас уйти.

— Если вам небезразлична его судьба — передайте ему всё, что я сказал. Мы ему не друзья, Джоанна, но, поверьте, мы для него сейчас — лучший выход. Вы обращались за помощью к отцу?

Её глаза вспыхнули яростью в ответ.

— Видимо, нет, — продолжал Фокс. — Вы и сама прекрасно можете обо всём позаботиться, а Джек никогда не проявлял особенной симпатии к вашему мужу… Обычная история — отцы и дочери… — Фокс пожал плечами.

— Убирайтесь, — повторила она голосом, исполненным яда.

Фокс сжимал визитку двумя пальцами.

— Мой новый номер — на обороте, — сказал он и положил карточку на ручку дивана.

— Мы его вычислили, — добавил он. — А когда это сделает и Вочоп — он придёт за ним сюда, Джоанна.

— Мой отец знает, как поступить в этом случае. И ещё он знает, как следует поступить с вами!

Фокс скептически покачал головой.

— Джек устал — это видно по его глазам, по походке. Я знаю, вы всё ещё верите в него, но это только потому, что вы помните старые времена, когда он был на коне. Может быть, тогда даже вы его побаивались. Но сейчас всё иначе. Подумайте сами — если бы Чарли всерьёз опасался вашего отца, разве стал бы он связываться с Вочопом и его дружками? Да он бы бежал от них, как от огня, лишь бы ненароком не испортить отношения с грозным Джеком Бротоном. — Фокс слегка наклонился вперёд, пытаясь глубже заглянуть ей в глаза. — Часть недвижимости в Эдинбурге, которая принадлежит Вочопу… входит и в империю вашего отца. Он был вынужден сделать его совладельцем, потому что предвидит будущее. Сейчас Джек — всего лишь мелкий акционер. А Вочоп хорошо чует чужие слабости и умеет ими пользоваться. Бык придёт за вашим мужем, Джоанна, и я сомневаюсь, что вы справитесь с ним без нашей помощи.

На этот раз Джоанна не смогла удержать слёзы. Она вытерла их рукавом блузки, размазывая тушь по щекам.

— Уходите, — сказала она почти шёпотом.

— Вы поговорите с Чарли?

— Уходите, вы слышите? — Она расправила плечи, наполнила лёгкие воздухом и закричала: — Убирайтесь! Я требую, чтобы вы немедленно ушли отсюда!

— Моя карточка лежит вот здесь, — напомнил Фокс.

— Вон!

— Мы уходим.

Когда они ехали в лифте, Брек оценил представление, разыгранное его другом.

— Ты был хорош по всем статьям, — сказал он, кивая в знак восхищения.

— Ещё неизвестно, чем всё это обернётся, — возразил Фокс.

Снаружи они увидели, как рядом с «вольво» припарковалась большая чёрная BMW с тонированными стёклами. Когда открылась дверца и показался водитель, Фокс сразу узнал его.

— Да это же мистер Бротон, не так ли? Доброе утро, сэр!

Джек Бротон посмотрел на протянутую ему руку и предпочёл не прикасаться к ней.

— Вы меня, наверное, не узнаёте, — продолжал Фокс. — В последний раз, когда мы виделись, я был немного не в форме…

— Вы — тот самый коп… вы уже были здесь, так?

Фокс радостно кивнул:

— А ещё меня избили однажды ночью в Каугейте…

Прищурив глаза, Бротон заново оглядел Фокса.

— Надеюсь, вы ничем не расстроили Джоанну?

— Что вы, и в мыслях не было. Эта сауна в Каугейте… Вы ведь её владелец, не так ли?

— Мне принадлежит только здание. А что происходит внутри — не моё дело. К тому же всё это абсолютно легально.

— На вашем месте я не был бы так уверен — зная, что там хозяйничает Вочоп.

Джеку Бротону потребовалось несколько мгновений, чтобы переварить его слова. Он счёл за лучшее не отвечать.

— Я приехал, чтобы позавтракать со своей дочерью, — сообщил Бротон. Проходя между ними, он остановился и неожиданно сказал вполголоса: — Хотите, я открою вам маленькую тайну? Той ночью, в Каугейте… я кое-что видел. Их было двое. Они стояли спиной, но… знаете, с годами учишься понимать кое-какие вещи.

— Какие вещи?

— Это были копы. И мне очень жаль, что они так быстро закончили.

Он открыл дверь своим ключом и исчез в здании. Фокс стоял, в смятении глядя ему вслед.

Их было двое… Всё верно — один придавил ему спину коленями, другой ударил ботинком по челюсти… Двое копов.

— Он просто пытается сбить тебя с толку, — заметил Джейми.

Малькольм повернулся к нему.

— Ты так считаешь? — Сам Фокс был в этом не уверен. Джейми посмотрел на часы:

— Мне пора на Фэттс — Стоддарт ждёт…

— Поехали, я тебя отвезу. — Фокс открыл дверцу «вольво» и сел на место водителя. Он пристегнул ремень, взялся за руль, но продолжал сидеть неподвижно, в глубокой задумчивости.

— Времени в обрез, — напомнил Брек.

— Ох, прости. — Фокс очнулся и завёл мотор. Машина двинулась к воротам, которые предусмотрительно начали открываться вовнутрь.

— Ты же не воспринимаешь всерьёз то, что сказал этот старый хрыч? — спросил Брек.

— Конечно нет, как ты мог подумать. Но… можешь оказать мне услугу?

— Какую?

— Позвони Аннабель и задай ей один вопрос.

Брек полез в карман и вынул мобильный.

— Что спросить?

— Меня интересует состав команды, разносившей листовки с фотографией Винса Фолкнера в Каугейте во вторник вечером.

— Значит, ты всё же принял это всерьёз.

— Двое копов, Джейми… причём один из них жаждет мести…

Наконец до Брека дошло.

— Диксон и Холл, — сказал он.

— Диксон и Холл, — подтвердил Фокс.


После обеда Фокс получил сообщение. Тем временем Брек отправился выпить чашечку кофе с Аннабель. Ему надо было задобрить её. Они собирались провести субботний вечер в Амстердаме и прилететь обратно вечером в воскресенье, а теперь планы Брека изменились. Фокс просил его не отменять поездку, но Джейми был непреклонен.

— Я должен быть здесь — вдруг что-нибудь произойдёт? — отрезал он.

— А вдруг нет? — проворчал Фокс.

Но «что-нибудь» произошло. Сообщение: «Уэйверли 7 часов купите билет до Данди и ждите у Смита».134 Подписи не было, а когда Фокс набрал номер отправителя, ответа не последовало. Но он знал, от кого это. Несколько минут он нервно слонялся по гостиной, а потом всё же позвонил Бреку.

— Ты всё ещё с Аннабель? — спросил он.

— Она отошла в дамскую комнату. Кажется, она начинает ненавидеть меня, Малькольм.

— У тебя ещё будет время загладить вину. Как прошло свидание со Стоддарт?

— Ты оказался прав — это был спектакль для её коллег.

— Кто-нибудь из них спрашивал тебя о маленькой экскурсии, которую мы устроили их начальнице?

— Она не дала им ни малейшего шанса — сопровождала меня туда и обратно по коридору и ни на секунду не покидала комнату.

— Что ж, славно…

По его тону Брек понял — что-то случилось.

— Рассказывай, — потребовал он.

— Нам назначили встречу, Джейми. Семь вечера, вокзал Уэйверли. Он хочет, чтобы мы купили билеты до Данди.

— Данди? Я что-то путаю или это последнее место, где он стал бы прятаться?

— До Данди ведь ещё куча промежуточных остановок. — Фокс расценил молчание Брека как согласие. — А когда билеты будут у нас на руках, он хочет, чтобы мы ждали возле газетного киоска.

— Зачем?

— Не знаю.

— Ты его не спросил?

— Это было текстовое сообщение.

— Ты перезванивал?

— Никто не ответил.

— Надо проверить номер… Ты вообще уверен, что это он? Там подпись стояла?

— Нет.

— Значит, это мог быть кто угодно?

— В принципе, да…

— Аннабель возвращается, — сказал Брек.

— Пригласи её погулять сегодня вечером…

— Так легко ты от меня не отделаешься. Увидимся в семь.

Телефон умолк. Фокс положил его обратно в карман и потёр виски. Потом взял наугад книгу из ближайшей стопки и поставил её на полку.

— Начало — половина дела, — сказал он сам себе.


До станции он добирался на такси. Водитель всю дорогу болтал про ремонт трамвайных путей и прочие транспортные диверсии.

— Нет, ты только посмотри на депутатов, — говорил он. И тут же, следом: — Посмотри на правительство! А если я сейчас начну про банковскую систему…

Фокс не собирался ни на кого смотреть и мысленно умолял, чтобы тот поскорее закончил. Малькольм представил себя в некой роли. Он — пассажир, возвращающийся домой после тяжёлого дня. Возможно, у него накопились дела и он решил поработать в субботу или просто пройтись по магазинам. У вокзала он выйдет из такси, направится к железнодорожным кассам и купит билет.

Водитель спросил его:

— Домой едешь? — Причём ответ его, видимо, не слишком интересовал. — Или за границу? Если решил свалить — не стану тебя отговаривать, приятель… По всей стране эта чёртова разруха…

Автомобиль нырнул вниз, под уклон и затормозил на стоянке у вокзала. Фокс расплатился и накинул чаевых. Получив пожелание приятно провести выходные, Малькольм захлопнул дверцу и посмотрел на часы. Было шесть сорок. Времени — вагон. Час пик уже миновал, хотя народу в зале толпилось ещё порядочно. Очевидно, прибыл лондонский поезд, и на стоянку такси выстроилась длинная очередь. Фокс посочувствовал тому бедняге, которому придётся ехать с этим болтливым водителем. Возле кассы тоже стояла очередь, но рядом можно было купить билет в автомате. Воспользовавшись своей кредиткой, Малькольм приобрёл два билета туда и обратно.

Ты оставил след, предупредил он сам себя. Но, с другой стороны, это не так уж плохо — если поездка закончится печально, у полиции будет хоть какая-то зацепка. Он проследовал мимо палатки с кофе, бара и фастфуда «Бургер Кинг» в сторону платформы. Напротив окон «Смита» стояло несколько человек. Здешний ассортимент пользовался успехом, и Фокс провёл несколько минут, изучая обложки книг и периодических изданий. Но даже после этого до прибытия поезда оставалось ещё целых семь минут.

— Здорово, мусорок! — рявкнули у него за спиной.

Фокс мигом развернулся на звук. И увидел ухмылку Джейми Брека.

— Надо развивать паучьи инстинкты, Малькольм, — сказал он. — Я уже давно у тебя на хвосте. — В руке у него появился билет. — Держи, это тебе.

— Хоп! — ответил Фокс, показав ему свои два, и спросил: — Когда это ты приехал?

— С полчаса назад — решил изучить обстановку. Потом смотрю — ты занят тем же.

— Неужели он придёт прямо сюда?

— Да, местечко людное, — с сомнением в голосе проговорил Брек. — Тут мы как на ладони. — Он словно что-то вспомнил: — Как ты тогда сказал — возможно, он живёт в одной из квартир под пентхаусом…

Фокс покачал головой:

— Тогда бы Джоанна оказалась на линии огня.

— А разве у неё были другие варианты? Но вот что непонятно — почему она не сбежала вместе с ним?

— На ней казино, Джейми. К тому же двойное исчезновение выглядело бы куда более подозрительно в глазах Вочопа.

Брек кивнул, соглашаясь.

— И почему это меня продвинули по службе, когда лучший полицейский из нас — ты?

— Может, ты взятку кому дал?

Брек фыркнул и сверил свои часы с показаниями огромного цифрового табло над билетными кассами.

— Поезд в Данди отходит ровно в семь. Если мы не сядем на него, следующий — только через полчаса. Что скажешь?

— Может, нам следует делать то, что сказано, а он подсядет на какой-то из следующих станций.

Брек кивнул:

— Или?..

— Или он встретит нас здесь. Но ты сам сказал — это рискованно.

— Или нас поведут в танце, — подытожил Брек. Малькольм иронически скривил губы.

— Что Аннабель? Не сердится больше?

— Среди недели — ужин в «Престонфилд Хаус», а Амстердам — когда всё поуляжется.

— Она искусный дипломат.

— Я не стал спорить — себе дороже. Кстати, ты оказался прав…

— Диксон и Холл?

Брек снова кивнул:

— Разносили листовки в ту ночь, когда тебя отмутузили. Будем мстить?

Фокс молча отмахнулся. Джейми снова посмотрел на вокзальные часы:

— Семь часов пришли и ушли.

— Точно.

— А мы всё ещё возле книжного.

— Факт.

— И не получаем никаких знаков внимания. — Брек начал неторопливо прохаживаться взад-вперёд. Фокс внимательно изучал шествующую мимо толпу пассажиров. Некоторые были явно выпимши: возможно, один или двое возвращались домой со стадиона. Они громко и охотно болтали со своими попутчиками. Был субботний вечер, и люди приезжали в город с единственной целью. Фокс даже пару раз услышал название «Рондо» — как предполагаемый пункт назначения.

Брек снова смотрел на часы.

— Расслабься, — сказал ему Фокс.

— Ты что, таблеток наглотался? — вспылил Брек. — Как будто сам не нервничаешь.

— Есть немножко, — признался Малькольм. Толпа росла — отдельные личности бежали в стремлении успеть на тот или иной семичасовой — отправление нескольких поездов задерживалось, как объявили по громкой связи. Фокс с трудом разбирал слова, доносящиеся из динамиков.

— Опаздывает, — сделал вывод он.

Брек кивнул. Телефон в руке у Малькольма зазвонил. Он посмотрел на экран: тот же номер, с которого было отправлено сообщение. Фокс поднёс трубку к уху и ответил:

— Да?

Тембр был неестественно низким. Видимо, говорящий нарочно изменил голос.

— Выходите через заднюю дверь. Ждите у светофора на Маркет-стрит.

Телефон умолк.

— Контакт установлен, — пробормотал Фокс. — Пошли.

— Куда?

— Он призывает нас на Маркет-стрит. — Фокс пересёк кассовый зал, направляясь к лестнице.

— Зачем?

— Видимо, насмотрелся шпионских фильмов.

— Ты узнал голос?

— Никогда раньше не слышал.

— Может, это не он?

— Если бы это была не реальность, a Quidnunc, что бы ты сейчас сделал?

— Я бы с кем-нибудь объединился. Заключил союз.

Фокс посмотрел на него:

— Боюсь, времени у нас на это маловато.

— Да и кому мы нужны?

— Не в бровь, а в глаз…

Когда они почти поднялись на верх пешеходного моста, Фокс остановился, чтобы хоть немного отдышаться.

— А представь, если бы я ещё и курил… — сказал он.

— То весил бы на пол стоуна меньше? — предположил Брек. — Ну, скоро мы будем на месте. И что нам там делать?

— Ждать дальнейших указаний.

Брек уставился на него:

— Он что, так и сказал? Не может быть!

Фокс покачал головой и двинулся дальше. Ещё один пролёт ступенек — и они оказались на тротуаре. Справа горели огни светофора. Фокс огляделся в поисках их мучителя. Сити-Арт-центр лежал во тьме. Люди сновали мимо, опустив головы. Слева высился Северный мост, на котором тесной цепочкой стояли автобусы, ожидая зелёного света на перекрёстке с Принсес-стрит.

Брек посмотрел на билет в руке.

— Надеюсь, он нам возместит убытки, — сказал он.

— Боюсь, что таких претендентов полно, Джейми. И мы с тобой — в самом хвосте очереди.

— Чёрт, похоже, ты прав.

Телефон снова зазвонил. Фокс ответил. Голос в трубке изменился, не в силах воспроизвести прежний тон.

— Переходите улицу и отправляйтесь в сторону Джеффри-стрит. Когда спуститесь с моста — найдёте церковь.

Трубку сразу повесили. Фокс повернулся к Бреку.

— Думаю, самое время покаяться в своих грехах, — сказал он, готовясь к переходу возле светофора. Вряд ли в субботу вечером какая-то церковь могла быть открыта для посетителей, так что, оказавшись у ворот старого собора Святого Павла, он остановился и стал озираться по сторонам. Фокс удостоверился, что индикатор антенны на телефоне показывает достаточно полосочек — Эдинбург был напичкан «мёртвыми зонами».

— Что теперь? — нетерпеливо спросил Джейми. — Опять ждём?

— Опять ждём.

— Как бы то ни было, этот парень схлопочет у меня по шее, — возмутился Брек. — Думаешь, он следит за нами?

— Возможно.

Брек осмотрел улицу.

— Вариантов не так уж много, — заключил он. Здесь было далеко не так шумно, как на Маркет-стрит. Одноэтажный автобус, припаркованный возле гостиницы «Джурис Инн» — с виду пустой.

— Думаешь, он там?

— Возможно.

Брек тихо ругался, пока Фокс изучал стены постройки. На них висело две доски — одна сообщала, что здание принадлежит Шотландской Епископальной церкви, на другой давалась краткая историческая справка. Церковь была основана в 1689 году и в восемнадцатом веке служила прибежищем якобитов. Она провозглашала себя местом «для всех, кто ищет веры».

— Аминь, — тихо пробормотал Фокс.

Телефон снова зазвонил. Малькольм поднёс его к уху и быстро ответил:

— Да? — но тут же сообразил, что это входящее сообщение. Там было только одно слово, набранное заглавными буквами: «ВХОДИТЕ».

Малькольм показал экран Бреку, и тот шагнул к двери. Один лёгкий толчок — и она отворилась.

Лестница из каменных ступеней вела вверх. Фокс держался за перила. Когда подъём закончился и они свернули за угол, их взглядам открылось куда более обширное пространство, чем казалось снаружи. В одном конце зала виднелись свежие на вид настенные фрески, в другом — кафедра и алтарь, а сбоку примыкала часовня. Юноша подметал пол между рядами скамеек. Он проигнорировал появление посетителей, не смутившись даже под пристальным взглядом Брека. Внимание Фокса привлёк дальний угол церкви и вход в освещённую часовню. Большую часть её стены занимала картина. Перед ней стояли в ряд складные стулья. Сев на один из них, Малькольм заметил, что картина на самом деле состоит из четырёх фрагментов холста, образующих посередине большой водоворот из белой ткани. Что имелось в виду — плащ или саван, — было неясно, но картина загипнотизировала его.

— Это он? — шепнул Брек, имея в виду подметальщика.

— Слишком молод, — ответил Фокс.

— Бред какой-то, — пробурчал Джейми, теребя пальцами волосы.

— Сядь и успокойся, — предложил Фокс. — Меньше страсти, приятель.

Брек покорно опустился рядом с ним, но выполнить вторую рекомендацию было сложнее.

— Похоже на одно из полотен из распроданной коллекции Брогана, — спокойным голосом сказал Фокс, продолжая рассматривать стену, — только больше по размеру. — Он вспомнил фотографию интерьера пентхауса из какой-то газеты.

— Он нас поэтому сюда привёл?

Фокс в ответ лишь пожал плечами и продолжал блуждать взглядом по картине. Вдруг раздался шум — кто-то поднимался по ступенькам. Звук шагов напоминал шорох наждачной бумаги. Брек резко обернулся. Шаги стали тише, когда посетитель вошёл в часовню. Брек вскочил на ноги, подталкивая Фокса, но тот продолжал рассеянно изучать холст. Вновь прибывший подошёл и опустился на соседний стул.

— Художницу зовут Элисон Уатт, — произнёс Чарльз Броган. — Я немножко разбираюсь в искусстве, инспектор.

— Трудно было, наверное, расставаться со всем этим… — сказал Фокс, поворачиваясь к мнимому утопленнику. Броган снял шляпу, и стало видно, что его уже редеющие волосы сбриты наголо.

— Это ваша жена учинила? — спросил Фокс.

Броган провёл рукой по черепу. На нём были чёрные шерстяные перчатки без пальцев. Он выглядел похудевшим, кожа отдавала болезненной желтизной. Закончив гладить голову, его рука опустилась вниз, к подбородку. Он явно не брился уже несколько дней. Чёрный рабочий жилет был, видимо, позаимствован с одной из стройплощадок. Джинсы знавали лучшие времена, как, впрочем, и стоптанные ботинки. Но для маскировки всё это было неплохо.

Хотя и не слишком хорошо.

— За вами не было слежки, — утвердительно сказал Броган, — и вы не привели с собой группу захвата.

— Как вышло, что мы не заметили вас на вокзале Уэйверли?

— Я стоял наверху, на пешеходном мостике. Когда я позвонил и увидел, как вы взяли трубку, то понял, что это — мои парни.

— Всё верно, кроме одного — мы не ваши парни, — вставил Брек.

Броган пожал плечами. Фокс слегка повернул голову и взглянул на магната.

— Что произошло с Винсом Фолкнером? — спросил он.

Броган ответил не сразу. Он перевёл глаза на холст и, помолчав, сказал:

— Мне очень жаль, что так вышло.

— Вы послали его на встречу с Терри Вассом, так?

Броган медленно кивнул.

— И Васс решил сделать вам последнее предупреждение, — заключил Фокс.

— Если бы я сам поехал в сауну… — Голос Брогана сорвался.

— Это был тактический маневр, да? Они собирались порезвиться с вами, а вы им подсунули Фолкнера? — Впервые за всё время Малькольму стало жалко Винса. Броган, зная о методах Васса вести дела, решил использовать Фолкнера как авангард. Тому, должно быть, польстила эта роль. Может быть, он спровоцировал Терри Васса, а может, и нет. Как бы то ни было, его постигла страшная участь.

— Из личного дела Винса вы узнали, что у него были прецеденты, — продолжал Фокс. — Можно было бы обратиться к Джеку Бротону — одолжить крепких парней, но вы хотели иметь своего верного человека за спиной. Поэтому выбор пал на Винса. Он приехал к вам в субботу вечером, уже изрядно набравшись, желая только одного — напиться и забыться. Он только что избил свою девушку и был преисполнен злости и стыда. Бармен в казино удивился, что его вообще пропустили внутрь в таком состоянии — так что, видимо, вы предупредили охрану на входе… — Фокс умолк, но Броган по-прежнему не сводил глаз с картины. — Вы отправили его на встречу с Вассом, чтобы он принял огонь на себя. То, что Винс был слишком пьян, чтобы сопротивляться, вас вполне устраивало. — Во рту у Фокса появился привкус горечи, и он сглотнул.

— Я был в отчаянии, — тихо сказал Броган.

— Таксист, который привёз его в сауну, говорил, что Винс почти передумал, прежде чем выходить. Он начинал трезветь, и… ему становилось страшно.

— Тогда зачем было строить из себя крутого? — Броган бросил быстрый взгляд на своего истязателя.

Фокс снова подумал о Винсе Фолкнере. Эти деньги, которые он прятал в доме, — благодарность или аванс за будущие услуги…

— Его убили в сауне? — спросил Брек. — Может, стоит направить туда следственную группу?

Но Броган покачал головой:

— Они отвезли его куда-то… и держали там.

— Откуда вы знаете? — торопливо спросил Фокс. Он внимательно смотрел на Брогана. Тот судорожно сглотнул, прежде чем ответить.

— Они звонили мне. Дали трубку Винсу… — Он зажмурился, пытаясь избавиться от воспоминаний. — Я бы ни за что не хотел услышать такое снова.

— Но вы можете, — сказал Фокс. — Если они придут за Джоанной.

Броган открыл глаза и уставился на Фокса.

— Я их уничтожу! — выпалил он. — Они это знают.

— Может, и так.

— Если не я, то Джек.

— Джек… это ведь всё из-за него заварилось, не так ли? Вы хотели затеять что-то крупное, чтобы впечатлить своего могущественного тестя… поиграть в серьёзные игры с большими мальчиками… Не думаю, что Джек Бротон был в курсе, но однажды он мог бы узнать, и тогда уважения к вам хоть немножко бы да прибавилось…

Лицо Брогана словно окаменело, и Фокс понял, что задел за живое.

— Но тут есть одна тонкость, Чарли, — продолжал он. — Когда они придут за Джоанной — а они это непременно сделают, — Джек не станет искать их. Он объявит охоту на вас. Потому что вы в этом виноваты — так он подумает.

Броган обдумывал его слова.

— Я на скоростном экспрессе в ад, — чуть слышно сказал он, снова упираясь взглядом в картину.

— И поэтому вы пришли сюда. Вы понимаете, что мы — ваш единственный шанс.

— Что вы можете сделать? — Броган склонил голову, словно в молитве.

— Не знаю.

Не поднимая головы, Броган повернул шею так, чтобы видеть лицо Фокса.

— Я правда не знаю, — повторил Фокс, пожимая плечами. И обратился к Бреку: — Есть какие-нибудь идеи?

— Одна или две, — ответил Джейми после секундного размышления.

— Лучше, чем ничего, — сказал Фокс. — Но поймите, Чарли, вам придётся рассказать нам абсолютно всё. И в должном порядке.

Броган погрузился в раздумья.

— Я так надеялся, что это сработает, — пробормотал он себе под нос.

Фокс презрительно фыркнул.

— Тело Винса найдено во вторник после полудня. Несколько часов спустя вы уточняете детали своего завещания в офисе у нотариуса, и к концу дня вас уже считают мёртвым? Нет, Чарли, это не могло сработать.

— Но ботинки — классная идея, — вставил Брек. — Болтаются себе в море как ни в чём не бывало…

— Это Джоанна придумала.

— И она помогла вам добраться до берега, так? — предположил Фокс. — На шлюпке, наверное?

— Я обошёлся без лодки, — ответил Броган. — Были времена, когда я мог переплыть весь залив…

— Ничего себе, — впечатлился Брек. — Полезное умение.

Фокс что-то обдумывал.

— Деньги от продажи картин… Это чтобы помочь вам продержаться какое-то время, да? Вочоп догадался, что вы их прикарманили, — и тут его терпение окончательно лопнуло?

— У таких, как Бык Вочоп, оно лопается так, что оглохнуть можно.

— Вы знаете Глена Хитона, правда ведь? Когда я начал прощупывать почву, вы велели Джоанне встретиться с ним? Она передала ему ваши указания — приехать и рассказать мне о Вочопе?

Броган устало улыбнулся:

— Как вы сами сказали, инспектор, вы — последняя карта, которая у меня осталась в этой вшивой раздаче…

Рядом раздалось покашливание. Все трое повернулись, ожидая чего угодно, но это был всего лишь подметальщик.

— Простите, — сказал юноша, — но мне нужно закрыть здесь. Не то чтобы я вас выгонял… — Он кивнул в направлении картины. — Здорово, правда? Так похоже на жизнь…

— Похоже на жизнь… — согласился Фокс. Но это был саван, и он напоминал ему о Винсе Фолкнере, чей заледенелый труп лежал в тёмном морозильнике городского морга. А всё из-за бритоголового толстяка, который стоял и пялился на картину рядом с ним.

Из-за того, что Чарли Броган хотел что-то доказать миру.


В Торфичене их встретила Аннабель Картрайт. Она заранее удостоверилась, что Билли Джайлз и его команда уже разошлись по домам. На входе дежурил сержант, но когда они прибыли, он был занят телефонным разговором.

Картрайт провела их по коридору в одну из комнат для допросов. Девушка принесла кассеты с плёнкой для видеокамеры и магнитофона. Когда всё было готово, Фокс между делом заметил, что будет лучше, если она оставит их. Аннабель ответила лаконичным кивком и удалилась, даже не взглянув на Брека. Казалось, она вообще не замечает его присутствия.

— Долги растут, — шепнул Брек Фоксу.

— Так давай же покончим с этим поскорее, — ответил Малькольм.

Примерно через час они получили всё, что нужно. Фокс спрятал в карман обе кассеты с записями, и они, никем не замеченные, беспрепятственно покинули здание. Снаружи стояла пустая патрульная машина. Фокс посмотрел по сторонам, вспоминая тот день, когда они впервые совершили здесь совместную прогулку с Джейми Бреком.

— И что теперь? — спросил Броган, нахлобучивая шляпу на голову.

— То место, где вы сейчас живёте… там безопасно?

— Да.

— Джоанна знает адрес?

— Она ни за что не скажет.

— Возможно, что и… — Фокс не закончил фразу. — Будем держать связь по телефону. — Он подождал, пока Броган кивнёт в знак согласия. — Посидите тихо ещё пару дней, а мы с сержантом Бреком тем временем обсудим все возможные варианты действий.

Броган снова кивнул. Из-за угла показалось такси со светящейся надписью «свободно». Броган поднял руку, машина замигала левым сигналом поворота и остановилась. Он сел и захлопнул за собой дверцу. Ни Фокс, ни Брек не слышали адреса, который Броган назвал водителю. Они стояли и смотрели, как автомобиль удаляется в сторону перекрёстка с Моррисон-стрит.

— И что теперь? — спросил Брек.

— Я думал, это у тебя родились идеи.

— Боюсь, тебе они придутся не по вкусу.

— Во всяком случае, их стоит озвучить.

Они двинулись к вершине холма, где мигали огни светофоров на перекрёстке. Через дорогу был паб.

— Как тебе Броган? — спросил Брек.

— Постоянно хотелось двинуть ему как следует.

— Это бы классно смотрелось на видео, — заметил Джейми, слегка улыбаясь.

— Да, ты прав, — согласился Фокс. — Надо было сделать это заранее — в церкви.

— Перед лицом Господним? — с наигранным гневом возмутился Брек.

Фокс осторожно тронул его за плечо:

— Твои идеи, Джейми…

— Честно говоря, идея-то всего одна. — Брек помолчал и продолжил: — И тебе она точно не понравится.

— Потому что это опасно? — предположил Фокс.

— Скорее, глупо, — ответил Брек.

Воскресенье,

22 февраля 2009

28

Вечером следующего дня они вдвоём сидели в машине Фокса. Люди на улицах Данди спешили урвать последние крохи воскресного веселья перед надвигающейся рабочей неделей. Ещё в Эдинбурге Брек предложил воспользоваться его «маздой» «для разнообразия», но Малькольм решительно отказался, мотивируя это тем, что чувствует себя в ней не очень комфортно:

— Я не создан для спортивных машин, Джейми.

Поэтому они поехали в Данди на «вольво» Фокса. Отыскав в хитросплетении улиц паб «Лотерс», припарковались рядом. Брек вторгся в программу выходных Марка Келли, потребовав свежие фотографии Быка Вочопа и Терри Васса. В итоге отпечатанные на принтере изображения были доставлены прямо из управления уголовных расследований Данди и изучены со всем вниманием. Однако никто из входящих и выходящих из паба не соответствовал картинкам — хотя попадались похожие экземпляры.

— Не больно коктейльный контингент, а? — заметил Брек, когда трое мужчин вышли из паба покурить, параллельно читая сообщения на экранах своих мобильников и харкая на тротуар комками мокроты. Один безостановочно чесал яйца; другой призывно сквернословил в адрес всех особей женского пола, имеющих несчастье попасть в пределы его видимости. Раздутые пивные животы троицы обтягивали футболки. Руки были покрыты чернильными татуировками, а шеи и запястья обвивали толстые золотые цепи. Набриолиненные волосы торчали во все стороны, как шипы, а лоснящиеся красные лица пестрели шрамами и следами оспы. У одного недоставало передних зубов.

— Зайдём внутрь или ещё подождём? — осведомился Брек.

— Твой план, Джейми, — тебе и карты в руки.

— Так можно всю ночь просидеть.

Они уже посетили адрес, указанный в каталоге как штаб-квартира Wauchope Leisure Holdings. Это оказался один из ряда магазинов в северной части города. Дверь выглядела монументально, а немытые ставни на окнах были плотно закрыты. На стук никто не ответил. Всё, что у них оставалось, — это «Лотерс». Этот паб принадлежал Вочопу, и внутри имелся таксофон. Отсюда одному предпринимателю назначили встречу, оказавшуюся для него смертельной, а второго довели до того, что он инсценировал собственное самоубийство.

Всё, что у них оставалось, — это «Лотерс»…

Видимо, проникшись этой мыслью, Брек толкнул наружу дверцу со стороны пассажирского сиденья. Фокс вынул ключ из замка зажигания и последовал за ним. Трое у входа пока не замечали их. Они с хохотом обсуждали что-то на экране одного из телефонов. Брек и глазом не моргнул, очутившись перед ними.

— Разрешите присоединиться? — спросил он.

Все трое разом повернулись. Фокс подошёл и стал рядом с товарищем, но не питал никаких иллюзий относительно расстановки сил. Веселье бесследно исчезло с красных физиономий.

— Что-то от вас двоих попахивает мусоркой, — высказалась одна из рож.

Другая при этих словах смачно сплюнула на тротуар, в сантиметре от ботинка Брека.

— Надо потолковать с Быком, — продолжал Брек, складывая руки на груди. — Он ведь там, верно?

— С какой стати ему тратить время на такого ублюдка, как ты? — возразила рожа. — Проваливай и забирай своего Джина гребаного Ханта.135 — Он кивнул в сторону Фокса. Две другие рожи, услышав это, осклабились.

— Мы не ищем неприятностей, — сказал Брек, — но можем их обеспечить. Все трое в одну камеру — как вам такие выходные?

— Я чуть не обоссал свои …ные ботинки.

— Так он там или нет? Это всё, что нам надо знать.

Фокс привстал на цыпочки и заглянул в окно паба. Нижняя часть стекла была рифлёной, верхняя — прозрачной. Парочка выпивох изнутри уставилась на него, но он уже увидел то, что хотел.

— Он там, — сообщил Фокс, отвечая на вопрос Брека, и двинулся ко входу, но три толстяка встали плечом к плечу, загородив вход, и не спешили уступать ему дорогу. — Бык вам за это спасибо не скажет, — предупредил он главного. — Пораскиньте мозгами — это сейчас мы пришли вдвоём. Но если у нас возникнут проблемы, здесь будет группа захвата, и его выведут отсюда со скрученными за спиной руками. Потом отвезут в участок и так далее. Если вы считаете, что он хочет этого, — то вперёд. Но сдаётся мне, вы ошибаетесь, и когда Бык услышит скрип тормозов патрульных машин, он узнает, кто в этом виноват… — Фокс сделал шаг назад и поднял руки, будто сдаваясь. — Дело ваше. Идите и спросите его сами, а мы подождём в машине. — И он указал на противоположную сторону улицы.

И Малькольм направился обратно через дорогу. Брек поспешил за ним.

— Отлично сработано, — вполголоса похвалил он.

— Пока нет, — ответил Фокс.

Но когда они подошли к «вольво», главарь скрылся внутри здания. Дверь, захлопнувшись за ним, продолжала раскачиваться на петлях. Фокс и Брек ждали. В окне паба появилось незнакомое лицо.

— Ты увидел Быка? — спросил Брек.

— В окружении свиты, возле бара, — подтвердил Фокс. — Весь увешан кольцами и побрякушками, как рождественская ёлка. И как только он ухитряется поднять стакан.

Прошло ещё две минуты. Дверь паба распахнулась. Никто не вышел оттуда, но, видимо, был подан какой-то знак. Двое оставшихся из гоп-компании выбросили недокуренные сигареты и зашли внутрь.

— Ну что? — спросил Брек. Вопрос был резонным. — Так и будем сидеть и смотреть, как они над нами потешаются?

В окне появилось ещё несколько физиономий. Кто-то показал им непристойный жест.

— Может, эта твоя идея насчёт группы захвата была вовсе не так уж плоха.

— Она была ужасна, — возразил Фокс.

— Хочешь сказать, что надо идти туда вот так, без страховки?

— Так ты поступаешь в Quidnunc, Джейми, — не делаешь следующий ход, пока не дождёшься подкрепления?

— Если бы это была сцена из игры, я бы собрал толпу сообщников — такую же, как у моего противника.

— Но всё, что у нас есть, — толпа из двух человек, — заметил Фокс. — А в машине, между прочим, тепло.

— Лучше бы мы стояли снаружи. Это как-то солиднее.

— Снова стратегии Quidnunc? Заведение не закроется ещё часа три-четыре.

— Думаю, так долго нам ждать не придётся.

Он оказался прав. Издали донёсся рёв мотора. Взвывая на скорости, он становился всё громче, а когда автомобиль вывернул из-за угла, душераздирающе взвизгнули колёса. Даже не пытаясь припарковаться возле тротуара, водитель резко хватил по тормозам, остановившись прямо посреди дороги. Это был «форд-сьерра», но с форсированным двигателем и непомерной выхлопной трубой. Прежде чем заглохнуть, мотор рыкнул в последний раз. На асфальте остался след от колёс. Запахло палёной резиной.

— Телевизионщиков надо бы призвать к ответу, — прокомментировал Фокс.

Человек, появившийся с заднего сиденья, был огромным и хмурым. Это был обладатель лица с фотографии, отпечатанной на принтере. «Форд» почти на дюйм приподнялся на рессорах, освободившись от веса своего пассажира. Великан шёл вразвалку. На нём была рубашка с короткими рукавами размером с двухместную палатку, мешковатые джинсы и белые кеды. Чёрные волосы, зализанные назад со лба и от ушей, сзади доходили почти до лопаток. Он щеголял золотым зубом, но больше не было видно никаких татуировок или украшений. Маленькие глазки смотрели пронзительно.

— Чего вам надо? — спросил он. — Хотя какая разница. Садитесь в машину и валите отсюда.

— Мы не можем, Терри, — ответил Фокс, стараясь говорить извиняющимся тоном. — Сначала нам нужно поговорить с Быком.

— А ну-ка заткни свой рот, — рявкнул Терри Васс, тыча в него пальцем. — Ты и твой дружок-глиномес — гребите отсюда, живо.

На мгновение воцарилась тишина, которую нарушил Брек. Он произнёс одно слово:

— Забавно.

Это привлекло внимание Васса.

— Это ты к чему сказал?

Брек пожал плечами:

— Когда люди используют словечки, связанные с гомофобией… говорят, это знак.

— Какой ещё знак?

Брек снова пожал плечами, будто подыскивая верное определение.

— Скрытой… склонности, — выдал он наконец. Васс кинулся на него, но Джейми оказался проворнее. Он увернулся от сокрушительного удара, обежал противника со спины и остановился, подпрыгивая на носках как мячик, готовый к дальнейшему развитию событий.

— Терри, — сказал Фокс, повысив голос, чтобы отвлечь его внимание. — Мы пришли не за этим. Бык позвал тебя, чтобы разобраться, чего мы хотим. Эта информация была предназначена только для его ушей, но, так и быть, я скажу тебе. Мы взяли Чарли Брогана.

Васс смотрел на Брека, готовясь к новой атаке, но слова Фокса возымели своё действие. Его дыхание выровнялось, а плечи расправились и опустились.

— Не в том смысле, что взяли под защиту, — продолжал Малькольм. — А просто — взяли. И мы хотим заключить сделку.

Васс повернулся к Фоксу:

— Что?

— Сделку, — повторил Фокс. — Так и передай своему боссу. Мы будем ждать в машине. — С этими словами он открыл дверцу со стороны сиденья водителя. Не двигаясь с места, Васс смотрел, как он сел и захлопнул её за собой. Потом его внимание снова обратилось к Бреку, который всё ещё пружинил на носках на полпути между «вольво» и «сьеррой». Через стекло Фоксу была видна только часть происходящего. Но Васс махнул рукой и направился к дверям «Лотерса». Брек выждал ещё пару секунд, затем вернулся к машине и залез внутрь.

— Страшный тип, — заключил он.

— Надеюсь, ты перестанешь его шпынять, — ответил Фокс.

— Это обычная тактика в онлайн-играх. — Брек помолчал. — А у меня неплохая реакция. Так здорово ещё раз в этом убедиться.

— Хочешь жвачку?

Брек кивнул и протянул руку. Его пальцы дрожали, и довольно сильно, несмотря на хвалёную реакцию. Они сидели в тишине, чавкали и смотрели на мир за окнами машины. Мимо шёл девичник: компания женщин в одинаковых розовых футболках с надписью: «Мы — двадцать четыре девственницы». Следом увивалась группа местных парней, пробующих на них различные методы обольщения. С полдюжины сгорбленных тинейджеров в чёрных балахонах с капюшонами и бейсболках брели по своим делам. «Форд» вызывал у прохожих любопытные взгляды. Он так и остался стоять посреди дороги. Остальным участникам движения приходилось его объезжать. Одна или две машины возмущённо просигналили. Водитель не реагировал. Его руки словно приросли к баранке, а мотор продолжал грозно урчать.

— Как думаешь, он работает без выходных? — спросил Брек.

Фокс не ответил, продолжая жевать и наблюдать. Дверь паба снова распахнулась, но это была всего лишь очередная пара курильщиков. Они с интересом разглядывали Фокса и Брека, держась своей стороны улицы. Наконец из недр «Лотерса» вынырнул один из предыдущей троицы. Он рысцой подбежал к «вольво» и наклонился к окну водителя. Фокс не отреагировал. Тогда тот постучал в стекло. Выждав ещё пару секунд, Малькольм приспустил окно.

— Бык сказал — заходите, — сообщил тип.

— Передай ему — пусть идёт к чёрту, — ответил Фокс и снова поднял стекло. Человек снаружи посмотрел на него так, будто не поверил своим ушам. Он постучал ещё раз, но Фокс только мотнул головой. Тогда посланник выпрямился и поплёлся восвояси.

— Думаешь, он изобретёт другую формулировку? — спросил Брек.

— Скорее всего.

— Тебя не прельщает перспектива оказаться внутри, так?

— Здесь как-то уютнее.

— Согласен. — Брек откинулся на своём сиденье.


Прошло ещё несколько минут, и дверь паба открылась, явив самого Быка Вочопа. Он полностью соответствовал ожиданиям Фокса. Вид у гангстера был мрачный. Ему никогда не суждено было достичь величия своего отца, и он понимал это. Массы в нём было много, но мускулы составляли лишь малую её часть. Его руки выглядели дряблыми, а туго натянутый ремень с трудом держался на последней застёжке. Короткие засаленные волосы, нечистая кожа. Вокруг шеи — угревое воспаление, явно спровоцированное ношением дешёвой золотой цепи. Чернильные татуировки на тыльной стороне обеих ладоней, нанесённые, скорее всего, собственноручно в подростковом возрасте. Множество колец — роскошь игрока в дартс.

Молодой человек выглядел замкнутым и диковатым — следствие того, что он вырос в изоляции, как это обычно бывает с потомками тех, кто внушает окружающим благоговейный ужас. Васс держался на два шага позади босса. Фокс снова опустил стекло.

— Ты, — обратился он к Вочопу, — садись назад. Но я не хочу, чтобы твоя горилла портила воздух в моей машине.

Вочоп не колебался ни секунды.

— Жди здесь, — приказал он Вассу. Затем сел и захлопнул за собой дверцу.

— Парни считают, что вы — копы, — сказал он. — И я готов съесть яйца Терри, если это не так.

— Что делает ложь весьма заманчивой, — пробормотал Фокс.

— В машине есть прослушка?

— Нет.

— Так я тебе и поверил.

— Вот в чём состоит наше дело, — начал Фокс. — Мы знаем, где скрывается Чарли Броган. Ты уже понял, что его маленькая уловка по исчезновению — не более чем уловка. Копы думают то же самое, и они собираются схватить его со дня на день. У тебя мало времени, Бык.

— Продолжай.

— То, что я сейчас скажу, может быть использовано против меня самого, так что я тебе гарантирую, что никакой прослушки тут нет.

— Дальше.

— Мы знаем, где он, и мы знаем, что он тебе нужен. Поэтому мы предлагаем сделку.

— Вы хотите денег?

Фокс покачал головой:

— Мы — не Глен Хитон. — Он помолчал. — Мы всего лишь хотим вернуться к нормальной жизни. — Он уставился на Вочопа в зеркало заднего вида. — Ты знаешь, кто мы такие?

— Даже не представляю.

— Меня зовут Малькольм Фокс, а это — Джейми Брек. — Фокс внимательно следил за реакцией Вочопа. Тот смотрел на Брека. — Сдаётся мне, что нас подставили, и причиной всему — ты. Скажи, если я не прав.

Вочоп снова посмотрел в зеркало.

— Я всё ещё слушаю, — произнёс он, обращаясь к отражению Фокса.

— Мы хотим восстановить свою репутацию. Целиком и полностью. И ещё мы хотим прижать Глена Хитона. Нельзя, чтобы он вышел сухим из воды.

— Вы думаете, у меня на плечах плащ волшебника?

— Плащ принадлежит скорее твоему отцу, но у меня есть стойкое подозрение, что он существует.

— Что-то твой друг не больно разговорчив.

— Мне нечего добавить, — впервые нарушив молчание, отозвался Брек.

— Это может оказаться самой жопоразрывательной ловушкой, которую любой из вас, мешков с мусором, когда-либо пытался расставить.

— Ты сам назначишь время и место, — продолжал Фокс. — И мы придём. Но учти — у нас есть к тебе вопросы, и тебе не видать Брогана до тех пор, пока мы не будем довольны и счастливы.

— Что за вопросы?

— Те, на которые нам нужны ответы. — Фокс протянул на заднее сиденье руку с клочком бумаги, где был написан номер его телефона. — И помни — у тебя в запасе день или два, не больше. После этого копы доберутся до Брогана. И предложат ему сделку, ставкой в которой будешь ты. А когда твои друзья-приятели прознают, что Броган жив, — что произойдёт? — Фокс многозначительно умолк, дабы придать вес сказанному.

Вочоп взял клочок бумаги. Их пальцы на мгновение соприкоснулись.

— Это всё? — спросил Бык.

— Ещё одна деталь… — Фокс увидел, как Вочоп замер, взявшись за ручку двери. — Кроме всего прочего, тебе придётся сдать Васса.

— Зачем? — В голосе Вочопа скользнуло искреннее удивление.

— Он убил Винса Фолкнера. Винс был парнем моей сестры.

Фокс продолжал смотреть на Быка в зеркало заднего вида. И тут к толстяку пришло понимание: здесь замешана семья. Это многое объясняет. А там, где дело касается семьи, обычные правила не работают. Вочоп не ответил — он всё ещё не верил, что машина не прослушивается, — однако, поймав в зеркале взгляд Фокса, медленно кивнул. Потом он начал выбираться наружу, но на миг остановился и сунул голову обратно в салон.

— Никогда не слышал о тебе, — сказал он Фоксу, прежде чем захлопнуть дверцу.

Бык направился обратно в «Лотерс». Васс семенил с ним рядом, и Вочоп приобнял его за плечо.

— Ты у нас мастак читать знаки? — обратился Фокс к Джейми Бреку.

— Он показывает нам, что Васса можно пустить в расход, — пояснил Брек.

Малькольм повернулся к нему.

— Я заслужил ещё одно «отлично сработано»?

— Что он имел в виду под конец?

Фокса это тоже озадачило.

— Думаю, именно то, что сказал, — он действительно никогда не слышал обо мне. — Малькольм поудобнее устроился на сиденье.

— Почему ты дал ему клочок бумаги, а не визитку?

— Чем меньше он знает обо мне, тем лучше, — ответил Фокс и задумался. Никогда не слышал о тебе… Он выплюнул жвачку окно. — Как ни странно, я проголодался. А ты?

— Я бы навернул индийской кухни. — Брек огляделся по сторонам. — Только не уверен, что здесь, в Данди, мы сможем это сделать спокойно.

— Ты прав, — отозвался Фокс. — Когда Вочоп позвонит, лучше нам быть подальше отсюда.

— Чтобы успеть всё подготовить, — согласился Брек. — Ты всех предупредил?

— Я всех предупредил.

— Удивительно, как мой безумный план до сих пор держится на плаву?

— Мы всё ещё дышим, — ответил Фокс, запуская двигатель. — Это уже кое-что.

Перед тем как покинуть парковку, он бросил прощальный взгляд в зеркало заднего вида. «Форд» так и стоял посреди улицы, словно полноправный хозяин здешних мест.

Как это ни смешно, подумал Малькольм Фокс, но так оно и есть.

Понедельник,

23 февраля 2009

29

В понедельник после обеда Фокс и Брек играли в карты в доме последнего, когда раздался телефонный звонок. Весь день они пили то чай, то кофе. Три газеты были прочитаны от корки до корки. Ещё были новости по телевизору, прослушивание аудиозаписей, звонки Аннабель и Джуд. Обед составили сэндвичи из супермаркета и шоколадные эклеры. С утра выглянуло солнышко, принеся с собой немного тепла, но сейчас небо затянула сплошная завеса облаков цвета воды из-под грязной посуды.

— Это он, — сказал Фокс, бросая взгляд на экран телефона.

— Почему ты так думаешь?

— Номер незнакомый. — Фокс помахал мобильником перед носом Брека, но отвечать не спешил.

— Не стоит его дразнить, — заметил Брек. Голос звучал непринуждённо, но видно было, что Джейми напрягся. Фокс нажал кнопку и поднёс трубку к уху.

— Малькольм Фокс слушает.

Он понял, что говорит громче обычного: нервничал здесь не только Брек.

— Это я, — произнёс Бык Вочоп. Возможно, он думал, что поступает умно, не называя своего имени. Но современные технологии позволяют установить личность человека по звуку голоса так же точно, как по отпечаткам пальцев.

— Да?

— Я всё ещё не уверен, что понял твои условия.

— Всё очень просто — мы встречаемся и задаём тебе несколько вопросов. Если нас устраивают ответы, ты получаешь приз.

— И всё?

— И всё.

— Тогда почему бы нам не сделать это по телефону?

— Потому что его можно прослушать, разве нет? Так же, как мою машину вчера вечером. Это всё делается только для твоего спокойствия…

— Я сам выбираю место?

— Да. Мы можем подъехать куда угодно — туда, где ты будешь чувствовать себя в безопасности.

— Пусть будет «Лотерс».

— Отлично. Но нам не нужны лишние уши — мы сможем встретиться после закрытия?

Фокс посмотрел на Брека, и тот подмигнул ему — он ставил двадцать фунтов на то, что Бык выберет паб.

— Я сделаю так, что к одиннадцати все разойдутся.

— Тогда мы будем на месте в четверть двенадцатого.

— Вы привезёте Брогана?

— Только после нашей маленькой беседы.

— Мне понадобятся доказательства того, что вы знаете, где он.

— Это не проблема.

— И богом клянусь, если вы попытаетесь что-нибудь выкинуть, вас пригвоздят к стенке раньше, чем вы доберётесь до двери.

— Понятно. Но сразу говорю — Хитон и Васс не подлежат торгу.

— Отдайте мне Брогана — и они ваши.

Телефон умолк. Фокс ещё мгновение держал его в руке.

— Ну? — спросил Брек.

— Надо сделать ещё много звонков. — Фокс нашёл в списке контактов нужный номер.

— У нас пять часов на всё про всё, — напомнил Брек. — Успеем?

— Надо постараться, — сказал Малькольм. Тем временем на первый его звонок уже ответили.


Они припарковались возле «Лотерса» без минуты одиннадцать. Посетители выходили из паба — далеко не все были довольны тем, что их вечер прервали. Но ропот был приглушённым и начинался лишь тогда, когда ворчун оказывался на улице, на безопасном расстоянии. В пять минут двенадцатого в дверях появился Терри Васс. Он узнал «вольво», но не удостоил машину внимания. Видимо, его отправили на разведку. Он расхаживал взад и вперёд по улице, высматривая компанию, которую могли привести с собой Фокс и Брек. Удовлетворённый увиденным, он поспешил внутрь. В десять минут двенадцатого Малькольм спросил Брека, готов ли он.

— Ещё осталось несколько минут, — ответил тот, взглянув на часы.

Они сидели в тишине и смотрели, как из паба выходят служащие и персонал — кутаясь на ходу в куртки и пиджаки, закуривая сигареты по пути домой. Васс снова показался в дверях — на этот раз он подал им знак, что всё готово. Фокс посмотрел на Брека и кивнул. Джейми вытащил ноутбук с заднего сиденья, и они перешли дорогу.

В помещении наспех прибрали, но это были скорее приготовления к началу уборки: часть стульев вверх тормашками стояла на столах, а на барной стойке громоздилась батарея грязных стаканов. Игральные автоматы мигали цветными фруктиками, завлекая отсутствующих игроков.

За столом в углу, опершись руками о скамью сзади, сидел Бык Вочоп. Он приказал Вассу обыскать гостей. Тот подошёл к ним и скомандовал:

— Снять пиджаки и расстегнуть рубашки.

— Надеюсь, ты давно смотрел в последний раз «Мужской стриптиз»,136 — ответил Брек, кладя ноутбук на ближайший стол. Они скинули пиджаки и распахнули рубашки — так, чтобы показать, что под ними нет никаких проводов. Васс ощупал карманы и подкладки пиджаков, удостоверившись, что кроме телефонов и бумажников, там ничего нет.

— Брюки, Терри, — рявкнул Бык.

Васс провёл руками по их бёдрам и лодыжкам, не забыв даже носки.

— Всё чисто, — сказал он, с натугой поднимаясь на ноги.

— Забери у них телефоны. Мы же не хотим, чтобы нас подслушивали, а?

Васс достал три телефона.

— У этого две штуки, — доложил он, кивая на Фокса.

Вочоп ещё попялился на обоих, затем указал им на стулья напротив его места. Брек положил ноутбук на стол между ними.

— Не возражаете, если я его включу? — спросил он, оглядывая стены в поисках розетки.

— Зачем это? — рявкнул Вочоп.

— Доказательства, — пояснил Фокс. — И поскольку у меня теперь нет телефона, мне придётся одолжить ваш. — Он протянул руку ладонью вверх.

— Верни ему телефон, — приказал Бык Терри Вассу. И обратился к Фоксу: — Но я тебя предупреждаю…

— В списке моих желаний «быть распятым» значится далеко не первым пунктом, — уверил его Фокс.

Брек нашёл розетку внизу, под лавкой. Фокс набрал номер и поднёс телефон к уху. Прищуренные глаза Вочопа перебегали с одного на другого и обратно.

— Мы готовы, Тони, — сказал Фокс, когда на его звонок ответили. Затем он захлопнул телефон и бросил его Терри Вассу.

Брек развернул ноутбук так, чтобы Вочоп видел экран.

— Одну минутку, — сказал он и стал нажимать на клавиши, изменяя настройки.

— Не возражаете?.. — спросил Фокс, кивнув в направлении скамейки Вочопа. В ответ тот дёрнул головой, что можно было расценить как согласие. Малькольм обошёл стол и сел рядом. В нос ему ударил запах пота — чуть не до слёз.

— Там у нас, — произнёс Малькольм, стараясь не дышать, — есть видеокамера.

На экране возникло изображение, примерно три на три дюйма. В нём появилось лицо Чарльза Брогана.

— Кто такой Тони? — спросил Вочоп.

— Человек, согласившийся оказать мне услугу.

— Он держит камеру?

— А вы думаете, мы бы стали доверять её Брогану?

Вочоп наклонился вперёд. Голова Брогана качнулась из стороны в сторону — он разминал шею. Звука не было.

— Почему так хреново видно?

— Такой ноутбук, — ответил Фокс. — Со своей зарплатой сержант Брек не может позволить себе лучшего.

— Я могу увеличить изображение, — добавил Брек, — но тогда чёткость будет хуже.

Вочоп только фыркнул в ответ. Через мгновение он спросил:

— И вы думаете, я поверю в то, что это не запись?

Вместо ответа Фокс поднёс к лицу воображаемый телефон со словами:

— Единственный способ проверить.

Васс посмотрел на босса в ожидании команды и вручил Фоксу телефон. Несколько секунд они ждали, пока установится соединение.

— Тони, — сказал Малькольм в трубку, — попроси-ка его помахать нам.

Лицо на экране повернулось в сторону, будто выслушивая чьи-то инструкции. После этого Чарли Броган неохотно поднял руку. Фокс со щелчком захлопнул телефон, на этот раз оставив его при себе. Вочоп продолжал смотреть на экран.

— Теперь вы точно знаете, что он у нас, — сказал Фокс.

— Я знаю, что он под охраной полиции, — ворчливо ответил Вочоп, но Фокс покачал головой.

— У тебя есть свои люди в управлении Лотиана, Бык. Они могут подтвердить, что Броган не сдавался властям.

Вочоп повернулся и взглянул на него.

— Так чего вы хотите взамен? — спросил он.

— Я хочу знать, почему подставили моего коллегу.

Вочоп обдумал его слова и снова перенёс внимание на экран.

— Он не слышит меня? — спросил он.

— Нет, — подтвердил Фокс.

Вочоп наклонился к изображению и выкрикнул:

— Скоро доберусь до тебя, сволочь! — Брызги слюны осели на лице и плечах Брогана.

— Этого хватит, чтобы успокоить банды в Ланаркшире и Абердине? — спросил Фокс.

— Для начала, — ответил Вочоп. — Я пообещал им, что он умрёт.

— Когда Броган исчез… ты, наверное, решил этим воспользоваться? — Фокс увидел, как изменилось лицо Быка. — Верно? Ты сказал им, что это твоих рук дело? А если он снова появится на горизонте, цел и невредим…

Вочоп снова тяжело посмотрел на него. Брек откашлялся и подал голос:

— Малькольм… тебе не кажется, что мы продешевили?

— Ты о чём? — спросил Фокс.

— Меняем его на какие-то крупицы информации… Сдаётся мне, он стоит куда больше.

— Не очень-то губу раскатывайте: жадность фраера сгубила, — прорычал Вочоп.

— Тогда начнём, — миролюбиво сказал Фокс. Он встал и переместился на стул рядом с Бреком. Глаза Вочопа снова обратились к экрану, на лбу блестела испарина. В его кружке оставалось на дюйм пива, и Бык осушил её одним глотком. Причмокнув, он вытер губы тыльной стороной ладони и воззрился на них через стол.

— Я вам не доверяю, — заявил он.

— Это взаимно, — ответил Фокс. — Обрати внимание, если дело дойдёт до крайности, тут только мы двое против тебя и твоей гориллы — шансы явно не равны.

Вочоп сдержал улыбку. Он взглянул на Васса. Человек-гора стоял, сложив руки на груди и опираясь на барную стойку, и шумно дышал ртом. Фокс догадался, о чём подумал Бык: если он выполнит условия сделки, то потеряет своего помощника. Но когда он снова повернулся к Фоксу, тот понял, что решение принято: незаменимых нет, и Терри Васс — не исключение.

Но тут была одна тонкость: Васса нельзя было так просто сдать полиции. Он бы заговорил. Фокс еле заметно кивнул Вочопу, давая понять, что этот вопрос Быку придётся решать самому.

— Где он? — спросил Вочоп, тыча пальцем в экран.

— Сначала мы хотим послушать твою историю, — возразил Фокс.

— Что тут говорить, — пожав плечами, сказал Бык. — Ты и сам знаешь, откуда ноги растут. Твой приятель подбирался к Уишоу, а Броган не хотел терять Уишоу.

— Почему?

— Это был последний шанс для его «Титаника». Броган задумал продать городскому совету недостроенные квартиры и землю. Тогда у администрации появились бы ресурсы, чтобы уменьшить очередь на жильё. Уишоу претендовал на пост главы жилищного комитета, только у него ничего не вышло. Но шансы всё равно были — как-никак он сидел в комиссии по распределению жилья. А тут у него началась истерика по поводу полиции, которая вынюхивает вокруг да около из-за какой-то истории с наркотой. — Вочоп посмотрел на Брека. — Так что ты сам во всём виноват, парень.

— То есть меня решили устранить? — спросил Брек.

Вочоп кивнул и откинулся на спинку скамьи, которая скрипнула под его весом.

— Ты к тому времени уже знал Эрни Уишоу — верно, Бык? — продолжил Фокс. — По твоей просьбе Глен Хитон сделал так, что тот случай с водителем не испортил ему депутатское досье. Получилось, что Уишоу стал твоим должником, но ты, в свою очередь, стал должником Хитона. Который кое-чего потребовал взамен. Если бы его отдали под суд, вся история попала бы в газеты. Этого нельзя было допустить. И тогда ты подстроил так, чтобы я стал подозреваемым в деле об убийстве Винса Фолкнера…

— Я тут ни при чём. — Вочоп слегка качнул головой. — Я уже сказал тебе, что знал только про него. — Он кивнул на Брека.

Тот заговорил:

— Но чтобы провернуть такое, тебе нужен был свой человек в полиции… который бы знал о событиях в Австралии… имел доступ к моей кредитной карточке…

— С чего ты взял, что я тебе скажу?

— Скажешь, если хочешь получить Брогана, — вмешался Фокс. — Проблема в том, что это не понравится твоему отцу. Я прав?

Вочоп уставился на него.

— Ты уже знаешь, — сказал он.

— Я из отдела контроля, Бык. Следить за другими копами — это моя профессия. Они для меня как открытая книга. Я тут недавно порылся в архивах. — Фокс выдержал эффектную паузу. — Задолго до того, как стал заместителем главного констебля, Адам Трэйнор работал здесь, в Тэйсайде. Твой отец несколько раз переходил ему дорогу, но ни разу не попал под суд. Это просто смешно… Следствие как будто разваливалось на части само собой. Ты когда-нибудь интересовался, в чём тут секрет?

Вочоп продолжал смотреть на него. Тишина затянулась. Когда он наконец еле заметно двинулся, это сложно было расценить однозначно.

— Это что — «да»? — спросил Фокс.

— Да, — ответил гангстер.

— Трэйнор обо всём позаботился?

— Да.

— По старой памяти?

— Он оказал услугу моему отцу. Многие копы ходят у него в должниках, Фокс.

— Видимо, поэтому в Тэйсайде так долго не могли посадить его за решётку. — Это замечание вызвало у сына ещё один хмурый взгляд. — Итак, Броган хочет устранить назойливого сержанта Брека, и ты берёшься помочь ему. Но что потом? Он отдаёт тебе на откуп Винса Фолкнера?

— Мы не собирались убирать Фолкнера. Терри говорит, что тот сам нарвался. Нечего было оскорблять его.

— Ты не давал приказа?

Вочоп покачал головой:

— Я узнал об этом, только когда мне позвонил Терри.

Фокс повернул голову так, чтобы видеть человека возле бара.

— Перестарался? Бил его сильнее, чем нужно? Видишь ли, Броган сказал нам совсем другое: Фолкнера пытали. И звонили ему по телефону, чтобы дать послушать крики.

Васс ничего не сказал, и Фокс повернулся к Вочопу:

— Броган солгал мне?

— Что скажешь, Терри? — спросил бандит своего помощника. И обратился к Фоксу: — Я же тебе ясно говорю — Терри был оскорблён. Может, он позвонил Брогану, чтобы дать ему это понять. — Вочоп снова упёрся взглядом в картинку на экране ноутбука. — Сидит там как ни в чём не бывало. Можешь сказать своему другу, чтоб хотя бы врезал ему по морде?

— Где был убит Винс Фолкнер? В твоей сауне в Каугейте?

Вочоп снова обратился к Вассу:

— Терри?

— В фургоне, — пробурчал Васс.

— Не понял? — переспросил Фокс.

— Терри ездил в Эдинбург на фургоне, — пояснил Вочоп.

— Ты вовсе не хотел забить его до смерти, да, Терри? Ты собирался отвезти его в больницу… — Фокс не удосужился проверять реакцию на свои слова. — В какой момент в этой истории появляюсь я?

— Ни в какой, — ответил Вочоп, пожимая плечами. — Насколько мне известно.

— За мной установили слежку… сразу же, как только мне поручили дело сержанта Брека. Совпадений быть не может.

— Я тут ни при чём.

— Но мне нужно больше.

— Нет ничего больше! — рявкнул Вочоп и хватил по столу ладонью.

— Тогда попроси Трэйнора ещё об одной услуге — если ты и правда не знаешь, он-то наверняка в курсе.

Вочоп погрозил пальцем:

— Больше никаких услуг — пока я не получу Брогана.

Двое мужчин уставились друг на друга.

— Ты хочешь, чтобы мы привезли его сюда, — начал Фокс, — и ты разделал его на кусочки, прямо на глазах у изумлённой публики?

— Таковы условия сделки.

Фокс повернулся к Бреку.

— Ты был прав, — сказал он. — Мы понизили ставки, когда надо было их поднять.

— Ещё не поздно, — возразил Брек.

— Поздно — если хотите уйти отсюда на своих ногах, — прорычал Вочоп. — Повеселились — и хватит. Давайте адрес, живо.

Фокс взял лежащую перед ним на столе картонную пивную подставку и достал ручку.

— Сейчас без четверти двенадцать, — сказал он. — Чтобы добраться до Эдинбурга, вам потребуется около часа. В половине первого мой знакомый выйдет из здания. Как только он появится, входите и забирайте Брогана. — Он нацарапал адрес и подтолкнул подставку к Вочопу.

— А если вы наврали? — спросил бандит.

— Тогда можете призвать нас к ответу, — пожав плечами, отозвался Фокс. Вочоп поддел ногтем картонку и поднёс её к глазам, разглядывая адрес.

— Это что, шутка? — спросил он.

— Никаких шуток, — заверил его Фокс, запихивая ручку обратно в карман. — В Саламандер-пойнт уже полно законченных квартир, многие даже с мебелью — так сказать, «под ключ». Чтобы заманить покупателей, наверное.

Вочоп посмотрел поверх Фокса в сторону Терри Васса.

— Там надо было искать в первую очередь, — проскрежетал он.

— Вы умнее, чем мы с сержантом Бреком, — заметил Фокс. — В нашем списке это был всего лишь третий или четвёртый пункт. — Он сделал паузу. — Ну что, мы закончили?

Вочоп пронзил его долгим, леденящим душу взглядом. Брек отсоединил ноутбук от сети и выключил его.

— Мы закончили, — произнёс гангстер. И потом: — Терри, подгони фургон…

30

Они мчались в Эдинбург на полной скорости. Брек всю дорогу названивал по телефону. Их целью было полицейское управление на Фэттс-авеню. «Ниссан» Тони Кая уже стоял у главного входа. Фокс тормознул рядом и вышел из машины. Брек не отставал от него ни на шаг. Кай выпрыгнул им навстречу, а Чарли Броган остался сидеть на пассажирском сиденье.

— Он в порядке? — спросил Фокс.

— Ага, только перепугался до смерти, — с улыбкой ответил Кай.

— Он всё слышал?

— До единого словечка.

— Теперь он понимает, что мы — его последний шанс?

— Понимать-то он понимает, да не больно этому рад.

— Он держался молодцом, — заметил Брек. — Если бы на меня Вочоп так заорал, я бы, наверное, не усидел на месте. Бежал бы до самых гор.

— Я уменьшил громкость, — объяснил Кай. — К тому же мы немножко подготовились…

Нагнувшись так, чтобы видеть лицо Брогана, Брек показал ему два больших пальца. Тот его решительно проигнорировал.

— Ты проверял запись? — спросил Фокс у Кая.

— Всё отлично — и звук, и картинка. Я скопировал её на жёсткий диск, проставил время и дату.

— Что бы мы делали, если бы он заметил камеру? — спросил Брек.

— Сказали бы ему правду, — ответил Малькольм. — Она вмонтирована в ноутбук, и с этим ничего нельзя поделать.

— Он бы потребовал закрыть его.

— Но всё равно у нас было бы аудио. — Фокс посмотрел на Кая, ища подтверждения.

Кай кивнул. Малькольм потрепал друга по плечу. Честно говоря, у него были сомнения насчёт технических способностей Тони. Теперь он чувствовал себя из-за этого немного виноватым… но не слишком.

Телефон Фокса зазвонил, и Малькольм ответил. Это был Боб Макьюэн. Он сообщил, что группа захвата находится в полной готовности в Саламандер-пойнт.

— Фургон отдайте на экспертизу, — напомнил ему Фокс. — В нём, судя по всему, убили Винса Фолкнера.

— Будь спокоен, Малькольм, — ответил Макьюэн и дал отбой.

— Говорит, чтобы мы не волновались, — передал Фокс Бреку и Каю.

— Съездим, посмотрим на веселье? — предложил Брек.

Фокс взглянул на часы.

— Если они нас заметят — сразу почуют неладное, — предупредил он.

— А что делать с нашим перепуганным котом? — спросил Кай, махнув в сторону машины, где сидел Броган.

— Оставим его в управлении — мало ли что.

— Хочешь сказать, в Лите небезопасно?

— А где безопасно? — возразил Фокс с убийственной серьёзностью в голосе.

Прошло ещё минут пять, и подъехал фургон наблюдения. За рулём сидел Джо Нейсмит, рядом с ним — Гилкрист. Фокс подошёл и открыл дверцу водителя.

— Ну что? — вопросил он.

Нейсмит спрыгнул на землю, и Брек бросил ему в руки трехштырьковый адаптер, который он включал в розетку в пабе под видом сетевого кабеля от ноутбука. Устройство только внешне напоминало адаптер. В действительности это был жучок со встроенным передатчиком, с радиусом действия семьдесят пять метров. Терри Васс осматривал только улицу, а фургон был припаркован за углом.

— Мы слышали каждое слово, — сказал Нейсмит, улыбаясь во весь рот.

— И записывали, — добавил Гилкрист, показывая в окно свеженарезанный диск.

Брек начал загибать пальцы.

— Показания Брогана… запись с ноутбука… этот диск…

— Плюс улики из фургона Васса, — добавил Фокс. — И тот факт, что их возьмут с поличным.

— Думаю, этого будет достаточно, — заключил Брек. — Так ведь?

— Почти, — согласился Фокс.

Они посмотрели друг на друга.

— Ну ладно, — уступил Малькольм, — поехали уже.

У них ушло всего несколько минут на то, чтобы добраться до Саламандер-пойнт: в этот час дороги были совершенно пустыми. Чтобы не вызвать лишних подозрений у Вочопа и Васса, они одолжили у Кая «ниссан». За рулём сидел Фокс. Встречая на пути красный сигнал светофора, он лишь чуть замедлял ход и сразу ехал дальше, если не видел других препятствий.

— Из машины обзор не тот, — посетовал Брек. — Да и припарковаться тут негде.

Они оставили «ниссан» на соседней улице и направились к границе застройки. Вокруг готовых зданий уже убрали проволочную сетку, засеяли травой газоны, в палисадниках посадили деревья и кусты. Адрес, данный Вочопу, действительно соответствовал квартире в одном из домов. Он стоял в ряду шести одинаковых построек, объединённых общей стеной. Наверху светилось единственное окно. Фокс выбрал это место, потому что здесь было меньше шансов наткнуться на соседей. Кое-какие квартиры были уже заняты, но некоторые дома полностью пустовали. Фокс и Брек спрятались за кирпичной стеной возле свалки и выглядывали наружу. Вокруг не было видно никаких признаков жизни.

— Не может быть, чтобы мы их пропустили, — прошептал Брек. — Может, у них фургон не завёлся или они струсили?

— Ш-ш-ш, — ответил Фокс. — Слушай.

Приближалось урчанье мотора. Грязно-белый фургон вывернул из-за угла и заехал в тупик. Каждый домовладелец здесь имел свою площадку на парковке, расположенной позади ряда зданий. Дорога должна была оставаться свободной. Это подтверждала непрерывная двойная жёлтая линия посередине. Но фургону не было до неё никакого дела. Он двигался с погашенными огнями и остановился прямо посреди проезжей части. Когда заглох шум двигателя, Фокс обнаружил, что еле дышит от волнения. Свет в окне верхнего этажа был идеей Тони Кая. И, надо сказать, неплохой.

Дверцы фургона со скрипом открылись, и вышли двое мужчин. Фокс сразу узнал их. Они проследовали ко входной двери. Лицо Вочопа осветилось экраном его телефона. Фокс подумал, что тот проверяет время. Бык кивнул, и Васс потянул на себя входную дверь. Убедившись, что она не заперта, гигант вновь отошёл и стал заглядывать в окна нижнего этажа. Вочоп сделал несколько шагов назад и, подняв голову, увидел свет наверху. Он что-то шёпотом сказал Вассу, и тот кивнул. Васс вернулся к фургону, поминутно озираясь по сторонам, и достал верёвку и скотч.

На этот раз Вочоп открыл дверь и пропустил своего помощника вперёд. Когда оба скрылись, Фокс подал Бреку знак. Они покинули своё убежище и направились через дорогу к двери. Уже на полпути до них донеслись крики изнутри здания. Внезапно двери подъездов справа и слева распахнулись, и следом за Вассом и Вочопом хлынул поток полицейских. В верхних окнах замелькали фигуры. Полицейские были сплошь в защитных касках и бронежилетах, вооружённые дубинками и газовыми пистолетами.

Раздались пронзительные команды и звуки борьбы. Фокс и Брек вовсе не хотели привлекать к себе внимание и посторонились, когда дверь снова открылась, выпуская участников действа. Вочопа и Васса вели в наручниках. Следом шёл офицер с пластиковым пакетом, в котором лежали верёвка и скотч. Брек остался смотреть, а Фокс, воспользовавшись суматохой, обошёл фургон сзади и подошёл к задней двери. Приспустив рукав пиджака, он взялся им за рычаг и потянул. Его взгляду предстало сумрачное помещение. Из соседних подъездов начали появляться люди, привлечённые шумом. Офицеры объясняли им, что нет причин для беспокойства. Фокс продолжал вглядываться во тьму. Он услышал Терри Васса, изрыгающего проклятия в адрес своих пленителей.

К месту действия подъехало несколько полицейских машин. На их мигающие огни собралось ещё больше зрителей. Фокс раскрыл ракушку своего телефона и, как фонариком, осветил внутренность фургона. Лист фанеры отделял основное помещение от сидений водителя и пассажира. В дальнем углу валялся огромный, уродливый стальной молоток. Он был испачкан в чём-то очень напоминающем налипшие человеческие волосы. Экран телефона снова погас. Едва Фокс отвернулся от жуткого зрелища, как ему на плечо осторожно легла рука Джейми Брека.

— Ты в порядке, Малькольм? — заботливо спросил он.

— Не очень, — признался Фокс. И увидел, что на пороге дома, засунув руки в карманы, стоит Боб Макьюэн. Он заметил Фокса и Брека, но ничем не показал этого. Развернулся и исчез во тьме подъезда.

Вторник,

24 февраля 2009

31

Около четырёх утра Фокс наконец попал домой.

Вочоп и Васс проведут ночь в отдельных камерах, хотя адвокат Быка — тот самый, который одновременно всеми силами пытается вызволить из тюрьмы его отца, — уже на полпути сюда из Данди. Чарли Брогана ещё раз допросят утром. Фокс подумал, что нужно будет поехать и рассказать всё Джуд. Конечно, не прямо сейчас, а позже. И позвонить Линде Диабон — он задолжал ей эксклюзив, а теперь мог предложить аж несколько — на выбор. Малькольм ожидал, что после всего случившегося ему станет легче, но душу продолжал давить какой-то камень. Переложив ещё пару книг из кучи на полку, он присел в кресло с кружечкой свежего чая. С улицы донёсся звук подъезжающей машины. Скрипнули тормоза. Фокс повернулся к окну. В гостиной царила полутьма, а шторы не были задёрнуты, так что он увидел, как погасли фары. Следом заглох мотор, хлопнула дверца. Фокс сидел неподвижно, уперевшись локтями в колени, сжимая в ладонях тёплую кружку. Вместо того чтобы воспользоваться дверным звонком, гость постучал. Он знал, что его ждут.

С десяток секунд ушло на то, чтобы подняться, поставить чай на стол и дойти до прихожей. Когда Фокс открыл дверь, на пороге стоял Макьюэн.

— Ты в порядке? — спросил он.

Фокс неторопливо кивнул и впустил начальника в дом. В воскресенье он добрых полдня уговаривал Макьюэна на то, чтобы привести план Брека в действие. Когда они вошли в гостиную, Фокс зажёг свет.

— Тони Кай сказал, что вам удалось записать всё — от начала до конца.

— Всё-то оно всё, — эхом откликнулся Фокс. И, помолчав, добавил: — Только боюсь, что… не до конца. Будете чего-нибудь пить?

— Разве что виски.

— Я не держу в доме спиртного.

— Даже для особых случаев, Малькольм?

Фокс кивнул. Макьюэн заметил кружку на столе.

— Тогда давай чаю, — сказал он.

Они перешли в кухню. Фокс наполнил чайник водой и включил его.

— Обошлось без неприятностей с этими двумя? — спросил он.

Макьюэн засунул руки в карманы брюк.

— Васс заехал парням пару раз, но ты нас предупреждал, на что идём. — Он достал носовой платок и высморкался. — Чёрт, эта простуда меня уже достала…

Фокс сочувственно кивнул и, потянувшись в буфет, достал кружку с изображением Эдинбургского замка. Поколебавшись мгновение, он поставил её на стол.

— Нет, не могу… — пробормотал он, проходя мимо Макьюэна.

— Чего не можешь? — не понял тот.

Фокс стоял и смотрел в окно, когда Макьюэн зашёл в гостиную следом за ним.

— Что с тобой? — спросил он.

Не оборачиваясь, Фокс начал говорить:

— Помните, что вы мне сказали, Боб? Много лет назад, когда я впервые пришёл в отдел контроля? Вы сказали: «никаких поблажек». Что это значит? Что мы должны относиться ко всем одинаково, независимо от ранга и служебного положения. Друг или чужой человек — не важно. Если он оступился, мы наказываем его.

— Я помню, — тихо ответил Макьюэн.

Фокс услышал, как он опустился на диван за его спиной.

— Адам Трэйнор попросил вас установить наблюдение за копом. Вы ответили, что лучше сделать это через Глотку, — тогда всё пройдёт более-менее гладко.

— С чего ты это взял, Малькольм?

— Не вижу, как иначе это могло произойти. — Фокс глубоко вздохнул. — Должно быть, разговор состоялся в четверг или в пятницу. Я был занят, расставляя все точки над i в деле Хитона… готовил отчёт для прокуратуры. Но в пятницу вы намекнули, что зреет какое-то новое дело в Абердине. — Фокс наконец повернулся лицом к гостю. — И это навело вас на мысль. Возможно, вы немного знали Джейми Брека… что он за человек. Вы рассчитали, что мы с ним сойдёмся. Я заинтересуюсь — увижу в нём много такого, чего нет во мне самом… И вы заключили сделку с Грампианом. Они начинают следить за мной, а вы в свою очередь обещаете им, что их случай получит самое снисходительное рассмотрение.

Фокс сделал несколько шагов вперёд и сел на стул напротив Макьюэна. Тот разглядывал стопки книг перед собой. Периодически он брал какую-нибудь из них, делал вид, что изучает её содержание, и клал обратно.

— У вас был целый уикенд на то, чтобы всё обдумать и спланировать, — продолжал Фокс. — Я получу задание — понаблюдать за Джейми Бреком. По ходу дела я начну доверять ему всё сильнее — больше, чем доводам следствия. И вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы понять, что я как-нибудь это проявлю рано или поздно — и нарушу правила. А вам только того и надо. То же самое произошло с Бреком — вы его подставили, как и меня, по той же самой причине…

Фокс остановился и перевёл дух.

— Что ставит вас в один ряд с Быком Вочопом и Чарли Броганом… — Он замолчал, позволив обвинению повиснуть в воздухе, пока шеф перелистывал страницы очередной книги.

— И что же дальше? — в конце концов тихо произнёс Макьюэн.

— Единственным настоящим совпадением было то, что Брек попал в команду по расследованию убийства Винса Фолкнера, — невероятная удача для вашего маленького предприятия! Это давало мне куда больший размах для падения лицом в грязь…

Фокс сделал очередную паузу, ожидая слов Макьюэна, но напрасно. Тот молчал.

— Когда я просматривал личное дело Трэйнора, Боб, я мельком заглянул и в ваше тоже. И знаете, я вспомнил то, что вы сказали в самом начале — когда мы только занялись Хитоном. Что вы предпочитаете оставаться в тени. И это было неспроста. Дело не только в том, что вы работали в одном отделе — пусть недолго, но подобные вещи дают о себе знать, особенно когда речь идёт о следствии… Но досье поведало мне ещё одну историю, Боб. Глен Хитон был вашим напарником. Он попал к вам ещё новичком, и вы обучали его всем премудростям. Вот почему вы хотели подорвать мою репутацию — чтобы его адвокат мог использовать это в суде. Вы хотели развалить отдел контроля. Вашу собственную команду, Боб… Макьюэн впервые поднял на него взгляд.

— Значит, вот как, по-твоему, всё было? Так, и больше никак? — спросил он.

— Помните, вы мне намекнули, что Брек и Хитон не очень-то ладят между собой? Вы сказали, что говорили об этом с кем-то в Торфичене… но ведь этот «кто-то» и был ваш приятель Хитон. Я прав? Мы не должны помогать своим старым друзьям, — Фокс подался вперёд, — мы же контролёры!

Макьюэн откашлялся.

— Глен Хитон получит по заслугам, Малькольм. Рано или поздно.

— Это я уже слышал. Но такое оправдание не работает. — Фокс умолк, ожидая, что его собеседник возразит, но тот только бросил книгу, которую держал в руках, на журнальный столик и откинулся назад на спинку дивана.

— Я-то сначала думал — это Вочоп помогает Хитону, — с грустной улыбкой признался Фокс.

— Бык Вочоп и Терри Васс — очень нехорошие ребята, Малькольм.

— Хотите сказать, что вы намного лучше? — Фокс уставился на своего начальника. Помолчав несколько секунд, он вздохнул. — Утром, — продолжил он, — вы поедете к главному констеблю и доложите ему всё по делу Брогана, Вочопа и Винса Фолкнера…

— Всё? — эхом откликнулся Макьюэн.

— И про Трэйнора тоже. А ещё убедитесь, что Брек восстановлен в должности — без единого пятнышка на его репутации.

Макьюэн задумчиво кивнул.

— А как быть с нами? — спросил он.

— Прежде чем покинуть кабинет главного констебля, вы сделаете кое-что ещё, а именно: подпишете заявление об уходе — у вас несколько часов в запасе, чтобы придумать повод. Выбирайте любой, какой вам заблагорассудится. И ещё я хочу знать, что инспектор Стоддарт водворена в свою резиденцию и что я возвращаюсь на службу. Но — не под вашим началом.

— А если я откажусь?

— Тогда я сам отправлюсь к главному констеблю.

— Моё слово против твоего.

— Вы правда хотите поиграть в такую игру? Будьте как дома, Боб… — Фокс поднялся на ноги. — Думаю, всё решится в ближайшие часы.

Макьюэн полез в карман и достал телефон.

— Благодарю за гостеприимство — я польщён, — сухо сказал он, набирая номер. Когда на другом конце провода взяли трубку, он произнёс всего три слова: — Вам лучше зайти.

Фокс опять услышал, как хлопнула дверца машины. Макьюэн вышел в прихожую, чтобы встретить нового гостя. Невнятные звуки короткой беседы. Фокс снова встал со стула. Вряд ли Макьюэн притащил с собой Глена Хитона. Нет, не может быть. Но если и так, Фокс был готов. Дверь открылась, и в гостиную вместе с Бобом вошёл солидного вида человек.

— Малькольм, ты, наверное, раньше не встречался с главным констеблем…

Главного констебля звали Джим Байарс. Он поздоровался с Фоксом за руку. Ему было под шестьдесят. Его густые серебристые волосы были зачёсаны назад со лба.

— Сэр, — почтительно поприветствовал Фокс.

— Боб сказал, что тебе не терпится распутать этот клубок. Только ты тянешь нитку не за тот конец, — сказал Байарс. Его глубоко посаженные глаза смотрели испытующе. — Давайте-ка присядем, а?

Главный констебль подождал, пока они устроятся на своих местах, и обратился к Фоксу:

— Ты просматривал личное дело Адама Трэйнора, верно?

— Да, сэр.

— Ничего не показалось тебе странным?

Фокс кивнул:

— Там было много ваших комментариев… Если читать между строк — вы никогда не рассматривали его как возможного преемника.

Байарс повернулся к Макьюэну:

— Парень не промах.

— Так точно, сэр, — подтвердил Боб. — Иногда.

Байарс снова посмотрел на Фокса.

— Как раз тут ты совершенно прав, — продолжал он. — Про Адама Трэйнора в управлении всегда ходили слухи.

— Насчёт старых деньков его службы в Данди? — уточнил Фокс.

— Было подозрение, что он связан с дурной компанией. С Брюсом Вочопом, например…

— Скорее всего, именно Вочоп познакомил Трэйнора с Гленом Хитоном, — вмешался Макьюэн, в упор глядя на Фокса. — Ты прав — мы с Хитоном были друзьями много лет назад… но я никогда не продам одного из своих людей, Малькольм.

Фокс нервно сглотнул. Его щёки залила краска. Главный констебль между тем продолжал:

— Боб сразу понял, что дело нечисто: Трэйнор неспроста установил за тобой слежку без его ведома. Он и раньше знал, что у меня есть некоторые сомнения касаемо моего окружения, и вот — они подтвердились. Инспектор Стоддарт имела беседу со своим заместителем главного констебля, и тот признал, что приказ исходил именно от Трэйнора.

— Он «признал»? Только и всего?

Главный констебль пожал плечами:

— При условии, что мы оставим некоторые подробности при себе.

— Иными словами, мы не будем трезвонить со всех колоколен о том, что Трэйнор заключил с ними сделку: Грампиан цепляет мне хвост, а Эдинбург взамен закрывает глаза на грязные делишки в Абердине?

— Что-то в этом роде… Слушай, парень, я понимаю, что тебе досталось…

— Но и вполовину не так, как мне, — раздался суровый голос Макьюэна. Шеф в упор смотрел на Фокса. — Как ты мог подумать, что это моих рук дело?

— Это же не вас вышвырнули вон, как негодную болванку, — пробормотал Фокс. Он откинулся на спинку стула и запустил руки в волосы. В его памяти всплыли слова отца: Помни, ты должен постоянно быть начеку. Механизмы… С ними держи ухо востро… Всё время ломаются… Возможно, его старик был не так уж далёк от истины. Полиция представляла собой ряд связанных между собой механизмов, любой из которых мог внезапно сорваться с оси, или заклинить, или сточиться…

— Почему Трэйнор отозвал слежку за Бреком? — спросил он в повисшей тишине.

Ему ответил Макьюэн:

— Скорее всего, у него к тому времени уже накопилось достаточно компромата на вас обоих. А дело Брека могло плохо кончиться.

— Платёж по кредитной карточке Брека был произведён пять недель назад, — заметил Фокс.

Макьюэн кивнул:

— Вся эта чёртова комбинация была спланирована. Возможно, они опасались, что он заметит транзакцию и начнёт выяснять, в чём дело.

— А может, они просто добились, чего хотели — продемонстрировали Уишоу, что Брек у них в руках и они могут в любой момент отстранить его от дел… — Малькольм на секунду задумался. — Но реквизиты счёта… откуда они их взяли?

— Брек работал рядом с Хитоном, — напомнил Макьюэн. — А Хитон не упускал случая поживиться любой информацией, которая попадётся ему под руку, — не важно, представляла ли она ценность на тот момент или нет.

— Он скопировал реквизиты?

Макьюэн пожал плечами:

— Наверное. Самое простое объяснение. Главный констебль переводил взгляд с одного на другого. Потом положил руки на колени, собираясь встать.

— Так, значит, это был Трэйнор? — спросил Фокс. Макьюэн кивнул.

— Трэйнор, — подтвердил он. — Хитон попросил его о помощи, и он изобрёл способ убить сразу двух зайцев.

— Но когда я вам всё это говорил… только что… до прихода главного констебля… почему вы ничего не возразили?

— Уж и повеселиться нельзя? — шутливо проворчал Боб Макьюэн. Но улыбка, едва возникнув на его лице, тут же померкла. — Хотя мы ещё поговорим об этих твоих… умозаключениях…

— Да, сэр… — с трудом выдавил Фокс, глядя, как главный констебль направляется к двери. — Ещё одна вещь, сэр!.. — воскликнул он ему вслед. — Думаю, что мне кое-кто задолжал…

Джим Байарс остановился:

— Кое-кто?

— Ну да, — подтвердил Фокс. — Я хотел бы, чтобы Диксон и Холл получили взбучку.

Байарс непонимающе посмотрел на Макьюэна.

— Это люди Билли Джайлза, — пояснил Боб.

— Видите, как они меня отделали, — сказал Фокс, указывая на следы побоев на своём лице.

— Вижу, — ответил главный констебль. И добавил, после недолгого раздумья: — У нас есть для этого специальные каналы, вы знаете?

Фокс не ответил, вместо него это сделал Макьюэн:

— Я думаю, Малькольм в курсе, сэр, — сказал он. — Он же из отдела контроля и жалоб как-никак…

32

Фокс остановился, чтобы выпить чашечку эспрессо в «Старбаксе», неподалёку от улицы, где жила Энни Инглис. Спать он так и не ложился. В кафе сидели в основном студенты, у которых, видимо, поджимали сроки сдачи курсовых, да мамаши, сдавшие поутру своих детей на попечение нянек. В динамиках пульсировал синтипоп восьмидесятых. Фокс выбрал себе место рядом со входом и стал рассматривать колонны машин, запрудивших перекрёсток с Холи-корнер. Кофеин не особенно подействовал, но он решил не повторять заказ. К тому же пора было идти.

Малькольм остановился в сотне ярдов от дома Инглис и стал ждать. Как и в прошлый раз, первым появился Дункан и сонно побрёл по улице в направлении школы. Фокс проводил его взглядом, вышел из машины и направился к входной двери. Он уже собирался было нажать на кнопку домофона возле фамилии «Инглис», но тут в подъезде раздались шаги — кто-то спускался вниз по каменной лестнице. Фокс подождал. Дверь распахнулась. На пороге стояла Энни Инглис собственной персоной. При виде его она изумлённо вскинула брови.

— Малькольм! — воскликнула она. — Какого чёрта…

— Ты уже знаешь? — спросил он.

— Знаю ли я — что? — Она смерила его взглядом. — Что ты теперь ночуешь на улице?

Он пропустил колкость мимо ушей, продолжая пристально глядеть ей в глаза.

— Карьера Трэйнора уже на полдороге в лавку старьёвщика, — сообщил он. — И может статься, что он и тебя с собой прихватит.

Она пялилась на него, не говоря ни слова.

— Когда Гилкристу позвонили, — продолжал Фокс, повторяя слова, которые он перед этим много раз прокручивал в голове, — с приказом отменить наблюдение… На другом конце провода была ты, не так ли?

— Малькольм…

— Ты у меня в должниках, Энни. — Он сделал шаг вперёд — теперь их разделяло всего несколько дюймов. Она теребила ремень своей сумочки. — Ну же, давай, я жду ответа, — настаивал он.

— Я не знала, что это было подстроено, Малькольм, ты должен мне верить. Иначе разве я дала бы тебе телефон полиции Мельбурна…

— Вы просто выполняли приказ — да, сержант Инглис? Но вам же пообещали кое-что взамен — перевести от вас Гилкриста. Значит, это был не обычный приказ. — Фокс покачал головой. — Даже если ты не знала, то наверняка догадывалась… но всё равно продолжала этим заниматься. В тот день, когда я сказал Стоддарт, что болен, ты вызвалась позвонить мне, чтобы проверить, не лгу ли я. И только поэтому ты предложила приехать ко мне домой, да? Чтобы убедиться.

Теперь настала очередь Фокса смерить её презрительным взглядом.

— У меня просто нет слов, Энни.

— Я выполняла приказ. — По её лицу было видно, насколько слабым оправданием она сама это считала.

— Трэйнор отдал тебе распоряжение обратиться за помощью в отдел контроля, чтобы прижать Джейми Брека. Он назвал моё имя… — Фокс сделал паузу. — Трэйнор или… Боб Макьюэн?

— Старший инспектор Макьюэн? — Её брови снова чуть приподнялись. — Он-то тут при чём?

Фокс медленно кивнул и поднял глаза к небу.

— С твоего согласия и при твоём пособничестве двух невинных людей загнали в ловушку и дискредитировали до полного краха, — сказал он и снова посмотрел на неё.

— Я правда не знала…

— Приглашение на обед — это было уже чересчур, не так ли? Но нужно было как-то удержать меня на коротком поводке, расположить к себе, чтобы я ничего не заподозрил…

— А тебе не приходило в голову, что ты мне симпатичен и я собиралась тебя… предупредить?

— Но не сделала этого.

— Когда я выяснила, что ты копался в моём личном деле…

— То что?

— Откуда мне было знать — вдруг Адам туда что-нибудь вписал… или собирается?

— Адам? — Фокс прищурился. — Ты имеешь в виду Трэйнора?

— Это долгая история… — Инглис на миг закрыла глаза. Пауза затянулась.

— История? — переспросил он, но вместо ответа она лишь покачала головой. — И ты взялась за это, не требуя от него никаких объяснений?

— У нас были улики против Брека…

— Речь сейчас не о Бреке, Энни. А обо мне. Трэйнор настаивал, чтобы этим делом занимался именно я. Даже когда стало ясно, что возможен конфликт интересов, он велел тебе уговорить меня не отказываться от задания. — Он снова прищурился. — Неужто ты не поинтересовалась, в чём тут дело? Моя карьера рушится, а ты равнодушно взираешь на это со своей колокольни?

— Он сказал мне, что ты создаёшь проблемы… а твои друзья из отдела контроля тебя покрывают.

— И ты не потребовала от него доказательств?

Она снова покачала головой.

— Урок на будущее, — сказал он, прежде чем отвернуться от неё. — Немного уверенности никогда не повредит…

Если только она не на дне бутылки.


Фокс вернулся домой и часа два неподвижно пролежал на диване, закрыв глаза. По пути он купил рулон мусорных пакетов, чтобы сложить туда часть книг для благотворительного магазина. Приняв душ и переодевшись, Малькольм почувствовал себя уже почти живым, хоть и немного одеревеневшим. Джейми Брек прислал ему на телефон несколько сообщений, но он был не в состоянии отвечать. Вместо этого сел в машину, поехал в Сотонхолл и забрал Джуд.

— Ничего не замечаешь? — спросила она, устраиваясь на пассажирском сиденье.

— Новые джинсы? — предположил Малькольм.

— Гипс сняли, — с негодованием пояснила сестра, помахав освобождённой рукой. — Хотя я тоже никогда не уделяла ему должного внимания, если верить доктору… — Она посмотрела на Фокса. — Эх ты, детектив хренов…

— Если б ты только знала, сестрёнка…

По дороге в Лаудер-лодж он обрисовал ей историю в общих чертах. Джуд слушала очень внимательно. По её щекам текли слёзы. Он попросил прощения за то, что расстроил её, но она ответила, что всё в порядке. Ей нужно было это услышать.

— Всё-всё, до самого конца.

Малькольм сидел в холле, пока его сестра отошла умыться холодной водой. Персонал дома престарелых, как обычно, сновал взад и вперёд по своим делам.

Митч Фокс ждал их в комнате у миссис Сандерсон. Старики сидели друг напротив друга, как закадычные друзья. Джуд поцеловала отца в лоб.

— Наконец-то ты избавилась от этого гипса, — одобрительно сказал Митч.

— Ты наблюдательнее, чем твой сын.

Фокс сжал плечо отца вместо приветствия и чмокнул миссис Сандерсон в напудренную щёку.

— Твоя простуда прошла, — ласково сказала она ему.

— И ваша тоже, — с улыбкой ответил он и повернулся к отцу. — Кстати, хотел спросить — ты ещё не продал акции строительной компании «Данфермлайн»? Я слыхал, они там курят бамбук.

— Мальчик волнуется, — с тихим смешком произнесла миссис Сандерсон.

— Ты же сказал — в три пятнадцать, — проворчал Митч, постукивая по запястью, хотя часы там отсутствовали.

— Пробки, — пояснил Фокс. — Конца не видно этим трамвайным раскопкам вокруг Портобелло. А тут ещё кто-то внушил им светлую мысль, что пора менять газовые трубы. Как будто и так недостаточно бардака. На Грассмаркете строят пешеходный переход и явно собираются растянуть это на несколько месяцев. Скоро начнётся сезон, в городе будет полно туристов, и бог знает, что они обо всём этом подумают. В «Ивнинг ньюс» пишут, что куски крыш отваливаются и падают прямо на тротуары. Эдинбург — гиблое место. Да что там — вся Шотландия понемногу накрывается медным тазом. А может, и весь мир…

Он запнулся, сообразив, что остальные трое смотрят на него.

— А ну-ка хватит жаловаться, — в наступившей тишине сказал отец Фокса, обращаясь ко всем присутствующим.

~ ~ ~

Рэнкин — великий мастер гармонично вплетать действие в декорации и творить живых героев, затрагивая по пути щекотливые этические вопросы. Фокс такой настоящий и интересный, его работа «контролёра» чревата зловещими сюрпризами на каждом шагу — конечно, хочется встречаться с ним снова и снова. THE GUARDIAN


Поклонники Джона Ребуса окажутся на знакомой территории: улицы Эдинбурга, копы-ренегаты, высокопоставленные преступники… но герой — новый, и с каждым поворотом сюжета узнавать его всё лучше — огромное удовольствие, которое хочется продлевать бесконечно. THE INDEPENDENT


Энергичный темп, забавные диалоги, яркие персонажи и неповторимая атмосфера Эдинбурга. THE TIMES

Иэн Рэнкин

Не может быть мёртв

Часть первая

## Глава 1


— Его нет на месте, — отрезал дежурный по отделению.

— И где же он?

— На вызове.

Фокс впился немигающим взглядом в дежурного, отдавая себе отчёт в том, что это абсолютно бессмысленно. Дежурный принадлежал к числу тех «старых волков», которые уверены, что всё на этом свете повидали и их уже ничем не удивишь. Фокс опустил глаза на следующую фамилию у себя в списке.

— Хелдейн?

— На больничном.

— Майклсон?

— На вызове вместе с инспектором Скоулзом.

Тони Кай стоял за левым плечом Фокса. Слово ещё не сорвалось у него с языка, а Фокс уже точно знал, что именно скажет его напарник.

— Нет, это просто цирк, да и только.

Фокс повернул голову и метнул в сторону напарника предостерегающий взгляд. Теперь наверняка по отделению поползут слухи: приехали, мол, в город Контролёры,137 но не застав никого на месте, выразили своё неудовольствие. Дежурный переминался с ноги на ногу, стараясь не выказывать слишком уж явного злорадства по поводу такого поворота событий.

Тем временем Фокс воспользовался моментом, чтобы оценить обстановку. Стены, как и полагается, уклеены множеством разномастных записочек. В общем и целом вполне современное отделение полиции, что означает, что с тем же успехом это могла быть приёмная хирургического отделения больницы или департамента социальной службы, если, конечно, не обращать внимания на упреждающий знак, извещающий о том, что уровень террористической угрозы изменён с НИЗКОГО на УМЕРЕННЫЙ. Ничего, что напрямую относилось бы к Фоксу и его напарникам: поступил рапорт о взрыве в лесном массиве на окраине Локерби. Скорее всего подростки, и достаточно далеко от Керколди. И тем не менее все полицейские отделения страны получили соответствующие распоряжения.

У кнопки на посту дежурного красовалась от руки написанная табличка: НАЖМИТЕ ДЛЯ ВЫЗОВА ДЕЖУРНОГО. Что Фокс и сделал три или четыре минуты назад. За спиной дежурного висело полупрозрачное зеркало, и тот наверняка некоторое время наблюдал за тремя новоприбывшими: инспектором Малькольмом Фоксом, сержантом Тони Каем и констеблем Джо Нейсмитом. Об их приезде отделение оповестили заранее. Мало того, было оговорено точное время бесед с инспектором Скоулзом, сержантами Хелдейном и Майклсоном.

— Думаете, это в первый раз, когда нам пытаются навешать лапшу на уши? — спросил Кай дежурного. — Что ж, может, в таком случае мы вместо них поговорим с вами?

Фокс перекинул страницу у себя в папке.

— Тогда как насчёт вашего босса… Суперинтендант Питкетли?

— Её ещё нет на месте.

Кай с притворным изумлением взглянул на часы у себя на запястье.

— Она на важном совещании в главном управлении, — пояснил дежурный. Джо Нейсмит, стоявший за правым плечом Фокса, казалось, с головой ушёл в изучение проспектов, валявшихся на стойке. Фоксу это нравилось: такое поведение говорило о спокойной уверенности, уверенности в том, что эти офицеры будут допрошены, и допрошены по всей форме, и что эта извечная манера тянуть кота за хвост не испугает опытных офицеров из департамента по надзору и контролю.

Контролёры: это определение уже успело устареть, хотя Фокс и его команда продолжали по привычке использовать его, по крайней мере между собой. Вплоть до недавнего времени их инстанция именовалась «Надзор и контроль». Теперь их называют «Профессиональная этика и стандарты». На будущий год снова как-нибудь переименуют: к общему неудовольствию, уже активно обсуждалось название «Стандарты и ценности». Но по существу они оставались Контролёрами: полицейскими, которые осуществляют надзор за другими полицейскими. Вот почему эти другие полицейские редко встречают их с распростёртыми объятиями.

И крайне редко оказывают содействие.

— Главное управление — это в Гленротсе? — уточнил Фокс у дежурного.

— Угадали.

— За сколько туда можно добраться на машине — минут за двадцать?

— Если по дороге не заплутаете.

На посту дежурного зазвонил телефон.

— Но вы всегда можете подождать, — сказал он, поворачиваясь, чтобы снять трубку, и начиная приглушённый разговор, стараясь держаться спиной к Фоксу.

Джо Нейсмит взял со стойки брошюрку о внутренней безопасности и, плюхнувшись на один из стульев у окна, углубился в чтение. Фокс и Кай обменялись многозначительными взглядами.

— Ну, что скажете? — спросил наконец Кай. — Может, пока суд да дело, прошвырнемся по городу?

Керколди. Приморский городок в графстве Файф. Кай привёз их сюда на своей машине. От Эдинбурга сорок минут езды. Большую часть пути они проделали по внешней полосе автомагистрали. Пересекая мост Форт,138 они обсуждали нескончаемый поток машин, ползущий им навстречу утром очередного рабочего дня.

— Вот, понаехали отнимать у людей рабочие места, — пошутил Кай, давя на клаксон и включая поворотник. Оказалось, что Нейсмит — единственный, кто располагает маломальскими сведениями о местных достопримечательностях.

— Линолеум, — сообщил он. — Керколди издавна им славился. А ещё здесь родился Адам Смит.

— А за кого он играл? — полюбопытствовал Кай.

— Ни за кого. Он был экономистом.

— Гордон Браун? — добавил Фокс.

— Тоже из Керколди, — подтвердил Нейсмит, кивая.

А теперь, стоя в приёмной полицейского отделения, Фокс мысленно взвешивал «за» и «против». Можно, конечно, сидеть здесь и ждать, теряя терпение с каждой минутой. Или же можно позвонить боссу в Эдинбург и пожаловаться. А уж босс, в свою очередь, позвонит в главное управление полиции графства Файф, и в конце концов что-нибудь да произойдёт. Ну да. Именно так повёл бы себя первоклассник, который чуть что бежит жаловаться папочке на обидчика из старшего класса.

Или…

Фокс снова взглянул на Кая. Кай понимающе улыбнулся и постучал тыльной стороной ладони по брошюрке Нейсмита.

— Доставай пробковые шлемы, малютка Джо, — сказал он. — Самое время углубиться в джунгли.


Поставив машину на набережной, они немного постояли на берегу залива, устремив взгляды в сторону Эдинбурга.

— Похоже, там вовсю светит солнышко, — заметил Кай, застёгивая пальто на все пуговицы. — Держу пари, ты сейчас кусаешь себе локти, что не надел ничего посущественней, чем эта твоя спецовка.

Джо Нейсмит уже привык к этим шпилькам, но всё-таки поднял воротник своей недавней стильной покупки. С Северного моря дул резкий пронизывающий ветер. Морская гладь была покрыта рябью, а лужи вдоль променада свидетельствовали о том, что приливная волна порой перехлёстывает через волнорез. У чаек над их головами был такой вид, будто им с трудом удавалось удерживаться в воздухе. В конструкции береговой линии было что-то странное: от неё почти не было толку. Дома будто отворачивались от моря, стремясь всеми своими фасадами к центру города. Фокс подмечал эту особенность и в других городах Шотландии — от Форт-Уильяма до Данди; казалось, проектировщики начисто отрицали сам факт существования береговой линии. Он никогда не мог этого понять, но сомневался, что Кай и Нейсмит смогут разъяснить ему этот вопрос.

Джо Нейсмит предложил прогуляться по пляжу, но Тони Кай уже углубился в одну из боковых улочек, ведущих к кафетериям и магазинчикам Керколди, оставив Нейсмита шарить по карманам в поисках мелочи для оплаты парковки. Узенькая главная улица была сплошь перегорожена: там полным ходом велись дорожные работы. Кай перебежал на другую сторону и продолжил карабкаться вверх.

— Куда он понёсся? — посетовал Нейсмит.

— Тони в таких вещах дока, — пояснил Фокс. — Ему абы какая забегаловка не подойдёт.

Кай притормозил у дверей и, убедившись, что товарищи его увидели, устремился внутрь. В заведении под названием «Пэнкейк» было светло, просторно и, что немаловажно, немноголюдно. Они заняли угловой столик и попытались напустить на себя вид завсегдатаев. Фокс не раз задавался вопросом: правда ли, что копы во всём мире неосознанно ведут себя точно так же? Ему нравились угловые столики. Отсюда было удобно наблюдать за тем, что происходит, а также за тем, что может произойти. Нейсмит ещё не успел хорошенько выучить этот урок, и казалось, его вполне устраивало, что он сидит спиной к выходу. Фокс втиснулся рядом с Каем и, окинув зал профессиональным взглядом, обнаружил только нескольких оживлённо беседовавших дамочек, которые не обратили никакого внимания на трёх новых посетителей. Они молча изучили меню, сделали заказ и подождали, пока официантка вернётся с подносом.

— На вид вполне аппетитно, — отметил Нейсмит, принимаясь энергично намазывать лепёшку низкокалорийным маслом.

Фокс захватил с собой папку.

— А это, чтобы вы не очень расслаблялись, — сказал он, вываливая на стол её содержимое. — Пока чай остывает, у вас будет возможность освежить память.

— Стоит ли рисковать? — спросил Тони Кай.

— В смысле?

— В смысле масляное пятно на титульном листе. Несолидно будет выглядеть, когда мы приступим к допросам.

— А мне сегодня всё по барабану, — парировал Фокс. — Я всё-таки рискну…

Кай испустил сокрушённый вздох, и все трое углубились в чтение.

Причиной их приезда в этот город стал некто Пол Картер. Сотрудник полиции в звании констебля, пятнадцать лет службы в органах правопорядка. Тридцать восемь лет, из семьи потомственных полицейских — и отец, и дядя служили в полиции графства Файф. Исковое заявление против него подал этот самый дядя, Алан Картер, обвинив племянника в употреблении наркотических веществ, аморальном поведении и злоупотреблении служебным положением. По словам двух женщин, задержанных Картером за непристойное поведение в нетрезвом виде, он согласился снять с них обвинения, если они будут «сговорчивы».

— Господи, неужели ещё где-нибудь так выражаются — «сговорчивы»? — пробормотал Кай, одолев половину страницы.

— В газетах и залах суда, — ответил Нейсмит, смахивая хлебные крошки со своей копии материалов дела.

Малькольм Фокс внимательно изучал вырезки из газет, пестревшие фотографиями Пола Картера, покидающего здание суда после дачи показаний. Стрижка «под горшок», изъеденное угрями лицо. Взгляд такой свирепый, что вот-вот испепелит камеру вместе с фотографом.

Прошло уже четыре дня с тех пор, как Картеру был вынесен вердикт «виновен». Главный судья графства Файф особенно подчеркнул, что «напарники констебля Картера либо полные глупцы, либо его злостные соучастники». Что означает одно: эти ребята много лет знали, что за птица этот Картер, но покрывали его, врали ради него, быть может, даже предпринимали попытки подделать свидетельские показания, а также оказывать давление на свидетелей, чтобы те не вздумали высунуть нос.

Все эти факты и привели в город Контролёров. Полицейские шишки графства Файф желали знать, а заодно заверить общественность (и, что более важно, средства массовой информации), что расследование будет проведено со всей тщательностью, и поэтому попросили соседей разобраться в этом деле. Фоксу были переданы нормативные акты, регламентирующие основные принципы отсрочки исполнения наказания, а также порядок отсрочки исполнения наказания в графстве Файф, и письменный рапорт начальника полиции, в котором достаточно пространно объяснялось, почему три находящихся под следствием офицера до сих пор не отстранены от своих обязанностей — это делалось «исходя исключительно из интересов полиции».

Фокс отхлебнул чай из чашки и пробежал глазами ещё одну страницу. Едва ли не каждое предложение в тексте было подчёркнуто или выделено маркером, поля испещрены его собственными пометками, вопросительными и восклицательными знаками. Почти весь текст он знал наизусть; мог прямо сейчас встать и отбарабанить его посетителям кафетерия как «Отче наш». Хотя наверняка они и так об этом шушукаются. В таких провинциальных городках все быстро принимают ту или иную сторону и стойко защищают свои предубеждения. Картер был отпетый сукин сын, законченный мерзавец, оборотень в погонах. Или же его кто-то подставил: какой-нибудь деградировавший торчок и две девицы сомнительного поведения. В чём, собственно говоря, он провинился? И что такого ужасного он сотворил?

Ничего. Разве что основательно подмочил репутацию местной полиции.

— Немного напоминает историю Колина Балфора, — заметил Тони Кай. — Помните его?

Фокс кивнул. Полицейский из Эдинбурга, любитель заглядывать в камеры к женщинам, задержанным на ночь. Дело против него замяли, но в результате внутреннего расследования из органов его всё-таки вышвырнули.

— Занятно, что именно его дядюшка заварил всю эту кашу, — заметил Нейсмит, возвращая их к текущему делу.

— Однако лишь после того, как вышел в отставку, — добавил Фокс.

— И всё-таки… Держу пари, в порядочном семействе поднялся небольшой переполох.

— Между ними могла пробежать чёрная кошка, — предположил Кай. — Давняя вражда, какие-то старые счёты.

— Возможно, — согласился Нейсмит.

Кай хлопнул ладонью по кипе лежавших перед ним бумаг.

— И что это нам даёт? Сколько дней, по-вашему, мы здесь проваландаемся?

— Столько, сколько потребуется. Может, всего неделю или две.

Кай закатил глаза.

— Держу пари, в полицейском управлении Файфа нам скажут, что одно гнилое яблоко ещё не повод возводить поклёп на целый сидровый завод.

— А что, сидр варят на заводе? — удивился Нейсмит.

— А где ещё, по-твоему, его варить?

Фокс не стал вмешиваться в разговор коллег. Его мысли вертелись вокруг основного игрока, Пола Картера. Допрашивать его было абсолютно бессмысленно, хотя возможность такая была. Картер был признан виновным и в ожидании приговора судьи помещён под арест. Судья оставил себе время на то, чтобы «ещё раз хорошенько всё обдумать». Фокс почти не сомневался, что Картер отправится за решётку. Пара лет в исправительном учреждении плюс занесение в реестр лиц, совершивших сексуальные преступления. Наверняка сейчас он консультируется со своими адвокатами по поводу подачи апелляции.

Да, он будет разговаривать со своими доверенными лицами, но никак не с Контролёрами. Парень ничего не выгадает от того, что сдаст с потрохами своих напарников — тех, кто стоял за ним и его махинациями. Фокс со своей стороны не мог предложить ему ничего взамен. Единственное, на что они могли рассчитывать, это что он сам невольно о чём-нибудь проболтается. Если он вообще согласится с ними беседовать.

А это было маловероятно.

Фокс вообще сомневался, что кто-нибудь из них разговорится. Точнее, разговориться они могли, а вот сказать что-нибудь путное — вряд ли. Наверняка их уже тысячу раз предупредили, что этот день наступит. Скоулз. Хелдейн. Майклсон. Судья отметил их особо за дачу противоречивых или путаных показаний, попытки, что называется, навести тень на плетень, спонтанные провалы в памяти. Их непосредственный начальник в уголовном отделе, шеф-инспектор Лейрд, избежал судебной критики, равно как и констебль по фамилии Форрестер.

— Форрестер — это тот, кого нам надо допросить в первую очередь, — вдруг обронил Кай, резко оборвав свой спор с Нейсмитом.

— Почему?

— Потому что его имя Шерил. Мой многолетний опыт подсказывает мне, что тот, кого зовут Шерил, должен быть женщиной.

— И что?

— И то. Если кто-то из её коллег был сексуально озабоченным, она наверняка должна была что-то заподозрить. Работая в окружении парней, которые, как известно, всегда друг за друга горой, да ещё когда поползли эти слухи… Она просто обязана что-то знать. — Кай рывком поднялся на ноги. — Кому добавки?

— Дай-ка я сначала проверю. — Фокс вытащил телефон и отыскал номер полицейского участка. — Может, Скоулз уже соизволил вернуться со своего «задания». — Он набрал номер и подождал, в то время как Кай, легонько постукивая пальцем по обросшему затылку Нейсмита, знаками предлагал свои услуги в качестве цирюльника.

— Алло? — отозвался наконец женский голос.

— Попросите к телефону инспектора Скоулза.

— А кто его спрашивает?

Фокс огляделся по сторонам.

— Я говорю из закусочной «Пэнкейк». Он был здесь незадолго до нас и, как нам кажется, кое-что оставил.

— Погодите минутку, я вас соединю.

— Спасибо. — Фокс положил трубку и начал собирать бумаги.

— Неплохо сыграно, — похвалил Тони Кай. И добавил, обращаясь к Нейсмиту: — А ну-ка, малютка Джо, ноги в руки, живо натягивай свою курточку. Пришло время поработать перфоратором…

## Глава 2


Инспектор Рэй Скоулз нервно взъерошил пальцами свои короткие чёрные волосы. Полицейские расположились в допросной комнате отделения. Фокс оставил выбор помещения на откуп Скоулзу при условии, что там будет стол и четыре стула.

— И электрическая розетка, — добавил Джо Нейсмит. Розетка предназначалась для сетевого адаптера. Нейсмит только что установил видеокамеру и теперь возился с диктофоном. Там же поместили и два микрофона: один направили на Скоулза, другой расположили между Фоксом и Тони Каем. Кай сидел, скрестив руки на груди, и ухмылялся. Он уже сообщил Скоулзу, как их позабавил его маленький фортель.

— Я бы на вашем месте поостерёгся называть официальные полицейские задания «фортелями», — огрызнулся Скоулз. — Напротив, всё это можно с почти стопроцентной уверенностью назвать пустой тратой времени.

— Всего лишь «с почти стопроцентной»? — язвительно отозвался Фокс, раскладывая на столе бумаги.

— Всё готово, — доложил Нейсмит.

— Начнём, пожалуй? — спросил Фокс у Скоулза.

Скоулз кивнул, и тут у него зазвонил телефон.

Он ответил, представившись как «Рэй Скоулз, враг общественности номер один». Похоже, звонила его подружка с просьбой купить что-нибудь к ужину. И похоже, ей было отлично известно о Контролёрах.

— Ну да, они здесь, — нарочито долго тянул Скоулз, не сводя глаз с Фокса. Фокс выразительно провёл пальцем по горлу, но Скоулзу, похоже, было некуда спешить. Когда он наконец завершил разговор, Фокс попросил его отключить телефон. Скоулз отрицательно покачал головой.

— Никогда не знаешь, когда ждать по-настоящему важного звонка.

— Ну и когда нам ждать следующего звонка? — поинтересовался Фокс. — Будет ли это ваша знакомая, или вы установили очерёдность между вашими друзьями? — Фокс повернулся лицом к Тони Каю. — Как часто это у нас в большинстве случаев бывает — каждые пять — десять минут?

— Десять, — уверенно заявил Кай.

Фокс снова переключил своё внимание на Рэя Скоулза.

— Сомневаюсь, что вы сможете придумать что-то, что до вас не попытались бы опробовать уже тысячу раз. Так почему бы вам просто не отключить телефон?

Скоулз выдавил некое подобие улыбки, но всё-таки подчинился. Фокс поблагодарил его молчаливым кивком.

— Итак, инспектор Картер, на ваш взгляд, был хорошим полицейским? — спросил далее он.

— Почему «был»? Есть.

— И вы, и я, мы все прекрасно знаем, что он не вернётся в органы.

— И за что только вы нас так ненавидите?

Фокс пристально посмотрел на Скоулза. Ему было лет тридцать пять, но выглядел он моложе. Усыпанное веснушками лицо, молочно-голубые глаза. В мозгу Фокса вспыхнула странная картина: огромный мешок с мраморными шариками, который у него был в детстве. Больше всего он любил светло-голубой шарик, чьи изъяны и трещинки становились заметными, только если приблизишь его к глазам, медленно вращая между пальцами.

— Оч-чень оригинальный вопрос, — ответил Тони Кай. — Если я не ошибаюсь, за месяц нам его задают минимум раз двадцать пять.

— Я просто никак не могу взять в толк, почему вам не терпится сжить со свету всех, кто когда-либо работал с Полом.

— Не всех, — поправил Фокс. — А только тех, чьи имена были особо отмечены судьёй.

Скоулз презрительно хмыкнул.

— Судьёй? Не смешите меня. Да спросите любого в отделении… Колину Кардональду давно пора дать коленом под зад. Сколько у нас было дел, когда он буквально из кожи вон лез, чтобы выгородить подсудимого…

— Бывает, — согласился Кай.

— Между судьёй Кардональдом и констеблем Картером были какие-то старые счёты? — спросил Фокс.

— Ну да… Кое-что было.

— А между судьёй и вами? — Фокс немного помолчал, но ответа так и не дождался. — Значит, вы утверждаете, что судья Кардональд особо отметил имена именно эти людей из-за того, что имел на них зуб?

— Без комментариев.

— Исковое заявление против Пола Картера было подано почти год назад, не так ли? По словам его собственного дяди, Картер признал, что злоупотребил своим служебным положением, силой склонив женщину к интимной близости. Дело было рассмотрено по существу… — Фокс с деланным вниманием принялся отыскивать в своей кипе нужный листок.

— Но из этого ничего не вышло, — констатировал Скоулз.

— Не сразу, а только когда Тереза Коллинз решила, что уже натерпелась… — Фокс снова немного помолчал. — Вы были знакомы с его дядей?

— Он был полицейским.

— Судя по всему, это следует расценивать как «да». Почему, как вы думаете, он сказал то, что сказал?

Скоулз пожал плечами.

— Ещё один зуб? А эти три женщины — Тереза Коллинз плюс ещё две, впоследствии поддержавшие её, — и у каждой свой зуб? Словом, куча зубов, обрушившаяся на голову вашего друга, «хорошего полицейского» Пола Картера. — Фокс откинулся на спинку стула, с наигранным вниманием изучая страницы своей документации. Газетные вырезки лежали посредине стола на всеобщем обозрении. Кай и Нейсмит знали, что молчание иногда бывает полезно и что когда Фокс вот так откидывается на спинку стула, это вовсе не оттого, что он исчерпал свои вопросы. Нейсмит подстраивал оборудование; Кай крутил на запястье наручные часы.

— Ну что, с закусками покончено? — не выдержал наконец Скоулз. — Переходим к мясу с гарниром?

— Мясу с гарниром?

— Ну да, то есть туда, куда вы пытаетесь завести меня своими расспросами о Поле. Туда, где вы сделали вывод, что я лгал в зале суда, пытался оказывать давление на свидетелей…

— Тереза Коллинз утверждает, что вы сидели в машине вместе с Картером, когда он притормозил около неё и сказал, что вечером того дня приедет к ней домой, чтобы заняться сексом.

— Это ложь.

— А когда она подала исковое заявление, вы позвонили ей и пытались убедить отозвать иск.

— Этого не было.

— В памяти её мобильного телефона сохранился ваш номер. Дата, время и продолжительность разговора.

— Как я уже говорил в суде, это была ошибка. Как долго длился этот разговор?

— Восемнадцать секунд.

— Верно. Как только я понял, что ошибся, я сразу положил трубку.

— Откуда у вас её номер?

— Он был нацарапан на клочке бумаги на одном из столов в офисе.

— Значит, вам стало любопытно, и вы позвонили по таинственному номеру?

— Точно.

Тони Кай медленно качал головой, ясно давая понять, что не верит ему ни на грош.

— Итак, вы решительно отрицаете, что велели ей… — Фокс снова опустил взгляд на свои записи, — «заткнуть свою поганую пасть»?

— Отрицаю.

— Встречались ли вы с Картером в свободное от работы время?

— Встречались иногда вместе пропустить по пивку.

— И проводили время в ночных клубах — в Эдинбурге и Глазго.

— Это ни для кого не секрет.

— Правильно. Все эти факты всплыли в суде.

Скоулз снова хмыкнул:

— Копы вообще любят держаться вместе и время от времени пропустить по кружке пива — круговая порука, так сказать.

— Картер носил звание констебля, а вы — инспектор.

— И что?

— То, что Картера так и не повысили в звании. У него был самый низший чин в отделении, а он прослужил в полиции столько же лет, сколько и вы.

— Не все мечтают о продвижении по служебной лестнице.

— Не все этого заслуживают, — поправил Фокс. — В случае с Полом Картером было первое или второе?

Скоулз только открыл рот, чтобы ответить, когда дверь допросной распахнулась. На пороге стояла женщина в полицейской форме.

— Мне очень жаль, что я вынуждена прервать вас, — сказала она, хотя, судя по её лицу, ей нисколько не было жаль. — Я решила, что будет лучше, если я зайду поздороваться. — Она заметила, что Нейсмит отключил камеру и диктофон. Подойдя к столу, она представилась как суперинтендант Изабел Питкетли.

Фокс с некоторой неохотой поднялся со стула и протянул ей руку.

— Инспектор Малькольм Фокс, — доложил он.

— У вас всё в порядке? — Питкетли огляделась по сторонам. — Может, вам что-нибудь нужно?

— У нас всё в полном порядке.

Она была почти на целую голову ниже Фокса, но приблизительно того же возраста — слегка за сорок. Каштановые волосы до плеч, поблёскивающие за стёклами очков голубые глаза. Форменная белая блузка с погонами на плечах. Тёмная юбка до колен.

— Как тут Рэй, не проказничает? — Она издала нервный смешок. Фокс мог видеть, что последние несколько недель наложили на неё отпечаток. Наверняка она уже видела себя главой организации с железной дисциплиной, как вдруг выяснилось, что организация основательно подгнила изнутри.

— Мы, собственно говоря, только что начали, — вмешался Тони Кай с нескрываемым раздражением.

— Забавно. А я уж было подумал, что мы добрались до десерта, — съехидничал Скоулз.

— На самом деле инспектор Скоулз через пять минут должен присутствовать на ответственном совещании, — сообщила Питкетли. — Прокурор готовит к слушанию одно очень важное дело…

Скоулз незамедлительно вскочил.

— Джентльмены. Я был несказанно рад.

— Когда мы сможем увидеть его снова? — спросил Фокс у Питкетли.

— Возможно, после обеда.

— Если только у прокурора не найдётся для меня других дел. — Скоулз уже успел включить телефон и лихорадочно проверял входящие сообщения.

— Пропущенные звонки?

Скоулз ехидно посмотрел на Фокса и улыбнулся:

— Как вы догадались?

Питкетли, казалось, беспокоил тот же самый вопрос.

— Инспектор Фокс, можно вас на пару минут ко мне в кабинет?

— Я как раз сам собирался вам это предложить, — отозвался Фокс.

Не прошло и минуты, и в допросной остались только Кай и Нейсмит.

— Ну что, можно укладываться? — спросил Нейсмит, опустив руку на треножник.

— Ещё как. Никакой гарантии, что сюда не явится Скоулз вместе со своей командой и не подотрётся уликами…


— Садитесь, — приказала Питкетли, сидя у себя за столом. Фокс не подчинился и остался стоять. Стол был пуст. Под прямым углом к нему стоял другой стол, и на этом втором столе находился компьютер и лоток для поступающих бумаг. Из окна открывался вид на примыкавшую к отделению автостоянку. Подоконник был девственно чист: ни тебе милых дамскому сердцу безделушек, ни семейных фотографий в рамочках. Абсолютно голые стены украшали лишь упреждающая надпись «НЕ КУРИТЬ» и настенный календарь.

— Давно здесь? — поинтересовался Фокс.

— Несколько месяцев.

— А до того?

Невооружённым глазом было видно, что она кипит от возмущения: наверняка её бесило, что вопросы задавал он. Но отвечать молчанием было бы неучтиво.

— Гленротс.

— Главное управление?

— Может, чтобы не терять времени даром, вы прочтёте об этом в моём личном деле?

Фокс воздел руки в качестве извинения, а когда она вторично кивнула в сторону стула, решил не отказываться.

— Извините, что утром вы не застали меня на месте, — начала она. — Я надеялась, что этот разговор между нами состоится до начала рабочего дня. — У Фокса создалось впечатление, что эту речь она подготовила заранее, и он был прав. У Питкетли наверняка были друзья среди полицейских шишек Гленротса, и наверняка она уже успела сгонять туда за добрым советом относительно того, как следует вести себя с Контролёрами. В большинстве случаев кто-то на верхушке цепочки командования приглашал его к себе в кабинет и говорил ему слово в слово те же слова.

Здесь неплохая команда.

А у нас своя работа.

Ведь никто не заинтересован в том, чтобы офицеров отвлекали от их непосредственных обязанностей.

С другой стороны, если они и вправду в чём-то замешаны, все попытки сокрыть этот факт ни к чему не приведут.

И всё-таки…

— Так что если бы мне хотя бы намекнули на какие-то нарекания… — Щёки Питкетли загорелись румянцем. Фоксу невольно представилось, как она, должно быть, радовалась, когда её повысили в звании и предложили возглавить отделение полиции. А теперь вот это…

Разумеется, её проинструктировали, что и как говорить, но толком отрепетировать свою речь она явно не успела. Голос вдруг изменил ей, и она закашлялась, да так сильно, что буквально зашлась кашлем. Фоксу из-за этой очевидной несуразности она понравилась ещё больше. Он вдруг подумал, что в Гленротс она ездила не по собственной воле.

Итак, вот что вы должны, ему втолковать, офицер Питкетли…

— Может, вам водички налить? — спросил он. Она взмахом кисти отвергла его предложение. Он немного подался вперёд на стуле. — Не знаю, насколько это важно, но… Мы изо всех сил будем пытаться сохранять конфиденциальность. И действовать максимально быстро. Однако это не означает, что мы намерены обходить острые углы. Обещаю вам, мы проведём доскональное расследование. И разумеется, о выдаче конфиденциальной информации не может быть и речи. Наш отчёт будет передан вашему начальству. А дальше они будут решать, как с ним поступить.

Она смогла наконец взять себя в руки и теперь безмолвно кивала, не сводя с него глаз.

— Поверьте, не в наших интересах раздувать неоправданную шумиху, — продолжал он. С его стороны это тоже была заготовка; эти слова он повторял тысячу раз в кабинетах, точь-в-точь как этот. — Мы просто хотим докопаться до истины. Мы хотим убедиться, что все правовые нормы были соблюдены и никто не уйдёт от ответственности. Если вы поможете нам донести эту мысль до ваших подчинённых — прекрасно. Если в вашем отделении найдётся помещение, где мы смогли бы расположиться, — ещё лучше. Оно должно запираться на ключ, и мне понадобятся все комплекты ключей. Надеюсь, через неделю вы о нас и думать забудете.

Он решил не прибавлять «или через две».

— Через неделю, — эхом отозвалась она. Он так и не смог определить, как она расценила эту новость — как плохую или наоборот.

— Утром мне сказали, что сержант Хелдейн на больничном…

— Грипп, — подтвердила она.

— Грипп, брюшной тиф, бубонная чума — он нужен нам для допроса.

Она снова кивнула:

— Я лично прослежу, чтобы ему передали.

— Нам также не повредит информация о вашем городе — где, например, можно сносно позавтракать или перехватить пару бутербродов. Но, само собой, не те места, где перекусывают ваши офицеры.

— Надо подумать. — Она начала подниматься из-за стола, давая ему понять, что аудиенция окончена. Но Фокс даже бровью не повёл.

— Скажите, у вас ни разу не возникало подозрений относительно констебля Картера?

Ей понадобилось некоторое время на то, чтобы решить для себя, отвечать на его вопрос или нет, и в итоге она отрицательно покачала головой.

— Никто из работающих здесь женщин?.. — продолжал упорствовать Фокс.

— Что?

— Перешёптывания в женском туалете… Предостережения об игривых ручонках…

— Ничего, — отрезала она.

— И что, никаких сомнений?

— Никаких, — твёрдо сказала она. Затем пересекла комнату и распахнула для него дверь. Фокс не торопился; проходя мимо неё, он одарил её лёгкой улыбкой. Кай и Нейсмит дожидались его в конце коридора.

— Ну? — спросил Кай.

— В общем и целом, как и следовало ожидать.

— Возможно, Майклсон уже вернулся — пригласить его?

Фокс покачал головой.

— Давайте вернёмся в город, перекусим, а потом немного прокатимся.

— Ознакомительный тур? — предположил Кай.

— Ознакомительный тур, — подтвердил Фокс.

## Глава 3


Керколди мог похвастаться собственной железнодорожной станцией, футбольным клубом, музеем, художественной галереей, а также колледжем, названным в честь Адама Смита. Были там и чинные улицы с рядами добротных, роскошных с виду особняков в викторианском стиле, частично переданных под офисы и фирмы. Далее простирались обширные участки, отданные под муниципальные застройки — некоторые, судя по всему, совсем недавно, поскольку там и сям виднелись объявления о продаже. Два небольших скверика, по меньшей мере две гимназии и несколько высоток, выстроенных в шестидесятые. Местный диалект был вполне доступен пониманию. Прохожие останавливались, чтобы поболтать друг с другом у дверей любимых пекарен и газетных лавочек.

— В общем, тоска смертная, — подытожил Тони Кай. Он расположился на пассажирском сиденье собственного автомобиля. Джо Нейсмит сидел за рулём, а Фокс устроился сзади. Их обед состоял из сэндвичей и картофельных чипсов. Фокс уже позвонил их начальнику в Эдинбург и сделал предварительный отчёт. Разговор длился от силы минуты три.

— Ну как? — спросил Кай, поворачиваясь к Фоксу и заглядывая ему в лицо.

— Мне здесь нравится, — ответил Фокс, отвернувшись и созерцая мелькающие за окном картины.

— Хочешь, я скажу тебе, что я вижу, Фокси? Я вижу сборище бездельников, которые, по идее, в это время дня должны находиться на работе. Я вижу мелких жуликов и их потенциальных жертв, старых маразматиков, по которым давно могила плачет, наркоманов и уголовников, выпущенных под условием ограничения в передвижении…

Джо Нейсмит начал мурлыкать себе под нос песенку Луи Армстронга «What a Wonderful World».

— Водила каждой второй тачки, едущей нам навстречу, — продолжал Кай, видя, что его никто не перебивает, — либо наркоторговец, либо только что угнал её, замкнув провода. Тротуары давно пора хорошенько вымыть с мылом, равно как и половину здешней детворы. Словом, это захолустье говорит само за себя. Да что там говорить, когда самый главный местный универмаг называется «Неликвиды». — Он сделал паузу для пущего эффекта. — И после этого ты говоришь мне, что тебе здесь нравится?

— Тони, ты видишь то, что ты хочешь видеть, а потом даёшь волю воображению.

Кай повернулся лицом к Нейсмиту:

— А что до тебя, ты ещё даже не родился, когда вышла эта песня, так что вообще заткнись.

— У моей мамы сохранилась пластинка. Или эта, как её там, аудиокассета. А может, компакт-диск…

Кай снова повернулся лицом к Фоксу:

— Ради всего святого! Давай мы прямо сейчас вернёмся в отделение, зададим все наши вопросы, быстренько запишем всё, что они нам наболтают, а потом ноги в руки и смотаем отсюда удочки?

— А когда появились компакт-диски? — поинтересовался Нейсмит.

Кай со всей силы саданул его кулаком в плечо.

— Эй, а это за что?

— За жестокое обращение с моей коробкой передач. Ты что, в первый раз за рулём?

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Фокс. — Будь по-твоему. Джо, отвези нас обратно в отделение.

— На следующей развязке налево или направо?

— Всё, с меня хватит, — выдохнул Тони Кай и полез в бардачок. — Я достаю навигатор.


Сержант Гари Майклсон вырос в Гриноке, но с восемнадцати лет проживал в графстве Файф. Он посещал Колледж имени Адама Смита, потом прошёл курс обучения на полицейского в колледже, расположенном в замке Туллиалан. Он был на три года моложе Рэя Скоулза. Женат, две дочери.

— А что, школы здесь хорошие? — поинтересовался Фокс.

— Неплохие.

Майклсон был не прочь поболтать о Файфе, Гриноке и о делах семейных, но когда речь зашла о констебле Поле Картере, сообщил им не больше своего предшественника.

— Если бы я не знал всей подоплёки, — не выдержал в какой-то момент Фокс, — я бы сказал, что вы прошли суровую школу.

— Вы это о чём?

— О том, что вас кто-то основательно вышколил — возможно, инспектор Скоулз…

— Это ложь, — отрезал Майклсон.

Ложью было также и то, что он якобы подменил или уничтожил записи, сделанные им во время допроса, проведённого и в доме Терезы Коллинз, и в этой самой комнате, где они сейчас сидели. Фокс наизусть процитировал выдержку из показаний Терезы:

«Ты можешь обвинять меня в чём угодно, Пол. Только не думай, что ты когда-нибудь снова прикоснёшься ко мне своими погаными лапами…»

— Она не говорила этого?

— Нет.

— Однако вердикт присяжных говорит об обратном.

— Тут уже ничего не попишешь.

— Но у мисс Коллинз и Картера были определённые отношения. Вы не могли об этом не знать.

— Это она говорит, что у них были отношения.

— Соседи видели, как он к ней приходил.

— Половина из них отлично нам знакома, кстати говоря.

— Вы утверждаете, что они лгут?

— А вы сами как думаете?

— Моё мнение не имеет никакого отношения к делу. Как насчёт исчезнувшей страницы из вашего блокнота?

— Я случайно пролил на неё кофе.

— А те страницы, что за ней, похоже, не пострадали.

— Тут тоже уже ничего не попишешь.

— Итак, вы продолжаете утверждать…

На протяжении всего разговора Фокс старательно избегал встречаться взглядом с Тони Каем. Судя по его немногочисленным репликам, можно было догадаться, что терпение его напарника вот-вот лопнет. Они, что называется, блуждали в потёмках и с каждым шагом неминуемо заходили в тупик. Скоулз, Майклсон и якобы терзаемый гриппом Хелдейн. Ежу понятно, у них было предостаточно времени, чтобы скоординировать свои ответы. И наверняка они уже разыграли этот спектакль в зале суда.

Тереза Коллинз лжёт.

Две другие истицы преследуют собственные интересы.

Судья при каждом удобном случае стремится кого-то выгородить.

— Всё дело в том, — начал Фокс тихим размеренным голосом, предварительно убедившись, что завладел вниманием Майклсона, — что когда ваша собственная команда из отдела профессиональной подготовки кадров изучила суть искового заявления, ребята пришли к выводу, что обвинения небезосновательны. И ещё не забудьте: не мисс Коллинз заварила всю эту кашу…

Фокс немного помолчал, чтобы его слова дошли до сознания Майклсона, однако его взгляд был прикован к участку стены за левым плечом Фокса.

Майклсон был сухощав и жилист, с преждевременной проплешиной на макушке. На каком-то этапе его жизни ему, судя по всему, сломали нос. На подбородке виднелся шрам длиною в дюйм. Интересно, не занимается ли этот парень на досуге боксом или ещё чем-нибудь в этом роде, подумал Фокс.

— Это был другой офицер полиции, — продолжал он. — Родной дядя Пола Картера. По-вашему, он тоже лгун?

— Он не полицейский. Он — бывший полицейский.

— А в чём, собственно, разница?

В ответ Майклсон лишь пожал плечами и вызывающе скрестил на груди руки.

— Пора сменить аккумулятор, — перебил Нейсмит и выключил камеру. Майклсон потянул спину. Фокс явственно услышал, как хрустнули позвонки. Тони Кай вскочил и начал попеременно трясти ногами, чтобы восстановить кровообращение.

— Долго ещё? — поинтересовался Майклсон.

— Это зависит от вас, — сообщил Фокс.

— Но в конце концов нам ведь всё равно заплатят жалованье, да?

— Что, не тянет на рабочее место?

— А вам не всё ли равно? Покончите с одним делом, а там глядишь, нарисуются ещё два или три.

Фокс видел, что Джо Нейсмит всё ещё шарит по карманам сумки для видеокамеры. Почувствовав на себе его взгляд, Нейсмит поднял голову. У него хватило ума разыграть раскаяние.

— Запасной аккумулятор заряжается, — сознался он.

— Где? — спросил Тони Кай.

— В офисе. — Нейсмит сделал паузу. — В Эдинбурге.

— Если я вас правильно понял, это означает, что на сегодня все свободны? — Гари Майклсон устремил торжествующий взгляд на Малькольма Фокса.

— Похоже, — нехотя процедил Фокс. — До поры до времени…


— Вот уж нечего сказать, целый день насмарку, просто коту под хвост, — уже не в первый раз повторял Тони Кай. Они возвращались в Эдинбург, снова двигаясь преимущественно по внешней полосе. С той лишь разницей, что теперь основной поток автотранспорта был направлен в сторону Файфа. На мосту Форт со стороны Эдинбурга образовалась внушительная пробка. Они держали путь в главное полицейское управление на Феттес-авеню. Шеф-инспектор Боб Макьюэн дожидался их у себя в кабинете. Он указал на зарядное устройство рядом с чайником и кружками.

— А я тут голову себе сломал, откуда это взялось, — сказал он.

— Загадка разрешилась, — ответил Фокс.

Кабинет был небольшой, потому что в отделе по борьбе с коррупцией работали всего несколько человек. Большинство офицеров из службы контроля занимали более просторный офис далее по коридору, где отдел «Профессиональная этика и стандарты» выполнял основной объём работы. Казалось, в этом году Макьюэн почти всё своё рабочее время проводил на совещаниях, посвящённых реструктуризации всего отдела, по его собственному выражению, «просиживая там штаны».

Но вам, мои юные друзья, пока не о чем беспокоиться…

Кай швырнул пальто на спинку стула и уселся на стол, в то время как Нейсмит возился с батарейками в зарядном устройстве.

— Проведено два интервью, — отрапортовал Фокс, — и оба по тем или иным причинам были скомканы.

— Полагаю, вам было оказано некоторое сопротивление.

У Фокса судорожно дёрнулись уголки губ:

— Тони уверен, что мы в любом случае говорим не с теми людьми. И я поневоле начинаю с ним соглашаться.

— Никто не ожидает чудес, Малькольм. Чуть раньше мне звонил заместитель начальника полиции. Занимайтесь этим столько, сколько потребуется.

— Ещё неделя, и моей тачке каюк, — проворчал Кай.

— Столько, сколько потребуется, — раздельно повторил Макьюэн специально для Кая.

В конце концов, они уселись просматривать сегодняшние видеозаписи. На половине просмотра Макьюэн взглянул на часы у себя на запястье и сказал, что у него срочное дело и ему надо бежать. А потом и Тони Кай получил сообщение по телефону.

— Срочное свидание с женой и бутылочкой красного, — объяснил он, хлопнув Фокса по плечу. — Дай знать, чем тут у вас всё закончится.

Следующие минут пять Фокс явственно ощущал, что Нейсмит сидит как на иголках. Время так и так уже перевалило за пять, и поэтому он с лёгким сердцем приказал своему юному коллеге проваливать.

— Что, правда?

Фокс вместо ответа махнул рукой в сторону двери, но как только остался один в кабинете, сразу подумал, что ему, наверное, следовало осыпать Нейсмита благодарностями за его операторскую работу. И картинка, и звук были предельно чёткими. На коленях у Фокса лежал блокнот, однако, если не считать спиралей, звёздочек, кружочков и прочих каракулей, он был девственно чист. Фокс снова вспомнил, о чём среди прочего сегодня говорил Скоулз — якобы Контролёры только и мечтают, чтобы сжить со свету всех, кто работал с Полом Картером. На карьере Картера можно смело ставить крест. В таком случае какие у них основания полагать, что Скоулз и иже с ним будут продолжать действовать в обход закона? Разумеется, они будут стоять друг за друга горой, при каждом удобном случае приходить друг другу на выручку, но быть может, урок всё-таки пошёл им впрок. Фокс знал, что в его власти пустить расследование на самотёк, формально задать вопросы, тупо записать ответы и прийти к нулевому результату. Такой исход дела в любом случае нельзя исключать. Тогда какой смысл толочь воду в ступе? Эта мысль, как ему казалось, проходила красной нитью через весь этот день, и эту мысль до него то и дело порывался донести Тони Кай. Имена трёх офицеров были названы в зале суда, их предали анафеме. А теперь ещё подвергают внутреннему расследованию. Не слишком ли сурово наказание?

В закусочной «Пэнкейк» Кай заговорил о Колине Балфоре. Контролёры собрали достаточно доказательств, чтобы парня с треском вышибли из органов, но так и не смогли привлечь к уголовной ответственности двух или трёх других офицеров, неоднократно пытавшихся замолчать факты. Эти офицеры до сих пор работают в полиции, будто ничего и не случилось.

Как говорится, всё ради спокойной жизни…

Фокс взял со стола пульт и выключил запись. Она доказывала лишь то, что эти офицеры были покорными исполнителями чужой воли. Фокс сильно сомневался, что большим боссам в полицейском управлении Файфа нужна лишняя головная боль; они просто хотели, чтобы у них была возможность сказать, что замечания судьи не остались без внимания. Скоулз, Хелдейн и Майклсон должны были всё отрицать, да и только. А это означало, что Тони Кай прав. Им надо разговаривать с другими людьми в отделе — если они действительно хотят провести доскональное расследование. И как насчёт дяди Пола Картера? Может, следует также выслушать и его версию событий? Фокса заинтриговали мотивы этого человека. Его показания в суде были краткими, но сугубо по существу. По его словам, как-то раз племянник средь бела дня нагрянул к нему в гости. Он был в изрядном подпитии и потому не в меру разболтался. Он пустился в рассуждения о том, как изменилась полиция с тех пор, когда там служил его дядя. Ни тебе возможностей подзаработать, ни дополнительных льгот, ничего.

Но у меня есть одна халтурка, о которой вы с моим папашей, как пить дать, и не догадывались…

Эти слова вдруг напомнили Фоксу о том, что он вот уже два дня не разговаривал с собственным отцом. Они с сестрой по очереди навещали его в доме престарелых. Наверняка она сейчас там. Медперсонал не одобрял посещений в часы завтрака, обеда и ужина, сразу после которого большинство «постояльцев» (персонал настаивал на том, чтобы их называли именно так — «постояльцы») начинали готовиться ко сну. Фокс подошёл к окну и задумчиво уставился на вечерний город. Правда ли, что Эдинбург минимум раз в десять больше Керколди? Может, не в десять, но то, что намного больше, это уж точно. Вернувшись к столу, Фокс включил компьютер и приступил к поискам.

Чуть меньше часа спустя он уже сидел в машине, направляясь домой, в Оксгангз. В двух шагах от его дома был продуктовый магазинчик. Ему хватило пары минут, чтобы забежать туда и схватить замороженный обед, бутылку яблочной газировки и вечернюю газету. На первой полосе красовалась статья об одном крупном наркоторговце — парня только что признали виновным и отправили за решётку. Фокс лично знал детектива, который вёл расследование — пару лет назад он проходил по одному делу, возбуждённому Контролёрами. А теперь широко улыбается в объективы камер. Ещё бы, дело сделано, почему бы и не порадоваться?

Ума не приложу, за что вы нас так ненавидите? Этот вопрос задал ему сегодня Скоулз. Бывали времена, когда следователи в уголовных отделах могли со спокойной душой нарушать закон и неизменно выходить сухими из воды. Миссия Фокса заключается в том, чтобы вставлять им палки в колёса. Не вечно, конечно. Через год-два он сам туда вернётся и будет водить дружбу с теми, кого ещё недавно разбирал по косточкам, будет пытаться упрятать за решётку тех, кто торгует наркотой, не нарушая закон, будет бояться, что нагрянут Контролёры и смешают его с грязью. Он всё чаще и чаще начинал сомневаться, сможет ли он вообще когда-нибудь этим заниматься — работать бок о бок с офицерами, знавшими о его прошлом; работать над делами, которые всеми считаются «правомерными»…

Он сунул газету на дно корзины, завалив её сверху другими покупками.

Его бунгало было погружено во мрак. Он уже не раз задумывался о покупке одного из этих новомодных таймеров, что автоматически зажигают свет, как только начинает смеркаться, но в то же время прекрасно понимал, что на пути грабителей это не станет серьёзной преградой. Хотя на самом деле уносить отсюда почти нечего: телевизор да компьютер, а потом налётчики начнут без толку шарить по углам. За последний месяц были ограблены два дома по соседству. Даже к нему на порог наведывался констебль, спрашивал, не видел ли он или не слышал ли чего-нибудь подозрительного. Фокс даже не потрудился представиться офицером полиции. Он просто покачал головой, констебль кивнул и был таков.

Создаём, так сказать, видимость бурной деятельности.

Шесть минут, и курица с соусом карри была готова. Фокс нашёл по телевизору новостной канал и прибавил звук. Казалось, будто весь мир был охвачен войнами, голодом и стихийными бедствиями. Там разразилось землетрясение, здесь пронёсся торнадо. Выступал какой-то эксперт по изменениям в области глобального климата. Он всерьёз предупреждал зрителей, что им надо быть готовыми к подобным феноменам, — наводнениям, засухам и периодам аномальной жары. Корреспонденту каким-то чудом удалось выдавить из себя улыбку, когда он передавал слово ведущим в студии. Может, после эфира он начнёт бегать туда-сюда, рвать на себе волосы и орать благим матом, но Фокс почему-то сильно в этом сомневался. Он нажал интерактивную кнопку на пульте и изучил сводку последних региональных новостей. Ничего нового по поводу взрыва в окрестностях Локерби, уровень террористической угрозы в Феттесе расценивался как «умеренный», да и в Керколди тоже. Локерби. Будто этот медвежий угол и без того недостаточно повидал на своём веку… Фокс переключился на спортивный канал и остаток ужина смотрел соревнование по метанию дротиков.

Он как раз доедал курицу, когда зазвонил телефон. Это была его сестра Джуд.

— Что стряслось? — спросил он. Они договорились звонить друг другу по очереди. Сейчас была его очередь, а не её.

— Я только что была у папы.

Он услышал, как она шмыгнула носом.

— Ну, как он?

— Его память с каждым днём всё слабее.

— Знаю.

— Одна из сиделок сказала мне, что сегодня утром он не смог самостоятельно сходить в туалет. Им пришлось подложить ему прокладку.

Фокс закрыл глаза.

— А ещё он иногда забывает, как меня зовут и какой сейчас год.

— Но у него бывали и хорошие времена, Джуд.

— Господи, что ты можешь об этом знать? Думаешь, если он живёт там за твои деньги, ты имеешь право самоустраниться?

— А кто самоустраняется?

— Я тебя ни разу там не видела.

— Ты прекрасно знаешь, что это неправда. Я навещаю его по мере возможности.

— Этого недостаточно.

— Не у всех нас, Джуд, много свободного времени.

— Значит, по-твоему, я не ищу работу, да?

Фокс снова зажмурился. Ну вот, опять двадцать пять.

— Я совсем не это имел в виду.

— Нет, ты именно это имел в виду!

— Слушай, давай не будем, ладно?

На том конце провода ненадолго воцарилась тишина. Потом в трубке раздался вздох, и Джуд заговорила снова:

— Сегодня я принесла ему коробку со старыми фотографиями. Думала, может, мы вместе их посмотрим. Но похоже, они его лишь расстроили. Он только и повторял: «Все умерли. Неужели все умерли, никого не осталось?»

— Я обязательно навещу его, Джуд. Даже не сомневайся. Может, позвоню сначала, и если персонал решит, что в этот день лучше не приезжать…

— Я совсем не об этом! — Её голос снова сорвался на крик. — Ты думаешь, мне в тягость его навещать? Он как-никак наш отец!

— Я знаю. Просто… — Он замолчал, а потом задал вопрос, который, как ему казалось, она от него ждала: — Хочешь, я к тебе приеду?

— Ты не ко мне должен в первую очередь приезжать…

— Ты права.

— Значит, ты это сделаешь?

— Ну конечно.

— Несмотря на то что «не у всех нас много свободного времени»?

— Как только положу трубку, — заверил её Фокс.

— А потом заглянешь ко мне? Расскажешь, что о нём думаешь?

— Я уверен, что с ним ничего особенного, Джуд.

— Это тебе хочется, чтобы так было — тебе удобно так думать, чтобы тебя не мучила совесть…

— Джуд, я кладу трубку. Я прямо сейчас кладу трубку и еду повидать папу…

## Глава 4


Однако у персонала пансиона «Лодер Лодж» на этот счёт было иное мнение.

Когда Фокс приехал, уже перевалило за девять. Из холла доносился рёв включённого на полную мощь телевизора. Множество людей, снующих туда-сюда, — было похоже на вечернюю пересменку.

— Ваш отец уже лёг, — сообщила Фоксу ночная сиделка, — и скоро заснёт.

— В таком случае я не стану его будить. Просто загляну к нему на минутку, и всё.

— Мы предпочитаем не беспокоить наших постояльцев, когда они уже в постели.

— Но ведь раньше он никогда не ложился раньше десятичасовых новостей.

— То было раньше.

— Вы прописали ему новые медикаменты, о которых я ничего не знаю?

Женщина помолчала немного, мысленно прикидывая, стоит ли расценивать его слова как обвинение, а потом покорно вздохнула.

— Только на минутку, говорите?

Фокс кивнул, и она кивнула ему в ответ.

Всё ради спокойной жизни…

Палата Митча Фокса располагалась в новом крыле, пристроенном к зданию викторианской эпохи. Фокс прошёл мимо палаты, ещё два месяца назад служившей пристанищем миссис Сандерсон. Миссис Сандерсон и отец Фокса за время их пребывания в пансионе крепко сдружились. Фокс сопровождал Митча на её похороны. В крохотной часовенке при крематории было человек десять, но никого из её родни — их так и не удалось разыскать. А теперь на табличке у двери её бывшей комнаты значилось новое имя — Д. Несбитт. Фокс подозревал, что если бы ему вздумалось отлепить наклейку с фамилией, то под ней обнаружилась бы другая, с именем миссис Сандерсон, а под ней, быть может, ещё одна, и так далее.

Он не стал стучаться в дверь к отцу, просто повернул ручку и тихонько вошёл. Шторы были задёрнуты, лампы погашены, но комнату освещал уличный фонарь за окном. Фокс различал смутный силуэт отца под одеялом. Он почти добрался до стула у кровати, когда надтреснутый старческий голос спросил, который час.

— Двадцать минут, — ответил Фокс.

— Двадцать минут чего?

— Двадцать минут десятого.

— Тогда что ты здесь делаешь? — Митч Фокс включил прикроватный ночник и попытался сесть. Сын бросился помогать отцу. — Что-то случилось?

— Джуд немного встревожена. — Фокс увидел на стуле обувную коробку со старыми семейными фотографиями. Он поднял её и сел, положив коробку на колени. Реденькие волосы отца, похожие на младенческий пушок, имели желтоватый оттенок. Фоксу показалось, что его лицо ещё больше осунулось, кожа стала совсем похожа на пергамент. Но глаза отца были ясными, взгляд — таким же невозмутимо-спокойным.

— Мы оба знаем, что твоя сестра обожает делать из мухи слона. Что она там тебе наговорила?

— Что у тебя провалы в памяти.

— Это у меня провалы в памяти? — Митч мотнул головой в сторону коробки. — Это потому, что я не смог вспомнить, где в точности полсотни лет назад был сделан какой-то снимок?

Фокс открыл крышку и вытащил несколько фотографий. Некоторые были подписаны на оборотной стороне: имена, города, даты. На других значились только вопросительные знаки. Много, много вопросительных знаков… И нечто похожее на расплывшееся пятно от слезы. Фокс потёр его пальцем, а потом перевернул фотографию. Мама на фоне сада с декоративными горками: сидит, пристроив на каждое колено по малышу.

— Вот этому от силы лет тридцать, — заметил Фокс, протягивая фотографию отцу, чтобы тот мог лучше её рассмотреть. Митч всмотрелся в снимок.

— Кажись, это Блэкпул, — сказал он. — Ты и Джуд…

— И мама.

Митч медленно кивнул.

— Есть там что-нибудь попить? — спросил он. Фокс взглянул на прикроватную тумбочку, но графина там не было. — Пожалуйста, принеси мне водички.

Фокс пошёл в ванную, где стоял кувшин и пластиковый стаканчик. Он рассудил, что ночным сиделкам удобнее, чтобы Митч не пил по ночам воду, если это сулит проблемы наутро. Рядом с раковиной на всеобщем обозрении лежала пачка прокладок. Фокс наполнил водой графин со стаканчиком и принёс в спальню.

— Хороший мальчик, — сказал отец. Когда он пил, по подбородку катились капли, но поставить пустой стаканчик на столик рядом с кроватью он смог самостоятельно. — Скажешь Джуд, чтобы она не дёргалась?

— Скажу. — Фокс снова сел.

— И постараешься сделать это так, чтобы вы в очередной раз не разругались?

— Я буду стараться изо всех сил.

— Знаешь, для ссоры нужны двое.

— Ты в этом уверен? По-моему, Джуд вполне хватит и пустой комнаты.

— Что ж, может, оно и так, но ты тоже хорош.

— А разве сейчас мы с тобой не ругаемся? — На лице отца появилась усталая улыбка. — Давай, может, я пойду, а ты будешь спать?

— Я уже давно не сплю. Я лежу и жду.

Фокс догадывался, какой будет ответ на его следующий вопрос, и потому передумал его задавать. Вместо этого он рассказал отцу о том, какой бесполезный день он провёл сегодня в Файфе.

— А ведь когда-то тебе очень нравилось там бывать, — напомнил ему Митч.

— Где?

— В Файфе.

— А когда это я вообще бывал в Файфе?

— Мы частенько наезжали в гости к моему кузену Крису.

— А где он жил?

— В Бернтайленде.139 Пляж, открытый бассейн, дюны…

— А сколько мне тогда было лет?

— Крис умер молодым. Вот, посмотри, он должен быть где-то здесь.

Фокс догадался, что отец имел в виду обувную коробку. Они высыпали её содержимое на постель. Одни фотографии лежали в беспорядке, другие были разложены по конвертам вместе с негативами. Чёрно-белые вперемешку с цветными, включая фотографии со свадеб. Фокс намеренно проигнорировал те, на которых были он и Элейн — их брак продлился совсем недолго. Были там и смазанные снимки с праздников — Рождества, дни рождения, корпоративные вечеринки… Пока Митч в конце концов не протянул ему искомый снимок.

— Вот. Это Крис. А Джуд у него на плечах. Сильный, здоровый, крепкий. Не парень, а богатырь.

— Значит, это в Бернтайленде? — Фокс разглядывал снимок. Джуд широко раскрыла щербатый рот — то ли смеётся, то ли испугалась, что её подняли так высоко в воздух, трудно сказать. Крис широко улыбается в объектив. Фокс изо всех сил пытался вспомнить его, но тщетно.

— Должно быть, это у него на заднем дворе, — продолжал Митч.

— А как он умер?

— Разбился на мотоцикле, глупыш. Бедовая голова. Вот, погляди, все как сговорились, — Митч махнул рукой в сторону рассыпанных по одеялу фотографий, — все давным-давно на том свете, гниют себе в могилах, а о многих уже и думать забыли.

— Но некоторые ещё на этом свете, — заметил Фокс. — Такой расклад мне больше по вкусу.

Митч потрепал сына по руке.

— Я что, и вправду так любил Файф?

— Неподалёку от Сент-Эндрюса140 был парк. Однажды мы всей семьёй отправились туда. Там был поезд, и мы прокатились на нём. Если хорошенько поискать, может, мы и фотографию найдём. Там тоже много превосходных пляжей. А ещё ежегодная ярмарка в Керколди…

— Керколди? Как раз сегодня я был там. И почему только я ничего не помню?

— Однажды ты выиграл на ярмарке золотую рыбку. И дня не прошло, а бедняжка уже издохла. — Митч пристально посмотрел на сына. — Ну что? Передашь Джуд, чтобы она не волновалась?

Фокс кивнул, и отец снова потрепал его по руке, а потом откинулся на подушки. Фокс просидел у него ещё часа полтора, рассматривая фотографии. А потом выключил прикроватный ночник и ушёл.

Часть вторая

## Глава 5


— Это что, шутка?

— Это всё, что мы можем вам предложить, — ответил дежурный сержант. Старик искренне радовался утреннему повороту событий не меньше, чем вчера, когда сообщил им, что ни одного из фигурантов нет на месте. — Дверь запирается на ключ. Ключ, если пожелаете, мы вам предоставим.

— Да это же подсобка, — констатировал Джо Нейсмит, зажигая свет.

— Лампочка в сорок ватт, — добавил Тони Кай. — С тем же успехом мы могли бы зажечь здесь факелы.

Кто-то заботливо расставил в центре крохотной клетушки три расшатанных стула, тем самым не оставив пространства даже для самого маленького стола. На полках громоздились коробки со старыми делами, пронумерованными соответствующими кодами и проставленными датами — плюс сваленное в кучу поломанное офисное оборудование.

— Есть ли шанс перекинуться парой слов с суперинтендантом Питкетли? — поинтересовался Фокс у сержанта.

— Она в Гленротсе.

— Надо же, какой сюрприз.

Дежурный невозмутимо вертел ключ на пальце.

— В этой клетушке можно разве что оборудование хранить, не больше, — заключил Нейсмит.

Фокс с шумом выпустил воздух через ноздри и выхватил ключ у сержанта.

Пока Нейсмит ходил к машине за камерой, Фокс и Кай стояли в коридоре, изучая содержимое подсобки. По коридору сновали сотрудники в форме и в штатском. И почему-то все, проходя мимо, прыскали в кулак.

— Хоть режьте меня, но я в этом чулане нипочём не усядусь, — сказал Кай, решительно качнув головой, — я в конце концов не в уборщики им нанимался.

— Однако кое в чём Джо прав — это отличное место, где можно хранить оборудование в перерывах между допросами.

— А также отличная возможность ускорить процесс. Как думаешь, Малькольм?

— В смысле?

— Нас с тобой двое, а это значит, мы можем вести допрос одновременно; так мы сэкономим половину времени. Ведь на видео нам нужны только Скоулз, Хелдейн и Майклсон. Остальные так, мелкая сошка.

Фокс кивнул.

— Но у нас только одна допросная.

— Не все, кого мы допрашиваем, базируются непосредственно в отделении…

Фокс пристально посмотрел на Кая:

— Ты и вправду хочешь поскорее сбагрить это дело.

— Экономия времени, ничего больше, — ответил Кай, и глаза его весело блеснули. — Да и бедняга налогоплательщик хоть немного, а выгадает.

— Итак, как будем делить? — Фокс скрестил руки на груди.

— Есть какие-нибудь предпочтения?

— Жду не дождусь возможности побеседовать с дядюшкой.

Кай с минуту обдумывал это, а потом медленно кивнул:

— Можешь взять мою машину. А я попытаю счастья с Шерил Форрестер.

— Справедливо. А как мы поступим с Джо?

Оба разом повернули головы, наблюдая за тем, как Джо борется с дверью на другом конце коридора. С его плеча свисала тяжёлая сумка с оборудованием.

— А мы подбросим монетку, — сказал Кай, выуживая из кармана пятьдесят пенсов. — Проигравший получает напарника.

Через несколько минут Фокс без сопровождения Нейсмита уже спешил к принадлежавшему Каю «мондео». Он отрегулировал под себя водительское сиденье и достал из бардачка навигатор. Включил его в сеть и закрепил на приборной доске. Почтовый индекс Алана Картера значился где-то у него в документах, и он не без труда, но разыскал его. Навигатор быстро выполнил поисковый запрос и указал ему нужный маршрут. Вскоре Фокс вырулил на прибрежную магистраль, ведущую на юг, к городку под названием Кингхорн. Дорожные знаки указывали на то, что следующим населённым пунктом на пути будет Бернтайленд. Он снова вспомнил о двоюродном брате отца, Крисе. Может статься, он разбился на своём мотоцикле именно на этом участке автомагистрали. Фокс подозревал, что это одна из излюбленных трасс гонщиков: шоссе мягко изгибалось, с одной стороны — море, с другой — обрывистый склон холма. А что это там? Неужели над водой покачивается голова тюленя? Он немного сбавил скорость. И тут же водитель следующей за ним машины замигал передними фарами, а потом обогнал его, неистово сигналя.

— Ну да, конечно, — пробормотал Фокс, поглядывая на монитор навигатора. Судя по всему, он был уже в двух шагах от пункта назначения. Миновав стоянку для трейлеров, он включил поворотник и свернул направо на следующем съезде. Это была крутая просёлочная дорога, изрытая колеями и ухабами так, что колёса вздымали клубы пыли. Фокс прекрасно знал, что ни за что на свете не решится повредить радость и гордость Тони Кая, и потому, перейдя на первую передачу, потащился со скоростью пять миль в час. Подъём продолжался. Если верить навигатору, он прозевал нужный поворот и заехал в глушь. Фокс остановился и выбрался наружу. С обрыва открывался живописный вид на побережье, с рядами трейлеров слева и отелем справа. Он ещё раз взглянул на адрес Алана Картера, значившийся у него в бумагах: Гэллоуил-коттедж. Похоже, дорога бесследно исчезала где-то в лесных зарослях. Кое-что привлекло внимание Фокса: курящееся над верхушками деревьев тонкое облачко дыма. Он снова сел за руль и надавил на рычаг переключения передач.

Домик, где жил Алан Картер, приютился на самой макушке горы, как раз там, где дорога обрывалась, а за воротами начинались поля. На полях там и сям паслись одинокие овцы. Между деревьями бесшумно кружили вороны. Порывистый ветер покусывал лицо, хотя сквозь толстую пелену облаков то и дело пробивалось солнце.

Из трубы на крыше домика шёл дым. У одной стены рядом со штабелем аккуратно наколотых дров стоял оливково-зелёный «ленд ровер». Входная дверь со скрипом отворилась. Человек, заполнивший своей могучей фигурой дверной проём, представлял собой форменную карикатуру на большого добродушного дядюшку-полицейского. Лицо красное, нос и щёки покрыты тонкой сеточкой красных вен. Глаза Алана Картера искрились, а светло-жёлтая вязаная кофта с трудом сходилась на животе. Из-под неё выглядывала клетчатая ковбойка с расстёгнутыми верхними пуговицами, открывая густую поросль седых волос на груди. Он был почти лыс, но по обеим сторонам лица топорщились толстенькие кустистые бачки, почти соприкасаясь на одном из его подбородков.

— Как чувствовал, надо ждать гостей, — прогремел Картер, положив мясистую руку с коротенькими толстыми пальцами на дверной косяк. — Хотя мог бы и позвонить. Я нынче завален работой.

Фокс теперь стоял прямо перед ним, и мужчины обменялись рукопожатием.

— Стало быть, ты не из масонской ложи?

— Нет.

— Бывали времена, когда почитай все копы были масонами. Ну заходи, заходи, парень…

Коридор был коротким и узким, и почти всё пространство было заполонено книжными полками, вешалкой для пальто и аккуратной шеренгой резиновых сапог. В крошечной гостиной из-за полыхавшего камина было почти нечем дышать.

— Чтобы Джимми Никол не замёрз, — пояснил Картер.

— Кто?

— Пёс.

Дряхлый бордер-колли со слезящимися близорукими глазами мигал, глядя на Фокса из своей корзины около каминного очага.

— В честь кого назвали?

— В честь главного тренера «Рейт Роверс».141 Не нынешнего, разумеется, это Джимми прорубил нам окно в Европу. — Картер резко замолчал и пристально взглянул на Фокса. — Что, и футболом не интересуешься?

— Интересовался когда-то. Кстати, меня зовут Фокс. Инспектор Фокс.

— Бесшумная бригада — так, кажется, вас до сих пор называют?

— Так — и ещё Контролёрами.

— И уж как пить дать за спиной вас награждают эпитетами похлеще.

— И не только за спиной. Иногда прямо в лицо.

— Чашку чая или что-нибудь покрепче? — Картер мотнул головой в сторону бутылки виски на полке.

— Чай — это как раз то, что надо.

— Да, для вискарика, пожалуй, рановато, — согласился Картер. — Я мигом. — И с этими словами он ринулся на кухню. Фокс слышал, как он наливал воду в чайник. Его громоподобный голос эхом разносился по коридору: — Когда я прочёл заключительную речь судьи Кардональда, сразу смекнул, что здесь не обойдётся без дополнительной проверки. Хотя ты, парень, не из местных. Местный непременно должен был знать Джимми Никола. Да вдобавок у тебя машина из Эдинбурга…

Картер вернулся в гостиную, самодовольно улыбаясь.

— Номерные знаки? — предположил Фокс.

— Наклейка из автосалона на заднем стекле, — поправил его Картер. — Присаживайся, парень. — Он указал на одно из двух кресел. — Молока? Сахару?

— Молока. А вы по-прежнему в сфере безопасности, мистер Картер?

— Это так ты даёшь мне понять, что недаром ешь свой хлеб? — Картер самодовольно улыбнулся. — Да, агентство по-прежнему моё.

— А чем конкретно занимается ваше агентство?

— Вышибалы в бары и ночные клубы… телохранители… охрана высокопоставленных лиц…

— Вы хотите сказать, что в Керколди бывает много высокопоставленных лиц?

— Бывало, когда Гордон Браун был премьер-министром. И они до сих пор любят играть в гольф в Сент-Эндрюсе.

Картер вышел из гостиной, чтобы принести чай, а Фокс подошёл к окну. У окна стоял обеденный стол, сплошь заваленный деловыми бумагами и журналами. Бумаги были кое-как всунуты в папки. Там же лежала разложенная карта Файфа, некоторые пункты были обведены чёрными кружками. Все журналы, похоже, датировались восьмидесятыми годами, и когда Фокс приподнял один из них, под ним обнаружилась газета от 29 апреля 1985 года.

— Держу пари, ты уже и приговор мне вынес: вот, мол, старый барахольщик, — сказал Картер, входя в гостиную с подносом. Поставив поднос на угол стола, он разлил чай по кружкам и высыпал на расписное фаянсовое блюдо с полдюжины песочных коржиков.

— И холостяк? — предположил Фокс.

— А вот здесь ты малость недоработал. Двадцать лет назад моя благоверная сбежала от меня с одним проходимцем. Он был моложе меня на те же двадцать лет.

— Совратила мальчишку?

Картер погрозил ему пальцем:

— Мне шестьдесят два года, парень. Джессике тогда было сорок, а ничтожной гадине — двадцать один.

— И с тех пор у вас никого не было?

— Боже правый. Это допрос офицера из департамента по надзору и контролю или анкета брачного агентства? Как бы там ни было, она уже давно умерла. Упокой, Господи, её душу. У неё был ребёнок от этой гниды.

— Но общих детей у вас с ней не было? — У Картера дёрнулись уголки губ. — И это до сих пор не даёт вам покоя?

— С какой стати? Как знать, может, мой ребёнок вырос бы такой же сволочью, как мой племянник…

Картер жестом пригласил Фокса садиться, и мужчины уселись у камина. В глазах у Фокса слегка покалывало, и он заморгал, чтобы избавиться от этого ощущения.

— Это дым от древесного топлива, — объяснил Картер. — Глазом его не видно, но от него никуда не денешься. — Он нагнулся и скормил Джимми Николу половину коржика. — Это всё, что теперь ему по зубам. Хотя если хорошенько вдуматься, мои зубы немногим крепче.

— Вы пятнадцать лет на пенсии?

— Да, именно столько я не служу в полиции.

— Ваш брат служил в полиции в то же время, что и вы?

— Год до пенсии не дотянул. Сердце не выдержало.

— Не в то ли самое время ваш племянник поступил на службу в полицию?

Алан Картер кивнул.

— Возможно, именно поэтому он и подался в копы. У него никогда не было особенного таланта. Ну, как это по-другому называется?

— Призвание?

— Вот-вот. Именно этого у Пола никогда не было.

— Значит, вы не одобрили его решение продолжить семейную традицию?

Алан Картер немного помолчал, а затем подался всем корпусом вперёд и поставил свою кружку на колено.

— Пол никогда не был хорошим сыном. Поганец всю душу из матери вытянул, пока-таки не вогнал её в гроб. Бедняжка умерла от рака. Потом настал черёд его отца. На похоронах Пола интересовало лишь то, сколько стоит родительский дом и во что ему обойдётся освободить его от ненужного хлама.

— Значит, родственные души — это не про вас. И всё-таки он приехал вас проведать…

— Я сразу смекнул, что поганец всю ночь заливал за галстук. Время только что перевалило за полдень. Как ему удалось вскарабкаться на машине на эту верхотуру, не разбившись при этом вдребезги… — Картер задумчиво уставился на огонь. — Парню захотелось немного порисоваться. Но в то же время его пробило на откровенность — ну ты знаешь, что с нами порой делает алкоголь…

— Одна из причин, почему я не пью. — Фокс отхлебнул чая. Чай был чёрный и очень крепкий и моментально окутал язык и гортань.

— Он приехал сюда, чтобы пустить мне пыль в глаза. Сказал, что ни я, ни его отец как полицейские гроша ломаного не стоим в сравнении с ним. Что якобы он «держит в своих руках Керколди со всеми потрохами» и чтоб я не думал, что круче его, даже если считаю, что могу спрятаться за спиной целой армии своих громил…

— Я так понимаю, это дословная цитата.

— На память не жалуюсь. Всякий раз, когда меня вызывали в суд для дачи показаний, я всегда мог отбарабанить всё так, что от зубов отскакивало — да и на присяжных это производило нужное впечатление.

— И в конце концов он проговорился о Терезе Коллинз?

— Вот-вот. — Картер задумчиво кивал собственным мыслям, не сводя глаз с потрескивающих поленьев. — Он назвал только её имя, хотя признался, что были и другие. Я-то думал, что в полиции уже не осталось таких, как он. Ты, парень, ещё слишком молод для того, чтобы помнить, как обстояли дела в мои времена…

— Полиция, где каждый второй — расист или сексист? — Фокс немного помолчал. — Или масон?

Картер чуть слышно хмыкнул.

— Но всё остаётся по-старому, — подытожил Фокс. — Быть может, сейчас это не так часто встречается, как раньше, но всё равно…

— А уж тебе по роду твоей деятельности приходится сталкиваться с ними чаще, чем кому бы то ни было.

Фокс пожал плечами в ответ и поставил пустую кружку на пол, отказавшись от второй порции.

— В тот день, когда он был здесь, не упоминал ли он Скоулза, Хелдейна или Майклсона?

— Если только вскользь.

— И ничего о том, что они тоже знают лазейки, как обходить закон?

— Нет.

— И до вас не доходили слухи о чём-нибудь в этом роде?

— Я бы сказал, что здесь ты снова недоработал.

— М-м, — кивнул Фокс, будто был полностью с этим согласен.

— В полиции захотят двигаться дальше.

— Я тоже так думаю. — Фокс поёрзал на стуле; стул издал громкий скрип. — Могу я задать вам ещё один вопрос о вашем племяннике?

— Валяй.

— Ну, как бы это сказать… одно дело неодобрительно отнестись к тому, что он сказал…

— А совсем другое — предпринять по этому поводу какие-то действия? — Картер задумчиво пожевал губами. — Я ничего не стал предпринимать. По крайней мере не сразу. Но потом, лёжа ночью в постели без сна, я вспоминал Томми, отца Пола. Хороший был человек, по-настоящему хороший человек. И мать Пола тоже. Такая славная была женщина. Что-то они подумали бы? А потом Тереза Коллинз — я не знал её лично, но мне ох как не понравилось, как он о ней отзывался. Так что я кое с кем пошушукался…

— И этот «кое-кто» был?..

— Суперинтендант Хендрисон. Он больше там не работает. Вышел в отставку, как я подозреваю.

— Теперь на его месте женщина по фамилии Питкетли.

Картер кивнул.

— И Хендрисон сдвинул дело с мёртвой точки…

— Но это ни к чему не привело, верно?

— Тереза Коллинз отказывалась разговаривать. По крайней мере поначалу. А без её показаний нам нечего было предъявить Контролёрам Файфа…

— Не догадываетесь, почему она передумала?

— Может, её, как и меня, терзала бессонница.

— И у вас не осталось друзей среди полицейских, мистер Картер?

— Все давно на пенсии.

— А суперинтендант Хендрисон?

— Он тоже человек моего поколения. Почти.

— Итак, вы отправились к Хендрисону. Он подключил местную команду Контролёров. Они не очень далеко продвинулись. Но потом объявились ещё две женщины. Именно тогда Тереза Коллинз решила, что готова сотрудничать?

— Именно так.

Фокс ещё немного помолчал. Алан Картер, похоже, не стремился поскорее его выпроводить. С другой стороны, его ничего больше здесь не удерживало, разве что тепло каминного очага и дружеское молчание.

— Это вам не Эдинбург, инспектор, — тихо проговорил Картер. — Это провинция, здесь все дела улаживаются под сурдинку.

— Вы сожалеете о том, что произошло с вашим племянником? Вся эта шумиха в прессе?

— Сомневаюсь, что с ним вообще что-нибудь «произошло». — Картер постучал себя костяшками пальцев по голове. — По крайней мере не здесь.

— Но он всё-таки сидит в тюрьме. А для семьи это серьёзное испытание.

— Я — его семья, всё, что от неё осталось. — Картер сделал паузу. — А что, твои старики ещё живы?

— Отец, — нехотя признался Фокс.

— Сёстры, братья есть?

— Есть. Сестра.

— Ну и как вы с ней, ладите? — Фокс решил не отвечать. — Вам крупно повезло, если это так. Порой приходится проводить границу между тобой и теми, кого тебе положено любить. — Картер для пущей убедительности прочертил пальцем в воздухе горизонтальную линию. — Поначалу будет немножко больно, но сделать это надо.

Фокс посидел ещё немного, а потом начал подниматься со стула. Хозяин решил последовать его примеру. Фоксу показалось, что тот слегка застрял, но в то же время он знал, что Картер не примет предложение помочь.

— Макароны с сыром… Вот она, смерть моя, верно, Джимми?

При упоминании своего имени пёс поднял уши. Фокс на миг задержался у обеденного стола.

— Если бы меня попросили описать вас, — начал Фокс, — я бы сказал, что вы во всём любите порядок — пальто аккуратно развешано на плечиках, сапоги стоят ровно, как на витрине. Печенье подаётся на стол на блюде, а не в пакетике. Всё это поневоле наводит меня на мысль… — Он повёл рукой в сторону стола. — Это не просто хлам, верно? В этом есть какой-то смысл.

— Небольшое историческое исследование.

— Восемьдесят пятый год?

— Приблизительно.

— Приблизительно последние числа апреля?

— Если ты такой умный, валяй, расскажи мне, что тогда было.

— В апреле восемьдесят пятого? — Фокс попытался вспомнить. В конце концов он беспомощно развёл руками.

— Деннис Тейлор обыграл Стива Дэвиса в снукер, — сказал Алан Картер, провожая гостя к дверям.

## Глава 6


Детектив-констебль Шерил Форрестер обожала задавать вопросы. Например: Как давно вы служите в департаменте по надзору и контролю? Существует ли какая-то особенная процедура отбора? Сколько народу у вас там работает? Это пожизненная должность, или есть какие-то определённые сроки? Почему, если у вас есть звание детектива, к вам так не обращаются — «детектив»? Какое было ваше самое громкое дело? И как там у вас, в Эдинбурге, с ночной жизнью?

— Отсюда до Эдинбурга на электричке рукой подать, — напомнил ей Джо Нейсмит.

— О, я тысячу раз там бывала.

— Тогда наша ночная жизнь наверняка знакома вам лучше, чем нам, — сказал Тони Кай.

— Но я имела в виду места, куда ходят местные жители…

— Констебль Форрестер, мы здесь не для того, чтобы давать советы туристам.

— Лично я обожаю ресторан «Вуду румз», — перебил Нейсмит. Поймав на себе красноречивый взгляд коллеги, он воздержался от дальнейших комментариев.

Проблема заключалась в том, что энтузиазм Форрестер был заразителен и поневоле передался остальным. Определение «кипучая натура» было будто специально придумано для неё. Копна кучерявых каштановых волос, кругленькое загорелое лицо, усыпанное веснушками, и широко распахнутые карие глаза. Шесть лет службы в полиции, последние два — в уголовном отделе. Едва ли не с порога она заявила им, что слишком занята для того, чтобы завести ухажёра.

— Смею предположить, многие дерзали, — вставил Кай, собираясь при случае ввернуть имя Пола Картера, но она быстро повернула разговор в другое русло, поинтересовавшись у Нейсмита, какой у них рабочий график. В ответ он пустился в рассуждения о том, что у них есть оснащённый спецоборудованием фургон для наблюдения и что бывает так, что какое-нибудь расследование может длиться вплоть до года.

— Целый год жизни? Что ж, в таком случае лучше бы расследование увенчалось успехом!

И так далее в том же духе, пока Кай, окончательно потеряв терпение, не постучал костяшками пальцев по столу. Они снова сидели в допросной, но на этот раз без записывающего оборудования. Форрестер, поняв, что ей сделали замечание, сразу поджала губки и крепко сжала перед собой руки.

— Итак, как вам должно быть известно, — начал Тони Кай, — против нескольких ваших коллег были выдвинуты серьёзные обвинения. Не хотите рассказать нам, что вы о них думаете?

— Об обвинениях? Или о коллегах?

— А что, если о тех и других?

Форрестер надула щёки и шумно выдохнула.

— Я ушам своим не поверила, когда про это услышала. Полагаю, остальные тоже. Я проработала с констеблем Картером почти полтора года, и он никогда… Никогда не производил на меня впечатления…

— Вы выезжали вместе с ним на вызовы?

— Да.

— Вы находились вместе с ним в одной машине?

— Да.

— И он никогда ничего не говорил? Никогда не просил вас подождать, чтобы тем временем заглянуть в какой-нибудь дом или квартиру?

— Нет, ничего подобного никогда не было.

— Полицейское отделение — идеальное место для сплетен…

— Могу лишь повторить, что никогда ничего не слышала. — Она уставилась на Кая большими, кристально-чистыми глазами.

— А ваши коллеги в уголовном отделе — Скоулз, Хелдейн, Майклсон…

— А что с ними?

— Когда началось расследование по делу Картера, они наверняка активно его обсуждали.

— Да, наверное.

— И вас ничего не удивило в их поведении? Может, они как-то странно себя вели: сбивались в кучу, шушукались, разговаривали друг с другом шёпотом?

На лице Форрестер появилось сосредоточенное выражение; она немного подумала, а потом покачала головой — медленно, но решительно.

— Вы никогда не чувствовали себя лишней в их компании? Они ходили вместе в пабы после работы?

— Иногда мы ходили вместе в пабы, да.

— И наверняка обсуждали это дело…

— Да, но не в том смысле, как повлиять на его ход.

— А тот случай, когда якобы Майклсон пролил кофе на блокнот — вы это видели?

— Нет.

— И вы никогда собственными глазами не видели Терезу Коллинз, никогда не слышали, как Картер разговаривал с ней по телефону?

— Нет.

— Как так получилось, что вас ни разу не вызвали в суд в качестве свидетеля? Мне кажется, ваши показания здорово помогли бы Картеру.

— На самом деле для меня самой это загадка. В смысле, всё, что я могла бы сказать тогда, я только что сказала вам.

— И Картер никогда не пытался вас соблазнить?

В комнате стало совсем тихо. Форрестер опустила глаза на свои сжатые руки, а потом снова их подняла.

— Нет, никогда, — заявила она.

— И это правда, а не то, что вам велели сказать?

— Это правда. Принесите сюда Библию, и я на ней поклянусь.

— Если мы не найдём Библию, — перебил Нейсмит, — коктейльная карта подойдёт?

Форрестер рассмеялась, обнажив безупречно белые зубы.

По завершении допроса Нейсмит предложил проводить её до уголовного отдела.

— Непохоже, что на неё по дороге нападут бандиты, — проворчал Кай, но Нейсмит проигнорировал его слова. Кай решил ненадолго выйти на улицу, глотнуть свежего воздуха. На автостоянке на него едва не сделала своё дело пролетавшая мимо чайка, вместо этого загадив ветровое стекло припаркованного «эм-джи». Ни «мондео», ни самого Фокса на стоянке не было видно. Кай вытащил из кармана телефон и проверил входящие сообщения. Их было три, и одно из них — от Малькольма. Вернувшись в отделение, он надавил на кнопку звонка и трезвонил до тех пор, пока не появился дежурный сержант всё с тем же бесподобным гостеприимно-угрюмым выражением лица.

— Мне нужен шеф-инспектор Лейрд. Если, конечно, он сейчас свободен, — сказал Кай.

— Сомневаюсь.

— Ладно, проехали. — Кай прошёл в коридор и поднялся по лестнице на второй этаж. Уголовный отдел состоял из нескольких кабинетов. Шерил Форрестер располагалась в одном из них. Нейсмит стоял в дверном проёме, сложив на груди руки и скрестив ноги в лодыжках, и о чём-то мило с ней беседовал. Проходя мимо, Кай ткнул его кулаком в спину, а потом толчком распахнул дверь в следующий офис. Это была просторная комната свободной планировки. Скоулз и Майлсон подняли головы из-за своих столов. Скоулз разговаривал по телефону, а Майклсон, вооружившись мышью, просматривал что-то на мониторе компьютера. Ещё один человек, немного старше остальных, стоял в центре комнаты. Он был без пиджака, рукава рубашки засучены. Желтоватая кожа воскового оттенка, посеребрённые сединой виски, под глазами мешки. Держа в руках толстую пачку деловых бумаг, он что-то вычитывал оттуда вслух.

— Шеф-инспектор Лейрд? — Кай протянул руку. Лейрд и бровью не повёл. Черкнув что-то на полях верхней страницы, он не спеша убрал ручку в нагрудный карман.

— Это ты — Фокс? — с подчёркнутой медлительностью протянул он.

— Сержант Кай, — поправил Кай, убирая руку.

— А где Фокс?

— Думаю, он ненадолго отъехал, чтобы убедиться в том, что Хелдейн и впрямь температурит…

— Ах, вот как… — Лейрд наконец соизволил встретиться с Каем взглядом. — А ты у нас, как я погляжу, наглый…

— Играю по ситуации, сэр. — Кай понял, что перед ним человек, вообразивший себя генералом с армией солдат под своим началом, и он будет защищать их до последней капли крови. Показания Форрестер нисколько не помогли им, потому что она и в самом деле ничем не могла им помочь. Но Лейрд — это совсем другое дело. Но он ничего им не скажет, ибо искренне уверен, что они вполне это заслужили. Эта уверенность сквозила в его тоне, в манере держать себя, даже в том, как он стоял, широко расставив ноги. Кай неоднократно сталкивался с таким типом людей. Да, их можно вывести на чистую воду, но на это уйдёт немало времени и усилий, не одна неделя тяжёлого кропотливого труда.

Сообщение Фокса было следующего содержания: «Спроси у Лейрда, почему на эту должность назначили Питкетли». Это был вполне резонный вопрос, но вместе с тем Кай знал, что спрашивать об этом саму Питкетли абсолютно бессмысленно. Очень просто. Наверняка она сама не имеет об этом ни малейшего понятия. Она никого здесь не знала до тех пор, пока её не перебросили сюда. А Лейрд служил при прежнем режиме. Это был стреляный воробей, тёртый калач, или как там их ещё называют. И если действительно есть что-то, заслуживающее внимания, об этом расскажет именно Лейрд.

Но Каю хватило пары минут, проведённых в компании этого человека, чтобы понять, что этому не бывать.

— Мой босс, — начал он, — поручил мне кое-что у вас выяснить.

— Я тебя слушаю.

Но Кай покачал головой:

— Пожалуй, нет.

А потом он повернулся и вышел. На полдороге по коридору он схватил Нейсмита сзади за воротник и поволок за собой.

## Глава 7


Парковочное место «мондео» было занято какой-то скучающей «астрой». Единственное свободное место было зарезервировано для машины суперинтенданта, о чём свидетельствовала соответствующая надпись, так что Фокс, за неимением ничего лучшего, занял её место. По дороге к входу в здание он взглянул на водителя «астры». Его лицо показалось ему знакомым.

— Чёрт возьми, наконец-то, — выдохнул Тони Кай, появляясь на пороге здания с Нейсмитом на буксире. — Твоё сообщение я получил, но сразу понял, что от Лейрда едва ли добьёшься толку.

— Хотя констебль Форрестер была очень любезна и нам очень помогли её показания, — добавил Нейсмит. Кай метнул в его сторону свирепый взгляд.

— «Нам очень помогли»! — передразнил он. — Курам на смех, её показания! — И потом, снова обращаясь к Фоксу: — Ну, давай, колись. Расскажи, что тебе повезло ещё меньше, чем нам. Может, по дороге ты пару раз заблудился? Или всё-таки нашёл дядюшку, но он оказался полным маразматиком… А, Фокси? Ты меня слушаешь?

Внимание Фокса было по-прежнему приковано к «астре».

— Это Пол Картер, — сказал он.

— Что?

Фокс сорвался с места и быстрыми шагами направился к машине. Картер дал задний ход и на бешеной скорости помчался к выезду со стоянки. Фокс бросился догонять его, но, пробежав несколько шагов, остановился. Кай нагнал его, и оба наблюдали за тем, как «астра» с рёвом уносится прочь.

— Ты уверен?

Фокс окатил его холодным взглядом.

— Ладно-ладно, — примирительно сказал Кай. — Ты уверен.

Фокс достал мобильник и позвонил прокурору. Его бесконечно долго перебрасывали с линии на линию и просили подождать, пока наконец не соединили с тем, кто смог ответить на его вопросы. Сегодня, в восемь пятнадцать утра, Пол Картер был выпущен под залог до приговора судьи.

— Камеры переполнены, — сообщили Фоксу. — Судья Кардональд рассудил, что его можно выпустить без особого вреда. Он ограничен в свободе передвижения — ему запрещено приближаться к этим трём женщинам.

— Кто заплатил залог?

— Это была совсем небольшая сумма.

— И это была идея судьи? Колина Кардональда?

— Полагаю, да.

— Судьи, который подсиживает полицейских?

— Ну-ну, полегче…

Но Фокс положил трубку.

— Его выпустили, — подтвердил он Каю и Нейсмиту.

— Хочешь пригласить его для дружеской беседы? — спросил Нейсмит.

Фокс покачал головой.

— Какого чёрта он здесь делал? — поддержал Кай.

— Секретничал с товарищами по работе, — предположил Фокс и, обернувшись, посмотрел в сторону окон второго этажа здания. В одном из них маячил Рэй Скоулз с кружкой в руке. Он приветственно поднял кружку, будто желая выпить за здоровье Фокса, а потом исчез.

— Это ничего не меняет, — заявил Тони Кай.

— Не меняет, — согласился Фокс.

— И ты до сих пор не сказал нам, как ты поладил с дядюшкой.

— Отличный старик. — Фокс немного помолчал. — Он мне очень понравился.

— Но не так сильно, как молодому Джо понравилась констебль Форрестер. — Кай окинул взглядом парковку. — Кстати, а где моя тачка?

— Мне пришлось занять место Питкетли.

— В таком случае её лучше переставить. — Кай протянул руку за ключами.

— У меня идея, — сказал Фокс. — Как насчёт того, чтобы рвануть в город и заморить червячка? Я угощаю.

Кай пристально сощурился.

— В чём подвох?

У Фокса невольно дёрнулись уголки губ.

— Сначала немного прокатимся по городу.

— Попытаемся упасть на хвост «астре»? — предположил Кай.

Фокс протянул ему ключи.

Спустя тридцать минут тщетных блужданий по городу они затормозили у закусочной «Пэнкейк». Коль скоро Фокс вызвался платить за всех, Кай заказал себе шотландскую похлёбку и блинчики с рыбной начинкой под соусом «морней». Увидев, что столик, за которым они сидели в прошлый раз, свободен, они охотно его заняли.

— А где живёт Картер? — спросил Джо Нейсмит.

— В микрорайоне Дунникиер, — ответил Фокс. — Вчера мы через него проезжали.

— Сплошные таунхаусы, штукатурка с гравийной крошкой, спутниковые тарелки?

— Исчерпывающая информация, нечего сказать.

— Мы можем туда съездить, — предложил Кай. — Посмотрим, как ему понравится любоваться на наше авто у себя под окнами часа два-три подряд…

— А смысл?

— Пускай понервничает. Может, стоит организовать у его дома фургон для наблюдения, а заодно установить жучки на его телефон и компьютер?

Нейсмит сразу встрепенулся.

— На это нам потребуется разрешение главного управления, — возразил Фокс. — А они его нам не дадут.

— Почему? — спросил Нейсмит, нахмурив брови.

— Потому что мы здесь из-за Скоулза, Хелдейна и Майклсона. Картер не в нашей компетенции.

— Ну, а как насчёт того, чтобы прослушать их телефоны? — предложил Нейсмит.

Фокс посмотрел на коллегу:

— Прослушка — это совсем другая песня, Джо. В управлении считают, что они слишком мелкая сошка для того, чтобы тратить на них порох. Плюс ко всему мы не местные. Это должна быть операция местных Контролёров, из Файфа.

Нейсмит с минуту обдумывал эти слова, а затем вернулся к своей тарелке с шотландской похлёбкой. У Фокса зазвонил телефон, и он снял трубку. Это была суперинтендант Изабел Питкетли.

— Пола Картера выпустили под залог, — сообщила она ему.

— Знаю.

— Похоже, судья худо-бедно ему доверяет.

— Да.

— Если он решит подать апелляцию, обвинения против моих офицеров могут быть легко опротестованы в суде.

— А вот это уже не моя головная боль, суперинтендант.

— В смысле?

— Я работаю не на суд и не на прокурора. Распоряжения мне отдаёт ваше начальство в Гленротсе. До сих пор они ни словом не обмолвились о том, чтобы прекратить расследование. — Фокс сделал паузу. — Вы говорили с Картером?

— Разумеется, нет.

— Час назад его машина стояла у входа в отделение.

— Я об этом ничего не знала.

— Зато Скоулз знал. Может, вам следует поинтересоваться у него, почему он решил скрыть от вас эту информацию?

— Я сама только что вернулась из управления.

— Похоже, вы проводите там немало времени. Предпочитаете лично докладывать последние новости с линии фронта?

Она пропустила мимо ушей эту колкость.

— Как я понимаю, ваш рабочий день ещё не закончился?

— Что вы, у нас ещё конь не валялся.

— Значит, до скорой встречи. И ещё, инспектор…

— Да, суперинтендант?

— Больше никогда, никогда не ставьте машину на моё место.


Остаток дня был впустую потрачен на встречу со старшим инспектором Питером Лейрдом — в отставке суперинтенданта Хендрисона не было ничего необычного, просто пришло его время, вот и все дела, — а также посещения гриппующего Хелдейна. Он лежал, раскинувшись под пуховым одеялом на софе в гостиной, а приехавшая проведать больного сына мамаша разливала чай, разводила порошки от простуды и читала нравоучения незваным гостям.

— Неужели вы не можете подождать, пока ему не станет легче? — упрекнула она троих визитёров. В конечном счёте они сошлись на том, что через денёк-другой Хелдейн сам приедет в отделение, чтобы беседа состоялась по всем правилам.

— И что теперь? — спросил Кай, когда они усаживались в салон.

— Микрорайон Дунникиер, — ответил Фокс.

Кай улыбнулся краешком рта, будто заранее знал ответ. Пункт назначения находился на противоположном конце города, а машины ползли еле-еле.

— Уроки в школе закончились, — прокомментировал Нейсмит, наблюдая за ребятишками в школьной форме, наводнившими тротуары.

— Ну ты Эркюль Пуаро, — хмыкнул Кай.

Наконец они свернули на улицу, где жил Пол Картер.

— Вон тот дом, — указал Фокс.

— Тот, где на подъездной аллее стоит серебристая «астра»? — съехидничал Кай. — Эркюль Пуаро и Шерлок Холмс.

— А чья это другая машина? — спросил Нейсмит. Фокс не замедлил с ответом.

— Эта машина принадлежит Рэю Скоулзу.

— Ты уверен?

— Если, конечно, это он выходит сейчас из дома… Именно так и было. Скоулз и Картер коротко, по-мужски обнялись, а потом Картер исчез в доме, захлопнув за собой дверь. Скоулз заметил «мондео», но, похоже, его это нисколько не удивило. Он открыл свой чёрный «фольксваген гольф» и сел в салон. Фокс наблюдал за ним через заднее окно «мондео».

— Ну что, нагрянем к нему с визитом? — спросил Кай, сбавляя скорость на перекрёстке.

— Нет.

— Тогда что?

— Возвращаемся в Эдинбург.

— Вот теперь ты говоришь дело. Давно бы так.

— А чтобы скоротать время в пути, предлагаю вам небольшую викторину. — Фокс подался вперёд и просунул лицо между двумя передними креслами. — Что каждый из вас может вспомнить о том, что произошло в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году? А точнее, в последних числах апреля…


Кай своеобразным образом настоял на том, чтобы прежде чем расстаться, они вместе пропустили по кружке в «Минтерс», — не сказав ни слова, подрулил к пабу и поставил машину у входа.

— Я угощаю, — заявил он, заказав пинту пива себе, полпинты Нейсмиту и бутылку томатного сока со специями Фоксу. Исходя из собственного опыта, бармен знал, что так называемые полпинты для Нейсмита — это не более чем шутка, и налил две пинты шотландского эля. Они отнесли напитки к столу, расселись, и Кай спросил у Фокса, сколько времени прошло с тех пор, когда он позволил себе нормально выпить.

— Уже не помню. Со счёта сбился.

— Ну и правильно. — Кай вытер пену с верхней губы.

— Знаешь, — вмешался Джо Нейсмит, — по-моему, прослушка — это очень неплохая идея.

— Эй, — Кай погрозил ему пальцем, — мы здесь не на работе.

— Я просто хотел сказать, обычно мы собираем информацию именно так…

— По-моему, я уже объяснил… — начал Фокс.

Нейсмит, не дав ему договорить, закивал:

— Поправь меня, если я ошибаюсь, — в противном случае мы неизбежно окажемся в тупике. Предположим, мы получили санкцию Боба Макьюэна и всё организовали, не поставив никого в Файфе в известность. А когда мы что-нибудь нароем…

— Если мы что-нибудь нароем, — поправил его Фокс.

— Ладно, если мы что-нибудь нароем…

— А это под большим вопросом, — добавил Кай.

— Да, но тогда мы сможем смело поставить управление Файфа перед совершившимся фактом…

— Этот парень когда-нибудь сведёт меня с ума своими умными фразами, — пожаловался Кай Фоксу.

— С чего ты вообще решил, что Макьюэн на это согласится? — спросил Фокс у Нейсмита.

— А мы его хорошенько попросим.

Кай фыркнул.

— Боже правый, да он простак, каких поискать, и это ещё мягко сказано.

— Как я уже говорил, — повторил Фокс специально для Нейсмита, — мы должны действовать с санкции Файфа.

— Тогда что плохого в том, чтобы попросить их об этом? Ты наверняка знаком с кем-нибудь из местных Контролёров…

Фокс некоторое время раздумывал, а затем кивнул.

— Хотя я сильно подозреваю, что мы у них в чёрном списке. Как ни крути, а мы работаем на их территории.

— Но ты хоть кого-нибудь там знаешь? — не сдавался Нейсмит.

— Знаю, — нехотя отозвался Фокс, поворачиваясь к Каю.

Кай пожал плечами:

— Лично я не верю, что дело выгорит.

— Почему?

— Прослушивание телефонных переговоров требует одобрения сверху. Ведь мы сами то и дело повторяли, что в Гленротсе не особенно жаждут, чтобы мы что-нибудь накопали.

— Но они сами отказались от помощи собственных Контролёров, — не сдавался Нейсмит, — это тоже выглядит как-то не очень.

Кай по-прежнему не сводил глаз с лица Фокса.

— Что скажешь, Фокси?

— С точки зрения протокола это ходьба по минному полю.

— Но мы ведь не взлетим на воздух, сделав один шаг, верно?

— Только стационарные и мобильные телефоны, — добавил Нейсмит, — исключительно ради того, чтобы услышать, о чём Картер болтает со своими дружками из уголовного отдела.

— Хорошо, я подумаю, — наконец сказал Фокс.

Кай нагнулся и одобрительно похлопал Нейсмита по колену:

— Это означает, что он это сделает. Хорошо сработано, Джозеф. Кстати, теперь твоя очередь идти за пивом…


Добравшись до дома, Фокс разогрел в микроволновке ещё одно замороженное блюдо и съел его в одиночестве за кухонным столом. Он даже не включил телевизор, с головой погрузившись в собственные мысли. Убрав со стола, он позвонил сестре и извинился, что не смог сделать этого раньше.

— Только не говори мне, что у тебя не было ни минуты «свободного времени».

— Похоже, это правда. — Фокс наморщил нос.

— Но ведь ты всё-таки выкроил время, чтобы навестить папу?

— Вчера вечером, как и обещал. Когда я к нему приехал, он держался молодцом.

— Да?

— Мы вместе просматривали те самые старые фотографии.

— И он не расстроился?

— Нет, не очень, совсем нет.

— Тогда, выходит, всё дело во мне — ты это хочешь сказать? Я, по-твоему, слишком остро на всё реагирую?

— Нет, Джуд, я уверен, что это не так. И я видел пачку прокладок в ванной.

— Если он начнёт ходить под себя, его оттуда вытурят.

— Вряд ли.

— Они захотят, чтобы он находился дома, под нашим присмотром.

— Джуд, послушай…

— Но я не могу ухаживать за ним, Малькольм! Как, по-твоему, я всё это вынесу?

— Я уверен, его не выгонят.

— Почему ты так в этом уверен? Потому что отстёгиваешь бабки за его проживание в этой богадельне? Всё это очень здорово, но только до тех пор, пока он не доставляет им хлопот.

— Слушай, если мы вместе туда поедем и поговорим с ними, тебя это успокоит?

— Поезжай сам, они меня ненавидят.

— Это не так.

— Они относятся ко мне как к грязи. Ты этого не видишь, потому что не я размахиваю у них перед носом чековой книжкой. Хотя для тебя это в порядке вещей, верно? И кому как не тебе обломится львиная доля папиного наследства? И вообще, папа любит тебя, а не меня, и даже когда я сижу с ним, он говорит исключительно о тебе. Обо мне никогда — я так, подай-принеси… Будто я прислуга, а не дочь, чёрт возьми!

— Джуд, ты себя послушай, что ты несёшь.

Но вместо этого слушать пришлось Фоксу — свою сестру и её нескончаемое нытьё. Ему вдруг вспомнилась та старенькая фотография, где она сидит на плечах Криса, маленькая девочка, захлёбывающаяся счастьем. Кто бы мог подумать, в кого она превратится…

Иногда надо прочертить границу…

Ему показалось, будто он со стороны наблюдает за тем, как медленно опускает трубку на базу. Как только трубка коснулась углубления, связь прервалась. Он закусил нижнюю губу, не сводя глаз с телефона, мысленно спрашивая себя, зазвонит ли он вновь, с разъярённой Джуд на том конце линии.

Но телефон так и не зазвонил, так что Фокс заварил себе чаю, терзаясь сомнениями, стоило ли ему сказать что-нибудь, чтобы успокоить Джуд — например, предложить бывать у отца чаще, организовать как-нибудь в выходные совместный обед для всех троих… Он любит тебя, а не меня… А я так, подай-принеси…

Фокс вздохнул, сел за компьютер и включил его, думая о том, какой ответ даст его поисковая система на запрос о событиях 1985 года. Когда он углубился в работу, неприятный осадок, оставшийся после телефонного звонка, постепенно исчез.

Часть третья

## Глава 8


— Боже мой, это не сон? Это и вправду ты?

— Да, я, по крайней мере был я, когда в последний раз смотрел в зеркало.

Фокс приготовился к рукопожатию, но увидел, что она тянет к нему обе руки. Он хотел было пожать их, но вовремя спохватился, сообразив, что она хочет его обнять. Он неловко обнял её в ответ.

— Сколько же мы с тобой не виделись — три, четыре года? — спросила она.

Три или четыре года прошло с той одной-единственной ночи, и где, только представить себе, на конференции «Стандарты поведения» в полицейском колледже в Туллиаллане.

— Почти четыре. А ты ничуть не изменилась. — Он отступил на шаг, чтобы оценить правдивость этого утверждения. Её звали Эвелин Миллс, они с Фоксом были почти ровесники, но в отличие от него она выглядела моложе своих лет. На момент их знакомства она была замужем и, судя по кольцу на пальце левой руки, замужем до сих пор. Теперь они встретились на набережной Керколди. Чуть раньше прошёл сильный дождь, но сейчас небо уже прояснилось. Над их головами проплывали клочки тяжёлой дождевой тучи. Где-то на горизонте на волнах качалась пара грузовых баркасов. Фокс притворился, что с интересом рассматривает их, а сам в это время ждал от Миллс ответного комментария по поводу своей внешности.

— А ты по-прежнему в Контролёрах? — спросила она вместо этого. Фокс сунул руки в карманы и пожал плечами.

— И ты тоже.

— Ну да… — Ему показалось, что она пристально его разглядывает. Потом она взяла его под руку, и они молча зашагали вдоль набережной.

— Неплохой исход для вас, — наконец нарушил молчание Фокс. — Пол Картер, я хотел сказать.

— На самом деле это была не наша заслуга, правда? Это в полной мере заслуга свидетелей. Но даже если так… Другой день, другой зал суда — всё могло пойти по совершенно иному сценарию.

— И тем не менее… — настаивал он.

— Тем не менее… Если мы так хорошо справляемся со своими обязанностями, зачем вас пригнали сюда из самой столицы?

— Отсюда до столицы рукой подать, Эвелин. При таком раскладе никто не сможет обвинить вас в том, что вы печётесь исключительно о чести мундира.

— Ты думаешь, мы и в самом деле такие?

— Не мне об этом судить. — Он немного помолчал. — Если это хоть как-то тебя утешит…

— Я не ищу утешения, Малькольм. — Свободной рукой она легонько сжала его предплечье, и он понял, что так она дала ему понять: в этом деле они союзники, а не враги.

— Картер разгуливает по улицам, — сказал Фокс. — Ты об этом знала?

Она кивнула. Они подошли к доку у эспланады на северном конце набережной, где было пришвартовано одинокое рыбацкое судёнышко. Не считая нескольких прожорливых чаек, никаких других признаков жизни не было.

— Мы тут подумали, было бы неплохо послушать, о чём он говорит со Скоулзом и другими.

— Да?

— Установить прослушку на мобильные и стационарные телефоны.

— Четырёх сотрудников полиции?

— Троих. Апелляция Картера, если, конечно, он её подаст, будет крайне успешна, если выяснится, что мы его прослушиваем.

— Не думаю, что мы сможем на это пойти, Малькольм.

— Проблема в финансировании? Или в кадрах?

Она шумно выдохнула:

— Если честно, и в том, и в другом. По правде говоря, ты сейчас смотришь на комитет по надзору и контролю графства Файф. Он — это в некотором смысле я. То есть в экстренном случае я смогу подключить нескольких наших сотрудников…

— Так вы и поступили, когда Алан Картер обратился к вам с заявлением на племянника?

Она кивнула, смахнув с лица волосы.

— Скоулз наиболее близок Картеру. Если бы я затеяла слежку, то он был бы первым.

— Мы видели, как вчера он выходил из дома Картера.

— Хочешь сказать, что наблюдение уже идёт полным ходом?

Фокс снова покачал головой.

— Мы просто проезжали мимо.

Её глаза сузились.

— Случайно проезжали через микрорайон Дунникиер?

— Можно сказать и так.

Она вгляделась в его лицо, а потом коротко рассмеялась.

— Боже мой, какой ужас, — сказала она. Фокс так и не понял, имела ли она в виду его работу или снова вспомнила ту ночь в Туллиаллане. Лучше не уточнять, решил он про себя.

— Ты ведь понимаешь, что мне придётся пойти к моему руководству? — спросила она после минутного раздумья. — А им — к их руководству?

Фокс кивнул.

— И я могу сказать им, что это твоя идея?

Он снова кивнул.

— И всё это единственно ради того, чтобы проверить, покрывают ли Картера некоторые из его коллег?

— Лжесвидетельствуя в суде, — напомнил ей Фокс.

Она провела кончиком пальца по переносице.

Фокс вдруг вспомнил, как когда-то целовал эту самую переносицу. В тот вечер она немного перебрала в баре. А он был трезв как стёклышко и должен был проводить её только до дверей спальни. Но у неё в номере оказался чайник. И пакетики с растворимым кофе. И узкая односпальная кровать…

— Ну, что ты об этом думаешь? — спросил он её сейчас.

— Думаю, что здесь так холодно, что у меня зуб на зуб не попадает!

— Каков бы ни был твой ответ, спасибо за то, что согласилась встретиться со мной.

На этот раз она дружески похлопала его по руке, они повернулись и зашагали к её машине. Дойдя до автомобиля в полном молчании, она поинтересовалась, где он припарковался. Он неопределённо кивнул головой куда-то в сторону центра города. Она открыла машину и села за руль. Это была «альфа ромео» с дорогой тёмно-синей обивкой салона.

Фокс закрыл за ней дверцу и наблюдал за тем, как она заводит мотор. Окно бесшумно опустилось, и она высунулась:

— Знаешь, несколько месяцев назад я приезжала по делу на Феттес-авеню. Думала даже заглянуть к тебе в кабинет.

— Жаль, что ты так и не решилась.

Она сняла машину с ручного тормоза, помахала Фоксу рукой и отъехала. Он смотрел ей вслед до тех пор, пока машина не исчезла из виду, потом пересёк улицу и направился в кафетерий в торговом центре «Меркат». Там его поджидали Кай и Нейсмит, потягивая кофе и читая каждый свою газету: Нейсмит — «Гардиан», а Кай — «Дейли Рекорд».

— Не вздумай ничего здесь заказывать, — предупредил его Кай. — Это заведение в подмётки не годится вчерашнему.

— Зато к машине ближе, — напомнил ему Фокс. Кай не сводил с него внимательного взгляда в ожидании известий.

— Хорошо, ответ «может быть», — уступил Фокс, протискиваясь за стол. Кай раздул ноздри и, слегка подавшись вперёд, обнюхал пальто Фокса.

— «Шанель № 5», разрази меня гром, или я теряю чутьё. А это значит, что твой знакомый однозначно не мужик.

— Ну и кто из нас Эркюль Пуаро? — пробормотал себе под нос Нейсмит, не поднимая глаз от газеты.


Только не в допросной. Тереза Коллинз была неумолима, наотрез отказавшись на пушечный выстрел приближаться к «этой вонючей дыре». Вот почему Фокс предложил побеседовать у неё дома. Это был верхний этаж небольшого дома в Галлатауне. Гари Майклсон намекнул ему, что это, дескать, не самая процветающая часть города. Хотя, на взгляд Фокса, всё было не так уж и плохо; в Эдинбурге он видал и похуже. Ряды стандартных викторианских особняков, многие поделены на квартиры. Стены, покрытые штукатуркой с примесью гравийной крошки, масса спутниковых тарелок. Молодые мамочки с колясками, некоторые уже с животиками, болтают на ходу по телефону. Человек пять подростков в бейсболках козырьками назад подозрительно нахмурились, заметив остановившийся у обочины «мондео», и что-то глухо забурчали, когда из салона вышли трое мужчин. Фокс надавил на кнопку звонка с пометкой «Коллинз».

— Открыто! — донеслось изнутри.

Фокс нажал на дверную ручку и начал подниматься по крутой лестнице. На первом этаже грохотала музыка; праздник был в самом разгаре.

— Эминем, — доложил Нейсмит.

— По мне один чёрт, — пробормотал Тони Кай.

Тереза Коллинз сидела в кресле в своей не отягощённой избытком мебели гостиной, перекинув ногу через подлокотник и зажав сигарету в зубах. На ней были лосины из чёрной лайкры и свободная фиолетовая футболка с вышитой мелкими стразами надписью «ПОРНОЗВЕЗДА».

— Не стоило из-за нас так наряжаться, — сказал Кай, разглядывая висевший над камином трёхмерный плакат с изображением певицы Бейонсе. От грохочущей на нижнем этаже музыки стёкла в комнате звенели.

— Я, это, забыла спросить, — сказала она, — может, надо было моему адвокату позвонить?

— В этом деле вы пострадавшая, — напомнил ей Фокс. Он представил ей Кая и Нейсмита, представился сам. В комнате стояло ещё одно кресло, но оно было погребено под ворохом грязного белья. В том, что касалось интимных предметов гардероба, Тереза Коллинз явно отдавала предпочтение трусикам-стрингам.

— Пострадавшая, это правда, — кивнула она, нервно затягиваясь. В углу комнаты стояли телевизор с плоским экраном и телевизионная приставка. На совершенно пустой этажерке для книг помещалась станция и динамики для MP3-плейера. Грязно-бежевого оттенка ковёр был весь в дырах от сигарет.

— Хорошие соседи — подарок судьбы, верно? — заметил Кай, стуча каблуком по полу.

— Соседи как соседи. — Одна нога Терезы, свисавшая с подлокотника, покачивалась в такт музыке, но колено другой мелко дрожало.

— Немного дури? Нейтрализуете действие метадона? — предположил Фокс.

— Тебе не найти здесь ничего, что не прописал бы доктор, — огрызнулась она.

— А мы ничего и не ищем. Как я уже сказал вам по телефону, мы здесь по поводу напарников Картера.

— Ври больше.

— Будет лучше, если вы мне поверите.

Судя по выражению её лица, ей с трудом удавалось сфокусировать на нём взгляд.

— Ну, тогда валяй, — сказала она наконец. — Задавай свои долбаные вопросы…

— Инспектор Картер часто бывал здесь?

— Бывал, да.

— И кто-нибудь из ваших соседей его видел?

— Говорят, что видели.

— Не очень осмотрительно с его стороны. А как насчёт его напарников — они хоть раз сюда заходили?

— Скоулз заглядывал. Один раз. Только это поначалу, когда они хотели, чтобы я стала стукачкой.

— И Скоулз ни разу сюда не заходил, когда Картер заезжал к вам, чтобы вы, как бы это сказать, оказали ему некоторого рода услуги?

Она покачала головой.

— В машине сидел, видать. — Она вдруг встрепенулась. — Когда вы, ребята, начали этим заниматься, Скоулз звонил мне. Угрожал, советовал заткнуть варежку.

— Я понимаю. Вам должно быть сейчас нелегко. Снова бередить всё это.

— Я думала, с этим покончено. А теперь что? Картер не сегодня-завтра загремит за решётку, а вы что? Так и будете выносить мне мозг до тех пор, пока я окончательно не съеду с катушек и не вскрою себе вены?

Фокс немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Послушайте, есть ведь кризисные центры, где вам могут помочь, номера горячих линий, куда можно звонить в любое время суток…

— Центр помощи жертвам насилия и тому подобная хрень? — Она решительно покачала головой. — Я просто хочу, чтобы от меня все отвяли. — Она выпустила изо рта колечко дыма и смахнула с футболки частички пепла. — Теперь, когда Картера посадили, это всё, чего мне реально хочется…

— А что, если он больше не сидит? — Как только эти слова слетели с языка Нейсмита, он понял, что допустил роковую ошибку; свирепые взгляды Фокса и Кая были красноречивее любых слов.

— Хочешь сказать, его выпустили? — Её бледные глаза на ещё более бледном лице мгновенно расширились.

— Мы думали, вы уже знаете, — тихо сказал Фокс.

— Значит, он… — Коллинз вскочила и, с лихорадочной поспешностью ринувшись к окну, опасливо выглянула на улицу.

— Ему запретили приближаться к вам ближе, чем на полмили, — попытался успокоить её Фокс. — Если он это сделает, его в тот же миг упрячут обратно.

— Потрясающе, — язвительно процедила она. — И Картер, такая законопослушная мразь, не посмеет нарушить запрет, да?.. — Она резко отпрянула от окна. — А что, если я скажу, что всё вам наврала? Что я всё это придумала, чтобы ему подгадить?

— Тогда за решёткой окажетесь вы, — предупредил её Фокс. Он положил на подлокотник свою визитку. — Вот мой номер — если он объявится, сразу звоните.

— Вы припёрлись сюда, чтобы угрожать мне, — заявила Тереза Коллинз, тыча в него трясущимся пальцем. — Трое здоровых мужиков, этого более чем достаточно. Да ещё говорите, что эта гнида разгуливает на свободе… И что я должна была об этом знать, да? Сначала Скоулз, Хелдейн и Майклсон, теперь вы…

— Уверяю вас, мы не…

— Да я в газеты пойду! Вот что я сделаю, да! Я такой шум подниму, что никому мало не покажется!

— Может, вы наконец успокоитесь, Тереза? — Фокс поднял руки, давая ей понять, что отказывается с ней спорить. Он сделал шаг ей навстречу, но она резко повернулась и рывком подняла окно.

— На помощь! — заголосила она. — Кто-нибудь, помогите!

Фокс заметил на себе вопросительный взгляд Кая, ожидавшего его инструкций.

— Я вам позвоню, — сказал Фокс Терезе, немного повысив голос в надежде, что она его услышит. — Позже, когда мы с вами сможем спокойно…

Он махнул рукой Каю и Нейсмиту, дав им понять, что пора уходить. С верхней площадки на них таращились изумлённые соседи.

— У неё истерика, — пояснил Фокс, начиная спускаться. Никто из соседей снизу не услышал перепалки — а если и услышал, то решил не вмешиваться. Но подростки в бейсболках поджидали их на тротуаре и, как только Фокс и его напарники переступили порог, сразу преградили им путь. Фокс выхватил из кармана своё полицейское удостоверение и сунул им под нос.

— Назад, — приказал он.

— Это ты её изнасиловал, — угрожающе сказал один из подростков.

— Она просто немного расстроена.

— Ага. И кто же её расстроил? Ты, да? Ты…

— Вашу мать, блин! — ахнул Тони Кай. — Вы только посмотрите на мою тачку!

На капот и ветровое стекло «мондео» было высыпано содержимое мусорного бака: картонные коробки из-под гамбургеров, окурки, сплющенные пивные жестянки и нечто, с виду смахивавшее на останки мёртвого голубя.

— Автомойка за углом, три фунта на рыло, — предложил один из малолетних бандитов.

— Пять, если проболтаешься, что ты из полиции, — добавил другой.

Ребята загоготали, и Фокс с облегчением вздохнул. Обстановка мало-помалу разряжалась, да и Тереза Коллинз перестала орать и захлопнула окно.

Однако Тони Кай был вне себя от ярости. Он хотел было наброситься на мальчишек, но Фокс вовремя удержал его за руку.

— Полегче, Тони, полегче. Давай просто уедем отсюда, ладно?

— Но эти маленькие ублюдки…

— В машину, — скомандовал Фокс. Кай ещё немного помедлил, прежде чем подчиниться, и включил дворники, чтобы смахнуть со стекла часть мусора, а потом резко дал назад, чтобы ещё больше очистить капот.

— Богом клянусь, я ещё вернусь сюда с бейсбольной битой, — процедил сквозь зубы Кай, наблюдая за тем, как малолетние бандиты скачут у правого борта машины, награждая её на прощание пинками и шлепками. Он ударил по газам, двигатель взревел, и Кай, сорвавшись с места, сделал резкий разворот, от чего остатки мусора слетели с капота.

— Забудь про это, Кай, — сказал Джо Нейсмит. — Это Галлатаун.

— Думаешь, ты у нас самый умный, да? — Тони перегнулся через сиденье и наградил Нейсмита увесистым подзатыльником. — Смейся, смейся, маленький говнюк…

## Глава 9


— Вот это я понимаю, оперативность, — сказал Фокс в трубку. На другом конце линии была Эвелин Миллс. Операция по прослушиванию мобильных телефонов только что получила зелёный свет.

— Мой босс решил не ставить в известность вышестоящую инстанцию, — пояснила она.

— Почему?

— Потому что он считает, что велика вероятность, что они дадут нам от ворот поворот.

— Широта взглядов твоего босса мне безумно импонирует.

— На самом деле он отчасти напоминает мне тебя.

— В таком случае я чрезвычайно польщён. Сколько времени вам потребуется, чтобы наладить оборудование?

— Для начала нам нужен телефонный мастер, он поможет нам с кабелем.

— Нам?

— Мне и двум моим помощникам из уголовного отдела. Сотрудники молодые, но толковые. Мобильники займут чуть больше времени — в первую очередь у нас появится доступ к входящим и исходящим звонкам… — Она резко замолчала, будто опомнившись. — Да что я тебе рассказываю, тебе всё это известно лучше меня.

— Что верно, то верно.

Он услышал, как она едва заметно вздохнула.

— Сегодня мы успеем наладить только телефонный кабель, всё остальное — завтра. Вряд ли Скоулз станет связываться с Картером по электронной почте, так что устанавливать прослушку на его компьютер не имеет смысла.

— Меня это вполне устраивает. И вот ещё что… Спасибо, Эвелин.

— На что ещё нужны отвергнутые друзья, верно?

— Верно.

— Только имей в виду: Скоулз не идиот. Он вполне может объяснить, зачем он ездил к Картеру домой. А это автоматически переводит их разговор в разряд конфиденциальных. Кто знает, может, всё, что нам удастся накопать, будут записи бесед, где они договариваются о новых встречах.

— Понимаю.

Она ещё раз вздохнула:

— Ну конечно, понимаешь. Я всё время забываю, как мы с тобой похожи. Может, именно поэтому мы тогда так быстро сошлись.

— Ты уверена, что хочешь ещё что-то сказать? Как знать, может, эта линия вовсе не так безопасна, как нам хотелось бы…

В трубке послышался её тихий смех, и Фокс завершил разговор.


— Похоже, мы кое-чего добились, — прокомментировал Кай. Все трое собрались в подсобке. Джо Нейсмит оставил в двери щёлку, дабы отслеживать появление шпионов и тех, кого хлебом не корми, дай только подслушать чужие разговоры.

— К завтрашнему дню всё должно быть готово. А стационарный телефон, может, даже сегодня будет.

— Вот это оперативно. Может, поделишься секретом успеха?

— Нет.

— Хотя бы имя её назови.

— И ещё скажи, — добавил Нейсмит, оборачиваясь к коллегам, — что именно ей не стоило говорить по небезопасной линии. — Он вскочил на ноги, когда кто-то постучал в дверь, а затем резко открыл её. На пороге стояла суперинтендант Питкетли. Её лицо не предвещало ничего хорошего.

— Правильно ли я поняла, что вы трое нанесли визит Терезе Коллинз?

Фокс тоже поднялся со стула.

— Она обратилась к вам с претензией? — предположил он.

— Можно и так сказать. Ваше имя увидели на визитке, оставленной на подлокотнике кресла. Когда санитары уносили её на носилках.

Питкетли увидела, какой эффект произвели её слова, и немного помолчала, чтобы в полной мере насладиться замешательством, написанным на лицах всей троицы.

— Случайный прохожий увидел её в окне. Стекло было измазано кровью, капавшей с её запястий. Он вызвал «скорую».

Все трое теперь стояли, не сводя глаз с Питкетли. Кай первым нарушил молчание.

— Она…?

— Она в больнице. Похоже, раны не очень опасные. Вопрос в другом: что толкнуло её на этот шаг? Судя по вашему виду, я бы сказала, что ответ напрашивается сам собой.

— У неё началась истерика, — выпалил Нейсмит. — Мы решили, что ей лучше побыть одной, и уехали…

— Предварительно попытавшись хоть как-то её утешить, так? — Питкетли не без удовольствия подсыпала соли на рану. — Я имею в виду, эта женщина пережила психологическую травму. И без того с неустойчивой психикой, плюс с опытом употребления наркотиков. Не думаю, что вы могли просто так взять и удалиться?

— Мы отказываемся отвечать на ваши вопросы, — сказал Фокс, частично обретая утраченное самообладание.

— Возможно, вам придётся это сделать.

— В таком случае мы представим вам отчёт в письменном виде.

— Предварительно немного посовещавшись? — Вопрос исходил из уст инспектора Лейрда, как из-под земли выросшего из-за плеча Питкетли. Фокс интуитивно почувствовал, что в коридоре были и другие зрители. Он выскочил в коридор, едва не задев плечом Питкетли, и убедился, что был прав. А Лейрд откровенно радовался такому повороту событий.

— Я хотел сказать, — продолжал Лейрд, скрещивая руки на груди, — что вы наверняка захотите предварительно убедиться, что между вами нет никаких противоречий.

— Она ведь поправится, верно? — спросил Джо Нейсмит у Питкетли.

— Раньше надо было беспокоиться, — заявила она. Фокс решительно встал перед Питкетли, оказавшись с ней лицом к лицу.

— Достаточно, — отрезал он. И добавил, обращаясь к Каю и Нейсмиту: — Все на выход. Быстро.

— Уже покидаете нас? Так скоро? — Лейрд поднял руку и поиграл пальцами в воздухе, глядя, как все трое в спешном порядке ретировались по коридору.

— Жду ваших отчётов, — крикнула им вдогонку Питкетли.

Когда Фокс распахнул входную дверь, он увидел, что им навстречу со стоянки со всех ног торопится Скоулз.

— Похоже, я пропустил самое интересное, — заметил он, ядовито осклабившись. Фокс даже не посмотрел в его сторону, но Кай, проходя мимо, так толкнул его плечом, что тот едва удержался на ногах. Однако Скоулз даже бровью не повёл. Его смех провожал их до самого «мондео».

— Куда? — спросил Кай.

— Домой, — коротко бросил Фокс.


Первые несколько миль они ничего не говорили. Нейсмит первым решился нарушить молчание.

— Бедняжка.

Кай в ответ только кивнул.

— Думаете, нам надо было остаться?

Кай повернулся лицом к Фоксу и понял, что тот не собирается отвечать. Он сидел, уткнувшись лбом в окно.

— А я вот, например, не считаю, что мы поступили неправильно, — провозгласил Кай, выказывая больше уверенности, чем он на самом деле чувствовал. — Мы довели её до истерики и потому решили, что ей лучше побыть одной.

— Но ведь это моя вина, да? Ведь это я сказал ей, что Картера выпустили…

— Мы не были обязаны скрывать от неё факты, Джо…

— Ты говоришь так, будто уже строчишь свой отчёт, — перебил его Фокс.

— С её стороны это был лишь способ привлечь к себе внимание, не больше, — не сдавался Кай. — Мы всё это уже не раз проходили.

— Я — нет, — поправил его Нейсмит.

— Но тебе известен такой тип людей. Если бы она действительно хотела наложить на себя руки, то не стояла бы у окна у всех на виду, размазывая кровь по стеклу и показывая всему миру, что она сделала.

— С другой стороны, что, если бы в это время никого не оказалось поблизости?

— Ну, тогда она сама позвонила бы в «скорую». Как я уже говорил, такое сплошь и рядом случается.

— Но я всё время думаю…

— Тогда перестань думать! — оборвал Нейсмита Кай. — Давайте для начала доберёмся до цивилизации, а уж потом опишем всё во всех красках. — Он снова обернулся к Фоксу. — Ну же, Малькольм, ты-то хоть меня поддержи. Она в любой момент могла сорваться. Нам просто не повезло, что это совпало с нашим приходом.

— Да, но мы могли бы попытаться привести её в чувство.

— Если ты забыл, позволь, я тебе напомню: она орала так, будто её режут. Ещё пара минут, и к ней сбежались бы все окрестные шизики и оставили бы от нас мокрое место. — Кай сжал руль обеими руками. — Поэтому-то я и не согласен, что мы поступили неправильно, — настойчиво повторил он.

Фокс увидел, что они вырулили на автостраду М90 и только что проехали Инверкитинг.

— Сделай для меня одну вещь, — тихо сказал он.

— Что?

— Прямо перед мостом будет придорожная стоянка. Притормози около неё и высади меня.

— Тебя мутит?

Фокс покачал головой.

— Тогда что?

— Просто притормози, и всё.

Кай включил поворотник, перестроился на внутреннюю полосу, увидел указатель придорожной стоянки и снова подал сигнал. Это была стоянка для большегрузных фур, готовящихся к переправе через залив. Фокс вышел из машины и почувствовал, как быстро движущийся поток машин пытается затянуть его на проезжую часть. Хотя там была узкая полоска тротуара, ведущая к пешеходной дорожке через дорожный мост.

— Это что, шутка такая? — окликнул его Кай.

— Я просто хочу немного подышать свежим воздухом.

— А нам какого чёрта делать?

— Подождите меня на той стороне у касс оплаты.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спросил его Нейсмит, но Фокс решительно покачал головой, захлопнул дверцу и поднял воротник пальто. Он прошагал тридцать или сорок ярдов, прежде чем автомобильный поток двинулся и «мондео» обогнал его с приветственным гудком. Фокс помахал им и продолжил путь. Он ещё никогда прежде не переходил мост Форт пешком. Само собой, он много раз видел, как это изо дня в день делают другие люди: бегуны, туристы, собаководы. От шума с проезжей части закладывало уши, а от вида, открывавшегося с высоты моста, с непривычки кружилась голова, но Фокс продолжал идти, полной грудью вдыхая загазованный воздух. С противоположного конца моста к нему приближалась женщина с собакой. Её голова была плотно повязана косынкой; проходя мимо, она одарила его приветственным кивком и улыбкой; Фокс не смог выдавить из себя ни того, ни другого. С левой стороны открывался вид на железнодорожный мост, большая часть которого была скрыта защитной сеткой; там велись ремонтные работы. Где-то в отдалении были и острова. С правой стороны — порт Росайт. Резкий пронизывающий ветер кусал Фокса за уши, но он решил, что так ему и надо. Разумеется, Кай был прав: со стороны Терезы это был скорее крик отчаяния, нежели реальная попытка самоубийства. И всё же. Новостью о Поле Картере они фактически сбросили на неё бомбу, а потом просто удалились, не дав себе труда позвонить в какую-нибудь социальную службу, кому угодно, кто мог бы справиться о её самочувствии. Соседи? Кто-нибудь из родственников по соседству? Нет, они беспокоились за собственные шкуры и этот чёртов «мондео».

За все годы службы в полиции Фоксу не доводилось иметь дело с очень уж серьёзными трагедиями или откровенным насилием. Несколько пьяных драк, когда он ещё носил форму; несколько серьёзных дел об убийствах в уголовном отделе. Львиная доля поступающих в департамент контроля заявлений была направлена скорее против тех, кто нарушает правила, нежели против тех, кто рушит человеческие жизни, — против полицейских, которые переходят границы дозволенного, но не насильников и не убийц. Выходит, он трус? Бездарный полицейский? Снова нет. Фокс по складу своего характера избегал конфликтов или прилагал максимум усилий к тому, чтобы они вообще не возникали, вот почему теперь он так остро чувствовал, что потерпел неудачу с Терезой Коллинз. Как знать, может, каждая минута времени, проведённого с ней, могла пройти по-другому и с противоположным результатом.

Фокс, не сбавляя шагу, растёр щёки ладонями. Он шагал всё быстрее, ветер всё сильнее кусал его за уши, а он преодолел только полпути. Теперь он стоял посредине залива Ферт-оф-Форт, на мосту, подвешенном на стальных тросах. Как странно, подумал Фокс, а ведь его жизнь сейчас всецело зависит от того, насколько крепки эти тросы. Сам не зная почему, Фокс вдруг кинулся бежать — сначала трусцой, а потом всё быстрее и быстрее. Когда он в последний раз бегал трусцой? Сейчас он уже не мог вспомнить. Он пробежал всего-то несколько десятков метров, но к концу дистанции почти задыхался.

Двое бегунов со стажем, пробегая мимо, смерили его презрительными взглядами.

— Со мной всё в порядке, — махнув рукой, заверил их Фокс.

Возможно, он и сам в это верил. Фокс вытащил из кармана мобильник и сфотографировал открывавшийся снизу вид — чтобы помнить. Прямо под ним расстилался Саут-Квинсферри с его стремительными яхтами и пароходными экскурсиями в аббатство Инчколм. Он поискал глазами «мондео», но машины нигде не было видно. Может, они решили, что с них хватит его капризов, плюнули и уехали? Он ещё раз окинул взглядом несколько припаркованных автомобилей, как вдруг услышал у себя за спиной сигнал клаксона. Фокс повернулся и увидел, как к обочине подруливает Кай, только что пересёкший мост.

Фокс открыл дверцу с пассажирской стороны.

— Как вам это удалось? — спросил он.

— Наш малютка Джо вдруг забеспокоился, что ты ещё, чего доброго, сиганёшь с моста, — объяснил Кай. — Так что мы развернулись на круговой развязке, поехали обратно, в сторону Файфа, на том конце снова развернулись… И вот мы здесь.

— Как мило, что вы так обо мне заботитесь.

— Это была идея Джо, не забывай. Я бы тебя тут оставил.

Фокс улыбнулся, забрался в салон и пристегнулся.

— В любом случае, спасибо, — сказал он.

— Нормально прошвырнулся? — спросил Нейсмит с заднего сиденья.

— Да. Заодно мозги немного проветрил.

— И? — спросил Кай.

— И теперь я в полном порядке.

— Клянусь всеми святыми на свете, мы видели, как ты бежишь по мосту трусцой.

Фокс смерил Тони Кая ледяным взглядом.

— Я что, похож на одного из этих сумасшедших? Кай понимающе улыбнулся краешком рта.

— Я бы так не сказал.

— В таком случае это никак не мог быть я, не так ли?

— Это ваша версия событий, инспектор. — Кай взглянул на Джо Нейсмита в зеркало заднего вида. — А у нас всегда есть собственные версии. Ну да ладно. Если я правильно понимаю, мы сейчас держим курс прямо на базу?

— Если только сначала ты не хочешь заскочить на мойку. — Фокс посмотрел на Кая, но тот покачал головой. — Ну, тогда проехали. Посмотрим, доберутся ли новости до Макьюэна раньше нас…

## Глава 10


— А, вот и вы, — протянул Макьюэн, когда они вошли в его кабинет. Он стоял, засунув руки глубоко в карманы и опираясь поясницей на стол Фокса.

— Значит, вам уже обо всём доложили.

— Сам заместитель начальника полиции графства Файф. Тот самый, который изначально обратился к нам за помощью.

— Но в остальном он доволен нашими успехами? — подал голос Кай.

— Ваша ирония здесь совершенно неуместна, сержант Кай, — оборвал его Макьюэн. — Может, кто-нибудь из вас всё-таки потрудится объяснить мне, что у вас там случилось, чёрт возьми?

— Мы поехали к ней домой для беседы, — начал Фокс. — Она узнала, что Картера выпустили из-под стражи, и закатила истерику.

— И мы решили, что наше присутствие только усугубляет ситуацию, — добавил Кай. — Главное достоинство храбрости — благоразумие,142 или как там…

— В каком состоянии она была, когда вы уходили?

— Немного взбудоражена, — отважился подать голос Нейсмит.

— Немного взбудоражена, — эхом отозвался Макьюэн. — И не билась в истерике, как уверяют соседи?

— Ну, покричала немного, — нехотя признался Фокс.

— Об угрозах со стороны сотрудников полиции?

— Она неправильно истолковала ситуацию, сэр.

— Сдаётся мне, что не только она одна. — Макьюэн задумчиво пощипал переносицу, зажмурился и заговорил, не открывая глаз: — Не кажется ли вам, что это даёт им пару дополнительных очков против нас? Вы отдавали себе в этом отчёт?

— Зам хочет, чтобы нас отстранили от этого дела?

— Полагаю, он не исключает такую возможность.

— Но она наотрез отказалась разговаривать с нами в отделении, Боб, — мягко, но настойчиво объяснял Фокс. — У нас не оставалось другого выхода, кроме как поехать к ней домой.

Макьюэн открыл глаза и заморгал, чтобы сфокусировать взгляд.

— Но ведь это вы сказали ей, что Картер больше не сидит под замком?

— Это я во всём виноват, — сознался Нейсмит. Макьюэн коротко кивнул в знак благодарности.

— Что ж, — подытожил он, — советую вам как можно быстрее изложить вашу версию событий в письменном виде. А там посмотрим, что по этому поводу скажут в Гленротсе. Ещё что-нибудь, что мне следует знать?

Фокс с Каем переглянулись.

— Никак нет, сэр, — отрапортовал Фокс.

Новость о начале операции по прослушиванию телефонов Скоулза вполне могла подождать: хватит с шефа и одной бомбы.

Чуть позднее Фокс отправился в столовую, чтобы выпить кофе, и вдруг вспомнил, что ничего не ел с самого завтрака. От всего обеденного меню остались бутерброды с яйцом и кресс-салатом. Фокс взял один и положил на поднос рядом с шоколадным батончиком «Кит-Кат» и яблоком. Когда зазвонил телефон, он сначала решил не отвечать, но, увидев номер, высветившийся на дисплее, сразу узнал его.

— Привет, Эвелин, — сказал он.

— Ай-ай-ай, — откликнулась Миллз.

— Значит, ты уже всё знаешь?

— Да у нас сейчас только об этом и говорят. Похоже, местные газетчики тоже ухватились за эту новость обеими руками. А ведь ты знаешь, как их братия способна вывернуть все факты.

— Пусть попробуют.

— Она и вправду склонна к суициду, как вам показалось?

— Не более чем кто-либо из нас. — Фокс взял салфетку и стёр с пальцев растаявший шоколад. — Но ты по-прежнему готова помогать нам?

— А ты по-прежнему будешь рядом, чтобы я смогла помочь тебе?

— Надеюсь.

— В таком случае… Там видно будет.

— Что это значит?

— Это значит, что при таком раскладе мой босс, чего доброго, теперь даст задний ход.

Она немного помолчала, собираясь с мыслями, а потом справилась о его самочувствии.

— Всё в порядке.

— А по твоему голосу этого не скажешь.

— Ничего. Дай мне время, и я оклемаюсь. — Он взглянул на свой поднос. Бутерброд он едва надкусил, правда, от батончика осталась одна обёртка. Нетронутый кофе подёрнулся масляной плёнкой, да и яблоко не вызывало у него особого аппетита.

— Всё, что ты можешь сейчас сделать, это рассказать, как всё было на самом деле, — продолжала Миллз. — Изложи им свою версию событий.

Он мог бы возразить ей: в этом-то вся и проблема, именно в этом. У каждой истории несколько сторон, и твоя версия может коренным образом отличаться от всех прочих. Окажись они снова в квартире Терезы Коллинз, какую тактику они избрали бы? Повели бы себя более расчётливо, осмотрительно или безучастно? Пускай другие рассудят, где здесь правда — да и это может запросто оказаться заблуждением.

— Малькольм?

— Я здесь.

— Хочешь, поговорим об этом? Мы могли бы где-нибудь встретиться, вместе выпить…

— Я не пью.

— С каких это пор? — В её голосе прозвучало искреннее недоумение.

— Задолго до того, как я встретил тебя.

— Ну да, я, должно быть, забыла. — Она немного помолчала. — Но в любом случае мы могли бы где-нибудь пересечься…

— Как-нибудь в другой раз, ладно? — Фокс поблагодарил её и завершил разговор, а потом начал задумчиво катать яблоко по столу, из левой руки в правую и обратно.

По окончании рабочего дня никто не предложил промочить горло в «Минтерс». Но когда они покидали офис, Нейсмит отчебучил нечто из ряда вон выходящее — протянул на прощание руку Фоксу и Каю. И только потом Фокс догадался, что таким образом он дал им понять, что они по-прежнему одна команда. Фокс вырулил на своём «вольво» со стоянки и направился домой. Он почти добрался до Оксгангз, когда вдруг понял, что вместо этого свернул на кольцевую автодорогу, запруженную машинами, как это всегда бывало в часы пик; но он не спешил — не теперь, когда он принял решение. Следя за дорожными указателями, он держал курс на мост Форт.


Они уже проезжали больницу Виктории во время одного из своих «ознакомительных туров» по Керколди. Сама больница сильно напоминала стройплощадку, поскольку и была таковой: почти достроенный сверкающий корпус вплотную примыкал к старому зданию. Фокс показал своё удостоверение у стойки администратора и назвал имя Терезы Коллинз. Ему сказали, в какую палату идти, и объяснили, как добраться до лифтов. После недолгих блужданий Фокс набрёл на пост дежурной медсестры.

— Никаких посетителей, — отрезала медсестра, когда он справился о здоровье Терезы, так что ему волей-неволей снова пришлось показывать своё удостоверение.

— Я не стану её беспокоить, если она не спит, — объяснил он.

Медсестра удивлённо воззрилась на него, наверняка мысленно недоумевая, какая ему будет польза от Терезы спящей. Но в конце концов согласилась сходить и проверить. Он поблагодарил её и проследил за тем, как она удалялась по коридору. За спиной Фокса, у вращающихся дверей, ведущих в палату, выстроился ряд жёстких пластиковых стульев. На одном из них молодой человек деловито набрасывал текстовое сообщение одним большим пальцем. Потом он поднялся на ноги, подошёл к раковине у противоположной стены и хорошенько намылил руки антибактериальным мылом.

— Чистота — залог здоровья, — сказал он, потирая ладони друг о друга.

— Это верно, — согласился Фокс.

— Вы из полиции? — высказал предположение молодой человек.

— А вы кто?..

— Вы — вылитый полисмен, а я по праву горжусь тем, что знаю в лицо чуть ли не весь местный уголовный отдел. Вы из Эдинбурга, да? Профессиональные стандарты? Я слышал, что вы в городе. — Он произвёл какие-то манипуляции с дисплеем телефона и сунул его под нос Фоксу. Тот догадался, что телефон одновременно служил записывающим устройством.

Молодой человек с соломенной шевелюрой в чёрной куртке-«аляске» был репортёром.

— Позвольте узнать, это вы были вчера в доме у Терезы Коллинз?

Фокс сделал каменное лицо и проигнорировал его вопрос.

— У меня есть словесные описания трёх офицеров полиции в неприметной гражданской одежде… — Репортёр оглядел его с головы до ног. — А вы — точная копия одного из них. Инспектор Малькольм Фокс? — Как Фокс ни старался, его лицо дрогнуло. Журналист криво ухмыльнулся. — Ваше имя значилось на визитке, оставленной на подлокотнике кресла, — поторопился объяснить он в качестве оправдания.

— А как насчёт вашего имени? — спросил его Фокс, значительно понизив голос.

— Брайан Джеймисон.

— Местная газета?

— Иногда. Можно спросить, что произошло у неё в квартире?

— Нет, — отрезал Фокс.

— Но ведь вы были там? — Он немного помолчал в ожидании ответа. — А теперь вы здесь…

Фокс повернулся к нему спиной и зашагал в том направлении, куда удалилась медсестра. Она как раз появилась из-за угла.

— После снотворного она немного заторможена, — предупредила она. Фокс предварительно убедился, что Джеймисон их не слышит, но на всякий случай перешёл на шёпот:

— Но ведь с ней всё в порядке?

— Всего несколько швов. На ночь мы оставим её здесь, а утром с ней побеседует психолог из социальной службы.

После чего, как прекрасно понимал Фокс, её либо отправят домой, либо переведут куда-нибудь в другую клинику.

— Если вы подождёте ещё минут двадцать, — добавила медсестра, — она наверняка снова заснёт.

Фокс бросил взгляд в сторону Джеймисона.

— Вам известно, что он репортёр?

Она проследила за его взглядом, а затем кивнула.

— О чём он вас спрашивал?

— Я ничего ему не сказала.

— Неужели ваша охрана не может вежливо попросить его отойти от дверей палаты?

Медсестра перевела взгляд обратно на Фокса.

— Да он здесь никому особенно не мешает.

— Он просил у вас разрешения поговорить с ней?

— Ему ясно дали понять, что это невозможно.

— Тогда почему он до сих пор здесь?

— Почему бы вам самому не спросить его об этом? — холодно осведомилась она. — А теперь, вы меня извините… — Она прошмыгнула мимо Фокса и вернулась на пост, где как раз зазвонил телефон. Фокс ещё с полминуты постоял на месте. Джеймисон, снова устроившись на стуле, возился с телефоном. Увидев, что Фокс подошёл к нему вплотную, он поднял на него глаза.

— Что вы хотите от неё добиться? — спросил Фокс.

— Этот же самый вопрос я как раз собирался задать вам, инспектор.

— Только не это! Ещё один! — закричала в трубку медсестра. Увидев, что на неё смотрят, она отвернулась и прикрыла трубку ладонью. Джеймисон хотел снова направить микрофон в лицо Фоксу, но почему-то опустил руку. Потом он повернулся и зашагал прочь по коридору. Фокс остался на месте. Медсестра уже заканчивала разговор и медленно покачивала головой.

— Что стряслось? — спросил её Фокс.

— Мужчина только что пытался покончить с собой. Может не дотянуть до больницы.

— Будем надеяться, что эта ночь — исключение, — попытался ободрить её Фокс. Она надула щёки и шумно выдохнула.

— Обычно их всего двое за год и бывает. — Она заметила отсутствие Джеймисона. — Он ушёл?

— Думаю, это вы его спугнули.

Медсестра закатила глаза:

— Помяните моё слово, он скоро появится в отделении скорой помощи, или я не знаю Брайана.

— Похоже, вы и вправду очень хорошо его знаете.

— Он какое-то время встречался с одной моей знакомой.

— А на кого он работает?

— На всех понемножку. Как их там называют?..

— Внештатный корреспондент?

— Точно. — У неё снова зазвонил телефон. Медсестра раздражённо крякнула и подняла трубку. Фокс мысленно взвесил варианты, кивнул ей на прощание и направился к лифтам.

Спустившись на нижний этаж, он купил в автомате пластиковую бутылку «Айрн-Брю», пообещав себе с завтрашнего дня отказаться от сахара. Когда он вышел на улицу, уже совсем стемнело. Фокс знал, что у него не оставалось другого выбора, кроме как рвануть прямо домой. Он мысленно прикинул, хватит ли отпущенных на расследование средств на недорогой номер в местной гостинице. Он уже приметил один небольшой отель неподалёку от железнодорожного вокзала, рядом с парком и футбольным полем. Если так, ему не придётся завтра чуть свет возвращаться обратно. Но с другой стороны, как убить остаток вечера? Итальянский ресторанчик… Возможно, паб… У больничных ворот он заметил несколько карет «скорой помощи». Двое спасателей в зелёной форме препирались с Брайаном Джеймисоном, отгоняя его от машины. Настырный репортёр примирительно поднял руки, показывая, что сдаётся, и повернулся к ним спиной, прижав телефон к уху.

— Он пытался вышибить себе мозги. Это всё, что мне известно. Нормального выстрела вроде как не было, потому что по дороге сюда он был ещё жив. Хотя теперь я не так в этом уверен… — Джеймисон едва не столкнулся с Фоксом, но вовремя заметил его. — Погоди секунду, — буркнул он в трубку. Казалось, будто он был готов поделиться новостями с Фоксом, но тот остановил его.

— Я всё слышал, — сказал он.

— Жуткое дело, — покачал головой Джеймисон. Он глядел прямо перед собой, не мигая, расширенными глазами, и думал о своём.

— В Керколди много стволов? — спросил Фокс.

— Это вполне мог быть какой-нибудь фермер. А они все держат дома стволы, верно? — Он поймал на себе взгляд Фокса. — Это произошло за чертой города, — объяснил он, — где-то у шоссе на Бернтайленд.

Фокс изо всех сил пытался сделать вид, что ему нисколько не интересно.

— У вас есть имя потерпевшего?

Джеймисон покачал головой и оглянулся в сторону санитаров.

— Хотя… Думаю, сейчас будет. — Он наградил Фокса всё той же самоуверенной улыбкой. — Смотрите и завидуйте.

И Фокс смотрел. Смотрел, как тот устремился к вестибюлю, прижимая к уху телефон. И только когда он исчез за дверью, Фокс быстро зашагал к своей машине.

На пересечении главной и просёлочной дороги — той, что вела к дому Алана Картера, — стоял полицейский кордон. Фокс почувствовал, как к горлу подступает кислый комок. Он вполголоса выругался, припарковался на обочине и вышел из машины. Синие мигалки на крыше патрульного автомобиля озаряли темноту ночи холодным пульсирующим светом. Одинокий констебль пытался натянуть ленту между столбами по обе стороны дороги. Порыв ветра вырвал у него из рук конец рулона, и теперь полицейский пытался снова завладеть им. Фокс уже вытащил своё удостоверение и держал его наготове.

— Инспектор Фокс, — представился он констеблю. А потом добавил: — Прежде чем вы натянете ленту, я хотел бы проехать к дому.

Он вернулся к своей «вольво» и наблюдал за тем, как констебль немного подвинул машину; Фоксу едва хватило места, чтобы протиснуться. Он махнул ему рукой и начал медленно подниматься в гору.

В окнах домика Картера горел свет, и снаружи стояла всего одна машина, «ленд ровер» самого Картера. Когда Фокс закрывал дверцу «вольво», его окликнул знакомый голос:

— Эй! Какого чёрта вы здесь забыли?

В дверях, сунув руки в карманы, стоял Рэй Скоулз собственной персоной.

— Это Алан Картер? — спросил Фокс.

— И что, если так?

— Я был у него вчера.

— Откуда вы только взялись на нашу голову? От вас одни беды.

— Что здесь произошло? — Теперь Фокс стоял лицом к лицу со Скоулзом и пытался заглянуть через его плечо в прихожую.

— Старик пустил пулю себе в висок.

— Зачем он это сделал?

— Если бы я здесь жил, я бы вообще повесился. — Скоулз втянул носом воздух, снова посмотрел на Фокса и вдруг отчего-то смешался, повернулся к нему спиной и вошёл в дом.

Но теперь смутился Фокс.

— Разве нам не надо?.. — Он опустил глаза на ноги Скоулза.

— Ведь это не место преступления, правда? — отозвался Скоулз, проходя в гостиную. — А кордон только для того, чтобы какие-нибудь придурки не лазили сюда почём зря поглазеть. Меня больше волнует вот что: что нам делать с псиной?

Фокс вошёл в гостиную. Огонь в камине почти прогорел; осталась лишь горстка угольев. У камина, вывалив язык и тяжело дыша, лежал Джимми Никол; его глаза были почти закрыты. Фокс нагнулся и потрепал собаку по холке.

— Главное, никакой записки, ничего, — заметил Скоулз, бросая в рот пластинку жевательной резинки. — По крайней мере я ничего не нашёл. — Он махнул рукой в сторону обеденного стола. — Разве можно что-то найти в этом хаосе…

Хаос.

Бумаги, повсюду бумаги; вытащенные из папок, скомканные, некоторые даже изорваны в клочья. Те, что оставлены на столе, забрызганы кровью. Тёмная лужа крови там, где Картера нашли сидящим на стуле.

— Где оружие? — тихо выговорил Фокс пересохшими губами.

Скоулз мотнул головой в сторону стола. Оружие почти не было видно под журналом. На непрофессиональный взгляд Фокса это был револьвер старого образца.

— Каким он вам показался, когда вы с ним разговаривали? — спросил Скоулз.

— Мне показалось, что у него всё отлично.

— Пока вы не нанесли ему визит вежливости, да?

Фокс оставил эти слова без внимания.

— Кто его нашёл?

— Один его приятель. Он регулярно наведывается к нему в гости; приходит пешком из самого Кингхорна, чтобы раздавить с ним бутылочку виски, а потом отчаливает. Бедный старикан…

Фоксу хотелось присесть, но он почему-то не решался. Он сам не знал почему, просто ему казалось, что это будет неправильно. У Скоулза зазвонил телефон. Он взял трубку, что-то выслушал, издал хрюкающий звук и отключился.

— Скончался по дороге в больницу, — сообщил он.

Мужчины замолчали. Тишину нарушало лишь тяжёлое дыхание собаки.

— Вы говорили о Поле? — наконец спросил Скоулз.

Фокс оставил его вопрос без внимания.

— А где сейчас его приятель?

— Майклсон повёз его домой. — Скоулз посмотрел на часы у себя на запястье. — Только бы он нигде не застрял. А то у меня пиво в пабе прокиснет.

— Вы были знакомы с Аланом Картером — это вас не напрягает?

Скоулз, продолжая работать челюстями, встретился взглядом с Фоксом.

— Напрягает, — сказал он. — А вы что хотите — чтобы я обливался горючими слезами? Заламывал руки? Кусал себе локти? Он был полицейским… — Скоулз помолчал. — А потом перестал быть им. А теперь его нет. Помоги ему Боже, где бы он ни был.

— Но он также приходился родным дядей Полу Картеру.

— Это правда.

— И первым, кто подал против него иск.

— Может, потому-то он и пошёл на это — совесть замучила. Знаете, мы могли бы всю ночь напролёт играть в психологов. Но тут есть одна маленькая загвоздка: за мной приехали.

Фокс тоже это услышал: шум двигателя приближающегося автомобиля.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он. — Просто запереть дом, и всё?

— А я и не собирался здесь ночевать. Мы тут всё осмотрели, увидели то, что нам надо было увидеть, а дальше дело констеблей. Это их работа.

— А ближайшие родственники?

Скоулз пожал плечами.

— Видимо, он единственный родственник.

— Вы уже сказали ему?

Скоулз кивнул.

— Он скоро будет здесь.

— Как он отреагировал на эту новость?

В комнате ненадолго воцарилось молчание, а потом Скоулз смерил Фокса тяжёлым взглядом.

— Почему бы вам просто не свалить обратно в свой Эдинбург? Потому что будь я на вашем месте, то к приезду Пола я постарался бы унести отсюда ноги.

— Но вы-то тоже здесь не останетесь? Я думал, он ваш друг.

Скоулз склонил голову набок, явно о чём-то размышляя.

— Кстати… А что, собственно, вы здесь делаете?

— А вот это уже не ваше дело.

— Правда? — Скоулз приподнял бровь. — Ну да, не моё. Но уж будьте уверены, когда я буду подавать рапорт, этот факт я отмечу особо. — Он немного помолчал. — Жирным шрифтом. И с двойным подчёркиванием.

На пороге гостиной стоял Гари Майклсон. Он злобно разглядывал Фокса.

— То-то мне ещё с порога показалось, что здесь воняет. — И добавил, обращаясь к Скоулзу: — Ты вообще в своём уме? Какого чёрта ты позволил этому топтаться на месте преступления?

— Что?

— Этот самый приятель Картера утверждает, что старикашка нипочём не пустил бы пулю себе в лоб. Говорит, они неоднократно поднимали эту тему, типа, что они будут делать, если у них обнаружат рак или что-нибудь в этом роде. И Картер заверил его, что будет до последнего цепляться за жизнь.

— Но что-то явно заставило его изменить мнение… — размышлял вслух Скоулз.

— И вот ещё что. Дедок говорит, что будь у Картера револьвер, он наверняка бы об этом знал. Они якобы обсуждали, что постреляли бы чаек, чтобы те не орали так громко. — Майклсон бросил взгляд в сторону корзины. — Что будем делать с псом?

— Хочешь забрать его себе? — спросил Скоулз. — Кстати, как его зовут?

— Джимми Никол, — тихо произнёс Фокс. — Его зовут Джимми Никол.

Пёс моментально поднял уши.

— Джимми Никол… — задумчиво повторил Скоулз, складывая руки на груди. — Твой хозяин мог бы напоследок сделать доброе дело и прихватить тебя с собой. Верно, Джимми? — И добавил, обращаясь к Майклсону: — Ну что, по коням?

Фокс колебался, не зная, остаться ему или уйти, но Скоулз явно не собирался оставлять за ним право выбора.

— На выход, на выход, на выход, — замахал руками Скоулз.

— Но пёс… — запротестовал Фокс.

— Хотите забрать его?

— Нет, но…

— Тогда идите. О нём позаботятся специалисты. Они вышли на ослепительный синий свет фар: у порога стоял ещё один патрульный автомобиль, за ним — фургон без опознавательных знаков.

— Ваш выход, — крикнул Скоулз водителю. Но оказалось, что сначала им надо будет как-то припарковаться. Слишком много машин скопилось на маленьком пятачке перед домом. Наконец кто-то догадался открыть ворота, ведущие в соседнее поле. Сначала немного назад, потом — постепенный разворот с выкручиванием руля, и в конце концов машина выбралась на дорогу. Скоулз и Майклсон не выпускали Фокса из виду, держась позади его «вольво». Когда они доехали до основной трассы, тот же самый констебль снова снял ленту, чтобы пропустить их. Рядом с его машиной стоял белый скутер. На скутере восседал Брайан Джеймисон, для равновесия упираясь одной ногой в землю. Он снова болтал по телефону, но, узнав водителя «вольво», моментально прервал разговор. Фокс намеренно не сводил глаз с полосы шоссе впереди. Первые несколько миль Скоулз и Майклсон неотступно следовали за ним. Просто так, ради подстраховки.

Часть четвёртая

## Глава 11


— От тебя и впрямь одни беды.

Фокс хмуро покосился на Тони Кая.

— Вот-вот. Скоулз то же самое говорил.

Время действия — утро следующего дня. Место действия — всё тот же Керколди. Решительно отказавшись от мысли о подсобке, они приняли решение реквизировать допросную.

— Она понадобится нам на весь день, — проинформировал Фокс дежурного сержанта. Тот, к немалому удивлению всех троих, и не думал протестовать — просто кивнул и вернулся к своим бумажкам.

Фокса это удивило: что, даже не позлорадствуешь по поводу Терезы Коллинз?

— Не может быть, — громко произнёс он, усаживаясь в допросной. Этот человек в трауре…

— Не может быть — что? — эхом отозвался Нейсмит, входя в комнату с запасным стулом из подсобки.

— Ничего, проехали, — ответил Фокс.

Кай ненадолго отлучился в кафетерий и принёс им кофе в картонных стаканчиках. Накануне вечером Фокс позвонил ему и сообщил об Алане Картере.

— Совпадение? — спросил Кай, сразу ухватив суть дела.

— Конечно, совпадение, — заявил Нейсмит. Сорвав крышку со своего стаканчика, он выплеснул в кофе два крошечных пакетика порционных сливок.

— Не знаю, не знаю, — возразил Фокс. — Вчера вечером Скоулз что-то говорил о чувстве вины. Может, до Картера дошла новость о том, что племянник на свободе и того и гляди подаст апелляцию…

— И он взял и приставил пистолет к виску? — скептически заметил Кай.

— Револьвер, — поправил его Фокс.

— Держу пари, за этим кроется нечто большее, Малькольм.

— Или меньшее, — добавил Нейсмит.

— Но ты ведь не стал записывать допрос? — спросил Кай у Фокса.

— Строго говоря, это было не очень похоже на допрос… Но как бы там ни было, ответ — нет.

— Как думаешь, может, вся эта история немного разрядит обстановку? Даст им, так сказать, новую пищу для сплетен, и Тереза Коллинз перестанет быть притчей во языцех?

— Возможно.

— С тобой никто ещё не говорил?

Фокс покачал головой.

— Насколько мне известно, мы по-прежнему ведём это дело.

— Похоже на то.

Фокс лишь плечами пожал.

— Итак, чем займёмся сегодня? — поинтересовался Нейсмит, потирая руки.

— Хороший вопрос. — Кай почесал голову. — Фокси?

— У нас есть ещё две потерпевшие. Мы могли бы поговорить с ними, — протянул Фокс, тщетно попытавшись сымитировать энтузиазм.

— Две гулящие девицы? — Кай явно оживился. — Это дело.

— А как насчёт прослушки? — спросил Нейсмит.

— Надо полагать, уже на полном ходу, — отозвался Фокс.

— Или же мы просто проторчим здесь весь день, страдая хернёй, — предложил Кай. — Кажется, у меня где-то в машине завалялась колода карт…

— У нас ещё куча вопросов, которые нужно задать инспектору Скоулзу, — напомнил Нейсмит. — Мы толком и не начали, когда он ушёл.

— Это правда. — Фокс пополоскал во рту остатки кофе, пытаясь напоследок определить, был ли у этого напитка хотя бы намёк на аромат.

— И не мешало бы ещё раз попытать счастья с инспектором Лейрдом, — добавил Кай. — Даже если он опять вздумает заговаривать нам зубы.

— Мне, конечно, очень неудобно напоминать вам об этом, — вмешался Нейсмит, — но с Терезой Коллинз мы тоже ещё не закончили…

— Оставим её в покое до лучших времён, — оборвал его Фокс.

— Тогда Скоулз? — Кай начал подниматься. — Хочешь, пойду, приведу его?

— Я сам, Тони. Допивай кофе.

Однако, не успев дойти до лестницы, Фокс заметил чью-то фигуру и сразу узнал Рэя Скоулза. Тот направлялся в противоположную сторону, сопровождая какого-то сгорбленного старика, которого он слегка обнимал за плечи. Они шли к посту дежурного. Скоулз, однако, не стал провожать мужчину до самого поста и только указал ему направление, прежде чем повернуться и устремиться обратно к офису. Заметив Фокса, он замедлил шаг и вызывающе выпятил подбородок.

— Я всерьёз начинаю думать, что вы и впрямь приносите одни несчастья, — сказал он.

— Может, так оно и есть. Мы ждём вас в допросной.

Скоулз замотал головой.

— Не сейчас. В деле Алана Картера наметились кое-какие подвижки…

— Какие подвижки? — не смог удержаться Фокс.

— Не ваше дело. — И с этими словами Скоулз решительно устремился к лестнице. Фокс глядел ему вслед, а потом повернулся и направился к посту дежурного. Визитёр ещё не успел уйти, он разговаривал с дежурным сержантом. На прощание они пожали друг другу руки, и когда старик распахнул входную дверь, Фокс проследовал за ним.

— Куда? — рявкнул дежурный, но Фокс даже головы не повернул. Старик стоял на нижней ступеньке лестницы, и вид у него был слегка ошарашенный.

— Хотите, подброшу вас до Кингхорна? — спросил его Фокс. — Мне нетрудно, если пожелаете.

Старик пристально посмотрел на Фокса. Он был близорук, но очков не носил. Те реденькие волосы, что остались у него на голове, были черны как смоль. Фокс догадался, что он подкрашивал их. Маленькие, глубоко посаженные глазки. Сухие, запавшие внутрь губы, будто он с утра забыл надеть зубные протезы.

— Ничего, я и пешком прогуляюсь, — ответил он, изучив Фокса с головы до ног. — Я тебя знаю?

— Меня зовут Фокс. Извините, я не знаю вашего имени…

— Тедди Фрейзер.

— Это вы нашли Картера?

Фрейзер важно кивнул. Фокс заметил, что поверх поношенной рубашки старик надел тоненький чёрный галстук. Ещё один в трауре…

— Жуткое дело, жуткое дело, — пробормотал он, обращаясь скорее к себе, нежели к Фоксу.

— Вы только что встречались с инспектором Скоулзом?

— Ну.

— Я видел Картера всего один раз, но он мне сразу понравился.

— Он не мог не понравиться.

— И сегодня утром вы тоже пешком сюда пришли, мистер Фрейзер?

— Я люблю гулять. И потом здесь совсем недалеко.

— Но на шоссе по утрам очень интенсивное движение.

— А я знаю, как тут можно срезать.

— Представляю, как вы были шокированы, когда нашли его…

— Шокирован? — Фрейзер издал короткий скупой смешок. — Ну ты и сказанул.

— Я имел в виду, что… Я почти не знал его, но на меня он произвёл впечатление человека, вполне довольного жизнью.

Фрейзер снова кивнул.

— Так оно и было. Инспектор сказал мне, что они на всякий случай проверяют его медицинскую карту — вдруг врачи накануне поставили ему неутешительный диагноз. Но если бы у него и вправду что-то обнаружили, он бы непременно сказал мне об этом. Между нами не было никаких секретов. Абсолютно никаких.

— Вы давно друг друга знали?

— Со школы. Вместе учились. Два года разницы, но мы оба играли в школьной команде.

Фоксу не хотелось говорить об этом, но Фрейзер выглядел намного старше. Если он старше Картера на два года, тогда ему должно быть никак не больше шестидесяти четырёх.

— Футбольной? — спросил он вместо этого.

— Чемпионы графства Файф два года подряд. — Фрейзер произнёс это с такой гордостью, что Фокс мысленно полюбопытствовал, было ли что-то ещё в его жизни, что принесло ему столько же радости.

— А кем был в команде мистер Картер?

— Нападающий, форвард. Дьявол, а не игрок. Двадцать девять голов за сезон. Это был школьный рекорд. Если на похоронах священник забудет упомянуть об этом, я сам это сделаю.

Фокс не смог удержаться от улыбки.

— А что от вас было нужно Скоулзу?

— А, ерунда. Расспрашивал о револьвере и тому подобном. В каком положении находился Алан, когда я его нашёл. Не передвигал ли чего-нибудь…

— А вы не…?

— Я тотчас схватился за телефон и набрал три девятки.143

— Но мистер Картер был ещё жив, не так ли?

— Почитай что уже покойник.

— Вы не пытались приподнять его?

— Он ещё дышал. Хотя был без сознания. Но оружие? У Алана никогда не было оружия. Да ещё и дверь незапертая? — Фрейзер яростно помотал головой. — Он всегда держал дверь на замке, даже если ждал меня в гости. Если он слышал, как я подхожу, то дожидался меня у порога. Во всех остальных случаях мне приходилось стучать, и Джимми Никол поднимал лай.

— Значит, дверь была не заперта?

— И собака не залаяла, когда я постучал. Я решил, что они вышли прогуляться, хотя пёс едва-едва мог осилить несколько ярдов, его задние ноги почитай уже совсем отказали. Так что я был уверен, что дверь заперта. — Он задумался, припоминая что-то. — На самом деле она даже прикрыта толком не была. Ну да, верно… когда я постучал, она чуток приоткрылась.

— Полагаю, — сказал Фокс, притворившись адвокатом дьявола, — если он заранее спланировал самоубийство, то мог нарочно оставить дверь открытой, чтобы его смогли найти…

Фрейзер с минуту обдумывал эти слова, но потом отверг их, решительно мотнув головой:

— Знаешь, а ведь я забрал себе Джимми Никола. Это всё, что я могу теперь для него сделать. Алан души не чаял в этой псине, а ты говоришь мне, что прежде чем пустить себе пулю в лоб, он не отвёз бы беднягу в ветлечебницу? — Он яростно поскрёб щёку пальцем.

— Можно я ещё кое о чём вас спрошу, мистер Фрейзер?

— Меня зовут Тедди, сынок. Все зовут меня Тедди.

— Мне просто интересно, над чем он в последнее время работал? Все эти бумаги на столе…

— Это глубокая старина.

— Восемьдесят пятый год. Не такая уж и глубокая.

— Для некоторых — ещё какая. И я докажу тебе это, не сходя с этого места. — Фрейзер сделал паузу, готовясь посмотреть на реакцию Фокса. А потом крепко сжал ладони и произнёс имя.

— Ваша взяла, сдаюсь, — уступил Фокс, немного поразмыслив. — Кто такой Фрэнсис Вернал?

— Будет лучше, если ты выяснишь это сам.

— Но почему он так интересовал мистера Картера?

— Сомневаюсь, что он так уж сильно интересовал его — по крайней мере поначалу.

— Не понимаю…

— Алан в ту пору был полицейским — потому-то его и попросили разобраться в этом деле.

— Кто-то платил ему за то, чтобы он покопался в прошлом? Какое-то старое дело, над которым он когда-то работал?

Фрейзер воткнул в грудь Фоксу костлявый палец и отчеканил, сопровождая каждое слово крепким тычком:

— Лучше — выясни — это — сам!

С этими словами он слегка поклонился, повернулся и зашагал прочь таким бодрым шагом, которого Фокс никак не мог от него ожидать. Место, куда его ткнул пальцем этот хлипкий старичок, ощутимо побаливало. Фокс растёр грудь ладонью и вернулся в отделение. А там его уже подстерегал дежурный сержант.

— А ну-ка, вы, подойдите сюда, — окликнул он Фокса через стойку. — Надеюсь, вы ничем не обидели Тедди?

— Его обидишь, как же. Он сам кого хочешь обидит. Если я правильно понимаю, вы друг друга знаете?

— Тысячу лет.

— И Алана Картера вы тоже знали?

— Мы с ним вместе служили. — Дежурный гордо выпятил грудь. — Перед вами последний из могикан, представитель, так сказать, старой гвардии…

— Я так и понял, когда только увидел вас. Простите. Лицо дежурного дрогнуло.

— А я ведь даже не знаю, как вас зовут, — продолжал извиняться Фокс.

— Робинсон. Алек Робинсон.

Фокс протянул ему руку, и после совсем недолгих колебаний Робинсон крепко пожал её.

— Искренне рад знакомству, — сказал Фокс, и Робинсон тут же расплылся в улыбке.

— Если я чем тебя обидел, ты уж прости старика, — не остался в долгу сержант. — Тебе ли не знать, какая у нас работа…

— Бывало и хуже, уж поверьте мне. — Фокс немного помолчал. — Разрешите мне задать вам один вопрос… Последние годы вы часто виделись с Аланом Картером?

— Не очень. Разве что на футболе или на встрече однополчан…

— Как я понимаю, он всегда был при деле?

— Алан создал своё агентство буквально из ничего. — Робинсон произнёс эти слова с таким нескрываемым пиететом, что Фоксу ничего не оставалось, кроме как кивнуть в знак согласия.

— В тот день, когда мы с ним познакомились, он тоже был чем-то очень занят, — сказал он сержанту.

— Да?

— Он работал над делом Фрэнсиса Вернала.

Лицо Робинсона вмиг окаменело.

— Не расскажете мне что-нибудь об этом?

— Я тут не помощник, — признался наконец Робинсон.

— Тогда с кем я могу об этом поговорить?

— В наше-то время? — Робинсон задумался, явно затрудняясь с ответом. — Пожалуй, что ни с кем…


Вернувшись в допросную, Фокс с порога обратился к Нейсмиту:

— У тебя ноутбук с собой?

— Нет.

— Где-то здесь наверняка должен быть лишний компьютер.

— А что ты хочешь?

— Немного полазить по Интернету.

— Это можно сделать через мой телефон.

— А печатать твой телефон тоже умеет? — Когда Нейсмит отрицательно покачал головой, Фокс повторил, что подойдёт только компьютер.

— А что мне надо искать?

— Информацию о Фрэнсисе Вернале.

— Ты имеешь в виду адвоката? — вмешался Тони Кай. Фокс быстро повернулся к нему. — Погиб в автокатастрофе где-то в середине восьмидесятых.

— Продолжай.

Кай пожал плечами.

— Я тогда был ещё пацан… — Он сделал паузу. — Разве он не застрелился?

— До или после того, как разбился в аварии?

Кай снова пожал плечами, и Фокс перевёл взгляд обратно на Нейсмита. Тот понял намёк, быстро собрался и ушёл.

— А в чём, собственно говоря, дело? — спросил Кай, когда за Нейсмитом захлопнулась дверь.

— В том, над каким делом в последнее время работал Алан Картер.

— А какое отношение это имеет к нам?

— Может, и никакого…

— «Может, и никакого»! Я был уверен, что ты притащишь нам на аркане Рэя Скоулза. Джо видеокамеру подготовил, всю аппаратуру наладил…

Фокс только что заметил треножник. На столе стоял диктофон, по бокам — два микрофона.

— Он сказал, что очень занят.

— Тоже мне, он был занят! Давайте все укатим на недельку в отпуск, пока он не соизволит почтить нас своим присутствием…

— У нас есть ещё две потерпевшие, — напомнил Фокс. — Как насчёт того, чтобы встретиться с дамочками и побеседовать с ними?

— Хочешь поскорей меня спровадить?

— Мне показалось, что это ты горишь желанием поскорей приступить к работе…

— Всё лучше, чем сидеть и слушать, как скрипят мозги у тебя в черепушке.

— Так, значит…

— Хорошо. Только сначала ты должен объяснить мне, что происходит.

— Ничего не происходит. Умер один старик, он был мне симпатичен. Его гостиная была похожа на музей некоего Фрэнсиса Вернала.

— И ты захотел докопаться до истины?

— Да. И я захотел докопаться до истины. — Фокс помолчал, а потом заглянул в глаза своему коллеге и другу. — Достаточно для тебя?

— Всё отдам за спокойную жизнь.144 — Кай поднялся со стула и набросил пальто. — Юнца прихватить с собой?

— Если он тебе пригодится.

— Разве ты уже не подбросил ему работёнку?

— Это подождёт.

— Что ж, тогда ладно. Ну а пока мы будем колесить по опасным улицам, чем конкретно ты будешь заниматься?

— Проверю, как там обстоят дела с прослушкой. Доложу Макьюэну о самоубийстве. Попытаюсь заарканить Скоулза. Не беспокойся, я найду себе занятие.

— Ну ладно… — Кай важно кивнул. — Но учти, нам будет тебя не хватать. Чёрт, может, мы даже пошлём тебе открытку.

## Глава 12


Фокс был не виноват в том, что Эвелин Миллз не брала трубку. Та же история повторилась и с Макьюэном, а Скоулз упорно продолжал играть с ним в прятки. В результате Фокс очутился у поста дежурного, разглядывая одно из объявлений на стене. Это была рекламная листовка местной службы такси. Через пять минут Фокс уже сидел на пассажирском сиденье помятого белого «хендая». Таксист рвался узнать подробности о самоубийстве, Фокс упорно воздерживался от комментариев. Полицейский кордон был снят, и у самого домика тоже было тихо.

— Вас подождать? — спросил водитель.

— Это было бы очень кстати.

Таксист заглушил двигатель. Фоксу показалось, что он собирается выйти из машины, и полицейский остановил его.

— Там не на что смотреть, — отрезал он.

Таксист повиновался и включил радио на полную мощь. Фокс зашагал к входной двери под сопровождение бодрых эстрадных ритмов.

Однако дверь оказалась заперта.

Фокс обошёл вокруг дома, но задней двери не обнаружил. Он заглянул через окно в гостиную. На внутренней стороне некоторых стёкол виднелись капли крови. Фокс нечаянно задел цветочный горшок снаружи на подоконнике. Затем поднял его: там лежал ключ. Или это был запасной, или его там оставили полицейские. Фокс отпер дверь и вошёл в дом.

В гостиной больше не было корзинки Джимми Никола. Фокс подумал, что ему, наверное, следовало спросить Тедди Фрейзера, как поживает пёс. Правда, что собаки почти всегда уходят вслед за своими хозяевами? В комнате пахло древесным дымом. Остатки полена дотлевали за каминной решёткой, на каминной доске лежал тонкий слой пепла. Фокс подошёл к столу и начал листать разбросанные бумаги. И действительно, все газетные вырезки относились к жизни и смерти Фрэнсиса Вернала. Одна весьма пространная история носила название «Душевные терзания патриота-активиста». Создавалось впечатление, будто газеты в какой-то момент переключились с дифирамбов и славословий в адрес Вернала к кое-чему более пикантному: личной жизни погибшего. Его внимание привлёк размытый снимок эффектной супруги, а также многочисленные упоминания о «разгульном образе жизни Вернала, пьяных дебошах и череде любовных интрижек». Одна и та же фотография была напечатана в нескольких изданиях. Юрист обращался к собравшимся на митинге Национальной партии Шотландии. Манифестанты сошлись у ворот фабрики, подлежавшей закрытию. Вернал самозабвенно ораторствовал: правая рука сжата в кулак, рот широко открыт, зубы оскалены. Фокс выглянул в окно, чтобы убедиться, что таксист сидит в машине. Тот, беспечно насвистывая себе под нос, разворачивал газету.

Фрэнсис Вернал погиб в воскресенье вечером, 28 апреля 1985 года, в тот самый день, когда Деннис Тейлор обыграл Стива Дэвиса в финальном матче чемпионата мира по снукеру. Автомобиль Вернала обнаружил водитель фургона. Машина съехала с дороги немного не доезжая Анструтера. 244-я модель «вольво». Должно быть, он мчался на огромной скорости. Мёртвый Вернал сидел на водительском сиденье. Тело отвезли в больницу Виктории, где и обнаружили входное отверстие от пули в виске. Запойный пьяница и заядлый курильщик Вернал был также подвержен периодическим приступам депрессии. Его любимые националисты перестали приобретать новых поклонников, так что мечте Вернала о Шотландской социалистической республике не было суждено сбыться — по крайней мере при его жизни. Фокс водил взглядом по газетным колонкам. Некоторые абзацы были подчёркнуты. Пометки, сделанные Аланом Картером, было практически невозможно разобрать, а их там было очень много. Ни компьютера, ни ноутбука у Картера и в помине не было, а это означало, что всё было написано от руки. Фокс мысленно задавался вопросом, кто поручил ему это дело и почему. Внезапно его внимание привлекла другая фотография: ещё один митинг, но состоявшийся намного раньше. Верналу, судя по виду, двадцать с гаком. На голове чуть больше волос, торс не такой расплывшийся, но рот всё так же широко открыт, а рука сжата в кулак. Рядом с ним стоял ещё один молодой человек, и Фокс глазам своим не поверил, когда понял, что узнал его — это был Крис, кузен отца, — точно такой же, как на той фотографии, где он держал на плечах его сестру Джуд. Фокс поднял снимок со стола и поднёс его к глазам. Он был вырезан из газеты «Файф Фри Пресс». Даты под ним не значилось, только несколько строк в качестве объяснения: пикник, организованный активистами ШНП на дюнах Бернтайленда. «Знаменитый адвокат из Эдинбурга Фрэнсис Верная произносит приветственную речь». А плечом к плечу с Верналом стоит Крис Фокс, заразительно хохочет и аплодирует, подавая пример другим…

Фокс несколько раз прошёлся по комнате, не выпуская фотографию из рук. Потом он сложил её и сунул в карман, быстро оглядевшись по сторонам, будто опасаясь, что его кто-нибудь увидит. На комоде у дверей стоял стационарный телефон, а рядом с ним лежала телефонная записная книжка. Она была раскрыта и перевёрнута обложкой вверх. Фокс поднял книжку и увидел, что она была раскрыта на букве «К». Там было имя Пола Картера — его мобильный и домашний телефоны. Фокс перелистал книжку, лишь смутно представляя, что он рассчитывает там найти. На пол посыпались визитки, заложенные между страницами. Фокс нагнулся и поднял их. Одна — индийского ресторана, другая — автомобильной стоянки, а вот третья принадлежала человеку по имени Чарльз Мангольд. Он был старшим партнёром в адвокатской конторе под названием «Мангольд и Бэйн». На оборотной стороне был указан адрес — Нью-Таун, центр Эдинбурга. Фокс быстро переписал эти сведения в свою записную книжку, задумчиво постучал шариковой ручкой по трубке и снова уставился на страницу с буквой «К». Три имени, одно перечёркнуто жирной чертой; возможно, это означало, что этот человек перестал быть частью жизни Алана Картера или просто умер. Осталось два имени.

И одно из них — Пол Картер…

Фокс поднял трубку и набрал 1-4-7-1. Механический голос сообщил ему, что последний номер, с которого звонили на этот телефон, был мобильный Пола Картера. Звонок состоялся вчера вечером, буквально за час до того, как Алана Картера обнаружил Тедди Фрейзер. Фокс положил трубку и начал открывать ящики комода. Там царил идеальный порядок. Копии выписок с банковских счетов и квитанции оплаченных коммунальных услуг были разложены по папкам, телефонные счета — рассортированы по датам. Ничто не указывало на то, что за последние несколько месяцев Алан Картер хотя бы раз позвонил племяннику. Оно и правильно, ведь они никогда не были близки — разве не сам Алан Картер ему об этом говорил? Но вот Пол, вскоре после того как его выпустили под залог, вдруг испытал настойчивую потребность позвонить дядюшке. Интересно почему, мысленно полюбопытствовал Фокс. Он снова окинул взглядом комнату. Откуда этот хаос? Могло ли что-то разозлить Алана Картера так, что он скинул бумаги со стола на пол? Или это сделал кто-то другой?

Фокс вздрогнул от неожиданности, когда-то кто-то постучал в окно. Это был водитель такси. Фокс кивнул ему, давая понять, что уже идёт. Тот ещё немного повертелся у окна, пожирая глазами комнату. Фокс положил на место записную книжку, убедился, что оставляет всё в том же виде, как было до его прихода — не считая, разумеется, позаимствованной фотографии, — и вышел.

Водитель рассыпался в извинениях.

— Моё дело маленькое, но вы меня тоже поймите: по счётчику уже тридцать фунтов натикало…

— Всё в порядке, — успокоил его Фокс. Он запер дверь и сунул ключ обратно под цветочный горшок.

— На исходный пункт? — спросил водитель.

— На исходный пункт, — подтвердил Фокс, забираясь на пассажирское сиденье.


Звонки, поступающие на домашний телефон Рэя Скоулза и сделанные с него, успешно определяются и записываются. Об этом Фокса проинформировала Эвелин Миллз, отправив эсэмэс. Они также связались с сотовым провайдером Скоулза, и вскоре у них появится доступ к информации о входящих и исходящих звонках — но не к самим звонкам, во всяком случае, не ранее чем они предпримут дальнейшие действия: вложат дополнительные средства и подключат дополнительных людей.

Фокс связался с Бобом Макьюэном и сообщил ему, что Алан Картер мёртв. Макьюэн слушал его вполуха — он как раз был на одном из своих совещаний по финансированию — и поблагодарил Фокса за «своевременный сигнал» — выражение, по всей вероятности, подхваченное на предыдущем совещании.

Фокс сказал Тони Каю, что ещё раз попытается напасть на след Рэя Скоулза, но сейчас у него другая цель — кабинет суперинтенданта Изабел Питкетли.

— Что там у вас? — спросила она, снимая очки и потирая пальцами глаза.

— Это может показаться вам полнейшим абсурдом… — начал Фокс. Она сразу встрепенулась, надела очки и вопросительно уставилась на него. Когда она жестом пригласила его садиться, Фокс немедленно повиновался и, садясь, провёл ладонями по коленям.

— Ну? — нетерпеливо вопросила она, водрузив локти на стол и крепко прижав ладони одну к другой.

— Предполагается, что дядя Пола Картера покончил с собой…

— Я это знаю.

— Это произошло вскоре после того, как ему позвонил его племянник…

Она с минуту обдумывала эти слова.

— И что дальше?

— Их отношения никак нельзя было назвать дружескими, — продолжал Фокс, — было бы неплохо выяснить, что побудило Пола Картера сделать этот звонок.

Она снова откинулась на спинку стула.

— Зачем? И какое теперь это имеет значение?

— Возможно, никакого, — допустил Фокс.

— Начать с того, как вообще вы узнали, что он ему звонил?

— Я набрал 1-4-7-1.

— Из дома усопшего? А какого дьявола вы там забыли, а, инспектор?

У Фокса не было готового ответа на этот вопрос, и потому он промолчал.

— Это не в вашей компетенции, — тихо, но отчётливо произнесла Питкетли.

В дверь громко постучали, и сержант Гари Майклсон просунул голову в щель. Он явно собирался что-то сказать, но, увидев, что Питкетли не одна, спохватился и закрыл рот.

— Я попозже зайду, — сказал он.

— В чём дело, Гари?

Фоксу показалось, что Майклсон немного замешкался, мысленно взвешивая «за» и «против», но был настолько переполнен эмоциями, что не смог удержаться.

— Дело в том, что Алан Картер никак не может быть мёртв, мэм.

Питкетли раскрыла глаза от удивления.

— Что?

— Он не может быть мёртв.

— Почему? — на этот раз спросил Фокс.

— Потому что револьвера, из которого был произведён выстрел, не существует в природе. Он уже двадцать с лишним лет как уничтожен.

— Но это какой-то абсурд.

Майклсон достал из папки листок — факс или распечатку электронного письма, Фокс не смог разобрать. Детектив пересёк кабинет Питкетли и положил листок перед ней на стол. Она не спеша ознакомилась с его содержанием. А потом подняла глаза на Фокса.

— Мы закончим нашу милую беседу позже. — Она встала из-за стола. Майклсон проводил её до дверей кабинета. Фокс пошёл было за ними, но она остановила его. — Это не в вашей компетенции, — отрезала она и продолжила путь в уголовный отдел. Майклсон посмотрел через плечо, одарив Фокса холодной торжествующей улыбкой от уха до уха.

Фокс глядел им вслед, закусив нижнюю губу. А потом его осенило.

Алек Робинсон не сразу отозвался на звонок у себя на посту. И Фокс догадывался почему.

— Вы уже слышали? — спросил он.

— Кое-что, — уклончиво ответил Фокс. — Просто диву даёшься, как быстро всё это произошло.

Робинсон кивнул в знак согласия.

— В Файфе не так уж много оружия, — пояснил он. — А компьютерная база данных была введена только в прошлом году. Не могу понять, почему они датировали его уничтожение задним числом, но так или иначе они это сделали.

Фокс всё ещё не был уверен, что всё правильно понял.

— Двадцать с лишним лет… — намекнул он.

— Как я уже сказал, на наших улицах не так уж много пушек — изъятия случаются очень редко.

— Но когда это происходит… — продолжал зондировать почву Фокс.

— Разбираем и переплавляем, это обычная процедура. Раз или два в год, когда накопится достаточное количество. Чтобы овчинка стоила выделки.

Теперь настала очередь Фокса кивнуть.

— И этот самый револьвер проходит по вашей базе как уничтоженный?

Робинсон уставился на него, вытаращив глаза.

— Я думал, ты уже в курсе.

— В общих чертах. — Фокс скрестил руки на груди. — Но как тогда получилось, что этот самый револьвер, проходивший по базе как уничтоженный, всплыл в доме Алана Картера? Мог ли Картер его потихоньку присвоить, как вы думаете?

— Не думаю, что он вообще об этом догадывался. И мы оружие здесь не держим — всё оно, как я полагаю, хранится в Гленротсе.

Фокс шумно выдохнул.

— Чудеса в решете, — сказал он.

— Чудеса, — согласился Робинсон. И добавил, пристально глядя на Фокса: — Только не говори мне, что у нас наклёвывается новое расследование. Нам сейчас только этого не хватало…

## Глава 13


— Очень милые девушки, — заявил Тони Кай.

— Очень, — поддакнул Нейсмит.

Они снова собрались в допросной, рассевшись вокруг стола, уставленного картонными стаканчиками с чаем.

— Парикмахерши.

— Билли уже старший стилист, а Бекка ещё только учится.

— На наше счастье в салоне было мало народу. Нам удалось урвать минут двадцать наедине в турбосолярии. Не переживай, он не был включён.

— Хотя Бекки выглядит так, будто не вылезает из него, — вставил Нейсмит.

— Да и фигурка у неё тоже ничего — не сочти меня сексистом.

Фокс видел, что его напарники хорошо провели время.

— А ещё она подумывает попробовать свои силы в модельном бизнесе, — проинформировал Фокса Нейсмит.

— Ближе к делу, — пробормотал Фокс.

— Ну… — начал Нейсмит, но Кай перехватил инициативу.

— Девчонки решили пуститься в загул. Начали всей компанией в салоне. По ходу дела те, кто послабее, отпали. Поужинали в китайском ресторанчике, потом прогулялись по пабам, под конец зажгли в ночном клубе. Когда перевалило за полночь, решили, что пора домой. На боковой улочке Бекка поднимает руку, чтобы поймать тачку. Рядом с ними притормаживает автомобиль. За рулём сидит Пол Картер. Предъявляет им своё удостоверение и заявляет, что забирает их в отделение. Непристойное поведение в общественном месте или что-то в этом роде. Билли спрашивает, не мог бы он вместо этого подбросить их домой. Он отвечает, что да, это можно, если сперва они немного покувыркаются на заднем сиденье. И пытается схватить её за промежность. Она отталкивает его, и он спрашивает у Бекки, как ей понравится провести ночь в камере. Иными словами, предлагает им сделку. Они посылают его куда подальше, он — бегом к своей машине и вызывает подкрепление. Откуда ни возьмись, появляется патрульный автомобиль, девчонок доставляют в отделение и сажают в камеру, чтобы они протрезвели. Вот тогда-то Картер появляется во второй раз и повторяет своё предложение — он снимает с них все обвинения, если они «почешут ему спинку». И снова облом.

— Билли ответила ему, что её парень работает вышибалой. — Нейсмит наконец получил возможность вмешаться в разговор.

— Будто Картера это испугало бы.

Фокс задумчиво потёр подбородок.

— Его дяде принадлежало охранное агентство, — заметил он.

— И?

Фокс пожал плечами.

— Просто любопытно…

— Мы всегда можем нанести им повторный визит и уточнить. — Кай взглянул на Нейсмита. Тот, судя по его виду, не имел ничего против. — Ладно. Собственно, это всё. Наутро их выпустили, не предъявив ни единого обвинения, а Картера к тому времени и след простыл.

— И они не рискнули обжаловать неправомерные действия сотрудников полиции?

— Нет; только когда прочитали о Терезе Коллинз. — Кай помолчал. — Кстати, как она? Есть новости?

— Я ещё не проверял. Тут вскрылись новые обстоятельства… — Фокс вкратце ввёл их в курс дела. Ему показалось, что Нейсмит проявил больший интерес, нежели его коллега — засыпал его вопросами и даже просил повторить некоторые моменты, чтобы лучше вникнуть в суть дела. Кай всё это время сидел с лицом мрачнее тучи.

— Что с тобой? — не выдержал Фокс.

— Мне, как ты понимаешь, претит становиться на сторону Питкетли, но, по-моему, здесь она права — какое отношение вся эта заваруха имеет к нам?

— А ты не догадываешься? Пол Картер возвращается в город на белом коне, а назавтра его дядя сводит счёты с жизнью. Тебе не кажется, что это неспроста?

— Спроста или неспроста, но мы приехали сюда для того, чтобы разобраться с тремя офицерами, ни один из которых, заметь, не является Полом Картером. От нас только и требуется, что изложить в отчёте всё, что нам удастся на них накопать, и по-тихому вернуться домой.

— Значит, этот револьвер, — пробормотал Джо Нейсмит, — должен был быть уничтожен. Но, по всей видимости, этого не случилось. У них наверняка сохранились соответствующие записи…

Кай вскинул руки, сложив ладони в мнимой мольбе.

— Это не в нашей компетенции, — с расстановкой произнёс он, ставя ударение на каждом слове. — Не в нашей компетенции, и точка.

— Но это дело может быть как-то связано с нашим, — возразил Фокс. — Стоит немного покопаться, и кто его знает…

— А что, Алан Картер работал в бригаде по уничтожению оружия? — спросил Нейсмит.

— Я уверен, что в уголовном отделе этим уже вплотную занимаются, — сказал Кай. — Потому что это их непосредственная работа. А мы кто? Мы — Контролёры.

Дверь открылась. Фокс хотел было возмутиться, но увидел, что на пороге стоит суперинтендант Питкетли.

— Вы мне срочно нужны на пару слов, — сказала она, кивая головой в сторону Фокса. А потом добавила, обернувшись лицом к Каю и Нейсмиту: — Кто-нибудь из вас видел Алана Картера или разговаривал с ним накануне его смерти?

— Ни накануне, ни после его смерти, — покачал головой Кай. Питкетли смерила его ледяным взглядом.

— Тогда только вы, — бросила она Фоксу. — У меня в кабинете… Или вы предпочитаете разговаривать здесь?

Фокс ответил, что предпочёл бы кабинет. Она быстро повернулась и зашагала прочь. Фокс поднялся из-за стола и проследовал за ней.

Когда он вошёл, Питкетли уже сидела у себя за столом. Она велела ему закрыть дверь, а когда он хотел сесть, приказала ему оставаться на ногах. У неё в руках была шариковая ручка, и во время разговора она непрерывно крутила её между пальцами.

— Вы, по всей вероятности, последний, кто видел Алана Картера живым, инспектор. А это значит, что мои детективы из уголовного отдела захотят задать вам несколько вопросов.

— Что едва ли возможно, учитывая, что я провожу расследование в отношении этих самых детективов.

— Вот почему вместо них это сделаю я. — Она немного помолчала. — Я надеюсь, вы будете мне говорить только правду?

Он оставил этот вопрос без внимания, и Питкетли подняла взгляд и пристально посмотрела на него. А потом её глаза сузились, и она снова сосредоточилась на ручке в своих руках.

— Зачем вы к нему поехали?

— Он был первым, кто выступил с иском против Пола Картера.

— Что едва ли связывает его со Скоулзом, Хелдейном или Майклсоном. Да, кстати, Хелдейну стало намного хуже после того, как вы его навестили. Так что огромное вам спасибо. — И снова Фокс предпочёл промолчать. — Итак, о чём вы разговаривали с Аланом Картером? Какое впечатление он на вас произвёл?

— Мне он понравился. Достаточно прямолинеен; кроме того, гостеприимный хозяин.

— Не показалось ли вам, что он был чем-то встревожен?

— Я бы так не сказал. — Фокс сделал паузу. — Вы чего-то недоговариваете, верно?

— Похоже, одна из наших экспертов насмотрелась детективных сериалов. Именно она отследила этот револьвер…

— И?

— И у неё возникли определённые подозрения по поводу отпечатков.

— Отпечатков на стволе?

— Не надо так возбуждаться — всего лишь несколько мелких неувязок.

Фокс мысленно вернулся к сцене трагедии. Рэй Скоулз посреди гостиной, бумаги, рассыпанные по полу, револьвер, спрятанный под журналом… А ещё ему вспомнился Алан Картер, как он снуёт по комнате, разливает чай, протягивает ему кружку…

— Картер был правшой, — сообщил Фокс.

— Что?

— Почему тогда револьвер лежал слева от его головы? Он сидел, уронив голову на стол, и револьвер лежал слева от его головы, а не справа.

Питкетли вопросительно взглянула на него.

— Что, это не одна из ваших нескольких неувязок? — спросил Фокс.

— Нет, — нехотя признала Питкетли, делая пометку у себя в блокноте.

— Что тогда?

— На револьвере обнаружены отпечатки пальцев Алана Картера — других отпечатков на оружии нет. Точно по центру рукоятки мы нашли чёткий след большого пальца.

Фокс сжал в руке воображаемый револьвер. Его большой палец лёг на верхнюю часть рукоятки. Он попытался опустить его, но это было неудобно.

— И частично сохранившийся отпечаток посредине ствола, — добавила Питкетли. Она бросила ручку на стол и скрестила руки на груди.

— Больше никаких отпечатков?

— Вы уверены, что Картер не был ничем встревожен, взволнован, обеспокоен?

Фокс решительно покачал головой.

— Хотя, с другой стороны, на тот момент он вполне мог ничего не знать о том, что его племянника выпустили из-под стражи.

— Давайте не уходить в сторону, Малькольм.

То, что она назвала его по имени, стало для него полной неожиданностью. Это означало одно: она нуждалась в нём. Нуждалась в его поддержке.

— Вам придётся вызвать Пола Картера для дачи показаний, — тихо произнёс он.

— Это невозможно.

Только не сюда, не в отделение, где он ещё недавно работал, чтобы его допрашивали его бывшие коллеги.

— Вопросы Картеру могу задать я, — предложил он.

Питкетли покачала головой.

— Вы — Контролёр. А это… Это совсем другое. — Он заглянул ей в лицо и встретился с ней взглядом. — И потом у нас нет прямых улик, свидетельствующих о том, что Алан Картер не сам нажал на курок, — едва слышно проговорила она.

— И тем не менее…

— Неувязки, — повторила она. — Картер возглавлял охранное агентство. У него наверняка была куча врагов.

— В довершение ко всему, он проводил частное расследование по одному старому делу…

— Да?

— Его стол был завален бумагами — Скоулз что-нибудь вам об этом говорил?

— Сказал только, что гостиная была похожа на свалку.

— Когда там был я, никакой свалки и в помине не было. Но потом всё выглядело так, будто кто-то нарочно устроил там разгром. Скоулз и Майклсон первыми прибыли на место преступления. Майклсон повёз Тедди Фрейзера домой, оставив Скоулза одного в доме…

Питкетли устало прикрыла глаза и потёрла брови большим и указательным пальцами. Фокс присел на краешек стула напротив.

— Спокойная жизнь закончилась, — тихо сказал он. — Хотите вы этого или нет, но вам предстоит принять важные решения. Прежде всего позвонить в главное управление. Если вы кого-нибудь там знаете, переговорите сначала с этим человеком.

Она кивнула и снова открыла глаза. Потом несколько раз глубоко вздохнула и подняла трубку.

— Это всё, инспектор, — сказала она своим прежним решительным тоном. Но когда он поднимался, чтобы уйти, на её лице вдруг блеснула благодарная улыбка.

## Глава 14


По дороге обратно в Эдинбург Нейсмит спросил Фокса, по-прежнему ли его интересует информация о Фрэнсисе Вернале.

— Я могу подготовить отчёт сегодня вечером, когда буду дома, — добавил он.

— Спасибо, — отозвался Фокс.

— А чтобы ты не думал, что здесь, в Керколди, скука смертная, — он вытащил из кармана сложенную вчетверо распечатку и сунул её под нос Фоксу, — посмотри, что я уже накопал про это захолустье…

Это была газетная заметка об агенте югославской секретной службы, засланном в Керколди в 1988 году с целью убийства одного хорватского диссидента. Эта история снова вернулась на первые полосы газет. Убийство не состоялось, незадачливого террориста посадили в тюрьму — и теперь он утверждает, что якобы владеет информацией о том, кто убил шведского премьер-министра Улофа Пальме.

Фокс зачитал заметку вслух, чтобы Тони Кай тоже был в курсе.

— Ну и дела, — равнодушно бросил тот и включил магнитолу.

— Снова Алекс Харви, — возмутился Нейсмит.

— Сенсационный Алекс Харви,145 — поправил его Кай, постукивая пальцами по рулю в такт музыке, — азы твоего музыкального образования, малютка Джо.

— Террористы и дегенераты? — закинул удочку Нейсмит, не сводя глаз с Фокса. — Похоже, нам никогда от них не избавиться, да?

— Никогда, — согласился Фокс, перечитывая заметку.

Они решили выпить по кружке в «Минтерс». Время было послеобеденное, и бар пустовал. Фокс вышел на улицу и позвонил в приёмную «Мангольд и Бэйн».

— Боюсь, на сегодня у мистера Мангольда всё расписано, — сообщили Фоксу.

— Меня зовут Фокс. Я инспектор полиции округа Лотиан-энд-Бордерз. Если это обстоятельство не позволит ему уделить мне сегодня буквально каплю времени, передайте, что дело касается Алана Картера.

Его попросили оставаться на линии. На минуту мелодичный женский голос сменился «Временами года» Вивальди.

— Шесть часов вечера вас устроит? — предложила наконец телефонная барышня. — Мистер Мангольд попросил узнать, подойдёт ли вам «Нью-Клаб».146 — У него там на шесть тридцать назначена ещё одна встреча.

— Похоже, выбора у меня нет, — ликуя в душе, ответил Фокс. «Нью-Клаб» принадлежал к числу тех фешенебельных столичных заведений, которые он никогда не имел возможности посещать, но о которых был наслышан. Он знал, что клуб расположен где-то на Принсес-стрит147 и что собираются там по большей части банкиры и адвокаты, скрывающиеся от своих благоверных.

Когда он вернулся в бар, Кай и Нейсмит сидели как на иголках; обоим не терпелось поскорей узнать, надо ли им возвращаться в офис или можно расслабиться. Фокс взглянул на часы — ещё не было четырёх. Он кивнул, давая понять, что на сегодня все свободны.

— Чем не повод выпить ещё по одной? — обрадовался Кай, залпом осушая свою кружку. — Твоя очередь проставляться, Джозеф.

Нейсмит вскочил из-за стола и спросил Фокса, заказать ли ему ещё одну бутылку томатного сока со специями.

Фокс покачал головой.

— У меня сегодня ещё одна встреча, — пояснил он, поднимая взгляд на экран телевизора, закреплённого над стойкой бара. Диктор местных новостей сообщал зрителям, что по поводу прогремевшего на окраине Локерби взрыва новой информации пока не поступало.

— Держу пари, это чья-то дебильная шутка, — процедил сквозь зубы Кай. — Или югославские террористы вернулись в Шотландию. Как думаешь, малютка Джо?

Полчаса спустя Фокс уже подъезжал к пансиону «Лодер Лодж». Открыв дверь в палату отца, он увидел, что у него посетитель. На каминной доске стояла початая бутылка виски «Беллс».

— Привет, пап, — поздоровался Фокс. Отец держался молодцом. По случаю прихода гостя он принарядился, его глаза задорно сверкали.

— Малькольм, — сказал Митч, кивая головой в сторону гостя, — ты помнишь Сэнди?

Малькольм пожал руку Сэнди Камерону. Много-много лет назад, когда Фокс был мальчишкой, они втроём ходили на матчи «Хартс».148 Отец никогда не упускал случая напомнить ему, что когда-то Сэнди чуть не стал профессиональным игроком. Годы спустя эти двое частенько игрывали в боулинг за команду местной лиги.

— Хорошо сидим, — заметил Фокс, наблюдая за тем, как Камерон, чтобы пожать ему руку, перекладывает стакан из правой руки в левую.

— Виски-шенди,149 — отмахнулся Камерон, кивая головой в сторону бутылки с лимонадом, стоявшей на полу у ножки стула.

— Ума не приложу, как у тебя только хватает духу его разбавлять? — удивился Митч Фокс, осушив свой стакан.

— Может, тебе тоже следует этому поучиться, пап, — шутливо упрекнул его Малькольм. Он взял свободный стул и присоединился к компании. — Как поживаете, мистер Камерон?

— На жизнь не жалуюсь, сынок.

— Сэнди как раз вспоминал про каток, — сказал Митч. Фокс уже догадывался, что за этим неизбежно последуют истории, которые он слышал не один десяток раз. — Сэнди, старина, ты был высококлассным конькобежцем, мог бы стать настоящим профи.

— Я и впрямь любил коньки, это верно. — Камерон улыбнулся собственным мыслям. — А что касается футбола…

Но Фокс знал, что в конечном итоге Сэнди Камерон стал чертёжником. Женился на девушке по имени Майра. Двое детей. Спокойная размеренная жизнь.

— Каким ветром тебя сюда занесло? — спросил Митч, обращаясь к сыну. — По-моему, у тебя было какое-то дело в Файфе?

Фокс сунул руку в карман и вытащил оттуда фотографию.

— Вот, случайно нашёл, — пояснил он, протягивая её отцу. Тот демонстративно сощурился и, вытянув руку, отставил снимок как можно дальше от себя. А потом полез за очками в карман вязаного кардигана.

— Это Фрэнсис Вернал, — заявил наконец он.

— А рядом с ним?

— Неужели Крис? — удивлённо воскликнул отец. — Ведь это он, да?

— Похоже, что так, — согласился Фокс.

Митч передал снимок своему старому другу.

— Фрэнсис Вернал собственной персоной, — подтвердил Камерон. — А кто, говоришь, другой паренёк?

— Мой двоюродный брат, — пояснил Митч. — Крис. Он погиб молодым, разбился насмерть на мотоцикле.

— А как он вообще познакомился с Верналом? — спросил Фокс.

— Крис возглавлял профсоюзную ячейку на судоремонтном заводе.

— И был активистом ШНП?

— И это тоже.

— Как-то раз мне довелось слушать выступление Вернала, — добавил Камерон. — Было это где-то в Лассуэйде, на стачке шахтёров. «Возмутитель спокойствия» — это первое, что приходит в голову при упоминании об этом парне.

— А я почти не помню его, — признался Фокс. — Когда он погиб, я был ещё подростком.

— В то время ходили разные слухи, — продолжал Камерон. — Например, его жена…

— Пустая болтовня, — решительно заявил Митч. — Жареные факты на потребу «жёлтой» прессе. — Он с любопытством посмотрел на сына. — Где ты это нашёл?

— В доме одного бывшего полицейского в Файфе. Он почему-то очень интересовался этим Верналом.

— Почему?

— Пока не понимаю. — Фокс углубился в размышления. — А в каком году погиб Крис?

Митч погрузился в раздумья.

— Семьдесят пятый, семьдесят шестой… Сдаётся мне, это произошло в конце семьдесят пятого. Крематорий в Керколди, потом поминальный ужин в отеле около вокзала… — Митч снова взял в руки фотографию и внимательно в неё вгляделся. — Славный был паренёк.

— Он никогда не был женат?

Митч Фокс покачал головой.

— Он всегда говорил мне, что ему по душе жизнь перекати-поля. Ну да, надо думать. Чтобы в любую минуту вскочить на свой мотоцикл и рвануть куда глаза глядят.

— А где случилась авария?

— А с чего это вдруг ты так этим заинтересовался? Фокс пожал плечами.

— Неужели решил для разнообразия заняться нормальной детективной работой? — Митч обернулся к Камерону. — Нашему Малькольму остался один год, ну от силы два, и он снова вернётся в уголовный отдел.

— Да? Значит, этот его контроль и надзор не на всю жизнь?

— Сдаётся мне, Малькольм был бы не прочь оставить уголовный отдел навсегда.

— Что ты хочешь этим сказать? — Фокса это задело, и как он ни старался, он не смог скрыть раздражения.

— Ты никогда не был счастлив там, — напомнил ему отец.

— Кто это сказал?

— Ты здесь скоро заплесневеешь, помяни моё слово, — вмешался Кэмерон, — и тогда вернёшься к нормальной детективной работе.

— То, чем я сейчас занимаюсь, тоже нормальная детективная работа.

— Только немножко другая, верно? — продолжал отец.

— В точности та же самая.

Но отец упорно качал головой. На некоторое время в палате повисло гнетущее молчание.

— Возмутитель спокойствия, — в конце концов повторил Камерон. Похоже, он снова погрузился в воспоминания о том незабываемом выступлении Фрэнсиса Вернала. — Он говорил так, что у нас волосы дыбом вставали. Если бы он приказал нам единым фронтом наступать на врага, мы подчинились бы ему, не раздумывая, с оружием или просто с голыми руками, не важно.

— А я когда-то видел его на марше памяти Джеймса Конноли,150 — добавил Митч. — Не то чтобы я часто хаживал на подобные мероприятия, но один мой приятель буквально затащил меня на это сборище. «Лейт Линкс», если память мне не изменяет. И когда Фрэнсис Вернал взошёл на трибуну, чтобы толкнуть речь, ты прав, Сэнди, прав, чёрт возьми, — у него был дар непревзойдённого оратора. Не то чтобы я во всём с ним соглашался, но всё равно слушал его как заворожённый.

— Люди частенько сравнивали его с Джимми Ридом, — размышлял вслух Камерон. — А по мне он был не в пример лучше. Ни единого намёка на всяких там «товарищей» и всю эту дребедень.

— Но похоже, вся их идея в конечном счёте пошла прахом, не так ли? — добавил Фокс, испытывая облегчение оттого, что он перестал быть центром внимания. — Я имею в виду национализм.

— Странные были времена, — задумчиво произнёс Митч, — столько злобы в людях скопилось. Всё переворачивалось с ног на голову. — Он плеснул себе ещё виски из почти опустевшей бутылки. — Я-то всегда был за лейбористов, но помнится, твоя мама их на дух не переносила. Они и правда не брезговали проводить агитацию прямо где-нибудь у выхода с фолк-концертов.

— И у кинотеатра, когда там показывали «Храброе сердце»,151 — добавил Камерон.

— Наш Малькольм никогда особенно не интересовался политикой, — заметил Митч Фокс. — Может, просто не хотел высовывать нос почём зря… По крайней мере дальше своих учебников…

Фокс не сводил глаз со стакана виски в руке отца.

— Может, всё-таки плеснуть чуток водички? — спросил он.

— К чёртовой бабушке твой чуток.


Найти «Нью-Клаб» оказалось не так-то просто. То здание, которое Фокс всегда принимал за клуб, принадлежало отелю «Ройал Оверсис Лиг». Девушка за конторкой посоветовала ему выйти на улицу и пройти немного дальше по Принсес-стрит. С наступлением сумерек поднялся резкий пронизывающий ветер. Недавно на улице проложили трамвайные пути, но подрядчики и местные власти никак не могли договориться по поводу оплаты, и трамваи до сих пор не ходили. Рабочий день недавно закончился, и на автобусных остановках выстраивались огромные очереди; люди штурмовали двери автобусов в нетерпении поскорее добраться домой. К несчастью для Фокса, лишь у немногих магазинчиков на Принсес-стрит были номера. Он искал номер восемьдесят шесть, но снова его проглядел, и ему пришлось начать поиск заново. В конце концов, он заметил рядом с банкоматом лакированную деревянную дверь без каких-либо опознавательных знаков. Над дверью было крохотное окошечко, и он не без труда разобрал выгравированную на нём надпись. Фокс позвонил в звонок и спустя некоторое время был допущен внутрь.

Фокс ожидал увидеть тесные, душные комнатки в георгианском стиле, но внутреннее убранство поразило его просторностью и современностью. Швейцар в ливрее доложил ему, что его уже ждут, и они поднялись на один лестничный пролёт. Вокруг расхаживали несколько престарелых джентльменов, а иные, сидя в креслах, прятались за развёрнутыми газетами. Фокс думал, что встреча состоится в какой-нибудь комнате для отдыха или баре, но попал в хорошо оборудованный зал для переговоров. Чарльз Мангольд восседал за огромным круглым столом, перед ним стоял графин с водой.

— Спасибо, Эдди, — кивнул он швейцару. Тот поклонился и оставил их наедине. Мангольд поднялся из-за стола и пожал руку Фоксу.

— Чарльз Мангольд, — представился он. — Инспектор Фокс, если я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь.

— Не возражаете, если я взгляну на ваши документы?

Фокс вытащил из кармана бумажник с удостоверением.

— В наше время никому нельзя верить на слово, как это ни печально. — Мангольд вернул ему бумажник и жестом пригласил его сесть. — Мне следовало попросить Эдди принести нам выпить…

— Не стоит беспокоиться, сэр. Меня вполне устроит стакан воды.

Пока Мангольд разливал воду по стаканам, Фокс воспользовался моментом, чтобы рассмотреть его. Высокий, статный мужчина, немного полноватый, на вид лет шестидесяти с небольшим, лысоватый и в очках. Тёмно-серый костюм-тройка, бледно-жёлтая рубашка с галстуком в диагональные синие и тёмно-бордовые полоски, золотые запонки. Его самоуверенность граничила с напыщенностью. Или, точнее сказать, с врождённым ощущением превосходства.

— Вы здесь раньше бывали?

— Нет, никогда.

— Почти все подобные заведения уже давным-давно закрыты, но этому каким-то чудом удаётся удерживаться на плаву. — Он сделал глоток воды из стакана. — Заранее приношу извинения, что не смогу уделить вам достаточно времени, инспектор. Моя секретарша наверняка уже предупредила вас…

— … Что в шесть тридцать у вас уже назначена следующая встреча.

— Да, — подтвердил Мангольд и посмотрел на часы.

— Вам известно о том, что Алан Картер мёртв, мистер Мангольд?

На какой-то момент адвокат застыл.

— Мёртв?

— Вчера вечером он приставил себе револьвер к виску и застрелился.

— Боже правый. — Мангольд уставился на стену, обшитую дубовыми панелями.

— Как вы с ним познакомились?

— Он выполнял для меня одно задание.

— По делу Фрэнсиса Вернала?

— Да.

— Вы давно знали Алана Картера?

— Сказать по правде, мы были едва знакомы. — Мангольд замолчал, обдумывая свои следующие слова. Фокс терпеливо выжидал, потягивая воду. — Не так давно в «Скотсмен»152 вышел краткий биографический очерк — основной акцент был сделан на его нынешних успехах в предпринимательской деятельности. Но там также говорилось о том, что он бывший полицейский и что он сыграл определённую роль в том расследовании.

— Вы имеете в виду расследование по делу Фрэнсиса Вернала?

Мангольд кивнул.

— Правда, назвать это расследованием было сложно. Все почему-то придерживались версии о самоубийстве. Никто даже не стал вникать в причины аварии со смертельным исходом.

Что означало, что причины аварии так и остались невыясненными.

— Немного странно, — заметил Фокс.

— Да, странно, — согласился Мангольд.

— Вы полагаете, кому-то было на руку замять это дело?

— Дело в том, что именно до этого я и пытался докопаться, инспектор.

— Спустя четверть века? Почему вы так долго ждали?

Мангольд немного склонил голову, будто соглашаясь со справедливостью замечания.

— Имоджен очень больна, — сказал он.

— Вдова Вернала?

— Полгода, от силы год — это всё, что ей осталось. И я почти не сомневаюсь, что с её уходом газетчики снова примутся ворошить старые сплетни.

— Например, о том, что это якобы она довела мужа до самоубийства?

— Да.

— А вы с этим не согласны?

— Категорически нет.

— Вы работали вместе с Верналом?

— Целую вечность.

— Вы были его другом или другом его жены? Мангольд смерил Фокса тяжёлым взглядом.

— Я не уверен, что могу пропустить подобные намёки мимо ушей.

— Тогда не пропускайте.

— Послушайте, мне действительно очень жаль, что Алана Картера больше нет, но какое отношение это имеет ко мне?

— Вы наверняка захотите, чтобы вам были переданы все его наработки по делу Вернала. Имейте в виду, вам придётся привыкнуть к тому, что часть бумаг залита кровью… — Фокс начал было подниматься из-за стола, чтобы уйти.

— Фрэнсис Вернал был убит, — вдруг выпалил Мангольд. — И никто по этому поводу пальцем о палец не ударил. Я не первый год живу на этом свете и поэтому имею все основания утверждать, что тогдашние офицеры полиции повинны не только в сознательном бездействии.

— То есть…

— То есть, что они были в этом замешаны. К тому времени, как выяснилось, что его застрелили, машину убрали с места трагедии, а само место затоптали, намеренно уничтожив улики. Представить только, им понадобился целый день, чтобы разыскать оружие — вы об этом знали? Пистолет лежал на земле, в двадцати ярдах от того места, где стояла машина. — Мангольд говорил быстро, почти тараторил, будто боялся что-то упустить. — У Фрэнсиса, кстати говоря, никогда не было оружия. Повсюду были разбросаны бумаги из его портфеля. Заднее стекло машины было разбито, при этом лобовое осталось целым. И из машины кое-что пропало…

— Что?

— Сигареты, например, он выкуривал не меньше сорока штук в день. А ещё пятидесятифунтовая купюра, гонорар за первое выигранное дело — он никогда с ней не расставался. Это был своего рода талисман. — Мангольд провёл ладонью по лысине. — А вы совсем не такой, каким я вас представлял… Совсем не такой.

— В каком смысле?

— Я был уверен, что вы пришли предостеречь меня, чтобы я не вздумал соваться в это дело. Но вы… Вы слишком молоды, чтобы иметь ко всему этому отношение. Судя по вашим корочкам, вы из «Профессиональных стандартов». Коррупция среди сотрудников полиции, верно?

— Жалобы на неправомерные действия сотрудников полиции.

Мангольд медленно кивнул.

— Дело Фрэнсиса Вернала нужно довести до конца, инспектор. В расследовании было столько белых пятен…

— Мистеру Картеру удалось что-нибудь выведать?

— Кое-что. — Мангольд немного помолчал. — Почти ничего, — нехотя сознался он. — Многие из тогдашних фигурантов уже давным-давно на том свете. Сомневаюсь, что Алан вообще согласился бы на эту работу, будь жив Гэвин Уиллис.

— Гэвин Уиллис?..

— Он был наставником Алана. Когда Фрэнсис погиб, он вёл расследование по этому делу. Между ними было всего-то десять лет разницы, но для Алана он был царь и бог. — Мангольд немного подался вперёд и понизил голос, будто собираясь поведать Фоксу какую-то тайну. — Алан рассказывал вам про дом?

— Нет.

— Дом принадлежал Гэвину Уиллису. Когда его не стало, Алан купил его — эти двое были не разлей вода.

— В таком случае, — резюмировал Фокс, — маловероятно, что Картер собирался опорочить имя своего бывшего наставника.

— Лично я не очень в этом уверен. Иных хлебом не корми, дай только докопаться до сути вещей. Верно, инспектор?

— Что вы намерены предпринять, теперь, когда вы лишились вашего доверенного исследователя?

— Найду другого, — заявил Мангольд, не сводя с Фокса проницательного взгляда. В дверь постучали, и знакомый швейцар по имени Эдди объявил, что следующий гость Мангольда уже прибыл и ждёт внизу. Мангольд встал и, обойдя вокруг стола, пожал Фоксу руку и поблагодарил его за визит. — Поверьте, мне искренне жаль, что наша встреча не состоялась при иных обстоятельствах…

Фокс ответил ему молчаливым кивком и позволил Эдди проводить его.

Новый гость едва успел перешагнуть порог, он одновременно сбрасывал пальто на руки швейцару и обсуждал с ним капризы погоды. Гость окинул Фокса беглым взглядом, будто оценивая, стоит ли с ним здороваться. В конце концов он удостоил Фокса лишь едва заметным кивком головы.

— Вы будете на своём обычном месте, судья Кардональд? — с пиететом осведомился швейцар. — Я принесу вам выпить.

— На обычном, — подтвердил Кардональд.

Фокс немного помедлил, наблюдая за тем, как тот не спеша направляется к лестнице. Судья Колин Кардональд, человек, по решению которого Картер был выпущен из-под стражи…


Сегодня вечером Фоксу не хотелось ни готовой еды на вынос, ни быстрозамороженной курицы, и поэтому он решил побаловать себя ужином в итальянском ресторанчике на Морнингсайде, где меню изобиловало блюдами из свежей рыбы. Вечерняя газета удерживала его внимание минут десять, после чего он постарался сделать вид, что не смотрит по сторонам, чтобы не смущать остальных посетителей. На самом деле он с головой ушёл в собственные мысли. Это получилось помимо его воли; мысли овладели им сами собой.

Мысли о Рэе Скоулзе и Поле Картере.

О Поле Картере и его дяде.

Об Алане Картере и Чарльзе Мангольде.

О Чарльзе Мангольде и Фрэнсисе Вернале.

О Фрэнсисе Вернале и Крисе Фоксе.

О Крисе и Митче, его родном отце.

О Митче и о нём самом.

Что снова привело его к Скоулзу и Картеру. Ничего удивительного, что голова гудит. На танцплощадке весело отплясывали шотландскую кадриль, а крошечный пятачок был явно не предназначен для такого количества танцующих пар. Когда к Фоксу подошёл официант и с обеспокоенным видом поинтересовался, всё ли в порядке, он понял, что едва притронулся к еде.

— Всё очень вкусно, — успокоил он официанта, подцепляя вилкой и отправляя в рот очередной кусок филе морского чёрта.

Ты никогда не был счастлив на той работе…

Ты здесь скоро заплесневеешь…

Может, ему следовало отстаивать свою точку зрения более решительно? Защищать себя от нападок? Но нападок со стороны кого? Двух старичков, пропустивших по стаканчику виски? Стоила ли игра свеч? Ему снова вспомнились те времена, когда он служил в полиции. Он был исполнителен и пунктуален, никогда не увиливал от работы. Он часами просиживал на рабочем месте, его неизменно хвалили за безупречное ведение деловой документации, за умение руководить коллективом. И за одинаковое отношение ко всем без исключения: никаких любимчиков или протеже. И он не был несчастлив на той работе. Он многому там научился и никогда не ввязывался в сомнительные авантюры. Если возникала проблема, он либо пытался решить её, либо прилагал все усилия к тому, чтобы обойти её стороной.

Идеальная кандидатура для работы в департаменте профессиональных стандартов — с какого-то момента это стало общим местом его характеристики. Но было ли это в действительности так уж хорошо, или таким образом ему дали понять, что он не подходит для уголовного отдела?

Слишком дотошен.

Слишком склонен обходить острые углы.

Поймав на себе осуждающий взгляд официанта, он попросил принести счёт.

— Оказалось, я совсем не голоден, — пояснил он в качестве извинения.

По возвращении домой Фокс включил телевизор, но почти по всем каналам показывали откровенную пошлятину. Все новостные выпуски были посвящены исключительно королевской помолвке, и почти ничему больше. Фокса хватило минут на десять, а потом он перешёл за компьютер и приступил к поискам. Он знал, что это вполне может подождать до утра: Джо Нейсмит в лепёшку расшибётся, но своё обещание сдержит. И всё-таки он набрал в поисковой строке имя Фрэнсиса Вернала и нажал на первую из семнадцати тысяч двухсот пятидесяти ссылок.

Полчаса спустя ему на телефон пришло сообщение от Тони Кая.

«Ещё один взрыв со сходным почерком — на этот раз Пиблс. Чёртовы подростки!»

Фокс не нашёлся, что ответить, и поэтому снова переключил своё внимание на экран компьютера.

Взрыв со сходным почерком… Чёртовы подростки…

Тони Кай, как всегда, видел то, что он хотел видеть. А Фокс, как всегда, сомневался.

Часть пятая

## Глава 15


На обочине дороги, в том месте, где автомобиль Фрэнсиса Вернала съехал с шоссе, была небольшая площадка. В память о погибшем там была воздвигнута невысокая, сложенная из камней пирамида с мемориальной табличкой «Патриот». Кто-то даже положил у её подножия букетик цветов. Цветы давно завяли — быть может, их оставили здесь в годовщину аварии. Наверное, это Мангольд, от себя самого и вдовы усопшего.

Сегодня утром Фокс отправился в Файф на своей машине, съехав с магистрали М90 и обогнув Гленротс, взял курс на побережье, известное как «Восточный уголок»: несколько живописных рыбацких деревушек, популярных среди пейзажистов и туристов, путешествующих в автофургонах. Ландин Линкс, Эли, Сент-Монанс и Петтенвим, а потом Анструтер — или, как называют его местные, Анстер. Фрэнсис Вернал погиб на участке шоссе В9131, к северу от Анструтера. Он не играл в гольф, но в окрестностях Сент-Эндрюса у него был летний домик, где он регулярно проводил выходные. Никто так и не понял, почему он не воспользовался магистралью А915 — этот путь был значительно короче. Единственное объяснение — дорога в объезд была куда более живописна. Стоит только чуть-чуть отъехать от побережья — и кругом простираются сплошь фермерские угодья и лесничества. Сейчас уже невозможно сказать, в какое именно дерево он врезался. Другая версия: его машину занесло на грязи, оставленной на шоссе гусеницами трактора. Хорошо, Фокс мог это допустить. Но потом случилось кое-что ещё. Не каждый, кто на полной скорости врезается в дерево, сразу после этого хватается за револьвер. Может, всё дело в его образе жизни? Стрессы, неудачный брак, алкоголизм… Он был пьян и потому съехал с дороги — возможно, решил таким образом свести счёты с жизнью. Но после неудачной попытки остался жив и, чтобы окончательно расставить все точки над «i», полез в бардачок за револьвером.

Револьвер: тот самый револьвер, из которого стрелял Алан Картер.

Или тот, из которого стреляли в него.

Фокс нагнулся и провёл пальцами по мемориальной пирамидке. За долгие годы мальчишки успели нацарапать на ней кучу всяких надписей. Где-то в отдалении по шоссе с рёвом пронеслось несколько спортивных автомобилей с форсированным движком; за рулём наверняка какой-нибудь пакистанец, индус или алжирец. Из динамиков во всю мощь гремела музыка. Фокс выпрямился и глубоко вздохнул. Что ни говори, а здесь очень неплохо — тихо, спокойно. Издалека доносился мерный рокот сельскохозяйственной техники, да вяло переругивались вороны. Пахло свежевспаханной землёй. Небольшая прогулка по окрестностям не дала никаких новых зацепок. Ни на одном дереве не было оставлено ни одного букета. Ни один из газетных репортажей не предоставил фото автомобиля непосредственно на месте аварии, а несколько чёрно-белых снимков были размыты и маловразумительны. Мангольд был прав: ещё до приезда судебных экспертов «вольво» предусмотрительно убрали отсюда и переместили на местную свалку металлолома. Самые первые газетные репортажи даже ни словом не обмолвились о самоубийстве. По их версии, это была «трагическая случайность, в результате которой страна лишилась одного из своих самых выдающихся политических лидеров». Некрологи изобиловали славословиями, но все как один были написаны по одному и тому же слезливо-сентиментальному сценарию. Несколько лет спустя была опубликована книга, где «загадочной гибели политического активиста Фрэнсиса Вернала» была посвящена половина главы. Книга представляла собой небольшой каталог преступлений, не раскрытых шотландской полицией, но новых версий автор не выдвинул и новых улик не предоставил. Напротив, он сам ставил вопросы — те же вопросы, что мучили Фокса, пока он блуждал по Интернету накануне вечером. Он распечатал так много всего, что в картридже закончились чернила, и его пришлось заменить. Вернувшись к машине, Фокс взял с пассажирского сиденья объёмную папку и собрался открыть её, как вдруг его телефон пискнул — пришло сообщение от Тони Кая.

«Ставки повышаются».

Фокс позвонил Каю, но тот не брал трубку. Он повернул ключ в замке зажигания, аккуратно развернулся на 180 градусов и поехал в Керколди.

На парковке при полицейском отделении не было ни одного свободного места, и поэтому Фокс бросил машину на обочине улицы. Сплошная жёлтая полоса; оставалось только надеяться, что штраф всё-таки не выпишут. Когда он вошёл, то увидел, что показатель уровня террористической угрозы по стране был изменён с УМЕРЕННОГО на СУЩЕСТВЕННЫЙ. Дверь в подсобку была распахнута настежь, но там никого не было, так что Фокс устремился в допросную. Открыв дверь, он увидел Пола Картера, развалившегося на стуле. По другую сторону стола восседала Изабел Питкетли.

— Вон, — приказала она.

Фокс пробормотал нечто невнятное в качестве извинения и закрыл дверь. Навстречу ему по коридору шли Кай и Нейсмит.

Могли бы и предупредить, — проворчал Фокс.

— Я только что это сделал, — ответил Кай. И верно: телефон Фокса возвестил о новом полученном сообщении.

«В допросную ни ногой!»

— Спасибо, — сказал Фокс, засовывая телефон обратно в карман. — Так что за фигня у вас тут случилась?

— Видел бы ты, что творится в уголовном отделе, — вмешался Нейсмит. — По-моему, они там все просто взбесились.

— Я был бы вам безумно благодарен, если бы кто-нибудь из вас объяснил мне почему.

— Какой-то местный репортёришка, — охотно начал Тони Кай, — заворачивает на АЗС по дороге на Кингхорн…

— И вот, — снова вмешался Нейсмит, — он спрашивает у заправщика, не заметил ли он чего-нибудь особенного в ночь, когда погиб Алан Картер. И оказывается, что парень кое-кого видел…

— Пола Картера, — торжествующе заключил Кай. — Он видел Пола Картера.

— И вид у него был взбудораженный.

— Он поставил тачку у бензоколонки, выскочил из салона, но заправляться не стал.

— Просто носился как угорелый взад и вперёд.

— И не сводил глаз с телефона.

— Он всё время кому-то названивал, но, похоже, ему никто не ответил.

— Мы уже знаем, что Пол Картер звонил своему дяде, — напомнил Фокс.

— Но он направлялся к его дому, — подчеркнул Нейсмит.

— Выходит, ещё полчаса назад было ясно как день, что это самоубийство, а теперь племянничек — главный подозреваемый? — Фокс переводил изумлённый взгляд с Кая на Нейсмита и обратно.

— Он снова отправится за решётку, — заявил Кай. — В основном из-за своего дяди…

— Если это нам хоть о чём-либо говорит, — добавил Нейсмит, — так это о том, что он всё-таки ездил к дяде. О чём бы они ни говорили, дело закончилось выстрелом. И вот вам, пожалуйста, труп.

По коридору раздались чьи-то шаги. Пройдя через вращающиеся двери, к ним приближались три офицера: двое мужчин и женщина с Алеком Робинсоном во главе. Лицо Робинсона ничего не выражало. Все трое смерили взглядом Фокса, Кая и Нейсмита, постучались в допросную и вошли. Робинсон, старательно избегая встречаться взглядом с Фоксом, поспешно вернулся на свой пост.

— Гленротс? — предположил Кай.

Фокс кивнул.

Минуту спустя те же офицеры вышли уже с Полом Картером. Заметив Фокса и его напарников, он остановился.

— Меня подставили! — проревел он. — Я никого не убивал!

Двое мужчин-офицеров взяли его под руки и повели к выходу.

— Руки прочь от меня! Уберите от меня свои лапы!

Женщина покосилась через плечо в сторону Фокса и последовала за ними.

— Ты её знаешь? — прошептал Кай на ухо Фоксу.

— Её зовут Эвелин Миллз, — нехотя признался Фокс. — Она тоже из Контролёров, как и мы.

— А ещё от неё пахнет «Шанель № 5».

Питкетли стояла в дверях допросной.

Во взгляде, который она бросила в сторону Фокса, он прочёл, что решение призвать офицеров из Гленротса было её. Он кивнул, давая ей понять, что на её месте поступил бы точно так же.

— Что он сказал? — спросил Фокс.

— Что якобы кто-то позвонил ему с номера дяди и сразу положил трубку. Ещё один звонок, и снова та же история. — Питкетли скрестила руки на груди. — Он удивился и, чтобы выяснить, что всё это значит, решил поехать к дяде. Но на полпути вдруг передумал.

— Возможно, всё так и было на самом деле.

— Возможно.

— Судя по вашему тону, вы не очень в этом уверены.

Она недовольно взглянула на него поверх очков, но от ответа предпочла воздержаться. Фокс, Кай и Нейсмит наблюдали за тем, как она размашистым шагом удаляется от них по коридору.

— Дом, милый дом, — с облегчением вздохнул Тони Кай, устремляясь к допросной. Фокс заметил, что Нейсмит поднимает с пола чем-то до отказа набитую сумку на ремне.

— Это то, что ты просил, — объяснил молодой человек. — Полночи проторчал у компьютера, извёл пачку бумаги и убил целый картридж. — Он приготовился передать содержимое сумки Фоксу. — Держу пари, ты никогда не догадаешься, сколько в Интернете ссылок на Фрэнсиса Вернала.

Он сильно удивился, когда Фокс назвал ему точное число.


Эвелин Миллз удалось связаться с Фоксом только часа через полтора. Он поднял трубку не сразу.

— Дама сердца? — предположил Кай.

— Да, инспектор Миллз? — ответил Фокс, давая ей понять, что он не один.

— Уж и не знаю теперь, как теперь всё обернётся с прослушкой, — сказала она.

— Я тоже.

— Если бы даже мы записали, как Картер в разговоре со Скоулзом сознаётся ему в содеянном…

— Это будет признание, недопустимое в качестве доказательства, — согласился Фокс.

— Я связалась с прокуратурой и упросила ещё раз взвесить все «за» и «против», но, зная их, можно предположить, что времени на это уйдёт немало. — Она немного помолчала. — Может, будет лучше просто всё прекратить, пока не возникло дополнительных сложностей.

— Но с другой стороны, — рассуждал Фокс, — прослушка на телефоне Скоулза, а не Картера.

А Скоулз — отнюдь не тот, кого уголовный отдел держит в поле наблюдения. — Фокс тоже, в свою очередь, помолчал. — Что ждёт Картера?

— Суперинтендант Питкетли сообщила мне, что именно ты вспомнил, что Картер был правшой, а револьвер лежал слева.

— Это правда.

— Однако всё это косвенные улики, как ты понимаешь.

— Конечно, — поспешно согласился он.

— Но они непременно сыграют свою роль.

— Инсценировка самоубийства?

— Да.

— А это означает возбуждение дела об убийстве?

— Вполне вероятно.

— Здесь, в этом отделении? — Фокс окинул взглядом крохотную комнатёнку.

— Это ближайшее к месту происшествия отделение. И естественно, мы направим сюда нашу команду.

— Естественно. Следователи по уголовным делам и Контролёры будут работать плечом к плечу?

— Если начальство так решит…

— А как же Скоулз, Майклсон, Хелдейн?..

— Временно вне игры.

— Похоже, в ближайшие дни здесь поднимется тот ещё переполох.

— Ты собираешься остаться?

— По крайней мере до тех пор, пока мне не будет предписано обратное.

— Малькольм… Ты понимаешь, что ты проходишь как свидетель? Нам придётся допросить тебя по делу об Алане Картере.

— Не вижу, в чём тут проблема.

— Скоулз уже пытается вставлять тебе палки в колёса.

— Неужели?

— Говорит, что ты примчался на место происшествия со скоростью молнии.

— Далеко не с такой скоростью, как они с Майклсоном.

— Разница в том, что они прибыли туда по вызову.

— Я буду рад ответить на любые вопросы, инспектор Миллз.

— В таком случае, до скорой встречи, — сказала она и повесила трубку.

Фокс передал суть их разговора Каю и Нейсмиту, а затем объявил, что ненадолго выйдет на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха. На противоположном конце стоянки возле своего скутера стоял Брайан Джеймисон собственной персоной, а рядом с ним — некая девица в наушниках и с каким-то звукозаписывающим устройством на плече. Она держала у лица Джеймисона микрофон.

Местная радиостанция берёт интервью у местного внештатника.

Фокс подошёл поближе. Джеймисон уже заметил его и сообщил его имя журналистке. Она сразу нацелила микрофон ему в лицо.

— Отойдём на минуту, — сказал Фокс Джеймисону.

— Всего пару слов, инспектор, — начала девица. — Как вы можете прокомментировать арест Пола Картера?

Фокс покачал головой, а потом направился в глубь стоянки, зная, что Джеймисон последует за ним. Это придавало ему авторитетности, а Фокс вдруг поймал себя на мысли, что ему хочется выглядеть авторитетом в глазах своего коллеги тире соперника.

— Мы видели, как его сажали в машину, — доложил Джеймисон, поравнявшись с Фоксом. — Его повезли в Гленротс?

— Каким ветром вас вообще занесло на автозаправку?

— После того, как вы покинули место происшествия, я проторчал там ещё битых два часа. Мне срочно нужна была доза кофеина.

— И парень на АЗС описал вам Пола Картера? Джеймисон покачал головой.

— Он описал скорее машину, нежели водителя.

— Значит, вы не можете быть на сто процентов уверены, что это действительно был Пол Картер?

Джеймисон уставился на него с нескрываемым недоумением.

— На всей территории АЗС ведётся видеонаблюдение. Мне пришлось дожидаться владельца заправки, чтобы он разрешил мне посмотреть записи. Вот почему я не объявился раньше. Никаких сомнений, инспектор — на камеру попал не кто иной, как Пол Картер.

— И потом он уехал?

— Да.

— Направляясь, по показаниям свидетеля, в сторону дядиного дома?

— А он утверждает, что это совпадение?

— Он утверждает, что потом развернулся и поехал в противоположную сторону.

Джеймисон задумался.

— На камере видны только сами заправочные станции бензоколонок. — Он обогнул Фокса и заглянул ему в лицо. — Забавно, не правда ли?

— Что?

— Пол Картер… был в двух шагах от дядиного дома в ту ночь, когда тот решил свести счёты с жизнью. И кто эти офицеры, первыми оказавшиеся на месте трагедии? Его лучшие друзья.

На лице Фокса не дрогнул ни один мускул.

— Что вообще натолкнуло вас на мысль спросить заправщика, не видел ли он ничего подозрительного?

Джеймисон самодовольно улыбнулся.

— Полагаю, интуиция. Знаете, если бы не интуиция, я никогда не стал бы тем, кто я есть сейчас.

— Да вы у нас просто экстрасенс, как я погляжу, — пробормотал Фокс, направляясь к дверям отделения, где его уже поджидал Рэй Скоулз, сунув руки в карманы и широко расставив ноги.

— Вы вообще знаете, кто он? — предостерёг его Скоулз.

Фокс кивнул.

— Что вы ему сказали?

— Ничего.

— Вот и хорошо. Продолжайте в том же духе.

Фокс хотел пройти мимо, но Скоулз преградил ему дорогу.

— Мне надо кое-что вам показать, — сказал он и сунул ему под нос экран своего телефона. Фокс выхватил мобильный у него из рук и взглянул на дисплей. Сообщение от Пола Картера.

«Хоть из-под земли достань мне Фокса. Скажи, что это на пять минут».

Телефон завибрировал. Фокс посмотрел на Скоулза.

— Это вас, — сообщил ему Скоулз.

— Мне не о чем с ним разговаривать. — Скоулз ничего не ответил, а когда Фокс протянул ему телефон, не взял его. Звонок завершился, и мужчины молча воззрились друг на друга. Через секунду телефон снова завибрировал.

— У каждого есть право на то, чтобы его выслушали, — сказал Скоулз. — А у вас сейчас есть реальный шанс.

Фокс нажал кнопку ответа на звонок.

— Да, — сказал он в трубку.

— Это Картер.

— Я так и понял.

— Слушай, я за свою жизнь немало дров наломал — я этого не скрываю. Но чтобы убийство… никогда. Никогда.

— Что вы от меня хотите?

— Блин, Фокс. Я как-никак полицейский.

— Бывший полицейский.

— Кто-то явно пытается повесить на меня это дело и упечь за решётку.

— А дальше что?

— А дальше то, что хотя бы кто-то должен быть на моей стороне! — В голосе Картера слышалась злоба. Невзирая на его тон, Фокс почувствовал, что тот по-настоящему напуган.

— Скажите это Терезе Коллинз, — посоветовал ему Фокс, впиваясь немигающим взглядом в Рэя Скоулза.

— Хочешь, чтобы я посыпал голову пеплом? — продолжал Пол Картер. — Вспомнил все случаи, когда обходил закон, а также те, когда только помышлял об этом?

— Почему погиб ваш дядя?

— Откуда мне знать?

— Значит, вы к нему не ездили? — Тон Фокса сделался более жёстким. — Не пытайтесь лгать мне, иначе я ничем не смогу вам помочь.

— Богом клянусь, не ездил.

— Значит, по вашему поручению к нему ездил кто-то другой? — Теперь он смотрел прямо на Скоулза. Тот разом напрягся и сжал кулаки.

— Нет.

— Как думаете, почему он вам звонил?

— Говорю же, я понятия об этом не имею!

— И что я, по-вашему, могу для вас сделать?

— Рэй, как вы понимаете, не может выступать в роли осведомителя.

— Да, это не вариант, — согласился Фокс.

— Но он сказал мне, что вы разговаривали с дядей… — Картер издал странный горловой звук — то ли стон, то ли всхлип. — Может, вы хоть что-нибудь для меня сделаете. Хоть что-нибудь…

— С какой стати я должен вам помогать?

— Не знаю, — признался Картер. — Правда, не знаю…

Фокс услышал в трубке новые посторонние звуки, приглушённые голоса. Где бы Картер ни находился, он явно не мог больше разговаривать. Связь прервалась, но перед тем как отдать телефон обратно Скоулзу, Фокс на всякий случай посмотрел на экран.

— Ну? — спросил Скоулз.

Фокс мысленно взвешивал все «за» и «против». Потом он покачал головой, протиснулся мимо Скоулза и направился в допросную. Но Скоулз не собирался так просто сдаваться.

— У Алана Картера было полно врагов, — заявил он. — Кого-то он нажил ещё в полиции, кого-то — уже потом. Взять, например, Шафиков — у них по всему Файфу мелкие лавочки, фирмочки… Так вот, у них был конфликт кое с кем из громил Картера. Они давно на ножах.

Фокс остановился и протестующе поднял руку:

— Я бы на вашем месте не стал бросаться голословными обвинениями, не подкреплёнными реальными доказательствами.

— В Локерби и Пиблсе гремят взрывы — мы могли бы сыграть на борьбе с терроризмом. Подержать их под замком, пока они не заговорят… — Скоулз поймал выражение лица Фокса. — Ах да, — добавил он с неприятной ухмылкой, — я совсем забыл, бросать человека за решётку только за то, что у него смешная фамилия — это проявление чуждой нам расовой нетерпимости.

Фокс ещё раз покачал головой и продолжил путь по коридору. На этот раз Скоулз не стал его догонять. Вместо этого он крикнул ему вслед:

— Когда он написал мне, что хочет с вами поговорить, я сразу же ему ответил. Я посоветовал ему не терять времени зря. Полу нужен настоящий полицейский. А это не про вас, Фокс. Вы такой же полицейский, как я борец сумо. — Он чуть-чуть понизил голос. — Настоящий полицейский — вот кто ему нужен, — повторил он, когда Фокс открывал вращающуюся дверь.

## Глава 16


— Кого ещё мы упустили из виду? — спросил Тони Кай.

Все трое сидели на парапете набережной, поедая рыбу с жареной картошкой из бумажных кульков. Луч солнца пробежал по водной глади и осветил холм Норт-Бервик. По правую руку где-то вдалеке угадывались очертания Трона Артура,153 а на горизонте — самого Эдинбурга. У причала мерно покачивались на воде танкеры и грузовые суда. Время было обеденное, и вокруг носились прожорливые чайки, явно заинтересованные едой.

— Может, стоит ещё раз попытать счастья с Хелдейном? — предложил Фокс.

— Правда? — лениво поинтересовался Кай.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что не сегодня-завтра начнётся расследование по делу об убийстве, и нам нужно как можно быстрее уносить отсюда ноги. Угрозыску Файфа только и надо, чтобы мы путались у них под ногами и мозолили глаза местной опергруппе.

— Логично, — согласился Фокс.

— При этом я должен заметить, что мы до сих пор здесь. — Кай подбросил ломтик картошки, наблюдая за тем, как чайка камнем ринулась вниз и проворно поймала его на лету. Её товарки разом накинулись на счастливицу, готовые не на жизнь, а на смерть сражаться за добычу.

— Итак, будь добр, поведай нам, чего ещё недостаёт в скромном багаже собранной нами информации…

— Ведётся прослушивание, — напомнил ему Фокс.

— Но это не наша операция.

— Скоулз, Хелдейн и Майклсон — мы ещё толком с ними не пообщались…

— Ты хватаешься за соломинку, Малькольм. — На этот раз брошенный Каем ломтик упал на землю и был немедленно атакован сразу четырьмя чайками.

— Ладно, сдаюсь. — Фокс повернулся лицом к Нейсмиту. — Джо, объясни ему, почему я пока не могу, как он говорит, унести отсюда ноги.

— Фрэнсис Вернал, — не моргнув глазом, ответил Нейсмит. Фоксу с самого начала всё было ясно как день: Нейсмит читал те же самые статьи в Интернете, был в курсе тех же слухов и гипотез — и его зацепило. — Тогда версию самоубийства восприняли как нечто само собой разумеющееся. СМИ едва затронули эту тему — и, заметь, в те времена никаких тебе лент новостей или интернет-форумов. Но Вернал успел поделиться с друзьями своими подозрениями о том, что за ним следят и что у него дома и в офисе кто-то был — ничего не взяли, просто порылись в его вещах.

— Кто же за ним следил? — спросил Кай.

— Агенты внутренней разведки, надо полагать.

— А на кой чёрт он им сдался?

— До сих пор я очень смутно представлял себе, какие неслыханные дела творились в восьмидесятые, — сказал Нейсмит, облизывая с пальцев соус. — Всё это движение за ядерное разоружение, встречи на высшем уровне по поводу «звёздных войн»…

— Звёздных войн?

Да не фильма — программы размещения в космосе системы противоракетной обороны. Рейган беседовал с Горбачёвым. Крылатые ракеты уже были нацелены на Британию. Вокруг реки Клайд был выставлен заградительный кордон из-за баллистической ракеты «Поларис». «Друзья Земли» выступали против кислотных дождей. Права животных… Хильда Мюррел…154 — Нейсмит остановился, чтобы перевести дух. — Тебе ведь известно, кто она такая, да?

— Давай будем считать, что нет, — ответил Кай.

— Пенсионерка и активистка. Тэм Далиэл…155 — Нейсмит внезапно замолчал.

— Лейборист, член парламента, — сказал Кай. — По-твоему, я совсем идиот?

— Так вот, он пытался доказать, что её убили Эм-Ай-5.156 Они наняли частного сыщика, и он ни на секунду не выпускал её из виду…

— Ума не приложу, какое отношение всё это имеет к Фрэнсису Верналу. — Кай смял в комок промасленную бумажную обёртку.

— Начало восьмидесятых — это ещё и эпоха расцвета национализма, — напомнил ему Фокс. — Верно, Джо?

Нейсмит закивал.

— Дела ШНП шли из рук вон плохо, и некоторые ярые националисты обратили взоры в сторону Ирландии. Для вдохновения, так сказать. Они рассудили, что пара-тройка взрывов привлечёт внимание Лондона.

— Взрывов?

— Миссис Тэтчер и Королеве были отправлены письма с бомбами. Подобные посылки также отправились в Королевский Арсенал в Вулидже, в министерство обороны, а также в здание городского совета в Глазго. Последнее письмо — в тот день, когда там с визитом находилась принцесса Ди. Все эти разрозненные группировки — «Гаэльские семена», ШНОА…

— Шотландская национальная освободительная армия, — пояснил Фокс специально для Кая.

— Шотландская гражданская армия… Диверсионное спецподразделение «Чёрная жатва». Последние даже совершили марш-бросок на остров Гринъярд… — Нейсмит снова запнулся.

— Ну-ка, просвети меня, — процедил сквозь зубы Кай.

— Это остров, расположенный где-то в полумиле от нашего западного побережья. Во время Второй мировой войны был заражён вирусом сибирской язвы.

— Немцы? — предположил Кай.

Нейсмит замотал головой.

— Наши. Собирались использовать его в качестве биологического оружия, но сначала провести необходимые испытания.

— После чего Гринъярд стал необитаемым, — добавил Фокс. — Его специально убрали со всех карт, чтобы никто не нашёл.

— Но диверсанты из «Чёрной жатвы» отправились туда и взяли пробы почвы, а потом начали рассылать их в различные правительственные учреждения.

— И Фрэнсис Вернал был в этом замешан? — предположил Кай.

— Несколько лет спустя после его смерти один журналист опубликовал статью, в которой утверждал, что Вернал финансировал деятельность экстремистов из «Чёрной жатвы».

— А доказательства у него были?

— В те времена точек доступа к информации было значительно меньше, чем сейчас. Помнишь ту книгу, «Охотник за шпионами»?157 В наши дни она давно была бы опубликована в Интернете, и никакое правительство не смогло бы запретить людям её читать.

Нейсмит взглянул на Фокса и понял по его взгляду, что тот отметил отличную работу. Парень улыбнулся и, растопырив пальцы, провёл пятернёй по волосам.

— Я очень этим увлёкся, — признался он, как будто стесняясь собственного энтузиазма. — Даже просмотрел в Интернете отрывки сериала «На пороге темноты»…158

— Как же, как же, помню, — перебил Кай. — Какой-то большой парень из ЦРУ с сумкой из-под клюшек для гольфа, битком набитой оружием…

— На самом деле речь шла о ядерной промышленности, — принялся втолковывать ему Нейсмит. — Они пытались воссоздать политический климат того времени, всеобщую паранойю. — Он пожал плечами. — По крайней мере мне так показалось.

— А что ты нашёл по «Чёрной жатве»? — спросил его Фокс.

— В сущности, ничего.

— Я тоже.

— Начать с того, что никто из членов преступной группировки не был осуждён. А сама группировка будто испарилась.

Фокс задумчиво кивал.

— «Поларис», кислотные дожди… — размышлял вслух Кай, — по мне, так всё это седая древность какая-то. — Он соскользнул с парапета и, подойдя к урне, задержал над ней комок промасленной бумаги. — Глядите, что я сейчас сделаю. — Он швырнул комок в урну. — Так и мы должны поступить со всей этой галиматьёй. — Для пущей убедительности он отряхнул ладони одна о другую.

— Ты и вправду так думаешь? — спросил Фокс.

— Ни секунды не сомневаюсь. Мы не из уголовного розыска, Малькольм. Ни один из этих фактов никаким боком не относится к тому, чем мы занимаемся.

— Я на твоём месте не был бы в этом так уверен.

Кай раздражённо закатил глаза.

— По-твоему, Алан Картер покончил с собой? — едва слышно спросил его Фокс.

— Возможно, — после минутного размышления заявил Кай.

— Но если его всё-таки убили…

— Его племянничек вполне подходит на роль убийцы.

— Пол клянётся и божится, что это не он.

— Ну да. И тот выродок, что принуждал женщин к оральному сексу, тоже не он?

— Да, не спорю, он тот ещё фрукт. Этого никто не отрицает. Однако это не означает, что мы можем позволить им повесить на него всех собак.

— Позволить кому повесить на него всех собак?

— Именно это я и пытаюсь выяснить.

Кай подошёл вплотную к Фоксу, настолько близко, что они почти соприкасались лбами.

— Мы — Контролёры, Малькольм. А не герои сериала «Миссия невыполнима».

— Представь себе, я отлично об этом помню.

— В детстве я просто обожал это шоу, — вмешался Нейсмит. Оба разом повернули головы и посмотрели в его сторону. Кай вымученно улыбнулся и покачал головой.

— Ладно, чёрт с вами, — сказал он, понимая, что побеждён. — И что мы намерены предпринять?

— Ты будешь как ни в чём не бывало продолжать вести расследование — повторно допросишь основных фигурантов. Так у нас появится достаточно веское основание для пребывания здесь.

— Пока ты будешь собирать информацию? Проще говоря, совать нос не в своё дело?

— Это на день или два, не более.

— На день или два?

— Слово скаута, — поклялся Фокс, складывая вместе два пальца и поднимая их кверху.

## Глава 17


Полицейский кордон передвинули вверх по тропе, ведущей к дому Картера. Всё та же привычная глазу заградительная лента, охраняемая скучающим полицейским в форме. Фокс и Нейсмит предъявили ему свои документы.

— Похоже, ребята из угрозыска уже здесь, — пояснил Фокс Нейсмиту, пока констебль приподнимал ленту, чтобы пропустить их автомобиль.

Ворота были распахнуты настежь, а на самом поле не было видно пасущейся скотины, поскольку теперь оно временно было реквизировано под автостоянку. Две машины без опознавательных знаков, один патрульный автомобиль и два белых фургона.

У одной из неопознанных машин стоял бритоголовый чиновник в штатском и разговаривал по телефону. Он, не отрывая глаз, следил за тем, как двое незнакомцев поставили машину на поле и выбрались наружу. Фокс приветствовал его сдержанным кивком и направился прямо к дому. Внутри он мог различить движущиеся фигуры. По меньшей мере двое судмедэкспертов в белых комбинезонах с капюшонами, перчатках и бахилах — чтобы не наследить на месте преступления.

— Поздновато спохватились, — заметил Фокс, поневоле вспомнив, сколько народу побывало в доме с тех пор, как обнаружили труп.

— Эй, вы!

Бритоголовый в штатском с телефоном в руке стремительно приближался к ним со стороны поля, что, собственно, и подвело его: поскользнувшись то ли на грязи, то ли на навозной лепёшке, он едва удержался на ногах. Судя по выражению его лица, Фокс сделал вывод, что это уже не в первый раз.

— За городом всегда так, — не смог удержаться Фокс.

Оставив без внимания это замечание, он ткнул в него телефоном как указкой.

— Кто вы такие?

— Меня зовут Фокс. — Фокс снова полез в карман за удостоверением. — Инспектор полиции, Лотиан-энд-Бордерз.

— Какого чёрта вы здесь забыли?

— Может, сначала покажете ваши документы? Излишняя осторожность никогда не повредит, знаете ли.

Незнакомец смерил его мрачным взглядом, но в конце концов с неохотой подчинился. Сержант уголовной полиции Брендан Янг.

— Гленротс? — предположил Фокс.

— Данфермлайн.

— Вы здесь главный?

— Инспектор в доме.

— Уже нет. — Человек, появившийся на пороге, был под два метра ростом и с плечами как у регбиста. Зачёсанные на лоб чёрные как смоль волосы, крошечные пронзительные глазки.

— Я — инспектор уголовной полиции Кэш.

— Они из Лотиан-энд-Бордерз, — доложил Янг.

— Никак сбились с пути, джентльмены? — осведомился Кэш.

— Я был здесь несколько дней назад, — начал объяснять Фокс, — расспрашивал Алана Картера о его племяннике…

— Стало быть, ты из Контролёров?

Фокс сразу же уловил некоторую враждебность в его тоне. Лицо Янга тоже приобрело каменное выражение. Что ж, пора бы привыкнуть. Вполне нормальная реакция.

— Да, так оно и есть, — кивнул Фокс.

— Значит, я всё-таки не ошибся. Вы и впрямь нехило сбились с пути. — Кэш улыбнулся Янгу. Янг улыбнулся ему в ответ. — Смерть подозрительная…

— Значит, вы ещё не установили, что это убийство? — вмешался Фокс. Однако Кэш не удостоил его ответом и, похоже, не собирался этого делать.

— Почему бы вам, джентльмены, не вернуться к своим непосредственным обязанностям? Например, обшарить в очередной раз карманы ваших братьев по цеху. Не стибрили ли они часом скрепку или ластик из шкафчика для канцелярских принадлежностей?

Фокс с трудом удержался от ответа, только судорожно дёрнул уголком рта.

— За совет, спасибо, конечно, но я здесь ради отпечатков.

Кэш уставился на него как баран на новые ворота.

— Отпечатков?

— Моих, — пояснил Фокс. А потом принялся терпеливо втолковывать ему, как ребёнку: — Я был в гостиной и прихожей. Мог запросто оставить там следы. Если эксперты снимут у меня отпечатки, они сверят их и исключат возможность…

— Это не вам решать, — отрезал Кэш.

— Конечно, конечно, — согласился Фокс. Кэш ещё какое-то время буравил его пристальным взглядом, а потом обернулся к Янгу:

— Пойди, приведи там кого-нибудь.

Янг устремился в дом. Фокс увидел, что дверной косяк был разнесён в щепки. Судя по всему, дверь вскрывали монтировкой. Он прошёл к подоконнику, поднял цветочный горшок и показал Кэшу ключ.

— Это вам в Керколди подсказали? — спросил тот.

— Сам догадался.

— Что ж, не мне вам объяснять правила — это их территория. Не ждите никаких поблажек.

— Я на вашем месте сказал бы то же самое.

Фокс снова дёрнул уголком рта, только на этот раз это было больше похоже на улыбку.

— Вы готовы дать нам показания касательно личности погибшего? — без обиняков спросил Кэш.

— Как только вы будете к этому готовы.

— Как часто вы с ним встречались?

— Всего один раз.

— Какое у вас о нём сложилось впечатление? Наш человек?

Фокс кивнул.

— Хотя, если честно, не хотел бы я попасть ему под горячую руку.

— Да?

— Мне показалось, что он на дух не переносил дураков — и родственников. Плюс ко всему ему принадлежало охранное агентство. — Фокс сунул руки в карманы. — Я был здесь ещё раз… Уже потом. Вскоре после того, как обнаружили тело. Все бумаги на его рабочем столе были перепутаны и разбросаны по полу.

— Что-нибудь было похищено?

— Не могу сказать. — Фокс сделал паузу. — Вы знаете, над чем работал Картер?

— Что-то мне подсказывает, что вам не терпится мне об этом сообщить.

— Над делом некоего адвоката по имени Фрэнсис Вернал. Он погиб при загадочных обстоятельствах. Застрелен из револьвера. Тогда все решили, что это самоубийство. Это произошло приблизительно в тридцати милях отсюда…

— Фрэнсис Вернал? Так это ж было в середине восьмидесятых.

Фокс пожал плечами. На пороге дома появилась женщина в комбинезоне. Она сняла капюшон и бахилы.

— Который из вас? — спросила она.

— Я, — отозвался Фокс.

Он проследовал за ней к одному из белых фургонов. Она забралась через заднюю дверь и нашла всё, что ей было нужно. К несчастью, портативный сканер наотрез отказался включаться.

— Батарейка села? — предположил Фокс. Волей-неволей ей пришлось прибегнуть к помощи чернил и бумаги. Результат был засвидетельствован подписями обоих, после чего она выдала Фоксу влажную салфетку для испачканных чернилами пальцев. Затем взяла мазок с внутренней части щеки на исследование ДНК и вырвала с корнем нескольких волосков с его головы.

— Эй-эй, полегче, у меня их и так кот наплакал, — шутливо пожаловался Фокс.

— Для исследования мне понадобятся корни, — пояснила она.

После того, как все биоматериалы были упакованы в отдельные пакетики, она заперла фургон.

— Извините за неудобства, — сказала она и вернулась в дом.

— Когда у тебя в последний раз снимали отпечатки? — спросил Нейсмит.

— Давненько. — Фокс заметил, что Кэш пристально наблюдает за ними из окна гостиной. Он коротко взмахнул рукой, милостиво разрешая им удалиться. Однако Нейсмит решительно зашагал к «ленд роверу».

— Классная тачка, — сказал он, заглядывая через окно со стороны водительского сиденья.

— Смотри, не вздумай оставить отпечатки, — предупредил его Фокс.

Нейсмит отступил на шаг и огляделся по сторонам.

— Вот тебе вопрос на засыпку: зачем бросать машину здесь, когда у тебя есть гараж?

Фокс посмотрел туда, куда указывал Нейсмит. Дорожка вела вверх по склону и заворачивала за стену дома, оканчиваясь у полуразвалившейся хибарки.

— Боялся, что он, чего доброго, рухнет? — предположил Фокс. Тем не менее он начал подниматься по склону. Нейсмит карабкался следом за ним.

На дверях гаража висел ржавый амбарный замок. Сами двери представляли собой грубо сколоченные доски, покоробившиеся и основательно прогнившие под воздействием дождей и других природных катаклизмов.

— Глянь, там есть слуховое окошко, — крикнул Нейсмит. Когда Фокс добрался до окна, Нейсмит уже хорошенько протёр его носовым платком, но как следует разглядеть внутренности хижины они всё равно не могли.

— Какой-то брезент, по-моему…

Они обошли гараж кругом, пнули обветшалые стены в нескольких местах, но проникнуть внутрь оказалось не так просто.

— Погоди минутку, — сказал Фокс и спустился к дому. В прихожей никого не было, так что он на цыпочках прошмыгнул через гостиную, за которой обнаружилась маленькая кухня. Слева от раковины на крючках висели разномастные ключи. Фокс отобрал несколько наиболее подходящих, на его взгляд, вариантов. Но только он повернулся, чтобы уйти, как нос к носу столкнулся с Кэшем — тот, откуда ни возьмись, появился в дверях.

— Что вы здесь делаете?

— Вас искал, — ответил Фокс, незаметно сунув ключи во внутренний карман пальто и достав оттуда свою визитку. — Это чтобы вам было удобнее связаться со мной по поводу того интервью, — объяснил он, протягивая визитку Кэшу. Кэш на миг опустил на неё глаза, затем снова посмотрел на Фокса.

— Я прекрасно понимаю, что вы сейчас места себе не находите, — понизив голос, процедил он. — Конечно, не каждый день выпадает возможность поиграть в крутых сыщиков, но сейчас я приказываю вам: проваливайте отсюда ко всем чертям.

— Приказ понятен, — кивнул Фокс, убедительно прикидываясь кроткой овечкой в присутствии грозного инспектора по расследованию особо тяжких преступлений. Кэш проводил его до дверей и огляделся по сторонам.

— А куда подевался этот ваш мальчишка-стажёр?

— Отошёл по малой нужде, — пояснил Фокс, кивая в сторону деревьев. Он решительно направился к своей машине, открыл дверь и забрался в салон. Кэш маячил у окна, не сводя с него глаз. Но когда спустя пару минут он отвернулся, Фокс быстро вышел и со всех ног бросился к гаражу.

Второй ключ справился с замком, и они попали внутрь. Нейсмит был прав. Под брезентом было спрятано нечто, по очертаниям напоминавшее второй автомобиль. Повсюду лежал толстый слой пыли. На верстаке сиротливо пылились ржавые инструменты. Грубо сколоченные самодельные полки прогибались под тяжестью старых банок с краской. В углу стояла электрическая газонокосилка, предназначенная, по-видимому, для подстригания крошечных пятачков газона перед домом и позади него; не считая скрученного кабеля-удлинителя, она была, пожалуй, единственной новой вещью в гараже.

Нейсмит приподнял угол брезента.

— Не совсем средство передвижения, конечно, — заметил он. — Скорее старое проржавевшее корыто.

Фокс подошёл с другой стороны и приподнял второй угол брезента. Это была красно-коричневая «Вольво-244». Казалось, с машиной всё в порядке, пока он не оттянул брезент ещё чуть дальше. Заднее окно было выбито.

— Помоги-ка мне, — сказал Фокс. Вместе они откинули брезент до конца. Передняя часть машины была разбита всмятку, моторный отсек наружу, радиаторная решётка и капот вообще отсутствовали.

— Скажи мне, что это не она, — одними губами произнёс Нейсмит.

Но Фокс не мог этого сказать. Это была машина Вернала, та самая, которую вывезли на свалку металлолома. Фокс попытался открыть дверцу с пассажирской стороны, но, видно, удар был такой силы, что её заклинило, и она не открывалась. Судя по внешнему виду салона, к нему не прикасались по меньшей мере лет двадцать пять. На заднем сиденье — груда осколков, но в остальном ничего особенного. Нейсмит тоже не смог совладать с дверцей со стороны водителя.

— Как она сюда попала? — прошептал он.

— Без понятия, — ответил Фокс. Но потом он вдруг вспомнил. — До Картера дом принадлежал полицейскому по имени Гэвин Уиллис. Он-то и возглавлял расследование по Верналу.

— И по-твоему, он мог держать её здесь для себя? Но зачем?

— Да, непонятно. — Фокс помолчал, собираясь с мыслями. — Как думаешь, сможешь забраться в салон через эту дырку? — Он имел в виду пробоину в заднем окне. Нейсмит аккуратно снял свою бесценную куртку, передал её Фоксу на хранение, а потом, подтянувшись на руках, пролез через брешь в стекле.

— Ну, что теперь? — спросил он с заднего сиденья.

— Есть там что-нибудь, что могло бы быть нам интересно?

Нейсмит пошарил под передними сиденьями, потом, просунувшись между ними, открыл бардачок. Нашёл документы на машину и передал их Фоксу. Тот мгновенно спрятал их в карман.

— Полкоробки запасных свечей и куча конфетных фантиков, — доложил Нейсмит. — Вот, собственно, и всё.

До уха Фокса донеслись голоса из дома. То-то они изумятся, когда увидят, что его машина так и стоит на месте, а Фокса в ней нет.

— Тогда вылезай, — скомандовал Фокс.

Протянув руку, он помог Нейсмиту выбраться. Они стояли плечом к плечу. Нейсмит натягивал свою любимую куртку, когда двери гаража дрогнули и распахнулись. На пороге стояли Кэш и Янг.

— Какого дьявола вы здесь забыли?

— Это машина Фрэнсиса Вернала, — сказал Фокс. Кэш вытаращился на «вольво», потом перевёл взгляд на Фокса.

— Как вы узнали?

— Марка, модель, цвет, — пояснил Фокс.

— И характер повреждений, — добавил Нейсмит, указав пальцем на кожух двигателя.

— Я приказываю вам немедленно удалиться, — прорычал Кэш, указывая своим мясистым пальцем на распахнутые двери.

— Уже уходим, — успокоил его Фокс.

Кэш и Янг не отставали от них ни на шаг, пока те не сели в машину, развернулись, медленно покатились вниз по склону холма. Кэш решил перестраховаться и некоторое время шёл вслед за ними. Они притормозили, давая возможность патрульному приподнять заградительную ленту, а потом, выезжая на основную дорогу, помахали ему рукой.

— Что теперь? — вздохнул Джо Нейсмит.

— Настало время проявить детективные способности, малютка Джо, — ответил Фокс. — Отправляйся прямиком в библиотеку Керколди, разыщи телефонный справочник 1985 года и перепиши данные обо всех окрестных свалках металлолома. Если нам удастся выведать, куда в точности отвезли машину, у нас есть хотя бы минимальный шанс выяснить, почему она там не задержалась.

Нейсмит кивнул.

— Может статься, это ни к чему не приведёт.

— Может, — согласился Фокс. — Но попытка не пытка.

## Глава 18


Высадив Нейсмита у библиотеки, Фокс направился в отделение. Шёл дождь, и сквозь ветровое стекло почти ничего не было видно. Фокс включил дворники. Огромные капли разлетались в стороны, как искры из костра. Фоксу снова вспомнился тот день в доме Алана Картера, как они сидели по обе стороны камина с чашками чая, а компанию им составлял дряхлый Джимми Никол в своей корзинке. Что могло сравниться с этим ощущением бесконечного тепла и умиротворённости? И всё-таки Картер создал охранное агентство буквально из ничего; это свидетельствовало о мощном внутреннем стержне, может, даже о жестокосердии. Его друг, Тедди Фрейзер, рассказывал, что дверь домика всегда была заперта — почему? Что могло угрожать этому энергичному старичку жизнелюбу? Возможно, ничего. Может, это расчётливый делец в Алане Картере хорошо знал, что почём в этом мире — вплоть до того, что считал нелишним держать под боком револьвер…

Если револьвер и в самом деле принадлежал ему; Тедди Фрейзер, например, считал иначе.

На автостоянке около отделения не было ни души, Джеймисона и репортёрши давно уже и след простыл. Фокс заметил «мондео» Тони Кая. Парковочное место Питкетли было свободно, но она строго-настрого запретила занимать его. Похоже, ему снова придётся бросить «вольво» на обочине, рискуя схлопотать штрафную квитанцию. У Фрэнсиса Вернала тоже был «вольво». Идеальный выбор для тех, кто ценит надёжность, — если верить рекламе, конечно. Кай уже не раз проходился по этому поводу, чтобы поддразнить Фокса. На том участке, где произошла авария, дорога петляла, но совсем немного. Фокс вспомнил о лихачах, пронёсшихся мимо него, когда он стоял у мемориала. Интересно, в те времена уже существовали безголовые водилы? Единственная возможность для скучающих местных юнцов скоротать погожий весенний вечерок? Мог ли кто-нибудь, мчась на бешеной скорости, ударить машину Вернала с такой силой, что она слетела с дороги?

Припарковавшись и оглядевшись в поисках дорожных инспекторов, Фокс выбрался из машины и запер её. Что-то оттягивало его карман: технический паспорт автомобиля Вернала. Его уголки побурели от старости и покоробились от сырости. Некоторые странички слиплись. Ближе к концу были талоны, которые обычно заполняются после каждого техосмотра. Вернал, судя по всему, купил машину новую, без пробега, прямо в автосалоне. До аварии он проездил на ней три года. На счётчике к моменту последнего путешествия в гараж Картера — восемь тысяч пятьсот миль. Штамп сервисного центра на Сифилд-роуд в Эдинбурге, который давным-давно переехал. К задней странице обложки был прикреплён прозрачный пластиковый конверт с несколькими сложенными вчетверо листочками: отчётами о проделанных работах и заменённых деталях. Фокс открыл дверцу со стороны водителя, бросил техпаспорт на пассажирское сиденье и поспешил в отделение. На полпути через автостоянку у него зазвонил телефон. Это был Боб Макьюэн.

— Сэр, — сказал Фокс в качестве приветствия.

— Малькольм… — У Макьюэна был такой голос, что Фокс поневоле замедлил шаг.

— Чем я прогневал вас на сей раз?

— Мне только что звонил заместитель начальника полиции Файфа.

— Он требует, чтобы нас отстранили?

— Он требует, чтобы тебя отстранили. — Фокс остановился. — А Кай и Нейсмит пусть сворачиваются со своими допросами и готовят отчёт.

— Но, Боб…

— Ему в кабинет позвонил инспектор уголовной полиции. Судя по его тону, ты довёл его до ручки.

— Потому что поставил его на место?

— Потому что полез туда, где предположительно было совершено преступление. Потому что вместо того, чтобы покинуть место преступления по первому требованию, ты выискал ещё одну дыру, куда можно было сунуть нос…

— Я только хотел помочь.

Макьюэн немного помолчал, видимо, собираясь с мыслями.

— И ты готов повторить эти слова в суде, Малькольм? — Фокс промолчал. — И Джо Нейсмит тебя поддержит?

— Ну ладно, — согласился Фокс. — Спорить трудно.

— Тебе это известно лучше всех — что бы ни случилось, мы обязаны оставаться в рамках должностных инструкций.

— Да, сэр.

— Именно поэтому ты возвращаешься домой.

— Это просьба или приказ, сэр?

— Это приказ.

— Можно мне хотя бы поцеловать малышей на прощанье?

— Они не малыши, Малькольм. И они отлично справятся без тебя.

Фокс не сводил глаз с задней двери отделения.

— Я дам им знать, что ты вынужден покинуть их, — продолжал Макьюэн. — Надеюсь увидеть тебя через час. Договорились?

Фокс задрал голову. Ливень прошёл, но на небе снова собирались тучи.

— Да, — сказал он Бобу Макьюэну. — Через час я буду на месте.


Когда Фокс вошёл в кабинет шефа, на столе его ждала записка.

«Ещё одно совещание, чёрт его подери. А ты смотри, не вздумай за это время ещё что-нибудь отчебучить…»

У ножки стола Фокс заметил два объёмных пакета из супермаркета. Пакеты были тяжёлые. Фокс вытащил из одного архивную папку с документами и открыл её. Ему в глаза сразу бросилась фотография Фрэнсиса Вернала, как всегда, самозабвенно ораторствующего. За фотографией он обнаружил подшивку скреплённых листов. Некоторые были сплошь залеплены самоклеящимися цветными листочками, исписанными мелким убористым почерком. Похоже, во второй папке было примерно то же самое. Никаких сопроводительных записок. Фокс позвонил на стойку регистрации и принялся расспрашивать дежурного офицера.

— Их принёс какой-то джентльмен, — пояснил тот.

— Вы запомнили, как он выглядел?

В ответ повисла глубокомысленная пауза.

— Обыкновенный джентльмен.

— И он назвал моё имя?

— Он назвал ваше имя.

Фокс положил трубку и набрал ещё один номер — на этот раз он позвонил в «Мангольд и Бэйн». Секретарша без лишних слов соединила его с Чарльзом Мангольдом.

— Я уже убегаю, — предупредил его Мангольд.

— Я получил ваш маленький подарок.

— Отлично. Это всё, что передал мне Алан Картер накануне своей гибели.

— Хотя я не совсем уверен, на что вы рассчитываете…

— Может, для начала ознакомитесь с документами? А потом поделитесь со мной впечатлениями. На большее я и не надеюсь. А теперь мне действительно надо бежать.

Фокс повесил трубку и уставился на две огромные архивные папки. Только не здесь: у Боба Макьюэна возникнет слишком много вопросов. Он подошёл к столу шефа и набросал записку:

«Сегодня освободился рано. В случае чего я дома. Если не верите, звоните домой».

Потом он поехал домой, в Оксгангз. Положил папки на стол в гостиной. Вернувшись из кухни со стаканом яблочной газировки в руке, Фокс вдруг осознал, как сильно эта картина напоминает ему заваленный бумагами стол Алана Картера. Сначала его стол, теперь вот этот…

Фокс крепко сжал губы и принялся за работу.

Алан Картер на первый взгляд проделал колоссальную работу. Он подобрал и добросовестно проштудировал все номера «Скотсмен» за апрель и май 1985 года — только ради того, чтобы наглядно продемонстрировать, что пресса оставила гибель известного адвоката фактически без внимания. Чтение старых газет захватило Фокса без остатка. В одной из них он наткнулся на рекламное объявление магазинчика оргтехники; Фокс вспомнил, как когда-то туда заходил. Рекламировался допотопный персональный компьютер за четыре тысячи фунтов — в те годы новёхонькую пятую модель «рено» с кассетной магнитолой в придачу можно было приобрести за шесть тысяч. В разделе «Вакансии» какой-то компании требовался охранник с заработной платой 75 фунтов в неделю. Квартира во Вьюфорте продавалась по цене 35 тысяч фунтов…

На Фокса разом обрушился вал информации: взрывы в Северной Ирландии, демонстрация активистов «Движения за ядерное разоружение» в Лох-Лонге, «Вашингтон отказывается от предложения СССР по заморозке вооружений». На предполагаемой базе для крылатых ракет в Кембриджшире побывали протестующие против ядерной войны. Крупным торговым компаниям настоятельно советовали защитить «засекреченную электронную информацию» на случай ядерного взрыва. Принцессе Уэльской во время её визита в Скотланд-Ярд показали ванную, в которой серийный маньяк-убийца Деннис Нильсен купал трупы убитых им молодых людей…

Алекс Фергюсон тренировал «Абердин», и они весь апрель лидировали в шотландской футбольной премьер-лиге. Галлон бензина подорожал на пять пенсов и стоил чуть больше двух фунтов; принцесса Майкл Кентская призналась, что была «шокирована», узнав, что её отец служил в СС. Фокс потянулся к кружке и с удивлением вспомнил, что забыл заварить чай. Акции в поддержку прав животных, акции протеста против кислотных дождей, директора школ, строго-настрого запрещающие учителям надевать в классе значки участников «Движения за ядерное разоружение». Нил Киннок возглавлял Лейбористскую партию, а премьер-министр Маргарет Тэтчер находилась в рабочей поездке по Ближнему Востоку. Опросы общественного мнения показывали, что Шотландскую национальную партию стабильно поддерживает пятнадцать процентов населения Шотландии. Вот-вот собирались закрыть затопленную шахту, а по стране ходили тревожные слухи, что головной офис банка ТСБ переедет к югу от границы с Англией.

Джо Нейсмит упоминал Хильду Мюррел, и, хотя она погибла раньше, в 1984-м, её имя тоже попало в газеты. Небезызвестный член палаты общин Тэм Далиэл настаивал, что к её убийству причастна британская контрразведка и что в первую очередь по этому делу надо допросить министра внутренних дел Великобритании Леона Бриттана.

Фокса поразило, как мало из всего этого осталось у него в голове. В тот год он как раз оканчивал среднюю школу Боромьюр и готовился сдавать выпускные экзамены, ни секунды не сомневаясь, что в шотландских университетах и колледжах его ждут с распростёртыми объятиями. Джуд и то больше интересовалась политикой — как-то раз, накануне выборов, она даже ходила агитировать за Лейбористскую партию. Фокс тем временем превратил свою спальню в святилище, где он прилипал к своему ненаглядному компьютеру «Спектрум», теряя терпение всякий раз, когда очередная игра отказывалась загружаться, потому что он не мог поймать сигнал на своём кассетном магнитофоне. Походы на матчи «Хартс» с отцом по субботам, но только в том случае, если он мог наглядно продемонстрировать, что все домашние задания сделаны от и до. С уроками он справлялся хорошо, но никогда не смотрел новости по телевизору и не читал газет — разве что еженедельный журнал комиксов «2000 AD» да спортивные страницы.

Фрэнсис Вернал погиб в воскресенье, 28 апреля. В тот вечер изрядная часть населения страны — Фокс в том числе — прильнула к экранам телевизоров, когда Деннис Тейлор и Стив Дэвис сошлись в знаменитом финальном матче чемпионата мира по снукеру. Сначала Тейлор проигрывал со счётом 8:о, но сумел сделать рывок и сократить отставание, а затем и сравнять счёт. В решающей партии он забил оставшийся на столе чёрный шар и выиграл финал со счётом 18:17. Несколько дней его фотографии не сходили с первых полос газет. Загадочная гибель Вернала в прессе вообще не упоминалась — до тех пор, пока не появился некролог, где даже в его фамилии умудрились сделать опечатку, назвав погибшего «Вернелом».

— Сегодня представить такое нельзя, — размышлял вслух Фокс. Правильно сказал Нейсмит: об Интернете тогда никто и не помышлял. Слухи можно было скрыть. Даже новости можно было скрыть. В шотландской прессе и в лучшие времена Вудвордов и Бернстайнов159 днём с огнём не сыскать.

Фокс представил, как редактор какой-нибудь газеты наотрез отказывается публиковать информацию о деталях самоубийства: во-первых, мы обязаны учитывать интересы семьи, а во-вторых, народ, в частности, вы, наверняка любили этого человека, уважали его. Так зачем же очернять его доброе имя, сообщая недоброжелателям подробности его трагической гибели?

Гибели патриота.

Открыв вторую папку, Фокс удивлённо поднял брови. Копии полицейских протоколов по делу, детали протоколов вскрытия и фотографии. Кто-то побывал в архивах, чтобы добыть все эти материалы, которые Алан Картер потом скопировал и переслал своему нанимателю. Интересно, услуга была платной или у Картера до последней минуты оставались друзья в полиции? И где, интересно, хранятся материалы старых дел полиции Файфа? В Эдинбурге для этих целей используется складское помещение на территории промышленной зоны. Фокс взглянул на часы. Чтобы просмотреть всё до конца, нужно ещё несколько часов. Он понял, что пришло время прерваться. Сигнал о сообщении, поступившем на его телефон, пришёлся как нельзя вовремя. Тони Кай и Джо Нейсмит сидели в «Минтерс».

«День ПОЭТА. Или ты забыл?»

Фокс улыбнулся: плевать на всё, завтра суббота.160

Уговаривать его было не надо.

## Глава 19


— Поздравляю, — сказал Кай, когда Фокс подошёл к их столику, — у тебя есть все шансы стать местной знаменитостью.

— Не понял? — переспросил Фокс, усаживаясь за стол.

— Здесь никому не нравится, когда местный убойный отдел повсюду суёт свой нос, и пока ты — единственный, кто не побоялся щёлкнуть их по этому носу.

— Значит, гибель Картера ещё не признана убийством?

Кай покачал головой и отхлебнул пива.

— «Подозрительная смерть», — подтвердил он. Джо Нейсмит вернулся от барной стойки с томатным соком для Фокса.

— Спасибо, Джо, — поблагодарил его Фокс. — Как твои успехи в библиотеке?

— В Файфе восемь свалок металлолома, из них шесть ныне действующих.

— Тебе удалось дозвониться до этих шести?

— Да.

— Удачно?

— Не совсем. Один парень, из тех, с кем я разговаривал по телефону, считает, что это вполне могла быть свалка Баррона.

— Правильно ли я понимаю, что это одна из двух свалок, прекративших своё существование?

Нейсмит кивнул.

— Теперь там жилой микрорайон.

— А мистер Баррон?

— Тут уже хорошая новость — когда он распродавал бизнес, то получил жилплощадь в одной из новостроек. Это было частью сделки.

— И он живёт в этом микрорайоне?

— Никакой это не микрорайон — скорее шесть «особняков для солидных господ».

— И он по-прежнему проживает в одном из них.

— Пока мне не удалось с ним связаться, но я обязательно это сделаю.

— Умница мальчик. — Фокс почуял, что Кай смотрит на него с плохо скрываемым сочувствием.

— Словом, ищет иголку в стоге сена, — как и следовало ожидать, сделал вывод Тони Кай.

— А как насчёт тебя, Тони? Что ты можешь доложить?

Кай обдумывал ответ, вливая в себя очередную порцию пива. Потом он почмокал губами и сказал:

— Похвастаться особенно нечем. — Заметив, что Фокса это не удовлетворило, он добавил: — Оперативный штаб устроили в главном офисе уголовного отдела, то есть Скоулза и Майклсона оттуда вытурили.

— Хелдейн по-прежнему на больничном?

Кай кивнул.

— Старший инспектор Лейрд постановил, что они временно разместятся в допросной, а это значит, что мы с Джо стали бомжами.

— Питкетли в курсе?

— Нельзя сказать, чтобы наша участь пробудила в ней сострадание. — Кай слегка запнулся. — Тут вот какое дело…

— Что? — спросил Фокс.

— Прослушивание телефонных переговоров, — ответил Кай. — Учитывая, что ты выбыл из игры, мне кажется, тебе следовало бы связать меня с Коко Шанель. Нам с Джо необходимо знать, какую информацию ей на данный момент удалось добыть.

— Я с ней поговорю, — пообещал Фокс.

Кай задумчиво кивнул.

— А как твои дела, Фокси? Тебе есть чем заняться? Или помираешь со скуки?

— Да перебьюсь как-нибудь.

— Я в этом не сомневался. — Кай осушил свою кружку и встал из-за стола, чтобы сходить к бару за второй. Фокс покачал головой, а Нейсмит попросил взять ему ещё полпинты. Когда Кай удалился, Нейсмит нагнулся к уху Фокса и заговорщически понизил голос:

— У тебя есть ещё для меня поручение?

— Просто продолжай заниматься тем, чем начал.

Нейсмит кивнул.

— Я тут думал о револьвере… — начал он.

— О каком револьвере?

— О том, из которого был убит Фрэнсис Вернал.

— И что с ним?

— Интересно, откуда он взялся?

— Я и сам задаю себе этот вопрос.

— Вот была бы бомба, если…

— …если бы выяснилось, что это один и тот же револьвер? — закончил Фокс за Нейсмита. Он с минуту обдумывал эту версию. — Да, это была бы бомба, — решительно заявил он.

— А это можно как-нибудь выяснить?

— Как знать…

— Хочешь, чтобы я?..

Фокс покачал головой.

— Пускай пока всё остаётся так, как есть.

— А о машине я вот что думаю… — Нейсмит буквально захлёбывался словами; Фокс никогда прежде не видел его таким увлечённым. Может, парень больше подходит для работы в уголовном отделе, нежели в отделе надзора? — В смысле, её ведь никогда не подвергали криминалистической экспертизе, верно? А уровень современной диагностики не сравнить с тем, что было тогда. Если мы доставим её в лабораторию, кто знает, что они там найдут…

— В том числе и твои отпечатки по всему салону, — напомнил ему Фокс. — Тебе придётся ответить на несколько неприятных вопросов.

Что, в свою очередь, напомнило Нейсмиту о документах.

— Та книжечка, которую я достал из бардачка… Фокс пожал плечами.

— Так, ерунда. Старые отметки из автосервиса. Нейсмит слегка приуныл, но потом снова оживился:

— Но ведь я всё-таки прав — насчёт экспертизы? Фокс нехотя кивнул:

— Давай сначала убедимся, что здесь есть о чём говорить, хорошо?

— В Интернете кандидатка номер один — его вдовушка. Привлекательная женщина. Чуть моложе его. Из богатой семьи. — Нейсмит слегка запнулся. — Интересно, она до сих пор жива?

— Да, по крайней мере пока.

— Может, стоит с ней побеседовать?

— Может… — Фокс не был уверен, что Чарльзу Мангольду это понравится. — И всё же…

Кай вернулся с кружками в руках. Увидев его, Нейсмит поспешно выпрямился.

— Нет, вы только поглядите на них, — шутливо пожурил их Кай. — Детский сад, штаны на лямках. Носитесь с какой-то страшной тайной, а главное, чтобы взрослые ни о чём не узнали. — Он поставил полные кружки на стол. — Как думаете, учитывая, что сегодня пятница, может, нам пуститься в загул до утра?

— Лично я еду домой, — решительно отрезал Фокс.

— Я тоже, — поддакнул Нейсмит.

Кай вздохнул, покачал головой — скорее с грустью, нежели с обидой — и поднёс кружку ко рту.

— Точно, блин, детский сад. Ну и чёрт с вами, топайте отсюда и не забудьте сделать домашнее задание.

— Не забудем, — улыбнулся Нейсмит.

— И вот ещё что, — добавил Кай, погрозив им пальцем. — Ложитесь спать в кроватки, папа будет поздно.


По возвращении домой Фокс послал сообщение Эвелин Миллз и снова уселся за стол. На подоконнике лежали нераспечатанные письма. Фокс предпочитал не открывать их, потому что одно представляло собой выписку с банковского счёта, а другое — счёт по кредитной карте. Ни то, ни другое не предвещало ничего хорошего. За последний год плата за содержание отца в пансионе поднималась дважды. Фокс покорно отсчитывал деньги, не жался. Ну, если только чуть-чуть. Вообще-то он уже не раз подумывал о том, чтобы предложить Джуд самой ухаживать за отцом. Не то чтобы у неё была работа. Он мог бы платить ей, предложить хорошую сумму, и всё равно вышло бы дешевле, чем сейчас. Он сам не мог понять, почему он до сих пор не решался завести разговор на эту тему. Столько раз он пытался ей намекнуть… Да она и сама могла это предложить. А она вместо этого только ноет и пилит его и повторяет, что будь у неё лишняя копейка, она с радостью платила бы с ним в складчину.

Ты вполне можешь ухаживать за ним дома…

— Ты тоже, Малькольм, — сказал он себе. Нанял бы приходящую домработницу — приготовить ужин, прибраться немного в доме… Это вполне реально. Почти реально. Нет, на самом деле совсем нереально. Фокс с трудом себе это представлял. Он слишком закоснел в своих холостяцких привычках, привык к определённому распорядку. Нет, как ни крути, об этом и речи быть не может.

Он даже обрадовался, когда телефонный звонок вывел его из ступора. Он ответил: это была Миллз.

— Почему шлёшь эсэмэски вместо того, чтобы позвонить? — с ходу спросила она. — Деньги экономишь или что?

— Я просто испугался… — он запнулся, — чтобы ты чего не подумала — звонок от меня на ночь глядя…

Она рассмеялась.

— Мне ежеминутно кто-нибудь звонит. Фредди уже привык.

Фредди — по-видимому, муж.

— А вот таинственная эсэмэска… — продолжала она.

— Мне надо было это учесть.

— Ладно, что уж теперь… Я тебя слушаю. Чем я могу тебе помочь?

— Просто хотел узнать, как продвигаются дела с прослушкой.

— Докладывать пока нечего. — Она помолчала. — Хотя, раз уж мы об этом заговорили, кому докладывать?

— Значит, ты уже в курсе?

— Инспектор Кэш. Это в его стиле.

— Ты его знаешь?

— Понаслышке.

— Скажи мне, что он у тебя на карандаше.

Она снова усмехнулась.

— Он никогда не преступал закона, Малькольм — во всяком случае, пока.

— Жаль. — Фокс потёр ладонью лоб. — Отвечая на твой вопрос, теперь тебе лучше связываться с Тони Каем. Давай я продиктую тебе его номер. — Он так и сделал, а потом спросил, можно ли дать Каю её имя и номер телефона.

— Ну конечно, о чём речь, — ответила она.

— Как продвигается дело об убийстве Алана Картера?

— Со скрипом. Не сказать чтобы в Керколди нас приняли с распростёртыми объятиями.

— Эвелин… Я хотел попросить тебя ещё об одной крошечной услуге.

— Хочешь, чтобы я замолвила за тебя словечко? Выяснила, возьмут ли тебя обратно?

— Нет, я не об этом, отнюдь нет. Меня интересует револьвер.

— Да?

— Так вот, желательно, чтобы ты разузнала, с кем я могу поговорить по этому поводу.

— И ты хочешь, чтобы я это организовала? Это и есть твоя «крошечная услуга», да, Малькольм?

— Извини. Имя и, если можно, контактный номер — вот, собственно, и всё.

— А что я получу взамен? — В её тоне Фоксу послышалось едва ли не кокетство. Он уставился немигающим взглядом на груду бумаг перед собой.

— Ты о чём?

— Шучу. — Она снова рассмеялась. — Не надо так пугаться.

— Эвелин, я совсем не это имел в виду…

— А что тогда?

— Ничего.

— Что, в Туллиаллане всё было так уж из рук вон плохо?

— Это было незабываемо.

— Эх, жаль, что я почти всё позабыла. — Она замолчала в ожидании его реакции. Фокс промолчал. В итоге она сказала, что сообщит ему, если удастся что-нибудь выяснить по поводу револьвера.

— Ещё раз спасибо.

— Можешь хотя бы объяснить, почему это так тебя интересует?

— Пока не могу. Нет, правда… — Он немного помолчал, собираясь с мыслями. — Может, это ни к чему не приведёт…

— Хочешь разгадать какую-то головоломку? Я даже отсюда слышу, как скрипят твои бедные мозги. Впереди выходные, инспектор. Отвлекитесь. Развейтесь.

— Возможно, ты и права. — Он с трудом улыбнулся. — Спокойной ночи, Эвелин.

— И тебе тоже, Малькольм. Ты по-прежнему храпишь по ночам?

Фокс оцепенел от изумления, лихорадочно подыскивая ответ, но она уже повесила трубку.

Часть шестая

## Глава 20


— Это не один и тот же револьвер, уверяю вас.

Её звали Фиона Макфедзин, и она, как говорилось в сообщении Эвелин Миллз, была «лучшим экспертом графства Файф в области баллистики». Она работала в полицейском управлении в Гленротсе. Фокс не сразу нашёл его; слишком много развилок и явный дефицит дорожных указателей. Мало того, Макфедзин работала не в основном здании. Фокса направили в приземистое кирпичное строение, расположенное позади бензоколонки, где какой-то полицейский в форме заправлял свой автомобиль.

— Ну да, там её логово, — кивнул он в ответ на вопрос Фокса.

Макфедзин сама вышла отпереть ему дверь. На ней не было обычного белого халата. Казалось, будто в своём «логове» без окон она чувствует себя как рыба в воде. Вдоль одной из стен громоздились всевозможные строительные материалы — от кирпича до дерева, — изрешечённые пулевыми отверстиями. Внимание Фокса привлекла небольшая кабинка: одна стена была стеклянная, другая, выкрашенная белой краской, — забрызгана розово-красными пятнами. Макфедзин пояснила Фоксу, что они используют её для того, чтобы определить характер разбрызгивания капель крови от выстрела.

— И что же вы используете в качестве мишеней? — поинтересовался Фокс.

— Всё что угодно — от арбузов до свиных голов. Мой дядя работает мясником. Это здорово нас выручает.

Макфедзин была молодой энергичной особой. Она устроила Фоксу небольшую экскурсию по своим владениям. За компьютером сидел её ассистент. Она представила его как Пола, и он рассеянно помахал Фоксу рукой, не отрывая взгляда от экрана компьютера.

— Много у вас в Файфе совершается преступлений с применением огнестрельного оружия? — спросил Фокс.

— Нет, не очень. На самом деле мы здесь в качестве эксперимента. И у нас в любой момент могут выдернуть ковёр из-под ног — «в целях экономии бюджетных средств». Ну, вы понимаете…

У Макфедзин не было даже собственного рабочего стола, она ютилась на табуретке у узенькой стойки вдоль одной из стен, и это её вполне устраивало. Она налила им обоим кофе из стоявшего на стойке кофейника, а Фокс, безуспешно попытавшись примоститься на второй табуретке, в конце концов, остался стоять.

— Ещё раз спасибо, что согласились уделить мне время, — сказал он.

Она кивнула и поднесла кружку к губам, держа её обеими руками.

— Как вы можете быть так уверены насчёт оружия? — спросил Фокс. Кофе был слишком крепкий, но он всё равно сделал ещё один маленький глоточек, чтобы она не обиделась.

— Ну, во-первых, заводские номера, — сказала она. — У Пола в прошлом году образовалось немного свободного времени, и он обработал на компьютере все старые документы. — Она показала Фоксу распечатку. — Это оружие, которое использовал Фрэнсис Вернал. Судя по всему, длина ствола — четыре дюйма, а не шесть. Пуля того же самого калибра, но барабан рассчитан на шесть патронов, а не на пять. Она передала Фоксу вторую распечатку. — А револьвер, из которого был убит мистер Картер…

Фокс изучил детали.

— Да, похоже, револьверы разные, — согласился он. — Здесь сказано, что револьвер, из которого застрелили Вернала, был уничтожен.

Она кивнула.

— Так происходит со всем огнестрельным оружием, которое мы изымаем. — Она вручила ему третий листок. Это был детальный список оружия полицейских управлений Файфа и Тейсайда, предназначенного для переплавки. Список был совсем коротким. Револьвер, найденный на столе Алана Картера, должен был быть уничтожен в октябре 1984 года. Тот, что был найден около автомобиля Вернала, разделил ту же участь год спустя.

— У вас есть документы на оба револьвера? — спросил Фокс.

— Это всё, что мы смогли сделать, — извинилась Макфедзин, дуя на свой кофе.

— Должно быть, они в какой-нибудь картотеке, — подал голос Пол. — В Национальной лаборатории баллистики в Глазго, например. Погребены где-то глубоко в архивах.

— Значит, их происхождение вам неизвестно? Макфедзин покачала головой.

— Револьвер в доме Алана Картера… Как вы думаете, как он туда попал?

— Где-то между камерой хранения и плавильной печью он бесследно исчез.

Фокс кивнул в знак согласия.

— Такое уже случалось прежде?

— У нас достаточно строгие правила на этот счёт — куча всевозможных квитанций и выписок…

— Выходит, этот случай — нечто из ряда вон выходящее? — Фокс снова изучил распечатки. — Кто-то присвоил его, — предположил он.

— Похоже. В смысле, его могли уронить или положить не туда… — Она заметила выражение его лица. — Хорошо, это маловероятно, — нехотя признала она.

— Вам известно, кто конкретно за это отвечал? Кто непосредственно контролировал процесс уничтожения оружия?

— Дальше, — сказала она, жестом показывая ему перевернуть последнюю распечатку.

— Вот это да, — ахнул Фокс, потому что там было имя, которое он сразу узнал.

Гэвин Уиллис.

— И что? — с нетерпением спросила Макфедзин. Фокс постучал пальцем по листку.

— Инспектор Уиллис, — объяснил он. — Алан Картер работал под его началом. Он купил его дом, когда Уиллис умер.

— Это могло бы всё объяснить, — заметил Пол, разворачиваясь к ним лицом на вращающемся стуле. — Револьвер находился в доме. Картер нашёл пушку и присвоил её себе…

— Делая более вероятной версию самоубийства, — добавила Макфедзин.

— Или версию о том, что кто-то знал, где лежит револьвер, и спокойно им воспользовался, — возразил Фокс. — Разве не вы первая заметили, что с отпечатками что-то неладно?

Она кивнула.

— Первым делом мы проводим трасологическую экспертизу, — объяснила она, — потом сопоставляем диаметр ствола с калибром пули, чтобы знать уже наверняка. После этого устанавливаем его происхождение.

— Долгое время им никто не пользовался, — продолжал Пол, — и за ним явно никто не ухаживал.

— Ржавчина, — пояснила Макфедзин. — И нехватка смазки.

— Неиспользованные патроны в барабане, — добавил Пол. — Им по меньшей мере лет сто.

— Судя по найденным нами волокнам, его, по всей вероятности, хранили обёрнутым в тряпку. В обрывок обычной белой хлопчатобумажной ткани.

— Значит, они должны были обыскать дом, чтобы найти эту ткань, — высказал предположение Фокс.

— Так они и сделали — по нашему запросу.

— Пока по нулям, — торопливо добавил Пол.

— По нулям, — подтвердила Макфедзин.

Фокс надул щёки и с шумом выпустил воздух.

— И к какому же выводу вы пришли?

— На самом деле я не очень в этом уверена, — призналась она. — У Пола есть версия, что кто-то принёс револьвер в дом, убил Алана Картера, потом приложил его пальцы к стволу в неудачной попытке сымитировать самоубийство… — Она запнулась.

— Но? — с нетерпением спросил Фокс.

— Но… Вы сами только что привели веские доводы в пользу того, что, возможно, револьвер всё это время находился в доме.

— И у Алана Картера, надо полагать, были причины чего-то опасаться, — предположил Фокс. — И поэтому он держал оружие под боком.

— Эта версия не работает, — сказал Пол, поднимаясь со стула и наливая себе ещё кофе. — Убитый сидел за столом. По характеру разбрызгивания крови мы установили, где он находился в тот момент, когда его застрелили. Если кто-то вырывает у вас из рук револьвер и наставляет его на вас…

— Вряд ли вы останетесь сидеть к нему спиной, — согласился Фокс. Он на мгновение задумался. — А что, если кто-то наставляет на вас револьвер и приказывает вам садиться? Если он что-то хочет от вас, что-то, что находится на столе?

Пол обдумал эту мысль и неторопливо кивнул.

— Вы находите это для него, а потом он стреляет в вас?

— Или вы отказываетесь, но он всё равно стреляет, — добавила Макфедзин. В комнате на мгновение воцарилась тишина.

— Итак, вопрос на засыпку, — нарушил молчание Фокс, — был ли револьвер всё это время в доме, или кто-то принёс его в ночь убийства?

— Я знаю, что в уголовном отделе кивают на племянника, — заметила Макфедзин. — Дескать, он знал, где что лежит в доме, и уж наверняка ему было известно, где Картер хранил револьвер.

— Нельзя сказать, чтобы эти двое были по-настоящему близки, — возразил Фокс. — И если револьвер действительно хранился в доме, Картер ни словом об этом не обмолвился даже своему самому близкому другу. Так что там с исчезнувшей тканью?

— Убийца забрал её с собой, — выдвинул версию Пол.

— Если это был убийца, — поправила его Макфедзин.

— Если это был убийца, — согласился ассистент и повернулся лицом к Фоксу. — И вот ещё что… Фиона совершенно права, утверждая, что не так уж много оружия исчезает бесследно, а сейчас, как мне кажется, такое вообще невозможно.

— Но тогда, в то время? — нетерпеливо спросил Фокс.

— Несколько стволов, в разное время всплывших в полиции, начали свою жизнь в армии. Тогда, в семидесятые, много чего — в том числе и взрывчатых веществ — бесследно исчезало из военных казарм и уходило гулять по стране. Большая часть предназначалась для Смутных времён.161

— Для Северной Ирландии?

— Члены вооружённых группировок нуждались в оружии. Оружие похищалось по их заказу.

— К чему вы клоните?

Пол пожал плечами.

— Тот револьвер вполне мог предназначаться для Белфаста.

— Ольстер — не единственное место в стране, где орудовали террористы, — напомнил ему Фокс. — У нас, на материке, их тоже было порядочно. — Он подумал о Шотландской национально-освободительной армии162 и письмах-бомбах на Даунинг-стрит, о спецподразделении «Чёрная жатва» с их спорами сибирской язвы…

И об их гипотетическом спонсоре, Фрэнсисе Вернале.

— Возможно, вы правы, — сказал Пол. Он подошёл к шкафу с документами, открыл один из ящиков и углубился в поиски. Макфедзин снисходительно улыбнулась Фоксу. Тот кивнул в знак согласия. Пол отлично знал своё дело. Минуту спустя он нашёл, что искал, и передал Фоксу фотографию. Фокс взглянул на неё. Стол в отделении полиции. На нём на обозрение журналистов было выложено огнестрельное оружие. Много, очень много оружия. Дюжина винтовок, снабжённых ярлыками; пистолеты, револьверы и прочие боеприпасы, упакованные в пластиковые мешки для сбора улик. Фокс прочёл наклейку на оборотной стороне: «1980-й год, судебное разбирательство по делу Шотландской республиканской социалистической лиги». Он кивнул Полу.

— Ещё одна отколовшаяся группировка к вашему списку, — заметил он. — И вы хотите сказать, что кое-что из этого арсенала утекло из армии?

— В результате так называемых краж в казармах. Фокс заглянул ему в лицо.

— Кражи, совершённые своими?

— Всё, что для этого требуется, это пара-тройка «сочувствующих», переданный кому-то под шумок ключ — а ещё, чтобы кто-то стабильно закрывал на это глаза…

— Я вижу только гильзы от дробовиков, но не сами дробовики, — сказал Фокс, передавая фотографию Макфедзин.

— В принципе это в порядке вещей, — пояснила она. — Никто не утверждал, что члены этих группировок блистали умом.

— Даже их лидеры?

— Ведь мы поймали их, верно? — Она для пущей убедительности помахала фотографией перед лицом Фокса.

Пол в это время убрал фотографию обратно в папку. Фокс задумчиво потёр подбородок.

— Можно мне задать вам ещё один вопрос?

— Валяйте, стреляйте, извините за выражение. Фокс не смог удержаться от улыбки.

— У вас есть собственная версия относительно недавних взрывов?

Макфедзин показала на компьютер Пола:

— Пол тут проделал кое-какую работу по этому делу. Пластиковые контейнеры, заполненные обломками металлической арматуры — болты, шурупы, шайбы… Словом, всё, что можно найти в любом магазине, где продаются слесарные инструменты.

— Значит, это вряд ли работа подростков?

— Если только, конечно, они не читали «Поваренную книгу анархиста», — ввернул Пол.

— Хотя им пока недостаёт, — добавила Макфедзин, скрещивая руки на груди.

— Однако вся беда в том, что они растут на глазах, — предупредил её коллега.

Макфедзин задумчиво кивнула.

— Да, это точно. На глазах…

— И однажды, когда они почувствуют, что всё идеально?.. — задал наводящий вопрос Фокс.

— Их мишенями перестанут быть деревья, — заключила Макфедзин.


Фокс долго и напряжённо размышлял, не сделать ли крюк в Керколди и перекусить в закусочной «Пэнкейк» с Каем и Нейсмитом, но, взвесив все «за» и «против», решил, что не стоит. Вместо этого он вернулся в Эдинбург, по дороге заехав на заправку, чтобы перехватить бутерброд и залить бак до верха. Он позвонил загодя, но Чарльз Мангольд был занят до двух. В половине второго Фокс припарковался у Нью-Таунского офиса «Мангольд и Бэйн» в центре города. Офисы располагались на первом этаже террасы дома в георгианском стиле, и их окна выходили прямо на парк Квин-стрит Гарденс. Молоденькая девушка-секретарь за стойкой лучезарно улыбнулась Фоксу и предложила присесть. На кофейном столике лежали номер газеты «Файнэншел Таймс», журнал о гольфе и последние каталоги городской недвижимости.

Когда у входа остановилось такси, Фокс поднялся на ноги и проследил за тем, как Мангольд выходит из машины; его лицо разрумянилось от выпитого в обед. Едва он вошёл, как сразу заметил Фокса и протянул ему руку.

— Хорошо провели выходные, инспектор?

— По большей части в чтении.

— Что-нибудь увлекательное?

— Говоря по правде, просто не оторваться.

Фоксу показалось, что Мангольду понравился его ответ.

— Марианна, пожалуйста, кофе — хорошего крепкого кофе, — отрывисто скомандовал он секретарше. Фокс отрицательно покачал головой, давая ей понять, что ему кофе не надо. Мангольд уже открыл дверь справа от конторки. Они вошли в комнату, которая много лет назад была прихожей частного жилого дома. Холодный камин, и широкая представительная лестница на второй этаж. Через другую дверь у подножия лестницы они вошли в комнату, служившую, как предположил Фокс, для приёма гостей. Величественный камин, над ним — старинное зеркало в раме; затейливые лепные карнизы и лепнина на потолке. Мангольд включил свет, но зажглась лишь часть светильников.

— Марианна сказала мне, что у вас что-то срочное, — начал он, приложив руку к электрическому радиатору, а затем включив его. — Скоро должно потеплеть, — добавил он, зябко потирая руки.

— Хорошо пообедали? — поинтересовался Фокс. — «Нью-Клаб»?

— «Ундина»,163 — поправил его Мангольд.

— Тогда, в тот вечер… Вы ждали гостей?

— И?

— И случилось так, что Колин Кардональд был одним из них?

Мангольд покачал головой.

— Хотя я видел его в клубе в тот вечер — он дремал, сидя на стуле с наполовину разгаданным кроссвордом на коленях. — Мангольд взглянул на часы. — Марианна уже предупредила вас?

— Она сказала, что у меня в распоряжении пятнадцать минут. — Повинуясь пригласительному жесту хозяина, Фокс устроился за отполированным до зеркального блеска овальным столом. — Но всё это имеет значение, если я работаю на вас — а это не так. Я офицер полиции, и это полицейские дела, так что я буду заниматься этим столько, сколько потребуется.

В дверь постучали; прибыли кофе, бутылка минеральной воды и два стакана. Секретарша спросила Мангольда, желает ли он, чтобы она разлила напитки.

— Да, пожалуйста, Марианна.

Они подождали, пока она удалится, закрыв за собой дверь. Мангольд, зажмурившись, пил кофе большими жадными глотками.

— Теперь я уже не могу пить так, как раньше, — пояснил он. — И у меня впереди действительно чрезвычайно загруженный день.

— Тогда я сразу перейду к сути вопроса — а точнее, двух.

— Выкладывайте.

— Я желал бы поговорить с Имоджен Вернал.

— Это невозможно, — оборвал его Мангольд, решительно взмахнув рукой. — Что ещё?

— Если я с ней не увижусь, я оставлю эти две ваши папки на выходе у секретаря и вы больше никогда обо мне не услышите.

Мангольд посмотрел на Фокса тяжёлым взглядом, выпятив нижнюю губу.

— А по какой, собственно, причине вы так рвётесь её увидеть? — спросил он.

— А по какой, собственно, причине вы так рьяно её оберегаете?

— Я уже говорил вам: она очень больна. А я не хочу, чтобы ей стало ещё хуже. — Мангольд помолчал. — Второй вопрос, — скомандовал он, выуживая из кармана большой носовой платок.

— Не раньше, чем мы разберёмся с первым.

— Уже разобрались, — отрезал Мангольд, отирая рот носовым платком.

Фокс решился попытаться объяснить:

— Я хочу, чтобы она вспомнила, хочу послушать, как она говорит о муже.

— Всё, что вы хотите знать о Фрэнсисе, вам могу рассказать я!

— И тем не менее вы не были за ним замужем.

— Я знал его так же хорошо, как Имоджен.

Фокс не стал утруждать себя ответом; вместо этого он обозначил второй вопрос.

— Все эти полувоенные группировки восьмидесятых — Шотландская республиканско-социалистическая лига, Шотландская национально-республиканская армия, спецподразделение «Чёрная жатва»… Я забыл, как там называлась гаэльская…

— Siol Nan Gaedtheal.

— Вот именно.

— То есть «Гаэльские семена».

— Насколько Вернал был близок к ним? Мне известно лишь то, что я читал.

— Здесь Имоджен ничем не сможет вам помочь. Ни один из этих слухов не достигал её ушей.

— Но до вас они доходили?

— Разумеется.

— И вы в них верили?

— Я периодически спрашивал об этом Фрэнсиса. Но всякий раз он одним взглядом отметал все намёки.

— Но всё-таки… Как вы думаете?

Мангольд отхлебнул кофе, обдумывая ответ.

— Вы хотите спросить, принимал ли он активное участие в их деятельности? Нет, сомневаюсь. Но он мог помогать им иными средствами.

— Юридические консультации?

— Возможно.

— Что-то ещё?

— Мало было собрать средства, в коих они, разумеется, нуждались, — надо было суметь их сохранить. Фрэнк наверняка знал, как это грамотно сделать.

Фокс кивнул.

— Выходит, он был их банкиром?

— У меня нет ни единого доказательства.

— Мог ли он хранить деньги при себе?

Мангольд только пожал плечами в ответ.

— О каких суммах может идти речь?

— Тысячи фунтов, — предположил Мангольд. — В начале восьмидесятых произошло несколько крупных банковских ограблений плюс несколько вооружённых налётов на машины инкассаторов.

— И в этом были замешаны члены Шотландской национально-освободительной армии?

— Да; по крайней мере в то время так считалось.

— Все те годы, что вы работали вместе с ним, вас ничего не смущало? Подозрительные посетители, совещания за запертыми дверьми, странные телефонные звонки…

— Странностей у него было не больше, чем у других адвокатов, — отвечал Мангольд с кривой усмешкой. Он задумчиво уставился на дно чашки. — Мне и вправду пора завязывать с алкоголем за обедом. А то потом всё из рук валится. — Он поднял глаза и посмотрел на Фокса. — Мы с вами закончили, инспектор?

— Не совсем. Вы когда-нибудь слышали от него конкретные имена?

— Имена?

— Имена членов различных группировок.

— Полагаю, британской разведке известно больше, чем мне.

— Но сейчас никого из разведки здесь нет…

Мангольд не стал спорить и, наморщив лоб, углубился в размышления.

— Нет, я никогда не слышал от него ни одного имени, — заключил наконец он.

— И вам никогда не казалось, что кто-то из друзей Вернала, как бы это сказать, немного ему не подходит?

— Мы по роду своей деятельности всяких повидали, инспектор. Бывало, после двух-трёх пивных оказываешься в компании бомжей и отпетых головорезов. Никогда не знаешь, проснёшься ли ты поутру с наколкой или какой-нибудь заразой — или не проснёшься вообще.

Фокс выдавил из себя улыбку, потому что почувствовал, что Мангольд именно на это рассчитывал.

— Каковы ваши собственные политические взгляды, мистер Мангольд?

— Теперь я юнионист…

— А тогда?

— В общем и целом тогда тоже.

— Уму непостижимо, как вы при этом могли водить дружбу с махровым националистом. — Фокс немного помолчал, собираясь с мыслями. — Или именно здесь на сцене появляется миссис Вернал?

— Я бы предпочёл, чтобы она вообще не появлялась, — едва слышно произнёс Мангольд.

— Но иначе невозможно, — настаивал Фокс, отчего-то тоже понизив голос. Мангольд вдруг показался ему усталым и беспомощным. Он безвольно поднял руки, словно сдаваясь, а потом со стуком уронил их на стол.

— Посмотрим. Может, я и смогу что-нибудь сделать. — Он помолчал, уставившись на дно чашки. — Пожалуй, выпью я ещё кофе.

— Благодарю вас за то, что уделили мне время. — Фокс начал подниматься из-за стола. — Но помните: это вы ко мне обратились, а не я к вам.

— Да уж… — протянул Мангольд. Судя по его тону, он уже жалел, что ввязался во всё это.

— Да, тут вот ещё что…

Мангольд уже поднялся из-за стола и теперь стоял лицом к лицу с Фоксом.

— Алан Картер когда-нибудь говорил вам о машине?

Ему показалось, что Мангольд немного смешался.

— О какой машине?

— О «вольво» Фрэнсиса Вернала.

— Нет, не припоминаю — а почему вы спрашиваете?

— Так, просто, — пожал плечами Фокс. — Но про себя подумал: «Интересно, что ещё он от тебя скрывал… И почему?»

Мангольд остался в комнате — Фокс настоял на том, что сам найдёт выход. Он остановился у стойки секретаря. Девушка подняла голову и приветливо улыбнулась.

— Марианна, не так ли? — осведомился Фокс. В ответ она кивнула и снова улыбнулась. — Вы позволите мне задать вам один вопрос? Я то и дело порываюсь спросить об этом Мангольда, но почему-то всё время забываю…

— Да?

— Название фирмы — «Мангольд и Бэйн»: этот Бэйн существует?

— Раньше она называлась «Вернал и Мангольд», — пояснила она.

— Ах да. Пока бедняга Фрэнсис был жив… — Фокс старался говорить так, будто он один из старинных клиентов Мангольда. — Вы, разумеется, слишком молоды для того, чтобы помнить его?

— Разумеется, — кивнула она, явно слегка смутившись из-за того, что он допустил саму мысль о том, что она — какой ужас! — может иметь отношение к такой ветхозаветной старине.

— Итак, мистер Бэйн?.. — подсказал ей Фокс.

— Никакого мистера Бэйна никогда и в помине не было. Это девичья фамилия…

— Вдовы мистера Вернала, Имоджен? — догадался Фокс. — И она тоже в некотором смысле партнёр?

— Нет. Мистер Мангольд имел в виду нечто совсем другое, своего рода дань памяти друга, как мне кажется.

— А не кажется ли вам, что если бы он сохранил имя Вернала, это было бы больше похоже на дань памяти? — спросил Фокс.

Похоже, эта мысль никогда не приходила в голову Марианны.

— Спасибо за помощь, — поблагодарил Фокс, слегка поклонился и вышел.

## Глава 21


Фокс сидел у себя за столом в офисе департамента по надзору и контролю, не сводя глаз с погасшего монитора компьютера. Боб Макьюэн разговаривал по телефону. Разговор, как всегда, вращался вокруг грядущей реструктуризации. Контролёров не сегодня-завтра поглотят «Стандарты и ценности». Они перейдут, по словам Макьюэна, от «микро» к «макро».

— Только не спрашивайте меня, что всё это значит.

Фокс уже отослал сообщения Тони Каю и Нейсмиту и теперь ждал ответа. Он подумывал о том, чтобы заехать в центральную библиотеку, покопаться в газетных архивах. У него были вырезки из «Скотсмен», но не из «Херальд» или любой другой шотландской газеты того времени. Начать с того, что шансы что-нибудь найти были практически равны нулю. Средства массовой информации очень скоро потеряли и без того небольшой интерес к той истории.

Когда дверь кабинета открылась, Фокс увидел, что их непосредственный начальник, начальник местной полиции ведёт посетителя. Шефа звали Джим Байарс. Он был при полном параде, включая форменную фуражку, что означало, что он либо на пути на какое-то очередное совещание, либо намеревается пустить кому-то пыль в глаза. Посетителю на вид было лет под пятьдесят: загорелое лицо, квадратный подбородок и седеющая шевелюра. На нём были костюм-тройка и галстук, похоже, из натурального шёлка. Из нагрудного кармана высовывался кончик носового платка.

— А, Малькольм, — сказал начальник. А потом добавил, обернувшись к гостю: — Это «Профессиональные стандарты» — наш, так сказать, энергетический блок.

— А, «бесшумная бригада»? — осведомился гость с непринуждённой улыбкой. Акцент выдавал в нём англичанина. На протянутой Фоксу руке не было кольца. Фокс покосился на Макьюэна. Было невооружённым глазом видно, что босс разрывается на части. С одной стороны, из соображений вежливости надо было завершить разговор и встретить высокого гостя, но с другой — он хотел показать Байарсу, что недаром ест свой хлеб. Он махнул начальнику рукой, давая ему понять, что закругляется. Байарс, в свою очередь, знаком показал, что в этом нет необходимости.

— Я просто показываю старшему инспектору Джексону, что тут и как, — объяснил он Фоксу. И снова, обернувшись к Джексону: — Малькольм Фокс — инспектор в ранге детектива, но мы редко используем эту формулировку.

— Много работы? — спросил Джексон у Фокса.

— Справляемся потихоньку, — ответил Фокс, в душе жалея, что не успел включить компьютер. На его рабочем столе было как-то голо, в лотке — жалкая стопочка бумаг. Интересно, имеет ли Джексон какое-либо отношение к грядущей реорганизации? Не вознамерился ли он часом сократить пару-тройку должностей? У него и вид соответствующий — сухой, расчётливый прагматик-реалист.

— Вы ведь сейчас в Файфе работаете? — спросил начальник и нахмурил лоб, осознав, как глупо прозвучал его вопрос.

— Не сегодня, сэр. А моя команда — да. — Фокс сглотнул. У него не было никаких оснований полагать, что начальник знает, что он отстранён. А если и знает, то едва ли захочет доносить эту новость до сведения высокого гостя. — Что привело вас сюда? — спросил Фокс у Джексона. Байарс опередил его с ответом.

— Старший инспектор Джексон — сотрудник службы политической безопасности,164 а точнее департамента по борьбе с терроризмом.

— Не знал, что у нас в Эдинбурге свирепствуют террористы, — не удержался Фокс.

Джексон наградил его всё той же непринуждённой улыбкой.

— А как же взрыв в лесном массиве на окраине Пиблс? — парировал он. — А до того — Локерби? Фокс кивнул, давая ему понять, что он в курсе.

— Мы полагаем, что это могли быть пробные заходы, инспектор.

— Но почему Пиблс?

— Чистой воды случайность; это могло произойти где угодно. — Джексон немного помолчал. — Помните аэропорт Глазго? Преступники мирно жили-поживали в его окрестностях.

— А коль скоро Пиблс входит в состав Лотиан-энд-Бордерз, — пояснил Байарс, — мы решили помочь старшему инспектору Джексону и его людям.

Что ж. Значит, Джексон вовсе не сухарь-бюрократ. Джексон цепким взглядом оглядел офис, будто вбирая в себя каждую деталь. Боб Макьюэн отчаянно пытался завершить разговор.

— Что там у вас стряслось в Файфе? — спросил англичанин.

— Ничего особенного, — ответил Фокс.

— Один офицер уголовной полиции, — кинулся объяснять Байарс Джексону, — был осуждён за то, что неоднократно преступал закон. Нас вызвали, чтобы проверить, какое отношение к этому имели его коллеги.

Джексон поглядел на Фокса, и Фокс прочитал его мысли: Я тебя понимаю, приятель — никогда не раскрывай больше, чем необходимо.

Макьюэн наконец завершил звонок и теперь подошёл к ним. Байарсу пришлось по второму кругу представить гостя и дать необходимые пояснения.

— Интересно… — протянул Макьюэн, складывая руки на груди. — Неужели это никогда не кончится?

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Джексон.

— Внутренний терроризм. Последнее дело Малькольма тоже, как это ни странно, имеет отношение…

— Неужели? — с неожиданным воодушевлением воскликнул Джексон.

Наверняка это Нейсмит. Держу пари, это он проболтался Макьюэну. Больше некому.

Фокс пожал плечами с напускным равнодушием.

— Весьма отдалённое, — нехотя признался он.

Но Джексона было не так-то легко сбить с панталыку.

— А более конкретно?

— Один из тех, кого допрашивал Малькольм, — бросился объяснять Макьюэн, — проводил частное расследование по делу некоего адвоката, замешанного в связях с шотландскими сепаратистами.

— Четверть века назад, — подчеркнул Фокс.

Байарс посмотрел на Джексона:

— Это, конечно, не совсем то, что ваши лесные террористы в Пиблсшир…

— Не совсем, — согласился Джексон. Его следующий вопрос был адресован Фоксу: — А что случилось с адвокатом?

— Погиб в автомобильной аварии, — доложил Фокс.

— В отличие от самого исследователя, — добавил Макьюэн. — Он пустил себе пулю в висок.

— Боже мой, — только и сказал Джексон, наградив Фокса всё той же непонятной, обескураживающей улыбкой.


Когда час спустя Нейсмит перезвонил Фоксу на мобильный, Фокс был в кабинете один. Макьюэн умчался на очередное совещание где-то в другом конце здания. Прежде чем Нейсмит успел открыть рот, Фокс сердечно поблагодарил его за то, что он растрепал Макьюэну об Алане Картере и Фрэнсисе Вернале.

— Он спросил меня, над чем я работаю, — оправдывался Нейсмит.

— Что ж, всё равно спасибо на добром слове. Теперь нами заинтересовались в особом отделе. — Фокс в двух словах изложил коллеге суть недавних событий.

— А может, это даже и кстати, — возразил Нейсмит. — Спроси у него, нет ли у них чего-нибудь на Вернала? И правда ли, что они следили за ним или нет?

— Думаешь, он так тебе всё и выложит, даже если что-то знает? Это было двадцать с лишним лет назад — неужели ты думаешь, что у секретных агентов есть мгновенный доступ к информации?

— Наверное, нет, — согласился Нейсмит. — Но как тогда мы выясним, шпионили за ним или нет?

— А мы не будем это выяснять, — оборвал его Фокс. В трубке ненадолго воцарилось молчание.

— Хочешь узнать, что у меня есть? — спросил наконец Нейсмит.

— Что?

— Баррон и его свалка металлолома.

— Тебе удалось с ним связаться?

— Сейчас он уже в летах, но память просто феноменальная. Когда я ему об этом сказал, он посмеялся и ответил, что это, дескать, потому, что большая часть его бизнеса велась «втёмную», то есть минуя бухгалтерский учёт. И добавил, что я легко мог бы сдать его со всеми потрохами налоговой полиции…

— Но тебе всё-таки удалось расспросить его о машине?

— Он и о машине помнит так, будто это было вчера. Говорит, её привезли на эвакуаторе, но не успел он и глазом моргнуть, как уже объявился какой-то тип и потребовал отбуксировать её в другое место.

— Гэвин Уиллис? — догадался Фокс.

— Он самый, — подтвердил Нейсмит. — Они доволокли драндулет до холма, ведущего к дому, но чтобы затащить его наверх в гараж, потребовалось четыре пары крепких мужских рук.

— Он объяснил, зачем она ему понадобилась?

— Не думаю, что это в принципе кого-либо интересовало. Он заплатил Баррону наличными, и всё шито-крыто.

— И что, никто потом не заходил на свалку, не интересовался, куда подевалась машина?

— Уиллис сунул ему ещё двадцатку сверху и велел говорить всем, что колымага отправилась прямиком под пресс.

— И Баррон ни разу не поинтересовался, почему он так на этом настаивал?

— С его слов выходит, что когда коп говорит тебе «делай то-то и то-то», ты без лишних вопросов делаешь то, что тебе сказали.

— Сомневаюсь, что в наши дни это действительно так. — Фокс немного помолчал, переваривая информацию. — Уиллис плотно занимался огнестрельным оружием, — проинформировал он Нейсмита. — Он вполне мог присвоить револьвер, из которого был убит Алан Картер.

— Возникает вопрос: зачем?

— Я сам до сих пор теряюсь в догадках. Что ещё запомнил Баррон о машине? Сам-то он часом ничего из неё не свистнул?

— Ничего, по крайней мере мне он ни в чём не признался, и вряд ли на это стоит рассчитывать.

— Да, тут уже ничего не попишешь, — размышлял вслух Фокс, расхаживая по пустому кабинету.

— Какие ещё будут указания, Малькольм?

— Гэвин Уиллис: было бы неплохо, если бы ты разузнал, когда и при каких обстоятельствах он скончался. Может, у него остался кто-нибудь из родственников…

— Когда и при каких обстоятельствах… Сделаем. — Судя по тону, Нейсмит записывал его указания на бумажке.

— Ты виделся с Тони? — спросил Фокс.

— Он сказал мне, что пригласил Билли и Бекку на чашечку кофе.

— Парикмахерш? — Фокс остановился у окна, из которого открывался вид на автостоянку и Феттес-колледж за ней. Похоже, занятия только что закончились и учащиеся вот-вот должны были разойтись по домам. У ворот колледжа в ожидании своих чад выстроилась длинная очередь родительских машин. — Чем он только думает?

— Гормоны? — предположил Нейсмит.

Фокс заметил старшего инспектора Джексона, тот направлялся к своей машине в сопровождении Байарса. У Джексона был собственный шофёр и, как полагается, представительское авто. Джексон забрался на заднее сиденье, Байарс предупредительно захлопнул за ним дверцу. Когда автомобиль выруливал со стоянки, окно опустилось. Джексон глядел прямо в окна департамента по надзору и контролю. Со своего места он никак не мог видеть Фокса по ту сторону стекла, но тот всё равно инстинктивно отпрянул, сам до конца не понимая, почему он это сделал.

## Глава 22


Вдова Фрэнсиса Вернала проживала в отгороженном от посторонних глаз особнячке в викторианском стиле в престижном районе Эдинбурга Сент-Джайлс Грейндж. Узкие улочки были пусты: ни машин, ни пешеходов. Да и самих домов почти не было видно. Как и их владельцы, и богатства этих владельцев, они прятались за высокими бетонными заборами и крепкими деревянными воротами. Чарльз Мангольд был непреклонен: Фокс может побеседовать с вдовой, но лишь в его присутствии. Фокс, в свою очередь, настаивал на том, что в таком случае это теряет всякий смысл. И тем не менее, подъехав к подъездной аллее, Фокс сразу заметил чёрное такси на обочине. Как только он вышел из машины, чтобы объявить о своём прибытии по домофону, Мангольд моментально выскочил из салона.

— Я вынужден настаивать… — решительно начал он.

— Настаивайте, сколько угодно.

— А что, если Имоджен сама захочет, чтобы я был рядом?

— Тогда она скажет мне об этом без церемоний. А пока вы останетесь по эту сторону ворот.

Мангольд побагровел от ярости, но ничего не сказал. Просто вернулся в салон и со стуком захлопнул за собой дверцу. Фокс сказал, что ему назначена встреча. Ворота с глухим механическим гулом начали отворяться вовнутрь; Фокс вернулся к машине и сел за руль. В глубь территории вела длинная извилистая аллея, с обеих сторон обсаженная густым кустарником. Фокс вырулил на покрытую гравием площадку перед двухэтажным домом с остроконечной крышей. Смеркалось, в аккуратно подстриженных кронах деревьев устраивались на ночлег птицы. Машину Фокс запер только по привычке. Парадная дверь особняка была открыта, на пороге стояла женщина на вид лет тридцати пяти. Она представилась как Эйлин Карпентер.

— Я присматриваю за миссис Вернал.

— В смысле, вы её сиделка?

— И не только.

Когда Фокс вошёл в холл, ему в нос ударил тяжёлый затхлый запах плесени, хотя здесь недавно вытирали пыль. Карпентер предложила ему чаю.

— Будьте добры, если вас не затруднит, — ответил Фокс и проследовал за ней в гостиную.

В гостиной ему в глаза сразу бросилось огромное эркерное окно. Кресло Имоджен Вернал было повёрнуто так, что из него открывался вид на небольшой садик, разбитый у границы её владений.

— Надеюсь, вы простите меня, если я останусь сидеть, — сказала она. Фокс представился и пожал ей руку. Её светлые, пепельного оттенка волосы были тонкими и лёгкими как пух, на щеках и на лбу были отчётливо видны зловещие пигментные пятна. Кожа была почти прозрачной, на руках и шее набухли вены. Фокс мысленно прикинул, что она весит килограммов сорок пять, не больше. Её глаза, хотя и смотрели устало, не были лишены интереса к жизни. Зрачки были слегка расширены — вероятно, побочное действие каких-то недавно принятых препаратов.

Фокс устроился на парадном кресле, стоявшем чуть поодаль. На полу валялась раскрытая книга в твёрдом переплёте — роман Чарльза Диккенса. Фокс предположил, что в круг обязанностей Эйлин Карпентер входит также чтение вслух своей подопечной.

— Впечатляющий у вас особняк, — заметил Фокс.

— Да.

— Вы жили здесь вместе с мужем?

— Его купили для нас мои родители — в качестве свадебного подарка.

— Хорошие родители.

— Богатые, — поправила она его с лёгкой улыбкой.

На каминной полке стояли в рамках фотографии её мужа. Одна из них показалась Фоксу знакомой: самозабвенно витийствующий оратор с неизменно сжатым кулаком перед невидимой аудиторией.

— Как жаль, что мне не довелось его послушать, — искренне сказал Фокс.

— Думаю, у меня сохранились кое-какие аудиозаписи. — Она немного помолчала и подняла палец. — Хотя нет, — поправила она себя, — я передала их в дар Национальной библиотеке, равно как и его книги и дневники. По ним, к вашему сведению, защищали докторские диссертации. Когда его не стало, один видный американский сенатор написал некролог для «Вашингтон Пост». — Она кивнула, будто в подтверждение собственных мыслей.

— Он был сильной, неординарной личностью, — согласился Фокс. — Всё время на публике…

Её глаза немного сузились.

— Чарльз рассказывал мне о вас, инспектор. Как жаль, что тот человек погиб… Какая трагедия. — Она ещё немного помолчала. — Чарльз остался за воротами?

— Да.

— Он очень заботливый.

— Он был одним из ваших любовников?

Она не сразу ответила, видимо, затруднившись с ответом.

— Вас послушать, так я прямо Иезавель165 какая-то. — Её шотландский акцент с каждым словом проявлялся всё ярче.

— Просто мне показалось, что он до сих пор вас любит.

— Это правда, — согласилась она.

— И потом, ходили упорные слухи, что у вас с Верналом был непростой брак. Бурный.

— Бурный? — Она мысленно взвесила это слово. — Неплохое определение.

— Как вы познакомились?

— На баррикадах.

— Надеюсь, не в буквальном смысле?

— Почти — во время сидячей забастовки в университете. Если мне не изменяет память, мы протестовали против войны во Вьетнаме. — Она задумалась, вспоминая прошлое. — Хотя, может, это был апартеид или Родезия… Он уже был адвокатом, я — простой студенткой. Мы с самого начала нашли общий язык…

— Несмотря на разницу в возрасте?

— Мои родители поначалу его не одобрили, — призналась она.

— В то время мистер Вернал был националистом?

— В юности он был коммунистом. Потом была Лейбористская партия. Национализм пришёл позже.

— Вы разделяли его политические взгляды?

Она, прищурившись, заглянула ему в лицо:

— Я что-то не совсем понимаю, чего вы от меня хотите, инспектор.

— Я просто хотел встретиться с вами и поговорить.

Она всё ещё обдумывала его последние слова, когда в гостиную вошла Эйлин Карпентер с подносом. Заварочный чайничек был совсем миниатюрный, и на подносе стояли одна чашечка из тонкостенного, почти прозрачного фарфора и изящный молочник. Чай был крупнолистовой и разливался через серебряное ситечко. Фокс поблагодарил Эйлин. Она спросила у миссис Вернал, что ещё им принести.

— Больше ничего не надо, спасибо, — ответила Имоджен Вернал. — Хотя… Наверняка Чарльз захочет, чтобы ты дала ему знать, что у нас всё в порядке. — И добавила, обращаясь к Фоксу: — Мы договорились, что он будет ждать весточки у ворот.

Когда Эйлин выходила из комнаты, её лицо залилось лёгким румянцем.

— Только не подумайте, что она шпионит, — успокоила Имоджен Вернал Фокса. — Просто иначе Чарльз весь изведётся…

Фокс сам налил себе чаю.

— Вам известно, с какой целью Мангольд нанял Алана Картера? — спросил он.

— Чтобы прояснить некоторые детали убийства моего мужа.

— Значит, вы полагаете, что это действительно было убийство?

— Я абсолютно в этом убеждена.

— И тогда, в то время, вы утверждали то же самое? Я что-то не припомню, чтобы об этом писали в газетах.

— Если честно, я немного боялась.

Фокс принял этот ответ.

— Выходит, всё, чем вы располагаете, — это лишь подозрения без единого весомого доказательства?

— Полагаю, как и вы, инспектор, — согласилась она, складывая руки на коленях.

— Вы не верите, что это было самоубийство?

— Это отпадает. У Фрэнсиса никогда не хватило бы на это смелости. На днях я много об этом размышляла. Я сказала врачам, что отказываюсь от химиотерапии и всего остального — я поняла, что хватит, я больше этого не вынесу. Морфий снимает боль, но ты всё равно её чувствуешь, даже через ватный тампон. Самоубийство надо тщательно обдумать, да и исполнение замысла требует определённого мужества. Я по натуре трусиха, Фрэнсис тоже был не из храбрых.

— Но ведь он не был неизлечимо болен?

— Он был здоров как бык.

— Несмотря на то что много курил?

— Да.

— Может, накануне вы сильно поссорились?

— Не сильнее, чем обычно.

— Снова «бурные» отношения?

— Бурные, но прочные. Скажите, вы уже слышали, что его называли «провокатором», «возмутителем спокойствия»? — Она вопросительно посмотрела на Фокса, тот кивнул в знак согласия. — Знаете, я бы очень огорчилась, если это было не так. Его нисколько не заботило, на чьей ты стороне — за него или против, — до тех пор, пока у тебя в груди бушует пламя страсти.

— На том месте, где он погиб, я видел мемориал…

— Его воздвиг Чарльз.

— А букет годичной давности?

— От меня.

Фокс немного подался вперёд.

— Как вы думаете, кто мог его убить, миссис Вернал?

— Понятия не имею.

— Накануне его гибели… Не припомните, может, его что-то беспокоило, тревожило?

— Нет.

— Он был уверен, что за ним следят агенты спецслужб.

— Это ему льстило, это означало, что он до них «докопался».

— Докопался? До кого?

— Я полагаю, до высших эшелонов власти.

— Каким же образом он до них «докопался»?

— Своими речами. Своим даром воздействовать на мировоззрение народных масс.

— Судя по опросам общественного мнения, его воздействие на народные массы было не то чтобы уж очень ощутимо.

Она отмела это предположение взмахом руки.

— Все, кто встречался у него на пути, все без исключения… неизменно попадали под его влияние.

Она замолчала, наблюдая за тем, как Фокс достаёт из внутреннего кармана фотографию Вернала с Крисом Фоксом.

— Вам знаком этот человек? — спросил он.

— Нет.

— Его звали Крис Фокс. Он тоже погиб, разбился на мотоцикле, за несколько лет до гибели вашего мужа. Это произошло неподалёку от Бернтайленда.

Миссис Вернал нахмурилась.

— Совсем близко от того места, где был убит Фрэнсис. Вы думаете, здесь есть какая-то взаимосвязь?

— Вряд ли.

— У вас с ним одна фамилия.

— Он приходился двоюродным братом моему отцу.

Она с любопытством взглянула на него:

— Он хорошо знал Фрэнсиса?

— Теперь остаётся только гадать. — Фокс ещё раз изучил фотографию и убрал её в карман. Потом отпил ещё чаю из чашки.

— Я слышал упоминания о незаконных проникновениях…

— Да. Сюда, в дом, и в его офис. Два раза за две недели.

— Вы сообщали об этом в полицию?

Она кивнула.

— Никто так и не был пойман.

— Много было похищено?

— Деньги и… драгоценности.

— И ничего из документов вашего мужа?

— Ничего.

— Фрэнсис когда-нибудь признавался вам в том, что сам временами действует в обход закона?

— Что вы имеете в виду? — Фоксу показалось, что она с неестественным напряжением вглядывается в окно, хотя уже совсем стемнело и сада не было видно.

— Поговаривали, будто бы он был близок к определённым политическим группировкам…

— Мне он никогда об этом не говорил.

— Но для вас мой вопрос не стал неожиданностью?

— У него был очень широкий круг знакомств, инспектор. Осмелюсь предположить, что кто-то из его знакомых, быть может, и хотел бы раздвинуть рамки борьбы шире, чем в то время позволял закон.

— И он поддержал бы такое желание?

— Не исключено.

— У вас в памяти не сохранилось ни одного имени?

Она покачала головой.

— Не мне вам говорить, — сказала она, — что друзья-политики подчас превращаются в заклятых врагов. Но если у Фрэнсиса и были враги — я хочу сказать, настоящие враги, — он тщательно это скрывал.

— Но вы знали о том, что он поддерживал деятельность военизированных группировок? Мистер Мангольд уверен, что вы об этом не подозревали…

— Чарльз не знает всего.

Фокс допил чай и поставил чашку и молочник обратно на поднос. В гостиной наступила тишина, растянувшаяся на добрых пару минут. Фоксу вдруг подумалось, что когда он уйдёт и оставит её одну, она будет сидеть вот так — безмолвно и неподвижно, в ожидании конца, созерцая собственное отражение в окне, за которым, как в зазеркалье, скрывается смутный мир, навеки для неё потерянный. Это напомнило Фоксу о словах отца: Я не сплю… просто лежу здесь и жду…

В конце концов Фокс откашлялся и решился нарушить молчание.

— Почему, по-вашему, он выбрал именно эту дорогу?

— Вы имели в виду, политическую?

Фокс улыбнулся сказанной им самим двусмысленности.

— Нет, дорогу между Анструтером и Сент-Эндрюсом.

— Было воскресенье, — сказала она, и при этих словах её голос немного упал. — А он часто проводил выходные в Файфе.

— Один?

— Не со мной.

По тому, как она это сказала, Фокс догадался, что она имела в виду.

— С другими женщинами? — предположил Фокс. Она едва заметно кивнула. — И много их было?

— Понятия не имею.

— Он останавливался в вашем летнем домике?

— Думаю, да. — Она опустила взгляд на колени и смахнула с них невидимую соринку.

— А Анструтер?.. — подсказал Фокс, ожидая её реакции. Наконец она вздохнула и, будто перед прыжком в воду, набрала полные лёгкие воздуха.

— Там жила она. — Она остановила на нём пристальный взгляд. — Когда мы с Фрэнсисом познакомились, я была завидной партией. Возможно, вы знаете, как это бывает.

— Отчасти, — отважился он, интуитивно догадавшись, что она ждёт от него ответа.

— Она, как и я, была студенткой. Элис Уоттс — так её звали.

— Это он вам сказал?

Она покачала головой.

— Об этом я узнала из писем. Её писем. Он прятал их в ящике стола у себя в кабинете. Вечность прошла, прежде чем я на них наткнулась — целый ворох. Читать не перечитать.

— Она жила в Анструтере?

Имоджен Вернал снова уставилась в окно.

— Она изучала политику и философию в Сент-Эндрюсе. Фрэнсис выступал с очередной речью перед студентами, а после занятий она подкараулила его. Полагаю, она была одной из его поклонниц. — Её голос упал почти до шёпота. — Я никому о ней не рассказывала.

— Даже Чарльзу Мангольду?

Она покачала головой.

— Следовательно, Алану Картеру тоже о ней ничего не было известно?

— И всё же Чарльз наверняка о ней знал, — задумчиво проговорила она. — Они как-никак были друзьями. А мужчины иногда делятся друг с другом своими секретами. За кружкой пива или стаканом виски… Ну, вы меня понимаете.

Фокс согласился, что у мужчин, как правило, так и бывает. В комнате заметно похолодало; самое время было задёрнуть тяжёлые, свисающие до пола гардины и включить газовый обогреватель.

— Я искренне хочу поблагодарить вас за то, что вы уделили мне время и были так откровенны со мной, — сказал Фокс, — и надеюсь, что эта встреча не последняя…

Однако вдова Вернала решила, что разговор ещё не закончен.

— Знаете, в какой-то момент я решилась её разыскать, — продолжала она. — Я почувствовала, что должна её увидеть — не для того, чтобы поговорить с ней, нет, просто увидеть. Адрес я узнала из её же писем. Но когда я пришла по указанному адресу, выяснилось, что накануне она поспешно собрала вещи и уехала. В университете мне сказали, что она бросила учёбу посреди учебного года. — Она немного помолчала. — Так что, возможно, она и вправду любила его.

— И вы до сих пор храните её письма, миссис Вернал?

Она кивнула.

— Я всё гадала, спросите вы меня об этом или нет. — Она перегнулась через подлокотник кресла и вытащила откуда-то пачку писем в конвертах. На конвертах не было ни марок, ни адресов. Стало быть, их отдавали непосредственно в руки.

Фокс повертел в руках пачку, не вскрывая её.

— Вы держали их наготове, — сказал он. — Почему я первый, кому вы о них рассказали?

Она улыбнулась.

— Вы настояли на том, чтобы наша беседа должна состояться с глазу на глаз, — объяснила она. — Вы выдержали натиск Чарльза. Всё это, с моей точки зрения, указывает на определённый… склад характера.

— Скажите, до вас в то время доходили определённого рода слухи? — отважился наконец Фокс. — В газетах намекали, что вы якобы меняли любовников как перчатки, и быть может, один из них…

— Не верьте не единому слову, — решительно заявила она. — Фрэнсис был моей первой и последней любовью, он до сих пор ею остаётся. Всего хорошего, инспектор. Спасибо, что зашли. — Она вдруг резко замолчала и о чём-то задумалась. — Вы тут спрашивали меня, кто убил Фрэнсиса. В каком-то смысле, полагаю, мы все его убили. А если бы я держала пари, то, не раздумывая, сделала бы ставку на вашего брата.

— Вы имеете в виду полицию?

— Полицию, контрразведку — вы лучше меня в этом разбираетесь. Судите сами: человек, которого нанял Чарльз, погиб при невыясненных обстоятельствах. Так что мой вам совет, инспектор: не теряйте бдительности.

— Как вы думаете, зачем Мангольд вообще его нанял?

— По-моему, я уже ответила на этот вопрос. А как вы думаете, зачем?

— Чтобы, пока вы оба ещё живы, пролить свет на тайну гибели вашего мужа…

Она обдумала его ответ, потом медленно покачала головой.

— Едва ли.

— Хорошо. Другие причины?

— Чарльз хочет втоптать в грязь имя Фрэнсиса, чтобы самому возвыситься в моих глазах.

— Вы хотите сказать, что он поставил себе целью доказать, что ваш муж пособничал террористам и изменял вам направо и налево?

Она слабо улыбнулась.

— Чарльз надеется, что, лёжа на смертном одре, я образумлюсь: отрекусь от Фрэнсиса и прижму Чарльза к своей иссохшей груди — в буквальном или переносном смысле, как вам угодно.

— Лично мне с трудом в это верится.

— Пожалуйста, не поймите меня превратно: всё это время Чарльз был мне хорошим другом, любящим и преданным.

— Но без той взаимности, на которую он рассчитывал?

— Да.

— И вашу девичью фамилию в название своей фирмы он внёс…

— Отчасти из-за неразделённой любви ко мне, — согласилась она. — По-вашему, это должно мне льстить?

Фокс промолчал, не зная, как ответить на этот вопрос. Покидая просторную, скупо меблированную гостиную, он мог видеть отражение миссис Вернал в тёмном окне — как и она его.


В ту ночь Фокс лежал в постели без сна и размышлял об Имоджен Вернал. Она отказалась от химиотерапии, но не утратила интереса к жизни. Она до сих пор любит своего мужа и любима Чарльзом Мангольдом. Фокс мысленно полюбопытствовал, на какие деньги живёт вдова — родительское наследство? Деньги, оставленные мужем? Или же услуги Эйлин Карпентер и всё остальное оплачивает Мангольд? Фокс подумал о своём отце, отчаянно борющемся со старческим слабоумием, о регулярных визитах сына и дочери, о поездках на взморье в Портобелло, о растаявшем мороженом у него на подбородке, пока кто-нибудь не достанет носовой платок…

Письма Элис Уоттс Фрэнсису Верналу были больше похожи на эссе — пространные, невразумительные, с явной политической окраской. Были там и проблески эмоций, но никаких цветистых фраз, пронзённых стрелой сердечек на полях, отпечатков напомаженных губ на последней странице. Фокс так и не смог определить, ответил ли ей Вернал хотя бы на одно из этих писем. Одно было ясно: в Анструтере он бывал часто, хотя ни на одном письме не была проставлена дата. Судя по некоторым событиям того времени, упомянутым в письмах, она писала их где-то между 1984 и 1985 годами.

Телефон Фокса заряжался на прикроватной тумбочке. Когда раздался звонок, ему пришлось сначала выдернуть вилку из розетки, а потом уж ответить. Это была Эвелин Миллз, на часах было одиннадцать вечера.

— Эвелин?

— Я тебя разбудила?

— Что-то случилось?

В трубке немного помолчали.

— Забавно, правда? — в конце концов сказала она, говоря чуть-чуть в нос. — Ты снова ворвался в мою жизнь. Я хочу сказать, ворвался в неё именно сейчас. — Фокс догадался, что она слегка подшофе.

— Нелады дома?

— Нет… не то чтобы… — Похоже, она только сейчас заметила, что на часах ночь. — Прости. Мне следовало подождать до утра.

— Всё в порядке.

— Знаешь, мой Фредди — просто душка.

— Не сомневаюсь.

— Если бы вы с ним познакомились, вы бы сразу поладили. Все его просто обожают.

— Я очень рад.

В трубке ещё немного помолчали.

— Забыла, зачем звоню, — призналась она.

— Захотелось излить душу?

— Нет, погоди, я вспомнила. Пол Картер разговаривал со Скоулзом.

— Да?

— Похоже, он очень напуган и не знает, кому доверять. Представляешь, дошло до того, что он в буквальном смысле спросил Скоулза, имеет ли тот какое-то отношение к смерти его дяди.

— И что на это ответил Скоулз?

— Что он сбрендил.

— Как, по-твоему, они разговаривали непринуждённо?

— Ничто не наводило на мысль, что они догадываются о прослушке.

— Ты уже сказала об этом Каю и Нейсмиту?

— Нет пока. Мне следовало передать им запись? Они работают на вашей территории. — Фокс помолчал, собираясь с мыслями. — Как продвигайся расследование по делу Алана Картера?

— Со скрипом.

— Как скоро племяннику будет предъявлено официальное обвинение в убийстве?

— Мы даже ещё не знаем, можно ли квалифицировать это как убийство.

— «Смерть при подозрительных обстоятельствах»? — спросил Фокс, дословно цитируя выдержку из гипотетической статьи в какой-нибудь газете.

— В соответствии с рекомендациями прокурора, — заметила Миллз. — А как у тебя дела?

— Валяюсь на диване, плюю в потолок.

— Везёт тебе.

— Везёт, — подтвердил Фокс.

— Ладно, давай прощаться…

— Эвелин, всякий раз, когда тебе захочется поговорить по душам, звони в любое время…

— Спасибо, Малькольм. — Она опять немного помолчала. — Как ты знаешь по своему горькому опыту, пара бокалов вина — и из меня можно верёвки вить.

— В той ситуации виноват был я. Я один.

— Виноват? Но в чём?

— Потому что в ту ночь я не был пьян.

— Но ведь не то чтобы ты воспользовался ситуацией…

— И всё-таки…

Она невнятно затянула какую-то песенку из репертуара Эдит Пиаф, потом вдруг резко оборвала себя и устало рассмеялась.

— Может, выпьешь пару стаканов воды — и в постель? — посоветовал Фокс.

— Вот и Фредди всегда так говорит, — вздохнула она. В трубке что-то потрескивало.

— Спокойной ночи, Эвелин.

— Сладких тебе снов, Малькольм.

Фокс снова поставил телефон на зарядку, откинулся на подушку и закрыл глаза. У кровати горел ночник; ему нравилось засыпать при свете. Когда на следующее утро он проснётся, то, прежде чем раздёрнуть занавески, выключит его. Фокс заложил руки за голову, открыл глаза и уставился в потолок. В конце концов его глаза начнут слипаться и он уснёт.

Так повторялось каждую ночь.

Но сегодня, прежде чем заснуть, он должен был кое-что обдумать.

Часть седьмая

## Глава 23


Утро принесло с собой непогоду и резкий порывистый ветер. Фокс припарковался на эспланаде, вышел и сел на заднее сиденье стоящей рядом машины.

— Кофе, — предложил Нейсмит, протягивая ему картонный стаканчик. Фокс поблагодарил и снял крышечку. Кофе был еле тёплый, но пить было можно.

— Что, греешь места для нас в Феттесе? — осведомился Тони Кай.

— Вчера мы имели честь лицезреть инспектора из службы безопасности, а конкретнее — из департамента по борьбе с терроризмом, — сообщил Фокс. — Они взяли недавние взрывы под свой контроль.

— Малолетки балуются с пиротехникой, — решительно заявил Кай. — Голову на отсечение даю.

— С каких это пор малолетки научились мастерить бомбы, начинённые гвоздями? — возразил Фокс.

— Хочешь сказать, пришла пора объявлять охоту на джихадистов в килтах? — Кай презрительно закатил глаза. — У нас и без того дел невпроворот.

— А может, это возвращение диверсантов из «Чёрной жатвы»? — предположил Нейсмит.

— Ну да, и вам с Малькольмом самое время отправляться вплавь на Остров Сибирской Язвы; может, они снова орудуют там лопатами? — Кай скептически покачал головой.

— Ну а тем временем… — нетерпеливо спросил Фокс.

— Сегодня утром имел удовольствие беседовать по телефону с твоей подругой Миллз, — доложил Кай. — Я едва успел выскочить из душа. Она у тебя из тех, кто горит на работе, да?

— Ближе к делу, — перебил его Фокс.

— Она сказала, что на посту дежурного нас будет ждать маленький сюрприз.

— И?

Нейсмит протянул Фоксу карту памяти. Потом он нагнулся и поднял с пола зажатый между ногами ноутбук. Все трое допивали кофе, слушая аудиозапись телефонного разговора, сделанную в десять минут девятого накануне вечером. Качество записи было средненькое.

«Представляешь, я только что вошёл, — жаловался Пол Картер. — Десять часов кряду отвечал на их бесконечные вопросы».

«Жесть», — прокомментировал Скоулз.

«Жесть. Точнее не скажешь. Кто-то здесь явно точит на меня нож».

«Знаю».

«Как думаешь, кто бы это мог быть?»

«Помнишь Шафиков? Может, один из его сыновей затаил на тебя обиду?»

«Но ведь это было в прошлом году».

«И что? Я всё равно сказал об этом Кэшу».

Нейсмит повернулся лицом к Фоксу:

— Я тут навёл справки: у этих Шафиков по всему Файфу сеть мелких лавочек и частных фирм.

Фокс кивнул и продолжал слушать.

«В агентстве твоего дяди числилось несколько психопатов, — продолжал Скоулз. — Тош Гэриош, Мел Стюарт…»

«Я их знаю», — перебил Картер.

«Тогда ты должен знать, что оба отмотали срок. Два психованных амбала, перекачанных стероидами…»

«У дяди Алана они работали вышибалами».

«Верно».

«И ты думаешь, они могли затаить на него обиду?»

«Нет, непохоже», — наконец признал Скоулз.

«Опера считают, что ты — единственный, у кого был реальный мотив».

«Я делаю всё, что могу, старина».

«Слушай, Рэй, — сказал вдруг Картер. — Если ты вдруг решил, будто оказываешь мне услугу, я пойму…»

«Пол, позволь мне прервать тебя прямо на этом месте. Я не имею никакого отношения к этому делу, и давай раз и навсегда поставим на этом точку».

«А как насчёт Гари или Марка?» — Картер имел в виду Майклсона и Хелдейна.

«Ты хватаешься не за ту соломинку».

«Судя по твоему тону, ты небось думаешь про себя, что это я его укокошил».

«Послушай, здесь всё ещё вилами по воде писано — обстоятельства смерти, быть может, и внушают сомнения, но в данный момент это самоубийство; до тех пор, пока не будет доказано обратное».

«Я не убивал его, Рэй».

«Именно об этом я и толкую — может, его вообще никто не убивал. — В трубке раздался звук открывающейся двери и женский голос. — Мне пора, Пол, — сказал Скоулз скорее с облегчением, нежели с сожалением. — Не вешай нос, старина, идёт?»

«Можно, я к тебе заеду?»

«Только не сегодня, старик».

«Слушай, ты это… прости меня. Прости за всё».

«Я ни секунды не сомневаюсь, что ты выйдешь сухим из воды. Ты ведь у нас и в огне не горишь, и в воде не тонешь, верно?»

«Верно…» — устало отозвался Картер. Судя по его тону, он явно не был в этом уверен.

Нейсмит закрыл ноутбук.

— Конец записи, — объявил он.

— Картер попросил прощения, — заметил Кай. — Возможно, за всё дерьмо, в котором был вынужден участвовать Скоулз — включая дачу ложных показаний под присягой в суде.

— Но немного подробностей не повредило бы, — возразил Нейсмит. — А ты что думаешь, Малькольм?

— Он упорно настаивает на том, что не имеет никакого отношения к смерти дяди.

— Ну да. Он и в суде так же упорно настаивал на том, что не имеет никакого отношения к тем женщинам, — резко возразил Кай.

— Кстати, об этих женщинах, — напомнил ему Фокс.

— Я повторно беседовал с Билли и Беккой, — доложил Кай. — Забавно, что Скоулз упомянул о двух вышибалах: судя по всему, Тош Гэриош — нынешний хахаль Билли. — Кай повернулся лицом к Фоксу: — Когда ты сказал о том, что агентство Алана Картера занимается подбором вышибал…

— Ты подумал, что нащупал какую-то связь? — Фокс задумчиво кивнул. — Это и в самом деле так.

— Совпадение, да? — сказал Кай, презрительно дёрнув уголком рта. — Алан Картер никогда не ладил с племянничком… Заявил на него… Но ничего не выходило, пока Тереза Коллинз не передумала и не объявились Билли и Бекка…

— И так получилось, что хахаль Билли работает на дядюшку, — добавил Нейсмит.

— И что ты думаешь?

— Надо ещё кое-что уточнить, — ответил Кай.

Но я начинаю видеть проблеск света в конце тоннеля.

— Пола Картера подставил собственный дядя?

— Если это так, — возразил Нейсмит, — тем сильнее у него основания затаить на него обиду.

— Что вполне вписывается в рамки изначальной версии об убийстве.

— Если это и вправду было убийство. — Теперь Нейсмит повернулся на своём сиденье и заглянул в лицо Фоксу. — А что, если Алан Картер захотел окончательно утопить племянничка? Он уже принял решение покончить с собой, и вот он звонит Полу с тем, чтобы сохранилась официальная запись, что это был его последний звонок — прекрасно отдавая себе отчёт в том, что Полу потом придётся ответить на ряд неприятных вопросов.

— Что, Джо, смотрел вчера вечером «Чисто английское убийство»? — съязвил Кай, насмешливо хмыкнув.

— Да, пока это всего лишь версия, — согласился Фокс. Допив кофе, он швырнул пластиковую крышечку в смятый стаканчик. — У тебя есть что-нибудь на Гэвина Уиллиса?

— Пока по нулям.

— Можешь для начала попытать счастья с Алеком Робинсоном.

— Это ещё кто?

— Дежурный по отделению.

— Он вечно смотрит на меня так, будто я только что свистнул все его карандаши и ручки, — пожаловался Нейсмит.

— Есть ещё один человек, который мог бы нам помочь. Это суперинтендант Хендрисон — он господствовал здесь до того, как назначили Питкетли.

— Смотри, не перегни палку, Фокси, — предупредил Кай. — А не то парень, чего доброго, возомнит себя гением сыска.

— А как насчёт тебя, Тони? Небось радуешься, что тебе никто не наступает на пятки?

— Ещё бы.

— И всё-таки ты начинаешь думать, что дело против Пола Картера могло быть сфабриковано?

— Возможно.

— Я бы на твоём месте не стал торопиться с выводами. В прошлую пятницу я разговаривал с Картером по телефону — сразу после того, как его взяли. Он сам признался мне в том, что за свою жизнь «немало дел натворил».

— Это дословная цитата?

Фокс утвердительно кивнул.

— Зачем он вообще тебе звонил? — спросил Нейсмит.

— Он в полной растерянности, не знает, кому теперь доверять.

Кай задумчиво поскрёб подбородок.

— Я тут собирался снова попытать счастья с Терезой Коллинз — на этот раз на нейтральной территории, где-нибудь в кафе или в пабе. Тебе известно, что её выписали из больницы?

— Что, кровельщик дал ей зелёный свет?

— Мне известно лишь то, что сейчас она дома.

— Ты уверен, что не начнёшь её прессовать?

— Когда надо, я сама тактичность, — заявил Кай.

— Аллилуйя, — скептически провозгласил Фокс.


География городишка Сент-Эндрюс окончательно сбила Фокса с толку.

На карте всё выглядело просто как дважды два. Прямая трасса до города, дальше — две центральные торговые улицы, идущие параллельно друг другу. В итоге Фокс битый час метался по городу пешком, поминутно натыкаясь на новые углы и закоулки. Поле для гольфа — да, там было поле для гольфа, вполне естественно. Два пляжа — по одному с обоих концов поля. А ещё там были развалины древнего замка. И старинная башня. Между почтенными средневековыми зданиями колледжа Фокс заметил проблески современной архитектуры: стекло и сталь. И порт: в Сент-Эндрюсе был также порт, неподалёку от открытого бассейна с морской водой. Но сегодня тех, кто отважился бы на водные процедуры, не нашлось. И скалы… увенчанные знаками, предупреждающими неосмотрительных ныряльщиков, и неизменные чайки, носившиеся с пронзительными криками по небу, будто реактивные истребители, напомнили ему о временах, когда он служил на базе ВВС не так далеко отсюда.

Толпы студентов беззаботно сновали по извилинам этого лабиринта, при этом безошибочно находя дорогу и ни разу не сбившись с пути. Пожилые аборигены обменивались свежими городскими сплетнями. Орды улыбающихся туристов рыскали по лавочкам в поисках дорожных пледов в традиционную шотландскую клетку, пятидесятиграммовых сувенирных бутылочек с виски в форме мячиков для гольфа и мест, где можно отведать неизменного английского чая с топлёными сливками, булочками и джемом. Имев несчастье оставить машину на улице, которую он принял за центральную, Фокс потратил немало времени, прежде чем найти её. К тому моменту он был уже на взводе. Две центральные улицы: кто мог подумать, что здесь всё так запутано?

А дальше ему пришлось пережить ещё несколько часов томительного ожидания, потому что когда он в конце концов нашёл нужного человека в университете, ему сообщили, что им потребуется не меньше часа, а то и два, чтобы хоть что-нибудь отыскать. У девушки в канцелярии был такой вид, будто Фокс в чём-то перед ней провинился. Она быстро записала данные, которыми он располагал: Элис Уоттс, факультет политики и философии, 1985 год.

— Дата рождения?

Он покачал головой.

— Домашний адрес?

Ещё один отрицательный ответ.

— Во время учёбы она жила в Анструтере.

— Год поступления?

— Извините, но у меня нет достоверной информации.

Итак, снова оказавшись на улочках города и петляя по его закоулкам, Фокс не уставал удивляться тому, как эти безумные хитросплетения не сводят людей с ума. Он поневоле сравнивал городок с Эдинбургом, где у всех — студентов, туристов, местных жителей — был собственный кусочек пространства со своими характерными особенностями и колоритом. Миновав дорогой рыбный ресторан в форме стеклянного куба на набережной, Фокс отдал предпочтение горячему бутерброду с тунцом и майонезом в закусочной, примыкавшей к театру Байр. Во время еды он записал кое-какие детали своего утреннего разговора с Каем и Нейсмитом. Он забыл взять номер телефона девушки из канцелярии и теперь не мог справиться, достаточно ли прошло времени. Купив на всякий случай газету, он вернулся обратно в университет, но девушки на месте не оказалось. Вместо неё он обнаружил молодого человека в вязаной жилетке и галстуке-бабочке. Тот предложил Фоксу присесть и подождать. Изучая «Индепендент», Фокс чувствовал, как парень украдкой следит за ним. Вне всякого сомнения, его предупредили, что Фокс из полиции. Всякий раз, когда он пытался встретиться с ним взглядом, тот опускал глаза на монитор компьютера, принимался оживлённо стучать по клавиатуре и елозить мышкой по коврику.

— Извините, — бросила девушка, врываясь в канцелярию. Она метнулась к своей стороне стола, сняла куртку, повесила её на вешалку и пригладила растрёпанные волосы. — Вот, пришлось порядком покопаться.

В руках у неё был большой коричневый конверт. Фокс подошёл к столу, и она вытащила оттуда несколько листов формата А4.

— Это всё, чем мы располагаем, — сказала она.

Элис Уоттс: родилась в Глазго в марте 1965 года; следовательно, на момент гибели Вернала ей только что минуло двадцать. В университет она поступила в сентябре 1983 года. Две университетские фотографии размером 3×4; одна — 1983-го, другая — 1984 года. За тот год она сильно изменилась. На первом снимке — благоговейно-робкая, почти детская мордашка, на втором — исполненная мрачной решимости физиономия, взлохмаченные, немытые волосы. На первом курсе она жила в студенческом общежитии, ко второму уже снимала квартиру в Анструтере.

— Далековато отсюда, — заметил Фокс, просматривая бумаги.

— Но Анструтер такой живописный, просто прелесть, — возразила девушка.

Её домашний адрес: название улицы с почтовым индексом Глазго. И телефонный номер. На втором листе Фокс увидел список всех сданных Элис экзаменов наряду с отчётами преподавателей о её успеваемости. Если поначалу Фокс мысленно отметил её успехи как «выдающиеся», то спустя некоторое время педагоги начали подмечать, что она больше времени проводит на демонстрациях, нежели на лекциях и коллоквиумах. Она всё больше и больше погружалась в студенческую политическую жизнь — разумеется, в ущерб учебному процессу. Фокс перевернул листы, но обратная сторона оказалась пустой.

— И что, ничего после второго курса? — спросил он.

— Она выбыла.

— Её выгнали?

Девушка покачала головой и указала ему на соответствующую запись. В какой-то момент Элис просто перестала посещать занятия. Из деканата ей посылали письма по адресу в Анструтере, а потом и на домашний адрес, но все они остались без ответа. Фокс сверил даты: со слов вдовы Вернала, после гибели Фрэнсиса Элис решила, что в университете ей больше делать нечего.

— И больше мы о ней ничего не слышали, — заметила девушка. А потом, наклонившись к Фоксу, спросила, заговорщически понизив голос: — Её убили?

Фокс удивлённо уставился на неё и покачал головой.

— А что тогда? — прошептала она с расширенными глазами, изнемогая от любопытства. Её помощник в вязаной жилетке перестал печатать и тоже весь обратился в слух.

Однако Фокс хранил невозмутимое молчание, не выпуская листы из рук.

— Я заберу их с собой, — проинформировал он девушку. — Не возражаете?

— Оригиналы должны остаться здесь, — буркнула она с нескрываемым разочарованием. — Мне придётся сделать для вас копии.

— Это долго?

— Две минуты.

Фокс кивнул, вполне удовлетворённый ответом, а потом заметил, что она протягивает ему руку ладошкой вверх.

— Тридцать пенсов за страницу, — объявила она. — Если, конечно, у вас нет студенческого билета…


Адрес в Анструтере оказался квартирой у самого порта. Толпы туристов-экскурсантов штурмовали двери закусочных, торгующих горячей едой — жареной рыбой с чипсами, курицей, сосисками, пирожками с мясом, — и выстраивались в очереди на тротуаре. Нынешняя владелица квартиры, художница, предложила Фоксу травяного чаю, но, кроме чая, в доме больше ничего не нашлось. С её слов, она купила эту квартиру у предыдущего владельца, умершего от старости. Да, когда-то её сдавали в аренду, но никакими подробностями она не располагает. Да, иногда она получала письма от людей, о которых в жизни ничего не слышала, и просто бросала их в мусорное ведро. Имя Элис Уоттс ей ни о чём не говорит, и ни один из прежних жильцов никогда сюда не заглядывал. Фокс с деланным восхищением похвалил её работы — стены были расписаны красочными зарисовками: рыбацкие лодки, гавани и береговые линии, — да с тем и ушёл, но только после того, как художница всучила ему свою визитку и сообщила, что выполняет работы на заказ.

— Я буду иметь это в виду, — кивнул Фокс и постарался как можно быстрее унести ноги.

Он подумывал, не махнуть ли ему в Глазго — отсюда на машине от силы часа полтора, — но в итоге ограничился несколькими телефонными звонками из своей «вольво». Наконец с ним связался сотрудник отделения полиции Гована.166 Офицер сам выехал по указанному Фоксом адресу.

— Это офисное здание, — сообщил он Фоксу.

— Офисное? — нахмурился Фокс, уставившись на университетские документы Элис Уоттс. — И как давно?

— До 1982 года там был товарный склад. В 1983 году здание отремонтировали и сдали под офисы.

1983-й: год, когда Уоттс поступила в Сент-Эндрюс.

— Похоже, мне дали неверный адрес.

— Пожалуй, — согласился офицер. — На этой улице вообще нет жилых домов. И, насколько я могу судить, никогда не было.

Фокс поблагодарил его за помощь и положил трубку. Потом он в очередной раз набрал домашний номер Элис Уоттс. Автоматический голос в очередной раз сообщил ему, что набранный им номер не существует. Фокс взял в руку две такие разные фотографии Элис и внимательно в них вгляделся. Лучи заходящего солнца прорвались сквозь тучи, и он опустил защитный козырёк на лобовом стекле. Даже с закрытыми окнами в салоне ощущался запах жаренного на растительном масле теста, доносившийся из закусочных.

— Итого у меня есть револьвер, которого в принципе не должно существовать, и студентка, которая в один прекрасный день взяла и исчезла, как сквозь землю провалилась. Итак, Элис, поневоле возникает вопрос: кто ты, чёрт возьми?

И где ты сейчас?

## Глава 24


— Спасибо, что согласились со мной встретиться, — сказал Тони Кай.

Встреча состоялась в кафетерии дешёвого универмага рядом с автовокзалом — сплошь флуоресцентные лампы и корзины с уценённым товаром. У Терезы под глазами были чёрные круги, и он догадался, что пятна на её одежде — это кровь, следы недавнего происшествия. Дело было так: он поехал на её улицу и какое-то время оставался в машине. Те же пятна, размазанные по стеклу её окна, — снова кровь. Он не стал пытаться её увидеть. Вместо этого он сунул под дверь записку, изложив в ней свою просьбу и указав контактный номер телефона, а затем спустился и подождал ответа.

— Умираю, есть хочу, — заявила она, смахивая с глаз неровно остриженные пряди тусклых спутанных волос. На тыльных сторонах её ладоней он заметил поблёкшие самопальные татуировки; одна кисть была забинтована, на другой — широкая полоска лейкопластыря. Он подвинул к ней меню.

— Всё, что пожелаете, — сказал Тони Кай.

Она заказала банановый сплит и большую чашку горячего шоколада.

— Я хотел попросить у вас прощения за тот день, — сказал Тони, когда принесли заказ.

— А насчёт Пола Картера это правда? Его обвинили в убийстве?

Кай кивнул, решив, что эта безобидная ложь никому не причинит вреда.

— Он больше вас не побеспокоит.

— Бедняга, — едва слышно пробормотала она.

— Вы имеете в виду Пола?

Она покачала головой.

— Тот, кого он кокнул.

Кай видел, что ей до смерти хочется курить. Перед ней на столе лежала пачка сигарет, а между пальцами она нервно вертела дешёвую пластиковую зажигалку. Но когда принесли десерт, она жадно набросилась на еду, высыпав в горячий шоколад три дополнительных пакетика сахара. Было что-то трогательно-детское в том, как смягчилось её лицо во время еды, будто она вспомнила прежние, давно забытые радости.

— Вкусно? — спросил Тони.

— Очень.

Но как только с едой было покончено, она подхватилась и заторопилась к выходу. Кай расплатился по счёту, так и не притронувшись к своему кофе, они вышли из универмага, и она повела его куда-то вверх по центральной улице, зажгла наконец вожделенную сигарету и закурила, жадно, глубоко затягиваясь.

— Куда вы меня ведёте? — спросил он.

В ответ она пожала плечами и продолжала идти, не сбавляя шагу. Они миновали несколько перекрёстков. Он смутно догадывался, что они движутся в направлении футбольного поля.

— Да, этот городок видал и лучшие времена, — заметил он, чтобы поддержать беседу.

— И худшие тоже.

— Вы всегда здесь жили?

— Была я разок в Лондоне — полный отстой.

— И как долго вы там пробыли?

— Пока бабки не кончились. Три дня потом на попутках домой добиралась.

По мере того как они шли, магазинов становилось всё меньше, многие вообще были наглухо заколочены и, похоже, закрыты навсегда. Несколько жилых многоэтажек отделяли их от набережной. Тереза подошла к одной из них, миновала перекорёженные двери и остановилась у лифта.

— Сейчас я вам кое-что покажу, — объяснила она. Дряхлый скрипучий лифт, трясясь и вздрагивая на ходу, вознёс их на верхний этаж. Когда они вышли на общий открытый балкон, их сразу охватил резкий пронизывающий ветер. Тереза широко раскинула руки, подставив лицо его натиску.

— В детстве я обожала сюда забираться, — пояснила она. — Я мечтала, что в один прекрасный день ветер оторвёт меня от земли и понесёт как пушинку куда-нибудь, где всё совсем по-другому…

Кай глянул вниз, и у него закружилась голова. Чтобы не показать виду, что ему нехорошо, он перевёл взгляд на полосу залива, отделявшего их от Эдинбурга.

— У меня здесь тётка жила, — продолжала Тереза. — На самом деле она мне никакая не тётка, просто мамина подруга. Я у неё отсиживалась, когда папаша наезжал домой. — По выражению лица Кая она догадалась, что он не совсем понимает, о чём речь. — Папаша мой был военный — всё время в разъездах. Когда возвращался, это были вечные пьянки и шлюхи… Иногда под пьяную руку мог врезать.

— И ваша мать не хотела, чтобы вы это видели? Коллинз пожала плечами.

— Либо это, либо она не хотела, чтобы в один прекрасный день он переключился со шлюх на меня. — Она немного помолчала, не сводя с него пристального взгляда. — Куда только его не заносило… Каких только баек он не травил… И ни разу ничего мне не привёз. Ни разу. Все мужики — сволочи. По крайней мере мне одни только сволочи попадались.

— Выходит, я тоже сволочь.

Она не стала этого отрицать и попыталась прикурить новую сигарету. Кай распахнул пальто и придержал его полы так, чтобы прикрыть огонёк зажигалки.

— Спасибо. — Она прислонилась к стене и выпустила дым.

— А что случилось с вашей тётей?

— Переехала. Потом мне сказали, что она померла.

— А как же мать, отец?

— У мамы был инсульт. Год спустя её не стало. А где сейчас обретается мой папаша, я понятия не имею.

— Хотите, я разузнаю?

Она решительно покачала головой.

— И на текущий момент в вашей жизни нет постоянного мужчины, да, Тереза?

— Так… Бывают иногда, — признала она. — Но только когда я на мели. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла какая-то вымученная. — Кстати, у вас не найдётся лишней мелочишки?

— Я одолжу вам двадцатку.

Она пытливо заглянула ему в лицо.

— Зачем вам всё это, мистер Полисмен?

Он пожал плечами, глубоко засунув руки в карманы.

— Какого чёрта вам от меня на самом деле надо? — спросила она, отчаянно пытаясь смахнуть волосы с глаз.

— Я просто никак не могу взять в толк… — Она устремила на него вопросительный взгляд. — С вашей изначальной жалобой против Пола Картера вы не очень далеко ушли. Но потом вы всё-таки решились. Что заставило вас передумать?

— Я не хотела, чтобы ему это сошло с рук.

— Сдаётся мне, это не ваши слова.

— И что? Я так часто их повторяла, что у меня уже язык отсох. Вы небось думаете, что мне кто-то заплатил — да?

Кай слегка сощурился, не сводя с неё пристального взгляда.

— Мне это не приходило в голову, — тихо произнёс он.

Она отвернулась от него, обхватила себя руками, крепко зажав сигарету между большим и указательным пальцами.

— Никто мне не платил, — сказала она наконец. — Я так поступила, потому что так было надо.

— Вам кто-нибудь посоветовал так поступить? Вы это пытаетесь мне сказать? — Он подошёл чуть поближе, памятуя о словах, сказанных ею в кафе: бедняга. — Дядя Пола? Алан Картер?

Она отсутствующим взглядом смотрела в небо. Порыв ветра снова взлохматил её волосы; казалось, будто он нарочно спрятал её лицо за растрёпанными прядями.

— Алан Картер? — упорствовал Кай.

Она снова встала на цыпочки и раскинула руки. На какую-то долю секунды ему показалось, что она вот-вот сорвётся с крыши и улетит неведомо куда. Он чуть было не протянул к ней руку, чтобы удержать. Её глаза были крепко зажмурены, она была похожа на ребёнка, вот-вот готового взлететь.

— Тереза? — повторил Кай. — Все эти обвинения по адресу Пола Картера — это правда?

— Он получил по заслугам, — повторила она заученно. — Его поведение подрывает авторитет органов правопорядка.

Это были не её слова, нет, — Кай мог представить себе, как их произносит какой-нибудь полицейский. Или полицейский на пенсии.

— Я никак не могла смириться с тем, что ему это сойдёт с рук — ведь я не последняя… Будут и другие. — Её глаза были по-прежнему закрыты. — Он получил по заслугам…

Пальцы Кая сомкнулись на её худеньком предплечье.

— Давайте я отведу вас обратно к лифту, — сказал он.

— Можно, я постою здесь ещё минутку?

— Только если со мной. — Она открыла глаза и заглянула ему в лицо. — Я не хочу, чтобы с вами снова случилась беда, Тереза.

— Все вы так говорите, — отмахнулась она. — На словах вы все готовы пылинки сдувать, но потом… — В уголке её глаза блеснула слеза. Кай так и не понял, что было тому виной — ветер или что-то другое. — …вы все уходите, — тихо добавила она, позволив ему взять себя за руку и увести от своей мечты о свободе.


Один взгляд на дежурного по отделению, и Джо Нейсмит понял, что со стариком каши не сваришь. С тех пор как в отделение прибыла опергруппа, тот был всё время на взводе. Ещё бы, его отделение, его вотчина, больше не принадлежало ему. Полицейские в штатском и офицеры в форме то и дело толпились у его поста, таскали туда-сюда оборудование, докучали ему вопросами и требованиями. Им то и дело были нужны то стулья, то столы, то переходники для допросной… При этом они едва узнавали его в лицо и даже не давали себе труда элементарно сказать «здрасьте».

Нет, Нейсмит сомневался, что добьётся толку от сержанта Робинсона. Но это уже было не важно: у него в голове созрел новый план. В уголовном отделе было яблоку негде упасть, но он всё-таки разыскал Шерил Форрестер. Она с живым интересом наблюдала за суматохой из своего угла. Она тоже заметила его, и он жестом выманил её в коридор. К тому времени, когда она присоединилась к нему, Нейсмит уже опускал монетки в автомат с газированными напитками.

— Не желаете чего-нибудь попить? — предложил он.

— «Спрайт», — ответила она, отшатываясь от мчавшихся на всех парах по коридору двух детективов и придвигаясь поближе к Нейсмиту.

— Как вы тут со всем этим справляетесь? — спросил он, протягивая ей ледяную банку.

— Отлично, — сказала она. — У вас остались ко мне ещё какие-нибудь вопросы?

— В общем, да. — Поняв, что в коридоре им спокойно побеседовать вряд ли удастся, Нейсмит повёл её к лестнице. Шерил спросила, почему он ничего не купил себе.

— Мелочь закончилась, — сознался Нейсмит. Шерил улыбнулась и протянула ему свою банку. Он сделал маленький глоточек и вернул банку обратно.

— Всё очень таинственно, — заметила она, многозначительно озираясь по сторонам.

— А я, по правде говоря, хотел просить вас об одной малюсенькой услуге, — признался он. — Не припоминаете ли вы некоего детектива по имени Гэвин Уиллис?

— Это имя мне знакомо.

— Он давно умер, — сообщил ей Нейсмит. — Но смею предположить, суперинтенданта Хендрисона вы знали?

— Ну конечно. — Причмокнув губами, она отхлебнула из банки.

— Так вот, я, собственно, хотел узнать, можно ли как-нибудь с ним связаться?

— Он давно на пенсии.

— Неужели он никогда к вам не заглядывает?

Она покачала головой.

— Из Португалии особенно не наездишься.

— Он переехал в Португалию?

— Похоже, это была идея его жены. Иногда он присылает нам открытки — и никогда не забывает упомянуть о том, какое там тёплое море.

— Значит, у кого-то должен быть его адрес? Форрестер с недоумением уставилась на него:

— К чему вы клоните?

— Я и сам пока не знаю, — солгал Нейсмит. — Просто выполняю поручение моего босса.

— Мне это знакомо. — Она немного помолчала, слегка склонив голову набок. — У вас есть какие-нибудь планы на этот вечер?

— А что?

— Ничего… Я просто подумала, что мы могли бы вместе выпить — а заодно и поужинать, если будет желание. К тому времени я смогла бы раздобыть для вас нужную информацию.

Нейсмит с минуту обдумывал это предложение.

— Я не вполне уверен, Шерил…

— Потому что вы из службы надзора?

— Да.

— Но ведь я не фигурирую в вашем расследовании, верно?

— Но вы фигурируете в заключительном отчёте.

— И дальше что?

— Это вопрос профессиональной этики.

— Мы просто вместе поужинаем, вот и всё. А я дам вам адресок, о котором вас просил босс.

Нейсмит сделал вид, что призадумался, взвешивая варианты.

— Ну ладно, так и быть… — решился он наконец.

— Разумеется, если вы не слишком загружены… — Теперь она поддразнивала его.

— Где-нибудь поблизости? — предположил Нейсмит.

Она снова покачала головой.

— Одно чумовое местечко в Северном Квинсферри.

— А почему там?

— Я там живу.

— Прямо сейчас?

Когда она улыбнулась, он не смог не улыбнуться в ответ.

— Да, — сказал он. — Почему бы и нет, чёрт возьми?

## Глава 25


Профессор Джон Мартин — ПДМ, как его звали друзья и коллеги, — проживал в элитной новостройке в двух шагах от Эдинбургского зоопарка. Хотя вечером заметно похолодало, он настоял на том, чтобы они немного постояли на балконе.

— Слышите? — спросил он.

Фокс кивнул. Обитатели зоопарка: фырканье, мычание, клёкот, повизгивания.

— Иногда и запашок ощущается, — добавил профессор. — Все окрестные жители, у кого есть сад, с утра до ночи осаждают зоопарк, чтобы получить навоз. Как это ни странно, в этой ситуации есть определённые плюсы.

— В смысле? — не понял Фокс.

— Запах навоза отпугивает кошек — не даёт им гадить на цветочные клумбы.

И хотя из квартиры на третьем этаже зоопарка как такового не было видно, Фокс различал очертания холмов Пентланд с южной стороны и слышал шум уличного движения, доносившегося с Корсторфайн-роуд. Профессор Мартин ушёл с балкона, и Фокс последовал его примеру, крепко затворив за собой раздвижную дверь. В комнате едва слышно играла классическая музыка — что-то в стиле постмодернистского минимализма. Гостиная имела свободную планировку, одна из стен — сплошные полки от пола до потолка, до отказа забитые книгами, мягкая мебель из натуральной кожи нежно-кремового оттенка. Проход под сводчатым потолком вёл в небольшую кухню — сочетание ультрамодного хрома и панелей из красного дерева.

— Неплохая квартирка, — прокомментировал Фокс. — Давно вы здесь?

— Два года. — Мартин разлил напитки по бокалам — красное вино себе и минеральную воду с газом Фоксу. — Мы переехали сюда, когда наш отпрыск, как говорится, выпорхнул из родительского гнёздышка. — Мартин покрутил вино в бокале и, поднеся его к носу, с видом знатока втянул аромат. — Признаться, я заинтригован — расскажите, как вы меня нашли.

Фокс с напускной скромностью пожал плечами.

— Всю субботу и воскресенье просидел в Интернете: меня интересовали воинственные настроения в Шотландии в восьмидесятых. В ходе поиска то и дело всплывало ваше имя. А когда я увидел, что вы ещё и книгу написали на эту тему…

— Весь тираж разошёлся как горячие пирожки, — подчеркнул Мартин. — Кстати, это была тема моей докторской.

Что ж, заключил Фокс, так, наверное, и должно быть: Мартину было едва ли больше сорока пяти лет — высокий, спортивная фигура, приятное, мужественное лицо. В прихожей Фокс заметил теннисную ракетку, прислонённую к стене, и фотографию самого Мартина с каким-то выигранным им трофеем в руках. Книга была опубликована в 1992-м, а это значит…

— Вы написали её в конце восьмидесятых? — предположил Фокс.

— Закончил в девяностом, — подтвердил Мартин. — Но вы до сих пор не рассказали, как вы меня нашли.

— На вашей страничке в Интернете значилось, что вы преподавали в Эдинбургском университете. — Фокс ещё раз скромно пожал плечами. — Но прежде чем позвонить им, я решил, что сначала гляну в телефонный справочник.

Мартин фыркнул.

— Раз плюнуть, когда знаешь все ходы и выходы. — Он поднял бокал, предлагая тост. — Но я вынужден признаться, что почти всё позабыл из этой книги. Чем я только не занимался с тех пор…

— Внутренняя политика, — без запинки отбарабанил Фокс, — конституционная процедура, парламент и протокол…

Мартин предложил ещё один тост.

— Полагаю, это было правильное решение с вашей стороны, — заключил Фокс. — В наши дни вооружённые группировки можно по пальцам пересчитать…

Мартин улыбнулся:

— Урок Северной Ирландии пошёл нам впрок — вчерашние террористы обратились на путь истинный и теперь, облачившись в официальные костюмы и галстуки, правят страной.

— По-вашему, это хорошо для Шотландии?

Мартин задумался.

— Не уверен. ШНП кое-как пообтесалась, обзавелась обаятельным лидером с хорошо подвешенным языком. Передача власти автоматически обеспечила им место на трибуне. И все довольны.

— В восьмидесятые далеко не все были довольны.

— И в семидесятые тоже, — добавил Мартин. — А корни всего этого уходят ещё глубже. — Он немного помолчал. — Думаю, я смогу подыскать для вас лишний экземпляр моей книги…

— У меня уже есть, — признался Фокс.

— Что, снова Интернет?

— Похоже, это был рецензионный экземпляр.

— В таком случае это в своём роде раритет — мои издатели палец о палец не ударили в плане продвижения моей книги на рынок. — Профессор Мартин ещё немного помолчал. — Это как-то связано с недавними взрывами?

— Простите?

— Пиблс и Локерби? Никто ведь не думает, что Шотландская национально-освободительная армия и иже с ними вернулись, чтобы взять реванш?

— Один мой коллега задал мне практически тот же самый вопрос. Но я сильно сомневаюсь, что кто-то всерьёз рассматривает эту версию. И разумеется, я здесь совсем по другой причине. Я хотел расспросить вас о Фрэнсисе Вернале.

Мартин отхлебнул вина и глубоко задумался.

— С этим человеком я мечтал встретиться лично, — признался он после небольшой паузы. — Читать его речи было сплошное удовольствие, не говоря уж о том, чтобы слышать его голос. Ведь до нашего времени чудом сохранились обрывки аудиозаписей. И даже кое-какие видеоматериалы…

Фокс кивнул.

— Вскрылись какие-то новые факты? Обнаружились новые улики?

— Скорее, это моя личная инициатива.

— Значит, всё это неофициально?

— Полуофициально, скажем так.

Мартин кивнул и снова впал в глубокую задумчивость.

— Знаете, я в те дни работал до кровавого пота, — признался наконец он. — Как-то утром я заподозрил, что у меня дома кто-то побывал и просмотрел несколько глав. Потом, когда диссертация уже хранилась в университетской библиотеке, кто-то украл её. Она и недели там не пролежала… — Он покачал головой. — Я едва не поверил в теорию заговора.

— Но потом всё-таки отказались от этой мысли?

— Фрэнсис Вернал пил как сапожник, к тому же был несчастлив в браке. Такой поворот событий никого не удивил.

— В процессе написания книги вы разговаривали с его женой?

— Она наотрез отказалась встречаться со мной.

— Тогда откуда вы черпали материал для вашей работы?

— В каком смысле, инспектор?

Музыка перестала играть. Мартин взял с кофейного столика маленький белый пульт, и незамысловатые мелодии зазвучали снова в той же последовательности.

— Вы пытались поговорить с миссис Вернал — это означает, что вы вели активные поиски. Поэтому я и спросил, удалось ли вам связаться с кем-нибудь из тех, кто знал его лично.

— Всего лишь несколько случайных попутчиков и сочувствующих. Я всем им написал.

— И?

— Почти никто мне не ответил, так что я предпринял вторую попытку — и снова та же история. — Он ещё немного помолчал. — А какое отношение это имеет к Фрэнсису Верналу?

До вас доходили слухи о том, что он финансирует некоторые военизированные группировки?

— Да.

— Я пытаюсь воссоздать его образ… — Фокс тоже, в свою очередь, немного помолчал, собираясь с мыслями. — Как вы думаете, он мог наложить на себя руки?

— Либо это, либо жена довела его до самоубийства.

— А зачем ей это делать?

— Может, затем, чтобы обезопасить своих любовников — или затем, что её муж был связан с кем-то из них.

— Она утверждает, что всё, что писали в газетах о её неверности, ложь от первого до последнего слова.

Мартин немного приподнял брови.

— Вы с ней говорили? — Судя по его тону, он был потрясён и не на шутку заинтригован. Был поднят ещё один тост, на этот раз пустыми стаканами. Мартин отправился на кухню, чтобы пополнить их. Фокс остался в гостиной дожидаться его возвращения.

— Вам удалось обнаружить хоть какие-нибудь факты, указывающие на то, что Вернал пособничал террористам?

— Он явно благоволил им — называл их «борцами за свободу» или «оппозицией». — Мартин снова покрутил вино в бокале. — Всё, чем я располагаю, это случайные, разрозненные факты. Люди ссылались на него, это да. Мне доводилось читать протоколы собраний — как правило, зашифрованные, но вполне доступные пониманию. Похоже, они часто называли его «Рампоул».

— Толстый эксцентричный барристер из сериала?

— Что называется, брат по цеху.

Фокс понимающе кивнул.

— Итак, он посещал их собрания?

— Да.

— И может, иногда даже сам их проводил?

— Об этом не было сказано ни слова. Вы слыхали о Дональде Макайвере?

Фокс кивнул. Ещё одно имя, почерпнутое из Интернета.

— Сейчас он пребывает в «Карстейрс».

«Карстейрс»: психиатрическая лечебница с максимальной изоляцией пациентов.

— Вот почему мне не удалось с ним связаться. Макайвер возглавлял спецподразделение «Чёрная жатва». Он наверняка должен был знать Фрэнсиса Вернала… — Мартин сделал паузу. — Вы намекаете на то, что Вернала убили те, кому он сам же и пособничал? Кто-то из тех самых группировок?

— Я не знаю.

— Или кто-то из теневых политических структур? Фокс пожал плечами.

— Он заявлял, что его дом и офис подвергались нападению. Его вдова это подтверждает. Предположительно, за ним шпионили. А теперь вы говорите мне, что подозреваете, кто-то следил и за вашей работой.

— На самом деле это были ещё цветочки: мой первый издатель прогорел, второй вдруг отказался печатать книгу. В конечном счёте мне пришлось обратиться в небольшое «левое» издательство. Надо сказать, свою работу они выполнили спустя рукава.

— Ваши слова просто разжигают мой аппетит, — пошутил Фокс.

— Я лишь надеюсь, что вы не очень переплатили за свой экземпляр.

— Оно того стоило, уверяю вас.

— Однако никаких гарантий, инспектор. — Мартин откинулся на спинку стула, опустив руки на подлокотники.

— Ещё какие-нибудь имена? — спросил Фокс.

— Один или два наверняка по-прежнему не дружат с головой — живут отшельниками где-то на Западных островах167 и ведут анархистские блоги. Но большинство, по всей видимости, с годами переметнулись в лагерь противника, превратившись в тот тип людей, который сами некогда презирали.

— Иными словами, заделались добропорядочными гражданами?

— По большей части это были выдающиеся личности.

— Даже те, кто вывозил заражённую сибирской язвой почву с Гринъярда?

— Даже они, — сонно пробормотал профессор Мартин, разморённый вином. — С тех пор всё изменилось, правда? Теперь у нас националисты правят бал. Если вам интересно моё мнение, на следующих выборах они получат подавляющее большинство голосов. А ещё через несколько лет, как знать, возможно, мы будем жить в независимом демократическом государстве европейского образца. Ни Королевы вам, ни Вестминстера, ни системы сдерживания путём устрашения. Ещё несколько лет назад о подобном и помыслить было невозможно, что уж там говорить о том, что было четверть века назад…

— Именно за это в значительной степени боролась Шотландская национально-освободительная армия, — согласился Фокс.

— В значительной степени…

— Помимо пациентов психбольницы и отшельников, есть ещё кто-нибудь, с кем я мог бы попытаться поговорить об этом?

— Вам знаком Джон Эллиот?

— Не думаю.

— Его физиономия не сходит с экранов телевизоров. Новости и текущие события.

— В первый раз о нём слышу.

— Я упомянул его в своей книге.

— А как насчёт Элис Уоттс?

— Кого?

Фокс повторил имя, но было ясно, что профессору Мартину оно незнакомо. Фокс, тем не менее, всё равно показал ему две фотографии из университета. Мартин пару раз мигнул, будто пытаясь сосредоточиться.

— Ах да, — воскликнул он, неожиданно встрепенувшись. — Хорошо, что я наконец её вспомнил. — Он с явным трудом поднялся и на заплетающихся ногах добрёл до книжных стеллажей, пару раз отклонившись от маршрута. Фокс последовал за ним и наблюдал за тем, как тот снял с полки собственную книгу под названием «Не просто шайка разбойников,168 или Как инакомыслящие превратились в экстремистов в послевоенной Шотландии».

— Интригующее название, между прочим, — прокомментировал Фокс.

— Искажённая цитата из Бёрнса. — Мартин открыл книгу где-то посередине, где была вкладка чёрно-белых фотографий. Он показал пальцем на одну из них. Она занимала полстраницы; Фоксу показалось, это была очередная акция протеста «Движения за ядерное разоружение». — Коулпорт, — подтвердил Мартин. — Секретная база хранения и технического обслуживания ядерных боеголовок «Поларис». Раз в неделю оттуда выезжала военизированная колонна, гружённая ядерными боеголовками, и следовала на королевский военный завод около Рединга.

— Это же добрых несколько сотен миль.

— Знаю, знаю! Да ещё и по обычной автотрассе! А что, если авария?.. Попытка нападения? Уму непостижимо, какой опасности они подвергались.

В тот же день, в воскресенье, 7 апреля 1985 года, за три недели до того, как погиб Вернал, были арестованы десять протестующих. Мартин скользнул пальцем к фотографии, напечатанной ниже.

— Видите этого мужчину? — спросил он.

— Вижу, — тихо ответил Фокс.

На втором снимке была запечатлена акция протеста у входа в отделение полиции, за стенами которого предположительно томились десять «мучеников». Один мужчина, немного старше своих товарищей, оказался в центре снимка — это был Фрэнсис Вернал. А рядом с ним, в комбинезоне из грубой саржи и шерстяной шапочке, стояла Элис Уоттс собственной персоной.

— А кто этот бородач, с которым она сцепила руки? — спросил Фокс, имея в виду не Вернала, а мужчину слева от Элис. Долговязый, в тёмных очках, с длинными тёмными волосами и чёрной окладистой бородой.

— Хотелось бы знать. Как, вы сказали, звали эту юную особу?

— Элис Уоттс, — повторил Фокс.

— Уоттс… — Мартин вдруг широко улыбнулся. — Браво, инспектор, двадцать лет — поздновато, конечно, но всё равно браво.

— Будьте добры, просветите меня.

— Ещё одно кодовое имя, — пояснил Мартин, — «Пар». — Улыбка по-прежнему не сходила с его лица.

— Пар — это ведь Джеймс Ватт,169 — догадался Фокс.

— А от Джеймса Ватта — к Элис Уоттс…

Фокс кивнул, соглашаясь с тем, что это вполне логично.

— А у вас случайно не сохранились протоколы их заседаний? — спросил он.

— У меня сохранились лишь мои записи, сделанные с их протоколов — показать мне их показали, но забрать не позволили.

— Вам их показывал кто-то из сторонников?

— А вот и нет, как раз наоборот. Одна из проблем со всеми этими сепаратистскими группами заключается в том, что они постоянно отделяются одна от другой. А когда фракции начинают дробиться, здесь, как при разводе, не миновать склок и прочих безобразий. Мне демонстрировали протоколы тех заседаний, так что я лично убедился, насколько дилетантской стала эта организация.

Фокс поднял палец, чтобы прервать поток речи профессора.

— О какой конкретно группировке идёт речь? — спросил он.

— О СЧЖ.

— О спецподразделении «Чёрная жатва»?

Мартин кивнул.

— Они были экстремистами даже по экстремистским меркам — милитаристское крыло Шотландской гражданской армии. Вы уже упоминали о спорах сибирской язвы…

— И Элис Уоттс входила в его состав? — Фокс снова опустил глаза на фотографию.

— Думаю, да. — Мартин немного помолчал. — А это действительно важно, инспектор?

— А что, если я скажу вам, что она также была любовницей Фрэнсиса Вернала? И что она бесследно исчезла сразу после его гибели?

Профессор некоторое время молчал, собираясь с мыслями. Потом закрыл книгу и прижал её к груди.

— Я полагаю, — едва слышно проговорил он, — что велика вероятность того, что не за горами новое отредактированное издание моей книги…

— Всё не так уж и плохо, — успокоил его Фокс. — Потому что, насколько я могу судить, Элис Уоттс в принципе никогда не существовало…


В тот вечер Фокс смотрел телевизор без звука. Он проигнорировал один звонок сестры и два — Эвелин Миллз. Его одолевали мысли.

Каково это — жить в двух шагах от зоопарка, постоянно слыша рёв и мычание зверей, ощущая их запах и при этом не имея возможности их видеть.

Каково это — быть студенткой университета в Сент-Эндрюсе и выбрать для проживания такой маленький городок, как Анструтер.

Или работать диктором новостного канала.

Или быть пациентом клиники «Карстейрс».

Или оказаться подозреваемым в убийстве.

И только когда по экрану побежали титры, Фокс догадался, что показывали фильм и тот только что закончился, а он ничего не запомнил.

Джуд прислала ему сообщение: «Немедленно поезжай к папе! Сегодня твоя очередь!»

Она, как всегда, права.

Тебе ведь, по существу, всё равно больше нечем заняться, Фокси, сказал он себе.

Не просто шайка разбойников… Искажённая цитата из Роберта Бёрнса, если верить профессору Мартину. Фокс не перечитывал Бёрнса со школы. Он взял ноутбук — неиссякаемый источник информации в наши дни, иногда даже достоверной. Он обязательно отыщет нужную цитату. А потом, быть может, заодно и пробьёт пару имён — Дональд Макайвер и Джон Эллиот.

А потом — сразу в постель, пообещал он себе.

И может, прежде чем отправиться спать, он немного приоткроет окно — на дюйм или два, чтобы впустить в комнату ночные запахи и звуки…

Часть восьмая

## Глава 26


Фокс проснулся рано и сразу поехал к отцу. В саду пансиона «Лодер Лодж» стояла скамеечка, и Митчу захотелось посидеть на ней, так что Фокс укутал его поплотнее, а кто-то из персонала снабдил их пледом, чтобы накрыть ноги. Но Митч отказался наотрез, решив ограничиться шапкой и шарфом.

— Дай вам волю, и вы превратите меня в египетскую мумию.

Высокие стены, огораживающие сад, защищали его от порывов ледяного ветра с Северного моря. У садовника был такой вид, будто он не сегодня-завтра сам станет постояльцем пансиона. Он кивнул в знак приветствия и вернулся к своей работе.

— Никогда не любил возиться в саду, — сообщил Митч сыну.

— Зато у мамы всегда всё цвело и благоухало, — ответил Фокс.

— Будь моя воля, я бы превратил наш сад в патио.

— А помнишь, как я повис на верёвке для сушки белья? Она лопнула, я шлёпнулся на каменные плитки и расшиб себе голову?

— Мать тогда звонила мне из больницы — тебе наложили три шва, если я не ошибаюсь?

Фокс потёр макушку ладонью.

— Пять, — поправил он отца.

Митч улыбнулся:

— Знаешь, что она мне сказала по телефону? Что сколько ни билась, так и не смогла отстирать кровь с полотенца.

Фокс вспомнил: полосатое банное полотенце, которым мать обернула ему голову, чтобы остановить кровотечение. С того дня он его больше не видел.

Митч наблюдал за тем, как Фокс пытается подавить зевок.

— Бурная ночь?

— В некотором смысле.

— Работа или развлечения?

— Догадайся с первого раза.

— Работа — это, конечно, хорошо, сынок, но жизнь этим не ограничивается. Теперь мне хотя бы понятно, почему ты несколько дней здесь не появлялся.

— Но ведь Джуд навещала тебя, верно?

— В субботу и воскресенье — твоё отсутствие было отмечено особо.

— Я был страшно занят.

— Значит, дело не в том, что ты нас избегаешь?

— Нет. — Фокс неловко поёрзал на скамейке. — Хотя любой наш разговор, как правило, заканчивается ссорой.

— У вас с сестрой? — Митч медленно кивнул. — По-моему, ей не даёт покоя то, что за моё пребывание в этом райском уголке ты отстёгиваешь из своего кармана.

— Но я ведь не возражаю.

— Несмотря на то что они в очередной раз взвинтили цены?

— Это не проблема.

— А для неё проблема, да ещё какая.

Что мог ответить на это Фокс? Только плечами пожал.

— Ну, как там Файф? — спросил Митч после минутной паузы.

— Я был в Сент-Эндрюсе.

— Как-то раз мы с твоей матерью отправились туда на трейлере — мы тогда с ней хороводились. Я только молил Бога о том, чтоб её папаша ничего не прознал про наши амуры. — Митч взглянул на сына. — Что такого смешного я сказал?

— Просто сейчас никто так не говорит: «хороводились», «амуры»…

— А как сейчас говорят?

— Ну наверное, «встречались», как-то так. — Фокс немного помолчал. — А мы когда-нибудь ездили в Сент-Эндрюс? Я имею в виду, всей семьёй?

Может, если только на денёк… А ты что, совсем ничего не помнишь?

Фокс помотал головой.

— Похоже, я почти всё позабыл.

— Что ж, добро пожаловать в клуб склеротиков — я, например, отлично помню, что трейлер был светло-зелёный, но, хоть убей, не скажу тебе, что в тот вечер мы ели на ужин. — Митч увидел, что сын тщетно пытается подавить ещё один зевок.

— У меня на полочке в ванной стоит пузырёк со снотворными пилюлями — можешь потихоньку отсыпать себе несколько штук.

— Может, я так и сделаю, — сказал Фокс, то ли шутя, то ли уже всерьёз.

— Джуд снова просматривала те старые снимки из обувной коробки. Уж и не знаю, кому она хотела сделать приятное — мне или себе.

— Может, вам обоим.

— Сколько там воспоминаний, просто уму непостижимо. Хотя фотографии с трейлером я так и не нашёл. — Митч помолчал. — Мы славно постранствовали в те годы. Может, именно это она и искала — времена, когда вы с ней были одной командой.

— Мы до сих пор одна команда — она навещает тебя, я плачу по счетам.

— Послушай, мне совершенно не обязательно здесь оставаться — наверняка можно найти кучу заведений на порядок дешевле. Теперь понятно, почему ты не можешь позволить себе новые рубашку и галстук.

Фокс опустил глаза себе на грудь.

— А что не так с моей рубашкой и галстуком?

— Они были на тебе в прошлый раз.

— Надо же? Я уже позабыл.

Отец вдруг широко улыбнулся и шлёпнул его ладонью по колену.

— Я тоже, просто пытаюсь тебя расшевелить.

— Благодарю за попытку.

— Не стоит благодарности.

Они всё ещё улыбались, когда принесли поднос с чаем.

— Кстати, — сказал Митч, — прости меня за тот день — ну, когда я подковыривал тебя в присутствии Сэнди.

— Так вот что это на самом деле было — подковырки?

— Я прекрасно видел, что ты уязвлён. Но мы оба знаем, что ты в своём деле мастак.

— Хотя, справедливости ради, ты говорил о другом. Ты допытывался, пригоден ли я к «настоящей» полицейской работе, не связанной со службой надзора. Я задавал себе тот же самый вопрос.

— Как бы там ни было, в любом случае я прошу у тебя прощения.

— Не бери в голову, когда в следующий раз Джуд скажет мне, что я твой любимчик, мне будет, что ей возразить.

— Но ведь это правда — и ты прекрасно об этом знаешь.

Фокс пристально посмотрел на отца.

— Ты и Джуд то же самое говоришь, когда меня нет рядом?

— Разумеется.

— Я так и думал.

Когда Митч Фокс расхохотался, сын не удержался и тоже покатился со смеху.


Трое напарников — Фокс, Кай и Нейсмит — собрались в своём кабинете в главном управлении. В то время как Нейсмит, поминутно зевающий и небритый, варил на троих кофе, Кай рассказал Фоксу о своей встрече с Терезой Коллинз.

— Всё дело в том, что если Алан Картер и вправду вынудил её дать показания против своего племянника, это означает, что он — основной подозреваемый в убийстве, — заключил он.

— А теперь это действительно убийство, — подтвердил Нейсмит, — прокурор разрешил операм переквалифицировать дело.

— Господи, и когда ты только об этом узнал? — спросил Кай.

Нейсмит немного помялся.

— Вчера вечером, — признался он после небольшой заминки.

— Кто твой осведомитель, Джо? — осклабился Кай. — Одна юная особа из уголовного отдела, да? Та, что не даёт тебе спать по ночам?

Нейсмит никак не отреагировал на это замечание и, стоя спиной к коллегам, продолжал возиться с кофе.

— Билли и Бекка знали Алана Картера только через дружка Билли, верно? — спросил Фокс у Кая.

— Тош Гэриош, — подтвердил Кай. — Можно мне перекинуться с ним парой слов?

— Это в любом случае не помешает.

— Назови мне хотя бы одну причину, по которой он спалит своего босса.

Фокс пожал плечами и принял из рук Нейсмита кружку с кофе. Беря свою кружку, Кай не удержался и, сложив губы трубочкой, поцеловал воздух. Нейсмит насупился, но отказался встречаться с ним взглядом.

— Джо, — сказал наконец Фокс, — тебе удалось накопать что-нибудь на Гэвина Уиллиса?

— Ну, как сказать… — Нейсмит устроился у себя на столе, свесив ноги и поместив рядом кружку с кофе. — В общем-то весь мой улов — это телефонный номер суперинтенданта Хендрисона. Он живёт в Португалии. И адресок тоже… — Он помахал вырванным из блокнота листком.

— Прошу заметить, он заплатил за это собственной невинностью, — прокомментировал Тони Кай.

— Кстати, — добавил Нейсмит, пропуская мимо ушей очередную колкость напарника, — Марк Хелдейн закрыл больничный и, начиная с сегодняшнего утра, приступил к своим обязанностям.

— Что означает, что вы двое сможете наконец нормально его допросить, — сказал Фокс. Он встал со стула и взял у Нейсмита листок с адресом и телефонным номером. — Португалия, говоришь? — задумчиво протянул он, изучая листок.

— Португалия, — подтвердил Джо Нейсмит.

— И эту информацию тебе слила Шерил Форрестер?

— Да.

— Мой тебе совет, Джо: не теряй головы.

— Никакого братания с врагами, — шутливо заключил Тони Кай.

— Она не враг, — кинулся оправдываться Нейсмит.

— Сейчас, может быть, и нет, — предупредил Фокс. — И тем не менее…

Боб Макьюэн прибыл как раз в тот момент, когда Кай и Нейсмит уходили, и столкнулся с ними в дверях.

— Отбываете в Файф? — осведомился он.

Кай ткнул большим пальцем в сторону Фокса.

— Сколько нам ещё ждать, прежде чем наш товарищ вернётся в наши ряды?

— Это не от меня зависит. А сколько мне ещё ждать, прежде чем вы порадуете меня хорошим заключительным отчётом?

— Пока никто ни в чём не сознаётся, — сообщил ему Кай.

Макьюэн близоруко сощурился, глядя на Нейсмита:

— Это правда, Джо?

— Да, сэр.

— А по твоему голосу этого не скажешь.

— Никто ни в чём не сознаётся, — поддакнул Нейсмит. — А прослушка ещё не… — Он ахнул и резко замолчал, когда острый локоть Кая вонзился ему в бок.

— Какая ещё прослушка? — едва слышно переспросил Макьюэн.

— Мы как раз собирались обсудить с вами этот вопрос… — начал Фокс, подходя к начальнику.

— Что-то я не припомню, чтобы я давал вам санкцию на прослушку.

— Мы действовали с санкции Файфа.

— И тем не менее. Надо было поставить меня в известность.

— Примите наши извинения.

Макьюэн поднял указательный палец и внушительно погрозил Фоксу:

— Мне всё это очень не нравится, Малькольм.

— Понимаю, сэр.

Макьюэн смерил Фокса не предвещающим ничего доброго взглядом, а затем переключил внимание на Кая и Нейсмита.

— Вы двое — немедленно марш отсюда.

Каю не надо было повторять дважды; схватив Нейсмита за шиворот, он моментально исчез за дверью.

— Что происходит, Малькольм? — спросил Макьюэн.

— Ничего.

— Кого вы прослушиваете?

— Скоулза, — признался Фокс. — Но учитывая, что Пол Картер подозревается в убийстве, мы пока тормознули с этим делом.

— Казалось бы, элементарная процедура: три допроса, три отчёта…

— Подобного рода «элементарные процедуры» подчас выходят за рамки заранее оговорённого плана действий — и вам, Боб, это известно не хуже меня.

Макьюэн снова погрозил Фоксу пальцем.

— Элементарная процедура, — раздельно повторил Макьюэн, ставя ударение на каждом слове. — Если вы по той или иной причине сочли необходимым выйти за рамки «заранее оговорённого плана действий», я должен знать, в чём именно и почему, — это понятно?

— Так точно, сэр.

Фокс знал, что ему остаётся только набраться терпения и ждать. Мужчины уселись каждый за своим столом и работали в гробовом молчании. Когда Фокс поднялся, чтобы налить себе ещё кофе и предложил сделать чашку начальнику, Макьюэн резко отказался, и это означало, что он ещё дуется. Три четверти часа спустя Макьюэн сверился с часами и со вздохом поднялся из-за стола.

Ещё одно плановое совещание.

— У тебя хватает работы? — осведомился на прощание Макьюэн.

— Как всегда, — ответил Фокс.

Макьюэн сгрёб со стола бумаги и вышел, но почти сразу вернулся, потому что забыл телефон, оставленный на зарядке. Когда он ушёл во второй раз, Фокс встал и выглянул в коридор, чтобы убедиться, что там никого нет. Затем он крепко затворил дверь, сел за стол, поднял трубку и позвонил в Португалию. Когда ему ответил женский голос, он объяснил, что желает поговорить с мистером Хендрисоном.

— Это ты, Эндрю?

— Меня зовут Фокс, я звоню из Эдинбурга.

— Тогда одну минутку, пожалуйста, — прощебетала она. Фокс услышал, как она со стуком брякнула трубку на что-то твёрдое, а потом принялась звать мужа.

— Рэб! Тебе звонят из Шотландии!

Прошло добрых минут пять, прежде чем взяли трубку. Фокс попытался нарисовать в воображении идиллическую картину: зеркальная гладь лазорево-голубого залива, деревянные мостки, полосатые шезлонги… Суперинтендант в отставке в мешковатых шортах и сланцах. Может, где-то неподалёку есть поле для гольфа, и неведомый партнёр по гольфу по имени Эндрю частенько звонит экспатрианту, а его голос немного похож на голос Фокса…

— Роберт Хендрисон, — отозвался мужской голос.

— Мистер Хендрисон, меня зовут Малькольм Фокс — я инспектор полиции Лотиан-энд-Бордерз…

— Я знаю, кто вы.

— Простите?

— Питкетли докладывала мне о вас.

— Да?

— Она названивала мне чуть ли не каждый день, когда только приняла от меня должность. Сейчас она уже потихоньку осваивается, хотя не всегда может с ходу найти ключ от посудного шкафа или какой-нибудь бланк заявки…

— Вы по-прежнему на связи?

— Она недавно звонила мне, чтобы сообщить об Алане Картере.

— Выходит, вы его знали?

— Немного. Он в отличие от меня служил в департаменте уголовного розыска. Не мне вам рассказывать, какая там у них круговая порука. Плюс ко всему Алан вышел в отставку до того, как я заступил на должность в Керколди.

— Что именно рассказывала вам о нас суперинтендант Питкетли?

— Только то, что в город прибыла команда из службы надзора во главе с офицером по имени Фокс. Вся эта шумиха вокруг Пола Картера…

— Вы наверняка знали его лучше, чем родной дядя, — предположил Фокс.

— Иногда с ним бывало ох как непросто, инспектор. Но он показывал неплохие результаты — и практически до самой отставки я никогда, ни разу не слышал о нём ни одного дурного отзыва.

— И даже когда ему было предъявлено обвинение, вы ни разу не усомнились в его невиновности?

— Презумпцию невиновности пока ещё никто не отменял, — назидательно отчеканил Хендрисон. И добавил: — Не здесь ли собака зарыта? — Он немного помолчал, видимо, собираясь с мыслями, а потом сам ответил на собственный вопрос: — Ну да, именно здесь. Вы хотите докопаться, правда ли, что напарники Пола в уголовном отделе отмазывали его? А может, вы даже думаете, что там об этом знать ничего не знали — да что там, во всём отделении никто ни о чём не догадывался?

— Вовсе нет, сэр.

— Знаете, а я ведь имею полное право не отвечать на ваши вопросы, — заметил он, явно начиная сердиться. — Я могу прямо сейчас положить трубку, и весь разговор.

Фокс, затаив дыхание, ждал, пока Хендрисон сменит гнев на милость. Выдержав паузу, он произнёс имя и снова затаил дыхание.

— Что? — переспросил Хендрисон, в явном замешательстве от такого резкого перехода.

— Гэвин Уиллис, — повторил Фокс. — Мне хотелось бы знать, что вы могли бы мне о нём рассказать. Бояться нечего — он уже сто лет как на том свете.

— А зачем это вам?

— Чистой воды любопытство. Алан Картер мёртв, а они, судя по рассказам, были очень близки.

— А какое отношение всё это имеет к службе контроля?

— Вполне резонный вопрос, сэр. Пол Картер — главный подозреваемый в убийстве родного дяди. Похоже, я в данной ситуации в меньшинстве — я не думаю, что он убийца. Так что я пытаюсь воссоздать образ Алана Картера в надежде, что это поможет мне понять, почему он погиб.

Хендрисону понадобилось некоторое время, чтобы переварить информацию.

— Да, — сказал он наконец, — понимаю. Дело в том, что мы были едва знакомы, а по работе я вообще его не знал.

А тогда с какой стороны вы его знали?

— Иногда мы пересекались на неофициальных мероприятиях — встречах бывших коллег, так сказать, но, как правило, всё ограничивалось парой кружек пива вечером после работы.

— Какое у вас сложилось о нём впечатление?

— Честный, прямой, обстоятельный, принципиальный — словом, один из тех служителей закона, которые всегда ценились на вес золота. Он знал каждую собаку в городе, и если что-то случалось, всегда безошибочно угадывал, кто проштрафился; у него был на это нюх. Граффити на стене или запущенный в окно камень… В большинстве случаев дело улаживалось прямо на месте, как говорится, не отходя от кассы.

Фоксу вспомнились слова, брошенные вскользь Аланом Картером: Это вам не Эдинбург, инспектор. Это провинция, здесь все дела улаживаются под сурдинку…

— Дело ограничивалось парой подзатыльников? — предположил Фокс.

— Да, когда это было необходимо — и никаких вам слезливо-сердобольных либералов с их обвинениями в применении незаконных средств. Мы бы сейчас жили куда лучше, если бы это по-прежнему было так.

— Вы поэтому эмигрировали?

— Жена затосковала по солнышку, — объяснил Хендрисон. — Согласитесь, в наши дни контроль за соблюдением правил значительно ужесточился.

— Да, теперь у нас строгая подотчётность, — согласился Фокс.

— Вам, конечно, с позиции Контролёров, кажется, что так вернее.

Не имея ни малейшего желания вступать в полемику, Фокс поинтересовался, насколько близки были Уиллис и Картер.

— Как учитель и его первый ученик. С той самой минуты, как Алан появился в уголовном отделе, Гэвин взял его под своё крыло.

— И над делом Фрэнсиса Вернала они тоже работали вместе?

Хендрисон ответил не сразу, пытаясь восстановить в памяти имя.

— Вы имеете в виду адвоката? Это тот, который разбился на машине, а потом пустил себе пулю в лоб?

— Он самый.

— О каком деле идёт речь?

— Я имел в виду место происшествия… сбор улик и тому подобное…

— Я не в курсе.

— А вы что-нибудь знаете о машине погибшего?

— А что тут можно знать?

— Похоже, что именно благодаря вмешательству Уиллиса машина Вернала не окончила свой путь на свалке металлолома. Все эти годы она преспокойно стояла у него в гараже.

— Признаться, инспектор, это для меня новость.

— Теперь, когда вам всё известно, могу я узнать ваше мнение на этот счёт?

Я больше не служу в полиции — моё мнение ничего не значит.

— Как удачно сложились обстоятельства, не правда ли, сэр? Вы подали в отставку едва ли не за день до всех этих событий…

— Каких таких «этих» событий? Вы имеете в виду Пола Картера?

— Начать хотя бы с этого. Алан Картер обратился к вам, и вы решили передать его заявление вашим местным Контролёрам…

— И?

— И вам ни разу не пришла в голову мысль спустить всё на тормозах?

— Алан и слышать об этом ничего не хотел. Он настаивал на проведении досконального расследования.

— Или?

— В противном случае он грозился обратиться в газеты.

— Даже если так, ваши местные Контролёры не очень далеко продвинулись, верно?

— Да. Пока та женщина не передумала.

— Тереза Коллинз?

— Да.

— Почему, как вы думаете, она вдруг решила изобличить Картера?

— Понятия не имею.

— Алан Картер наверняка был раздосадован, видя, что на первых порах расследование не дало ощутимых результатов.

В трубке некоторое время молчали; тишину нарушало лишь потрескивание на линии.

— Что-нибудь ещё? — прорезался наконец Хендрисон.

— Когда умер Гэвин Уиллис?

— В восемьдесят шестом. В конце января. Упал средь бела дня без сознания на улице. Инфаркт миокарда.

— И Алан Картер воспользовался случаем, чтобы прибрать к рукам его домишко?

— Даже если так, что в этом такого? — Хендрисон выдержал паузу, но у Фокса не было готового ответа, и поэтому он предпочёл отмолчаться. — Полагаю, наш разговор можно считать законченным, так, инспектор? Я могу идти?

— Да. Идите и грейтесь себе на солнышке… Пока можете, — сказал Фокс и положил трубку.

## Глава 27


Фокс остановил «вольво» на обочине у полицейского отделения. Сержант Алек Робинсон, пересекая автостоянку, огляделся по сторонам, а потом, вывернув шею, посмотрел назад, чтобы убедиться, что из окон не выглядывают тайные свидетели. Потом он без лишних церемоний забрался в салон.

— Жми на газ, — скомандовал он.

Фокс сделал так, как ему было приказано. Когда отделение осталось позади, Робинсон немного расслабился. Поверх формы он накинул полувоенный френч — не совсем штатский, но это было лучшее, что он смог раздобыть.

— Спасибо, — поблагодарил Фокс. Робинсон пожатием плеч отклонил дальнейшие изъявления благодарности.

— Учти, я не собираюсь втаптывать в грязь своих товарищей, — предупредил он.

— А я вас об этом и не прошу. Я просто пытаюсь собрать как можно больше информации о Гэвине Уиллисе. Прибегая к языку полицейских, вы были близки к Мафусаилу, как никто другой.

Робинсон с любопытством покосился в его сторону:

— А не пытаешься ли ты меня подмаслить, а?

— А вам это понравилось бы? — Фокс наблюдал за тем, как Робинсон решительно покачал головой. — Не припомните, в каком вы были звании в середине восьмидесятых?

Робинсон ответил не сразу, собираясь с мыслями.

— Констебля, — ответил он после недолгой паузы.

— Это означает, что с уголовным отделом вы почти не пересекались?

— Да. Можно сказать и так.

— И возможно, вы не были на короткой ноге ни с Уиллисом, ни с Аланом Картером?

— Бывали времена, когда мы работали бок о бок, — поквартирные опросы свидетелей, прочёсывание местности в поисках пропавшего человека…

— И вечерние посиделки в пабе, да?

— Не только вечерние — в те-то времена…

Фокс понимающе кивнул.

— Посиделки во время обеденного перерыва? Когда я поступил на службу в полицию, их уже упразднили.

Робинсон снова покосился в его сторону.

— Давно ли ты в Контролёрах?

— Несколько лет.

— Ну и как, нравится?

— Может, я хочу убедиться в том, что полиция по-прежнему на стороне ангелов.

— И ты что, всегда так отвечаешь на подобные вопросы?

Фокс улыбнулся:

— Ну, пожалуй. Только иногда немножко по-другому формулирую.

— И как? В общем и целом это правда?

— Сомневаюсь. — Фокс замолчал, посмотрев по сторонам, когда они притормозили у дорожной развязки. — И я также сильно сомневаюсь в том, что Пол Картер действительно убил своего дядю.

— Тогда кто это сделал?

— Вот это я как раз и пытаюсь выяснить. У вас есть какие-нибудь соображения на этот счёт?

— А какое отношение ко всему этому имеет Гэвин Уиллис?

— Уиллис и Алан были не только коллегами, но и близкими друзьями. Алан явно был к нему очень привязан — вплоть до того, что купил его дом, когда тот умер. — Фокс бросил взгляд на Робинсона. — Мы нашли машину Фрэнсиса Вернала, спрятанную в гараже рядом с домом.

— Да ну?

— Почему, как вы думаете, Уиллис забрал машину себе и спрятал её в гараже, убедив всех, что она пошла на переплавку?

Робинсон покачал головой.

— И почему Алан Картер оставил её там?

Робинсон снова покачал головой.

— Стало быть, это тайна, которую нам не суждено разгадать, — вздохнул Фокс не вполне искренне. — Но здесь есть ещё один штрих — револьвер, из которого был застрелен Алан Картер, принадлежал к партии оружия, конфискованной полицией в середине восьмидесятых и подлежащей уничтожению, и Гэвин Уиллис не мог об этом не знать.

— Да ну? — повторно изумился Робинсон.

— Вы были знакомы с обоими, а самое главное, вы были знакомы с племянником Алана. Здесь есть одна небольшая неувязка, и я подумал, что вы сможете мне помочь.

— Гэвин Уиллис был из числа тех, с кем шутки плохи, — нехотя признался Робинсон.

— Я уже это понял.

— Иной раз, бывало, он действовал в обход закона.

— Но в те времена это было в порядке вещей, насколько я могу судить.

— Пожалуй, что так. Люди боялись Гэвина Уиллиса — но только те, кто знал, что у него рыльце в пушку. Если ты чист перед законом, плевать он на тебя хотел с высокой колокольни.

— Алан Картер был его учеником — может, он перенял некоторые особенности его характера?

— Алан был человек другого поколения, а не какой-то там слепок Гэвина Уиллиса.

— И тем не менее между ними было много общего… — Фокс на минутку задумался. — Так что не исключено, что и он нажил себе немало врагов?

— Уйму. И в полиции, и не только.

— Вы имеете в виду охранное агентство?

— В прошлом году у него была стычка с семьёй Шафиков.

— Судя по всему, Скоулз не упускает случая лишний раз об этом напомнить. Мне также известно о том, что Алан Картер при найме персонала ставил во главу угла наличие мускулов, а не мозгов.

— Если где-нибудь в ночном клубе начнётся мордобой, диплом бакалавра тебе вряд ли понадобится. Алан Картер прекрасно об этом знал. Он пришёл в полицию со школьной скамьи, как и я. Мы постигали азы ремесла прямо на службе, инспектор, а не по книжкам.

— Скажите, Уиллис когда-нибудь попадал в серьёзную передрягу? Обвинение в превышении служебных полномочий, обсуждение на заседании дисциплинарной комиссии и тому подобное?

Робинсон решительно покачал головой.

— А Алан Картер?..

— Тоже нет. А вот Пол…

— Бомба замедленного действия в добропорядочном семействе потомственных полицейских — зато он всегда мог рассчитывать на протекцию.

— Рэй Скоулз присматривал за ним — из уважения к его дяде и отцу. — Робинсон, повернувшись на сиденье, заглянул в лицо Малькольму Фоксу. — Ты и вправду думаешь, что Пол не убивал его?

— Похоже, в этом отношении я плыву против течения.

— И, по твоей версии, всё это как-то связано с Гэвином Уиллисом?

— Возможно. Если Гэвин Уиллис утаил револьвер и тот избежал переплавки…

— А Фрэнсис Вернал…

— Я не знаю, что в там в действительности произошло — недоработка полиции или давление сверху. Суть в том, что дело не было расследовано должным образом.

— Сомневаюсь, что Гэвину Уиллису пришлось бы по нутру, если бы кто-нибудь «сверху» приказал ему прекратить расследование.

— Может, потому он и спрятал машину — улику, подлежащую уничтожению.

— Но с другой стороны, он ничего не предпринял по этому поводу.

— Равно как и Алан Картер. Но он всё равно прятал её в гараже под брезентом.

— Восемьдесят пятый год, инспектор, сколько воды утекло с тех пор. Ты и впрямь надеешься, что спустя столько лет докопаешься до истины?

— А если даже и не докопаюсь — что за беда? Робинсон снова покачал головой.

— Как бы её не было, если всё-таки докопаешься. — Вытянув шею, он посмотрел через ветровое стекло. — Ты можешь высадить меня здесь. Остаток пути я пешком пройду.

— Уверены?

— Хуже будет, если нас с тобой застукают вместе. Фокс включил поворотник и притормозил у обочины. Робинсон отстегнул ремень безопасности и выбрался из салона. Фокс почему-то подумал, что Робинсон скажет ему что-нибудь на прощание — хотя бы два-три ободряющих слова, — но тот просто захлопнул дверцу и зашагал по тротуару, застёгивая на ходу френч. Фокс задумчиво забарабанил пальцами по рулю.

— Ты в тупике, — пробормотал он себе под нос. Когда зазвонил телефон, Фокс нехотя взял трубку. — Да? — едва слышно отозвался он.

— У тебя такой голос, будто ты уже обо всём знаешь, — сказала Эвелин Миллз.

— Знаю о чём?

— Мой босс приказал завязывать с прослушкой. Я пыталась замолвить за тебя словечко, но с учётом того, что Пол Картер подозревается в убийстве…

— Прослушка может поставить под удар любой процесс, — закончил за неё Фокс.

— Извини, Малькольм.

— По правде говоря, мой босс в любом случае наложил бы на неё вето.

— Так ты в итоге всё-таки прокололся?

— Кто-то слил ему информацию.

— И при этом довёл его до белого каления. Что ж, по крайней мере мы сделали всё, что от нас зависело…

— Спасибо и на том.

— В таком случае, может, как-нибудь угостишь меня ужином? В знак благодарности. — Она выдержала паузу, но Фокс молчал, как воды в рот набрал. — Если честно, Малькольм, прослушка в любом случае завела бы нас в тупик.

— Даже тот единственный звонок?

— Сегодня утром был ещё один — они договаривались встретиться вечером в пабе.

— Картер и Скоулз?

— И ещё двое.

— Хелдейн и Майклсон?

— Да.

— Чья это была идея?

— Картера. Судя по всему, он хочет убедиться, что у него ещё остались друзья. Мне показалось, что у него сдают нервы.

— А что говорил Скоулз?

— Отбивался, как мог. Но Картер вцепился в него как клещ. — Она немного помолчала. — По-твоему, это важно?

— Это будет первый раз, когда они соберутся вместе после суда.

— Это для нас не новость.

— Да, не новость, — согласился он.

— Как насчёт того, чтобы подслушать их разговор?

— Хочешь сказать, что тебя там не будет?

Она коротко рассмеялась.

— Мой ответ что-то для тебя значит?

— Где они договорились забить стрелку?

— В пабе под названием «Сноп пшеницы», в восемь часов. Смотри там, не наткнись на кого-нибудь из оперативников…

— Спасибо, Эвелин.

— Вчера вечером я пыталась до тебя дозвониться…

— Должно быть, я уже спал.

— Значит, дело не в том, что ты меня избегаешь?

— Нет.

— Ты в этом уверен?

Он ещё раз заверил её, что это не так, нажал кнопку завершения звонка и набрал номер Тони Кая. Когда Кай наконец ответил, Фокс спросил его, почему он так долго не брал трубку.

— Пытаюсь разговорить Тоша Гэриоша.

— Ну и как успехи?

— Сильно сомневаюсь, что добьюсь от него чего-нибудь, кроме поминутной отрыжки, — нет, вру, в этом отношении он более чем щедр.

— Пол Картер пригласил всех своих друзей сегодня вечером в паб.

— Всех?

— Всех.

— Как ты об этом узнал?

— Это последнее, что нам удалось выжать из прослушки телефона Скоулза.

— Думаешь, нам стоит туда наведаться?

— Паб называется «Сноп пшеницы» — попробуй выяснить, удастся ли нам затесаться туда незамеченными.

— Они знают нас как облупленных.

— А маскировка на что?

— Обмотаться шарфом, натянуть на нос широкополую шляпу и нацепить тёмные очки? — не без сарказма спросил Кай.

— Джо всегда оставался в тени — в большинстве случаев на первом плане выступали ты и я.

— Это верно.

— Какой-то парень у барной стойки… Кому какое дело?

— У Джо могут быть другие планы на этот вечер.

— Ничего такого, что он не смог бы отменить.

Кай немного помолчал, обдумывая его слова.

— Ладно, в любом случае оценить обстановку не повредит. Как только я разделаюсь с Гэриошем.

— Спасибо, Тони.

— Слушай, тут вот ещё что…

— Что?

— Твоя приятельница Эвелин Миллз…

— Что с ней?

— Она мне звонила. У меня создалось впечатление, что она пыталась выудить из меня как можно больше информации о твоей персоне — семейное положение и всякое такое…

— Спасибо, что предупредил.

— Только не подумай, что я сказал это ради того, чтобы испортить тебе настроение или ещё что — как раз наоборот.

— Она замужем, Тони.

— Знаешь, Малькольм, иногда это очень даже кстати.

— Всё, Тони, я кладу трубку. — Завершая звонок, он услышал, как Кай хихикнул на том конце линии.

Фокс завёл двигатель и тронулся с места, не имея ни малейшего представления о том, куда он направляется — по крайней мере первые несколько минут, после чего догадался, что находится на дороге на Кингхорн. Он миновал заправочную станцию, где в ночь убийства был замечен Пол Картер. Включив правый поворотник, Фокс вскарабкался на холм и остановился у входа в дом. На поле не было ни души: ни фургонов, ни патрульных машин. Штаб по расследованию убийства был размещён в Керколди, и опергруппа покинула Гэллоуилл-коттедж, предварительно заколотив окно гостиной досками, чтобы отвадить зевак. Фокс вышел из машины и проверил входную дверь, но она была заперта на висячий замок, и под цветочным горшком на подоконнике ключа не обнаружилось. Фокс заглянул в гараж — судя по очертаниям под брезентом, машина Фрэнсиса Вернала по-прежнему была там. Он уже начал спускаться обратно по склону, когда услышал шум двигателя приближающейся машины. Пол Картер поставил свою серебристую «астру» прямо позади «вольво», тем самым перекрыв Фоксу путь к отступлению.

Какого чёрта вы здесь забыли? — спросил Картер, выходя из салона и с силой захлопывая дверцу.

— Просто приехал ещё раз взглянуть. — Это было первое, что пришло ему в голову.

Картер ничего на это не ответил. Достав из кармана связку ключей, он, покопавшись, выбрал один, отпер замок и ударом ноги распахнул дверь.

— Теперь этот дом принадлежит вам? — спросил Фокс.

— Ну да. До тех пор, пока меня не упекут за убийство. Кстати, завещание так никто до сих пор и не нашёл, а по закону я его ближайший родственник. — Он вошёл в дом, и Фокс последовал за ним.

— А что будет с агентством вашего дяди?

— Сдаётся мне, ему крышка. Дядя управлял им единолично и был единственным, кто мог подписывать чеки и всякое такое… — Картер, стоя в прихожей, озирался по сторонам. — Чёрт возьми, ну и что мне со всем этим делать?

— Есть специальные организации, которые занимаются очисткой помещений, — предложил Фокс.

— Проще сжечь весь этот хлам, да и дело с концом. Меня в любую минуту могут упрятать обратно за решётку.

— Судья Кардональд до сих пор в раздумьях?

— Чёртов ублюдок тянет кота за хвост.

— Вы удивились, когда он вас выпустил?

— По мне, так было бы намного лучше, если бы он этого не делал. — Картер прошёл в гостиную. — Да, здесь неплохо похозяйничали, — заметил он.

— Они снимали мои отпечатки, — признался Фокс.

— А заодно и мои.

Фокс не отрывал глаз от лица Картера. Если он и вправду убил дядю, что отразилось бы на его лице в эту минуту, когда он стоит здесь, посреди гостиной? Вспоминались бы ему картины той злополучной ночи? Да, лицо у него было встревоженное и напуганное, но ни тени раскаяния или сожаления о содеянном. Фокс подметил, что на столе было прибрано — все до единой бумажки оперативники убрали в пакеты и забрали с собой. Хотя никому не пришло в голову стереть с окна брызги крови. Картер открыл ящик комода — там тоже было пусто, хоть шаром покати, ни одной бумажки: все аккуратно сложенные банковские выписки и счета об оплате коммунальных услуг были изъяты. Картер задвинул ящик и встал посреди комнаты, задумчиво проводя пальцами по волосам и почёсывая затылок.

— Когда вы были здесь в последний раз? — спросил Фокс.

— В ночь, когда его не стало, я примчался сразу же после того, как мне позвонил Рэй. Он хотел первым сообщить мне эту ужасную новость.

— А до того?

— Сто лет назад… полгода… может быть, год…

— Но он сказал мне, что однажды вы приезжали сюда в изрядном подпитии и много говорили… о разных вещах.

— Я тоже был на судебном заседании, не забыли? — процедил сквозь зубы Картер. — Я слышал это из его собственных уст.

— И это правда? Он не солгал?

— Я тогда здорово нализался; хоть убейте, не помню, о чём болтал.

— Значит, всё-таки это и был последний раз, когда вы приезжали сюда?

— Выходит, что так.

— Когда он обвинил вас в серьёзных правонарушениях, у вас не возникло желания приехать и поинтересоваться, зачем он на это пошёл?

— А какой смысл? Я бы этим себе только навредил.

— Тогда зачем, как вы думаете, он позвонил вам в ночь убийства?

— Без понятия.

— Он не разговаривал с вами с тех пор, как состоялся суд?

Картер покачал головой. Он подошёл к стене рядом с камином и провёл рукой по отставшим обоям.

— Он сам тут весь ремонт сделал. От и до. Отец не раз повторял, что у него руки-крюки. — Он отыскал щель в стыке между полосами обоев и провёл по ней пальцем, обрывая дальше. — Руки-крюки. Это про него.

И, не сказав больше ни слова, он вышел из гостиной и начал подниматься по лестнице. Выждав некоторое время, Фокс последовал за ним. Наверху, под крышей, было ещё три комнатки — две спальни и ванная.

— Взгляните на это, — сказал Картер. И точно: обои в главной спальне, приклеенные кое-как, отваливались от стен и висели кусками. Потом он постучал по плинтусу каблуком, показывая, что тот держится на честном слове. Рассохшаяся дверь толком не закрывалась, а дверная ручка висела буквально на ниточке. — Руки-крюки, — повторил Картер.

Фокс и сам всё видел: растрескавшаяся, осыпающаяся с потолка штукатурка, плохо подогнанные оконные рамы, расшатанные половицы. Распахнутые дверцы платяных шкафов говорили о том, что жена Алана Картера, покидая мужа, не потрудилась забрать с собой всю свою одежду. Сохранил ли он эти тряпки в надежде, что однажды она одумается и вернётся? А потом, когда она умерла, оставил, чтобы сберечь память о ней? В ванной комнате кое-где отваливалась плитка, а у самой ванной был такой вид, будто она уже давным-давно отслужила свой век. Из обоих кранов над умывальником капала вода. Фокс старался не смотреть на туалетные принадлежности покойного: бритвенный станок, фиксирующий гель для зубных протезов, маникюрные ножницы…

— А как бы вы поступили со всем этим добром, будь вы на моём месте? — спросил у него Картер.

— Так же, как предположительно поступил ваш дядя, когда приобрёл этот дом — разрушил всё до основания и начал с чистого листа.

— Когда он только-только сюда въехал, мой отец заставил меня побывать здесь несколько раз. Он не уставал повторять, что это, дескать, курам на смех, то, как дядя Алан с упоением наводит здесь лоск, хотя на самом деле он всё только портит… — Фоксу показалось, что Картер на миг углубился в воспоминания о прошлом, но быстро встряхнулся. — А может, спалить эту хибару к чёртовой матери и получить страховку?

— Вы уверены, что вам стоит сообщать об этом мне?

Картер с трудом выдавил из себя улыбку. Парень был совсем измотан — сказывались бесконечные допросы; и уж конечно, масла в огонь подлили косые взгляды, сплетни и перешёптывания по всему городу.

— А знаете, в детстве я любил его — и был уверен, что это взаимно.

— Напомните мне, как звали его жену?

— Тётя Джессика. Здесь не было никаких вариантов. Никаких вам «Джесс» или «Джесси». Сразу же поправит. Вскоре выяснилось, что она с кем-то встречается за спиной дяди Алана. Тем всё и кончилось.

— Вы и вправду «отравляли жизнь» вашим родителям?

— Как большинство подростков.

— А потом, когда выросли и стали взрослым? Картер пожал плечами и перешёл из ванной в спальню поменьше. Она использовалась как кладовая и была загромождена от пола до потолка разномастными коробками и чемоданами.

— Спалить всё к чёртовой матери, — снова пробормотал Картер, прежде чем повернуться лицом к Фоксу. — Я ничем особенно не отличался от остальных. Если он выставил меня в ваших глазах законченным мерзавцем, это всё неправда.

— Он вас оклеветал, — тихо произнёс Фокс.

— Тогда, быть может, это он мерзавец — вам эта мысль никогда не приходила в голову?

— Вам это покажется удивительным, но, знаете, приходила.

Картер явно этого не ожидал. Он в упор посмотрел на Фокса. Фокс подметил, как у него под глазом мелко подёргивается жилка. Картер, зная об этом, прижал к ней палец, будто надеялся таким образом остановить тик.

— А вы знаете, как поступают с копами в тюрьме? — тихо спросил он, прежде чем ответить на собственный вопрос. — Ну конечно, знаете. Это ведь ваша работа: вы же копов пачками за решётку отправляете.

— Только тех, кто по-настоящему это заслужил.

— Значит, по-вашему, я это заслужил? — Картер немного повысил голос. — Заслужил только тем, что попросил одну жалкую ничтожную шлюху уделить мне полчасика её столь драгоценного времени?

— Тогда почему объявились ещё две женщины? Картер со всей силы саданул кулаком по стене.

Казалось, будто всё здание содрогнулось.

— Не знаю! — проревел он. — Наверняка они сделали это по её указке!

— Они не были знакомы.

— Я и пальцем ни к одной из них не прикоснулся — даже и не пытался никогда! — На этот раз он ударил по стене ногой, отчего с потолка посыпалась штукатурка.

— Теперь это ваш дом, не забывайте, — напомнил ему Фокс.

— Да мне он на хрен не нужен! — Картер снова провёл рукой по голове. — Как же мне всё это осточертело… Я только и мечтаю о том, чтобы вздохнуть свободно. В любой момент судья может принять решение не в мою пользу, или Кэш предъявит мне официальное обвинение в убийстве. Неплохая альтернатива, а? — Он взглянул на Фокса. — Да что мне вам об этом рассказывать? Вам-то это всё до лампочки.

И, отодвинув плечом Фокса, он бросился вниз по лестнице, перескакивая через две ступени. Фокс снова выждал некоторое время, прежде чем последовать за ним. К тому времени, когда он спустился в холл, Картер уже завёл мотор своей «астры» и предпринимал судорожные попытки развернуться. Стоя в дверях, Фокс наблюдал за тем, как автомобиль, вздымая колёсами клубы пыли, кубарем катится вниз по склону. Незапертый амбарный замок висел на двери. Без ключа его никак нельзя было запереть. Но Пол Картер об этом и думать забыл — этот дом был ещё одним камнем у него на шее, тянущим его вниз, в бездну. Фокс как мог, захлопнул дверь и сел за руль. Впереди у него был долгий путь обратно в Эдинбург.


Среди дневной корреспонденции, поджидавшей его за дверью, оказался и обещанный экземпляр книги «Не просто шайка разбойников». Книга была сильно поистрепана и помята, вкладка с фотографиями вываливалась, но в остальном всё было вполне сносно, Фокс листал её около часа. Профессор Мартин был скуп на имена; Фоксу удалось выписать совсем немного. Но потом, прямо перед оглавлением, он обратил внимание на примечание, где говорилось, что все имена, использованные в книге, вымышленные «и были изменены в целях защиты заинтересованных лиц».

— Вот уж спасибо на добром слове, — саркастически заметил Фокс.

Он снова углубился в документы, которыми его снабдил Чарльз Мангольд. Особенно его интересовали протоколы судебных заседаний начала восьмидесятых. Там-то уж точно имена не будут вымышленными. А заодно и фотографии, сделанные в полиции сразу после задержания лиц, подозреваемых в несанкционированных акциях. Лица в кровоподтёках, исцарапанные носы и губы, распухшие глаза…

Дональд Макайвер удостоился нескольких упоминаний в книге. Равно как и Джон Эллиот. В «Википедии» телеведущему была посвящена целая страничка. Когда Фокс увидел его фото, то сразу вспомнил, как тот несколько раз представлял по телевизору местные новости. На его страничке в «Википедии» сообщалось, что, будучи студентом, он участвовал в «акциях экстремистского толка» и даже был судим за «участие в заговоре» с целью захвата автомобиля какого-то члена правительства. Фокс сравнил два снимка — да, лощёный телеведущий и студент-радикал — это один и тот же человек. Только волосы тогда были длинные, костюмчик — грязноватый и потрёпанный, лицо — болезненно-бледное, с ввалившимися щеками. Фокс затруднился бы назвать двадцатилетнего Эллиота писаным красавцем, но на нынешних глянцевых снимках красовался мужчина с гладко выбритым, волевым подбородком, лучезарным взглядом, здоровым румянцем во всю щёку, причёской волосок к волоску, ослепительно белозубой улыбкой, в безукоризненно отглаженной сорочке и при галстуке. Эллиот занимал должность в управляющей компании и предположительно был взят на это место за «безупречное исполнение должностных обязанностей и выдающиеся достижения в сфере благотворительности». Фокс переписал телефонный номер, затем встал, потянулся и пошёл на кухню заварить чаю.

В шесть часов Фокс включил телевизор, но сегодня последние новости представлял другой диктор. Тогда он вернулся за стол ещё на час, позвонил сестре, чтобы доложить ей, что навещал папу в пансионе, в очередной раз вступил с ней в пререкания, потом открыл баночку консервированного тунца и съел его, размешав с горчицей и майонезом.

В половине девятого раздался телефонный звонок. Это был Тони Кай.

— Выкладывай, — сказал Фокс.

— Они засекли его, — прорычал Тони. Джо Нейсмиту не удалось смешаться с толпой в «Снопе пшеницы».

Фокс надул щёки и с шумом выпустил воздух.

— Но ему удалось хоть что-нибудь выяснить?

— Не скажу, что там народу было битком, но они сидели за столиком, а ему приходилось держаться у барной стойки — в добрых десяти футах от них.

— Так что же произошло?

— Он уверяет, что это Хелдейн. Сначала, мол, тот всё посматривал в его сторону, а потом что-то шепнул остальным. Затем к нему подскакивает Скоулз и громко приказывает Джо проваливать к чёртовой матери. Потом в баре наступает гробовая тишина — все знают нашего Джо, и Джо догадывается, что сейчас его подымут на смех…

— Эта затея с самого начала была обречена на провал, — сказал Фокс.

— Но я всё равно считаю, что Джо сел в лужу.

— Правильно я понимаю, что он слышит наш разговор?

— Мы оба сидим в «мондео» на обочине улицы. В пятидесяти ярдах от чёртова паба.

— Имеет ли смысл попытаться упасть им на хвост?

— Нет, если мы не сможем подслушать, о чём они говорят, — заявил Тони.

Тогда ладно. В таком случае можете спокойно отправляться по домам. Да, и передай Джо мою благодарность. Попытка не пытка.

— Фокси передаёт тебе спасибо за дырку от бублика, — передал Тони удручённому Нейсмиту.

— Ты жестокий человек, Тони Кай.

— Жестокий, но справедливый, согласись.

Фоксу только и оставалось, что пожелать коллеге доброй ночи.

Часть девятая

## Глава 28


Джон Эллиот снимался в сюжете для вечерних новостей. Положительный момент заключался в том, что Фоксу не надо было тащиться в центр Глазго. Отрицательный момент: съёмки проводились в промышленной зоне на окраине города. Неизвестно почему там возвышалась чёрная сверкающая глыба недавно отстроенного отеля, и съёмочная группа Эллиота оккупировала ресторанный зал. Недоумевающие постояльцы поглощали свой завтрак за стойкой бара, в то время как осветители повторно выставляли свет, а операторы устанавливали камеры на треногах.

— Это партизанский170 репортаж, — предупредил Фокса режиссёр сюжета. Фокса снабдили френч-прессом и двумя миниатюрными французскими слойками с шоколадом. А в это время Эллиота готовила к съёмкам женщина-гримёр. Они расположились в углу ресторана: там висело большое зеркало с подсветкой и стояло что-то похожее на ящик для инструментов, но набитый не болтами и гайками, а косметическими принадлежностями.

— Адская работа, просто адская, — заметил Эллиот Фоксу, встречаясь с ним взглядом в зеркале. В это время его волосы усилиями гримёра укладывались волосок к волоску, нос и лоб в очередной раз припудривались. Бумажное полотенце, обёрнутое вокруг шеи, защищало воротник сорочки от крупинок пудры. Глаза Эллиота блестели, и Фокс мысленно полюбопытствовал, не закапали ли ему в глаза специальные капли. На нём была сорочка с открытым воротом, чёрный пиджак из стопроцентного хлопка и модно потёртые джинсы, с бахромой на концах штанин.

— Спасибо, что согласились так быстро со мной встретиться.

— Когда закончится съёмка, в нашем распоряжении будет около пятнадцати минут. А потом мне надо пулей возвращаться обратно на студию.

К Эллиоту подошёл режиссёр: лицо у него было озабоченное, в руках он держал сценарий.

— Шеф-повар сказал, что клешни лобстера отсняли как надо, так что опасность миновала.

— Вот она, чарующая магия телевидения, — сказал Эллиот, встречаясь взглядом с Фоксом и ослепляя его белозубой улыбкой.

Сначала была репетиция, после чего потребовалось три дубля, чтобы отснять материал так, как того требовал режиссёр. Потом были непонятные сюжетные вставки, смены ракурсов и освещения и тому подобные тонкости, о которых Фокс имел весьма смутное представление. Полтора часа съёмок, а в итоге — три минуты экранного времени. Эллиот, промокая лицо влажной салфеткой, шагал через зал по направлению к Фоксу. Оборудование спешно убирали, столы и стулья возвращали на их законные места. Одна из постоялиц отеля, дама бальзаковского возраста, перехватила Эллиота на полпути и, протянув ему меню завтрака, попросила автограф.

— С удовольствием, — сказал он. Фокс заметил, что, пока Эллиот расписывался на листке меню под пристальным взглядом дамы, по её лицу пробежала едва заметная дрожь.

— И часто у вас так? — спросил Фокс, когда наконец получил возможность пожать ведущему руку.

— Лучше уж такие фанатки, чем оскорбления, которые градом сыплются на меня на Сокихолл-стрит171 после закрытия пабов. Давайте сядем здесь. — Эллиот указал рукой в сторону низенького диванчика у стены в баре свободной планировки. — Итак, — начал он, усаживаясь и хлопая себя ладонями по коленям, — моё бесславное прошлое всё-таки настигло меня…

— Значит, это не тайна, не так ли?

— Вся моя жизнь — это достояние общественности, инспектор.

К ним подошёл официант с вопросом, не желают ли они сделать заказ. Эллиот заказал чай с мятой, но затем передумал и выбрал минералку с газом. Фокс сидел, обхватив руками чашку с холодным кофе.

— Вы по-прежнему интересуетесь политикой? — спросил он, когда официант ретировался.

— Вопрос в другом: я вообще когда-нибудь ею интересовался?

— Но ведь вы едва не угодили в тюрьму…

Эллиот задумчиво кивнул.

— И всё же… Как знать, сколько в этом было ребячества, бравады? Сами понимаете, бурные времена, студенты… к сожалению, мы далеко не всегда могли до конца понять ход наших мыслей.

— Что же это тогда было — способ покорять сердца сокурсниц?

Эллиот криво улыбнулся.

— Возможно. — Он поёрзал на диване, устраиваясь поудобней. — А если вы про тот судебный процесс… Цирк, да и только. Из нас пытались сделать каких-то моджахедов, а мы были просто дети, заигравшиеся дети, вот и всё. — Он слегка округлил глаза, вероятно, в надежде, что Фокс с ним согласится. — Захват правительственного автомобиля? Взятие министра в заложники? — Он покачал головой. — Кстати, в качестве выкупа предполагалось проведение референдума по вопросу суверенитета Шотландии… Можете себе представить всю степень безрассудства?

— Вы полагаете, ваш план с самого начала был обречён?

— Ну конечно, а вы как думаете? В суде люди смеялись нам в лицо — сидя в общей галерее, они утирали глаза, когда мы во всех подробностях излагали им нашу тактику. Прокурор с пеной у рта доказывал, что всё было «тщательно спланировано», но мы со своей стороны заявили, что всё так называемое планирование свелось к паре-тройке вечерних попоек в пивнушке и нескольким ничего не значащим каракулям на обороте бумажной салфетки…

— Это отчасти объясняет, почему никто из вас не получил реальный срок.

— Нас даже не потрудились вытурить из университета — вот как «серьёзно» восприняли окружающие нашу эскападу.

— Сегодня всё могло обернуться совсем иначе, — предположил Фокс.

— Уж это наверняка.

— Ваш университет находился в Стерлинге? — Эллиот кивнул, а потом поблагодарил официанта за принесённый заказ. К заказу прилагался и счёт, но телеведущий направил официанта к съёмочной группе.

— Вы хоть иногда встречаетесь с кем-нибудь из прежних друзей? — поинтересовался Фокс.

— Крайне редко.

— И что, ни один из них не проявляет политической активности?

— Политической активности? Вы хотите спросить, не замышляет ли он заговор с целью свержения правительства? Нет, ни один из них не проявляет прежней активности. — Он пил воду мелкими глотками, подавляя отрыжку. — Мы были молодыми дураками. Что называется, без царя в голове, инспектор.

— Это правда? Вы сейчас не лукавите?

— Вы что, хотите изобличить во мне революционера-подпольщика?

Фокс не мог не улыбнуться в ответ на улыбку Эллиота.

— Вовсе нет. Но вы человек публичный, это неплохой пиар для вас — попытаться умалить роль «боевого» прошлого, обратить всё в шутку, свести к «студенческим попойкам» в пабе…

— Как знать, быть может, вы и правы.

— Ведь в те времена всё было совсем по-другому.

— Это да.

— К тому же, насколько я могу судить, у спецподразделения «Чёрная жатва» были более чем серьёзные цели. Если вы хотели просто посмеяться, сомневаюсь, что они стали бы с вами церемониться.

Эллиот немного потемнел лицом.

— «Чёрная жатва» — это чересчур для меня. Даже тогда, — признался он.

— И всё-таки вы посещали их собрания?

— Ну да. Бывал пару раз.

— Значит, вы были знакомы с Дональдом Макайвером?

— Бедняга Дональд. В конечном счёте его всё-таки упекли за решётку. Даже умудрились признать невменяемым после того, как он напал на своего сокамерника. Сейчас он сидит в сумасшедшем доме.

— И вам никогда не приходило в голову навестить его?

— Нет. — Похоже, вопрос Фокса привёл Эллиота в замешательство.

— Хотя, он, вероятно, был близок к Фрэнсису Верналу…

— Просто уму непостижимо, что кто-то этим до сих пор интересуется, — сказал Эллиот.

— В смысле?

— Никто из нас ни секунды не сомневался, что Фрэнсиса убили — британская контрразведка давно внесла его имя в свой расстрельный список. Когда он погиб, казалось, будто этого никто не заметил — ни вам полицейского расследования, ни полсловечка в газетах… — Он отпил ещё глоток воды из стакана. — Но как бы там ни было, его смерть сделала своё дело.

— То есть?

— Целый ряд группировок отлично всё понял и мигом расформировался — они вовсе не горели желанием разделить судьбу Фрэнсиса.

— Насколько хорошо вы его знали?

— Я вообще его не знал.

— Неужели вы никогда не встречались с ним на собраниях?

— Пару раз мы сидели с ним в одном зале. Но кто был я? Мелкая сошка, один из многих. А он восседал за столом президиума.

— Он был человек со средствами, не так ли?

— Ещё одна причина, по которой распались все эти многочисленные группировки — когда Фрэнсиса не стало, иссяк денежный источник. Не то чтобы кто-то пользовался банковскими счетами. У «Чёрной жатвы» не было собственной чековой книжки.

— Надо полагать.

Эллиот встрепенулся, внезапно что-то вспомнив.

— Как-то раз, на одном собрании вдруг разгорелись страсти. Соколиному Глазу срочно потребовались деньги. Фрэнсис вышел, а через пару минут вернулся с пачкой пяти- и десятифунтовых купюр.

— Где это было?

— В одной пивнушке в Глазго — как правило, мы заседали в задней комнате. Плевки на полу, опилки, патриотические песни…

— Выходит, деньги вполне могли лежать у него в машине?

— Видимо, да.

В машине, которую Гэвин Уиллис спрятал у себя в гараже. Для чего? Чтобы обчистить? Если так, то откуда он мог знать про деньги? И если они там и вправду были, как он с ними поступил?

И почему все эти годы он хранил эту машину?..

— А кто такой Соколиный Глаз? — спохватился Фокс.

Эллиот пожал плечами.

— Никогда не знал его настоящего имени. Он не принадлежал к числу тех, кто обычно посещает собрания; мы все его немного побаивались.

— Неужели?

— Он определённо не просто играл в радикального оппозиционера. Не сомневаюсь, он был замешан в двух или трёх вооружённых ограблениях. Мы предпочитали обсуждать его за глаза — он был нашим Робин Гудом. Да и взрывчаткой он тоже не брезговал.

— Неужели те самые письма-бомбы, отправленные на Даунинг-стрит и в Парламент?

— Скорее всего.

— А почему Соколиный Глаз?

— Понятия не имею. — Эллиот осушил стакан. Как только оборудование убрали, съёмочная группа устремилась к фургонам. — Мне пора, — извинился Эллиот. — Вы и в самом деле думаете, что спустя столько лет сможете докопаться до правды?

— Напротив, я очень сильно в этом сомневаюсь.

— И вы полагаете, кто-нибудь там горит желанием её услышать, инспектор?

Фокс оставил последний вопрос без внимания. Вместо этого он полез в карман и вытащил книгу профессора Мартина.

— Вам никогда не попадалась на глаза эта книга?

— Что-то такое слышал, — кивнул Эллиот. Он взял книгу в руки и пролистал.

— И у вас никогда не возникало желания прочитать её?

— Археология меня никогда не интересовала.

Фокс забрал книгу у Эллиота, нашёл во вкладке фото Вернала и Элис Уоттс у входа в отделение полиции и протянул ему.

— Помните её? — спросил он.

— Нет.

— Не узнаёте её по собраниям?

Эллиот покачал головой.

— Это действительно важно?

— Похоже, у неё были близкие отношения с мистером Верналом — и я очень хочу побеседовать с ней об этом.

— Жаль, что я не в силах вам помочь.

— Тогда её звали Элис Уоттс…

Эллиот схватился за голову, пытаясь вспомнить, но тщетно.

— Тогда?.. — начал он.

Фокс ничего не ответил и собирался уже захлопнуть книгу, когда Эллиот выхватил её у него, всё ещё открытую на вкладке с фотографией.

— Седьмое апреля восемьдесят пятого года…

— Где вы были в тот день?

— Я, так сказать, был в числе тех, кого в тот день замели. Но к наступлению ночи нас всех уже выпустили.

— Вы не припоминаете среди задержанных Элис Уоттс?

Эллиот снова покачал головой.

— Хотя было приятно снова увидеть Соколиного Глаза. — Он вернул книгу Фоксу. — Вот он, плечом к плечу с юной леди. — Фокс забрал у него книгу и снова внимательно изучил человека на снимке. Человека, которого не узнал профессор Мартин: длинные волосы, борода и тёмные очки.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

Перед ними стояла одна из ассистенток режиссёра, прижимая к груди планшет и постукивая пальцем по воображаемым часам на запястье.

— Мне и вправду пора, — извинился Эллиот.

— Может, вспомните что-нибудь ещё о Соколином Глазе?

— Боюсь, что нет.

— Может, хотя бы имя? Или акцент? — Фоксу с трудом удавалось сдерживать отчаяние, проскальзывавшее в его голосе.

— Шотландский, — вот и всё, что сказал Эллиот, поднимаясь на ноги. И снова эта улыбка — улыбка, доказавшая миру, что Джон Эллиот изменился к лучшему, что теперь он живёт одним настоящим, а с прошлым навеки покончено.

— Мы могли бы организовать ещё одну встречу?

— Мне и в самом деле больше нечего вам сказать.

— Но у меня могут возникнуть новые вопросы. Эллиот развёл руками, как бы желая сказать, что он исчерпал свои возможности.

— Знаете, а вы первый террорист, с которым я встречался лично, — признался Фокс.

— Надеюсь, я в полной мере оправдал ваши ожидания, — сухо процедил Эллиот.

— Сейчас мы разыскиваем тех, кто организовал взрывы в Пиблс и Локерби. Интересно, может, через пару лет и эти люди будут вести какие-нибудь кулинарные телешоу, а?

— Прошу прощения. — Эллиот повернулся к нему спиной и пошёл за ассистенткой. Фокс ринулся за ним.

— Ваша сторона выиграла процесс? — спросил он. Эллиот остановился и погрузился в задумчивость, будто определяясь с ответом. Ассистентка хотела было что-то сказать, но он остановил её взмахом руки.

— Мы были так близки к независимой Шотландии, — вполголоса сообщил он Фоксу. — Может, тот процесс начался, когда правительство в Лондоне было вынуждено признать наше существование.

— Сдаётся мне, вы до сих пор в душе мятежник, мистер Эллиот.

— Я не вправе принимать чью-либо сторону, инспектор.

— Потому что это негативным образом скажется на вашем имидже?

Отчаявшаяся ассистентка едва не тянула Эллиота за рукав. Слегка поклонившись Фоксу в знак прощания, телеведущий пошёл следом за девушкой к фургону.

У Фокса зазвонил телефон. Он ответил на звонок, не сводя глаз с фотографии в книге.

— Пол Картер мёртв, — сообщил ему Тони Кай.

— Что?!

— Это произошло прошлой ночью. Сегодня утром его тело выловили из залива.

— Он утонул?

— Это станет известно только после вскрытия.

— Разрази меня гром, Тони…

— Именно так.

— Что-нибудь ещё нам известно?

— Почти ничего.

Фокс попытался вспомнить свою последнюю встречу с Картером. Припомнив по ходу дела, что спустя некоторое время его видел Джо Нейсмит.

— «Сноп пшеницы», — заметил Фокс.

— Полагаю, будет нелишне дать кому-нибудь знать, что мы там были.

— Когда я встретил его в доме дяди, вид у него был неважный. Похоже, у парня совсем сдали нервы.

— Но суицидальные наклонности? Ни за что не подумал бы, что он из этой категории людей.

— Я тоже.

— Знаешь, Малькольм, больше всего на свете мне сейчас хотелось бы, чтобы эта смерть не вызвала никаких вопросов.

— Ты сейчас в Керколди?

— В отделении тишина: все ходят как в воду опущенные.

— Опергруппа уже знает?

— Да.

— А Скоулз?

— Ни он, ни его верные оруженосцы ещё не попадались мне на глаза.

— Мне кажется, тебе следует переговорить с инспектором Кэшем. Рассказать ему о вчерашнем вечере.

— Лады.

— Вскрытие будет проводиться в больнице?

— Насколько мне известно, да.

— Тогда увидимся там.

— Кэшу это может прийтись не по нраву.

— Если учесть, какое у меня сейчас настроение, мне это по барабану.

— Только при условии, что мне гарантировано место в первом ряду.

— Если принесёшь пару белых перчаток, я назначу тебя рефери. — Фокс нажал на кнопку завершения звонка и со всех ног бросился к своей машине.

## Глава 29


— Вечно они прячутся где-нибудь в подвале, — сетовал Джо Нейсмит, когда они шагали по коридору без окон. Все трое на ходу втирали в ладони антибактериальную пену. — Все эти лаборатории, покойницкие…

— А ты бы хотел, чтобы они вскрывали труп на автостоянке? — огрызнулся Тони Кай. — Чтобы все могли поглазеть на кишки мертвеца?

— Бывали времена, когда людям нравилось наблюдать за процессом вскрытия трупа, — напомнил Фокс.

— Это потому что люди, как мы все знаем, в большинстве своём маньяки и извращенцы. — Кай распахнул очередные двери и почти сразу пожалел об этом.

— Ну-ну, — протянул инспектор Кэш. — Вся «бесшумная бригада» в сборе. Пришли полюбоваться на плоды трудов своих? — Он обернулся к сержанту Брендану Янгу. — Ведь их хлебом не корми, только дай вогнать человека в гроб.

— В то время как вы со своей стороны всего лишь обвинили его в убийстве, — парировал Фокс. — Не подскажете, как долго длились допросы — девять, десять часов?

Кэш ткнул пальцем в грудь Фоксу.

— Если я правильно помню, я в своё время послал тебя к такой-то бабушке.

— И я был вполне счастлив в её компании, но у нас есть для вас новости, и нам не терпится ими поделиться.

Кэш сунул руки глубоко в карманы брюк и привстал на цыпочки.

— Это нам не помешает, — сказал он Янгу.

— Но для начала нам необходимо дождаться результатов вскрытия.

— Тогда занимайте очередь, — процедил сквозь зубы Янг, проверяя время на экране своего телефона.

И тут, точно по волшебству, дверь, помеченная табличкой «Прозекторская», распахнулась. Патологоанатом в шапочке, защитном комбинезоне и бахилах нетерпеливо воззрился на компанию.

— Сколько человек желает присутствовать? Предупреждаю, у нас только три комплекта щёток.

При этих словах у Нейсмита явно отлегло от сердца. Кай с тоской уставился на Фокса, заранее зная, что тот ни за что не уступит. Пять минут спустя Кэш, Янг и Фокс уже были внутри, слушая, как мерно жужжит вентилятор и прозектор распекает своего ассистента.

— У нас не хватает одного эксперта, но тут уж ничего не попишешь, — сообщил он Кэшу. Фокс знал, что в соответствии с шотландским законодательством требуется присутствие второго эксперта — это означает, что вскрытие должны проводить два патологоанатома. — Но, если хотите, он вполне может полежать в холодильнике до завтра…

Но Кэш решительно покачал головой.

— Давайте-ка лучше приниматься за дело.

Тело Пола Картера лежало на металлическом столе. С него всё ещё стекала вода, попадая в дренажные стоки, а оттуда — в подставленные вёдра. Лицо Картера было раздуто. В маленькой, до ужаса тесной комнате стоял солоноватый запах. Фокс засомневался, не переоценил ли собственные силы: ведь ему не так часто доводилось присутствовать на вскрытиях. Он молил Бога, чтобы не грохнуться в обморок. Да и Брендан Янг явно чувствовал себя не в своей тарелке. С самого начала процедуры аутопсии прозектор комментировал все свои действия в микрофон. Сначала он надавил на грудь трупа, и из его рта хлынул булькающий поток воды. У Фокса во рту пересохло, а сердце колотилось где-то в ушах. По всей вероятности, тело пролежало в воде от восьми до десяти часов, что означало, что смерть наступила примерно между одиннадцатью вечера и часом ночи. Измерив внутреннюю температуру трупа и проверив глазные яблоки, прозектор сделал Y-образный надрез на груди. Обнажив грудную клетку, он приступил к исследованию содержимого лёгких.

— Лично я абсолютно уверен, что он утонул, — сказал он. — А упал ли он в воду или прыгнул сам… — Он сделал жест, который можно было расценить как пожатие плечами.

Процедура вскрытия шла обычным ходом: извлекались и взвешивались внутренние органы. Брендан Янг медленно пятился назад, пока не упёрся спиной в стену; глаза его были почти закрыты. Фокс ещё держался, хотя ловил себя на мысли, что больше внимает ушами, нежели глазами.

— Нос сломан, — пробубнил прозектор себе под нос, склонившись над лицом трупа.

— Может, тело ударилось о стенку набережной, — предложил Кэш.

— Вчера вечером почти не было ветра; сомневаюсь, что удар мог быть настолько сильным, чтобы вызвать подобное повреждение. — Прозектор перешёл к рукам и ногам Картера. — Кожа на костяшках пальцев исцарапана… Та же картина на кончиках пальцев.

— Он с кем-то подрался? — предположил Фокс.

— Или упал на землю. Инстинктивно выбросил руки вперёд и оцарапал их.

Тем временем происходило вскрытие содержимого желудка.

— Чувствуете? — спросил патологоанатом, обращаясь к присутствующим.

— Алкоголь, — заявил Кэш.

— Полагаю, лагер. И тому подобные крепкие напитки. — Он склонился над трупом и потянул носом. — Виски.

— Итак, что же у нас получается? Он выходит из паба пьяный и разгуливает по набережной…

— Это одна версия… По другой он с кем-то крепко подрался.

— Но он был жив, когда упал в воду? — спросил Фокс.

— Вне всякого сомнения, — подтвердил прозектор. Четверть часа спустя они уже сняли защитную спецодежду, ополоснули руки и лица и вернулись в коридор, оставив прозектора и его ассистента доканчивать свою работу.

— Ну, выкладывай, — приказал Кэш Фоксу. Не очень удачное выражение, учитывая, что сержант Брендан Янг только что провёл добрых минут пять, скорчившись над раковиной, отплёвываясь и отхаркиваясь. Он был бледный как мел, по его лицу ручьём струился пот. Когда Нейсмит предложил ему пластинку жвачки, тот ухватился за неё, как утопающий за соломинку.

— Вчера вечером Картер кое с кем встречался в баре по соседству, — сказал Фокс. — Но прежде чем я скажу вам с кем, я хочу, чтобы вы пообещали мне, что я и моя команда не останемся за бортом.

— Ничего обещать не могу, — отрезал Кэш.

Фокс молчал, он нарочно тянул время, мысленно взвешивая эти слова. Он даже повернул голову и заглянул в глаза Каю.

— Сначала мне надо узнать, что именно вам известно, — пояснил Кэш. Его тон немного смягчился.

— Он встречался со Скоулзом, Хелдейном и Майклсоном, — уступил Фокс.

Кэш снова сунул руки в карманы брюк. Эта его манера начинала раздражать Фокса. У него складывалось впечатление, будто инспектор позаимствовал львиную долю своих жестов из старых гангстерских кинофильмов.

— И как же вы об этом узнали? — спросил он.

— Мы послали Нейсмита подслушать, о чём они будут шушукаться.

— Кстати, а как вы вообще пронюхали о том, что они назначили встречу в этом баре?

— Для вас это принципиально? Суть в том, что все четверо вчера вечером вместе проводили время. У вас наверняка возникнут к ним вопросы, а я желаю послушать, что они вам ответят.

Кэш перевёл взгляд на Нейсмита:

— В котором это было часу?

— Было что-то около восьми, когда они уселись за стол, — отрапортовал Нейсмит.

— А в котором часу они ушли?

Нейсмит беспомощно воззрился на Тони Кая, взывая о помощи.

— Они засекли его, — сознался Кай. — Так что примерно в десять минут девятого нам пришлось покинуть паб.

Кэш некоторое время молчал, ничего не говоря и явно упиваясь никчёмностью Контролёров.

— То есть вы хотите сказать, что вся ваша так называемая слежка длилась от силы минут пятнадцать? — Он перевёл взгляд на Фокса и ехидно осклабился.

— Ладно, ладно, повеселились, и будет, — тихо произнёс Фокс. — Вся соль в том, что они знают, в каком состоянии находился на тот момент Пол Картер и в котором часу они разошлись.

— С этим не поспоришь, — признал его правоту Кэш, кивая головой.

— Поэтому-то нам так важно с ними поговорить.

Кэш посмотрел на него в упор:

— Я ничего не обещал, заруби себе это на носу.

У Фокса лопнуло терпение. Подступив вплотную к инспектору, он оказался с ним нос к носу.

— Хочу кое-что вам напомнить — мой отчёт ляжет на стол вашему начальнику полиции. А в нём и без того уже предостаточно очень интересного материала. Единственная причина, по которой мы оказались здесь, — это возможность для вашего босса показать всем, в том числе и СМИ, что у вас здесь всё так гладко, что комар носа не подточит. Меньше всего ему хочется, чтобы до прессы дошли слухи о том, что кто-то вставляет нам палки в колёса. Будут названы конкретные имена, инспектор Кэш. — Фокс выдержал многозначительную паузу. — Простите, не могу припомнить вашего имени. Вы бы произнесли мне его по буквам. Так, на всякий пожарный случай.

Кэш, ничего не говоря, долго, тяжело сопел, что вполне устраивало Фокса. Он прекрасно знал, что парень рано или поздно выбросит белый флаг. Наконец он поднял руки, показывая, что сдаётся.

— Я обеими руками за сотрудничество, — невесело пошутил он, улыбнувшись краешком рта. — В конце концов, мы все в одной лодке, верно?

Фокс по-прежнему смотрел ему прямо в глаза.

— Вполне справедливо, — заметил он инспектору уголовного розыска.


Однако по прибытии в отделение их ожидал сюрприз — и эта новость изменила всё. Кэш после недолгих раздумий решил допрашивать всех троих бывших коллег Пола Картера одновременно в одном кабинете. Поскольку в допросной было слишком тесно, он вытребовал для этих целей кабинет в уголовном отделе. За Скоулзом, Хелдейном и Майклсоном был послан сержант Янг.

— У нас есть записывающее оборудование, — уведомил Фокс Кэша. Инспектор одобрительно кивнул, и Джо Нейсмит приступил к установке видео- и аудиоаппаратуры. Остальные — Кэш, Фокс и Кай — начали передвигать столы, чтобы освободить достаточно места. Требовалось восемь стульев: пять напротив трёх. Телефоны трезвонили, не переставая, но трубку никто не брал. Кэш гигантским белым носовым платком утирал пот со лба.

— Вы трое, — объявил он Фоксу, — должны только молчать и слушать.

— Пока нам не разрешат вставить слово, — согласился Фокс.

Дверь отворилась, и в кабинет гурьбой ввалились четверо. У Хелдейна и Майклсона был растерянный вид, Скоулз смотрел волком. Янг указал им на три стула.

— Что всё это значит? — спросил Скоулз.

— Хотим задать вам пару-тройку вопросов, — ответил Кэш.

Скоулз заметил Контролёров и понимающе осклабился.

— В следующий раз, когда вам взбредёт в голову отчебучить нечто подобное, — произнёс он, глядя прямо в глаза Фоксу и кивая в сторону Нейсмита, — вы уж извольте послать кого-нибудь постарше, чтобы у вашего агента не возникло проблем с администрацией бара на предмет подтверждения совершеннолетия.

Налаживающий аппаратуру Нейсмит зарделся как маков цвет. Скоулз повернулся лицом к напарникам.

— Это потому что прошлым вечером он был с нами, — пояснил он. Потом он уселся на стул. Никто не решался нарушить молчание, пока Нейсмит не доложил, что всё готово. Кэш сделал глубокий вдох и скрестил руки на груди.

— Всё это очень печально, — начал он, — примите наши соболезнования в связи с потерей друга…

Скоулз что-то невнятно буркнул в ответ.

— С ваших слов, вы вчера вечером вместе выпивали в пабе…

— Ну да, пропустили по паре кружечек в «Снопе пшеницы», — согласился Майклсон.

— В котором это было часу?

— Мы ушли оттуда в начале десятого… Ну может, в половине.

Кэш не сводил глаз со Скоулза вне зависимости от того, кто отвечал.

— О чём вы разговаривали?

— Так, о том, о сём.

— О смерти его дяди?

— В том числе.

— Вы вместе покинули «Сноп пшеницы»?

Немедленного ответа не последовало. Хелдейн воззрился на Скоулза.

— Да, сержант Хелдейн? — не выдержал Кэш.

— По правде говоря, мы немного повздорили, — признался Скоулз, опережая своего напарника. — Согласитесь, когда узнаёшь, что за тобой шпионят, приятного мало. — Он многозначительно покосился в сторону Нейсмита. — Ну вот, Картер по этому поводу тут же завёлся.

— А после нескольких стопочек, он, естественно, завёлся с пол-оборота.

— Всё было не совсем так, — выпалил Хелдейн. — Просто он к тому времени уже забодал нас своим нытьём.

— Нытьём? И на что же он жаловался?

— Что, мол, Контролёры его достали, что это дело об убийстве висит над ним как дамоклов меч, что, дескать, его родной дядя его подставил…

— У бедняги совсем сдали нервы, — констатировал Скоулз.

— Значит, вы немного повздорили? — спросил Кэш.

Скоулз кивнул.

— А потом ушли, чтобы дать ему возможность немного остыть.

— И вы оставили его там одного?

— А что? Между прочим, нам с утра на службу. Кэш задумчиво кивнул.

— Я созванивался с администратором. Тот заявил, что когда Картер, едва держась на ногах, покинул паб, было уже около одиннадцати. Он полагает, что тот выпил около шести пинт пива и трёх стопок кое-чего покрепче. — Он немного помолчал, расправил скрещённые руки и крепко сжал ладони. — Итак, как же, по вашему мнению, он упал в воду?

— А какая теперь на хрен разница? — возмутился Скоулз, злобно уставившись на Кэша. — Конечно, его смерть здорово облегчила вам жизнь. Теперь его нет, и он не может постоять за себя? Так что можно повесить на него убийство дяди и закрыть дело. Даже суда не надо… Всё шито-крыто, все довольны и счастливы.

— Ну да, ну да… Но на самом деле всё совсем наоборот. — Кэш выдержал паузу, чтобы его слова дошли до сознания присутствующих.

— Вы это о чём? — не выдержал Майклсон.

— Чуть ранее нам позвонили. В тот вечер случайный прохожий выгуливал собаку на набережной. Он заметил, как по пляжу бежал человек. За ним гнался другой человек. Ему показалось странным, что первый не кричал и не звал на помощь — словом, не издавал ни звука. Просто бежал без оглядки, спасаясь от погони… — Кэш замолчал в ожидании реакции.

— С чего это вы вдруг решили, что это был Пол? — спросил наконец Скоулз.

Кэш пожал плечами.

— Просто этот случайный прохожий видел, как он забежал прямо в море. Это был его единственный шанс унести ноги. Свидетель принял их за пару подгулявших молодчиков, решивших подурачиться. — Он опустил взгляд себе на колени. — В ближайшее время будут готовы результаты вскрытия. У сержанта Картера сломан нос и оцарапаны руки. Где и как, непонятно…

— Погодите-ка минутку… — начал Хелдейн нетвёрдым голосом. Ухватившись за подлокотники стула, он попытался встать.

— Сидите, — приказал ему Кэш.

Скоулз положил руку на плечо Хелдейну, и тот опустился на место.

— А какое отношение вся эта лабуда имеет к нам? — осведомился Скоулз.

— Я надеялся, что вы мне это объясните.

— Хорошо, я вам объясню, и вот наш ответ: никакого. Мы оставили Пола в пабе, расселись по машинам и разъехались по домам.

— А вам не кажется, что вы немного перебрали для того, чтобы садиться за руль?

— Разумеется, нет. Мы как-никак блюстители правопорядка, верно?

— И вы все направились в разные стороны — то есть ни один из вас не сможет поручиться за других, если, конечно, не обладает экстрасенсорными способностями.

Майклсон презрительно фыркнул и покачал головой.

— Да это просто уму непостижимо, блин, — объявил он, кивая в сторону Фокса. — Эта шатия ни перед чем не остановится, пока не сотрёт нас в мелкий порошок и не рассеет по ветру.

— А ваша жена сможет подтвердить, что к десяти вечера вы были дома? — спросил Кэш.

— Естественно.

— А как насчёт вас, сержант Хелдейн?

— Сначала я заехал проведать маму. А где-то в начале двенадцатого рванул домой.

— Вашей матушке не спится по ночам?

— Мама дремала, сидя у телевизора, она всегда дремлет под вечерние новости…

Кэш кивнул.

— Итак, инспектор Скоулз, вот мы и добрались до вас. Я жду ваших объяснений.

— Я просто ушам своим не верю. — Скоулз казался вполне спокойным, хотя на самом деле он просто хорошо умел владеть собой. Когда он заговорил, стало ясно, каких усилий ему стоило держать себя в руках. — Мы с Полом были друзьями, понятно вам? А теперь вы хотите сказать, что кто-то из нас избил его? Хотите сказать, что кто-то из нас так напугал его, что он забежал прямо в море? — Скоулз запрокинул голову и в буквальном смысле разразился смехом.

— Я жду, — спокойно произнёс Кэш. Судя по его тону, спешить ему было некуда.

Скоулз перестал смеяться.

— Можете арестовать меня прямо сейчас, воля ваша, — заявил он. — После того как мы расстались, я отправился в Милнаторт к одной своей знакомой. Не застав её дома, вернулся в город. Никого не видел, ни с кем не разговаривал. — Он пристально взглянул на Кэша. — Так что я вполне мог это сделать, да?

— Только если вы не сможете припомнить, кто ещё мог это сделать. Сержант Картер был не самой популярной личностью в Керколди.

Казалось, будто Скоулз задумался над словами инспектора.

— С этим не поспоришь, — признал он. — А ещё я сейчас сижу в одной комнате с людьми, которые ненавидели его хуже горькой редьки. — Он сжал вместе ладони, подражая Кэшу, и подался всем корпусом вперёд, наклоняясь к нему. — Ну что, будете предъявлять мне обвинение, или как?

— Рэй, не делай глупостей, — предупреждающе прошептал Майклсон.

— Разговор окончен. — Кэш поднялся со стула, посмотрел на часы и во всеуслышание объявил время на камеру. Скоулз, не вставая с места, не сводил глаз с Малькольма Фокса.

— Мне очень жаль, что так вышло с Полом, — сказал ему Фокс.

— А кому теперь на хрен легче от того, что вам жаль? — отвечал Скоулз.

## Глава 30


— А если провести процедуру опознания? — спросил Тони Кай у Кэша, как только Скоулз, Хелдейн и Майклсон скрылись за дверью. — Вдруг на наше счастье у свидетеля окажется хорошее зрение?

— Это не совсем те данные, которыми мы располагаем, — возразил сержант Янг. — Просто два человека на пляже. Он смог только понять, что это были мужчины — по тому, как они передвигались.

— Значит, нам остаётся лишь предполагать, что это кто-то гнался именно за Полом Картером? — добавил Фокс.

Кэш окатил его своим фирменным тяжёлым взглядом.

— Похоже, Фокс, тебя хлебом не корми, дай только внести анархию.

— Я предпочитаю называть это «объективным взглядом на вещи».

Кэш повернулся лицом обратно к Брендану Янгу:

— Свидетеля придётся доставить сюда в любом случае. Нам всё равно надо взять у него показания по всей форме.

— Если Картер забежал в море и утонул, — размышлял вслух Джо Нейсмит, — в чём тогда суть обвинения?

— Может статься, что никакого обвинения и не будет, — признался Кэш. — Хотя, с другой стороны, если он ввязался в драку, а потом понял, что противник сильнее, и сделал ноги?

— А противник, — подхватил Янг, — погнался за ним и напугал его до смерти…

— В таком случае этот противник виновен, — заключил Тони Кай.

— Это будем решать мы, уголовный розыск, — предупредил его Кэш, — а не служба надзора. — Он повернулся всем корпусом к Фоксу. — Так что ты вместе со своей свитой бестолочей и идиотов можешь смело проваливать к чёртовой бабушке обратно в свой Эдинбург.

— Это никак невозможно, — отвечал Фокс. — По крайней мере без соответствующей санкции от вашего начальства.

— Да вас вообще даже быть здесь не должно! — Кэш ткнул мясистым пальцем Фокса в грудь. Тот даже бровью не повёл.

— Мы преподнесли вам эту троицу на блюдечке с голубой каёмочкой.

— И что, я должен за это вам ноги целовать?

— Вовсе нет. Простого «спасибо» было бы вполне достаточно.

— Шестерых, — встрял Янг. — Они преподнесли нам шестерых на тарелочке с голубой каёмочкой.

— Это верно, — кивнул Кэш. — Я забыл, что вы трое вчера вечером тоже там были.

— Только мы с Нейсмитом, — поправил его Кай.

— Это правда? — спросил Кэш у Фокса.

— Я в это время находился дома в Эдинбурге.

— Вы были дома один?

— Да, я был один.

Кэш снова переключился на Кая и Нейсмита.

— В таком случае начнём с вас. — Он подошёл к видеокамере. — Как работает эта штука, сынок?

Нейсмит беспомощно воззрился на Фокса в ожидании инструкций.

— Вы ведь уже высказались по этому поводу, — сказал Фокс.

— Чёрта с два, это должно быть сделано по всем правилам. И не говори мне, что у Контролёров на этот счёт иное мнение. У меня местный коп валяется в морге, а я торчу здесь с двумя свидетелями, которые видели его в ту ночь, когда он откинул коньки. — Кэш кивнул головой в сторону сержанта Янга. — Брендан, ты знаешь, как обращаться с этой штуковиной?

— Наверняка это совсем несложно, — высказал предположение Янг.

Кэш снова повернулся всем корпусом к Фоксу:

— Ты до сих пор здесь? Мне, видимо, придётся подать жалобу, инспектор.

Фокс был полон решимости стоять на своём, но Кай многозначительно кивнул головой в сторону двери.

— Я побуду на улице, — сказал Фокс, не обращаясь ни к кому в отдельности.

— Там тебе самое место, — буркнул Брендан Янг. Фокс немного посидел в машине, постукивая пальцами по рулю и безучастно глядя в окно прямо перед собой. Он пытался послушать радио, но не смог найти станцию, которая пришлась бы ему по душе. Новых сообщений на телефон не приходило.

В конце концов он выбрался из машины и принялся расхаживать взад и вперёд по стоянке. Он думал о Поле Картере, лежащем на холодном столе в покойницкой; последние минуты его жизни были наполнены болью и страхом. А потом ему представился Алан Картер — как он сидит за столом в Гэллоуил-коттедж — спокойный, расслабленный, не думающий о том, кто затаился за его спиной.

Не думающий или не подозревающий?

Фрэнсис Вернал съехал на полной скорости с дороги, или же кто-то заставил его это сделать. А может, его застрелили, когда он вёл машину? Для такого дела потребовался бы снайпер — но снайпера можно было нанять.

Последнее воспоминание о Поле Картере яркой вспышкой промелькнуло перед мысленным взором Фокса — как тот, в последний раз покидая дядин дом, без оглядки мчится к машине.

Как же мне это всё осточертело… Я только и мечтаю о том, чтобы, вздохнуть свободно…

— Мне бы тоже этого очень хотелось, дружище, — пробормотал Фокс, доставая телефон, чтобы прочесть только что поступившее сообщение.

«Заводи скорее мотор — пора мотать!»

Не успел он подрулить к заднему выходу из отделения, как дверь настежь распахнулась. Кай первым появился на пороге, Джо Нейсмит замыкал строй.

— Ну? — нетерпеливо спросил Фокс.

— Сначала он долго и упорно выносил нам мозг, — отрапортовал Кай. — Сомневаюсь, что он вполне поверил в рассказ Джо. Но кстати, я тоже.

— Я ездил в Северный Квинсферри, — объяснил Нейсмит Фоксу.

— Навещал свою зазнобу, — добавил Кай.

— Кэш спрашивал у тебя её имя? — Нейсмит покачал головой. — Это хорошо. Мы не можем до бесконечности вооружать его против нас. В любой момент большие боссы придут к выводу, что от нас больше хлопот, чем пользы.

— Дом, милый дом, — вздохнул Кай, потирая руки. — Не могу дождаться.

— Мы здесь по заданию, — напомнил ему Фокс. Кай закатил глаза:

— От которого ты быстренько абстрагировался, предпочтя вместо этого копаться в пыльных архивах.

— Меня отстранили, или ты забыл?

— Суть в том, Малькольм, что ты так счастлив здесь, что я начинаю подозревать, что ты взялся тренировать команду девчонок из группы поддержки местной футбольной команды.

Нейсмит не мог сдержать улыбки, воочию представив себе картину. А потом улыбнулся и Фокс. В конце концов Кай тоже заулыбался.

— А что, если я тебе кое-что покажу? — спросил Фокс.

— Что?

— Джо был там вместе со мной; мне кажется, будет вполне справедливо, если ты тоже это увидишь.

Нейсмит понимающе кивнул.

— На скольких машинах поедем? — спросил он Фокса.

— Одной вполне хватит. А моя, похоже, сейчас ближе всех.

И действительно, он снова занял парковочный карман суперинтенданта Питкетли.


Входная дверь была по-прежнему не заперта — непохоже, чтобы со времени последнего визита Фокса сюда кто-то наведывался.

— Интересно, кому он достанется? — поинтересовался Кай. Он осматривал дом с видом потенциального покупателя.

— Похоже, Пол Картер был единственным наследником, — ответил Фокс, толкая дверь.

— Я бы не отказался от «ленд ровера», — добавил Джо Нейсмит. — Уж лучше тачка, чем дом.

— Нет, ты можешь представить себя в роли покупателя? — Кай проследовал за Фоксом в гостиную. — Как риелтор, показывая тебе дом, пытается не обращать внимание на очевидные…

— А мы вообще имеем право здесь находиться? — спросил Нейсмит. — Ведь это место преступления, так?

— Здесь давным-давно всё вычищено и собрано, — заверил его Фокс. Он не сводил глаз с Тони Кая. При всех его недостатках тот отличался исключительным чутьём настоящего полицейского. Фокс не ожидал ничего сверхъестественного, он просто надеялся, что Кай сможет подкрепить несколько его собственных теорий.

— Алан Картер сидел вот здесь, — пояснил он, прикасаясь к спинке основательного деревянного стула с широкой спинкой. — Перед ним лежали документы — все, что ему удалось собрать по факту гибели Фрэнсиса Вернала.

— Все? Ты в этом уверен, Малькольм?

— По крайней мере всё, что нам известно.

— И он впустил своего убийцу в дом?

— По словам его лучшего друга, Тедди Фрейзера, в большинстве случаев он запирал дверь на замок.

— И никаких следов насильственного проникновения?

Фокс покачал головой.

— Тогда это был кто-то, кого он хорошо знал — что снова возвращает нас к племяннику.

— Все бумаги на столе были перепутаны; некоторые валялись на полу.

— Покойный вполне мог сам это сделать, — возразил Кай. — Может, его что-то вывело из себя… И вот он в сердцах…

Нейсмит присел на подлокотник кресла у камина, где ещё совсем недавно сиживал Алан Картер.

— А почему он не тронул собаку? — поинтересовался он.

— Хороший вопрос, — кивнул в ответ Кай. — Убийца — любитель собак?

— Собака никому не сделала зла, — заметил Фокс. Из них двоих, — добавил Нейсмит, — умереть должен был Алан Картер.

Кай что-то невнятно пробурчал, что можно было принять за изъявление согласия.

— Так что же он в итоге накопал? — спросил он Фокса.

— Ты имеешь в виду, по делу Вернала? — Фокс помолчал, обдумывая ответ. — Насколько я могу судить, совсем немного.

— В таком случае он мог зайти в тупик — что снова возвращает нас к племяннику.

Кай обошёл комнату, открывая ящики и изучая безделушки на каминной полке; не поленился даже присесть на корточки и, заглянув в очаг, осмотреть золу и холодные угли за каминной решёткой. Потом он поднялся, чихнул и устремился на кухню, после чего все трое поднялись по ступенькам на второй этаж.

— Изначально дом принадлежал Гэвину Уиллису, — рассказывал Фокс. — Уиллис был наставником Алана Картера. Можете себе представить — видавший виды, закалённый в боях инспектор и молоденький, неоперившийся сержантик. Когда Уиллиса не стало, Картер купил этот дом и принялся всё здесь переделывать, невзирая на полное отсутствие способностей к ручному труду.

— Хотя вполне мог бы нанять бригаду ремонтников, — согласился Кай.

— Когда Пол Картер был подростком, отец несколько раз силком привозил его сюда, но дядя Алан упорно настаивал на том, что не нуждается в помощи.

— Он лгал, — заключил Кай.

— Немного освежить штукатурку… Да поклеить новые обои…

Кай вопросительно взглянул на Фокса.

— По-твоему, он что-то искал?

— Когда Вернал погиб, пропала крупная сумма денег — порядка нескольких тысяч.

— Наличными? Трудновато спрятать такую сумму за обоями.

— Тогда, возможно, дело было не в деньгах, — размышлял вслух Фокс.

Кай уже сообразил, что Фокс позвал его сюда, рассчитывая на его мнение, и подмигнул, тем самым дав ему понять, что всё понял.

— А машина? — спросил Джо Нейсмит. — Не было ли надёжнее спрятать деньги там?

— Это уж точно, — согласился Фокс.

— Но ведь машина стоит в гараже, верно? — сказал Кай. — Тогда зачем разбирать дом на куски?

— Может, Алан Картер не знал о машине, — откликнулся Нейсмит. — По крайней мере поначалу.

— Возможно, — согласился Фокс.

— Хочешь, мы вернёмся сюда с инструментами — обдерём обои, снимем штукатурку? — предложил Кай. Фокс решительно покачал головой. — Потому что ты уверен, что если бы здесь и вправду были деньги, Алан Картер обязательно нашёл бы их?

На этот раз Фокс пожал плечами.

Кай совершил ещё один обход, открывая ящики шкафов и дверцы буфетов.

— Мы все здесь полицейские, — заметил он. — Где бы мы припрятали денежки, окажись мы на его месте?

— Где-нибудь у всех на виду? — предположил Кай.

— Ну да, и это непременно сработало бы при условии, что за поиски взялись бы инспектор Кэш и его верный Санчо Панса. А что ты думаешь, Фокси?

— Где-нибудь под матрасом… Или под одной из расшатанных половиц…

Кай с недоумением уставился на него:

— Ну, знаешь… Джо по крайней мере проявил хоть капельку воображения.

— Здесь, куда ни кинь взгляд, повсюду сплошные луга и лесные массивы. Он мог спрятать их где угодно.

Кай с минуту обдумывал эту мысль.

— Сдаётся мне, что Пол Картер, как ни крути, по-прежнему остаётся кандидатом номер один. — Он немного помолчал. — Ну что, теперь мы можем ехать домой?

Фокс встретился взглядом с коллегой.

— Сначала я хочу, чтобы ты заглянул в гараж, — предложил он.

— А потом сразу домой?

— Там видно будет, — уклончиво ответил Фокс.

Ключ от гаражного замка висел на своём прежнем месте — на кухонном крюке. Казалось, будто никого из оперативников не интересовал старый проржавевший хлам. Нейсмит и Фокс стягивали брезент, в то время как Кай осматривал инструменты и банки с краской на заросших паутиной полках.

— Он умыкнул её с места происшествия, прежде чем её успели осмотреть, — заявил Фокс.

— Уиллис сам, лично, отправился на свалку металлолома, — добавил Нейсмит. — И приказал доставить её сюда.

— И что? — Кай отряхнул пыль с ладоней.

— Всё, что нам доподлинно известно об Уиллисе, это то, что это был человек старой закваски, водил дружбу с Аланом Картером и, быть может, присваивал оружие вместо того, чтобы отправлять его на переплавку.

— Но ни один из этих фактов не связывает его с Фрэнсисом Верналом.

— За исключением того, что Вернал имел связи с экстремистскими группировками, а эти группировки владели оружием.

— А что у нас есть по револьверу, которым был убит адвокат?

— Почти ничего, — признался Фокс.

Кай скрестил руки на груди.

— Ладно, — сказал он, — выкладывай самую невероятную на свете теорию заговора, которую ты держишь за пазухой.

Фокс не замедлил с ответом.

— Шпионаж, — сказал он. — За Верналом следили, его дом и офис подвергались нападению. Его друзья в «Чёрной жатве» в то время являлись достаточно серьёзной оппозиционной силой.

— И они убили его? Но почему?

— Он представлял для них угрозу? — предположил Нейсмит.

— Ой ли? — засомневался Кай.

Фокс задумался.

— Он как минимум их финансировал. Похоже, никто не верит в то, что он возглавлял какую-нибудь группировку.

— Тогда кто?

— Дональд Макайвер.

— Ты с ним разговаривал?

— Он в «Карстейрс», в психушке, сам понимаешь… — Фокс помолчал. — Как думаешь, мне стоит к нему съездить?

— Решай сам. — Кай обошёл вокруг «вольво». — Ты уже осматривал её?

— Я осматривал, — отозвался Нейсмит. — Забрался в салон и произвёл тщательный осмотр.

— Нашёл что-нибудь?

— Нет.

— Водительскую книжку, — поправил его Фокс.

— А в багажник заглядывал?

Когда Фокс покачал головой, Кай взял с верстака стамеску и с её помощью попытался приподнять крышку. Нейсмит присоединился к нему, вооружившись отвёрткой. В конечном счёте замок поддался. В багажнике лежала солома — предположительно остатки гнезда какой-нибудь птицы. Запаска была спущена, от резины почти ничего не осталось. Кай приподнял запаску и заглянул под неё. Потом он попытался сдвинуть с места войлочный коврик, но тот рассыпался на куски. Под ним валялся домкрат, но это было всё. Кай издал неопределённый звук и, обойдя машину, принялся изучать смятую переднюю раму.

— Если честно, я был уверен, что эти штуки делали на века. Судя по всему, он здорово врезался…

— Он навещал свою любовницу, — проинформировал его Фокс.

— И торопился поскорее унести ноги?

— Кто-то мог запросто сесть ему на хвост.

— Опять шпионы, да? Думаешь, они с радостью откроют нам свои секретные архивы?

— Сомневаюсь.

Кай бросил брезент на пол и, улёгшись на него, полез под капот.

— Непохоже, чтобы здесь что-нибудь подкручивали… Хотя спустя столько лет трудно сказать… — Он вылез из-под машины, встал на ноги и отряхнулся. — А у любовницы есть что добавить?

— Вскоре после трагедии она бесследно исчезла.

— И ты объясняешь это тем, что ей кто-то угрожал?

— Не обязательно.

Кай задумчиво потёр подбородок.

— Если начистоту, Малькольм, я думаю, что по существу у тебя вообще ничего нет.

— Это потому что в этом деле и вправду ничего нет?

Кай прищурился и обдумал эти слова.

— Я бы на твоём месте не стал так глубоко копать.

— Но ведь ты и дальше будешь продолжать мне помогать?

— Кто, я? — Кай медленно покачал головой. — Знаешь, я всегда был против того, чтобы усложнять и без того непростую жизнь. А ты наоборот… — Он замолчал, поняв, что нет нужды продолжать.

Фокс постоял некоторое время, разглядывая автомобиль, потом нагнулся, взялся за конец брезента и с помощью Джо Нейсмита снова накрыл его.


Фокс высадил их на автостоянке у задних дверей полицейского отделения.

— Какие планы? — спросил он.

Кай переглянулся с Нейсмитом.

— Я бы сказал, что мы вполне готовы к написанию заключительного отчёта.

— Но у меня ещё могут возникнуть дополнительные вопросы, — запротестовал Нейсмит.

— Адресованные, разумеется, очаровательной госпоже Форрестер?

Нейсмит изо всех сил пытался не покраснеть, по своему обыкновению, до ушей. Кай захохотал и дружески хлопнул его по спине.

— А как насчёт тебя? — поинтересовался он у Фокса.

— Кэш не желает видеть меня в радиусе квадратной мили.

— Идеальный предлог для того, чтобы вернуться к своим пыльным архивам?

— Что-то вроде того.

Кай с пониманием кивнул, обхватил Нейсмита рукой за плечи и зашагал вместе с ним к задней двери отделения, делясь на ходу советами, как заарканить девушку. Фокс остался в машине с работающим вхолостую двигателем, размышляя об искорёженной красно-коричневой «Вольво-244». Уиллис сохранил её не просто так. Наверняка он думал, что машина представляет собой вещественное доказательство чего-то — небольшая подстраховка, так сказать. Если он забрал оттуда деньги, то зачем тогда хранил её все эти годы? Но с другой стороны, откуда он вообще мог знать про деньги? Если только у него не было связей с «Чёрной жатвой». Очень тесных связей.

Тайный приверженец?

Или сочувствующий?

Фокс опустил взгляд на пол перед пассажирским сиденьем. Там по-прежнему валялась водительская книжка Вернала. Он наклонился и поднял её. Что там сказал Нейсмит?..

Где-нибудь у всех на виду…

А Тони Кай?

Это непременно сработало бы…

Почти все страницы слиплись от старости. Фокс попытался их разлепить, но они рвались у него в руках. Он провёл по ним пальцами, пытаясь нащупать, нет ли там чего-нибудь. Сзади был чистый пластиковый конвертик с отметками о техническом осмотре и счетами за оказанные услуги. Эти странички тоже были далеко не в идеальном состоянии. Владелец машины значился как мистер Ф. Вернал, адрес где-то в Грейндже. Технический осмотр проводился на станции техобслуживания на юге Эдинбурга.

Смена покрышек… смена масла… тормозной жидкости… 10 000-мильное обслуживание… замена дворников…

Фокс, не отрывая глаз от одной из страничек, пытался взять в толк, что там было написано. Тот же фирменный бланк — «Эм-Джей-Эм Моторз» — но почерк абсолютно другой. С виду смахивало на счёт-фактуру, хотя это было нечто совсем иное.

— Ах ты пронырливый сукин сын, — вполголоса ахнул Фокс. Работа Гэвина Уиллиса, не иначе. Детальный список оружия, поставляемого некоему человеку по имени Сокол — судя по всему, ещё одно прозвище Соколиного Глаза. Общая сумма составила без малого тысячу двести фунтов. Фокс прикинул, что было выполнено три или четыре поставки; в общей сложности было поставлено двенадцать единиц огнестрельного оружия и бесчисленное количество боеприпасов. Два револьвера, два пистолета, один дробовик и семь винтовок. Фокс провёл пальцем по слову «Сокол».

Активный пособник или сочувствующий, ясно одно: Гэвин Уиллис поставлял оружие оппозиционеру-радикалу по имени Соколиный Глаз, впоследствии использовавшему это оружие в преступных целях, а именно во время вооружённых налётов.

Наверняка Уиллис поделился этой информацией с Аланом Картером — а Картер не хотел, чтобы репутация его наставника и учителя была чем-то запятнана. Ни одна живая душа не должна была об этом узнать, особенно теперь, когда Уиллис давным-давно покоится в могиле.

— Ты ведь не мог так рисковать, верно? — громко произнёс Фокс. — Рисковать тем, что кто-нибудь другой купит дом и что-нибудь там найдёт…

Неужели револьвер всё это время находился в доме? Алан Картер не выпускал его из рук? В таком случае кто-то силой вырвал у него револьвер, а затем заставил его сесть за стол… Фокс медленно покачал головой. Это просто не укладывалось в его сознании. Алан Картер мог бы дать отпор любому головорезу. Если бы кто-то приказал ему сесть, он ни за что не подчинился бы.

Или нет?

Фокс пролистал другие счета, но новых зацепок не обнаружил. Он мысленно задавался вопросом, знал ли об этом Алан Картер. Нет, потому что в таком случае разве он не уничтожил бы этот документ? Да если уж на то пошло, то и любое оружие, обнаруженное в доме? Да, перелопатить весь дом и уничтожить всё, что представляло собой улику, изобличающую его наставника. Ничто не должно было омрачить репутацию Гэвина Уиллиса. В его голове эхом отозвались слова Тони Кая: Я думаю, что по существу у тебя ничего нет.

— Это не совсем так, старина, — решительно сказал Фокс.

Часть десятая

## Глава 31


В течение следующих нескольких дней ничего особенного не происходило.

Контролёры вернулись на своё постоянное рабочее место в Эдинбург. Кай и Нейсмит корпели над заключительным отчётом для начальника полицейского управления графства Файф. Что касается расследования по делу Пола Картера, их известили, что новых шагов пока предпринимать не планируется.

— Просто опишите им всё, что у вас есть по существу дела, — наставлял их Боб Макьюэн.

Тело Алана Картера было разрешено предать погребению, тело племянника — пока нет. Картер желал, чтобы его кремировали, а прах развеяли над розовыми кустами у здания крематория. Фокс решил пойти на похороны. Тедди Фрейзер в прямом смысле руководил церемонией прощания, и, кто бы сомневался, когда священник забыл упомянуть о выдающихся достижениях покойного на футбольном поле, Тедди решительно направил его проповедь в нужное русло, ударившись в воспоминания о достопамятном сезоне, когда были забиты знаменитые двадцать девять голов. Джимми Никол тоже присутствовал на траурной церемонии. Тедди на руках отнёс на кафедру притихшую собаку, наотрез отказавшись от чьей-либо помощи.

В небольшой часовенке было яблоку негде упасть. Фокс мысленно полюбопытствовал, сколько народу соберётся на похоронах Пола Картера, — и почему-то подумал, что не наберётся и половины из ныне присутствующих. Высокопоставленные чиновники из местного полицейского управления, может, и захотят проявить участие, но большинство простых горожан предпочтёт держаться в стороне. Как же, ведь по всему городу носятся слухи о том, что Алана Картера разрешили похоронить лишь потому, что его убийца тоже мёртв.

В ожидании, пока внесут гроб, отставники-полицейские жали друг другу руки, похлопывали друг друга по плечам и предавались воспоминаниям. Робинсон тоже был там, в своей сержантской форме с начищенными до блеска серебряными пуговицами. Казалось, будто Алана Картера знала добрая половина города. Не обошлось, конечно, без перешептываний и косых взглядов в связи с присутствием на похоронах семьи Шафиков, тех самых, с которыми некогда враждовал Алан Картер. Отец и два сына с напомаженными волосами, в костюмах с иголочки, не снимавшие на протяжении всей церемонии стильных чёрных очков.

Фокс поинтересовался у Тедди Фрейзера, что они не поделили.

— Так, ерунда, буря в стакане воды, — отмахнулся он. — Разве что папаша непьющий, капли спиртного в рот не берёт.

Скоулз, Хелдейн и Майклсон тоже присутствовали, но старались держаться подальше от Фокса, а заодно и от семьи Шафиков. По завершении церемонии Фокс и Эвелин Миллз вместе подошли к столу с напитками.

— Расследование не стоит на месте, — заверила она его. — То обстоятельство, что основной подозреваемый тоже мёртв, не означает, что мы положим дело под сукно. — Она немного помолчала. — Хотя, с другой стороны…

— Никто не собирается расшибаться в лепёшку, — заключил Фокс.

Так он и подозревал, глядя на инспектора Кэша и сержанта Янга. Эти двое восседали на церковной скамье с благодушными физиономиями; как же, дело обстряпано, можно и передохнуть.

— Дело в том, Эвелин, что если Пол этого не делал, убийца по-прежнему гуляет на свободе.

— Хорошо, назови мне хотя бы одно имя — мне нужны конкретные факты.

Накануне вечером Чарльз Мангольд просил его о том же самом.

— Имоджен уходит от нас, инспектор. Ей совсем недолго осталось.

— Мне искренне жаль это слышать, — только и сказал Фокс.

— Время не ждёт.

— Я делаю всё, что от меня зависит.

За исключением того, что он почти ничего не сделал. По большей части он готовился давать показания в суде — по делу, которое было заведено года полтора назад и только теперь добралось до суда. Перечитывая свои записи, он понимал, что там есть два небольших недочёта — две едва заметные оплошности в надлежащем исполнении правовой процедуры, — но профессиональный адвокат непременно их заметит и ухватится за них, как хороший боксёр, разглядевший болевую точку на лице своего противника. Фокс работал над своей защитой, оттачивая два или три контраргумента и молясь о том, чтобы судебное разбирательство в последнюю минуту отложили.

Так что теперь он сидел в своём кабинете в Феттесе, время от времени что-то подсказывая Каю и Нейсмиту, корпевшими над заключительным отчётом, и терпеливо выслушивая жалобы Макьюэна, что-то невнятно бормотавшего о последних совещаниях и предложениях по сокращению финансирования.

— Кто мы, в конце концов, полицейские или бухгалтеры? Если б я знал, что всё своё свободное время буду проводить за калькулятором, то не считал бы ворон на уроках математики у мистера Джентри…

На столе у Фокса зазвонил телефон; звонили с поста дежурного с уведомлением, что к нему посетитель.

Старший инспектор Джексон.

Фокс сузил глаза:

— А ты уверен, что он пришёл ко мне?

Джексон: недавний высокий гость из лондонской службы безопасности.

— Ты один у нас по фамилии Фокс, — сообщил ему дежурный сержант. — Хочешь, чтобы я от него отделался?

— Сориентируй его в направлении столовой, — проинструктировал Фокс. Затем он положил трубку и сунул руки в рукава пиджака, висевшего на спинке стула.

Джексон стоял в очереди у прилавка с пустым подносом. Фокс нагнал его у самой кассы.

— Что вам взять? — спросил его Джексон.

— Чаю, — ответил Фокс.

— Два чая, — скомандовал Джексон официантке.

— Чайник кипятка и два пакетика? — предложила она.

— Отлично, — улыбнулся в ответ Джексон.

Они заняли столик у окна, усевшись друг напротив друга.

— Итак, что привело вас сюда? — начал Фокс.

— Я здесь проездом. — Джексон заметил выражение лица Фокса и озарил его ещё одной улыбкой. — Нет, конечно. Точнее сказать, не совсем.

Как продвигаются дела в Пиблс и Локерби?

— Своим чередом.

— Уже нашли ваших террористов?

— Мы как раз сейчас над этим работаем.

Джексон широко распахнул глаза от изумления:

— Знаете, они ведь до сих пор разгуливают где-то там, на свободе. Я надеялся, что уж вы-то понимаете это как никто другой.

— В смысле?

— Дело, над которым вы сейчас работаете.

Теперь настал черёд Фокса прийти в изумление.

— А что с ним?

— Мне стало любопытно. И я навёл кое-какие справки. Согласитесь, Интернет — это настоящее осиное гнездо, правда? Сплошные недомолвки, небылицы и домыслы, умозрительные теории, взятые с потолка…

— И куча теорий о преступных заговорах, — с притворным пониманием закивал Фокс.

— Однако, судя по тому, что я услышал, ваш исследователь был убит своим племянником, какие-то старые счёты… — Джексон не спеша потягивал чай, поглядывая на Фокса из-за ободка чашки.

— Если так, тогда в чём, собственно, вопрос? — спросил Фокс.

— Почему Алан Картер так интересовался Фрэнсисом Верналом?

— Позвольте полюбопытствовать, а почему вы так им интересуетесь?

Джексон пожал плечами, тем самым как бы признавая правомерность вопроса.

— Я имел удовольствие беседовать с инспектором Кэшем. Он сообщил мне, что был найден автомобиль адвоката.

Спасибо на добром слове, Кэш…

— Предположительно машина была отправлена на свалку металлолома, — продолжал Джексон, — но впоследствии кто-то присвоил её.

Фокс пробормотал нечто неразборчивое в ответ.

— Его зовут Уиллис, если я не ошибаюсь?

— Звали, — поправил Фокс.

— Уиллис и этот ваш исследователь были друзьями… коллегами…

— И тем не менее я никак не могу взять в толк, какое отношение всё это имеет к вам.

— Или к вам, если уж на то пошло, — парировал Джексон. — На кого работал Алан Картер?

— А с чего вдруг вы решили, что он на кого-то работал?

— Адвокат погиб с четверть века назад — я полагаю, что что-то, а точнее, кто-то пробудил в нём интерес к этому делу.

— А если и так, то что?

Джексон отхлебнул чаю и, повернув голову, задумчиво уставился в окно.

— Все эти взятые с потолка теории, о которых я только что упоминал… Если бы вы знали, сколько апологетов этих самых теорий заговоров сходятся во мнении, что к гибели Фрэнсиса Вернала причастны сотрудники службы внутренней безопасности…

— И вы приехали сюда, чтобы сообщить мне, что они заблуждаются?

— В наше время правила игры существенно изменились, инспектор. Появляется всё больше способов распространения слухов и дезориентирующей информации. Если бы вы только знали, сколько простых граждан горит праведным желанием изобличить наших сотрудников в страшных преступлениях и втоптать их в грязь… — Он снова перевёл взгляд на Фокса. — Мне было бы намного спокойней, если бы я знал, кто стал инициатором расследования обстоятельств гибели Фрэнсиса Вернала.

— Никто, кто имел бы зуб против вашей организации, — заверил его Фокс.

— Вы в этом уверены?

— Один старый добрый друг вдовы Вернала. Он желает, чтобы она отошла в мир иной со спокойным сердцем.

— И это его единственный мотив?

Фокс представил себе краснощёкого, пышущего здоровьем адвоката.

— Единственный, — уверенно заключил он. Джексон глубокомысленно надул губы. Казалось, будто он задумался, не зная, что сказать дальше.

— И вы начали копать дальше? — подсказал ему Фокс.

Джексон медленно кивнул.

— И что-то нашли?

— Что-то и в то же время ничего. Старина Вернал какое-то время находился у нас под колпаком.

— Спецслужб?

— В каком-то смысле.

— Служб контрразведки?

В ответ Джексон лишь дёрнул уголком рта.

— Он находился под наблюдением наших сотрудников.

— И в тот вечер, когда он погиб?

— Да.

— За ним был хвост? Не потому ли он гнал на такой бешеной скорости?

— Затрудняюсь ответить.

— Но там были… — Фокс запнулся, подыскивая нужное слово. — Ваши люди? Они пасли его машину?

Джексон кивнул, но не проронил ни слова.

— Но это значит, что когда он врезался в дерево… — Фокс впился взглядом в лицо Джексону. — Там были люди… какие-то доли секунды…

— Прошу заметить, его никто не убивал. Они убедились в том, что он дышит, и по-быстрому унесли ноги.

— Чтобы позвонить в «скорую»?

Джексон покачал головой.

— Боюсь, что нет.

— Но почему?

— Они не могли подвергать себя такому риску. Любое вмешательство со стороны, и операция провалилась бы.

— И они просто бросили его там?

— Когда они оставили его, он ещё дышал. И выглядел совсем неплохо.

— И всё это запротоколировано в ваших архивах?

— Да. Конечно, если читать между строк.

Фокс с минуту обдумывал эту новость.

— Если читать между строк, он был убит выстрелом из револьвера?

— Нет.

— Как вы можете быть так в этом уверены?

— Там работали наши эксперты — об оружии и речи не шло.

— Значит, никто не приказывал убить его?

— Вне всякого сомнения.

— Но они всё-таки вламывались в его дом, офис?..

Судя по выражению лица Джексона, эти факты он отрицать не собирался.

— И с той, и с другой стороны были свои крайности, инспектор. Не будем забывать, что друзья мистера Вернала были опасные люди — самые настоящие террористы в прямом смысле этого слова. Бомбы, оружие, ограбления банков — вот его стихия, его жизненное кредо, так сказать… — Он немного помолчал. — Я вам рассказываю обо всём этом, потому что по этому вопросу мы с вами солидарны…

Фокс недоумённо уставился на него:

— Автомобильная авария, водитель ранен — а они просто взяли и, как вы говорите, «унесли ноги»? — Джексон ничего на это не ответил. — Что вы про это скажете? — не отставал Фокс.

— Сначала они его быстро осмотрели.

— Обыскали машину, вы хотели сказать? — По выражению лица Джексона Фокс понял, что он прав. — Вашу мать… Из машины пропали сигареты, его счастливая пятидесятифунтовая банкнота…

— Они были допрошены на этот счёт. Исходя из их показаний, из машины они ничего не брали.

— А револьвер? Они нашли револьвер? — решился наконец Фокс.

— Нет. Оружие было найдено позже.

— Да, на некотором расстоянии от машины. — Фокс на минутку задумался. — И всю эту информацию вы почерпнули из ваших архивов?

Джексон кивнул.

Фокс подумал о крупной сумме денег, принадлежавшей «Чёрной жатве», спрятанной где-то в машине Вернала.

— Значит, ваши агенты в машине денег не обнаружили, да?

Над столом повисло тягостное молчание.

— Вернал и его сообщники хотели поставить нас на колени, — едва слышно вымолвил Джексон.

— Кто убил его? — без обиняков спросил Фокс.

— Нам это неизвестно.

— Я могу поговорить с теми, кто следил за ним?

— Нет.

— И это ваша так называемая солидарность.

— А что, по-вашему, они смогут добавить?

— Трудно сказать, пока я сам с ними не побеседую. Джексон откинулся на спинку стула.

— Могу я узнать имя человека, нанявшего Алана Картера?

— От меня — нет.

— Многим из этих людей удалось избежать заслуженного наказания, инспектор. Смею сказать, они до сих пор гуляют на свободе, согреваемые воспоминаниями о боевом прошлом… — Он сделал паузу. — К тому же в своё время им здорово помогали…

Фокс мысленно полюбопытствовал, мог ли Гэвин Уиллис, поставщик оружия террористам, быть «под колпаком» у секретных служб. К сожалению, он не мог спросить об этом Джексона без того, чтобы не выдать то, о чём предпочёл бы умолчать. Так что Фокс принялся за чай.

Мобильный Джексона был переключён на бесшумный режим. Когда он завибрировал у него в кармане, старший инспектор вытащил его и взглянул на экран.

— Придётся ответить, — сказал он, поднимаясь из-за стола, и, повернувшись спиной к Фоксу, направился к выходу из столовой.

Фокс наблюдал за тем, как тот, склонив голову к плечу, слушал то, что ему говорил невидимый собеседник. Когда он закончил разговор и вернулся к Фоксу, его лицо было мрачнее тучи.

— Надо ехать, — сказал он.

— Пиблс? — предположил Фокс.

Джексон покачал головой.

— За сколько отсюда можно добраться на машине до Стерлинга?

— Сейчас, в это время дня… Может, за час, если повезёт, чуть меньше.

— Ещё один взрыв, — пояснил Джексон. Его телефон снова завибрировал. — Мне и вправду пора.

И он зашагал к выходу, разговаривая на ходу.

— Взбесившиеся выродки с бомбами, — пробормотал Фокс себе под нос. Сколько ещё это будет продолжаться? Вдруг его собственный телефон зазвонил. Когда он ответил и звонивший представился, Фокс понял, что и ему пора, и путь будет неблизкий.

## Глава 32


Чтобы организовать эту встречу, потребовалось несколько дней и бессчётное количество телефонных звонков, зато теперь Фокс проезжал через ворота государственной психиатрической лечебницы «Карстейрс». Для большинства обывателей Карстейрс представлял собой всего лишь остановку ночного поезда на перегоне между Лондоном и Эдинбургом. Ничего особенного там не было — крошечный вокзальчик, деревенька, магазинчик; а буквально в двух шагах — пристанище для множества самых жестоких и непредсказуемых узников Шотландии. Фокс оставил машину на огороженной со всех сторон стоянке и, пройдя через арочный металлодетектор со звуковой индикацией, вошёл в основное здание. Одновременно с ним прибыло ещё несколько посетителей. Казалось, что они давно перестали обращать внимание на процедуры, связанные с мерами безопасности. Сначала проверка ладоней с помощью специального датчика — так выявлялось, не контактировал ли посетитель в недавнем прошлом с наркотическими веществами. Положительный ответ означал, что сегодня визит отменяется. Потом — тщательный досмотр ручной клади и выборочная проверка сотовых телефонов. Специальный мазок показывал наличие следов наркотических веществ. Очередь медленно продвигалась вперёд. За внешней невозмутимостью скрывалось всеобщее напряжение. Одна женщина держала на руках маленькую девочку. Ребёнок льнул к матери и энергично сосал соску, хотя уже год или два как из неё вырос.

— Инспектор? — Через толпу проталкивалась женщина. Она пожала Фоксу руку и представилась: Гретхен Хьюз. — Это голландское имя, — пояснила она, будто желая предвосхитить вопрос, на который уже устала отвечать.

— Спасибо, что пришли за мной.

— Никаких проблем. — Она подошла к окошку и показала охраннику пропуск. Фокс понял, что здешние порядки такие же, как и в любой тюрьме, и, не мешкая, протянул ему свой сотовый телефон.

— У Дональда не так уж часто бывают посетители, — поясняла Хьюз Фоксу.

— Но иногда всё-таки бывают?

— За последний год к нему никто не приезжал.

— А до того?

Хьюз окинула его внимательным взглядом. У неё были коротко остриженные светлые волосы и бледно-голубые глаза. На безымянном пальце — простенькое обручальное колечко, указывавшее на существование мистера Хьюза.

— Боюсь, что для получения подобного рода информации потребуется официальный запрос.

— Да, наверное, — согласился Фокс, следуя за ней мимо очереди. Ведь он просил разрешения только на встречу с Дональдом Макайвером. — Но станет ли он отвечать на мои вопросы?

— Сомневаюсь, что его ответы заслуживают доверия.

— Он сказочник?

Она снова окинула его внимательным взглядом и широко улыбнулась.

— Вы читали какую-то специальную литературу? Однако Фокс предпочёл отмолчаться на этот счёт.

— Нет, не совсем сказочник, — решилась ответить Хьюз. — У него бывают плохие и хорошие дни. А специально подобранная лекарственная терапия помогает ему сохранять душевное равновесие.

— Есть какие-нибудь темы, которых не стоит касаться?

— Нет, просто не забывайте называть его исключительно по фамилии: мистер Макайвер. Я проработала с ним около двух лет, прежде чем он позволил мне называть себя по имени.

— Сколько заключённых у вас в подчинении?

Хьюз укоризненно щёлкнула языком.

— Пациентов, инспектор, пациентов; пожалуйста, не забывайте об этом.

— Пациентам обычно становится лучше, и их рано или поздно выписывают, — отозвался Фокс. — Здесь это часто случается?

Двери отворились и сразу же защёлкнулись за их спинами. Фокс сам не знал, что он ожидал увидеть. Здесь было намного тише, чем в тюрьме. По коридору ходили люди, но все они передвигались медленно и опасливо, будто на ощупь. Санитары в спортивных футболках подозрительно оглядывали новичка, явно доверяя ему намного меньше, чем своим знакомым подопечным.

— Где я с ним увижусь? — спросил Фокс, нарушив гробовую тишину. Он никак не мог понять, в какой же всё-таки должности здесь состоит Гретхен Хьюз. По бейджу на лацкане ничего нельзя было понять.

— Вот его палата, — указала она. — Там ему будет комфортно.

— Меня это вполне устраивает.

Буквально через мгновение они уже стояли у открытой двери. Хьюз постучала костяшками пальцев по косяку.

— Дональд? К вам гость. Я вам о нём рассказывала…

Она отступила, чтобы Фокс мог пройти в палату. Макайвер сидел за столом. В тесной клетушке хватало места только для узкой койки и нескольких книжных полок. Старинная, полуистлевшая карта Шотландии была приклеена к стене кусочками синей клейкой массы «блю-так». Макайвер читал газету. На полу у ножки стула громоздилась кипа их. Вооружившись толстым синим карандашом, он старательно подчёркивал отдельные слова и предложения. Казалось, что к настоящему моменту он уже успел подчеркнуть все абзацы на странице. Напротив него стоял стул, и Фокс, недолго думая, занял его.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила Хьюз. Фокс хотел было покачать головой, но вовремя спохватился, что вопрос был адресован не ему, а Макайверу.

— Ничего, — пробормотал человек за столом, не отрываясь от своего занятия.

— Если что, я рядом, за дверью, — сказала она, уходя, но дверь оставила открытой. Фокс, сидя за столом, изучал Макайвера, пытаясь думать о нём как о пациенте, а не как о заключённом. Тот был высоченный, под два метра, косая сажень в плечах. Длинные седые волосы — очень длинные, доходившие до середины спины; длиннющая седая борода. Такой бородой по праву гордился бы любой колдун или чародей. Большие глаза за круглыми очками, стёкла очков заляпаны — судя по всему, их давно не протирали. Коротко остриженные ногти с траурной каймой. В комнате ощущался едва уловимый едкий запах.

— Мистер Макайвер, меня зовут Фокс. — В стёклах очков Макайвера отражались газетные строчки.

Оставалось подчеркнуть ещё один параграф; Макайвер проделывал это с каким-то противоестественным усердием, пропуская слова, которые он считал не важными. Насколько Фокс мог судить, это была заметка, посвящённая планам строительства нового автодорожного моста через залив Ферт-оф-Форт.

— Знаете, а ведь они отменили плату за проезд через Ферт-оф-Форт, — сказал Фокс. — Первым, что сделала ШНП, когда они пришли к власти, было…

— Вы называете это властью? — перебил его Макайвер таким утробным голосом, будто говорил откуда-то со дна глубокого колодца. — Власть — это то, чего на самом деле у них нет. — Фокс ждал продолжения, но Макайвер снова вернулся к своему занятию.

— А что же тогда власть? — решился наконец Фокс.

— Власть — это то, что вы держите обеими руками как оружие, то, чем при желании можно разить ваших врагов. Когда вы приносите свет тем, кто этого заслуживает, и кромешный мрак всем остальным. Вот что такое власть.

Фокс изучал корешки книг, громоздившиеся на полке. Некоторые названия были ему знакомы, некоторые — нет.

— Помню, как в школе я читал стихи Макдиармида,172 — заметил он.

— Его настоящее имя — Кристофер Мюррей Грив.

— Вы знали его лично?

— Думаю, мы иногда пересекались — в Эдинбурге и Глазго было несколько «заповедных» местечек, а точнее сказать — притонов, где собирались проповедники и коммунисты, философствующие джентльмены… — Он говорил всё тише, пока совсем не умолк. Закончив свою работу, он сидел неподвижно, уставившись на страницу невидящим взглядом. Наконец он поднял глаза и заглянул в лицо своему визави.

— Мы с вами уже где-то встречались? Я вас знаю?

— Нет.

— Вся беда в том, что у меня в последнее время нелады с памятью.

— Меня зовут Фокс, и меня интересует Фрэнсис Вернал.

— Он давно умер.

— Я знаю.

— Мученик, пострадавший за великую идею.

— Вы и вправду так думаете?

— Когда Фрэнсис ораторствовал, ему было под силу возводить на трон и свергать с престола.

— Выходит, вы хорошо его знали, так?

— Он был уникальной личностью — не только мыслитель, философ, но и человек, который реально действовал. Он не просто трепал языком, он пахал как каторжный во имя поставленной цели.

— Да, он был очень предприимчив, — согласился Фокс.

— Вот поэтому-то он и был обречён.

— Вы думаете, его держали на мушке?

— Он был застрелен в упор. А через месяц пришли за мной. Почему не раньше? Да потому что всё это время они были заняты тем, что подбрасывали улики в подвал моего дома. Впечатляющая картина: вломились в мой дом в противогазах и защитных комбинезонах, вынеся дверь. А я был в пижаме в розовую полоску… — Он отчётливо выговаривал каждое слово. Те зубы, что видел Фокс, были почерневшие и неровные. — Даже не дали мне возможности одеться. И они точно знали, где искать так называемые улики.

— Сначала вас посадили в тюрьму.

— Да. Но им этого было мало. Они видели, что я там как рыба в воде — провожу политбеседы с заключёнными, открываю им глаза на ужасы тирании…

— Говорят, вы подрались с одним из сокамерников…

— Ему заплатили за участие в драке. Это единственное объяснение тому, почему наказали меня! Сначала одиночная камера, потом Барлинни, потом Питерхед…

— Более суровые порядки?

— Более изощрённые издевательства и унижения, — поправил его Макайвер. — Всё, что может сломить дух и довести человека до сумасшедшего дома. — Он погрозил Фоксу пальцем. — Но я не более безумен, чем вы — зарубите это себе на носу, когда будете уходить.

Фокс кивнул так, будто был полностью с ним согласен.

— Так чем конкретно занимался Фрэнсис Вернал? Я хотел сказать, в рамках организации?

— Фрэнсис был нашим единоличным «мозговым трастом». Если бы вы знали, сколько у нас было рьяных последователей — буйные, горячие головы… Их надо было остудить — и он прекрасно подходил на эту роль.

— Он и финансовой частью тоже заведовал, верно?

— Он был незаменим для нас по многим параметрам.

— Деньги поступали к вам от вооружённых ограблений банков, — не сдавался Фокс. — И эти средства вы пускали на покупку оружия и взрывчатки?

— Это было неизбежное зло.

— Скажите, хранил ли мистер Вернал оружие у себя в машине?

Макайвер вдруг заморгал, будто пробуждаясь от сна.

— Что вы здесь делаете? К чему все эти расспросы? — Он посмотрел на лежавшую перед ним газету так, будто видел её в первый раз. — Знаете, лучше всех об этом сказал поэт Бёрнс: «Мы куплены и проданы за английское золото». Он раздражённо ткнул пальцем в чертёж, воплощавший собой идею автора о новом автодорожном мосте. — Именно это мы здесь и видим.

— «Такая вот шайка разбойников в стране», — вторил ему Фокс, заканчивая цитату и одновременно залезая в карман пиджака. Там лежал снимок из книги профессора Мартина и две университетские фотографии Элис.

— Фрэнсис… — задумчиво протянул Макайвер, проводя большим пальцем по лицу Вернала. — И Элис… — Его глаза вдруг расширились. Он взял один из снимков и поднёс его к носу.

— Вы случайно не знаете, что с нею сталось? — спросил Фокс.

Старик покачал головой. Свободной рукой он поглаживал окладистую бороду. Казалось, будто он был не в силах оторвать взгляд от фотографии.

— Молодость, красота, энергия — словом, всё, что было нужно движению.

— Она спала с Верналом.

— У Элис было много поклонников.

— В том числе и вы? Вы хоть что-нибудь слышали о ней после гибели Вернала?

— Она поступила правильно. Сначала они грохнули Фрэнсиса, а потом и до меня добрались. А Элис ушла в подполье.

— А Соколиный Глаз? — Фокс немного наклонился вперёд и постучал пальцем по фотографии, где Элис и Соколиный Глаз держались за руки.

— Сдаётся мне, он до сих пор где-то странствует. Где-то в нашем огромном мире, где есть нужда сражаться за правое дело.

— А его настоящее имя вы знали?

— Для нас он всегда был Соколиным Глазом.

— И что же, никто из боевых товарищей не поддерживает с вами связь?

— А с какой стати кому-нибудь захочется навещать меня здесь? Я ничего не могу им предложить.

— Недавно я имел честь беседовать с Джоном Эллиотом. Вот он, как бы это сказать, и не думал уходить в подполье, не так ли?

— Я видел его по телевизору.

— И что же, он ни разу не приезжал проведать вас? Макайвер покачал головой.

— Это фотография из книги, — продолжал Фокс. — Её написал один университетский преподаватель. Его зовут Джон Мартин.

— Как певца?

— Почти. Он хотел поговорить с вами, но вы наотрез отказались с ним встречаться.

— Правда?

— Так он мне сказал.

Макайвер пожал плечами.

— Я его не помню.

Фокс немного подумал.

— Вам что-нибудь говорит имя Гэвин Уиллис?

— Гэвин Уиллис? — раздельно повторил Макайвер, будто бы пробуя каждое слово на вкус. — Гэллоуилл-коттедж?

— Да.

— Чудное, живописное местечко. Где-то в окрестностях Файфа…

— Неподалёку от Бернтайленда. Когда вы знали его, Гэвин служил в полиции… — Макайвер кивнул. — Он был вашим сторонником? — Фокс сделал паузу. — Больше, чем сторонником?

— Он никогда не был активистом движения.

— И тем не менее он поставлял вам оружие, не так ли? Возможно, он хранил его в доме, пока оно вам не понадобится. А ещё я думаю, он мог избавиться от него ради вас, если того требовала ситуация. — Например, после очередного ограбления банка: и в самом деле, кто заметит лишний револьвер, отправившийся в плавильную печь? Раз-два, и улики нет… — Гэвин спрятал у себя в гараже машину Вернала, мистер Макайвер. Зачем она ему понадобилась?

— Молодчина, — тихо проговорил Макайвер. — Мне всегда было интересно…

— Что?

— Нашёл ли кто-нибудь деньги.

— Деньги от вооружённых ограблений? Там было несколько тысяч, да?

— Так они говорят. Они не хотели, чтобы это было предано огласке.

— Что именно?

— Мы хорошо делали нашу работу. Мы рассылали конверты со спорами сибирской язвы на самые верхи государства, превращали в руины правительственные учреждения, грабили банки и бронеавтомобили… — При воспоминаниях о боевом прошлом лицо Макайвера осветилось ностальгической улыбкой. — Мы представляли собой реальную политическую силу, и я был единственный, кого им удалось посадить под замок.

— Так всё-таки, сколько денег было в машине, мистер Макайвер?

— Тридцать или сорок тысяч… — Макайвер немного подумал. — Что-то около того.

— Он хранил деньги в багажнике?

Макайвер кивнул:

— Под запаской.

Фокс вспомнил, как Тони Кай взломал стамеской замок и перевернул полуистлевшую запаску — под ней ничего не было.

— Вы ничего не путаете насчёт цифры? Тридцать — сорок тысяч?

— Бешеные деньги по тем временам.

Фокс кивнул, вспомнив, сколько в 1985 году стоила квартира в Эдинбурге — тридцать пять тысяч. Стоило ли убивать за такие деньги? Несомненно: людей убивали и за несоизмеримо меньшие суммы.

— Сейчас по всей Шотландии гремят взрывы, — сообщил он Макайверу. — Вы думаете, этому есть оправдание?

— Оправдание? Интересное слово. Мы, бывало, до хрипоты об этом спорили. — Макайвер устремил на Фокса испепеляющий взгляд. — У них есть принципы, страсть и преданность идее. Они видят, как вокруг рушатся основы системы и в то же время всё остаётся по-старому. Разочарование постепенно перерастает в гнев, а гнев разжигает ощущение несправедливости.

— Как и у вас в то время?

— Мы все ощущали несправедливость! — По мере того как Макайвер воодушевлялся, его голос становился всё громче. Внезапно в дверях появилась Гретхен Хьюз в сопровождении двух санитаров.

— У вас всё в порядке? — спросила она.

Макайвер вскочил на ноги. Он уставился на газету со всеми её подчёркнутыми абзацами, потом схватил её и изодрал в клочья. Санитары двинулись вперёд. Фокс посторонился, уступая им дорогу.

— Ничтожные предатели, навязывающие нам жалкие безделушки? — ревел Макайвер, брызжа слюной. — И это вы называете властью? Почему бы вам не назвать вещи своими именами?

Рука Хьюз легла на плечо Фокса.

— Ваше время истекло, — тихо сказала она.

Но Фокс не отступал.

— Так как же это называется? — спросил он Макайвера. Он почувствовал, как пальцы Хьюз вцепились ему в плечо.

— Я думаю, этого более чем достаточно, инспектор.

— Это всё равно, что смерть, — заявил Макайвер, стуча зубами. Его голос заметно дрожал. — И мы все за это ответим. Помяните моё слово, мы все за это ответим… — Он обессилено опустился на стул.

— Вам пора, инспектор, — настойчиво повторила Хьюз.

— Ухожу, ухожу, — заверил он, отступая к выходу из палаты.

## Глава 33


У Фокса не было никакой возможности связаться со старшим инспектором Джексоном, так что он двинулся в сторону Стерлинга. Из новостей по радио он узнал о том, что взрыв прогремел где-то неподалёку от деревушки под названием Киппен. Навигатор посоветовал Фоксу воспользоваться автомагистралью А73, а потом — М80. Фокс то и дело мысленно возвращался к своему разговору с пациентом «Карстейрс», и всякий раз у него начинало учащённо биться сердце. Макайвер ни на йоту не утратил своего боевого настроя. Он не был оратором, как Фрэнсис Вернал, но Фокс легко мог вообразить Макайвера в пылу жарких дебатов, и, несмотря на всю его горячность, в его словах было рациональное зерно. Фокс также легко мог представить себе, как молодые безусые юнцы с восторгом ловили каждое его слово. Его и в самом деле можно было бы понять как человека с вполне обоснованными претензиями к властям, не считая нескольких высказываний — по сути дела, призывов к вооружённому восстанию.

Фокс завернул на автозаправку, залил полный бак и немного постоял на парковке, перекусывая бутербродом и запивая его газировкой. Вырулив обратно на трассу и начав искать указатели на Киппен, Фокс обнаружил, что движется в плотном потоке машин, пристроившись за фургоном со спутниковой тарелкой на крыше. Это были фургоны съёмочных групп с различных телеканалов; они торопились, чтобы сделать репортаж о взрыве. Наконец фургон включил поворотник для съезда к зоне отдыха у подножия гряды холмов. Пешеходные тропы вели к опушке лесопарка. У шоссе была порядком заплёванная автостоянка, заставленная полицейскими автомобилями. Фокс кое-как пристроился у самой обочины и вышел из машины. Слонявшиеся повсюду журналисты переговаривались друг с другом или что-то шептали в телефоны. Сотрудники полиции пытались воспрепятствовать их блужданиям. Озадаченные туристы возвращались обратно к своим машинам, чтобы обнаружить, что они заблокированы. Фокс, как ни силился, не мог разглядеть среди полицейских Джексона. Он сунул своё удостоверение под нос одному из офицеров, и тот показал ему тропинку, ведущую к лесу. В другой день Фокс с большим удовольствием прогулялся бы по лесу, хотя если уж на то пошло, но непременно надел бы другую обувь. Он то и дело оскальзывался на мокрых листьях и несколько раз чуть не упал. По мере того как он углублялся в лесную чащу, вокруг становилось как-то жутковато тихо. Фокс остановился и прислушался; тишину нарушало лишь его глубокое дыхание. Этот лес напомнил ему об эдинбургском заповеднике «Эрмитейдж-оф-Брейд», рядом с которым он вырос. В детстве они с Джуд частенько гуляли там, играли в прятки и гонялись за палочками, пущенными по водам узкого быстрого ручья, пока сестра не обнаружила, что ей намного интересней играть с другими мальчиками, нежели с собственным братом.

Фокс достал телефон, ему вдруг захотелось позвонить Джуд и поделиться воспоминаниями о детстве, но в последнюю минуту он почему-то замешкался. Из-за поворота навстречу ему вышли двое полицейских в форме и сразу потребовали предъявить документы.

— Я не репортёр, — заверил он офицеров, но они всё равно тщательно изучили предъявленное им удостоверение. У того, кто вернул Фоксу его корочки, было такое лицо, будто он вот-вот спросит: А какое отношение к этому имеет служба надзора? — но прежде чем тот успел опомниться, Фокс решительно двинулся вперёд. Подъём в гору становился всё более пологим, и вот наконец слева показалась лесная прогалина. Там собралось несколько человек. Фокс зашагал им навстречу, но никто не обратил на него никакого внимания. Джексон, скрестив руки на груди, о чём-то беседовал с темноволосой женщиной. На ней был тёплый непромокаемый плащ бежевого цвета и зелёные резиновые сапоги. Она тоже стояла, скрестив руки на груди. Фокс застыл в сторонке, выжидая, пока Джексон обратит на него внимание. Первой обернулась женщина. Она немного прищурилась, будто пытаясь вспомнить, где она могла его видеть. Джексон тоже обернулся, чтобы посмотреть, что привлекло её внимание. Вполголоса он отдал ей какое-то распоряжение и, тяжело ступая, приблизился к Фоксу.

— Какого чёрта вам здесь надо? — стараясь не повышать голос, прошипел он.

— Извините, — сказал Фокс. — Я обязательно позвонил бы, будь у меня ваш номер телефона.

Джексон всеми правдами и неправдами пытался увести его с поляны, но Фокс стоял как вкопанный. Там, впереди зияла небольшая воронка с опавшей почернелой листвой и комьями земли по краям. Это был след от разорвавшегося снаряда, вокруг которого, сгорая от любопытства, собралась небольшая толпа. Фокс удивился, почему окружавшие воронку деревья как-то странно поблёскивают, но потом догадался, что их стволы усеяны шрапнелью — осколками гвоздей, болтов и гаек.

— Похоже, они достаточно точно всё рассчитали, — заметил Фокс.

Джексон решительно встал между Фоксом и воронкой, преградив ему путь.

— Послушайте, я дам вам мой номер телефона, и позже мы сможем спокойно поговорить…

— У меня на самом деле всего лишь один вопрос…

Но Джексон, похоже, его не слышал. Он совал Фоксу свою визитку. На визитке значился адрес: Скотланд-Ярд, Лондон.

— Всего один вопрос, — настойчиво повторил Фокс.

— А это не может подождать?

Фокс промолчал, но так посмотрел на него, что Джексон обречённо вздохнул и снова скрестил руки на груди.

— Команда наблюдения — или как вы их там называете — те ваши люди, которые обшаривали его машину, в то время как он лежал раненый на водительском сиденье…

— И что с ними?

— Вы не в курсе, не подавали ли они вскоре после этого рапорты об увольнении? Или, может, начали покупать дорогие вещи — швейцарские часы, итальянские костюмы от Армани?

— Что-то я не понимаю, к чему вы клоните?

— Мне только что стало известно, что Вернал хранил в машине приблизительно тридцать — сорок тысяч фунтов.

— И вы думаете, что они украли эти деньги?

Фокс пожал плечами.

— Это одна из версий, но это означает, что, возможно, я буду вынужден составить письменный рапорт.

— Да пишите, о чём хотите, — отмахнулся Джексон. — Я уже сказал вам, что было найдено в банковском хранилище.

— Но вы не назвали мне их имён.

— И не собираюсь этого делать.

— Они по-прежнему работают в органах?

— Понятия не имею.

Темноволосая женщина у воронки многозначительно откашлялась. Джексон мгновенно понял намёк.

— Уходите, — приказал он Фоксу.

— Кто она?

— Начальник территориального управления полиции Центральной Шотландии. Из-за вас я вынуждаю её ждать.

— Я не узнал её без формы, — сказал Фокс. — В таком случае не смею больше вас задерживать.

Джексону не надо было повторять дважды. Он быстро присоединился к следственной группе, вполголоса бормоча извинения.

Фокс неторопливо зашагал назад по тропинке. Ещё одна бригада судмедэкспертов попалась ему навстречу, таща волоком тяжёлые ящики со спецоборудованием. Фургоны телевизионщиков выставили свои спутниковые тарелки. Один из репортёров вещал что-то на камеру. Фокс узнал его — парень работал в одном шоу с Джоном Эллиотом. Удивительно, как это Эллиот, некогда террорист-любитель, докатился до того, что теперь снимается в сюжетах о ресторанных меню…

— К настоящему моменту от властей не поступило ни единого комментария, — докладывал репортёр миллионам зрителей, приникшим к экранам телевизоров, — хотя через час-два состоится пресс-конференция…

Что касается звукооператора, тот метал громы и молнии. Из стоявшей неподалёку машины доносился лай собаки. Хозяин пса огрызался, что он, дескать, заблокирован машиной самого же репортёра.

— Ведь какая же чёртова глухомань, — кипятился телеоператор, — и всё равно обязательно что-нибудь не слава богу…

После Фокса прибыли ещё несколько автолюбителей и, не найдя ничего лучше, припарковались позади него. Похоже, местные; явились, чтобы поглазеть, что происходит. Фокс, лавируя между машинами, вырулил на автостраду М90. Телефон оповестил его о пропущенном звонке. Фокс проверил голосовую почту. Это была Фиона Макфедзин с просьбой как можно быстрее перезвонить. Но сигнал был совсем слабый, так что Фокс, решив изменить маршрут, взял курс на северо-восток по автостраде А91 в Файф, а точнее, в Гленротс. В какой-то момент он проезжал практически мимо Туллиаланского полицейского колледжа. Это пробудило в нём воспоминания об Эвелин Миллз. Приближался очередной недельный курс повышения квалификации — на днях Боб Макьюэн вскользь упомянул о нём. Никто в офисе не выказал особого интереса, но Фокс мысленно задался вопросом, знает ли об этом Миллз. Три дня и три ночи… Второй раз на месте преступления…

— Она замужем, — громко напомнил он себе. Потом он включил радио и сделал музыку погромче, пытаясь заглушить собственные мысли.

— Стоило ли делать такой громадный крюк, — упрекнула его Макфедзин, открывая дверь. Пол, не отрываясь от монитора компьютера, махнул рукой в качестве приветствия. Фокс кивнул ему в ответ.

— На самом деле, я совершенно случайно оказался по соседству, — солгал он.

— Я только что услышала про Киппен. С каждым разом картинка всё мрачней и мрачней, не так ли?

Фокс пробормотал нечто невнятное.

— Если я правильно понял, вы хотели сообщить мне что-то важное?

Макфедзин повела рукой в сторону Пола; тот дёрнул головой, подзывая Фокса к компьютеру.

— Помните, вы всё расспрашивали нас о револьверах? А точнее, об их происхождении?

— Да. — Фокс ссутулился, чтобы лучше видеть то, что было на экране: документы, письменные улики. Полу удалось разделить экран на две части, так что на одной половине была представлена информация о револьвере, из которого был убит Алан Картер, а на другой — о том, что был обнаружен рядом с телом Фрэнсиса Вернала.

— Здесь прослеживается явная взаимосвязь, — заявил Пол. — Оба револьвера в июне восемьдесят второго года были заявлены как «утерянные» или «пропавшие».

— Их украли с военной базы?

— Догадка в принципе логичная, но не совсем верная. Я просто диву даюсь, что в восьмидесятые в полиции всё ещё пользовались револьверами, но, видимо, многим офицерам это нравилось. — Пол щёлкнул кнопкой мыши, дав Фоксу возможность изучить детали.

— Фолклендская война?173

— Точно, — подтвердил молодой человек. — Конфликт вспыхнул как раз в июне восемьдесят второго года. Было задействовано огромное количество боевой техники, в том числе огнестрельного оружия, но обратно оно не вернулось. — Страница за страницей на экране компьютера подтверждали это. Пол щёлкал мышкой так быстро, что Фокс не успевал за ним следовать — но в том-то и был весь фокус.

— Так каким же образом это оружие оказалось здесь? — спросил Фокс.

— Возможно, сами же военные провезли его обратно контрабандой, — вставила Макфедзин, — либо на память, либо с целью дальнейшей перепродажи…

— В нашем случае, безусловно, второе, — добавил Пол. — Несколько единиц огнестрельного оружия с той войны — по большей части пистолеты, нежели револьверы — всплыли на улицах Британии в середине восьмидесятых. — На экране замелькали полицейские рапорты. — Лондон, Манчестер, Ноттингем…

— Бирмингем, Ньюкасл, Глазго, — добавила Макфедзин.

— И Белфаст, — подчеркнул Пол. — Не забывайте про Белфаст…

— Нам даже удалось поймать одного из таких военных, — сообщила Фоксу Макфедзин. И точно: на экране тотчас появилась фотография, сделанная в полиции.

— Вильям Бенчли, — сказал Пол. — Этот тип промышлял в Эссексе. Уволился из армии сразу по окончании кампании — даже медаль умудрился заработать. Но перепродажа похищенного оружия стала его бизнесом.

— Он продавал револьверы?

Пол пожал плечами и посмотрел на Макфедзин.

— Мы не знаем, — призналась она.

— А где он сейчас? — Фокс внимательно изучал мрачную физиономию наголо обритого Бенчли.

— Несколько лет назад погиб на острове Барбадос. Утонул в собственном плавательном бассейне.

— Он переехал туда сразу после того, как отмотал срок, — пояснил Пол. — Глядя на то, с каким размахом он жил, я бы сказал, что какая-то часть суммы, оставшейся от торговли оружием, дождалась его выхода из тюрьмы.

— Немного счастья принесли ему эти деньги, — вполголоса заметил Фокс, пробегая глазами заметку о гибели Бенчли.

— Как бы там ни было, — предупредил Пол, — у нас нет оснований полагать, что он спихнул кому-то именно эти револьверы.

— Но ведь кто-то их спихнул.

— Это точно, — согласился молодой человек. — Но по поводу того, что был найден у машины Вернала после аварии… боюсь, здесь на него у меня больше ничего нет.

Фокс понял намёк.

— Продолжайте, — сказал он.

— Пришлось немного покопаться… — Пол немного замялся. — В Интернете на этот счёт шаром покати — оказывается, львиная доля материалов в полицейском управлении Файфа до сих пор не оцифрована.

— Полу пришлось перелопатить уйму информации, проведя целую вечность вдали от любимого компьютера.

Пол показал Макфедзин язык в ответ на её шпильку и протянул Фоксу стопку скреплённых светокопий.

— Револьвер, найденный рядом с телом Алана Картера, был предъявлен полиции в октябре восемьдесят четвёртого года. Его нашли в кустах неподалёку от Тейпорта.

— Рядом с Данди? — спросил Фокс.

Близ моста Тей со стороны Файфа. В полиции тогда выдвинули версию о том, что он как-то связан с ограблением. В Данди незадолго до этого был ограблен один букмекер — человек в маске, приставив к его виску револьвер, отнял у бедняги всю недельную выручку. Это произошло за три дня до того, как нашли револьвер.

— Значит, этот револьвер проделал долгий путь от Фолклендских островов до самого Данди?

Пол пожал плечами.

— Он вполне мог оказаться там, пройдя через множество рук.

— А того грабителя поймали?

Но, пробежав глазами распечатку, Фокс уже и сам догадался, что дело так и не сдвинулось с мёртвой точки. Вся недельная выручка от ставок — чуть меньше девятисот фунтов. Соблазнились бы на такую сумму боевики из «Чёрной жатвы»? На банковское ограбление явно не тянет…

— Что-нибудь из этого может быть вам полезно? — спросила Макфедзин, в то время как Фокс продолжал просматривать распечатки.

— Не знаю, — признался он. Потом он потрепал Пола по плечу. — Но всё равно, парень, ты хорошо поработал…


По возвращении домой Фокс сразу же набрал Тони Кая.

— Как продвигается отчёт?

— Стараемся обстряпать всё так, чтобы все подумали, будто этот шедевр составила пара нобелевских лауреатов.

— Значит, совсем не продвигается. Какие планы на этот вечер?

— Семейный ужин с моей благоверной. Хочешь, присоединяйся.

— Не могу, Тони. Время дорого.

— Ну да. Я всё время забываю, как ты у нас загружен. — Кай немного помолчал. — Однако если ты передумаешь, предложение остаётся в силе…

— Спасибо, но у меня на этот вечер уже есть планы. Как там наш малыш?

— Погнал обратно в Файф. Представляешь, подстригся, все дела…

— Опять Шерил Форрестер?

— Парень совсем потерял голову.

— Ты бы предостерёг его. Одному Богу известно, какие лакомые кусочки она, пользуясь наивностью нашего юноши, собирает для Скоулза и его шайки.

— Ты считаешь её Матой Хари?

— Это уже не в первый раз. — Фокс лежал, растянувшись, на диване, держа свободной рукой телевизионный пульт. Он переключился на новостной канал и убрал звук. — Ты уже слышал про Стерлинг?

— По мне, так это чистой воды имитация. Эти шизики видят нечто подобное по телику и думают: я тоже так могу, я покажу им небо в алмазах…

— Но похоже, местные шишки восприняли всё это более чем серьёзно.

На том конце провода воцарилась тишина; Тони Кай переваривал информацию.

— Тебя-то каким ветром туда занесло?

— Я искал инспектора Джексона.

— Того самого из полиции безопасности?

— Мне надо было задать ему один очень важный вопрос.

— Это всё Вернал, правда? Ещё не надоело копать?

— Нет. И по-моему, я уже накопал несколько отличных жирных червей. Со слов Джексона, их люди не имеют никакого отношения к гибели Вернала. Но Дональд Макайвер уверяет, что в багажнике была спрятана порядочная сумма денег. Порядка тридцати — сорока тысяч.

— Кто такой этот чёртов Дональд Макайвер?

— Он в своё время возглавлял одну из экстремистских группировок.

— А где он сейчас?

Фокс немного помедлил, прежде чем ответить.

— В «Карстейрс».

— И ты туда ездил?

— Это была вынужденная необходимость, Тони.

— Ну и как? Он был в смирительной рубашке?

— Немного нервный, но в целом вполне вменяемый.

— И ты веришь ему насчёт денег?

— Да.

Кай с минуту подумал.

— Тогда их присвоил Гэвин Уиллис, — заявил он.

— И что он, по-твоему, с ними сделал? — возразил Фокс. — К тому же, как бы он узнал, что деньги спрятаны там? — Но само собой, у него на это были все шансы — стволы обменивались на наличные, наверняка дело происходило где-нибудь на заброшенной автостоянке, посреди ночи…

— Больше вопросов, чем ответов, Малькольм, — сказал Тони Кай. — Не будешь возражать, если я дам тебе дружеский совет?

— Посоветуешь мне бросить это дело?

— Что-то в этом роде, да. Передай всё, что накопал, в управление уголовных расследований — не обязательно в Файфе. Наверняка в Эдинбурге найдётся человечек, которому ты сможешь доверить эту информацию.

— И это когда я только-только начал радоваться жизни?

— Значит, по-твоему, это называется «радоваться жизни»? — Кай обречённо вздохнул. — У тебя на руках нет ни единой улики, Малькольм. Ни мне, ни кому-либо другому, ни — если уж на то пошло — начальству тебе ровным счётом нечего предъявить. — Он немного помолчал. — Ну, по крайней мере устрой себе передышку хотя бы на этот вечер — в кино там сходи, что ли, отдохни как-нибудь, отвлекись…

— Я уже решил. Я поеду к Митчу.

— Вот только это не очень-то похоже на отдых. Кажется, в каком-то новом фильме играет Джейсон Стэтхэм.

— Это там, где то и дело что-то взрывается и машины разбиваются всмятку? И ты считаешь, это поможет мне отвлечься?

Просто не сиди дома один как сыч, кусая ногти. Это всё, что я хотел сказать.

Фокс поблагодарил Кая за заботу и положил трубку. Он и не думал о том, чтобы пойти, к примеру, в ресторан, опять «один как сыч»? Заглянув в Интернет, он обнаружил, что в кинотеатре по соседству идёт «Мальтийский сокол». Минут пять он убеждал себя, что сейчас встанет, оденется и пойдёт. А потом встал, оделся и поехал к отцу.

Митч дремал. Его дыхание отдавало виски, и хотя он сидел в кресле, он был уже в пижаме. Фокс посмотрел на часы: не было даже восьми. Фокс просидел напротив отца больше часа, перебирая фотографии из обувной коробки и с особым вниманием разглядывая те, на которых были запечатлены кузен Крис, годовалая Джуд и его, Фокса, мать. Время от времени он украдкой поглядывал на спящего отца: тот дремал, слегка приоткрыв рот; его грудь мерно вздымалась и опускалась.

Мы играли в футбол, ты и я; ты настаивал, чтобы я непременно стоял в воротах. Так у тебя меньше шансов получить травму, говорил ты. И ты терпеливо просиживал со мной долгие вечера, пока я тщетно пытался вызубрить таблицу умножения. Сидя перед телевизором, ты смеялся над глупыми шутками комедийных сериалов и начинал громко возмущаться, стоило судье допустить ошибку, будто он мог тебя слышать, находясь по ту сторону экрана. На Поминальное воскресенье174 ты неизменно вставал, чтобы почтить минутой молчания память всех павших. На кухне от тебя было мало толку, но каждый вечер ты неизменно заваривал маме чашку чая в постель. Она любила чай с двумя кусочками сахара, но ты всегда клал один, приговаривая, что она, мол, и так для него сладкая.

А вот, гляди, Джуд верхом на ослике на пляже в Блэкпуле. Ты шагаешь рядом с ней, беспокоясь, как бы она не упала. Сдаваясь на милость полуденному зною, ты подвернул штанины брюк выше колен. Ты целый год копил на эту летнюю поездку, откладывая понемножку от каждой зарплаты.

Скажи, папа, ты доволен тем, как у нас всё сложилось?

Ты когда-нибудь перестанешь беспокоиться о нас?

Однако по большей части на фотографиях были незнакомые Фоксу люди, и все давным-давно умершие. Яркие моменты, некогда увековеченные чьей-то незнакомой рукой, теперь превратились в плоские, безжизненные карточки. Ты видишь пляж, но не можешь вдохнуть зной, напоённый солёным запахом моря. Ты вглядываешься в глаза и улыбки этих людей, но не видишь того, что скрывается за ними — их надежды и страхи, их стремления и поражения.

Когда на пороге появилась ночная сестра, Фокс не сразу сообразил, что в палату вошёл посторонний человек.

— Пора укладывать вашего отца в постель, — сказала она.

Фокс кивнул.

— Я помогу вам, — прошептал он.

Но она решительно покачала головой.

— У нас очень строгие правила, — пояснила она. — Приходится их соблюдать, иначе вылетишь отсюда, и глазом не успеешь моргнуть.

— Да-да, конечно, — отозвался Фокс, начиная складывать фотографии обратно в коробку.

По дороге домой он остановился у придорожной забегаловки и заказал себе на ужин хаггис с картошкой фри. В ожидании свежей порции картошки Фокс стоял у прилавка и от нечего делать смотрел телевизор. Передавали региональные новости: недавняя пресс-конференция. Ослепительные фотовспышки, начальник территориального управления полиции Центральной Шотландии Элисон Пирс зачитала по бумажке заранее заготовленное официальное заявление, а по завершении ответила на немногочисленные вопросы журналистов. Она говорила спокойно и авторитетно, хотя Фокс почти ничего не мог разобрать из-за шипения масла во фритюрнице. Затем на экране появились автостоянка в Киппене и уже знакомый Фоксу репортёр. Репортаж с места событий, гласила бегущая строка на экране. Теперь, когда наступила ночь, машин на стоянке значительно поубавилось, и так раздражавшая всех собака больше не гавкала. Репортёр держал в руках огромный лохматый микрофон. Заморосил мелкий дождь, и объектив камеры то и дело забрызгивали капли. Парень изо всех сил старался показать, что он владеет последней информацией и готов с радостью поделиться ею со зрителями, но его застывший взгляд выдавал скопившуюся за день усталость. Судя по выражению его лица, ему задали в наушник какой-то вопрос, и он закивал, ещё не начав отвечать. Потом на экране возник размытый снимок воронки от разорвавшейся бомбы. Похоже, снимок был сделан на камеру мобильного телефона, может, даже кем-то из случайных прохожих до того, как поляну успели оцепить. Затем второй снимок — на этот раз крупный план одного из деревьев, изрешечённого металлическими осколками.

— Ужас что творится вообще, — проворчал владелец забегаловки. Фоксу послышалось, будто он говорил с польским акцентом, но с тем же успехом он мог быть боснийцем или румыном — да кем угодно, если уж на то пошло. Фокс в этих тонкостях не очень разбирался. В другой раз он непременно спросил бы. Так, из чистого любопытства.

Но не сегодня.

По возвращении домой Фокс поужинал, лёжа на диване и ещё раз пересматривая пресс-конференцию. Потом на экране снова появился диктор, сидящий за столом в студии, и сообщил, что у них есть свежие новости.

— И вот, как нам только что стало известно, в полиции подтвердили, что они прорабатывают определённую версию. Мы будем держать вас в курсе дальнейшего развития событий, а теперь самые свежие новости спорта с Анджелой…

В какой-то момент Фокс, судя по всему, задремал, потому что, когда проснулся, он увидел, что лежит на диване, даже не сняв ботинки, с полупустой пластиковой тарелкой на груди. Еда остыла и вызывала скорее отвращение, чем аппетит. Его пальцы неприятно пропахли соусом. Фокс встал, пошёл на кухню и, нажав на педаль, выбросил остатки ужина в мусорную корзину, а потом, стоя над раковиной, долго мыл руки. Вернувшись к телевизору с чашкой чая, Фокс улёгся на диван и снова увидел на экране госпожу Пирс. Репортёры застигли её врасплох, когда она стояла на ступенях, как он догадался, главного полицейского управления Центральной Шотландии — возможно, в самом Стерлинге. Борясь с порывами ветра, она то и дело отбрасывала падающие на лицо волосы. На этот раз у неё не было бумажки с заранее составленной заготовкой, но голос по-прежнему был профессионально невозмутим. Фокс сонно моргал, пытаясь отогнать дремоту. Когда Пирс замолчала, чтобы выслушать вопрос журналиста, она немного выдвинула подбородок. Фокс попытался припомнить, кого она ему напоминает — может, Джуд? Когда она вот так выпячивает подбородок, это означает, что она задумалась. Но это была не Джуд.

Фотография.

Фокс притащил на диван ноутбук и набрал её имя в строке поисковика.

Элисон Пирс была одной из двух женщин в стране на посту начальника территориального управления полиции. Замужем за финансистом Стивеном Пирсом. Фоксу было знакомо это имя. О нём много писали в газетах. Он проворачивал крупные сделки, и похоже, именно благодаря его усилиям нестабильный финансовый сектор кое-как удерживался на плаву. Там же он нашёл фотографии обоих супругов и был вынужден признать, что она очень даже ничего и традиционное маленькое чёрное платье ей очень к лицу. Хотя сейчас на телеэкране она не на шутку боролась со стихией и была одета всё в ту же форму. Из-за сильного ветра струи дождя хлестали по ней почти горизонтально. Бегущая строка внизу экрана гласила: В связи с угрозой нового взрыва были взяты под арест трое подозреваемых…

— Хвалю за оперативность, — заметил Фокс и поднял кружку с чаем, чокаясь с экранной Элисон.

Немногим позже Фокс приступил к поискам в Интернете и откопал все возможные факты её биографии, но так и не смог разыскать ни одной её юношеской фотографии. И тем не менее, он почти не сомневался.

Можно сказать, он был почти на сто процентов уверен.

В 1985 году она окончила шотландский полицейский колледж в Туллиалане. Тогда она ещё не была Пирс — ей только предстояло встретить своего будущего супруга и сменить фамилию.

Элисон Уотсон, родилась в Эдинбурге в 1962 году. Не такой уж радикальный скачок — от Элисон Уотсон до Элис Уоттс. Фокс достал снимок из книги профессора Мартина и две университетские фотографии. Слегка выдвинутый подбородок. Это было заметно и на некоторых фото из Интернета — будь то кинопремьера, банкет после церемонии вручения наград или церемония вручения дипломов в каком-нибудь университете, — и везде под ручку со своим благоверным. Лицо Стивена Пирса отливало медным румянцем. Интересно, где он прибрёл этот загар — на горнолыжном курорте или в солярии? Безупречная стрижка, ослепительно белозубая улыбка, увесистые часы на запястье. Невысокий, плотного телосложения, физиономия лоснится от успеха. Они познакомились двенадцать лет назад, а спустя два года поженились.

— Сладкая парочка, мистер и миссис Пирс, — пробормотал Фокс. Но у миссис Пирс было ещё больше связей, ибо её брат Эндрю входил в состав шотландского парламента, а заодно и в состав правительства, сформированного Шолтандской национальной партией. Эндрю Уотсон, министр юстиции.

Министр юстиции…

Фокс отодвинул в сторону ноутбук и, повалившись на диван, уставился в потолок.

Какого чёрта я во всё это полез, спрашивал он себя.

И что всё это значит?

Часть одиннадцатая

## Глава 34


— Боже правый, Фокси, ты что, прошлой ночью вообще не сомкнул глаз?

— Почти, — сознался Фокс. Кай выдвинул из-под стола стул и уселся напротив. На часах было девять утра, и в кафетерии главного полицейского управления шла бойкая торговля свежими булочками и капуччино. На столе перед Фоксом стояла полупустая чашка чая и лежало яблоко, к которому он не притронулся. На подносе Кая расположились чашка кофе и вафельный батончик с карамельной начинкой.

— Хорошо поужинали вчера вечером? — поинтересовался Фокс.

— Этот ужин влетел мне в копеечку, — проворчал Кай. — Ну что, ты устроил себе передых, как я тебе советовал?

Фокс задумчиво кивнул.

— Не знаю уж, какой фильм ты вчера смотрел, — сказал Кай, — но, похоже, ни тебе, ни мне оторваться не удалось. — Он с шумом отхлебнул кофе, отчего на верхней губе у него остались тонкие молочные усики, и начал срывать обёртку с вафельного батончика.

Фокс начал с самого начала — до известной степени, конечно. Прежде всего он рассказал о том, как видел Элисон Пирс живьём, в лесу, а потом по телевизору. А потом о бросившемся ему в глаза сходстве, о своих открытиях и соображениях.

— Сегодня её фото напечатали на первой полосе «Метро», — сообщил Кай, выковыривая застрявшие между зубами кусочки карамели. — «Три доморощенных террориста, подозреваемых в недавнем взрыве, задержаны и в настоящий момент находятся под арестом».

— Сегодня её братца тоже показывали по ящику, — добавил Фокс. Телевизор он смотрел, лёжа на диване, на котором он провёл всю ночь, частично — с ноутбуком в руках. Эндрю Уотсон был на четыре года моложе сестры. Коротко остриженные рыжие волосы, очки в тонкой стальной оправе, одутловатое лицо со следами угревой сыпи. Словом, заморыш, как сказал бы о нём Митч Фокс.

— И ещё он единственный министр юстиции, ибо все его предшественники либо капитально облажались, либо не поладили с «великим вождём».

Под «великим вождём», как догадывался Фокс, Тони Кай подразумевал главу партии.

— Когда ты начальник полиции, иметь под боком министра юстиции совсем нелишне…

Кай выдавил невесёлую улыбку.

— Ты что, и впрямь задумал вот так запросто взять и обвинить её в терроризме?

— Нет.

— Тогда в чём?

— В шпионаже.

Кай вытаращил глаза.

— В шпионаже? — повторил он.

— В пособничестве «Чёрной жатве» и Бог знает кому ещё.

— А ещё в том, что она вступила в интимную связь с Фрэнсисом Верналом из корыстных побуждений? — Кай с шумом втянул в себя воздух. — Если всё это когда-нибудь будет предано огласке…

— От её репутации не останется мокрого места, — заключил Фокс.

— А это значит, ты будешь беседовать с ней тет-а-тет?

— Думаю, да.

— Скорее ты, чем я. Ведь сейчас она — воплощение равенства полов в нашей доблестной полиции. Пресловутый стеклянный потолок175 разбит вдребезги. Едва ли кто-нибудь захочет что-то здесь менять.

— Это вряд ли, — согласился Фокс.

— Разрази меня гром — нет, вы только полюбуйтесь! Краше только в гроб кладут! — Кай не смог сдержать улыбки, наблюдая за тем, как к их столику, с трудом передвигая ноги, бредёт Джо Нейсмит, держа в руке жестянку с каким-то энергетиком с ударной дозой кофеина. Взгляд у него был мутный, лицо обросло щетиной.

— Ну да, да, — сонно пробормотал он, присаживаясь рядом с Каем.

— Эта женщина тебе явно не по зубам, Джозеф, — настоятельно сказал Кай. — Я уж подумываю о том, чтобы самому ею заняться…

Нейсмит, крепко зажмурившись, жадно глотал свой напиток. Когда он снова открыл глаза, то сначала уставился на Кая, потом перевёл взгляд на Фокса и обратно на Кая.

— Я что-то пропустил? — спросил он.

Фокс, покосившись на Кая, незаметно покачал головой.

— Обыкновенный мужской трёп, Джо, — объяснил Кай. — Ничего существенного, так что не бери в голову.

— Как там поживает детектив-констебль Форрестер? — поинтересовался Фокс.

— Нормально.

— Есть какие-нибудь новости о Поле Картере? Нейсмит немного помялся, а затем кивнул.

— Объявился ещё один свидетель, — решился он. — Утверждает, что в начале первого ночи видел мужчину на одной из центральных улиц. В его ботинках хлюпала вода.

Фокс нахмурился.

— Не Картер?

— Этот парень был лысый. Или по крайней мере обритый наголо. Но со слов свидетеля он явно некоторое время пробыл в воде. И лицо у него было встревоженное. На шее, похоже, татуировка. — Нейсмит замолк, не сводя глаз с Кая. — Сбоку, — добавил он.

— Кто это был? — спросил Фокс.

Кай провёл рукой по лицу.

— Похоже, мне знаком этот персонаж, — заключил он.

— И кто же это?

— Тош Гэриош, — ответил Кай. — Хахаль Билли. Нейсмит с жаром закивал.

— Конечно, может статься, это был и не он, но он вполне подходит под описание, которое ты мне дал после допроса, помнишь?

— Гэриош — вышибала? — на всякий случай уточнил Фокс. — Тот, который работал на Алана Картера?

— Он самый, — подтвердил Кай. — Здоровенная татуировка в виде чертополоха, обвивающего шею. Обритый наголо. Несколько судимостей. — Он снова повернулся лицом к Нейсмиту. — И ты разболтал об этом Форрестер?

Нейсмит решительно покачал головой. Кай и Фокс обменялись многозначительными взглядами.

— Сплошные заморочки, — вздохнул Кай. — Но в любом случае наше положение куда лучше твоего, Фокси…


Стерлинг.

У входа в главное управление полиции Центральной Шотландии вооружённые офицеры полиции проводили тщательный досмотр вещей и документов, одновременно отгоняя представителей прессы и высматривая в толпе сочувствующих террористам и демонстрантов.

Внутри здания упреждающий знак извещал о том, что уровень террористической угрозы был поднят до КРИТИЧЕСКОГО. За все годы пребывания в звании офицера Фокс видел такое впервые. КРИТИЧЕСКИЙ — это потолок, выше некуда.

Фокс просидел у стойки администрации не менее получаса. Вокруг него царил ажиотаж: все были возбуждены в ожидании новостей. У Фокса возникло вполне определённое подозрение, что творится нечто из ряда вон выходящее. Где-то здесь, в нескольких шагах отсюда, допрашивают троих подозреваемых в терроризме. Снаружи, прямо на главной автомагистрали, расположились лагерем передвижные телевизионные станции. Многочисленные представители печатных изданий набились друг другу в машины. Были посланы гонцы, спустя некоторое время возвратившиеся с пирожными, пирожками с мясом, горячим кофе и чипсами. Проходя внутрь, Фокс заметил вчерашнего репортёра. Вид у него был в равной степени измотанный и взбудораженный. Он энергично потирал ладони, чтобы согреться; пока ещё не нужный наушник болтался у него на плече. Двое полицейских во всей боевой амуниции — в шлемах с щитками из противоударного стекла и пуленепробиваемых жилетах — были поставлены у входа на автостоянку. Чтобы хоть как-то убить время, их снимали телеоператоры — всё равно пока было нечего больше снимать.

Просьба Фокса, с которой он обратился к администратору за стойкой, была изложена предельно чётко и лаконично.

— Мне необходимо срочно переговорить с вашей начальницей. Моя фамилия Фокс. Департамент «Профессиональные стандарты», полиция Лотиан-энд-Бордерз.

Девушка-администратор за стойкой внимательно изучила его удостоверение.

— А вам известно, что она в некотором смысле занята? — спросила она с плохо скрываемым сарказмом.

— Как и все мы, не так ли? — парировал Фокс. По выражению её лица Фокс понял, что вряд ли обретёт в ней нового друга.

— Присаживайтесь, инспектор.

— Благодарю вас.

Через пять минут он снова подошёл к стойке, единственно ради того, чтобы ему было объявлено, что девушка-администратор до сих пор не может связаться с «начальством».

Ещё десять минут томительного ожидания — и снова та же история.

Чтобы убить время, Фокс копался у себя в телефоне: просматривал последние новости и почту, стирал старые сообщения… А заодно украдкой наблюдал за тем, что творится вокруг.

Ещё двадцать минут — и снова отрицательный ответ.

Через полчаса та же картина.

А потом прибыли журналисты, а за ними — представители телеканалов. И всех надо было снабдить гостевыми пропусками и показать, где состоится пресс-конференция. Фокс потихоньку пристроился в хвост очереди. Заметив его, девушка-администратор вопросительно вскинула брови.

— Я подумал, что смогу подождать там, — пояснил Фокс. Так что он тоже заполнил выданный ему бланк, ему вручили пропуск и прозрачный пластиковый кармашек с зажимом на оборотной стороне. Кое-как прицепив его к лацкану пиджака, он последовал за толпой.

В огромном конференц-зале было не протолкнуться. Фокс догадался, что здесь наверняка имело место негласное соглашение, ибо места в первом ряду достались самым маститым представителям прессы. Его знакомый репортёр приткнулся где-то у прохода. В спешном порядке выставлялись дополнительные ряды стульев. Некоторые были явно позаимствованы в столовой, некоторые — принесены из других кабинетов. Молодая, неброско одетая женщина раздавала пресс-релизы. Одни вели деловые переговоры по телефону, другие — спешно отправляли эсэмэски с последними новостями в свои редакции и отделы новостей. Поймав на себе её взгляд, Фокс понял, что эта особа знает всех представителей СМИ в лицо, а его видит в первый раз. Фокс непринуждённо улыбнулся и взял у неё копию пресс-релиза.

Трое подозреваемых в террористическом акте арестованы. Официальные обвинения им пока не предъявлены.

При необходимости будет истребовано дополнительное время для содержания их под стражей в соответствии с Актом о предотвращении террористических акций.

Улики, найденные на месте преступления, были тщательно исследованы.

Фокс ещё дочитывал пресс-релиз, когда мимо него прошествовала госпожа начальник полиции и, протискиваясь сквозь толпу, решительно устремилась по проходу к столу, уставленному микрофонами. Операторы дружно засуетились, а журналистская братия разом перевела свои телефоны в записывающий режим. Элисон Пирс прибыла в сопровождении своего заместителя и старшего инспектора уголовной полиции — им формально было поручено вести это дело. Она откашлялась и начала читать по бумажке заранее заготовленное сообщение для прессы. Фокс ощущал запах её духов; едва уловимый аромат ещё держался там, где она пролетела мимо него. Будь на его месте Тони Кай, он смог бы точно назвать марку духов, но Фокс был в этом не силён. Вдруг он почувствовал, как кто-то постучал пальцем ему по плечу. Повернув голову, он увидел в дверном проходе старшего инспектора Джексона собственной персоной. Он смотрел на Фокса, сузив глаза и нахмурив брови. Немой вопрос, застывший на его лице, был предельно ясен.

Какого чёрта ты здесь делаешь?

Фокс подмигнул ему и обернулся к сцене, чтобы не пропустить заключительную часть выступления госпожи Пирс. С мест посыпались вопросы. И снова Фокс собственными глазами увидел, как работает иерархия: если рука поднималась с первого ряда, Пирс неизменно отдавала предпочтение акулам пера. Надо признать, её неплохо проинструктировали: она точно знала, какие вопросы будут заданы, и отвечала на них без запинки.

Арестованные подозреваемые из местных?

Кто они по национальности?

Рассматривается ли их причастность к взрывам около Локерби и Пиблс?

Пирс выдавала информацию в буквальном смысле по чайной ложке, но делала это с неподражаемой открытостью и доброжелательностью. Пару раз она переадресовывала вопрос старшему инспектору. Он был куда менее приветлив и красноречив, но тоже знал, что надо говорить, а о чём следует умолчать. Джексон снова потянул Фокса за рукав, выманивая его в коридор, но Фокс решительно покачал головой. Когда пресс-конференция закончилась, госпожа Пирс в сопровождении своей мини-делегации продефилировала к дверям, взмахом руки и лучезарной улыбкой на ходу отметая обрушившуюся на неё лавину вопросов.

Проходя мимо Фокса во второй раз, она даже не взглянула в его сторону, но он встал прямо перед ней, преградив ей путь.

— Не желаете ли сделать заявление по поводу Фрэнсиса Вернала? — спросил он.

Она так и застыла на месте и впилась в него немигающим взглядом.

— Что?

— Неплохая попытка, Элис, — не моргнув глазом, парировал Фокс. Старший инспектор упёрся рукой ему в грудь, пытаясь отодвинуть его в сторону. Фокс отступил на шаг, извинившись перед каким-то начинающим репортёром, которому он умудрился отдавить обе ноги. Пирс уже покинула зал и в спешном порядке удалялась по коридору. Джексон нагнал её, но она что-то говорила своему старшему инспектору. Выслушав её, он отстал и, приблизившись к Фоксу, протянул ему визитную карточку.

— Запишите здесь ваш номер, — рявкнул он.

— Я уже и так достаточно долго ждал.

— Она с вами свяжется.

Фокс нацарапал на визитке свой номер. Старший инспектор вырвал карточку у него из рук и удалился. Когда он ушёл, настал черёд Джексона.

— Какого чёрта вы пытаетесь добиться? — прошипел он прямо в ухо Фоксу, чтобы, не дай бог, их никто не услышал.

— У вас своё дело, у меня — своё.

— Вы — Контролёр, а не какой-то там чёртов Саймон Шама.176

— Похоже, история имеет забавную тенденцию повторяться.

Джексон ничего не сказал, лишь зло посмотрел на него. Представители СМИ сравнивали свои записи, сделанные в блокнотах или на телефон, и репетировали то, что они будут говорить на камеру. При этом они то и дело поглядывали в их сторону, узнав по крайней мере одного из спорящих по месту недавнего взрыва в лесном массиве.

— Не лезьте в это дело, уйдите по-хорошему, — настойчиво повторял Джексон злобным свистящим шёпотом.

— Мне необходимо с ней переговорить. Это не займёт много времени.

— Зачем?

Фокс медленно покачал головой.

— Может, как-нибудь потом я расскажу вам… — протянул он.

— Фокс, ты законченный сукин сын, Господь свидетель.

— Учитывая, что эти слова исходят из ваших уст, я расцениваю их как комплимент.

— Можешь мне поверить, я даже близко не имел этого в виду.

Джексон круто повернулся и ринулся обратно в коридор. Молодая женщина, раздававшая пресс-релизы, выпроваживала из зала всех, кто имел несчастье замешкаться. Ей помогала ещё одна девушка, следившая за тем, чтобы никто не разбредался куда попало.

— Линда сказала, что видит вас здесь в первый раз, — сообщила помощница Фоксу.

— Временное назначение, — нашёлся Фокс.

— У меня тоже. Обычно я занимаюсь связями с общественностью. — Она окинула выразительным взглядом конференц-зал. — Как видите, это не совсем то, к чему я привыкла.

Фокс кивнул в знак согласия и последовал вместе со всеми к выходу.


У Элисон Пирс был его номер; теперь ему оставалось только ждать. Он завёл машину и поехал в Стерлинг; вдоль шоссе начали появляться указатели на Монумент Уоллеса.177 Он уже различал его вдали: одинокая башня в готическом стиле на вершине холма. Фокс попытался припомнить, что он знает об Уоллесе. Как и все шотландцы, он смотрел «Храброе сердце» с Мелом Гибсоном и был абсолютно покорён этим фильмом. Итак… В битве при Стерлингском мосту Уоллес одержал решительную победу над английскими захватчиками. Не имея других планов, Фокс следовал за указателями и в итоге свернул на парковку, где уже томились в ожидании возвращения своих туристических групп два одноэтажных автобуса. Фокс вышел из машины и неспешным шагом направился к кафетерию «Леджендс». Мало-помалу в его памяти всплывали новые обрывочные воспоминания биографии Уоллеса — в основном о его ужасной, трагической гибели. Внутри здания было справочное бюро, и девушка за окошком сообщила ему, что посещение монумента стоит семь фунтов семьдесят пять центов.

— Семь семьдесят пять? — засомневался Фокс.

— Включая аудиовизуальную презентацию и осмотр меча Уоллеса.

— И это всё?

— Ну, ещё вы сможете подняться на вершину башни.

— Холм выглядит довольно крутым.

— Туда ездит бесплатный автобус.

— Бесплатный, если я заплачу семь семьдесят пять? — Фокс сделал вид, что задумался. — А что, памятник до сих пор там? Тот, что как две капли воды похож на Мела Гибсона?

— Нет, памятник перевезли в Брихин, — ответила она с явной прохладцей в голосе.

Фокс улыбнулся, давая ей понять, что не собирается покупать билет. Вместо этого он сэкономил пять фунтов, заказав себе чаю с мятой. Из окна кафетерия открывался великолепный вид на склон холма и возвышавшийся на его вершине мемориал. Уоллес исконно почитается всеми как патриот и народный герой; можно ли сказать то же самое и о Фрэнсисе Вернале? И можно ли найти оправдание — определение, которое так рвался обсудить Макайвер, — его жизненному кредо и поступкам? И что каждый из них изменил в Шотландии — в стране, где жил сам Фокс? Была ли это та же самая страна, за которую они сражались и во имя которой отдали свои жизни? Посетители сувенирного киоска рядом со стойкой администрации громко спорили по поводу покупки пляжных полотенец в виде шотландских килтов. Им, наверное, Шотландия представлялась страной узких горных долин и древних замков, винокурен в долине реки Спей, где производят знаменитые сорта солодового виски, и народных танцев. Если подумать, были, наверное, и другие образы Шотландии. По крайней мере многие сейчас с тоской оглядываются назад, мечтая о прежней, безвозвратно утерянной стране. Столики вокруг Фокса постепенно заполнялись. Он передумал наливать себе вторую чашку. Когда он возвращался обратно к машине, зазвонил телефон. Но это была не Элисон Пирс.

— Мистер Фокс? Это медсестра из пансиона «Лодер Лодж». Боюсь, вашему отцу внезапно стало плохо…

В Эдинбург он возвращался словно в тумане. И только добравшись до Королевского госпиталя, сообразил, что всё это время в машине работало радио. Просто он не слышал ни звука. Сначала ему посоветовали попытать счастья у стоек «А» и «Е». Со слов медсестры, Митча нашли на полу его палаты.

— Возможно, он просто упал, — объясняла она Фоксу, хотя, судя по её тону, она сама не верила собственным словам.

— Он был в сознании?

— Как вам сказать… Не совсем…

Фокс припарковался на двойной жёлтой линии, где обычно выгружались кареты «скорой помощи», и ринулся в приёмное отделение. У стойки регистратуры были люди, так что ему пришлось дожидаться своей очереди. В зоне ожидания, бездумно уставившись в экран телевизора в углу холла, коротали время двое или трое посетителей. Девушка в регистратуре, похоже, никуда не торопилась, так что Фокс прошёл мимо неё и решительно устремился в приёмное отделение. Никто не остановил его, не поинтересовался, куда он идёт. Пациенты лежали либо на каталках, либо на койках в закутках, отгороженных друг от друга занавесками. Фокс обогнул отделение по периметру. Потом он спросил девушку, сидевшую за компьютером, где можно найти Митча Фокса.

— Его привезли с час назад, — объяснил он, — из дома престарелых «Лодер Лодж».

— Скорее всего его ещё не успели внести в базу данных. — Она подошла к магнитно-маркерной доске на стене и внимательно изучила её. Потом обратилась к одному из своих коллег. Он кивнул и подошёл к Фоксу.

— Вы — родственник?

— Я — его сын.

— Мистера Фокса повезли на рентген. Потом его перевезут в однодневный стационар.

— С ним всё в порядке?

— Через некоторое время мы будем знать более точно. Вы можете посидеть в зоне ожидания прямо за…

— Я могу его увидеть?

— Администратор сообщит вам, когда это будет возможно.

Фокса вежливо попросили вернуться к регистратуре. К тому времени, когда он оказался у стойки, очередь уже рассосалась, так что Фокс назвал своё имя и занял место в зоне ожидания. Устроившись поудобней — насколько это вообще было возможно — на жёстком пластиковом стуле он уставился в потолок. Телевизор больше никто не смотрел, все переключились на экраны своих мобильных телефонов. Одна женщина с забинтованной рукой как заведённая ходила взад и вперёд. Всякий раз, когда она приближалась к дверям с фотоэлементами, они автоматически открывались, и с улицы врывался поток леденящего воздуха. Судя по всему, ей нравилось повторять эту процедуру снова и снова. Чуть поодаль находилась кладовая, туда ежеминутно заглядывал кто-то из сотрудников. Фоксу с его места не было видно, что они там искали. Две туалетные кабинки ни секунды не пустовали, и у торговых автоматов с закусками всё время кто-то крутился. Один молодой человек тщетно пытался запихнуть в прорезь десятипенсовик, который почему-то туда не пролезал. После очередной неудачной попытки он пробовал ещё раз, предварительно оглядев монету на предмет явных дефектов или повреждений. В конце концов Фокс не выдержал, подошёл к автомату и сунул в прорезь собственный десятипенсовик. Монетка моментально провалилась в прорезь, но молодого человека, похоже, это нисколько не обрадовало.

— Рад был помочь, — сказал ему Фокс, возвращаясь на место.

Одному из сотрудников, судя по всему, была поручена одна-единственная миссия — опорожнять корзину для мусора и собирать все обронённые газеты, попадавшиеся ему на глаза. Когда он вытащил из корзины мешок для мусора, чтобы заменить его, Фокс увидел, что мешок почти пуст. Минут через десять он уже вернулся, чтобы проверить, насколько быстро заполнился новый мешок, затем переставил корзину на другой конец зала. Фокс едва сдержался, чтобы не спросить его, какой в этом смысл. По телевизору в это время какой-то мужчина объяснял другому, сколь ничтожно мало стоит его ювелирное изделие. Потом состоялся аукцион, но желающих приобрести вещицу не нашлось. Может, это семейная ценность, от нечего делать размышлял Фокс. И когда её покупали, мог ли тогдашний покупатель подумать о том, что однажды, много-много лет спустя, его покупка станет гвоздём дневной телепередачи и исход торгов жестоко разочарует нынешнего владельца?

Неизменная курильщица, всегда присутствующая в любой зоне ожидания, вернулась после очередного перекура, возвестив о своём прибытии надрывным захлёбывающимся кашлем. Через минуту, когда женщина с забинтованной рукой в очередной раз продефилировала мимо несчастных дверей, они снова вздрогнули и отворились. Фокс повернулся на своём месте и заглянул ей в лицо.

— Может, хватит уже, а? — проворчал он. Женщина остолбенела от изумления и, вытаращив глаза, уставилась на него. Девушка за стойкой регистратуры последовала её примеру и укоризненно покачала головой. Фокс воздел руки в знак капитуляции и снова уставился в потолок. Это не просто его отец, понял он, это все. Вопросы, непрестанно крутившиеся у него в голове; люди, чьи жизни вдруг переплетались с его собственной жизнью; постоянное недосыпание; ощущение, что ты в глухом тупике…

А потом его нелёгкие раздумья прервал телефон, возвестив о входящем сообщении. Сообщение поступило с неизвестного ему номера, а когда он открыл его, там был адрес, почтовый индекс и время отправки. Индекс — FK9, время — 19.15. Фокс скопировал индекс на карту телефона. Высветившийся участок находился на территории Университета Стерлинга. Фокс догадался, что это приглашение в дом Элисон Пирс и что она и её супруг проживают в двух шагах от университета. Он решил не отвечать, но добавил номер в телефонную книгу. Так, на будущее.

И ещё кое для чего.

Прождав около часа, он спросил у регистраторши, нет ли новостей об отце, и получил ответ, что его отец сейчас в отделении комплексной терапии.

— Это там, — сказала она, махнув рукой в сторону дверей на противоположном конце холла. Фокс кивком поблагодарил её и пошёл за указателями на стене. В конце концов он набрёл на пост дежурной медсестры. Похоже, отца перевели сюда всего несколько минут назад. Медсёстры всё ещё суетились вокруг его кровати. Специальный аппарат контролировал его сердечную деятельность. Он издавал ритмичные звуковые сигналы, координируясь с остальными приборами в палате.

— Как он? — спросил Фокс.

— Скоро к вам подойдёт его лечащий врач.

— Но с ним будет всё в порядке?

— Врач всё вам скажет…

Фоксу предложили присесть. Глаза отца были закрыты, нижняя часть лица спрятана под полупрозрачной кислородной маской. Фокс хотел было взять его за руку, но вовремя увидел пружинную клипсу на руке, соединяющую его с аппаратом. Вместо этого он осторожно прикоснулся к его запястью, оно было тёплое. Фокс вглядывался в лицо отца в надежде, что тот вот-вот откроет глаза. На лбу отца были синяк и небольшая шишка — по всей вероятности, результат падения.

— Пап, — едва слышно проговорил Фокс, но так, чтобы отец его услышал. — Это я, Малькольм.

Никакой реакции. Он попытался нащупать пульс на запястье Митча. Медленный, мерный стук в такт с аппаратом.

— Пап, — повторил он.

У поста дежурной медсестры о чём-то оживлённо переговаривались. Фокс мысленно задался вопросом, куда они подевали одежду отца. На нём была больничная роба с коротким рукавом. Одна из медсестёр прервала дискуссию и схватилась за телефон.

— Поймите, мы не в состоянии никого больше принять, — оправдывалась она. — У нас ни одного свободного места.

Итак, всё вполне могло обернуться куда хуже, Митча могли оставить дожидаться свободного места на каталке в коридоре. Интересно, существует ли здесь своего рода иерархия, подумал Фокс, и значит ли это, что всё куда серьёзней, чем может показаться на первый взгляд…

Он мог просто упасть…

— Не могу поверить, — раздался за его спиной женский голос. Фокс обернулся и увидел Джуд; она стояла, уронив руки. Фокс вскочил на ноги.

— Они сказали, что он упал… — попытался объяснить он.

— Я сейчас не про папу, — перебила она, едва сдерживая дрожь в голосе. — Я про тебя.

Фокс не сразу сообразил, какое преступление он совершил.

— Джуд, прости…

— Я, как обычно, вхожу в «Лодер Лодж». «Ох, — говорят мне, — разве ваш брат ничего вам не сообщил?» Вашего отца увезли в больницу на «скорой»… Спасибо тебе, Малькольм. Огромное, человеческое тебе спасибо.

Одна из медсестёр приблизилась к ним и прижала палец к губам, давая понять, что надо сбавить тон.

— Прости, Джуд, сам не знаю, как это вылетело у меня из головы. Я так перенервничал…

— А я, по-твоему, не перенервничала? Всю дорогу в такси я как на иголках сидела… — Она переключила внимание с Малькольма на Митча. — Боялась даже подумать о том, что меня ждёт, когда я приеду…

— Присядь, — сказал Фокс, предлагая ей стул. — Я принесу тебе воды.

— Не надо мне от тебя ничего!

— Послушайте, — начала медсестра, — я знаю, это непросто, но я прошу вас: пожалуйста, тише. Хотя бы ради других пациентов.

— Что с ним? — Джуд по-прежнему не сводила глаз с отца.

— Скорее всего инсульт, — ответила медсестра. — Но пока мы не можем однозначно это утверждать.

— Инсульт? — Джуд обессиленно рухнула на стул и вцепилась обеими руками в сиденье.

— Ему уже сделали рентген, — сообщил ей Фокс.

— И с минуты на минуту здесь будет его лечащий врач, — добавила медсестра.

Фокс кивнул, давая ей понять, что теперь всё в порядке. Но когда он сделал попытку взять сестру за плечо, та с негодованием отбросила его руку.

— Не прикасайся ко мне, — сказала она. И он остался стоять, наблюдая за тем, как она склоняется всё ниже и ниже, пока не упёрлась головой в край кровати. Её тело содрогалось от рыданий. Фокс беспомощно оглядывался по сторонам, ища поддержки у кого-нибудь из персонала, но, похоже, они видели подобное уже много раз. Наконец, всё та же медсестра снова подошла к ним.

— У главного входа есть кафетерий. Вам лучше посидеть там, — посоветовала она. — Оставьте мне ваш номер, и как только появится доктор, я вас наберу.

Но Джуд покачала головой. Она не собиралась никуда уходить, и Фокс тоже остался. Ему нашли второй стул и поставили рядом со стулом сестры. Она сжимала руку отца, избегая дотрагиваться до клипсы на его пальце.

— Его нашли на полу палаты, — тихо рассказывал Фокс. — Он ударился головой, когда упал… — Он замолчал, внезапно осознав, что ему больше нечего добавить, разве что ещё раз извиниться. Джуд ни разу не взглянула в его сторону. Когда она наконец подняла голову, она сосредоточенно уставилась на монитор аппарата.

Появившийся спустя некоторое время врач показался Фоксу невозможно юным — лет двадцати, не больше. Никакого халата или стетоскопа, только рубашка с засученными рукавами и галстук.

— Ни переломов, ни трещин на рентгене не выявлено, — бойко зачастил он, быстро пробегая глазами переданные ему результаты обследований и анамнез. — Для уточнения диагноза рекомендована компьютерная томография. Ещё день или два он пробудет у нас…

— Тут что-то говорили об инсульте… — начал Фокс.

— Гм, эту опасность тоже нельзя исключать. — Фокс ожидал, что врач посветит фонариком в глаза Митчу или измерит ему давление и пульс… что-нибудь в этом роде. Но юный эскулап едва взглянул на старика. Всё, что ему было нужно знать, он уже прочитал. — Когда он придёт в сознание, картина станет более ясной.

— Может, попытаться его разбудить? — спросил Фокс.

— Лучше не надо. — Доктор дочитал записи до конца. — КТ мы сделаем сегодня вечером или, в крайнем случае, завтра утром. А потом, надеюсь, у нас будет более точный прогноз.

И с этими словами он удалился, перейдя к пациенту на другом конце палаты.

Джуд не проронила ни слова, Фокс тоже ничего не сказал. Никогда прежде он не чувствовал себя таким беспомощным. Когда с поста медсестры их окликнули, предложив чаю, он с благодарностью кивнул, поймав себя на том, что почти расчувствовался. Джуд возжелала воды. Им незамедлительно принесли и то, и другое. Фокс снова извинился, и на этот раз Джуд наконец удостоила его взглядом.

— Тебе плевать на меня — вам обоим на меня плевать, — сказала она.

— Джуд, не начинай. Давай отложим этот разговор. — Фокс кивнул в сторону Митча. — Кто знает, может, он нас слышит…

— А может, я хочу, чтобы он нас слышал…

— И тем не менее…

Она отпила воды из пластикового стаканчика, сжимая его в ладонях. Принесённый Фоксу чай оказался слишком крепким. Чтобы сделать его мало-мальски пригодным для питья, он высыпал туда два пакетика сахару.

— Послушай, — втолковывал он сестре, — когда мне позвонили, у меня было очень важное дело. На меня будто затмение нашло — даже когда я примчался сюда, я был как в тумане.

— И разумеется, о родной сестре ты и думать забыл?

— Джуд, можно хотя бы сейчас оставить этот дурацкий тон великомученицы?

Он пытался выдержать её взгляд, но через несколько секунд сдался и отвёл глаза.

— Ну и скотина же ты, Малькольм, — медленно отчеканила она. — Видит Бог, скотина, каких свет не видывал.

— Лучше уж скотина, чем ноль без палочки, верно? — Фокс допустил большую ошибку, опустив глаза на часы.

— Ты куда-то опаздываешь? — спросила она.

— Как всегда.

— И семья, как всегда, на последнем месте, да?

Он мысленно попытался прикинуть, за сколько он сможет добраться до Стерлинга. Учитывая вечерние пробки…

— Господи, неужели ты и вправду собираешься вот так просто встать и удалиться? — Джуд от изумления распахнула глаза. — Что бы там у тебя ни было, это не может быть важней, чем папа…

— Джуд, если ты не понимаешь, это не означает, что папа не понял бы…

— А мне что прикажешь делать? Сидеть здесь и ждать?

— Джуд, поступай, как хочешь, как ты всегда поступаешь.

— Чья бы корова мычала…

С этим было трудно поспорить, так что Фокс даже и пытаться не стал. Он предложил ей денег на кафе. Она нарочно медлила с ответом и в итоге призналась, что, расплатившись с таксистом, осталась без гроша. Фокс положил двадцатифунтовую купюру на кровать, там, где её рука сжимала пальцы Митча.

— Я скоро вернусь, — пообещал он. — Ты как, справишься?

— А что изменится, если я отвечу, что нет?

— Тогда мне станет ещё тяжелее, а мне и без того паршиво.

— Ладно, Малькольм. Проваливай. Убирайся с глаз моих долой.

Так он и поступил, но прежде оставил одной из медсестёр свою визитку с номером мобильного телефона.

Медсестра кивнула, а затем многозначительно повела глазами в сторону Джуд.

— А она не закатит нам ещё одну истерику?

Фокс, не раздумывая, покачал головой:

— Нет. По крайней мере в моё отсутствие, — пояснил он.

## Глава 35


Это был большой современный особняк на одной из боковых улочек напротив университета и совсем недалеко от Монумента Уоллеса. Невысокая кирпичная ограда отделяла его от соседей. По обеим сторонам каждого из окон на фасаде красовались накладные декоративные ставни, а по бокам парадной двери высились колонны в палладианском стиле. Ворота оставили открытыми специально для Фокса, подъездная аллея была покрыта гудроном. Пока Фокс парковал свой «вольво» рядом с лощёным, матово поблёскивающим «мазерати» и маленьким спортивным «лексусом», дверь особняка отворилась. Фокс узнал Стивена Пирса по фотографиям из газет. Пирс радостно закивал, подзывая его к себе, будто приглашал на праздник долгожданного гостя.

— Элисон сейчас разговаривает по телефону, — сказал он. — Но это буквально на пару минут. — Потом он протянул Фоксу руку для рукопожатия.

У него были хорошие зубы и ровный загар, но пяток килограммов ему не мешало бы сбросить. Неизменная щетина, появляющаяся на лицах многих мужчин после пяти вечера, не могла скрыть двойной подбородок и обвисшие щёки. Видать, безбедная жизнь со всеми её излишествами обернулась для Стивена Пирса неподъёмной ношей.

— Как вы нас нашли? Без особых проблем? — спросил он, ведя Фокса через холл с высоченными потолками.

— Да, спасибо.

Откуда ни возьмись, появилась собака — чёрный ухоженный лабрадор с гладкой лоснящейся шерстью. Фокс нагнулся и погладил пса по голове.

— Как его зовут? — спросил он.

— Макс.

— Привет, Макс.

Но собака уже потеряла всякий интерес к гостю и повернулась, чтобы уйти. Фокс выпрямился. Там, где он стоял, стена была вся сплошь увешана фотографиями в рамках. Фокс узнал несколько знаменитостей. Все были сняты рядом с Пирсом, и все улыбались, а некоторые даже пожимали ему руку.

— Шон Коннери, — не удержался от комментария Фокс, кивая в сторону одной из фотографий.

— Мы с ним случайно столкнулись. Я просто не мог не щёлкнуться.

— Похоже на «Нью-Клаб», — снова заметил Фокс. Пирс сделал большие глаза:

— У вас тоже есть клубная карта?

Фокс покачал головой.

— А у вас? — спросил он.

— Когда хочешь пустить пыль в глаза, лучшего места не найти, — пояснил Пирс. — Ну же, идёмте. Я как раз наливал Энди выпить.

Энди оказался не кем иным, как министром юстиции Эндрю Уотсоном. Завидев Фокса, он поднялся с дивана, и они обменялись рукопожатием.

— Малькольм Фокс, — представился Фокс, посчитав, что Уотсону этого будет вполне достаточно.

— Полиция Лотиан-энд-Бордерз? — уточнил Уотсон.

Итак, министр юстиции в курсе. Что ж, ладно, Фокс кивнул и решительно отверг предложенное Пирсом виски.

— Если можно, воды, — сказал он.

Вода была подана в массивном хрустальном бокале с кубиками льда и долькой лайма на ободке. Пирс чокнулся стаканами со своим шурином и, прежде чем пригубить, понюхал своё виски.

— По-моему, Стивен, совсем недурственно, — одобрительно кивнул Уотсон.

— Присаживайтесь, инспектор, — распорядился Пирс, снова сопроводив свои слова пригласительным жестом.

Похоже, едва ли не весь первый этаж был отведён под этот просторный зал свободной планировки. Четыре или пять диванов, гигантский обеденный стол со стеклянной столешницей, окружённый дюжиной стульев, на одной из стен — пятидесятидюймовая плазма. На стенах — миниатюры с точечной подсветкой в слишком уж массивных вычурных рамах. Откуда-то лилась фортепьянная музыка — хотя Фокс не видел ни одного динамика. Французские двери в конце зала вели на открытую террасу с ухоженными лужайками и теннисным кортом на заднем плане. Корт был залит светом прожекторов — либо из желания произвести впечатление, либо потому что Пирс считал, что настолько богат, что может запросто позволить себе жечь электричество попусту.

— Ну, как она? Держится? — поинтересовался Уотсон у хозяина.

— Твоя сестра не из тех, кто «держится», — поправил его Пирс. — Она отдаёт распоряжения, преодолевает препятствия и празднует победу.

— И сегодня она тоже «праздновала победу»? Пирс хмыкнул себе в стакан.

— Это как раз один из не предусмотренных регламентом сюрпризов. Иногда они ей просто необходимы. Иначе это сплошные совещания, вычисления, выкладки, расчёты…

Уотсон важно кивнул.

— Мне это знакомо.

Фокс сидел, созерцая кубики льда у себя в стакане.

— Эй, у вас там всё в порядке? — осведомился Пирс.

— Что? Всё в порядке, да.

— Вы уверены?

— Уверен. — Но потом почему-то вдруг передумал. — У меня отец в больнице, — признался он. — Это произошло как раз сегодня днём.

— Мне очень жаль это слышать, — сказал Пирс, а Уотсон издал неопределённый звук, который мог сойти за изъявление сочувствия. — А разве вам не надо быть сейчас там, рядом с отцом? Думаю, Элисон смогла бы выкроить для вас время в своём завтрашнем графике…

Фокс пожал плечами.

— Я уже здесь.

Пирс кивнул, не сводя глаз с Фокса.

— Что-то серьёзное? — спросил он.

— Они как раз сейчас проводят обследования… Пирс улыбнулся.

— Я имел в виду ваши дела с Элисон. То-то она сегодня какая-то неразговорчивая. Да, Энди?

— Ну да. Есть немного.

— Кстати, это парень из Скотланд-Ярда сказал нам, что вы из Лотиан-энд-Бордерз…

— Старший инспектор Джексон? — догадался Фокс.

— Он покинул нас около часа назад, — заметил Пирс. — Сдаётся мне, ему страсть как хотелось остаться.

Министр юстиции ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу сорочки.

— Он сказал, что вы расследуете какое-то дело в Файфе…

Фокс медленно кивнул.

— Сначала казалось, что всё яснее ясного, — признался он. — А потом всё страшно запуталось.

— В моём деле всё совсем наоборот, — перебил его Пирс, вставая, чтобы пополнить свой стакан. Он предложил то же самое и Уотсону, но тот покачал головой. — Я превращаю нечто сложное в нечто очень простое, доступное пониманию и коммуникации. Моя цель — убедить людей покупать мои продукты. Вся проблема в том, что из-за кризиса, в коем последние десять лет пребывает наша система финансов, никто вообще ничего не понимает, так что и вопросов не задаёт. Словом, «назад, к основам».178 Это, так сказать, моё жизненное кредо.

У Уотсона было такое лицо, будто он слышал этот спич уже не один десяток раз. Показывая, как ему скучно, он разве что не засыпал. Когда финансист снова уселся, он наклонился вперёд, к Фоксу.

— А вы можете хотя бы отчасти ввести нас в курс дела? — спросил Пирс. — Богом клянусь, я буду нем как рыба, хотя за министра юстиции ручаться не могу…

— Один офицер в полицейском управлении Файфа злоупотреблял своим служебным положением… — начал Фокс. Внезапно он почувствовал страшную усталость и судорожно вцепился в бокал, побоявшись выронить его из рук. — Потом погиб его дядя — сначала всё выглядело как самоубийство, но это было не оно. В итоге в полиции это убийство пришили племяннику…

— Но? — Пирс весь обратился в слух.

— Теперь племянник тоже мёртв. Кто-то загнал его в море, и он утонул.

Пирс откинулся на спинку стула, будто бы с тем, чтобы обдумать слова Фокса. Уотсон невозмутимо проверял входящие сообщения у себя на телефоне и, похоже, не особенно вслушивался в разговор.

— Дело в том, что дядя расследовал обстоятельства гибели активиста ШНП по имени Фрэнсис Вернал, — продолжал Фокс.

При этих словах Уотсон разом прекратил возиться с телефоном. Теперь он обратился в слух.

— Мне знакомо это имя, — сказал он. — В то время, когда я вступил в партию, оно было у всех на устах.

— А я-то думал, что ты ещё пешком под стол ходил, когда вступал в партию, — поддел Пирс своего шурина.

— Не совсем — я как раз заканчивал школу. Наш учитель был одним из членов совета ШНП.

— И ты проходил идеологическую обработку? — Пирс отхлебнул виски.

Уотсон вдруг вспыхнул.

— Знаешь, Стивен, уж твои-то политические взгляды известны всем.

— Мне — нет, — возразил Фокс.

Уотсон повернулся в его сторону:

— Догадайтесь с первого раза. Я даже слышу недовольный ропот пэров, теперь, когда консерваторы набирают силу на юге. Кэмерон как безумный протаскивает их в палату лордов.

Пирс засмеялся и покачал головой; он по-прежнему был настроен благодушно.

— Готов поспорить на пятьдесят фунтов, что твой босс в конечном счёте окажется там же — возможно, когда он с треском провалится на следующих выборах.

— Этому не бывать.

— Даже учитывая явное преимущество, которое имеют сейчас лейбористы?

— Мы забираем голоса у либерал-демократов — они ненавидят вас за то, что ты и тебе подобные сотворили с их партией в Вестминстере.

Пирс с минуту обдумывал эти слова, потом повернулся обратно к Фоксу.

— А вы что думаете, инспектор? Вы вообще политикой интересуетесь?

— Я предпочитаю держать своё мнение при себе, сэр.

— Неплохой способ избежать осколков шрапнели, — кивнул Пирс. — Но теперь вы меня заинтриговали — какое отношение эта ваша история об утопленниках и активистах имеет к моей жене?

— Когда мистер Вернал погиб, она была студенткой Сент-Эндрюсского университета. Есть мнение, что они могли быть знакомы.

— Сент-Эндрюс? — Уотсон недоверчиво покачал головой. — Она проучилась два года в Абердине. Потом бросила университет и подалась к вам, в полицию.

Пирс кивнул:

— Вас явно дезинформировали, инспектор. Набрав какой-то номер, Уотсон прижал телефон к уху.

— Рори? — спросил он. — Когда за мной заедет машина? — Выслушав ответ, он сверился с часами у себя на запястье. — Хорошо. — И нажал кнопку отбоя.

— Бурная деловая жизнь… — вздохнул Пирс с притворным сокрушением. — И за каждую её минуту платим мы с вами, инспектор.

— И каждый потраченный пенни полностью себя оправдывает, — пробормотал Уотсон. Он бросил взгляд в сторону широкой пологой лестницы. — Она вообще думает когда-нибудь спускаться? Может, мне самому лучше подняться…

— Спокойно допивай своё виски, старина. — Пирс, к собственному немалому удивлению, обнаружил, что его стакан пуст — уже второй. Он поднялся на ноги, и на этот раз Фокс попросил его пополнить его бокал. — Ещё по одной, и можно смело сказать, что вечер удался, — провозгласил Пирс.

Уотсон многозначительно вытянул губы трубочкой, давая Фоксу понять, что, возможно, он имел в виду нечто совсем другое. Наверху хлопнула дверь. Элисон Пирс спускалась по лестнице, беседуя по телефону.

— Вы предлагаете мне торчать там дни и ночи напролёт? — возмущённо осведомилась она. Потом, обращаясь к Фоксу: — И снова здравствуйте.

— Инспектор как раз рассказывал нам о деле, над которым он сейчас работает, — сказал Пирс, протягивая ей джин с тоником. — Всё очень загадочно, но, к сожалению, он потратил время зря — перепутал тебя с кем-то, кто учился в Сент-Эндрюсе.

Начальник полиции подняла стакан, поприветствовав всех присутствовавших, и, сделав большой глоток, шумно выдохнула.

— Лучше? — спросил муж.

— Лучше, — кивнула она. И снова, обращаясь к Фоксу: — Давайте пройдём ко мне в кабинет и расставим все точки над «i».

Брат быстро вскочил с дивана.

— Минуточку, Эли, когда мой босс начнёт меня расспрашивать, что мне ему ответить по поводу этих чёртовых бомбистов?

— Ничего, что намекало бы на то, что им удастся уйти от ответственности, — ответила она после минутного раздумья. — Дом, который они снимали, — это настоящий клондайк: всевозможные реактивы, чертежи, справочники, даже список следующих мишеней.

— Снова аэропорт в Глазго? — предположил муж.

— Военный аэродром в Леучарс, — поправила его супруга, — судоремонтный завод ВМС. А ещё наш экс-премьер-министр.

— Кто бы там их ни изловил, безусловно, он достоин, чтобы его представили к награде, — констатировал Пирс, многозначительно посмотрев на министра юстиции.

— Не исключено, — нехотя признал Уотсон.

— Ну что ж, идём, — обратилась Элисон Пирс к Фоксу. — Давайте я наконец выслушаю ваш рассказ — заодно, может, и отвлекусь от текущих дел.

— Будь там помягче с инспектором, — предупредил её муж, — он сегодня получил печальное известие…

Она провела Фокса к двери в углу зала. За дверью скрывался кабинет. Стены, обшитые деревянными панелями, и декоративный книжный шкаф. У окна — небольшой латунный телескоп на треноге. У стены — двухместный диванчик коричневой кожи, у рабочего стола — вращающийся стул. Пирс уселась на стул и знаком велела Фоксу занять диванчик. Когда он сел, кожа громко скрипнула.

Пирс была одета по-домашнему — просторная розовая футболка, чёрные трикотажные лосины до колен, кроссовки «Найк». Фокс мысленно полюбопытствовал: имеется ли в недрах особняка тренажёрный зал?

— Печальное известие? — повторила она слова мужа. Фокс пожатием плеч отмёл её вопрос; у него на языке давно вертелся свой.

— Он не знает?

Она молчала, прокручивая в уме варианты допустимых ответов и отговорок.

— Не знает о чём?

Фокс заглянул ей в глаза, как бы желая сказать: давайте не будем.

— Они оба не знают? — не отставал он, доставая из кармана пиджака университетские фотографии. — Интересно, что они скажут, когда я покажу им это? Вы изменились, но не настолько, чтобы вас нельзя было узнать.

Некоторое время она, не говоря ни слова, изучала фотографии.

— Энди знает, что в ранние годы службы в полиции я выполняла секретные задания, — в конце концов созналась она.

— Но он не знает о том, что два года подряд вы выдавали себя за студентку Сент-Эндрюсского университета?

— Нет, — призналась она. — Хотя теперь это наверняка запало ему в память. — Мягко перебирая ногами, она вращалась взад и вперёд на стуле. Вытащив из своего стакана дольку лайма, она положила её на край стола.

— Старший инспектор Джексон уже ввёл вас в курс дела? — предположил Фокс.

— В общих чертах, особо не вдаваясь в подробности. — Она сжала пальцами переносицу, будто пытаясь таким образом облегчить головную боль. — Так какое там у вас печальное известие?

— Не берите в голову, — ответил Фокс. — Давайте-ка лучше поговорим о вашей интрижке с Фрэнсисом Верналом. — Он нарочно проигнорировал её возмущённый взгляд. — Это был способ внедриться в спецподразделение «Чёрная жатва»?

Она по-прежнему зло смотрела на него, не произнося ни слова.

— Я знаю, о чём вы думаете, — продолжал Фокс. — Это произошло много лет назад, и с тех пор вы очень изменились. И сейчас не самое лучшее время для того, чтобы ворошить прошлое. — Он сделал паузу и убрал фотографии обратно в карман.

— Я скажу вам, что это было, — наконец произнесла она, значительно понизив голос на случай, если по ту сторону двери кто-то мог подслушать их разговор. — Два года, потраченные без толку.

— Из-за аварии?

Она медленно кивнула.

— После той аварии вся их чёртова идеология разом развалилась. Кто-то из них был слишком напуган, чтобы продолжать начатое дело; впрочем, все они были уверены, что за ними охотятся агенты Эм-Ай-5 и не сегодня-завтра их всех перестреляют.

— Их подозрения были оправданы?

— Не знаю. Я не работала в Эм-Ай-5.

— Вас наняли агенты спецслужбы?

— Им был нужен надёжный осведомитель, а хорошенькая мордашка — в большинстве случаев беспроигрышный вариант. Но эта хорошенькая мордашка не могла быть родом с южных границ страны, не так ли? Ведь англичан у нас всегда считали врагами.

— Итак, вы только что закончили Туллиалланский колледж и выглядели моложе своих лет. Так что агентам спецслужбы удалось внедрить вас в Сент-Эндрюсский университет, где вы могли примкнуть к политической оппозиции, проникнуть ещё глубже и снабжать их информацией?

— Если вы так хорошо осведомлены, на что я вам понадобилась?

— Вы мне понадобились, потому что убит человек, и с момента убийства никто палец о палец не ударил, чтобы расследовать это дело. — Он некоторое время наблюдал за ней, но её бесстрастное лицо ничего не выдавало. — Тот домашний адрес в Глазго…

— Они арендовали офисное помещение на короткий срок, — объяснила она. — Оно использовалось в качестве конспиративной квартиры.

— И всё это время вы постепенно втирались в доверие к Фрэнсису Верналу?

— Фрэнсис был для меня лишь средством добывания информации. Предполагалось, что через него мы подберёмся к тем, кто действительно был нам нужен.

Фокс с минуту обдумывал эти слова.

— В тот вечер, когда он разбился, он был с вами, да?

— Да.

— И вы знали, что за ним шпионят?

Она нехотя кивнула.

— А вы знали о том, что он хранит в машине крупную сумму денег?

— У него в машине всегда хранилась какая-то сумма. Ни одно собрание «Чёрной жатвы» не проходило без того, чтобы кому-нибудь срочно не потребовались бы наличные.

— На покупку оружия?

— В том числе. Причин могло быть множество.

— Со слов Дональда Макайвера, он мог прятать в багажнике своего автомобиля ни много ни мало сорок тысяч фунтов — немалые деньги по тем временам.

— Дональда Макайвера? — Она невесело усмехнулась. — Он живёт в мире фантазий, инспектор; он и тогда был таким.

— Он вспоминает вас с большой теплотой.

— Он вспоминает Элис, — поправила она его.

— А как насчёт Джона Эллиота?

— Время от времени я вижу его по телевизору.

— Он так и не догадался, что вы — это Элис Уоттс?

— В то время мы не были знакомы лично. Джона интересовали исключительно женщины. — Она пристально посмотрела на Фокса. — Насколько мне известно, вы первый, кто обнаружил связь между мной и Элис Уоттс. Браво, инспектор. — В её тоне сквозил неприкрытый сарказм.

— Алан Картер никогда не пытался с вами связаться?

— Бывший детектив? — Фокс кивнул. — Я ничего не знала о нём до тех пор, пока Джексон не упомянул о его загадочной гибели.

— Имя Чарльз Мангольд вам что-нибудь говорит? Элисон Пирс испустила тяжкий вздох.

— А это не может подождать неделю или две?

— Нет, не может, — решительно отрезал Фокс. — Итак, Чарльз Мангольд? — повторил он.

— Партнёр Фрэнсиса в адвокатской конторе. Насколько я помню, он питал нежные чувства к миссис Вернал. По крайней мере Фрэнсис был в этом уверен.

— Мангольд платил Алану Картеру за то, чтобы тот расследовал обстоятельства гибели Вернала. Он хотел что-то доказать вдове.

— Что?

Фокс пожал плечами.

— Либо что её муж был убит по политическим мотивам…

— Либо?

— Либо что он был террористом и большой сволочью, а она — круглой дурой, потому что боготворила его все эти годы.

— Сдаётся мне, вторая версия вам больше по вкусу.

— Да, полагаю, вы правы. Вы никогда не встречались с его женой?

Она покачала головой.

— Она меня не интересовала. Меня интересовала лишь информация, которую я могла выкачать из Фрэнсиса.

— И как? Много информации вам удалось добыть?

— Не очень.

— Но вам, так сказать, пришлось многим поступиться, чтобы её «выкачать».

Она возмущённо посмотрела на Фокса.

— В каком смысле?

— В том смысле, что вы с ним спали.

— Кто вам об этом сказал?

— Вы заявляете, что этого не было?

— Я заявляю, что это не вашего ума дело.

На некоторое время в кабинете воцарилось молчание. Фокс выдержал паузу, а потом заметил, что у него имеются кое-какие письма.

— Какие такие письма? — На её щеках помимо воли зарделись красные пятна.

— Письма, которые вы ему посылали. Имоджен Вернал случайно нашла их и хранила все эти годы. — Фокс немного помолчал, чтобы дать ей время осмыслить его слова. — И вы говорите мне, что не любили его?

Она крепко зажмурилась, потом снова открыла глаза.

— Я ещё раз повторяю вам: это старая история, и она тоже вас не касается. Вы — Контролёр. А к службе контроля это дело никак не относится.

— Согласен. Может, мне стоит передать его в управление уголовных расследований…

— Я бы не советовала вам перегибать палку, инспектор.

Фокс опять немного помолчал, прежде чем продолжить.

— В то время в полиции работал некто по имени Гэвин Уиллис. Он возглавлял — за давностью лет не могу поручиться за достоверность — расследование по делу об убийстве Вернала. Но к тому времени вы уже исчезли…

— В полиции безопасности не захотели, чтобы я привлекала излишнее внимание — могли возникнуть неловкие вопросы. К тому же «Чёрная жатва» распалась…

— Хорошо, пусть так. По какой-то неведомой причине Уиллис спрятал машину Вернала у себя в гараже.

Её глаза немного расширились.

— Зачем?

— Я сам точно не знаю. Одно я знаю наверняка: он продавал оружие экстремистским группировкам — таким, как «Чёрная жатва». А точнее, человеку по имени Соколиный Глаз. — Фокс передал ей фотографию из книги. Она долго и внимательно всматривалась в снимок.

— Я сто лет её не видела.

— Человек, с которым вы держитесь за руки? — уточнил Фокс.

— Это Соколиный Глаз. Выглядит немного нелепо, да? Эту затею с руками придумала я. Он был не из тех, кто легко шёл на контакт… и не большой охотник до женского пола. Никогда не ходил с нами в паб после собраний — а ведь многие таскались на собрания единственно ради этого, не ради политических дебатов, а ради того, чтобы потом надраться до поросячьего визга.

— После гибели Вернала вы хоть раз встречались с кем-нибудь из этих людей?

Она покачала головой и вдруг обхватила себя руками, будто замёрзла и пыталась таким способом согреться.

— Я была другим человеком, — тихо проворила она.

— Как, по-вашему, погиб Фрэнсис Вернал?

— Думаю, он застрелился.

— Почему вы так думаете?

— Беспробудное пьянство, неудачный брак, постоянный страх, что его выведут на чистую воду… Он знал, что за каждым его шагом следят.

— Не припоминаете, может, в тот вечер вы с ним о чём-то повздорили?

— Вроде нет. Насколько я помню, его жутко бесило, что я всегда хотела говорить только о политике. Он даже в сердцах заявлял, что у меня не все дома. — Она опустила руки и снова принялась изучать фотографию.

— И он ни разу не заподозрил вас в шпионаже?

— Не думаю.

— А если всё-таки?..

— В таком случае, полагаю, он наверняка предпринял бы какие-нибудь меры.

— Вы когда-нибудь видели у него в машине револьвер?

— Это не означает, что его там не было.

— Это значит — не видели? — Фокс немного помолчал. — А Джексон тоже не знает?

— О нас с Фрэнсисом? — Она немного помолчала, собираясь с мыслями. — Нет, не думаю. С какой стати?

— Он изучал архивные документы.

— Зачем?

— Ему стало любопытно, с какой стати я полез в это дело. И он кое о чём мне поведал…

— О чём?

— Ваши люди, преследовавшие Вернала в тот вечер, после катастрофы бегло осмотрели его. — Фокс выдержал паузу, наблюдая за её реакцией. — Он был ещё жив. И на тот момент никакой пули в виске у него не было.

— И что они сделали? — Кровь разом отхлынула от её лица, а голос упал до едва слышного шёпота.

— Если верить Джексону, они не убивали Вернала. Они просто удалились, оставив его на месте аварии. Даже не дав себе труда позвонить в «скорую». Ничего.

Она ещё крепче обхватила себя руками, на этот раз в попытке совладать с собой.

— Это ужасно, ужасно, — еле шевеля губами, выговорила она.

— Я рад, что хотя бы по этому вопросу мы с вами солидарны.

В кабинете снова воцарилась тишина, продолжавшаяся добрую минуту.

— Они вполне могли убить его, — наконец призналась она. — Пустить ему пулю в висок и прикарманить денежки.

— Могли, — согласился Фокс. — Скажите, Вернал и вправду был для вас лишь источником получения информации?

Её взгляд немного посуровел.

— Сколько раз вам повторять? Я отказываюсь обсуждать эту тему.

— Одного вашего слова будет достаточно для Чарльза Мангольда, чтобы он успокоил вдову Вернала.

— По-моему, всё это и так зашло слишком далеко.

— Алан Картер и вправду ни разу вам не звонил? Никогда не пытался установить связь между вами и Элис Уоттс?

— Я уже сказала вам, инспектор — вы первый, кто догадался. — Она встала, давая ему понять, что разговор окончен. Фокс нехотя поднялся на ноги. — Мне необходимо знать, как далеко пойдёт эта информация.

— На этот вопрос я, увы, не могу ответить.

— Мне стало бы гораздо легче на душе, — настаивала она. — Понимаете, я по горло завалена работой, мне необходимо полностью сосредоточиться…

Он понимающе кивнул.

— Спасибо, что согласились на эту встречу. — Он протянул руку за фотографией.

— Мне хотелось бы оставить её на память, — сказала она.

Однако Фокс не убрал руки. У неё зазвонил телефон, и она ответила на звонок, нехотя отдав ему фотографию.

— Говорите, — приказала она. Пока она слушала, Фокс наблюдал за тем, как она снова перевоплощается во властного начальника управления полиции. Создавалось впечатление, будто их разговора не было вовсе — будто его сунули в папку и спрятали в ящик для хранения старых документов. — Нет, — решительно отрезала она. — Чёрта с два они отправятся в Гован. Они — мои подозреваемые.

Гован: отделение полиции усиленного режима в Глазго. Туда обычно отправляли подозреваемых в терроризме, но Пирс стояла насмерть. Пока продолжался спор, Фокс догадался, что она так жаждет внимания прессы, потому что для неё это шанс показать себя в выгодном свете. Что там говорил её муж? Что ей якобы «позарез необходимо» это дело. К тому времени, когда она положила трубку, собеседнику стало ясно, что она настоит на своём. Она посмотрела на Фокса, и он прочёл в её взгляде: Я не привыкла сдаваться. Я привыкла всегда и во всём одерживать верх. Заруби себе это на носу… Он кивнул и распахнул перед ней дверь. Пирс решительным шагом прошествовала мимо него и снова устремилась к лестнице. Стивен Пирс смотрел телевизор, но, увидев Фокса, поднялся с дивана.

— Ну как вы там, всё выяснили? — поинтересовался он, наблюдая за тем, как его жена исчезла из поля зрения.

— Практически, — решился ответить Фокс. Он заметил, что Эндрю Уотсон, похоже, уже отбыл. Огни над теннисным кортом были потушены, а сам корт — погружён во мрак.

— Значит, вы всё-таки её с кем-то спутали, — заключил финансист.

— Бывает, — согласился Фокс.

Пирс дружески похлопал его по спине и предложил проводить до дверей.

— На самом деле сегодня чудесный вечер. Пожалуй, я пойду выгуляю Макса.

— Ещё раз спасибо, мистер Пирс, — сказал Фокс, пожимая финансисту руку. Пирс обхватил свободной рукой Фокса за кисть.

— Ещё раз примите мои соболезнования по поводу вашего отца. Будем надеяться, что с ним всё будет в порядке… — Он помолчал, по-прежнему не выпуская кисть Фокса. — И если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится, инспектор…

Фокс знал, что за этими словами ничего не стоит — это была одна из тех шаблонных фраз, которые миллионер-нувориш с лёгкостью раздаёт налево и направо. Но Фокс всё равно поблагодарил его.


Джуд дремала, сидя на стуле. Медсестра сказала, что за время его отсутствия она так и не сдвинулась с места.

— Мы не раз советовали ей пройтись, размять ноги, но она наотрез отказывалась. Я принесла ей чай и печенье, но она к ним даже не притронулась.

Они стояли у поста дежурной медсестры, разговаривая вполголоса. Почти все больные спали.

— Отец не приходил в сознание? — спросил Фокс.

— Пока нет.

— А как насчёт компьютерной томографии?

— Там возникла небольшая заминка. Так что КТ решили перенести на завтра.

— А для чего капельница? — Фокс кивнул в сторону полой трубки с иглой, вставленной в вену на руке отца.

— Это необходимо для поддержания жидкостного обмена, — объяснила медсестра. — Вы сами разбудите сестру или это сделать мне?

По прибытии Фокса предупредили, что отцу подготовили место в обычной палате и вот-вот придут санитары, чтобы перевезти кровать в его новую обитель.

— Я сам, — сказал он. Он подошёл к Джуд со спины и мягко положил руку ей на шею. Кожа была прохладной. Джуд вздохнула, вздрогнула и проснулась с жалобным стоном. — Они переводят его в палату, — сообщил ей Фокс. — До завтра мы ничего не сможем сделать. Давай-ка я отвезу тебя домой.

— Сама доберусь. — Она сонным жестом убрала упавшие на глаза волосы. — Автобусы ещё ходят, да и у входа полно такси.

— И всё-таки будет намного быстрее, если это сделаю я. — Он немного помолчал. — Джуд, пожалуйста.

Она внимательно посмотрела на него и что-то прочла по его глазам. Как бы там ни было, он был обязан сделать это для неё. Джуд покорно кивнула в знак согласия, в ту же минуту прибыли санитары, чтобы забрать больного.

Медсестра убедилась, что брат и сестра знают номер палаты и контактный номер телефона. Фокс поблагодарил её и вместе с Джуд зашагал по коридору мимо стоек А и Е. Ни один из ожидающих не был ему знаком. Автоматические двери распахнулись, и Джуд полной грудью вдохнула холодный ночной воздух.

— Лучше? — спросил Фокс. В ответ она издала неопределённый звук и последовала за ним к машине.

В дороге они почти не разговаривали. Фокс то и дело мысленно возвращался к особняку в Стерлинге, начальнику территориального управления полиции Элисон Пирс и её брату-политикану. А также к мужу, финансисту-филантропу, пекущемуся о том, чтобы у всех было всё необходимое.

Фокс мысленно спрашивал себя: есть ли у него всё необходимое? Будучи погружён в собственные мысли, Фокс не сразу сообразил, что Джуд плачет. Он как мог успокоил её, заверив, что всё будет хорошо.

— А если нет?

Значит, нет.

Но вслух, разумеется, он ещё раз повторил:

— Всё будет хорошо.

Он высадил Джуд у дверей её таунхауса. Джуд жила с соседкой по имени Петтифер, и Фокс посоветовал ей постучать к ней в дверь.

— Хочешь, я сам это сделаю, — предложил он.

Но Джуд покачала головой.

— Я просто сразу лягу в постель, — возразила она, — может, посплю пару часиков…

Фоксу оставалось только кивнуть.

— Завтра утром я за тобой заеду. Мы поедем к нему вместе.

— Не стоит ради меня расшибаться в лепёшку.

— Джуд, я прошу тебя, не начинай.

Она сонно потёрла глаза.

— Тогда во сколько?

— Я тебе позвоню.

— А вдруг у тебя появится что-то срочное? — спросила она.

— Я этого не допущу.

— Но ты же допустил это сегодня вечером? — Она испытующе вгляделась в его лицо, а потом вздохнула. — Ну ладно, — снизошла она. — До завтра. — Захлопнув дверцу, она зашагала по тропинке к дому с окном без занавесок и запущенным палисадником. Фокс вспомнил, как месяца три или четыре назад он обещал ей: «Я помогу тебе навести здесь порядок, это займёт часа два, не больше». Эти два часа он так и не смог выкроить. Джуд ни разу не посмотрела в сторону машины, ни разу не обернулась, не помахала ему на прощание. Зайдя в дом, она включила свет, но к окну не подошла. Фокс завёл двигатель и отъехал.

Двадцать минут спустя он уже стоял у дверей другого таунхауса — только на этот раз более стильного и современного. У Тони Кая не было палисадника — просто ряд миленьких двухэтажных коттеджей — зато он мог без проблем оставлять машину прямо на обочине. Фокс только что позвонил ему. Сидя в машине, Фокс наблюдал за движением теней за занавесями гостиной. Потом занавеси распахнулись, и Кай поманил его внутрь, но Фокс покачал головой. Дверь отворилась, и Кай появился на пороге в кожаных ковровых тапочках на босу ногу и в рубашке навыпуск с расстёгнутыми верхними пуговицами.

— Что, мои скромные апартаменты недостаточно хороши для тебя? — спросил он, энергичным рывком распахивая дверцу с пассажирской стороны и забираясь в салон.

— Просто не хотел доставлять вам лишние хлопоты. Как Ханна?

— Пять минут назад она была в полном порядке. А теперь теряется в догадках, в чём она перед тобой провинилась. — Кай опасливо покосился в сторону дома, будто ожидая увидеть в окне рассерженную супругу.

— У меня сегодня был на редкость паршивый день, и теперь мне хочется поплакаться кому-нибудь в жилетку, — признался Фокс.

— Это у тебя-то был паршивый день? Да я битых три часа разговаривал по телефону с Кэшем, убеждая его вызвать на допрос Тоша Гэриоша.

— И?

— Завтра утром чуть свет, — с нескрываемой гордостью отрапортовал Кай.

— А как насчёт отчёта?

— Дожидается у тебя на столе. По-моему, Макьюэн вполне им доволен.

— Он уже отправил его в Файф?

— Только с твоего дозволения, Фокси.

— Тогда завтра утром я его просмотрю.

Кай кивнул, а потом пристально посмотрел на Фокса.

— Это Эвелин Миллз? — спросил он.

— Что?

— Она вешается тебе на шею, и тебе нужен мой совет?

— Мы уже сто лет не общались.

— Это хорошо или плохо?

— Хватит, Тони, проехали.

Кай негромко хмыкнул и похлопал Фокса по колену, потом немного повернулся на сиденье, чтобы лучше видеть друга.

— Ладно, — сказал он, — со светскими разговорчиками покончили, теперь выкладывай, что там у тебя приключилось. Во всех кровавых подробностях.

И Фокс выложил ему всё.

Часть двенадцатая

## Глава 36


Звонок будильника разбудил Фокса в семь утра. Он планировал так: сначала заскочить в офис, схватить отчёт, а оттуда — прямиком в больницу. Насыпав в тарелку пшеничных хлопьев, он обнаружил, что та капля молока, которая оставалась на дне пакета, уже сто лет как скисла. Поэтому вместо молока он плеснул в тарелку холодной воды из-под крана и за едой набросал список необходимых покупок. По дороге на Феттес-авеню Фокс почувствовал, что завтрак встал у него в желудке комом. Столовая только-только открылась, так что он взял кофе себе в кабинет и отпер ключом дверь. Как и обещал Кай, копия отчёта дожидалась Фокса на его письменном столе. На верхнюю страницу Кай налепил самоклеящийся жёлтый листочек, на котором было нацарапано: «Заключительная часть на пять с плюсом». Фокс отлепил листочек и бросил его в корзину для мусора. Он не смог удержаться, чтобы не заглянуть в конец. В заключении, изложенном в лаконичных четырёх строках, было сказано, что «неопровержимые улики» против трёх офицеров полиции будет непросто найти, так что «нам остаётся только выразить вполне резонное беспокойство по поводу уровня компетенции сотрудников полиции и соблюдения ими норм права».

Фокс улыбнулся; он знал, что дай волю, слог Кая был бы ещё более выразительным. Однако суть послания Контролёров полицейским верхам в Гленротсе заключалась в следующем: проблема налицо, а там уж вам решать, давать этому делу ход или нет.

И удачи вам, господа. Как говорится, помогай вам Бог.

Отчёт представлял собой двадцать три страницы печатного текста, но это могло подождать. Фокс свернул отчёт в рулон и сунул в карман пиджака. Затем он окинул взглядом офис. Нейсмит оставил на столе Кая записку, напоминая ему, что теперь он должен ему «без малого десять фунтов» за чаепитие в кофейне «Чай и кофе Китти». Нейсмит подробно, как хороший бухгалтер, расписал все расходы, но Фокс сильно сомневался, что Джо это поможет. Он проверил сообщения на автоответчике служебного телефона, но за время его отсутствия новых сообщений не поступало. Впрочем, как и почтовой корреспонденции. Стол Боба Макьюэна был завален бумагами: отчёты, рапорты и прочая документация. Фокс знал, что когда бумаг скопится слишком много, они будут втиснуты в один из ящиков стола.

Покидая кабинет, Фокс запер за собой дверь. Ни у кого, кроме офицеров службы Контроля, не было доступа в этот кабинет — даже у техперсонала. Раз в неделю Нейсмит измельчал содержимое разномастных мусорных корзин и отправлял на переработку. Фокс задержал взгляд на табличке, висевшей на двери: «Отдел профессиональных стандартов». А насколько он сам был профессионален? По-хорошему, он лично должен был составить этот отчёт — изложить все известные ему факты, а также свои подозрения по поводу гибели Алана Картера и Фрэнсиса Вернала. А потом отчёт можно было смело отсылать в уголовный отдел: Проблема налицо… Вам решать, давать этому делу ход или нет…

— Вот ты где! — рявкнул у него за спиной громоподобный голос. Фокс обернулся и увидел начальника полиции Джима Байарса. Он, как заправский военный, вышагивал ему навстречу, чеканя шаг и размахивая руками. Подойдя вплотную к Фоксу, шеф резко затормозил. — Ради всего святого, какого чёрта всё это значит? — прогремел он.

— Сэр?

— Как ты умудрился довести до белого каления самого Эндрю Уотсона?

— Мне надо было кое-что обсудить с его сестрой.

Байарс смерил его свирепым взглядом.

— Если я правильно понял, ты имеешь в виду Элисон Пирс, начальника территориального управления полиции Центральной Шотландии?

— Вот именно.

— Которая, на минуточку, моя давняя хорошая знакомая и в настоящий момент возглавляет самое серьёзное расследование за всю свою карьеру?

— Так что она наверняка не захочет, чтобы я спутал ей карты? — Фокс неспешно кивнул. — Она ответила на мои вопросы, вот и все дела.

— А какие у тебя вообще могли быть к ней вопросы, если уж на то пошло?

— Всё дело в существовании достаточно призрачной связи с гибелью Алана Картера…

Байарс вытаращил глаза:

— Столь же призрачной, как и твоё отношение ко всему этому чёртову делу.

— С этим трудно не согласиться, сэр, — вздохнул Фокс.

— Ну что ж… В таком случае…

Фокс вытащил из кармана отчёт.

— Все наши выводы изложены здесь. Просто прежде чем отправлять его в Файф, хотелось бы ещё раз перепроверить некоторые факты…

— И тогда ты наконец успокоишься?

— И тогда я наконец успокоюсь, — заверил его Фокс.

— И я смогу наконец передать Эндрю Уотсону, чтобы он перестал метать икру?

— Безусловно. А заодно напомнить ему, что его должность предполагает такое незамысловатое понятие, как правопорядок.

— Что, собственно, ты этим хотел сказать? — спохватился старший инспектор, в то время как Фокс уже удалялся от него по коридору.

Спустя некоторое время Фокс подрулил к дому Джуд. На телефонные звонки она не отвечала. Он уже начал волноваться, не вырубилась ли она, наглотавшись каких-нибудь снотворных таблеток или осушив залпом стакан водки. Он позвонил в дверной звонок. Ответа не последовало. Фокс заглянул в окно гостиной, но, похоже, комната была пуста. Тогда Фокс нагнулся и громко позвал сестру через щель для писем. Тишина. Соседский дом тоже не подавал никаких признаков жизни, так что Фокс вернулся к машине и поехал в больницу, но угодил в самый час пик, так что машины ползли еле-еле. А потом он добрых десять минут искал место на больничной парковке. Он прошёл через главный вестибюль. Кафетерий и газетный киоск делали неплохую выручку — благодаря не только сотрудникам и посетителям больницы, но также пациентам, которых легко можно было отличить по именным биркам на запястье. Фокс хотел было перехватить по дороге кофе, но, бросив взгляд на длинную очередь, прошёл мимо.

Как он и подозревал, Джуд уже сидела у постели Митча.

— Я-то думал, мы поедем вместе, — посетовал Фокс.

— Я рано проснулась. — Она снова держала отца за руку.

— Ну, как он?

Она покачала головой. В палате было ещё три койки: одна из них пустовала, на двух других лежали незнакомые старички.

— А тебе разве не надо быть на работе? — спросила она.

— Я уже там был. — Он вытащил из кармана отчёт. — Я собирался просмотреть его, пока мы здесь сидим.

— Прекрасно.

У соседней стены были сложены стулья. Фокс взял один и понёс к кровати отца. Он не знал, нарочно она это сделала или нет, но Джуд поставила свой стул так, что пожелай он сесть рядом с ней, его собственный стул вылезал бы в проход, тем самым преграждая путь персоналу. Фокс не стал просить её подвинуться, а просто устроился с другой стороны кровати.

— Они сказали, когда ему сделают КТ?

Она снова покачала головой, поглаживая отца по волосам. На щеках и подбородке у него появилась седая щетина и блестела полоска засохшей слюны, вытекшей из уголка рта. Медсестра остановилась, чтобы проверить показания прибора и записать данные в таблицу в изголовье кровати. Фокс поинтересовался у неё насчёт КТ.

— Надеюсь, до обеда успеем, — сообщила она ему. — Ночь прошла спокойно. — Она улыбнулась, будто желая подбодрить его.

Не спокойно, мысленно поправил её Фокс, а в коме. Но он лишь улыбнулся ей в ответ и поблагодарил. Когда медсестра удалилась, он заметил, что Джуд смотрит на него, насупившись.

— Что? — спросил он.

— Неужели ты не можешь немного поднажать на них?

— В смысле?

— Ты же полицейский, в конце концов, или нет? Прояви власть, поговори с ними жёстко — может, тогда нас поставят в начало очереди.

— Джуд, здесь никто не желает нам зла.

— Но и расшибаться в лепёшку здесь тоже никто не желает, правда?

Не успела она договорить, как в палату вошли двое санитаров. Медсестра подвела их к кровати отца.

— Компьютерная томография, — объявила она.

— Спасибо, — снова поблагодарил Фокс.

— А мы можем пойти с ним? — спросила Джуд, вскакивая на ноги.

— Вам лучше обождать здесь, — возразил санитар. — Вы и глазом моргнуть не успеете, а мы уже прикатим его назад. — Его руки были покрыты татуировками, высокий, широкоплечий, на лице пара шрамов. Похоже, он мгновенно распознал в Фоксе полицейского, поскольку тот готов был биться об заклад, что парень в своё время отмотал срок.

Джуд с явной неохотой отпустила руку отца. Она склонилась над его лицом и поцеловала в лоб, а потом разрыдалась.

— Ну-ну, не надо так нервничать, — уговаривала её медсестра. И добавила, обернувшись к Фоксу: — Может, отведёте её пока в кафетерий, напоите чаем…

Джуд не желала чаю, но Фоксу каким-то чудом удалось увлечь её по коридору к кафе. В вестибюле она решительно вырвалась и объявила, что выйдет на улицу покурить.

— Мне казалось, что ты бросила, — заметил он.

— Стрельну у кого-нибудь, — ответила она, направляясь к выходу. Фокс купил в киоске газету, потом встал в очередь за кофе и булочкой с ветчиной. Взяв то же самое для Джуд, он уселся за столик. У него зазвонил телефон. Фокс взглянул на экран: это был Тони Кай.

— Доброе утро, Тони.

— Как там твой старик?

— Его только что отвезли на компьютерную томографию.

— Ты сейчас в больнице?

— Да.

— А мы как раз посередине моста. На полпути в солнечный Файф.

— Я ещё не успел просмотреть отчёт.

— Не торопись, дело терпит.

— Хотя твоё заключение мне понравилось. — Фокс совершил большую ошибку, приоткрыв булочку. Ветчина была столь же серой, как и окружавшие его лица. Он с отвращением отодвинул от себя тарелку.

— Сегодня утром мне пришло сообщение от Кэша, — продолжал Кай. — Нам с Джо приказано обоим присутствовать на допросе. И конечно, держать рот на замке, и только если что-то, по нашему мнению, пойдёт не так, мы должны будем подать ему знак и обсудить все проблемы за дверью.

— Тебя это устраивает?

— Малькольм, ты же меня знаешь.

Фокс не смог удержаться от улыбки.

— Потому-то и спрашиваю.

— Больше всего на свете я люблю повиноваться приказам, особенно если их отдаёт полный кретин.

До уха Фокса донёсся комментарий Нейсмита.

— Что он там говорит? — спросил Фокс.

— Обвиняет меня в том, что я якобы еду слишком близко за «бимером» впереди.

— Что, опять по внешней полосе? — догадался Фокс. — Скорость семьдесят пять — восемьдесят?..

— И?

— И вдобавок разговариваешь по сотовому телефону.

— Я просто пытаюсь растормошить Джо, чтобы в Керколди он не сплоховал.

— Дай мне знать, когда у вас появятся новости.

— Ты сейчас лучше думай о своём старике. — Кай помолчал. — Как там Джуд?

— Неважно.

— А ты?

— Я в полном порядке.

— Нет ничего важнее семьи, Малькольм.

— Ты мне уже говорил это вчера вечером.

— Потому что это правда. Пол Картер и его дядя… Фрэнсис Вернал… Никто из них больше не вернётся. Кровные узы иногда выходят на первый план.

Фокс наблюдал за тем, как Джуд возвращается в вестибюль. Она заметила его, и он показал ей на дожидавшиеся её булочку и кофе. Но она покачала головой и кивнула в направлении палаты, а потом пошла в ту сторону и быстро исчезла из виду.

— В общем, дай мне знать, когда у вас появятся новости, — повторил Фокс в трубку. — Ты опять слушаешь Алекса Харви?

— Приходится время от времени напоминать Джо, что мир музыки — это не только Леди Гага, — ответил Кай и положил трубку.


Адвокат Тоша Гэриоша поначалу возражал против присутствия на допросе Кая и Нейсмита.

— Они здесь только в качестве наблюдателей, — заверил его Кэш.

Допрос полагалось снимать на камеру, и Джо Нейсмит бросал ядовитые взгляды в сторону сержанта Янга, предпринимавшего безуспешные попытки наладить оборудование; он даже пару раз сокрушённо вздохнул на всю комнату, к явному неудовольствию того.

Тош Гэриош рывком отодвинул стул и уселся, вольготно раскинувшись и вытянув ноги. Крепко сбитый, накачанный, лысый как колено череп сияет, сбоку могучей шеи вьётся вытатуированный синий чертополох.

— Вам известно, почему вы здесь, мистер Гэриош? — осведомился Кэш, задержав ручку над блокнотом. Сидевший по ту сторону стола адвокат тоже вооружился ручкой, которой он непрерывно щёлкал, пока Кэш не попросил его перестать: «А то кто-нибудь услышит и подумает, что мы тут в бирюльки играем». Потом он повторил свой вопрос.

— Ну да, — кивнул Гэриош, прикрывая промежность сложенной чашечкой ладонью, будто пытаясь таким образом защитить своё мужское достоинство. — Думаю, да.

— Итак, что вы делали в прошлую среду вечером?

— Дома был. Но вообще-то я по средам работал.

— Охранником? В охранном агентстве, принадлежавшем Алану Картеру?

— Теперь, когда старик окочурился, это не так-то просто.

— Но вы всегда монете попросить Шафиков помочь вам с трудоустройством. — Кэш сделал паузу, не сводя пристального взгляда с Гэриоша. — Или нет, пожалуй, лучше не стоит, после того как вы с подачи вашего шефа разругались с ними в пух и прах.

Кай стоял у дальней стены, спрятав руки за спиной. Гэриош метнул в его сторону вопросительный взгляд, явно недоумевая, откуда у Кэша эта информация.

— Шафики — это бизнес, — заявил охранник. — И потом мы давно всё утрясли.

— Какое отношение всё это имеет к текущему делу? — вмешался адвокат, выводя на клочке бумаги какие-то каракули.

— Мы пока просто разогреваемся, — проинформировал его Кэш с холодной улыбкой. Потом добавил, обращаясь к Гэриошу: — Не возражаете, если я спрошу вас, кто был в тот вечер дома вместе с вами?

— Возражаю.

Классическая ошибка — и Кэш признал её, дёрнув уголком рта. Никогда не задавай вопросов, ответы на которые априори заводят тебя в тупик.

— Вы были дома один?

— С девчонкой.

— Ага. — Кэш выудил из кармана смятый бумажный клочок и прочёл то, что там было написано. — Билли Доннели, верно?

Гэриош не удержался и снова посмотрел на Тони Кая. Кай подмигнул ему в ответ.

— Неужели это так существенно, инспектор Кэш? — спросил адвокат, делая вид, что умирает со скуки.

— У нас есть описание свидетеля, тютелька в тютельку совпадающее с вашим клиентом, — объяснил Кэш. — Якобы вскоре после того, как Пол Картер был избит до полусмерти и загнан в море, он шёл по одной из центральных улиц в насквозь промокшей одежде. Другой свидетель стал очевидцем самой погони. Сдаётся мне, следующим пунктом на повестке дня станет процедура опознания.

— Вот уж это дудки, — сказал Гэриош, оборачиваясь к своему адвокату за поддержкой. Тот водрузил пальцем обратно на нос съехавшие очки в толстой оправе. Кэш склонился над столом к адвокату и его подзащитному.

— Два свидетеля, Тош. Не говоря уже о мотиве! Ты на мели, потому что твоего хозяина кокнули, и весь город знает, чьих это рук дело, — и вдруг ты видишь, как он выходит из «Снопа пшеницы» пьяный в дым. И совершенно один — никого из его дружков из уголовного отдела поблизости нет. Завязывается перепалка, а потом дело начинает принимать дурной оборот. Нам всем отлично известна репутация Картера — его буйный нрав, так сказать. Я даже не утверждаю, что ты ударил первым. — Кэш с наигранным вниманием изучил физиономию Гэриоша на предмет синяков, ссадин или иных повреждений. — Хотя, с другой стороны, ему явно повезло куда меньше. Поняв, что ему не отвертеться, он пустился наутёк. А ты бросился его догонять. Сначала ты гнался за ним вдоль променада, а потом прямо по пляжу. Ты здоровяк, каких поискать, но, видать, не в лучшей форме. Может, ты знал, что тебе ни за что его не догнать, но он был так напуган, что всё равно влетел в море. Или же ты его всё-таки догнал… — Кэш понизил голос до едва слышного шёпота. — Может, тебе всё-таки удалось это сделать…

— Я что, обязан это слушать? — спросил Гэриош, обращаясь к адвокату.

— Полагаю, со стороны инспектора Кэша было бы опрометчиво обвинить вас в этом, вне всякого сомнения, омерзительном злодеянии, — предположил адвокат.

— Будут и другие свидетели, — предупредил их Кэш. — Мы даже ещё не распечатали твой портрет. Здоровенный, наголо обритый громила с татуировкой на шее, слоняющийся по улицам в мокрых штанах? Согласись, Тош, тебя не могли не заметить, и ты это знаешь. Хорошенькая у нас подберётся команда для опознания… Но только после того, как мы доставим сюда твою Билли. Уж будь покоен, мы прижмём её к стенке. — Кай невольно сделал шаг вперёд; он был на грани того, чтобы вмешаться в разговор. Ему показалось, что Гэриош так взбешён, что готов вцепиться в горло своему мучителю. Похоже, Кэш тоже это понял, но лишь ещё ниже склонился над столом, приблизив лицо к Гэриошу. — Глядишь, она ради тебя даст ложные показания — но в суде это выйдет ей боком. И вы вместе отправитесь за решётку. Вспомни, как там говорят в сериалах про копов — мотив, средства, удобный случай? — Кэш поднял кверху три толстых мясистых пальца. — Три — ноль в мою пользу, Тош.

Он откинулся на спинку стула и сцепил руки на столе. Гэриош опёрся костяшками сжатых пальцев о край стола, а потом медленно поднялся на ноги.

— Я что, сказал, что ты можешь идти? — благодушно осведомился Кэш.

— Я могу уйти, когда захочу? — уточнил Гэриош у адвоката. Тот кивнул.

— Тогда я пошёл.

— Чем больше вы усугубляете своё положение, тем лучше для меня, — предостерёг Кэш их обоих.

Гэриош злобно посмотрел на него, но ничего не сказал. Потом он заметил, что между ним и дверью стоит Тони Кай.

— Я могу предложить тебе сделку, — заявил Кай. — Если Пола Картера подставил его дядя и ты как-то в этом замешан… Теперь, когда они оба покойники, что тебе терять?

— Я что, разрешил вам вмешаться в разговор? — процедил Кэш каким-то слишком уж бесстрастным тоном. Кай проигнорировал его слова, не сводя глаз с Гэриоша.

— Я предлагаю тебе сделку, — тихо повторил он, протягивая ему свою визитку.

Гэриош медленно обвёл взглядом Кая, Кэша и всех остальных в допросной.

— Да пошли вы все, — прорычал он и, оттолкнув Тони Кая, распахнул дверь ногой.

Но только после того, как выхватил из рук Кая визитку.

## Глава 37


В обеденный перерыв Фокс поехал домой. Компьютерная томография не дала убедительных результатов. Врачи по-прежнему склонялись к инсульту, но до тех пор пока Митч не придёт в сознание, сказать что-нибудь определённо было нельзя.

— Неужели вы не можете его разбудить? — допытывалась Джуд. — Адреналин ему вколите, ну хоть что-нибудь?

Затем последовала новая порция слёз, и консультант посоветовал на некоторое время уехать из больницы, чтобы сменить обстановку. Фокс предложил отвезти её домой, но Джуд отказалась наотрез, сказав, что доберётся на автобусе.

— В конце концов, это просто глупо, — сказал Фокс, тем самым допустив большую ошибку. — Ты что, до конца жизни собираешься продолжать в том же духе? — В ответ она со всего маху влепила ему пощёчину и умчалась. Чуть позже он проехал мимо неё на машине: сестра стояла под козырьком автобусной остановки со скрещёнными на груди руками, злая на весь мир.

Фокс быстро добрался до дома и около часа дня припарковался у дверей. Когда он выходил из машины, у него зазвонил телефон: Тони Кай.

— Ну, как всё прошло? — поинтересовался Фокс.

— Сдаётся мне, инспектор Кэш мечет громы и молнии.

— Замечательно. — Фокс нажал большим пальцем на брелок для ключей, запирая машину. — Я так понимаю, ты всё-таки не смог попридержать язык?

— Я, как бы это сказать, совершенно случайно предложил Тошу Гэриошу сделку.

— Какую ещё сделку?

— Обещал ему спустить на тормозах дело об утоплении, если он сольёт нам информацию о своём боссе.

— И Кэш, естественно, это не одобрил?

— Не вполне. Я бы даже сказал, он близок к тому, чтобы вышвырнуть нас к чёртовой матери из города.

— Что ж, в клубе найдётся место ещё для двоих, — успокоил его Фокс. Он стоял перед входной дверью в собственный дом и озадаченно её рассматривал.

— Есть какие-нибудь новости об отце?

— Извини, я тебе позже перезвоню. — Фокс нажал кнопку отбоя и, подойдя к окну гостиной, заглянул в комнату. Никаких признаков жизни. Вернувшись к двери, он увидел на косяке глубокие царапины. Их было совсем немного. Судя по всему, здесь поработали монтировкой или стамеской. Ему поневоле вспомнились аналогичные царапины на двери в Гэллоуил-коттедж. Фокс окинул взглядом соседние дома. Улица была тихой — её обитатели держались замкнуто, избегая общения с соседями. По всей видимости, вору потребовалось от силы секунд тридцать, чтобы проникнуть в дом. Он мог притвориться, что звонит в дверь или проталкивает посылку в щель для писем. Фокс осторожно приотворил дверь ногой и шагнул в прихожую.

Было непохоже, что каких-то бумаг на обеденном столе не хватает. Вполне возможно, что их просмотрели; теперь было сложно сказать. Пропал ноутбук вместе с проводом и зарядкой, хотя телевизор и DVD-плейер остались нетронутыми. Фокс прошёл на кухню: со своего места рядом с электрочайником бесследно исчез радиоприёмник. Второй этаж: дверцы платяных шкафов были распахнуты настежь, содержимое вываливалось наружу. Украли дорогие его сердцу часы, но паспорт оставили. Предметы одежды были разбросаны по всему полу. Фокс сел на край кровати и задумался, подперев подбородок.

Стоит ли сообщать в полицию? Да, потому что только так он сможет получить регистрационный номер для страховой компании. Он сильно сомневался, что вор оставил отпечатки. Дверь починит плотник. Кто бы здесь ни был, он ушёл, не прихватив запасного комплекта ключей. Это значит, что он не планировал возвращаться. На первый взгляд, всё выглядело как рядовая кража со взломом, но Фокс не был в этом уверен. Он снова спустился вниз и уставился на разбросанные по столу бумаги. Имя Чарльза Мангольда, выведенное большими буквами, чётко просматривалось на самом верхнем листе. В процессе работы он записывал и другие имена, даты, ставил вопросительные знаки…

А что, если бы я в это время оказался дома, размышлял он. Мою смерть тоже инсценировали бы как самоубийство?..

— Возьми себя в руки, Малькольм, — пробормотал он.

Он попытался вспомнить, сколько информации хранилось в ноутбуке. Большая часть его соображений и гипотез, в более детальной последовательности, чем на бумаге. Он так и не успел внести туда имена Элисон и Стивена Пирс и Эндрю Уотсона. Упоминал ли он о водительской книжке Фрэнсиса Вернала? А также о связи Гэвина Уиллиса с «Чёрной жатвой», а в особенности с террористом по имени Соколиный Глаз? Вроде да. Ничего из этой папки не было распечатано, но он скопировал её содержимое на флешку.

А теперь и она пропала.

А вместе с ней и книга профессора Мартина.

Флешка на четыре гигабайта и потрёпанная старая книжонка — какой уважающий себя грабитель станет связываться с подобной ерундой? Шпионы? Агенты Эм-Ай-5? Не за тем ли они явились в дом Алана Картера, с той лишь разницей, что тогда дела приняли нежелательный оборот? Фокс вытащил из кармана телефон и сообщил об ограблении, потом снова вышел на улицу и полез в машину: водительская книжка Фрэнсиса Вернала по-прежнему находилась в бардачке. Что ж, и то хорошо. Он позвонил в двери соседних домов, но ни в одном, ни в другом никого не оказалось дома. Старенький, тугой на ухо мистер Андерсон из дома напротив сказал, что не видел ничего подозрительного.

— Машина или фургон? — не сдавался Фокс.

Но старик только покачал головой и предложил выпить чаю. — Как-нибудь в другой раз, — ответил Фокс.

Он попытал счастья ещё в двух домах по соседству, но никто ничего не видел и не слышал шума двигателя. И никаких посторонних лиц тоже никто не заметил.

Тишь да гладь, Божья благодать. Как всегда. Прибыл патрульный автомобиль. Фокс показал полицейским своё удостоверение, а потом принялся перечислять пропавшие вещи. У одного из офицеров было портативное электронное устройство, куда он записывал детали.

— Серийный номер компьютера? — спросил он.

Фокс пошёл за гарантийным талоном. Он мог бы сказать, что всё равно его уже не вернёшь, но тогда они наверняка поинтересовались бы, почему он так в этом уверен.

— Ноутбук был служебный? — спросил другой офицер. Фокс покачал головой. — Значит, он не относился к вашей работе?

— Нет, — солгал Фокс.

— Что ж, по крайней мере вам не грозит дисциплинарная ответственность, — заметил офицер.

— И то хорошо, — добавил его напарник.

— А что, сарказм у нас теперь полагается в качестве бонуса? — поинтересовался Фокс. — К вашему сведению, дисциплинарная ответственность наступает только в том случае, когда имела место халатность или преступная небрежность — не думаю, что кража принимается в расчёт.

Поиздевавшись, как и положено, над Контролёрами, патрульные перестали хмыкать и предложили вызвать судмедэксперта, чтобы снять отпечатки. Но Фокс ответил, что не стоит беспокоиться.

— Я бы на вашем месте не был столь категоричен, инспектор, — заметил старший из двух офицеров. — За последние полгода в вашем районе обчистили несколько домов. Ваш случай вполне может быть с ними связан.

— А потом, когда мы поймаем этих ублюдков… — начал молодой офицер.

— Вот тогда и посмотрим, — сказал Фокс.

Через час прибыл эксперт: молодая женщина внесла чемоданчик с реактивами и приступила к работе. Фокс навёл порядок в спальне, а потом спустился и принялся наблюдать за тем, как женщина наносит порошок на входную дверь.

— Немного же они вынесли, — заметила она.

— Да.

— Даже телик оставили. А это значит, что они передвигались не на машине.

— Точно.

Она завершила свою работу.

— Всё равно я здесь много не соберу, — объяснила она.

Спустя несколько минут она уже перешла в гостиную. Фокс попросил её проверить на предмет отпечатков стол. В итоге она обнаружила несколько образцов.

— Наверное, это мои, — вздохнул Фокс.

Но она всё равно сняла их, а потом его отпечатки — для сопоставления.

Фоксу почему-то это напомнило сцену у дома Алана Картера. Он до сих пор ломал голову, повезло ли ему, что его не оказалось дома.

Но если они и вправду хотели застать его дома, то уж наверняка выбрали бы подходящий момент. Отыскать его домашний адрес относительно легко — достаточно вовремя замолвить словечко кому надо или же взломать компьютерную базу данных. В телефонном справочнике его имя не значилось, но там значилось имя Джуд. Чёрт, может, они следили за ним от самого управления. Либо наблюдали за тем, как он покидает дом. Либо знали, что после краткого визита в офис он поедет в больницу.

Может, они уже давно прослушивают его телефонные разговоры?

И установили жучки у него дома, в офисе, в машине?

Он попытался отбросить эти мысли, но в то же время прекрасно понимал, что они будут преследовать его до конца дня.

— Шерстяные костюмы уже выдали вам регистрационный номер? — спросила женщина-эксперт, закончив наверху в спальне.

— Шерстяные костюмы?

— Ну, эти, патрульные, — пояснила она с улыбкой. — Был тут у нас один инспектор. Это он их так прозвал.

— Да, они выдали мне регистрационный номер.

— Тогда всё, что вы можете сейчас сделать, это подать иск о возмещении материального ущерба — и на будущее поставить дверь покрепче.

Фокс кивнул.

— Всё могло обернуться куда хуже, верно? — спросила она, улыбнувшись.

Фокс снова кивнул. Да, наверное, всё могло обернуться куда хуже.


Тот же, что и прежде, зал для приёма гостей в «Мангольд и Бэйн». И, как и в прошлый раз, Чарльз Мангольд был в состоянии уделить ему буквально несколько минут. Напитков не предлагалось — «время поджимало», по выражению самого Мангольда. Он крепко стиснул ладони и, постукивая кончиками пальцев по губам, приготовился выслушать то, что намеревался сказать ему Фокс.

— В моём доме побывали грабители. Ваши материалы они не тронули, но прихватили мой ноутбук. В нём хранилась часть моих исследований по делу Вернала. Теперь у них есть ваше имя…

Мангольд взмахом руки оборвал его.

— Кто, по-вашему, может быть в этом замешан?

— Пока я теряюсь в догадках. У меня было несколько стычек кое с кем из сотрудников спецслужб…

— Ага…

— И ещё вчера вечером я был дома у Элис Уоттс. Мангольд даже не пытался скрыть своего удивления.

— У той самой девицы, с которой встречался Фрэнсис? Вы её всё-таки разыскали?

— Да.

— Где она сейчас? Чем занимается? — Он наблюдал за тем, как Фокс медленно покачал головой. — Почему вы не хотите мне сказать?

— У меня есть на то свои основания.

Похоже, Мангольд был настроен стоять на своём, но один взгляд Фокса дал ему понять, что это абсолютно бессмысленно.

— Она говорила с вами о Фрэнсисе? — спросил он.

Фокс кивнул.

— И? — нетерпеливо поторопил его адвокат.

— Она не любила его.

Мангольд вытаращил глаза.

— Вы в этом уверены? — Фокс кивнул. — Почему же она как в воду канула? Она как-то причастна к его смерти?

— Не думаю. — Если только косвенно. — Но теперь вы по крайней мере сможете разрешить сомнения вдовы. — Фокс немного помолчал. — Хотя я, признаться, не очень верю, что вы вообще собирались это делать. — Фокс и Мангольд встретились взглядами. — Я думаю, на самом деле вы лишь хотели, чтобы с её глаз наконец упала пелена.

— Да?

— Вам не давало покоя то, что все эти годы она хранила преданность образу своего мужа — известный общественный деятель, патриот… Что бы вы для неё ни сделали, всё было не важно, вы даже включили её имя в название юридической фирмы, а она так и не оценила вас по заслугам, не так ли?

— Я не совсем понимаю, к чему этот пламенный спич, инспектор…

Фокс оборвал его пожатием плеч и продолжил:

— Почему вы выбрали именно Алана Картера на роль ищейки? У вас был не один год на то, чтобы самому разобраться в обстоятельствах гибели вашего партнёра, и я полагаю, что вы именно этим и занимались. Вот только попытки ваши не увенчались успехом. Но вам было известно, что изначально расследование по делу возглавлял Гэвин Уиллис, и, возможно, вы выяснили, что он был наставником Алана Картера. — Фокс прищурился. — На самом деле, вам было до лампочки, что он для вас накопал. Вас интересовало лишь то, что он попытается от вас утаить. Так вы смогли бы лучше уяснить для себя, какова роль Гэвина Уиллиса в этом деле. И вы были по-своему правы — Картер умолчал, например, о том, что машина Вернала все эти годы пылилась в гараже позади его дома. Видите, как всё обернулось: у него была информация, которой он не захотел с вами делиться. Наверняка именно поэтому он и взялся за эту работу — так он мог одновременно контролировать ход расследования и ограждать Гэвина Уиллиса от любых попыток бросить тень на его доброе имя.

— И всё-таки я не понимаю, — тихо повторил Мангольд дрожащим от негодования голосом, — к чему вы сейчас всё это мне говорите.

Некоторое время они сидели в тишине, потом Фокс пожал плечами.

— Всплыло ещё несколько имён, — заметил он. — Взять хотя бы Эндрю Уотсона.

— Ныне действующий министр юстиции?

— Он самый. Вы с ним знакомы?

— Нет.

— Несмотря на то что прежде чем войти в парламент, он был адвокатом?

— Он представитель другого поколения. И потом, он практиковал в Абердине.

— Его специализация — уголовное право?

Мангольд кивнул.

— Какое отношение он имеет к смерти Фрэнсиса? — Мангольд вздёрнул бровь. — Вы докапываетесь до него, чтобы возобновить расследование?

— А вам бы этого хотелось?

— Имоджен этого не переживёт.

— Но у неё есть человек, готовый в любую минуту подставить ей плечо…

Мангольд смерил Фокса взглядом, в котором явственно читалось: а вот это уже удар ниже пояса.

— А какое ещё имя всплыло? — спросил Мангольд.

Фокс опять медленно покачал головой, давая ему понять, что это несущественно.

— Просто я случайно увидел фотографию его зятя.

— Стивена Пирса?

— Снимок был сделан в «Нью-Клаб».

— У него есть клубная карта.

— Я-то думал, что в этом заведении собираются преимущественно судьи и адвокаты.

— Достаточно широкий круг лиц, — поправил его Мангольд.

— И министр юстиции тоже вхож в него? Мангольд немного смешался.

— Знаете, — сказал он после недолгого размышления, — не думаю.

— А Вернал мог знать Эндрю Уотсона? — спросил Фокс. — И тот, и другой — адвокаты… оба рьяные националисты…

— Однако когда Фрэнк погиб, Уотсон ещё учился в школе. — Мангольд произвёл в уме кое-какие подсчёты. — Ему на то время было лет шестнадцать, от силы семнадцать…

— Возраст, когда всё видится сквозь розовые очки, — заметил Фокс. — Возраст, когда вы открыты новым идеям…

Хотя, наверное, не той идее, что твоя сестра спит с мужчиной, годящимся ей в отцы. С женатым мужчиной. Мужчиной по имени Фрэнсис Вернал…

Ввиду отсутствия компьютера дома Фокс отправился на Феттес-авеню, надеясь, что на этот раз не наткнётся на начальника полиции. В новостях по радио сообщили, что троим подозреваемым по делу о недавнем взрыве, по всей вероятности, к концу дня будет предъявлено официальное обвинение; в любом случае они останутся под арестом с целью проведения дополнительных, более тщательных допросов. Фокс уже догадывался, что после дела аль-Меграхи179 шотландский парламент сосредоточит на них пристальное внимание — и на системе правопорядка в целом.

Показатель уровня террористической угрозы рядом с пультом дежурного застыл на отметке КРИТИЧЕСКИЙ.

— Несмотря на то что плохие ребята задержаны? — спросил Фокс у дежурного сержанта.

— Кто знает, сколько ещё таких «ребят» разгуливает на свободе, — ответил тот. — И, как знать, может, только и ждёт, чтобы отомстить…

Страх: Фокс подметил ту же тенденцию, когда изучал пресс-релизы 1985 года. Вездесущий, неистребимый страх. Когда отпала нужда бояться вспышки вооружённого конфликта между США и СССР или неотвратимой ядерной зимы, эту нишу занял другой страх. Страх стать жертвой преступления всегда опережал реальную статистику.

Сегодня люди боятся потерять свои рабочие места и лишиться пенсии, боятся глобального потепления и истощения природных ресурсов. Если эти проблемы когда-нибудь разрешатся, на их место придут другие, ибо свято место пусто не бывает. Фокс задумчиво уставился на слово КРИТИЧЕСКИЙ, а потом направился к лестнице.

В офисе Контролёров сидел Джо Нейсмит. Он приветственно помахал Фоксу.

— Что, с Файфом покончено? — спросил его Фокс. Нейсмит кивнул. — Тогда где же Тони?

Нейсмит пожал плечами и предложил Фоксу кофе.

— С удовольствием, — ответил Фокс, садясь за стол перед компьютером. Он вытащил из кармана двадцатифунтовую купюру, сделал из неё самолётик и пустил его в сторону Нейсмита. Молодой человек вопросительно поднял на него глаза.

— Покрываю твой долг за посиделки в кофейне «Китти», — пояснил Фокс. — Этого достаточно?

— Более чем.

— Вот и славно, — сказал Фокс. Потом он засел за компьютер и принялся разбирать по косточкам личность Эндрю Уотсона. Как правильно предположил Мангольд, ныне действующий министр юстиции на момент гибели Фрэнсиса Вернала только-только поступил в Абердинский университет. Фокс искал очень тщательно, но ничто не указывало на то, что Уотсон был непримиримым, бескомпромиссным студентом, а уж тем более приверженцем радикальных взглядов. Университетский факультет права он окончил с отличием и сразу приступил к юридической практике. В двадцать семь лет он уже юридический советник ШНП, а к тридцати одному году — член шотландского парламента. Похоже, руководитель партии любил и уважал его, поскольку Уотсону было втайне поручено способствовать тому, чтобы члены ШНП просачивались в правительство.

Похоже, двадцатифунтовая купюра явно приободрила Джо Нейсмита. Он присел рядом с Фоксом, и они некоторое время оживлённо беседовали; Фокс излагал ему свои идеи, Нейсмит в основном слушал. Потом Джо встал и приготовил ему ещё кофе, в то время как Фокс отправил сообщение Тони Каю с вопросом, где его черти носят. Когда у него зазвонил телефон, он сначала подумал, что это Кай. Но это была Джуд. Она звонила из больницы.

— Папа пришёл в сознание, — сказала она. — Но он не в себе…

Фокс помчался в больницу. Подъезжая, увидел, что въезжает на парковку за плетущимся черепашьим ходом «ровером». Он нетерпеливо надавил на клаксон и знаком показал водителю прибавить газу. Сделав два круга, он наконец нашёл свободное место в самом дальнем углу; по дороге к вестибюлю ему пришлось пройти мимо «ровера». Водитель был совсем старик, приблизительно возраста его отца. Увидев, как к нему приближается Фокс, он явно перепугался. КРИТИЧЕСКИЙ показатель уровня террористической угрозы вспыхнул у него в голове, Фокс притормозил, пробормотал «извините» и продолжил путь.

Добравшись до постели отца, Фокс увидел, что Митч лежит с закрытыми глазами, сжав руки на груди. Джуд разговаривала с какой-то женщиной, та представилась как Мэй Росс.

— Миссис Росс работает в «Лодер Лодж», — пояснила Джуд.

— Мы просто беспокоимся, как он, — добавила миссис Росс. — И приносим свои извинения за то, что не связались с вами раньше.

Фокс только кивнул в ответ.

— Вы сказали, что он прошёл в себя… — начал он.

— Да… В каком-то смысле.

Фокс склонился над отцом; его веки затрепетали, потом он открыл глаза. Ему потребовалось какое-то время, чтобы сфокусировать взгляд.

— Крис? — пробормотал отец заплетающимся языком.

— Это я, Малькольм. — Фокс положил ладонь на сжатые руки отца.

— Малькольм? — Он едва мог разобрать своё имя.

— Так бывает после инсульта, — авторитетно заявила миссис Росс. Потом добавила, обращаясь к больному голосом, которым обычно говорят с детьми: — И мы все с нетерпением ждём возвращения нашего любимого постояльца в «Лодер Лодж»!

Приятная улыбка исчезла с её лица, когда Фокс повернул голову и заглянул ей в глаза.

— Он не постоялец, — прорычал он. — Он мой отец!

Миссис Росс смешалась:

— Я не имела в виду ничего такого, мистер Фокс…

— Джуд, похоже, тоже удивила эта неожиданная вспышка. Она положила руку на предплечье Фокса.

— Крис, Крис, — повторял отец.

— Я не Крис. Я — Малькольм, — поправил его сын.

— Кузен Крис? — догадалась Джуд. — Крис из Бернтайленда?

— Крис давно умер, — сообщил Фокс отцу. — Он разбился на мотоцикле, помнишь?

Фокс достал из кармана сложенную фотографию — ту самую, на которой Крис Фокс стоял рядом с Фрэнсисом Верналом. Он развернул её и сунул под нос отцу.

— Видишь? — спросил он. — Это Крис. — Он ткнул пальцем в лицо кузена. — Это Крис, а я — Малькольм.

— Малькольм, всё хорошо, — уговаривала его Джуд, в то время как миссис Росс смотрела на него как на сумасшедшего. Около них начали останавливаться заинтересованные сотрудники. Фокс опустил фотографию и следил за тем, как лицо отца постепенно проясняется.

— Крис всегда так осторожно ездил на этой своей мотоциклетке… — сказал Митч Фокс.

— Видать, недостаточно осторожно… — Но в голове у Фокса уже начал оформляться вопрос, и на этот вопрос мог ответить только один человек. Он повернулся к Джуд, всё ещё сжимавшую его руку.

— Мне надо кое-куда съездить, — сказал он сестре. — Ты как, побудешь здесь без меня?

Она медленно кивнула, вид у неё был немного растерянный. Фокс мягко освободился из её объятий и осторожно погладил её по голове.

— Но если что-то изменится…

— Я тебе позвоню, — сказала она.

— Я скоро вернусь.

— Просто возвращайся к нам, когда будешь готов, — сказала ему Джуд. Она даже выдавила из себя некое подобие улыбки, будто в попытке приободрить его. И Фокс сделал то, что не делал уже много лет: склонился над ней и поцеловал её в щёку. Она привстала на мыски, чтобы облегчить ему задачу.

А потом он ушёл.

## Глава 38


Когда Фокс добрался до главного управления полиции Стерлинга, количество репортёров у входа не убавилось и вооружённые офицеры с пристрастием изучили его удостоверение. Он послал Элисон Пирс сообщение следующего содержания: «Передайте Джексону, что я внизу».

Через десять минут представитель полиции безопасности уже стоял перед ним. Фокс не спеша поднялся с того самого стула, на котором сидел в прошлый раз.

— Какого дьявола вам здесь надо? — прорычал Джексон.

— Ну что, обвинение уже предъявлено? — как бы между делом осведомился Фокс.

Джексон скрестил руки на груди и ничего не сказал.

— Вчера вечером мы неплохо поболтали с госпожой начальницей территориального управления полиции, — продолжал Фокс. — Мне очень жаль, что она не сочла нужным посвятить вас в подробности нашей беседы.

Джексон шумно выпустил воздух через ноздри. Его мобильный телефон пискнул. Он достал его и проверил, кто послал ему сообщение. Фокс подождал, пока тот снова сосредоточит на нём своё внимание, а затем продолжил:

— Вам знакомо имя Крис Фокс?

Джексон некоторое время пристально смотрел на него, а потом едва заметно кивнул.

— Интересно, как вы до него докопались… — пробормотал он. — Ну что ж, идёмте…

Та же администраторша, что и накануне, выписала Фоксу гостевой пропуск. Он прошёл следом за Джексоном по коридору, потом спустился вниз по лестнице. Ещё один коридор, но теперь охраняемый вооружённым офицером, тщательно проверившим их документы. Две допросные, одна напротив другой. По обе стороны каждой двери — два офицера в пуленепробиваемых жилетах. Джексон рывком распахнул одну из дверей.

— Вот, взгляните, — сказал он.

Стоя в дверном проёме, Фокс увидел сидевшего за столом человека. Тот был в наручниках и, несмотря на появление двух незнакомцев, не поднял головы. Слегка загорелое лицо, густая вьющаяся шевелюра, под глазами чёрные круги, один глаз заплыл. Джексон закрыл дверь и посмотрел на Фокса.

— Сначала преимущественно военные и политические мишени, потом гражданские — супермаркеты, футбольные стадионы, даже больницы. Его не волновало, сколько народу погибнет, до тех пор, пока мы реагировали.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Фокс.

— Я хочу сказать то, что на данный момент имеет место реально существующая угроза и с нашей стороны было бы неразумно копаться в прошлом. — Поняв, что охранники слышат каждое его слово, Джексон прошёл дальше по коридору, мимо детективов в рубашках с засученными рукавами; они кивками приветствовали его. В конце коридора была дверь, ведущая в небольшой пустой кабинет. Джексон отворил её и подождал, давая пройти Фоксу.

— Закройте дверь, — скомандовал он. Фокс так и сделал, и они оказались лицом к лицу. — Реально существующая угроза, — тихо повторил Джексон. — Мы делаем всё возможное, чтобы она не стала явью.

— Я спрашивал вас о Крисе Фоксе.

— Я так и подумал. Когда я наткнулся на это имя в архивах… Я подумал, что здесь наверняка существует какая-то связь.

— И когда мы беседовали в кафетерии?

— Я уже знал, — подтвердил Джексон. — И, честно говоря, я был слегка удивлён, почему вы о нём умолчали. Я даже начал подозревать, что, быть может, вам есть что скрывать.

— Например, что?

Джексон пожал плечами.

— Он ваш родственник? Кем он вам доводится?

— Двоюродным братом. Как его имя попало в секретные архивы?

— А вы разве не знаете? — Джексон был искренне удивлён. Фокс увидел, что тот мысленно прикидывает, сколько информации он может ему выдать.

— Строго между нами, — пообещал Фокс.

Джексону потребовалось ещё некоторое время, чтобы принять решение.

— Он был шоп-стюардом — радикальным шоп-стюардом. Ярый пикетчик, возмутитель спокойствия, обожал всячески подстрекать людей к неповиновению. Действительный член Коммунистической партии — в Файфе таких было немало. Но потом он примкнул к сепаратистам. В ранние годы они с Фрэнсисом Верналом водили дружбу, вместе планировали марши протеста и демонстрации, приурочивая их к визитам коронованных особ. Хватило бы одного безумца с оружием в руках… — Джексон запнулся. — Тогда, по сути, была та же ситуация, что и сейчас, — реально существующая угроза…

— И ваши сотрудники сделали всё возможное для того, чтобы угроза не стала явью?

Джексон смерил Фокса тяжёлым взглядом.

— Мы не убивали Криса Фокса.

— Почему вы так в этом уверены?

— Парень разбился на мотоцикле, трагическая случайность, не более. Так что если это всё, что вы хотели узнать…

— Нет, не всё.

— Тогда что?

— Мне не нравится, когда людям сходит с рук убийство человека.

— Ну, по крайней мере в этом мы с вами солидарны. — Джексон немного помолчал. — Что вам сказала начальник полиции вчера вечером?

— Ничего, что она хотела бы донести до вашего сведения. Или она предупредила бы меня.

— Её брат зол на вас как собака.

— Ничего. Как-нибудь переживу.

Джексон опустил глаза и уставился на носки собственных ботинок.

— Он ведь выглядит вполне нормальным, правда?

— Кто?

Джексон повёл рукой в сторону коридора.

— Они всегда производят впечатление «вполне нормальных». Просто какие-то слишком уж зацикленные, что ли…

— Зацикленные? И на чём же они зациклены?

Джексон мог только пожать плечами в ответ.

— А что с ним случилось? — спросил Фокс. — Я имею в виду заплывший глаз.

— Сам себе дал в глаз. Чтобы когда фотография с его рожей наконец попадёт в СМИ, всё выглядело бы так, будто сотрудники полиции применяли к нему методы физического воздействия. — Он снова поднял глаза на Фокса. — Не беспокойтесь — ваш департамент уже уведомлен, заявления приняты.

— Тогда всё в порядке.

— Ваш брат Крис… Мы держали его под колпаком. Однако ничего серьёзного. Он не представлял для нас реальной угрозы.

— Кто же тогда представлял для вас реальную угрозу? Вернал? Дональд Макайвер? Или кто-то из рядовых? Соколиный Глаз, например?

— А кто такой Соколиный Глаз, если без церемоний?

— Неужели вы никогда раньше не слыхали о нём? — Фокс с недоверием наблюдал за тем, как Джексон качает головой. — Тогда советую вам ещё раз наведаться в ваши архивы.

— Проще спросить об этом вас.

— Я понятия не имею, кто он.

— Едва ли теперь это имеет значение, — сказал Джексон. — Кем бы он ни был, если он представлял реальную угрозу, мы брали его в разработку.

Фокс возмущённо посмотрел на него.

— Я желаю поговорить с теми, кто преследовал Вернала в тот вечер, когда он погиб.

— Это исключено.

— Так постарайтесь — если хотите, чтобы я от вас отцепился.

— Они скажут вам то же, что уже не раз говорил вам я — они не имеют никакого отношения к его смерти.

— Мне необходимо услышать это из их уст.

— Зачем?

— Так надо.

Казалось, Джексон некоторое время обдумывал его слова, но потом всё равно решительно покачал головой.

— Это не аргумент, инспектор, — сказал он и отворил дверь, давая ему понять, что пора уходить.

— Мой дом ограбили, — сообщил ему Фокс. — Вы не боитесь, что лет этак через двадцать кто-нибудь наведается в ваши бесценные архивы и найдёт там упоминание об этом инциденте?

— В наши дни подобное случается каждый день.

— С этим не поспоришь, — признал Фокс.

Они возвращались по коридору, минуя допросные и охранников у дверей.

— Надеюсь, ваш отец в скором времени пойдёт на поправку, — сказал Джексон, когда Фокс возвращал администратору свой пропуск.

— Благодарю вас.

На прощание Джексон протянул Фоксу руку:

— Помните, как бы там ни было, мы с вами на одной стороне, — подчеркнул он. — Прошу вас, не забывайте об этом.

— Когда вы собираетесь возвращаться домой?

— Завтра или послезавтра. Но если я вам понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

— По правде говоря, — сказал Фокс, — я искренне надеюсь, что больше никогда не увижу вас.


В тот же вечер, в восемь часов, Фокс сидел в больнице у постели отца. Джуд убедили поехать домой и немного поспать. Митч тоже спал. По дороге Фокс заехал в «Лодер Лодж», чтобы забрать кое-какие мелочи, но в результате привёз только коробку из-под обуви с семейными фотографиями. Он просмотрел все до одной, мысленно задаваясь вопросом, какую историю они хотят ему поведать. Обыкновенная семья двадцатого столетия, ничем не отличающаяся от прочих. Крыша над головой и обед на столе. Поездки к морю и рождественские утра. А вот и он, Малькольм в своей любимой футболке — волосы чуть длиннее, чем одобрил бы отец, — нетерпеливо срывает упаковочную обёртку с подарочной коробки. Вот Джуд красуется вместе с матерью в театральном зале. Наверняка это был какой-нибудь мюзикл — к ним у матери была особенная страсть. В такие вечера отец и сын неизменно оставались дома, предпочитая смотреть по телевизору сериалы о буднях американских полицейских.

Снова Бернтайленд, Крис Фокс с малышкой Джуд на плечах. А вот ещё одна, где он с гордостью демонстрирует свой мотоцикл. В одной руке — тряпка для наведения глянца. Радикал… Ярый пикетчик… Возмутитель спокойствия… Жаль, что мне не довелось застать его, подумал Фокс. Если бы отец бодрствовал, он, быть может, и попытался бы задать ему несколько вопросов. Дыхание старика было прерывистым. Время от времени он, казалось, начинал задыхаться, несколько раз покашливал, но не просыпался. Малькольму показалось, что его щёки совсем ввалились. Его по-прежнему кормили через капельницу. Когда он был в сознании, он не смог самостоятельно проглотить пищу. Фокс старался не смотреть на трубку катетера, которая, извиваясь змеёй, тянулась из-под простыни к мешку, висящему на металлической спинке кровати.

Он хотел сказать отцу: то, чем я занимаюсь, это тоже нормальная полицейская работа. Хорошо это или плохо, но это моя работа…

Его телефон завибрировал. Фокс взглянул на экран. Номер звонившего абонента не определился. Фокс встал и, шагая мимо поста дежурной медсестры в сторону коридора, ответил:

— Алло?

— Это Малькольм Фокс? — Звонивший явно был чем-то раздражён.

— Да.

— Мне передали, что я должен о чём-то с вами поговорить.

— О…

В трубке откашлялись; Фокс подумал, что его собеседнику хорошо за шестьдесят.

— В тот вечер я был там. Мне передали, что вам позарез необходимо услышать подробности.

— Фрэнсис Вернал? — Фокс остановился как вкопанный. — Вы в тот вечер пасли его?

— Что? Да, мы его пасли.

— Извините, но я вынужден вам перезвонить. Позвольте, я запишу ваш номер…

— Может, я и пенсионер, но не идиот.

— Тогда имя…

— Как насчёт Колин? Или Джеймс? А может, Фред?

— Значит, имя своё вы тоже не назовёте? — догадался Фокс.

— Не назову, — подтвердил голос в трубке. — Я уже давно не у дел и, уж конечно, ничего никому не должен, так что слушайте меня внимательно — вы должны выслушать это один-единственный раз. — В трубке замолчали в ожидании реакции Фокса.

— Хорошо, — согласился Фокс.

— Вернал гнал как безумный. Прежде чем выехать из Анструтера, он напился до беспамятства.

— Он провёл там весь уикэнд?

— Со своей любовницей, — подтвердил голос. — Если бы на той дороге в тот вечер было хоть какое-то движение, всё могло обернуться куда хуже. Мы услышали звук удара ещё до того, как увидели, как он врезался. Прямёхонько в дерево на обочине.

Вся передняя часть всмятку, а он с несколькими выбитыми зубами в обмороке на водительском сиденье.

— В обмороке?

— Да. Но он ещё дышал… Пульс был стабилен. Если кто-нибудь из проезжавших вздумал бы остановиться и увидел бы нас… Сами понимаете, нам это было ни к чему.

— Но вам, однако, хватило времени, чтобы обыскать машину?

— Грех было упускать такой шанс.

— Но ни сигарет, ни его денег вы не тронули?

— Нас уже тысячу раз об этом спрашивали.

— Может, ваш напарник…

— Нет.

— А он сам может это как-нибудь подтвердить?

— Год назад он скончался. Причина вполне естественная, если вас это интересует.

— Примите мои соболезнования. А куда, по-вашему, исчезли его сигареты и счастливая пятидесятифунтовая банкнота?

— Понятия не имею.

— А когда вы обыскивали машину, то револьвера там, конечно, не обнаружили?

— Он мог спрятать его где угодно.

— Кроме того, он где-то спрятал тридцать — сорок тысяч наличными.

— Меня предупредили, что вы этого коснётесь.

— По всей вероятности, он хранил их в багажнике.

— Багажник мы не открывали.

— Вы в этом уверены?

— Мы знать ничего не знали ни о каких деньгах.

— Но ведь вы не спускали глаз с Вернала. И наверняка видели, как он посещал собрания «Чёрной жатвы» — как он выходил за чем-то к машине, а потом возвращался назад?

— Мы никогда не видели денег у него в руках.

— И ваш крот ни разу об этом не упоминал?

Он ещё немного помолчал, прежде чем ответить.

— Я рассказал вам всё, что знаю сам, — заявил он.

— Докажите мне, что вы там были.

— Что?

— В противном случае как я узнаю, что это правда?

На том конце линии снова установилась долгая пауза.

— Причина, по которой мы так быстро скрылись, — сказал наконец голос, — заключалась исключительно в том, что он начал приходить в сознание. Первое его слово было «Имоджен». Для нас это было неожиданно.

— Вам было известно, кто такая Имоджен?

— Она была его женой. Ему явно было больно, и она была той, кого он хотел видеть в ту минуту. Не Элис — Имоджен.

— Но вы просто оставили его там — вам даже в голову не пришло вызвать «скорую помощь»…

— Нас срочно вызвали в штаб, Фокс. Так мы и сделали — и звонок в службу «скорой помощи» всё равно не спас бы его, правда? — Фокс промолчал. — Ну что, мы с вами всё выяснили?

— У вас под колпаком когда-нибудь находился некто по имени Соколиный Глаз?

— Активный член «Чёрной жатвы». Скользкий как угорь, изворотливый ублюдок.

— В каком смысле изворотливый?

— Несколько раз наши люди пытались сесть ему на хвост, но он либо исчезал как по волшебству, либо вычислял их. — Он ещё немного помолчал, затем повторил свой последний вопрос: — Так мы с вами всё выяснили?

— По правде говоря, я с трудом представляю, как вы с этим живёте, — признался Фокс.

— Значит, всё, — заключил невидимый собеседник и отключился. В трубке раздались короткие гудки. Фокс стоял, опираясь о стену коридора. Он прислонился затылком к прохладной её поверхности и уставился на литографию в рамке на стене напротив. Потом он отыскал у себя в телефоне номер Элисон Пирс и позвонил.

— Что ещё? — раздражённо отозвалась она.

— Хотел поблагодарить вас за то, что уговорили Джексона на беседу со мной.

— Несмотря на это, вы продолжаете донимать меня своими звонками.

— Мне только что позвонил один из двух агентов, преследовавших Вернала в тот вечер.

— Да?

— Я просто подумал… Наверняка вы с ними встречались?

— Нет.

— Значит, вы не были знакомы?

— У нас никогда не было прямых контактов. Они были тайные агенты, шпики, а я — младший офицер полиции. Это всё, что вы хотели выяснить?

— Коль скоро я до вас дозвонился…

— Да?

— Меня беспокоит одно маленькое совпадение — я прихожу к вам домой, а немногим позже кто-то вламывается домой ко мне.

— Мне искренне жаль. У вас что-то пропало?

— Ноутбук, флешка, книга профессора Мартина…

— Понятно.

— Вы думаете, я параноик?

— А кто, по-вашему, это сделал?

— Без малейшего понятия. Может, вы ненароком, вскользь, упоминали обо мне кому-нибудь из вашей агентуры?

— Агентуры? Фокс, это вам не Джон ле Карре.180

— Значит, вы ни с кем обо мне не разговаривали?

— Хотите — верьте, хотите — нет, но у меня и без вас дел по горло.

Она ненадолго замолчала, а затем справилась о здоровье его отца.

— Спасибо, конечно, но это не ваше дело.

Фокс услышал, как кто-то позвонил в дверь, и догадался, что Элисон Пирс сейчас дома.

— По всей вероятности, это мой брат, — сказала она, подтверждая его догадку. — У нас с ним деловой разговор. Мы можем завершить нашу милую беседу, прежде чем я открою ему дверь?

— Ради бога.

— Я полагаю, нам нечего больше сказать друг другу, так? Хотя погодите, не кладите трубку… — Он услышал, как она открыла дверь и сообщила министру юстиции: — Это опять он, уже второй раз за сегодня…

Фокс почувствовал, как телефон передали министру, и Эндрю Уотсон начал свою назидательную речь. После восьми или девяти слов Фокс отключил телефон и вернулся к постели отца.

## Глава 39


Тони Кай назначил Тошу Гэриошу встречу у входа в отель «Дакота» в Южном Квинсферри. Нейтральная территория на северо-западе Эдинбурга, недалеко от автодорожного моста через залив Ферт-оф-Форт. Сам отель представлял собой современную чёрную коробку с названием, сложенным из неоновых труб, и примыкавшим к нему торгово-развлекательным центром; небольшой круглосуточный супермаркет, да вот, пожалуй, и всё.

— Спасибо, что пришёл, — сказал Кай, протягивая ему руку.

Гэриош немного помялся, прежде чем стиснуть его запястье. Если это не была демонстрация силы, то что-то, очень близкое к этому.

— Предлагаю промочить горло, — добавил Кай, выдавив кривую улыбку. Гэриош кивнул, и они вошли в вестибюль.

Основной ресторан отеля, расположенный позади бара, делал хорошую выручку: бизнесмены обедали в одиночестве, влюблённые парочки тихо ворковали над блюдами из морепродуктов. У барной стойки стояло несколько незанятых стульев, но Кай предпочёл устроиться на диванчике. Гэриош занял мягкое кресло напротив. Их разделял низкий деревянный стол.

— Хорошо, что ты не выбросил мою визитку, — сказал Кай.

— Пришлось порыться в помойном ведре, пока нашёл. — Гэриош продемонстрировал Каю половинки разорванной визитки.

К ним подошёл официант, и оба заказали по пинте пива. Молодой человек не сводил зачарованных глаз с чертополоха на шее Гэриоша. Он поставил на стол глубокую тарелку с арахисом, и Гэриош, запустив туда пятерню, высыпал себе в рот пригоршню орехов.

— Так что там у вас за сделка? — спросил он.

Кай наклонился вперёд:

— В том виде, как я себе это представляю, это может неплохо сыграть тебе на руку. У тебя были все основания затаить обиду на Пола Картера. Когда дело дошло до драки, он пустился наутёк. Ты рванул за ним, но, когда он вбежал в воду, дал задний ход. — Кай пожал плечами. — Мы не станем допытываться, как долго ты за ним гнался, не станем вспоминать про твои мокрые брюки. Он утонул… Ты не виноват, что он сдуру решил искупаться.

Кай дал парню время переварить информацию. Официант принёс пиво, Кай заплатил за них обоих и, сделав большой глоток, продолжал:

— Но если мы захотим припереть тебя к стенке, дело будет представлено в несколько ином свете: сначала ты избил представителя правопорядка, потом гнался за ним по пятам, пока не загнал его в море, и тем самым обрёк его на верную смерть. Не давал ему выйти из воды, пока не убедился, что ему не выплыть. — Он сделал паузу, покручивая пиво в кружке. — Но для того, чтобы сделка состоялась, нам надо знать всё об отношениях Алана и Пола Картера.

— Вы даже не из уголовного розыска, — возразил Гэриош. — В суде выступать будет Кэш, а не вы.

— Кэш меня послушается. У него не останется выбора. — Кай снова сделал паузу. — Как бы там ни было, я чувствую себя виноватым. Ты был там, когда мне позвонил мой напарник. Я говорил с ним о Поле Картере. Я даже записал себе в блокнот… «Пол Картер… Пивная „Сноп пшеницы“…» — Кай достал из кармана блокнот и показал Гэриошу соответствующую страницу. — Вся загвоздка в том, что если я расскажу об этом Кэшу, получится так, будто ты действовал по заранее обдуманному плану: ты не просто случайно столкнулся с Полом Картером, а специально поджидал его.

На этом Кай замолчал и принялся за пиво. Гэриош был прав: у него нет никаких полномочий. А что касается того, что Кэш его послушается… Что ж, сейчас ему во что бы то ни стало надо продемонстрировать уверенность, а на остальное пока можно закрыть глаза.

Гэриош весь как-то обмяк в кресле, и Кай понял, что парень готов.

— Алан обошёлся со мной по-людски, — вполголоса проговорил Гэриош. — Дал мне работу и вообще… А это не так-то просто, если ты отмотал срок.

— И когда он попросил тебя об одной маленькой услуге, ты не мог ему отказать?

Гэриош кивнул.

— По пятницам после работы Пол, как правило, отправлялся в тот клуб. Пару раз нам приходилось силой оттаскивать его от какой-нибудь бабы, к которой он спьяну начинал приставать. Билли и Бекка должны были дождаться, пока он уйдёт, проследовать за ним, завязать разговор, а потом заявить на него.

— Вне зависимости от того, виновен он или нет?

Гэриош снова кивнул и втянул голову в свои могучие плечи.

— На него уже заявляла одна дамочка, но её припугнули и вынудили забрать заявление. Алан велел мне и Мелу перетереть с ней тет-а-тет.

— Мел Стюарт? — на всякий случай уточнил Кай. — Мел тоже отмотал срок, верно? А тебя не удивляло, что вы, два бывших зека, работаете на сотрудника полиции, пусть даже в отставке?

— Алан был мировой старикан. Без всяких там экивоков.

— Итак, Картер приказал вам немного поднажать на Терезу Коллинз… — нетерпеливо подсказал Кай.

— Билли и Бекку мы задействовали исключительно ради подстраховки, — признал Гэриош. — Но когда они вышли из клуба, они выпустили его из виду. Потом Бекка захотела по-маленькому, и тут-то он и подрулил к ним на своей тачке. Мы не рассчитывали, что он предложит их подвезти, но в итоге это сыграло нам на руку.

— И твой босс был доволен?

— Он на дух не переваривал своего племянника. Я сам никогда не мог понять почему, но это дела семейные, попробуй тут разберись. Какие-то старые затаённые обиды…

— И ты никогда не спрашивал у него, зачем ему это нужно?

Гэриош покачал головой.

— А кому принадлежала идея задействовать Билли и Бекку — Алану Картеру?

— Да.

— Пол предпринимал по отношению к ним какие-либо непристойные действия?

— Всё было в точности так, как они рассказали.

— Ещё один повод для тебя желать ему зла, не так ли?

Гэриош непонимающе уставился на Тони Кая.

— Вовсе не поэтому, а потому, что он убил Алана, — решительно заявил он.

— На самом деле, Тош, мы не уверены, что твоего босса убил именно он, — заметил Тони Кай. — А это означает, что парень погиб ни за что. Если тебя мучает совесть, смею сказать, этот факт смог бы избавить тебя от её угрызений.

Кай медленно поднялся на ноги.

— Мы получим от тебя заявление в письменной форме, — сказал он. — Будет лучше, если ты напрямую переговоришь с инспектором Кэшем — расскажешь ему слово в слово всё, что только что рассказал мне.

— Но я думал, что вы сами с ним потолкуете…

— Я так и сделаю. Но лучше, если всё будет выглядеть так, будто ты принял это решение сам. И не забудь захватить с собой своего адвоката. — Кай, стоя, застёгивал пальто на все пуговицы. Он многозначительно кивнул в сторону пустого стакана на столе перед Гэриошем. — И сегодня больше ни-ни — мы же не хотим, чтобы наш послужной список пополнился управлением автомобилем в состоянии алкогольного опьянения, правда?


Фокс дремал полностью одетый на диване в гостиной, когда в дверь позвонили. Проснувшись с ноющей болью в шее, он протёр глаза и посмотрел на часы: без пяти минут полночь. По телевизору передавали ночные новости, но почти без звука. Фокс встал и потянул спину. В дверь позвонили ещё раз. Фокс подошёл к окну и, раздёрнув занавески, осторожно выглянул, потом вышел в прихожую и отомкнул дверь.

— Не поздновато ли для агитации? — спросил он у Эндрю Уотсона.

— Надо поговорить, — ответил политик. Его автомобиль был припаркован у ворот; водитель, чтобы не привлекать внимание соседей, заглушил мотор.

— Тогда вам лучше войти в дом, — сказал Фокс.

— Проблемы? — спросил Уотсон, кивая в сторону покорёженного косяка.

— Кража со взломом.

Похоже, Уотсона эта новость оставила абсолютно равнодушным. Он проследовал за Фоксом в дом.

— Я не привык, чтобы люди бросали трубку, не дослушав меня до конца, — отчеканил он, будто читал по бумажке.

Однако Фокс не собирался извиняться. Вместо этого он вылил из бутылки в стакан остатки фруктового сока и залпом осушил его. Министру юстиции он ничего предлагать не стал. Фокс плюхнулся на диван, взял пульт и отключил звук. Уотсон по-прежнему оставался на ногах.

— Мне необходимо знать, что происходит, — сказал он.

— Спросите у вашей сестры.

— Она ничего мне не скажет.

— Тогда я ничем не могу вам помочь.

— С чего это вдруг Контролёры проявляют к ней такой интерес?

— Это сугубо личное дело, касающееся её и меня.

— Я могу сделать так, что это станет и моим делом.

— Сомневаюсь.

Уотсон смерил его возмущённым взглядом:

— Она ведёт самое громкое дело в нашей стране за последние несколько лет.

— Может, даже со времён Меграхи, — согласился Фокс.

Активист ШНП побагровел; казалось, будто даже белки его глаз налились кровью.

— Я намерен лично проследить за тем, чтобы вас на пушечный выстрел не подпускали к моей сестре.

Фокс снова потёр глаза. Потом он пару раз моргнул, чтобы восстановить фокус, вздохнул и знаком пригласил Уотсона присаживаться.

— Я лучше постою.

— Сядьте и выслушайте то, что я вам сейчас скажу.

Уотсон сел и крепко сжал ладони, чтобы лучше сосредоточиться.

— Помните в тот вечер, у вас дома? — начал Фокс. — Я упомянул имя Фрэнсиса Вернала…

— Да.

— В то время ваша сестра только-только окончила полицейский колледж. Её первым заданием стала сверхсекретная миссия: ей было поручено выдавать себя за студентку Сент-Эндрюсского университета. Вступительные экзамены, семинары, коллоквиумы и так далее… Студенческая политическая жизнь позволила ей проникнуть в полулегальные группировки экстремистского толка. Всю информацию она была обязана передавать куда следует.

— Вы в этом абсолютно уверены, инспектор?

Фокс показал ему две студенческие фотографии из личного дела.

— Знакомое лицо, не правда ли?

Уотсон с безучастным лицом изучал снимки.

— И что из этого следует? — спросил он после небольшой паузы.

— Она начала встречаться с Верналом — и проводила с ним достаточно много времени. Те выходные он провёл с ней и только её оставил, когда его машина, съехав с дороги, врезалась в дерево. Именно об этом я и должен был с ней поговорить. — Фокс не сводил глаз с министра, наблюдая за его реакцией.

— Я ничего об этом не знал, — едва слышно вымолвил Уотсон.

— Эти группировки склонялись к сепаратизму — не так далеко от ваших собственных политических взглядов.

— Я помню. Это было не лучшее время для ШНП. У кого-то опустились руки, кого-то охватило разочарование. Мы были в абсолютной изоляции… Но этого больше не повторится, ручаюсь.

— Но тогда…

— Нелёгкие были времена, — поспешил согласиться Уотсон.

— Вы знали лично кого-нибудь из участников этих группировок? «Гаэльские семена»? Спецподразделение «Чёрная жатва»?

— Только понаслышке.

— И вы никогда не встречались с Дональдом Макайвером?

— Нет.

— А с Фрэнсисом Верналом?

— Нет.

— И вы не имели ни малейшего представления о том, чем занимается ваша сестра?

— Ни малейшего, — отозвался Уотсон.

— Теперь, когда я всё вам рассказал, что вы обо всём этом думаете?

Уотсон долго думал, потом пожал плечами и покачал головой.

— Не знаю, что и сказать, — сказал он.

— Все тогдашние активисты наверняка куда-то переметнулись, — заметил Фокс. — Может, даже просочились в правительство.

— В нынешней партии нет места расистам и сумасбродам, инспектор. — Казалось, Уотсон оценивал его. — Я не ошибусь, если предположу, что вы юнионист?

— В данном случае это не играет никакой роли.

— Ой ли? А то, что вы выкапываете какие-то столетние распри, раскрываете какие-то страшные заговоры… Надеетесь кого-нибудь облить грязью?

— Вам что-нибудь говорит имя Соколиный Глаз?

Похоже, вопрос огорошил Уотсона. Он на минутку задумался.

— Кто-то из «Военно-полевого госпиталя»?181 — предположил он.

— Или из «Последнего из могикан», — добавил Фокс.

— И это тоже, — кивнул Уотсон. Вид у него был усталый. Весь его запал и праведный гнев куда-то улетучились. — А ведь это работает, знаете ли, — сказал наконец он, встречаясь взглядом с Фоксом. — Я имею в виду правительство. Четверть века назад едва ли кто-нибудь мог бы всерьёз надеяться, что при жизни увидит ШНП у власти — а это подразумевает большинство таких, как мы, в партии. Но всё-таки мы туда пробились. — Он кивнул, будто в подтверждение собственных слов. — Мы туда пробились, — повторил он и распрямил спину. — Но ещё одного Меграхи мы не допустим. Эти ужасные взрывы… Элисон сейчас необходимо полностью сосредоточиться, а это значит, что она ни в коем случае не должна отвлекаться на всякую ерунду.

— Не думаю, что убийство можно считать ерундой.

— Убийство?

— Алан Картер — бывший офицер полиции, расследовавший обстоятельства смерти Фрэнсиса Вернала. Всё было инсценировано как суицид, но на самом деле это умышленное убийство.

— Но вы же не станете утверждать, что Элисон в этом замешана?

— А почему бы и нет? Если Картеру было известно о ней и он собирался выступить с разоблачениями…

— Никогда. — Уотсон решительно помотал головой. — Вы не имеете никакого права распространять подобные…

— Похоже, это единственный способ привлечь чьё-то внимание, — возразил Фокс. — Ваше, в конце концов.

— Она не сможет нормально работать под этим дамокловым мечом. Элисон трудилась, не разгибая спины, чтобы добиться того, чего она добилась.

— Осмелюсь предположить, вы тоже трудились, не разгибая спины.

— Разумеется.

Фокс сузил глаза:

— Вы о ней в первую очередь печётесь или о себе? Вам не кажется, что над постом министра юстиции нависло какое-то проклятие? И, Господи, как удобно иметь в качестве опоры начальника территориального управления полиции, особенно если она может обеспечить вам ещё и несколько лишних публикаций в прессе…

— Что вы хотите сказать?

— А что, если я обожду некоторое время — не буду предпринимать никаких действий до тех пор, пока вашим террористам не будет вынесен приговор? Вы от души насладитесь минутой славы, а уж потом я снова пристану к вам со своими расспросами?

Уотсон широко раскрыл глаза от изумления.

— И что вы хотите взамен? — спросил он, значительно смягчившись.

— Ничего. — Фокс немного помолчал. — Потому что этого не произойдёт. Мне просто стало любопытно, попадётесь ли вы на эту удочку.

Уотсон вскочил на ноги.

— Это уж слишком! — прошипел он, брызжа слюной.

Фокс оставил без внимания этот эмоциональный всплеск.

— Кстати, забыл спросить, откуда у вас мой адрес?

— Что?!

— Мой адрес.

— Джексон сказал, — рявкнул Уотсон.

Фокс удовлетворённо кивнул. Итак, агенту спецслужбы известно, где он живёт.

Уотсон нетерпеливо прошёлся до окна и обратно.

— Есть ли у меня шанс попытаться переубедить вас?

Фокс дёрнул плечами.

— Тогда я буду вынужден доложить обо всём вашему начальству.

— Ну и что вы сделаете — будете добиваться моего отстранения? Не забудьте заодно довести до их сведения историю вашей сестры.

— В чём именно, по-вашему, она была не права?

— Я всё ещё пытаюсь это выяснить. — Фокс встретился взглядом с Уотсоном. — Не желаете мне помочь?

— Помочь вам? Но как?

— Возобновить следствие по делу Вернала — на этот раз по всей форме. Организовать официальное расследование. За ним следили агенты британской секретной службы и офицер полиции в штатском. Причастны ли они к его смерти? И не пытались ли потом замести следы? И как это связано с убийством Алана Картера? — Фокс медленно поднялся на ноги, не сводя глаз с Уотсона. — Если бы вы хотя бы попытались найти ответы на эти вопросы, это добавило бы вам немало очков.

Но министр юстиции решительно покачал головой.

— «Чёрная жатва», Шотландская национально-освободительная армия — никому не захочется откапывать этих мертвецов.

— Никому из вашей партии, — поправил его Фокс.

— Никому. И точка.

— Вы могли бы открыть для себя массу удивительного.

Но Уотсон продолжал качать головой.

— Неужели это интересно только мне? — Вопрос был риторический, но Уотсон всё равно на него ответил:

— Только вам.

Спустя три минуты Фокс наблюдал в окно за тем, как от его ворот отъезжал автомобиль. Включив внутреннее освещение, министр пролистывал какие-то бумаги. Телефон Фокса возвестил о входящем сообщении. Сообщение было от Джуд.

«Ты не спишь?»

Фокс перезвонил ей.

— Что стряслось? — спросил он.

— Ничего. Просто не хотела тебя будить, если ты спишь.

— Если уж речь зашла о…

— А я вот всё ворочаюсь и ворочаюсь с боку на бок, — призналась она, вздыхая. — И всё думаю о папе. Малькольм, что мы будем с ним делать?

— Пока не знаю.

— Но ведь он не может навечно оставаться в больнице.

— Нет.

— Если, конечно, ему не станет лучше…

— В любом случае «Лодер Лодж» — это тоже для него не вариант, — согласился Фокс, заканчивая за неё мысль. — Джуд, обещаю тебе, в ближайшее время я серьёзно подумаю, как нам быть.

— Я тоже. — Слушая, как она ворочается, он понял, что она лежит в постели.

— А ты помнишь, как в детстве? — спросил он. — Я тайком пробирался к тебе в комнату, и мы, зарывшись под простыни, пели хором?

— Наши собственные «Самые популярные».182 Пока папа или мама не услышат. Господи, я сто лет об этом не вспоминала…

— Несколько дней назад я оказался в незнакомом лесу, — начал Фокс, устраиваясь поудобнее на диване. — Он напомнил мне об «Эрмитейдж-оф-Брейд», о наших с тобой лесных прогулках. Тогда ты всё ещё предпочитала меня другим мальчикам…

— Я никогда не предпочитала тебя другим мальчикам, — поддразнила его Джуд.

Фокс улыбнулся, и они продолжали болтать. В руке у него был телевизионный пульт, и он машинально переключал доступные каналы. Ночной телемагазин, астрология, викторины в прямом эфире… вот и ночной выпуск новостей, но он не стал на нём задерживаться, переключившись на комедийный канал. Как раз начиналась одна из старых серий «Военно-полевого госпиталя». Ястребиный Глаз, Джон Ловец, Горячие Губки и Радар. Актёр Алан Алда в роли Ястребиного Глаза — длинная чёлка, размашистая походка и колкие остроты. Джуд ударилась в воспоминания об их тайном местечке в парке. Но теперь Фокс сидел как на иголках. Его рука с силой сжимала пульт. Он притворно зевнул и извинился перед сестрой.

— Ну, не буду тебе мешать, — сказала она.

— Я бы с радостью ещё с тобой поболтал, но у меня глаза слипаются.

— Значит, завтра в больнице?

— Как думаешь, во сколько ты сможешь туда подъехать? — спросил он.

— После завтрака. А ты?

— Вероятно, чуть позже.

— Дела? — догадалась она.

— Спокойной ночи, сестрица.

— Спокойной ночи, братец.

Фокс положил трубку и отправился на кухню, вскипятил чайник и заварил себе крепкого чаю. В другой вечер он наверняка принялся бы размышлять, как ему и дальше налаживать отношения с сестрой — но не сегодня; сегодня его ждали более важные дела. Он вернулся с кружкой обратно в гостиную и попытался через мобильный телефон войти в Интернет. Безуспешно — скорость ниже некуда, да и экран слишком мал. После нескольких неудачных попыток разобрать мелкий шрифт Фокс решил, что ему непременно надо съездить на Феттес-авеню и воспользоваться одним из компьютеров в офисе Контролёров. Он уже стоял одетый на пороге, как вдруг его мобильный зазвонил. Фокс взглянул на дисплей: Эвелин Миллз. Фокс решил не брать трубку. Через две минуты пришла эсэмэска: «Мне срочно надо с кем-нибудь поговорить». Фокс в нерешительности изучал сообщение. Он уже стоял в пальто, держа в руке ключи от машины. Телефон снова зазвонил, и Фокс ответил.

— Эвелин?

Но ему отозвался мужской голос.

— Кем бы ты там ни был, отвали на хрен. Ты ей не нужен.

Связь прервалась. Фокс уставился на трубку. Надо полагать, это Фредди, её сожитель.

— Ну и прекрасно, — буркнул Фокс себе под нос и устремился к выходу.

## Глава 40


— Это Стивен Пирс, — повторил Фокс.

На часах было без трёх минут пять утра, и он сидел за барной стойкой на кухне у Тони Кая. Вот уже битый час он убеждал друга в своей правоте. Мужчины спорили шёпотом, чтобы не разбудить жену Кая. В конце концов Кай вздохнул, почесал нос и предложил перекусить.

Когда он поставил перед Фоксом тарелку с тостом, тот понял, что не сможет проглотить ни кусочка.

— И всё это из-за того, что ты посмотрел ночной повтор старого сериала на комедийном канале? — спросил Кай, наливая себе ещё кофе.

— Да.

— Эта твоя поездка в «Карстейрс»… Умопомешательство часом не заразно?

— Я ведь уже говорил тебе — Ястребиный Глаз Пирс… Соколиный Глаз Пирс. В старших классах он занимался стрельбой из лука. Для стрелка самое подходящее прозвище. После университета он якобы два года провёл в «блужданиях» — эту тему он предпочитает избегать. Говорит, что колесил по белу свету, подрабатывал то там, то сям, а потом вернулся в Шотландию с кругленькой суммой. Впервые на финансовом рынке он заявил о себе в 1986 году, его инвестиционный капитал составлял около тридцати тысяч фунтов. Он разделил эту сумму между двумя недавно созданными компаниями, а уже через год вложенная сумма увеличилась вчетверо.

— И всё это тебе рассказал журналист?

Фокс кивнул.

— Я наведался в офис «Скотсмен». Сам понимаешь, посреди ночи я застал там только одного сотрудника. Ради меня он позвонил своему бизнес-редактору.

— И что, никто из них не удивился, с чего это ты вдруг преисполнился такого рвения?

— Я сказал ему, что я из коллегии журналистов.

— Коллегии журналистов?

Фокс пожал плечами.

— Сказал, что мы составляем подборку материалов о начальнике полицейского управления Центральной Шотландии Элисон Пирс…

— И для того, чтобы составить эту подборку, ты обратился за помощью в газету? — Кай скептически покачал головой и смахнул хлебные крошки с уголков рта. — Да ещё посреди ночи?

— У меня не оставалось выбора, — убеждал его Фокс. — И потом, я получил от них всё, что мне было нужно.

— Этого недостаточно. Кроме того, парень на той фотографии совсем не похож на Стивена Пирса.

— Я сам могу спросить его об этом. — Фокс вытащил из кармана фотографию, на которой были запечатлены Вернал, Элис и Соколиный Глаз. От долгого ношения в кармане она изрядно поистрепалась.

— А что, если он начнёт отпираться? Ничего другого ему и не остаётся, Малькольм.

Фокс взял кружку с кофе, но не стал его пить и поставил обратно на стол. Он понимал, что его друг прав. Одной фотографии недостаточно. Его соображений недостаточно.

Кай отхлебнул кофе и, прикрыв рот ладонью, подавил отрыжку.

— Если это и вправду он, — размышлял он вслух, — его жена не могла об этом не знать.

— Лично я в этом сильно сомневаюсь, — возразил Фокс. — Они познакомились двенадцать лет назад, десять лет назад поженились. А это значит, что она впервые увидела его около тринадцати лет назад. Предположим, он сбрил бороду, коротко постриг волосы и чуть-чуть осветлил их, располнел, овал лица изменился…

— Она не могла не знать, — настаивал Кай, отирая пальцами рот.

Фокс промолчал. Он опустил взгляд на тост, намазанный тонким слоем светло-жёлтого масла. От одного вида еды к горлу подкатил комок. Он молча убрал фотографию обратно в карман. Тем временем Кай продолжал:

— Предположим — в порядке бреда — что ты прав. Всё равно, это не означает, что у тебя достаточно доказательств, чтобы зацепить Стивена Пирса. Ты ведь не хочешь сказать, что это он убил Фрэнсиса Вернала и Алана Картера?

— У него были все основания.

— Вроде того, что его жена высоко поднялась по служебной лестнице и он не хочет, чтобы ей испортили обедню?

— Именно так, — согласился Фокс. — Плюс ко всему он сейчас нацелился получить место в палате лордов, а террористическое прошлое не очень вяжется со званием пэра. Не забывай, что он также оказывает финансовую поддержку партии.

Кай вытаращил глаза:

— Но ведь ты не можешь заявить об этом публично, Малькольм. Во всяком случае, не имея за душой ни единого мало-мальски вразумительного доказательства…

— Вчера вечером я лазил по Сети. Несколько лет назад Пирс выступал на конференции на Барбадосе, а в это время некий торговец оружием по фамилии Бенчли утонул в собственном плавательном бассейне. Бенчли торговал оружием, контрабандой ввозимым в страну после Фолклендской войны.

Глаза Кая сузились.

— Малькольм…

Фокс упреждающе поднял руку.

— Знаю, знаю, возможно, мне самому место в психушке. — Он немного помолчал. — Но что, если хотя бы что-то из этого правда?

Кай отодвинул в сторону пустую тарелку и поднял кружку с кофе.

— И всё-таки я продолжаю считать, что у тебя нет ни одного шанса чего-то добиться, — сказал он.

— Может, и ты и прав, — нехотя согласился Фокс.

— Но коль скоро сегодня у нас ночь увлекательных историй, позволь, я расскажу тебе одну из своих.

Фокс изо всех сил пытался сосредоточиться на рассказе Тони Кая о его встрече с Тошем Гэриошем.

— Итак, Пола Картера всё-таки подставил собственный дядя, — резюмировал Фокс.

— Не совсем, — заспорил Кай. — Гэриош утверждает, что Пол всё-таки клеился к Билли и Бекке. А Алан Картер и в самом деле оказывал давление на Терезу Коллинз, но только после того, как она заявила на Пола Картера.

Фокс задумался.

— Дядя Алан хотел убедиться, что Пол не отвертится.

— Он и вправду так ненавидел своего племянника, верно?

— Тогда зачем он позвонил ему в ночь убийства? Позвонил, но разговаривать не стал? — Фокс заглянул в глаза Каю. — Телефонная книжка с номером Пола… Она была оставлена на видном месте.

— И что?

— Один звонок на телефонную станцию, и сразу всплыло бы имя Пола. Но предположим, что в тот вечер ему звонил не Алан…

— Убийца?

Фокс задумчиво кивал.

— Пола признали виновным, но потом вдруг выпустили из-под ареста. Судья, рассматривающий дело, на дух не переносит полицейских и всё-таки выпускает его, затягивает с вынесением приговора…

Фокс невесело улыбнулся.

— И что из этого? — допытывался Кай.

— Судья Кардональд посещает фешенебельный частный клуб «Нью-Клаб». Я случайно с ним столкнулся, когда встречался там с Чарльзом Мангольдом.

— И что?

— А то, что Стивен Пирс тоже один из завсегдатаев клуба.

— И что же, Пирс уговорил своего приятеля судью Кардональда выпустить Пола Картера?

— Пол — идеальная кандидатура на роль козла отпущения, — не сдавался Фокс. — На суде выяснилось, что дядя и племянник друг друга не переносят.

— Но эта затея удалась бы только в том случае, если бы Пол снова оказался на свободе, — неуверенно протянул Кай.

— Всё равно это всего лишь наши догадки, — признал Фокс. — Ты же сам сказал: где доказательства?

— Чтобы дать кому-нибудь коленом под зад, порой не нужно никаких доказательств, — заявил Кай. — Мы оба знаем это по собственному опыту.

— Ты по-прежнему думаешь, что я чокнутый?

— Ну может, самую малость. — Тони Кай залпом выпил свой кофе. — Однако всё дело в том, что… Что ты собираешься со всем этим делать?

— Буду думать.


Приняв душ, побрившись и переодевшись, в половине десятого Фокс уже стоял у входа в юридическую контору «Мангольд и Бэйн». Сидя в машине, он наблюдал за тем, как пришла знакомая девушка-администратор, но сколько ни бился, так и не мог вспомнить, как её зовут. Он понимал, что ему необходимо выспаться.

Сразу, как только поговорю с ним, пообещал он себе.

Мангольд прибыл пешком. При звуке открывающейся автомобильной дверцы он повернул голову.

— Доброе утро, инспектор, — сказал он. — У вас разве ко мне назначено?

— Мне просто стало любопытно, — объяснил Фокс. — Скажите, Колин Кардональд знаком со Стивеном Пирсом?

— Судья Кардональд? А какое вам до этого дело?

— Согласитесь, это совсем несложный вопрос, — втолковывал ему Фокс.

— Ну, пару раз я видел их вместе, — снизошёл Мангольд.

— В клубе?

— Да.

— Значит, они друзья?

— Колин Кардональд любит поразвлечься…

— Поразвлечься?

— Акции и облигации.

— А что, довольно-таки удобно иметь в друзьях такого человека, как Пирс, когда испытываешь нужду в совете профессионала, — допустил Фокс.

— Думаю, так. — Мангольд немного помолчал. — Это имеет какое-то отношение к Фрэнсису?

— Никакого, — солгал Фокс. — Как я уже сказал, мне просто стало любопытно.

— Настолько любопытно, что вы подкараулили меня у входа в мой офис?

Этого Фокс не мог отрицать.

— Выходит, вы уже близки к разгадке? — Мангольд понизил голос, хотя рядом никого не было. Он сделал шаг по направлению к Фоксу. — У вас как-то странно блестят глаза. Лихорадочно, что ли…

— Ей, знаете ли, это может не понравиться, — ответил Фокс.

— Кому?

— Вдове. Если я прав и это будет предано огласке, она во всём обвинит вас. Более того, она вообще может вас возненавидеть.

Адвокат дёрнулся вперёд и схватил Фокса за руку.

— Что это? — прошипел он. — Скажите мне, что вы там накопали!

Но Фокс лишь медленно покачал головой и уселся обратно за руль. Мангольд, стоя у водительской дверцы, заглядывал ему в окно. Когда Фокс повернул ключ зажигания, адвокат обеими руками забарабанил по крыше. Он всё ещё стоял на дороге, и по мере того как Фокс отъезжал, всё уменьшался и уменьшался в размере и важности в зеркале заднего вида.

Часть тринадцатая

## Глава 41


Потребовалось несколько дней, чтобы всё организовать, но это было вполне нормально. Тем временем трём подозреваемым в терроризме предъявили официальное обвинение, затем вернули их под стражу и перевезли в эдинбургскую тюрьму Саутон. Министр юстиции с удовольствием раздавал интервью и до небес превозносил свою «старшую сестрёнку», к большому удовольствию «жёлтой» прессы. Показатель уровня террористической угрозы в отделении полиции на Феттес-авеню по-прежнему оставался на уровне КРИТИЧЕСКОГО, но его вот-вот должны были понизить. Из управления полиции Файфа в Лотиан-энд-Бордерз пришло официальное письмо, в котором команду департамента надзора и контроля сердечно поздравили с «безупречным» отчётом. Уведомили ли СМИ или нет, Фокс и его команда не знали — похоже, что нет, поскольку в прессе так ничего не появилось. Скоулзу, Хелдейну и Майклсону было решено объявить дисциплинарный выговор. И на этом всё.

Митчелла Фокса выписали из больницы — но не в «Лодер Лодж», а в гостиную сына. Фокс приобрёл в «ИКЕА» одноместную кровать; Тони Кай помог ему собрать её. Единственный туалет в доме находился на втором этаже, так что Фоксу пришлось срочно покупать стульчак для горшка. Джуд клятвенно обещала некоторое время побыть в роли сиделки — «но учти, это не на всю жизнь». Митч был заторможён и порой путался во времени и пространстве, его речь была невнятной и сбивчивой, зато он мог принимать пищу практически без посторонней помощи. В пансионе Фокса предупредили, что не смогут долго сохранять за отцом его палату, но он заплатил им до конца месяца, что позволило им хотя бы некоторое время об этом не думать. По вечерам Фокс, сидя на диване, смотрел телевизор, а отец лежал, опершись на подушки. И хотя в течение дня старик время от времени вставал с постели, одевать его оказалось настоящей проблемой. Всё чаще и чаще они так и оставляли его на весь день в пижаме и махровом халате.

Один раз старинный приятель и собутыльник Митча, Сэнди Кэмерон, зашёл проведать друга. Он всем сердцем одобрил усилия сестры и брата: Ваш старик отец гордится вами — я читаю это по его глазам. Вечерами они попеременно готовили ужин и старательно делали вид, что всё в порядке вещей. После ужина, какая бы ни была погода, Джуд ускользала на задний двор покурить — теперь она выкуривала до десяти сигарет в день, — а Фокс устраивался на диване с пультом и вечерней газетой. В гостиной стало как-то тесно, кровать и стульчак занимали много места. Одежда Митча была убрана до лучших времён: частично — в чемодан, частично — в пластиковый мусорный мешок в прихожей. Кофейный столик был уставлен отцовскими мелочами, а обеденный сложили и вынесли из гостиной, так что теперь бумаги Фокса были разбросаны по всему полу его спальни.

Раз в неделю к Митчу для занятий приходил физиотерапевт. Рассматривался вопрос о том, чтобы привлечь также и логопеда. Физиотерапевт дал Митчу резиновый мячик; он должен был сжимать его двадцать раз поочерёдно в каждом кулаке три-четыре раза в день. Обувная коробка с семейными фотографиями стояла всеми забытая на кофейном столике. Джуд составляла список покупок: средство для полировки мебели, кондиционер для белья, сменные мешки для пылесоса, тряпки для пыли… Плюс утюг и гладильная доска. Она поинтересовалась у брата, как он все эти годы обходился без этих жизненно необходимых предметов обихода.

— Отдавал вещи в химчистку, — пожал плечами Фокс, что прозвучало как-то не очень убедительно.

Стивен Пирс должен был выступить с обращением к акционерам во вторник в десять утра. Местом заседания назначили зал для приёмов респектабельного отеля в центре Эдинбурга. Доверенное лицо Фокса в отделе финансовых новостей «Скотсмен» предоставило ему эту информацию, попутно поинтересовавшись, не попал ли часом Пирс в передрягу.

— Потому что, в чём бы там ни было дело, инспектор, это не должно коснуться его сестры.

Фокс спросил, не циркулируют ли по редакции слухи. Впрочем, их отсутствие послужило слабым утешением для журналиста.

— Похоже, в наше время любой может вылететь в трубу, и ахнуть не успеешь.

— Если у меня что-нибудь появится, вы будете первый, кому я об этом сообщу, — пообещал ему Фокс.

У акционеров, собравшихся в зале для приёмов, был вполне самодовольный вид. Они принесли с собой копии годовых отчётов и бормотали что-то о компенсации, якобы обещанной им советом директоров. На взгляд Фокса, большинство держателей акций представляли господа весьма преклонных лет. Эта когорта принадлежала к типу благоразумных, осторожных акционеров, кто за время рецессии много не потерял, но всё равно будет рад услышать добрые новости от Стивена Пирса и его команды. По окончании заседания предполагался небольшой фуршет с прохладительными напитками и канапе. После переклички были розданы яркие глянцевые брошюры, где на первой странице улыбающаяся семейная пара сидела, держась за руки, за столиком в ресторане. «Ваши мечты в наших руках», — гласил броский заголовок. Фокс взял брошюру, потом заметил, что его имя не значится в списке акционеров. Он показал сотруднику за наспех сооружённой регистрационной стойкой своё удостоверение, затем указал на троицу за своей спиной.

— Эти со мной, — объявил Фокс.

За его спиной в окружении двоих санитаров из психиатрической лечебницы «Карстейрс» стоял сам Дональд Макайвер. Фокс заехал за ними в четверть девятого. Гретхен Хьюз несколько раз настоятельно повторила, что Макайверу категорически противопоказано волноваться. Фокс подписал соответствующие бумаги, отдавая себе отчёт в том, что если об этом станет известно в управлении, ему грозит обвинение в серьёзном дисциплинарном правонарушении. Он был вынужден вновь и вновь лгать Хьюз и её коллегам, чтобы убедить их в том, что он действительно обладает всеми полномочиями для совершения подобных действий и что без помощи Дональда Макайвера расследование по делу об убийстве зайдёт в тупик. У самого Макайвера был вполне респектабельный вид, как будто он специально принарядился по случаю выхода в свет. Фокс спросил у него, как давно он покидал пределы клиники. Макайвер задумался.

— Один раз меня возили в больницу, — не сразу вспомнил он. — Подозрение на аппендицит. Лет пять назад, точно не помню.

Ещё в клинике они пришли к убеждению, что ни смирительная рубашка, ни какие-либо другие приспособления, ограничивающие движение, не потребуются. У санитаров был такой вид, будто всё своё свободное время они качаются в спортзале; такие молодчики наверняка в случае чего смогут справиться со своим подопечным. В пути они вели оживлённую беседу о разных боевых искусствах и биологически активных добавках, в то время как Макайвер сидел, созерцая мелькавшие за окном виды и отвечая на вопросы Фокса односложными «да» и «нет», перемежаемыми невнятными «хм».

— Здесь почти ничего не изменилось, — пробормотал он, когда они въехали в город. — Разве что пару новых дорог проложили и новых домов понастроили.

— Я могу сделать крюк, и мы проедем мимо парламента, — предложил Фокс.

— Не стоит беспокоиться, — ответил Макайвер.

— «…куплены и проданы за английское золото»? — процитировал Фокс, получив в ответ медленный, но решительный кивок.

Вместо этого они свернули на Джордж-стрит, оставили машину у счётчика и вошли в вестибюль отеля.

Зал приёмов был просторней, чем требовалось. Чья-то заботливая рука уже расставила там восемьдесят или девяносто стульев в ряды по десять. Команда Пирса состояла из молодых, броско одетых мужчин и женщин, выискивавших в толпе возможных лазутчиков и одновременно раздававших блокноты и ручки всем, кто в них нуждался. Они вмиг запеленговали Фокса и его спутников. Те стояли у задней стены и не сдвинулись с места, когда им предложили присесть. Макайвер казался немного взволнованным, но санитарам, похоже, всё было до лампочки. Цвет лица Макайвера Фокс определил бы как «тюремно-серый», но в то же время не сомневался, что сам он выглядит немногим лучше. Последние несколько ночей он почти не спал — и не только из-за присутствия отца в доме.

Похоже, что сцену, возвышавшуюся над передним рядом стульев, соорудили специально по случаю заседания. На неё водрузили длинный стол, задрапированный синим бархатом. На столе лежали четыре карточки с именами гостей, но Фокс стоял слишком далеко для того, чтобы разобрать написанные на них имена. На столе также имелись графины с водой и заранее наполненные стаканы. Микрофоны. По обеим сторонам сцены были установлены динамики. Люди в зале приветствовали друг друга короткими кивками. Один прыткий молодой человек из команды Пирса остановился перед Фоксом, но Фокс был к этому готов. Он сунул под нос «шестёрке» своё удостоверение и представился офицером полиции.

— Если хотите, я могу объявить об этом во всеуслышание, — предложил Фокс. Макайвер тихо заворчал, молодой человек отступил на шаг, потом повернулся к ним спиной и ретировался. Затем он вступил в переговоры с остальными членами команды. Кто-то принялся лихорадочно тыкать в кнопки мобильного телефона, а потом зашептал что-то в телефонную трубку, прикрывшись ладонью, будто опасаясь, что его поймут по губам.

Отлично: Фокс надеялся, что новость вовремя долетит за кулисы.

Хотя, судя по всему, телефонный звонок поступил слишком поздно, потому что из боковой двери появились четверо. Они уверенно прошагали к сцене, поднялись по ступенькам и уселись за стол. Стивен Пирс поддёрнул манжеты сорочки и подтянул узел галстука. Когда его представили, он кивнул и улыбнулся, окидывая взглядом зал. Теперь у задней стены стоял не только Фокс и Макайвер со своими охранниками, но и команда, работающая на Пирса, плюс несколько опоздавших. Один человек в третьем ряду хотел было закашляться, но ему не замедлили поднести стакан с водой. Четверо на сцене всем своим видом показали, что этот ничтожный пустяк не отвлёк их от темы. Зачитали доклад о достижениях компании за истёкший год. Во время доклада Фокс не сводил глаз с Пирса, хотя сам Пирс, похоже, был полностью сосредоточен на рядах стульев, то есть на своих доверителях. Никаких бумаг при нём не наблюдалось. Когда у кого-то в зале громко зазвонил телефон и никто не осмелился взять трубку, он притворился, что эта вольность нисколько его не задела.

Санитар, стоявший позади Фокса, слегка подтолкнул его локтем в бок, давая ему понять, что тишину нарушил его телефон. Телефон замолчал, но буквально через полминуты затрезвонил вновь. Звонок был поставлен на максимальную громкость. Фокс вытащил трубку из кармана и взглянул на экран: это был Тони Кай. Как нельзя вовремя. Человек, зачитывавший доклад, остановился и многозначительно замолчал, напоминая аудитории, что все мобильные устройства должны быть отключены. Люди начали оборачиваться в сторону Фокса. В конце концов он сбросил звонок, но лишь после того, как убедился, что завладел вниманием Стивена Пирса.

Фокс встретился с ним взглядом и кивнул в знак того, что узнал его. Чтение доклада было в самом разгаре, но теперь поза Пирса изменилась. Он весь как-то напрягся, и его самоуверенность значительно поубавилась. Когда он бросил взгляд в их сторону во второй раз, Фокс перегнулся через одного из санитаров и, дотронувшись до рукава Макайвера, прошептал что-то ему на ухо.

— Вы в порядке, мистер Макайвер?

На этот прямой и, в общем, достаточно простой вопрос Макайвер ответил решительным кивком, на который Фокс очень рассчитывал.

— Вы уверены?

Ещё один решительный кивок. Фокс переключил внимание обратно на сцену и слегка улыбнулся Пирсу, в глубине души надеясь, что улыбка вышла самоуверенная. Пирс нервно провёл пальцами по волосам, откинулся на спинку стула и устремил взгляд сначала в потолок, потом на поверхность стола. Чтение доклада близилось к концу. Пирсу было предложено сказать несколько слов о планах на будущее. Когда все в зале дружно зааплодировали, Фокс тоже зааплодировал. Звук аплодисментов не понравился Макайверу. Он прижал ладони к ушам и протяжно застонал. Когда Пирс встал и аплодисменты смолкли, стон Макайвера стал отчётливо слышен. Санитары, как могли, пытались успокоить Макайвера.

— Нет, нет, нет, — повторил он несколько раз.

— Будет лучше, если мы его выведем, — шепнул Фоксу один из санитаров. Фокс кивнул.

— Я присоединюсь к вам через минуту, — сказал он.

Все как один, повернув головы, наблюдали за тем, как санитары уводят прочь стонущего Макайвера. Потом они повернулись обратно к Пирсу, ожидая обычного, отточенного до мелочей выступления — выступления сильного, уверенного в собственных силах руководителя. Пирс осушил свой стакан с водой. Ему налили ещё. Секунд через пятнадцать — двадцать он начал свою речь.

И прекрасно. Фокс не сомневался, что кто-нибудь из тех, кто слышал его ранее, заметит какие-то перемены в поведении оратора.

А ты неплохой актёр, подумал он про себя.

Но с другой стороны, для него это было не внове. Минут через пять Фокс опять перехватил взгляд Пирса и несколько раз беззвучно хлопнул в ладоши, сопроводив свои действия одобрительным кивком. Потом он устремился к дверям, доставая на ходу телефон, будто за тем, чтобы сделать звонок.

Макайвер сидел в вестибюле отеля с газетой в руках и, водя пальцем по строчкам, читал одну из публикаций.

— Вроде оклемался, — сказал Фоксу один из его телохранителей.

Фокс устроился на диване рядом с Макайвером и спросил, узнал ли он кого-нибудь на сцене. Макайвер покачал головой.

— Вы в этом уверены? — не сдавался Фокс.

— Абсолютно, — отозвался Макайвер.

Фокс протянул ему брошюру «Ваши мечты в наших руках». На задней стороне обложки красовались портреты сияющих улыбками основных игроков.

— Это он? — спросил Фокс, ткнув пальцем в лицо Стивена Пирса.

— Он был в зале.

— Да, был.

— Он мне незнаком.

— Его не раз показывали по телевизору, его фото не сходит с первых полос газет. Его зовут Стивен Пирс. Я почти на сто процентов уверен, что вы некогда знали его под именем Соколиный Глаз.

Макайвер опешил. Он изумлённо уставился на Фокса.

— Вы ошибаетесь, — заявил он.

— Война давным-давно окончилась, — стоял на своём Фокс. — Вам нет никакого смысла лгать ради тех, кто одержал победу.

Но Макайвер продолжал медленно и решительно качать головой.

— Когда я могу вернуться?

— Вернуться в аудиторию? — Фокс решил, что он имеет в виду зал приёмов.

— Домой, — поправил его Макайвер.

— Он хочет сказать, в «Карстейрс», — пояснил ему санитар. — Правда, Дональд?

— Правда, — подтвердил Макайвер. — Мне здесь не нравится. — Он оглядел санитара возмущённым взглядом. — И для тебя я мистер Макайвер. По крайней мере до тех пор, пока ты не узнаешь меня поближе.

— Я вас уже почитай два года знаю.

— И ты до сих пор стажёр.

— А что, если нам всем на минутку вернуться в аудиторию? — предложил Фокс. — Просто чтобы вы хоть немного послушали его выступление?

Но Макайвер снова покачал головой.

— Нам очень не хотелось бы, чтобы ему стало хуже, — предупредил его санитар.

Фокс мысленно взвесил все «за» и «против». Получил ли он то, что хотел? Макайвер снова углубился в чтение, предварительно поинтересовавшись у санитаров, нет ли у кого из них карандаша.

— У меня есть авторучка, — предложил Фокс.

— Ему нужен карандаш, — сообщил ему всё тот же санитар. — И желательно не очень острый.

Фокс понимающе кивнул. Его телефон пискнул, возвестив о новом сообщении. Это был Тони Кай. Он спрашивал, сработал ли его план.

«Более-менее», послал ответ Фокс. Макайвер изучал портреты на задней части обложки годового отчёта, но вскоре потерял к ним интерес и, отложив в сторону брошюру, вернулся к газете.

— Ну что же, мистер Макайвер. Если пожелаете, мы сию же минуту можем тронуться в путь, — объявил Фокс. — И ещё. Я хочу поблагодарить вас за всё.

Макайвер поднялся с дивана и окинул прощальным взглядом помпезный антураж отеля.

— Арабы или русские? — спросил он.

— Извините, я не очень…

— Кому принадлежит этот отель? Это или арабы, или русские. И помяните моё слово, через год-два он будет продан китайцам. Купленная и проданная нация…

Санитары обменялись многозначительными взглядами. Один из них красноречиво завёл глаза.

— Ну вот, опять двадцать пять. Завёл старую шарманку, — сказал он.

Сетования Макайвера становились всё громче, когда санитары под руки вели его к выходу.


Высадив Макайвера и его спутников у ворот «Карстейрс», Фокс возвращался обратно в Эдинбург.

Где-то на полпути у него зазвонил телефон. Он почти не сомневался, кто это мог быть, и потому не собирался брать трубку — по крайней мере не сразу. Он заметил впереди придорожную площадку для стоянки автомобилей, включил поворотник и остановился. Номер звонившего был ему незнаком, и сообщения тот не оставил. Фокс выудил из кармана маленький цифровой диктофон. Джо Нейсмит заверил его, что зарядки хватит на восемь часов беспрерывной работы. Фокс включил диктофон, потом позвонил по этому номеру и включил телефон на громкую связь.

— Алло?

Этого он никак не ожидал. Голос был женский. В трубке раздавались взрывы смеха и чьи-то весёлые голоса.

— Позовите, пожалуйста, Стивена Пирса. Он только что звонил мне по этому номеру.

— Минуточку…

Он слышал, как трубку передавали из рук в руки. В конце концов ему ответил мужской голос.

— Да? — сказал Стивен Пирс.

— Ну как вам канапе? — осведомился Фокс. — Удалось пронести все лакомые кусочки директорского пирога мимо ртов ваших любимых акционеров?

— Где вы сейчас?

— В дороге. Пришлось забросить обратно в больницу Дональда Макайвера.

— Это того чудика, что был с вами? — сымитировал предположение Пирс.

— Вашего старого друга. — Фокс замолчал, наблюдая за тем, как мимо него на полной скорости проносится грузовой фургон. — И на память он, тьфу-тьфу, не жалуется…

— И чего же, по-вашему, вы добиваетесь?

— Скажем так, мне нужны гарантии. На будущее.

В трубке немного помолчали.

— Речь идёт о деньгах?

— Возможно; в противном случае ваше собственное будущее может оказаться не столь радужным.

Пирс издал короткий смешок.

— Я вам не верю.

— Да?

— Вы не из той породы.

— Не из той породы?

— Вы не их тех, от кого можно откупиться.

— А так ли хорошо вы меня знаете? У вас есть мой номер телефона — но с другой стороны, я сам дал его вашей супруге. Незаконное проникновение в мой дом принесло вам новые зацепки? Я бы очень хотел получить назад мой ноутбук; если вы, конечно, выкачали из него всё, что вам было нужно. А заодно и часы. Книгу профессора Мартина можете оставить себе. Что вы думаете по поводу его диссертации? Столько политической энергии потрачено зря…

— Я понятия не имею, о чём вы.

— Конечно, не имеете. И вас никогда не знали под именем Соколиный Глаз, когда вы являлись членом экстремистской группировки «Чёрная жатва». И вы никогда не грабили банки и почтовые отделения, никогда не отправляли в Лондон письма-бомбы и споры сибирской язвы… И уж само собой, вы не обчистили машину Фрэнсиса Вернала после того, как всадили пулю ему в висок.

— Вы бредите, инспектор.

— В таком случае изложите мне свою версию, а я вам — свою.

— Я почти не сомневаюсь, что в конце концов вы окажетесь в «Карстейрс» по соседству со своим дружком.

Фокс осуждающе щёлкнул языком.

— Я ни словом не обмолвился о «Карстейрс», мистер Пирс. Но теперь вы заставили меня задуматься, — узнает ли вас Джон Эллиот, если на него слегка поднажать? А там кто знает, глядишь, нарисуются и другие очевидцы. В наши дни полиция способна творить настоящие чудеса. Мы возьмём одно из ваших недавних фото, поменяем длину и цвет волос, добавим бороду… Повернём, так сказать, процесс старения вспять. И увидим…

— Увидите что?

— Увидим, как с экрана компьютера на нас взирает Соколиный Глаз. Человек, который захотел низвергнуть правительство, анархист до мозга костей… — Фокс выдержал небольшую паузу. — Пока корыстолюбие и алчность не возобладали над ним.

— Вы совершаете большую ошибку.

— Я так не думаю.

— Зря. — Теперь настала очередь Пирса сделать паузу. — А теперь, извините, у меня куча куда более важных дел.

— Воля ваша, мистер Пирс. А я тем временем позвоню миссис Пирс. Бывшей Элис Уоттс. Ведь вы видели в книжке фотографию, где вы держитесь за руки во время акции протеста у входа в отделение полиции?

— Поступайте так, как считаете нужным, инспектор.

— Ну и отлично. Только сначала я подброшу монетку, чтобы решить, в каком из двух убийств вас обвинить в первую очередь. Или их было больше, чем два? У меня в последнее время нелады с арифметикой.

Фокс положил трубку, проверил качество записи, потом несколько минут сидел неподвижно, положив руки на руль. Похвастаться было особенно нечем: ничего, что можно было бы представить суду. За годы Соколиный Глаз научился быть осмотрительным. Фокс хотел было повернуть обратно, когда у него снова зазвонил телефон. Тот же самый номер. Он снова включил диктофон.

— Похоже, я всё-таки задел больную струну, — заметил он.

— Я человек дела, инспектор. Если у меня есть хоть малейшая надежда заключить с вами сделку, я готов рассмотреть ваши предложения.

— Однако только в том случае, если над вами не возобладает инстинкт убийцы? — предположил Фокс.

— Бизнес требует беспощадности, иначе не выживешь, — согласился Пирс. — Но разумный компромисс всегда предпочтительнее.

— А вы человек разумный?

— Если, конечно, не начать перегибать палку.

Фокс замолчал, делая вид, что взвешивает все за и против.

— Нам надо встретиться один на один, — заявил наконец он.

— Зачем?

— Надо, и всё.

— Сомневаюсь, что это удачная затея.

— У Монумента Уоллеса. Сегодня вечером в пять.

— У меня на этот вечер уже есть планы.

— Ровно в пять, мистер Пирс. — Фокс нажал на кнопку отбоя и упёрся неподвижным взглядом в телефон. Он вдруг ощутил, как бешено у него колотится сердце, отдавая в уши, а руки слегка дрожат.

За исключением этого он чувствовал себя прекрасно.

## Глава 42


— Не нравится мне всё это, — сказал Джо Нейсмит. — Слишком уж тихо.

Фокс был вынужден с ним согласиться. Он сидел за рулём своей «вольво», прижимая к уху телефон и слушая своего коллегу. Он окинул взглядом автостоянку. В последний раз, когда он был здесь, был разгар дня, и всё равно туристов можно было по пальцам пересчитать. А теперь здесь было почти безлюдно. Две машины, принадлежащие, очевидно, кому-то из персонала, да ещё в дальнем конце стоянки белый фургон без опознавательных номеров. В фургоне на заднем сиденье притаились Тони Кай и Джо Нейсмит. Этот был их наблюдательный пост, напичканный всевозможной аудио- и видеозаписывающей аппаратурой. В большинстве случаев фургон ничем не выделялся из толпы, но здесь никакой толпы и в помине не было.

— Может, нам отъехать ещё дальше? — спросил у Фокса Тони Кай.

— Сигнал и без того слабенький, — отозвался Нейсмит.

Фокс прижал свободную руку к груди, где под рубашкой был приклеен пластырем миниатюрный микрофон. Нейсмит предпочитал пластырь обычной плёнке, потому что он лучше поглощает пот. Провод от микрофона тянулся к зарядному устройству, спрятанному в заднем кармане брюк.

— Он что, сел на антенну? — спросил Кай.

— Скажи ему, что я готов присобачить её ему к голове, если это поможет, — заметил Фокс. Джо Нейсмит передал ответ.

На разрешение задействовать фургон со всем его содержимым они потратили целый час, но это было в порядке вещей — бумажная волокита, обычное дело. По части заполнения всяких там форм Фоксу не было равных. Со временем кто-нибудь из начальства увидит заполненный по всем правилам бланк и, вероятно, удивится, но это уже потом. Бензобак фургона был почти пуст. Фокс протянул Нейсмиту пятьдесят фунтов и велел остановиться на автозаправочной станции на Квинсферри-роуд.

— Твои кровные? — спросил Кай.

— Именно так, — подтвердил Фокс.

— Но почему именно здесь? — продолжал допрос Кай. Что означало: почему Монумент Уоллеса?

— Резонанс, — пояснил Фокс. Глядя в зеркало заднего вида, он наблюдал за тем, как в кафетерии «Леджендс» протирают напоследок столики и как в конце ещё одного трудового дня в помещении гаснет свет. До часа икс оставалось десять минут. Они находились на боевом посту с половины пятого. Фокс гадал, на какой машине прибудет Пирс — на «мазерати» или на «лексусе». Ответ на свой вопрос он получил десять минут спустя, когда чёрный «мазерати» с глухим урчанием въехал на автостоянку.

— Он прибыл раньше времени, — сообщил он в трубку и отключился. Фокс наблюдал за тем, как Пирс, не сбавляя скорость, минует фургон. Другие две машины были пусты, так что он припарковался рядом с «вольво» Фокса, но мотор заглушать не стал. Потом он опустил окно. Фокс последовал его примеру.

— Садитесь ко мне в машину, — скомандовал Пирс.

— А почему не ко мне?

Пирс покачал головой.

— Свою я знаю лучше. — Из салона доносилась музыка: джазовая фортепьянная композиция. Нечто похожее Фокс уже слышал у них дома в Стерлинге. — Это необходимое условие сделки, инспектор, — добавил финансист.

Фокс немного поколебался, потом поднял стекло, вытащил ключ из замка зажигания и выбрался из салона. Он шагал по направлению к «мазерати», не сводя глаз с водителя. Пирс изучал парковочное пространство через зеркала. Фокс открыл пассажирскую дверцу и сел. На Пирсе были кожаные шофёрские перчатки — такие старомодные, с застёжками на кнопках. Едва только Фокс опустился на сиденье, Пирс включил заднюю передачу. Выбравшись из парковочного кармана, он ударил по газам, двигатель взревел, и автомобиль сорвался с места. Когда они проезжали мимо белого фургона, Пирс резко затормозил.

— Не хотите сказать «до свидания» своим приятелям? — едко осведомился Пирс и надавил на клаксон. А потом они устремились вперёд, двигаясь по направлению к главной дороге.

Рёв двигателя становился всё громче. Пирс врубил музыку на полную громкость.

— По-вашему, я совсем чокнутый? — проорал он. Оскалив зубы, он яростно лавировал в потоке машин.

— Достаточно чокнутый для того, чтобы убить нас обоих, — ответил Фокс, потянувшись за ремнём безопасности.

Стрелка на спидометре уже приближалась к восьмидесяти, но, похоже, Пирс не собирался сбрасывать скорость. Он то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, пока не убедился, что за ними нет хвоста.

— Будь по-вашему, — согласился Фокс. Он расстегнул рубашку и, потянув за проводок, вытащил аккумулятор из кармана. — Видите? — Он извлёк из него батарейки и швырнул все на заднее сиденье, потом снова застегнул рубашку.

— Оружия при себе нет? — спросил Пирс.

— Нет.

— И только этот дряхлый драндулет в качестве подкрепления?

— Я не ожидал, что стану участником «Сумасшедших гонок».183

Пирс понял намёк и, немного сбавив скорость, снова заглянул в зеркало заднего вида. В конце концов он убавил громкость музыки.

— Мы куда-то торопимся? — спросил Фокс. Дорогу, по которой они мчались, он не узнавал.

— Просто катаемся, — сказал Пирс. — Катаемся и дружески болтаем. — Он бросил взгляд в сторону Фокса. — Я хочу, чтобы вы поняли, почему всё так обернулось.

— А мне и вправду необходимо это знать?

— Быть может, тогда вы увидите всё несколько в ином свете.

— Итак, вы собираетесь поведать мне, за что вы убили Фрэнсиса Вернала?

— Нам придётся вернуться в ещё более раннее время. Вы должны понять, как обстояли дела в середине восьмидесятых.

— Я тоже жил в те времена, — заметил Фокс.

— Да? А может, вы их просто проспали? Все эти статьи в газетах, которые, я уверен, вы просматривали вполглаза — помните, чему они тогда в основном были посвящены? Марши протеста, забастовки, демонстрации, страх? — Пирс снова покосился на Фокса. — Давайте не будем лукавить.

— Возможно, я был слишком занят собственной жизнью.

— Вы и несколько миллионов таких, как вы. Но некоторые из нас захотели изменить мир. Мы прекрасно отдавали себе отчёт в том, что от политиканов мы помощи не дождёмся… До тех пор, пока не встряхнём их.

— При помощи писем-бомб и спор сибирской язвы?

— По-вашему, терроризм недостаточно эффективен? Вы давно наведывались в Северную Ирландию?

— Ладно. Вы захотели развалить систему… Пока не увидели кругленькую сумму в машине Вернала…

— От Фрэнсиса в последнее время начались сплошные проблемы… Он слишком много пил, а спьяну слишком много трепал языком. Эм-Ай-5 не спускали с него глаз.

— В тот вечер вы следили за ним?

— Я следил за домом в Анструтере. Две минуты спустя после того как показался он, появилась и вторая машина. Было ясно как день, кто в ней сидел. Если бы Фрэнсис не был так пьян, он бы их вмиг раскусил.

Фокс на минутку задумался.

— Когда он отъехал, вы тронулись и поехали следом за ними — за Верналом и шпиками из Эм-Ай-5?

— К тому времени, как я нагнал их, он уже врезался в дерево. Я видел, как они обшаривают его машину. Надо сказать, не очень профессионально. — Пирс немного помолчал. — Когда они уехали, я приблизился к машине. Может, Фрэнсис решил, что я один из них. Он уже пришёл в сознание и целился в меня из револьвера. Я попытался отобрать у него эту чёртову штуковину, но тут он выстрелил. После этого я уже ничего не мог поделать.

— Кроме как опустошить багажник, где лежала вся наличность «Чёрной жатвы».

— Так и быть… Деньги взял я.

— Вы не просто взяли деньги. Те два агента клянутся, что в машине никакого револьвера и в помине не было. Потому что это был ваш револьвер, а не Вернала. И это не был несчастный случай — это был целенаправленный выстрел в висок; точно таким же способом был убит Алан Картер. Вы убили Фрэнсиса Вернала, и я только сейчас понял почему. — Фокс помолчал, ожидая, что скажет на это Пирс, но тот, похоже, был полностью сосредоточен на полосе шоссе впереди. — Вы сами только что сказали — вы шпионили за домом в Анструтере. Что означает, что на самом деле вы шпионили за Элис Уоттс. Либо потому что подозревали её, либо потому что были к ней неравнодушны. Я предполагаю второе. Вы были влюблены в неё, и всё-таки по какой-то неведомой причине она предпочитала ложиться в постель с жирным забулдыгой-адвокатом. Можно понять, как вас это раздражало — вы такой крутой, в кожаной косухе и чёрных очках, этакий мистер Благородный Разбойник, и проигрываете Фрэнсису Верналу. Чего проще — всадить пулю ему в висок… Элис будет уверена, что это дело рук секретных служб. Может, она даже всплакнёт у вас на плече.

Фокс говорил, а сам всё это время думал о Чарльзе Мангольде и Имоджен Вернал — ещё один случай так называемой неразделённой любви.

— Но прежде чем всему этому было суждено случиться, — продолжал Фокс, — Элис исчезла. У вас было достаточно денег, чтобы не умереть с голоду, плюс убийство, хотя его все приняли за самоубийство. Ваша нерушимая группировка распалась, вы вышли из неё и воспылали любовью к системе, которую ещё недавно так горячо ненавидели. — Пирс по-прежнему молчал, поэтому Фокс продолжал: — Недавно я кое-что прочёл в Интернете: чтобы преуспеть в бизнесе, необходимы те же качества, какие требуются хладнокровному убийце. Никакой жалости, никаких эмоций… Словом, все средства хороши ради достижения цели.

Пирс ответил на это кривой ухмылкой.

— Вы догадывались о том, что Элис — тайный агент? — не отставал Фокс.

Ухмылка исчезла с лица Пирса.

— Нет, — признался он.

— Итак, как вы встретились вновь?

— На каком-то благотворительном рауте. Она быстро продвигалась по карьерной лестнице в департаменте уголовного розыска.

— Вы узнали её?

— Почти сразу.

— Но она вас не вспомнила?

— Я изменился гораздо больше, чем она.

— И все эти годы вам удавалось оберегать от неё вашу тайну? — Фокс подождал ответа, но ответа не последовало. — Вы, наверное, в какой-то момент поняли, что она шпионила за вами и вашими друзьями.

Пирс медленно кивнул.

— Это не имело особого значения. А потом — и вовсе никакого. — Пирс снова взглянул на Фокса. — Я влюбился.

— Опять? — не удержался Фокс.

— По-настоящему, — поправил его Пирс. — В первый раз.

— Вы не могли не знать, что однажды кто-нибудь обязательно вас разоблачит.

Пирс пожал плечами.

— Макайвер действительно узнал меня на сцене?

— Да.

— Я вам не верю.

— Он не был до конца уверен, где он мог вас видеть, — не моргнув глазом, солгал Фокс. — Это-то его и расстроило. Но по дороге обратно в «Карстейрс»…

— Вы, естественно, на него поднажали?

— Ну может, совсем легонько.

— В суде его показания едва ли сочтут заслуживающими доверия.

— Вы же не думаете, что всё это дойдёт до суда…

— Вы правы. — Пирс немного помолчал. — Я даже сомневаюсь, что это то, что вам на самом деле надо.

— В таком случае, чего же, по-вашему, мне надо?

— Вам надо, чтобы правда обо мне стала достоянием общественности, погубив мою жизнь, а заодно и репутацию Элисон. Вы полагаете, что я монстр, бесчувственный убийца, пекущийся исключительно о собственной шкуре.

— А на самом деле вы благородный рыцарь в сияющих доспехах, отстаивающий интересы своей дамы?

— Именно так.

— И у Алана Картера ничего на вас не было?

— У него было имя Элисон. Его коллега некогда возглавлял расследование по делу о «самоубийстве» Вернала.

— Его звали Гэвин Уиллис — и он имел неплохой левый заработок, продавая оружие вам и вам подобным.

— Эм-Ай-5 взяли его за глотку и приказали ему молчать об Элис Уоттс. Они сказали ему, что на самом деле она офицер полиции, недавняя выпускница полицейского колледжа, теперь выполняющая секретную миссию. Если бы они потрудились дать ей псевдоним, который не был бы так похож на её настоящее имя… — Пирс сокрушённо покачал головой; похоже, этот промах со стороны секретных служб до сих пор не давал ему покоя. — Картер кое-что нашёл в доме Уиллиса — некий документ, содержавший имя Элис Уоттс и информацию о том, что она была сотрудником полиции, выполнявшим секретное задание, а также любовницей Вернала.

— И он, быстро сообразив, что к чему, начал шантажировать вас? — догадался Фокс.

— Я человек состоятельный. Он знал, что «жёлтая» пресса обеими руками ухватится за эту историю. Мерзкий ничтожный старикашка… Он был не из тех, с кем можно договориться по-хорошему.

— Когда я был у него в гостях, мне показалось, что он вполне приличный человек.

— Вы видели его таким, каким он хотел вам казаться.

— Итак, он позвал вас в Гэллоуил-коттедж, чтобы вы заплатили ему за молчание?

— Да.

— Дверь не была заперта, и вы вошли. Он сидел за столом. Лёгкая мишень, правда? Хотя собаку вы пощадили — ведь у вас проблемы с людьми, а не с животными. — Фокс немного помолчал. — Если убийство Фрэнсиса Вернала было совершено под влиянием момента, то в случае Алана Картера не обошлось без какой-никакой подготовки. Сначала вы попросили вашего друга, судью Кардональда, оказать вам небольшую услугу. Когда Пол Картер оказался на свободе, вам только и оставалось, что подставить его — позвонить ему на мобильник пару раз, заманить в дом дяди… А потом вы вернулись домой и уютно устроились на диване рядом с женой. — Фокс сделал паузу. — Скажете, я не прав?

— А какая разница? Я не услышал ничего, что в суде признали бы доказательством моей вины.

— Это потому что вы всё продумали. — Фокс снова немного помолчал, собираясь с мыслями. — Кардональд наверняка пришёл в бешенство, когда узнал, что заключённый, которого он только что самолично выпустил из-под стражи, вдруг сделался основным подозреваемым в убийстве. Этого вполне достаточно, чтобы основательно подмочить его репутацию.

— Кардональд знает своё место. За эти годы он моими стараниями сколотил неплохой капиталец.

— Плюс, как я подозреваю, вы можете быть очень убедительны, когда дело пахнет керосином. Как насчёт торговца оружием с Барбадоса? От него тоже начались проблемы?

— Неужели вы всерьёз предполагаете?..

— Его звали Бенчли.

— Знаю, знаю, он утонул в бассейне.

— И это тоже был несчастный случай?

— Разумеется.

Фокс на минутку задумался.

— Из машины Вернала пропали сигареты и пятидесятифунтовая банкнота — прямо как в воду канули.

— Значит, их свистнул кто-то другой — может кто-то из вашей братии, инспектор. — Пирс позволил себе ещё одну кривую ухмылку и включил поворотник, чтобы съехать на просёлочную дорогу.

— Сдаётся мне, вы точно знаете, куда едете, — заметил Фокс.

— Может, и знаю. — Пирс снова взглянул в зеркало заднего вида, но никаких признаков того, что их кто-то преследовал, не было. У него зазвонил телефон. Пирс посмотрел на высветившийся номер, но проигнорировал звонок.

— Начальник полиции интересуется, куда вы подевались? — предположил Фокс.

— Мне самому становится интересно: может, всё дело в том, что вы мне завидуете?

— Завидую? Вам?

— Вполне естественное чувство, — ответил Пирс, — когда вы видите людей, обладающих тем, чего у вас нет, никогда не было и вряд ли когда-нибудь будет. Именно это двигало Аланом Картером — и не важно, будь то деньги, положение в обществе или любовь… зависть может запросто свести с ума. — Пирс немного помолчал. — Кстати, как здоровье вашего отца?

Фокс смерил его свирепым взглядом.

— Мне известно, что ваш брак продлился совсем недолго, — продолжал Пирс. — И что у вас есть сестра, которая в прошлом видела много горя. И что ваш отец лежал в больнице. Но теперь он дома, верно? Не в хосписе — у вас дома?

Фокс по-прежнему не сводил с Пирса гневного взгляда. Пирс смотрел на шоссе, но он его чувствовал.

— Приходящая сиделка стоит немалых денег, — продолжал он, — да и с безработной сестрой тоже одни расходы. А тут вы видите, как живём мы с Элисон — и не то чтобы мы ради этого вкалывали до седьмого пота. Иногда это всего лишь вопрос везения. — Пирс снова немного помолчал. — Я знаю, вы не из тех, кто жаден до денег, однако это не означает, что вас порой не гложет зависть при виде чужого богатства. — Пирс окинул Фокса долгим внимательным взглядом. — Скажете, я не прав, инспектор? — съязвил он, повторяя вопрос Фокса. — Поверьте, мир не обеднеет, лишившись похотливого выпивохи и жалкого старикашки шантажиста. Да здравствует наш бренный мир!

— Мне кажется, я догадываюсь, где мы, — тихо произнёс Фокс, выглядывая в окно.

— А где ж ещё нам быть? — Пирс свернул на придорожную автостоянку и резко ударил по тормозам. Под колёсами заскрипел гравий. Потом он заглушил двигатель и повернулся лицом к Фоксу.

— Прогуляемся в лесок? — предложил он.

— Мне и здесь неплохо, благодарю, — отозвался Фокс.

Но Пирс сунул руку под сиденье Фокса и вытащил из-под него что-то маленькое и блестящее. На этот раз пистолет.

— Одна из милых моему сердцу вещиц, хранимых в память о старых добрых временах, — пояснил он, направив дуло пистолета в грудь Фоксу.

— Вы забыли про свидетелей, — напомнил ему Фокс. — Фургон наблюдения, например…

— Согласен. Мой план не вполне безупречен, — допустил Пирс.

— Итак, я тоже пустил себе пулю в висок? Или что?

— Вы повесились.

— Неужели?

— Будучи одержимы своей навязчивой идеей. У вас дома я видел достаточно тому подтверждений — весь этот ворох распечаток, ноутбук, под завязку набитый вашими бредовыми теориями и безумными домыслами… Вы просто помешались на Фрэнсисе Вернале. Плюс ваши недавние проблемы на работе, отец-инвалид…

— И я решил одним махом со всем этим покончить? — Фокс наблюдал за тем, как Пирс уверенно кивнул. — А вы чем занимались всё это время?

— Мы приехали сюда вместе. Вы в очередной раз принялись излагать мне одну из ваших безумных теорий. Вы привели меня сюда, на это место, думая, что оно что-то для меня значит. Потом вы совсем обезумели и в исступлении скрылись в лесных дебрях. Я решил, что вам лучше побыть одному и вернулся домой.

— И всё-таки когда-нибудь всё обнаружится — вы и Элис, Вернал и Алан Картер…

— Без слухов, конечно, не обойдётся, — согласился Пирс. — Но я сильно сомневаюсь, что они привлекут внимание СМИ. — Он немного помолчал. — У меня целая армия адвокатов, и если я не ошибаюсь, судебные запреты ещё никто не отменял. Можете мне поверить, наружу ничего не всплывёт… По крайней мере ничего существенного. Почему бы вам не закинуть ваш телефон на заднее сиденье? Он вам больше не понадобится.

Фокс замешкался, но Пирс ткнул дулом пистолета ему под рёбра. Фокс поморщился и, вытащив из кармана телефон, швырнул его в щель между сиденьями.

— На выход, — скомандовал Пирс. Он открыл дверцу со своей стороны, продолжая держать Фокса на прицеле. Фокс отстегнул ремень и выбрался наружу. Воздух был холоден и чист — настоящий деревенский воздух. Они стояли рядом с пирамидкой, воздвигнутой в память о Фрэнсисе Вернале.

Патриот.

Это была тихая просёлочная дорога. Следующая машина появится здесь через час или два. Пирсу вполне хватит времени на то, чтобы осуществить свой замысел — и без единого свидетеля. Откуда-то издалека доносился лай — деревенская собака, а может, и лисица. Фоксу вдруг захотелось стать похожим на своего тёзку в зверином обличье: таким же ловким, юрким и быстроногим.

И таким же хитрым: у хитреца всегда есть шанс…

Пирс захлопнул дверцу со своей стороны, обогнул машину и, приблизившись к Фоксу, захлопнул его дверцу.

— Нечасто встретишь в такой глуши дорогое спортивное авто, — заметил Фокс. — Вы уверены, что хотите оставить её здесь, на всеобщем обозрении?

— Придётся рискнуть, — ответил Пирс. — Ну же, идём.

— А верёвка где? — спросил Фокс.

— Там. — Пирс махнул пистолетом куда-то в сторону.

— А вы более изобретательны, чем я мог подумать.

— Не так давно я об этом где-то читал. Один мужик забрёл в лес. Он был слишком стар для того, чтобы перекинуть верёвку через ветку, так что он просто привязал её к ветке пониже, вставил шею в петлю и подался всем корпусом вперёд…

— И именно так я поступлю, верно? Сдаётся мне, я всё-таки откажусь и предпочту пулю в висок. Так по крайней мере вы сохраните свой почерк.

Пирс пожал плечами.

— Моё слово против вашего. Разве что вы будете уже не в состоянии его произнести. В этой глуши тело может лежать годами, и никто его не обнаружит. — Он снова указал рукой с пистолетом в сторону леса. — Хотя… Давайте пока об этом не думать. Предлагаю просто прогуляться.

Фокс сделал несколько шагов, пока не оказался у опушки леса.

— Есть одна деталь… И похоже, о ней никто не знает… — Он старался говорить так, чтобы у Пирса создалось впечатление, будто он сдался, покорился неизбежности.

— Что?

— Но вы-то наверняка знаете…

Заинтригованный, Пирс повторил свой вопрос.

— Дерево, в которое врезался Вернал…

Пирс немного поразмыслил.

— Похоже, вон то, — сказал наконец он, указывая пистолетом. И в ту самую секунду, когда он направил оружие в другую сторону, Фокс рванулся вперёд, схватил Пирса за кисть и принялся её выкручивать. Пирс ахнул от неожиданности, его пальцы невольно разжались. Когда пистолет упал на землю, Фокс отпихнул его ногой. Но из них двоих Пирс был сильнее — борясь с ним, Фокс получил несколько ощутительных ударов. Он понял, что в этой схватке ему не победить — во всяком случае, не в такой тесной схватке. Пистолета он не видел, так что он изо всех сил оттолкнул от себя Пирса и бросился наутёк.

Пирс не сразу кинулся догонять его, что позволило Фоксу затеряться в спасительном сумраке деревьев. Он уже успел преодолеть двадцать или тридцать футов, когда пуля, просвистев в каких-то миллиметрах от его плеча, вонзилась в древесный ствол. Ему в щёку впился острый обломок одной из разлетевшихся щепок; лицо пронзила невыносимая боль. Фокс не стал её вытаскивать, продолжая бежать без оглядки.

Он не знал, насколько глухи здешние леса. Как скоро он доберётся до лесной прогалины, где Пирс с лёгкостью пристрелит его? Над его головой светила неполная луна, затенённая тонким слоем пробегавших по небу лёгких облачков. Достаточно светло, чтобы разобрать дорогу. Достаточно светло, чтобы пристрелить его, как зайца.

Пуля вонзилась в дерево: с одной стороны, улика налицо. Но с другой — где гарантия, что её кто-нибудь найдёт? Пусть времена и изменились, в полиции и в наши дни халатности хоть отбавляй. Он похлопал себя по карманам. Если он начнёт выбрасывать кредитки и тому подобное, это будет подсказкой для Пирса так же, как и для оперативников. Ещё одна пуля со свистом пронеслась мимо Фокса и вонзилась в дерево. Пирс, на его счастье, был достаточно упитан; надо полагать, он нечасто заглядывал в тренажёрный зал у себя дома — была ли у Фокса хоть малейшая надежда на спасение?

Не суть важно: ему надо было спастись от пуль, а это было непросто.

Так что оставалось одно — перехитрить Пирса. Но как? Просёлочная дорога — вот его единственный шанс. Всё будет зависеть от случайно проезжающей мимо машины, и, быть может, его безумный марафон в конечном счёте увенчается успехом. Другой вариант: попытаться вернуться к «мазерати». Пирс не запер машину, но Фокс не мог вспомнить, оставил ли он ключ в замке зажигания. Его телефон валялся на заднем сиденье. Как и диктофон, позаимствованный у Джо Нейсмита. Он бросил его туда вместе с аккумулятором, предварительно включив. Всё, что было сказано в машине, будет, как он надеялся, записано, и записано разборчиво.

Но всё это пригодится ему только в том случае, если Пирс его не догонит…

Ещё один выстрел, и снова мимо. Может, их услышит какой-нибудь местный фермер? Или браконьер? Спина Фокса взмокла от пота. Он мог бы скинуть пиджак, но рубашка была намного светлей, а он не собирался облегчать Пирсу задачу. Вдруг его грудь пронзила острая боль. Он вспомнил, как точно так же у него закололо в груди, когда он пустился бежать по мосту Ферт-оф-Форт. Но сейчас ему надо было бежать, бежать что есть сил, невзирая на боль.

Четвёртый выстрел попал в цель. Фокс почувствовал, как пуля вонзилась ему в левое плечо. Она прошла насквозь, на мгновение оглушив его. Его ноги подкосились, но он усилием воли продолжал движение. Непереносимое жжение — а потом острая боль, пронзившая левую руку от плеча до кончиков пальцев.

Фокс стиснул зубы. Он знал, что ему ни в коем случае нельзя останавливаться ни на секунду. Из раны сочилась кровь, тёплая на ощупь. Фокс подхватил левую руку правой рукой и прижал к груди.

И продолжал бежать.

Он рискнул на миг обернуться, но Пирса не увидел. Фокс понял, что тот незримо наблюдает за ним.

Пирс и не думал паниковать. Он оставался верен себе, своему прагматичному «я». Он наблюдал, слушал и подсчитывал. Он методично выматывал свою жертву, позволяя Фоксу носиться до изнеможения, чтобы потом убрать его одним выстрелом. Фокс выругался, проклиная себя за собственную глупость, и продолжал бежать. Перед его глазами проносились лица родных и знакомых ему людей: Митч и Джуд, Имоджен Вернал и Чарльз Мангольд. А ведь если вдуматься, именно Мангольд втянул его в эту историю…

Нет, нет, кого ты пытаешься обмануть, тебе во всём надо винить только себя.

Пол и Алан Картер…

Скоулз, Хелдейн и Майклсон…

Эвелин Миллз и Фиона Макфедзин…

Невольные участники драмы его жизни и смерти.

Элис Уоттс, словно по волшебству перевоплотившаяся в Элисон Уотсон.

Соколиный Глаз, затаившийся в глазах Стивена Пирса.

Инспектор Джексон, ревностный хранитель государственных тайн.

Крис Фокс.

И снова Митч и Джуд.

Их образы всё ещё кружились у него перед глазами, когда он начал карабкаться по довольно крутому склону, оскальзываясь на прелых листьях и влажном мху. С каждым вздохом он остро ощущал запах перегноя.

— Фокс!

Фокс рассудил, что их с Пирсом, судя по всему, разделяют ярдов тридцать или сорок. В его крике слышалось раздражение; это слегка обнадёжило Фокса. Он попытался улыбнуться, но не смог. Вместо этого он облизнул пересохшие губы. Слюна была тягучей и вязкой, как обойный клей.

И продолжал бежать.

— Фокс!

Ори, ори, дружок; так я буду знать, где ты.

Каждый шаг отдавал нестерпимой болью в плече. Кровь из раны капала на брюки и ботинки. От одной мысли об этом Фокса начинало подташнивать. Он сглотнул слюну; во рту остро ощущался привкус железа и желчи. Выбравшись на небольшую прогалину, он на мгновение остановился, чтобы взглянуть на петлю, свисавшую с ветки одного из деревьев, почти вровень с его глазами. Другой конец верёвки был обмотан вокруг ствола и завязан крепким узлом.

Беги, Малькольм.

Ещё один склон, на этот раз ещё более крутой, ещё один ряд деревьев, а за ними — просвет. Он знал, что там должно быть шоссе. Карабкаясь вверх на четвереньках, он был вынужден пальцами правой руки цепляться за землю. Когда он снова поднялся на ноги, то оказался у самой обочины. Фокс огляделся по сторонам. Багажник «мазерати» едва виднелся вдали; остальная часть машины была скрыта за изгибом дороги. Фокс устремился в противоположном направлении. Теперь он был посреди дороги, но, как ни напрягал зрение и слух, не мог уловить ни шума движения, ни света фар. Глаза невыносимо щипало от пота, и Фокс то и дело утирал его здоровой рукой. В конце концов он всегда может юркнуть в лесные заросли с другой стороны дороги. Там, среди деревьев, не так опасно…

Погоди-ка…

Небо над его головой просветлело. Он мог разглядеть границу леса, силуэты деревьев чётко вырисовывались на фоне ночного неба. И теперь он чётко слышал глухой рёв двигателя. Он вспомнил про сумасшедшие гонки местных мальчишек-лихачей; их имена были высечены на мемориальной пирамидке. Но станут ли они тормозить, увидев его? Достаточно хороша ли у них реакция, чтобы вовремя выжать тормозную педаль? Вот будет номер: избежать пули убийцы ради того, чтобы тебя переехал прыщавый юнец на навороченном «косворте»?

Рёв двигателя становился всё слышнее. Машина неумолимо приближалась, она была где-то совсем недалеко. Фокс начал стягивать пиджак — светлая рубашка теперь придётся как нельзя кстати.

— Фокс!

Фокс обернулся. Пирс был мрачнее тучи. Когда он появился из-за деревьев, рука с пистолетом безжизненно висела у его бедра. Фокс рассудил, что по всей вероятности где-то по дороге он оступился и упал: он явно прихрамывал, лицо и одежда были заляпаны грязью.

Пирс отдышался, выпрямился и начал поднимать руку с пистолетом. Их с Фоксом разделяли каких-то тридцать ярдов. Но к ним неумолимо приближалась машина. Фокс что было сил замахал здоровой рукой. Пирс уже наставлял на него пистолет, когда из-за поворота появился автомобиль, мигая габаритными фарами и неистово сигналя. Небольшой автомобильчик с очень мощным двигателем. Фокс, ослеплённый светом фар, пытался прикрыть глаза ладонью. Один взгляд в сторону Пирса, и он понял, что тот делает то же самое. Автомобиль резко затормозил, проехавшись юзом. Дверца со стороны пассажира резко распахнулась.

— Тебе че, мужик, жить надоело?

Совсем ещё мальчишка, лет шестнадцати, не больше. Из салона неслись громовые раскаты рок-музыки. Парень, сидевший за рулём, не заглушив двигатель, тоже выбрался из салона. Следом за ними подрулила ещё одна машина. Из неё появились ещё двое подростков. Снова оглушительный грохот басов рок-музыки.

Фокс не сводил взгляда с Пирса. Пистолета теперь не было видно. Пирс спрятал его за спину и медленно пятился, отступая назад.

— Это кровь у тебя, что ли? — спросил кто-то Фокса. — Ты тачку разбил, или что?

Пирс исчез. Фокс попросил у парня на минутку его телефон.

— Не вопрос.

Но у Фокса слишком тряслась рука, его пальцы были скользкими от крови. Вместо этого он продиктовал парню номер. Тот набрал его и прижал телефон к уху Фокса, когда в трубке раздался голос Тони Кая.


«Мондео» появился две минуты спустя после того, как прибыл полицейский автомобиль с офицерами из отряда вооружённого захвата. Фокс давал показания четырём спецназовцам: тип оружия, количество произведённых выстрелов, направление, в котором скрылся преступник. Подростки околачивались поблизости; они слегка нервничали из-за того, что, несмотря на заверения Фокса, у них будут неприятности. Они стояли, прислонившись к своим машинам, курили и таращились на обилие боевой амуниции. Но когда один из них попытался сфотографировать это великолепие на мобильник, спецназовцу было достаточно погрозить ему пальцем, чтобы мальчишка отказался от своего намерения.

Тони Кай первым вышел из «мондео», следом за ним показался Джо Нейсмит. Когда последний из вооружённых до зубов офицеров скрылся в лесных зарослях, они подошли к Фоксу.

— Очень болит? — спросил Нейсмит.

— Невыносимо, — ответил Фокс.

— «Скорую» уже вызвали?

Фокс покачал головой.

— Ты ведь, поди, много крови потерял.

— Ерунда, лёгкая царапина, — заявил Кай, подвергнув плечо Фокса беглому осмотру. — Думаю, нам стоит посмотреть, что они там задумали, а? — Он ткнул большим пальцем в сторону леса.

После минутных колебаний Фокс кивнул.

— Вы, парни, остаётесь здесь, — приказал он ребятам. — И никаких звонков или эсэмэсок, понятно?

В лесу царила мёртвая тишина: не было слышно ни голосов, ни выстрелов; только треск сухих веток под ногами.

— А вы быстро добрались, — заметил Фокс.

— Конечно, если за рулём маньяк, — отозвался Нейсмит.

— Что он собирался с тобой сделать? — спросил Кай, прокладывая себе дорогу сквозь густые заросли.

— Самоубийство через повешение.

Кай покачал головой.

— Я-то думал, этот парень — настоящий профи.

— Он привык, что раньше ему всё сходило с рук.

— Излишняя самоуверенность? — догадался Нейсмит. И добавил: — А что, если нам попытаться добраться до него раньше, чем спецназовцы?

— Нас трое, — проворчал Кай. — Учитывая то, в каком я настроении, с оружием или без, он у нас попляшет.

— Ты уверен, что с тобой всё в порядке? — участливо спросил Нейсмит, заметив, что Фокс спотыкается.

— Просто голова немного кружится. — Нейсмит кинулся, чтобы поддержать его. — Я в порядке, честно. — Фокс отёр пот со лба чистым рукавом.

Когда Кай вопросительно посмотрел на Фокса в ожидании дальнейших инструкций, Фокс хотел было пожать здоровым плечом, как вдруг тишину прорвал чей-то вскрик. Похоже, кто-то из офицеров подал предупредительный сигнал.

— Может, туда, — предположил Фокс.

Все трое ускорили шаг. Впереди прозвучало ещё несколько выкриков. Судя по всему, они передвигались. Фоксу казалось, будто он возвращается назад по собственным следам. Часть его рассудка приказывала ему остановиться, но он упрямо продолжал шагать вперёд. Пот катился с него градом.

И когда тишину взрезал звук заводящегося двигателя, все трое сразу его услышали. Негромкое урчание, переходящее в рёв.

— «Мазерати»? — догадался Нейсмит.

И верно. Бойцы отряда вооружённого захвата застыли, держа на прицеле ветровое стекло. Однако это не обескуражило того, кто сидел за рулём. «Мазерати», врубив заднюю передачу, с заносом выехал на дорогу, развернулся и, ударив по газам, рванул с места, выключив задние фары.

— Назад, в машину! — рявкнул один из офицеров своим напарникам. — Ронни, отзывай ребят!

— Ну и что ты думаешь? — спросил Кай у Фокса. — Вот тут-то наш «мондео» и может пригодиться.

— Малькольму надо в больницу, подлатать плечо, — возразил Нейсмит.

Но Кай проигнорировал его слова, ожидая решения Фокса. Ещё миг — и они услышали визг покрышек, а потом — глухой удар.

## Глава 43


И снова больница Виктории.

Фокс не сомневался, что репортёр Брайан Джеймисон ошивается где-нибудь поблизости. Рану продезинфицировали и зашили. Принятое обезболивающее уже начало действовать, да и в кармане у него был рецепт ещё на целую упаковку. На плечо наложили тугую повязку, и всякий раз, когда Фокс пытался пошевелить пальцами левой руки, он ощущал тупую боль. Пиджак, брюки и рубашка были изъяты в качестве вещдоков. Как только рассветёт, на место преступления отправится бригада судмедэкспертов — искать петлю, гильзы и пистолет.

В автомобиле пистолета не обнаружили. Судя по всему, Пирс успел его выкинуть. Теперь Фокс стоял посредине палаты раненого. Палата была одноместной; Пирс лежал там один. Один из врачей зачитал ему список полученных травм: два сломанных ребра, трещины коленных чашечек, множественные ушибы лица…

— Вот почему всегда надо пристёгиваться, — заметил врач.

В ногах кровати был установлен проволочный каркас, скрытый под простынями; каркас был предназначен для того, чтобы снять давление с ног Пирса. Когда Фокс вошёл, больной открыл глаза. У входа в палату дежурил офицер полиции. Он записал имя Фокса и подверг его удостоверение тщательному осмотру. Фокс не осуждал его: одолженная у кого-то толстовка с капюшоном и мешковатые тренировочные брюки едва ли соответствовали представлению о том, как должен выглядеть рядовой сотрудник полиции.

— По-моему, он спит, — сказал офицер.

Но когда Фокс вошёл, Стивен Пирс проснулся.

— Мы непременно найдём пистолет, — заверил его Фокс.

— И что это докажет? Что я так испугался вас, что решил захватить его с собой?

— Испугались меня? Да ну?

— Вас и ваших безумных теорий. — Пирс закашлялся. Губы у него пересохли. Он многозначительно взглянул на графин на прикроватной тумбочке, но Фокс не собирался подносить ему воду.

— Неужели вы всерьёз полагаете, что это сработает? — спросил он вместо этого.

— Вы обвинили меня в убийстве, — продолжал Пирс. — Вы приказали мне отправиться на то место, где погиб Фрэнсис Вернал. Я запаниковал, думая, что меня ожидает та же участь. — Он не сводил с Фокса немигающего взгляда.

— И это всё, что вы намерены предъявить?

— Это всё, что вам удастся из меня выжать.

Пирс замолчал и медленно отвернулся, лишь глухо простонав от боли. Однако Фокс не торопился покидать палату. Он знал, что вот-вот появится ещё один посетитель. И точно, не прошло и пары минут, как дверь за его спиной распахнулась. Элисон Пирс, не обращая внимания на Фокса, уверенно прошагала к кровати больного.

— Боже мой, Стивен! — Склонившись над мужем, она крепко поцеловала его в щёку. — Ради всего святого, что произошло?

— Нет, ты можешь себе представить? Они оставили меня один на один с этим психопатом! — пожаловался Пирс. Госпожа Пирс выпрямилась и повернулась лицом к Фоксу.

— Ваш муж собирался меня убить, — проинформировал её Фокс. — Так же, как он убил Фрэнсиса Вернала и Алана Картера. Когда его план с повешением не сработал, он предпринял попытку пристрелить меня.

— Сию же минуту убирайтесь вон, — скомандовала она.

Но Фокс медленно покачал головой. Глаза Элисон Пирс угрожающе сузились.

— Это приказ, инспектор.

Фокс смотрел ей прямо в глаза.

— Интересно, как давно вы знали. Ведь вы всё знали, не так ли?

— Знала? О чём?

— О том, что вышли замуж за террориста по имени Соколиный Глаз. Интересно, вы поняли это до или после свадьбы? Знаете, я даже сомневаюсь, что вы когда-нибудь откровенно беседовали на эту тему. В конце концов, это старая история, теперь вы другие люди, и всякое такое… Какой смысл ворошить прошлое? Вы счастливы, здоровы, богаты, у вас блестящая карьера, влиятельные знакомства…

— Ещё раз повторяю вам: немедленно уходите. — Её голос скорее напоминал рык разъярённого зверя, оскалившего зубы в припадке злобы.

— Чтобы дать вам возможность совместно придумать достойное оправдание? — предположил Фокс. — Вы же не можете допустить, чтобы ваша безупречная, проработанная до мелочей теория в одночасье рухнула как карточный домик?

— Говорил же тебе, он псих, — подал голос Стивен Пирс. — Маньяк, одержимый навязчивой идеей.

— Да, говорил, — согласилась его супруга, немного понизив голос. — Маньяк и параноик — ему повсюду мерещатся теории заговоров.

— Повсюду, — эхом отозвался Пирс.

В палате воцарилось молчание. Фокс не двигался с места, потом неторопливо кивнул.

— Вы намерены бороться? — спросил он.

— Всеми доступными средствами, — ответила Элисон Пирс.

Фокс снова кивнул. Сунув руку в карман, он вытащил цифровой диктофон и нажал кнопку воспроизведения. Динамик был совсем крошечный, но так как он был включён на полную громкость, разговор был отчётливо слышен.

«Итак, вы собираетесь поведать мне, за что вы убили Фрэнсиса Вернала?»

«Нам придётся вернуться в ещё более раннее время. Вы должны понять, как обстояли дела в середине восьмидесятых…»

Фокс промотал запись немного вперёд и снова нажал кнопку воспроизведения.

«Так и быть. Деньги взял я…»

«На самом деле вы шпионили за Элис Уоттс».

Фокс, не сводя глаз с Элисон Пирс, промотал запись ещё немного вперёд.

«Значит, у Алана Картера ничего на вас не было?»

«У него было имя Элисон».

И снова немного вперёд.

«Мерзкий ничтожный старикашка — а главное, он был не из тех, с кем можно договориться по-хорошему».

Фокс выключил диктофон и зажал его между большим и указательным пальцами. Элисон Пирс на минуту застыла. Потом она глубоко вздохнула, шумно выдохнула и повернулась лицом к кровати.

— Ты идиот, Стивен. И теперь я прихожу к выводу, что ты всегда был идиотом.

Пирс крепко зажмурился, будто каждое сказанное ею слово причиняло ему физическую боль. Она нависла над ним, вцепившись в боковые металлические поручни, и попыталась восстановить дыхание. Кровь прилила к её щекам, и Элисон принялась тереть их пальцами, будто пытаясь согнать краску. Потом она облизнула пересохшие губы и снова подняла взгляд на Фокса.

— Я ничего об этом не знала, — заявила она. — Могу только сказать, что я сама в глубоком шоке от этого известия. — Она одёрнула пиджак и отбросила упавшие на лицо пряди волос. Это напомнило Фоксу о волшебном преображении, которое он наблюдал у неё в кабинете, когда она разговаривала по телефону.

— Вы двое — просто два сапога пара, — заметил Фокс. — Хотя не разберёшь, кто из вас более бездушен. — Он невольно дёрнул уголком рта, не сводя взгляда с Элисон Пирс. — Хорошо, вы изложите мне свою версию, а я вам — свою. В любом случае, как бы всё ни обернулось, вы вышли замуж за убийцу, и я сильно сомневаюсь, что этот факт увязывается с должностью начальника территориального управления полиции. Я даже подозреваю, что этим делом займётся департамент по надзору и контролю… — Он спрятал диктофон в карман и здоровой рукой открыл дверь. Дежуривший по ту сторону офицер старался сделать вид, что всё, что происходило в палате, ничуть ему не интересно. Стоя в дверях, Фокс повернул голову, чтобы в последний раз взглянуть на Стивена Пирса. Но его глаза были по-прежнему закрыты. Так что Фокс захлопнул за собой дверь, оставив того на милость судьбе.

Часть четырнадцатая

## Глава 44


Это мало напоминало триумфальное возвращение домой.

Отец Фокса дремал на кровати в гостиной. Джуд так и не удосужилась прибраться. Грязные чашки и тарелки давно надо было унести на кухню, а старые истрёпанные журналы — побросать в мешок для мусора. Джуд чмокнула брата в щёку и сказала, что рада его видеть.

— Тебя надолго отпустили с работы? — спросила она.

— Я присмотрю за папой, если ты об этом.

— Я не об этом, — ответила она, избегая встречаться с ним взглядом. После всех этих сумасшедших гонок по лесу Фокс едва держался на ногах, и его лёгкие до сих пор горели. Каждые несколько минут он вновь и вновь мысленно возвращался к тому, что с ним случилось, но всем, кто справлялся о его самочувствии, он неизменно отвечал, что с ним всё в порядке.

Он до сих пор всеми силами избегал смотреть телерепортажи на эту тему. Его телефон разрывался от голосовых сообщений: Эвелин Миллз, Фиона Макфедзин, Чарльз Мангольд. Он выслушивал их, но оставлял без ответа. То же самое было с текстовыми сообщениями: да и что он мог им ответить? Особенно неловко ему было игнорировать Эвелин Миллз, но он не знал, как поступить иначе. Слишком много взаимоотношений вокруг него обратились в прах, и он не хотел подсыпать соли на ещё не зажившую рану.

Пока он сидел на диване, наблюдая за отцом, Джуд приготовила ему чай. Грудь отца мерно вздымалась и опускалась. Митчу давно надо было вымыть голову; в гостиной смутно попахивало тальком.

— Есть какие-нибудь новости? — спросил он у Джуд, когда она протянула ему кружку.

— Шквал телефонных звонков; да вот, пожалуй, и всё. И ещё заходил один твой сосед, справлялся о тебе. Какой-то дед из дома напротив.

— Мистер Андерсон, — сообщил ей Фокс.

Она рассеянно кивнула, думая о своём.

— Как бы там ни было, — сказала она, — я рада, что ты наконец вернулся, потому что мне позарез надо выскочить в магазин. У меня сигареты закончились.

— По-прежнему десять в день?

— Собираешься прочесть мне лекцию о вреде курения?

Фокс покачал головой.

— Ступай, — сказал он.

Джуд, не теряя времени даром, бросилась за пальто, потом спросила, надо ли ему чего-нибудь. Фокс снова покачал головой. Когда она замешкалась в дверях, он понял, что ей нужны деньги; сунув руку в карман, Фокс протянул ей двадцатку.

— Спасибо, — сказала Джуд. — Ты уверен, что не хочешь томатного сока? Или ещё чего-нибудь?

— Уверен.

Дверь за Джуд захлопнулась, и Фокс остался наедине с отцом. Смахнув со стула рядом с кроватью какой-то мусор, Фокс сел и взял руку Митча в свои ладони. Веки отца затрепетали, и дыхание изменилось, но он не проснулся. Фокс вытащил из кармана фотографию — ту самую, на которой Крис аплодирует Фрэнсису Верналу. Он написал их имена на оборотной стороне и положил снимок к остальным в обувную коробку. На каминной полке он заметил две бутылочки: одну — с виски, другую — с водкой. Та, что с водкой — любимым напитком Джуд, — была почти пуста, бутылка с виски — едва почата. Фокс уставился на обе бутылки, потом встал и подошёл к камину. Он открутил крышечку с бутылки с виски и, приставив нос к горлышку, втянул солодовый запах. Он знал, что это совсем нетрудно: отхлебнуть прямо из горлышка и, на мгновение задержав жидкость во рту, проглотить. Но вместо этого он вернулся к постели и, смочив палец в виски, провёл им по губам отца. Веки Митча снова затрепетали.

— А ты, оказывается, умеешь найти подход к больному, — сказал Митч Фокс, открывая глаза и улыбаясь сыну. — А теперь будь другом, налей мне стаканчик, а?

Фокс не стал спорить. Он принёс два чистых стакана. Один — для себя — наполнил водой из-под крана.

— Чур, этот не мне, — предупредил отец.

Фокс плеснул в стакан на полпальца виски и протянул отцу. Тот сумел сесть без посторонней помощи и даже провозгласить тост.

— За нас, — сказал он, — ибо кто лучше нас?..

— По пальцам перечесть, — продекламировал Фокс, поднимая свой стакан, — и те давно мертвы.184

Он наблюдал за тем, как отец неторопливо, смакуя каждый глоток, потягивает виски.

— Я могу быть детективом, когда захочу, — тихо произнёс Фокс. — Просто чтобы ты знал.

— Не очень-то у тебя получается, как я погляжу, иначе тебя не подстрелили бы. — С этими словами Митч протянул ему пустой стакан, показав глазами, что его надо пополнить.

— Если Джуд узнает, что я тебя спаиваю, она меня убьёт.

— Тогда ты сможешь тешить себя мыслью, что погиб не напрасно.

— Что верно, то верно. — Фокс открутил крышечку и подлил ещё виски в стакан отца.


Иэн Рэнкин

Открытая дверь

…

…До двери было всего несколько ярдов. За дверью лежал светлый и солнечный мир, которому не было никакого дела до того, что происходит в заброшенном бильярдном зале…

Двое крепких мужчин распростерлись на залитом кровью полу. Еще четверо сидели на стульях, их руки были связаны за спиной, лодыжки стянуты липкой лентой. Пятый — молодой парень, — по-змеиному извиваясь всем телом, двигался вместе со стулом к приоткрытой двери.

— Давай-давай! Еще немножко!.. — подбадривала смельчака его подружка, но человек по кличке Страх шагнул вперед и захлопнул дверь, разом отрезав всех пятерых от последней надежды, а потом рывком вернул стул беглеца на место в общем ряду.

— Я вас убью, — свирепо заявил Страх, кривя измазанное в крови лицо, и Майк Маккензи ни на мгновение не усомнился в его словах.

Человек с таким именем, конечно, сдержит свое обещание. Глядя на закрывшуюся дверь, Майк невольно вспомнил, как разворачивалась вся последовательность событий, приведшая к столь неожиданному и страшному финалу.

Начиналось все вполне невинно — с вечеринки в кругу друзей.

И со вспыхнувшей алчности.

С желания…

Но в самом начале была открывшаяся дверь…

Несколькими неделями ранее…

1

Майк пристально разглядывал две двери, расположенные в нескольких дюймах одна от другой. Первая из них постоянно была слегка приоткрыта, но, когда кто-нибудь толкал соседнюю дверь, она захлопывалась сама собой. Этот процесс повторялся каждый раз, когда в зал входили одетые в ливреи официанты с горами канапе на подносах. Хлоп-хлоп. Одна дверь распахивалась, другая — закрывалась, и Майк в конце концов подумал: то, что он так пристально следит за всякими пустяками, весьма красноречиво характеризует выставленные на аукцион полотна. Впрочем, в глубине души он знал, что не прав. К достоинствам будущих лотов его занятие не имело никакого отношения, зато оно многое говорило о нем самом. Многое, если не все.

Майку Маккензи недавно исполнилось тридцать семь; он был очень богат и отчаянно скучал. Деловые страницы самых разных газет часто называли его «компьютерным магнатом, добившимся успеха благодаря своим собственным усилиям», но истина заключалась в том, что ни к каким компьютерам Майк уже давно не имел никакого отношения. Свою компанию, занимавшуюся разработкой программного обеспечения, он на корню продал венчурному консорциуму. Поговаривали, что всего за несколько лет Майк Маккензи исчерпал себя до донышка как бизнесмен, и было не исключено, что эти слухи не так уж несправедливы.

Свой бизнес Майк основал сразу после университета на паях с близким другом Джерри Пирсоном. Именно Джерри показал себя настоящим гением программирования; благодаря ему дела быстро пошли в гору, однако сам он был человеком на редкость стеснительным и замкнутым, поэтому Майку волей-неволей пришлось взять на себя деловую часть, став официальным лицом фирмы. После продажи компании друзья поделили прибыль пополам, после чего Джерри неожиданно уехал в Австралию, в Сидней, где, как он заявил, был намерен начать новую жизнь. В мейлах, которые регулярно получал от него Майк, Джерри на все лады расхваливал сиднейские рестораны и ночные клубы, городскую жизнь и серфинг (не компьютерный, а самый обыкновенный). Частенько он присылал другу и цифровые фотографии, сделанные камерой мобильного телефона, на который Джерри с удовольствием снимал знакомых девушек. Казалось, сдержанный, стеснительный Джерри Пирсон куда-то исчез, в одночасье превратившись в разнузданного плейбоя, однако это не мешало Майку чувствовать себя обманщиком. Он-то знал, что без Джерри вряд ли сумел бы добиться столь выдающегося успеха в такой высококонкурентной области, как разработка компьютерного «софта».

Процесс создания собственной компании был изнурительным и нервным, но захватывающим. В первое время Майк вынужден был постоянно мотаться по стране, жить в отелях и обходиться тремя-четырьмя часами сна в сутки, пока Джерри сидел в Эдинбурге, изучая монтажные платы и новейшие программные продукты. Процесс отладки и вылавливания мелких недочетов в их самом известном программном приложении подарил обоим настоящую эйфорию, в которой оба пребывали несколько недель. Когда все было готово, деньги хлынули на счета фирмы полноводным потоком, который принес с собой юристов, бухгалтеров, советников, планировщиков, секретарей, внимание прессы, частные предложения от крупных банкиров и финансовых менеджеров… и почти ничего сверх этого. Майк, во всяком случае, довольно скоро разочаровался во внешних атрибутах богатства. Поначалу он купил себе «ламборджини», но супермашина надоела ему уже через полмесяца. Ненамного дольше продержался и «феррари»; теперь же Майк уже больше года ездил на подержанном «мазератти», который под влиянием мимолетного каприза приобрел по объявлению в газете. Он устал от полетов на реактивных лайнерах, от люксов в пятизвездочных отелях, от навороченных электронных игрушек и прочих прибамбасов. Снимки его роскошной квартиры в пентхаусе появлялись даже в модном журнале — правда, благодаря главным образом открывавшейся из окон панораме города. Вид и в самом деле был захватывающим: тонкие дымоходы и изящные шпили соборов, а на самом горизонте — темный вулканический холм и Эдинбургский замок на вершине, и к Майку стали являться любопытствующие, которых он называл «экскурсантами». Сам Майк, впрочем, не делал почти ничего, чтобы оправдать их ожидания и привести свой стиль жизни в соответствие со статусом молодого миллионера. Диван у него был старый, перевезенный еще с прежней квартиры; то же относилось к стульям и к обеденному столу. На полу по обеим сторонам камина громоздились стопки старых газет и журналов, а огромный телевизор с плоским экраном и стереоколонками имел такой вид, словно хозяин пользовался им крайне редко. Единственное, что сразу привлекало внимание гостей, были многочисленные картины.

Искусство, как говорил Майку один из его финансовых советников, является одним из самых надежных и выгодных способов помещения капитала. Он же порекомендовал надежного маклера-консультанта, который должен был позаботиться о том, чтобы Майк покупал правильные картины. «Приобретать мудро и с выгодой» — так он выразился. Майк, однако, довольно скоро понял, что купленные «мудро и с выгодой» картины вовсе не обязательно придутся ему не по душе, да и набивать своими деньгами карманы модных художников он не хотел. Кроме того, колебания рыночной конъюнктуры могли вынудить его расстаться с картинами, которые Майку нравились, поэтому в конце концов он предпочел идти собственным путем — и отправился на свой первый аукцион. Там Майк занял место в переднем ряду, мимоходом удивившись тому, что остальная публика отчего-то собралась в глубине зала, хотя свободных кресел впереди было больше чем достаточно. Довольно скоро он, впрочем, узнал причину: те, кто стоял сзади, прекрасно видели, как ведут себя прочие участники торгов, и могли корректировать свои ставки. Как впоследствии признался его близкий друг Аллан, за свою первую картину — натюрморт кисти Боссуна — Майк заплатил тысячи на три больше только потому, что аукционист угадал в нем зеленого новичка и начал повышать цену, зная, что покупатель никуда не денется.

— Но зачем ему это было нужно? — удивился Майк.

— По всей вероятности, у аукциониста в загашнике было еще несколько Боссунов, — пояснил Аллан. — А когда цены на произведения того или иного художника идут вверх, аукционист может распродать свои запасы с куда большей выгодой.

— Но если бы я отказался повышать, он мог не продать и этот натюрморт, — возразил Майк, но Аллан только улыбнулся и пожал плечами.

Сейчас Аллан был где-то в зале — листал каталог и отмечал возможные приобретения. Вряд ли он мог позволить себе что-то серьезное — на зарплату банковского служащего особо не разбежишься. Тем не менее глаз у него был наметанным, да и живопись он любил по-настоящему. Именно поэтому в дни аукционов Аллан заметно грустнел — ему было больно смотреть, как полотна, которыми он сам жаждал обладать, покупают посторонние люди. Не раз и не два Аллан жаловался Майку, что купленные на аукционах шедевры во многих случаях исчезают из общественного доступа на целое поколение или даже больше.

— В худшем случае их приобретают в качестве вложения свободных средств и хранят даже не дома, а в банковской ячейке, — сетовал Аллан. — Для таких владельцев картины — просто капитал, который со временем принесет изрядные дивиденды.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я ничего не должен покупать? — спросил как-то Майк.

— Ты же делаешь это не для того, чтобы вложить деньги, правда? Покупать нужно то, что тебе действительно нравится.

И вот теперь стены в квартире Майка были сплошь увешаны картинами XIX и XX столетий, написанных в основном шотландскими художниками. У него были довольно эклектичные вкусы, поэтому кубистские полотна соседствовали в его пентхаусе с пасторальными пейзажами, а рядом с классическим портретом мог висеть модерновый коллаж. И в большинстве случаев Аллан одобрял его выбор.

С Алланом Майк познакомился примерно год назад на приеме в штаб-квартире инвестиционного отделения Первого Каледонского банка — или «Первого К», как его еще называли. Помимо всего прочего банк владел довольно внушительной коллекцией произведений искусства. Стены вестибюля в главном здании на Джордж-стрит были украшены большими абстрактными полотнами работы Фейрберна, а над стойкой дежурного висел триптих Култона. В «Первом К» имелся даже свой собственный искусствовед-консультант, в обязанности которого входило открывать новых перспективных художников (главным образом — на дипломных выставках в колледжах живописи и искусств), скупать их работы по дешевке и продавать, когда цена на того или иного мастера достаточно вырастет. В тот первый вечер Майк по ошибке принял Аллана именно за такого консультанта, и двое мужчин разговорились.

— Аллан Крукшенк, — представился Аллан, пожимая протянутую руку. — Ну а кто вы такой, я конечно же знаю.

— Еще раз прошу прощения за ошибку, — извинился Майк со смущенной улыбкой. — Просто здесь мы с вами — единственные, кому, кажется, не все равно, что висит на стенах.

Аллану было под пятьдесят, и он жил один — развод, как он заявил в минуту откровенности, обошелся ему «чертовски дорого». Два его сына-подростка учились в закрытой частной школе; что касалось дочери, то ей было за двадцать, и она могла считаться самостоятельной. В банке Аллан работал с КЧК — клиентами с крупным личным чистым капиталом,185 однако, как он уверил Майка, навязывать ему свои услуги у него и в мыслях не было. Вместо этого Аллан предложил познакомить нового знакомого с той частью банковской коллекции, которая была открыта для публики.

— Кабинет управляющего, к сожалению, закрыт, а жаль. Там у него висит Уилки и пара отличных Ребернов.

После приема они в течение нескольких недель обменивались мейлами, пару раз выбрались в паб — и незаметно подружились. Сегодня Майк пришел на предварительный просмотр будущих лотов только потому, что Аллан сказал — это может оказаться интересно. До сих пор, однако, он не видел ничего такого, что могло бы разжечь его алчность коллекционера, если не считать наброска углем, принадлежавшего одному из известных шотландских колористов. Впрочем, таких — или весьма похожих — набросков у Майка было уже три. Не исключено, что все они когда-то были вырваны из одного альбома.

— Ты, я вижу, скучаешь? — с улыбкой спросил Аллан.

В одной руке он держал каталог с несколькими загнутыми страницами, в другой — пустой бокал из-под шампанского. К его галстуку в тонкую полоску прилипло несколько крошек: похоже, Аллан рискнул попробовать несколько канапе.

— Скучаю, — признался Майк.

— Как, неужели ни одна блондинка-«золотоискательница» не сделала тебе предложения, от которого ты не смог отказаться?

— Пока нет, увы.

— Впрочем, мы же не где-нибудь, а в Эдинбурге. В этом городе нормального молодого мужчину скорее попросят составить партию в бридж… — Аллан огляделся по сторонам. — А сегодня здесь все как всегда: халявщики-дармоеды, маклеры, агенты, крупные коллекционеры…

— И к какой категории относимся мы?

— Мы относимся к настоящим любителям искусства, Майкл. Только так — и никак иначе.

— Ты уже решил — будешь завтра за что-нибудь бороться?

— Наверное, нет… — Аллан вздохнул и зачем-то заглянул в свой пустой бокал. — У меня на столе скопилась целая пачка счетов за обучение, которые нужно оплатить. Я знаю, знаю, что ты сейчас скажешь: что в городе, мол, хватает хороших бесплатных школ, что сам ты тоже учился в обычном муниципальном заведении и это не принесло тебе никакого вреда, но… В данном случае речь идет не об образовании, а о традиции. Как-никак, три поколения Крукшенков учились в одной и той же закрытой частной школе и… Мой отец перевернулся бы в гробу, если бы я отдал парней куда-то еще.

— Думаю, Марго тоже было бы что сказать по этому поводу.

При упоминании своей бывшей жены Аллан преувеличенно содрогнулся, изображая страх. Майк улыбнулся, но ничего не сказал. Некоторое время назад он уже предложил Аллану финансовую помощь — и совершил ошибку. Человек, который работал в банке и каждый день имел дело с самыми богатыми людьми Шотландии, не собирался опускаться до подачек.

— Заставь Марго платить свою долю, — поддразнил Майк друга. — Ты всегда говорил, что она зарабатывает не меньше твоего.

— О, она в полной мере воспользовалась своей финансовой независимостью, когда выбирала себе адвокатов.

Проходивший мимо официант предложил им блюдо с плохо пропеченными канапе. Майк отрицательно качнул головой, а Аллан попросил принести еще шампанского.

— То, что они тут подают, можно назвать шампанским лишь с очень большой натяжкой, — заметил он, когда официант отошел достаточно далеко. — Обыкновенная шипучка, по-моему. Думаешь, почему каждая бутылка завернута в салфетку? Чтобы мы не могли прочесть этикетку — вот почему! — Аллан снова оглядел зал. — Ты еще не разговаривал с Лаурой? — уточнил он.

— Только поздоровался, — ответил Майк. — Лаура сегодня нарасхват.

— Зимний аукцион был первым, который она вела, — напомнил Аллан. — И не сказать, чтобы он прошел удачно. Ей нужно расположить к себе потенциальных покупателей.

— А мы к ним не относимся?

— Прости, Майк, но тебя же видно насквозь. Тебе недостает того, что игроки в покер называют «лицо». Когда ты с ней здоровался, Лаура узнала о тебе все по твоему взгляду и глуповато-восторженной улыбке. Я давно заметил: если ты видишь картину, которая тебе нравится, ты делаешь стойку, как охотничий пес, а когда решаешь купить — приподнимаешься на цыпочки… — Пытаясь показать, как ведет себя приятель, Аллан несколько раз качнулся с пятки на носок — и практически без перехода протянул свой бокал навстречу официанту, который спешил к ним с бутылкой шампанского.

— Я вижу, ты умеешь читать не только по лицам, но и по жестам, не так ли? — рассмеялся Майк.

— В моей работе это необходимо. Большинству КЧК нравится, когда ты угадываешь их невысказанные желания.

— Ну и о чем я думаю сейчас? — Майк прикрыл свой бокал ладонью, и официант, вежливо поклонившись, двинулся дальше.

Аллан зажмурил глаза и сделал вид, что задумался.

— Ты думаешь, что можешь прекрасно обойтись без моих дурацких замечаний, — сказал он, снова открывая глаза. — Еще ты мечтаешь хотя бы несколько минут полюбоваться нашей прекрасной хозяйкой — постоять перед нею на цыпочках, как перед картиной… — Аллан немного помолчал и добавил: — Ну а кроме того, ты хотел предложить перейти в бар, где можно достать нормальную выпивку.

— Это просто поразительно!.. — Майк притворился потрясенным сверхъестественными способностями друга.

— А главное, — торжественно объявил Аллан, слегка салютуя ему бокалом, — одно из твоих желаний вот-вот исполнится…

Но Майк уже и сам заметил Лауру Стэнтон, которая, ловко лавируя в толпе, двигалась в их сторону. Вместе с каблуками в ней было футов шесть. Ее густые золотисто-каштановые волосы были собраны на затылке в простой конский хвост, а в вырезе черного, до колен, платья без рукавов поблескивал опаловый кулон.

— Привет, Лаура. — Аллан дружески расцеловал ее в обе щеки. — Поздравляю, ты сумела подобрать неплохой ассортимент.

— Скажи это своим нанимателям в «Первом К» — сегодня я заметила по меньшей мере двоих агентов, которые работают на ваших конкурентов. Как видно, в наши дни каждый банк не прочь прикупить для своего зала заседаний что-нибудь этакое… — Лаура повернулась к Майку. — Ну, здравствуй еще раз, — проговорила она, слегка наклоняясь вперед, чтобы расцеловаться и с ним. — Как дела?.. У меня такое ощущение, что ты не увидел здесь ничего, достойного твоего внимания.

— Не совсем так, — с улыбкой поправил Майк, заставив женщину слегка порозоветь от удовольствия.

— Где ты нашла своего Мэтьюсона? — поинтересовался Аллан. — Похожая картина висит у нас на четвертом этаже перед лифтами.

— Этот Мэтьюсон попал ко мне из одного поместья в Пертшире. Владелец намерен купить соседний луг, чтобы застройщики не испортили ему вид. — Лаура повернулась к нему: — А ваш «Первый К» не хотел бы?..

Аллан неопределенно пожал плечами и надул щеки.

— Мэтьюсон? — вмешался Майк. — Я что-то его не…

— Заснеженный ландшафт, — пояснила Лаура, указывая на дальнюю стену зала. — Вон тот, в вычурной золотой раме… По-моему, эта вещь не в твоем вкусе, Майк.

— И не в моем, — счел необходимым добавить Аллан. — Овцы на высокогорном пастбище сбились в кучу для тепла… Одни мохнатые зады, ничего примечательного.

— Вам, наверное, будет небезынтересно узнать, — добавила Лаура специально для Майка, — что за Мэтьюсона дают гораздо больше, если на картине видны лица… то есть морды животных. — Она знала, что подобная информация покажется ему любопытной, и Майк действительно кивнул в знак признательности.

— А как нынче обстоят дела на континенте? — продолжал расспрашивать Аллан.

Лаура немного помолчала, словно обдумывая ответ:

— Русский рынок на подъеме. То же касается Индии и Китая. Думаю, когда начнутся торги, у нас не будет недостатка в заморских участниках.

— А как насчет предварительных договоренностей?

Лаура сделала вид, будто замахивается на Аллана каталогом.

— Вот теперь ты точно вынюхиваешь, — поддразнила она.

— Между прочим, — вмешался Майк, — я наконец повесил своего Монбоддо.

— И куда же? — поинтересовалась Лаура.

— Сразу перед входной дверью. — Натюрморт Альберта Монбоддо был его единственной покупкой, сделанной на зимнем аукционе. — Ты обещала зайти, взглянуть на него, — напомнил он.

Лаура прищурилась.

— Я сброшу тебе мейл, когда соберусь. А пока… Было бы неплохо, если бы ты опроверг кое-какие слухи…

— Ого! — Аллан фыркнул в бокал.

— Какие слухи?

— Говорят, ты налаживаешь отношения с другими, менее достойными, аукционными домами.

— От кого ты это слышала? — удивился Майк.

— Мир тесен, — отозвалась она неопределенно. — Ну что ты скажешь в свое оправдание?

— Я же ничего у них не купил! — возразил Майк.

— Этот поросенок действительно покраснел или мне кажется? — ухмыльнулся Аллан.

— Смотри, как бы рядом с твоим Монбоддо я не обнаружила вещей с аукционов «Кристис» или «Сотбис», — предупредила Лаура. — В этом случае ты меня больше не увидишь. Понятно?

Прежде чем Майк успел что-нибудь ответить, на его плечо легла чья-то мясистая рука. Обернувшись, он встретился взглядом с темными, пронзительными глазами профессора Роберта Гиссинга. Куполообразная лысина профессора блестела от испарины, твидовый галстук сбился набок, голубой полотняный пиджак был безнадежно измят и совершенно потерял форму, и все же выглядел Гиссинг весьма внушительно, а его гулкий голос звучал уверенно и властно.

— А, золотая молодежь. Приехали, чтобы спасти меня от этого кошмара? — Профессор экспансивно взмахнул своим бокалом из-под шампанского, словно дирижер — палочкой, потом его взгляд остановился на Лауре. — Нет, вас я ни в чем не обвиняю, моя дорогая, — прогудел он. — В конце концов, это ваша работа.

— Банкетное обслуживание заказывал Хью.

Гиссинг выразительно качнул головой.

— Вообще-то я имел в виду картины, — уточнил он. — Даже не знаю, зачем я хожу на эти жалкие поглядушки…

— Может, из-за бесплатной выпивки? — лукаво предположил Аллан, но профессор и ухом не повел.

— Десятки, сотни превосходных работ талантливых мастеров! И за каждым взмахом кисти, за каждым движением карандаша своя история, бессонные ночи, мучительные размышления и поиски наиболее удачного варианта… — Гиссинг сжал пальцы, словно держа невидимую кисть. — Эти картины принадлежат всем, они — часть нашего коллективного сознания, наша история, концентрированное выражение нашего национального духа, если угодно… — Профессор сел на своего любимого конька, и Майк незаметно подмигнул Лауре. Оба уже много раз слышали эту речь — или ее варианты. — Этим картинам не место в залах заседаний банков и корпораций, куда не попасть простому смертному, — продолжал тем временем Гиссинг. — И тем более они не должны томиться в защищенных хранилищах страховых компаний или украшать собой охотничьи домики капитанов индустрии…

— …А также квартиры скороспелых миллионеров, сколотивших состояние на программном обеспечении, — вставил Аллан, но Гиссинг только погрозил ему сосискообразным пальцем.

— Вы в вашем Первом Каледонском едва ли не хуже всех! — прогремел он. — Вы совершаете настоящее преступление, когда переплачиваете за произведения молодых, еще не до конца раскрывшихся художников, которые сразу начинают воображать о себе невесть что…

Он ненадолго замолчал, чтобы перевести дух, потом снова хлопнул Майка по плечу.

— Тем не менее я не желаю, чтобы кто-то нападал на моего юного друга… — Гиссинг сильнее сжал плечо Майка, и тот поморщился. — Особенно если он намерен угостить старика-профессора пинтой виски.

— Ладно, мальчики, развлекайтесь, а я вас оставлю. — Лаура помахала всем троим свободной рукой. — И не забудьте: аукцион состоится ровно через неделю! — И с улыбкой, которая, как показалось Майку, была адресована персонально ему, она ушла.

— Ну что, «Вечерняя звезда»?.. — предложил Гиссинг.

Майк не сразу сообразил, что профессор имеет в виду винный бар, расположенный дальше по улице.

2

Бар «Вечерняя звезда», расположившийся в низком полуподвальном помещении, был отделан панелями красного дерева и обставлен коричневой кожаной мебелью. Гиссинг не раз утверждал, что находиться здесь — все равно что лежать в дорогом гробу. И все же после предварительных просмотров и торгов все трое частенько заходили сюда, чтобы, по выражению профессора, произвести «разбор полетов».

Сегодня заведение было заполнено больше чем наполовину; большинство посетителей составляли студенты, причем не из самых бедных.

— У каждого из них в городе своя квартира, — проворчал Гиссинг. — То есть не своя, конечно, а богатеньких родителей.

— Зато пока у них есть охота учиться, вы имеете возможность зарабатывать свой кусок хлеба с маслом, — поддразнил его Аллан.

Компания заняла свободный полу кабинет и сделала заказ. Профессор и Майк взяли виски, а Аллан попросил шампанского.

— Мне нужен бокал настоящего «Маккоя», чтобы смыть вкус той кислятины, которой нас потчевали в галерее, — заявил он.

— Кстати, — сказал Гиссинг, делая руками такое движение, словно мыл их с мылом, — насчет картин, которые на годы и десятилетия оказываются в самом настоящем заточении, я говорил совершенно серьезно. Или вы не согласны?

Роберт Гиссинг возглавлял городское Художественное училище, но его дни на этом посту были сочтены. До выхода в отставку профессору оставалось месяца два — столько же, сколько и до конца летнего триместра,186 но он, похоже, готов был отстаивать свое мнение до последнего.

— Я абсолютно уверен, что ни один настоящий художник не желал бы подобной судьбы своему детищу, — добавил Гиссинг.

— Насколько мне известно, — сказал Майк, — в прошлом каждый художник стремился найти покровителя, мецената. Или я ошибаюсь?

— Эти, как ты выражаешься, покровители, часто оплачивали самые значимые работы, а потом безвозмездно передавали их в национальные музейные собрания или еще куда-нибудь, — парировал Гиссинг.

— «Первый К» занимается примерно тем же самым, — возразил Майк и посмотрел на Аллана в поисках поддержки.

— Верно, — кивнул тот. — Мы выставляем наши картины в музеях, посылаем их на вернисажи и в другие места.

— Это не одно и то же, — упрямо проворчал профессор. — В наши дни любая благотворительность — просто продолжение коммерции, а должно быть не так. Человек должен получать удовольствие от созерцания самой работы, а не от вида бирки с ценой. — Чтобы подчеркнуть свои слова, Гиссинг с силой ударил кулаком по столу.

— Потише, — предупредил Майк. — Иначе персонал решит, что мы вот-вот потеряем терпение. — Тут он обратил внимание, что Аллан пристально уставился куда-то в сторону барной стойки. — Что там такое? Хорошенькая официантка? — спросил он, начиная поворачиваться.

— Не шевелись!.. — прошипел Аллан и даже наклонился через столик словно для того, чтобы заключить приятеля в пьяные объятия. — Там, у стойки, трое мужчин, которые пьют что-то подозрительно похожее на «Редерер кристал»…

— И кто они такие? Торговцы картинами?

Аллан покачал головой.

— Мне кажется, один из них — Чиб Кэллоуэй.

— Тот самый бандит?.. — уточнил профессор. Его слова, совпав с перерывом в доносившейся из колонок музыке, прозвучали неожиданно громко.

Одновременно Гиссинг повернул голову, чтобы посмотреть на гангстера, и Кэллоуэй, уловив это движение, бросил на троих друзей пронзительный взгляд.

Гладко выбритая луковицеобразная голова Кэллоуэя сидела на могучих, хотя и немного сутуловатых плечах, а одет он был в черную кожаную куртку и просторную черную футболку. Бокал шампанского в кулаке бандита казался каким-то несерьезным.

Аллан успел раскрыть на столе каталог и теперь делал вид, будто что-то в нем ищет.

— Вот попали!.. — пробормотал он негромко.

— Я учился с ним в одной школе, — так же тихо отозвался Майк. — Вряд ли, конечно, Чиб меня помнит, но…

— Вот и не напоминай ему… Сейчас не самое подходящее время, чтобы предаваться воспоминаниям детства, — предупредил Аллан, когда принесли их заказ.

Кэллоуэя в городе знали многие. Он занимался «крышеванием», владел несколькими стрип-барами, возможно, приторговывал наркотиками. Официантка, подавшая компании напитки, даже бросила на приятелей предостерегающий взгляд, но было уже поздно: массивная фигура Кэллоуэя уже двигалась к их кабинке. Упершись сжатыми кулаками в стол, Чиб слегка наклонился вперед, так что его тень упала на сидевших мужчин.

— У меня что, третья нога выросла? — с угрозой спросил он.

Никто ему не ответил, но Майк нашел в себе силы встретить взгляд гангстера и не опустить глаза. Чиб был всего на полгода старше его, но время обошлось с ним сурово. Его кожа казалась нездоровой и какой-то сальной, а лицо покрывали неровные шрамы — следы давних потасовок.

— Что же вы замолчали? — проговорил Чиб и, взяв со стола каталог, посмотрел сначала на обложку, потом наугад раскрыл и некоторое время разглядывал ранний шедевр Боссуна. — От семидесяти пяти до ста тысяч за такую-то мазню? — Бандит бросил каталог обратно на стол. — Именно это и называется грабеж среди бела дня. Я бы не дал за эту картинку и семидесяти пяти пенсов, не говоря уже о тысячах…

Несколько секунд бандит смотрел Майку прямо в глаза. Потом, по-видимому решив, что моральная победа осталась за ним, Чиб вернулся к бару. Там он допил свой бокал и вместе с ухмыляющимися спутниками вышел в предвечерний сумрак.

От Майка не укрылось, как сразу расслабились официанты и как быстро они убрали оставшееся на стойке ведерко со льдом и бокалы.

— В случае чего мы бы с ними справились, — сказал Аллан, однако, когда он подносил к губам свой бокал с шампанским, рука его заметно дрожала. — Ходят слухи, — добавил он, не опуская бокал, — что в девяносто седьмом ограбление Первого Каледонского организовал именно Кэллоуэй.

— Если бы это было действительно так, — заметил Майк, — он, наверное, уже давно бы отошел от дел и жил себе где-нибудь на Канарах.

— Не все пенсионеры умеют так бережно расходовать свои денежки, как ты, приятель.

Гиссинг тем временем допил свое виски и сделал бармену знак повторить.

— А ведь этот субъект мог бы нам помочь, — обронил он.

— Помочь нам! — удивленно повторил Аллан. — В чем?

— В еще одном налете на Первый Каледонский банк, — пояснил профессор, глядя в свой пустой бокал. — Тогда мы все были бы настоящими борцами за правое дело.

— За какое дело? — не удержался Майк, который в последние несколько минут был очень занят, стараясь унять сердцебиение и привести в порядок дыхание. С тех пор как он в последний раз встречался с Кэллоуэем, прошло много лет — почти два десятилетия или около того, и его школьный знакомый сильно изменился. Сегодняшний Чиб излучал угрозу и уверенность в собственной безнаказанности.

— За возвращение хотя бы нескольких замечательных картин, которые томятся в плену бездушного капитала, — ухмыльнулся Гиссинг, рассеянно кивая официантке, принесшей новую порцию виски. — Неверные владели ими слишком долго. Настала пора начать новый крестовый поход за Искусство.

— Мне нравится ход ваших мыслей, профессор, — Майк улыбнулся.

— А почему именно Первый Каледонский? — жалобно спросил Аллан. — Разве мало других банков?

— Мистер Кэллоуэй, по-видимому, там уже бывал, — пояснил Гиссинг. — А это немаловажно для успеха предприятия. Ты говоришь — вы учились в одной школе, Майк?

— И в одном классе, — подтвердил он. — Чиб был из тех парней, с которыми все хотят водиться.

— Только водиться или быть такими, как они?

— Наверное, вы правы. — Майк медленно кивнул. — Обладать подобной… властью довольно приятно.

— Власть, основанная на страхе, яйца выеденного не стоит, — возразил Гиссинг и, повернувшись к официантке, которая как раз забирала со столика его пустой стакан, спросил, часто ли Кэллоуэй бывает в «Вечерней звезде».

— Время от времени, — ответила официантка.

Ее выговор показался Майку южноафриканским.

— Чиб дает хорошие чаевые? — в свою очередь поинтересовался он.

Вопрос официантке не понравился.

— Послушайте, я здесь просто работаю, и…

— Мы не из полиции, — поспешил успокоить ее Майк. — Ничего такого, просто любопытно.

— Вообще не дает, — призналась официантка и быстро ушла.

— Неплохая фигурка, — заметил Аллан, когда она отошла достаточно далеко и не могла его слышать.

— Почти такая же, как у нашей замечательной Лауры Стэнтон, — добавил Гиссинг и подмигнул Майку. В ответ тот только покачал головой и сказал, что выйдет на улицу покурить.

— Я с тобой. Угостишь?.. — тотчас встрепенулся Аллан.

— Бросаете старика одного? — шутливо заметил Гиссинг, открывая каталог на первой странице. — Ладно, валите. Как-нибудь переживу.

Выйдя из дверей, Майк и Аллан поднялись по ступенькам, которые вели на улицу из полуподвального бара. Темнота наступила совсем недавно, и по мостовой сновали в поисках пассажиров многочисленные такси. Увы, вечером в середине недели клиентов было гораздо меньше, чем свободных машин.

— Ставлю фунт против пенни: профессор один не останется, — заметил Аллан. — Вот увидишь, когда мы вернемся, он будет надоедать своими разговорами кому-нибудь еще.

Майк дал прикурить Аллану, потом закурил сам и глубоко затянулся. В последнее время ему удалось сократить ежедневную дозу никотина до четырех-пяти сигарет, но совсем бросить он так и не смог. Аллан, насколько он знал, курил только вместе с кем-нибудь — так сказать, за компанию.

Ни Кэллоуэя, ни его спутников на улице уже не было. Впрочем, они могли сидеть в любом из многочисленных баров, которых здесь хватало. Почему-то Майку вспомнились школьные навесы для велосипедов. Там, где он учился, и в самом деле были такие навесы-стоянки, которые, впрочем, чаще служили в качестве места, где можно было просто посидеть и поболтать с друзьями. За навесами во время перемен и обеденных перерывов собирались курильщики во главе с Чибом, который уже тогда был признанным вожаком местной шпаны. В кармане у него всегда была свежая пачка, которую он торжественно вскрывал и распродавал сигареты поштучно — по завышенной цене, естественно. Прикурить от зажигалки Чиба стоило еще несколько пенсов.

Майк в те времена еще не курил, но старался держаться поближе к курильщикам в надежде, что его рано или поздно станут считать своим, но этого так и не произошло.

— Что-то сегодня совсем не видно туристов, — заметил Аллан, стряхивая пепел. — Я часто спрашиваю себя, что они думают об Эдинбурге, каким он им кажется. Мы-то, здешние, живем, поэтому нам трудно взглянуть на город со стороны.

— Дело в том, Аллан, что здесь живем не только мы, но и Чиб Кэллоуэй, и ему подобные. Порой мне начинает казаться, что существуют два Эдинбурга, объединенные одной нервной системой.

Аллан погрозил ему пальцем:

— Я знаю, что навело тебя на подобные мысли. Признайся, ты ведь видел вчерашнюю программу по Четвертому каналу? Ту самую, в которой показывали сиамских близнецов?..

— Да, ухватил самый конец, — согласился Майк.

— Теперь понятно… — Аллан вздохнул. — Ты такой же, как я: слишком много думаешь и слишком много смотришь телевизор. И даже если мы с тобой доживем до маразма, нам все равно будет непонятно, почему мы не сумели сделать в жизни большего.

— Спасибо на добром слове, дружище.

— Ты понял, что я имею в виду, да? Взять хотя бы меня: если бы у меня было столько же денег, сколько у тебя, я бы катался по Карибскому морю на роскошной яхте и садился на собственном вертолете на крышу отеля в Дубае…

— Ты хочешь сказать, что я впустую трачу свою жизнь? — спросил Майк, думая о Джерри Пирсоне, о всех его мейлах с фотографиями быстроходных катеров и гидроциклов.

— Я хочу сказать, что ты не должен упускать возможности, которые дарит тебе судьба. Я имею в виду Лауру… Если ты сейчас вернешься в галерею, то почти наверняка застанешь ее там. Пригласи ее на свидание в конце-то концов!

— Один раз я ее уже приглашал. — Майк нахмурился. — Ты сам знаешь, что из этого вышло.

— Ты слишком легко сдаешься. — Аллан покачал головой. — Даже удивительно, как ты вообще сумел чего-то добиться в бизнесе.

— Но я ведь добился, верно?

— С этим никто не спорит, и все же…

— Что?

— У меня такое ощущение, что ты стесняешься собственного успеха.

— Я просто не люблю хвастаться своими достижениями. Выставлять свой успех напоказ. Ты это имеешь в виду?

Аллан, казалось, хотел что-то возразить, но врожденная деликатность взяла верх, и он просто кивнул. В следующую секунду внимание обоих привлекла громкая музыка, которая доносилась из проезжавшей по улице машины. Это был черный блестящий БМВ, кажется, пятой модели. Из динамиков мощной стереосистемы неслась песня «Тин Лиззи» «Парни снова в городе»; Чиб Кэллоуэй на пассажирском сиденье увлеченно дирижировал обеими руками и во все горло подпевал группе. Окна в салоне были опущены, и, когда машина поравнялась с баром, взгляды Майка и Чиба снова встретились. Бандит слегка улыбнулся и, сложив пальцы в виде пистолета, прицелился в двух курильщиков. Пуф-ф! — указательный палец Чиба согнулся, нажимая на воображаемый спусковой крючок, и машина пронеслась мимо.

Только сейчас Майк заметил, что Аллан внимательно за ним наблюдает.

— Ты все еще думаешь, что мы могли бы с ними справиться? — спросил он.

— Без проблем. — Аллан швырнул недокуренную сигарету на мостовую.


В тот вечер Майк ужинал один.

Гиссинг, правда, предложил поесть где-нибудь поблизости, но Аллан сказал, что дома его ждет работа, и откланялся. Майк тоже придумал какой-то предлог, надеясь, что не столкнется с профессором в одном из местных ресторанов — есть он всегда предпочитал в одиночестве. Купив в киоске газету, Майк зашагал по улице в направлении Хеймаркет. Он уже решил, что поужинает в каком-нибудь заведении с индийской кухней.

Любителей почитать за едой в большинстве ресторанов не привечали — в подобных заведениях всегда было темновато, но Майку удалось занять столик у стены, над которым висело бра. В газете он прочел о трудностях, которые начинают испытывать индийские рестораны: неурожай риса привел к росту цен, а изменение законов об иммиграции послужило причиной того, что в страну попадало все меньше квалифицированных поваров. Но, когда Майк заговорил об этом с молодым официантом, тот только улыбнулся и пожал плечами.

Ресторан в этот поздний час был почти полон, и за ближайшим от Майка столиком шумно праздновала компания из пятерых мужчин. Все участники вечеринки были уже сильно навеселе: пиджаки висели на спинках стульев, галстуки были ослаблены или вовсе сняты. Офисные работники отдыхают, понял Майк. Или решили спрыснуть удачную сделку. Он хорошо знал, как это бывает. Люди, с которыми ему доводилось работать, часто упрекали его в том, что он никогда не напивается, как все, а значит, недостаточно радуется крупному контракту. «Предпочитаю держать себя в руках, — мог бы ответить он и добавить: — Особенно сейчас».

К тому моменту, когда подали его заказ, мужчины за соседним столиком уже пили кофе и бренди. Это означало, что они собираются уходить, и действительно, когда Майк попросил счет, компания начала подниматься с мест. Майк тоже встал и вдруг увидел, как один из соседей потерял равновесие и попятился. Боясь, как бы он не врезался в его столик, Майк протянул руку и придержал пьяницу за плечо.

Мужчина резко обернулся и уставился на него расфокусированным взглядом.

— Т-тебе ч-чего? — пробормотал он невнятно.

— Ничего. Я просто хотел вас поддержать, чтобы вы не упали.

Другой пьянчуга поспешил вмешаться.

— Эй, ты его трогал? — с угрозой спросил он и повернулся к приятелю: — Он тебя толкнул, Рэбби?

Но Рэбби изо всех сил старался удержаться на ногах и ответить ничего не мог.

— Я только хотел помочь, — попытался объяснить Майк, заметив, что вся компания обступает его полукругом. Как он хорошо знал, пьяная солидарность в подобных случаях вспыхивает мгновенно, и сейчас эти пятеро действительно были готовы действовать сообща хоть против него, хоть против всего мира.

— Сделай любезность, отвали, о'кей? — отрезал один из приятелей Рэбби.

— Пока тебе фотокарточку не подправили, — добавил другой.

Официанты с опаской наблюдали за назревающей ссорой. Кто-то даже приоткрыл ближайшую вращающуюся дверь, чтобы призвать на помощь дополнительные силы из кухни.

— О'кей, о'кей… — Подняв перед собой раскрытые ладони, Майк вышел на улицу.

Там он повернулся и быстро зашагал прочь, поминутно оглядываясь. Ему хотелось отойти как можно дальше на случай, если компания вздумает его преследовать; чем больше расстояние — тем больше будет у него времени, чтобы оценить ситуацию и принять правильное решение. Майк удалился от ресторана почти на пятьдесят ярдов, когда из дверей показались наконец пятеро гуляк. Они крепко держались за руки и показывали друг другу на противоположную сторону улицы, где призывно подмигивала неоновая вывеска паба. На данный момент этот паб был их главной целью и следующим пунктом следования. О Майке они уже забыли. Похоже, все обошлось, однако Майк знал, что сегодняшнюю стычку в ресторане он будет вспоминать еще долго, на протяжении недель или даже месяцев прокручивая в голове различные сценарии развития событий — сценарии, в которых победа непременно останется за ним. Такое с ним уже бывало. Когда-то давно, когда Майку было лет тринадцать, он подрался с одноклассником и проиграл. После этого он почти до конца учебы мысленно строил планы мести, но так и не осуществил ни один из них.

В мире, в котором Майк вращался теперь, не было необходимости опасаться физического нападения. Окружавшие его люди были по большей части хорошо воспитаны и обладали прекрасными манерами. Взять того же Аллана. Несмотря на смелое заявление в «Вечерней звезде», Майк очень сомневался, что за свою взрослую жизнь его приятель-банкир хотя бы раз с кем-то подрался. У самого Майка в этом отношении опыта было не в пример больше. Быстро шагая в направлении Мюррейфилда, он вспоминал о своих студенческих годах, когда ему довелось принять участие в нескольких потасовках в пабах. Как-то он сцепился с одним парнем из-за девушки, за которой ухаживал… как бишь ее звали? Сейчас Майк даже не мог вспомнить ее имени. Был еще один случай, когда он с приятелями возвращался на квартиру, которую они снимали в складчину, и какие-то пьяные хулиганы швырнули в них металлический бак для мусора. Последовавшую за этим свалку Майк помнил до сих пор. Начиналась она на улице, потом переместилась в подъезд ближайшего многоквартирного дома, а оттуда — через черный ход — в сад на заднем дворе. Неизвестно, куда бы переместилась схватка дальше, если бы какая-то женщина, выглянувшая из окна на шум, не пригрозила вызвать полицию. Майк тогда в кровь разбил костяшки пальцев и заработал здоровенный фонарь под глазом, зато противника он уделал так, что тот упал и никак не мог подняться.

Потом Майк задумался, как повел бы себя на его месте Чиб Кэллоуэй? Как бы он поступил, если бы пятерка пьянчуг попыталась угрожать ему? Впрочем, Чиб был не один, а Майку почему-то казалось, что двое его спутников, которых он видел в баре, нужны гангстеру вовсе не для беседы. Скорее всего, это была охрана.

В свое время один из партнеров Майка посоветовал ему обзавестись телохранителем. «Теперь, когда ты так богат и все об этом знают», — сказал он, имея в виду публикацию в воскресной газете списка «Самых богатых холостяков Шотландии», где Майк оказался в первой пятерке. «В Эдинбурге телохранители ни к чему», — ответил тогда Майк, однако сейчас, остановившись перед банкоматом, чтобы снять со счета сколько-то наличных, он внимательно посмотрел по сторонам, стараясь обнаружить возможные источники опасности. Неподалеку от аппарата, прислонившись спиной к витрине магазина, сидел на мостовой какой-то попрошайка; голова его была опущена на грудь, и от этого казалось, что ему очень холодно и одиноко. Однажды Аллан упрекнул Майка в том, что он, мол, тоже предпочитает одиночество, но Майк с ним не согласился, сказав, что быть одному и быть одиноким — совершенно разные вещи.

Бросив в чашку нищего фунтовую монету, Майк отправился домой, к своей коллекции картин и к тихой музыке на сон грядущий. Из головы у него не шли слова профессора, которые тот сказал насчет томящихся в заключении произведений искусства. А Аллан говорил, что ему нужно использовать возможности, которые дает ему судьба.

Когда Майк проходил мимо очередного паба, дверь внезапно распахнулась, и на мостовую почти вылетел какой-то пьянчуга. Майк обогнул споткнувшегося человека и пошел дальше.

Одна дверь закрывается, а другая — открывается…

3

У Чиба Кэллоуэя снова выдался скверный день, и никаких перемен к лучшему не предвиделось.

Главная проблема со слежкой заключается в том, что даже если точно знать, что за тобой наблюдают, установить, кто именно, не всегда удается. Насчет слежки Чиб был уверен… или почти уверен. Он задолжал некоторую сумму… довольно большую, если говорить откровенно. Помимо денег, он был должен и кое-что еще, поэтому старался лишний раз не светиться и отвечал на звонки только одного или двух (из целого десятка) своих мобильных телефонов, номера которых были известны друзьям, родственникам и наиболее доверенным соратникам. На сегодня у Чиба были запланированы сразу две важные деловых встречи, но он отменил обе, лично позвонив и извинившись перед потенциальными партнерами. Причину Чиб объяснять не стал. Если бы кто-то узнал, что за ним следят, его авторитет, и без того пошатнувшийся, мог опуститься еще ниже.

Вместо делового обеда он просто выпил пару чашек кофе в шикарной итальянской кофейне «Ченто тре» на Джордж-стрит. Когда-то в этом здании размещался банк. Немало эдинбургских банков превратились в бары и рестораны после того, как банкоматы заменили собой целую армию кассиров и операционистов. Широкое использование кассовых автоматов в свою очередь привело к появлению новых видов преступлений: похищению номеров и паролей, клонированию банковских карточек, установке на банкоматы специальных устройств, которые считывали с карты клиента всю информацию и записывали на микрочип. В последнее время стало небезопасно пользоваться многими городскими бензоколонками, поскольку данные с кредитки тут же перепродавались злоумышленникам. Чиб, во всяком случае, старался быть предельно осторожным и по возможности пользоваться наличными.

По его сведениям, преступные группы, мухлевавшие с банкоматами, были сплошь из каких-то далеких стран с труднопроизносимыми названиями — Хорватия, Венгрия, Албания. Одно время Чиб и сам подумывал влезть в этот бизнес, но его предупредили, что электронные мошенники образуют своего рода закрытый клуб, куда очень трудно проникнуть постороннему. Это было и обидно, и безмерно раздражало Чиба — особенно после того как преступники нацелились на Эдинбург.

Эдинбург, хотя и оставался официальной столицей Шотландии, был сравнительно небольшим городом с населением чуть меньше полумиллиона жителей. Он никогда не привлекал к себе внимания крупных воротил преступного мира, благодаря чему Чибу удалось взять под контроль довольно солидную территорию и достичь взаимопонимания с владельцами большинства местных баров и клубов. Вот уже несколько лет в городе никто не воевал за территорию.

Сам Чиб начинал свою карьеру именно в таких войнах, гремевших в городе в дни его юности и создавших ему репутацию крутого «быка». Одно время он работал вышибалой у Билли Мак-Гигэна в его бильярдной и паре пабов в Лейте, но там ему не приходилось делать ничего особенного, разве что субботним вечером посетители слишком разойдутся или приезжие начнут задирать местных.

В подростковом возрасте Чиб считал себя неплохим футболистом; он даже пробовался в юношескую команду «Сердца», но испытательный срок обернулся для него разочарованием: его сочли слишком крупным и недостаточно ловким. «Тебе бы в регби играть, сынок», — посоветовал тренер на прощание.

Регби. Если бы!..

Для поддержания физической формы Чиб начал заниматься боксом, но оказался не способен держать себя в руках. Стоило ему оказаться на ринге, как он напрочь забывал о правилах и пытался поразить соперника ударами ног, локтей, коленей — или с силой швырял его на пол.

«Займись борьбой», — посоветовали Чибу.

Но как раз в это время Мак-Гигэн сделал своему вышибале новое предложение, которое подошло Чибу как нельзя лучше. Он должен был зарегистрироваться на бирже труда и делать вид, будто ищет работу, а по выходным — выполнять для Билли кое-какие поручения, получая за них достаточно, чтобы дотянуть до очередной выдачи государственного пособия. Постепенно Чиб вошел в круг доверенных лиц Мак-Гигэна, поэтому, когда ему пришло в голову сменить босса и перейти под знамена Ленни Коркери, он уже был обладателем бесценной конфиденциальной информации. Очередная война за территорию привела к тому, что Билли Мак-Гигэн лишился своих бильярдных и пабов и предпочел перебраться на жительство во Флориду. Коркери остался хозяином положения, а Чиб сделался его правой рукой.

Когда Ленни Коркери неожиданно упал мертвым на одиннадцатой лунке в Мюррейфилде, Чиб поспешил воспользоваться представившейся ему возможностью и сделал свой ход. Свой план он вынашивал уже давно, а люди Коркери возражать не стали, во всяком случае, высказывать недовольство в открытую никто из них не осмелился.

«Плавная смена власти благотворна для бизнеса», — сказал ему один из владельцев клубов.

И в первое время все действительно шло тихо да гладко.

Неприятности вызревали постепенно, исподволь. Не то чтобы в этом была его вина, нет… Во всяком случае, не совсем. Просто легавым посчастливилось перехватить груз кокаина и экстази, причем произошло это сразу после того, как деньги за товар были переданы продавцу, так что Чиб понес двойной ущерб. Положение усугублялось тем, что к этому моменту он уже задолжал некоторую сумму за груз «травы», попавший в страну в трюмах норвежского траулера. Поставщик — подразделение «Ангелов Ада» из города с труднопроизносимым названием — дал Чибу девяносто дней, чтобы все уладить.

С тех пор прошло четыре месяца.

Даже больше.

Чиб мог, разумеется, отправиться в Глазго и договориться о займе с одним из тамошних воротил, но это означало ненужные слухи. Он мог запросто потерять лицо. А стоило хоть раз облажаться, показать свою слабость, и стервятники не заставят себя ждать. В конце концов на запах крови может явиться крупный хищник, и тогда…

Две чашки итальянского кофе Чиб проглотил, не почувствовав никакого вкуса, и только участившееся сердцебиение свидетельствовало, что напиток был чрезвычайно крепким. Джонно и Гленн тоже были с ним; втроем они кое-как втиснулись в полукабинет у окна. В «Ченто тре» всегда хватало привлекательных женщин, но они занимали другие столики, не обращая на троицу никакого внимания. Чиб знал этот тип — высокомерные твари, которые делают покупки в «Харви Нике»,187 съедают за весь день один листик салата, а вечером отправляются в «Вечернюю звезду», чтобы за светской болтовней опрокинуть коктейль-другой. Их мужья и бой-френды трудятся в банках или адвокатствуют, паразитируя на честных тружениках, к которым Чиб причислял и себя. Живут эти дамочки в больших особняках в Гранже, катаются по уик-эндам на горных лыжах и устраивают пышные ужины для таких же богатеньких стерв. Словом, это был тот Эдинбург, с которым Чиб в детстве и юности почти не соприкасался. Сам он по субботам обычно ходил на футбол (особенно если «Сердца» играли дома и намечалась стычка с болельщиками команды гостей) или проводил выходные в пабе. Клеить девчонок Чиб отправлялся на Роуз-стрит или на дискотеку в Сент-Джеймс-центр. Джордж-стрит с ее роскошными бутиками и ювелирными магазинами, где на выставленных в витринах украшениях не было даже ценников, до сих пор казалась ему чужой, что, впрочем, не мешало Чибу время от времени туда заходить. В самом деле, почему нет? В конце концов, у него в карманах были точно такие же деньги, как у других. Рубашки поло у него были от Николь Фахри, куртки от Донны Каран, ботинки от Курта Гейгера, носки от Пола Смита… Нет, Чиб Кэллоуэй был ничем не хуже остальных. Может быть, даже лучше многих, поскольку жил в реальном мире.

— …В реальном мире со всеми его долбаными плюсами и минусами.

— Что вы сказали, босс? — спросил Гленн, и Чиб понял, что произнес последние слова вслух. Не ответив, он спросил у проходившей мимо официантки счет и только потом повернулся к своим телохранителям. Гленн уже сходил на разведку и доложил, что поблизости не видно ничего подозрительного.

— Как насчет окон? — спросил Чиб.

— Никого. Я проверил.

— А в магазинах? Может быть, он прикинулся покупателем?

— Я же уже сказал. — раздраженно отозвался Гленн. — Если поблизости кто-то есть, он должен быть настоящим мастером своего дела, иначе я бы его давно засек.

— Настоящий мастер здесь не нужен. Он просто должен быть лучше тебя!.. — парировал Чиб. Он, впрочем, сразу успокоился и принялся покусывать нижнюю губу, как иногда делал, когда о чем-то задумывался. Когда подали счет, он уже принял решение.

— О'кей… Вы двое можете быть свободны.

— Вы уверены, босс? — Это спросил Джонно; второй телохран явно решил, что ослышался.

Чиб не ответил. Если это «Ангелы» или кто-то вроде них, думал он, они, скорее всего, сделают свой ход, когда он будет один. А если это легавые… Трудно сказать, как поступят легавые. Как бы там ни было, что-нибудь он да узнает. Просто ждать и бояться Чибу надоело, и он решил, что даже такой жалкий план, как у него, все же лучше, чем никакого плана.

Впрочем, бросив взгляд на лицо Гленна, Чиб понял, что телохранитель придерживается другого мнения.

Идея Чиба заключалась в том, чтобы пройтись по торговым рядам на Принсес-стрит. Въезд на эту улицу для личного транспорта был запрещен, следовательно хвост, если он есть, вынужден будет последовать за ним пешком. С Принсес-стрит Чиб направится в Старый город, на узких, малолюдных улочках которого легче будет засечь наблюдателей.

Довольно скоро ему стало ясно, что Гленн был прав и его план никуда не годится. Телохранителям Чиб велел остаться с машиной, сказав, что позвонит, когда они понадобятся, а сам двинулся по Фредерик-стрит, которая в конце концов вывела его на южную сторону Принсес-стрит, где магазинов не было. Отсюда хорошо просматривался Эдинбургский замок, на стенах которого Чиб различал даже крошечные фигурки туристов, опиравшихся на зубчатый парапет. В замке он не был уже много лет — в школе они ходили туда на экскурсию, но минут через двадцать после ее начала Чиб потихоньку смылся и отправился развлекаться в город. А примерно два года тому назад его перехватил в баре один шапочный знакомый, утверждавший, будто у него есть безупречный план похищения сокровищ Шотландской короны. Подробности Чиб выслушивать не стал — просто дал знакомому в челюсть, чтобы не лез с глупостями.

«Замок — не просто туристская достопримечательность, — объяснил он. — Это, помимо всего прочего, военный объект со своим гарнизоном. Как ты собираешься вынести украденные драгоценности из-под носа такого количества вооруженных людей?»

Вспоминая об этом, Чиб добрался до Маунда, перешел его на светофоре и двинулся к лестнице. По дороге он время от времени останавливался, чтобы бросить взгляд назад, но не увидел никого подозрительного. Проклятье!.. Лестница, ведущая вверх по склону холма, неожиданно показалась ему слишком крутой, а ходить пешком Чиб давно отвык. Толпы покупателей и туристов на Принсес-стрит тоже не способствовали нормализации кровяного давления. При переходе через Маунд ему пришлось уворачиваться от автобусов, и теперь его лоб покрывала тонкая пленка испарины. Какой смысл было закрывать Принсес-стрит для частных автомобилей, если автобусы и такси продолжают носиться по ней как сумасшедшие, с досадой думал он.

Подъем ему было не то чтобы не осилить, просто очень не хотелось лишний раз напрягаться, и Чиб остановился у подножия лестницы, обдумывая другие варианты. В Старый город можно было попасть через парк Принсес-стрит-гарднз, но сама мысль о том, что придется вернуться в толчею и сутолоку торговой улицы, показалась ему отвратительной. Значит, нужно было придумать что-то еще.

Чиб поднял голову. Прямо перед ним возвышалось здание в греческом стиле, за ним виднелось еще одно такое же или очень похожее. Какие-то галереи, вспомнил Чиб. В прошлом году некий авангардист оформил мраморные колонны классического портика одного из зданий так, что они стали напоминать жестянки с консервированным супом — похоже, там проходила какая-то художественная выставка.

По ассоциации ему вспомнились трое мужчин, с которыми он накануне столкнулся в «Вечерней звезде». Они как-то нехорошо на него косились, и Чиб решил нагнать на них страху, зная, что взгляда в упор будет достаточно. На столике перед ними лежал каталог с какими-то картинами… Тогда Чиб не придал этому значения, но сейчас он сам стоял перед Шотландской национальной галереей. Зайти? Почему нет? Похоже, сама судьба давала ему знак. Кроме того, если кто-то попытается последовать за ним внутрь, он наверняка увидит этого человека. Итак, решено… Посмотрим, что из этого выйдет.

Входную дверь отворил перед ним служитель. Прежде чем перешагнуть порог, Чиб заколебался и сунул руку в карман.

— Сколько? — спросил он.

— Вход бесплатный, сэр, — вежливо ответил служитель и даже, кажется, слегка поклонился.


Рэнсом некоторое время разглядывал закрывшуюся за Чибом Кэллоуэем дверь Национальной галереи.

— Ну, теперь я действительно видел в этой жизни все… — пробормотал он себе под нос и достал из кармана телефон.

Рэнсом был детективом-инспектором Управления полиции Лотиана и Пограничного края. Его напарник, детектив-сержант Бен Брустер, сидевший сейчас в неприметной машине где-то между Маундом и Джордж-стрит, ответил на первом же звонке.

— Он зашел в Национальную галерею, — сказал Рэнсом.

— Думаешь, у него там встреча? — В голосе Брустера звучали неприятные жестяные ноты, словно он говорил с напарником откуда-то с орбитальной космической станции.

— Не знаю. Мне показалось, сначала он хотел подняться по Плейферской лестнице, но потом передумал.

— Я бы на его месте поступил бы так же. — Брустер усмехнулся.

— Мне, как ты понимаешь, тоже не хотелось переться за ним на самую верхотуру, — согласился Рэнсом.

— Как думаешь, он тебя не заметил?

— Почти наверняка — нет. Ты сейчас где?

— Припарковался во втором ряду на Хановер-стрит, что, сам понимаешь, не прибавило мне популярности. Ты пойдешь за ним?

— Пока не решил. В галерее ему будет легче меня заметить.

— Он знает, что за ним кто-то следит. Почему тогда он оставил своих шестерок в машине?

— Хороший вопрос, Бен. — Рэнсом посмотрел на часы, хотя в этом не было особой необходимости: вдали раздался пушечный выстрел, и над бастионами замка поднялось облачко дыма. Ровно час. Рэнсом слегка пожал плечами и поглядел в сторону парка. Там находился еще один выход из галереи. Держать под контролем обе двери ему одному было не под силу.

— Оставайся на месте, — сказал он в телефон. — Я подожду минут пять-десять, а там будет видно.

— Позвони, — попросил Брустер.

— Позвоню, — пообещал Рэнсом и, убрав телефон в карман, обеими руками оперся на перила ограждения. С того места, где он стоял, парк выглядел местом уютным и ухоженным. По железнодорожным путям медленно ползла к вокзалу Уэиверли пригородная электричка, и эта картина тоже казалась мирной, дышащей спокойствием и порядком. Таков был Эдинбург; в нем можно было прожить всю жизнь, но так и не узнать, каков он на самом деле и что в нем порой происходит — пусть даже это что-то происходит буквально по соседству.

Невольно детектив бросил взгляд в сторону холма. Стоявший на нем Эдинбургский замок часто представлялся ему строгим родителем, суровым отцом, с неодобрением взирающим на то, что творится внизу. В самом деле, достаточно было взглянуть на карту города, чтобы заметить разительный контраст между Нью-Тауном на севере и Старым городом на юге. Первый был рационально спланированным, геометрически правильным, тогда как второй представлял собой настоящую путаницу узких кривых улочек и нагромождение домов, десятилетиями и без всякой системы возводившихся на каждом свободном клочке земли. Говорят, в старину здания в Старом городе надстраивали новыми этажами до тех пор, пока они не начинали рушиться под собственной тяжестью. Тем не менее этот район нравился Рэнсому даже сейчас — у него был свой характер, свой неповторимый дух, однако жить он мечтал не там, а в Нью-Тауне, на одной из его широких и прямых улиц, застроенных стандартными коттеджами. Именно по этой причине Рэнсом каждую неделю покупал билет государственной жилищной лотереи: никаких других возможностей зарплата детектива ему не оставляла.

Чиб Кэллоуэй, напротив, мог позволить себе шикарную квартиру в Нью-Тауне, однако предпочитал жить в унылом особняке на западной окраине города всего в паре миль от того района, где он родился и вырос. По мнению Рэнсома, это могло свидетельствовать лишь о полном отсутствии у бандита какого-либо вкуса.

По той же самой причине детектив был уверен, что в галерее Чиб не задержится; искусство явно было выше его понимания. Вопрос, таким образом, заключался лишь в том, через какие двери бандит выйдет — через главные или через запасные — те, которые вели в парк Принсес-гарднз. Рэнсому нужно было срочно принимать какое-то решение, но он не торопился. Так ли уж это важно, подумал он. Встречи, которые назначал Чиб (те, о которых Рэнсом знал), не состоялись; никаких новых улик детектив не собрал и только зря потратил несколько часов собственной жизни. Это было досадно. Рэнсому недавно исполнилось тридцать два, он был предприимчив и честолюбив, и Чиб Кэллоуэй мог бы стать для него замечательным трофеем. Правда, лет пять назад бандит был еще более завидной добычей, однако в те времена Рэнсом был скромным детективом-констеблем и не мог ни планировать собственные долгосрочные оперативные мероприятия, ни даже предлагать такие мероприятия начальству. Сейчас положение было иным, к тому же от своих осведомителей Рэнсом получил ценную информацию, которая, казалось, гарантировала долгожданный успех.

А успех был весьма желателен. В одном из первых дел, в расследовании которого Рэнсом принял участие сразу после перевода в отдел уголовного розыска, Кэллоуэй фигурировал в качестве обвиняемого, однако в суде адвокат бандита не оставил от собранных следственной группой доказательств камня на камне. При разборе улик больше всего досталось, естественно, самому младшему члену следственной бригады. «Детектив-констебль Рэнсом?.. Вы уверены, что вас следует величать именно так?.. Дело в том, что я знавал констеблей, простых констеблей, не-детективов, которые были гораздо способнее и сообразительнее…» Это было давно, но Рэнсом до сих пор помнил белый парик и гладкое, самодовольное лицо адвоката, помнил, как Чиб Кэллоуэй, свободно развалившись на скамье подсудимых, насмешливо грозил пальцем медленно сползавшему со свидетельского возвышения молодому детективу. Впоследствии возглавлявший следственную группу инспектор пытался убедить Рэнсома, что происшедшее не имеет особенного значения, но не преуспел. Это имело значение. Во всяком случае, Рэнсом ничего не забыл и не простил.

И похоже, момент, которого он так долго ждал, наступил. Рэнсом ощущал это всем своим существом. Скоро, очень скоро все, что он знал и о чем подозревал, неизбежно приведет к одному: империя Чиба Кэллоуэя рухнет.

Конец мог получиться довольно кровавым; больше того, он мог наступить независимо от вмешательства самого Рэнсома, однако это не могло помешать детективу насладиться финалом.

И заодно — приписать себе все заслуги.


В вестибюле Чиб на пару минут задержался, но вслед за ним в галерею вошла только пожилая супружеская пара — австралийцы, судя по акценту и обветренной, сожженной солнцем коже. Все это время Кэллоуэй делал вид, будто тщательно изучает план выставки. Потом он слегка улыбнулся, словно был крайне доволен тем, как организована экспозиция, и, глубоко вдохнув воздух, прошел в зал.

В галерее было тихо. В просторных залах с высокими потолками отчетливо раздавались шепот, тихое шарканье ног по паркету и сдержанное покашливание немногочисленных посетителей. Вскоре Чиб нагнал экскурсию — уже знакомые ему австралийцы и несколько иностранного вида студентов переходили вслед за гидом от одной картины к другой. В том, что вся группа — иностранцы, Чиб не сомневался: их лица казались слишком загорелыми, да и одеты они были чересчур модно. Впрочем, вид у большинства был скучающий, и на развешанные по стенам полотна экскурсанты, поглядывали без особого интереса.

Охранников в залах почти не было. Слегка приподняв голову, Чиб бросил взгляд туда, где должны были находиться видеокамеры охранной системы, и действительно обнаружил их там, где рассчитывал. Никаких проводов, идущих к картинам, он не заметил, следовательно, тревожная сигнализация отсутствовала. Правда, Чибу показалось, что рамы некоторых (далеко не всех) картин привинчены к стенам мощными шурупами, однако это мало что меняло. Достаточно было вооружиться ножом или опасной бритвой, чтобы без проблем взять все, что нужно, к тому же картину без рамы было гораздо удобнее грузить в машину. Десяток смотрителей-пенсионеров в траченной молью форменной одежде тоже не представляли серьезной проблемы.

В одном из залов Чиб присел на обитый пестрой материей диванчик на гнутых ножках и сразу почувствовал, как сердце начало биться ровнее. Чтобы не привлекать к себе внимания, он сделал вид, будто залюбовался висящей на противоположной стене картиной — пейзажем с изображением гор, храмов, солнечных лучей. На переднем плане Чиб разглядел какие-то фигуры в развевающихся белых одеждах. Что все это может означать, он не имел ни малейшего представления, однако когда один из студентов — смуглый парень, похожий на испанца или португальца, — ненадолго загородил от него картину, Чиб послал ему мрачный взгляд. «Эй, парень, это моя картина, мой город и моя страна!..» — хотелось ему сказать, но студент уже рассматривал пояснительную табличку справа от картины и ничего не заметил.

Потом в зал вошел еще один человек. Это был мужчина немного старше студента и одетый куда лучше или, во всяком случае, дороже. Его черное шерстяное пальто было длиной почти до лодыжек, а на мысках дорогих, до блеска начищенных ботинок не видно было ни царапин, ни грязи. В руках мужчина держал сложенную газету и выглядел так, словно зашел в галерею просто для того, чтобы убить время, но Чибу вдруг показалось, что он уже где-то видел это лицо. От страха у него даже засосало под ложечкой — на мгновение Чиб решил, что это и есть «хвост», человек, который за ним следит, однако на бандита пришелец похож не был. Как, впрочем, и на легавого.

Где же он мог его видеть?..

Бросив на картину беглый взгляд, мужчина не задерживаясь пошел дальше. Он был уже почти у выхода, когда Чиб вспомнил…

Быстро поднявшись с дивана, он двинулся следом.

4

Майк Маккензи узнал гангстера практически сразу. Оставалось только надеяться, что стремительность, с которой он перешел в следующий зал, не будет выглядеть нарочитой, похожей на бегство. И кой черт принес его в Национальную галерею — в конце концов, выставленные здесь картины были не в его вкусе! В центр города Майк приехал, чтобы кое-что купить — в частности, несколько рубашек (ничего подходящего он так и не нашел). Зато он приобрел неплохой одеколон и заглянул на Тисл-стрит в ювелирную лавку Джозефа Боннара. Джоз специализировался на антикварных изделиях, а Майку хотелось присмотреть что-нибудь для Лауры. Кулон с опалом, который он видел на ней на аукционе, не слишком ему понравился, и он пытался представить себе, как она будет выглядеть, если наденет что-нибудь другое — необычное и оригинальное.

Что-то, что он преподнесет ей в качестве подарка.

Но хотя Джозеф Боннар был человеком многоопытным и с прекрасным вкусом (доказательством тому могли служить антикварные карманные часы, которые хранились у Майка дома), на сей раз ему не удалось подобрать ничего по-настоящему достойного — главным образом потому, что Майка вдруг взяло сомнение. Что, черт побери, он делает? Будет ли Лаура рада подарку и что она может подумать о его поступке? Да и вообще, неизвестно, нравятся ли ей аметисты, рубины и сапфиры.

«Заходите еще, мистер Маккензи, — сказал Боннар, открывая ему дверь. — А то вы нас совсем забыли».

В результате он остался без рубашек и без подарка. Выстрел пушки в час пополудни застал его на Принсес-стрит. Проголодаться по-настоящему Майк еще не успел, а до Национальной галереи было рукой подать, поэтому он решил зайти. Почему?.. Он и сам не мог бы ответить на этот вопрос, поскольку в голове у него все еще царил хаос. Майк помнил, что в галерее выставлено несколько неплохих картин — не признать этого он не мог, однако в целом экспозиция всегда казалась ему слишком помпезной и скучной. И все же что-то словно тянуло его туда. Казалось, сами картины зовут его, говоря: «Искусство тебе поможет. Поспеши же!»

В последние несколько дней Майк много размышлял о том, что говорил об искусстве профессор Гиссинг. Он назвал его «средством помещения капитала», и Майк задумался о том, какая часть произведений искусства хранится сейчас в банковских сейфах и частных коллекциях. Можно ли сравнить прекрасные картины, которые никто не видел, с непрочитанными книгами, с никем не сыгранной музыкой? Насколько это важно — то, что целое поколение может так и не насладиться шедеврами живописи, которые еще долго будут ждать своего часа? А он сам?.. Не поступает ли он точно так же? Посещая музеи в небольших городках, Майк частенько ловил себя на мысли, что полотна, которые висят у него дома, гораздо лучше тех, которые выставлены здесь для всеобщего обозрения. Означает ли это, что его квартира — своего рода закрытая картинная галерея, куда нет доступа посторонним?

«Спасти произведения искусства из заточения…» — говорил профессор.

И он, безусловно, имел в виду вовсе не музеи и публичные галереи, а домашние сейфы и банковские хранилища, вестибюли и залы заседаний крупных корпораций, куда подлинные любители искусства не попадают почти никогда. Тот же Первый Каледонский скупил произведений живописи на десятки миллионов, причем в его коллекции были не только признанные мастера (ранний Бэкон, к примеру), но и лучшие картины молодых талантов, приобретенные по рекомендации штатного искусствоведа на дипломных выставках в художественных училищах по всему Соединенному Королевству. У большинства крупных фирм Эдинбурга тоже имелось собственное собрание картин, которые никогда и нигде не выставлялись. Лишь в исключительных случаях картина того или иного художника могла попасть на аукцион, по большей же части корпоративные покупатели вели себя словно собаки на сене.

Несколько раз Майк задумывался, что будет, если он подаст пример — откроет собственную галерею и разместит в ней свою коллекцию? Быть может, подобный шаг убедит поступить так же и других крупных коллекционеров? С «Первым К» он мог бы договориться сам… Возможно, кстати, именно поэтому ноги и привели его в Национальную галерею — со всех точек зрения это было самое подходящее место, чтобы все как следует обдумать.

Но столкнуться здесь с Чибом Кэллоуэем Майк не ожидал. Больше того — обернувшись через плечо, он увидел, что гангстер направляется к нему. Чиб приятно улыбался, но взгляд его был жестким и пристальным.

— Ты что, следишь за мной, что ли? — проворчал бандит вместо приветствия.

— Никогда бы не подумал, что ты тоже любишь картины, — ответил Майк. Ничего другого ему просто не пришло в голову.

— У нас свободная страна, разве нет? — огрызнулся Чиб.

Майк поморщился:

— Извини, я не то хотел сказать. Кстати, я — Майк Маккензи.

Двое мужчин обменялись рукопожатиями.

— Чарли Кэллоуэй.

— Но чаще тебя называют просто Чиб?..

— Значит, ты знаешь, кто я такой? — Кэллоуэй ненадолго задумался, потом кивнул. — Тогда, в «Вечерней звезде», твои друзья испугались. Ты один сумел выдержать мой взгляд.

— А когда ты оттуда уезжал, ты сделал вид, будто стреляешь в меня. Помнишь?

Кэллоуэй через силу улыбнулся:

— Это ведь не то, что по-настоящему, правда?

Майк кивнул:

— Так что привело вас сюда, мистер Кэллоуэй?

Чиб пожал плечами:

— Я просто проходил мимо и вдруг вспомнил каталог, который лежал у вас на столе в… в первую нашу встречу. Ты, стало быть, разбираешься в картинах, Майк?

— Стараюсь.

— Тогда скажи… — Кэллоуэй отступил на шаг назад и, сунув руки в карманы, кивком указал на картину на ближайшей стене. — Вон та штука… мужик верхом на лошади. Ничего нарисовано, похоже. Сколько она может стоить?

— Вряд ли эта картина когда-нибудь будет продана, — покачал головой Майк. — Но теоретически… Пару миллионов.

— Ничего себе! — Кэллоуэй перешел к другой картине. — А эта?

— Это Рембрандт… Несколько десятков миллионов, я думаю.

— Десятков?!

Майк огляделся по сторонам. Двое смотрителей в ливреях уже начали посматривать в их сторону. Он улыбнулся им как можно добродушнее и двинулся прочь. Чиб еще пару секунд разглядывал рембрандтовский автопортрет, потом поспешил догнать Майка.

— Цена в данном случае не главное, — услышал Майк свой собственный голос и тут же поймал себя на мысли, что лишь частично верит в то, что говорит.

— Не главное?

— Да. На что ты предпочел бы смотреть — на произведение искусства или на заключенные в красивую рамку купюры?

Кэллоуэй вынул из кармана одну руку и потер подбородок.

— Знаешь, что я тебя скажу, Майк? Десять лимонов провисели бы на этой стенке очень недолго.

Оба рассмеялись, и Кэллоуэй провел рукой по макушке. Вторая его рука оставалась в кармане, и Майк невольно задался вопросом, что у него там. Пистолет? Нож? Может, Чиб Кэллоуэй пришел сюда вовсе не для того, чтобы любоваться картинами?

— Что же в таком случае главное? — спросил Чиб.

— Деньги, конечно, играют важную роль, — вынужден был признать Майк, бросая взгляд на часы. — Слушай, здесь внизу есть буфет. Как насчет того, чтобы выпить по чашечке кофе?

— Кофе я сегодня уже пил, — покачал головой Кэллоуэй. — А вот от чая не отказался бы.

— Ну что ж, идем, Чарли.

— Зови меня просто Чиб.

В буфет нужно было спускаться по винтовой лестнице. По дороге Чиб расспрашивал о ценах на картины, Майк отвечал, что он заинтересовался искусством всего пару лет назад и ни в коем случае не может считаться специалистом в данной области. О том, что у него дома есть своя коллекция картин, которую многие считали довольно ценной, он умолчал — ему не хотелось, чтобы Чиб об этом знал.

Когда они уже стояли в очереди, Кэллоуэй спросил, чем он зарабатывает себе на хлеб.

— Занимаюсь проектированием программных средств.

— И сильно там рвут глотки друг другу?

— Конкуренция действительно довольно высока, если ты это имеешь в виду.

Кэллоуэй дернул уголком рта, потом принялся обсуждать с буфетчицей, какой из имеющихся в наличии сортов чая — «лапсанг», зеленый, «ган-паудер» или «оранж пеко» — больше похож на настоящий чай. В конце концов оба сели за столик у окна, из которого открывался вид на парк и памятник Скотту.

— Никогда не поднимался на вершину памятника? — спросил Майк.

— Мать водила меня туда еще в детстве. Помню, тогда я здорово напугался. Наверное, именно поэтому несколько лет назад я затащил туда Донни Девлина и пригрозил скинуть вниз… Парень был мне должен. — Кэллоуэй снял крышку с чайника и понюхал: — Пахнет странно.

Он тем не менее все же налил себе чаю. Майк размешивал в чашечке свой капучино, гадая, как реагировать на подобное признание. Бандиту, похоже, и в голову не приходило, что он сказал что-то выходящее за рамки нормального. Воспоминание о матери плавно перешло у него в описание едва не совершенного преступления. Быть может, Чиб просто хотел его шокировать; не исключено, что он вообще все придумал, поскольку монумент Скотту был местом слишком многолюдным, чтобы там можно было безнаказанно проделывать подобные вещи. Правда, Аллан Крукшенк намекал, что именно Чиб Кэллоуэй когда-то организовал налет на Первый Каледонский, однако Майку отчего-то было трудно представить бывшего одноклассника в качестве гения преступного мира.

— Никто не пытался сюда вломиться? — поинтересовался Кэллоуэй, оглядываясь по сторонам.

— Нет, насколько я знаю.

Кэллоуэй поморщился:

— Все равно картины слишком большие. Куда их спрячешь?

— Придется арендовать склад или что-то в этом роде. — Майк слегка улыбнулся. — Но вообще-то картины похищают постоянно. Несколько лет назад двое мужчин, переодетых ремонтными рабочими, вынесли из галереи Беррелла ценный гобелен.

— Вот как? — Гангстер, казалось, был приятно удивлен.

Майк слегка откашлялся:

— А меня ты не помнишь? Мы ведь учились в одном классе.

— Ты серьезно? Что-то твое лицо мне незнакомо.

— Ну, ты просто не обращал на меня внимания. Я-то отлично помню, что в школе ты верховодил всей местной шпаной и даже указывал учителям, что они могут делать, а что — нет.

Кэллоуэй покачал головой, но слова Майка ему, похоже польстили.

— Ты преувеличиваешь, хотя я, конечно, был тем еще сорванцом… — Его взгляд устремился куда-то в пространство, и Майк понял, что бандит погрузился в воспоминания. — Единственной экзамен, который я сдал, был по ремеслу, — сказал он.

— Мы делали отвертки, — напомнил Майк. — И ты свою использовал, гм-м… не совсем традиционно.

— Да-а, — согласился Чиб. — Достаточно было просто показать ее какому-нибудь мальку, чтобы он без вопросов расстался с мелочью. А у тебя хорошая память, Майки. А как случилось, что ты занялся компьютерами?

— Я закончил школу, потом поступил в колледж.

— В общем, разошлись наши дорожки. — Чиб кивнул, потом слегка развел руками. — И вот мы снова встретились после стольких лет, и никто ни на кого не держит зла. Так?..

— Кстати, а что случилось с Донни Девлином?

Чиб прищурился:

— А тебе-то что?

— Ничего. Просто интересно.

Чиб ответил не сразу:

— Он… уехал из города. Вообще. Сначала, конечно, вернул мне должок. А ты видишься еще с кем-то из школьных приятелей?

— Нет, — признался Майк. — Пару раз я заходил на страницу «Школьных друзей», но не обнаружил там никого, с кем мне было бы действительно приятно общаться.

— Похоже, в школе ты был «одиноким ковбоем», верно?

Майк усмехнулся:

— Я действительно проводил много времени в библиотеке.

— Наверное, поэтому я тебя и не помню. В библиотеке я был только один раз — хотел взять «Крестного отца».

— Зачем, если не секрет? Для развлечения или… для подготовки?

Чиб снова помрачнел, но лишь на несколько мгновений. В следующую секунду он рассмеялся, оценив шутку.

Так они сидели и разговаривали — спокойно, доброжелательно, и ни один из них не заметил человека, который дважды прошел мимо окна.

Это был детектив-инспектор Рэнсом.

5

Майк стоял у задней стены аукционного зала, почти в дверях. Лаура Стэнтон уже поднялась на возвышение и теперь проверяла работу микрофона. Слева и справа от нее были установлены плазменные экраны, на которых должны были появляться изображения лотов. Оригиналы персонал аукционного дома либо размещал на специальной подставке, либо просто указывал на них, если они висели на стенах.

Майк видел, что Лаура нервничает. Ничего удивительного: сегодняшний аукцион был только вторым, на котором она выступала в качестве ведущего, а Майк помнил, что первые торги публика оценила довольно сдержанно. Никаких новых имен на них открыто не было, ни один ценовой рекорд не был побит. Как заметил по этому поводу Аллан Крукшенк, художественный рынок мог пребывать в подобном дремотном состоянии месяцами и даже годами. Оно и понятно — ведь они находились в Эдинбурге, а не в Лондоне и не в Нью-Йорке, и главным объектом торгов были здесь в основном работы шотландских мастеров.

«Ни Фройда, ни Бэкона здесь не увидишь», — говорил Аллан.

Сейчас он сидел в предпоследнем ряду. Ничего покупать Аллан, впрочем, не собирался — как он заявил, ему хотелось в последний раз взглянуть на внесенные в каталог картины, прежде чем они надолго — а может, и навсегда — исчезнут в частных коллекциях или корпоративных собраниях.

Оттуда, где стоял Майк, зал был виден как на ладони. В воздухе витало хорошо ощутимое напряжение — в последний раз перелистывались каталоги, штат аукционного дома занимал места у телефонов, чтобы поддерживать связь с удаленными участниками торгов. Майк часто спрашивал себя, кто эти люди на другом конце телефонной линии? Банкиры из Гонконга? Российские нувориши? Манхэттенские финансисты с кельтскими корнями, питающие слабость к высокогорным пейзажам, отарам овец и пастухам в килтах? Рок-звезды или знаменитые актеры? Возможно, как раз в эти минуты им делают маникюр или массаж, и вымуштрованная секретарша держит на вытянутой руке трубку, чтобы покупатель мог вовремя назвать свою цену. А может, они сейчас тягают железо в личном тренажерном зале или летят куда-то в частном реактивном самолете. Почему-то ему казалось, что эти невидимые покупатели обязательно должны быть более важными и богатыми, чем те, кто являлся на торги лично. Однажды он даже попросил Лауру назвать хоть кого-то из телефонных участников аукциона, но она только постучала согнутым пальцем по кончику носа, давая понять, что делиться этой информацией она не имеет права.

Из тех, кто пришел сегодня в зал, Майк знал чуть не каждого второго. В основном это были торговцы — посредники, которые потом будут пытаться перепродать свои приобретения. Значительную часть публики составляли любопытные, одетые настолько буднично, почти неопрятно, словно они только что ввалились сюда с улицы в надежде убить время. Возможно, у некоторых из них даже были свои картины — одно-два полотна, перешедших по наследству от давно умершей родственницы, и теперь они интересовались, как котируется тот или иной художник. Увидел Майк и двух-трех коллекционеров — таких же, как он сам. Эти могли позволить себе практически все, что только могло появиться на торгах.

Заметил Майк и несколько новых лиц. В первом ряду — ряду новичков — сидел Чиб Кэллоуэй собственной персоной, правда без таблички с номером участника, значит, он тоже пришел утолить свое любопытство. Чиба Майк увидел, как только гангстер вошел в зал; к счастью, самому ему пока удавалось оставаться незамеченным. Слева от Чиба подпирали стенку двое крепких мужчин — те самые, которые были с ним неделю назад в «Вечерней звезде». В Национальной галерее он был без телохранителей, и Майк спросил себя, что могло измениться. Быть может, Чиб просто хотел, чтобы его заметили, чтобы окружающие знали — перед ними человек, которого охраняют. С точки зрения Майка, это была показуха чистой воды.

Молоток Лауры опустился, давая сигнал к открытию торгов. Первые пять лотов ушли за цену, лишь ненамного превышавшую нижнюю границу. Ненадолго Майк отвлекся и увидел, что в дверях появилась знакомая фигура. Профессор Гиссинг… Ректор Художественного училища тоже увидел Майка и кивнул ему в знак приветствия. Теперь, когда до выхода в отставку профессору оставалось всего ничего, у него, похоже, появилось свободное время, которое он мог посвятить предварительным просмотрам и аукционам. Аукционный зал Гиссинг рассматривал с недовольным, почти угрюмым выражением на лице. В отличие от Аллана, который просто сожалел о том, что многие картины уходят в руки частных владельцев, профессора процесс распродажи произведений искусства неизменно приводил в состояние, близкое к апоплексическому удару. Не раз и не два он демонстративно покидал аукционный зал, сотрясая коридоры раскатами своего могучего голоса. «Это невыносимо! — с пафосом возглашал он. — Гениальные полотна продаются кому попало и навсегда исчезают в частных коллекциях. Это настоящее преступление — лишать общество того, что принадлежит всем!» Майк от души надеялся, что сегодня профессор не станет поднимать скандал — Лауре и без того хватало забот. Как и Чиб, Гиссинг был без таблички участника, и Майк невольно задался вопросом, сколько человек из присутствующих в зале действительно пришли сюда покупать.

Два следующих лота так и не сумели добраться до низшей отправной цены и были сняты с торгов, что только подтвердило его опасения. Майк знал, что иногда торговцы картинами сговаривались между собой, заранее разграничивая сферы интересов, чтобы не конкурировать друг с дружкой и не вздувать цены. В этом случае цены оставались на довольно низком уровне, если только в торговлю не вмешивался какой-нибудь коллекционер.

Майку показалось, что у Лауры покраснела шея и порозовели щеки. Между лотами она все чаще откашливалась и, сделав глоток воды, окидывала взглядом зал, с надеждой высматривая в публике проблески энтузиазма. В зале между тем становилось душновато, словно из воздуха постепенно исчезал весь кислород. Раздувающиеся ноздри Майка ловили запахи паркетной мастики, пыли от древних картинных рам и плотной шерстяной материи. Одновременно он пытался вообразить себе историю каждого полотна — путь, который оно проделало от замысла до наброска, от наброска до холста, прежде чем было вставлено в раму, выставлено и продано; как оно переходило от владельца к владельцу, как передавалось по наследству или, будучи сданным за гроши в лавку старьевщика, пылилось среди никому не нужного хлама, пока не было замечено и выкуплено подлинным ценителем живописи, чтобы снова засиять первоначальными красками. Каждый раз, когда сам Майк приобретал то или иное полотно, он внимательно исследовал обратную сторону холста в поисках подсказок, которые могли бы раскрыть историю картины: сделанных мелом расчетов размера рамы, штампа или ярлыка с названием галереи, где картина впервые была выставлена и продана. Листая старые каталоги, он пытался проследить, в чьих руках побывала картина, прежде чем попасть к нему. Так, его последнее приобретение — натюрморт кисти Монбоддо — было написано автором во время путешествия на Французскую Ривьеру, привезено обратно в Великобританию, выставлено вместе с произведениями других художников в муниципалитете Мэйфера, а продано лишь несколько месяцев спустя какой-то небольшой галереей в Глазго. Первым владельцем натюрморта стал потомок известного табачного фабриканта, после чего картина еще несколько раз переходила из рук в руки, пока Майк не увидел ее на зимнем аукционе.

Впрочем, большую часть этих сведений Майк получил от Гиссинга, который написал о Монбоддо не одну монографию.

Украдкой он поглядел на профессора. Гиссинг стоял, скрестив руки на груди, и мрачно смотрел вперед, где возникло какое-то замешательство. Оказалось, Чиб Кэллоуэй поднял руку, чтобы поторговаться за очередной лот, и Лаура спросила, есть ли у него номер.

— Я что, похож на скаковую лошадь? — отозвался Кэллоуэй, вызвав смех в публике.

Лаура, еще больше порозовев, извинилась и объяснила, что в торгах могут участвовать только зарегистрированные покупатели, но если джентльмен желает, он еще может это сделать.

— Ладно, проехали… — отмахнулся Чиб.

Этот небольшой инцидент, казалось, заставил публику проснуться, и дальше дело пошло живее. На торги была выставлена одна из картин Мэтьюсона — «Овцы в снежный буран», конец XIX века. На предпросмотре Лаура намекала, что за эту работу возможна небольшая драчка, и действительно, два телефонных покупателя некоторое время шли ноздря в ноздрю, заставляя зал пристально следить за державшими трубки телефонными операторами. Цена все росла, пока не превысила предварительную оценку почти вдвое. В третий раз молоток Лауры опустился на восьмидесяти пяти тысячах, что было совсем не плохо как для аукционного дома, так и для ее личных комиссионных. Первый успех сразу придал Лауре уверенности — она даже пошутила, что расшевелило аудиторию еще больше. Чиб и тот громко хохотнул, хотя и с некоторым опозданием.

Майк тем временем пролистал оставшиеся страницы каталога, но не обнаружил ничего достойного внимания. Повернувшись к залу спиной, он протиснулся мимо маклеров и обменялся рукопожатиями с Гиссингом.

— Это, часом, не тот мошенник, с которым мы в прошлый раз столкнулись в винном баре? — спросил профессор, кивая в направлении первого ряда.

— О книге не всегда можно судить по обложке, Роберт, — шепнул Майк. — У вас найдется немного времени? Я хотел бы перекинуться с вами парой слов после аукциона.

— Почему не сейчас?.. — ворчливо отозвался Гиссинг. — Пока у меня давление не подскочило…

В дальнем конце коридора виднелась лестница, ведущая на верхние этажи галереи, где были выставлены антикварная мебель, книги, украшения. Майк направился к ней, но у нижней ступеньки остановился.

— Ну?.. — спросил Гиссинг.

— Как вам нравятся торги?

— Как обычно. Совсем не нравятся.

Майк машинально кивнул. Он никак не мог придумать, с чего начать разговор. Профессор благосклонно улыбнулся.

— Мне кажется, я догадываюсь, что у тебя на уме, Майк, — проговорил он. — Всю эту неделю ты думал о моих словах, верно? Я-то видел — ты сразу понял мою правоту и готов согласиться с моим предложением.

— Все-таки я надеюсь, вы говорили не в буквальном смысле. Нельзя же, в самом деле, похищать произведения искусства. Начать с того, что Первому Каледонскому это вряд ли понравится. К тому же… что скажет Аллан?

— А давай спросим у него самого, — серьезно предложил Гиссинг.

— Нет, идея и в самом деле довольно оригинальная, — растерянно проговорил Майк. — И по большому счету я вовсе не против того, чтобы ее обдумать, но… Ограбление?..

Гиссинг, внимательно слушавший, снова сложил руки на груди.

— Я все время об этом думаю, — признался он после непродолжительного молчания. — И довольно давно, если начистоту. Неплохое упражнение для серого вещества, кстати. — Он ухмыльнулся. — «Первый К», конечно, не подойдет; в банке слишком серьезная система безопасности. Но что бы ты сказал, если бы нашелся способ спасти несколько картин, которых никто не хватится?

— Вы имеете в виду банковское хранилище?

Гиссинг покачал головой:

— Боюсь, это тоже не для нас. — Он похлопал себя по выступающему животу. — Разве я похож на налетчика?

Майк тоже усмехнулся.

— Мы ведь рассуждаем теоретически, правда? — спросил он.

— В общем и целом — да.

— Тогда просветите меня, где можно украсть картины так, чтобы этого никто не заметил?

Гиссинг еще немного помолчал, потом нервно облизнул губы.

— В Национальной галерее, — промолвил он наконец.

Майк несколько секунд удивленно смотрел на него, потом не выдержал и фыркнул.

— Я так и думал.

Он вдруг вспомнил Кэллоуэя. «Никто не пробовал сюда вломиться?» — спросил гангстер.

— Напрасно смеешься, — возразил профессор.

— Значит, мы просто придем туда, возьмем, что нужно, и никто ничего не узнает?

— Примерно так. Если тебе интересно, можно пойти куда-нибудь выпить, и я все объясню подробно.

Некоторое время двое мужчин пристально смотрели друг на друга. Майк моргнул первым.

— Вы, я вижу, уже все обдумали.

— Я размышляю над этим уже больше года. Должен же я прихватить что-то с собой, когда выйду на пенсию? Что-то такое, чего больше ни у кого не будет.

— И что именно? Тициана? Рембрандта? Эль Греко?

Гиссинг пожал плечами. Майк заметил выходящего из зала Аллана и махнул ему рукой.

— Похоже, Боссун, которого ты купил, был неплохим приобретением, — сказал Аллан, подходя к ним, и вздохнул. — Еще один только что ушел за тридцать восемь тысяч. В прошлом году в это же время его работы едва-едва переваливали за двадцатку. — Он внимательно посмотрел на обоих. — Что это с вами? У вас такой вид, словно вас застали на месте преступления.

— Мы собирались пойти куда-нибудь выпить, — сказал Гиссинг. — И поговорить.

— О чем?

— Роберт только что признался, — объяснил Майк, — что собирается ограбить Национальную галерею. У него есть план, как сделать так, чтобы этого никто не заметил. Профессор хочет сделать себе небольшой подарок к пенсии.

— Это будет получше золотых часов с памятной надписью, — согласился Аллан.

— Проблема в том, — добавил Майк, — что он, похоже, говорит совершенно серьезно.

Аллан посмотрел на Гиссинга. Тот пожал плечами.

— Нужно промочить горло, — сказал он. — А там и поговорим.


Детектив-инспектор Рэнсом видел, как трое мужчин вышли из аукционного дома и спустились в полуподвал, где находился винный бар «Вечерняя звезда». Одного из них он узнал — это был тот самый человек, который несколько дней назад встречался с Чибом Кэллоуэем в буфете Национальной галереи, и вот теперь оба оказались в аукционном доме. Судя по объявлению на стеклянной двери, торги начались в десять утра, Кэллоуэй приехал минут на двадцать раньше, купил каталог и прошел в аукционный зал. Интересно узнать, что он задумал? Гленн и Джонно тоже были с ним, следовательно нельзя было исключать, что затевается какое-то мошенничество. Джонно, впрочем, вышел перекурить, не пробыв внутри и четверти часа, и вид у него был скучающий. Телохранитель Чиба проверял сообщения на мобильнике и никак не мог заметить Рэнсома, который стоял футах в восьмидесяти от него за одной из колонн концертного зала.

Увы, что происходит, детектив по-прежнему не понимал.

Сегодня он был один. Бен Брустер остался в участке, чтобы разобраться с бумажной работой. На столе Рэнсома тоже хватало рапортов, циркуляров, запросов, но телефонный звонок от информатора он проигнорировать не мог и был вознагражден: в его поле зрения снова попал этот пока безымянный, хорошо одетый молодой мужчина. Любопытно… Вот только как ему поступить: оставаться на месте и продолжать наблюдение за Чибом или отправиться в бар вслед за странной троицей и, быть может, подслушать, о чем пойдет речь? Теперь детектив жалел, что не захватил Брустера с собой.

Прошло еще полчаса прежде, чем участники торгов начали расходиться. Из своего укрытия за колонной Рэнсом хорошо видел, как из галереи вышли Кэллоуэй, Гленн и Джонно, который тотчас воспользовался возможностью закурить очередную сигарету. Чиб, впрочем, сразу же вернулся обратно, оставив обоих громил неловко переминаться на тротуаре. Должно быть, подумал Рэнсом, нелегко работать на такого непредсказуемого типа, как Кэллоуэй.

Гленн и Джонно были хорошо известны полиции. Оба в свое время отбыли срок в Сотонской тюрьме и с тех пор продолжали вести себя не лучшим образом. На их счету были хулиганство, угрозы, запугивание… Джонно был практически неуправляем и легко впадал в бешенство; Гленн, в отличие от него, умел сдерживать себя. Приказы он выполнял, но в остальном старался держаться незаметно.

Через несколько минут на улице снова появился Кэллоуэй. Он о чем-то разговаривал с женщиной, которую Рэнсом узнал практически сразу. Бандит жестом показал куда-то вдоль улицы, возможно предлагая выпить, но женщина вежливо качнула головой. Пожав на прощание протянутую руку Кэллоуэя, она вернулась в галерею. Рэнсом увидел, как Джонно хлопнул босса по плечу — мол, попробовать все равно стоило. Подобная фамильярность явно пришлась Кэллоуэю не по душе; он сказал телохранителю что-то резкое, после чего вся троица направилась… да-да, к тому же самому винному бару. Детективу снова нужно было принимать решение, но на этот раз он не колебался. Решительно перейдя улицу, он вошел в галерею и, приветливо кивнув секретарше, двинулся вслед за Лаурой Стэнтон в опустевший аукционный зал.

В зале, впрочем, было вовсе не безлюдно. Персонал, облаченный в коричневые рабочие халаты, составлял друг на друга стулья и отсоединял от розеток телефонные аппараты. Кафедру-возвышение разобрали, плазменные экраны отключили и тоже убрали. Кто-то вручил Лауре листок с цифрами; внизу красовался обведенный красным карандашом общий итог. Что думает Лаура о результатах торгов, понять было невозможно.

Рэнсом подошел ближе:

— Добрый день, Лаура.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, кто перед нею.

— А-а-а, Рэнсом… Сто лет тебя не видела.

Когда-то они вместе учились в колледже. У них были общие друзья, поэтому они часто встречались на вечеринках и пикниках. Потом их пути разошлись; десять лет они ничего друг о друге не знали, пока снова не столкнулись на вечере выпускников в своей альма-матер. После этого они виделись еще несколько раз на таких же вечерах, а в последний раз случайно встретились на джазовом концерте в Куинс-холле несколько месяцев назад.

Шагнув вперед, Лаура чмокнула детектива в щеку:

— Что ты тут делаешь?

Прежде чем ответить, Рэнсом некоторое время разглядывал зал.

— Я помню, ты говорила, что работаешь в аукционном доме, — промолвил он наконец, — но мне и в голову не приходило, что ты тут всем заправляешь.

— Не совсем так, — поправила Лаура, но было заметно, что его слова ей приятны.

— Если бы я пришел чуть пораньше, я бы, наверное, увидел, как ты сидишь на мешках с заработанными деньгами, — пошутил Рэнсом.

— Какие уж там мешки; так, маленький мешочек… — Лаура вздохнула и посмотрела на листок, который держала в руках. — Впрочем, в этот раз мы выручили больше, чем зимой, что не может не обнадеживать.

— Я не мешаю? — Рэнсом притворился озабоченным.

— Нет, ничего. Все уже закончилось.

— Кстати, когда я подъезжал, мне показалось — ты любезничала с Чибом Кэллоуэем…

— С кем? — Она удивленно взглянула на него.

— Ну, с этим здоровяком с бритой башкой. Он что-нибудь купил?

Теперь Лаура поняла, кого он имеет в виду.

— Мне показалось, что в этом деле он полный новичок. Когда торги закончились, он расспрашивал меня о подробностях — как надо торговаться, зачем регистрироваться. — Она нахмурилась. — А что, с ним что-нибудь не так?

— «Не так» с ним с тех самых пор, как он вышел из младенческого возраста. Разве ты никогда не слышала о Чибе Кэллоуэе?

— Его зовут Чиб? Это не он — партнер Дейла? «Чиб и Дейл спешат на помощь» и все такое прочее.

Детектив заставил себя улыбнуться незатейливой шутке, но, когда он заговорил, улыбка сползла с его лица.

— Чиб Кэллоуэй — крупный криминальный авторитет, склонный к насилию. Он занимается многими неблаговидными делами и в городе, и за его пределами.

— Он что, пытается отмывать деньги через наш аукцион?

— А почему ты спросила? — Рэнсом прищурился.

Лаура пожала плечами:

— Я знаю, так часто бывает… То есть я слышала, что в других аукционных домах подобное случается, но у нас, слава богу… — Она не договорила.

— Боюсь, мне придется этим заняться. — Рэнсом задумчиво потер подбородок. — Ведь неспроста же приятель Чиба притащил его сегодня сюда.

— Их, кажется, было двое, — поправила Лаура, но Рэнсом отрицательно качнул головой.

— Я имею в виду вовсе не тех дрессированных горилл, которых ты видела в зале, — сказал он. — Их зовут Джонно Спаркс и Гленн Барнс, они исполняют для Чиба всякую грязную работу. Приятель нашего мистера Кэллоуэя выглядит иначе. Он высок, хорошо одевается, волосы русые, средней длины и зачесаны со лба назад. Он вышел отсюда в компании еще с двумя: полным пожилым джентльменом в зеленом вельветовом костюме и худым парнем с черными волосами и в очках.

Услышав его описание, Лаура не сдержала улыбки:

— Три мушкетера — так я их называю. Они довольно близкие друзья, хотя все трое очень разные.

Рэнсом кивнул с таким видом, словно она подтвердила его предположения.

— Только одно: насколько я помню, мушкетеров было четверо… — Он достал блокнот. — Как их зовут?

— Одного из них точно звали Портос, — пошутила Лаура, но детектив — ее приятель и собутыльник еще со времен учебы в колледже — вдруг сделался серьезен, и она почувствовала легкое беспокойство. — Эти трое не могут иметь ничего общего с тем типом, которого ты упоминал. С Чибом… Кэллоуэем, кажется?.. — возразила она.

— Значит, у тебя нет никаких причин не назвать мне их имена.

— Они — потенциальные клиенты, Рэнсом, а это значит, что я просто не имею права ничего тебе сообщать. Профессиональная этика.

— Господи, Лаура, ты же не священник и не психоаналитик… — Рэнсом тяжело вздохнул. — Не забывай, я — полицейский, и если я захочу, то могу остановить их на улице и потребовать документы. Могу даже отвезти их в участок… — Он сделал небольшую паузу, давая Лауре возможность переварить услышанное. — Скорее всего, ты права, и эти трое действительно не имеют никакого отношения к Чибу Кэллоуэю. Именно поэтому я и стараюсь действовать как можно деликатнее. Если ты назовешь мне их имена, я сумею проверить твоих мушкетеров так, что они ничего не узнают. Ведь это лучше, чем действовать официальным путем, не так ли?

Лаура немного подумала.

— Пожалуй… — в конце концов согласилась она, и Рэнсом ободряюще улыбнулся.

— Значит, мы договорились? — уточнил он. — Никому ни слова, о'кей?..

Лаура кивнула, и детектив снова поднял блокнот и взял на изготовку карандаш.

— Да, кстати, как ты поживаешь?.. — как можно непринужденнее спросил он, стараясь рассеять последние сомнения Лауры.

6

Гиссинг, казалось, вовсе не спешил делиться с ними своими планами. Он раскручивал в бокале свое виски, подносил его к носу, словно не решаясь сделать первый ароматный глоток. Майк пить не хотел — для него было еще слишком рано, а Аллану и вовсе предстояло возвращаться в офис (на аукцион он сорвался под предлогом встречи с клиентом). Сейчас он размешивал в чашке горячий капучино и то поглядывал на часы, то проверял сообщения на своем мобильнике.

— Итак? — сказал Майк уже в третий или в четвертый раз. Сам он выбрал двойной эспрессо, к которому полагалось крошечное миндальное печенье. Пирожное он, впрочем, отложил в сторону. В «Вечерней звезде» было почти пусто, только за дальним столиком сидели две женщины, которые, по-видимому, еще с утра отправились по магазинам и теперь решили передохнуть. Пакеты с покупками лежали под стульями. Из колонок доносилась чуть слышная электронная музыка.

Гиссинг взял Майково печенье и, обмакнув в виски, стал неторопливо посасывать. Его глаза под нависшими бровями лукаво поблескивали.

— Мне, кажется, пора возвращаться, — проговорил Аллан, ерзая на сиденье.

Они сидели в той же кабинке, что и в прошлый раз; официантка тоже была прежней, но она их, похоже, не узнала.

Гиссинг понял намек.

— На самом деле все очень просто, — проговорил он, слегка понизив голос; при этом у него изо рта вылетело несколько крошек печенья. — Если хочешь, Аллан, можешь идти, а я пока расскажу Майку, как украсть картины без особого труда, ровным счетом ничем не рискуя.

Аллан, по-видимому, решил, что может задержаться еще на несколько минут. Профессор доел печенье, поднес бокал к губам и выпил, с наслаждением причмокнув.

— Мы слушаем, — напомнил Майк.

— В нашем прекрасном городе немало художественных галерей и музеев, — начал Гиссинг, подаваясь вперед и облокачиваясь грудью на стол. — Немногие, однако, знают, что у городского департамента культуры не хватает места, чтобы выставить хотя бы десятую часть имеющихся в его распоряжении картин и других произведений искусства. Десятую часть! — подчеркнул он.

— Ну и что? — сухо поинтересовался Майк.

— А то, что десятки, сотни картин годами не выносятся на свет божий, и главное — никто их не видит, никто ими не любуется… — Гиссинг начал загибать пальцы. — Картины, рисунки, наброски, офорты, украшения, скульптура, фарфор, керамика, ковры, гобелены, книги, и все это — начиная с бронзового века и по наши дни…

— И вы утверждаете, что мы могли бы… кое-что присвоить?

Профессор заговорил еще тише:

— Все эти драгоценные артефакты хранятся на огромном складе в Грантоне недалеко от порта. Мне приходилось там бывать, и я заявляю совершенно авторитетно: это настоящая сокровищница.

— Сокровищница, в которой каждый камешек, каждая бусина, несомненно, описаны и имеют соответствующий инвентарный номер, — вставил Аллан.

— Я знаю случаи, когда тот или иной предмет по ошибке клали не на тот стеллаж. Чтобы его потом найти, могут потребоваться месяцы.

— Вы говорите, это склад?.. — сказал Майк, и профессор с готовностью кивнул. — С охраной, камерами наблюдения, сигнализацией, колючей проволокой, так? Может быть, там и сторожевые собаки есть?

— Склад, конечно, охраняется, — признал Гиссинг, и Майк улыбнулся.

Ему начинала нравиться эта небольшая словесная игра. Старый профессор, похоже, тоже наслаждался ею, и даже Аллан заинтересовался.

— Что вы предлагаете? — спросил он. — Переодеться спецназовцами и устроить штурм?

Настал черед Гиссинга улыбнуться.

— Аллан, мальчик мой, сдается мне — мы в состоянии изобрести что-то менее прямолинейное.

Аллан откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

— О'кей, вы там бывали. Может быть, вы подскажете, как посторонний человек может попасть на этот склад? И заодно объясните, почему никто не заметит, если этот человек что-то оттуда вынесет.

— Отличные вопросы! — признал Гиссинг. — Отвечаю на первый: попасть внутрь можно через дверь. Больше того, этого человека даже пригласят внутрь.

— А как насчет второго вопроса?

Профессор поднял ладони вверх:

— Никто ничего не хватится, потому что ничего не пропадет.

— Отличный план. — Аллан картинно похлопал в ладоши. — У него только один недостаток: он абсолютно нереален.

Профессор поглядел на него с легким сожалением, словно на тупого, но старательного студента:

— Скажи мне, Аллан, в вашем Первом Каледонском бывают дни открытых дверей?

— Конечно.

— Расскажи-ка о них поподробнее.

Аллан пожал плечами:

— День открытых дверей и есть день открытых дверей. Раз в году большинство учреждений открывает доступ для всех желающих, чтобы люди могли своими глазами увидеть то, что их интересует. В прошлом году я был на дне открытых дверей в обсерватории, в позапрошлом — в Масонской ложе.

— Превосходно, — сказал профессор с такой интонацией, словно Аллану удалось правильно ответить на сложный экзаменационный вопрос, и повернулся к Майку: — А что тебе известно о подобной практике?

— Почти ничего, — признался тот.

— Так вот, — пояснил Гиссинг, — склад в Грантоне тоже участвует в этой программе, и я точно знаю, что день открытых дверей там состоится в конце текущего месяца.

— О'кей, — нетерпеливо перебил Майк. — Вы хотите сказать, что мы войдем на склад как обычные посетители. Боюсь только, что выйти оттуда с добычей будет трудновато.

— Это верно, — согласился Гиссинг. — К сожалению, такие вещи, как видеокамеры и посты наблюдения, вне моей компетенции. Но, как говорят мои студенты, фишка в том, что все картины останутся на своем месте. Все будет выглядеть точно так же, как прежде.

— Что-то я ничего не понимаю, — проговорил Аллан, играя с браслетом часов. Достав мобильник, он начал набирать сообщение для своей секретарши.

— У меня есть один знакомый художник… — начал Гиссинг и осекся, когда на их столик упала чья-то тень.

— Похоже, наши встречи уже становятся традицией, — проговорил Чиб Кэллоуэй, обращаясь к замолчавшим мужчинам. Он протянул руку Майку, и Аллан поморщился, словно боясь, что сейчас начнется драка. — Разве Майк не говорил вам, что мы когда-то учились в одной школе? — продолжал Кэллоуэй, опуская ладонь Майку на плечо. — Мы с ним недавно встретились, вспомнили школьные годы. Кстати, я что-то не видел тебя на торгах, дружище…

— Я стоял сзади.

— Напрасно ты ко мне не подошел. Быть может, тогда я не стал бы задавать глупые вопросы и выставлять себя на посмешище. — Гангстер хохотнул. — Что будете пить, джентльмены? Я угощаю.

— Мы здесь не для того, чтобы пить, — отрезал Гиссинг. — Мы пришли, чтобы обсудить свои дела.

Чиб окинул его тяжелым взглядом.

— Не очень-то вы дружелюбно настроены, — сказал он, качая головой.

— Все в порядке, Чиб, — вмешался Майк, стремясь предотвратить назревающий скандал. — Профессор просто… Видишь ли, он мне кое-что рассказывал.

— Значит, у вас здесь что-то вроде деловой встречи. — Чиб медленно кивнул и выпрямился. — Ладно, когда закончите, подходи к бару, Майк. Я хочу поговорить с тобой насчет аукционов. Я правда пытался расспросить ту симпатичную аукционисточку, но она была слишком увлечена подсчетом своих сребреников. — Он шагнул было прочь, но снова остановился. — Надеюсь, бизнес, который привел вас сюда, вполне законный, — добавил Чиб. — У стен есть уши, как вы знаете.

И он вернулся к бару, где ждали его оба телохранителя.

— Майк!.. — проговорил Аллан с легким осуждением в голосе. — Вы с ним действительно знакомы? Почему ты ничего нам не сказал?

— Да забудьте вы о Чибе, — негромко отозвался Майк и снова взглянул на Гиссинга. — Вы, кажется, говорили что-то насчет художника…

— Прежде чем я продолжу… — Гиссинг полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда сложенный листок бумаги. — Взгляните на это и скажите, что вы думаете…

Майк развернул бумагу. Это оказалась страница, вырванная из какого-то каталога.

— Прошлогодняя выставка в Национальной галерее, — напомнил Гиссинг. — Ретроспективный показ картин Монбоддо. Именно там, если помнишь, Аллан нас познакомил.

— Я отлично помню, как вы мне все уши прожужжали, какие у Монбоддо сильные и слабые стороны…

Майк осекся, сообразив, что он держит в руках.

— Если не ошибаюсь, эта картина понравилась тебе больше других, — сказал Гиссинг, и Майк рассеянно кивнул.

Речь шла о портрете жены художника, который его действительно околдовал — с такой страстью и нежностью он был написан. Кроме того, женщина на портрете была до странности похожа на Лауру Стэнтон (в тот день он тоже встретил ее впервые). До сих пор Майк думал, что никогда больше не увидит этой картины.

— И это… тоже хранится в Грантоне? — проговорил он внезапно пересохшим горлом.

— Прошу прощения, — вмешался Аллан, вставая, — но мне действительно пора. Майк… Кэллоуэй — часть твоего прошлого, и будет лучше, если он там и останется. — Он украдкой покосился в сторону барной стойки.

— Я в состоянии сам о себе позаботиться, Аллан.

— Для тебя у меня тоже кое-что есть, — сказал профессор, передавая Аллану еще одну выдранную из каталога страницу.

Аллан ничего не сказал, но у него отвисла челюсть.

— Эта вещица будет получше, чем любой из Култонов, которые только есть в собрании вашего банка, — проговорил Гиссинг, с легкостью читая его мысли. — Я знаю, это твой любимый художник. В Грантоне хранится пять или шесть его работ; есть из чего выбирать, если эта тебе не подходит.

Аллан, все еще ошеломленный, снова опустился на место.

— А теперь, — сказал профессор, явно довольный произведенным эффектом, — я расскажу вам о своем знакомом художнике. Это молодой парень по фамилии Уэстуотер…

7

Хью Уэстуотер (для друзей — Уэсти) с удобством расположился среди царившего в гостиной беспорядка с очередным косяком в зубах. Гостиная с огромным эркером служила студией, в которой Уэстуотер работал. Старая софа и диван, которые он притащил с помойки, были задрапированы грязными простынями. У стен стояли натянутые на подрамники холсты, пол был засыпан жирными картонками из-под пиццы и смятыми пивными жестянками; некоторые жестянки были разрезаны пополам, и из них торчали окурки.

Просто поразительно, размышлял Уэсти, как «им» до сих пор не пришло в голову запретить людям курить у себя дома. В пабах дымить давно нельзя, в ресторанах и клубах тоже, на работе — боже упаси. Даже на некоторых автобусных остановках и то висят соответствующие объявления. А в прошлом году, когда «Роллинги» играли на стадионе в Глазго и Кит закурил на сцене, «они» всерьез собирались его оштрафовать!

«Им», «они» — так Уэсти называл официальные власти.

Одним из его первых художественных произведений был манифест, написанный черными печатными буквами на кроваво-красном глянцевом фоне:

ОНИ следят за тобой.

ОНИ знают, чем ты занят каждую минуту твоей жизни.

ОНИ считают тебя источником беспокойства.

И так далее…

В самом низу Уэсти написал белой краской:

ЗАТО Я ЛУЧШЕ ИХ РАЗБИРАЮСЬ В ИСКУССТВЕ!

Преподавателю-куратору манифест, впрочем, не понравился: он поставил за него «посредственно с двумя минусами». Зная, что куратор обожает Уорхолла, свой следующий шаг Уэстуотер тщательно рассчитал, изобразив стилизованную бутылку «Айрн-брю» на кремово-желтом фоне. В этот раз оценка оказалась много выше. Она во многом определила дальнейшую судьбу Уэсти, хотя он об этом еще не знал.

Сейчас Уэстуотер учился на последнем курсе, и его дипломный проект был почти готов. Буквально несколько дней назад ему вдруг пришло в голову, что художественные училища сильно отличаются от большинства колледжей. В самом деле, тех, кто изучает политику или экономику, никто не заставляет развешивать по стенкам свои доклады и эссе, чтобы их читали посторонние люди. Ветеринарам не приходится публично вскрывать кошек и собак или засовывать руку в задний проход захворавшей лошади. Пожалуй, только выпускники художественных и дизайнерских училищ вынуждены выставлять свои ошибки и промахи на всеобщее обозрение. Что это такое, как не дискриминация? Или просто попытка подготовить тонкие художественные натуры к грубой реальности обмещанившейся, филистерской Британии?..

Выделенная Уэсти выставочная комната-стенд находилась в здании Художественного училища на Лористон-плейс — аккурат между скульптором, ваявшим нетленку из крашеной соломы, и видеоавангардистом, главный шедевр которого представлял собой закольцованную последовательность стоп-кадров с изображением медленно сочащейся молоком женской груди.

— Я свое место знаю, — только и сказал на это Уэсти.

Вдохновленный успехом с бутылкой «Айрн-брю» (а также под ретроспективным влиянием Бэнкси), Уэстуотер избрал своей специализацией пастиш, или, проще говоря, пародийную стилизацию. К примеру, он мог в точности скопировать задумчивый пейзаж Констебля, а потом добавить к нему какой-нибудь анахронизм — мелкую деталь, резко контрастирующую с эпохой или самим духом оригинала: раздавленную пивную банку, запутавшийся в траве использованный презерватив (как утверждали другие студенты, этот последний стал фактически его подписью), несомый ветром пакет из-под картофельных чипсов или полиэтиленовую сумку с логотипом «Теско». На выполненном «под Стаббса» изображении породистого жеребца мог появиться летящий высоко в небе реактивный истребитель, а копия реберновского «Преподобного Уокера на катке» отличалась от подлинника лишь тем, что на ней у почтенного англиканского священника был подбит глаз и наложено несколько швов на рассеченную скулу. К несчастью, лишь один из преподавателей считал подобный анахронизм в искусстве весьма оригинальным и перспективным, большинство же обвиняли Уэсти в простом копировании, которое не имеет к искусству никакого отношения.

Уэсти, однако, не особенно расстраивался. Собственное прозвище казалось ему достаточно звучным с коммерческой точки зрения (чем Уэсти хуже того же Бэнкси?), да и до защиты диплома оставалось всего несколько недель. Это, правда, означало, что уже очень скоро ему придется либо подавать заявление на действующие при училище курсы усовершенствования (своего рода аспирантура), либо искать хорошо оплачиваемую работу, однако сейчас Уэсти было не до этого. Полночи он проработал над проектом в стиле граффити: трафареты с лицом художника Бэнкси были у него уже готовы. Над портретом Уэсти изобразил несколько долларовых купюр и сделал надпись: «Доверьте ваши сбережения Банкси». Трафареты он раздавал друзьям и знакомым, которые с помощью баллончиков с краской должны были наносить рисунок на стены, заборы и столбы. Уэсти надеялся, что местная пресса напишет о его проекте, закрепив сочетание «шотландский Бэнкси» в общественном сознании, но до этого было пока далеко.

Подружка Уэстуотера Элис хотела, чтобы он стал «графическим дизайнером», имея в виду исключительно комиксы. Сама она работала младшим администратором в претендующем на художественность кинотеатре на Лотиан-роуд и была абсолютно уверена: чтобы сделаться знаменитым голливудским продюсером, Уэсти должен начать с комиксов и мультипликации, а потом перейти к съемке клипов для альтернативных рок-групп. Оттуда, считала она, уже рукой подать до большого кино. Единственный недостаток этого плана — и Уэсти уже не раз ей на это указывал — заключался в том, что карьера продюсера его нисколько не интересовала. «Это ты хочешь, чтобы я стал знаменитым режиссером и снимал супермегаблок-бастеры», — говорил он.

«Но ведь у тебя талант!» — возражала Элис и топала ногой.

Этот жест характеризовал ее достаточно красноречиво. Элис происходила из среднего класса и была единственной дочерью пожилых родителей, которые были без ума от любых ее начинаний. Когда она решила брать уроки игры на фортепиано, они ни на секунду не усомнились, что из нее вырастет вторая Ванесса Мэй (с поправкой на инструмент), а композиторские потуги Элис ставили ее в представлениях родителей на одну доску с Джони Митчелл или на худой конец с К. Т. Тонстелл. Занималась она и живописью, совершенно искренне считая себя гениальной художницей, пока преподаватель в средней школе (платной) не открыл ей горькую правду. Некоторое время Элис училась в университете (по специальности «Киноведение и творческое письмо»), но бросила, и теперь все ее надежды были связаны с Уэсти.

Студия, собственно, принадлежала ей — Уэсти никогда бы не смог позволить себе столь высокую квартирную плату. Если точнее, то официальными владельцами квартиры были родители Элис, которые навещали дочь достаточно регулярно. Своего неодобрения ее выбором они не скрывали. Однажды Уэсти слышал, как мать спрашивает Элис: «Ты вполне уверена, дорогая?..» Шестым чувством он понял, что речь идет о нем, о бойфренде, — о тупом куске мяса, который ни на что больше не годен. На мгновение ему даже захотелось ворваться в комнату, где шел этот неприятный разговор, и объяснить этим снобам, что он — простой парень из шахтерского Файфа — никогда и ничего не получал на блюдечке с золотой каемочкой и что лишь собственные усилия и талант позволили ему чего-то добиться. Увы, Уэсти прекрасно знал, как воспримут эти слова ее родители-кретины.

Как-то он рассказал Элис о киношколе, которая открывалась в Эдинбурге. Даже учась на вечернем отделении, она могла бы узнать все о производстве фильмов и получить специальность продюсера. Элис была в восторге, но ее радость сразу померкла, когда в интернете она узнала, сколько это может стоить.

— Я думаю, мама и папа будут только рады возможности что-то для тебя сделать, — намекнул Уэсти, но Элис неожиданно разозлилась, обвинив его в том, будто он считает ее никчемной паразиткой, которая только и умеет, что тянуть деньги из родителей. Топнув на прощание ногой, она вылетела из студии, с такой силой захлопнув за собой дверь, что сохнущая на мольберте готовая картина свалилась на пол.

Уэсти нашел любимую на кухне и попытался успокоить с помощью объятий и нескольких чашек чая.

— Мне придется вкалывать еще лет десять, прежде чем я сумею собрать достаточно денег! — всхлипывала Элис.

— Я попробую что-нибудь, придумать, — туманно пообещал Уэсти. — Быть может, кто-то предложит хорошую цену за мои дипломные работы…

Увы, оба знали, что это весьма маловероятно и что продать что-либо Уэсти вряд ли удастся.

Какими бы талантливыми ни были сделанные им копии, в области настоящего искусства он по-прежнему оставался все той же «посредственностью с двумя минусами» — по крайней мере в глазах тех, кому предстояло решать его дальнейшую судьбу. Тот же ректор училища — старый профессор Гиссинг — относился к его новаторским идеям с нескрываемым скептицизмом. Однажды Уэсти «пробил» его по интернету и выяснил, что старый козел отложил кисть еще в семидесятых годах прошлого века. В последние три десятка лет этот субъект занимался только тем, что писал занудные статейки и читал скучные лекции, однако именно от таких, как он, зависело будущее Уэсти как художника. И это было чудовищно несправедливо! Уэсти готов был даже поверить в существование негласной установки, отказывавшей выходцам из низших сословий (сам он был сыном почтальона и продавщицы) в наличии любых творческих потенций.

Докурив косяк, Уэсти затолкал его в ближайшую пепельницу и, сложив руки на груди, пару раз прошелся по студии. В последнее время Элис заходила сюда все реже и реже, предпочитая кухню или спальню. Царящий в комнате беспорядок действовал ей на нервы, однако прибираться в студии она не спешила, боясь «спугнуть вдохновение». В подтверждение своих слов Элис рассказывала о поэте, с которым была знакома еще в годы учебы в университете. Однажды друзья, вместе с которыми он снимал квартиру, решили сделать ему сюрприз, устроив в его комнате генеральную уборку Поэт был застигнут врасплох; друзей он поблагодарил, однако впоследствии еще долгое время не мог написать ни строчки.

Уэсти немного поразмыслил над услышанным, потом спросил, насколько близко Элис была знакома с этим поэтом.

Слово за слово, дело кончилось очередной ссорой.

Резкий звонок в дверь заставил Уэсти вздрогнуть. Оказывается, он почти заснул, глядя в окно на проносящиеся по улице машины. Неплохо было бы лечь в постель, но вечером Элис непременно спросит, что он сделал за день…

Снова задребезжал звонок, и Уэсти задумался, кто бы это мог быть. Разве он кому-то должен?.. Или это родители Элис решили поговорить с ним втайне от дочери и, быть может, подкинуть ему деньжат, чтобы он как можно скорее исчез? А может, это потрясающий жестяной кружкой сборщик пожертвований или волонтер из статистического бюро, желающий задать ему несколько вопросов о его политических пристрастиях? Кто бы это ни был, Уэсти вовсе не желал, чтобы его постоянно отвлекали от дела. В конце концов, ему нужно работать — накладывать последние мазки… или шнырять по помойкам или лавкам старьевщиков в поисках недорогих позолоченных рам, чтобы вставить в них своих Стаббсов, Констеблей и Ребернов.

Он все же открыл дверь и увидел на пороге человека, от мнения которого зависело многое, если не все. Это было вовсе не привидение, а сам профессор Гиссинг, который к тому же вежливо извинился за поздний визит:

— …Я искал вас сначала в мастерских, потом у вашего выставочного стенда, но…

— Я предпочитаю работать ночью, поэтому большую часть своих картин я держу здесь, — объяснил Уэсти.

— Бледное лицо и красные глаза — это ведь следствие ночных бдений, я угадал? — Профессор улыбнулся. — Вы не возражаете, мистер Уэстуотер, если мы зайдем? Не волнуйтесь, мы не отнимем у вас много времени.

Гиссинг сказал «мы», потому что был не один. С ним было еще двое — профессор представил их просто как своих друзей, не называя имен. Их лица были Уэсти незнакомы. Торговцы картинами или коллекционеры пришли прицениться к его работам еще до начала дипломной выставки? Это было маловероятно, но Уэсти все же провел всю компанию в гостиную-студию. Здесь Гиссинг взял бразды правления в свои руки и жестом предложил всем садиться. Один из гостей попытался снять покрывающую софу простыню, но Уэсти поспешил его остановить.

— Я бы на вашем месте этого не делал, — быстро сказал он. — Я нашел этот диван на помо… на свалке. Там, на обивке, есть несколько любопытных пятен…

— Несомненно, от пива… — определил гость, потянув носом.

— И любопытных запахов, конечно…

Профессор тоже принюхался:

— Я чувствую не только пиво. Похоже, здесь пахнет старой доброй канабис сатива. Не так ли, мистер Уэстуотер?

— Виновен, ваша честь, — отозвался Уэсти. — Хороший косяк стимулирует работу творческих центров мозга.

Все трое гостей поочередно кивнули, и в гостиной воцарилась тишина. Уэсти первым нарушил молчание. Слегка откашлявшись, он сказал:

— Я бы предложил вам чаю, но у нас, к сожалению, кончилось молоко.

Гиссинг отмахнулся от его предложения. Потирая руки, он бросил быстрый взгляд на одного из своих друзей — хорошо одетого, сравнительно молодого мужчину. Уэсти дал бы ему лет тридцать пять, возможно — чуть больше.

— Мы пришли, мистер Уэстуотер, — произнес мужчина приятным баритоном, — чтобы предложить вам заработать на новый диван и на… на все остальное.

Безымянный гость так и не сел. Вместо этого он остановился у стены, разглядывая прислоненные к ней картины. Выговор у него был чисто городской, без всяких таких штучек, которые дает привилегированная частная школа, и Уэсти подумал, что парень, скорее всего, всю жизнь прожил в Эдинбурге.

— Вы хотите купить мою картину? — осторожно поинтересовался он. — Вот не думал, что профессор столь высокого мнения о моих талантах…

— Способности у вас, безусловно, есть, — отозвался Гиссинг с улыбкой. — Что касается моего мнения, то… Я могу устроить так, что курс вы закончите с отличием. Это означает, в частности, что после выпуска у вас появятся определенные преимущества.

— Сдается мне, ваше предложение очень похоже на… забыл, как это называется…

— Сделку с дьяволом?.. — подсказал профессор. — Ни в малейшей степени!

— Что вовсе не отменяет финансовых стимулов, — добавил незнакомец.

— В качестве ректора Художественного училища, — прогудел Гиссинг, — я позволил себе заглянуть в ваше личное дело, мистер Уэстуотер. Вы много раз подавали заявление на выплату вам стипендии и материальной помощи…

— И каждый раз получал отказ, — напомнил Уэсти.

— Вы, вероятно, много задолжали. Речь идет о десятках тысяч… Мы предлагаем вам шанс освободиться от долгов и начать все сначала, с чистого листа, так сказать…

— Что ж, я с удовольствием покажу вам мои работы.

— Я на них смотрю, мистер Уэстуотер, — сказал разговорчивый незнакомец. — И они мне нравятся.

— Зовите меня просто Уэсти и на «ты» — мне так привычнее.

— Хорошо, Уэсти. — Мужчина кивнул и взял в руки коня Стаббса. Шкура животного переливалась и играла, как только что очищенный каштан. — У тебя прекрасное чувство цвета. Кроме того, профессор сказал, что ты превосходный копиист, а у нас нет оснований ему не доверять. Дело, однако, в том, что мы не хотим приобретать готовые картины…

— Работа на заказ? — От нетерпения Уэсти заерзал на стуле, хотя многое ему было непонятно. И почему второй незнакомец все время молчит — только проверяет сообщения на своем мобильнике?

— Секретная работа, — поправил Гиссинг. — Никому ни слова, а главное — никаких вопросов!

Молодой мужчина повернулся к профессору.

— Мне кажется, — медленно сказал он, — Уэсти вовсе не глуп. Кое-что уже сейчас вызывает у него подозрения, и я его отлично понимаю. Мне кажется, нет никакого смысла скрывать от него наш… наш проект. В конце концов он все равно догадается… — Держа в руках Стаббса, мужчина сделал несколько шагов и остановился прямо напротив Уэсти, однако обращался он по-прежнему к Гиссингу. — Если мы хотим, чтобы Уэсти выполнил для нас эту важную работу, мы должны ему доверять. — Тут он улыбнулся молодому художнику. — Профессор говорил мне, что в тебе есть бунтарская жилка: ты любишь шокировать снобов и консерваторов от искусства. Это правда?

Не зная, какой ответ будет для него предпочтительнее, Уэсти лишь неопределенно пожал плечами. Второй мужчина неожиданно откашлялся, очевидно собираясь заговорить. Мобильник он убрал и теперь держал в руках использованный трафарет, который, очевидно, вытащил из-под софы.

— Я видел такие рисунки в городе, — проговорил он. Его выговор был несомненно эдинбургским — и, несомненно, аристократическим. Слова он произносил мягко и очень негромко, словно боясь, что его одернут.

Первый мужчина внимательно рассмотрел трафарет и улыбнулся еще шире:

— Хочешь быть вторым Бэнкси?

Второй мужчина покачал головой:

— В газетах была статья: полиция не прочь побеседовать с художником, который изготовил эти трафареты.

— Это и есть проявление того самого бунтарского духа, о котором я говорил. — Первый незнакомец снова повернулся к Уэсти. Он словно ждал, что художник что-нибудь скажет, и Уэсти не стал отмалчиваться.

— Так вы хотите, чтобы я скопировал для вас картину? — выпалил он.

— Не картину, а картины, — поправил Гиссинг. — Нам нужны копии шести работ из собрания Национальной галереи.

— И это надо сделать так, чтобы никто ничего не знал?! — воскликнул Уэсти, которому вдруг показалось, что все происходящее — просто навеянный косяком наркотический глюк. — Что же с ними стряслось? Должно быть, их украли, и администрация галереи не хочет, чтобы об этом стало известно?

— Я же говорил вам, что он умен. — Первый мужчина снова прислонил Стаббса к стенной панели. — Ну что ж, Уэсти, если ты действительно заинтересовался этой работой, давай съездим к профессору. Там ты своими глазами увидишь, что именно нам от тебя нужно…

8

В примыкающей к служебному кабинету Гиссинга студии все четверо сели каждый за отдельный стол. Профессор изредка давал частные консультации, поэтому в студии стояло несколько рисовальных станков. Секретарша Гиссинга уехала домой еще утром — он сам убедил ее взять выходной.

По дороге в училище Майк и Аллан в конце концов представились Уэсти, назвав, правда, только свои имена — без фамилий. Никакого практического смысла в подобной скрытности, однако, не было: даже если бы они назвались вымышленными именами, им это нисколько бы не помогло. Вздумай Уэсти обратиться в полицию, он непременно назвал бы фамилию профессора, а чтобы связать Гиссинга с ними обоими, не нужно было быть ни Коломбо, ни Фростом.

В глубине души Майк недоумевал, почему в квартире Уэсти Аллан в основном молчал. То ли он просто нервничал, то ли не считал возможным вмешиваться, поскольку Майк уже высказал намерение финансировать всю операцию. Деньги им действительно могли понадобиться, а необходимыми суммами располагал только он.

Например, им нужно было заплатить Уэсти — и за молчание, и за работу.

Пока, впрочем, они еще не совершили никаких необратимых поступков. Изготовление нескольких копий вовсе не означало, что они непременно должны пройти весь путь до конца. Аллан это, несомненно, понимал и все же предпочитал помалкивать, полагая, что раз Майк платит, он и должен вести переговоры.

«Сколько бы денег мне ни пришлось выложить, — сказал Майк, — картины в любом случае достанутся мне дешево».

«Мы делаем это не ради наживы», — тут же напомнил Гиссинг.

В студии было не слишком уютно. Готовясь к выходу в отставку, профессор уже убрал с полок личные вещи и книги и уложил их в картонные коробки. На столе лежала стопка непрочитанной корреспонденции, стоял компьютер и древняя печатная машинка со сферической головкой. По обеим сторонам стола, прямо на полу, были сложены еще не упакованные книги, а стопки журналов и выставочных каталогов каждую секунду грозили опрокинуться. На стенах висели репродукции картин Джотто, Рубенса, Гойи и Питера Брейгеля-старшего — их по крайней мере Майк узнал. На одной из полок стоял пыльный CD-плеер и несколько дисков, в основном классического репертуара. (Судя по всему, любимым дирижером профессора был фон Караян.) Жалюзи на окнах были опущены, и в студии стоял мягкий полумрак. Перед книжными полками свешивался с потолка экран для демонстрации слайдов.

По дороге в студию Майк успел рассказать Уэсти кое-какие подробности их плана. Слушая его, молодой человек то и дело хлопал себя по коленям и злорадно хохотал; Майк даже решил, что на него начал действовать наркотик.

— Я с вами, — повторял Уэсти в перерывах между приступами смеха. — Можете на меня рассчитывать.

— Не спеши, — предупредил Майк. — Подумай обо всем как следует.

— И если ты не передумаешь, — добавил Гиссинг, — тебе придется взять себя в руки и начать относиться к происходящему более серьезно.

И вот теперь они сидели в студии и просматривали на экране заранее приготовленные профессором слайды. Уэсти прихлебывал колу из банки, которую он купил в торговом автомате; его колени так и ходили ходуном.

— Я могу, могу это сделать, — повторял он каждый раз, когда на экране появлялся очередной слайд.

Гиссинг, Аллан и Майк уже видели эти слайды. На них были изображены картины, которые хранились на складе в Грантоне. К некоторым из слайдов профессору удалось подобрать фотографии или бумажные репродукции. Все они были разложены на свободных столах, но Майку и Аллану не было нужды снова их рассматривать — каждый из них (включая профессора) уже выбрал себе картины по душе, однако они хотели убедиться, что молодой художник сумеет скопировать произведения, относящиеся к разным манерам, стилям и периодам.

— Ну вот, к примеру, с чего бы ты начал в данном случае? — уже не в первый раз спрашивал Гиссинг.

В ответ Уэсти дергал губами и принимался что-то чертить в воздухе.

— Стиль Монбоддо довольно прост, если знать, что к чему, — объяснял он. — Как и большинство шотландских колористов, художник работал широкой и мягкой плоской кистью, накладывая краску густыми изогнутыми мазками. Один колер ложится поверх другого до тех пор, пока от первоначального цвета не останется только намек, едва заметный промельк. Это немного похоже на то, как добавляют сливки в кофе: сколько их ни лей, коричневое все равно проглядывает сквозь белое. Не контраст, а гармония — вот в чем заключается кредо художника.

— Это похоже на цитату, — заметил Гиссинг.

Уэсти кивнул:

— Это сказал Джордж Лесли Хантер. Вы приводили его слова, когда читали нам лекции о Бергсоне.

— Значит, тебе понадобятся особые кисти? — вставил Майк.

— Это зависит от того, насколько точную копию вы хотели бы получить.

— Нам нужна копия, которую было бы невозможно отличить от подлинника невооруженным глазом — такая, чтобы ни один талантливый любитель ничего не заметил.

— А как насчет профессионалов из отдела судебной экспертизы?

— До этого, надеюсь, дело не дойдет, — успокоил его профессор.

— Было бы неплохо достать старый холст и картон. Новая холстина выглядит… как новая.

— Но ты, наверное, знаешь способы?..

Уэсти ухмыльнулся и подмигнул Майку:

— Настоящий эксперт заметит разницу практически сразу. Даже точная копия не всегда бывает достаточно точна.

— Это справедливо, — пробормотал Гиссинг, потирая лоб.

— И тем не менее некоторым удавалось выдавать копию за оригинал достаточно долго.

Уэсти слегка повел плечами:

— Это верно, но в наши дни появились новые методы: углеродный анализ и бог знает что еще. Вы разве не смотрели сериал «Место преступления»?..

— Нам нужно иметь в виду, джентльмены, — сказал Гиссинг, отнимая руку ото лба, — что украдено ничего не будет, поэтому вмешательство экспертов со сложным оборудованием весьма маловероятно.

Уэсти снова хохотнул:

— Я уже говорил, профессор: ваш план — настоящее безумие. Гениальное безумие!

Майк не мог с этим не согласиться. Прийти на склад в день открытых дверей и подменить бесценные оригиналы точными копиями. На первый взгляд — просто, но только на первый. Он знал: чтобы осуществить этот план, им придется решить немало проблем. Да и план-то пока не был как следует продуман.

К тому же еще не поздно от него отказаться.

— Мы прямо как «Команда А»,188 только мы выручаем из беды не людей, а картины, — проговорил Уэсти. Он немного успокоился — теперь подрагивало только одно его колено, правое, однако на слайды он больше не смотрел. Повернувшись вместе со стулом, художник обратился к Майку: — Но ведь на самом деле ничего такого не будет, правда? Это, как поет «Рэдиохед», просто «ваша прекрасная мечта», так? Нет, я не хочу сказать ничего обидного, только вы трое вроде как интеллигенция, что ли… У вас и возраст не тот, и воспитание… Костюм, галстук, вечер в театре, ужин в дорогом ресторане — вот ваша, так сказать, среда обитания. — Уэсти слегка откинулся назад и, закинув ногу на ногу, уставился на покачивающийся мысок своей измазанной краской кроссовки. — В общем, вы не преступники по складу характера, и я очень сомневаюсь, что вам удастся осуществить все это без, так сказать, дополнительной огневой поддержки.

В глубине души Майк был полностью согласен с Уэсти, но решил этого не показывать.

— Пусть тебя это не волнует, — сказал он. — Это наша проблема.

Уэсти медленно кивнул:

— У вас есть еще одна проблема… Я хочу войти в долю.

— В долю? — эхом отозвался Аллан. За последние четверть часа это были его первые слова, и Уэсти повернулся к нему:

— Я не хочу быть простым ремесленником, который изготовит для вас несколько копий. Вы собирались подменить шесть картин… почему не семь? — И он сложил руки на груди с таким довольным видом, словно вопрос уже решился в его пользу.

— Если ты возьмешь себе хоть одну картину, — проговорил Майк, — то окажешься ничем не лучше нас. Не наемным работником, которому заказали написать несколько копий, а… словом, отвечать придется по полной программе. Надеюсь, ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Кроме того, мы не собираемся продавать эти полотна. Картины, которые мы возьмем со склада, ни при каких обстоятельствах не должны попасть на рынок.

Уэсти еще раз кивнул.

— Если станет известно, что мы…

— Если я стану частью команды, мне не будет никакого смысла вас закладывать, — перебил Уэсти. — В случае каких-то непредвиденных обстоятельств я потеряю столько же, сколько каждый из вас. Это должно быть очевидно. — Он развел руки в стороны словно для того, чтобы подчеркнуть свои слова. — Мне нравится ваш план, и мне очень по душе идеи, которые вами движут. Вот поэтому-то мне не хочется быть просто наемным копиистом…

— И за это ты возьмешь себе одну картину? — спросил Майк.

— Я ее заработаю. Как и те деньги, которые вы обещали мне заплатить.

— Кстати, размер оплаты мы еще не обсуждали, — вставил Аллан, в котором проснулся банкир.

Уэсти поджал губы и слегка подался вперед.

— Я не жадный, — заявил он. — Денег мне нужно ровно столько, чтобы моя девушка смогла учиться в киношколе.


Когда Уэсти ушел, в студии установилось продолжительное молчание. Профессор по-прежнему прокручивал слайды, Майк разглядывал вырванный из каталога портрет жены Монбоддо. Аллан заговорил первым:

— Дело становится серьезным, не так ли?

— Да, и об этом не следует забывать, — пробормотал Гиссинг. Он наконец выключил проектор и, поднявшись, открыл жалюзи. — В самом худшем случае мы все окажемся за решеткой: жизнь сломана, репутация безвозвратно погибла…

— И все это ради пары картин, — негромко добавил Аллан.

— Боишься? — спросил у него Майк.

Аллан немного подумал, потом покачал головой. Свои очки он снял и теперь протирал их платком.

— В душе каждый из нас должен твердо знать, ради чего мы идем на такой риск, — решительно сказал профессор.

— Для меня все просто. — Аллан надел очки. — Мне хочется иметь дома нечто такое, чего нет и никогда не будет у моих работодателей.

— И у бойфренда твоей бывшей жены, — поддразнил его Майк.

Гиссинг снисходительно улыбнулся:

— Вот выйду в отставку и поеду в Испанию. Возьму картины с собой и буду целыми днями на них любоваться.

Майк посмотрел сначала на одного, потом на другого, но ничего не сказал. Ему казалось — им будет не очень интересно знать, что упорядоченная, спокойная, сытая жизнь ему опротивела и что душа его жаждет трудностей, опасностей, борьбы. Впервые за много, много лет он сознательно шел на риск и чувствовал себя живым, настоящим. Кроме того, нельзя было сбрасывать со счетов и портрет жены Монбоддо….

— Уэсти был прав, — сказал он наконец. — Это непростое дельце даже для четверых… — Майк посмотрел на Гиссинга. — Вы начертили план?

Профессор кивнул и полез в ящик стола. Достав оттуда свернутый в трубку лист бумаги, он попытался развернуть его на столешнице, и Аллан с Майком подошли поближе. Придерживая бумагу за уголки, все трое склонились над планом.

Будучи преподавателем и признанным авторитетом в области истории живописи, профессор бывал на складе уже много раз. Многие сотрудники знали его в лицо, поэтому в самом налете он принимать участие не мог. Зато он начертил превосходный план склада, на котором были обозначены не только хранилища, но и комната охраны, а также помечены места, где стояли камеры видеонаблюдения и смонтированы тревожные кнопки.

— Вы сделали это по памяти? — Майк был поражен.

— И так быстро? — добавил Аллан.

— Как я уже говорил, свой план я обдумываю довольно давно, — пояснил профессор. — Кстати, имейте в виду: с тех пор как я был в Грантоне в последний раз, что-то могло и измениться…

— Я вижу, вы старались соблюсти масштаб, — заметил Майк, изучая маршрут от погрузочных ворот до комнаты охраны.

Гиссинг пометил его красной пунктирной линией.

— План довольно точен, — подтвердил профессор.

— Надеюсь, — заметил Аллан, — перед операцией вы сходите туда на разведку еще раз?

Гиссинг кивнул:

— Да, но после этого я смогу быть нам полезен только в качестве водителя.

— В таком случае вам следует просмотреть несколько выпусков «Топ гир», — с улыбкой сказал Майк.

— Скажите, профессор, вы уже бывали на дне открытых дверей? — поинтересовался Аллан.

Склонившись над планом, Гиссинг провел кончиком пальца по линии, нарисованной синим. Она начиналась у ворот в ограде вокруг склада и вела через входную дверь в хранилища.

— Это обычный маршрут для посетителей, — пояснил он. — Я уверен, что и в этот раз ничего не изменится — никаких других вариантов я просто не вижу. Каждый час внутрь пропускают не больше двенадцати человек. Сама экскурсия продолжается минут сорок — двадцать минут остается у персонала, чтобы приготовиться к встрече очередной группы. Поименный список экскурсантов находится у охранника внешних ворот. Еще трое охранников в это время сидят в караульном помещении — гоняют чаи и следят за экранами видеонаблюдения. Собственно экскурсию всегда проводят гиды из департамента галерей и музеев.

— У посетителей не проверяют документы?

Гиссинг покачал головой:

— Нет. Во всяком случае, в прошлом году ничего такого не было.

— Значит, — уточнил Майк, — если назваться выдуманными именами, никто этого не обнаружит?

Профессор только пожал плечами.

— У тех, кто записывается на экскурсию, спрашивают контактный телефон, но на моей памяти никаких звонков еще не было.

Майк перехватил взгляд Аллана и догадался, о чем думает друг. «Нам нужны еще люди». Он и сам так считал. Проблема заключалась лишь в одном…

Где их взять?


Наконец встреча закончилась, и Аллан, прижимая к уху мобильник, запрыгнул в такси. Майк решил немного прогуляться.

Когда они только вышли из здания училища и остановились на тротуаре, он легонько тронул друга за плечо:

— Ты действительно готов на это пойти?

— А кто из нас готов? — ответил Аллан вопросом на вопрос и покачал головой. — Мне понравился план профессора — он почти такой же подробный, как в фильме «Одиннадцать друзей Оушена»… Именно поэтому мне кажется, что мы сможем, если захотим.

— А мы захотим?

— Тебя, похоже, эта затея увлекла. — Аллан внимательно посмотрел на него, потом губы его чуть заметно дрогнули. — Не знаю только насчет Уэсти… Можем ли мы ему доверять?

Майк согласно кивнул.

— Придется за ним приглядывать.

Аллан рассмеялся.

— Слышал бы ты себя со стороны! — воскликнул он. — Это уже совсем не Джордж Клуни. Скорее «Бешеные псы»…189

Майк тоже улыбнулся:

— И все-таки план может сработать, не так ли?

Аллан ненадолго задумался.

— Только если мы сумеем как следует напугать охранников… и продержать их в этом состоянии достаточно долго. Придется как-то убедить их, что мы — серьезные парни и что связываться с нами себе дороже. Только я не знаю, как это сделать.

— Как думаешь, если оскалить зубы и зарычать — они очень испугаются?

— Вряд ли они что-то увидят — ведь ты будешь в маске.

Майк вздохнул:

— Ты прав. Нам нужно еще о многом подумать, и подумать как следует.

— Вот именно, — с нажимом сказал Аллан и, заметив вывернувшее из-за поворота такси, поднял руку. — Профессор провел подготовительную работу, ты взял на себя финансовую сторону, а я… — Он посмотрел на Майка. — Что могу сделать я?

Такси остановилось, и Аллан взялся за ручку задней дверцы.

— На тебе отработка деталей, — сказал Майк. — Насчет масок ты был совершенно прав — я об этом даже не подумал… В общем, работай головой, выискивай шероховатости, недостатки — и заработаешь свои капральские лычки.

Аллан шутливо отдал честь и, забравшись в салон, захлопнул за собой дверь. Майк проводил отъехавшее такси взглядом, потом перешел на противоположную сторону и направился по Чалмерз-стрит в сторону Медоуз. Когда-то здесь тянулись сельскохозяйственные угодья, теперь же все окаймленное деревьями пространство было занято спортивными площадками. Катились по дорожкам велосипедисты — скорее всего, это студенты ехали на лекции или с занятий. Заметив нескольких пожилых мужчин, бежавших трусцой, Майк задумался, не попытаться ли и ему привести себя в форму? Вот только сумеет ли он как следует напугать охранников в Грантоне, если накачает бицепсы и трицепсы, как у Шварценеггера? Скорее всего — нет. Куда полезнее в этом отношении был бы пистолет или на худой конец мачете или тесак. Насколько он знал, в городе хватало мест, где продавались подобные вещи. Не настоящее оружие, конечно, а реплики, массогабаритные макеты. Некоторые сувенирные лавки на Принсес-стрит с успехом торговали и клейморами,190 и японскими катанами…

Навстречу Майку попалось несколько собачников, выгуливавших своих питомцев, и он невольно улыбнулся. Наверное, за всю историю парка Медоуз ни один из его посетителей не имел столь необычных и странных мыслей.

«Ты — прирожденный гангстер, Майк», — сказал он себе и снова улыбнулся, прекрасно понимая, что это не так. С другой стороны…

По крайней мере одного настоящего гангстера он знал.


В этот день Элис Рул задержалась на работе. Она пыталась основать воскресный клуб любителей кино, и ей нужно было закончить текст рекламной рассылки. Элис была уверена, что у некоммерческих европейских фильмов пятидесятых и шестидесятых годов еще есть свой зритель, но не знала, как привлечь достаточное количество любителей старого кино. По воскресеньям кинотеатр, в котором она работала, устраивал в своем баре викторину с призами. Викторина пользовалась популярностью, и Элис стремилась развить успех: ей хотелось, чтобы участники конкурса не только торчали в баре, но и оставались на вечерний сеанс. По ее инициативе в кинотеатре уже прошел тематический показ ранних фильмов Хичкока — тех, которые он снимал в Великобритании. Это мероприятие не принесло, однако, ни прибыли, ни убытков, и Элис поручила билетершам раздавать зрителям специальные опросные листки, чтобы они могли высказать свои пожелания. Ответы оказались довольно разнообразными. Французская «новая волна»… Антониони… Александр Маккендрик… гонконгские боевики… Тут было над чем поломать голову.

Поднимаясь по лестнице в свою квартиру на верхнем этаже, Элис гадала, чем сегодня занимался Уэсти. Утром он обещал, что подправит кое-что в своем дипломном портфолио, а потом отправится на поиски подходящих рам, но она подозревала, что ее бойфренд так весь день и просидел дома, тупо глядя в окно и вертя громадные косяки с марихуаной. А как здорово было бы войти в квартиру и почувствовать доносящийся с кухни запах готового ужина! Увы, Элис слишком хорошо знала своего сожителя, чтобы рассчитывать на что-то подобное: тосты с яйцом были концентрированным выражением его уныло-пролетарского стиля. Альтернативой служили готовые блюда навынос — блюда, платить за которые в итоге приходилось ей.

Войдя в прихожую, Элис, как и ожидала, не уловила ни запахов готовящейся на кухне еды, ни даже запаха свежей краски. Зато куртка Уэсти валялась на полу рядом с кроссовками, значит, он все же куда-то выходил. С сомнением качая головой, Элис прошла в гостиную (даже после нескольких месяцев совместной жизни она отказывалась называть ее «студией», хотя Уэсти особенно на этом настаивал) и огляделась по сторонам в поисках только что купленных рам. Хлопок винной пробки и шипение пенистой струи заставили ее вздрогнуть.

Обернувшись, она увидела Уэсти, который держал в руках бутылку шампанского.

— И что именно мы празднуем? — хмуро осведомилась Элис, прекрасно понимая, что и за эту бутылку тоже было заплачено ее деньгами.

Пока она снимала куртку и ставила на пол сумку, Уэсти налил вино в бокалы, которые выглядели так, словно после вчерашнего вечера их просто сполоснули, а не вымыли.

— Ко мне кое-кто приходил. — Уэсти заговорщически подмигнул.

— Мужчины, надеюсь?

— Очень деловые мужчины. Бизнесмены. — Он звякнул бокалом о бокал и тут же сделал большой глоток шампанского. Сдержав отрыжку, Уэсти добавил: — Они хотят купить несколько моих картин для своих офисов. — Он исполнил на месте несколько танцевальных па, и Элис, которая еще не пригубила свой бокал, спросила себя, сколько косяков Уэсти выкурил сегодня.

— Для своих офисов? — повторила она.

— Ага!

— Из какой они фирмы? И как, кстати, они о тебе узнали?

Уэсти снова подмигнул, и Элис поняла, что косяки он запивал алкоголем.

— Это секретное дело!.. — сообщил он громким театральным шепотом. — Никому ни гугу!

— Секретное?

— Конфидец… конфиденциальное. Главное, они готовы заплатить столько, что ты можешь хоть завтра записываться в эту свою киношколу. — Уэсти медленно кивнул, чтобы она поняла: он нисколько не шутит.

— Что? Несколько тысяч?! — Элис не сумела справиться с недоверием, которое вызвали в ней эти слова. — Это за твои-то картинки? В чем тут подвох, Уэсти?!

Уэсти слегка приуныл.

— Ну при чем тут подвох? — пробормотал он. — Просто эти люди, гм-м… дальновидные инвесторы и спешат оседлать волну, когда она только зарождается в океане. — Для пущей наглядности он изобразил руками что-то вроде водяного горба, который несется к берегу, сопровождая свою пантомиму соответствующими звуками. Потом Уэсти снова звякнул своим бокалом о ее бокал, предлагая наконец выпить за будущий успех. — Мне, правда, придется начать как можно скорее… Работа большая — целых семь полотен.

— То есть ты будешь писать им картины на заказ, с нуля?

— Что поделать, готовые работы они брать не хотят.

Элис снова огляделась по сторонам, ища место, куда можно было бы присесть, но ни одна из имеющихся в наличии свободных поверхностей ей не приглянулась.

— А как же твое портфолио? — спросила она. — Ведь тебе нужно заканчивать свой дипломный проект…

Не дав ей договорить, Уэсти покачал головой:

— Насчет этого не волнуйся, у меня все под контролем.

Он хихикнул.

— Ты уверен? — осведомилась Элис и с осторожностью пригубила шампанское. Оно оказалось хорошо охлажденным и обладало характерным тонким вкусом. Похоже, вино было настоящее, не подделка.

Уэсти уже тянул к ней свой бокал, и Элис все еще нехотя чокнулась с ним. «Секретное дело…» Вспомнив эти слова, она невольно улыбнулась. Уэсти никогда не умел хранить секреты — о том, что он купил ей на Рождество или на день рождения, он сообщал еще до того, как Элис успевала развернуть подарки. Как-то на вечеринке, которую она пропустила из-за работы, Уэсти трахнул какую-то девчонку; в своем поступке он признался Элис буквально на следующий день за завтраком, и с тех пор она пребывала в уверенности, что солгать ей Уэсти не сможет, даже если от этого будет зависеть его жизнь. Вот и теперь у нее не было никаких сомнений в том, что рано или поздно (скорее рано, чем поздно) она узнает, в чем тут дело и кто были его таинственные гости.

Тем более что история эта всерьез ее заинтриговала.

9

Для Чиба Кэллоуэя появление «ангела ада», сидевшего на капоте его БМВ, стало полной неожиданностью. Это был крепкий мужчина ростом примерно шесть футов и три дюйма, одетый в пошитый на заказ двубортный костюм, начищенные до зеркального блеска ботинки-броуги,191 крахмальную белую сорочку и розовато-лиловый галстук. Длинные волосы «ангела» были собраны на затылке в аккуратный хвост, а в ухе поблескивала единственная серьга, хотя проколоты его уши были во многих местах. Лицевые украшения-пуссеты тоже были удалены, и чисто выбритые щеки бандита матово поблескивали. Завидев Чиба, «ангел» поднял голову, и гангстер увидел характерную тюремную татуировку в виде пересекающей горло пунктирной линии. На тыльных сторонах обеих кистей самодельными черно-синими чернилами было вытатуировано слово «СТРАХ». От уголков глаз «ангела» — словно от частых улыбок — расходились лучики мимических морщинок, но сами глаза фарфорово-синего оттенка смотрели на Чиба недоброжелательно и зло.

«Ну наконец-то… — подумал Чиб. — Это мне, по крайней мере, понятно… более или менее».

Этот район Эдинбурга был далеко не самым престижным; он располагался ближе к Грантону, чем к Литу, и еще не был включен в городскую программу реконструкции. Лит — тот изменился, и изменился сильно: теперь мишленовских ресторанов там было едва ли не больше, чем в центре, но здесь… Иногда Чиб спрашивал себя, каким видят этот район фанаты фильма «На игле»,192 которые приезжали сюда целыми экскурсиями. Когда-то он даже пытался убедить парня, занимавшегося организацией таких экскурсий, включить в программу тура принадлежащий ему бильярдный зал. Кроме зала, Чиб владел здесь и парочкой баров — в одном из них он только что побывал с рутинной проверкой.

Проверки Чиб считал необходимыми. Он всегда был реалистом и понимал, что персонал непременно будет воровать. Своими регулярными появлениями «на точке» Чиб добивался только одного: чтобы его люди знали, что он знает. Так, казалось ему, никто не будет слишком зарываться. Иногда, впрочем, искушение все же оказывалось слишком велико, и выручка падала ниже расчетной. Тогда Чиб просто доставал фотографию Донни Девлина и говорил: «Вот что случается с друзьями, которые меня обманывают. Подумайте, что я сделаю с вами, если к следующей неделе недостающие деньги не вернутся в кассу».

Сегодняшняя проверка, впрочем, показала, что оборот заведения вырос, и Чиб притворился довольным, однако, выйдя на улицу, он задумчиво прикусил губу. Бар функционировал, пожалуй, чересчур хорошо. Правда, в нем был новый управляющий, который раньше вкалывал менеджером в крупной сети пабов где-то на юге; Чибу он сказал, что соскучился по родному Эдинбургу и решил вернуться домой, однако для работы в обычном баре парень был, пожалуй, слишком хорош. Он, однако, не жаловался и не просил прибавки, и Чибу это показалось подозрительным. Что, если это чей-то стукач или, того хуже, внедренный полицейский агент? Джонно и Гленн, разумеется, как могли проверили управляющего и не обнаружили ничего подозрительного, но это ровным счетом ничего не значило.

Сейчас оба телохранителя были с Чибом — как он и велел, они держались слева и справа от него, сопровождая босса к припаркованной машине.

Напротив бара раскинулся небольшой парк; собственно говоря, это был даже не парк, а просто несколько деревьев, пара футбольных полей, пересеченных протоптанными пешеходами тропинками, да несколько скамеек, на которых по вечерам частенько собирались пугавшие прохожих компании подростков. Двадцать лет назад Чиб тоже был таким: хлебал дешевое пойло, дымил сигаретами и «по-взрослому» громко бранился, высматривая чужаков или одиноких прохожих… Тогда он чувствовал себя на вершине мира и желал только одного: чтобы мир как можно скорее это признал.

— Это что еще за хрен?.. — Джонно первым заметил «ангела ада».

В город Чиб обычно ездил на солидном, но неприметном БМВ пятой серии. В гараже у него стоял «Бентли-ГТ», но гангстер никогда не использовал его для деловых поездок.

Сидя по-турецки на капоте машины, «ангел» потирал ладонями лицо и смотрел на приближающуюся троицу. Чиб заметил, что носков на нем не было, а из-под задравшихся брючин выглядывают еще какие-то татуировки. Та-ак…

Чиб щелкнул пальцами, и Гленн быстрым движением сунул руку под куртку, хотя никакого оружия там не было. Незнакомец, разумеется, этого знать не мог, однако жест Гленна вызвал у него лишь улыбку, которая выглядела почти пренебрежительной. Взгляд его впился в лицо Чиба.

— Смотри не поцарапай краску, — хмуро предупредил Чиб. — Ремонт может стоить тебе руки или ноги.

«Ангел» легко соскочил с капота и встал в полный рост; руки его были опущены, но татуированные кулаки сжаты и готовы к бою.

«СТРАХ» — на левом, «СТРАХ» — на правом…

— Не ждали меня, мистер Кэллоуэй?.. — проговорил незнакомец с легким иностранным акцентом, что, впрочем, было вполне объяснимо. — Я представляю интересы очень влиятельных людей, которых лучше не сердить.

Он имел в виду, разумеется, норвежцев — байкерскую банду из Хагесунда. Чиб давно знал, что от этих ребят нужно ждать неприятностей.

— Вы задолжали вашим друзьям некоторую сумму за товар, мистер Кэллоуэй. И до сих пор ничего им не объяснили.

Джонно шагнул было вперед, но Чиб придержал его за плечо.

— Я уже говорил твоим хозяевам, что деньги будут, — проскрипел он неприятным голосом.

— Говорили, и не раз, однако вашу позицию трудно назвать конструктивной.

— Не иначе парень словарь проглотил! — фыркнул Гленн.

Джонно тоже усмехнулся.

«Ангел» повернулся к первому телохрану.

— Ты так решил, потому что я говорю на твоем родном языке лучше тебя? — холодно осведомился он.

— Просто не надо грубить мистеру Кэллоуэю, — отрезал Гленн. — К нему положено относиться с уважением.

— С таким же уважением, какое он проявил по отношению к моим клиентам? — Вопрос «ангела» прозвучал на удивление искренне.

— Значит, ты не из группировки? — вмешался Чиб.

— Я коллектор, мистер Кэллоуэй. Собираю долги.

— За процент, естественно?

«Ангел» покачал головой:

— Я работаю за твердый гонорар, половину которого получаю авансом.

— А если ты не сумеешь взыскать долг?

— До сих пор мне это удавалось.

— Все когда-нибудь случается в первый раз! — выпалил Джонно, а Гленн указал на царапины и вмятины на капоте БМВ, но «ангел» не обратил на обоих никакого внимания.

Он по-прежнему смотрел только на Чиба, и под этим взглядом гангстеру отчего-то стало очень неуютно.

— Скажи своим нанимателям, — проговорил он, — что деньги они получат. Скоро. Я еще никогда не подводил своих друзей. Мне даже обидно, что они послали тебя… — Чиб окинул верзилу пристальным взглядом. — Этакого мальчика на побегушках, — добавил он укоризненно, едва удержавшись, чтобы не погрозить «ангелу» пальцем. — В общем, передай им, что я тебе сказал, а через недельку свяжись со мной еще раз.

— Вряд ли в этом будет необходимость, мистер Кэллоуэй.

Чиб прищурился:

— Это еще почему?

«Ангел» чуть заметно улыбнулся:

— Потому что к концу следующей недели мои наниматели сполна получат все свои деньги.

Джонно издал нечленораздельное рычание и бросился вперед, но «ангел» легко, даже изящно шагнул в сторону и, перехватив телохранителя за запястье, выворачивал до тех пор, пока тот не скрючился от боли. Краем глаза Чиб заметил, что у них появились и зрители: двое мужчин, куривших у выхода из бара, вызвали управляющего. Несколько мальчишек на горных велосипедах, явно прогуливавших уроки, сгрудились на одной из дорожек парка, чтобы полюбоваться на бесплатный цирк. Гленн уже был готов вмешаться, но Чиб жестом удержал его на месте. Еще со школы он терпеть не мог работать на публику.

— Отпусти его, — сказал он негромко.

Громила еще несколько секунд выдерживал его взгляд, потом оттолкнул Джонно, и тот с размаху сел на асфальт, потирая вывихнутое запястье. Взгляд, которым «ангел» наградил Чиба, был достаточно красноречив: мол, телохранители помогут ему, как скауты против артиллерии.

— Я буду поблизости, — проговорил «ангел» спокойно. Он даже не запыхался. — Ответ я должен услышать сегодня, самое позднее — завтра. После этого все разговоры закончатся. Ты понял?

Джонно, все так же сидевший на бордюре, махнул ногой, пытаясь подсечь лодыжки врага. И снова «ангел» обратил на него внимания не больше, чем на комара. Шагнув вперед, он вручил Чибу аккуратный листок бумаги с номером мобильного телефона. Гангстер машинально взглянул на него, когда же он поднял взгляд, «ангел» уже шагал прочь по одной из дорожек парка.

— Эй, здоровяк! — окликнул его Чиб. — Скажи хотя бы, как тебя зовут!

«Ангел» на мгновение замедлил шаг.

— Обычно меня зовут Страх, — отозвался он через плечо и двинулся мимо неподвижно замерших подростков к ближайшему футбольному полю.

— Что ж, это логично, — пробормотал Чиб себе под нос.

Гленн помог Джонно подняться.

— Смотрите все, вот идет мертвец! — заорал тот вслед «ангелу». — В следующий раз, когда мы встретимся, ты от меня живым не уйдешь! Имей это в виду!.. — И он свирепо ткнул пальцем в направлении Страха. Гленн успокаивающим жестом похлопал приятеля по плечу, и Джонно повернулся к Чибу: — Нужно его убрать, босс. Предупреди всех, пусть займутся. Да я и сам готов…

— Думаешь, эта работенка тебе по плечу, Джонно? — осведомился Чиб. — Ты уже продемонстрировал нам, на что способен, и сдается мне — я видал бойцов получше.

— Можно за ним проследить, — предложил Гленн. — Узнать, где он живет, как его настоящее имя…

Чиб задумчиво кивнул:

— Ты прав, Гленн, знание — сила. Как тебе кажется, сумеешь ты проследить за ним так, чтобы он тебя не заметил?

— Можно попробовать, — заявил Гленн чуть менее уверенно.

Гигант шел через футбольное поле, и преследовать его пешком было бы заведомой глупостью, поскольку никакого укрытия поблизости не было.

— К счастью, я знаю другой способ, — заметил Чиб. — Обзвоните мотели, гостиницы, молодежные общежития, скажите, что вы из агентства путешествий и что один норвежский турист оставил у вас свой бумажник с деньгами…

— …И мы хотим ему их вернуть, — подхватил Гленн.

— Раздайте его описание нищим и бродягам — они многое замечают, и каждый из них готов продать родную бабушку за бутылку дешевого виски.

Гленн внимательно посмотрел на Чиба:

— Я так понимаю, босс, вы не собираетесь ему платить, верно?

— Там видно будет, — отозвался Кэллоуэй и, нажав кнопку на брелке, отпер дверцы машины.

10

— Мне это не нравится, — сказал Майк Маккензи.

Дверь студии Роберта Гиссинга была заперта, на столе, придавленный по углам увесистыми книгами по истории искусства, был разложен план грантонского склада. Буквально накануне профессор снова побывал в Грантоне и внес в план кое-какие изменения.

— Вы приехали туда неожиданно, без предупреждения, — продолжал Майк. — После ограбления кто-нибудь может что-то заподозрить.

Профессор снисходительно похлопал Майка по плечу:

— Я об этом не подумал. Ты совершенно прав, и впредь я буду советоваться с тобой и с Алланом. Впрочем, мне кажется — особенно волноваться не стоит. Дело в том, что я регулярно бываю в Грантоне один или два раза в год, так что там к моим появлениям привыкли. Кроме того, у персонала хватает других забот, например куда складывать новые поступления.

Под новыми поступлениями профессор подразумевал картины и другие экспонаты из Королевского музея. Там начинался капитальный ремонт, и большую часть коллекций решено было перевезти в Грантон. Как объяснил Гиссинг, это должно было еще больше усложнить работу по учету и хранению экспонатов. Часть уже имевшихся на складе произведений искусства нужно было переместить, чтобы освободить место для собрания Королевского музея; профессор, впрочем, считал, что живопись никто трогать не будет, однако все же счел необходимым съездить в Грантон, чтобы еще раз в этом убедиться.

Майк снова посмотрел на план.

— Сторожка у въездных ворот, — перечислил он, — камеры видеонаблюдения, комната охраны, сотрудники склада, гиды плюс сами экскурсанты. Вы останетесь в фургоне, поэтому нас внутри будет всего трое… Думаете, мы справимся?

— Одному из вас придется разыскивать оригиналы в хранилищах, — напомнил профессор.

Майк согласно кивнул, потом покачал головой:

— Боюсь, ничего не выйдет. Нам это просто не по плечу.

— Боишься?

— Нет. Просто хочу убедиться, что мы все продумали.

Гиссинг, похоже, остался доволен его словами.

— Насчет тебя я не сомневаюсь. А вот наш друг Аллан, похоже, начинает слегка вибрировать.

Аллан действительно не явился на сегодняшнюю встречу заговорщиков. Впрочем, Майк позвонил ему слишком поздно, и в ответ Аллан прислал эсэмэску, в которой сообщал, что у него много дел и он вряд ли сумеет вырваться. Сейчас Майк бросил на план еще один внимательный взгляд и, шагнув в сторону, тяжело опустился на один из стульев. Приглаживая руками волосы, он осмотрелся. За прошедшие дни в офисе стало совсем пусто — исчезли коробки с книгами, на стенах не осталось ни одной картины.

— За Аллана не волнуйтесь, с ним все будет в порядке. Кстати, он просил вас снять копию с плана — хотел подумать над ним на досуге.

— Хорошо, я сделаю копию, а пока… Мне хотелось бы, чтобы ты меня успокоил…

— А что вас волнует?

— Я вижу, что-то волнует тебя…

Майк вздохнул:

— Ну, в первое время все казалось просто, а теперь…

— Многие планы выглядят просто… поначалу, — заметил Гиссинг. — Но как только начинаешь вдаваться в подробности…

— Нет, дело не в подробностях. Меня несколько смущает общая концепция. Мы с вами это уже обсуждали, но… — Они действительно несколько раз перезванивались с профессором по вечерам, после чего Майк до глубокой ночи расхаживал по своей гостиной, размышляя, сопоставляя, анализируя.

— Проблема все та же: нас слишком мало. Нужны еще люди.

Гиссинг сложил руки на груди и присел на краешек своего рабочего стола. Дверь студии была заперта, но сегодня секретарша была на своем рабочем месте, и профессор старался сдерживать раскаты своего могучего голоса. Майка он уже предупредил: им лучше встречаться пореже, иначе секретарша может что-то заподозрить.

— Помнишь поговорку насчет семи нянек? — спросил он.

Майк только плечами пожал:

— Я вижу только одну альтернативу: наш план так и останется планом. Как сказал Уэсти — прекрасной мечтой, которая никогда не осуществится.

— Мне давно кажется, Майк, что ты отнесся к моей идее именно как к какой-то чисто умозрительной, отвлеченной задаче, как к обычному упражнению для серого вещества. Или я ошибаюсь, и очаровательная миссис Монбоддо все же заставила тебя взглянуть на дело с практической точки зрения?

— Я настроен так же серьезно, как и вы, профессор.

— Приятно слышать, потому что я твердо решил осуществить свой план — с вами или без вас.

Майк проигнорировал насмешку, прозвучавшую не столько в словах, сколько в тоне, каким они были сказаны. Он думал о другом.

— Еще одна вещь, профессор… — сказал он. — Я тут подумал… Если мы подменим картины прямо на складе, это может вызвать подозрения. Мы ведь будем находиться там целых двадцать минут, и если после этого мы уйдем якобы с пустыми руками…

— Но ведь сигнализация должна сработать как бы случайно…

Майк решительно качнул головой. Первоначальный план профессора заключался в том, чтобы подменить оригиналы картин копиями прямо на складе, потом нажать кнопку тревоги и исчезнуть, представив дело так, будто грабителей спугнули прежде, чем они успели что-то похитить.

— Когда приедет полиция, детективы непременно задумаются, чем мы занимались эти двадцать минут и почему мы не схватили первое, что попало под руку, когда раздался сигнал тревоги.

— Значит, придется что-нибудь прихватить.

Майк снова покачал головой:

— Мне кажется, будет лучше, если мы вынесем картины со склада. Тогда все будет выглядеть так, словно мы внезапно запаниковали, бросили фургон и картины… В этом случае все будут слишком рады тому, что ограбление не удалось, и ничего не заподозрят.

Гиссинг неподвижно уставился в пространство, и Майк понял, что он тщательно обдумывает сказанное. Наконец профессор улыбнулся:

— Я вижу, ты серьезно поработал над моим планом, Майк. И кажется, тебе удалось нащупать слабое место. Во всяком случае, твое предложение заслуживает самого пристального внимания. — Он благосклонно кивнул.

— Здесь тоже не все так просто, — ответил Майк. — Нам понадобится такая машина, которую никто не сможет связать с нами, когда мы ее бросим. Вы никогда не пробовали угонять фургоны, профессор?

— Нет, конечно.

— Я тоже не пробовал, да и Аллан с Уэсти вряд ли имеют в этом деле большой опыт. Таким образом нам нужно будет подумать, где взять автомобиль и какое-никакое оружие. Кроме того, нам понадобятся помощники… — Майк поднялся со стула и теперь смотрел Гиссингу прямо в глаза. — А главное, нам нужен человек, который обладает… криминальным опытом. Как раз о таком человеке упоминал Аллан, когда рассказывал о налете на Первый Каледонский…

Гиссинг невольно отшатнулся:

— Подключать его к этому делу?.. Да ты с ума сошел!

Майк в свою очередь шагнул вперед:

— Подумайте об этом хорошенько, профессор. У Чиба Кэллоуэя есть опыт, и я уверен, что он сможет найти для нас безопасный транспорт и оружие. И людей, конечно…

— Кажется, в уголовном мире таких людей называют «бойцами» или «быками»…

Майк примирительно улыбнулся:

— Если у вас есть на примете другой человек, который столь же опытен и при этом не является уголовным авторитетом, тогда конечно. Но… Поймите, Роберт, мы лишь жалкие дилетанты, и, если мы позовем на подмогу других дилетантов, этим мы положения не улучшим. Как мы узнаем, что они все сделают как надо? Чиб, по крайней мере, профессионал.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что Чиб Кэллоуэй — это именно тот человек, которому мы можем полностью доверять?

— Доверять — нет, но в некоторых практических вопросах положиться на него можно. В конце концов, он рискует гораздо большим, чем любой из нас, — с его-то послужным списком… Если вдруг что-то пойдет не так, закон обрушится на него как кирпичи Карла Андре.193

— Учитывая обстоятельства, аналогия более чем подходящая, — согласился профессор. — Я только не понимаю, с чего это твой друг Кэллоуэй вдруг возьмется нам помогать?

Майк пожал плечами:

— Этого я не знаю, но спросить-то я могу… Возможно, мне даже удастся убедить его в том, что мы стараемся ради искусства. Чиб, конечно, еще не стал любителем живописи, но если он подцепит эту бациллу… Я на собственном опыте знаю, что она может сделать с человеком.

Гиссинг слез со стола и, обойдя его кругом, сел в кресло.

— Даже не знаю, Майкл… — проговорил он растерянно. — Где гарантии, что Кэллоуэй не попытается оттеснить нас в сторону?

— Мы всегда можем остановиться, — сказал Майк. — Никто из нас ничего не теряет. Пострадать может только мой банковский счет — это в случае, если Уэсти потребует что-то вроде компенсации за… за моральный вред.

Профессор улыбнулся:

— Может быть, ты и прав, мой мальчик. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне кажется, что этот Кэллоуэй действительно может оказаться нам полезен. — Он посмотрел на Майка. — Как именно ты собираешься его заинтересовать?

— Мне кажется, в разговоре с Чибом толстая пачка денег может стать достаточно весомым аргументом, — сказал Майк, которому просто не пришло на ум ничего другого.

— Что ж, если так — попробуй с ним побеседовать. Попытка не пытка.

Эти слова изрядно удивили Майка — он считал, что убедить профессора будет гораздо труднее.

Впрочем, Гиссинг, похоже, вовсе не нуждался в убеждении.


— …Стараетесь ради искусства? — повторил Чиб и громко расхохотался. — Знаешь, Майк, у меня сегодня выдался не самый легкий день, так что спасибо за то, что рассмешил. Нет, ты и вправду поднял мне настроение!..

Майк и гангстер сидели в БМВ Чиба. Во время последней встречи в «Вечерней звезде» они обменялись телефонами, и Майк позвонил Кэллоуэю, как только вышел из студии Гиссинга. Ровно в два Чиб заехал за Майком к пабу «Последняя капля» на Грассмаркет. Джонно и Гленн на заднем сиденье машины внимательно следили, нет ли за ними хвоста.

— Так безопаснее, — объяснил сидевший за рулем Чиб и только потом представил обоих телохранителей.

Майк уже встречался с ними в «Вечерней звезде», но в тот раз Чиб был слишком занят, расспрашивая о деталях торгов, и не стал знакомить бывшего одноклассника со своими спутниками.

Кивнув в знак приветствия, Майк спросил, что случилось. «Ничего», — ответили ему. Тем не менее он заметил, что Чиб постоянно сворачивает то налево, то направо и даже возвращается тем же путем, которым они ехали пять минут назад, так что в какой-то момент они снова миновали «Последнюю каплю», двигаясь, впрочем, в противоположном направлении.

— Знаешь, почему этот паб так называется? — спросил Чиб.

— На Грассмаркет, кажется, вешали преступников, — припомнил Майк.

— Точно. А горожане собирались на казнь как на праздник… Впрочем, здесь вешали не только воров и грабителей, но и ведьм, и сторонников ковенанта.194 В те времена смертная казнь была самым распространенным наказанием.

— С тех пор многое изменилось.

— Но даже сейчас на публичную казнь собралось бы немало любопытных.

В конце концов один их телохранителей доложил, что сзади «чисто», и Чиб, притормозив у тротуара, велел Гленну и Джонно выметаться. Телохранители сначала возражали, но лишь до тех пор, пока Чиб не вручил им двадцать фунтов на такси и не приказал ждать его у зала для снукера.195

— Вы уверены, босс? — мрачно спросил Джонно.

Майк заметил, что телохран потирает запястье, как будто он слегка его потянул. Похоже, Джонно недавно побывал в деле.

— Уверен, — коротко ответил Чиб.

— Но что, если Викинг….

Не дослушав, Чиб дал газ и умчался, оставив Гленна и Джонно одних. Спросить, кто такой этот Викинг, Майк не решился.

Наконец Чиб повернулся к нему и сказал:

— Ну, выкладывай, зачем я тебе понадобился?

И Майк рассказал ему все, начав с самого начала, словно эту историю он сам где-то услышал и вовсе не собирался принимать в ней непосредственное участие: «Богатейшее собрание картин, о котором никто не знает… есть способ завладеть, не вступая в прямой конфликт с законом…»

К чести Чиба, он довольно быстро разобрался, что к чему.

К тому времени БМВ уже стоял на общественной парковке в природном заказнике Холируд неподалеку от Трона Артура. Майк редко бывал в этих местах, посещавшихся в основном собачниками и туристами, хотя стоило чуть подняться по склону, и с высоты открывалась невероятная по красоте панорама города. Отчего-то он всегда чувствовал себя здесь так, словно попал в какую-то дикую местность; должно быть, заслонявший город сутулый силуэт горы заставлял его поверить, будто он находится далеко от цивилизации. На самом деле Эдинбург с его дымоходами, церковными шпилями и участками муниципальной застройки продолжал расстилаться вокруг, просто с холма его не было видно.

— Ради искусства, — снова повторил Чиб, качая головой. Он засопел, потер нос и неожиданно попросил Майка повторить все сначала.

На этот раз, впрочем, гангстер задавал вопросы, делал замечания, высказывал свои предложения. Правда, его идеи были довольно замысловатыми, однако Майк терпеливо слушал, с трудом сдерживая сердцебиение. С того самого момента, когда он сел в машину, его непрерывно била мелкая дрожь. Откровенно говоря, трясти его начало даже раньше, когда, стоя перед пабом, он неожиданно подумал, что сказали бы спешащие мимо офисные клерки и служащие, если бы вдруг узнали, с кем и для чего он встречается.

Я собираю команду…

Я — главарь банды.

Я намерен совершить ограбление века…

Когда подъехал БМВ, Майк увидел на заднем сиденье двух громил и не мог не подумать о всех тех людях, которые за прошедшие десятилетия вот так же садились в машину Чиба и которых больше никто никогда не видел. Впрочем, дрожал Майк не столько от страха, сколько от возбуждения. В Чибе, насколько он помнил, всегда было что-то дикое. В первую же свою неделю в старшей школе Майк попал в группу слабейших новичков, которым частенько доставалось от старших; Чиб тоже был новичком, но его старшеклассники приняли в компанию практически сразу — репутация у него уже тогда была аховая. В целом Майка его положение устраивало, поскольку он уже тогда понимал: лучше некоторое время терпеть тумаки, чем оказаться среди тех, на кого никто не обращает внимания. Чиб, впрочем, держался с ним именно так — не обращал внимания, а через два года его и вовсе выгнали за нападение на учителя химии, которое на многие годы сделалось школьной легендой. Ну а к выпускному классу Майк и сам вовсю шугал новичков — не из жестокости, а потому что так требовала традиция. Потом Майк учился в колледже и жил в крошечной квартирке, которую нашел на окраине Нью-Тауна. Участие в нескольких потасовках и пьяных стычках помогло ему окончательно расстаться с детскими комплексами и привычками (воспитывать его все равно было некому: родители Майка умерли, единственная сестра перебралась в Канаду). И вот теперь, словно призрак из прошлого, в его жизни снова появился Чиб. Впрочем, на призрака он был похож мало, и Майк всматривался в лицо гангстера даже с каким-то интересом. В пронзительных глазах Кэллоуэя не было ни злобы, ни звериной жестокости альфа-хищника; в них светились ум и странный голод; казалось, он жаждет чего-то особенного — нового знания, быть может… Похоже, гангстер начинал постепенно понимать, каким тесным и ограниченным был на самом деле мир, в который он сам себя загнал.

И не исключено, подумал Майк, что что-то похожее происходит сейчас и с ним самим.

Тем временем Чиб молча вышел из машины, пересек парковку и остановился у берега небольшого пруда. Майк, после непродолжительного колебания, последовал за ним. Выбравшись из салона, он закурил и с удовлетворением отметил, что его руки почти не дрожат. В центре пруда был небольшой островок; там сидела на гнезде самка лебедя, а самец плавал вокруг широкими кругами, словно готовясь защитить подругу от опасности. Чуть поодаль какая-то женщина с ребенком бросали кусочки хлеба сбившимся у берега уткам, лысухам и болотным курочкам, однако Чиба, похоже, интересовали только лебеди. Пристально глядя на них, он засунул руки глубоко в карманы, и Майк спросил себя, о чем может думать сейчас этот человек. Неужели Чиб, этот некоронованный король эдинбургского преступного мира, завидовал уверенности и спокойствию благородных птиц, их очевидному чувству внутренней гармонии и принадлежности к окружающей природе?

Майк протянул Чибу пачку, но тот отрицательно качнул головой. Прошло еще несколько минут, прежде чем он заговорил:

— А ведь тогда, в галерее, ты меня обманул, Майк. Ты сказал, что занимаешься компьютерами… Это, конечно, правда, но не вся. Просто ты не хотел, чтобы я знал о тебе все, Мистер Успех, Мистер Миллионы в Банке… — Чиб усмехнулся. — Десятка мальчишке в интернет-кафе — и я получил о тебе информации больше, чем рассчитывал. Может быть, ты боялся, что однажды ночью я явлюсь к тебе домой и потребую пожертвовать энную сумму на борьбу с загрязнением окружающей среды?

Майк пожал плечами:

— Не в этом дело. Мне не хотелось, чтобы ты подумал, будто я хвастаюсь.

— Да, — признал Чиб после небольшой паузы, — в этом отношении мы, шотландцы, часто ведем себя не слишком достойно. Кстати, тебя когда-нибудь приглашали в нашу бывшую школу — вручить награды отличникам, наставить молодежь на путь истинный и так далее?

— Нет.

— Зато твой колледж присвоил тебе почетную ученую степень. Может быть, они рассчитывали на пожертвования?

— Когда-нибудь мне придется это сделать, — согласился Майк.

— Парнишка из интернет-кафе сказал, что ты не зарегистрирован ни на одном из сайтов, через которые можно поддерживать связь с бывшими одноклассниками, однокурсниками…

— Кажется, в прошлый раз я тебе уже говорил: мне не очень хочется с ними общаться.

— Мне тоже… — Чиб слегка подался вперед и сплюнул в пруд. — Впрочем, сомневаюсь, чтобы кто-то из парней, с которыми я учился в школе, согласился бы общаться со мной. В прошлом году, кстати, прошел юбилейный вечер нашего класса. Тебя не приглашали?

— Кажется, приглашали, но я не пошел.

— Зря не пошел. Ребята сняли «роллс» длиной в милю, пару симпатичных девчонок из эскорт-агентства… и всю ночь вспоминали, как хреново им было в школе.

— Арендовать «ройс» и девчонок — это ты и сам можешь, — заметил Майк, и Чиб улыбнулся.

— Подобная мысль действительно приходила мне в голову, но потом… Ладно, бог с ним…

Он слегка поежился, словно от порыва холодного ветра, потом всем корпусом повернулся к Майку.

Руки Чиб по-прежнему держал в карманах, и сейчас Майк невольно вспомнил, как при встрече в галерее он боялся, что там у него может быть пистолет или нож. Сейчас он в этом сомневался, хотя в жизни Кэллоуэя, несомненно, хватало опасностей. Тот же Викинг, к примеру… Впрочем, задача, которую только что подкинул Чибу Майк, была совершенно иного плана, и гангстер, похоже, был только рад отвлечься от повседневных тревог.

— Вам нужно вооружиться, Майк, — сказал Чиб. — Нагнать на всех страху, заставить поверить, будто вы в самом деле отчаянные ребята и готовы на все.

— Но оружие не обязательно должно быть настоящим, правда?

Чиб согласно кивнул:

— Оно должно выглядеть настоящим. Ты ведь об этом?

— Да, именно об этом.

— Я думаю, лучше перестраховаться. Среди охранников может оказаться бывший военный, и, если ты будешь угрожать ему пневматическим пистолетом, он сразу это поймет.

— Тогда что же? Макеты?

— Лучше взять настоящее оружие, но со спиленным бойком.

— Что ж, тебе виднее, Чиб.

— Это точно. — Гангстер немного помолчал. — Думаю, четырех человек вам за глаза хватит. Один будет контролировать будку у ворот, второй — помещение охраны и двое — держать под прицелом персонал и посетителей. Таким образом вы втроем сможете без помех разыскивать нужные картины.

— Чем быстрее мы оттуда выберемся, тем лучше.

Чиб покачал головой:

— Мне до сих пор не верится, Майк… Ты, этот толстяк-профессор и твой педерастического вида приятель… Чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне кажется, что ничего у вас не выйдет.

— Ты считаешь, наш план не сработает?

— Да нет, тут все как будто в порядке. Я имею в виду не план, а исполнителей.

— Пусть это тебя не волнует, Чиб. Если мы провалимся, это наши проблемы. Ты и четверо твоих людей получат свои деньги в любом случае. Кстати, ты уже подумал, кого ты нам дашь?

— Вам нужны молодые парни, — решил Чиб. — Голодные, злые, тестостерон играет и всякое такое.

Такие способны запугать любого.

— Сколько им придется заплатить?

Чиб снова покачал головой.

— Пусть оружие и исполнители будут на мне. Ребятам, которых я пришлю, вовсе не обязательно знать ваши имена. Что я им скажу, то они и сделают. Они даже не будут знать, что вы собираетесь взять на этом складе.

— Узнают. Они ведь будут сидеть в грузовом отсеке фургона, а там… Кстати, как насчет транспорта?..

— Достать подходящий фургон не проблема. Можно будет даже навесить на него фальшивые номерные знаки. Нужно что-нибудь неприметное — что-то вроде «форда-транзит». На них никто не обращает внимания, к тому же сзади у них тонированные стекла.

— Согласен. — Майк кивнул. — Итак, вернемся к твоему гонорару… Сколько?

— Как насчет ста пятидесяти кусков?

Майк судорожно сглотнул.

— Откровенно говоря, многовато, — выговорил он наконец. — Или, может быть, у тебя неприятности? — добавил он, не подозревая, насколько недалека от истины его догадка.

Чиб издал лающий смешок и, вынув руку из кармана, хлопнул Майка по плечу.

— Ладно, — сказал он. — Есть другой вариант, попроще. Можете расплатиться со мной картиной, только она должна стоить примерно столько, сколько я сказал.

— Что-о?..

— Все эти аукционы не для меня. Вы планируете вынести семь картин… пусть их будет восемь, о'кей? Разница, по-моему, небольшая.

— Но… ты никогда не сможешь ее продать. Если только на «черном рынке»…

— Я не собираюсь ее продавать.

— Если обнаружится подделка хотя бы одной картины, остальные тоже будут проверять, и тогда… — не отступал Майк.

Чиб посуровел:

— Это моя цена, Майк. Хочешь расплатиться наличными — валяй, отказываться не стану.

Майк задумался.

— Наш копиист и так работает не покладая рук, — проговорил он наконец.

— Заставьте его работать быстрее. — Чиб наклонился вперед, и, хотя он был на добрых два дюйма ниже ростом, Майку показалось, что гангстер навис над ним будто скала. Города отсюда видно не было, температура к вечеру резко упала, и он почувствовал неприятный озноб. Женщина с ребенком, кормившие уток, куда-то исчезли, а на стоянке позади не было ни машин, ни людей.

— Ну как, согласен?.. — нараспев произнес Чиб. — Или поговорим о том, как ты обманул меня в галерее?..

Одна из уток ушла под воду. Она долго не показывалась, и Майк, которому вдруг перестало хватать воздуха, подумал — теперь-то он знает, что она должна ощущать.


Конверт большого формата курьер оставил у дежурного администратора. Аллан сам отнес его к себе в кабинет и вскрыл, радуясь, что не поручил этого секретарше В конверте лежала слегка уменьшенная фотокопия нарисованного профессором плана.

— Старый идиот!.. — пробормотал Аллан сквозь зубы. Гиссинг даже не предупредил его о том, что посылает план — не подумал, что конверт может попасть в чужие руки. Кроме того, в курьерской компании теперь осталась запись о срочной доставке документов от профессора Р. Гиссинга (Эдинбург, Художественное училище) мистеру А. Крукшенку (Первый Каледонский банк, отдел обслуживания крупных частных клиентов).

Аллан медленно покачал головой. Они собирались быть предельно осторожными, но теперь благодаря профессорской небрежности где-то существовали уличающие их документы. Впрочем, Аллан был рад, что Гиссинг не забыл о его просьбе и все-таки прислал ему план. Вечером он положит бумаги в кейс и отнесет их домой. Там он задернет шторы, запрет входную дверь, разложит план на столе, нальет в хрустальный бокал порцию «Риохи» и как следует обо всем поразмыслит.

Он должен сделать что-то полезное…

Должен как-то оправдать свое участие.

Возможно, он даже не станет пить сразу, чтобы, когда стемнеет, съездить в Грантон и взглянуть на склад собственными глазами.

11

Вечером Чиб планировал поужинать с женщиной, которая возглавляла эскорт-агентство. Пару лет назад он предложил помочь ей с бизнесом, но она отказалась наотрез. Тем не менее никаких действий он предпринимать не стал: женщина ему чем-то понравилась. Она была круче большинства его знакомых мужчин — намного круче, чем Гленн и Джонно, вместе взятые (последний все еще массировал пострадавшую руку, но было видно, что самолюбие его уязвлено гораздо сильнее). Чибу, впрочем, казалось, что с момента внезапного появления Страха прошла целая жизнь, а ведь это было только утром. Сегодня вечером, самое позднее завтра утром он должен был с ним связаться. Телефон скандинава лежал у него в кармане, но что ему сказать, Чиб понятия не имел.

Никакого романа между Чибом и женщиной из эскорт-агентства никогда не было. Время от времени они встречались, чтобы вместе поужинать, сходить в кино или на концерт, обменивались новостями, сплетнями, анекдотами. Изредка Чиб даже позволял ей оплатить счет. Его собственная жена умерла от рака легких много лет назад, и он сильно переживал: от той же болезни когда-то скончалась и его мать. С самого начала, еще до того как они поженились, Чиб предупредил Лиз: мол, он не хочет иметь детей, чтобы им не пришлось испытать то, что выпало на его долю, когда умерла миссис Кэллоуэй. (К отцу Чиб особо теплых чувств не питал: старый болван каждый вечер напивался вдрызг и засыпал, не раздевшись, там, где его свалило дешевое пойло.) «Веселый ты парень, как я погляжу. Прямо оптимист!» — ответила Лиз, когда он сказал ей об этом в первый раз. Чиба тогда очень рассердило, что она восприняла его слова недостаточно серьезно, но он ничего не сделал — уже тогда он любил Лиз без памяти.

Сегодня Чиб и его приятельница встречались в недавно открывшемся ресторане в одном из «облагороженных»196 кварталов Лита. Гангстер еще помнил времена, когда Лит был портовым районом. Тогда в местных пивных и рюмочных, над которыми часто помещались залы игровых автоматов и комнаты с девочками, собирались суровые докеры с пудовыми кулачищами, а в многочисленных тату-салонах приторговывали таблетками и прочими стимуляторами. Даже сейчас прежняя жизнь не исчезла полностью, хотя территория большинства судоремонтных предприятий давно была приведена в образцовый порядок, повсюду открывались стильные бары, а таможенные склады в срочном порядке перестраивались под жилье.

Чиб часто гадал, что сталось со старожилами Лита, когда началась эта глобальная реконструкция. Куда они подевались, как живут теперь, что думают о происшедших переменах? Впрочем, изменился не только этот район — весь город, казалось, находился в состоянии перманентной перестройки. Рядом с особняком Чиба еще лет десять-двенадцать назад не было ни одного нового дома, а теперь там появилась даже железнодорожная станция. В других знакомых с детства районах происходило то же самое. Зачастую перемены совершались столь стремительно, что за ними невозможно было уследить.

В течение двух последних часов Чиб размышлял над безумным планом Майка. Он так глубоко задумался, что проиграл подряд три партии в снукер. Джонно даже пошутил — мол, не иначе за этим стоит какая-то женщина. Его слова заставили Чиба вернуться к действительности, и он подумал, что в бильярдной, кажется, чем-то воняет. Раньше ничего подобного он не ощущал (или просто не замечал), но теперь Чиб отчетливо чувствовал неприятный, уксусно-кислый запах. Стариковский пот и разбитые надежды, скверная еда и впустую потраченное время — вот о чем заставляло задуматься разлитое в воздухе навязчивое зловоние.

В новом ресторане, разумеется, ни о чем подобном не могло быть и речи — как сказали Чибу, здешний шеф-повар уже заработал свою первую мишленовскую звезду. Подавали здесь в основном блюда из морепродуктов, в окно между общим залом и кухней, сделанным специально, чтобы клиенты могли наблюдать процесс приготовления пищи, Чиб видел, как повара в белоснежных тужурках ловко крошат чисто вымытую зелень и овощи. Это нововведение ему понравилось. Когда Чиб был подростком, продавец в ближайшей к школе закусочной имел обыкновение плевать в гриль, чтобы проверить, хорошо ли нагрелось масло. Сейчас при одной мысли об этом Чиба замутило.

В ресторан он приехал немного раньше назначенного времени. Для этой поездки Чиб воспользовался «бентли» и был один: Джонно и Гленна он взять с собой не захотел, хотя телохранителей всегда можно было усадить за столик подальше или вовсе оставить в машине. Но на следующий день оба стали бы подначивать босса, спрашивая, храпит ли его подружка и предпочитает ли она по утрам яичницу с тостами, а ему этого не хотелось. Вот почему Чиб сразу предупредил телохранов, что вечером они ему не понадобятся. Гленну и Джонно это не понравилось, и они сразу напомнили ему о Викинге. Как и приказал Чиб, они навели в городе справки и предупредили осведомителей, но пока никаких сведений о местонахождении скандинава не поступало. Похоже, Викинга вообще никто не видел, а это означало, что он может неожиданно появиться в любой момент.

— Вы точно не хотите, чтобы мы поехали с вами, босс?

— Точно.

Теперь, сидя за угловым столиком, откуда хорошо просматривался вход, Чиб вдруг поймал себя на том, что разглядывает развешанные по стенам картины. Это были даже не репродукции сколько-нибудь известных полотен — просто дилетантская мазня, единственным назначением которой было хоть немного оживить бледно-желтое пространство гладко оштукатуренной стены. В том, что картины гроша ломаного не стоят, Чиб не сомневался — после посещения аукциона он полистал кое-какую литературу по предмету. Продавщица в книжном магазине, куда обратился Чиб, порекомендовала ему несколько книжек «попроще», как она выразилась. «Попроще» в понимании Чиба означало что-то вроде начальной школы, поэтому он довольно резко возразил, что он, дескать, не тупой и не дебил. Напуганная продавщица поспешила извиниться, после чего они неплохо поладили.

Словосочетание «начальная школа» заставило Чиба снова подумать о Майке. Странно, что он его совсем не помнил… Впрочем, Чиб хорошо знал этот тип: слабаки и хлюпики, которые стремятся подружиться со школьными хулиганами… даже если с тех пор прошло два десятка лет. Впрочем, план, о котором поведал ему Майк, был вовсе не плох — Чибу доводилось сталкиваться с куда более примитивными схемами, которые срабатывали вполне успешно. Даже если допустить, что что-то пойдет не так, самому Чибу это ничем не грозило. Парни, которых он собирался отправить Майку на подмогу, вряд ли станут болтать: каждый из них знал, что лучше провести несколько лишних месяцев за решеткой, чем иметь дело с Чибом Кэллоуэем. Сам Майк и его подельники могли, конечно, испугаться и пойти на сделку с правосудием, но этого Чиб не опасался — доказать его участие в ограблении легавые навряд ли сумеют. Ну и наконец, картина в любом случае останется у него.

Весьма ценная картина.

Кстати…

О господи, как он раньше не подумал! Конечно!..

Сунув руку в карман, Чиб достал один из своих мобильных телефонов и листок бумаги с номером Викинга. Набрав последовательность цифр, он стал ждать, пока кто-нибудь ответит. Как раз в этот момент в ресторан вошла его знакомая, и Чиб махнул ей свободной рукой. Как обычно, вокруг гостьи сразу же поднялась суета: навстречу ей, кланяясь на ходу, двинулся метрдотель, гардеробщица тоже вышла из-за своей стойки, чтобы принять пальто. У мэтра, понятно, был свой интерес: состоятельные посетители одного из лучших в городе ресторанов частенько обращались к нему с вопросом, где можно снять приличную девушку, чтобы приятно провести время. А метрдотель конечно же отвечал, что случайно знает одно такое место, где вполне безопасно и девушки приличные. Клиент в таких случаях обычно не скупился на чаевые, а на следующий день метрдотель получал и комиссионные от хозяйки эскорт-агентства. Вот и сейчас знакомая Чиба обменялась с метрдотелем небрежным рукопожатием, однако он не сомневался, что мэтр получил за свои услуги двадцатку, а то и целых полсотни.

Тут на его звонок ответили, и Чиб нервно облизнул губы.

— Это ты, Страх?

— Мистер Кэллоуэй?..

— Ага, он самый. Знаешь, приятель, я тут подумал, что у нас с самого начала как-то не заладилось… И мне кажется, я знаю, как исправить положение.

— Я внимательно слушаю.

— Как насчет небольшого жеста доброй воли, пока я еще не собрал бабки для твоих нанимателей? Я готов предложить что-то вроде залога, гарантирующего возврат денег. Правда, чтобы все организовать, мне понадобится еще несколько дней, может быть даже неделя, поэтому мне хотелось, чтобы ты убедил своих работодателей немного подождать. Поверь, дело того стоит.

— Сдается мне, мистер Кэллоуэй, что вы затеяли какую-то игру. Я бы вам очень не советовал…

— Вовсе нет, — перебил Чиб. — Это широко распространенная практика. К ней нередко прибегает мафия…

— Уж не собираетесь ли вы подложить мне в постель лошадиную голову? А то мне сообщили, что вы усиленно разыскиваете мое скромное убежище…

«Черт, этот Викинг — парень не промах!»

— Мне кажется, мое предложение будет получше. Намного лучше.

— Я вас слушаю, мистер Кэллоуэй.

К тому моменту, когда приятельница Чиба добралась до столика, он успел сделать свое предложение и отключить телефон — до завтра. Поднявшись со своего места, Чиб чмокнул подругу в надушенную щеку.

— Ты сегодня выглядишь просто потрясающе, — сказал он.

— А ты… — Она помедлила, подыскивая подходящее слово. — У тебя очень самодовольный вид, иначе, пожалуй, не скажешь. Как у кота, который только что отведал хозяйских сливок.

— Откуда ты знаешь, что это не так? — ухмыльнулся Чиб.

Снова опустившись в кресло, он взял со стола салфетку и сам расстелил ее у себя на коленях, опередив официанта. Чиб терпеть не мог, когда подобные вещи делали за него.


Майк как раз выходил из душа, когда в гостиной зазвонил телефон. К тому моменту, когда он закончил вытираться (глядя на себя в большое зеркало, Майк с неудовольствием отметил, что ему не мешает возобновить абонемент в тренажерном зале), звонки уже прекратились. Никакого сообщения абонент не оставил, но он узнал домашний номер профессора Гиссинга. Сунув ноги в тапочки и завернувшись в махровый халат, Майк двинулся к балкону, на ходу набирая номер.

— Что вы хотели, профессор? — спросил он, когда Гиссинг взял трубку.

— Мне просто хотелось узнать — твой друг Кэллоуэй с нами?

— Кажется, да.

— И во сколько нам обойдется его помощь?

— Он сказал — ему нужна картина.

Майк затаил дыхание, предвидя реакцию профессора.

— Зачем?! — завопил Гиссинг. — Он же ничего не смыслит в искусстве! Я уверен, что этот невежда не отличит Мане от Моне!

— Я думаю, Чиб не отличит Мане от Пикассо и тем не менее… — Майк выждал несколько секунд, давая Гиссингу возможность немного остыть. — Проблема, собственно, лишь в том, успеет ли Уэсти написать восьмую копию.

— В таком случае переговоры с нашим юным художником я поручаю тебе, Майкл, — раздраженно буркнул профессор. — Похоже, ты умеешь находить общий язык и с гангстерами, и со студентами.

— Даже не знаю, с чего вы это взяли, — усмехнулся Майк. Он, впрочем, чувствовал себя польщенным.

— Да, кстати, я тут подумал, что Кэллоуэй может быть нам полезен еще в одном отношении… — проговорил профессор, понемногу приходя в себя.

— В каком же?

Вечерний воздух был прохладен, и Майк вернулся с балкона в комнату, прикрыв за собой дверь.

— В Национальной галерее есть один хранитель-искусствовед… — начал объяснять Гиссинг. — А Кэллоуэй, похоже, тот самый человек, который может с ним разобраться.

— Разобраться!?.. — переспросил Майк.

Ему показалось, что он ослышался.

— Самым решительным образом, — подтвердил профессор.

12

Аллану Крукшенку давно казалось: хорошим банковским служащим он стал лишь благодаря тому, что всегда был человеком осторожным и… скучным. За свою жизнь он, пожалуй, ни разу не рискнул по-настоящему. На работе Аллан старался действовать благоразумно и расчетливо — и как результат ни разу не терял деньги клиентов. С другой стороны, служба в банке сделала его циником. Деньги к деньгам — в истинности этого избитого трюизма Аллан убеждался едва ли не каждый день. Его состоятельные клиенты на глазах становились все богаче, хотя никто из них не прилагал к этому ни малейших усилий. По-видимому, они считали, что так и должно быть; во всяком случае, никакой благодарности к Аллану, которому приходилось работать вместо них, они не испытывали. Многие из тех, кто числился в банковском реестре клиентов с крупным чистым капиталом, владели тремя-четырьмя отнюдь не самыми дешевыми домами, яхтами, чистокровными скакунами, собственными островами и бесчисленными произведениями искусства, но оценить все это по достоинству они были, по-видимому, не в состоянии. Каждый из них денно и нощно был озабочен только одним: как не потерять нажитое, как повыгоднее вложить деньги, чтобы приумножить и без того немалое состояние. Аллану такие люди казались ограниченными и скучными, а они в свою очередь, по-видимому, думали о нем точно так же.

Немногим лучше были и коллеги-финансисты, вместе с которыми Аллан работал в Первом Каледонском. Каждый был погружен в собственные проблемы, не обращая ни малейшего внимания на соседей. К примеру, руководитель отдела, в котором трудился Аллан, встречался с ним десятки раз, но, похоже, был не в состоянии запомнить ни имени, ни лица своего служащего. Во всяком случае, на редких корпоративных вечеринках он раз за разом рассказывал Аллану один и тот же бородатый анекдот, а Аллан в свою очередь с трудом сдерживался, чтобы не завизжать: «Ты мне это уже говорил, тупица!» Он, впрочем, давно научился сохранять на лице выражение внимательной заинтересованности и мог в нужном месте ахнуть или довольно натурально расхохотаться.

«Я должен иметь что-то такое, чего у него нет и никогда не будет, — часто думал Аллан. — Ни у него, ни у моих клиентов-бездельников. Мне нужно любой ценой заполучить тех двух Култонов…»

Но садиться в тюрьму ему тоже не хотелось.

За последние несколько дней Аллан не раз просыпался в холодном поту, с лихорадочно бьющимся сердцем. Изучая присланный профессором план, он выискивал возможные «узкие места», а сам думал, сколько лет ему дадут за участие в ограблении. И что скажут дети, когда узнают, что их папа находится «на содержании Ее Величества»? Стоит ли подвергать себя такой опасности ради каких-то картин, которые он все равно не сможет никому показать, не сможет похвастаться ими перед клиентами, боссом, коллегами? Да еще Марго, его бывшая жена… На протяжении многих лет она утверждала, что он — занудный тип, что разговоры у него скучные, что одевается он скучно, готовит — скучно, а занимается любовью еще хуже, чем готовит… Когда она ушла, Аллан понял, что все еще ее любит, но Марго уже нашла себе нового мужчину — молодого манекенщика, который носил стильные шерстяные рубашки-поло со стоечкой и беспрестанно улыбался глупой, самодовольной улыбкой. Это, впрочем, не мешало Аллану звонить бывшей жене каждые несколько дней. Он надеялся что-то поправить и предлагал Марго встретиться то в одном, то в другом модном кафе, но она, похоже, успела побывать в каждом из них.

Так, во всяком случае, она говорила.

И вот теперь Аллану представилась возможность совершить нечто такое, чего никогда не сможет позволить себе Мистер Модные Рубашки. Он мог совершить идеальное преступление. Пожалуй, только поэтому Аллан по-прежнему был полон решимости идти до конца, несмотря на терзавшие его ночные кошмары и дурные предчувствия. Черт побери, почему нет?! Быть может, его дети даже станут относиться к нему лучше, если в конечном итоге он и угодит в тюрьму: дурная слава в глазах подростков гораздо предпочтительнее полной безвестности.

— Ты уверен?.. — в двадцатый, наверное, раз спросил его Майк, когда они поднимались по лестнице на четвертый этаж, где жил Уэсти.

— Да, уверен, — ответил Аллан, от души надеясь, что голос его звучит достаточно убежденно.

Приятель поручил ему подробно проработать план операции, но каждый раз, когда Аллан находил какую-то вызывающую сомнение деталь, непременно оказывалось, что Майк уже об этом подумал. А после того как приятель привлек к делу Чиба Кэллоуэя и его молодчиков, они перестали испытывать нехватку рук, и сейчас Майк снова предложил Аллану отказаться от участия в налете, если он не уверен в успехе «на сто один процент».

— Решение за тобой, — сказал Майк. — Но что бы ты ни решил, никто тебя не осудит.

— Слушай, Майк, — ответил на это Аллан, — а ты, часом, не хочешь от меня избавиться?

В ответ Майк только покачал головой. Он не отвел взгляда, но ничего не сказал.

Так, в молчании, они достигли лестничной площадки, где жил Уэсти, и остановились, чтобы немного отдышаться. Наконец Майк медленно кивнул и нажал кнопку звонка. Молодой художник, открывший им дверь, выглядел нервным и издерганным, и Майк не преминул это отметить.

— Сами виноваты, — огрызнулся Уэсти. — В последние несколько дней я почти не сплю, держусь только на кофе и сигаретах, да иногда позволяю себе «кровавую Мэри». Чисто для тонуса.

— С «Табаско» или с вустером? — уточнил Майк, и Уэсти смерил его мрачным взглядом.

Из прихожей они сразу прошли в гостиную-студию, где пахло свежей краской, лаком и смолой. Для подрамников Уэсти использовал в основном старое дерево — рамы им были не нужны, коль скоро их все равно пришлось бы оставить. Если старого дерева не хватало, он в несколько слоев покрывал сосновые рейки растворимым кофе.

— Отличный способ, — сказал Уэсти, когда Майк взял одну рамку и понюхал. — Прекрасно работает.

— Кофе, надеюсь, контрабандный? — поинтересовался он, но Уэсти не обратил на шутку никакого внимания. Казалось, он гордится своими подрамниками куда больше, чем готовыми копиями, однако Аллан, внимательно осмотревший картины, нашел их превосходными. Он так и сказал, и, пока Уэсти надувался от гордости, Майк успел убедиться в том, что Аллан нисколько не преувеличил.

Репродукции полотен Уэсти получил от Гиссинга. Сейчас они были приколоты кнопками прямо к стенам импровизированной студии. Были тут и страницы, вырванные из каталогов, и сделанные с близкого расстояния фотографии отдельных наиболее сложных фрагментов картин, которые (фотографии) профессор отыскал в библиотеке Художественного училища. Между ними белели листы с распечатанной на принтере информацией, полученной в основном из интернета: это были подробные описания творческой манеры и техники того или иного художника с точным (где это было возможно) указанием использованной краски и даже с названием фирмы-производителя. В банках со скипидаром отмокали кисти. Несколько кистей — засохших, безнадежно испорченных — перекатывались под ногами. На полу студии валялись также начатые или выжатые досуха тюбики краски, а также куски картона и фанеры, которые Уэсти использовал в качестве палитр. Сам художник тоже напоминал ходячую палитру: его просторную майку и мешковатые, до колен, шорты покрывал такой густой слой засохшей краски, что сейчас уже невозможно было сказать, какого цвета они были раньше.

— Я же говорил, что смогу это сделать! — с гордостью заявил Уэсти, однако, прикуривая очередную сигарету от окурка предыдущей, он мучительно закашлялся и согнулся так, что длинные сальные волосы закрыли ему все лицо. Парень откинул их судорожным движением руки.

— Мне кажется, тебе нужно немного поспать, — предложил Аллан.

— Еще как нужно! — согласился Уэсти.

— Отдохнешь, когда все будет готово, — предупредил Майк. — Сколько тебе еще осталось?

— Пять готовы. Осталось две.

Уэсти жестом указал на сохнущие полотна.

— Три, — поправил Майк.

Уэсти смерил его угрюмым взглядом.

— Мы договаривались насчет семи, — напомнил он. — По две каждому из вас, и одна мне.

— У нас появился еще один… партнер.

— Но послушайте, нельзя же на ходу менять правила!

— Можно и нужно. К тому же наш новый партнер настаивает…

Они заспорили. Уэсти требовал дополнительной оплаты, Майк не уступал, и Аллан поймал себя на том, что наблюдает за другом с одобрением и даже с каким-то извращенным удовольствием. Казалось, за каких-нибудь несколько дней Майк успел полностью сжиться с новой для себя ролью крутого дельца, главаря преступной группы. Возможно, в последнее время он слишком много времени проводил в обществе Чиба Кэллоуэя, но Аллан думал, что дело в другом. Похоже, Майк впервые в жизни получал от себя самого и от своих поступков настоящее удовольствие.

Да, в их жилах текло одно и то же электричество, но результат был разным.

Теперь Майк был готов на многое.

Еще недавно этот высокий, крупный мужчина непроизвольно сутулился, словно стесняясь своих габаритов. Теперь же он явно чувствовал себя намного увереннее и свободнее: плечи расправлены, спина прямая. Кроме того, он чаще смотрел собеседникам в глаза и произносил слова хотя и медленно, но твердо, словно чувствуя за собой какую-то силу. Должно быть, подумал Аллан, таким он был, когда занимался бизнесом, и именно эта внутренняя сила позволила ему вскарабкаться на самый верх. Когда Майк продал свою фирму и получил огромную кучу денег, он почти лишился внутреннего огня. Теперь былой огонь, похоже, разгорелся вновь, однако Аллан вовсе не был уверен, что этот новый Майк ему по-прежнему нравится. Еще недавно они сплетничали, как торговки, рассказывали друг другу анекдоты и разные смешные случаи, но сейчас ему казалось — их объединяет только задуманный налет на склад. А что потом, когда все будет позади? Станет ли их дружба еще крепче, или они, наоборот, начнут чуждаться друг друга и в конце концов разойдутся как в море корабли? Спрашивать об этом Аллан боялся, поэтому он больше смотрел, слушал, размышлял. Только Майково решение привлечь к делу Чиба Кэллоуэя заставило его активно возражать, однако он довольно скоро сдался, уступив объединенной воле своих друзей. В глубине души Аллан, однако, продолжал считать этот ход ошибкой, серьезной ошибкой.

Риск, по его мнению, был слишком велик. Во-первых, люди, которых обещал найти Кэллоуэй, подчинялись только самому Кэллоуэю. Гангстер мог заставить их поступать так, как выгодно ему, а вот станут ли они делать то, что потребуют от них Майк, Гиссинг или сам Аллан, — это большой вопрос. Во-вторых, ничто не мешало Кэллоуэю отнять у них добычу, после того как операция будет завершена. Обратиться к властям они, разумеется, не могли, так что в этом отношении руки у гангстера были развязаны.

Все эти соображения Аллан уже высказывал Майку. Тот выслушал не перебивая, а потом спросил, может ли Аллан найти оружие, украсть фургон, уговорить трех-четырех хулиганов принять участие в ограблении? До дня открытых дверей оставалась всего неделя, и Кэллоуэй был их единственной реальной возможностью осуществить задуманное.

Аллан пытался возражать. «Можно купить подержанный фургон, — бормотал он. — Назваться выдуманными именами, заплатить наличными… Что касается оружия… Вы считаете, оно нам действительно необходимо?..»

Но двумя голосами против одного Аллан был снова побежден.

Вот тебе и «специалист по обдумыванию деталей»!..

Пять готовых подделок стояли каждая на своем мольберте, некоторые еще блестели свежей краской. Наверное, они еще липкие на ощупь, подумал Аллан. Масляным краскам нужно время, чтобы засохнуть как следует — несколько часов или даже дней, насколько он помнил. Интересно, как долго сохраняется запах свежей краски? Майк, впрочем, пришел сюда сегодня, чтобы убедиться: Уэсти не добавил к картинам никаких своих «фирменных» штрихов вроде сплющенных пивных жестянок или реактивных самолетов в небе. И когда его друг начал внимательно вглядываться в готовые полотна, Аллан занялся тем же.

— Выглядит очень, очень неплохо, Уэсти, — промолвил наконец Майк, и молодой художник в ответ слегка поклонился.

Именно в этот момент Аллан окончательно понял, что к назначенному сроку будут готовы все восемь копий: своим поклоном Уэсти как бы признал за Майком право распоряжаться. Тем временем Майк достал из кармана пять сложенных листов бумаги с репродукциями картин, отобранных лично Гиссингом. Это были дорогие, но малоизвестные полотна, скопировать которые можно было без особого труда.

— Вот, — сказал он, протягивая репродукции Уэсти. — Выбери сам, какую картину тебе будет проще скопировать. Проще и быстрее.

— Не очень-то он разборчив, этот наш новый партнер, — проворчал Уэсти, перебирая рисунки. — Как я понял, он возьмет то, что вы ему дадите?

— Ты неплохо соображаешь, Уэсти. А теперь — выбирай…

— Вот эту.

Молодой художник показал одну из репродукций.

Майк кивнул.

— А ты что скажешь? — повернулся он к Аллану.

Вопрос застал Аллана врасплох.

— Насчет чего? — пробормотал он.

— Насчет вот этого…

Майк показал в сторону мольбертов.

— На мой взгляд, выглядят они очень достойно. В рамах, конечно, было бы еще лучше, но… Действительно ли эти копии способны ввести в заблуждение специалиста?

— Смотря какой специалист, — отозвался Майк, не отрывая взгляда от портрета жены Монбоддо.

Он был не закончен — Уэсти еще предстояло поработать над фоном, но с того места, где стоял Аллан, картина казалась почти неотличимой от оригинала. Почему-то ему вспомнилось, как на выставке Майк застыл перед настоящим портретом, а потом долго не мог от него отойти, хотя в тот раз в галерее было выставлено несколько десятков не менее достойных работ. Сам Аллан успел дважды обойти зал, прежде чем ему удалось оторвать друга от портрета. Сегодня та давняя история грозила повториться. Аллан уже прикидывал, что бы такое придумать, как вдруг боковым зрением уловил какое-то движение.

— Это еще что такое?!

— Улыбнитесь, сейчас птичка вылетит! — весело сказала молодая женщина, державшая перед глазами направленную на них видеокамеру. Уэсти даже сделал ручкой в объектив.

— Кто это? — требовательно спросил у него Майк.

— Это Элис, — ответила девушка и, не опуская камеры, шагнула в комнату. — Вас я уже знаю: Майк и Аллан, так?.. Вы-то знаете про Уэсти все: и фамилию, и где он живет, а вот он про вас ничего не знает. По-моему, это несправедливо…

Майк повернулся к художнику:

— Хотел бы я знать, ты хоть что-нибудь еще не рассказал своей подружке?

— А почему он должен что-то от меня скрывать? — Шагнув к Майку, девушка наконец-то опустила видеокамеру. На ней была короткая черная юбка в обтяжку, толстые шерстяные легинсы и майка с портретом Аль Пачино из фильма «Человек со шрамом». — Кстати, ты Майк или Аллан?

— Это Майк, — сказал Уэсти.

Ему хватило такта изобразить смущение, однако Аллану почему-то казалось — появление Элис с видеокамерой не было для него неожиданностью. На лице его, во всяком случае, не было заметно никаких следов удивления, да и голос звучал совершенно нормально.

Элис переложила камеру в левую руку, собираясь обменяться с Майком рукопожатиями, но тому было не до приличий. Девушка, впрочем, это быстро поняла и протянула руку Аллану.

— Аллан, правильно? — спросил она.

— Угу.

Аллан пожал протянутую руку. Он не видел никакого смысла наживать врагов на пустом месте. Эту мысль он попытался взглядом внушить и Майку, но тот смотрел только на Элис и ничего не заметил.

Девушка в свою очередь направилась к выставленным на мольбертах картинам, попутно чмокнув Уэсти в щеку.

— Все-таки он очень, очень талантлив! — проговорила она с театральным вздохом и, погладив художника по щеке, которую только что целовала, снова повернулась к Майку.

— Эта штука все еще включена? — осведомился тот, имея в виду видеокамеру.

— Она же направлена в пол, разве не видишь? — возразила Элис.

— Но звук-то она продолжает записывать, — парировал Майк.

Элис несколько мгновений разглядывала его, потом улыбнулась и, выключив камеру, слегка помахала ею в воздухе перед собой.

— Пусть это будет нашей страховкой, — сказала она. — Гарантией того, что мы в этом деле вместе до конца… Иными словами — если на каком-то этапе вам вздумается кинуть моего Уэсти, эта запись попадет в полицию. Поверьте, я забочусь только о его интересах…

Аллан погрозил ей пальцем:

— А ведь я тебя знаю. Видел в кинотеатре «Киноаншлаг».

Элис слегка дернула уголком рта, подтверждая справедливость его слов, но отвлечь ее Аллану не удалось. Девушка продолжала пристально смотреть на Майка.

— Уэсти говорит, вы предложили ему оплату наличными, и я уверена — он отработает каждый пенни. Но только что я слышала, как вы пытались заставить его написать еще одну копию — бесплатно. По-вашему, это справедливо?

— Чего ты хочешь?

— Я хочу того, что будет лучше для Уэсти. Честно говоря, ваш план показался мне просто безумным, но Уэсти говорит, что готов идти с вами на это… на операцию. Кроме того, вы обещали ему картину, которая очень нравится нам обоим, так что в этом отношении все нормально…

— Вероятно, есть и какое-то «но», не так ли?

— Но мы подумали, — с готовностью подхватила Элис, — что было бы неплохо получить аванс. Скажем, «штуку» или около того…

Майк демонстративно охлопал карманы:

— Боюсь, наличными у меня наберется не больше сотни.

— Ты можешь выписать чек, но… — для пущего эффекта Элис выдержала продолжительную паузу. — Но тогда мы узнаем твою фамилию, Мистер Майк. — Она игриво улыбнулась и даже пробежалась кончиком языка по верхней губе.

Майк, напротив, нахмурился и засунул руки в глубоко карманы. Даже у Аллана невольно сжались кулаки, и он молча возблагодарил Бога за то, что Чиб еще не достал им обещанные пистолеты.

Когда Майк наконец заговорил, в его голосе звучала глухая угроза:

— Я дам деньги, но мне кое-что от вас понадобится.

— Это?

Элис взмахнула камерой. Майк кивнул.

— Это очень хорошая камера, — манерно произнесла она. — Даже не знаю, смогу ли я с ней расстаться.

— За пять сотен, думаю, сможешь.

— За тысячу, — поправила Элис.

Майк молча вытянул вперед руку ладонью вверх.

— Сейчас? — Она приподняла бровь. — А ведь мы еще не видели никаких денег!

— Я не могу оставить эту камеру у тебя, Элис. — Голос Майка звучал так же глухо и монотонно. — Ты можешь скопировать запись, переслать ее по Сети… что угодно.

— Но отдать камеру сейчас… а ведь я даже не знаю, можно ли тебе доверять!

— Решай сама. — Майк смахнул с лацкана безупречного пиджака несуществующую пылинку. — Только имей в виду, Элис, теперь ты тоже в этом деле по уши, и твое будущее связано с нашим самым тесным образом.

— Как бусины в «четках для нервных»?197

— Скорее как домино. Достаточно, чтобы одна костяшка упала, и…

Элис снова улыбнулась, на сей раз более открыто.

— …И остальные последуют за ней. — Она вложила видеокамеру в протянутую ладонь Майка.

— Правильное решение. — Майк убрал камеру в карман. Его глаза по-прежнему были устремлены на Элис, но Аллан неожиданно подумал, что все сказанное в полной мере относится и к нему.

13

— Твой босс здорово наловчился уходить от наблюдения, — сказал Рэнсом.

Детектив-инспектор сидел в кофейне на Хай-стрит, напротив здания Парламента, и разговаривал по мобильному с человеком, который устроился через несколько столиков от него. Оба хорошо видели друг друга, но встречаться лицом к лицу было чересчур опасно.

— Это потому, что он не пускает меня за руль. Ни меня, ни Джонно, если на то пошло, — сказал в телефон Гленн Барнс.

— Думаешь, он что-то подозревает?

— Если бы я так думал, давно бы обзавелся фальшивым паспортом и накладной бородой — только меня и видели.

— Это ему придется исчезнуть, — уверенно возразил Рэнсом. — Он уйдет, и его империя останется без присмотра.

— И вы просто так дадите мне прибрать ее к рукам? Откуда мне знать, что вы не попытаетесь отправить меня за решетку, как сейчас пытаетесь посадить его?

— Мы об этом уже говорили, Гленн, — сказал Рэнсом, ободряюще улыбнувшись собеседнику. — Я, конечно, был бы не прочь отправить в тюрьму и тебя, но, когда ты станешь самым главным в городе, это будет не так-то легко сделать.

— Кроме того, вы будете у меня в долгу, инспектор.

— Естественно, — покладисто согласился Рэнсом и ненадолго отвел взгляд, но лишь для того, чтобы поднести к губам кофейную чашку. Кофе был очень горячим, к тому же, на его вкус, в нем было слишком много вспененного молока.

— Кофе с молоком? — спросил Гленн по телефону.

Рэнсом кивнул:

— А у тебя?

— Горячий шоколад со взбитыми сливками.

— Это даже звучит отвратительно… — Рэнсом тщательно стер пенку с верхней губы. — Итак, что замышляет твой патрон, Гленн?

— Не знаю.

— Спасибо за бесценную информацию, дружище.

— Напрасно вы так… — обиделся Гленн. — Но он что-то затевает, это точно.

— Ты только что сказал, что ничего…

— Я сказал вовсе не это. Я сказал — я не знаю, что он задумал.

— Но какие-то планы у него есть?

Гленн кивнул. Колокольчик на входной двери звякнул, и оба мужчины обернулись, чтобы посмотреть, кто это, встречаться со знакомыми обоим было крайне нежелательно. Но это оказалась просто еще одна молодая мать, толкавшая перед собой коляску с младенцем.

— Нужно бы запретить ходить в такие места с детьми, — проворчал Гленн, поглядывая на сидевших за столом мамаш, которые шумно приветствовали новоприбывшую. Один ребенок громко захныкал и, похоже, не собирался успокаиваться.

— Согласен с тобой на все сто. Я и студентов бы сюда не пускал…

Рэнсом кивком показал на паренька лет девятнадцати, который давно допил свой кофе и теперь разложил перед собой курсовую работу и ноутбук, единолично заняв столик, предназначенный для четверых. Ноутбук был подключен к ближайшей розетке.

— Боюсь только, — добавил детектив, — что в этом случае здесь вообще было бы пусто, а мы с тобой и так слишком бросаемся в глаза.

— Да, наверное, — согласился Гленн.

— Ну а теперь, когда мы обсудили насущные проблемы общественного питания, давай вернемся к твоему боссу, — жизнерадостно сказал Рэнсом.

— Что бы он ни задумал, меня с Джонно он и близко не подпускает, — пожаловался Гленн, и Рэнсом понял, почему осведомитель попросил о встрече. Ему просто нужно было выпустить пар. — Единственное, что я знаю, — это то, что в пабах, в которых мы побывали, он расспрашивал про каких-то малолеток…

— Про малолеток?

Гленн догадался, что инспектор его недопонял.

— Про молодых хулиганов, футбольных болельщиков… — пояснил он.

— Ну а имена-то у них есть, у этих малолеток?

Гленн покачал головой:

— Есть, конечно, но…

— И что ему от них нужно?

— Понятия не имею. Все началось после того, как он случайно столкнулся с парнем, с которым вместе учился в школе. То есть он говорит, что они когда-то были в одном классе, но я же вижу — этот его приятель совсем другой. Разного поля ягоды, если вы понимаете, о чем я… Как бы там ни было, несколько дней назад Чиб куда-то с ним ездил, а когда вернулся — сразу стал собирать шайку малолеток.

— Считаешь, он потихоньку отстраняет тебя от дел?

Даже несмотря на разделявшее их расстояние, детектив почувствовал на себе тяжелый взгляд громилы.

— Никто не выведет меня из игры, мистер Рэнсом.

— Тем не менее, раз он собирает шайку, значит, на что-то нацелился.

— Или на кого-то… — уронил Гленн.

— Ты имеешь в виду убийство? — Рэнсом даже не сумел скрыть своего удивления. — И кого же они хотят убрать?

— В городе появился один тип — этакий здоровенный татуированный медведь не то из Исландии, не то из Гренландии. Он приехал, чтобы получить должок за поставленный, но не оплаченный товар. Товар конфисковали ваши ребята, но «Ангелы Ада» все равно требуют свои бабки.

— А платить Чибу, конечно, не хочется?

— Он уверен, что четверо или пятеро парней с бильярдными киями могли бы решить любую проблему. — Гленн немного помолчал. — Но я что-то сомневаюсь, что это будет так просто. Чтобы завалить этого парня, им нужно что-то посерьезнее, чем лакированные деревяшки. Но даже если им повезет, вместо Страха все равно приедет другой…

Рэнсом подумал, что ослышался.

— Вместо Страха? — переспросил он.

— Так этот парень себя называет.

Рэнсом попросил Гленна подробно описать чужака и тщательно все записал, потом заглянул на предыдущие страницы блокнота. Он уже пробил по интернету всех, кого назвала ему Лаура Стэнтон, но результаты оказались не слишком впечатляющими. Аллана Крукшенка он вообще не нашел, хотя Лаура и говорила, что он трудится в Первом Каледонском банке. Гиссинг когда-то писал картины, потом преподавал в Художественном училище и опубликовал несколько скучных монографий и исследований по истории искусства. Что касалось Майка Маккензи, то он оказался очередным жирным котярой, разбогатевшим на компьютерных технологиях.

— А как выглядит этот школьный приятель Чиба? — спросил Рэнсом и удовлетворенно крякнул, когда описание Гленна в точности подошло к Майку Маккензи.

— Чиб случайно встретил его в винном баре. Не знаю, что там у них было дальше, но они вдруг стали друзьями — водой не разольешь.

Рэнсом задумчиво постучал по блокноту кончиком карандаша.

— Это может значить многое. Или ничего… — констатировал он.

— Угу, — согласился Гленн.

— Ладно, давай пока вернемся к этому… Страху. Он что же, просто сидит и ждет, пока ему принесут деньги?..

— Трудно сказать. Мы его повсюду искали, но… Такое впечатление, что парень ночует под открытым небом на Троне Артура: в городе его не видела ни одна живая душа, а он, уж поверьте, не из тех, кого можно просто не заметить.

— А как ведет себя Чиб? Он обеспокоен или?..

— Мне кажется, он что-то придумал — какой-то выход.

— Какой же?

— Он не говорит.

— Может, это убийство, которое он планирует?

— Может быть.

Рэнсом вздохнул:

— Господи, Гленн, ты же мой долбаный осведомитель. Отчего же ты такой неосведомленный?

— Да идите вы!.. — огрызнулся Гленн. — Мне и без вас головной боли хватает.

Детектив насмешливо покачал головой:

— Разве это головная боль, Гленн? Это просто ерунда. Если воспользоваться спортивной терминологией, я даже еще не размялся. Настоящая головная боль начнется, когда я надену на Чиба Кэллоуэя наручники. Вот только мне не очень хочется, чтобы мы с тобой успели состариться к тому моменту, когда это произойдет. Ты понял?..

— Понял, понял… — Гленн бросил взгляд на экран своего телефона, и Рэнсом догадался, что он смотрит на время. — Мне пора идти, — сказал бандит. — Как раз сейчас я должен забирать деньги в пабе на Эббихилл.

— Смотри не жадничай, — ухмыльнулся Рэнсом. — Потому что, если ты прикарманишь слишком много, босс может на тебя рассердиться.

На том конце линии воцарилось молчание: Рэнсом задел за больное место. Собственно говоря, именно так Гленн и стал осведомителем. Однажды он явился за выручкой в один из принадлежавших Кэллоуэю баров и через двадцать минут вышел оттуда не только с полной сумкой денег, но и с полными карманами. Тут-то его и застукал Рэнсом. Остановив Гленна, он ощупал один из оттопыривающихся карманов его пиджака, в котором, помимо увесистого груза монет, лежала перехваченная резинкой тугая пачка банкнот. «А я-то считал тебя умным человеком, Гленн. — проговорил детектив, сокрушенно цокая языком. — Зато теперь у нас есть о чем поговорить.

Поднявшись со своего места, Гленн злобно покосился на Рэнсома и убрал мобильник во внутренний карман. Когда он выходил из кофейни, то едва не столкнулся в дверях с двумя туристками. Одна из них держала в руках план города и, по-видимому, собиралась его о чем-то спросить, но, увидев выражение лица Гленна, передумала.

Рэнсом проводил громилу взглядом и, улыбнувшись себе под нос, снова поднес чашку к губам.


— Тебе когда-нибудь приходилось держать в руках пистолет, Майк?

— Только в детстве. Правда, тогда они были пластмассовыми и стреляли пистонами.

Майк взвесил оружие в руке. Оно было матово-черным и издавало легкий запах масла.

— Это браунинг, — пояснил Чиб. — Одна из лучших моделей. Надеюсь, тебе понравится.

Они встретились в мастерской при станции техобслуживания, неподалеку от того места, где оба выросли. До их старой школы отсюда было рукой подать.

Мастерская выглядела заброшенной. В единственном боксе ржавела над смотровой ямой древняя «сьерра», повсюду были разбросаны старые покрышки, колесные диски, выхлопные трубы, фары с торчащими из них пучками цветных проводов. К стене над верстаком были прилеплены древние календари с грудастыми красотками. Рабочий день давно закончился, автомеханики разошлись по домам, и площадка перед мастерской была погружена во тьму. Шагая к дверям между грудами железного хлама, Майк думал о том, что это его последняя возможность отказаться от участия в рискованном предприятии и при этом сохранить хотя бы немного достоинства и самоуважения. Как только он войдет в мастерскую и возьмет в руки пистолет, пути назад не будет.

Чиб был уже на месте. Он стоял возле верстака и слегка улыбался, скрестив руки на груди. «Я знал, что ты никуда не денешься», — казалось, говорил весь его вид.

Остальные пистолеты лежали в хлипком картонном ящике из-под креветочных чипсов. Пока Майк осваивался с браунингом, Чиб достал из ящика обрез охотничьего ружья.

— Немного заржавел, — сказал гангстер, — но напугать им можно.

Он навел ружье на Майка и усмехнулся. В ответ Майк прицелился в него из пистолета. Чиб взвел курки и, направив оружие вверх, нажал на спуск. Раздался приглушенный щелчок.

— Все это барахло давно списано, иначе прокат обошелся бы тебе тысячи полторы в день.

— Это мне по карману.

— Я знаю, Майк, знаю. И поэтому не могу не спросить: зачем тебе все это понадобилось? Ведь ты и так можешь купить почти все, что захочешь.

— А если то, что я хочу, не продается?

— Как картины, ты хочешь сказать?.. — Чиб внимательно смотрел, как Майк переложил тяжелый браунинг в другую руку. — Попробуй засунуть сзади за ремень, так должно быть удобно.

Майк сделал, как ему было сказано.

— По-моему, так его будет заметно…

— В том-то и дело. Придется тебе надеть куртку подлиннее и посвободнее. — Чиб отложил обрез и снова опустил руку в коробку. — Тут еще пара стартовых пистолетов — оба заряжены холостыми на случай, если вам понадобится шумнуть. Второй браунинг и какое-то древнее барахло не то с Фолклендов, не то из Ирака…

— Это револьвер, — сказал Майк, принимая у него оружие. — Не знал, что они все еще стоят на вооружении.

Чиб равнодушно пожал плечами:

— Скажи своему приятеля Аллану и студенту — пусть немного потренируются. Когда дойдет до дела, они должны выглядеть так, словно оружие для них — дело привычное.

Майк кивнул:

— А как насчет остальных?

— Насчет моих ребят не беспокойся, они со стволами обращаться умеют.

Майк вернул револьвер в коробку и, взяв в руки обрез, с интересом его осмотрел. Браунинг так и остался у него сзади за ремнем. Ружье показалось ему тяжелым и неуклюжим, и Майк, покачав головой, снова положил его в ящик.

— Когда мы встретимся с твоими ребятами?

— Непосредственно перед делом — они будут в курсе. Я велю им делать все, что ты прикажешь.

Майк снова кивнул:

— Что с фургоном?

— Подходящий фургон угнали только сегодня. Думаю, как раз сейчас, пока мы с тобой разговариваем, на него ставят фальшивые номера.

— Но это не здесь, да?

Чиб покачал головой:

— У нас в городе есть несколько своих ремонтных мастерских. Так что, если тебе когда-нибудь понадобится талон техосмотра на левую тачку, обращайся.

— Спасибо, буду иметь в виду — Майк выдавил из себя улыбку. — Кстати, чуть не забыл: скажи своим ребятам, что мы все должны быть в масках. Пусть снимут серьги, цепочки, перстни и прочее — все, что может запомниться. Ну чтобы потом их никто не смог опознать.

— Да ты просто спец!.. — Чиб снова усмехнулся. — Ну что, на сегодня все? Вы-то готовы? Планы не изменились?

Майк не спеша кивнул:

— Да, у нас все готово. День открытых дверей состоится послезавтра. Надеюсь, к этому времени краска на копиях окончательно высохнет.

У Чиба засигналил мобильник. Гангстер вынул его из кармана и взглянул на высветившийся на экране номер.

— С этим типом придется поговорить, — сказал он извиняющимся тоном и, повернувшись к Майку спиной, нажал кнопку приема. — Я уж думал, ты совсем пропал… — проговорил он в телефон.

Майк принялся перебирать лежащие в коробке стволы, непроизвольно прислушиваясь к разговору.

— Значит, он согласен?.. — негромко сказал Чиб в трубку. Голову он опустил так низко, что казалось, гангстера крайне заинтересовали мыски его ботинок. — Что ж, это хорошая новость… Нет, здесь все по чесноку, без подвоха. Отличный залог… Два-три дня максимум… Ну тогда до встречи.

Он дал отбой и снова повернулся к Майку. На лице гангстера играла широкая улыбка.

— Отличный залог? — переспросил Майк, приподняв брови.

Чиб покачал головой.

— Значит, на сегодня все? — повторил он. Ему явно не терпелось закончить встречу и отправиться дальше по каким-то своим темным делам.

— Пожалуй да… — согласился Майк и тут же досадливо сморщился. — То есть нет, не совсем. Есть еще одна вещь.

— Какая же?

Майк сунул руки в карманы, словно хотел, чтобы его просьба прозвучала как можно небрежнее.

— Это насчет жертвы одного грабежа.

Глаза Чиба слегка расширились от удивления, но он тут же прищурился, словно что-то понял.

— Ты хочешь, чтобы я нашел того, кто это сделал, и примерно его наказал?

— Не совсем. — Майк выдержал эффектную паузу. — Видишь ли, это ограбление еще даже не состоялось…

Чиб снова прищурился.

— Не понимаю… — признался он.

— Я тебе сейчас все объясню…

14

— Чиб действительно огорчился, когда узнал, что в собрании Национальной галереи нет ни одной работы Веттриано,198 — сказал Майк.

Гиссинг фыркнул в бокал.

Оба заговорщика сидели в безымянном баре рядом с вокзалом. Заведение предназначалось только для любителей выпить: ни телевизора, ни музыкальных автоматов здесь не было, а из закусок имелись только картофельные чипсы. Чипсов Майк не позволял себе уже лет десять, но сейчас заказал сразу два пакета — тех самых, со вкусом креветок. Картонный ящик с оружием за неимением места получше лежал в багажнике его машины, и Майк все время о нем думал.

Когда он вошел, на табуретах у барной стойки сидели три завсегдатая. На Майка они не обратили никакого внимания, и он спокойно сделал заказ. Профессор был уже на месте — он выбрал дальний от двери столик, и Майк перенес свои покупки к нему.

Гиссинг, впрочем, чипсами не соблазнился и продолжал запивать свое виски светлым пивом.

— Веттриано очень немногие считают настоящим мастером, — заметил он, вытирая с губ пивную пену.

— Тем не менее он довольно популярен, — возразил Майк, которому были прекрасно известны взгляды профессора.

Гиссинг, однако, не поддался на провокацию.

— Что же выбрал наш криминальный друг?

— Аттерсона.

— «Сумерки на Рэннохских верещаниках»?

— Именно. Уэсти сказал, что ему будет совсем не трудно ее скопировать.

— А Кэллоуэю ты показал репродукцию?

— Да.

— И как, ему понравилось?

— Он спросил, сколько может стоить эта картина.

Гиссинг возвел очи горе.

— Ну да бог с ним, с Аттерсоном. Нам-то он ни к чему.

Профессор глотнул еще пива, и Майк вдруг понял, насколько сильно его друг нервничает, хотя сам он с каждым часом становился все спокойнее.

Из интернета Майк скачал и распечатал карту прилегающих к складу улиц и начертил на ней самый подходящий для фургона маршрут. С Чибом он уже обо всем договорился — где они заберут четверых помощников и где потом высадят. Сейчас, глядя на Гиссинга, Майк порадовался, что старому профессору не придется штурмовать склад вместе со всеми: его рука, протянувшаяся за бокалом виски, так сильно дрожала, что он, наверное, и пистолета бы не удержал.

— Не волнуйтесь, все будет в порядке, — подбодрил Майк Гиссинга.

— Разумеется, мой юный друг, разумеется. Или ты думаешь, что я сомневаюсь?

— Всех случайностей все равно не предусмотришь. Что-то может пойти не так…

— Ты справишься с любыми неожиданностями, Майк. — Профессор устало улыбнулся. — По-моему, наша затея тебе все больше и больше по душе.

— Может быть, и так, — признал Майк. — Но идея-то была ваша…

— Не сомневайся, когда все будет позади, я ни о чем жалеть не буду. А вот как насчет тебя?.. Не знаю… — Он покачал головой.

— Я пожалею о том, что сделал, только в случае, если мы все окажемся в тюрьме, в одной камере с Чибом, который, конечно, будет очень недоволен.

Гиссинг поднял ладонь.

— Как сказали бы американцы, об этом лучше не думать.

Улыбнувшись друг другу, Майк и Гиссинг сосредоточились на своих напитках. До назначенной операции оставался еще целый день, и Майк знал: чтобы справиться с предстартовым волнением, он должен будет наполнить его делами. План операции они втроем проработали уже не один раз, обсудили и отрепетировали все детали, потом еще и Аллан прошелся по нему частым гребнем, пытаясь выявить узкие места. Каждый знал, что он должен делать и сколько у них будет времени, и все же существовали факторы, учесть которые они не могли при всем желании. Не потому ли, спросил себя сейчас Майк, он чувствует себя так спокойно? Que sera sera, как говорят французы. Что будет, то будет. В бытность главой собственной компании он любил сам управлять событиями, контролировать процессы, предвидеть неожиданности и учитывать последствия, но сейчас ему было в высшей степени наплевать. Стоило ему только взять в руки браунинг, как его словно током ударило. Казалось, самый вес оружия, совершенство его форм и точность обработки деталей заставили Майка забыть обо всем. В детстве он обожал игрушечные пистолеты и ружья и постоянно возился со своими пластмассовыми солдатиками, ковбоями и индейцами. Даже если ему давали банан, он начинал целиться из него как из пистолета. То же самое было с бумерангом, который тетка привезла ему из Австралии: сощурив глаз, маленький Майк тотчас во что-то прицелился и издал звук, имитирующий выстрел и жужжание уносящейся вдаль пули.

Потом он вспомнил, как Чиб целился в него пальцем с пассажирского сиденья своего БМВ. А потом — в мастерской. Сейчас, пошевелившись на стуле, Майк почувствовал, как врезается в поясницу рукоять заткнутого за ремень браунинга. Носить оружие с собой было, конечно, неосторожно — какой-нибудь случайный прохожий мог его заметить и сообщить в полицию, — но противостоять соблазну Майк не сумел. В конце концов, пистолет останется у него только до вечера субботы, потом его придется вернуть.

Интересно, подумал Майк, как повели бы себя пятеро пьянчуг из индийского ресторана, если бы он наставил на них пистолет? Нет, конечно, не в зале — там было слишком много свидетелей, а вот на улице… Он мог бы дождаться, пока поддавшая пятерка выйдет из ресторана, а потом внезапно появиться из тени и…

Дверь бара отворилась, и Майк бросил в ее сторону настороженный взгляд, но это оказался всего лишь еще один клиент. Каких-нибудь полторы-две недели назад Майк и внимания бы на него не обратил — тогда весь его мир ограничивался исключительно им самим, — но сейчас все было иначе. Сумеет ли он когда-нибудь вернуться к себе прежнему? К привычному образу жизни? Как после всего, что вот-вот произойдет, он снова сможет сидеть у себя в четырех стенах — таращиться в компьютерный монитор или скользить взглядом по стенам, где развешаны его бизнес-дипломы и вставленные в рамочки вырезки из газет («выдающиеся достижения», «творческий подход», «шотландский Билли Гейтс» и т. д. и т. п.)? Значат ли что-то эти его былые успехи?..

Новый посетитель присоединился к своим друзьям у стойки. Входная дверь на пневмопружине медленно закрылась, и Майк вспомнил картину, которую наблюдал в аукционном доме.

Одна дверь открывается, другая — закрывается…

И наоборот.

— Мы ведь сделаем это, верно? — Профессор впечатал кулак правой руки в раскрытую ладонь левой и несколько раз повернул. — Сделаем?

— О да! — подтвердил Майк. — Обратного пути все равно нет.

— Это не главное, — возразил Гиссинг. — Вся штука в том, чтобы вернуться не с пустыми руками. Но что будет потом, Майкл? Потом, когда все закончится?

— Мы же не грабители какие-нибудь… — Майк пожал плечами. — Мы — борцы за свободу, значит, когда все закончится, мы должны чувствовать себя прекрасно. — Ничего другого ему в голову не пришло, он просто об этом не думал.

Профессор немного помолчал, потом вздохнул, глядя на опустевшую пивную кружку.

— Ты ведь знаешь, сезанновского «Мальчика в красном жилете» выкрали из музея в Швейцарии сравнительно недавно. Следствие считает, что это преступление было заказным. Сейчас «Мальчик…», наверное, уже за океаном, украшает собой чью-нибудь гостиную.

— Я об этом читал… — Майк кивнул. — По сведениям Интерпола, ежегодно похищается картин и других произведений искусства на шесть миллиардов долларов. А знаете, какую часть похищенного удается найти? Ничтожную!.. — Он поймал на себе удивленный взгляд Гиссинга и слегка кивнул. — Да, я кое-куда заглянул… В интернете довольно много публикаций на эту тему. Оказывается, нелегальный рынок произведений искусства — четвертый по величине после торговли наркотиками, оружием и услуг по легализации доходов. Для нас это скорее хорошо: если пропажа в галерее в конце концов обнаружится, полиция займется в первую очередь специализированными преступными группами.

— А разве мы не относимся к их числу?

— Местные легавые трактуют это понятие несколько иначе.

— Ты небось считаешь себя кем-то вроде Томаса Крауна,199 — поддразнил его Гиссинг. — А Лаура — твоя Фей Данауэй?200

— Думаю, до Стива Маккуина201 я не дотягиваю. На Пирса Броснана,202 если на то пошло, я похож больше…

Майк и профессор снова усмехнулись.

— «В ночные тихие часы…» — произнес Гиссинг после еще одной паузы.

— Это похоже на цитату.

— В викторианские времена был такой вор по имени Адам Уорт. Некоторые считают, что он послужил прообразом конан-дойлевского профессора Мориарти. Однажды Уорт украл полотно Гейнсборо, а когда его спросили, зачем оно ему понадобилось, ответил, что мечтал любоваться этой картиной «в ночные тихие часы».

— Надеюсь, он любовался ею и при свете дня.

Гиссинг машинально кивнул и снова погрузился в задумчивость.

— Еще по одной? — предложил Майк.

Профессор покачал головой.

— Я планировал сегодня пораньше лечь спать, — сказал он. — Кстати, почему опять нет Аллана? Какой предлог он выдумал на этот раз?

— Аллан написал мне, что сегодня он ужинает с клиентом и не знает, когда освободится. Зато назавтра он отменил все встречи и дела.

— И то хорошо… — Гиссинг начал не спеша подниматься, но заметил, что в его бокале осталось еще несколько капель. Залпом допив виски, он шумно выдохнул. — Ну, до завтра, Майк. Постарайся как следует отдохнуть.

— Хотите, я отвезу вас домой?

Профессор жестом отклонил предложение и проследовал к выходу. Выждав для приличия пару минут, Майк допил свое виски и, кивнув бармену на прощание, тоже вышел на улицу.

Его машина стояла на одиночной желтой линии ярдах в пятидесяти от бара. Профессора нигде не было видно, и Майк удивился, как ему удалось так быстро исчезнуть. Может, Гиссинг просто поймал такси?.. Слегка пожав плечами, он не спеша двинулся к своему автомобилю. На этой улочке размещалось несколько художественных галерей, и Майк, остановившись перед одной из них, попытался заглянуть сквозь витрину внутрь, но не увидел ничего, кроме расплывающихся темных пятен на стенах. Еще раз осмотревшись и не заметив ничего подозрительного, он отпер машину и сел за руль. Домой Майк собирался ехать длинным объездным маршрутом — так, чтобы побывать на Лит-уок возле дома Аллана, который жил в ничем не примечательном районе Нью-Тауна. Квартира, впрочем, у него была совсем неплохой, к тому же прямо напротив дома Аллана расположился полицейский участок, благодаря чему на улице всегда было спокойно.

Добравшись до места, Майк припарковал «мазератти» между двумя патрульными машинами, которые темнели у обочины запертые и пустые, и на всякий случай включил сигнал аварийной остановки. Аллан жил на третьем этаже. Подняв голову, Майк увидел за плотно задернутыми занавесками свет, однако это не означало, что его друг дома: включенную лампу он мог оставить и из предосторожности, чтобы отпугивать возможных грабителей.

Иными словами, Майк не был уверен, что насчет сегодняшнего ужина с клиентом Аллан ему не солгал…

…И что его друг не превращается в потенциальный источник неприятностей. Пока не превращается…

«Дьявол — в деталях». Майк знал эту поговорку, но не подозревал, что она может иметь почти буквальное значение. Именно деталями он поручил заниматься Аллану. Друг должен был выискивать недостатки, нестыковки и даже просто шероховатости в их плане. Майк не подумал, что таким образом Аллан окажется сосредоточен исключительно на негативных обстоятельствах и возможностях — на том, что, как и почему может пойти не так, — и не будет получать никаких положительных эмоций от того, что им предстоит. Только позавчера Аллан побывал в Грантоне; там он несколько раз объехал вокруг склада, отмечая расположение охраны, перемещение персонала и другие подробности, а потом назвал не менее двух десятков проблем, о которых никто не подумал и которые могли помешать исполнить задуманное. По большому счету, это были, конечно, мелочи, однако Аллан, похоже, начинал склоняться к мысли, что их рискованное предприятие будет сложно — почти невозможно — осуществить, тогда как Майк держался прямо противоположного мнения. Что ему были мелкие препятствия, когда сам Чиб Кэллоуэй согласился быть у него практически на подхвате!

Вспомнив о Чибе, Майк плотнее прижался спиной к спинке сиденья и снова ощутил за поясом твердую рукоять оружия. Он не боялся, хотя до распахнутых дверей полицейского участка было не больше пятнадцати футов.

Чего ему бояться?

Он контролировал события.

Направлял их.

И получал от этого ни с чем не сравнимый кайф.

Майк выключил аварийку, и «мазератти» с ревом понесся вниз по холму по направлению к центру Нью-Тауна.

15

На следующий день трое заговорщиков собрались у Майка в Мюррейфилде. Пока Гиссинг рассматривал развешанные по стенам картины, Аллан расспрашивал Майка о технических характеристиках стоявшего в кабинете компьютера, а потом перенес свое внимание на висевшие над столом дипломы и газетные вырезки. Гости явно нервничали, но Майку казалось, он понимает, что может стоять за подобным поведением: его товарищи просто старались отдалить неизбежное. Чтобы дать им время успокоиться, Майк решил сварить кофе, а пока включил в качестве музыкального фона Майлза Дэвиса. Его квартира была оборудована централизованной звуковой системой, так что любую запись с айпода можно было прослушивать в любой из комнат. Колонки были вмонтированы в потолок, но две или три из них отчего-то перестали работать. Барахлила и контрольная панель в гостиной. Это, впрочем, было типично для «умного дома»: чем больше в нем высокотехнологичных «наворотов», тем больше вероятность отказа и тем сложнее ремонт. Один из светильников у него в кухне погас уже пару лет назад, но заменить галогеновую лампу Майк так и не собрался, поскольку это было делом довольно хлопотным. Иногда он даже шутил, мол, когда в доме перегорит последняя лампочка, ему придется подыскивать другое жилье.

Поднос с кофе Майк отнес в гостиную и поставил на журнальный столик рядом с картонным ящиком из-под чипсов.

— Все готово, — сказал он.

Гости молча разобрали чашки, сдержанно кивнув в знак признательности. Ни Гиссинг, ни Аллан не спешили проявлять любопытство и спрашивать, что же лежит в этой грязной коробке. Профессор, громко сопя, достал из кармана список имен семерых вымышленных людей, которых он зарегистрировал в качестве желающих совершить экскурсию в день открытых дверей.

— И давно вы записали нас на эту прогулку? — поинтересовался Майк.

— Вообще-то попасть в Грантон стремятся многие, так что свободных мест почти не бывает.

— И все-таки? — не сдавался Майк.

Профессор слегка пожал плечами:

— Три… может быть, четыре недели тому назад.

— Как?! Еще до того, как мы… начали готовиться?

Гиссинг пожевал губами:

— Я уже говорил тебе, Майк, о чем-то подобном я начал задумываться довольно давно. Ту же самую штуку я проделал и в прошлом году: записал на экскурсию несколько… гм-м… выдуманных персонажей.

— А что потом? Испугались? — предположил Аллан.

— У меня просто не было… единомышленников. — Профессор отпил глоток кофе. — И я понятия не имел, где их взять. К примеру, тебя, Аллан, я тогда едва знал…

— Со мной вы и вовсе не были знакомы, — улыбнулся Майк.

Гиссинг с достоинством кивнул.

— Одно дело — произвести на свет идею, и совсем другое — успешно воплотить ее на практике. — Он отсалютовал Майку кофейной чашкой.

— До успеха нам пока далеко, — напомнил Майк. — Как именно вы зарегистрировали места для этих семерых? Надеюсь, вы не ездили в Грантон?

— Нет, конечно. Я просто позвонил.

— И назвались чужим именем?

— Безусловно. Когда у меня спросили контактный телефон, — а я с самого начала знал, что это потребуется, — я надиктовал им номера нескольких индийских и китайских ресторанчиков. Впрочем, звонить по этим телефонам станут, только если экскурсию почему-то отменят.

— А вдруг ее и в самом деле…

Профессор покачал головой:

— Вчера я попросил секретаршу позвонить в Грантон — мне якобы нужно было место для одного из студентов, но ей ответили, что все экскурсионные группы полностью укомплектованы. Это означает, что в Грантоне все идет как обычно: ничего не отменили и не перенесли.

Майк ненадолго задумался.

— О'кей, — произнес, стараясь, чтобы его голос звучал как можно увереннее. — А теперь еще одно… — С этими словами Майк открыл коробку с оружием, достал оттуда пистолет и положил на стол, потом второй, третий, четвертый. — Выбирайте, — предложил он. — Что кому подходит… Остальное возьмут ребята Чиба.

— А обрез?

Аллан заметил торчащие из ящика отпиленные стволы.

— Обрез тоже для них.

Гиссинг взвесил на ладони один из стартовых пистолетов.

— Хотите — верьте, хотите — нет, но в юности мне доводилось стрелять. В нашей школе была военная подготовка. Иногда нам даже давали настоящие патроны.

— Завтра ничего такого не будет, — напомнил Майк. — Никаких настоящих патронов.

— А эта штука тяжелее, чем кажется на первый взгляд, — заметил Аллан, в свою очередь вооружаясь пистолетом. Поднеся оружие к глазам, он прищурился. — Что это?! Разве в таких случаях не полагается спиливать номера?

— Пистолеты все равно нельзя проследить, они давно списаны, — сказал Майк, правда не слишком уверенно.

— Это твой друг Чиб так говорит, — возразил Аллан и, закрыв левый глаз, прицелился в открытую форточку. — И потом… если мы будем размахивать этими штуками, охранники могут настолько напугаться, что полезут в драку.

— Парни Чиба ими займутся. Для этого-то они нам и нужны.

— Но вдруг кто-то из охранников нападет на меня? — не сдавался Аллан. — Что мне тогда делать? Нажать на курок и крикнуть: «Пиф-паф, ты убит!»?

— Попробуй сымпровизировать, — проворчал Гиссинг.

— Стартовые пистолеты заряжены холостыми, — объяснил Майк. — Звука выстрела будет достаточно, чтобы остудить горячие головы.

Гиссинг взял в руки револьвер и повертел перед глазами.

— Этот-то не стартовый, — проговорил он. — Настоящий?

— Кажется, этот экземпляр попал в страну с Фолклендских островов или из Ирака, — подтвердил Майк. — Вы, я вижу, неплохо разбираетесь в оружии, Роберт.

— Вовсе нет. На самом деле я уже исчерпал скудные запасы моих познаний в этой области, — отозвался профессор. — А ты, Майк? Ты что-нибудь выбрал?

Вместо ответа Майк сунул руку за спину. Он был в просторной рубашке навыпуск, и браунинг появился в его руке словно по волшебству.

— Ловко у тебя выходит! — восхитился Аллан. — Такое впечатление, будто ты родился с этой штукой в руке.

Майк улыбнулся.

— Вчера вечером, когда я сидел с профессором в пабе, пистолет тоже был при мне.

— В самом деле? — удивленно спросил Гиссинг. — Я ничего не заметил.

— Думаю, если б ты его достал, вам не пришлось бы платить за выпивку, — добавил Аллан.

— Ну, раз вы выбрали себе оружие, — сказал Майк, кивая в направлении пистолетов, — я хочу, чтобы вы держали его при себе. Вам надо хотя бы немного освоиться со стволами, привыкнуть к ним…

— Мне-то пистолет не особенно нужен, — заметил Гиссинг.

— Если вы будете просто сидеть в фургоне, пистолет вам действительно ни к чему, — согласился Майк. — Но мы пока не знаем, как будут развиваться события. Если в момент нападения хотя бы один из охранников будет обходить двор, у нас может возникнуть серьезная проблема. Для этого вам и нужно оружие.

— Понятно.

Профессор кивнул.

— Это, кстати, моя идея, — вставил Аллан. — Прилегающая к складу территория слишком велика, одиночного охранника на ней будет легко проглядеть.

— Ты, я вижу, тоже вносишь свой вклад, — заметил Гиссинг. — Это хорошо. А то вчера, когда ты так и не появился, я, честно говоря, начал сомневаться…

— Кстати, — перебил Майк, — как прошел твой вчерашний ужин с клиентом?

— Нормально прошел, — ответил Аллан, но как-то слишком поспешно, да и смотрел он при этом куда-то в сторону.

Майк и Гиссинг быстро переглянулись. Профессор несколько раз перебросил пистолет из руки в руку, потом попытался засунуть его во внутренний карман пиджака, но оружие едва не вывалилось на пол.

— Завтра придется надеть что-нибудь с большими карманами, — сказал он.

— Надевайте что не жалко выбросить, — предупредил Майк. — От одежды в любом случае придется избавляться, так что никаких любимых рубашек или курток!

— Да-да, — поддакнул Аллан. Свой пистолет он засунул спереди за ремень брюк. — Черт, как неудобно! Каждый раз, когда я буду садиться, я рискую прищемить… — Он сдвинул оружие назад. — Так намного лучше, — решил он.

— Ну что, готовы? — спросил Майк.

Его друзья по очереди кивнули, но прощаться с ними он не спешил. Ему не давала покоя одна деталь. Несколько недель назад Гиссинг записал на экскурсию семерых… Неужели он уже тогда знал, что им понадобятся дополнительные силы? Пожалуй, узнать это можно было только одним способом — задать профессору прямой вопрос.

— Нет, — ответил Гиссинг, — тогда я ни о чем подобном не думал. У меня были другие соображения.

— Какие же, если не секрет?

— Никакого секрета… — Профессор раздраженно фыркнул. — Я решил, что чем больше «мертвых душ» окажется среди участников экскурсии, тем с меньшим количеством свидетелей мне придется иметь дело, когда настанет решающая минута. А поскольку, когда я звонил в Грантон, в экскурсионной группе было ровно семь свободных мест, семерых я и записал. Вот и все.

Майк посмотрел на Аллана — своего «специалиста по деталям». Тот чуть заметно кивнул, потом покачал головой и откашлялся.

— Мне по-прежнему кое-что не нравится, — начал он. — Эта подружка нашего художника, она…

— Да, это серьезная проблема, — подхватил Гиссинг. — Придется мне поговорить с Уэсти.

— Лучше сделать это после того, как он закончит работу, — посоветовал Майк. — Не стоит отвлекать его сейчас.

— Нам всем лучше не отвлекаться на посторонние дела, — добавил Аллан.

— В том числе и на вечерние посиделки с клиентами, — не удержался Гиссинг.

— Вы хотите, чтобы я начал вести себя не так, как всегда? — огрызнулся тот.

— Аллан прав, — вмешался Майк. — Мы все должны вести себя как обычно, иначе…

В этот момент зазвонил мобильник Аллана: ему поступило текстовое сообщение. Аллан начал его открывать, и Майк едва удержался, чтобы не выхватить у друга аппарат и не растоптать. Он, наверное, так бы и поступил, если бы не боялся, что подобный жест может подорвать сплоченность их маленькой группы накануне решающих событий.

Гиссинг, от которого не укрылась эта внутренняя борьба, кривовато усмехнулся. «Бизнес превыше всего», — беззвучно произнесли губы профессора, потом он поднял свой пистолет и сделал вид, будто расстреливает из него телефон Аллана.

Майк предложил поехать на его «мазератти», но Аллан сказал, что такие машины слишком бросаются в глаза, и вся компания отправилась на его «ауди». Профессор устроился рядом с водителем. Майку досталось место сзади, но он так сильно наклонился вперед, что его лицо оказалось вровень со спинками передних кресел. Гиссинг несколько раз порывался пересесть назад, но Аллан напомнил, что завтра профессору придется вести машину самому, поэтому будет лучше, если сейчас он познакомится с дорогой как следует.

— Ты, я вижу, обо всем подумал, — проворчал Гиссинг.

— По-видимому, не обо всем, — возразил Майк. — Иначе мы сейчас не ехали бы на эту рекогносцировку.

Между тем дорога грозила занять немало времени. Через центр города прокладывали сразу несколько трамвайных линий, поэтому многие улицы были перекрыты, а на объездных путях и у временных светофоров то и дело образовывались заторы. Аллан даже настроил автомагнитолу на канал классической музыки — видимо, для того, чтобы не так нервничать.

Гиссинг спросил, поедут ли они завтра этим же путем.

— Это будет зависеть от того, решим ли мы встретиться у меня, или каждый будет добираться до места, где стоит фургон, самостоятельно.

— А где это место? — спросил Аллан.

— Где-то в Грейсмонте, — объяснил Майк. — Именно туда мы сейчас направляемся, но точного места я не знаю. Эсэмэску с адресом Чиб пришлет мне только завтра утром.

— Значит, мы не сможем опробовать фургон заранее? — спросил профессор. — А вдруг он окажется не в порядке?

— Да-да, — кивнул Аллан. — Меня это тоже беспокоит.

— Чиб обещал, что машина не подведет.

— Он что, специалист?

Майк пристально посмотрел на Гиссинга:

— По сравнению с нами — безусловно. Во всяком случае, до сих пор у меня не было к нему никаких претензий.

— Что ж, придется положиться на твое мнение.

Сунув руку в карман, Майк достал несколько сложенных вчетверо листов бумаги.

— Вот карта, которую я скачал из интернета и распечатал. На ней отмечены наиболее удобные маршруты от Грейсмонта до квартиры Уэсти и оттуда — до Грантона. — Он протянул карту Гиссингу. — Завтра суббота, так что движение будет небольшим… сравнительно небольшим, и все же Лит-уок я из нашего маршрута исключил.

— Из-за дорожных работ? — Аллан одобрительно кивнул. — Да, там сейчас прокладывают трамвайные рельсы, можно здорово застрять.

— Господи, я и знать не знал, где этот Грейсмонт!.. — пробормотал профессор, внимательно изучая карту и приложенные к ней инструкции.

— Вот потому-то мы сейчас туда едем, — пояснил Майк. Он уже решил, что отправным пунктом для сегодняшней разведки должна стать Грейсмонт-драйв, начинавшаяся сразу за его бывшей школой.

Когда они уже были на месте, Аллан спросил, не хочет ли профессор сам сесть за руль, но тот решительно потряс головой.

— Я лучше запоминаю дорогу, когда еду пассажиром.

— В этой связи возникает вопрос… — Аллан кротко улыбнулся. — Завтра вам придется поработать водителем, профессор. Может, лучше немного попрактиковаться заранее?

— Ты считаешь, что я не справлюсь?! — Гиссинг бросил на Аллана испепеляющий взгляд. — А тебе известно, что до недавнего времени я ездил на «эм-джи»?203

— И куда он потом девался? — с улыбкой осведомился Майк.

— Я решил, что шестидесятилетнему мужчине как-то несолидно разъезжать на такой машине. Один из моих коллег приобрел «порше», когда ему было пятьдесят пять. Тогда-то я и понял, что с «эм-джи» придется расстаться.

— Потому что «порше» оказался круче?

— Нет! — отрезал профессор. — Просто я впервые увидел, как нелепо выглядит зрелый мужчина за рулем спортивной тачки.

— Мой «мазератти кваттропорт» тоже спортивная модель, — напомнил Майк.

— Твой возраст ему вполне соответствует, — пояснил Гиссинг.

— По-моему, — вставил Аллан, — профессор считает, что фургон подходит ему больше «эм-джи».

— Кто бы спорил, но только не я, — улыбнулся Майк.

Гиссинг только громко фыркнул и снова уткнулся в карту.

От школы они двинулись к дому Уэсти, — завтра им предстояло заехать за ним и за копиями картин. Пару минут они постояли напротив его подъезда, а когда из дверей выглянул консьерж, поехали через Маунд в Нью-Таун.

— Чем вы думаете заняться, когда выйдете на пенсию? — спросил Аллан профессора.

— Продам все и уеду. Денег, которые я получу за дом, хватит на коттедж на западном побережье. Буду читать, любоваться картинами и окружающими пейзажами.

— Разве вы не будете скучать по Эдинбургу?

— Думаю, прогулки по берегу моря помогут мне справиться с ностальгией.

— Вы имеете в виду какое-то конкретное место? — поинтересовался Майк.

— Пока нет. Сначала я собираюсь выставить на продажу дом. В зависимости от того, сколько за него предложат, я и буду решать, куда направить свои стопы.

— В училище вас будет очень не хватать, — сказал Аллан.

Гиссинг скромно промолчал, но по всему было видно, что он полностью согласен с этим утверждением.

Майк слегка откашлялся:

— Мне кажется, некоторое время назад вы говорили, что собираетесь перебраться куда-то в Испанию…

— Могу же я передумать? — сварливо отозвался профессор. — И потом, не вижу большой разницы: Испания, западное побережье… Куда угодно, лишь бы подальше от этого треклятого города!

«Ауди» вывернула на Инверлит-роуд, миновал Ботанический сад и Ферри-роуд. Впереди блеснул серебром Ферт-оф-Форт. Когда они уже ехали по Старбенк-роуд, Аллан спросил, уверен ли Майк, что это самый быстрый маршрут.

— Быть может, не самый быстрый, зато самый простой, — был ответ.

Из интернета Майк скачал и спутниковую карту окрестностей склада. В выходные дни прилегающая к нему обширная промышленная зона обычно пустовала, но сейчас, в полдень пятницы, здесь кипела жизнь. По улицам сновали бесчисленные грузовички и фургоны, но Майк не сомневался, что их водители уже мечтают о том, как после работы они завалятся в паб, как сходят на футбол в субботу и отоспятся впрок в воскресенье.

Потом ему в голову закралась ужасная мысль, что, быть может, идея профессора была не такой уж свежей и оригинальной, как им казалось, и что именно сейчас еще одна банда злоумышленников колесит в неприметной машине по тем же самым улочкам, готовя свой налет на хранилище картин. Однако, когда они не спеша проезжали мимо будки охранника у ворот склада, Майк убедился, что в припаркованных у ограды легковых авто, принадлежащих, скорее всего, сотрудникам склада, никого нет, а из единственного фургона на углу торгуют горячими пирожками. За ними выстроилась даже небольшая очередь; стоявшие в ней мужчины курили и пересмеивались, и Майку тоже захотелось сделать несколько затяжек, благо что с утра он выкурил только одну сигарету. Аллан тем временем припарковался на свободном месте и выключил зажигание, но Майк попросил друга снова включить мотор, чтобы можно было открыть окно: стекла в «ауди» опускались только с помощью электрических подъемников.

Аллан тоже закурил и открыл окно со своей стороны.

— Давай немного пройдемся, разомнем ноги, — предложил Майк. — Или ты боишься, что нас могут зафиксировать камеры наблюдения?

— Даже не знаю… — проговорил Аллан. — Камеры здесь, конечно, есть, но они направлены на ворота и на двор. Вон они, видишь? — Он показал рукой направление. — Вряд ли мы попадем в объектив, и все же…

— Ты уже бывал здесь раньше? — удивился Гиссинг.

— И думаю, что не один раз, — ответил за друга Майк и, отворив дверцу, выбрался из салона.

Аллан немного помедлил, но последовал его примеру. Только Гиссинг остался в машине, и Майк, наклонившись к окошку, спросил:

— Вы не с нами, профессор?

— Ты забыл, Майк: меня видят здесь достаточно часто, и если кому-то из охранников придет в голову выскочить за пирожком или рулетом, он может меня узнать.

Майк кивнул в знак согласия, и они с Алланом не торопясь двинулись вдоль тротуара, старательно делая вид, будто не интересуются зданием за оградой.

— Неприметное местечко, не правда ли? — заметил Аллан, затягиваясь сигаретой.

В самом деле, нигде не было видно вывесок и вообще ничего, что наводило бы на мысль о хранящихся совсем рядом несметных сокровищах. Само здание склада из обычного серого бетона было построено по типовому образцу и выглядело вполне заурядно, да и секьюрити у входных ворот читал газету и жевал шоколадный батончик, словно охранял не произведения искусства стоимостью несколько миллионов фунтов, а склад железного лома. Правда, забор вокруг склада был довольно высоким и крепким, к тому же поверх него была натянута спираль из колючей проволоки, однако точно так же выглядели и ближайшие заборы, в том числе ограда демонстрационного зала фирмы, торгующей стеклопакетами.

Майк обратил внимание на висевшую у ворот склада табличку с предостерегающей надписью: «Ведется круглосуточное наблюдение. Территория охраняется собаками».

— Охраняется собаками?.. — Он повернулся к Аллану.

— Только в ночную смену, — пояснил тот. — К тому же тут их не держат: кинолог из охранного агентства каждый вечер привозит собак в специальном фургоне.

— Понятно… — Майк снова раскурил потухшую сигарету. — Не хочешь перекусить? — спросил он, кивнув в сторону машины с пирожками.

— Еще больше я не хочу, чтобы продавец нас запомнил и дал полиции наше описание. А ты?

Майк пожал плечами. В целом он был согласен с Алланом, однако есть ему все равно хотелось. К тому же было что-то залихватское в том, чтобы вот так, запросто, пройтись мимо охранника и поболтать с продавцом пирожков, в то время как за поясом у тебя — пистолет, а сам ты лелеешь в душе преступные замыслы.

Нет, лучше не рисковать…

Еще один автомобиль — коричневый «ровер» — подкатил к обочине и втиснулся на свободное место через две машины позади «ауди». Из него вышел полноватый мужчина в светлой тройке, которая, как и его обладатель, знавала лучшие дни. Заперев дверцу, мужчина двинулся к пирожковому фургону и должен был пройти мимо Аллана с Майком. Кивнув обоим в знак приветствия, он почти миновал их, но потом остановился и обернулся.

— Отличная машина, ребята. Ваша?

— Наша, — откликнулся Аллан. — Спасибо.

Мужчина зашагал дальше к фургону, но Аллан заметил, что очередь тоже стала приглядываться к его «ауди».

— Хорошо, что мы не поехали на «мазератти», — проговорил он и, швырнув недокуренную сигарету в люк водостока, поспешно вернулся за руль.

Майк немного задержался. Лишь докурив свою сигарету, он растоптал окурок ногой и снова сел на заднее сиденье.

— Как ты думаешь, по субботам эта передвижная лавочка тоже торгует? — спросил он.

— Вряд ли, — ответил Аллан, включая двигатель. — В выходные дни здесь почти не бывает людей. С кем торговать-то? — Он отъехал от тротуара, но на углу свернул и снова остановился.

— Вот здесь, — сказал Аллан. — Завтра мы начнем отсюда.

— Отличное место, — одобрил Гиссинг. — Отсюда хорошо просматриваются ворота, а охранник нас не заметит.

— И нам будет видно всех, кто приходит или уходит, — добавил Майк.

Аллан развернул машину передом к складу и снова притормозил, желая еще раз убедиться, что место выбрано правильно. Ни одной видеокамеры, направленной в их сторону, они не заметили, к тому же улица заканчивалась тупиком — следовательно, никакого движения по ней не будет. В то же время отсюда прекрасно просматривались ворота. Пожалуй, ничего лучшего нельзя было и желать.

— Вы должны будете припарковаться здесь, профессор, — проговорил Аллан наконец. — Когда мы войдем внутрь, подождите пару минут и начинайте движение.

— К этому времени один из парней Чиба уже будет в сторожке у ворот, — подхватил Майк. — Он откроет вам ворота…

— Я должен буду въехать во двор, развернуться и подать задом к грузовым воротам, — закончил профессор.

— А дальше? — задал Майк проверочный вопрос.

— Дальше ничего. Ждать вас.

— Что вы предпримете, если мы не появимся через четверть часа?

— Брошу вас на произвол судьбы и уеду. — Гиссинг холодно улыбнулся. — Кстати, парня у ворот мне прихватить, или пусть сам выбирается?

— Действуйте по обстановке, — решил Майк. — Ну, у кого-нибудь есть еще вопросы?

— У меня есть пара опасений… — подал голос Аллан. — Во-первых, люди Чиба не знают всех подробностей нашего плана и могут сделать что-нибудь не то…

— Это не будет иметь особого значения, покуда мы знаем, что нужно делать, — перебил Майк. — Я считаю: то, что они не осведомлены о деталях нашего замысла, нам только на руку. — Он немного помолчал. — Что еще тебя тревожит?

— Почему с нами не поехал Уэсти? — спросил Аллан. — Ведь завтра ему придется действовать наравне с нами, и было бы лучше…

— Уэсти слишком занят — ему нужно заканчивать копию Аттерсона, — объяснил Майк. — Но вечером я с ним поговорю, так что не беспокойся.

Аллан кивнул, но Майк, воспользовавшись зеркалом заднего вида, следил за выражением его лица до тех пор, пока не убедился, что его друг действительно полностью удовлетворен.

— Мне до сих пор не верится, что придется отдать этому головорезу одну из картин, — проворчал Гиссинг.

— Тем не менее это так, — жестко возразил Майк. — И вам лучше с этим примириться.

После этого все трое довольно долго молчали. Каждый был погружен в собственные мысли, но не спешил делиться ими с остальными. Майк первым нарушил молчание.

— О'кей… — сказал он. — Единственная оставшаяся проблема — машина, на которой мы будем возвращаться в город. Вообще-то я планировал поставить свой «мазератти» на Марин-драйв, но сейчас я не уверен…

— Лучше взять «ауди», — предложил Аллан. — Он не привлечет столько внимания.

— И ты готов оставить свою машину на Марин-драйв на несколько часов? — удивился Майк.

— Почему нет? — Аллан пожал плечами.

— Надеюсь, она не откажет?

— Я только недавно прошел техобслуживание. — Аллан успокаивающим жестом провел ладонями по рулю, словно «ауди» была живым существом, способным обидеться на предположение Майка.

— Почему бы не взять автомобиль напрокат? — спросил Гиссинг.

— Лишний риск, — пояснил Майк. — Лучше обойтись без бумажек, которые в конце концов могут привести к нам.

— Это сказал тебе твой друг Кэллоуэй?

Майк пропустил шпильку мимо ушей.

— Ладно, поедем на «ауди», — решил он. — А картины поместятся в багажник?

— Да. Можешь сам проверить.

— Хорошо. Когда ты поставишь машину на Марин-драйв — вечером или с утра?

— Рано утром, — решил Аллан после непродолжительного размышления. — Завтра обещали дождь, так что на улице даже собачников не будет.

— Хорошо, тогда встретимся там. Или можно позавтракать у меня, а потом поехать в Грейсмонт.

— Не лучше ли будет, если я сразу приеду в Грейсмонт? — спросил Гиссинг.

— Как вам удобнее, профессор, — сказал Майк.

— Тогда, наверное, я так и сделаю. Возьму такси…

— Только не забудьте расплатиться наличными, — напомнил Аллан. — Кредитка может оставить тот самый бумажный след, о котором мы только что говорили.

— А еще лучше, — сказал Майк, — поезжайте в центр города на автобусе, а уже там ловите такси.

— Черт побери! — проворчал Гиссинг. — Вы прямо как настоящие заговорщики!

— Это потому, что мы и есть настоящие, — напомнил ему Аллан. — А теперь, джентльмены, прошу вас пристегнуться. Марин-драйв недалеко, но мне не хотелось бы, чтобы дорожная полиция остановила нас даже за мелкое нарушение.

16

Уэсти почти выбился из сил, но настроение у него было самое боевое. Перед ним стояла трудная задача, но он с ней справился. Приподнятое настроение несколько портили отсутствие еды в холодильнике и выпивки в буфете, и Уэсти намекнул Элис, что было бы неплохо пополнить запасы. В ответ девушка напомнила, что до ближайшего магазина всего-то пара минут пешком.

— У меня нет ни одной лишней минуты! — завопил Уэсти. — Ты что, не видишь?

— Если бы ты не набивал косяки каждые четверть часа, давно бы уже закончил, — парировала Элис.

— Ты что, забыла? Я тут для тебя стараюсь…

— Как же, как же, конечно!

С этими словами Элис бросилась вон из студии, пинком отшвырнув с дороги пустую картонку из-под пиццы. Коробка приземлилась в углу, при этом она как-то странно загремела, и Уэсти сообразил, что внутри что-то есть. Две засохшие корки со следами томатного соуса… Учитывая обстоятельства, это был настоящий пир.

Кроме пиццы и косяков с «травкой», работать Уэсти помогала музыка: Боб Марли, Джон Цорн, Жак Брель и Пи Джей Харви — все его любимые исполнители. Правда, на одной из недавних вечеринок кто-то использовал диск Бреля в качестве подставки под стакан, поэтому теперь на некоторых дорожках его заедало, но Уэсти это не смущало — французского он все равно не знал. Главным для него были ясно слышимые в голосе певца страсть, томление и мужественная решимость. Казалось, композиции Бреля звучат в унисон с его собственным душевным настроем.

— Мы с этим парнем на одной волне… — пробормотал Уэсти, разминая засохшую кисть об угол мольберта, и улыбнулся себе под нос. Он вспомнил о своем маленьком секрете. На первый взгляд его было не различить, но если всмотреться… От полноты чувств Уэсти прищелкнул языком, но тотчас прижал палец к губам. — Тс-с!.. — велел он самому себе.

Потом Уэсти отправил в рот последние оставшиеся от пиццы крошки, закурил забычкованную самокрутку с марихуаной и вернулся к работе.


Казалось, все было спокойно — слишком спокойно. Как перед бурей.

Рэнсом постоянно вспоминал это избитое выражение, но поделать ничего не мог. Установить местонахождение человека по кличке Страх ему никак не удавалось. Не больше преуспел и Гленн, хотя буквально все городские бездельники и бродяги занимались поисками скандинава. Вероятнее всего, Страх нашел себе пристанище где-то за пределами Эдинбурга, поэтому Рэнсом решил заручиться поддержкой полиции Лотиана и Приграничья, однако, несмотря на то что на него теперь работали полицейские силы от Фортбриджа до Файфа, никакого результата это не принесло. Патрульные прочесали огромное количество туристских лагерей и стоянок прицепов, но тщетно.

Тогда Рэнсом решил зайти, так сказать, с другого конца и обратиться в Интерпол. Ему казалось, что подробного описания посланца «Ангелов Ада», приехавшего откуда-то из Скандинавских стран, коллегам будет достаточно, чтобы установить его личность. В самом деле, что еще им нужно?

— Для начала неплохо было бы знать его имя, — пошутил в одном из мейлов интерполовец, с которым Рэнсом вступил в переписку.

В отчаянии детектив-инспектор позвонил старому приятелю в уголовном архиве Шотландии, хотя и сомневался, что Страх когда-либо отбывал срок на территории Соединенного Королевства.

— Ты, скорее всего, прав, — согласился приятель. — Но все-таки я пробью его по нашим базам, вдруг что-нибудь да всплывет.

Побывал Рэнсом и в «Вечерней звезде». Там он пытался расспрашивать персонал о Майке Маккензи и Чибе Кэллоуэе, но первого в баре почти не знали, а обсуждать второго наотрез отказывались.

— Чиб никогда не доставлял нам неприятностей, — вот и все, что сказал ему управляющий.

— Еще доставит, — предупредил Рэнсом.

Собственный остроумный ответ настолько ему понравился, что, вернувшись в участок, он пересказал весь эпизод Бену Брустеру. В ответ напарник только хохотнул, со значением поглядев на горы бумаг, продолжавших накапливаться на рабочем столе Рэнсома.

«Я до них доберусь», — пообещал детектив-инспектор.

Но Кэллоуэй отнимал у него слишком много времени — и служебного, и личного. Даже во сне Рэнсом несколько раз преследовал гангстера по улицам огромного, чужого города однако Чиб, похоже, знал местность гораздо лучше. Во всяком случае, настичь его инспектору никак не удавалось: во сне он побывал во множестве отелей, притонов, заброшенных фабрик, но Кэллоуэй каждый раз просачивался у него буквально сквозь пальцы. Однажды Рэнсому даже приснилось, как он в каком-то баре пытается соблазнить хорошенькую официантку, а Чиб сидит в буфете рядом и подслушивает.

Долго так продолжаться не могло. Рэнсом понял, что ему необходимо немного развеяться. Явившись утром в участок на Торфихен-плейс, он первым делом позвонил Лауре, чтобы пригласить ее куда-нибудь после работы, но она не ответила. Еще дважды Рэнсом набирал ее номер, но с тем же результатом. В конце концов детектив оставил ей сообщение с просьбой перезвонить, после чего ему оставалось только ждать.

Сейчас Рэнсом сидел за своим рабочим столом, чувствуя, что задыхается. Ему почти физически не хватало воздуха, сердце в груди стучало как бешеное, и он несколько раз выходил в туалет, чтобы ополоснуть лицо холодной водой. «Я слишком напряженно работаю и пью слишком много кофе», — твердил себе детектив, хотя и знал, что дело вовсе не в этом. Жена Рэнсома Сандра в свободное время посещала курсы кулинарии, изучая китайскую, тайскую, индийскую кухни, а по вечерам практиковалась на муже. Ежедневный прием экзотических блюд, щедро сдобренных пряностями, о которых Рэнсом и слыхом не слыхивал, частенько вызывал у него острое расстройство, но сказать об этом жене детектив не осмеливался. В ящике рабочего стола он держал запас таблеток, нормализующих пищеварение, и все же время от времени его бросало в жар, и тогда лицо и спина Рэнсома покрывались липкой испариной.

Ах, если бы только можно было открыть окно…

Как он и ожидал, предложение установить за Кэллоуэем постоянное наблюдение не вызвало у начальства ничего, кроме раздражения. Экономический кризис в разгаре, сказали ему, финансирование урезается, денег на оплату сверхурочных хронически не хватает. Кроме того, отдел уголовных расследований и без того недоукомплектован. О каком круглосуточном наблюдении может идти речь?

Отказ Рэнсом воспринял с высоко поднятой головой. Он не чувствовал себя нисколько задетым, однако что-то делать было нужно, и вечером того же дня Рэнсом отправился к дому Кэллоуэя сам. Машина гангстера стояла на подъездной дорожке, в окнах гостиной горел свет — и никаких признаков присутствия Джонно или Гленна.

Гленн… Рэнсом ждал от него эсэмэски, звонка или какого-то сообщения, но парень как сквозь землю канул.

Детектив не сомневался, что, как только Кэллоуэй окажется за решеткой, Гленн Легковерный станет для полиции легкой добычей. Если, конечно, Джонно позволит ему занять место Чиба без сопротивления… Гленн был умнее, зато Джонно отличался свирепостью и неуправляемостью. Когда босс сойдет со сцены, он тоже может вообразить, будто у него появился шанс возглавить оставшуюся без хозяина империю. За кем пойдет команда Чиба — за мозгами или за мускулами? Рэнсом не видел принципиальной разницы. Главное, что и в том и в другом случае преступная организация Кэллоуэя прекратит свое существование.

Рабочий день уже подходил к концу, когда Брустер предложил пропустить после смены по рюмочке. Рэнсом ответил не сразу. Лаура ему пока не перезвонила, а никаких серьезных планов на сегодня у него не было. С другой стороны, «по рюмочке» вовсе не означало, что «рюмочка» растянется на весь вечер и не превратится в пять или шесть полновесных порций спиртного. Пить в ближайших к участку барах и пабах было небезопасно, поскольку существовал довольно большой шанс столкнуться с теми, с кем лучше не встречаться: с хулиганами и другими нарушителями закона, которых только что выпустили из камеры для задержанных и которые питали естественную неприязнь к тем, кто их туда отправил. Значит, нужно было куда-то ехать, а предпринимать целое путешествие ради одной «рюмочки» не имело смысла.

— А что ты делаешь в выходные? — спросил Рэнсом, стараясь продемонстрировать искренний интерес.

— Завтра в городе и окрестностях день открытых дверей. Я хотел отвезти девочек к Колодцу Святого Барнарда.

— А что это за штука такая?

— Это одна из местных достопримечательностей на берегу Лита. Когда-то там было что-то вроде курорта для больших шишек, но сейчас он не функционирует.

— Нет, я имел в виду — что такое день открытых дверей.

— Разве ты не в курсе? Раз в год масонские ложи, банки и прочие учреждения, куда обычно не пускают посторонних, обязаны открыть доступ для широкой публики. По-моему, управление полиции в Лите тоже устраивает у себя день открытых дверей.

— Это должно быть любопытно.

— Это и в самом деле интересно. Да и Элли говорит, что девочкам будет полезно.

— Что ж, удачи тебе…

Рэнсом знал, что две дочери Брустера вот-вот вступят в опасный подростковый возраст и что его жена, совсем как Сандра, стремится все и всегда делать по-своему. Девочки Брустера учились в частной школе, поэтому напарнику приходилось экономить буквально каждый пенни. Для Рэнсома это была веская (или, во всяком случае, не хуже любой другой) причина, чтобы не обзаводиться детьми… Впрочем, Сандра никогда ни на чем таком не настаивала.

Рэнсом оставался за своим столом, пока в отделе не осталось ни одного человека. Когда рабочий зал пустел, ему всегда лучше работалось, но сейчас, глядя на экран компьютера, детектив внезапно понял, что неспособен сосредоточиться ни на одной из тех вещей, которые он собирался сделать. Бумажной работы хватало, но Рэнсом решил, что она может подождать еще немного. Завтра или, может быть, в воскресенье он зайдет в участок на полтора-два часа и разгребет эти завалы (то-то Брустер удивится!), ну а пока…

Полтора часа спустя, успев заехать домой, переодеться и перекусить бараниной по-пешаварски, Рэнсом уже сидел с кружкой пива в своем излюбленном пабе на Балгрин-роуд. Посетители, как обычно, затеяли партию в дартс, и хотя в любой другой день детектив принял бы в ней участие, сегодня вечером ему было не до игры. Когда стали набирать команды для викторины, он тоже уклонился: ему хотелось как следует поразмыслить о Чибе Кэллоуэе и о его нажитом преступным путем богатстве… а также о Майке Маккензи и его богатстве. Эти двое действительно когда-то учились в одном классе, Рэнсом не поленился проверить школьные архивы. И то, что они встретились в «Вечерней звезде» чисто случайно, тоже могло быть правдой: Гленн, во всяком случае, утверждал, что было именно так, но он мог и солгать — или же Чиб мог нарочно ввести в заблуждение своего телохранителя. Маккензи очень неплохо заработал на компьютерных программах, следовательно, Кэллоуэю он зачем-то понадобился. Вот только зачем? Собирался ли гангстер просто «доить» новоявленного миллионера или пытался навязать ему свою «крышу»?

А может быть, Чибу понадобилась какая-то услуга и Маккензи мог ее оказать. Первым, что приходило на ум в этой связи, был взлом компьютерных сетей и баз данных. Рэнсом отлично знал: сейчас, чтобы ограбить, к примеру, тот же Первый Каледонский, вовсе не обязательно было врываться в банк с револьвером и в черной полумаске или вскрывать автогеном бронированные сейфы. Достаточно было взломать защиту банковской компьютерной сети и перекачать деньги на подставной счет. Взлом, кстати, можно было произвести откуда угодно…

Рэнсом просидел в пабе еще почти час, прежде чем позвонил в участок, чтобы узнать последние новости. Он часто поступал подобным образом, и выходные не были исключением. Ему достаточно было набрать номер центрального полицейского коммутатора в Билстоне или дежурной части в Торфихене и сказать: «Это Рэнсом. Как дела?» И там и там отлично знали, что ему нужно, и сразу зачитывали сводку происшествий. Украденные и сожженные машины, кражи, драки, мелкая бытовуха, задержанные наркоторговцы, эксгибиционисты, магазинные воришки и так далее, и так далее… Вечер пятницы всегда бывал особенно богат на происшествия криминального характера и уступал по количеству и разнообразию преступлений лишь субботе, когда горожане словно с цепи срывались.

Сегодняшний вечер не был исключением.

— Угнано несколько легковых машин и фургонов, — сообщил Рэнсому дежурный. — Двое пьянчуг учинили драку на Лотиан-роуд, после того как их выставили с холостяцкой вечеринки. В районе канала избит и ограблен прохожий.

Рэнсома последнее сообщение не удивило: как и большинство районов Эдинбурга, прилегающие к каналу территории были куда опаснее, чем могло показаться на первый взгляд. Там орудовало несколько молодежных банд из Полварта и Далри, и появляться там после наступления темноты было как минимум неблагоразумно.

— Как он там оказался, этот бедняга? — поинтересовался Рэнсом.

— По нашим данным, он живет поблизости — в новых домах возле бывшего выставочного зала «Арнольд Кларк».

«Значит, просто не повезло, — подумал Рэнсом. — Парень оказался в неудачном месте в неподходящее время».

— Еще что-нибудь? — спросил он.

— Днем поступило сообщение о двух магазинных кражах и ДТП в Шэндоне: наезд и побег с места происшествия. В Медоуз застукали подростков, которые курили травку… Больше пока ничего. Несчастные случаи и драки начнутся позже, когда народ основательно напьется.

Рэнсом вздохнул и выключил телефон. Несмотря на то что по сложившейся традиции вечер пятницы всегда был полностью в его распоряжении, сегодня он обещал Сандре не слишком задерживаться. Конечно, можно было бы посидеть еще, но, оглядевшись по сторонам, Рэнсом понял, что ему и самому не слишком хочется здесь задерживаться. Игроки в дартс не спеша исполняли свой однообразный ритуал. Лотерея из-за недостатка желающих так и не состоялась, и никто не мучил в углу «одноруких бандитов». Похоже, с введением запрета на курение в общественных местах заведение медленно, но верно умирало.

— Слишком уж здесь спокойно, — пробормотал Рэнсом себе под нос и залпом допил все, что оставалось в кружке.


Когда зазвонил телефон, Майк сидел на балконе и курил. Он взял трубку:

— Алло?..

В телефоне долго шипело и потрескивало, потом раздался голос, который он сразу узнал:

— Майк, старина, как делишки?

Улыбнувшись, Майк поудобнее откинулся на спинке стула. В последние несколько дней он подсознательно ожидал только плохих новостей. Уэсти взбунтовался. Аллан струсил и обратился в полицию. Тем более приятно ему было услышать голос бывшего партнера по бизнесу, который звонил, чтобы похвастаться новыми победами.

— Ты где? — спросил Майк.

— В Сиднее, конечно. Где ж еще!

— И который у вас час?

— О, у нас уже наступило завтра… — Джерри рассмеялся. — Поднялся довольно сильный ветер — к счастью, теплый. А ты чем занимаешься?

Прежде чем ответить, Майк немного подумал, решая, что сказать другу.

— Сижу на балконе, курю. Собирался лечь спать.

— Ну и зануда ты, Майк! Можно подумать, у вас там понедельник, а не вечер пятницы. Ты сейчас должен развлекаться где-нибудь в баре. Может, познакомить тебя с одной из моих бывших девчонок?

— Расскажи лучше, чем ты занимаешься. Да так, чтобы я обзавидовался.

— Да у меня все как обычно: солнце, пляж, море, вечеринки… Вечный праздник, короче. Кстати, мы тут наняли яхту — сегодня поедем кататься…

— Какой кошмар!

Джерри рассмеялся:

— Я знаю, ты всегда был тихоней. А если действовал, то старался не привлекать к себе внимания.

— Ты, насколько я помню, тоже. Что же случилось?

— Я проснулся. — Так Джерри отвечал всегда. — Проснулся и вдохнул жизнь полной грудью. Быть может, однажды это случится и с тобой.

— Это в Эдинбурге-то?

— Тут ты, пожалуй, прав. Пожалуй, тебе стоит переехать ко мне — здесь ты точно со скуки не помрешь. Ну, когда тебя ждать?

— Я еще не решил, — привычно ответил Майк и неожиданно задумался. В самом деле, что держит его в Шотландии? С другой стороны, что такого особенного ждет его в других местах? — Как поживают твои инвестиции? — спросил он.

— Нормально. Я вовремя ушел с рынка недвижимости — теперь инвестирую в золото, добычу минерального сырья, ну и немного — в перспективные технологии.

— На мой взгляд, тебе следует вернуться в большой бизнес. Такие мозги, как у тебя, не должны пропадать зря.

— Ты хочешь сказать: еще немного — и они у меня окончательно прокиснут? — хмыкнул Джерри. На заднем плане Майк услышал женский голос, который задал какой-то вопрос. Джерри, прикрыв микрофон рукой, что-то ответил.

— Кто она? — спросил Майк.

— Да так… недавно познакомились.

— В наших краях, когда с кем-то знакомишься, принято спрашивать хотя бы имя.

Джерри немного помолчал, потом расхохотался:

— Очко в твою пользу, Майк. Ладно, мне, кажется, пора. Раз я не помню ее имени, придется подумать, чем я смогу это компенсировать.

— А что тут думать? Просто берешь и компенсируешь. А потом еще раз компенсируешь. И так — до утра.

Джерри хихикнул:

— В самом деле, Майк, приезжай, а?.. Хоть ненадолго. Только представь, как мы с тобой сможем оттянуться на пару!

— Спокойной ночи, Джерри.

— Спокойного утра, дружище.

Это была их привычная формула, и Майк слегка улыбнулся, выключая телефон. Положив мобильник на колени, он глубоко затянулся и стал смотреть на город — зубчатый темный силуэт в пятнах огней.

Что случилось?

Я проснулся…

Лучше, пожалуй, не скажешь. Лучше и точнее.

Майк вздохнул и подумал, что Джерри он мог бы рассказать о предстоящем ограблении все. Друг понял бы его правильно — понял, что за этим стоит. Да что там — рано или поздно он обязательно все ему расскажет, если, конечно, завтрашняя операция пройдет успешно. Впрочем, даже если их ждет неудача, это ничего не изменит. Джерри все равно будет восторженно вопить, свистеть и хлопать себя по ляжкам — точь-в-точь как в тот день, когда Майк сообщил ему о предложении венчурной компании выкупить их фирму за огромную сумму.

Ты сейчас должен развлекаться где-нибудь в баре…

Возможно, вот только с кем?.. Все друзья, которые у него еще оставались, превратились теперь в «деловых партнеров». Даже Аллан… Чиб Кэллоуэй мог бы составить ему компанию, но Майк слишком хорошо представлял себе его «программу»: бары и ночные клубы, вино, женщины, песни до утра… В этом не было, разумеется, ничего такого, против чего Майк возражал в принципе, но завтра утром ему хотелось быть свежим и отдохнувшим. Кроме того, он планировал в последний раз обдумать их план. Где та критическая точка, после которой повернуть назад будет уже невозможно? И нё может ли оказаться так, что эта критическая точка уже пройдена?

Что случилось?..

— Ничего. Просто открылась дверь… — ответил Майк самому себе, щелчком отправляя окурок в ночное небо.

17

В субботу в Эдинбурге был день открытых дверей.

Сыпался мелкий дождь, и дул холодный ветер, но это не могло напугать любителей городских достопримечательностей, для которых день открытых дверей давно стал такой же частью культурной жизни, как регулярные эдинбургские фестивали. Многие планировали продолжительные экскурсии, включавшие замок, масонскую ложу или главную городскую мечеть, и укладывали в сумки бутерброды и термосы с чаем. Большинство зданий, пользовавшихся популярностью у экскурсантов, располагались в городском центре и входили в перечень «Всемирного наследия» ЮНЕСКО, но были и другие — например, электростанция или установка по очистке сточных вод, построенные сравнительно недавно и находившиеся в окрестностях города.

В числе этих последних был и грантонский склад, в котором национальные музеи и художественные галереи хранили излишки своих фондов, не вошедших в постоянную экспозицию. В отличие от соседнего Лита, большая часть Грантона еще не подверглась перестройке и модернизации. Покрытые выщербленным асфальтом дороги, проезды и улицы пролегали между старыми складами и заброшенными фабриками, обнесенными глухими бетонными заборами. Кое-где между угрюмыми корпусами поблескивало серо-стальное Северное море, напоминая редким прохожим, что Эдинбург стоит все-таки на побережье и должен лучше использовать свое географическое положение.

Склад в Грантоне, в свою очередь, служил напоминанием о том, что, какими бы богатыми ни выглядели залы городских галерей и музеев, большую часть своих фондов они в силу обстоятельств вынуждены хранить под спудом в ожидании лучших времен.

— Вот что бывает, — мрачно заметил Гиссинг, — когда культура становится излишне корыстной.

Профессор сидел за рулем краденого фургона. Для маскировки он надел солнечные очки, твидовую кепку и клетчатую ковбойку. «Где же ваш знаменитый вельветовый костюм?» — нервно пошутил Аллан, когда они встретились в Грейсмонте. Сам он вместо привычного делового костюма был облачен в мешковатые джинсы и просторный свитер. На голову Аллан надел рыжеватый парик и синюю бейсбольную кепку. Остальная команда, состоявшая из Майка, Уэсти и четверых сорвиголов Чиба, уже сидела в задней части фургона. Молодые бандиты были в натянутых на самые глаза бейсболках и шарфах, прикрывавших нижнюю часть лица. До сих пор никто из них не издал ни звука, если не считать неразборчивого бормотания и редкого покряхтывания. Очевидно, парни действовали по принципу — лучше промолчать, чем брякнуть что-нибудь лишнее.

Майка, впрочем, это устраивало. Пошевелившись на сиденье, он бросил еще один взгляд на часы. Их неприметный белый «транзит» был припаркован на боковой дороге, откуда хорошо просматривались ворота, ведущие на территорию склада. С тех пор как склад покинула очередная экскурсия, прошло чуть меньше четверти часа. Аллан насчитал двенадцать человек, которые провели на складе сорок минут. Промежуток между экскурсиями составлял двадцать минут, а это означало, что следующая группа, так же сформированная по предварительной записи, должна вот-вот собраться перед воротами. Как и предыдущая, она состояла из двенадцати человек, только на этот раз семеро посетителей собирались участвовать в экскурсии под вымышленными именами.

Гиссингу и Аллану, сидевшим на переднем сиденье фургона, въездные ворота были видны лучше, чем Майку, поэтому они вели основное наблюдение, время от времени комментируя увиденное. Склад в Грантоне находился слишком далеко от любых маршрутов общественного транспорта; пешком сюда тоже было не добраться, поэтому экскурсанты прибывали и убывали в основном на такси или на собственных машинах. Только что два таксомотора подъехали, чтобы забрать хорошо одетых посетителей, и Майк невольно спросил себя, какова вероятность того, что среди участников экскурсии окажутся люди, которые хорошо его знают и сумеют опознать, даже несмотря на принятые меры предосторожности. Профессору эта опасность не грозила, поскольку он оставался в машине, а вот ему с Алланом придется идти на склад. Насколько Майк знал, на дни открытых дверей людей влекла не столько любознательность, сколько возможность побывать в местах, куда в обычные дни посторонние не допускались, однако на складе в Грантоне хранились картины из коллекций Национальной галереи, следовательно, среди посетителей вполне могли оказаться любители искусства или коллекционеры, с которыми он и Аллан когда-то сталкивались на выставках и аукционах.

Гиссингу они с самого начала велели не выходить из фургона ни при каких обстоятельствах — разве что ему будет угрожать серьезная опасность, однако сейчас Майк подумал, как было бы хорошо, если бы во время налета ни ему, ни Аллану не нужно было произносить вслух ни одного слова. И Уэсти тоже… Любители живописи частенько посещали дипломные выставки в Художественном училище, а Майк знал, что узнать знакомый голос лишь ненамного труднее, чем знакомое лицо.

Тонкая струйка пота пробежала у него по спине. Кое-что они все-таки не учли, а ведь достаточно было соответствующим образом проинструктировать парней Чиба, и тогда все команды отдавали бы они. Кроме того, до сих пор юные бандиты ничего не говорили — только слушали, и Майк начинал опасаться, что реплики, которыми обменивались профессор и Аллан, могут дать им богатый материал для догадок и умозаключений. Сначала Аллан довольно неосторожно проявил профессионально глубокие познания, когда речь зашла о городском строительстве и порядке его финансирования, а потом и Гиссинг принялся со знанием дела разглагольствовать об искусстве, о том, как выгодно вкладывать деньги в картины и антиквариат. Насколько сложным для парней Чиба окажется сложить два и два? Что, если когда-нибудь в будущем они на чем-то попадутся и, надеясь облегчить свою участь, расскажут полиции все, что знают и о чем догадываются?.. Достаточно ли силен их страх перед Чибом, чтобы заставить парней молчать столько, сколько потребуется?..

Одно радовало: фургон с пирожками по выходным не работал, значит, одним потенциальным свидетелем меньше.

— Похоже, прибыли первые двое экскурсантов, — подал голос Аллан, и Майк почувствовал, как его сердце забилось быстрее, а в ушах зашумела кровь. Краем глаза он заметил, как Уэсти стиснул ладони между коленями, словно для того, чтобы унять дрожь. В целом, однако, молодой художник держался молодцом. Первая остановка, которую они сделали на пути сюда, была у его дома, где им предстояло погрузить в фургон готовые копии. Гиссинг, впрочем, не удержался, чтобы в последний раз не окинуть их критическим оком, после чего оценил работу Уэсти как «отличную» и пообещал, что именно такую оценку получит его дипломная выставка. Эта реплика, которая должна была подбодрить Уэсти и помочь ему немного расслабиться, подействовала и на Майка, но прямо противоположным образом. Теперь парни Чиба, которые во время погрузки уже сидели в фургоне, знали, что в группе есть студент Художественного училища и, возможно, один из его преподавателей или наставников.

Уэсти в свою очередь заявил, что «эта работенка» далась ему нелегко, и действительно, выглядел он не лучшим образом: щеки у него ввалились, лицо приобрело нездоровый мучнистый оттенок, а глаза, казалось, закрывались сами собой. Вероятно, парень держался на одном лишь кофе, и Майк подумал, что это не слишком хорошо: меньше всего ему хотелось, чтобы кто-то из их группы задремал или на мгновение утратил осторожность в самый неподходящий момент.

Налет… От одного этого слова нервы Майка заходили ходуном. Неужели, подумал он, все это происходит на самом деле? Может быть, я сплю и все это мне просто снится? Но нет, он не спал, и его товарищи — сосредоточенные и готовые действовать — тоже ему не привиделись.

— Подъехали еще двое, — сообщил Аллан. — Остался один…

Никаких признаков присутствия Элис в квартире Уэсти Майк не заметил. С собой он привез деньги, которые она требовала, а теперь ему пришлось отдать их Уэсти. Майк, впрочем, еще раз подчеркнул, что это аванс, а не плата за лишнюю копию. Видеокамеру, которую отдала ему Элис, он несколько раз переехал колесом своего «мазератти», а потом собрал обломки и раскидал по всему городу, решив ничего не оставлять на волю глупой случайности. Только потом ему пришло в голову, что он обманывает самого себя. Они уже совершили несколько досадных промахов, а сколько их еще будет?..

Опустив взгляд, Майк посмотрел на сложенные на полу копии на подрамниках. Когда они отъезжали от дома Уэсти, художник буквально умолял, чтобы никто не наступил на них ногой. «Вы мне ответите!..» — запальчиво восклицал он, но малолетние бандиты только слегка посмеивались на все его ретирады.

К счастью, никто ни на что не наступил и до сих пор все шло точно по плану. В семь утра Майк встретился с Алланом на Марин-драйв. Оставив «ауди» на парковке, они поехали на «мазератти» к Майку домой. Еще с вечера он приготовил бутерброды, но есть обоим совершенно не хотелось — они только выпили кофе и апельсинового сока, а потом занялись каждый своим камуфляжем. Когда Аллан вошел в гостиную в парике и в контактных линзах, которые он решил надеть вместо очков, Майк нервно расхохотался.

«Парик я достал в магазине подержанных вещей, — объяснил Аллан. — В нем жарко и голова чешется».

Гиссинг уже ждал их в Грейсмонте. Он явно нервничал и, расхаживая по тротуару туда и сюда, мог бы привлечь к себе внимание, но, к счастью, в эту дождливую, пасмурную погоду на улице никого не было. Майк припарковал «мазератти», от души надеясь, что шикарная машина никого не введет в соблазн и не вызовет у местных жителей приступа классовой ненависти. Через пять минут подъехал краденый фургон. Внутри сидели четверо сорвиголов, но Чиба с ними не было, и Майк не сдержал вздоха облегчения: почему-то ему казалось, что гангстер непременно захочет поехать с ними к складу. Он даже попытался разговорить парней, надеясь установить с ними более тесный контакт, но один из них ответил, что «мистер Кэллоуэй» велел им делать все, что прикажут, но рот держать на замке. «Без обид, лады?..» — добавил другой, и все четверо перешли в заднюю часть фургона. Больше никто из малолетних бандитов не издал ни одного членораздельного звука, зато курили они в четыре глотки, и Майку пришло в голову, что это, как ни суди, серьезное нарушение. Шотландский закон строго запрещал курение на рабочих местах, в том числе, конечно же, и курение в фургонах.

«Ай-ай-ай, мы еще ничего не сделали, а уже сделались преступниками», — подумал он и потер лицо рукой. Как и остальные, Майк был в тонких резиновых перчатках, купленных в брантсфилдской аптеке.

— Последний!.. — воскликнул Аллан. От волнения его голос сорвался на писк, но никто не засмеялся.

— Готовность — две минуты, — скомандовал Майк, поднося к глазам часы.

Обычно он носил хронометр от Картье, а по особым случаям пользовался антикварным брегетом, купленным в ювелирном магазине Боннара, но сегодня Аллан посоветовал ему взять с собой что-то не столь бросающееся в глаза. Эти часы Майк купил за десятку в той же аптеке, что и перчатки, но они все еще работали, хотя ему и казалось, что секундная стрелка едва ползет по циферблату. Неужели батарейки решили сдохнуть именно сейчас?..

— Девяносто секунд.

Майк надеялся, что Аллан не ошибся при подсчете экскурсантов. Ему очень не хотелось, чтобы кто-то из участников экскурсии появился уже после того, как они войдут внутрь.

— Минута.

Вот и все, пути назад нет, понял Майк и невольно покосился на Уэсти. Художник ответил пустым, ничего не выражающим взглядом — то ли слишком вымотался, то ли был ошеломлен происходящим. В качестве маскировки Уэсти воспользовался вязаной шапочкой и солнечными очками; шапочка была уже на нем, а очки он достал из кармана и надел.

— Тридцать секунд…

— Так, парни, действуем внимательно, о'кей? — сказал товарищам один из парней Чиба.

Ответом ему были кивки и утвердительное урчание бандитов, которые принялись поправлять бейсболки и плотнее наматывать шарфы. Гиссинг, вцепившийся обеими руками в руль, тоже кивнул.

— На горизонте чисто? — спросил Майк, надеясь, что его голос звучит достаточно уверенно.

— Чисто, — подтвердил Аллан, и Майк набрал полную грудь воздуха, чтобы отдать команду, но от волнения не сумел издать ни звука.

Гиссинг, обернувшись в его сторону, похоже, понял состояние Майка и сделал это за него:

— Пошли!

Задние дверцы фургона, скрипнув, отворились, и семеро заговорщиков спрыгнули на асфальт. Двигаясь плотной группой, они вышли из-за угла и оказались в поле зрения охранника у ворот. «Нужно было рассыпаться», — запоздало подумал Майк. — «Мы слишком похожи на банду».

Один из сорвиголов, шагавший впереди, уже чуть не бежал, и Майк попытался представить, как их группа выглядит со стороны. Почему-то ему вспомнились первые кадры из «Бешеных псов», на которых спокойные и собранные герои идут на дело как на самую обычную работу. У самого Майка, впрочем, колени слегка подгибались, однако охранник в будке у ворот ничего не заподозрил. Привстав со своего уютного кресла, он сдвинул в сторону стеклянное окошко и потянулся за регистрационным журналом, рядом с которым лежала на столе его форменная фуражка.

— Опаздываете!.. — упрекнул их охранник. — Назовите ваши фамилии, пожалуйста.

Дверь позади него отворилась, охранник обернулся на звук — и замер, увидев одного из парней Чиба, который целился в него из прикрытого полой куртки обреза. Воспользовавшись его замешательством, бандит шагнул вперед и толкнул охранника обратно на стул. Остальная группа не задерживаясь прошла в ворота, направляясь ко входу в склад, расположенному слева от главных погрузочных дверей. Возле них стоял один из музейных фургонов, но еще одна машина вполне могла втиснуться рядом.

Позади Майк услышал механический щелчок — начали открываться въездные ворота.

— Это здесь, — сказал он, берясь за ручку входной двери.

— Тогда вперед, — отозвался кто-то из бандитов.

Майк распахнул дверь и шагнул через порог. Склад был похож на… склад: повсюду стеллажи, многоярусные полки, множество предметов, упакованных в пузырчатую пленку и мешковину. Дверь справа вела в комнату охраны. Слева один из сотрудников склада — средних лет мужчина в костюме с беджиком на лацкане (возможно, это его фургон стоял снаружи) — что-то объяснял первым пяти экскурсантам.

Еще один молодой бандит сразу направился к комнате охраны. Ни секунды не колеблясь, он вошел внутрь и только тогда достал свое оружие. Двое охранников, сидевших перед мониторами системы видеонаблюдения, дружно подняли руки: сквозь стеклянное окно Майк видел, как они в страхе уставились на пистолет.

Пора было и ему действовать. С тех пор как он открыл дверь склада, прошло не больше десятка секунд, а казалось — несколько минут. Майк давно заучил слова, которые должен был произнести, и отрепетировал интонацию. Его голос, решил он, должен быть более грубым, более низким, чем обычно, и напоминать о корнях — о доцивилизованной эпохе, когда царило право сильного.

— Руки вверх! К стене, бля! Ну!

Посетители, однако, замешкались, очевидно полагая, что имеет место какой-нибудь дурацкий розыгрыш. Гид из музея даже попытался что-то возразить, но один из двух оставшихся парней Чиба прижал к его голове ствол револьвера.

— Не дергайся, козел! Мозги вышибу!

«Козел» решил не рисковать и, подняв руки, попятился к стене. Пятерка экскурсантов последовала его примеру.

Между тем Аллан и Уэсти уже прошли непосредственно на склад, а Майк, не обращая внимания на жавшихся к стене экскурсантов, поспешил в комнату охраны и достал из настенного шкафчика ключи от нужных хранилищ. Их номера ему назвал профессор Гиссинг, он же подсказал, что обычно шкафчик бывает заперт, но день открытых дверей, по-видимому, относился не только к главному входу. На одно мгновение Майк замешкался, не сразу вспомнив один из нужных номеров; ему даже показалось, что он его забыл, но, к счастью, это оказалось не так. Майк даже отругал себя: неужели так трудно запомнить три паршивые цифры?

Три цифры — три ключа — три хранилища. Гиссинг, впрочем, предупреждал, что это не были хранилища наподобие банковских. Гораздо больше они походили на огромные стенные шкафы, в которые можно войти, но с металлическими стенами.

Выйдя из комнаты охраны, Майк молча кивнул, и двое бандитов тут же затолкали в помещение посетителей во главе с экскурсоводом. Там им предстояло оставаться до самого конца. Камеры наблюдения отключили, жалюзи на внутреннем окне опустили, чтобы пленники видели как можно меньше и не смогли ничего запомнить или узнать.

Чтобы отыскать Уэсти, Майку потребовалось времени больше, чем он рассчитывал. Ему казалось, он хорошо знает, где что лежит, но они не учли последних поступлений из музея на Чамберс-стрит. Некоторые экспонаты оказались столь велики, что их приходилось обходить, поэтому, когда Майк наконец добрался до нужного места, Уэсти только раздраженно закатил глаза. Извиняться Майк не стал — просто бросил ему ключ и отправился на поиски Аллана. Он изо всех сил старался сосредоточиться на стоящей перед ним задаче, но это было нелегко, ведь со всех сторон его окружало столько сокровищ! Слева и справа громоздились на стеллажах бесчисленные предметы, многие из которых Майк не мог идентифицировать даже приблизительно. Кельты, майя, Древняя Греция, Рим первых веков христианства… Казалось, здесь представлены все культуры и все эпохи. Вот Майк обогнул старинный велосипед с колесами разного диаметра — кажется, такие модели называли «пенни и фартинг» — и прошел мимо укутанного в ткань громоздкого предмета, который вполне мог оказаться мумией слона. Пожалуй, Гиссинг нисколько не преувеличивал, когда говорил, что здесь можно бродить неделями — и не переставать удивляться.

«А ведь я здесь в первый и в последний раз, — вдруг подумалось Майку. — Даже если сегодня все кончится удачно, он вряд ли когда-нибудь осмелится сюда прийти. Впрочем, и склад, наверное, больше никогда не откроет свои двери для широкой публики».

Увидев выходящего из-за угла Майка, Аллан кривовато ухмыльнулся. Его лицо блестело от испарины; он даже ненадолго снял парик, чтобы почесать голову.

— Ну что, пока все в порядке? — проговорил он свистящим шепотом, и Майк почувствовал, что любой ответ кроме положительного способен лишить его друга последних капель самообладания.

— Все отлично, — ответил он и, дождавшись, пока Аллан снова наденет парик, протянул ему ключ. — Кстати, ты не заметил, среди экскурсантов не было никого из наших общих знакомых? — спохватился Майк.

Аллан покачал головой, отчего его парик слегка съехал набок.

— Честно говоря, я не обратил на них внимания, — признался он с виноватым видом.

— Я тоже, — кивнул Майк. — Ну, за дело… — И с этими словами он отправился на поиски «своего» хранилища.

Последнее хранилище имело номер 37. На это указывала прикрепленная к ключу маленькая бирка. Гиссинг предупредил, что комнаты с металлическими стенами пронумерованы не по порядку: с одной стороны склада располагались хранилища под четными номерами, с другой — под нечетными. Протиснувшись в узкий проход между стеллажами, Майк стал пробираться вдоль загроможденного центрального коридора. Свой пистолет он снова засунул сзади за брюки: все охранники и посетители сидели в комнате при входе, и он не боялся наткнуться ни на кого из них. Правда, под потолком хватало камер, но Майк надеялся, что они не работают. Потом перед его мысленным взором возникла только что виденная картина: Аллан, снимающий парик, чтобы пригладить слипшиеся от пота волосы. Что, если молодые гангстеры пропустили хотя бы одну камеру и она зафиксировала его лицо? Впрочем, волноваться по этому поводу было все равно поздно.

Ну вот и хранилище… Ключ повернулся в замке, и Майк рывком распахнул тяжелую дверь. Негромко скрипнули петли. Как и говорил Гиссинг, под потолком горело несколько ламп дневного света, а вдоль стен тянулись металлические стеллажи, на которых ребром к проходу стояли десятки картин в рамах. Каждая была упакована в пузырчатый пластик и джутовое полотно и снабжена ярлыком с номером. Найдя нужные полотна, Майк сунул их под мышки и ринулся обратно. Наверное, думал он на ходу, одному богу известно, какие сокровища ему приходится здесь оставить. Будь у него время, он, быть может, захватил бы что-то еще, а так… Впрочем, картину Монбоддо Майк взял бы в любом случае. Сейчас он держал ее под левой мышкой — из двух картин она была меньшей по размеру. Что ж, если придется бежать, он знает, что бросить в первую очередь…

Но за закрытой дверью комнаты охраны все было спокойно — похоже, сорвиголовы Чиба умели сдерживать себя, когда возникала такая необходимость. Один из них уже открыл главные погрузочные ворота, и сквозь них в помещение склада лились дневной свет и свежий воздух свободы. Их фургон был уже на месте — Гиссинг подогнал его к воротам почти вплотную и открыл задние дверцы. Сам профессор ждал в салоне. При виде Майка на его лице отразилось столь явное облегчение, что Майк невольно подумал, уж не случилось ли что-нибудь с Алланом и Уэсти. А в самом деле, где они? Почему их до сих пор нет?

Нервно оглянувшись через плечо, Майк протянул профессору первую картину — работу Кэдделла, — которую Гиссинг сразу же стал освобождать от упаковки. Пока Майк искал в фургоне копию, профессор уже выставил картину из рамы — у него в этом деле был большой опыт, поэтому на всю операцию ушло не больше минуты, благо что полотно в раме удерживали небольшие деревянные клинышки, которые можно было вынуть даже руками.

Потом наступил самый ответственный момент. Майк даже затаил дыхание, когда профессор стал вставлять в старинную раму копию Уэсти. Размер, впрочем, подошел идеально, и Гиссинг, довольно крякнув, закрепил картину в раме теми же клиньями. Потом он взял оригинал и придирчиво осмотрел обратную сторону картины, выискивая на полотне или на подрамнике инвентарные номера или штампы. Перенести их на поддельную картину, — во всяком случае, так, чтобы это не бросалось в глаза, — они не могли: для этого у них элементарно не было времени. Но профессор, к счастью, ничего такого не обнаружил.

— Чисто, — буркнул он, и Майк подумал, что им повезло.

Впрочем, Гиссинг с самого начала утверждал, что инвентарные номера и ярлыки чаще всего помещают на рамах, а не на самих полотнах. В частности, именно по этой причине они остановили свой выбор на небольших по размеру полотнах: в их рамах почти никогда не бывало устанавливаемых для прочности крестообразных раскосов, а значит, меньше была вероятность того, что где-то появится идентификационная метка.

— Заворачивай, — скомандовал профессор, а сам уже взялся за вторую картину — за шедевр Монбоддо.

Майк потянулся к брошенной им пузырчатой пленке и мешковине, но услышал какой-то шум. Подняв голову, он увидел появившихся из недр склада Аллана и Уэсти. Каждый из них нес в руках по три картины, и Майк едва не хлопнул себя по лбу. Как он мог забыть?! Именно поэтому они и провозились дольше, чем он.

— Все в порядке? — спросил Майк чуть дрогнувшим голосом.

— Угу, — отозвался Аллан.

Пот ручьями стекал по его лицу, капал с подбородка, и Майку вдруг пришла в голову дурацкая мысль: смогут ли следователи определить ДНК по каплям пота? В любом случае выяснять это сейчас, пожалуй, не стоило — на это просто не оставалось времени. Уэсти уже начал разворачивать одну из картин. Как и профессор, он хорошо знал, что и как нужно делать, да и время работало против них. Кто знает, вдруг участники следующей экскурсии начнут собираться раньше обычного?

Чтобы успокоиться, Майк бросил взгляд в сторону будки у ворот. Охранника не было видно — вероятно, он лежал на полу связанный. На его месте сидел Чибов сорвиголова. Парень надел фуражку охранника, и Майк порадовался его находчивости, хотя вблизи этот маскарад вряд ли мог кого-нибудь обмануть, поскольку лицо подростка по-прежнему было замотано шарфом почти до половины.

Майк уже закончил паковать первую картину, когда заметил, что Гиссинг тяжело дышит. Профессор, впрочем, нисколько не потерял присутствия духа и даже напомнил остальным, чтобы, заворачивая в мешковину копии, они не забывали оставлять снаружи ярлыки с номерами.

— Помните: картины должны выглядеть в точности как раньше!..

— Да знаем мы, знаем!.. — возразил Уэсти плачущим голосом и добавил: — И все-таки этим делом было бы лучше заниматься где-нибудь в другом месте.

Этот спор Майк уже слышал, но в тот, первый, раз он встал на сторону Аллана, считавшего, что, покуда они остаются на территории склада, тревога вряд ли поднимется. И только когда это случится, вот тогда-то время действительно будет работать против них. Естественно, лучше было осуществить подмену сразу, а не потом, когда полиция начнет разыскивать их по всему городу.

— Три готовы, — сообщил Аллан, внимательно наблюдавший за тем, как работают Уэсти и Гиссинг.

Майк бросил еще один взгляд на часы. С тех пор как они вошли в склад, прошло двенадцать минут. Пока все шло как по писаному. Нет, даже лучше!

Не сумев сдержаться, он улыбнулся и даже похлопал Аллана по плечу.

— Рановато празднуете, — пропыхтел Гиссинг, вытирая вспотевший лоб. — Кстати, вы двое уже можете вернуться — проверить все в последний раз.

Последняя проверка состояла в том, чтобы еще раз взглянуть, не оставили ли они каких-нибудь серьезных улик. Следы на складе безусловно были: Уэсти, который вместе с Элис просмотрел немало детективных сериалов, утверждал это со всей определенностью. Упавший с головы волос, волокна одежды, отпечатки ног и так далее… И все же Майк считал, что чем меньше таких следов отыщут следователи, тем лучше.

Закончив проверку и не найдя ничего существенного, он и Аллан встретились в центральном проходе и, кивнув друг другу, разошлись. Аллан вернулся к фургону, а Майк заглянул в комнату охраны. Едва открыв дверь, он увидел направленный на него ствол пистолета, который, впрочем, сразу опустился, как только Чибов сорвиголова узнал подельника. Заложники сидели на полу, кто на корточках, кто на «пятой точке», и держали руки на затылке. Глаза у всех были закрыты, мониторы видеокамер тоже не работали, и Майк, удовлетворенно кивнув, поднял вверх три пальца. «Три минуты» — вот что означал этот жест.

Аллан уже сидел в фургоне и вытирал потное лицо носовым платком. Уэсти паковал очередную копию. Гиссинг, выпрямившись, страдальчески сморщился и прижал ладонь к груди, но, заметив вопросительный взгляд Майка, кивнул в знак того, что с ним все в порядке.

— Просто немного запыхался.

— Садитесь назад, Роберт, — предложил ему Майк. — Я сам поведу. — Он сел за руль и проверил, находится ли ключ в замке зажигания.

— Ну как, все в порядке? — спросил Аллан.

— Пока да, — подтвердил Майк. — Пора ехать.

Услышав сзади какой-то шум, он бросил взгляд в зеркало над лобовым стеклом и увидел, как в салон запрыгивают трое сорвиголов. Задние дверцы с лязгом захлопнулись, и Майк запустил двигатель. Чья-то рука просунулась между водительским и пассажирским сиденьями, и он увидел небольшой ключ.

— Всё. Заперли фраеров в караулке.

— Отличная идея, — одобрил Майк, бросая ключ в пепельницу фургона. — Только, наверное, нужно было сначала забрать у них мобильные телефоны.

Он нажал на педали, и фургон рванулся вперед.

— Эй, не так быстро! — воскликнул Гиссинг. — Не надо спешить.

Он был прав, конечно. Излишне быстрая езда могла привлечь внимание водителей других машин или, не дай бог, полицейского патруля.

У ворот Майк слегка притормозил, чтобы подобрать последнего участника банды. Парень так и не снял форменной фуражки, и приятели встретили его одобрительными возгласами.

— Только не забудьте оставить фуражку в машине, — предупредил Майк.

Аллан окинул его преувеличенно восхищенным взглядом.

— Профессионал до мозга костей… — промурлыкал он. — Кто бы мог подумать!

— Эй, гони!.. — крикнул сзади кто-то из сорвиголов.

Бросив взгляд в боковое зеркало, Майк увидел выскочившего из будки охранника и вдавил в пол педаль газа.

— Нужно было его оглушить, — посетовал кто-то.

— Нельзя, — был ответ. — Парень болеет за «Сердца».204 Я видел у него и календарь, и клубный журнал, и все, что полагается.

— Он наверняка записал наш номер, — заметил Аллан.

— И что ему это даст?.. — Майк повернулся к Уэсти: — Теперь понятно, почему замену лучше было произвести сразу?

Уэсти в ответ только засопел, но ничего не сказал. После этого они некоторое время ехали молча и лишь напряженно прислушивались, не раздастся ли где-нибудь вой полицейских сирен.

— Нужно было прихватить частотный сканер, — проворчал кто-то из сорвиголов. — Сейчас бы слушали полицейскую волну!

Майк и Аллан переглянулись — вот еще одна важная вещь, о которой они не подумали. Впрочем, сейчас сожалеть об этом было поздно, да Майк и не собирался предаваться самобичеванию. Все его чувства обострились до предела. Он отчетливо ощущал каждую выбоинку, каждую трещинку на асфальте под колесами машины, чувствовал запах хмеля, доносившийся с далекой пивоварни, кожу покалывало от прилившей крови, во рту пересохло. Казалось, даже мысли текут быстрее, а все тело налилось упругой силой и энергией.

«Вот, значит, каково это — жить по-настоящему», — подумалось ему.

Автомобиль Аллана стоял там, где они его оставили. Никаких других машин на стоянке не было, если не считать древнего «ровера» с насквозь проржавевшими порожками. Дождь усилился, разогнав даже собачников, и никто не помешал им без помех перегрузить картины в просторный багажник «ауди». Когда работа была закончена, один из парней Чиба попытался прикрыть дверцы фургона, но Майк велел оставить все как есть.

— Пусть легавые думают, будто мы удирали в большой спешке, — пояснил он.

«Ровер» предназначался для сорвиголов — ключ зажигания был заткнут под переднее колесо. Майк протянул было руку, собираясь попрощаться с временными помощниками, но четверо молодых бандитов только посмотрели на него, и на рукопожатие никто не ответил. Потом один из парней напомнил насчет оружия. Майку не хотелось расставаться с браунингом, и он последним положил свой пистолет в багажник «ровера».

Прежде чем парни Чиба уехали, Майк успел убедиться, что фуражку охранника они оставили в фургоне.

Аллан проводил «ровер» взглядом и вяло помахал ему вслед рукой.

— Какие милые детки, — пробормотал он.

— Поехали, — поторопил Гиссинг, который вместе с Уэсти уже сидел в «ауди».

— Сейчас, — отозвался Майк и, подойдя сзади к фургону, сбросил одну из упакованных картин на мостовую.

Когда он тоже забрался в салон «ауди», профессор потребовал объяснений.

— Грабители в панике бежали, — отозвался Майк. — По-моему, верный психологический штришок к общей картине, вам не кажется?

Уэсти тем временем достал мобильник и набрал номер. Он сам попросил, чтобы этот звонок доверили ему. Аппарат им презентовал Кэллоуэй — он лежал в той же коробке, что и оружие. Гангстер обещал, что проследить этот телефон невозможно, и предупредил, что денег на счете всего на пару минут разговора.

Набрав полную грудь воздуха, Уэсти театрально подмигнул остальным и начал говорить.

— Алло, полиция? — произнес художник, ненадолго возвращаясь к своему родному файфскому выговору. — Послушайте, я тут видел одну штуку… Где?.. На Марин-драйв. Знаете, где это?.. Какие-то парни подъехали сюда на белом фургоне и… В общем, они выглядели очень странно. Словно у них в машине труп или что-то типа того. По-моему, я их спугнул, но у меня есть номер…

Договорив, Уэсти выключил телефон и столь же театрально поклонился.

— Труп?.. — удивленно переспросил Майк.

— Не ты один умеешь импровизировать.

Уэсти опустил стекло и метнул телефон в придорожную канаву.

— Кстати, — подал голос Аллан, — может, уже пора снять эти чертовы перчатки? И остальное?..

Майк кивнул. Они были в безопасности. Он был уверен в этом.

Но главное — они сделали это. Сделали!

18

Семь картин на подрамниках были разложены на двух диванах и двух креслах в гостиной Майка. Трое мужчин стояли перед ними, держа в руках бокалы с шампанским. Избавившись от маскировки, они по очереди воспользовались ванной комнатой, чтобы освежиться, смыть пот и пыль и избавиться от запаха, который оставляли на руках резиновые перчатки. Аллан, впрочем, все еще изредка проводил рукой по влажным волосам, опасаясь, что «звери» из парика могли перекочевать к нему.

Против ожидания, за время стоянки в Грейсмонте «мазератти» Майка нисколько не пострадал, хотя отпечатки пальцев на стеклах свидетельствовали о том, что дети все же заглядывали в салон машины.

Уэсти они довезли до дома, на прощание еще раз напомнив, чтобы он как следует спрятал свою картину. Художник в свою очередь спросил Майка, когда он получит остаток денег.

— Они будут у тебя на счете сегодня или завтра, — пообещал тот.

Но Уэсти, казалось, вовсе не спешил покидать салон автомобиля. Улыбаясь, он снова и снова повторял, как хорошо все прошло.

— Надо было и мне взять две картины! — сетовал он.

— Смотрите не подцепите золотую лихорадку, молодой человек, — проворчал Гиссинг. — Жадность многих сгубила.

— Это была шутка. — Уэсти примирительным жестом поднял вверх ладони. — Просто шутка! Типа снять напряжение и все такое прочее… А то у вас такие лица, словно вы на похороны собрались.

— Тебе нужно как следует выспаться, — посоветовал ему Майк. — И постарайся завтра не слишком шумно праздновать, это может вызвать подозрения. Проведи лучше это воскресенье с Элис.

— С Элис… Не слишком праздновать. — сомнамбулически повторил Уэсти и открыл дверцу, чтобы выбраться из салона. Свою картину он держал под мышкой.


— Ваши картины мне нравятся больше, — сказал Аллан Гиссингу, когда оставшиеся трое участников субботнего налета уже любовались небольшой выставкой в пентхаусе Майка.

— Да, отличные работы, — согласился профессор, слегка улыбаясь.

— А как насчет Аттерсона? — поинтересовался Аллан.

— Я прослежу, чтобы он как можно скорее попал к новому владельцу, — пообещал Майк.

Лицо Аллана неожиданно отразило глубокое сомнение.

— Даже не знаю, можем ли мы ему доверять… — проговорил он, прижимая пальцем глаз, веко которого неожиданно начало нервно подергиваться. — Роберт… профессор только что говорил насчет золотой лихорадки. Что, если Кэллоуэю будет мало одного Аттерсона и он захочет получить и наши картины?

— Все будет в порядке, — сказал Майк. — Предоставь Чиба мне.

— А он знает, что полотно нельзя никому показывать? — не успокаивался Аллан.

— Знает, — ответил Майк чуть жестче и, наклонившись к кофейному столику, взял в руки пульт дистанционного управления телевизором. Включив настенный плазменный экран, он начал быстро переключать каналы в поисках программы новостей.

— Наверное, еще рано, — предположил Аллан, потирая покрасневшие глаза. Надетые для маскировки контактные линзы он так и не снял, хотя терпеть их не мог.

Майк не обратил на его слова никакого внимания. На самом деле ему хотелось, чтобы и Аллан, и профессор куда-нибудь провалились и он мог бы сосредоточиться на портрете жены Монбоддо. Побыть с ним наедине. Насладиться.

Гиссинг тем временем отправился в обход гостиной. На свои картины он почти не глядел, зато, казалось, очень заинтересовался кое-какими аукционными приобретениями Майка.

— Я только что подумал… — проговорил Аллан. — Вдруг кто-нибудь окажется на Марин-драйв раньше полиции и… и украдет хотя бы одну из наших замечательных подделок?

— Тогда легавые схватят его и решат, что поймали настоящего вора, — ответил Майк.

— Пожалуй, верно, — согласился Аллан.

Его бокал был уже пуст, но Майк решил, что одной бутылки на троих будет достаточно. Аллану еще предстояло ехать домой, да и профессора тоже придется кому-то подвезти. Не мог же он, в самом деле, ехать на такси с двумя дорогущими картинами под мышкой!

По нижней части телеэкрана поползли титры «СРОЧНО», а за спиной диктора вместо снимка Эдинбургского замка появилась карта города. Она плавно увеличивалась, пока не превратилась в подробный план одного района — Грантона.

— Вот оно!.. — пробормотал Майк. — Теперь-то и начнется настоящее веселье.

Он хотел сделать звук погромче, но тут раздался сигнал мобильника. Это был аппарат Гиссинга, и Майк выключил звук совсем. Профессор, повернувшись в его сторону, чуть улыбнулся, и он кивнул в ответ. Они оба знали, кто звонит… во всяком случае надеялись, что это именно тот человек. Вот Гиссинг приложил палец к губам, призывая сообщников к молчанию.

— Профессор Гиссинг… — проговорил он в трубку. Несколько секунд Гиссинг слушал, потом сказал: — Да, я дома. Как раз сейчас смотрю по телевизору… это ужасно, по-настоящему ужасно! Много картин пропало?.. — Профессор еще немного послушал, задумчиво глядя в окно, где уже начинали сгущаться сумерки. — Понимаю… Но чем я-то могу помочь? У вас есть Джимми Эллисон, разве он не… — Тут Гиссинга, видимо, прервали. Слушая собеседника, он картинно приподнял брови. — Ах вот как?! Да-а, это большая неприятность. По-видимому, сейчас на улицах стало еще опаснее, чем в дни моей молодости, Алистер…

Названное профессором имя послужило Майку еще одним подтверждением того, что он не ошибся и что Гиссинг действительно разговаривает с главой департамента Национальных галерей Шотландии Алистером Нуном.

— Да, конечно, — говорил тем временем Гиссинг. — Постараюсь подъехать как можно скорее. Нет, я сам доберусь. Думаю, что смогу быть у вас примерно через полчаса.

Майк произвел в уме быстрый подсчет. Да, от дома профессора действительно можно было добраться до Грантона минут за тридцать.

— В самом деле?.. — Гиссинг бросил на Майка быстрый взгляд. — Не знаю, не слышал. Наверное, телевизор слишком громко работает. Ну хорошо, до встречи. Я сейчас выезжаю. До встречи.

Гиссинг дал отбой и снова посмотрел на Майка.

— Он звонил вам по городскому телефону, — догадался тот. — А когда вы не ответили, стал звонить на мобильный. Но в самом начале разговора вы сказали, что находитесь дома…

— Не думаю, что Алистер обратил на это внимание, — сказал профессор.

— Зато полиция может за это ухватиться, — вмешался Аллан. — Вот такие мелкие нестыковки и несоответствия, как правило, и приводят к…

— У Алистера сейчас слишком много других забот, чтобы задумываться о всякой ерунде, — отмахнулся Гиссинг. — Я уверен, он уже обо всем забыл. — Профессор посмотрел на часы. — Между тем мне, кажется, пора ехать…

— Подождите еще немного, — сказал Майк. — Отсюда до Марин-драйв всего пятнадцать минут на такси.

— Да, пожалуй, — согласился Гиссинг. — Правда, такси еще нужно поймать.

— К тому же вам надо немного расслабиться.

— Думаю, небольшая порция виски могла бы помочь делу… — величественно заметил профессор.

Но Майк покачал головой:

— Не нужно, чтобы от эксперта пахло спиртным. Я принесу вам воды.

И он отправился в кухню. Аллан двинулся следом.

— Как думаешь, все будет в порядке? — поинтересовался он, ставя свой пустой бокал на чисто вытертую поверхность рабочего стола, и Майк невольно подумал, что этот вопрос он услышит от Аллана еще много, много раз.

— До сих пор все шло нормально, — заметил он. — Мы хорошо подготовились и как следует продумали наш план. Что касается дальнейшего… Я полагаю, все будет зависеть от того, сумеем ли мы держать себя в руках. — Майк подмигнул Аллану и, налив воды в высокий стакан, отнес его обратно в гостиную.

Прежде чем взять у него воду, Гиссинг вылущил из фольговой упаковки пару каких-то квадратных таблеток.

— От изжоги, — пояснил он.

— Нун не сказал, как поживает Эллисон? — поинтересовался Майк.

Профессор отправил таблетки в рот и с хрустом разжевал.

— Из больницы он уже вышел, но сотрясение мозга и ушибы… — Гиссинг покачал головой. — Сдается мне, твой друг немного перестарался.

— Просто сделал так, чтобы впредь мы как следует думали, прежде чем прибегать к его услугам. — Майк пожал плечами. — Еще одно, Роберт: после того как вы закончите на Марин-драйв, берите такси и возвращайтесь сюда. Я или Аллан отвезем вас домой.

Тут запищал уже его мобильник, но это не был вызов — от Чиба пришло текстовое сообщение:

Я СЛЫШАЛ МАЛЬЧИКИ СПРАВИЛИСЬ.

СРОЧНО НУЖ. ЗАЛОГ. СМОТРИТЕ ТЕЛИК?

Майк решил пока не отвечать. «Залог» — это же слово Чиб использовал, когда разговаривал с кем-то по телефону. «Отличный залог» — сказал он тогда.

Тем временем программа новостей переключилась на последствия наводнения где-то в Англии. Журналист, комментировавший телевизионную картинку, старательно озвучивал опасения местных жителей, боящихся, как бы их дома «не ушли под воду слишком глубоко». Гиссинг жевал третью таблетку. Аллан потирал дергающийся глаз и переминался с ноги на ногу, словно гиперактивный ребенок, которому не стоится на месте.

Чтобы дома не ушли под воду слишком глубоко?..

«Не этого на самом деле им нужно бояться», — подумал Майк отрешенно.

19

Детектив-инспектор Рэнсом сидел в рабочем зале отдела уголовного розыска, когда по радио передали последние новости. Включенный на музыкально-информационную волну приемник — это была какая-то местная станция, передававшая золотые хиты прошлых лет вперемежку с погодой и обстановкой на дорогах, — создавал необходимый шумовой фон: Рэнсом приехал на работу два часа назад, и за это время стопка входящих документов на его столе уменьшилась почти на дюйм. В частности, детектив узнал, что в ближайшие две недели ему предстоит трижды побывать в суде, и теперь ему было необходимо как следует отрепетировать свои показания. Количество времени, которое полицейские — как патрульные, так и следователи — проводили в городских гражданских и общеуголовных судах, в последние годы возросло в разы — и это без учета необходимой подготовки. Нередко бывало и так, что вызванному в суд сотруднику полиции вовсе не приходилось подниматься на свидетельское возвышение, — такое происходило в случаях, когда обвинение и защита в последний момент заключали так называемое «соглашение о признании вины». Один из коллег Рэнсома ухитрился даже получить диплом Открытого университета,205 выполняя домашние задания почти исключительно в то время, пока сидел в судебных присутствиях.

Несколько минут Рэнсом праздно гадал, какую специальность он бы избрал, если бы и ему пришла в голову фантазия поступить в Открытый университет, когда радио-диджей сообщил о «дерзком ограблении» склада в Грантоне. Рэнсом хотел было пропустить это сообщение мимо ушей и вернуться к работе, но его внимание привлекли слова «весьма ценные произведения искусства». «Какого черта эти «ценные произведения искусства» делали на складе в Грантонской промзоне?» — удивился детектив и стал слушать внимательнее. Картины из коллекций крупнейших городских музеев… налетчики угрожали посетителям и охране оружием… размеры возможного ущерба уточняются…

Оружие и произведения искусства.

Произведения искусства и оружие…

Отодвинув от себя очередной отчет, Рэнсом взялся за телефон и позвонил Лауре в аукционный дом, но там никто не взял трубку. Никто не ответил и на звонок по мобильнику. Вполголоса чертыхаясь себе под нос, Рэнсом спустился на служебную стоянку.

Чтобы добраться до Марин-драйв, детективу потребовалось меньше двадцати минут. Чем ему всегда нравился Эдинбург, так это тем, что его можно было пересечь из конца в конец меньше чем за полчаса — и в любом направлении. В этом отношении город напоминал большую деревню, и, как в деревне, в Эдинбурге были редки случайности, а многие вещи были тесно связаны друг с другом. Мозг Рэнсома, во всяком случае, уже начал работать, сопоставляя известные ему фрагменты информации. С одной стороны, налет на склад, где хранились произведения искусства, а с другой — внезапный интерес, который начал проявлять к живописи один из самых известных городских криминальных авторитетов. Что это, совпадение или что-то другое? Может ли сегодняшнее ограбление быть прямым продолжением чаепития, свидетелем которого он стал в Национальной галерее, когда Кэллоуэй встречался со своим школьным приятелем Майком Маккензи? Насколько Рэнсом знал, последний был не только миллионером, сколотившим состояние на производстве программного обеспечения, но и известным коллекционером. Странная парочка, поистине странная…

Белый «форд-транзит» был огорожен бело-голубой полицейской лентой. Патрульные в форме направляли движущиеся по улице машины в объезд. Группа экспертов уже работала на месте преступления, делая фотографии и посыпая поверхности специальной пудрой в поисках отпечатков. Распоряжался всем детектив-инспектор Хендрикс. Рэнсом заметил его, как только выбрался из машины, и досадливо сморщился. Хендрикса он считал одним из главных конкурентов при продвижении по карьерной лестнице. Детектив был его ровесником, имел неплохой послужной список и к тому же обладал представительной внешностью и хорошо подвешенным языком, что одинаково нравилось и общественности, и начальству. Когда-то давно они вместе учились в Туллиаланском полицейском колледже. Для первокурсников там существовало особое испытание, заключавшееся в том, чтобы организовать сбор денег на нужды колледжа. Несмотря на все усилия Рэнсома, Хендрикс обошел и его — да и всех остальных тоже, — устроив в Стирлинге благотворительный ужин, на который ему удалось привлечь двух по-настоящему знаменитых футболистов. Только много позднее Рэнсом узнал, что дядя Хендрикса был президентом одного из футбольных клубов премьер-лиги. Несомненно, именно он по-родственному помог племяннику.

Впрочем, вражды между двумя детективами никогда не существовало: Рэнсом был не настолько глуп, чтобы вступать с соперником в открытую конфронтацию. На публике оба демонстрировали отменную профессиональную этику и иногда даже сотрудничали. Кроме того, Рэнсом служил в Уэст-Энде, а Хендрикс — на Гейфилд-сквер, то есть на другом конце города, так что сталкивались они нечасто. «Интересно, — подумал Рэнсом сейчас, — был ли Хендрикс дежурным детективом или он специально вытребовал себе это дело?» В строгом костюме, в новой рубашке и при галстуке Хендрикс выглядел вполне официально — похоже, он, как и Рэнсом, отрабатывал сегодня бесплатные сверхурочные в надежде отхватить что-нибудь перспективное.

Бригада телевизионщиков, а также радиожурналисты и газетчики были, что называется, in situ.206 С побережья подтянулись и несколько собачников, которые теперь стояли за ограждением, с удовольствием глазея на происходящее. Представители прессы торопливо сравнивали записи, внося последние уточнения. Один из пишущей братии заметил Рэнсома и бросился к нему с традиционным вопросом, может ли он как-то прокомментировать происшествие, но детектив только покачал головой. Дело обещало быть достаточно громким. Надо же было случиться, что оно досталось именно Хендриксу!

— Рэнсом? Что ты тут делаешь? — Детектив Хендрикс очень старался, чтобы вопрос прозвучал дружелюбно. Засунув руки в карманы брюк, он пружинистой походкой шагал навстречу сопернику. Безупречная прическа, аккуратно подстриженные усы… Пожалуй, только ботинки без шнуровки выглядели дешевыми, и Рэнсому пришлось утешиться этим.

— Так… любопытствую, — отозвался он. — Ты же меня знаешь. Что у вас новенького на Гейфилд-сквер?

— Ничего. С тех пор как сам-знаешь-кто ушел в отставку, у нас тишь да гладь да божья благодать… Слушай, Рэнс, я, конечно, рад видеть тебя и все такое, но… сам понимаешь. — Движением большого пальца Хендрикс показал себе за спину, где копошились вокруг фургона эксперты.

Я очень занятой человек — вот что означал этот жест.

Важная птица.

И вообще — нечего тебе тут делать. Рэнсом кивнул в знак согласия.

— Не обращай на меня внимания, Гэвин.

— Только не путайся под ногами, договорились? — Хендрикс принужденно засмеялся, делая вид, будто шутит, хотя на самом деле он говорил совершенно серьезно. Уязвленный его словами, Рэнсом попытался придумать достойный ответ, но детектив уже шагал в обратную сторону.

Пользуясь тем, что Хендрикс повернулся к нему спиной, Рэнсом тоже приблизился к фургону на пару шагов. Его задние дверцы были распахнуты, одна из картин валялась на земле. Мешковина, в которую она была завернута, разошлась, и Рэнсом увидел угол резной золоченой рамы. Пока он смотрел, один из криминалистов сфотографировал картину еще под несколькими углами.

— Ребята сказали, — заметил он, обращаясь к Рэнсому, поскольку никого другого поблизости все равно не было, — что эту штуку нарисовал некто Аттерсон.

— Никогда о таком не слышал. — Детектив с готовностью поддержал беседу.

— Там, в углу, видна подпись. Один из журналюг утверждает, эта картина может стоить тысяч двести. Мой дом и тот почти вдвое дешевле.

Насколько Рэнсом мог видеть, картина неведомого Аттерсона представляла собой унылый сельский пейзаж размером примерно двадцать на тридцать дюймов. Интересно, подумал Рэнсом, что в ней такого особенного? С точки зрения детектива, картины, висевшие в его любимом пабе, были куда интереснее или, во всяком случае, больше.

— С кем это там разговаривает Хендрикс? — спросил он.

Криминалист обернулся и посмотрел на своего начальника, который о чем-то беседовал с невысоким, полным, совершенно лысым мужчиной с обеспокоенным лицом.

— Понятия не имею, — ответил он, покачав головой, и Рэнсом, вернувшись к своей машине, задал тот же вопрос знакомому журналисту — тому, который просил его прокомментировать события.

— Что, ты сегодня не в деле? Обскакал тебя Хендрикс? — усмехнулся журналист, но Рэнсом не отреагировал, только продолжал молча смотреть на него в упор, ожидая ответа.

— Это глава департамента Национальных галерей Шотландии, — пояснил журналист. — А тот, второй…

Рэнсом посмотрел в ту сторону, куда указывал журналист. Из подъехавшего такси как раз выходил пассажир.

— Он руководит городскими музеями. — Журналист снова хихикнул. — Теперь ты мой должник, Рэнсом.

Но детектив пропустил эти слова мимо ушей, сосредоточившись на вновь прибывшем. По росту этот человек был немного выше главного галериста страны и держался спокойнее, а может быть, просто был решительнее настроен. Пожав руку коллеге, он сочувственно похлопал его по плечу, и Рэнсом сделал несколько шагов вперед в надежде подслушать хотя бы часть разговора.

— …По всей видимости, здесь они собирались сменить машину, но кто-то их спугнул, — объяснял Хендрикс. — Нам позвонил случайный свидетель. Очевидно, грабители в панике бежали, бросив добычу.

— Тебе повезло, Алистер, — сказал музейный начальник и еще раз дружески хлопнул галерейщика по спине.

Тому, однако, подобная фамильярности пришлась не по душе. Он, правда, ничего не сказал, но отошел примерно на ярд в сторону.

— Пока не ясно, все ли здесь или что-то пропало, — проговорил Алистер, потирая рукой лоб.

— Свидетели говорят, что музей грабили трое или четверо, пока остальные держали под прицелом посетителей и охрану, — вмешался Хендрикс. — По нашим подсчетам, вся операция заняла у них немногим больше четверти часа, так что я думаю, вряд ли преступники успели унести много.

— Все равно понадобится полная инвентаризация, — заметил музейщик и повернулся к коллеге: — Впрочем, вы, кажется, все равно планировали переучет фондов, не так ли?

— Рано радуешься, Дональд, — отрезал Алистер. — Грабители могли украсть что угодно. Картины, слава богу, находятся в хранилищах, а вот музейные экспонаты свалены прямо в коридорах. Особенно после того как к нам доставили излишки из музея на Чамберс-стрит.

Лицо музейщика Дональда заметно вытянулось, а вот Алистер, напротив, даже слегка повеселел. Казалось, с его плеч сняли какую-то тяжесть или по крайней мере ее часть.

«Значит, эти двое не только коллеги, но и соперники», — подумал Рэнсом.

— Да, сэр, — сказал Хендрикс Дональду и глубокомысленно кивнул. — Это совершенно справедливое замечание. В таком случае я попрошу вас обоих как можно скорее начать инвентаризацию и, если каких-то экспонатов не окажется на месте, безотлагательно передать мне подробное описание. Кстати, кто мог знать об этом складе и о том, что там хранится?

— Да весь город мог!.. — неожиданно вспылил Дональд. — Сегодня же этот чертов день открытых дверей! Заходи кто хочешь, бери что хочешь… — Он сердито ткнул пальцем в направлении фургона. — Впрочем, я вижу, здесь только картины, хотя они, как утверждает коллега, и находились в хранилищах.

Алистер, казалось, собирался сказать что-то резкое, но всех троих отвлекло появление еще одного такси, затормозившего у полицейского ограждения.

— Ага, вот и наш эксперт, — проговорил он и, подойдя к машине, предупредительно распахнул заднюю дверцу. Обменявшись рукопожатием с выбравшимся из такси импозантным мужчиной, он приподнял бело-голубую ленту и жестом пригласил прибывшего пройти вперед.

Пока шел этот обмен любезностями, Хендрикс заметил подошедшего совсем близко Рэнсома и наградил его довольно красноречивым взглядом. Детектив, однако, решил, что его коллега вряд ли захочет устраивать скандал на глазах у представителей эдинбургского истеблишмента (музейщик Дональд и вовсе был в галстуке Нью-Клаба),207 поэтому остался на месте.

— Наш штатный искусствовед буквально накануне пострадал от рук неизвестных хулиганов, которые напали на него возле самого дома, — объяснил Алистер Хендриксу. — К счастью, ректор городского Художественного училища профессор Гиссинг, который является весьма квалифицированным специалистом в области живописи, любезно согласился нам помочь.

— Я думал, Роберт, ты уже на пенсии, — сказал Дональд, в свою очередь пожимая Гиссингу руку.

Тот, не отвечая, повернулся к Хендриксу, давая Алистеру возможность представить его детективу. Во время последующего разговора профессор, похоже, почувствовал, что за ним пристально наблюдает кто-то еще, и быстро огляделся. Рэнсом отвернулся, но слишком поздно — похоже, профессор его заметил.

— Мне очень жаль, что с Джимми случилась такая неприятность, — проговорил Гиссинг, обращаясь к троим своим собеседникам.

И Рэнсом почти сразу вспомнил, о чем идет речь. Прохожий, избитый и ограбленный возле канала, оказался штатным экспертом-искусствоведом. Интересное совпадение… Но еще более любопытным было то, что заменил его профессор Роберт Гиссинг — близкий друг некоего Майка Маккензи и один из «трех мушкетеров» Лауры. Кажется, профессор побывал на аукционе в один день с Кэллоуэем, после чего вся честная компания оказалась в одном баре.

«Эдинбург, конечно, небольшой город, — подумал Рэнсом, — но не настолько же!»

Потом он перевел взгляд на обтянутую элегантным пиджаком спину Хендрикса и решил, что, пожалуй, оставит при себе свои догадки, предположения, подозрения и интуитивные озарения. В конце концов, все это могло оказаться совпадением.

Алистер тем временем объяснял Гиссингу, что от него требуется:

— Необходимо официально опознать найденные картины и установить их подлинность, а также убедиться, что они не пострадали.

— Но сначала нам нужно обработать их на предмет отпечатков, — вмешался Хендрикс. — Быть может, преступники допустили ошибку…

— Я бы на это не рассчитывал, — негромко пробормотал рядом с Рэнсомом разговорчивый криминалист. — В фургоне нет ни пылинки!

— Кстати, по фургону что-нибудь удалось выяснить? — также вполголоса спросил детектив.

Криминалист покачал головой:

— Его наверняка угнали специально, чтобы провернуть это дельце. Да и номерные знаки, скорее всего, фальшивые.

Рэнсом кивнул в знак согласия и бросил еще один взгляд на Гиссинга. Профессор стоял, скрестив руки на груди, и внимательно слушал Хендрикса. Быть может, у него просто была такая манера, но для Рэнсома, который научился неплохо понимать язык тела, такая поза была однозначно оборонительной.

Что ж, подумал он, быть может, криминалисты и впрямь не обнаружат в фургоне никаких отпечатков, но что-то подсказывало Рэнсому: к этому ограблению приложил руку один его старый знакомый.

Некто Чарльз Кэллоуэй…

20

— Залов для снукера осталось не так уж много, — рассказывал Кэллоуэй Майку. — Я имею в виду — настоящих, с профессиональными сланцевыми столами двенадцатифутового размера. Знаешь, сколько они весят?.. Прежде чем устанавливать такой стол, нужно убедиться, что полы выдержат.

Гангстер включил несколько ламп, осветивших просторный, но пахнущий затхлостью зал. Майк разглядел шесть больших столов, но все они были далеко не в идеальном состоянии: два, правда, скрывались под грязными, продранными чехлами, зато остальные четыре покрывали царапины и сколы, зеленое сукно было кое-где продрано и не слишком умело зашито. На ближайшем столе сиротливо лежали несколько шаров, словно кто-то прервал наполовину сыгранную партию.

Подойдя к столу, Майк пальцем подтолкнул розовый шар к центральной лузе.

— А почему никого нет? — спросил он. — Мне казалось, в субботу вечером здесь должно быть полно народа.

— Слишком большие накладные расходы, — пояснил Чиб. — На содержание одного такого зала я трачу больше, чем получаю прибыли. Конечно, можно было бы поставить здесь обычные столы для пула, может быть, даже установить несколько игровых автоматов, но… — Он сморщился. — Но, наверное, я их все-таки продам. Какой-нибудь ушлый застройщик без труда сможет превратить каждый такой зал в жилой дом или в гигантский суперпаб.

— Почему ты не займешься этим сам?

— С моей-то репутацией? — Чиб холодно усмехнулся. — Такому, как я, вряд ли выдадут разрешение на строительство, не говоря уже о лицензии.

— Ты мог бы подкупить нескольких муниципальных советников.

Чиб взял со стола кий, критически его осмотрел и, покачав головой, убрал его в стойку.

— Несколько лет назад я, возможно, так бы и поступил. Но теперь кое-что изменилось.

— А если зарегистрировать подставную фирму, чтобы никто не знал, кому она принадлежит на самом деле?

Чиб снова усмехнулся, на сей раз его улыбка была почти дружеской.

— Может, нам стоит поменяться местами, а, Майк? Похоже, ты с каждым днем становишься все больше похож на настоящего преступника.

Майк кивнул:

— Возможно, это потому, что я и есть преступник.

— Да. — Чиб кивнул. — Ну и как… ощущения?

Майк пожал плечами:

— Пока не знаю.

Чиб обогнул стол и жестом указал на сверток, который Майк держал под мышкой. Тот положил его на зеленое сукно и бережно развернул коричневую оберточную бумагу. Картину он упаковал дома, сам, стараясь, чтобы сверток как можно меньше походил на одно из полотен, которые полиция обнаружила на Марин-драйв. По дороге всякое могло случиться — например его могла остановить полиция и попросить открыть багажник. Сам Майк считал, что перемещаться сегодня с картиной по городу было особенно опасно. Чибу пришлось отправить ему еще два CMC-сообщения, прежде чем он рискнул выйти из дома, оставив Аллана дожидаться возвращения профессора.

— Очень неплохой образец творчества Аттерсона, — сказал Майк. — Относится к его позднему периоду.

— Я бы все-таки предпочел что-нибудь из творчества Джека Веттриано, — заметил Чиб, но все же некоторое время разглядывал картину и даже провел кончиком пальца по краю подрамника. — Какая-то она маленькая, — заметил он. — В раме картины кажутся больше.

— Верно, — подтвердил Майк. — Кстати, насчет рамы…

— Знаю, знаю, — нетерпеливо перебил Чиб. — Эту штуку нельзя даже отнести в мастерскую и попросить сделать для нее нормальную раму. И еще ее нельзя вешать там, где ее могут увидеть посторонние. — Он напустил на себя разочарованный вид и театрально вздохнул. — Стоило ли столько стараться?.. — Тут гангстер улыбнулся и повернулся к Майку, его глаза лукаво блеснули: — Как мои мальчики, не подкачали? Они вас слушались?

— Ребята сработали отлично, спасибо.

— А пушки?

— Тоже пригодились. Мы их потом вернули, как договаривались.

— Я знаю. — Чиб немного помолчал, потом скрестил руки перед собой. — Мне казалось, ты не захочешь расставаться со своим браунингом. По-моему, он тебе понравился. Этот ствол все еще у меня, так что если хочешь…

— Я бы не прочь, — признался Майк. — Но будет лучше, если все оружие просто исчезнет.

— Согласен. Значит, во время налета ни один кролик не пострадал?

— Все оказалось довольно просто. — Майк провел рукой по волосам и неожиданно для себя самого непринужденно рассмеялся. — Если бы можно было наведаться туда снова, я захватил бы вдвое больше картин.

— Аппетит приходит во время еды, так, что ли?

Майк покачал головой:

— Без тебя мы бы все равно не справились.

Чиб снова взял в руки своего Аттерсона и, держа перед собой, сделал вид, будто внимательно его разглядывает.

— Мне все-таки кажется, вы могли просто подменить картины на месте. И тогда незачем было бы устраивать это представление с фургоном.

— И как бы это выглядело, хотел бы я знать? Грабители в масках и с оружием врываются на склад, а потом исчезают, ничего с собой не прихватив? Не-ет, трюк с фургоном был необходим. Когда руководство склада получит украденное назад, оно только вздохнет с облегчением. И никто ничего не заподозрит.

— Кто бы мог подумать, всего за две недели ты развил в себе… как это называется? Настоящее криминальное мышление. — Чиб усмехнулся собственным словам. — Ну и что будет дальше?

— Профессора уже вызвали на Марин-драйв. Он подтвердит, что найденные там картины — подлинные.

— И ему поверят?

— Ни у полиции, ни у представителей картинных галерей нет никаких причин ему не верить. Кроме того, на данный момент он — единственный достаточно квалифицированный эксперт в этой области.

— Если бы я знал, насколько легковерны эти идиоты, я бы уже давно провернул что-нибудь подобное.

— Но у тебя нет знакомого художника-копииста — такого как Уэсти. Весь план держался именно на нем. А привлечь его к нашему делу предложил Гиссинг.

— Как думаешь, у профа хватит выдержки?

Чиб снова положил картину на сукно стола.

— Он справится, я уверен.

Чиб, казалось, некоторое время обдумывал его слова, потом сказал:

— Ты отлично сработал, Майк. Я даже жалею, что мы не встретились раньше.

— Не забывай — план придумал профессор, — возразил было Майк, но гангстер только отмахнулся:

— А тот, твой второй друг?

— Аллан?

Чиб кивнул.

— Аллан не подведет, не волнуйся.

— Ты точно знаешь? Понимаешь, Майки, теперь мы все крепко друг с другом повязаны, а из всей нашей компании единственный, кому я полностью доверяю, это я сам. — Он ткнул себя в грудь, потом наставил палец на Майка. — И я должен быть уверен, что никто из вас не проболтается, если легавые вдруг начнут задавать неприятные вопросы.

— Никто не проболтается, — твердо сказал Майк, но Чиб только покачал головой:

— Этого Уэсти я вообще не знаю, но он студент… От студентов только и жди неприятностей.

— Зато Уэсти ничего не знает о тебе.

— Но он наверняка спрашивал себя, откуда могли взяться стволы и четверо парней, которые вам помогали. Не из воздуха же, в самом деле, они появились!

— Уэсти не произвел на меня впечатление человека, который любит совать свой нос куда не следует. Но ты что-то ничего не сказал о…

Майк решил, что Чибу лучше не знать о подружке Уэсти, которая уже проявила недюжинное любопытство и изобретательность.

— О чем?

— Тебе не нравится твой Аттерсон?

У двери послышался какой-то шум, и по губам Кэллоуэя скользнула холодная улыбка.

— Вот теперь он мне очень нравится… — Он чихнул, потом потер нос. — Я уже говорил, Майк, что ты, похоже, вошел во вкус, а раз так, я хочу, чтобы ты поучаствовал еще кое в чем.

Майк почувствовал, как от недоброго предчувствия у него внутри все похолодело.

— В чем именно? — переспросил он неожиданно севшим голосом, но Чиб уже шагал к двери и не ответил.

Со смешанным чувством страха и любопытства Майк смотрел, как гангстер отпирает замок и впускает внутрь высокого, крепкого мужчину с татуировками и конском хвостом, на котором как-то нелепо смотрелся зеленовато-голубой полотняный костюм и туфли на босу ногу. Пришельца Чиб подвел к столу, и Майк невольно выпрямился и расправил плечи, стараясь придать себе больше солидности.

— Это мистер Страх, — представил гостя Чиб. — Познакомься, Страх, это мой старый друг, о котором я тебе рассказывал, — Майк Маккензи. Можешь даже считать его моим партнером.

По тому, как Чиб произнес его имя, Майк догадался: гангстер что-то задумал. Впрочем, Страх даже не взглянул в его сторону, и Майк воспользовался этим, чтобы рассмотреть пришельца внимательнее. Его горло пересекала татуированная пунктирная линия, а когда он оперся руками на край стола, Майк увидел вытатуированное на его кистях слово «СТРАХ».

— Это и есть залог? — Страх, по-видимому, решил пренебречь даже видимостью приличий.

— Да, — подтвердил Чиб.

— И я должен поверить, что эта картинка действительно дорого стоит?

Он произносил слова с легким акцентом — кажется, скандинавским. Определить точнее Майк не сумел.

— Мой друг Майк как раз является специалистом в данной области, — заявил Чиб, и Майк впился в него взглядом, но гангстера это не смутило.

— По-моему, это просто кусок дерьма, — констатировал гигант.

— На свободном рынке этот «кусок дерьма» можно продать за двести тысяч фунтов, — холодно парировал Майк.

Страх фыркнул и, взяв со стола картину, стал небрежно вертеть ее перед собой. Майк даже испугался, что подрамник в его могучих ручищах может треснуть.

Залог, думал он. У него уже появились кое-какие соображения, а появление этого здоровяка, — вероятно, того самого Викинга, о котором обмолвился Джонно, — их только подтвердило. Кэллоуэя не интересовала живопись. Во всяком случае, не больше чем раньше. С самого начала Чиб собирался отдать полотно Аттерсона этому чудовищу в человеческом облике — чудовищу, для которого Майк теперь был неразрывно связан с картиной. И если вдруг сумма, которую можно будет выручить за картину, окажется меньше, чем он только что сказал… Наконец-то до Майка дошло, для чего Чиб назвал Страху его имя, он понял, зачем гангстеру понадобилось, чтобы он присутствовал при этой подозрительной сделке. «Мы все повязаны.» — так сказал Кэллоуэй всего несколько минут назад, и если теперь что-то вдруг пойдет не так, Майк окажется его заложником, его живым щитом.

«Во что ты впутался, Майк Маккензи?»

Страх тем временем понюхал картину — по-настоящему понюхал!

— Что-то от нее пахнет так, словно ее вчера нарисовали! — заметил он.

— Ты ошибаешься, Страх. — Чиб даже погрозил ему пальцем. — Неужели ты думаешь, что я попытался бы всучить тебе подделку? Не веришь мне — попроси подтвердить подлинность картины кого-нибудь из специалистов. Майк, кстати, знает кое-кого в Художественном училище…

«Господи, теперь он и Гиссинга пытается втянуть в свои темные делишки!»

Майк поднял руку в знак предостережения.

— Картина краденая, — сказал он. — Думаю, ты уже в курсе. Если хочешь убедиться еще раз, посмотри сегодняшние вечерние новости. И если картину увидят посторонние — хотя бы один человек, — последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

— То есть я должен вам доверять?

Глаза у скандинава были нежно-голубыми, но зрачки напоминали два осколка мрака.

— Можешь порыться в Сети, — предложил Майк. — Взгляни, сколько стоят другие работы этого художника, — на аукционах было продано несколько его картин. Сэмюэль Аттерсон весьма знаменит. О нем написано несколько книг, да и в выставочных каталогах он упоминается достаточно часто.

Страх не спеша переводил взгляд с Майка на Чиба и обратно.

— Двести тысяч фунтов… — медленно проговорил он.

— Не вздумай! — Издав короткий смешок, Чиб погрозил ему пальцем. — Это только залог, временная гарантия. Деньги уже на подходе.

Страх пронзительно взглянул на него:

— Ваши люди все еще ищут меня, мистер Кэллоуэй?.. Конечно, ищут, ведь вы не глупец. Только они меня не найдут, а если найдут, то очень об этом пожалеют.

— Я понял.

Чиб коротко кивнул.

Страх перевел взгляд на картину, которую по-прежнему держал в руках, и Майк вдруг испугался, что он может что-то с ней сделать — пробить холст кулаком, к примеру. Но скандинав просто положил ее обратно на стол и стал снова заворачивать в бумагу. Он проделывал это с изрядной долей осторожности, и Майк подумал, что Страх поверил им по крайней мере наполовину.

— Итак, недоразумение улажено? — осведомился Чиб. Нотка облегчения, прозвучавшая в его голосе, подсказала Майку, как сильно нервничал гангстер в последние несколько минут.

— Об этом я должен спросить у моего клиента.

Страх сунул упакованную картину под мышку. Чиб покачал головой:

— Ты не выйдешь отсюда, пока мы не достигнем полного взаимопонимания.

Похоже, облегчение, которое испытывал гангстер, превратилось в безрассудную храбрость.

— Попробуйте меня остановить, мистер Кэллоуэй, — спокойно отозвался Страх, делая шаг к двери.

Чиб быстро огляделся по сторонам. Его взгляд остановился на стойке с бильярдными киями, но когда гангстер на мгновение повернулся к Майку, тот отрицательно качнул головой.

— Почему вы предпочли английский? — спросил Майк вслед гиганту.

Тот остановился, полуобернувшись через плечо.

— Ваша татуировка… — пояснил Майк. — Слово «страх». Почему оно на английском?

В ответ скандинав только пожал плечами, потом отворил дверь и с грохотом захлопнул ее за собой. Майк подождал, пока затихнет эхо гулкого удара, и кивком указал на стойку с киями.

— Если бы они были девятимиллиметровыми… — проговорил он.

— Девятимиллиметровым такого бугая, пожалуй, уложишь…

Гангстер потер подбородок.

— На редкость приятный парень этот Страх. Такой вежливый, обходительный… И часто тебе такие попадаются?

— В моем бизнесе их не больше, чем в любом другом.

— Не могу не согласиться. — Майк кивнул, и оба расхохотались, сбрасывая остатки владевшего ими напряжения. — Кстати, — добавил Майк, — какие бы дела ты с ним ни вел, я не хочу ничего об этом знать.

— Правильный подход, Майки, но… Я думаю, ты и сам уже обо всем догадался. Я кое-кому задолжал. Аттерсон — мой способ выиграть немного времени.

— Я знаю, мафия иногда использует подобным образом картины старых мастеров.

— Как видишь, в Эдинбурге это тоже случается. Хочешь выпить?

В одном из углов зала был отгорожен небольшой бар. Чиб зашел за стойку, отпер один из шкафчиков и достал початую бутылку виски и два стакана.

Прежде чем сесть на табурет, Майк ладонью смахнул с него пыль.

— Как ни странно, — заметил он, — в этом действительно есть смысл.

Чиб опрокинул в себя порцию виски и с шумом выдохнул.

— В чем? — спросил он.

— Если картина будет находиться в чужих руках, полиция вряд ли сумеет найти ее у тебя.

— Согласен. — Чиб слегка наклонил голову. — Быть может, легавые даже попытаются свалить ограбление на Страха. — Он фыркнул и налил себе еще. — Ты уверен, что не хочешь сменить профессию?

— У меня нет профессии.

— Это верно. Ты — богатый бездельник, которому не нужно зарабатывать себе на жизнь. Хотя, быть может, самому себе ты представляешься чем-то вроде благородного разбойника.

— Я уже говорил, Чиб: этот раз был первым и последним. Я…

Он не договорил — завибрировал его мобильник. Майк достал его из кармана и взглянул на экран. Звонил Гиссинг.

— Это проф, — пояснил он Чибу и нажал клавишу соединения. — Как дела, Роберт?

— Только что закончил.

Гиссинг старался говорить тише, очевидно, поблизости кто-то был.

— Когда будете брать такси, — напомнил Майк, — назовите водителю свой домашний адрес. Вдруг вас кто-нибудь услышит. Ну а по дороге можете «передумать». Я буду вас ждать.

— Я не дурак, Майк… Что-то случилось?

В голосе профессора Майку послышались какие-то необычные нотки. Чиб в свою очередь тоже навострил уши — во всяком случае, он так и не донес до губ свой бокал.

— Ты сейчас со своим другом? — спросил Гиссинг.

— Да, как мы и договаривались. Он остался доволен.

— Ладно, об этом потом… Я сейчас пошлю тебе один снимок. Потрясающая все-таки это вещь — телефон с мобильной камерой. Думаю, никто не видел, как я это сделал…

— Сделали что?

Майк прищурился.

— Фотографию, естественно! Твой телефон может принимать фото?

— Да, но… Объясните же, в чем дело!

— Ни в чем. Просто хочу убедиться, что у нас не появились проблемы.

Пока Майк разговаривал, Чиб отставил бокал и, подавшись вперед, напряженно прислушивался. При этом Майку показалось, сквозь запахи виски и лосьона после бритья пробивается острый запах свежего пота.

— В общем, мне не понравилось, как этот тип на меня смотрел, — сказал Гиссинг. — Как получишь снимок, перезвони.

Он дал отбой, и Майк опустил телефон, но убирать не стал.

— Надеюсь, он не меня имел в виду? — осведомился Чиб.

— Что? Когда?..

— Когда сказал — ему не понравилось, как на него кто-то там смотрел…

— Нет, нет. Просто Гиссингу хочется что-то нам показать.

— Надеюсь, ваш гениальный студент ничего не напорол с копиями.

Телефон Майка издал короткую трель — поступило сообщение с фото, и он развернул экран так, чтобы Чибу тоже было видно. У Гиссинга оказался весьма качественный мобильник. Майк вспомнил, что профессор даже снимал им что-то для фотовыставки в училище. У самого Майка мобильник тоже был последней модели, с большим экраном, и снимок появился на нем тремя блоками. На фотографии был изображен какой-то мужчина, снятый в профиль с довольно большого расстояния. Очевидно, Гиссинг полностью задействовал зум, поскольку изображение вышло не особенно четким. Майк видел этого человека впервые в жизни, но Чиб громко зашипел сквозь зубы.

— Это Рэнсом, — проворчал он. — Детектив Рэнсом. Он уже довольно давно за мной гоняется.

— И ты думаешь, что он следил за тобой в тот день, когда мы встречались на Троне Артура?

Чиб кивнул.

— Похоже, теперь этот Рэнсом проявляет нездоровый интерес к нашему профессору.

Майк прикусил губу и некоторое время задумчиво молчал.

Чиб тем временем объяснил, что Рэнсом время от времени пытается за ним следить, поэтому ему приходится предпринимать сложные маневры, чтобы избавиться от хвоста. Некоторое время детектива не было видно, и гангстер посчитал, что он сдался, но теперь…

— Я знаю, Рэнсом пытался сесть мне на хвост в тот день, когда мы столкнулись в Национальной галерее.

— Значит, он мог нас видеть?.. — проговорил Майк, не особенно, впрочем, рассчитывая на ответ. — Что-то мне это не нравится, очень не нравится. — Он еще несколько секунд внимательно изучал фотографию Рэнсома, потом набрал номер Гиссинга. — Хьюстон, у нас проблема,208 — сказал он в трубку.


Человек, называвший себя Страхом, взял с собой в Шотландию ноутбук. Собственно говоря, он возил его повсюду, хотя и старался не держать на жестком диске ничего такого, что могло бы заинтересовать полицию посещаемых им стран. Убрав картину Сэмюэля Аттерсона — возможно, совершенно никчемную — в багажник взятого напрокат автомобиля, Страх запустил компьютер и, выйдя в Сеть, ввел имя художника в строку поиска. Он заранее решил, что, если результаты интернет-поиска его не удовлетворят, он сначала посетит книжный магазин или библиотеку и только потом подумает, как действовать дальше: парень, который был с Чибом в бильярдной (гангстер назвал его Майком Маккензи, но имя могло быть и ненастоящим), предупредил, что картина краденая, но Страх считал, что его это не касается. И только если окажется, что полотно Аттерсона стоит меньше, чем Кэллоуэй задолжал «Ангелам Ада», вот тогда-то у Страха появится проблема. Но сначала ему нужно было получить точную, достоверную информацию, а для этого бандиту могла понадобиться профессиональная консультация. Не исключено, что ему даже придется показать кому-то картину, что, в свою очередь, могло повлечь за собой значительные осложнения.

Страх уже отправил своему нанимателю СМС-сообщение, в котором извещал, что взял в качестве залога ценную картину. Как и он сам, клиент никогда не слышал об Аттерсоне. Впрочем, эта проблема не была непреодолимой, поскольку деньги есть деньги. Зайдя на местный сайт новостей Би-би-си, Страх узнал, что принадлежащее Национальной галерее хранилище картин действительно было ограблено сегодня утром, однако «часть похищенного» удалось вернуть спустя несколько часов. Размеры ущерба все еще уточнялись, и ничего конкретного Страху узнать не удалось.

В задумчивости он потеребил мочку уха, нащупав ряд небольших отверстий, где обычно носил серьги. В свободное время Страх предпочитал джинсы и футболки, но «на работу» надевал только костюм. Как ему было точно известно, костюм нервировал тех, с кем ему приходилось иметь дело. Точнее, не сам костюм, а несоответствие между ним и человеком, который его носил… «Скорее бы домой», — подумал Страх. Эдинбург ему не нравился. Этот город, как уличный разводила, показывал приезжим только то, что лежало на поверхности, слепил глаза мишурой, а сам потихоньку тянул деньги из кошельков. Впрочем, большинство галерей и музеев здесь были все-таки бесплатными. Страх побывал в нескольких из них, посмотрел картины, в надежде, что приобретенный опыт поможет ему распознать подделку, но этого так и не произошло. Зато смотрители ходили за ним буквально по пятам, словно не в силах поверить собственным глазам. Они как будто всерьез ожидали, что он вот-вот выхватит нож или бритву и полоснет по их драгоценным полотнам.

Во время первого разговора насчет возможности залога Кэллоуэй не сказал, откуда возьмется картина, и не назвал имени художника. Сам Страх не помнил, чтобы в галереях, где он побывал, был выставлен хоть один Аттерсон, но из интернета он узнал, что этот художник котируется достаточно высоко. «Сотбис», «Кристис», «Бонэмс» — за последние пару лет эти крупнейшие аукционные дома продали хотя бы по одной работе мастера. Максимальная продажная цена составила триста с лишним тысяч фунтов, так что, возможно, этот парень, Маккензи, не преувеличивал, когда утверждал, что на рынке стоимость картины, предложенной Кэллоуэем в качестве обеспечения, может достигать двухсот тысяч.

Под влиянием минутного каприза Страх решил провести поиск по имени «Майк Маккензи» и был поражен, когда количество найденных ссылок оказалось едва ли не большим, чем выдала поисковая машина по Аттерсону. Одна из этих ссылок привела Страха на сайт какого-то модного журнала, вывесившего у себя фотографии «стильного пентхауса мистера Маккензи». На стенах пентхауса, кстати, висело немало картин — похоже, не из дешевых, — да и человек на помещенном отдельно маленьком снимке был тем же самым — в этом не могло быть никаких сомнений. Значит, «мистер Маккензи» был человеком «богатым и со вкусом», если воспользоваться строками из любимой песни Страха.

Скандинав снова дернул себя за ухо. Похоже, ему придется пересмотреть свое мнение о Чибе — или Чарльзе — Кэллоуэе. Сам гангстер мог быть тупицей, невеждой, примитивным и жестоким громилой, но вот о его «партнере» такого сказать было нельзя.

Майк Маккензи явно играл лигой выше.


Лаура была на праздничном приеме в Хериот-Роу. Хозяин особняка только недавно продал на ее аукционе две неплохие картины, но они, к сожалению, не достигли максимума ожидаемой цены. Лаура была готова к бесконечным жалобам, может быть даже к упрекам, но, к счастью, гости могли говорить только об ограблении в Грантоне — о его дерзости и о глупости грабителей, а также о том, что, если бы не стечение обстоятельств, налет мог бы и удаться.

На прием Лаура хотела пригласить в качестве спутника Майка Маккензи, но не сумела набраться смелости, чтобы позвонить ему первой. В результате хозяин с хозяйкой усадили ее рядом с адвокатом, который, как вскоре выяснилось, еще не совсем отошел после недавнего — и довольно болезненного — развода. Чтобы хоть временно умерить боль от его раны, одного спиртного оказалось недостаточно, и Лаура только вздохнула с облегчением, когда за пудингом вдруг зазвонил ее мобильник. Пробормотав какие-то извинения, она выхватила аппарат из сумочки и, взглянув на экран, заявила, что «это по делу» и что ей «придется ответить». После этого она быстро вышла в коридор и, еще раз выдохнув воздух, нажала кнопку ответа.

— Чем могу быть полезна, Рэнс?

— Надеюсь, я тебя ни от чего не отвлек? — спросил детектив.

— Отвлек. От праздничного ужина.

— Хотел бы я знать, отчего меня не пригласили?

— Потому что хозяйка здесь не я.

— Я мог бы пойти с тобой в качестве кавалера. Кстати, что празднуете?

Специально для него Лаура вздохнула в третий раз.

— Так, ничего особенного. У тебя что-то важное?

— Нет, в общем-то… Хотел задать тебе пару вопросов относительно грантонского склада. Ты, наверное, уже слышала новости?

Лаура удивленно приподняла бровь:

— Ты расследуешь это дело?

Одна из официанток, нанятая на вечер в специальном агентстве, катила по коридору столик с нарезанными сырами, и Лауре пришлось посторониться.

— К счастью, я не один. Мне помогает твой друг профессор Гиссинг.

— Я бы не сказала, что он такой уж мой друг…

— Но ведь он специалист по живописи?

— В общем и целом — да. — Из дверей обеденного зала показалась голова хозяйки, и Лаура кивнула в знак того, что сейчас заканчивает. — Извини, Рэнс, меня зовут.

— Может быть, встретимся попозже за стаканчиком виски?

— Только не сегодня.

— Ах вот как? И кто этот счастливец?

— До свиданья, — твердо ответила Лаура и дала отбой.

Вернувшись в зал, она еще раз извинилась перед гостями, и ее сосед-адвокат поднялся, пропуская Лауру на прежнее место.

— Надеюсь, не случилось ничего удручающего? — участливо поинтересовался он, вытирая раскрасневшееся лицо салфеткой.

— Нет, — уверила Лаура.

«Удручающего» — это же надо! — подумала она про себя. — Ну кто теперь так говорит?!» Впрочем, Гиссинг вполне мог употребить подобное словечко, вышедшее из моды едва ли не до ее рождения.

Потом она задумалась о звонке Рэнсома. Интересно, действительно ли Роберт — самый подходящий специалист для проверки подлинности картин? Лаура в этом сомневалась. В последний раз она видела профессора на аукционе — он стоял в дверях рядом с Майком. И ушли они тоже вместе, а еще какое-то время спустя к ним присоединился Аллан. Именно он познакомил ее с Майком на открытии ретроспективной выставки работ Монбоддо. Кажется, в тот же день Аллан свел Майка и с профессором. Да, точно, так и было. Лаура отчетливо вспомнила, как она болтала с Майком (с удовольствием болтала, да и он, если судить по некоторым косвенным признакам, тоже ею заинтересовался), но тут Крукшенк подвел к ним профессора, который не преминул взять разговор в свои руки, прочтя им целую лекцию о вреде «безвкусицы и всеядности» в искусстве. В конце концов Лаура перешла в другую часть галереи и присоединилась там к группе знакомых, однако Майк до самого конца вечера продолжал время от времени бросать на нее внимательные взгляды.

«Ты только недавно рассталась с бойфрендом после двух лет отношений. Не смей поддаваться депрессии и бросаться на первого попавшегося мужчину!» — велела она себе тогда.

— Кусочек бри, Лаура? — спросила хозяйка, занося нож и лопатку над столиком с сырами. — Он очень хорош, особенно с айвой и виноградом.

— Спасибо, мне пока достаточно, — отозвалась Лаура, чувствуя, как взгляд адвоката, подливавшего ей вино, остановился на ее груди.

— У вас, кажется, когда-то был Монбоддо? — спросила у хозяина одна из гостий.

— Мы продали его лет десять назад, — ответил тот. — Слишком большие расходы на платную школу… — Он неопределенно пожал плечами.

— Грабители пытались украсть работу Монбоддо, — пояснила женщина остальным гостям. — Портрет жены художника… — Она повернулась к Лауре: — Вы ведь знаете эту картину?

Лаура кивнула. Да, она хорошо ее знала, помнила, когда видела ее в последний раз.

И еще она знала, кто интересовался портретом больше других.


Вечером Уэсти и Элис поужинали в своем любимом китайском ресторанчике, а потом отправились по барам и ночным клубам, чтобы потанцевать, — им казалось, что это лучший способ выразить владевший ими восторг. Абстрактное полотно Де Рассе они поставили на почетное место — на мольберт, который еще недавно занимала одна из подделок. Уэсти даже предложил Элис использовать картину для своего дипломного проекта, выдав за собственноручно написанную копию.

— А Гиссинг увидит ее и надает тебе пинков! — визгливо расхохоталась Элис, и Уэсти тотчас присоединился к подруге.

Потом оба пошли танцевать и не заметили, как наступило воскресенье.


Примерно в это же время Рэнсом лежал на постели без сна и глядел в потолок. Он старался поменьше ворочаться, чтобы не потревожить жену, хотя нервы у него были натянуты как струна, сердце отчаянно колотилось, а в желудке, словно бетонная плита, лежал поздний ужин — перченый овощной кускус.


Аллан тоже не спал этой ночью. Глаза болели после контактных линз, а кожа под волосами отчаянно свербела, хотя, вернувшись домой, он принял еще один душ, вылив на себя полбутылки шампуня. Постель он разобрал, но лечь даже не подумал. Вместо этого Аллан долго стоял у окна в темной гостиной и смотрел на противоположную сторону Гейфилд-сквер, где находился полицейский участок. Он видел, как приезжали и уезжали, сняв короткий репортаж, бригады телевизионщиков, видел возвращавшиеся из города патрульные полицейские машины. Каждый раз, заметив такую машину, Аллан был почти уверен, что сейчас оттуда выведут закованных в наручники Майка, Гиссинга или Уэсти, и хотя ничего такого не произошло, легче ему от этого не стало. Аллану отчаянно хотелось поделиться с кем-то своей тайной — может быть, с детьми или даже с бывшей женой. Несколько раз он едва удерживался от того, чтобы не схватить телефонный аппарат и, набрав первую попавшуюся последовательность цифр, не выложить все тому, кто возьмет трубку. К счастью, ему удалось справиться с собой и продолжить свое ночное бдение у окна.


Роберта Гиссинга ожидала нелегкая ночь, однако он все же выбрал время, чтобы еще раз полюбоваться доставшимися ему картинами. Это было неплохое дополнение к его коллекции.

Домой его в конце концов отвез Аллан, и хотя по дороге они почти не разговаривали, это вовсе не означало, что профессору было не о чем беспокоиться. Наоборот… Детектив Рэнсом — вот что на данном этапе тревожило его больше всего. Кроме того, Майк не велел ничего рассказывать Аллану о полицейском, и это только подтверждало опасения Гиссинга. Он давно подозревал, что если кто-то из них сломается, то это наверняка будет Аллан.

И это могло случиться в любой момент.

Именно поэтому профессора ожидала нелегкая ночь, но он не имел ничего против. Отоспаться можно, когда у него будет уйма свободного времени. Он даже произнес эти слова вслух:

— …Уйма свободного времени!

Произнес и сам улыбнулся. Гиссинг отлично знал, что это весьма маловероятно.

21

Воскресное утро в Эдинбурге было, по обыкновению, спокойным и мирным. Звонили колокола церквей, ласково пригревало солнышко, горожане и туристы наполняли кафе, разворачивая на столиках только что купленные газеты. Такое утро прекрасно подходило для автомобильной поездки, однако очень немногие выбрали бы целью своего путешествия Грантон. Здесь было уныло и ветрено, над побережьем вились крикливые чайки, ссорившиеся из-за оставшихся со вчерашнего дня объедков и мусора, а совсем рядом тянулся к небу очередной район новостроек, окруженный замусоренными пустырями и газовыми станциями.

Окидывая взглядом эту не слишком приветливую картину, Рэнсом уже не в первый раз задался вопросом, почему Национальная галерея предпочла хранить свои излишки именно здесь. Откровенно говоря, он вообще не понимал, зачем это нужно. Разве нельзя было раздать не поместившиеся в здании на Маунде картины и статуи другим, не таким богатым галереям и выставочным залам? Уж в таких-то городках, как Данди, Абердин или Инвернесс, местечко для них наверняка нашлось бы, да и городской музей Керколди с удовольствием разместил бы у себя несколько картин или бюст какого-нибудь исторического персонажа. Сейчас, когда от вчерашнего дождя не осталось даже луж, Рэнсом почти различал Керколди на дальнем берегу пролива Ферт-оф-Форт.

У ворот склада дежурил охранник из новой смены: его коллегу временно освободили от работы, чтобы дать полиции возможность задать парню несколько вопросов.

Основной вопрос, впрочем, был таков: «Сколько они тебе заплатили?» («Они» означало преступников.) Рэнсом в этом почти не сомневался, ибо хорошо представлял себе ход мыслей Хендрикса, который наверняка подумал, что без своего человека среди сотрудников или охранников склада не обошлось, — уж больно хорошо бандиты знали, где и что лежит, знали план здания и схему расположения охраны. Камеры видеонаблюдения преступники отключили быстро и профессионально, после чего спокойно вскрыли заранее намеченные хранилища и забрали то, что нужно. Со стороны это действительно напоминало работу осведомителя, и Рэнсом был уверен, что в первую очередь Хендрикс и его люди станут отрабатывать именно эту версию.

Сам же Рэнсом склонялся к совершенно иному варианту. Именно поэтому он и приехал в Грантон пораньше, припарковав машину возле запертого фургона с пирожками. По рабочим дням с этой машины торговали горячими закусками, следовательно, владелец, продавец или покупатели могли что-то видеть, что-то запомнить. Любая уважающая себя преступная группа непременно произвела бы предварительную разведку, а наблюдатели могли попасться кому-нибудь на глаза. Вчера в поздней программе новостей комментаторы много рассуждали о времени совершения преступления, которое не только случилось в день открытых дверей, но и произошло вскоре после поступления на склад новых экспонатов из закрытого на ремонт Национального музея. Было ли это простым совпадением? Комментатор, который вел репортаж прямо от дверей склада, считал, что нет.

Сейчас Рэнсом двигался именно на склад. У входа еще один охранник в форме тщательно проверил его удостоверение и записал данные в тетрадь. Прежде чем войти внутрь, Рэнсом сунул руки в карманы и сделал несколько шагов вдоль стены по направлению к грузовым воротам; при этом он пристально глядел себе под ноги в надежде заметить что-то, что пропустила бригада криминалистов. Только после этого он толкнул неприметную дверь с табличкой «Служебный вход. Только для персонала».

На складе было на удивление многолюдно, и все были чем-то заняты. Похоже, музейно-галерейная братия уже начала полную инвентаризацию. Несмотря на то что формально Рэнсом не имел никакого отношения к расследованию, он все же позвонил приятелю в участке, где работал Хендрикс, и тот рассказал ему все, что хотел знать детектив. По свидетельству очевидцев, грабители находились внутри здания от силы пятнадцать-двадцать минут, хотя самим заложникам это время показалось намного большим. Обернуться за двадцать минут — по мнению Рэнсома, это свидетельствовало о высокой квалификации и хорошей подготовке бандитов, однако склад они покинули, прихватив с собой всего восемь картин. Правда, вместе они стоили больше миллиона фунтов (именно на такую сумму они были застрахованы), однако Рэнсом продолжал считать, что здесь что-то не сходится. О чем подумает Хендрикс, он знал. Картины, мол, были похищены по заказу какого-то не слишком чистоплотного любителя живописи, готового платить за вещи, которые иначе он не мог бы получить ни при каких обстоятельствах. Эксперты эту версию вроде бы подтверждали. В одном из вчерашних телеобзоров некий специалист по организованной преступности упоминал о сложившейся практике, когда мафия использует произведения искусства в качестве гарантий возврата займов и долгов. Приводил он и примеры, называя знаменитые картины, которые в свое время побывали в руках как миллионеров-коллекционеров, так и боссов мафии. Кроме того, в передаче упоминалось и о том, как некоторые грабители совершали крупные ограбления, чтобы просто показать, на что они способны.

Досыта насмотревшись телевизора (для этого ему пришлось на цыпочках спуститься в гостиную, расположенную на первом этаже), Рэнсом достал мобильник и во второй раз за вечер позвонил Лауре Стэнтон. Она уже спала, о чем не преминула ему объявить, а Рэнсом только сейчас сообразил, что времени уже далеко заполночь. Извинившись, он шутливо поинтересовался, одна ли она в постели или нет.

— Опять ты об этом! Я давно знала: если ты что-то втемяшишь себе в голову, так больше ни о чем другом и думать не можешь, — возмутилась Лаура.

— Именно поэтому я такой хороший полицейский, — парировал он. — Итак, ты готова назвать мне имя?.

— Какое имя? Чье?!

— Имя или имена. Меня интересуют любители искусства, которые способны создать преступную группу для налетов на музеи, галереи и хранилища картин.

— Ты с ума сошел, Рэнс! В конце концов, мы живем в Эдинбурге, а не на дальнем Диком Западе!

Она была права, и хотя Рэнсома так и тянуло ответить, что на Диком Западе не было музеев, он выбрал более рациональный образ действий и для затравки подкинул Лауре имя Роберта Гиссинга и попросил рассказать о нем подробнее.

— А что тебя интересует?

— Для начала меня интересует, действительно ли он такой хороший специалист.

— Очень хороший, — сказала Лаура, зевая.

— Несколько часов назад ты не была так уверена.

— Зато теперь уверена.

— И все-таки странно получается: штатный искусствовед попадает в больницу буквально накануне того дня, когда могут понадобиться его услуги.

— На что ты намекаешь, Рэнсом?

— Ни на что. Просто держи меня в курсе, ладно?

Он дал отбой и хлебнул остывшего чая. Это был «Рюбос», его купила Сандра. Вероятно, чай способствовал хорошему пищеварению.

Сейчас, стоя на пороге склада и чувствуя, как в животе продолжает негромко, но угрожающе бурчать, Рэнсом наблюдал за деятельной суетой музейных и галерейных смотрителей. Их легко было отличить по белым хлопчатобумажным перчаткам, которые носили все специалисты вне зависимости от того, были ли они в костюмах или в синих рабочих халатах. Полицейские криминалисты были либо в тонких резиновых перчатках, либо вовсе без них.

Потом Рэнсом заметил Алистера Нуна, который выглядел удрученным и усталым. Казалось, прошедшей ночью он вовсе не ложился или спал очень мало. Его коллега-музейщик Дональд Фармер, напротив, держался спокойно и уверенно. Вчера, выступая по телевидению, он заявил, что музейные экспонаты не пострадали; при этом лицо у него выглядело на редкость самодовольным. Точно такое же выражение было у Фармера сейчас. Похоже, он успел убедиться, что отдуваться перед общественностью придется его коллеге из департамента Национальных галерей.

Обратил внимание Рэнсом и на вооруженных полицейских, которые стерегли грузовые ворота. С его точки зрения, выставлять здесь пост было все равно что запирать конюшню после того, как оттуда свели лошадь, однако для Хендрикса, который наверняка и отдал этот приказ, подобный поступок был достаточно характерным. Да и определенный смысл в этом имелся: если бы на склад вдруг нагрянуло высокое полицейское начальство, оно осталось бы весьма довольно образцовой организацией следственных действий.

Самого Хендрикса, впрочем, поблизости видно не было, но Рэнсом сомневался, что его коллега-соперник позволил себе подольше поваляться в постели. Вероятнее всего, он сейчас находился в комнате охраны или допрашивал свидетелей в служебных помещениях в глубине склада. Рисковать Рэнсом не стал и поспешил нырнуть в узкий проход между рядами высоких, прогибающихся под тяжестью каких-то таинственных предметов стеллажей. Меньше всего ему хотелось столкнуться с Хендриксом сейчас. Тот непременно спросил бы, что, черт побери, он здесь делает. Конечно, Рэнсом мог бы что-нибудь придумать, однако он сомневался, что Хендрикса будет легко провести.

«Я расследую твое дело, — мысленно обратился он к сопернику. — И когда оно будет закончено, выяснится, что я был прав, а ты ошибался. Ну а тогда-тогда повышение получу я».

Три ограбленных хранилища все еще были незаперты — или их вновь открыли, чтобы криминалисты могли продолжить работу по поиску следов. Картин внутри было предостаточно; украденные полотна тоже вернутся сюда, но лишь после того, как будет проведена полная экспертиза. Профессор Гиссинг уже объявил, что картины подлинные и нисколько не пострадали, но криминалисты все еще надеялись обнаружить на них отпечатки пальцев или волокна. Как сказал вчера по телевизору один из журналистов, находка картин «заставила вздохнуть с облегчением ценителей искусства не только в Шотландии, но и далеко за ее пределами». Рэнсом с этим не спорил, он не понимал другого: почему преступники бросили фургон? Пресса об этом не задумывалась: грабителей спугнули, и они ударились в панику — это объяснение журналистов вполне устраивало.

Итак, как раз в тот момент, когда бандиты вынимали из фургона картины (возможно, для того, чтобы перегрузить в другую машину), их заметил случайный свидетель. Что-то вызвало у него подозрение, и он позвонил в полицию. Рэнсом специально справился у своего знакомого в Западном участке, удалось ли установить личность звонившего, но своего имени он не назвал, а номер его мобильного телефона проследить не удалось. К этому моменту охранник у ворот уже поднял тревогу, он же подробно описал фургон и назвал его номер. (Фургон был угнан пару дней назад где-то в Броксберне.) Номер, разумеется, оказался липовым, но владелец авто — некий маляр-отделочник на вольных хлебах — уверенно опознал машину, служившую ему одним из основных орудий ремесла.

Странно, вновь подумал Рэнсом. Успешный налет, потом — неудачная операция по смене машины, и в результате грабители бегут, в панике бросая бесценную добычу. Для Хендрикса здесь все было логично и понятно, но не для Рэнсома. Допустим, преступники действительно были настолько напуганы, что бросили фургон, но почему им не прихватить с собой хотя бы пару картин? По предварительным оценкам, в ограблении могло участвовать от шести до десяти человек, а между тем найдено было только восемь картин, самая большая из которых имела размеры четыре на пять футов вместе с рамой. Почему после долгой подготовки и успешного проникновения на склад грабители не взяли ни одного полотна? И как мог напугать десятерых мужчин случайный прохожий или проезжающий мимо мотоциклист? В конце концов, они были вооружены, им ли кого-то бояться?

Нет, чем дольше Рэнсом размышлял обо всем этом (а размышлял он достаточно, поскольку прошедшей ночью спал едва ли больше Алистера Нуна), тем больше замечал он несоответствий и странностей. Был ли среди сотрудников склада бандитский осведомитель или нет, существенного значения не имело. Главное, у преступников просто не могло быть никаких оснований для панического бегства.

Именно по этой причине Рэнсом и решил пожертвовать своим единственным на прошедшей неделе выходным и отправился на склад, чтобы еще раз осмотреться на местности, задать пару вопросов и, быть может, собрать кое-какие любопытные факты. Заглянув в одно из хранилищ, детектив увидел, что картины хранятся на стеллажах упакованными в непрозрачную мешковину, зато каждая снабжена картонным ярлыком с номером. Это свидетельствовало в пользу версии о «краже по заказу»: преступники явно знали, что берут. Кто помимо персонала мог иметь доступ к системе складской нумерации? Приятель Рэнсома в Западном участке не сумел ответить на этот вопрос.

Только тут детектив заметил человека, который, согнувшись в три погибели, светил каким-то особенным фонариком на пол возле стеллажей.

Когда он поднялся на ноги, Рэнсом узнал эксперта-криминалиста, с которым разговаривал вчера.

— Ну как дела? Нашли что-нибудь? — спросил он.

— Несколько волокон с одежды, полустертый отпечаток ботинка… Вряд ли это что-то даст.

— Одежду они наверняка уничтожили, — согласился Рэнсом, и криминалист кивнул.

— Еще нашли несколько волосков, но они синтетические.

— Парики? — догадался Рэнсом.

Криминалист уныло кивнул во второй раз.

— Я набрал этих волос уже целую пригоршню. — Он вздохнул. — Только время зря трачу.

— Не только ты.

Рэнсом повернулся и зашагал обратно ко входу, где располагалась комната охраны. Во время нападения охранников и посетителей согнали туда и заставили сесть на пол, так что ничего полезного они не видели. И похоже, не слышали тоже: по свидетельству очевидцев, бандиты общались между собой почти исключительно знаками, лишь время от времени издавая нечленораздельное ворчание. Единственным, кто сообщил следователям что-то более или менее конкретное, оказался экскурсовод. Как ему показалось, преступники, которые удерживали заложников в комнате охраны, были намного моложе остальных — тех, кто шарил в хранилищах. Как только детектив услышал об этом, ему на ум сразу пришли слова Гленна: «Чиб считает, четверо или пятеро парней с бильярдными киями могли бы решить любую проблему». Правда, в тот раз речь шла о том, чтобы избавиться от Страха, но не исключено… С другой стороны, экскурсовод мог и ошибиться, хотя еще несколько свидетелей показали, что четверо преступников были одеты сходным образом и маскировали лица только при помощи бейсбольных кепок и шарфов.

В караулке никого не было, и Рэнсом быстро вошел внутрь. Мониторы камер снова работали, показывая склад и внутри, и снаружи. Вид на въездные ворота показался Рэнсому недостаточным: на экране были отчетливо видны шлагбаум и будка охранника, но тротуар снаружи не просматривался совершенно. Детектив, впрочем, знал, что Хендрикс уже указал администрации склада на это упущение.

Сев за стол, Рэнсом глянул в застекленное окно в перегородке, из которого должны были просматриваться внутренние помещения склада… Должны были, но не просматривались. Во всяком случае, ограбленные хранилища отсюда видны не были, и Рэнсом подумал, что система безопасности на складе была организована из рук вон плохо. Даже удивительно, как никто не покусился на него раньше.

В открытую дверь постучали, и Рэнсом резко обернулся, готовый встретить возмездие в облике детектива-инспектора Хендрикса, но это оказался совсем другой человек. Знакомы они не были, но профессора Гиссинга Рэнсом узнал сразу.

— О-о… прошу прощения… — Ученый явно растерялся. — Я искал детектива Хендрикса.

Рэнсом пружинисто поднялся и шагнул вперед.

— Его пока нет, — проговорил он, протягивая руку. — Я — его коллега, детектив-инспектор Рэнсом.

— Да-да, я вас уже видел… на Марин-драйв.

— Видели?

— А мистер Нун не заходил? — Профессор упорно разглядывал мыски своих ботинок.

— Не заходил, но он где-то поблизости. Поищите в одном из хранилищ — я думаю, он там.

— Благодарю, — ответил Гиссинг, по-прежнему не рискуя встречаться с Рэнсомом взглядом. — Мне нужно сказать ему кое-что важное.

Но Рэнсом не собирался отпускать его просто так.

— Одну минуточку, профессор…

Гиссинг заколебался и наконец-то поднял глаза:

— Да?..

Теперь Рэнсом смотрел ему прямо в лицо, хотя профессор и был выше его на добрых полтора дюйма.

— Мне бы хотелось узнать, что вы лично думаете обо всем происшедшем. Неудавшееся ограбление, свой человек среди сотрудников — так вы это видите?

Гиссинг сложил руки на груди — снова эта характерная оборонительная поза! — потом слегка выпятил губы и задумался.

— Насколько мне известно, — проговорил он наконец, — существуют и более любопытные версии развития событий. О них я прочел в сегодняшнем выпуске газет, но… Моя работа заключается не в том, чтобы строить дурацкие предположения.

— Совершенно справедливо, профессор. Ваша задача состоит в том, чтобы осмотреть найденные картины, установить их подлинность, но вы сделали это еще вчера… Что же привело вас сюда сегодня?

Гиссинг надменно выпрямился:

— Меня попросил приехать Алистер Нун. Он считает, что, если в собрании шотландской живописи XIX и XX веков недостает еще каких-то картин, я смогу обнаружить это раньше других.

— Как я понимаю, полотна, которые приглянулись грабителям, относились именно к этому периоду?

— Совершенно справедливо.

— Вероятно, рынок таких картин сравнительно невелик?

— Отчего же? Картины наших соотечественников — и почти современников — интересуют коллекционеров во всем мире от Канады до Шанхая.

— И вы являетесь специалистом именно в этой области?

— Да, с вашего позволения.

— В таком случае я, пожалуй, не стану отнимать у вас время. Сдается мне, мистер Нун уже начал инвентаризацию.

Профессор, казалось, только сейчас заметил кипевшую вокруг бурную деятельность.

— Насколько я знаю, сотрудники склада все равно планировали провести полный учет фондов в течение ближайших месяца-двух, — добавил Рэнсом. — Ограбление только ускорило события.

— Послушайте, инспектор, я что-то не совсем понимаю, какое отношение все это может иметь к вашему расследованию?

— Это не мое расследование, профессор Гиссинг. Я здесь как частное лицо. Просто… любопытствую. — Он сделал небольшую паузу, внимательно изучая реакцию профессора. — Как жаль, что с мистером Эллисоном случилось это несчастье, правда?

Его последние слова, казалось, потрясли Гиссинга, и Рэнсом поспешил нанести еще один удар.

— Это ведь он был штатным экспертом-искусствоведом департамента галерей. Вы, вероятно, его знали? Бедняга, наверное, сильно пострадал…

— Да, — выдавил Гиссинг. — Это было ужасно.

— Но, как говорится, нет худа без добра, верно?

— Что вы имеете в виду?..

Рэнсом пожал плечами:

— Ничего особенного. И все же удачно, что вы оказались, так сказать, под рукой как раз в тот момент, когда штатный искусствовед вышел из строя.

Гиссинг не нашелся что ответить. Слегка откашлявшись, он снова повернулся, собираясь уйти.

— А с Чибом Кэллоуэем вы в последнее время часто встречаетесь? — небрежно бросил детектив ему вслед.

На несколько мгновений Гиссинг застыл неподвижно, потом медленно обернулся через плечо:

— С кем, с кем?..

Рэнсом улыбнулся и заговорщически подмигнул.

22

Обе картины по-прежнему стояли на одном из диванов в квартире Майка. За все время, прошедшее с момента возвращения домой, у него так и не нашлось хотя бы десятка свободных минут, чтобы побыть наедине с леди Монбоддо. Сегодня он тоже потратил немало драгоценного времени, обшаривая интернет и пытаясь оценить степень интереса, который уделили ограблению различные источники как в стране, так и за ее пределами. Общее мнение сводилось тому, что либо Национальной галерее крупно повезло, либо грабители оказались полными неумехами.

— Обе руки — левые, как говаривал мой дед, — сказал Аллан Крукшенк, приехавший к Майку и заставший его за чтением очередной интернет-статьи. Он также не преминул посоветовать другу спрятать обе картины понадежнее.

— А свои ты куда положил? — поинтересовался Майк.

— Спрятал под столом в своем кабинете, — с достоинством заявил Аллан.

— Думаешь, если полиция явится к тебе с обыском, там их не найдут?

— А что делать? Не мог же я сдать краденые картины на хранение в банк!

Майк только плечами пожал. По правде сказать, Аллан выглядел ужасно. Лицо у него было серое, к тому же он и минуты не мог посидеть спокойно. Приятель то и дело вскакивал и подходил к окну, чтобы взглянуть на расположенную внизу парковочную площадку; при этом на лице его появлялось такое выражение, словно он ежесекундно ожидал прибытия полицейской группы захвата. Когда оба вышли на балкон, чтобы выкурить по сигарете, Майк с трудом отогнал от себя мысль, что его друг находится на грани того, чтобы броситься вниз. Умом он понимал, что это маловероятно, и все же вздохнул с облегчением, когда они вернулись в комнату. На всякий случай Майк все же заварил другу чай с мятой.

— Это что? Я вроде никакого чая не просил, — проговорил Аллан. Чашку ему приходилось держать обеими руками, чтобы не расплескать, — так сильно у него дрожали руки.

— Чай с мятой хорошо успокаивает, — объяснил Майк.

— Успокаивает? — Аллан фыркнул и закатил глаза.

— Скажи прямо, сколько ты спал этой ночью?

— Почти не спал, — признался Аллан. — Кстати, ты читал «Сердце-обличитель» По?

— Нам нужно немного потерпеть, Аллан. Вот увидишь, пройдет всего несколько дней, шумиха уляжется, и мы снова будем прекрасно себя чувствовать.

— Почему ты так решил? — Чай все-таки выплеснулся на пол, но Аллан, похоже, этого не заметил. — Ведь мы-то знаем, что мы сделали!

— Кричи громче! — холодно посоветовал Майк. — А то соседям не слыхать.

Глаза Аллана испуганно расширились, и он, отняв руку от чашки, крепко прижал ее к губам. Насчет соседей Майк, конечно, преувеличил — звукоизоляция в доме была на должном уровне. Как-то вскоре после переезда он специально включил на полную мощность проигрыватель, а потом спустился этажом ниже, чтобы спросить у проживавшей там супружеской пары (он — преуспевающий ресторатор, она — дизайнер по интерьеру), слышат ли они что-нибудь. Но говорить об этом Аллану Майк не стал. Его другу явно требовался дополнительный стимул, чтобы более или менее взять себя в руки.

— Извини… — проговорил Аллан страшным шепотом. Было видно, что он очень старается справиться с собой, но его взгляд непроизвольно устремился к стоявшим на диване картинам. — И все-таки лучше спрятать их как следует, — повторил он.

Майк пожал плечами.

— Для всех, кто начнет спрашивать, это просто копии, — сказал он. — Ты, кстати, можешь поступить так же. Повесь свои картины на стену, так, чтобы видеть почаще… Быть может, двум Култонам удастся успокоить тебя скорее, чем твоему покорному слуге.

— А знаешь, — сказал Аллан, несколько воодушевляясь, — мои картины действительно лучше, чем те, которые купил Первый Каледонский…

— Еще бы! — согласился Майк. — Кстати, если помнишь, смысл нашей затеи как раз и заключался в том, чтобы доставить себе настоящее удовольствие, которое могут дать только настоящие шедевры. Думаю, профессор уже убедил всех, что похищенные картины благополучно вернулись на склад. Сегодня он снова туда поедет, чтобы устранить последние сомнения, если они у кого-то возникнут. Мол, все полотна на месте, ни одно не пострадало. Когда это произойдет, пресса перестанет интересоваться ограблением, да и полиция не станет расследовать его слишком уж рьяно. Думаю, через какое-то время дело и вовсе спишут в архив.

— Хотелось бы мне, чтобы кто-то устранил мои сомнения. — Аллан покачал головой и, в очередной раз вскочив, подошел к окну. — Этот полицейский, о котором ты говорил… он что-то подозревает.

Майк прикусил губу. Он сам просил Гиссинга ничего не говорить Аллану о Рэнсоме, но потом ему пришло в голову, что это будет неправильно. В конце концов, они были командой, больше того — Аллан был его другом. Но когда сегодня утром Майк ему позвонил и попытался все рассказать, приятель перебил его, сказав, что лучше он сам к нему приедет.

— Я уверен, что Рэнсом уже вышел на наш след! — сказал Аллан сейчас.

— У него ничего нет и быть не может. Даже если детектив что-то подозревает, он не сумеет этого доказать.

Но его слова не смогли успокоить Аллана.

— Что, если я каким-нибудь образом верну свои картины? Например, просто оставлю их где-нибудь?..

— Гениальная мысль! — сердито воскликнул Майк. — Если ты это сделаешь, все поймут, что картины, которые столь счастливо вернулись на склад, — просто копии. И тогда возникнет закономерный вопрос: как, а вернее сказать, почему наш уважаемый профессор ухитрился этого не заметить?

Аллан разочарованно скрипнул зубами:

— Тогда возьми их себе. Я их тебе… подарю. Понимаешь, я не могу спокойно спать, пока эти картины находятся в моем доме.

Майк немного подумал, потом положил руку Аллану на плечо.

— А если сделать так… — проговорил он. — Мы перевезем картины сюда, и я… я подержу их у себя, скажем, несколько дней… в общем, до тех пор, пока ты не успокоишься.

Аллан тоже задумался, потом нерешительно кивнул.

— И еще одно, — сказал Майк, — я не забираю их у тебя — я просто сохраню их для тебя, о'кей? — Он дождался еще одного кивка и добавил: — Только никому об этом не говори. И я не скажу. Пусть это будет только наша тайна.

Майку и в самом деле не хотелось, чтобы кто-то, и в первую очередь Чиб Кэллоуэй, узнал о том, что его друг струсил. Он надеялся, что это просто потрясение, которое скоро пройдет. Сам Майк тоже испытывал нечто подобное, но ему удавалось держать себя в руках, хотя это и было нелегко — главным образом потому, что каждый раз, когда он бросал взгляд на портрет жены Монбоддо, ему представлялся совсем другой человек. И вовсе не Лаура Стэнтон, как раньше, а Страх. Что-то подсказывало Майку, что, даже если они никогда больше не встретятся, он очень нескоро забудет лицо, фигуру и дьявольские татуировки скандинава.

Майка, разумеется, никоим образом не касалось, что будет делать Чиб со своей картиной и кому он ее отдаст, однако опасность от этого меньше не становилась. Согласно первоначальному замыслу, в ограблении должны были участвовать всего трое: сам Майк, Аллан и профессор. Уэсти присоединился к тройке в силу необходимости, но теперь в игре участвовала и его подружка Элис Что касалось Чиба, то привлечь его предложил Майк, и если теперь что-то пойдет не так, виноватым окажется он. Чиб, четверо его сорвиголов, и вот теперь — Страх. Кто знает, каких неприятностей ждать от него?

— О чем задумался? — спросил Аллан.

— Так, ни о чем, — небрежно ответил Майк, а сам подумал: «Вот, я уже лгу своему самом близкому другу. И скрываю от него то, что мне известно». — Не бойся, я никому ничего не скажу… Ведь мы же друзья, правда?.. Были друзьями и останемся ими, что бы ни случилось!

— Конечно!

Аллан попытался улыбнуться. Несмотря на выпитый чай, его лицо так и осталось напряженным и хмурым. Сейчас оно к тому же блестело от проступившей испарины.

— У тебя здорово получается нами руководить, — сказал он. — Похоже, ты все продумал, у тебя есть ответ на любой вопрос. — Он потер рукой переносицу. — Знаешь, мне почему-то кажется, что ты получаешь изрядное удовольствие от самого процесса…

— Так и есть, — признался Майк с улыбкой. Жить на полную катушку ему действительно нравилось, однако впечатление от вчерашнего у него осталось двойственное. Общий приятный настрой изрядно подпортила встреча со Страхом, после которой Майк понял: в их песочнице появились большие мальчики, которые не умеют играть «по правилам», не знают жалости и ни во что не ставят порядочность, привязанность и дружбу.

Майк посмотрел на Аллана. Тот откинулся на спинку кресла, допивая чай. «Были друзьями и останемся, что бы ни случилось. Кто знает?..»

— Давай съездим за твоими картинами, — предложил Майк. — Тебе нужно отдохнуть как следует.

— Да, немного отоспаться мне бы не помешало, — согласился Аллан. — Кстати, почему проф не звонит?

— Должно быть, звонить со склада ему не слишком удобно, — объяснил Майк, хотя ему и самому не терпелось узнать, что происходит. Он бросил взгляд на часы. — Ничего, если мы отправимся за картинами прямо сейчас?

— А что нам может помешать?

— Сегодня воскресенье, Аллан. Насколько я помню, по воскресеньям ты обычно встречаешься с детьми, а мне бы не хотелось, чтобы тебе пришлось что-то менять в привычном расписании.

Аллан покачал головой:

— Марго повезла их в Лондон на какой-то концерт.

Майк удовлетворенно кивнул. Он был рад, что Аллану не придется встречаться с сыновьями именно сегодня. Кто знает, удалось бы ему вести себя как ни в чем не бывало?

— Что еще ты обычно делаешь по воскресеньям? — уточнил он. — Нам всем нужно вести себя как обычно. Это важно.

— По воскресеньям мы с тобой обычно ходим в бар, — напомнил Аллан.

— Да, но сегодня… Может быть, пропустим?

— Не возражаю. Честно говоря, я рад, что ты пригласил меня к себе: мы поговорили, и я уже чувствую себя лучше. — Аллан вымученно улыбнулся, потом огляделся по сторонам. — Слушай, куда я дел свой пиджак?

— Он на тебе, — сообщил Майк.


Когда Уэсти, все еще мучимый головной болью после вчерашнего, добрался до банка, деньги уже были у него на счете. Честная плата за честную работу — ведь он нарисовал восемь отличных копий… то есть девять, но это не важно… Главным было то, что его картины ввели в заблуждение искусствоведов-профессионалов.

— Так им и надо, козлам! — с чувством сказал он вслух, глядя на цифры на небольшом экранчике банкомата. Распечатав краткую выписку по счету, Уэсти получил наличными две тысячи фунтов (просто потому, что теперь он мог это себе позволить) и, засунув деньги в карман, отправился в ближайшее кафе, где, склонившись над кипой газет, ждала Элис. Спать они легли только перед самым рассветом, и глаза у нее все еще были опухшими.

— Большинство газет поместили материал на первую полосу, — сообщила она. — Во всяком случае, большеформатные. Только несколько таблоидов отдали предпочтение какой-то американской знаменитости, которая сделала себе новые сиськи. — Элис хихикнула. — Подумать только — какая-то баба оказалась популярнее вас с профессором!

— Ори громче, а то не все кафе тебя слышит, — ухмыльнулся Уэсти, протягивая девушке выписку из банка.

Увидев итоговую сумму, Элис радостно взвизгнула и, перегнувшись через стол, чмокнула его в щеку. Усаживаясь на место, она увидела разложенные на одной из газет сотенные банкноты и, вскрикнув от восторга, снова вскочила, чтобы обнять Уэсти. От резкого движения кофе выплеснулся на одну из газет, но Элис не обратила на это внимания. Остальным посетителям тоже было наплевать: большинство из них были слишком заняты, просматривая воскресные приложения или учебники, набирая на телефонах эсэмэски или слушая через наушники последние музыкальные хиты. Кафе было совсем новым и располагалось неподалеку от Медоуз, рядом со старой больницей, недавно перестроенной под элитное жилье. Художественное училище тоже находилось рядом, но Уэсти и Элис бывали в этом кафе редко. Да и сегодня они пришли сюда исключительно потому, что рядом был банк, который работал по воскресеньям.

Усевшись на место, Элис промокнула лужу кофе бумажной салфеткой.

— Знаешь, как я сейчас себя чувствую? — спросила она. — Как в одном из ранних фильмов Тарантино… Ну помнишь? Типа мы с тобой — молодые любовники, которым удалось удрать с кассой. — С этими словами Элис сгребла со стола банкноты и аккуратно убрала во внутренний карман своей курточки.

Глядя на нее, Уэсти не мог не улыбнуться, хотя эти деньги были нужны ему самому. Он знал, впрочем, что на его счете в банке денег осталось гораздо больше и он мог взять их в любой момент! Тем не менее Уэсти счел необходимым еще раз предупредить Элис.

— Мы не должны тратить слишком много, — сказал он. — Во-первых, чтобы не спалиться, а во-вторых, деньги нам понадобятся, чтобы заплатить за твою учебу в киношколе. Кстати, обещай мне, что не используешь эту историю в первом же своем сценарии.

— Ладно. Но в третьем или в четвертом — обязательно!

Они все еще смеялись, когда официантка — полька, судя по акценту, — принесла заказанный Элис сэндвич из пшеничных тостов. Откусив огромный кусок, Элис запила его остатками кофе.

— Знаешь, — заметила она, — мы впервые в жизни можем позволить себе приличные чаевые.

Уэсти подмигнул в ответ и, взяв в руки газету, принялся читать о своих подвигах. Есть ему совершенно не хотелось, поскольку во время работы он успел основательно надышаться парами краски и растворителей. Тем не менее ему было приятно просто сидеть за столом и ничего не делать — только листать газеты, пить горячий сладкий кофе и смотреть, как постепенно меняется освещение и становятся длиннее тени.

Спустя какое-то время он очнулся от грез и заметил, что Элис отложила газету и глядит в окно с каким-то мечтательным выражением в глазах. При этом она ловко орудовала ухоженным розовым ногтем, выковыривая из зубов остатки застрявшего теста. Уэсти сомневался, что его подруга способна увидеть и оценить всю прелесть подступающего вечера, поэтому он спросил:

— О чем задумалась?

Элис слегка пожала плечами, словно раздумывая над ответом. Наконец она повернулась к нему и, подперев подбородок руками, проговорила негромко, будто размышляя вслух:

— Мне вдруг стало интересно… Почему каждый из них взял по две картины, а нам досталась только одна?

— Человек, который прислал нам на подмогу своих людей, тоже получил одну, — напомнил Уэсти.

— Но его-то там не было! Он не ездил на склад, не рисковал, как ты, и вообще… Я считаю, что ты вложил в это мероприятие куда больше остальных. Ты вкалывал как проклятый несколько дней и ночей подряд, а они. Нет, никто из них не сделал больше тебя, Уэсти!

— Но мне заплатили, разве нет?

Элис не спеша кивнула:

— Об этом-то я и толкую. Тебе заплатили за то, что ты нарисовал эти копии, но ведь ты сделал гораздо больше! Ты отправился в Грантон и помогал вставлять копии в рамы… Ты же сам рассказывал, профессор Гиссинг работал слишком медленно и к тому же едва не схватил инфаркт. Иными словами, ты показал себя настоящим молодцом, и своим успехом они обязаны тебе одному! — Она слегка наклонилась вперед и несильно пожала его пальцы, на фалангах которых еще видны были не до конца отмытые следы голубой, красной, зеленой и белой краски.

Уэсти кивнул. Да-а, он неплохо потрудился. И больше всего времени и усилий отнял у него потрет жены Монбоддо: на ее платье было слишком много кружев, мелких складочек, плиссировки…

Продолжая удерживать пальцы Уэсти, Элис указала свободной рукой на одну из газет:

— Вот, здесь говорится, что некоторые из картин стоят сотни тысяч. Сотни! А нам достался какой-то паршивый Де Рассе!

Ее слова неприятно потрясли Уэсти.

— Но ведь это один из наших любимых художников! — возразил он. — Де Рассе — последователь Мондриана, которого он воспринимал через призму контркультуры шестидесятых. Уж не хочешь ли ты сказать…

Элис состроила презрительную гримасу, которая, как хорошо знал Уэсти, означала только одно: переубедить себя она не позволит.

— Я хочу сказать только одно: все это чертовски несправедливо.

— Возможно, — покладисто согласился он. — Но, боюсь, с этим уже ничего нельзя поделать.

С этими словами Уэсти поспешно поднес к губам чашку, словно пытаясь укрыться за ней, но Элис метнула на него взгляд, который пронзил художника насквозь.

— Ты действительно так считаешь? — тихо спросила она. — Ничего?..

Уэсти медленно опустил чашку обратно на блюдце.


Майк был в квартире один. Он даже включил какую-то музыку, но она почти не доходила до его сознания. Оба Аллановых Култона стояли на стульях рядом с камином. Абстракции этого художника Майку никогда особенно не нравились — не нравились широкие, жирные мазки, не нравились крошечные червячки и прочие «загогулины», исполненные, как утверждали любители, «глубокого символического значения». Вот и сейчас, бросив на них лишь беглый взгляд, Майк налил себе виски и повернулся к портрету жены Монбоддо. Это был настоящий шедевр. Майку часто казалось, что полотно источает какой-то призрачный, живой свет, согревавший самый воздух в комнате. Не в силах справиться с собой, он взял портрет в руки и прижался лбом к губам мягко улыбающейся женщины на холсте. При взгляде со столь близкого расстояния он, однако, обнаружил, что поверхность картины покрыта сеткой тоненьких волосяных трещин. Еще немного, и краска начнет осыпаться, а он даже не сможет отдать картину в реставрацию, чтобы остановить ее разрушение.

Не обнаружил Майк и подписи художника. Впрочем, Монбоддо почти никогда не подписывал свои работы. На выставке — той самой, где Майк впервые увидел этот портрет, — хватало картин, принадлежность которых кисти Монбоддо была определена ошибочно. Впоследствии, по мере роста популярности художника и накопления научных знаний о нем, большинство ошибок было исправлено, однако до сих пор немало полотен лишь «приписывались» Монбоддо или принадлежали «к той же школе». Относительно «Портрета…», впрочем, никаких сомнений не было: его автором был сам Монбоддо, а жена ему позировала. Как бишь ее звали?..

Майк подошел к книжным полкам и взял в руки биографию художника. Беатриса, ее звали Беатриса… Правда, сам художник назвал свое полотно «Задумчивость», однако на нем, безусловно, была изображена его жена, которую Монбоддо запечатлел еще как минимум на четырех своих картинах. Биограф утверждал, что художник изобразил супругу при «максимально льстящем» освещении — возможно, для того, чтобы скрыть «врожденную асимметрию лица, которую ни при каких условиях нельзя было назвать нормальной».

«Врожденная асимметрия…»

«Нельзя назвать нормальной.»

Майк испытал легкий приступ тошноты и решил, что на сегодня с него хватит виски. Кроме того, Гиссинг так и не позвонил, и это начинало его беспокоить. Правда, они с самого начала договорились свести к минимуму все контакты, «пока пыль не уляжется», и все же…

Поставив Монбоддо обратно на диван, Майк потянулся к мобильнику, рассудив, что, если он пошлет профессору эсэмэс, большого вреда не будет. Главное, чтобы текстовое сообщение было коротким и выглядело как можно безобиднее. «Вы где? Как насчет пропустить по стаканчику?» — что-то вроде этого.

Пока он размышлял, телефон у него в руке внезапно засигналил, и Майк едва не уронил его от неожиданности. Входящее сообщение от Гиссинга… Майк попытался нажать кнопку, чтобы прочесть текст, но попал только с третьего раза — так сильно у него тряслись руки.

Человек с фото пытается докопаться до правды.

Нельзя давать ему материал для работы.

То, как Гиссинг зашифровал сообщение, Майку понравилось. Сам он знал, что к чему, но посторонние вряд ли могли об этом догадаться. «Человек с фото…» — это, конечно, Рэнсом, детектив-инспектор Рэнсом, которого уверенно опознал Кэллоуэй. По словам Чиба, ему уже приходилось сталкиваться с этим легавым, который теперь расследовал ограбление склада. Новость не слишком хорошая, но Майк был уверен, что они сумеют выкрутиться. Обязательно сумеют.

Ничего другого им просто не оставалось.

Тут Майк обнаружил, что незаметно для себя самого снова наполнил бокал. Выйдя на кухню, он вылил виски в раковину. Похмелье, когда мысли еле ворочаются, было нужно ему как зайцу пятая нога. Впрочем, кроме похмелья существовало еще несколько крайне нежелательных вещей, и оно, кстати, было не самым страшным…

Сполоснув стакан и поставив его сушиться, Майк вернулся в гостиную и бросился на диван, так что его картины оказались по обе стороны от него. Второе полотно, кстати, он почти не рассматривал. Это был ранний Кэдделл, пляжная сценка, почти этюд. Уэсти картина не понравилась, точнее, он отнесся к ней достаточно пренебрежительно. «Краска наложена толстым слоем, много острых углов и густых теней. Я могу скопировать ее с закрытыми глазами.» Но если Рэнсом «докопается до правды», отвечать за Кэдделла придется почти как за «Мону Лизу».

Майку захотелось позвонить Гиссингу. Он надеялся услышать от него обнадеживающие новости, а заодно — посоветоваться с ним насчет Чибова залога. CMC-сообщение для этого не годилось, но Майк никак не мог решиться и только бесцельно крутил в руках телефон. Наконец он покрепче стиснул зубы и по памяти набрал номер профессора. Ответом ему были гудки — один, другой, третий… У Гиссинга наверняка был определитель номера, и он не мог не знать, кто ему звонит, но трубку никто не брал. В конце концов аппарат переключился на «голосовую почту», и Майк услышал приятный, но совершенно невыразительный женский голос, который предложил ему оставить сообщение. Он, однако, просто нажал кнопку, разрывая связь.

Завтра, решил Майк. Со звонком Гиссингу можно подождать до завтра. Сейчас он еще раз заглянет в интернет, а потом пойдет спать.

Направляясь в кабинет, Майк взял портрет Беатрисы с собой.

23

— Как ты узнал мой адрес?

Стояло утро понедельника. Майк еще не успел позавтракать, когда в дверь позвонили. На пороге стоял Чиб. Не дожидаясь приглашения, гангстер прошел в квартиру мимо остолбеневшего Майка.

— Неплохая нора, — проговорил Чиб, разглядывая гостиную открытой планировки. — И вид ничего. Мне всегда хотелось, чтобы из моих окон был виден замок.

— Ты не ответил на мой вопрос, — недовольно заметил Майк.

Чиб повернулся к нему:

— Разве у нас с тобой могут быть друг от друга секреты, Майки? Кстати, если захочешь побывать у меня в гостях — только скажи. — Он потянул носом. — Я, кажется, чую запах кофе.

— Да. Я только что сварил.

— Мне с молоком. И одну ложечку сахара, — заявил гангстер. И Майк, немного поколебавшись, отправился в кухню.

— Как тебе понравился мистер Страх?! — крикнул Чиб ему вслед.

Майк еще не до конца проснулся, хотя адреналин уже разливался по его жилам. Какого черта нужно Чибу в его доме?

— А что, есть что-нибудь новое? — крикнул он в ответ, оглядываясь через плечо. Из кухни просматривалась большая часть гостиной, но Чиба ему видно не было.

— Пока нет. Я смотрю, у тебя много картин. Дорогие небось? По правде сказать, я тут навел о тебе еще кое-какие справки. Похоже, в деньгах ты не нуждаешься. В этой связи встает один вопрос…

— Какой еще вопрос?

— Зачем красть картины, если ты в состоянии их просто купить?

— Не все картины, которые тебе хочется иметь, можно купить.

Майк принес в гостиную две чашки сваренного на скорую руку кофе и увидел, что гангстер не терял времени даром.

Широко ухмыляясь, Чиб показывал на щель за придвинутым к стене кремовым диваном.

— Не слишком надежное место для краденых картин, Майк. Можно подумать, ты совершенно не боишься попасться.

— У меня не было времени, чтобы найти место получше, — сердито объяснил Майк. — Когда ты позвонил, картины стояли на диване.

— Ты не против, если я взгляну? — Не дожидаясь разрешения, Чиб нагнулся, чтобы достать из-за дивана одну из картин. — У тебя их четыре? — удивился он.

— Две принадлежат Аллану. Он просил… чтобы я временно подержал их у себя.

— Зачем ему это понадобилось? Или это секрет?

— У него новая любовница, — ответил Майк, снова прячась за кофейной чашкой. — Она кое-что понимает в искусстве, поэтому Аллан не хочет, чтобы она их увидела. — Это была ложь, но он надеялся, что Чиб не станет проверять.

— Ясно. Так какие из картин твои?

— Портрет и пейзаж.

— Рад это слышать. Аллановы-то картинки выглядят так, словно их в детском саду малевали. — Некоторое время Чиб внимательно разглядывал Монбоддо и Кэдделла. — Отличные вещи, — проговорил он наконец. — И они стоят столько же, сколько моя?

— Грубо говоря — да. Может быть, чуть меньше.

— Зато у меня одна картина, а у тебя — целых четыре.

— Ты просил одну — одну и получил.

Чиб несколько раз кивнул, продолжая изучать картины оценивающим взглядом.

— Эта женщина на портрете немного похожа на девчонку из аукционного дома, — заметил он.

— Мне так не показалось, — холодно возразил Майк.

Гангстер наконец взял свою чашку, коротко буркнув что-то неразборчивое в знак признательности.

— Нет, точно похожа, — сказал он, пристально разглядывая декольте леди Монбоддо. — Как думаешь, если бы она узнала, что у меня есть настоящий Аттерсон, я бы ей больше понравился?

— Ты имеешь в виду Лауру Стэнтон? Скорее всего, она тут же сдала бы тебя полиции.

— Пожалуй… — Кэллоуэй пренебрежительно фыркнул и отпил глоток кофе. — Собственно говоря, я что пришел-то? Хотел поговорить насчет этого легавого.

— Рэнсома?

— Да. У профа есть какие-нибудь новости?

— Мы с ним еще не разговаривали, но он прислал мне эсэмэску — пишет, что все в порядке. — И снова Майк непроизвольно прикрылся чашкой, которую все еще держал в руке. — Кстати, в газетах я читал, что это дело ведет некто Хендрикс…

— Хендрикс — легковес по сравнению с Рэнсомом. Если нам и нужно кого-то опасаться, так именно его. — Чиб шагнул вперед. — Вот, например, если Рэнсом вызовет твоего друга Аллана на допрос…

— Аллан не проболтается.

— Это в его интересах.

Майку не хотелось, чтобы Кэллоуэй подходил к нему слишком близко, поэтому он сделал вид, будто ему вдруг что-то понадобилось на подоконнике. Только потом ему пришло в голову, что излишняя суетливость с его стороны может еще больше укрепить подозрения Чиба. Почти так же вел себя и Аллан. Тем не менее он сдвинул в сторону занавеску и бросил взгляд за окно. Внизу Майк разглядел черный БМВ Чиба. Возле него стояли двое — один курил, другой возился с мобильным телефоном.

— Ты не один? — сказал Майк.

— Не переживай, они не знают, кого я решил навестить.

— Ты им не сказал? Почему?

Чиб пожал плечами:

— В наши дни никогда не знаешь, кому можно доверять… Поэтому чем меньше о тебе знают, тем лучше. Разве не так?

— Так, — согласился Майк. — Но ведь ты сказал Страху, как меня зовут.

— Страха оставь мне. — Чиб погрозил ему пальцем. Он уже налюбовался картинами и теперь снова разглядывал комнату. — Везет же некоторым!.. Взять хотя бы тебя: у тебя счет в банке, роскошная квартира, картины на стенах… и за диваном. Вам очень неплохо живется, мистер Майк Маккензи. — Чиб невесело усмехнулся. — Ты, наверное, редко задумываешься о том, что некоторым приходится по-настоящему вкалывать, чтобы заработать себе на жизнь. Вот и кофе у тебя отличный. Кстати, нельзя ли еще чашечку?

Майк молча составил пустые чашки на поднос и отправился на кухню. Ему очень не нравилось, что Кэллоуэй знает его адрес. Еще меньше ему нравилось, что снаружи дежурят два головореза и что гангстер видел не только спрятанные за диваном полотна, но и многочисленные, хотя и менее ценные, картины на стенах.

Из гостиной послышался короткий электронный сигнал — вероятно, Чиб куда-то звонил или отправлял эсэмэску. Майк от души надеялся, что гангстер не собирается пригласить в квартиру своих телохранов, которые тоже могли оказаться любителями «отличного кофе».

Когда он вернулся с новой порцией кофе, Чиб кивком указал ему на журнальный столик, на котором Майк увидел свой мобильник.

— Похоже, тебе пришло сообщение, — сказал гангстер.

— Да, спасибо, — ответил Майк, вручая ему кофе. Он уже потянулся к телефону, но вдруг заколебался. Ему казалось, что его телефон лежал во внутреннем кармане пиджака, который висел на спинке одного из кресел. Майк даже бросил быстрый взгляд на Чиба, но тот, слегка качая головой, снова изучал Аллановых Култонов.

Наконец он взял телефон в руки и первым делом взглянул на экран. Сообщений оказалось два. Первое пришло от Лауры: «Нужно увидеться» — вот и все, что там было. В нормальных обстоятельствах даже эти два слова неимоверно обрадовали бы Майка, но обстоятельства были далеко не нормальными, о чем свидетельствовала вторая эсэмэска.

Вы недоплатили Уэсти.

Еще одна картина или двадцать «штук» на ваш выбор.

Элис.

— Все в порядке? — участливо спросил Чиб.

— Более или менее. — Чувствуя на себе пристальный взгляд бандита, Майк сделал вид, будто набирает на клавиатуре ответ.

— Значит, ты полностью уверен в своем друге Аллане?

Вопрос застал Майка врасплох.

— Разумеется! — возмутился он. — А почему я должен в нем сомневаться?

— Хотя бы из-за его странного художественного вкуса.

Майк издал хриплый лающий звук, который, как он надеялся, мог сойти за усмешку. Чиб тоже улыбнулся и, сцепив руки на затылке, еще раз оглядел комнату. При этом у него был такой вид, словно он собирался ее купить.

— Очень, очень симпатичная квартирка. Думаю, она обошлась тебе недешево.

— Недешево, — согласился Майк.

— Ты купил ее сразу или в рассрочку?

— Сразу.

— Ну, я, собственно, так и подумал. С такими-то деньжищами, как у тебя… Как там называют это качество, когда бизнесмен точно знает, что и как нужно делать?

— Деловая хватка?

— Вот-вот… — Чиб не спеша кивнул. — Так вот, Майки, я хочу, чтобы ты сделал всем нам одно большое одолжение… — Он неожиданно шагнул к нему, да так стремительно, словно собирался взять за грудки и припечатать к стене. — Прояви свою знаменитую деловую хватку и сделай так, чтобы все было в порядке. И начни со своего дружка Крукшенка… Крепость цепи определяется крепостью каждого звена — так, кажется, говорят?

Двое мужчин стояли так близко друг к другу, что Майк ощущал на лице дыхание бандита. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки.

— С моей точки зрения, — проговорил он почти спокойно, — наименее надежным звеном является этот псих — Страх. Если он захочет избавиться от тебя, ему достаточно пустить по твоему следу легавых. Для этого хватит одного анонимного звонка.

— Но в этом случае у его нанимателей не останется ни одного шанса получить обратно свои денежки — те, которые я им задолжал. А они деловые люди, как и ты. Поэтому не беспокойся о том, что тебя не касается, и не заставляй беспокоиться меня. Я должен быть уверен, что с твоей стороны меня не ждут неприятности.

Несколько мгновений они смотрели друг другу прямо в глаза. Гангстер первым отвел взгляд. Майку даже показалось, что он собирается уходить. Чиб действительно поставил на журнальный столик недопитую чашку кофе и направился к двери в коридор. Майк двинулся следом.

— Надеюсь, в следующий раз ты расскажешь мне обо всем этом поподробнее, — сказал Чиб, жестом указывая на картины, которыми были увешаны стены в длинном коридоре. — У тебя здесь как в музее — экскурсии водить можно. Ну а если захочешь побывать у меня в гостях — милости просим. Я от своих слов не отказываюсь. Конечно, у меня не так шикарно, как у тебя, зато мой дом многое повидал. Он даже пережил пару войн — почти как его владелец.

«Все это хорошо, — подумал Майк про себя, — но есть одна загвоздка. Я не знаю твоего адреса, а ты мой — знаешь».

Входная дверь оказалась незаперта, и Чиб вышел на площадку, прощально махнув рукой. Закрыв за ним дверь, Майк прижался к ней спиной, словно пытаясь таким образом предотвратить новое вторжение. Услышав звук подошедшего лифта, он рискнул заглянуть в глазок. Автоматические дверцы уже закрывались, и Майк, немного успокоенный, вернулся в гостиную. Взяв со столика мобильный, он подошел к окну и посмотрел вниз, но Чиба еще не было. Майку очень не хотелось, чтобы гангстер видел, что он куда-то звонит (тем более что Чиб не знал, кому он звонит, и мог подумать что-нибудь не то), поэтому он на несколько шагов отступил от окна в глубь комнаты и только потом набрал номер Гиссинга.

«Лаура хочет меня видеть».

«У подружки Уэсти разыгрался аппетит».

Но в первую очередь ему нужно было поговорить с Гиссингом. Быть может, профессор сумеет предложить какое-то решение. Пусть даже он просто скажет, что несмотря на все неприятности они непременно выкрутятся.

Наконец на его звонок ответили.

— Господи, вот так неожиданность. — услышал Майк, хотя связь была ужасная и голос Гиссинга то и дело прерывался.

— Что поделываете? — спросил Майк.

— Стараюсь не привлекать к себе внимания. Так, мне помнится, мы договаривались…

— Я хотел просить: как много знает Рэнсом?

— Не могу сказать точно. Зато он уверен, что я знаю некоего Чарльза Кэллоуэя.

— Вот это да! И как, по-вашему, он сумел это выяснить?

— Ну, тут мы можем только гадать…

— Вот черт!.. — Майк услышал, как за окном заработал двигатель БМВ. — Неужели все рушится?

— Ну, я думаю, что до этого еще далеко. Не стоит драматизировать события, Майк.

Голос Гиссинга звучал так спокойно и уверенно, что Майк и в самом деле решил «не драматизировать». Пожалуй, он не станет рассказывать профессору о картинах Аллана, о Страхе и о неожиданном визите Чиба. Пока не станет.

— Я хотел, чтобы вы знали: я рассказал Аллану о Рэнсоме.

— И как он воспринял новости? — с интересом спросил Гиссинг.

— Нормально воспринял. — Майк выдержал небольшую паузу. — А как дела на складе? Вы ведь были там вчера?

— Конечно, был. Я проделал все, что от меня требовалось, со свойственной мне тщательностью и ко всеобщему удовлетворению. Алистер даже пытался заплатить мне за работу.

— В своем сообщении вы писали — Рэнсом пытается докопаться до правды. Что это значит?

— Только то, что он пытается докопаться до правды. Официально это дело расследует детектив Хендрикс, но Рэнсом все равно рыщет… вынюхивает… Я упомянул об этом в своем разговоре с Хендриксом, и, должен сказать прямо, он был очень недоволен.

— Отличная работа, профессор.

— Пожалуй, да, — согласился Гиссинг. — Я думаю, Хендрикс найдет способ нейтрализовать своего чрезмерно любознательного коллегу. Ну а до тех пор единственное, что мы можем сделать, — это сохранять спокойствие и как можно реже встречаться друг с другом. Действовать можно, только если нам будет грозить реальная опасность.

«Опасность нам уже грозит, и она более чем реальна», — готов был возразить Майк, но, увидев в окно отъезжающий от дома БМВ, снова передумал. Вздохнув, он провел рукой по волосам и спросил Гиссинга, где он сейчас находится.

— Сижу дома, проверяю письменные работы студентов… Каждый раз, когда мне становится скучно, я поднимаю голову и с восторгом и благоговением гляжу на некие произведения искусства, которые… которые, не побоюсь этого слова, дают мне желание жить дальше. По-моему, Майк, это и называется счастьем. Ты согласен?

— Вполне, — отозвался Майк, провожая взглядом свернувший за угол БМВ.

24

Чиб вышел из подъезда и не спеша зашагал к своей машине. Завидев босса, Джонно отшвырнул сигарету, а Гленн распахнул заднюю дверцу.

— Или вы сами поведете?

Но Чиб сел на заднее сиденье, а когда БМВ тронулся с места, обернулся через плечо и поглядел на окна верхнего этажа, но там никого не было видно.

— Как прошла встреча? Удачно?

— Не твое дело, — проворчал Чиб, задумчиво прикусив ноготь большого пальца. Он пытался представить себе, как действовать дальше, хотя в данном случае решение зависело не от него. Девушка по имени Элис — очевидно, подружка этого студентика Уэсти — потребовала у Майка двадцать тысяч. Об Уэсти Чиб знал, но никто не удосужился сообщить ему, что у него есть девчонка и что она тоже в курсе. И вот теперь, похоже, алчность взяла верх над осторожностью. Что ж, не она первая, не она последняя… Чиб презрительно фыркнул, хотя неприкрытая наглость требований Элис не могла его не восхитить. В самом деле, не побежит же она в полицию, если Майк откажется платить? Ведь и она, и Уэсти по уши увязли в этом деле, и если что — им тоже не поздоровится. Нет, решил Чиб, скорее всего они просто испытывают Майкову выдержку в надежде, что парень дрогнет. Он и сам только что занимался примерно тем же самым — проверял, чего стоит этот новоиспеченный миллионер.

Проблема, впрочем, была не столько в Майке, сколько в его безвольном приятеле — Крукшенке. Аллан уже струсил — это же очевидно! Ложь Майка насчет любовницы могла бы сработать, если бы он успел ее обдумать, а так… За прошедшие десятилетия Чибу врали часто, причем в большинстве случаев ложь, которую ему приходилось выслушивать в силу, так сказать, производственной необходимости, была тщательно продуманной, доведенной до абсолютного совершенства. Зачастую она даже выглядела достовернее, чем правда. В этом отношении ложь Майка казалась жалкой и неубедительной.

Еще одной причиной, по которой Чиб решил побывать сегодня у Майка, было желание убедиться, насколько этот тип действительно богат. То, что когда-то мистер Маккензи руководил успешной компанией, торговавшей популярными компьютерными программами, вовсе не означало, что он сумел сохранить заработанное. Чиб знал немало случаев, когда быстро заработанные состояния улетучивались за считаные недели благодаря покупке сомнительных акций или банальному тотализатору. Но нет, Майк, несомненно, по-прежнему был богат. Чиб не сомневался, что все эти картины на стенах его жилища — подлинники. Гигантский телевизор с плоским экраном стоил три или четыре тысячи, да и сама квартирка тянула на миллион по меньшей мере. А если учесть, сколько стоила недвижимость в Эдинбурге, то и на все полтора.

В этом, разумеется, ничего плохого не было. Чибу нравились люди со средствами.

Майк, естественно, мог попробовать решить проблему с Уэсти, банально ему заплатив, — для него двадцать кусков были суммой небольшой. Увы, подобный шаг вряд ли успокоил бы шантажистов. В том, что художник и его девка рано или поздно потребуют новой платы — не важно, через месяц или через год, — можно было не сомневаться. Если подумать, кстати, то Майк мог решить и денежные затруднения самого Чиба, если бы, к примеру, норвежцы не захотели возиться с Аттерсоном. На Маккензи, наверное, даже не пришлось бы слишком давить. Тщательное планирование криминальной операции, тайные встречи, необходимость проверяться, чтобы уйти от слежки, почти настоящее оружие и прочая конспирация. Похоже, все это задело в душе Майка какую-то чувствительную струнку. Во всяком случае, до недавнего времени он явно наслаждался происходящим. Но только до недавнего.

Видимо, Чиб допустил ошибку, когда познакомил его со Страхом. К этому Майк не был готов; немудрено, что он здорово испугался, и теперь должно было пройти определенное время, прежде чем к нему вернется былая уверенность. Впрочем, уже сегодня утром он держался совсем неплохо.

«Как ты узнал мой адрес?» — Припомнив слова Майка, Чиб невольно улыбнулся. Чего уж проще! Для этого достаточно было обратиться в ближайшее агентство недвижимости. Риэлторы отлично знали «образцовый пентхаус Маккензи» и могли наизусть перечислить архитектурные журналы и интернет-сайты, на которых в свое время появлялись соответствующие фотографии. Вот, кстати, сказал себе Чиб, еще одна причина не хвастаться своими доходами и своим жильем. К чему сообщать посторонним, где находится твоя квартира, в которой наверняка есть чем поживиться?

— Куда едем, босс? — спросил Гленн, сидевший за рулем.

— Домой, — решил Чиб.

Другая эсэмэска, которую он успел прочесть, была от некой Лауры. Когда Чиб заметил очевидное сходство между дамой на портрете и девушкой из аукционного дома, Майк притворился равнодушным. «Ты имеешь в виду Лауру Стэнтон?» — спросил он делано-небрежным тоном, но Чиб был уверен, что эти двое знакомы достаточно коротко. Лаура посылала своему дружку-миллионеру эс-эм-эски, подписанные только именем, и к тому же хотела с ним «увидеться». О том, какие последствия могут иметь близкие отношения Лауры и Майка, Чиб задуматься не успел: завибрировал один из его телефонов. Номер он узнал сразу и хотел было не отвечать, но потом велел Гленну притормозить у тротуара. Из машины Чиб выскочил еще до того, как БМВ успел полностью остановиться. Глубоко вздохнув, он нажал кнопку ответа.

— Кэллоуэй? — раздался в трубке тихий голос.

— Здорово, Эдвард.

Этого человека Чиб всегда называл только по имени.

Эдвард Хогг, главарь норвежского отделения «Ангелов Ада», занимался транспортировкой наркотиков. Он возил их из Дании в Швецию, из России в Финляндию, из Норвегии в Великобританию и в другие места.

— Ну как, ты доволен моим залогом? — Чиб остановился возле какого-то ограждения, за которым на выгоревшей лужайке гоняли мяч несколько мальчишек.

«Четверть века назад я тоже был таким, — подумал Чиб. — Гонял с пацанами в футбол, и никто не мог отобрать у меня мяч!»

— Собственно, по этому поводу я и звоню, — сказал Хогг спокойно. Он никогда не повышал голоса, никогда не угрожал и разговаривал почти интеллигентно. Чибу всегда было интересно узнать, как выглядит героиновый король Скандинавии, но ему еще в самом начале дали понять, что Эдварда он никогда не увидит. Наверное, даже Страх и тот никогда с ним не встречался.

— Надеюсь, все в порядке?

Чиб по-прежнему смотрел на мальчишек, но уже не видел их. Привязанная к одному из столбиков футбольных ворот собачонка разразилась визгливым лаем, но он даже не вздрогнул.

— В абсолютном порядке. Никаких проблем, скорее наоборот… Ты, конечно, знаешь, что такой залог, какой ты нам предоставил, вполне способен заменить собой твердую валюту?

— Эта штука даже не числится пропавшей.

Повернувшись к машине, Чиб увидел, что боковое стекло с пассажирской стороны опущено, а значит, Джонно и Гленн слышат разговор. Он, впрочем, и не собирался говорить ничего конкретного, однако все же отошел еще на несколько шагов в сторону.

— Это хорошо, очень хорошо… — не проговорил, а почти прошептал Эдвард. — У меня в этой связи предложение: быть может, ты и в будущем станешь оплачивать часть поставок подобным образом?

Ну, это вряд ли, подумал Чиб, а вслух сказал:

— Конечно! Почему бы нет? Никаких проблем, Эдвард. Интересуешься искусством?.. Я тоже.

— Гораздо больше меня интересуют деньги. — Голос Эдварда прозвучал сухо и официально. — А на данный момент меня особенно интересуют деньги, которые ты мне должен.

— Деньги скоро будут, как я и обещал.

— Рад это слышать. Насчет будущих сделок я тебе сам перезвоню.

И Эдвард дал отбой. Он старался не оставаться на линии слишком долго — на всякий случай. Чиб тоже сложил телефон и задумчиво постучал им по верхней губе. Вспоминая подробности только что закончившегося разговора, он досадливо поморщился. «Интересуешься искусством?..» Произнеся эту фразу, Чиб невольно выдал природу залога, который получили от него «Ангелы Ада», и если их кто-то подслушивал…

«Молодчага, Чиб! Отличная работа. Профессиональная». Он покачал головой. Подобные промахи случались с ним нечасто. С другой стороны, Эдвард не отказывался иметь с ним дело, и это было самое важное. Правда, теперь каждая сделка должна быть обеспечена залогом в виде картины, но… Он снова постучал телефоном по губе. Привязанная к воротам собака недовольно взвыла, и Чиб, обернувшись на звук, увидел свой БМВ, который медленно двигался за ним вдоль тротуара. Оказывается, во время разговора Чиб, сам того не заметив, отошел довольно далеко от футбольной площадки.

Скользнув взглядом по фигурам телохранителей на переднем сиденье, Чиб снова задумался об Эдварде и его деловых партнерах, находящихся, скорее всего, в сотнях и тысячах миль от Эдинбурга. Насколько хорошо эти люди разбираются в искусстве? Что им известно о «Парнях из Глазго» и Шотландских колористах? Скорее всего, картины были для них просто достаточно компактным материальным объектом, имеющим высокую ценность и гарантирующим благополучное совершение сделки.

Тут Чиб вспомнил, что профессор Гиссинг считал этого паренька — Уэсти — превосходным копиистом. Гм-м… Уэсти и Элис. Элис и Уэсти…

Не переставая размышлять об открывавшихся перед ним перспективах, Чиб сел в БМВ.

«Вы недоплатили Уэсти…»

— Я тебя отлично понимаю… — пробормотал Чиб вслух, когда машина отъехала от обочины.

— Вы что-то сказали, босс? — спросил с переднего сиденья Гленн.

— Нет, ничего…

— А кто вам звонил? Страх?

Чиб подался вперед, так далеко просунув голову между сиденьями, что его лицо оказалось почти вровень с лицом Гленна.

— Если будешь совать свой длинный нос в мои дела, придушу своими руками! Ясно?

— Куда уж яснее! — пробормотал Гленн примирительным тоном. — Я не то чтобы… просто… — Он с трудом сглотнул, словно уже чувствуя безжалостные руки Чиба на своей шее. — Нам с Джонно хочется вам помочь.

— Точно! — подтвердил и Джонно. — Просто помочь!

— Как трогательно! — с насмешкой проговорил Чиб.

— Нам кажется, вы нам не доверяете. — добавил Гленн. — Во всяком случае, не так, как раньше.

— Можете пожаловаться своему профсоюзному уполномоченному, — фыркнул Чиб. — И вообще, Гленн, о некоторых моих делах вам лучше не знать. Что касается того, доверяю я вам или не доверяю… Я, может быть, специально рискую, чтобы вывести вас из-под удара. Понятно, что я имею в виду?

— Нет, босс, не совсем, — признался Джонно после небольшой паузы.

Чиб только застонал и снова откинулся назад. После кофе, который он выпил у Маккензи, у него зверски разболелась голова. Либо это кофе, решил он, либо у него рак мозга от чрезмерного пользования мобильным телефоном.

Как говорится, третьего не дано.


Небольшой ресторан рядом с аукционным домом занимал помещение, в котором когда-то находился банк, и мог похвастаться просторным залом с каннелированными колоннами и затейливой лепниной на потолке и стенах. С самого утра персонал начинал готовиться к полуденному наплыву посетителей, поэтому за столики никого не сажали.

Если кто-то из клиентов хотел позавтракать, его размещали в кабинке у окна.

Когда Майк подъехал, Лаура уже сидела в одной из таких кабинок и помешивала ложечкой в чашке с капучино. Расцеловав девушку в обе щеки, Майк опустился на скамью напротив и велел официанту подать стакан слабогазированной минеральной воды.

— Ты не пьешь кофе? — удивилась Лаура.

На тарелке перед ней Майк заметил крошки от круассана, но джем и масло в маленьких баночках оставались нетронутыми.

— Свою утреннюю порцию стимуляторов я уже выбрал, — улыбнулся Майк. — Кстати, мы с тобой не виделись с торгов. Как прошел аукцион?

— Так, ничего выдающегося… — Лаура снова принялась болтать ложечкой в наполовину пустой чашке. — Ты слышал про склад в Грантоне? — Она вскинула на него взгляд.

— Конечно! — воскликнул Майк, состроив подобающую мину. — По-моему, это нечто из ряда вон.

— Абсолютно из ряда вон… — эхом отозвалась она.

— Те, кто работает в Национальной галерее, наверное, чуть с ума не сошли.

— Еще бы!

— Им крупно повезло, что грабители не сумели довести дело до конца.

— Повезло, да…

Лаура продолжала пристально смотреть на него, и Майк неуверенно усмехнулся.

— В чем дело? У меня что, пена для бритья на ушах засохла?

Он с преувеличенной тщательностью принялся орудовать салфеткой, стирая воображаемую пену, но Лаура только слабо улыбнулась.

— Среди похищенных картин был портрет Беатриче, леди Монбоддо. — Имя жены художника она произнесла на итальянский манер. — Я помню, он был на той выставке… Тебе, кажется, он тоже понравился? Ты просто не мог глаз от него отвести.

Лаура явно ждала, что он ответит.

— А ты, значит, за мной наблюдала? Что ж, приятно слышать.

Ничего другого Майку просто не пришло на ум.

— Аллан потом меня дразнил — говорил, что портрет понравился тебе только потому, что эта женщина похожа на меня.

— Ну… думаю, определенное сходство есть.

— А помнишь вечер после выставки? Ну, когда мы пошли в ресторан?..

Майк поморщился.

— Не надо… — попросил он.

В тот вечер он слишком много выпил — сначала на просмотре, потом в ресторане опрокинул еще несколько бокалов бренди. Но сильнее вина его опьянила атмосфера, в которой он очутился. Тогда Майк впервые оказался в мире, где люди разбирались в искусстве и говорили, как ему казалось, от всей души, от всего сердца. За вечер он несколько раз ловил на себе взгляд Лауры, и каждый раз она улыбалась ему… Должно быть, поэтому, когда она вышла в дамскую комнату, Майк отправился следом и, ворвавшись внутрь, попытался ее поцеловать.

— Ты знаешь человека по фамилии Рэнсом?

Неожиданный вопрос Лауры вернул Майка к действительности.

— Кажется, нет. А я должен его знать?

— Когда-то мы вместе учились в колледже. На одной из вечеринок он попытался проделать то же, что и ты, — пошел за мной в туалет и… — Она не договорила, заметив появившееся на лице Майка страдальческое выражение. — Я довольно давно его не видела, и вдруг в день аукциона Рэнсом снова возник на горизонте. Он подошел ко мне после торгов и стал расспрашивать о каком-то местном преступном авторитете по фамилии Кэллоуэй. Чиб Кэллоуэй. Оказалось, что во время аукциона этот самый Кэллоуэй сидел со своими головорезами в первом ряду.

— Я стоял сзади, с перекупщиками, — вставил Майк.

— И ты не видел этого Кэллоуэя? — Лаура внимательно смотрела, как он качает головой. — Ты с ним знаком?

— Фамилию слышал. — Майк вытянул шею, выглядывая, не идет ли официант. — А какое отношение все это имеет ко мне?

— Я не должна была тебе этого говорить, но… Рэнсом подозревает, что это ты пригласил Кэллоуэя на аукцион.

— Я? — Майк удивленно поднял брови. — С чего он взял?

— Он не сказал, зато описал тебя… довольно точно. — Лаура немного помолчала, но за эти мгновения ее взгляд сделался более пристальным, испытующим. — И тебя, и профессора, и Аллана. Рэнсом хотел знать ваши имена, и мне пришлось ему сказать. Я просто не смогла придумать никакой подходящей отговорки.

— Ну что он там копается? — пробормотал Майк и снова с надеждой посмотрел в сторону ресторанной кухни. — Когда же мне принесут мою воду?

Ему необходимо было выиграть хоть немного времени, чтобы привести в порядок скачущие мысли. Должно быть, подумал он, в день торгов Рэнсом следил за Чибом. Когда тот приехал в аукционный дом, детектив остался ждать снаружи, следовательно, он мог видеть, как Майк, Аллан и Гиссинг направились в «Вечернюю звезду»… и как спустя несколько минут туда же вошли Чиб и его подручные. Побывал ли Рэнсом в самом баре? Видел ли он, как Майк разговаривает с Чибом? Нет, это маловероятно — в «Вечерней звезде» было почти пусто, а Чиб, который привык держаться настороже, сразу заметил бы слежку. Почему же тогда детектив решил, что Майк и остальные как-то связаны с гангстером?

Ответ на этот вопрос был довольно простым. Рэнсом наверняка побывал и в Национальной галерее и видел, как Чиб и Майк мирно беседуют за чашкой чая в тамошнем буфете. А теперь детектив узнал и имена интересующих его людей…

— А потом… — продолжала Лаура, — после ограбления, Рэнсом звонил мне снова. Собственно говоря, он звонил мне дважды. Это было вечером в субботу, поэтому звонок, наверное, был важным, хотя он и делал вид, будто хочет со мной просто поболтать.

Майк кривовато улыбнулся:

— Может быть, он хотел пригласить тебя на свидание?

Лаура тоже улыбнулась, но как-то совсем невесело, почти печально.

— Слабо, Майк. Очень слабо. Ты должен был спросить, кто такой Рэнсом и какое отношение он имеет ко всему этому. Значит, ты его знаешь?

— Откровенно говоря, я понятия не имею, о чем вообще речь.

— Рэнсом — детектив, он работает в полиции Лотиана и Пограничного края. И он расспрашивал меня о Гиссинге…

Лаура откинулась назад, словно собираясь на этом закончить разговор, но Майк понял: она ждет, что он скажет.

— Никакого понятия, — с нажимом повторил он.

Лаура протяжно вздохнула и так пристально уставилась на свой капучино, что можно было подумать — она пытается заставить чашку взлететь.

— То есть я хочу сказать… — заторопился Майк. — Даже не знаю, что я хочу сказать!..

В этот момент принесли заказанную им воду — со льдом и лаймом — в высоком, изящном бокале, стоявшем на небольшом серебряном подносе.

— Желаете что-нибудь еще? — осведомился официант.

«Да. Повернуть время вспять», — хотелось сказать Майку, но он только отрицательно качнул головой. Проводив молодого человека взглядами, они с Лаурой снова взглянули друг на друга. Секунду спустя девушка еще раз вздохнула и положила руки на край стола. У нее были изящные, длинные пальцы с безукоризненными ногтями.

— Когда-то я неплохо знала Рэнсома, — негромко сказала она. — Он всегда был целеустремленным и упрямым: если уж вбил что-нибудь себе в голову — ни за что не отступит. На той вечеринке… мне пришлось заехать ему коленом, чтобы он отстал, но, боюсь, в твоем случае этот прием вряд ли сработает.

Лаура крепко зажмурила глаза, и Майк испугался, что она вот-вот заплачет. Подавшись вперед, он накрыл ее пальцы ладонью.

— Не волнуйся. Я думаю, этот твой Рэнсом просто ищет какой-то компромат на Кэллоуэя. Он увидел нас вместе на торгах, вот и вообразил себе невесть что: таким, как он, всюду мерещатся преступления. В конце концов, Рэнсом даже не входит в бригаду, которая расследует ограбление.

Сообразив, что как раз этого ему говорить не следовало, Майк осекся, но было уже поздно. Лаура открыла глаза.

— Ты имеешь в виду ограбление в Грантоне?

— Ну да. Конечно. Какое же еще?

— Откуда ты знаешь?

Он знал, о чем она думает, и прикусил губу, стараясь придумать ответ.

— Откуда ты знаешь, что Рэнсом не входит в следственную группу? — повторила Лаура.

Майк взглянул на нее. Он понимал, что должен как-то успокоить, убедить ее, что она ошибается, но не смог выговорить ни слова. Сейчас Лаура была совсем не похожа на портрет леди Монбоддо: ее взгляд был живым и внимательным, в глазах светился ум. Она сразу поймет, что он лжет, и станет задавать новые вопросы, а ему снова придется врать и выкручиваться, и так до тех пор, пока объяснения, которые он не мог дать, причины, которые он не мог назвать, не встанут между ними непреодолимой стеной. Майк не хотел этого, поэтому он поднялся и, достав из кармана деньги, положил на стол рядом со своим нетронутым бокалом. Лаура сидела, низко опустив голову, и Майк, наклонившись, поцеловал ее блестящие волосы, источавшие легкий аромат духов.

Он уже шагал к выходу, когда Лаура окликнула его.

— Что бы это ни было, Майк, я… я очень хочу помочь.

Не оборачиваясь, он кивнул, надеясь, что она увидит этот его жест. Официант открыл перед ним входную дверь.

— Всего хорошего, сэр, — сказал он на прощание. — Желаю удачи.

— Спасибо, — ответил Майк, поворачиваясь в сторону Джордж-стрит. — Удача мне сегодня понадобится.


Гленн Барнс работал на Чиба уже четыре с половиной года, но сейчас он был уверен только в двух вещах: в том, что у босса крупные неприятности, а также в том, что на его месте, — учитывая обстоятельства и общую ситуацию, — он справился бы куда как лучше. При всех своих достоинствах Чиб не умел работать с людьми, не обладал должной прозорливостью, и как результат — регулярно сталкивался с самыми разными трудностями и проблемами. В своем анализе ситуации Гленн был уверен совершенно точно, поскольку в свободное время почитывал учебники по предпринимательству. Один совет, а именно — Переспать Со Своим Врагом, он принял особенно близко к сердцу. Не то чтобы он был готов переспать с детективом Рэнсомом в буквальном смысле, нет. Просто Гленн пользовался каждым удобным случаем, чтобы нашептывать легавому на ушко приятные мелочи в надежде, что падение Чиба будет быстрым и бескровным. Правда, дело пока не слишком продвинулось, но Гленн не терял надежды и незамедлительно явился на встречу, когда детектив намекнул, что должен кое-что ему показать.

Фотографии…

— Да, я их знаю, — вынужден был признаться Гленн. — То есть не по именам, просто видел однажды. Чиб как-то нагнал на них страху в одном баре.

— В «Вечерней звезде»?

— Да, там. Еще через пару дней Чиб зачем-то потащился на этот дурацкий аукцион… Когда торги закончились, мы снова завернули в «Вечернюю звезду» и опять столкнулись с этой троицей. Они сидели в той же кабинке, что и в прошлый раз. — Вот этот… — Гленн показал на одну из фотографий, которая на самом деле была вырезана из какого-то журнала. — Вот этот когда-то учился с Чибом в одном классе. По крайней мере, Чиб так говорил…

— Это правда. Я проверял.

— Во второй раз в «Звезде» его кореша свалили раньше, а этот парень подошел к Чибу и о чем-то с ним трепался.

— О чем?

Рэнсом бросил взгляд сквозь ветровое стекло. Его машина стояла на вершине Колтон-хилл, откуда можно было в любое время дня и ночи любоваться великолепными видами Эдинбурга — если, конечно, у вас есть для этого время и желание. Гленну, однако, было не до городских красот. Он только что перебрался из своего автомобиля в пахнущий новенькой кожей салон машины детектива и даже успел оставить в девственно-чистой пепельнице шарик жевательной резинки, не без злорадства отметив кислое выражение, появившееся на лице Рэнсома.

— Об аукционе в основном. Какие художники идут вверх, какие дешевеют, кто вообще не продается. Честно говоря, я не особенно прислушивался к этой лабуде. Чиб спрашивал, как надо торговаться, как платить, принимают ли аукционеры наличные и так далее, а этот парень ему объяснял… Его ведь Майк зовут, кажется?

— Майк Маккензи, — подтвердил Рэнсом. Быть может, детективу не очень нравилась жвачка в пепельнице, но, когда Гленн вскрыл новый пакетик и предложил пластинку ему, Рэнсом впился в нее зубами с таким рвением, словно это был стейк-шатобриан.

— Остальных двоих зовут Аллан Крукшенк и Роберт Гиссинг, один работает в «Первом К», другой — в Художественном училище, но ближе всех твой босс знаком именно с Майком, так?

— Точно. Они, кстати, встречались еще раз: мы заезжали за Майком на Грассмаркет — он ждал нас у «Последней капли». Только о чем они говорили и куда ездили, я не знаю: Чиб высадил нас с Джонно из машины и отправил домой. Кстати, кто он такой — этот Майк Маккензи?

— Так, один парень, которому повезло разбогатеть на компьютерах. Живет в неплохой квартирке на Мюррейфилде.

Гленн нахмурился.

— Любопытное совпадение.

— Совпадение? Какое?

— Сегодня утром мы как раз побывали на Мюррейфилде. На Хендерланд-хайтс, если точнее. Чиб не сказал, зачем мы туда едем, к тому же мы с Джонно оставались в машине, но…

Гленн поперхнулся и не договорил, потрясенный зрелищем, которое не рассчитывал когда-либо увидеть. Детектив-инспектор Рэнсом пытался улыбнуться и присвистнуть одновременно.

Теперь Рэнсом точно знал, что он должен делать. Нужно собрать все, что у него есть — подозрения, улики и выводы, — и идти со всем этим к шефу. С другой стороны, он отлично знал, что скажет на это старший инспектор. «Почему бы вам не передать эти материалы Хендриксу? Ведь он и так занимается этим делом.» Но если Рэнсом так поступит, то останется ни с чем. Ведь если Хендрикс произведет арест, вся слава достанется ему. Никто и не вспомнит, кто проделал за него всю черновую работу. Нет, так не пойдет.

Он должен раскрыть это дело сам, но для этого ему нужно железное доказательство, на основании которого можно будет предъявить всей честной компании обвинение в вооруженном ограблении. Рэнсом уже не сомневался, что налет на склад в Грантоне осуществили Маккензи и его друзья и что стоял за всем этим некто иной, как Чиб Кэллоуэй. Гленн, во всяком случае, был уверен, что его босс искал в городе людей именно для этого. Не исключено, правда, что исполнителями были некто Страх и его боевики — обрезы и пистолеты прекрасно вписывались в образ «Ангелов Ада». Тем не менее налет в любом случае не мог бы состояться, не располагай преступники подробной внутренней информацией о том, как организованы охрана и хранение картин, а предоставить такую информацию могли только «три мушкетера» Лауры. Они, конечно, не больше чем любители, которых угрозами или лестью заставили участвовать в этом деле; что ж, тем легче будет получить от них соответствующие показания. Куда легче, чем расколоть того же Чиба… А когда показания будут получены, мистер Кэллоуэй окажется там, где Рэнсом давно мечтал его видеть.

За решеткой.

Заодно и Хендрикса можно будет поставить на место. Рэнсом подумал об этом с особенным удовольствием, поскольку совсем недавно имел с коллегой очень неприятный телефонный разговор. Хендрикс каким-то образом узнал, что Рэнсом побывал на складе. «Держись от моего дела подальше!» — таков вкратце был смысл весьма цветистых периодов, на которые был горазд Хендрикс. Рэнсом, впрочем, не остался в долгу, после чего швырнул трубку и больше к телефону не подходил, хотя Хендрикс перезванивал ему еще несколько раз. В задницу Хендрикса! Да и всех остальных тоже. Он сумеет сделать так, что они все утрутся. Вот только для этого Рэнсому нужны либо признательные показания одного из участников налета, либо особо веские улики, добыть которые без ордера на обыск было весьма затруднительно. А получить ордер на основе одних только своих догадок и результатов наружного наблюдения Рэнсом не мог. В конце концов, даже его тайный осведомитель не был на сто процентов уверен, что Кэллоуэй имеет непосредственное отношение к ограблению склада.

Косвенное — да, а вот насчет прямого.

Значит, нужны доказательства.

Нужны железные улики — или признание.

Внезапно Рэнсом понял, чтó ему нужно сделать.

И с кем.

25

Во вторник, сразу после одиннадцати, Уэсти отправился в училище, чтобы поработать над своим дипломным проектом. Выставка выпускников была организована в полуподвальном помещении, где не было ни окон, ни других источников естественного освещения. Уэсти планировал решить эту проблему с помощью нескольких трубок дневного света, прикрепленных к стенам с таким расчетом, чтобы все висящие поблизости картины отбрасывали резкие перекрывающиеся тени. Главная сложность, однако, заключалась в том, что при подобном освещении рассмотреть сами картины было практически невозможно. Кроме того, теперь весь пол помещения был покрыт путаницей перекрученных проводов и кабелей, ведущих от светильников к перегруженному разветвителю. Главный распорядитель выставки уже несколько раз напомнил Уэсти о правилах пожарной безопасности, а один из преподавателей — о том, что «искусство экспонирования» является важной составляющей, по которой будет оцениваться дипломный проект. Иными словами, для того чтобы получить за диплом хорошую оценку, Уэсти нужно было, с одной стороны, обеспечить своим картинам подобающее освещение, а с другой — не спалить их вместе с училищем.

Уэсти, однако, не особенно беспокоился. Он даже принялся насвистывать какой-то веселый мотивчик («Ну и что?» Майлса Дэвиса), поскольку был абсолютно уверен: его не входящая в учебную программу деятельность в любом случае гарантирует ему достаточно высокую оценку. Быть может, стараниями профессора Гиссинга он даже получит диплом с отличием.

— Только не воображай, будто можешь расслабиться и ничего не делать, — предупредил его профессор. — Твои работы должны демонстрировать достаточно высокий профессиональный уровень, иначе хорошая оценка будет выглядеть чересчур подозрительно.

Уэсти считал, что показать «высокий профессиональный уровень» ему вполне по силам. Откровенно говоря, он даже немного гордился своими семью полотнами — пародийными стилизациями картин Рэнсмена, Нэсмита, Реберна (две штуки), Уилки, Хорна и Пиплоу. Натюрморт последнего (роскошная ваза с фруктами плюс растение в горшке, а в самом углу — бутылка кетчупа «Хайнц» как персональное добавление Уэсти к шедевру мастера) нравился ему едва ли не больше всего. Обожавший Пиплоу Гиссинг приходил в ярость при одном взгляде на полотно, поэтому Уэсти собирался поместить картину в центр экспозиции. Уж очень хотелось ему послушать, как профессор будет расхваливать перед другими преподавателями работу, которую он терпеть не мог.

Недавнее поступление крупной суммы на счет Уэсти означало, в частности, что он может просто купить подходящие рамы, а не прочесывать городские свалки и мусорные контейнеры в поисках старья, которое к тому же приходилось ремонтировать. Так Уэсти и поступил, заказав рамы в багетной мастерской в Лейте. Новые рамы — резные, позолоченные, аккуратные — выглядели очень солидно. Еще сколько-то денег он потратил, пару раз пообедав в ресторане. Кроме того, Уэсти почти решился арендовать нормальную студию, чтобы Элис снова могла пользоваться своей гостиной. Это его намерение, однако, совершенно неожиданно было встречено в штыки самой Элис.

— Так от наших денег очень скоро ничего не останется, — возразила она. — На что же я буду учиться? Нужно что-то сделать!

Уэсти пришлось постараться, чтобы убедить ее не требовать у Майка денег. Элис в конце концов согласилась, но тут же предложила продать Де Рассе, чтобы хоть что-то на этом заработать.

— Какой прок от картины, если ее все равно приходится от всех прятать? — заявила она. — Лично мне хватило бы и копии, при условии, естественно, что ее напишешь ты, а не кто-то другой.

Когда Уэсти спросил, кому, по ее мнению, они могли бы продать Де Рассе, Элис только пожала плечами.

— Кто-нибудь из коллекционеров — любителей абстрактной живописи наверняка не откажется приобрести его картину, пусть даже она краденая! — сказала она. — Думаю, мы могли бы без труда получить за нее пятьдесят косых, а то и больше.

Нет, с Элис все очень не просто, подумал Уэсти. Не зря же она с таким жаром отговаривала его использовать картину Де Рассе в качестве центрального экспоната своего дипломного проекта! Он даже перестал насвистывать — до того поразила его эта мысль. А ведь так хорошо все начиналось!.. Даже сейчас, вспоминая само ограбление, он едва удерживался, чтобы не расхохотаться. Совсем как в киношке «Банда с Лавендер-Хилл»,209 даже круче. Вспомнить хотя бы Гиссинга, который постоянно хватался за сердце. Вот был бы номер, если бы старик и в самом деле склеил ласты! А Аллан в своем дурацком парике, из-под которого ручьями катился пот? Один лишь Майк выглядел достаточно серьезно — казалось, он здесь единственный, кто занимается по-настоящему своим делом. Это, кстати, было еще одной причиной, по которой Уэсти не хотелось даже заговаривать с ним о дополнительной плате. С таким связываться — себе дороже выйдет, ведь это Майк нашел четверых хулиганов, которые выполнили всю силовую работу. Несмотря на свою стильную стрижку и туфли ручной работы этот чувак явно знал таких людей, знакомиться с которыми у Уэсти не было ни малейшей охоты.

Кроме того, Майк производил впечатление человека, который может и сам за себя постоять, тогда как Уэсти всегда считал себя убежденным пацифистом. Дайте миру шанс, и все такое…

— Ну и помойка!.. — донесся от входа ворчливый бас, и Уэсти, обернувшись на голос, увидел рослого мужчину в кожаной куртке. Голова его была чисто выбрита, пальцы унизаны золотыми перстнями, на шее болталась золотая цепь.

— По-моему, приятель, ты напрасно стараешься, — добавил незнакомец. — Тебя тут все равно никто не найдет если только ты не отметишь дорогу хлебными крошками.

И он захихикал над собственной шуткой.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — поинтересовался Уэсти, когда пришелец отсмеялся.

— Да, Уэсти, можешь. Иначе бы я сюда не пришел.

Незнакомец протянул ему крепкую руку. Уэсти готов был поклясться, что разглядел на костяшках пальцев несколько заживших шрамов.

— Я — Чиб Кэллоуэй. До сих пор мы с тобой были знакомы, так сказать, заочно, вот я и решил, что пора бы нам встретиться.

— Чиб Кэллоуэй?

Мужчина кивнул.

— Судя по твоей отвисшей челюсти, мое имя тебе знакомо. Это хорошо — по крайней мере, мне не придется долго объяснять, кто я такой.

— Да, я вас знаю, — признался Уэсти.

— Может быть, ты знаешь, зачем я здесь?

— Н-нет… — У Уэсти внезапно подогнулись колени, и он едва не упал. — П-понятия не имею, с-сэр.

— Неужели никто не удосужился ввести вас в курс дела, мистер Уэстуотер? Боже мой!..

— Какого дела?

Кэллоуэй снова усмехнулся и похлопал Уэсти по плечу, отчего тот пошатнулся.

— Я имею в виду четверых ребят, которые помогали вам в ваших субботних похождениях… Или ты думаешь, они появились как джинны из какой-нибудь старой лампы? Я уже не говорю о фургоне и оружии… Кто, по-твоему, вам все это организовал?

— Это… были вы? — с трудом выдавил Уэсти.

— Я, — подтвердил Чиб. — Поразительно. Я был уверен, что кто-нибудь из этих троих чистоплюев обязательно проболтается. Что ж, с одной стороны, даже неплохо, что мое имя осталось, так сказать, в тени. И тем не менее я счел необходимым с тобой повидаться…

Гангстер медленно двинулся вдоль выбеленной стены студии, время от времени с неодобрением прищелкивая языком. Уэсти, немного придя в себя, едва не спросил, что понадобилось от него пришельцу, но потом решил, что на самом деле знать это ему вовсе не хочется. Из семи картин он успел повесить только две. Остальные пока стояли на полу, и Кэллоуэй, присев на корточки, принялся внимательно их рассматривать. Он ничего не говорил, Уэсти же и вовсе утратил желание что-то говорить.

Наконец Чиб поднялся, отряхивая ладони от воображаемой пыли.

— Я не очень хорошо разбираюсь в искусстве, — проговорил он. — Хотя некоторые его разновидности мне хорошо знакомы.

— Вы имеете в виду благородное искусство бокса? — предположил Уэсти.

— Бокса? — Гангстер сделал несколько шагов в сторону выхода. — Да, бокса, а также рукопашного боя, кикбоксинга, борьбы, фехтования на ножах и бейсбольных битах, не говоря уже об обычной драке… — Он улыбнулся. — Впрочем, в драке нет ничего благородного. Ты согласен?

— П-послушайте, мистер Кэллоуэй, я просто выполнял работу… делал то, что мне велели. Мне никто не сказал, что вы… что вы тоже в этом участвуете, так что… Я хочу сказать, что с моей стороны вы можете не опасаться неприятностей.

Кэллоуэй повернулся и снова двинулся в его сторону:

— Значит, это не ты, а твоя девчонка?.. Кстати, как дела у нашей Элис?

Уэсти недоуменно поморщился:

— Что вы имеете в виду? Я не понимаю…

Кэллоуэй вздохнул:

— Твоя милая маленькая крошка потребовала у моего друга Майка Маккензи еще одну картину или двадцать «штук» сверху. Она утверждает, что ты чувствуешь себя обманутым — тебе, мол, недоплатили. Это так, Уэсти? Может быть, с тобой действительно плохо обошлись?

Чиб ждал ответа, но Уэсти окончательно лишился дара речи.

— Хотелось бы прояснить еще один момент, — проговорил Кэллоуэй, явно довольный реакцией художника. — Откуда, по-твоему, она могла узнать номер мобильного Майка? Ну? Пятьдесят на пятьдесят или попросишь помощи у зала?.. Не стоит, Уэсти, право, не стоит, потому что номер Элис узнала от тебя. Именно от тебя, дружок. — Твердый как ствол пистолета указательный палец бандита уперся Уэсти в грудь. Одновременно Кэллоуэй наклонился вперед, так что его глаза оказались вровень с глазами художника. — Или, может, у тебя есть какое-то другое объяснение? Попробуй меня убедить.

Вылетевшие у него изо рта капельки слюны попали Уэсти в лицо, но вытереться он осмелился, только когда Чиб, — засунув руки в карманы и высоко поднимая ноги, чтобы не запутаться в электрических кабелях, — снова двинулся в обход экспозиции.

— В волчьи времена живем, — добавил бандит, испустив преувеличенно громкий вздох. — Люди словно с ума посходили. С каждым может случиться все, что угодно!

— Я не знал, что эта дура отправила Майку такую эсэмэску, — мрачно заявил Уэсти.

— Но ты знал, что она собиралась это сделать, не так ли? Ты ведь только что сказал, что Элис послала ему именно CMC-сообщение, хотя я ни о чем таком не упоминал. — Кэллоуэй повернулся и снова шагнул к Уэсти, на ходу вынимая из карманов сжатые в кулаки руки. — Стало быть, вы обсуждали такую возможность, может быть, даже прикидывали, что лучше написать…

— Мы подумали…

От резкого удара в живот Уэсти попятился, но налетел на стену, — аккурат между двумя висевшими на ней полотнами, — а Кэллоуэй уже схватил его за горло.

— Хорошо, что мы с тобой познакомились, Уэсти, — произнес он обманчиво спокойным тоном. — Хорошо, потому что тебе придется сделать для меня одну вещь. Точнее — две вещи. Во-первых, объясни этой драной кошке — своей подруге, что если здесь с кем-то и обойдутся плохо, так это с ней. Уяснил?

Уэсти, у которого от недостатка воздуха глаза вылезли на лоб, яростно закивал. Кэллоуэй ослабил хватку, и молодой человек упал на колени, кашляя и хрипя. Чиб опустился на корточки и положил обе руки ему на плечи:

— Ну что, мы договорились?

— К-конечно, мистер Кэллоуэй, — кое-как выговорил Уэсти. — Я этим займусь… Немедленно. — Он с трудом сглотнул. — А какая вторая вещь?

— Вторая? Вторая вещь, Уэсти, заключается в том, что мы с тобой должны стать партнерами.

Кэллоуэй кивнул, словно подчеркивая свои слова.

— Партнерами?

В ушах Уэсти все еще звенело, во рту пересохло. Рядом стояла на полу картонка с апельсиновым соком, но потянуться к ней он не рискнул.

— Сдается мне, Уэсти, что субботнее мероприятие своим успехом целиком обязано твоим подделкам, — сообщил ему Кэллоуэй. — А это значит, что ты свое дело знаешь. Качественная работа, да и справился ты с ней довольно быстро, насколько мне известно. Надеюсь, ты не откажешься сделать для меня еще несколько штук?

— Еще несколько копий?

Кэллоуэй кивнул:

— Мне говорили, что на этом складе осталось еще немало ценных картин.

— Вы шутите!

Уэсти испуганно вытаращил глаза.

— Не волнуйся. — Губы гангстера растянулись в улыбке. — Я не собираюсь лезть туда во второй раз — я не настолько тупой.

— Значит, они нужны вам… для себя?

— Можно сказать и так.

Уэсти слегка расслабился:

— Конечно, мистер Кэллоуэй, я сделаю все, что скажете. С эстетической точки зрения, разница между оригиналом и копией не так уж велика.

— Если копия — хорошая, разницы никакой нет, — сказал Кэллоуэй, помогая ему подняться и отряхнуться от пыли.

— А вы уже решили, какую картину я должен скопировать? — поинтересовался Уэсти. — Кстати, она не обязательно должна быть со склада. Если хотите, я могу скопировать для вас хоть «Мону Лизу», да так, что сам старик да Винчи не отличит…

— Нет, Уэсти, «Мона Лиза» мне не нужна. Ты должен скопировать для меня несколько картин, которые находятся на длительном хранении и не будут выставляться в ближайшее время.

— Вы сказали — несколько? — уточнил Уэсти.

— Да. Может — десяток, может — полтора.

Уэсти важно надул щеки:

— Это большая работа.

Кэллоуэй прищурился:

— После номера, который пыталась отколоть твоя Элис…

— Я понял, — быстро сказал Уэсти и даже поднял вверх ладони. — Никаких проблем, мистер Кэллоуэй, я все сделаю. Признаться, мне даже лестно, что вы считаете меня таким… хорошим специалистом.

Выражение лица Кэллоуэя несколько смягчилось, и Уэсти даже рискнул задать вопрос:

— Не могли бы вы сказать, какая именно картина досталась вам после налета? Мне просто интересно.

— Ее написал какой-то тип по фамилии Аттерсон, — небрежно ответил Чиб. — «Сумерки на Рэннохских верещаниках» или что-то в этом роде… А что взял себе ты?

— Де Рассе… — сумел произнести Уэсти, хотя внутри у него все перевернулось.

— Никогда не слышал, — сказал Кэллоуэй, руки которого по-прежнему лежали на плечах Уэсти. — Похоже на «педераста». Он действительно хорош?

Уэсти с трудом сглотнул.

— Мне… нравится. Он авангардист, новатор… Де Рассе работал в стиле Джаспера Джонса, но его картины, они… ближе к культуре хиппи. — Блестящая идея молнией сверкнула в его голове. — Хотите поменяться? — быстро спросил Уэсти, но гангстер только рассмеялся, словно услышал хорошую шутку, и отрицательно покачал головой. Уэсти тоже попытался улыбнуться, хотя сердце у него упало.

«Ну почему, — думал он, — почему этому типу должен был достаться именно Аттерсон?!»

26

Аллан Крукшенк сидел в своем кабинете в головном офисе Первого Каледонского банка на углу Джордж-стрит и площади Сент-Эндрю. Кабинет был крошечным — в здании катастрофически не хватало места, а поскольку оно относилось к объектам исторического значения первой категории, перестроить его в соответствии с современными нормами не представлялось возможным. Когда-то кабинет был вдвое больше, но сравнительно недавно его разделили пополам с помощью легкой перегородки, за которой трудился теперь еще один служащий банка. Единственное окно в кабинете Аллана выходило на унылого вида офисное здание постройки семидесятых.

Как и большинство служащих среднего звена, Аллан работал в соответствии с месячным заданием. В последнее время, однако, его клиенты с КЧК не проявляли должной активности, поэтому он всерьез подумывал о том, чтобы сделать несколько звонков, организовать несколько ужинов или суаре, и во время доверительного разговора убедить клиентов вложить в банк дополнительные суммы. Аллан знал, что в случае крайней необходимости Майк тоже может сделаться клиентом банка, но тогда они почти наверняка перестанут быть просто друзьями. Между ними встанут деньги, большие деньги, способные изменить многое, если не все.

Впрочем, подумалось Аллану, кого он обманывает? Они с Майком больше не были «просто друзьями». Они вместе участвовали в налете на склад в Грантоне, и теперь у Аллана было то, о чем он давно мечтал, — две замечательные картины, которые Первый Каледонский не мог бы заполучить, несмотря на всю свою финансовую мощь и наличие собственного консультанта-искусствоведа. Увы, этот факт больше не доставлял Аллану никакого удовлетворения. Похоже, он и картины-то передал Майку на хранение вовсе не из трусости. Его замечательные, вожделенные Култоны перестали что-либо для него значить. Аллан чувствовал себя куда счастливее, когда в руках у него были нарисованные Уэсти копии — их, по крайней мере, ему не нужно было от всех прятать.

Его пальцы скользнули по подбородку и остановились, наткнувшись на свежий порез, оставшийся после утреннего небрежного бритья. Как ни старался Аллан, ему никак не удавалось сосредоточиться ни на чем сколько-нибудь важном, будь то бритье или работа. Спал он тоже очень мало. Все три ночи после роковой субботы он больше ворочался, воображая себя то в тюрьме, то на скамье подсудимых, чем действительно отдыхал.

— Ты вел себя как чертов идиот, Аллан! — сказал он вслух. И ведь самое досадное, что он-то был почти ни при чем. Идея принадлежала Гиссингу, а Майк придумал, как осуществить ее на практике, причем если бы не его знакомство с Чибом Кэллоуэем, вряд ли они когда-нибудь решились бы на подобное безрассудство. На всех этапах роль Аллана была очень незначительной…

Господь всемогущий! Кажется, он начинает подыскивать себе оправдания, словно уже стоит перед прокурором!

Когда зазвонил телефон, Аллан от неожиданности вздрогнул. Лампочка на аппарате указывала на внутренний вызов, и он снял трубку.

— Аллан Крукшенк слушает, — сказал он, подавляя нервный зевок.

— Говорит дежурный администратор, мистер Крукшенк. К вам посетитель.

Раскрытый ежедневник лежал перед Алланом на столе, но раньше полудня никаких встреч в нем не значилось. Впрочем, шестым чувством он сразу угадал, что еще скажет дежурная секретарша, — и похолодел.

— …Детектив-инспектор Рэнсом. Вы можете его принять?

— Скажите ему, что у меня совещание.

Аллан ждал, пока дежурная передаст его слова детективу.

— Мистер Рэнсом сказал, что он подождет, — прощебетала секретарша. — Он говорит, что займет не больше пяти минут вашего времени.

— Тогда пусть ждет меня в вестибюле, я освобожусь через четверть часа или около того.

Аллан швырнул трубку на рычаги и вскочил. Его взгляд задержался на единственном окне: всего четыре этажа до мостовой, а потом — забвение. На мгновение мысль показалась ему чертовски соблазнительной, но потом Аллан вспомнил, что окно открывается всего-то дюйма на полтора: в Первом Каледонском очень боялись несчастных случаев, которые могли бросить тень на репутацию банка.

Потом он подумал о холле рядом с лифтами, откуда был ход на пожарную лестницу. Можно было бы воспользоваться ею, но Аллан не знал, куда она его приведет, — быть может, как раз в вестибюль, где ожидало возмездие в облике детектива-инспектора Рэнсома.

— Черт, черт, черт… — пробормотал Аллан и снова взялся за телефон. Домашний номер Майка не отвечал, и он позвонил ему на мобильник.

— Алло?

— Этот чертов детектив здесь! — выпалил Аллан. — И хочет со мной поговорить. Он знает, Майк. Знает! Приезжай, а?..

— Кто это?

Аллан в ужасе уставился на дисплей. Проклятье, он ошибся — неправильно набрал номер Майка. В панике швырнув трубку на рычаги, Аллан крепко зажмурил глаза. Впору было расплакаться, поскольку никакого выхода он не видел. Впрочем, Аллан постарался взять себя в руки и снова набрал номер Майка, постаравшись на этот раз ничего не перепутать.

— Я уверен — это насчет ограбления, — сказал он, рассказав другу, что произошло. — Ты должен мне помочь, Майк.

— Приехав к тебе? — спросил Майк после довольно продолжительной паузы. — А ты подумал, как это будет выглядеть? Нет, Аллан, придется тебе выкручиваться самому.

— Но какого черта ему нужно? Неужели кто-то проболтался?

— Никто не проболтался. Рэнсом ничего не знает, наверняка он просто… вынюхивает.

— Ты-то откуда знаешь?

— Я предполагаю. Знать все мы будем только после того, как ты с ним поговоришь. У тебя есть что-нибудь успокоительное? Какое-нибудь лекарство?

— Быть может, я и успокоился бы, если бы кто-нибудь треснул меня молотком по голове… — сказал Аллан и тут же пожалел о своих словах. Ему не хотелось вкладывать в голову Майку идею, которой тот мог невзначай поделиться со своим новым лучшим другом Кэллоуэем. С трудом сглотнув, Аллан глубоко вдохнул воздух.

— Извини, Майк, я действительно немного нервничаю, но… Не волнуйся, все будет в порядке.

— Перезвони мне, когда он уйдет.

Голос Майка был твердым как сталь.

— Один телефонный звонок я имею право сделать в любом случае.

Шутка была не бог весть какая, но Майк все равно рассмеялся.

— Постарайся держаться естественно, Аллан. В конце концов, тебе не привыкать вести трудные переговоры. Что касается Рэнсома, то официально он не имеет к этому расследованию никакого отношения. Насколько мне известно, его интересует в первую очередь Чиб, вот он и пытается прощупывать всех, кто его знает.

— Но как он пронюхал, что мы знакомы с Чибом?

— Он мог видеть нас вместе на аукционе — и потом в «Вечерней звезде» тоже.

— То есть ему известно, что мы интересуемся искусством и не прочь выпить.

— Ставлю фунт за сто, что ко мне он тоже явится. Что до тебя… ты ведь не имел никаких дел с Чибом — только виделся с ним раза два или три. Так ты и должен сказать Рэнсому.

— О'кей, — сказал Аллан. — Спасибо, Майк.

— Не забудь позвонить мне, как только Рэнсом уйдет.

— Конечно.

Аллан положил трубку на рычаг, потом снова поднес к уху и, соединившись с секретаршей, попросил ее спуститься в вестибюль и оформить временный пропуск для мистера Рэнсома. Кто такой этот Рэнсом, он говорить не стал — все равно к концу рабочего дня половина служащих будет знать, что к нему приходила полиция: банковские секретарши тесно общались между собой и обожали сплетни.

Оставшееся время Аллан использовал для того, чтобы прийти в себя и собраться. Вынув из ящика стола какие-то бумаги, он разложил их на столе, снял пиджак и завернул рукава рубашки, потом включил телевизор, настроенный на канал биржевых новостей. Когда в дверь кабинета постучали, Аллан был почти готов к предстоящей схватке.

— Входите! — крикнул он.

Детектив оказался моложе, чем он ожидал, и к тому же одевался стильно, почти щеголевато. Пожалуй, лишь немногие из клиентов Аллана могли бы похвастаться таким же безупречным вкусом.

— Приятно, наверное, работать в таком месте.

Таков был первый ход Рэнсома в предстоящей шахматной партии.

Аллан поднялся, чтобы обменяться с детективом рукопожатиями, потом снова сел и жестом предложил Рэнсому сделать то же самое.

— Столько дорогих картин! — добавил детектив. — И внизу, в вестибюле, и здесь, в коридоре…

— Произведения искусства — выгодное вложение капитала, — пояснил Аллан, улыбаясь как человек, которому приходится каждый день объяснять дилетантам прописные истины. — В «Первом К» для этого есть штатный искусствовед. В настоящий момент стоимость нашего собрания картин превышает двадцать миллионов фунтов.

Рэнсом негромко присвистнул:

— А сотрудникам разрешается иногда брать картины домой, так сказать — напрокат?

— Только самым высокопоставленным. — Аллан снова улыбнулся, на этот раз самоуничижительно. — Итак, что привело вас ко мне, инспектор? Признаться, я заинтригован.

— Мне было нелегко отыскать вас, мистер Крукшенк. — Детектив покачал головой. — Да, нелегко… Все, что у меня было, — это ваше имя и название банка. У вас никогда не было проблем с отмыванием денег?

— Разумеется, нет. На этот счет существуют вполне определенные правила.

— Тем не менее для некоторых нечистых на руку предпринимателей знакомство с сотрудником банка могло бы быть очень выгодным, не так ли?

— Только теоретически, детектив. Как я уже говорил, по закону мы обязаны сообщать властям о любых подозрительных действиях, которые могут быть направлены на легализацию незаконных доходов.

Рэнсом, похоже, не особенно прислушивался к тому, что говорит ему Аллан, однако продолжал сыпать вопросами.

— Как я понял, вы работаете с клиентами, обладающими крупным чистым капиталом. Это верно?

— Да.

— А мистер Майк Маккензи тоже ваш клиент?

— Это закрытая информация, инспектор. А что, у Майка неприятности?

— Стало быть, вы с ним знакомы?

— Да, уже больше года. Мы с ним близкие друзья.

— А Чарльза Кэллоуэя вы тоже знаете? Возможно, впрочем, он известен вам как Чиб…

— Я с ним даже не знаком. Однажды мы столкнулись с ним в баре, вот и все.

— В «Вечерней звезде»? Это, кажется, совсем недалеко отсюда.

— Совершенно верно.

Аллан ожидал, что детектив сейчас достанет карандаш и блокнот, быть может, даже пригласит в комнату здоровяка-напарника, который ожидает сейчас в коридоре, но ничего такого не произошло. Рэнсом продолжал спокойно сидеть, закинув ногу на ногу и сплетя перед собой пальцы рук.

— Столкнулись? В смысле — между вами произошла ссора?

— Я бы не назвал это ссорой. Просто мистеру Кэллоуэю не понравилось, как мы на него смотрим, и он подошел узнать, в чем дело. При этом он действительно выглядел, гм-м… несколько агрессивно.

— Само собой. Чиб способен напугать кого угодно.

— У него это получается довольно профессионально.

— Вы с мистером Маккензи были вдвоем?

— Нет, с нами был еще один хороший знакомый — профессор Гиссинг.

Рэнсом приподнял брови:

— Знакомое имя! Это не тот Гиссинг, которого пригласили провести экспертизу по украденным из Грантона полотнам?

— Да, это он. Профессор возглавляет городское Художественное училище.

Детектив задумчиво кивнул:

— Значит, на аукционе вы с Чибом не разговаривали?

— На каком аукционе?

— На том, который состоялся пару недель назад… И — странное совпадение — снова совсем недалеко отсюда!

— Я понятия не имел, что мистер Кэллоуэй интересуется живописью.

Аллан откинулся на спинку кресла и закинул руки за голову.

Рэнсом вежливо улыбнулся. Казалось, он снова погрузился в задумчивость.

— Все-таки к чему все эти вопросы, инспектор? — спросил Аллан.

— Вы утверждаете, что Кэллоуэй подошел к вашему столику и пытался вас запугивать.

— Ну да…

— Что же заставило вашего друга Майка выпивать с ним у стойки?

Аллан пожал плечами:

— Мне об этом ничего не известно. Наверное, это было уже после того, как я ушел, — сымпровизировал он.

— Верность друзьям — похвальное качество, мистер Крукшенк, однако проявлять ее нужно с умом. Как по-вашему, о чем они могли говорить — Маккензи и Кэллоуэй?

— Не знаю. Может, вспоминали школьные годы?

— Школьные годы?

Аллан облизнул пересохшие губы.

— Майк говорил — они какое-то время учились в одном классе.

Судя по выражению лица Рэнсома, он знал это и без Аллана.

— Возможно, именно поэтому эти двое так часто виделись в последнее время, — подумал детектив вслух. — Я видел их вместе и в Национальной галерее, и на аукционе, и в «Вечерней звезде». Кроме того, они пару раз куда-то ездили вдвоем. Не знаете — куда, мистер Крукшенк?

— Нет.

— Допустим. — Рэнсом подался вперед. — А вот еще факт: Кэллоуэй буквально на днях побывал у мистера Маккензи на Хендерланд-хайтс. Что вы об этом скажете?

— Ничего. А что я должен сказать?

— Ваш друг Майк коллекционирует картины — я узнал об этом от одного знакомого, который работает в аукционом доме. И вот мистер Маккензи сначала знакомит известного преступника с собранием картин Национальной галереи, после чего оба посещают торги, чтобы выяснить, кто из художников пользуется наибольшим спросом. Это не наводит вас ни на какие мысли, мистер Крукшенк?

— Нет.

Аллан крепче сцепил руки на затылке, борясь с желанием вскочить с места и схватить полицейского за горло. Это, однако, выглядело бы слишком подозрительно, поэтому он остался сидеть, и только извинился перед детективом за то, что не предложил ему ни чая, ни кофе.

— Ваша секретарша предлагала мне чай, но я сказал, что не собираюсь задерживаться надолго. А вот вам, сэр, не помешало бы глотнуть чего-нибудь освежающего.

Рэнсом сделал указующее движение рукой, и Аллан, внезапно осознав, что рубашка у него стала влажной от пота, а под мышками проступили темные пятна, поспешно опустил руки.

— Да, чуть не забыл… — Детектив вздохнул и достал из кармана пиджака небольшой кассетный магнитофон. — Послушайте это, пожалуйста… — С этими словами он вытянул руку с магнитофоном вперед и нажал клавишу воспроизведения.

«…Я видел одну штуку… Тут какие-то парни на белом фургоне… Очень странно… Как будто у них в машине труп или что-то такое…»

Это была запись звонка Уэсти в полицию.

Рэнсом остановил пленку.

— Вам не знаком этот голос, мистер Крукшенк?

Аллан решительно покачал головой:

— Нет.

— Наши специалисты продолжают работать с этой записью, — сказал детектив и, пристально посмотрев на магнитофон, спрятал его обратно в карман. — Просто поразительно, до чего дошла современная техника! Они могут, например, выделить звук автомобильного мотора на заднем плане и определить по нему марку автомобиля. Невероятно, правда? Жаль, конечно, что не номер, и все-таки…

— Жаль, — машинально подтвердил Аллан, думая о своем «ауди». Работал ли его мотор, когда Уэсти звонил в полицию, или нет? Он не помнил.

— Есть такая вещь — иммунитет от уголовного преследования, — сказал детектив, вставая. — Разумеется, в юридической практике она встречается не часто, и тем не менее это реальность, а не выдумка. Да и случай-то исключительный… Человек, который поможет нам упрятать Чиба Кэллоуэя за решетку, будет настоящим героем, без дураков. Хотите стать героем, мистер Крукшенк?

— Я же сказал — я даже не знаком с этим человеком.

— Но вы дружны с Майком Маккензи, а он хорошо знает Чиба.

— Так поговорите с Майком.

Рэнсом медленно кивнул.

— Я решил начать с вас, мистер Крукшенк. Вы производите впечатление разумного человека — человека, который умеет просчитывать различные варианты и видеть собственную выгоду. — Детектив шагнул к выходу из кабинета, но снова остановился: — Кстати, программа защиты свидетелей предусматривает не только освобождение от уголовного преследования, но и гарантирует им полную анонимность. Все, кто помогает полиции избавить общество от таких, как Кэллоуэй, могут рассчитывать на безопасность. И даже на вознаграждение… — Он еще раз окинул взглядом крошечный кабинет. — Несколько лет назад вас, кажется, уже грабили? Я имею в виду — Первый Каледонский?..

Аллан кивнул:

— Да.

— Поговаривали, что Кэллоуэй тоже приложил к этому руку.

— В таком случае он не слишком умен. Свои золотые слитки мы держим вовсе не здесь.

— Тем не менее грабители ушли не с пустыми руками. — Рэнсом засопел и потер пальцем верхнюю губу. — Кстати, по одной из версий грабителям кто-то помог.

— Помог?

— Да. Кто-то из сотрудников банка.

— На что вы намекаете, детектив? — резко спросил Аллан.

— Ни на что. Я хотел сказать только, что Кэллоуэй часто поступает подобным образом — ищет связи, знакомых, людей, которых он может подкупить или запугать. А теперь до свидания, мистер Крукшенк, спасибо, что выкроили для меня время. Кстати, ваша секретарша почему-то сказала, что сегодня утром у вас никаких совещаний нет. — Детектив слегка поклонился, потом улыбнулся и постучал по стеклу наручных часов. — Я же говорил, что займу у вас от силы пять минут…

И с этими словами он наконец ушел.

Да, с горечью подумал Аллан, глядя на закрывшуюся дверь, пяти минут вполне достаточно, чтобы пустить чужую жизнь под откос. Ему отчаянно хотелось немного пройтись — глотнуть свежего воздуха и избавиться от переизбытка адреналина, но он боялся, что Рэнсом может подстерегать его где-то возле выхода из банка. Потом Аллан вспомнил, что должен позвонить Майку и рассказать ему о визите полицейского. Похоже, Рэнсом нацелился в основном на него в надежде, что Майк приведет его к Кэллоуэю. Самому Аллану бояться было нечего — в конце концов, у Рэнсома нет против него никаких улик. Даже если полицейский явится к нему домой с обыском, он ничего там не найдет, а вот Майк — другое дело…

Поднявшись из-за стола, Аллан принялся расхаживать из стороны в сторону и вдруг заметил, что на кресле, на котором сидел детектив, что-то лежит. Это оказалась служебная карточка Рэнсома с нацарапанным на оборотной стороне номером мобильного телефона. Глядя на него, Аллан так глубоко задумался, что, когда зазвонил его собственный мобильник, он машинально ответил на вызов.

— Алло?

— Кто бы вы ни были, — сказал незнакомый голос, — ваши идиотские шутки мне не нравятся.

Это был тот самый человек, которому он позвонил по ошибке, когда пытался связаться с Майком. Пробормотав какие-то извинения, Аллан дал отбой и отключил телефон совсем. Майку он позвонит позже.

Когда будет готов…

27

После прогулки по берегу Лейта Майк зашел в кафе в Стокбридже и теперь сидел, уставившись на свой мобильник и мысленно умоляя его зазвонить.

Гулять вдоль реки Майк отправлялся всякий раз, когда ему нужно было обдумать что-нибудь важное. Что делать с подружкой Уэсти — вот в чем заключалась его сегодняшняя проблема. Чтобы перевести на счет художника лишних двадцать тысяч, достаточно было просто позвонить в банк, не Майк сомневался, что это будет разумно. Быть может, думал он, Гиссинг сумеет привести Уэсти в чувство и убедит отказаться от необоснованных притязаний, но профессор не отвечал ни на голосовые послания, ни на CMC-сообщения. В последний раз Майк сообщил ему, что Рэнсом продолжает идти по следу и может вот-вот нанести им визит, но Гиссинг и на это никак не отреагировал.

Проблема словно по волшебству разрешилась сама собой. Майк как раз входил в кафе, когда ему пришло СМС-сообщение:

Извините за Элис.

Ничего не предпринимайте.

У.

Что ж, подумал Майк, похоже, на сей счет он может не беспокоиться по крайней мере до тех пор, пока Уэсти в состоянии сдерживать аппетиты своей подружки. Конечно, это не было окончательным решением, и все же он вздохнул свободнее.

Новый звонок застал его в тот момент, когда Майк собирался приступить к козьему сыру с итальянским хлебом-чиабаттой. Почему-то он сразу решил, что это Аллан, хотя тот должен был позвонить раньше. Неужели Рэнсом отвез его в участок для официального допроса, и сейчас Аллан сидит в «обезьяннике» без шнурков, галстука и поясного ремня — с одним лишь мобильником в руках?..

«Один телефонный звонок я имею право сделать в любом случае…»

А вдруг Аллан действительно раскололся и выложил детективу все?

Эта мысль настолько напугала Майка, что он едва не поперхнулся кофе, но, взглянув на дисплей мобильного телефона, он увидел на нем номер Лауры.

— Лаура? Извини, что я тогда так неожиданно ушел, — сказал Майк вместо приветствия. — С моей стороны это было довольно грубо. Я хотел тебе перезвонить, но…

— Проехали, — отозвалась она. — Я вот насчет чего… Инвентаризация на складе в Грантоне идет полным ходом и…

— Неблагодарная работа, я полагаю, — попробовал пошутить Майк, но Лаура перебила его, издав нетерпеливое восклицание.

— Ты будешь слушать или нет?! Так вот, поговаривают, что в коллекциях кое-чего не хватает.

Майк нахмурился.

— Но ведь похищенные картины были в фургоне! — возразил он.

— Речь идет о других полотнах. О тех, которые пропали. Ну, о тех, которые бандитам удалось украсть.

— Удалось?.. — Майк почувствовал легкое головокружение. — И… и сколько их?

— Пока речь идет примерно о пяти-шести картинах, но проверка еще не закончена. Пропал также альбом для зарисовок Фергюссона и еще один — с литографиями Пикассо.

— Господи!..

— Майк… — Голос Лауры зазвучал почти умоляюще. — Если ты что-то знаешь и у тебя есть, что сообщить полиции…

— У меня?!

— Да. Поговори с ними. Или позвони Рэнсому… Если хочешь, я могла бы все устроить. К примеру, если бы пропавшие картины вдруг нашлись… Ну, если грабители их где-то припрятали…

— Очень мило с твоей стороны предположить, что я могу иметь к этому какое-то отношение.

Майк поймал пристальный взгляд женщины за соседним столиком. Должно быть, она удивилась, зачем он кромсает остывшую чиабатту ножом. Вымученно улыбнувшись, Майк отложил нож.

— Рэнсом с тобой еще не разговаривал?

— Я уже говорил тебе: Рэнсом не занимается этим делом, его интересует Чиб Кэллоуэй. Мы попали в поле его зрения совершенно случайно — Аллан, профессор и я.

— При чем тут Аллан?

Майк потер виски, за которыми стремительно разливалась резкая боль. Рядом с кафе он видел аптеку — нужно будет зайти, купить аспирин. Боль перешла на затылок, охватила всю голову, и Майк подумал, что аспирина потребуется много. Пары сотен таблеток должно хватить.

— Аллан тут, разумеется, ни при чем, — промолвил он наконец, хотя и понимал, что предшествующее молчание сделало эту ложь бессмысленной.

— Если эти картины у Кэллоуэя, может ты поговоришь с ним? — предложила Лаура.

— Неужели он показался тебе похожим на человека, с которым можно просто поговорить? — усмехнулся Майк.

— То есть ты хочешь сказать, что картины действительно у него?

— Господи, нет, конечно! Я вообще ничего не знаю об этих картинах. Просто мне очень не хочется быть тем человеком, который открыто обвинит Чиба в…

— Майк, скажи… насколько глубоко ты увяз во всем этом?

— Ни насколько. Как ни странно, я действительно не имею к этому никакого отношения.

В трубке послышался разочарованный вздох.

— Нет, Лаура, со мной правда все в порядке. И твой Рэнсом скоро сам это поймет.

— Даже не знаю, Майк, можно ли тебе верить.

Она снова вздохнула, а Майк подумал, что находится в сходном положении. Правила игры неожиданно изменились, и он тоже не знал, кому теперь можно доверять.

Как бы еще узнать, каковы они — эти новые правила?


Элис вернулась с работы поздно. Сегодня она снова проводила в баре очередную викторину на тему «Американской «новой волны». Тематика, впрочем, особого значения не имела, поскольку в викторинах неизменно побеждала одна и та же команда из четырех человек. Поэтому, наверное, и упала прибыль, поняла Элис, но что можно предпринять, она пока не знала.

Поднимаясь на свой этаж, она по привычке задумалась, есть ли в холодильнике какая-нибудь еда, но потом решила, что это не имеет особого значения, ведь теперь они могли просто позвонить в ресторан и заказать ужин на дом. В том, что Майк Маккензи заплатит, Элис не сомневалась. Быть может, не все двадцать тысяч, а меньше: сначала он, конечно, станет торговаться, и тем не менее. Вот только Майк почему-то до сих пор не перезвонил, и Элис решила, что сегодня же отправит ему еще одну эсэмэску, на сей раз — с точным указанием, когда он должен перевести деньги. И пусть только попробует не заплатить!

Она уже вставила ключ в замок, когда дверь неожиданно распахнулась. Уэсти был пьян — от него пахло бренди, глаза смотрели в разные стороны, одежда испачкана какой-то дрянью. Схватив Элис за руку, он рывком втащил ее в квартиру и захлопнул дверь.

— Что ты наделала?! — завопил он.

— Ничего, — огрызнулась Элис. — А в чем дело-то?

— Дура! Идиотка!

Уэсти повернулся и, пошатываясь, двинулся в гостиную. Руками он с силой сжал голову, словно боялся, что она вот-вот расколется. Глядя на него, Элис невольно подумала, что еще никогда не видела своего бойфренда в таком состоянии.

— Ты, наверное, разговаривал с Майком? — догадалась она. — Но ведь я только попросила у него заплатить нам столько, сколько ты заслуживаешь. Он, наверное, на тебя наехал?

Уэсти снова повернулся к ней.

— Нет, это был не Майк! — закричал он, брызгая слюной. — Помнишь, я говорил, что у нас есть еще один партнер? Я еще рисовал для него дополнительную копию. Так вот, этого партнера зовут Чиб Кэллоуэй. Он на меня и наехал!

— Чиб Кэллоуэй? — Элис удивленно посмотрела на него. — А кто это?

— Главарь эдинбургской мафии. С таким, как он, лучше не связываться.

— Значит, Майк побежал к нему жаловаться?

— Ты ни черта не поняла! Чиб участвовал во всем этом с самого начала. Это он достал нам оружие, фургон, прислал своих людей… А сегодня Кэллоуэй явился ко мне в училище и сказал… Он сказал, что, во-первых, никаких дополнительных денег мы не получим, а во-вторых, я теперь должен буду на него работать.

— И что ты будешь для него делать? Вскрывать сейфы?

— Нет. Ему нужно, чтобы я скопировал для него еще несколько картин.

— Зачем?

— Какая разница — зачем? Главное, что из-за твоего идиотского плана я оказался по уши в дерьме. Как ты только могла быть такой дурой?!

Элис сердито нахмурилась:

— Я думала о нас, Уэсти. О тебе. Эти жмоты заплатили тебе сущие гроши: вдвое, вчетверо меньше, чем ты заслужил!

— Зато они меня не трогали, а теперь… Страшно подумать, что со мной будет, если Чибу Кэллоуэю что-то не понравится. А все из-за тебя!..

— Из-за меня? Что я такого сделала-то?!

— Шантажировала Маккензи, вот что!

Элис наклонилась вперед.

— Ты сам во всем виноват, Уэсти! — прошипела она. — Ты мог сказать этому Кэллоуэю «нет», и ничего бы он тебе не сделал. А если бы попытался, нам достаточно обратиться в ближайший полицейский участок.

Уэсти несколько мгновений смотрел на нее, потом рухнул на диван и снова обхватил голову руками.

— Ты не понимаешь… — пробормотал он. — Ничего не понимаешь!..

— Ну вот, опять двадцать пять… — Элис закатила глаза. — Хью Уэстуотер — непонятый гений!.. Может, придумаешь что-нибудь поновее?

— Слушай, уйди, а?

— Уйти?! — Элис снова повысила голос. — Вообще-то это моя квартира!

Но Уэсти ничего не ответил, только принялся раскачиваться из стороны в сторону.

— Ах так?! — вспылила она. — Хорошо, я уйду! Уйду, и только попробуй мне помешать.

Несколько минут она лихорадочно металась по квартире, торопливо собирая вещи, потом Уэсти услышал, как хлопнула входная дверь. Когда он наконец поднял голову, комната перед ним расплывалась от набежавших на глаза слез.


Рэнсом и его ЗИРИ стояли у противоположных концов барной стойки в пабе на Роуз-стрит и разговаривали друг с другом по мобильному телефону. На нормальном языке новейшая полицейская аббревиатура ЗИРИ означала «законспирированный источник разведывательной информации», но Рэнсом точно знал, кем на самом деле является Гленн Барнс. Шпик, осведомитель, доносчик, информатор, стукач, дятел, крот, подсадная утка и так далее и тому подобное.

Одним словом — агент.

Его агент в организации Чиба Кэллоуэя.

— Скоро ты станешь в городе самой важной шишкой, — не забывал напоминать агенту Рэнсом, хотя в его планы вовсе не входило помогать Гленну занять место Кэллоуэя. Вот занять место в одной камере с прежним боссом — это пожалуйста. То-то весело будет, когда гангстер узнает, какую роль в его падении сыграл ближайший помощник.

— Люди Чиба тебе доверяют, — продолжал Рэнсом. — Поэтому единственное, что нам нужно сделать, — это как можно скорее арестовать его за ограбление склада в Грантоне. Ребята из департамента галерей не досчитались почти десятка ценных картин. Ты, случайно, не знаешь, где они могут быть припрятаны?

— Я думал, грабители бросили их вместе с фургоном.

— К сожалению, это только часть похищенного. Инвентаризация на складе продолжается, и почти каждый день поступают сведения о новых пропажах.

— Значит, тем ребятам все-таки удалось что-то украсть?

— Похоже на то. Ты, кстати, не видел у Чиба никаких новых картин? Скажем, в доме или в багажнике машины…

— В багажник я, признаться, давно не заглядывал. Но могу посмотреть.

— Посмотри. И в багажнике посмотри, и в доме тоже. А может, Чиб спрятал их где-нибудь еще?

— Вы уверены, что это именно его рук дело?

— Уверен. Да и ты наверняка думаешь так же. Не может быть, чтобы твой босс ни разу не проболтался.

— Нет, он ничего такого не говорил.

Гленн покачал головой.

— Значит, он тебе не доверяет. Может, он собирается отправить тебя в отставку, а, Гленн?.. Не исключено, что Чиб потихоньку отстраняет вас с Джонно от важных дел, потому что набирает себе новую команду.

Рэнсом поднял повыше бокал с виски и с удовольствием вдохнул сложный аромат водорослей, торфа и горячего дегтя. Отличный виски гонят на северо-западном побережье! Жаль, что придется ограничиться одной порцией — вечером Рэнсома ждала изготовленная Сандрой утка по-вьетнамски.

Усилием воли детектив заставил себя смотреть не на Гленна, а на зеркальную полку бара перед собой. Прямой визуальный контакт мог повредить обоим, хотя между ними сидело за стойкой несколько клиентов.

— Что пьешь, Гленн? — спросил он.

— «Смирнофф» со льдом. Кстати — ваше здоровье, мистер Рэнсом.

— Извини, не могу поставить тебе выпивку. Если я скажу бармену, что угощаю парня на другом конце бара, он решит, что я пытаюсь тебя снять.

— Тогда зачем спрашивать?

— Из любопытства, Гленн. Я вообще очень любознательный человек: меня интересует и что ты пьешь, и где Чиб может прятать краденые картины, и много чего еще…

— Кстати, помните я говорил, что мы ездили на Хендерланд-хайтс?

— Да, помню. Там живет Майк Маккензи.

— Так вот, когда мы уже возвращались назад, Чибу кто-то позвонил. Эдвард или Эдгар — я не разобрал, парень говорил с сильным акцентом. Зато я слышал, как Чиб втирал ему что-то насчет «залога» и насчет того, что эта штука, мол, не числится пропавшей.

— Какая «штука»?

— Понятия не имею. Чиб заметил, что мы с Джонно навострили уши, и отошел подальше, так что я больше ни слова не слышал.

— Ясно. В общем, ищи картины, Гленн. Где-то ведь они должны быть!..

— Ну, укромных мест у Чиба хватает. Кладовые или подвалы есть, почитай, в каждом пабе и баре, которые он крышует. Я уже не говорю о залах для пула и снукера…

— Попытайся поговорить с владельцами пабов, выясни, в каком из них Чиб побывал в последние несколько дней.

— Но если он пронюхает, мистер Рэнсом…

— Сделай так, чтобы он не пронюхал. Кстати, ты уверен, что твой босс продолжает активно общаться с Майком Маккензи?

— Уверен. И знаете, что мне только что пришло в голову? Вдруг эти картины, о которых вы говорите, находятся именно у Маккензи?

— Я тоже об этом подумал. К сожалению, получить ордер на обыск квартиры Майка будет нелегко… — Рэнсом вздохнул. — На самом деле, Гленн, все предельно просто. Если мы сумеем посадить твоего босса за ограбление склада, никаких неприятных последствий не будет. Никто даже не заподозрит, что ты можешь иметь к этому какое-то отношение, а значит, твое восшествие на престол пройдет совершенно безболезненно.

— Мое вош… что?..

Рэнсом на мгновение зажмурился.

— Это значит, что ты сможешь занять место Чиба, — объяснил он.

— А-а, теперь понятно.

Двери паба широко распахнулись, и внутрь ввалилась шумная орава молодых людей. Холостяцкая вечеринка, по-видимому, была в самом разгаре. Особенно живописно выглядел будущий жених, одетый только в трусы-боксерки, черные лакированные туфли и растянутую белую майку, исписанную фломастерами и испачканную яичными желтками.

Повернувшись спиной к новому источнику шума, Рэнсом плотнее прижал к уху мобильный телефон.

— В общем, держи уши и глаза открытыми, — сказал он. — Следующие несколько дней могут стать решающими. Империя Чиба вот-вот падет, и ты должен сделать решительный шаг. Все ясно?

— Что вы говорите?.. — Гленн заткнул одно ухо пальцем. — Я не слышу, тут очень шумно. Алло!.. Мистер Рэнсом?!

Он вытянул шею, чтобы бросить взгляд на дальний конец стойки, но детектива там уже не было.

28

Майк сумел дозвониться до Чиба только в среду, в начале девятого утра, и они сразу договорились встретиться в десять в одном из неработающих залов для снукера. В телефонном разговоре Майк постарался быть предельно осторожным — он даже сумел сдержаться и не высказать Чибу все, что он о нем думает, решив приберечь упреки для личной встречи. Но, вспомнив, кем стал его школьный приятель, Майк передумал спускать на него всех собак. Ссориться с Чибом — особенно сейчас — было себе дороже.

Когда Майк вошел, Чиб стоял возле одного из освещенных низкими лампами столов и меланхолично катал красные шары, наблюдая за тем, как они отскакивают от противоположного бортика.

— И что ты хотел мне сказать, Майки?

Его лицо терялось в полумраке, но голос звучал холодно и отстраненно.

— Я думаю, ты и сам знаешь…

— Давай на минутку предположим, что я не знаю.

Майк сунул руки в карманы куртки.

— На складе пропало несколько картин — примерно десять или больше, а это означает, что наш блестящий план летит ко всем чертям. Подмену могли не заметить еще очень долго, но теперь все знают, что целая дюжина картин бесследно исчезла, следовательно ограбление было успешным. Что скажешь?

Один пущенный Чибом шар с костяным стуком ударился в другой, и оба, раскатившись в разные стороны, завертелись вокруг своей оси.

— Я знаю — вчера об этом говорили в новостях, — проговорил гангстер ровным голосом. — Именно поэтому я не брал трубку. Если бы мы встретились вчера, я мог бы сгоряча наломать дров. Впрочем, я и сегодня не слишком доволен новыми обстоятельствами.

— Если бы ты дал себе труд хоть ненадолго — хотя бы на секунду! — задуматься, ты бы понял, что на складе обязательно устроят полную инвентаризацию, и тогда все откроется. — Майк сделал небольшую паузу. — Или это твои «молодые специалисты» не удержались и прихватили несколько лишних картин, чтобы заработать себе на карманные расходы?

— Извини, Майк, я что-то не очень хорошо тебя понимаю… — Чиб наклонился, оперся локтями на край стола. Теперь Майк видел его лицо — гангстер пристально смотрел на него снизу вверх. — Мои люди должны были контролировать сторожку у ворот и комнату охраны, пока ты и твои друзья вскрывают хранилища. Таков был наш план. Или что-то пошло не так?

Майк с горечью рассмеялся:

— У тебя была целая ночь, а ты так и не сумел придумать ни одной достаточно правдоподобной версии!

— То же самое я мог бы сказать тебе.

— Ты действительно думаешь, что это мы не утерпели и прихватили несколько лишних картин? Но как бы мы их оттуда вынесли на глазах у твоих ребят? Разве что засунув сзади в штаны — вместе с рамами и подрамниками!

— А я почем знаю? Меня-то там не было. Я знаю только одно: мои парни присматривали за охранниками и посетителями, пока вы шуровали в хранилищах. А картины пропали именно из хранилищ, куда мои люди даже не входили. Или ты думаешь, они вдруг стали невидимками и пробрались в комнаты, где находились картины, одновременно с вами? Что за чушь!

Майк с силой стукнул кулаком по зеленому сукну стола. В воздух поднялось легкое облачко пыли, но он не обратил на это внимания.

— Зачем нам красть картины, если мы потратили столько усилий на то, чтобы как можно незаметнее подменить восемь оригиналов восемью копиями?!

— Один из вас мог поддаться соблазну и…

— Я бы знал, если бы произошло что-то подобное. И можешь не сомневаться — я не дал бы этому случиться, потому что алчность одного поставила бы под удар всех.

— Не дал? Как, интересно?.. Ведь ты не стоял за спиной у каждого, пока твои друзья потрошили хранилища. — Чиб немного помолчал, потом резко выдохнул воздух. — А ты игрок, Майк. И говоришь складно. Такой человек, как ты, мог бы мне пригодиться.

— Это кошмар какой-то!

Майк отвернулся от стола и обеими руками взъерошил волосы на голове, с трудом удержавшись от того, чтобы не вырвать пару прядей.

— Это еще не кошмар, — спокойно сказал Чиб. — Кстати, ты в курсе, что не далее как вчера наш общий друг Рэнсом побывал у твоего приятеля Аллана? Вот где настоящий кошмар, Майки!

— Откуда ты знаешь?

Чиб снова выпрямился, так что в полутьме над столом виднелась только его улыбка, похожая на улыбку Чеширского Кота.

— Я отправил Джонно следить за ублюдком — мне хотелось знать, что он затевает. Помимо всего прочего Рэнсом побывал в «Первом К», а ты говорил мне, что Аллан там работает.

— Я в курсе. Аллан мне звонил.

— И что?.. — Чиб медленно двинулся в обход стола.

— И ничего. — Майк пожал плечами. — Рэнсом просто вынюхивал. Ничего конкретного у него нет.

— Ты уверен?

— Слушай, не пытайся меня отвлечь, ладно? Сейчас меня больше всего волнуют пропавшие картины.

— Кто еще кроме тебя побывал в хранилищах?

— Уэсти и Аллан.

— А профессор?

— Он оставался в фургоне. Гиссинг часто работал на складе, и кто-то из охранников мог опознать его по голосу. Мы не хотели рисковать.

Чиб подошел к Майку почти вплотную.

— Ну а потом?

— Что ты имеешь в виду?

Чиб задумчиво поскреб заросший седеющей щетиной подбородок.

— Я слышал, иногда бывает так… Например, кто-то грабит банк… или даже не банк, а бензозаправку, супермаркет, еще что-нибудь. Когда грабители берут, что нужно, и делают ноги, сотрудники, естественно, сразу звонят в полицию. До прибытия легавых, однако, всегда проходит пять-десять минут. Некоторые сообразительные ребята пользуются этим, чтобы набить собственные карманы, а пропажу свалить на грабителей.

Майк прищурился.

— Ты считаешь, что охранники склада могли… Но ведь там были и посетители, они бы наверняка что-то заметили. — Он покачал головой. — Нет, это маловероятно.

— То есть ты продолжаешь считать, что взять картины могли только мои ребята?

Чиб стоял так близко, что Майк чувствовал на своем лице его горячее дыхание. Похоже, вчера вечером в меню гангстера присутствовал чеснок. И чай с молоком — но это, скорее всего, уже сегодняшний завтрак.

— Что ж, давай посмотрим, как это могло у них получиться, — продолжал Чиб. — Из четверых парней на самом складе побывали только трое. Это означает, что каждый должен был вынести по три-четыре картины каждый. Запихав их за брючный ремень — по твоей версии. — Он холодно усмехнулся. — Нет, Майки, картины прихватили твои дружки, это как пить дать. Хочешь, спросим у них? Думаю, мне они расскажут все.

— А ты не хочешь начать со своих шестерок?

— Не вижу такой необходимости.

— Отчего же? Случается, что и мелкие воришки поддаются большому искушению.

Не меньше двадцати секунд гангстер и Майк смотрели друг другу прямо в глаза. Чиб первым отвел взгляд и, моргнув, полез в карман за мобильным телефоном. Майк воспользовался паузой, чтобы незаметно перевести дух. Прошлой ночью он почти не спал: ворочался с боку на бок и думал — в том числе и о тех вариантах, которые пришли на ум Чибу. Разумеется, Майк отлично знал, что идеальных преступлений не бывает, что так называемый «кодекс воровской чести» — фикция, что даже в самой дружной компании может появиться предатель… Вот только как было на самом деле?

Чиб, набиравший на телефоне какой-то номер, время от времени поглядывал в его сторону. Он был прав, конечно, — никто из его парней не смог бы вынести под курткой и одной картины, к тому же в задней части фургона не хватило бы места для лишнего десятка полотен и альбомов с эскизами. Значит, нужно подумать еще, поговорить с Алланом и с Уэсти… Сам Майк звонить им не торопился, решив подождать, пока они услышат новости. Кто из них позвонит ему первым? Пока ни тот ни другой не давали о себе знать, но, быть может, оба просто следовали совету Гиссинга: как можно меньше общаться друг с другом, пока все не успокоится.

Успокоится оно, как же!..

Чиб тем временем куда-то дозвонился.

— Гленн? — сказал он в телефон. — Найди Билли, Кевина, Доддса и Звонаря, пусть срочно приедут в зал для снукера — ты знаешь в какой.

Не успел гангстер выключить телефон, как зазвонил мобильный Майка. На экране высветился номер Уэсти.

— Ты не против, если я поговорю снаружи? — спросил он.

— Не хочешь, чтобы я узнал всех твоих друзей? — ухмыльнулся гангстер.

— Нет, просто это по личному делу, — ответил Майк, распахивая дверь. Оказавшись на улице, он несколько раз вздохнул и только потом ответил на вызов.

— Алло? — сказал Майк, не зная, кто звонит ему на самом деле — Уэсти или его подружка.

— Майк, это вы? — раздался в телефоне голос художника.

— Да. Что у тебя?

— Я хотел просто… извиниться. Я понятия не имел, что Элис пошлет ту эсэмэску… Я почти уверен, что на самом деле она не хотела ничего такого, понимаете? Нам… то есть мне не нужна дополнительная плата. И картина не нужна. На самом деле все нормально, правда!

Однако, судя по голосу, у парня было далеко не все нормально, и Майк спросил себя, с чего это Элис так неожиданно передумала.

— То есть картина тебе не нужна? — спросил он. — У тебя их много, не так ли?

— Наверное… — озадаченно пробормотал Уэсти. — А что?..

— И сколько их у тебя, если не секрет?

— О чем вы?.. У меня только Де Рассе, вы же знаете! Мы так и договаривались.

— Договаривались, — подтвердил Майк.

— Значит, вы не сердитесь?

— Ну, допустим…

— Видите ли, Майк, я хотел попросить вас об одном одолжении…

Услышав эти слова, Майк невольно насторожился. Улица, на которой он стоял, была по-утреннему безлюдной — даже газетный киоск на углу и магазин поношенной одежды еще не открылись. Напротив бильярдной стояло несколько жилых домов, но в окнах никого не было видно.

— Смотря о каком, — мрачно сказал Майк. — Я сегодня что-то не в настроении делать одолжения кому попало.

— Я вас отлично понимаю, но ведь я извинился, так что, может быть, теперь… Ну, в общем…

— Да что там у тебя?!

— Скажите Кэллоуэю, чтобы он оставил меня в покое!

Эти слова, сопровождаемые треском помех где-то на линии, прозвучали почти как крик отчаяния, и Майк напрягся еще сильнее.

— Кэллоуэя? А что он такого сделал?

— Разве не вы послали его разобраться со мной?

Майк нахмурился.

— Что именно он тебе сказал?

— Он хочет, чтобы я написал для него еще несколько копий, а я… Мне очень страшно, Майк. Я боюсь сказать «нет», но еще больше я боюсь того, что может случиться, если я соглашусь.

Майк задумчиво обернулся к бильярдному залу. Над дверью этого унылого ангара без окон красовалась облезлая вывеска «Бриллиантовый Джим». Интересно, задумался он, кто такой этот — Бриллиантовый Джим? Существовал ли он когда-нибудь, и если да, то что с ним случилось?

— Зачем ему нужны копии, Уэсти? — спросил он.

— Он не сказал, а я не посмел спросить, Майк. Этот Кэллоуэй — настоящее чудовище, и все об этом знают. Однажды он скинул человека с памятника Скотту.

— Ну, до этого дело не дошло, он только грозил, — поправил Майк. — А не говорил Чиб, какие именно картины ты должен скопировать?

— Я думаю, он и сам пока не знает. Он только сказал, что картины должны быть вроде тех, которые мы взяли. Которых никто не хватится.

Майк задумчиво кивнул:

— А ты смотрел последние новости?

— Господи, нет!.. А что? С ней что-то случилось?! Что-то плохое?

Майк пропустил этот крик души мимо ушей. Его внимание привлек пластиковый пакет с мусором, валявшийся в арке между двумя соседними домами. Пластик лопнул, и на куче вывалившихся наружу объедков и пустых пивных банок пировала крупная крыса. Только сейчас Майк задумался о том, как далеко от дома он находится. Уэсти назвал Чиба чудовищем, и с этим трудно было не согласиться. Почему бы ему не быть чудовищем, спросил себя Майк. Ведь породил же Эдинбург доктора Джекила и мистера Хайда?

Машинально шагнув вперед, Майк коснулся подгнившей, с облупившейся краской стены бильярдного зала и тут же отдернул руку, на которой осталась какая-то сырая слизь.

Это адское место, подумал он, брезгливо комкая в руке платок. Проклятое место. Зачем он здесь? Что он здесь делает? Почему не бежит отсюда со всех ног? Пожалуй, на его месте это было бы самым разумным, но Майк прекрасно понимал, что забыть, кто такой Чиб Кэллоуэй, ему удастся не скоро. А если и удастся — Чиб найдет способы напомнить ему о себе. Кроме того, в данной ситуации бегство будет равносильно признанию вины.

— Что ты говоришь? — переспросил Майк.

«С ней что-то случилось», — сказал Уэсти. Интересно, с кем это — «с ней»?

— …Элис! — повторил Уэсти. — Даже не знаю, что мне теперь делать!..

— Насчет чего?

— Да насчет Элис, конечно! Видите ли, вчера вечером мы с ней поцапались… ну, из-за того, что она послала вам эту дурацкую эсэмэску. Короче, Элис ушла и до сих пор не вернулась. И я понятия не имею, где она и что с ней.

Этого еще не хватало! Майк вполголоса пробормотал ругательство.

— Найди ее, срочно. — Его сердце готово было выскочить из груди, но говорил Майк негромко, спокойно, уверенно. Впрочем, пальцы его дрожали так сильно, что он принужден был взять телефон обеими руками. — Найди и помирись с ней. Постарайся ей объяснить, чтобы она поняла. Твоя Элис знает все, а теряет гораздо меньше, чем любой из нас.

— Что вы имеете в виду?

— Если Элис пойдет в полицию, ей сумеют предъявить разве что недонесение. Плюс добровольная явка с повинной. Нам, как ты понимаешь, грозят гораздо более серьезные статьи.

— Элис не пойдет в полицию.

— Пойдет, если решит, что ты тоже против нее. Кстати, как ты собираешься помешать Элис повторить ее маленькую шалость с шантажом?

— Она… она больше не будет. Теперь, когда Элис знает про Кэллоуэя…

— Лучше не рисковать, — перебил Майк. — Звони Элис, шли ей эсэмэски, обойди всех ее подруг, съезди к родителям, в кинотеатр, в котором она работает, — главное, найди ее как можно скорее, а как найдешь — падай на колени и проси прощения. Заставь Элис вернуться любым способом, Уэсти.

На линии установилось молчание, потом Майк услышал, как Уэсти несколько раз шмыгнул носом.

— Хорошо, Майк, я попробую. А… как насчет Кэллоуэя? Вы ему скажете?

— Сначала решим вопрос с Элис. Это важнее. Кстати, позвони мне, как только она найдется, о'кей?

— Кто найдется? Кого потерял, Майки? — спросил Кэллоуэй, появляясь в дверях, и Майк поспешно дал отбой и спрятал телефон в карман.

— Никого, — солгал он и демонстративно поглядел на часы. — Ну, скоро подъедут твои ребята? У меня есть и другие дела.

— Они не приедут, Майк. — Чиб огляделся по сторонам, словно высматривая нежелательных свидетелей. — Я передумал, к тому же мы оба знаем, что они не имеют к пропаже картин никакого отношения, правда? А вот если судить по тому, как ты вспотел, этот телефонный звонок к нашему общему делу отношение иметь может. Да и ручонки у тебя дрожат. Ну, выкладывай, какие новости?

— Это Уэсти звонил, — признался Майк, вытирая лоб, который действительно покрылся испариной. Впрочем, он предпочитал думать, что это только из-за погоды. Утро выдалось на редкость сырым и теплым, и Майк чувствовал, как липнет к спине влажная рубашка.

Чиб секунду подумал, потом улыбнулся:

— И он рассказал тебе о моем плане?

Майк кивнул:

— На мой взгляд, поздновато подменять пропавшие картины копиями.

Чиб покачал головой:

— Мимо.

— Тогда что ты задумал? — Майк скрестил руки на груди, стараясь справиться с предательской дрожью.

Чиб, казалось, обдумывал ответ. Вот он зачем-то принюхался, потом снова покачал головой.

— Каждый из нас что-нибудь затевает, Майк, даже ты. А это значит, что будут победители и проигравшие. Как ты думаешь, на чьей стороне я окажусь в конечном итоге? — Он пристально взглянул на него. — Идем внутрь, выпьем чего-нибудь холодненького.

Чиб открыл и придержал для него дверь, а Майку невольно вспомнилась сцена из «Мафии», в которой плохой парень предлагает жене главного героя дорогую шубу. Ей нужно было только войти на склад и выбрать ту, которая ей больше нравится.

— Мне пора.

Чиб как будто прочел его мысли.

— Конечно, пора, — сказал он негромко. — Надеюсь, ты не откажешься сделать мне одно одолжение?

— Какое?

Мрачная улыбка скользнула по лицу гангстера.

— Передай Уэсти: я очень надеюсь, что Элис к нему вернется.

29

— Не торопись, — сказал Рэнсом в трубку. — Говори по порядку.

Он сидел за своим рабочим столом и перелопачивал залежи входящих документов — занимался «настоящей полицейской работой», как выразился Бен Брустер. Шутник, мать его… От этой нудной и однообразной «полицейской работы» впору было озвереть, поэтому, когда позвонил Гленн, Рэнсом вздохнул с облегчением.

— Ну, что там у тебя?

— У меня, как в анекдоте, две новости: хорошая и плохая. С какой начать?

— Ты же знаешь, я предпочитаю начинать с плохих новостей, чтобы впереди было что-то приятное. Итак?

— Вчера Чиб послал за вами хвост.

Рэнсом непроизвольно стиснул трубку сильнее.

— Почему же ты меня не предупредил?

— Джонно мне только что рассказал.

Интересно, подумал Рэнсом, видел ли Джонно, как он ездил в штаб-квартиру Первого Каледонского банка? Следовало отдать парню должное — никакой слежки за собой детектив не заметил.

— Когда он за мной следил?

— Примерно с одиннадцати до трех.

Это означало, что теперь Чиб почти наверняка знал: Рэнсом нанес визит Аллану Крукшенку. Впрочем, детектив почти сразу подумал, что, пожалуй, сумеет обратить этот факт к своей выгоде. Пусть Чиб нажмет на банкира с одной стороны, а он будет давить с другой.

— Ну а хорошая новость? — спросил Рэнсом.

— У меня есть имена парней, которые работали на складе в Грантоне. Сегодня Чиб велел мне их собрать — он хотел с ними поговорить, но потом отчего-то передумал. Я уверен, что это та самая четверка.

Гленн быстро перечислил имена, и Рэнсом записал их в блокнот.

— А кто это? — спросил он. — Из всех, кого ты назвал, я знаю только Звонаря.

— Честно говоря, я тоже.

Рэнсом громко вздохнул:

— Ладно, задам вопрос попроще: где сейчас Чиб?

— В Горджи, в «Бриллиантовом Джиме».

— В своем снукер-холле?

Детектив задумчиво постучал по блокноту тупым концом карандаша и, поблагодарив свой «законспирированный источник», повесил трубку. Только сейчас он обратил внимание, что его коллеги громко возмущаются — в битком-набитом рабочем зале кто-то испортил воздух, и теперь детективы обмахивались рабочими планшетками словно веерами. Кто-то стонал, кто-то требовал открыть окно. До Рэнсома запах еще не добрался; по идее сейчас был самый подходящий момент, чтобы встать и уйти якобы по делу, но он, стиснув зубы, остался сидеть, прекрасно зная, что стоит ему поступить подобным образом, и в «газовой атаке» обвинят его.

Итак, Билли, Кевин, Доддс и Звонарь, думал Рэнсом, глядя на имена в блокноте. Последний, насколько он знал, был изрядным мерзавцем. Остальные, по-видимому, его друзья, а раз так, местной полиции они наверняка известны. Плюс Маккензи и сам Чиб… Получалась неплохая команда, способная провернуть по-настоящему серьезное дельце.

— Похоже, это и есть наша банда, — пробормотал Рэнсом себе под нос. Насчет Аллана Крукшенка и профессора Гиссинга он пока не был полностью уверен. Разумеется, они об ограблении знали — знали во всех подробностях. Такой тип, как Маккензи, наверняка не удержался, чтобы не похвастаться перед приятелями своей крутизной.

Сделав их таким образом соучастниками. Фактическими пособниками…

А это означало, что, если надавить как следует, один из них может выложить немало ценной информации. Аллан первую атаку выдержал, но это не означало, что он не заговорит при второй или третьей попытке. С Гиссингом Рэнсом пока не встречался, но особых надежд на его счет не питал. Правда, до сих пор детектив видел профессора только мельком, но ему показалось — он хорошо знает этот тип. Типичный левак, который протестовал против атомной бомбы в пятидесятых, поддерживал студенческие волнения в конце шестидесятых, но не сумел найти в Эдинбурге достаточно единомышленников. Такие, как он, до седых волос остаются крайне негативно настроены против полиции, а значит, Гиссинг вряд ли пойдет на сотрудничество.

Оставался только банкир, Аллан Крукшенк. Рэнсом собирался дать ему помариноваться еще денек, а потом нанести новый визит. Главное, чтобы парень не окочурился от страха раньше. Впрочем, от идеи поработать с профессором Рэнсом тоже не собирался отказываться — это могло быть как минимум любопытно. Но сначала — сначала нужно побольше разузнать о четверке парней Чиба, отправить кого-то из младших детективов провести полную проверку по каждому имени…

Подумав об этом, Рэнсом бросил критический взгляд на стопку входящих документов, которая благодаря его усилиям уменьшилась почти на полдюйма.

Пора сделать перерыв, решил он, вырывая из блокнота листок с именами.


Полчаса, проведенные в Художественном училище, не принесли Майку никаких ощутимых результатов. Гиссинга на месте не оказалось, не было и его секретарши. Правда, дверь в его приемную была открыта, но сам кабинет — заперт. На столе секретарши были разложены бумаги, телефон то и дело принимался звонить, и Майк едва не снял трубку, решив, что это может быть сам профессор. Лишь в последний момент он убрал руку, ограничившись тем, что потрогал бок кофеварки, стоявшей рядом с телефонным аппаратом. Кофеварка была теплой, а это значило, что секретарша бродит где-то неподалеку. Если, разумеется, она не ушла домой пораньше, воспользовавшись отсутствием босса. На всякий случай Майк подождал еще немного, потом нацарапал на листке бумаги «Нужно встретиться», поставил свои инициалы и подсунул записку под дверь кабинета.

Спустившись в вестибюль, он решил, что было бы неплохо повидать Уэсти.

Цокольный этаж училища оказался настоящим лабиринтом. В крошечных комнатах-закутках копошились студенты, но никто из них Уэсти не видел. В конце концов один из выпускников — бородатый парень в очках, выглядевший несколько старше остальных (комната, в которой он работал, была завалена тюками прессованного сена), сообщил ему, что студия Уэсти — следующая. И снова Майка ждала неудача — студента не было и здесь, хотя дверь студии была распахнута настежь, а внутри виднелись следы недавней работы. Майк насчитал семь картин — две уже висели, еще пять полотен, вставленных в новенькие рамы, стояли прислоненными к стенам, по-видимому, в том порядке, в каком художник планировал их развесить. Тут же на полу валялись небольшой молоток и несколько костылей. Майку оставалось только надеяться, что Уэсти отправился на поиски Элис, а не валяется дома на диване, обкурившись травы или напившись до состояния слезливой жалости к себе.

— Вы, часом, не скупщик? — Это спросил бородач из соседней студии. Он вышел в коридор и теперь неторопливо вытирал руки о перед своего рабочего халата. Майку понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить — имеется в виду торговец картинами, а вовсе не скупщик краденого. — Вчера к Уэсти приходил один, — не дожидаясь ответа, продолжал словоохотливый бородач. — На вышибалу похож. Я потом спросил, кто это. Уэсти сказал — арт-дилер, агент какой-то мелкой галереи. Что ж, люди разные бывают…

Он повернулся, собираясь вернуться к своей работе.

— Простите, — окликнул его Майк, — как вам кажется, насколько хороши картины Уэсти?

— На твердую четверку, — прогудел бородач, исчезая за дверью.

Майк попытался решить, что это значит, потом покачал головой и, выбравшись из полуподвала, направился к двери, ведущей на улицу. В дверь как раз кто-то входил, и Майк машинально посторонился. Проходя мимо него, мужчина кивнул в знак признательности и вдруг остановился. Рэнсом!.. Майк хотел отвернуться, но было поздно.

— Мистер Майк Маккензи? — спросил детектив.

— Да, это я. — Майк притворился удивленным. — А вы… Мы знакомы?

— Неужели ваш приятель Кэллоуэй ничего обо мне не рассказывал? И Аллан тоже?

Рэнсом протянул руку, и Майку не оставалось ничего другого, кроме как обменяться с детективом рукопожатиями.

— Аллан? — переспросил он. — Нет, он ничего такого не говорил. Вы с ним работаете?

Рэнсом рассмеялся. К двери направлялись сразу несколько студентов, шедших куда-то по своим делам, и обоим мужчинам пришлось вернуться в вестибюль.

— Я работаю в полиции, мистер Маккензи. И я совершенно уверен, что мистер Крукшенк рассказывал вам о нашей вчерашней встрече.

— И зачем, по-вашему, ему понадобилось рассказывать об этом мне?

— Затем, что я расследую деятельность вашего друга Кэллоуэя.

— Вы назвали его моим другом, но это не так.

— Каковы же в таком случае ваши отношения? Может быть, вы партнеры? Компаньоны?

— Когда-то мы вместе учились в школе — в «Тинкасл-хай», а недавно снова встретились в одном баре.

— И выяснили, что оба интересуетесь искусством? — проговорил Рэнсом. — Должно быть, и сюда вы тоже пришли исключительно ради искусства, я угадал?

— Я действительно коллекционирую картины. — Майк небрежно пожал плечами. — В училище скоро дипломная выставка, вот я и решил заранее познакомиться с работами выпускников. Между прочим, на таких выставках попадаются прелюбопытные вещи.

Рэнсом кивнул, но по его лицу было видно, что Майку он не поверил.

— То есть вы приехали сюда вовсе не для того, чтобы предупредить профессора Гиссинга?

— Предупредить? О чем?

— О том, что я могу его навестить.

Майк попытался усмехнуться.

— Зачем мне его предупреждать?..

Он чуть не добавил «инспектор», но вовремя осекся, симулировав приступ кашля. Майк не помнил, называл ли Рэнсом свое звание или нет, а проколоться, как недавно с Лаурой, ему не хотелось.

— Вы ведь с ним друзья, не так ли?

— Во всяком случае, Роберта я знаю гораздо лучше, чем Чиба Кэллоуэя.

— Значит, вам известно, где я могу его найти?

— Кабинет профессора на последнем этаже, но я не уверен, что вы его застанете.

— Я постараюсь.

Рэнсом улыбнулся и хотел идти дальше, но Майк остановил его движением руки.

— Скажите, что все это значит? Сначала Аллан Крукшенк, теперь — Гиссинг… Вы, похоже, решили переговорить с половиной моих друзей.

Майк пытался говорить небрежным, почти шутливым тоном, но детектив взглянул на него сурово.

— Не может быть, чтобы у вас было так мало друзей, мистер Маккензи. — Казалось, он больше ничего не скажет, но Рэнсом неожиданно добавил: — Я только что побывал у некоего Джима Эллисона — наверное, с моей стороны было бы самонадеянно предполагать, что вы и его знаете?.. — Дождавшись, пока Майк отрицательно качнет головой, детектив продолжил: — На него напали и избили буквально накануне налета на склад в Грантоне. Вы, должно быть, слышали об этом, мистер Маккензи?

— Конечно, я слышал об ограблении склада, — согласился Майк.

— Так вот, этот человек… эксперт-искусствовед, крупный специалист в своей области… Он живет совсем недалеко отсюда — в новых домах возле канала.

— Ну и?..

— Его не оказалось дома. Его жена ужасно волнуется, она даже звонила в полицию. К сожалению, никто не удосужился сообщить мне, что мистер Эллисон со вчерашнего дня числится без вести пропавшим. И если после побоев у него было сотрясение мозга…

«Господи! — подумал Майк в панике. — Сначала Элис, теперь еще и это!..»

— Неужели он свалился в канал? — в конце концов проговорил он.

— Вы там советуете его искать, мистер Маккензи? — Рэнсом выпятил челюсть. — Дело в том, что мистер Эллисон знал профессора Гиссинга…

— Половина Эдинбурга знает профессора Гиссинга! — сказал Майк, пожалуй, чуть резче, чем следовало, и осекся. — Неужели вы думаете, что Роберт может иметь к этому какое-то отношение?

Вместо ответа Рэнсом только слегка скривил губы:

— Единственная хорошая новость для вас, мистер Маккензи, состоит в том, что теперь, когда я с вами побеседовал, я почти уверен в том, что на пленке записан не ваш голос. Но очень скоро я узнаю, кто сделал этот звонок.

— Какой звонок?

— Спросите у вашего друга Аллана.

Рэнсом слегка поклонился и зашагал к ведущим наверх лестницам. Майк проводил его взглядом и поспешно вышел на улицу. Ему не хватало воздуха. Эллисон пропал!.. И конечно, причиной этого могло быть сотрясение мозга — легкого головокружения было достаточно, чтобы человек свалился в канал. А ведь в начале речь шла лишь о небольшой трепке!.. Вот только Майку самому следовало за всем проследить, а он этого не сделал и теперь пожинал плоды.

На мгновение он задумался о том, что Аллан был прав, и лучшее, что они могли сделать, это припрятать картины где-нибудь на окраине, а потом организовать анонимный звонок в полицию. Проблема, однако, заключалась в том, что одно из полотен находилось в руках Страха. Кроме того, оказавшиеся в хранилищах копии могли привести следствие к Уэсти. Наконец, Майк сомневался, что ему удастся уговорить молодого художника и старого профессора расстаться со своими картинами.

«Ты сам этого хотел, Майк», — сказал он себе.

— О господи! Гиссинг!.. — воскликнул Майк мгновение спустя и даже хлопнул себя по лбу. Вдруг Рэнсом застанет секретаршу профессора на месте, и она откроет ему дверь кабинета? Тогда детектив, конечно, увидит записку, которую он оставил…

Майк еще дважды постучал себя по голове (на удачу), но увидел, что несколько проходящих мимо студентов удивленно на него смотрят.

— Креативный перфоманс, — пояснил он и быстро зашагал в сторону Медоуз.

Там ему всегда думалось особенно плодотворно.


Лишь после шести вечера, когда большинство служб и отделов Первого Каледонского банка закончили работу, Аллан решил, что может наконец проверить сообщения и звонки, поступившие за день на его домашний телефон. К его удивлению, все шесть или семь звонков, на которые он не ответил, были от его секретарши. Женщина спрашивала, куда он пропал, не заболел ли он, а также сообщала, что отменяет все назначенные на сегодня встречи. Ни Майк, ни Гиссинг не звонили, а главное — не звонил детектив. Убедившись в этом, Аллан с облегчением вздохнул. Мобильник он отключил еще утром и включать его снова не собирался — у него было такое ощущение, что достаточно ему заговорить с кем угодно, и он выложит все как на духу. Будь Аллан хоть немного верующим, он мог бы сходить на исповедь в католический собор на Лит-уок, чтобы облегчить камнем лежащую на сердце тяжесть. Задумывался он даже о том, чтобы признаться во всем Марго, но она, скорее всего, обругала бы его последними словами. Или, наоборот, обрадовалась тому, что обстоятельства вот-вот избавят ее от этого кретина — бывшего мужа.

В животе у Аллана урчало, но есть ему совершенно не хотелось. А вот жажда продолжала мучить его, хотя с утра он выпил уже восемь или девять стаканов воды из-под крана. Телевизор тоже не помог ему отвлечься — даже наоборот. Дневное ток-шоу для домохозяек оказалось посвящено мировому рынку краденых произведений искусства. Программы новостей, которые передавали в конце каждого часа, Аллан успевал выключить раньше, чем репортеры успевали упомянуть об ограблении склада.

Утром, едва очнувшись после короткого, тревожного забытья, Аллан решил как обычно идти на работу. Он побрился, надел повседневный деловой костюм и был уже на пороге, когда мужество неожиданно оставило его. За дверью квартиры лежал холодный и враждебный чужой мир, спастись от которого он мог только у себя дома, в единственном своем убежище. Здесь Аллан и оставался почти до полудня. Большую часть этого времени он сидел у окна, глядя на полицейский участок напротив и ежеминутно ожидая, что Рэнсом или какой-нибудь другой полицейский выйдет из его дверей, перейдет улицу и нажмет кнопку звонка с табличкой «А. Крукшенк».

Но ничего не происходило, и полицейский участок выглядел как обычно — подъезжали и отъезжали патрульные машины, детективы в штатском выходили на крыльцо покурить и почесать языки. Журналистов нигде не было видно, зато из парка доносился беззаботный щебет птиц; Аллану даже казалось, что его напряженный слух улавливает шум автобусов на Лит-уок.

Почему бы ему не сесть в один из этих автобусов и не уехать куда-нибудь подальше — исчезнуть, затеряться в глуши. Автобус, поезд на юг, даже самолет, направляющийся на континент, — все годилось. Паспорт у Аллана был в порядке, а из двух его кредитных карточек только на одной был почти исчерпан лимит. Что же ему мешает? Неужели он хочет, чтобы его схватили?.. Визитка Рэнсома все еще лежала у него в бумажнике, и Аллану казалось, что от нее исходит едва ощутимое тепло, благодаря которому он не забывает о ней ни на секунду. Номер из одиннадцати цифр — это был единственный мостик, который вел к искуплению. К спокойствию. К прежней размеренной, бестревожной жизни. Так чего же он медлит? Не хочет подвести Майка и Гиссинга или боится мести Кэллоуэя? Увидеть свой портрет в газетах, оказаться на скамье подсудимых, попасть в тюрьму, в общую камеру вместе с настоящими бандитами и ворами — готов ли он к чему-то подобному? Сидя на полу собственной гостиной, Аллан прижался спиной к стене и обхватил руками колени. Его секретарша, наверное, давно ушла домой, и звонков с работы можно не опасаться. Ах, если бы только ему удалось каким-то образом прожить остаток вечера! Завтра будет легче. Почему — этого Аллан не знал, просто ни на что другое ему надеяться не оставалось.

Да, завтра точно будет легче!

30

Было почти одиннадцать вечера, когда Чиб Кэллоуэй наконец вернулся домой. По зрелому размышлению он решил все-таки побеседовать со своими молодыми сорвиголовами. Телефон для этого не годился — разговор должен был быть непременно лицом к лицу, глаза в глаза. Только так можно понять, лжет твой собеседник или говорит правду.

Почему он передумал? Наверное, потому, что инстинкт подсказывал гангстеру: Майк Маккензи не лгал. Кто бы ни украл картинки, это определенно был не он. Впрочем, круг подозреваемых оставался довольно широким, хотя Чиб и сомневался, что его ребята могли заняться самодеятельностью.

«Мы делали только то, что нам говорили, не больше и не меньше», — сказал ему Звонарь, говорившей от имени всех четверых. Половины зубов у него не хватало, но язык был подвешен довольно неплохо — по крайней мере, по сравнению с остальными членами группы.

Остаток дня Чиб посвятил деловым переговорам. На Лотиан-роуд закрывался стриптиз-клуб — срок действия лицензии заканчивался, и владельцы планировали открыть новое заведение в другом месте. Чибу предложили вступить во владение клубом, пока он еще функционирует.

В принципе Чиб не имел ничего против, однако у него было серьезное подозрение, что лучшие танцовщицы переберутся на новое место вместе со своими работодателями, а набирать новых девочек, способных достойно заменить прежний персонал, было долго и хлопотно. Кроме того, клубу требовался ремонт — Чибу уже назвали примерную стоимость: от семидесяти пяти до ста тысяч за «действительно классную работу, которая привлечет в клуб всех шишек». Чиб в ответ только хмыкнул: одурачить его было трудно. Можно сколько угодно писать на входных дверях «ВИП-клуб», но твоими клиентами все равно будут разного рода подонки, мелкая шпана и участники холостяцких вечеринок.

Отказываться он, впрочем, тоже не спешил. Вместо этого он велел Джонно выяснить, кто стоял в клубе на входе, а потом лично позвонил одному из привратников. Благодаря этому маневру он уже очень скоро узнал, что в последние три-четыре месяца клуб не только не процветал, но работал исключительно в убыток.

— Я бы на вашем месте в это дерьмо не лез, мистер Кэллоуэй, — откровенно сказал ему бывший вышибала.

Подобной «рекомендации» у Чиба не было оснований не доверять, поэтому решение он принял мгновенно.

Ждал Чиб и других важных звонков — от Страха и от Эдварда. Время от времени он проверял телефон, но норвежцы не звонили.

Уже вечером Чиб отпустил Гленна и Джонно, высадив обоих возле одного из принадлежавших ему пабов, и, отклонив предложение «пропустить по одной», поехал домой. По пути он слушал «Дайр стрейтс» — ему всегда казалось, что с их песнями мир становится чуточку лучше. Припарковав БМВ на подъездной дорожке (гараж предназначался исключительно для «бентли»), Чиб некоторое время стоял в саду, глядя в ночное небо, в котором горело грязновато-оранжевое зарево большого города. Однажды на Королевской миле он купил телескоп, но результат его разочаровал. Загрязнение воздуха и отсветы городских огней мешают наблюдениям за звездным небом, объяснили ему, поэтому Чиб заставил магазин забрать дорогую игрушку обратно и вернуть деньги. Как выяснилось позже, ему вернули на двадцать фунтов больше, чем нужно, но его это нисколько не обеспокоило. Моральный ущерб, рассудил Чиб и усмехнулся.

Изредка кто-то из его помощников или деловых партнеров интересовался, почему он поселился в перестроенном поместье, хотя мог бы позволить себе жить практически в любом доме в Эдинбурге. Но четырех-пятиэтажные особняки Нью-Тауна Чибу не нравились — слишком много в них было вычурного георгианского пафоса и громоздкого официоза. Не хотел он жить и в загородном имении с конюшнями, псарнями, акрами зеленых лугов и трогательными древесными рощицами. Чиб родился и рос в Эдинбурге и до сих пор оставался городским парнем — коренным эдинбуржцем. Последнее казалось ему особенно ценным, поскольку в последние годы на улицах все чаще звучал южный выговор. Приезжие, туристы, студенты, которых в Эдинбурге было уже несколько десятков тысяч, заполонили бульвары и парки, и каждый лопотал по-английски на свой собственный манер, и все же Чиб по-прежнему считал город своим.

Он даже любил его — любил весь, до последнего камешка.

Его дом — отдельный дом на угловом участке, бывшее демонстрационное здание застройщика, — был погружен во тьму. Кто-то из соседей порекомендовал Чибу оставлять свет в коридоре верхнего этажа, чтобы отпугнуть воров и грабителей. Он едва удержался, чтобы не сказать — мол, воры не настолько глупы. Неужели уважаемый сосед полагает, что никто из них не спросит себя, почему жильцы сразу нескольких домов предпочитают по вечерам сидеть именно на лестничной площадке верхнего этажа? Сейчас он вспомнил этот разговор и не сдержал усмешки. Соседи, впрочем, у него были неплохими — они никогда не жаловались, когда он включал музыку слишком громко или приглашал на вечеринку несколько парней и девчонок. Его жена Лиз… это она захотела, чтобы он купил этот дом. Они прожили в нем меньше года, когда у нее обнаружили рак. Лиз всегда ладила с соседями, и большинство из них пришли отдать ей последнюю дань уважения, когда она умерла. Возможно, именно тогда они впервые узнали, что ее муж — человек не простой. Похоронная процессия, во всяком случае, была довольно многолюдной, хотя и состояла на добрую половину из крепких мужчин в темных очках под руководством Гленна и Джонно.

Неудивительно, что соседи предпочитали не жаловаться.

Чиб еще раз усмехнулся, потом подошел к дому, поднялся на крыльцо и вставил ключ в замок. Застройщик выдал ему десятилетнюю гарантию на дом и бесплатно установил охранную сигнализацию… которой Чиб, впрочем, никогда не пользовался.

Оказавшись внутри, он закрыл за собой дверь и с облегчением вздохнул. Только здесь он мог стряхнуть напряжение, расслабиться, забыть обо всех тревогах и заботах. Пара бокалов виски, что-нибудь развлекательное по телевизору — что может быть приятнее? В местном индийском ресторане всегда можно было заказать вполне приличный ужин с доставкой — как и в его любимой пиццерии. И даже если бы ему захотелось рыбно-картофельных чипсов,210 парень из лавки мигом вскочил бы на свой мопед и доставил заказ по одному его звонку, потому что Чиб был Чибом. Но сегодня он обойдется виски, только не двумя, а тремя, может быть, даже четырьмя бокалами. Этого, рассудил Чиб, должно хватить, чтобы хоть на время забыть о Маккензи, Рэнсоме и Страхе. Особенно о первом, поскольку если Чиб чего-то и боялся, так это любителей. Эдвард, Чиб и даже Рэнсом знали правила игры, а вот Майк и его команда… От них можно было ждать любых неожиданностей, любых, самых глупых ошибок, в результате которых все могло повернуться не самой хорошей стороной. И случиться это могло в любой момент. Разумеется, самого Чиба это вряд ли коснулось бы, во всяком случае — напрямую. Даже если легавые вдруг явятся к нему с обыском, что они найдут? Какие улики? На Майка, банкира и профессора Чибу было плевать. Если даже они попадут в тюрьму, ему от этого ни жарко ни холодно. И все-таки для него это был бы чувствительный удар — особенно если вместе с этой троицей на скамье подсудимых окажется студент…

Чиб так глубоко задумался обо всем этом, что даже не особенно удивился, когда, включив свет в гостиной, увидел, что его ждет какой-то человек. Правда, появился он там не по своей воле. Лицо его было покрыто синяками и ссадинами, руки и ноги — связаны, во рту торчал кляп. Человек сидел на одном из стульев, который кто-то установил в центре гостиной таким образом, чтобы Чиб сразу его увидел. Неизвестный смотрел на него умоляющим взглядом, хотя один его глаз почти закрылся багровой опухолью. Под носом у несчастного засохла кровь, кровавые сгустки запеклись также в уголках губ, струйка крови стекала из уха на ворот испещренной красно-коричневыми пятнами рубашки. Рубашка и брюки неизвестного были порваны, мокрые от пота редкие волосы прилипли к черепу.

— Познакомься, это мистер Эллисон, — сказал Страх, появляясь из кухни. В руках он держал надкушенный банан, который взял, конечно, из вазы с фруктами.

— Я знаю, — сухо сказал Чиб.

— Конечно, знаешь. Это ведь ты обработал его в первый раз, не так ли?

Чиб наставил на него вытянутый указательный палец.

— Никто, — произнес он раздельно, — никто не смеет являться в мой дом и устраивать здесь черт знает что.

— Я ничего не устраивал, — спокойно возразил Страх. С этими словами он бросил банановую кожуру на ковер — на ковер Лиз! — и растер ее каблуком ковбойского сапога.

— Ты, парень, не с тем связался, — с угрозой предупредил Чиб. Он нарочно распалял себя до состояния неистовой ярости, но Страх не обратил на него ни малейшего внимания. Казалось, он полностью сосредоточился на несчастном Джимми Эллисоне. Когда руки бандита потянулись к нему, Эллисон непроизвольно отпрянул, но скандинав только выдернул кляп у него изо рта.

— Вы знаете правила, мистер Эллисон, — предупредил Страх. — Не вздумайте шуметь. — Он опустил ладонь пленнику на макушку и снова повернулся к Чибу.

— Как тебе, конечно, известно, мистер Эллисон — профессиональный искусствовед и работает в Национальной галерее Шотландии, специализируется на шотландской живописи XIX — начала XX века, особенно выделяет Мак-Таггарта и Сэмюэля Bay. Так, во всяком случае, он мне сказал. — Страх наклонился к эксперту. — Я правильно произнес фамилии, мистер Эллисон?

Зажмурившись от ужаса, искусствовед кивком подтвердил, что да, все правильно.

— Весьма прискорбно, — заметил Страх самым светским тоном и снова выпрямился, — что мистеру Эллисону приходится уже во второй раз за неделю переживать столь неделикатное обращение. Издержки популярности и Мировой Сети, увы… Его имя всплыло во время поиска в интернете; оказывается, мистер Эллисон — один из немногих местных жителей, способных рассказать мне немало любопытного о художнике Самуэле Аттерсоне. Наша беседа — когда мы перешли непосредственно к ней — оказалась весьма познавательной и интересной. Настолько интересной, что я решил показать мистеру Эллисону «Сумерки на Рэннохских верещаниках».

Чиб на мгновение прикрыл глаза. Он понял, что все это означает, — чертов искусствовед знает слишком много. И теперь Страх ни за что не выпустит его из своих лап живым. Чиб уже начал перебирать в уме укромные местечки, где можно спрятать тело, когда скандинав снова наклонился, крепко взяв пленника за подбородок.

— Ну, мистер Эллисон… — проговорил он почти мягко, — давайте, расскажите мистеру Кэллоуэю, что вы обнаружили и к каким выводам пришли. Скажите ему то же, что и мне.

Эллисон сглотнул, словно у него пересохло во рту, потом губы его дрогнули и приоткрылись. За мгновение до того, как эксперт начал говорить, Чиб уже понял, что скажет ему несчастный, запуганный пленник.

31

Майку снилось кораблекрушение. Во сне он был капитаном корабля, который почему-то отправился в дальний путь один, без помощников и команды. Едва оказавшись в открытом море, Майк вдруг понял, что разучился управлять судном. Многочисленные кнопки, рукоятки, рычаги ничего ему не говорили, а морские карты казались бессмыслицей, хотя конечный пункт своего путешествия — город Сидней — он сам пометил жирным крестом. Потом разразился шторм, корабль начал тонуть, а свирепый ураган все швырял и швырял ему в лицо пригоршни холодной воды. После очередного душа Майк вздрогнул и открыл глаза… и обнаружил, что лицо и шея у него действительно мокрые. Больше того, в лицо ему снова плеснуло водой, Майк резко сел… и увидел перед собой силуэт человека.

Нашарив на тумбочке лампу, он нажал кнопку выключателя. Вспыхнул свет. Возле кровати стоял Чиб, который держал в руке пустой стакан. Позади него темнели фигуры еще двоих мужчин, один из которых, похоже, придерживал другого за плечи.

— В чем дело?! — пробормотал Майк и чихнул — в носу у него тоже оказалась вода. — Как ты сюда попал?

— Мой друг Страх неплохо разбирается в замках, — сообщил Чиб. — Только не думай, что он одного тебя удивил подобным образом. А теперь одевайся.

Все еще недоумевая, Майк выпростал ноги из-под одеяла и опустил их на пол, но вставать не спешил.

— А вы не могли бы подождать в гостиной? — спросил он, но Чиб отрицательно покачал головой. В следующую секунду гангстер неожиданно опустился на четвереньки и, что-то бормоча себе под нос, вытащил из-под кровати все четыре картины.

— Я вижу, урок не пошел тебе впрок, Майк. Впрочем, я был почти уверен, что найду их на прежнем месте, за диваном. Да мы могли бы в два счета их вынести, а ты бы даже не проснулся. — Чиб поднялся и швырнул Майку его брюки. — Ты выбрал не самое подходящее время стесняться, — добавил он.

Вздохнув, Майк натянул джинсы и потянулся к майке, висевшей на спинке стула.

— Так в чем дело-то? — спросил он, одеваясь.

— Ты знаешь этого человека? — спросил Чиб. Вряд ли он имел в виду Страха, которого Майк узнал практически мгновенно. Что касалось его спутника — человека с разбитым лицом и в испачканной кровью рубахе, — то Майк старался вовсе на него не смотреть.

Снова сев на кровати, он сунул ноги в домашние туфли.

— В первый раз вижу, — сказал он и взял с тумбочки часы.

— Отличные часы, — неожиданно подал голос Страх. — Картье, «Сантос-100».

Чиб и тот с удивлением уставился на скандинава.

— У меня дома такие же, — пояснил Страх и повернулся к Майку. — Я проверил вас по интернету, мистер Маккензи, и узнал, что вы весьма состоятельный человек. Это несколько упрощает дело… Я хочу сказать — возможно, нам удастся выработать какое-то взаимоприемлемое решение.

— Как всегда — берешь быка за рога? — Чиб покосился на Страха, потом снова повернулся к Майку. — Джимми Эллисон — это имя тебе ничего не говорит?

Майк изумленно вытаращился на него.

— Тот самый Эллисон? Искусствовед?

— Да, тот самый Эллисон, который был совершенно незаслуженно избит два раза подряд. — Чиб выдержал эффектную паузу. — И это притом что тебя никто и пальцем не тронул. Не находишь, что это несколько несправедливо? — Он мотнул головой в направлении двери. — А теперь пойдем-ка в гостиную. Нам с тобой нужно кое о чем поговорить.

Подхватив все четыре картины, Чиб первым направился к выходу из спальни. Страх дождался, пока Майк тронется следом, и только потом двинулся с места, волоча за собой несчастного Джима Эллисона.

Смотреть на эксперта Майк по-прежнему избегал. Правда, вывести его из игры накануне ограбления предложил Гиссинг, но Майк согласился с этой идеей — даже назвал ее «гениальной», и теперь ему было очень не по себе. Он допустил ошибку, не подумав о последствиях… Кстати, зачем Страху вдруг понадобился эксперт?.. Ответ на этот и другие вопросы, скорее всего, ожидал его в гостиной, но идти туда Майку было страшновато.

Кто знает, с чем еще он там может столкнуться?

В гостиной Страх толкнул Эллисона в одно из кресел. Руки эксперта были связаны за спиной, рот заклеен куском липкой ленты. Он наверняка страдал от жажды, и Майк, собиравшийся налить всем по порции виски, передумал. Эллисон мог решить, что это еще одна изощренная пытка. Кроме того, Майк опасался, что просто не сможет разлить виски по бокалам — руки у него буквально ходили ходуном.

— Видишь? Что это по-твоему? — спросил Чиб. Картины он положил на журнальный столик и теперь указывал на диван, где стояло еще одно полотно.

— Это твой Аттерсон, — сказал ему Майк. — «Сумерки на Рэннохских верещаниках».

— Совершенно верно, — подтвердил Чиб. — А помнишь, что я с ним сделал?

— Отдал Страху, — ответил Майк. Он по-прежнему не понимал, к чему клонит Чиб, однако в груди у него уже появилось какое-то не слишком хорошее предчувствие.

— И что сделал Страх?

— Откуда мне знать?

— Ну а если подумать? Или у тебя дерьмо вместо мозгов?

Страх тем временем заметил домашний кинотеатр Майка.

— «Пионер», — заметил он. — Хорошая штука.

— Заткнись, а?! — заорал Чиб, и Майк мельком задумался, что будет для него лучше: если благодаря хорошей звукоизоляции соседи снизу ничего не услышат или наоборот — услышат и вызовут полицию?

Чиб повернулся к нему.

— Ну, придумал что-нибудь?

Майк потер глаза и убрал назад упавшие на лоб волосы.

— Я думаю, что вопреки моим предупреждениям Страх решил проверить подлинность картины, — сказал он. — Именно за этим он, гм-м… и обратился к мистеру Эллисону, который действительно является квалифицированным специалистом по этому художнику. Во время переговоров с мистером Эллисоном произошло какое-то недоразумение, и вы обратились за помощью ко мне, а не в травматологическое отделение ближайшей больницы.

Добрых двадцать секунд Майк выдерживал яростный взгляд Чиба. В конце концов гангстер с нечленораздельным воплем схватил с дивана картину Аттерсона и поднес ее почти вплотную к лицу Майка.

— Я не особенно разбираюсь в живописи, — злобно прорычал он. — Поэтому мне придется положиться на твое просвещенное мнение. Когда именно была написана эта картина?

— В начале двадцатого столетия.

— Вот как? Что ж, может быть, ты и прав, но… Посмотри повнимательнее, Майки. Посмотри и скажи: что это там такое — в левом нижнем углу?

Майк слегка пожал плечами. Что там может быть, недоумевал он. Подпись художника?.. Прищурившись, он всмотрелся в картину, но видел только вереск, длинные стебли какой-то травы и снова вереск.

— Смотри внимательнее, — нетерпеливо бросил Чиб. — В самом углу… Ну?..

— Кажется, там в траве что-то лежит, — проговорил наконец Майк.

— И на что, по-твоему, это похоже?

— На… презерватив. Использованный презерватив.

— Именно! А теперь попробуй объяснить, зачем художнику с такой репутацией, как у Аттерсона, вдруг понадобилось вставлять в картину эту пикантную деталь?

— Это Уэсти, — решительно сказал Майк. — Больше некому. Презерватив — это что-то вроде его визитной карточки. Уэсти копирует знаменитые картины, потом вставляет туда какой-нибудь анахронизм вроде реактивного лайнера или мобильного телефона…

— Или гондона, — закончил Чиб, и Майк машинально кивнул.

— Одного я никак не пойму, Майки, — проговорил гангстер доверительным тоном. — Почему ты решил обойтись со мной подобным образом? Или ты действительно думал, что я настолько глуп, что ничего не замечу?

— А ведь ты действительно не заметил, — подал голос Страх.

— Заткнись! Здесь я говорю! — рявкнул в ответ Чиб.

— Я ничего об этом не знал, — быстро сказал Майк. — Честное слово — не знал!

Чиб расхохотался:

— Придумай что-нибудь получше, Майки!

— Зачем мне придумывать? Я сказал правду.

— Ладно, придется съездить к Уэсти. Посмотрим, что он расскажет нам в свои последние минуты… Но прежде чем мы отправимся к нему, нам нужно урегулировать еще один существенный вопрос. Речь пойдет о деньгах, мистер Майк Маккензи, компьютерный миллионер, «шотландский Билли Гейтс»… Мне нужно сто семьдесят пять тысяч фунтов наличными. В этом случае наш общий друг Страх сможет спокойно вернуться домой и доложить заказчику, что его задание выполнено. Учитывая беспокойство, которое ты мне причинил, мне следовало бы потребовать больше, но… В общем, начнем торги со ста семидесяти пяти тысяч.

— Сто восемьдесят, — сказал Страх, и Чиб картинным жестом указал на него рукой.

— Сто восемьдесят, джентльмен в последнем ряду. Кто больше? Никто? Как насчет двухсот тысяч, мистер Маккензи? — Чиб впился взглядом в лицо Майка. — Двести, р-ра-аз…

— Сейчас, только кошелек достану… — насмешливо протянул Майк и тут же получил сильнейший удар в живот. Ничего подобного он еще никогда не испытывал. Сила, быстрота, точность — и абсолютная безжалостность удара потрясли Майка. Колени у него подогнулись, и он повалился на пол, успев подумать только о том, как бы не наблевать на собственный ковер. И воздуха, хорошо бы глотнуть воздуха!..

А Чиб уже опустился перед ним на корточки и, схватив за волосы, заставил поднять голову.

— Я тут с тобой не шутки шутить собираюсь, — прошипел гангстер, в уголках губ которого появились белые комочки слюны.

— Я… не держу наличные дома, — проговорил Майк, жадно хватая воздух широко раскрытым ртом. — Вдруг кто-то ко мне вломится? Деньги в банке… Чтобы получить такую крупную сумму, нужно обратиться в банк заранее, иначе… иначе они просто не успеют подготовить деньги. Это несколько дней… — Он снова глотнул воздуха. — Кроме того, как только в банке узнают, что двести тысяч нужны мне наличными, они сразу насторожатся.

— Это верно, — неожиданно поддержал его Страх. — Похоже на попытку отмывания денег. Банки обязаны сообщать о подобных случаях властям.

— Ты кто, долбаный Банк Шотландии?! — прикрикнул на него Чиб.

— Послушайте, — проговорил Майк, успевший слегка отдышаться, — эти четыре картины стоят гораздо дороже, чем двести тысяч. Почему бы вам не взять, скажем, три из них?.. Три вам, одну мне… — Он кивнул в сторону Эллисона. — У вас здесь есть эксперт; он подтвердит, что картины подлинные и достаточно дорогие.

Чиб пристально уставился на него.

— Ну ты и наглец, Майк! — Он посмотрел на скандинава. — Что скажешь?

Вместо ответа Страх не спеша подошел к журнальному столику, поднял пейзаж Кэдделла… и быстрым ударом кулака пробил холст насквозь. То же самое он проделал и с портретом леди Монбоддо.

— Все ясно? — спросил Страх.

— Более или менее… — ответил Майк, с трудом сдерживая рвущийся из груди стон. Чиб выпустил его волосы, и он начал медленно подниматься, не обращая внимания на то, что ноги еще не слишком хорошо его слушались. Картина… Страх бросил ее обратно на столик. Можно ли что-нибудь сделать, как-то восстановить портрет? Ответа на этот вопрос он не знал. И надо же было так случиться, что Страху попалась именно работа Монбоддо, тогда как уродливые Аллановы картины остались неповрежденными!

— Ну и что теперь? — хмуро спросил Майк, ни к кому в особенности не обращаясь.

— Подождем до утра, — ответил Чиб. — Потом съездим в банк, а на обратном пути навестим нашего друга-студента.

Майк взял в руки изуродованный портрет Беатрисы.

— Не может быть, чтобы все картины оказались копиями, — подумал он вслух.

— Моя — оказалась, а это единственное, что должно тебя волновать, — сказал Чиб. — Ты совершил большую ошибку, Майки.

— Не я, — машинально ответил он.

Гангстер пожал плечами:

— Отвечать все равно придется тебе, поскольку ты единственный, у кого есть деньги.

— Деньги, которые еще нужно получить, — напомнил Майк.

— Разве ты никогда не слышал о банковских переводах? — Чиб изобразил удивление. — У меня открыто несколько счетов на разные фамилии. Как только ты переведешь на один из них нужную сумму, я срочно ликвидирую счет и передам Страху все, что ему причитается.

Судя по выражению лица Страха, скандинав был не в особенном восторге от предложенного Чибом сценария. Похоже, подумал Майк, он и так уже ждал дольше, чем ему хотелось.

— Почему, как ты думаешь, Уэсти так поступил? — спросил он Чиба.

— Скоро мы это узнаем, — ответил бандит, внимательно разглядывая Аллановы полотна, которые он держал по одному в каждой руке. Его собственный Аттерсон — никчемный и бесполезный — валялся на полу, где каждый мог наступить на него ногой.

— Что скажешь, Джимми? — спросил Чиб, поднося одно из полотен Култона к глазам связанного эксперта. — Эти-то хоть настоящие?.. — Не дожидаясь ответа, он повернулся к Майку. — Пожалуй, я захвачу их с собой, если не возражаешь.

— Эти картины не мои, а Аллана.

— Ну, с Алланом ты уж сам как-нибудь разберись.

Взгляд Майка снова остановился на Эллисоне. Ему нужно было любой ценой отвлечь внимание бандитов. То, что он задумал, было, наверное, не слишком порядочно по отношению к эксперту, но других возможностей Майк не видел. И для него, и для Эллисона это был единственный шанс.

Последний шанс.

— Я сожалею, поверьте, — негромко сказал он, обращаясь к связанному человеку в кресле, хотя и не был уверен, что тот его слышит. — Сожалею о том, что с вами еще случится… — Эллисон уставился на него во все глаза, и Майк понял, что со слухом у него все в порядке. — Я им еще нужен, — продолжал он. — У меня есть деньги, которые они хотят получить, поэтому в ближайшие день-два меня, скорее всего, не тронут. Но вы, мистер Эллисон… вы больше ничего не можете для них сделать, а Страх не похож на человека, который оставляет свидетелей. Вы можете поклясться ему жизнью своих детей или внуков, что никому ничего не расскажете, но Страх все равно не станет рисковать…

— Эй, ты, заткнись! — одернул его скандинав.

— Я подумал — вы должны знать, что вас ждет… — Майк повернулся к Чибу. — Я действительно не знаю, зачем Уэсти это сделал, — спокойно сказал он. — Гиссинг проверил все восемь картин…

Майк не договорил — в мозгу его забрезжила догадка — сумасшедшая догадка, и все же…

— Что? — спросил Чиб.

— Ничего.

— Хочешь, чтобы я натравил на тебя Страха? Этот парень сумеет тебя разговорить…

В подтверждение его слов огромный скандинав с угрозой шагнул вперед. Это был единственный шанс, на который мог рассчитывать Эллисон, и он не замедлил им воспользоваться. В одно мгновение он оказался на ногах и бросился к ближайшей двери. Толкнув ее плечом, Эллисон прыгнул в комнату и попытался закрыть дверь за собой. Страх, словно большая кошка, метнулся следом. Чиб тоже дернулся, словно собираясь броситься в погоню, но сразу остановился и захохотал, сообразив, что эксперт попал в спальню, откуда не было другого выхода.

Именно этого момента и дожидался Майк. Воспользовавшись тем, что Чиб отвлекся, он мощным толчком сбил его с ног и, одним прыжком выскочив в коридор, побежал к входной двери. Оказавшись на площадке, Майк ссыпался по лестнице и вскоре оказался на улице. К счастью, сегодня Чиб был без телохранителей, но дверцы его БМВ оказались надежно заперты, и Майк поспешно юркнул за угол. Перевалившись через невысокую каменную стену, он оказался на задворках соседнего дома, пробежал по залитой лунным светом лужайке, перемахнул через еще один забор и спрыгнул в крошечный сад. Две кошки, сидевшие на подоконнике темного дома, подозрительно уставились на него горящими желтыми глазами. К счастью, во дворе не было собак, которые могли бы лаем выдать его местоположение. Еще один забор остался позади, и Майк очутился в узком переулке, которым местные жители пользовались, когда хотели поскорее попасть в центр города. Здесь Майк позволил себе перевести дух и привести в порядок одежду. Бумажник в кармане джинсов был на месте — кредитки и некоторое количество наличных помогут ему продержаться некоторое время. Хуже было без телефона, да и ключи от квартиры остались на столике в прихожей. Майк, впрочем, сомневался, что в ближайшее время ему удастся вернуться в пентхаус. Усилием воли он заставил себя не думать о разгроме, который учинят там Страх и Чиб, или о том, каким способом они могут выместить свою досаду на злосчастном мистере Эллисоне.

У самого Майка выбор был невелик. Он мог найти какой-нибудь укромный уголок и, рискуя основательно замерзнуть, дождаться утра, а мог выйти на одну из улиц и попытаться поймать такси. Второй вариант выглядел намного предпочтительнее, однако вместо того чтобы петлять по переулкам, Майк двинулся напрямик — через сады и заборы. В результате уже через пятнадцать минут такого бега с препятствиями он был вынужден присесть за живой изгородью, чтобы перевести дух. Район, где он жил, был застроен по преимуществу трех-четырехэтажными домами в викторианском стиле; многие из них использовались в качестве небольших гостиниц. На мгновение Майк задумался о том, чтобы зарегистрироваться в одной из них, но почти сразу отказался от этой мысли: его наверняка будут искать, а он все еще находился слишком близко от собственного дома.

— «Нет мира нечестивым»,211 — вздохнул Майк, слегка придя в себя. Костяшки пальцев у него были ободраны, колени и лодыжки покрылись синяками, натруженные легкие пылали. Он знал, что должен как можно скорее добраться до дома Уэсти и предупредить его об опасности. Знает ли Чиб адрес студента? Если да, то, скорее всего, он тоже отправится именно туда.

— Я мог бы обратиться в полицию, — прошептал Майк вслух.

Вот только поможет ли это спасти Эллисона? Что он скажет легавым? И будет ли в этом какой-нибудь смысл, коль скоро Чиб, Страх и эксперт уже наверняка покинули его квартиру? Этого Майк не знал. Крепко зажмурив глаза, он попытался привести мысли в какое-то подобие порядка. Допустим, Чиб знает, где живет Уэсти. В этом случае самому Майку следовало ехать не к нему, а к Аллану, а уже оттуда звонить студенту. Возможно, Уэсти все еще рыщет по городу, разыскивая свою Элис… И вообще, что он так беспокоится? Ведь именно Уэсти заварил эту кашу!

«Правда, не без помощи со стороны», — не мог не признать Майк.

Тут до его слуха донесся характерный звук подъехавшего такси. Скрипнули тормоза — машина остановилась напротив одного из небольших отелей. Из машины вышли мужчина и женщина среднего возраста — похоже, супружеская пара. Оба говорили слишком громко, причем языки у них слегка заплетались. Выглянув из-за живой изгороди, Майк попытался оценить обстановку. Вот он, его шанс!..

Стараясь двигаться как можно естественнее, он выбрался из своего укрытия и, шагнув на мостовую, поднял руку, жестом подзывая такси. Водитель уже включил желтый фонарь на крыше, но, завидев нового пассажира, снова его погасил, и Майк проворно забрался на заднее сиденье. После женщины в салоне остался сильный запах духов, и его едва не стошнило. Захлопнув дверцу, Майк сразу опустил стекло и впустил в салон струю свежего воздуха.

— На Гейфилд-сквер, — сказал он водителю.

— Повезло вам, — отозвался тот. — Я уже собирался заканчивать на сегодня…

Водитель попытался взглянуть на пассажира в зеркало заднего вида, но Майк сполз по сиденью как можно ниже.

— Досталось вам, как я погляжу, — добродушно заметил водитель. — Что ж, с кем не бывает. Нужно же иногда выпускать пар, правильно? Иначе в один прекрасный день вся страна взорвется к чертовой матери.

— Несомненно, — рассеянно отозвался Майк, который высматривал медленно движущийся БМВ или подозрительных пешеходов, но улицы были пусты.

— Пассажиров нет, город словно вымер, — продолжал болтать таксист. — Пожалуй, это единственное, что мне не очень нравится в Эдинбурге. Здесь никогда ничего не случается, не так ли, сэр?..

32

По мере того как Майк вел свой рассказ, выражение ужаса на лице Аллана становилось все глубже. Тень облегчения промелькнула в его глазах, только когда Майк начал извиняться за то, что оба Култона попали в лапы Чиба.

— Ну и хорошо! — воскликнул Аллан совершенно искренне. — А теперь, когда у нас больше нет краденых картин, давай сдадим твоего Кэллоуэя Рэнсому.

— И бросим профессора на произвол судьбы? Кроме того, Чиб безусловно расскажет полиции о том, какую роль в ограблении сыграли мы, так что от наказания нам тоже не уйти. И наконец, нужно подумать об Уэсти…

Уэсти они звонили уже несколько раз, но попадали только на его «голосовую почту». В конце концов Майк оставил студенту сообщение, в котором предупреждал, что Чиб, скорее всего, попытается его разыскать, чтобы «отвернуть голову».

— И в этом виноват только ты сам, идиот чертов! — добавил от себя Аллан.

— Надеюсь, — сказал Майк, закончив вызов, — что он все еще ищет Элис, а не валяется дома пьяный или под наркотиками.

— Лучше всего для Уэсти было бы вовсе уехать из страны, — сказал Аллан.

— Похоже, ты прав, — согласился Майк.

— Что до меня, то они оба могут хоть сейчас отправляться в ад — и он, и его жадная подружка, — заявил Аллан и принялся расхаживать по комнате, одновременно пытаясь развязать узел галстука.

— Кстати, почему ты при полном параде? — спохватился Майк. — Ведь сейчас еще ночь!

Аллан остановился и оглядел себя с легким недоумением.

— Я еще не ложился.

— Ты дома ходишь в галстуке?

— Не обращай внимания, это все… ерунда. Скажи лучше, что нам теперь делать? Я ведь знал, с самого начала знал, что наша затея кончится плохо!

— Я знаю, что можешь сделать ты. Постарайся для начала взять себя в руки, — рассудительно сказал Майк. Ему очень хотелось напомнить, что это в его дом вломились бандиты, это ему они угрожали, и это он был вынужден спасаться бегством, прыгая через заборы и продираясь сквозь живые изгороди. Наконец, это его Чиб и Страх считали виновным во всем, что случилось, и именно с ним они хотели поквитаться. Но, поглядев на лицо друга, Майк понял, что это не поможет, — так ему Аллана не успокоить. Качая головой, его друг продолжал бормотать что-то насчет того, что все предварительное «планирование» оказалось «ни к чему», поэтому Майк ограничился тем, что повторил свои первоначальные инструкции. Аллан слушал его с рассеянным видом, поминутно снимая очки, чтобы протереть их кончиком носового платка.

Закончив, Майк налил себе еще кофе (Аллану он даже предлагать не стал) и, откинувшись назад, прислонился затылком к подголовнику кресла. На несколько секунд он даже позволил себе сомкнуть веки, но вставшее пред его мысленным взором яростное лицо Чиба заставило Майка снова открыть глаза. Положение сложилось очень серьезное, серьезное и опасное — он понимал это даже слишком хорошо.

— Не могу понять, о чем он только думал, этот Уэсти? — проговорил Аллан, пристально глядя на него. — Неужели просто не смог удержаться, чтобы не поставить на полотне свою идиотскую «подпись»? Или для Уэсти мы — представители власти, истеблишмента, и он решил таким образом подложить нам свинью? Не представляю, как он мог не подменить оригинал копией! Может, он так волновался, что все перепутал?

— Аттерсон лежал в хранилище, которое открывал ты, — негромко напомнил Майк.

— Что-о?..

— Одной из двух картин, которые ты вынес со склада, как раз и был Аттерсон, которого мы впоследствии отдали Чибу, — повторил он спокойно.

— Тогда я… тогда я совсем ничего не понимаю! Неужели мы оставили оригинал в фургоне? И кстати, куда девались те десять или двенадцать картин, пропажа которых обнаружилась во время инвентаризации? Сколько картин мы украли, Майк? Это ты можешь мне сказать?

Майк покачал головой:

— Нам нужно срочно связаться с Гиссингом. После Уэсти Чиб и Страх непременно захотят побеседовать с ним.

— А потом с нами?

— Не волнуйся, Аллан. Думаю, твое имя находится в самом конце их списка.

Аллан вымученно улыбнулся:

— Вынужден тебя разочаровать, Майк, но я уверен, что это не так.

Его улыбки оказалось достаточно, чтобы Майк начал смеяться. Аллан, глядя на него, тоже расхохотался. А Майк просто не мог остановиться. Ему пришлось несколько раз ущипнуть себя за переносицу, прежде чем он сумел взять себя в руки.

— Как мы ухитрились вляпаться в такое? — задал риторический вопрос Аллан, вытирая глаза платком.

Майк покачал головой:

— Думаю, теперь это не важно. Давай-ка лучше подумаем о том, как мы будем выбираться.

— У нас всегда есть это…

Аллан достал из нагрудного кармана небольшой бумажный прямоугольник, на котором было что-то напечатано. Майк всмотрелся в крошечные буквы… Это была визитная карточка детектив-инспектора Рэнсома — изрядно помятая и покрытая грязными пятнами, однако все телефоны, включая написанный от руки номер мобильного, оставались вполне читаемыми.

— Оставим ее на крайний случай. — Майк взял у Аллана карточку и бережно убрал в бумажник. — А сейчас нам нужно повидаться с Робертом.

— Но что, если бандиты будут ждать нас там? — боязливо спросил Аллан, снова начиная нервничать.

Майк ненадолго задумался.

— У меня есть один план, — сказал он. — Правда, придется взять твою машину. Идем, я все объясню по дороге.


Таксист был прав — в эти ранние предутренние часы Эдинбург словно вымер. В нем не было бурной ночной жизни, которой отличались более крупные города вроде Глазго и Ньюкасла. Движения на улицах почти не было, а это означало, что «ауди» будет бросаться в глаза. Только одно было в их пользу: Майк хорошо знал, как выглядит БМВ Чиба, а гангстер понятия не имел, какой марки машина у Аллана. Да и самого Аллана бандит видел только мельком, Страх и вовсе никогда с ним не встречался. Вот почему Майк распластался на заднем сиденье, чтобы его не было видно, а Аллану велел остерегаться черных БМВ пятой серии.

Предостережение заставило Аллана занервничать с новой силой. Теперь каждый раз, когда они вынуждены были останавливаться на перекрестках и красных сигналах светофора, он непроизвольно стискивал руль. Если сзади появлялась еще какая-нибудь машина, Аллан сразу напрягался, неподвижно глядя в лобовое стекло. Со стороны он, наверное, выглядел словно пьяный водитель, который до смерти боится, как бы его не остановила полиция. Сначала Майк хотел посоветовать другу расслабиться, но потом решил, что Чиб и Страх тоже подумают, будто перед ними обыкновенный пьянчуга.

По дороге, впрочем, им встретилось лишь несколько такси, которые, светя желтыми фонариками, тщетно ждали несуществующих пассажиров. Майк даже подумал, не проехать ли им мимо дома, где жил Уэсти, чтобы, так сказать, разведать обстановку, но потом решил не рисковать, да и Аллан вряд ли бы на это согласился.

Гиссинг жил за городом, туда они и отправились. Дом профессора представлял собой отдельный особняк с довольно большим участком в Джанипер Грин. И Майк, и Аллан несколько раз бывали здесь на вечеринках и неофициальных приемах, во время которых профессор знакомил их с критиками, искусствоведами, преподавателями и художниками. Как-то один из гостей — известный авангардист — машинально разрисовал бессмысленными каракулями бумажную салфетку, которую Аллан перед уходом незаметно положил в карман. Сейчас Майк напомнил другу об этом случае, надеясь таким образом отвлечь его от тревожных мыслей.

— Никак не соберусь вставить ее в рамку, — отозвался Аллан. — Единственное, о чем я жалею, это о том, что не попросил парня поставить на салфетке свою подпись.

Они проехали еще мили полторы, когда Майк, осторожно выглянув в окно, увидел, что они близки к цели своего путешествия.

— Останови у обочины, — сказал он, и Аллан послушно притормозил. До дома профессора оставалось несколько сотен ярдов. От дороги, которая в последние годы превратилась в одну из основных пригородных трасс, особняк отделяла невысокая каменная стена. Когда-то поверх стены шла металлическая решетка, но ее разобрали еще в годы Второй мировой войны, чтобы переплавить на снаряды и пушки, — об этом Гиссинг как-то рассказывал обоим за рюмкой портвейна. «Все это, конечно, чушь собачья, — усмехнулся он. — Местные жители собрали несколько тонн металлического лома, а кончилось тем, что всю эту кучу железок сбросили в Ферт-оф-Форт. Ни на что путное они все равно не годились, зато люди считали, будто они делают что-то полезное для обороны страны».

Пока Майк осматривался, Аллан выключил зажигание и фары, потом протянул другу мобильник. Они с самого начала решили, что, если возле дома Гиссинга будет телефон-автомат, они воспользуются им, но ничего такого Майк поблизости не увидел. Сейчас он поглубже вдохнул воздух и набрал номер.

— Мне кажется, кто-то пытается взломать заднюю дверь моего соседа! — быстро проговорил он, когда ему ответили. — Я слышал звон разбитого стекла. Мой сосед уже старик, он живет один, и я очень волнуюсь. Пожалуйста, пришлите машину…

Он продиктовал адрес Гиссинга и дал отбой.

— Ну вот, теперь будем ждать, — сказал он, возвращая телефон Аллану.

— Твой голос наверняка записали на пленку, — заметил тот.

— Наплевать, — отозвался Майк.

— Голос Уэсти они записали, — сказал Аллан. — Рэнсом давал ее мне прослушать. И еще он сказал, что полицейские эксперты могут по звуку двигателя определить марку машины.

— Рэнсом — мешок дерьма! — возразил Майк, стараясь, чтобы его голос прозвучал как можно увереннее, хотя на самом деле никакой уверенности он не чувствовал. Его-то голос Рэнсом знал и, наверное, смог бы опознать его на записи даже без помощи экспертов. Так же, как и голос Аллана, впрочем… Вот почему Майк решил, что по большому счету не имеет значения, кто из них будет звонить в полицию.

Теперь уже мало что имело значение.

Как видно, сегодняшняя ночь для полиции Лотиана и Пограничного края выдалась спокойной, поскольку патрульная машина подъехала меньше чем через пять минут. Отсветы голубых проблесковых маячков, мечущихся по стенам домов и кронам деревьев Майк и Аллан заметили еще издалека. Огни, впрочем, погасли еще до того, как машина остановилась. Сирену полицейские тоже не включали: то ли боялись спугнуть предполагаемых грабителей, то ли не хотели разбудить спящих соседей, и Майк подумал, что подобная галантность возможна, наверное, только в Эдинбурге.

Пригнувшись на сиденье, друзья смотрели, как полицейские вышли из машины. Патрульные были без фуражек, но в черных бронежилетах, надетых поверх белых рубашек с короткими рукавами. Один из них держал в руке электрический фонарик, бледный луч которого сразу уперся в стену дома профессора. Открыв калитку палисадника, полицейские двинулись к парадной двери, но Майк на них почти не смотрел, сосредоточившись на припаркованных перед домом автомобилях. Он все ждал, что один из них вот-вот включит двигатель и стремительно отъедет, но ничего так и не произошло.

— Кажется, чисто, — чуть слышно выдохнул Аллан, когда полицейские, потоптавшись на крыльце, двинулись в обход дома.

— О'кей, — так же шепотом отозвался Майк. — Трогай, только, ради бога, не спеши…

Аллан включил зажигание и фары и плавно тронул «ауди» с места. Не торопясь, словно выбирая место для парковки, они проехали мимо дома профессора. Майк, развернувшись на заднем сиденье, всматривался в темноту, где плясал луч фонаря, отбрасывавший причудливые тени на стену соседнего дома и гаража, которым Гиссинг не пользовался с тех пор, как перерос свое увлечение спортивными автомобилями.

— На углу развернись, — велел Майк.

— Да, большой бвана…

У перекрестка Аллан включил поворотник и, развернувшись в три приема, так же медленно поехал в обратном направлении. Полицейские уже вернулись к парадному крыльцу — один жал на кнопку звонка, другой пытался заглянуть в щель почтового ящика. Майк различил и потрескивание портативной рации.

— Никого нет, — сказал Аллан.

— Или они сидят очень тихо, — добавил Майк, хотя сам не очень-то в это верил.

Потом они снова припарковались, на этот раз — на противоположной стороне улицы, так что капот «ауди» смотрел от дома профессора. Через пару минут патрульная машина отъехала, а еще несколько секунд спустя вдруг зазвонил мобильный Аллана.

— Это, наверное, полиция, — сказал он. — Хотят оштрафовать нас за ложный вызов.

— Не отвечай, — посоветовал Майк.

— Я и не собирался. Скажу, что телефон украли…

— Вряд ли Рэнсом тебе поверит.

— Да уж.

Наконец телефон замолчал. Для верности они выждали еще минут пять, потом Майк хлопнул приятеля по спине.

— Может, подъедем ближе? — предложил Аллан.

— Давай прогуляемся. Свежий воздух нам не повредит.

Они выбрались из машины и, соблюдая осторожность, подошли к дому Гиссинга. Нигде в соседних домах не видно было ни огонька, и ни одна из припаркованных на обочине машин не была черным БМВ.

— Вдруг Кэллоуэй его уже схватил? — шепотом предположил Аллан.

— Может быть, — отозвался Майк. — Но вряд ли.

— Полицейские могут каждую минуту вернуться.

— Да.

Майк толкнул деревянную калитку и первым двинулся по дорожке к широкому панорамному окну гостиной. Прижавшись лицом к стеклу, он попытался заглянуть внутрь, но жалюзи на окне оказались плотно закрыты. Слева от парадной двери было еще одно окно (главное окно той самой столовой, где Аллан прикарманил высокохудожественную салфетку), но и на нем жалюзи были опущены.

— Отпечатки! — прошипел Аллан. — Ты оставил отпечатки!

Только сейчас Майк сообразил, что упирается в стекло всей ладонью. Пожав плечами, он убрал руку и стал обходить дом со стороны гаража.

— Ничего не понимаю. — пробормотал Аллан, следуя за ним по пятам. — Такое ощущение, что в доме никто не живет. Где же Роберт? Неужели он скрывается? Но ведь если он не появится на дипломной выставке, это будет выглядеть подозрительно.

Задний двор был пуст. Вышедшая из-за облаков луна давала достаточно света, чтобы Майк мог в этом убедиться. Из оранжереи, где они с профессором не раз пили портвейн и бренди, исчезли все кадки с растениями и старенькая плетеная мебель. Кто-то снял даже жалюзи на кухонном окне, и Майк, заглянув внутрь, увидел одни лишь голые стены.

— Гиссинг сбежал! — ахнул Аллан.

— Другого объяснения я не вижу, — согласился Майк, и, сделав несколько шагов назад, едва не упал, запутавшись в высокой траве, которой поросла давно не стриженная лужайка. Пытаясь высвободиться, Майк задел ногой что-то твердое. Это оказалась картонная табличка на деревянном шесте. Поверх слова «ПРОДАЕТСЯ» кто-то наклеил узкую полоску бумаги, на которой шрифтом помельче было напечатано: «ПРОДАНО».

Наклонившись, Майк поднял объявление, чтобы Аллан тоже мог его прочитать.

— Теперь мы его уже не отыщем, — сказал он.

33

Было раннее утро, когда Аллан высадил Майка у подъезда его дома.

— Ты уверен, что поступаешь правильно? — спросил он, выглядывая в окно водительской дверцы.

В ответ Майк только кивнул:

— Идти в полицию или не идти в полицию — вот в чем вопрос… Решай сам, Аллан.

— Может, мне подняться с тобой? — Аллан комично изогнул шею, пытаясь кивком указать на квартиру в пентхаусе. — Вдруг они еще там?

Майк покачал головой.

— Спасибо за предложение, но не стоит. — Он смертельно устал, но надеялся, что его голос звучит уверенно. — Не забудь, что бы ты ни делал — домой не возвращайся, пока все это не закончится… так или иначе.

— Но ты-то идешь домой?

— Я иду, потому что знаю все ответы.

Майк наклонился, чтобы пожать Аллану руку. Одновременно он что-то вложил другу в ладонь. Аллан посмотрел. Это была визитка Рэнсома. Он хотел что-то сказать, но Майк уже выпрямился и дважды хлопнул ладонью по крыше, давая знак, что Аллану пора трогаться.

Когда «ауди» отъехала, Майк еще раз огляделся. Поблизости не было ни следа Чибова БМВ, но это вовсе не означало, что гангстер не оставил в квартире парочку своих головорезов. Тем не менее он все же стал подниматься к себе, но не по лестнице, а на лифте. С тех пор как Майк в смертельном страхе бежал из собственного дома, прошло всего несколько часов, но сейчас он боялся не бандитов. Меньше всего ему хотелось обнаружить в своей квартире хладный труп Джимми Эллисона.

Когда дверцы лифта открылись на его этаже, Майк на мгновение заколебался. Дверь квартиры была распахнута настежь, как он ее и оставил, поэтому даже с площадки Майк хорошо видел, что Чиб и Страх не удержались, чтобы не отомстить ему за удачный побег. Все картины, висевшие на стенах прихожей, были сброшены на пол, искромсаны и растоптаны, так что восстановить их не было ни малейшей возможности. Казалось, будто в коридоре бесновалось какое-то хищное животное с длинными и острыми когтями. Майк, во всяком случае, очень хорошо представлял себе, как разозленные бандиты сбрасывают картины на пол, режут их ножами, прыгают на них.

— Надеюсь, им полегчало, — пробормотал он себе под нос. — Вот только что я скажу страховой компании?

Хрустя битым стеклом, которым был усыпан пол в коридоре, Майк двинулся к дверям гостиной. Никто на него не бросился, трупа тоже нигде не было видно, и он позволил себе перевести дух. На кресле, где сидел Эллисон, темнело несколько пятен крови; еще несколько капель, впитавшихся в ковер в спальне, свидетельствовали о том, что эксперт по картинам был жестоко наказан за попытку побега. На мгновение Майк задумался о том, жив ли до сих пор Эллисон, но тотчас отбросил эту мысль. Он знал, что в первую очередь ему нужно беспокоиться о собственной судьбе, о том, сумеет ли он как-то ее изменить. Впрочем, сейчас даже об этом Майк был не в состоянии думать. Усталость взяла свое, и, вернувшись в гостиную, он присел на диван. Возле камина темнела лужа, от которой тянуло мочой. Это, наверное, Чиб, хотя, может быть, и Страх. Разбитый телевизор явно был делом рук — или ног — скандинава. Оба Аллановых Култона исчезли, но изуродованный портрет леди Монбоддо по-прежнему валялся на полу возле журнального столика, и Майк взял его в руки. Беатриса все еще улыбалась ему с картины, но лица у нее больше не было. Когда Майк попытался расправить разорванный холст, с портрета посыпались чешуйки краски, а леди Монбоддо стала похожа на жертву автомобильной аварии, которой посекло кожу осколками стекла.

— Прости, — вздохнул Майк, кладя портрет рядом с собой.

Если не считать телевизора и испорченных картин, ущерб был не особенно велик. Вероятно, подумал Майк, отправляясь на кухню, чтобы налить себе стакан воды, когда Страх разбил телевизор, оба бандита вспомнили о соседях, которых мог насторожить раздавшийся среди ночи грохот.

Прихлебывая на ходу из стакана, Майк заглянул в свой кабинет. Пол здесь сплошь покрывали вытряхнутые из ящиков стола бумаги, но убрать их было сравнительно просто. Клавиатуру компьютера кто-то залил виски из бутылки, которую Майк оставил на шкафчике для документов. Сам шкаф, в котором хранились банковские выписки и инвестиционные сертификаты, был заперт, хотя бандиты и пытались вскрыть его при помощи кухонного ножа, который — согнутый и перекрученный — валялся в корзине для бумаг. Ключи от шкафа лежали в спальне в прикроватной тумбочке, но бандиты их не заметили, что свидетельствовало либо о спешке, либо о том, что они не особенно старались их найти.

Ничего страшного, подумал Майк, все это можно поправить.

Осмотр квартиры заставил его приободриться. Если бы ему вздумалось разгромить чью-либо квартиру, он действовал бы более методично и тщательно. И более профессионально. То, что учинили в его квартире Чиб и Страх, выглядело детской шалостью. Похоже, Кэллоуэй забыл основное правило бизнеса — любого бизнеса: никогда не смешивать дело и личные отношения.

В спальне Майк отыскал помятую пачку с единственной сигаретой. Выйдя на балкон, он закурил, глядя на просыпающийся город. В кронах деревьях перекликались птицы, а в зоопарке на Корсторфин-хилл громко заревел какой-то хищник. Докурив сигарету, Майк отправился на кухню и вооружился веником и совком. Уборщица приходила к нему по пятницам, но он решил, что в ее обязанности не входит приводить в порядок разгромленные бандитами квартиры. Ему удалось смести большую часть стекла от разбитого телевизора, но потом усталость снова повисла на плечах свинцовой тяжестью, и Майк, отложив совок, сел на диван. Закрыв глаза, он вспоминал, как все начиналось… Идея «нового крестового похода за Искусство», которую как бы невзначай высказал Гиссинг, показалась ему полным бредом, но в ней все же было нечто такое, что заставило Майка задуматься над ее осуществлением. А пока он размышлял, ему подвернулся Чиб, который, казалось, совершенно искренне интересовался если не самой живописью, то, по крайней мере, прибылью, которую можно было получить, торгуя картинами.

Похоже, именно встреча с Чибом в Национальной галерее и заставила Майка перейти от теоретических умопостроений к решению чисто практических вопросов. И это он первым сказал Гиссингу, что они должны действовать. Майк, правда, имел в виду частный банк или страховую компанию, но у Гиссинга были свои планы…

— Разумеется, были… — произнес он вслух и, взяв в руку недопитый стакан с водой, нехотя отсалютовал замыслу профессора.

Из них троих — Гиссинга, Аллана и самого Майка — только он один мог позволить себе приобрести картины, которые они собирались украсть. Тогда почему он согласился? И не просто согласился, но и стал чуть ли не главой заговорщиков? Почему?!

— Да потому, что чертов профессор играл на мне как на скрипке, вот почему!.. — сообщил Майк пустой гостиной. Сам Гиссинг был только рад возможности отступить на задний план, чтобы не вызывать у сообщников лишних подозрений. Еще год назад он спланировал точно такое же ограбление, но тогда у него не оказалось под рукой подходящих исполнителей. Когда же в его поле зрения появились Майк и Аллан, он попытался нащупать их слабые места… и одновременно оценить, на что они способны в действительности.

По-видимому, Гиссинг счел их подходящими для осуществления своих планов.

Во всем виновата скука, решил Майк. Ему было скучно, он не знал, куда себя девать, вот и решил поразвлечься… Ну и алчность, конечно. Майк так сильно желал обладать портретом Беатрисы, что забыл обо всем остальном. Ведь он не мог получить картину, даже если бы отдал все свои деньги, а раз так, значит, нужно придумать другой способ. И тут, словно по заказу, в его жизни снова появился Чиб, благодаря которому Майку открылся другой, параллельный мир, о котором он мало что знал. В школе ему очень хотелось водить компанию с Кэллоуэем и его дружками, которые признавали только силу и жестокость, ни во что не ставя ум и хитрость, но в этой иерархии ему места не нашлось. Должно быть, поэтому в колледже Майк пустился во все тяжкие — он не пропускал ни одной потасовки в баре Студенческого союза и мог затеять драку на любой вечеринке. Правда, победы он одерживал так же часто, как и проигрывал, но это его не останавливало. Лишь к концу второго курса Майк более или менее пришел в себя — научился идти на компромиссы и вписываться в систему, когда ему это было нужно.

— Ну прямо Джекил и Хайд… — пробормотал он себе под нос.

Пожалуй, только одну вещь он еще не выяснил до конца. Были ли Гиссинг и Кэллоуэй в сговоре? Майк считал это маловероятным; скорее всего, встреча с бывшим одноклассником в «Вечерней звезде» действительно была случайной. Единственная случайность в хорошо продуманном плане… Привлечь Чиба к сотрудничеству предложил Майк, а значит, ответственность за нынешнюю непростую ситуацию целиком ложилась на него. Гиссинга это наверняка устраивало.

Майк пошевелился, поудобнее пристраивая голову на спинке дивана, но глаза так и не открыл. Во время неспешной ночной поездки по Эдинбургу он рассказал Аллану все, о чем догадывался и что только предполагал. Раза два или три Аллан даже останавливал машину и сидел неподвижно, стараясь привести в порядок мысли и выстроить в голове последовательность событий. Он задавал вопросы, по которым ясно чувствовалось, что он отказывается верить в то, что только что услышал, а когда Майк раз за разом опровергал его возражения, экспансивно хлопал ладонями по рулю.

— Ты человек разумный, с практическим складом ума, — сказал другу Майк. — И ты не можешь не понимать, что моя версия — единственная, которая все объясняет, все ставит на свои места.

Он даже напомнил Аллану, что сэр Артур Конан Дойл был родом именно из Эдинбурга и что его знаменитый герой Шерлок Холмс не раз повторял: «Отбросьте все невозможное; то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался».

Обратится ли Аллан в полицию или нет, Майк не знал. Не исключено, его друг предпочтет вернуться домой, чтобы там, грызя ногти и поминутно протирая очки, ждать, как все повернется. Что касалось самого Майка, то он уже слышал шаги собственной судьбы — шаги, под которыми чуть слышно скрипнула рассохшаяся паркетина в прихожей.

Но вот полный тревоги голос, который позвал его по имени, он услышать не ожидал.

— Лаура?! — откликнулся Майк, вскакивая на ноги. Свет в гостиной он так и не включил, но жалюзи на окнах были подняты, поэтому выражение изумления на лице гостьи Майк рассмотрел очень хорошо.

— Я тут затеял что-то вроде ремонта, — пошутил он, отвечая на ее невысказанный вопрос.

Лаура отрицательно качнула головой, не приняв его легкомысленного тона.

— Что случилось?

— Так, не сошлись кое с кем во мнениях.

— С кем? С Годзиллой?

Майк устало улыбнулся:

— Как ты здесь оказалась?

Лаура шагнула в комнату, лавируя между осколками стекла, которые Майк смел в кучи, но не успел убрать.

— Я звонила тебе на домашний и на мобильный, но ты не отвечал, и я… я очень испугалась. Что здесь произошло, Майк? Во что ты ввязался?!!

Отвечать было не обязательно. Лаура увидела на полу изуродованный портрет Беатрисы и, наклонившись, взяла его в руки.

— Я так знала. — проговорила она с тяжелым вздохом. — С самого начала знала, что это ты. Но как тебе удалось?

Майк пожал плечами.

— Заменил оригиналы копиями.

Облеченный в слова план выглядел просто, почти примитивно — и на редкость убедительно.

— А Гиссинг потом подтвердил их подлинность? — полуутвердительно закончила она, и Майк кивнул. — Значит, он тоже в этом замешан. Но куда пропали еще двенадцать картин?

— Значит, их все-таки не десять, а двенадцать? — Майк снова пожал плечами: — Боюсь, я тут ни при чем. Все это время мне казалось, что мы — команда, но на самом деле меня ловко водили за нос. — Он сухо усмехнулся. — Не хочешь выпить?

Он продемонстрировал Лауре свой пустой стакан из-под воды.

— Нет.

— А я, пожалуй, промочил бы горло…

Он двинулся на кухню, Лаура — следом.

— Если бы я оказался единственным ослом в городе, это было бы еще полбеды, — продолжил Майк, не скрывая горечи. — К сожалению, я совершил ошибку — привлек под наши знамена постороннего.

— Кэллоуэя? — догадалась Лаура.

— Его. Чиб выглядел идеальным козлом отпущения. Он неплохой делец, но полный профан в искусстве, а мы… С самого начала были мы и были они — дельцы, обыватели, которых интересуют в живописи только деньги.

— Значит, Рэнсом был прав: ты сотрудничал с этим бандитом?

— Не только я. Еще в этом участвовали Аллан и Уэсти. Его ты не знаешь, он — студент из Художественного училища…

— И профессор Гиссинг, — добавила Лаура.

Прежде чем ответить, Майк наполнил стакан водой и сделал несколько глотков.

— Да, профессор Роберт Гиссинг был тем самым преступным гением, который стоял за этой аферой, — негромко сказал он. — Пропавшие картины наверняка у него, но найти их будет трудновато. Как и самого профессора…

— Никогда он мне не нравился! — вырвалось у Лауры. — И я не понимала, что нашел в нем ты…

— Жаль, что ты ничего мне не сказала.

Лаура все еще прижимала к груди портрет Беатрисы Монбоддо.

— И все… ради этого? — тихо спросила она.

— Да, — признался Майк.

— Но почему… почему он для тебя так важен?

— Думаю, ты знаешь ответ.

— Она похожа на меня — ты это имеешь в виду? — Лаура пристально взглянула на испорченную картину. — Знаешь, Майк, в этом есть что-то… извращенное. Разве не проще было взять да и пригласить меня на свидание?

— У нас уже было свидание, Лаура, но оно закончилось не слишком хорошо.

— Ты слишком легко сдаешься. — Она продолжала рассматривать пробитый холст. — Кто это сделал?

— Страх.

— Что-что?..

Только тут Майк сообразил, что о скандинаве она ничего не знает.

— Страх — кличка или прозвище человека, которому Кэллоуэй должен деньги. В общем, это долгая история…

Почти минуту оба молчали. Лаура заговорила первой:

— Теперь тебя посадят в тюрьму, Майк.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, — отозвался он, — но в данный момент меня это беспокоит меньше всего.

Как и сам Майк несколько минут назад, Лаура попыталась распрямить, разгладить, соединить кромки разорванного холста.

— Она была красивой, правда?

— Была, — подтвердил Майк и тут же поправился: — Она и сейчас красива.

Лаура моргнула, пытаясь смахнуть с ресниц выступившие на глаза слезы, и Майку захотелось обнять ее и не отпускать целую вечность. Отвернувшись, он поставил стакан на сушку и вцепился пальцами в край раковины. Он слышал, как Лаура положила картину на пол, потом ее руки обвили его сзади, а голова легла на плечо.

— Что ты собираешься делать, Майк?

— Бежать, — полушутя-полусерьезно ответил он. — С тобой, если ты захочешь.

Других вариантов Майк и вправду не видел. Разумеется, он мог бы заплатить Страху и Чибу, сколько они просили, вот только это вряд ли помогло бы ему освободиться из ловушки, в которую он угодил. Ему пришлось бы платить снова и снова, пока не закончатся деньги. Кроме того, Майк по-прежнему ничего не знал о судьбе Эллисона. Если эксперт серьезно искалечен или убит, полиция начнет еще одно расследование. А Рэнсом знает достаточно много, чтобы уже через несколько дней легавые появились в пентхаусе и начали задавать его владельцу неприятные вопросы.

Лаура будто подслушала его мысли.

— Я позвоню Рэнсому, — сказала она. — Это единственный разумный выход.

Майк повернулся к ней.

— До сих пор, — медленно проговорил он, — мало кто из нас руководствовался разумом.

Руки Лауры по-прежнему лежали у него на плечах, а ее губы находились на расстоянии считаных дюймов от его лица. Майк уже подался вперед, но заметил в гостиной какое-то движение и замер, пристально глядя поверх ее плеча.

— Ничего-ничего, продолжайте, — проговорил один из телохранителей Чиба и добавил, обращаясь к напарнику: — Ты выиграл, с меня двадцатка.

Второй телохран ухмыльнулся.

— Говорил же я тебе — нужно проверить квартиру, что бы ни говорил босс! — Он посмотрел на Майка. — Ну что, Маккензи, пойдешь с нами сам или придется тебя тащить?

Майк покачал головой. Лаура опустила руки и повернулась к пришельцам.

— Она здесь ни при чем, — хрипло проговорил он. — Отпустите ее, и я пойду с вами куда скажете.

— Звучит разумно… — Телохранители дружно шагнули в кухню. — А наш мистер Кэллоуэй — малый не промах, — ухмыляясь заметил Джонно. — Я думаю, босс мог бы вести одно из этих новых телешоу. «Как обновить обстановку без ремонта», типа того… Видал, что он устроил в прихожей?

Оба телохранителя расхохотались. Теперь они смотрели в основном на Лауру, а не на Майка, и он тронул ее за плечо.

— Иди, — сказал он.

— Что? Оставить тебя с этими зверями?!

— Иди! — с нажимом повторил Майк и слегка подтолкнул Лауру к выходу. Девушка сделала шаг, но остановилась, мрачно глядя на Гленна и Джонно.

— Имейте в виду, детектив-инспектор Рэнсом — мой старый знакомый, и если с головы Майка упадет хотя бы один волос!..

Майк поморщился:

— Зря ты это сказала…

— Он прав, мисс. Теперь вам тоже придется пойти с нами…

Майк бросился на обоих громил.

— Беги!.. — крикнул он, но было поздно. Гленн ловко сбил его с ног, а Джонно схватил Лауру за руку и, развернув спиной к себе, зажал рот ладонью. Майк попытался вскочить, но получил ногой в челюсть и распростерся на полу. Гленн прыгнул на него сверху и с такой силой припечатал коленом, что Майку показалось — его внутренности вот-вот лопнут. Перед глазами мелькнуло оскаленное лицо бандита, которое мгновение спустя заслонил стремительно движущийся кулак. Удар — и мир вокруг закружился, проваливаясь во тьму.

«Так вот на каких пароходах мы уплываем», — успел подумать Майк.

Неужели он больше никогда не увидит Лауру?

34

Рэнсом проснулся с чувством полной покорности своей нелегкой судьбе. На часах было пять, следовательно, он проспал часа четыре с половиной. Уже неплохо… Насколько он помнил, миссис Тэтчер тратила на отдых примерно столько же, если не меньше.

Осторожно, чтобы не потревожить спящую жену, Рэнсом поднялся и направился к двери спальни. Оставив в коридоре свет, он спустился по лестнице в гостиную, щелкнул выключателем настольной лампы и потянулся к валявшемуся на диване телевизионному пульту. Просмотр кратких новостей по телетексту займет минут десять, после чего можно переключиться на «Скай ньюз» или двадцатичетырехчасовой канал новостей Би-би-си, прикинул Рэнсом. А потом? Как убить оставшееся время?..

Подойдя к окну, детектив выглянул в щель между занавесками. Улица была безмолвна и пуста. Несколько лет назад, когда Рэнсому случалось проснуться слишком рано, он любил отправиться в город, зайти в булочную или в кафе, взять чашку чая и горячую, только что испеченную булку и слушать, как треплются «за жизнь» закончившие ночную смену таксисты. Увы, теперь это было в прошлом. Сандра постоянно жаловалась, что он будит ее и соседей, когда спозаранку заводит машину и разворачивается, и в конце концов Рэнсом отказался от своих утренних вылазок.

Мало кто из его коллег был знаком с Сандрой. Она не любила принимать гостей, не любила бывать на вечеринках у его друзей, не говоря уже о том, чтобы отправиться с мужем в паб, куда детективы нередко заглядывали в конце рабочей недели. У нее был свой круг общения. Сандра работала в администрации Государственной службы здравоохранения и встречалась с подругами на тематических вечерах в книжных магазинах и музеях, ездила с ними на просмотры иностранных фильмов, а потом подолгу сидела в чайных или в кафе, обсуждая увиденное. Порой Рэнсому казалось, что Сандра, закончившая после школы годичные курсы секретарей-стенографисток, горько жалеет, что не пошла учиться дальше — в колледж или даже в университет. В последнее время она все больше походила на человека, крайне разочарованного своей жизнью и своим жребием, и он старался лишний раз не раздражать ее ранними поездками в город. Быть может, думал Рэнсом, урчание мотора действительно ей мешает, хотя никто из соседей на шум не жаловался.

Закипающий чайник тоже мог разбудить Сандру, поэтому он ограничился стаканом молока и парой таблеток от расстройства желудка. Когда откуда-то со стороны прихожей донесся тонкий писк, он решил, что это какая-то ранняя птаха слетела на крыльцо снаружи, но писк повторился, и Рэнсом понял, что ошибся. Звук исходил от его куртки, которая висела на вешалке за входной дверью. Вешалку завела Сандра, и горе Рэнсому, если его куртка оказывалась на спинке стула или на столбике лестничных перил.

Сигналил мобильник, и не потому, что аккумулятор требовал зарядки. Когда Рэнсом достал аппарат из внутреннего кармана, на экране светился значок поступившего еще вчера вечером сообщения. Детектив нажал кнопку просмотра. Сообщение было от Донни — приятеля Рэнсома, работавшего в Шотландском уголовном архиве. «Позвони срочно», — писал Донни, и Рэнсом, вернувшись в гостиную, набрал нужный номер.

— Это я, Дон.

— Господи, Рэнс, ты хоть знаешь, который час?

— Я только что увидел твое сообщение. Ты сам писал — «срочно».

— Ну до утра-то можно было подождать…

Донни зевнул, потом закашлялся.

— Давай выкладывай, что там у тебя, — велел Рэнсом.

— Подожди, я сейчас…

Рэнсом слышал, как приятель выбирается из постели, потом хлопнула дверь, снова послышался кашель и сопение. Наконец Донни добрался до другой комнаты и зашелестел какими-то бумагами.

— Куда же я его дел?..

Рэнсом тем временем подошел к окну и, отодвинув занавеску, снова выглянул на улицу. Пустынную улицу неспешно перебегала огненно-рыжая лиса, причем вид у нее был такой, словно все вокруг принадлежит ей одной. Что ж, быть может, в этот ранний час так оно и было. Впрочем, обсаженная деревьями и разросшимися кустарниками улица, на которой жил Рэнсом, и в дневные часы была тихой и почти безлюдной. Здешние дома строили лет восемьдесят назад, поэтому цены на них были гораздо ниже, чем в соседнем квартале, застроенном георгианскими и викторианскими особняками. Когда Рэнсом и Сандра только переехали, этот район назывался Сотонхолл, но в последнее время риелторы предпочитали именовать его Корсторфином или даже Южным Мюррейфилдом, надеясь содрать с покупателей несколько лишних тысчонок. Одно время Рэнсом с Сандрой даже шутили, что, мол, и угораздило же их поселиться на южной окраине Южного Мюррейфилда.

А ведь еще немного южнее, подумал сейчас Рэнсом, и мы оказались бы совсем рядом с Сотонской тюрьмой…

— Скоро ты там, Дон? — спросил он в трубку.

— Сейчас… — Снова послышался шорох бумаги. — Ага, вот он… Ну и мерзавец!

— Кто?

— Татуированный викинг. Тот парень, которого ты просил меня разыскать…

— Да-да, конечно… Извини.

— Его настоящее имя Арне Бодрум, родился в Копенгагене, но жил в разных городах то в Дании, то в Швеции. Отбыл два года за тяжкие телесные повреждения, потом связался с «Ангелами Ада» и сейчас, по некоторым данным, занимается выколачиванием долгов и исполнением приговоров для отделения «Ангелов», которое базируется в норвежском Хагесунде. Считается, что это крыло группировки специализируется на поставках наркотиков в Германию, Францию и Великобританию.

— Это я знаю, Донни. Что-нибудь интересненькое есть?

— Есть кое-какие подробности плюс несколько фотографий. Все это будет у тебя на столе часа через три. — Донни протяжно зевнул. — Ну что, теперь я могу идти досыпать?

— Приятных сновидений. И — спасибо.

Рэнсом дал отбой и положил телефон на подоконник. Значит, Страх выступает посредником?.. Нет, Донни сказал, что он выбивает долги. Гленн упоминал, что Кэллоуэй задолжал «Ангелам Ада» за партию наркоты, значит, Чибу срочно нужны наличные, иначе ему худо придется. А у кого водятся денежки? У мистера Маккензи. Или в «Первом К», где трудится Аллан Крукшенк. Пожалуй, подумал Рэнсом, с этим уже можно идти к шефу — просить установить за Чибом круглосуточную слежку. Может быть, даже удастся получить один-два ордера на обыск. Главное, все это не имеет никакого отношения к Хендриксу, а значит, шеф не сможет ему отказать. Об ограблении склада можно вообще не упоминать, коли на то пошло… Ну а если снова встанет вопрос о средствах, он сделает все бесплатно, в свое личное время.

Все, что ему нужно, — это разрешение.

В задумчивости Рэнсом повернулся к окну спиной и сделал несколько шагов к центру комнаты. Именно поэтому он не сразу заметил, что его телефон снова завибрировал, сигнализируя о входящем звонке. Наверное, Донни забыл сказать что-то важное, решил Рэнсом. Но прежде чем он успел вернуться к окну, аппарат соскользнул с узкого подоконника и упал на пол. Задняя крышка отскочила, аккумулятор полетел в одну сторону, сим-карта — в другую. Бормоча ругательства, Рэнсом присел возле окна на корточки, собрал и снова включил телефон. Стекло экрана треснуло, но на жидко-кристаллическом дисплее высветилось сообщение — пропущенный вызов. Номер был Рэнсому незнаком, но он сразу подумал, что не знает мобильного Донни. Нажав кнопку вызова, детектив прижал телефон к уху.

— Спасибо, что перезвонили, инспектор, — сказал в трубке незнакомый голос. — Нас, кажется, разъединили…

— Простите, кто это? — спросил Рэнсом.

Последовала долгая пауза, словно звонивший тщательно взвешивал все варианты, раздумывая, не повесить ли трубку. Наконец абонент слегка откашлялся и назвал себя. Услышав имя, Рэнсом невольно напрягся. Только что он думал об этом человеке, и вот — он звонит сам. Может ли такое быть наяву, или он спит и видит чрезвычайно приятный сон? Сначала Донни позвонил с новостями об Арне Бодруме, теперь это…

Рэнсом опустился на диван и сказал в телефон своим самым доверительным тоном:

— У вас что-то случилось, мистер Крукшенк? Расскажите мне все подробно, и мы вместе подумаем, как выбраться из этой неприятной ситуации.


— Очень любезно с твоей стороны было заглянуть на огонек, — услышал Майк голос Чиба Кэллоуэя.

Открыв глаза, он сразу понял, что находится в заброшенном зале для снукера. Прямо перед ним стоял сам Чиб, за его спиной Страх с преувеличенным вниманием разглядывал расположение шаров на бильярдном столе.

Майк огляделся. Он сидел на крайнем из пяти составленных в ряд стульев; руки у него были связаны за спиной, лодыжки притянуты к ножкам липкой лентой. На соседнем стуле сидела Лаура, связанная точно таким же образом. Глядя на нее, Майк негромко застонал, в ответ она медленно опустила и снова подняла ресницы. За Лаурой сидел Уэсти с мокрым от слез лицом, за ним — Элис, не отрывавшая от Чиба яростного взгляда. Последним в ряду пленников был Эллисон, вся вина которого заключалась в том, что он оказался достаточно квалифицированным специалистом в своей области. Оглушенный, растерянный, он, казалось, окончательно утратил всякую надежду и волю к сопротивлению.

— Очнись, чучело! — снова раздался голос Кэллоуэя. — Пора получить что причитается.

Страх взял со стола один из красных шаров и сделал несколько шагов вперед, на ходу подбрасывая и ловя его со смачным шлепком.

— Слишком много трупов, — задумчиво проговорил он. — От такого количества нелегко будет избавиться.

— Место найдется, — уверил его Кэллоуэй. — В нашем распоряжении все побережье и все Пентландские холмы, не говоря уже о строительных площадках в Грантоне. — Он повернулся к Майку: — Уэсти уже принес мне свои глубокие извинения… — Бандит снисходительно потрепал студента по щеке, отчего тот зажмурился, словно ожидая удара. Глядя на него, Чиб усмехнулся и продолжил: —…Извинения, но не объяснения.

— Ты хочешь, чтобы я, так сказать, заполнил некоторые бреши? — осведомился Майк.

— Да, пока мы не заткнули какую-нибудь брешь тобой, — проворчал Страх.

— Годам к шестидесяти ты, быть может, и научишься каламбурить, — усмехнулся Майк. — Но и тогда не злоупотребляй этим, дружище.

Страх сделал еще один шаг вперед и замахнулся кулаком с зажатым в нем красным шаром.

— Ах ты!..

— Назад! — прорычал Чиб, вытянув палец в сторону скандинава. — Я же сказал тебе: он — мой!

— Ты не в том положении, чтобы мне приказывать, — огрызнулся бандит.

— Это мой город, и здесь я устанавливаю правила, — отрезал Чиб.

Эти двое вели себя как два свирепых хищника, которые оказались в одной клетке и теперь делят территорию, но пока не решаются сцепиться.

Страх сплюнул на пол и отвел душу, швырнув шар в дальнюю стену. Что с ним стало, Майк не видел, но, если судить по звуку, шар раскололся на две половинки.

Кэллоуэй тем временем наклонился к самому его лицу:

— Парни сказали мне — ты вел себя очень благородно и просил отпустить твою даму… Ну вылитый сэр Галахад!.. Я другого не пойму — какого черта ты вообще вернулся к себе на квартиру?

— А какого черта ты испортил картин на полмиллиона фунтов вместо того, чтобы забрать их себе?

— Ты меня здорово разозлил, — объяснил Чиб. — Кроме того, на что мне картины?..

Он снова выпрямился во весь рост и, двинувшись вдоль ряда стульев, остановился перед Уэсти.

— Оставь его в покое! — рявкнула Элис. — Только тронь его, и я тебе яйца вырву!

Кэллоуэй восхищенно поцокал языком, и даже Страх криво усмехнулся.

— Крутая цыпочка! Не так ли, Уэсти? — осведомился Чиб. — Сразу видно, кто из вас двоих носит брюки. Студент рассказал мне, — добавил гангстер специально для Майка, — что это Гиссинг придумал подменить мою картину. И он, похоже, уверен, что ты ничего об этом не знал.

— Вы были у Гиссинга дома? — Майк подождал, пока Чиб кивнет. — Тогда ты все видел сам… Думаю, он уехал вчера, возможно — еще раньше. На телефонные звонки профессор перестал отвечать дня три назад. Я-то считал, что он просто избегает лишних контактов, но, похоже, дело в другом. Свой дом Гиссинг выставил на продажу как минимум несколько недель назад, значит, он прекрасно знал, что делал.

— А что он делал, Майки?

— Отпусти остальных, и я скажу.

— Никто никуда не пойдет, — вмешался Страх, направляя на него указательный палец.

Майк заметил, что скандинав успел надеть черные кожаные перчатки — водительские, судя по длинным раструбам. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что это значит. Страх приготовился к работе — тяжелой, грубой работе, во время которой важно не оставлять отпечатки пальцев.

— Я хочу, чтобы вы знали одну вещь, — медленно произнес Майк, в упор глядя на Чиба. — Я вас не боюсь. Сначала боялся, а теперь — нет…

И внезапно Майк с удивлением осознал, что сказал чистую правду. Пожалуй, единственным, что он испытывал сейчас, было абсолютное — и совершенно необъяснимое — отсутствие страха. Школьный хулиган и задира стоял прямо перед ним, но он даже не вздрогнул. В эти мгновения все смотрели на него — не только Лаура, а все: и Уэсти, и Элис, и даже Эллисон, который наклонился вперед насколько позволяли его путы. И скандинав, поправлявший перчатки, тоже уставился на него не в силах скрыть своего изумления.

— Странно, — сказал Чиб. — Ты должен бояться!

— Я знаю. — Майк ухитрился пожать плечами. — Но я не боюсь. Быть может, все дело в деньгах, которые только я могу для тебя достать.

— Наличных у меня и без тебя хватит! — рявкнул Кэллоуэй, но Страха его слова, похоже, не убедили.

— Отпусти остальных, — спокойно повторил Майк. — Как только они уйдут, я расскажу тебе все.

— Никто отсюда не выйдет, — проворчал Страх.

— Зачем мне знать все? — добавил Чиб. — Я и без тебя понял, что меня пытались нагреть, и это — единственное, что имеет значение. — Он несколько раз поднял и опустил плечи, словно боксер, разогревающийся перед поединком. — С кого начнем, Страх? — спросил гангстер.

— С самого сильного, — был ответ. — Слабых лучше оставить напоследок.

— Звучит разумно, — согласился Кэллоуэй. — В таком случае нам, пожалуй, лучше начать с этой крутой сучки — подружки нашего студента.

— Давай попробуй, козел! — с вызовом крикнула Элис.

— С удовольствием.

Майк понял, что выхода нет, — он должен все рассказать, и как можно скорее. Сейчас. Только так он мог хоть немного отсрочить неизбежный конец.

— Ты не единственный, кого обвели вокруг пальца, — бросил он Кэллоуэю. — Нас всех крупно подставили. Гиссинг подбросил мне идею, а когда я заинтересовался — объяснил со всеми подробностями, как осуществить ее на практике. Он говорил очень убедительно — видно было, что у него все как следует продумано. Собственно говоря, проф так и сказал: он, мол, составил план уже довольно давно, но у него не было соратников — людей, на которых он может положиться. И которых он на самом деле собирался подставить, чтобы самому выйти сухим из воды.

— Ты имеешь в виду себя и своего дружка Крукшенка? — перебил Чиб. — Кстати, не надейся, что я о нем забыл.

Майк кивнул и тут же пожалел об этом. Гленн, оглушивший его ударом по голове, поработал на совесть.

— Да, в помощники Гиссинг выбрал меня и Аллана, — подтвердил он, справившись с приступом тошноты. — Уэсти профессор с самого начала планировал использовать в качестве копииста, но когда речь пошла о том, чтобы привлечь к делу тебя, — вот тогда Гиссинг заволновался. Он считал, что это слишком рискованно, но потом передумал — довольно быстро передумал, и я догадываюсь почему. Из нас четверых ты больше других подходил на роль козла отпущения — человека, которого полиция заподозрит в первую очередь. Но когда ты тоже потребовал картину, для Гиссинга это было равносильно святотатству. Он не мог допустить, чтобы драгоценный оригинал попал в руки профана — человека, который ничего не смыслит в искусстве и которого в картинах интересует только их стоимость. С другой стороны, профессор был уверен, что ты не сумеешь отличить подделку от подлинника, поэтому он заставил Уэсти написать еще одну копию, о которой никто из нас не знал.

Чиб машинально посмотрел на студента, и тот кивнул.

— Так и было, — подтвердил Уэсти. — Профессор приехал ко мне и сказал, что ему нужна еще одна копия Аттерсона, о которой никто не должен знать. Я спросил — зачем, но Гиссинг ответил, что мне лучше оставаться в неведении. То, как он это сказал… — Уэсти нервно облизнул губы. — Признаться, это «в неведении» меня здорово разозлило. Я понял, что профессор считает меня тупым исполнителем, с которым вовсе не обязательно делиться секретами…

— И поэтому ты поставил под второй копией свою фирменную «подпись»? — догадался Майк, и Уэсти кивнул.

— Профессор велел мне подменить оригинал копией, когда вы с Алланом вернулись на склад, чтобы в последний раз все проверить. Настоящего Аттерсона он спрятал между двумя картинами, которые выбрал для себя, — он как раз подошел по размеру. — Уэсти жалобно посмотрел на Чиба. — Честное слово, мистер Кэллоуэй, если б я знал, что подделка предназначается для вас, я бы никогда на это не пошел.

В ответ Чиб снова потрепал студента по щеке, а Майк подумал, насколько слеп был он сам, когда не обратил внимания на признаки, которые теперь казались очевидными. Взять хотя бы план ограбления, который с самого начала выглядел слишком тщательно продуманным, чтобы быть результатом импровизации. Да и сам профессор почти проговорился, когда в ответ на расточаемые Майком похвалы ответил, что, мол, большинство планов выглядят безупречно, когда подумаешь о них в первый раз. Да, свой план Гиссинг вынашивал уже давно, и не просто вынашивал, но даже начал осуществлять. Вот только план его заключался вовсе не в том, чтобы украсть полдюжины картин и заменить их копиями. На самом деле он уже давно, возможно годами, пользовался своим положением признанного специалиста и исследователя современной живописи, тайком вынося со склада шедевры мастеров каждый раз, когда работал в хранилищах, куда не было доступа простым смертным. Гиссинг забеспокоился, только когда узнал об инвентаризации — о полной и тщательной инвентаризации, первой за несколько лет. Он понимал, что пропажа картин наверняка будет обнаружена, и стал готовиться к бегству. Профессор объявил о своей отставке, о которой, впрочем, было известно только в училище, выставил на продажу дом, а сам стал подыскивать подходящих исполнителей для своего плана… точнее, для его второй части. Майка он соблазнил портретом жены Монбоддо, а Аллана — превосходными работами Култона. Свою ставку Гиссинг сделал на то, что сколько бы картин ни пропало со склада, полицейское следствие наверняка «повесит» их на Майка и Аллана. Ведь как ни верти, они все же совершат вооруженный налет на склад, а раз так, картины должны быть у них. Сам Гиссинг планировал под шумок исчезнуть, да так, чтобы его не нашли. Майк считал, что профессор, скорее всего, уехал за границу. В других местах, о которых он упоминал, искать его было бесполезно — наверняка на примете у Гиссинга имелось давно облюбованное укрытие, о котором никто не догадывался. Когда-то давно профессор упомянул Испанию, потом вдруг заговорил о коттедже на западном побережье Шотландии… Сейчас Майк понимал, что Гиссинг нечаянно проговорился, но тогда он не обратил на это внимания — не понял, что это может означать.

— Надоело слушать эту болтовню, — пожаловался Страх в наступившей тишине. — По-моему, уже пора кого-нибудь прикончить.

— Гиссинг — вот кто вам нужен, — с нажимом сказал Майк, глядя Чибу в глаза. — Обещайте, что займетесь им, когда покончите со мной.

— Я об этом подумаю. — Гангстер благосклонно кивнул. — Но это будет потом, а сейчас я склонен согласиться с мистером Страхом — мы слишком много болтаем. Пора заняться делом.

— Давно пора, — согласился Страх, ударяя кулаком правой руки по раскрытой ладони левой, и Майк повернулся, чтобы бросить на Лауру последний взгляд. Она сидела так близко, что казалось — еще немного, и он смог бы поцеловать ее на прощание.

— Прости, — пробормотал Майк. — Я сожалею, что втянул тебя во все это.

— Одними сожалениями ты не отделаешься, не надейся, — ответила Лаура, и Майк поразился тому, насколько твердо прозвучал ее голос. — Сделай что-нибудь, и тогда я, быть может, тебя прощу…

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, потом Майк не спеша кивнул, хотя голова у него буквально разламывалась от боли. Этот обмен взглядами вселил в него уверенность, чувства обострились, а на смену растерянности пришла готовность действовать. Пусть он умрет, подумал Майк, но по крайней мере он умрет, пытаясь спасти женщину, которую любит. И именно это и есть жизнь, настоящая жизнь с большой буквы. Бороться и победить… Лаура просила его что-то предпринять, чтобы спасти положение, и Майк готов был действовать.

Единственное, чего ему не хватало, — это плана.

Любого плана…

35

Джонно и Гленн ждали на тротуаре у дверей снукер-холла. Стояли на стреме, как выразился Джонно, который явно нервничал и курил сигарету за сигаретой.

— Что ты дергаешься? — не выдержал наконец Гленн.

— Какого черта мы тут торчим?

— Нам же лучше — если что, нас нельзя будет вызвать свидетелями.

— Ты думаешь, Чиб их всех прикончит?

Глаза Джонно чуть-чуть расширились.

— Скорее да, чем нет.

— А какого черта там делает Страх? Этот гад мне чуть руку не сломал.

— Хочешь поквитаться?

— Еще как хочу!

— Не все войны можно выиграть, Джонно.

— Войны?.. Чего это?..

Джонно недоуменно вытаращился на приятеля.

Гленн пожал плечами.

— Чем бы все ни кончилось, — сказал он, — убирать все равно придется нам.

— Это верно, — согласился Джонно, швыряя на мостовую очередной окурок. — А в чем вообще дело-то?

— У меня есть кое-какие соображения, — кивнул Гленн. — Но, как я только что сказал, меньше знаешь — крепче спишь.

— Понятно. — Джонно снова переступил с ноги на ногу. — Слушай, я сейчас просто лопну. Как думаешь, может зайти?..

Он кивком показал на дверь бильярдной. Внутри был туалет, но, чтобы туда попасть, ему пришлось бы пройти через главный зал, где находились пленники.

Гленн медленно покачал головой.

— На твоем месте я бы предпочел облегчиться на свежем воздухе. — Он махнул рукой в направлении узкой подворотни на противоположной стороне улицы, где стояли мусорные контейнеры.

— И то верно, — согласился Джонно.

Гленн дождался, пока напарник перейдет улицу и скроется за контейнерами. Мобильный телефон уже был у него в руке. Как только Джонно исчез из вида, Гленн быстро набрал номер.


На самом деле умирать Майк вовсе не собирался. Ему хотелось жить, хотелось спасти Лауру. В конце концов, она оказалась здесь из-за него. Лаура приехала к нему на квартиру, потому что беспокоилась, а значит, он был ей небезразличен. И самое меньшее, что теперь он мог для нее сделать, это спасти от ужасной смерти. Или (что было куда вероятнее) погибнуть вместе с ней.

Между тем атмосфера в зале накалилась почти до предела. Страх сделал еще один шаг к пленникам, а Чиб, похоже, вовсе не собирался его останавливать. Напротив, Элис, не перестававшая поносить обоих последними словами, только что получила от него такую затрещину, что едва не опрокинулась на пол вместе со стулом. Уэсти, глядя на это, только прикусил губу, и Элис почти на целую минуту перенесла свое раздражение на него. Джимми Эллисон на дальнем от Майка стуле, напротив, не только не издал ни звука, но, похоже, полностью смирился со своей участью. У него был вид окончательно сломленного человека, хотя, возможно, он просто потерял сознание.

— Я слишком долго пробыл в вашей проклятой стране, — заявил Страх. — И сейчас я хочу только одного: вернуться домой вне зависимости от того, получу ли я деньги своего клиента. — Он повернулся к Чибу с ухмылкой, которая сделала его лицо еще уродливее. — Думаю, — добавил скандинав, — Эдварду будет очень интересно узнать, как ты пытался провести его с помощью копии.

— Я тебе уже тысячу раз говорил — я не знал, что это копия! — огрызнулся Чиб. В следующее мгновение его лицо чуть заметно дрогнуло — гангстер понял, что сказал Страх.

— Так ты ничего ему не сообщил? — уточнил он с выражением зловещего спокойствия на лице.

— Достань мне эти деньги, и Эдвард ничего не узнает, — пообещал Страх.

— Я уже начал переговоры…

При этом гангстер смотрел на Уэсти, и Майка неожиданно осенило. «Ангелы Ада» вели широкую международную торговлю, в которой произведения искусства могли играть роль обеспечения… или даже валюты при совершении сделок. По-видимому, Кэллоуэй собирался использовать Уэсти для изготовления подделок, с помощью которых он собирался ввести в заблуждение нанимателей Страха… тех самых людей, которые, оказывается, до сих пор не знали, что вместо подлинника Аттерсона им всучили талантливую копию.

Майк был потрясен. Чибу потребовалось всего несколько мгновений, чтобы просчитать все варианты. И действовал он тоже без колебаний. Страх как раз отвернулся, чтобы взглянуть на пленников и решить, кого же все-таки прикончить первым. Он не слышал, как Чиб выхватил из стойки кий для снукера и размахнулся.

Хрясть! Удар вышел такой силы, что кий с треском переломился пополам и несколько щепок отлетели Майку на колени. Элис взвизгнула, Лаура негромко ахнула. Гигант пошатнулся и едва не завалился на Майка, но все же сумел устоять на ногах, несмотря на град ударов, которые обрушил на него Кэллоуэй. Одновременно гангстер громко закричал, призывая на помощь своих телохранителей.

Дверь распахнулась, и в зал ворвался один из громил.

— Врежь ему, Джонно! — велел Чиб.

— С удовольствием! — рявкнул тот, бросаясь в драку. Удар ногой попал согнувшемуся Страху в лицо. Кровь брызнула во все стороны, но гигант уже выпрямился и с такой силой толкнул Кэллоуэя плечом, что бандит отлетел к стене зала. Элис снова закричала, но не от страха — она звала на помощь, изо всех сил стараясь порвать путы. Проследив за ее взглядом, Майк понял, в чем дело: подружка Уэсти смотрела на оставшуюся приоткрытой дверь, за которой виднелся кусочек такого знакомого, светлого, нисколько не опасного мира. Он и сам разглядел тротуар, фонарный столб, мостовую… Любой прохожий, пассажир проезжающей машины или таксист сразу заметил бы, что внутри снукер-холла происходит что-то подозрительное.

Уэсти, похоже, тоже это понял. Сильно качнувшись, он опрокинулся на пол вместе со стулом и, совершая немыслимые телодвижения, начал рывками двигаться в сторону двери, за которой его ждало спасение.

— Эй, а мы?! — крикнула ему Элис.

— Я… приведу… помощь… — прохрипел Уэсти, царапая пол каблуками. Ему удалось преодолеть уже несколько футов, и Майк с удивлением заметил, что Уэсти оставляет за собой чуть заметный влажный след, который заставил его подумать об улитке, задумавшей обогнуть земной шар.

Потом Майк посмотрел на Лауру, но она, казалось, была целиком поглощена борцовским поединком, который происходил буквально у нее под ногами. На лбу и на щеках у нее алели капельки крови, но Майк знал, что это — кровь Страха.

Что до Джимми Эллисона, то он… смеялся. Его плечи и грудь буквально сотрясались от приступов безумного хохота, вызванного разворачивавшейся перед ним картиной. Вот Джонно бросился на скандинава сзади и попытался сдавить его горло согнутой в локте рукой. Чиб тоже успел подняться с пола; он готовился атаковать Страха спереди, и Майк в очередной раз поразился быстроте и непредсказуемости его решений. За считаные мгновения союзник стал врагом. Он, впрочем, не был уверен, что, если Страх проиграет в этой борьбе, пленники автоматически будут спасены, поэтому не оставлял попыток справиться с веревкой, которой были связаны его руки. Уэсти к этому времени преодолел почти половину расстояния до двери, и Элис то разражалась воплями одобрения, то снова принималась звать на помощь.

— А где Гленн? — неожиданно спросил Чиб у Джонно.

— Я думал… он сзади… — с натугой пропыхтел громила сквозь стиснутые зубы. Он все еще пытался душить скандинава, но тот неожиданно подался назад. Маневр был таким стремительным и сильным, что Джонно не успел ничего сделать. Послышался сухой треск, похожий на тот, который раздался, когда сломался кий. Джонно ударился спиной о деревянный бортик стола и обмяк. Рука, которой он сдавливал горло скандинава, разогнулась. В следующее мгновение Страх шагнул вперед, а Джонно сполз на пол с перекошенным от боли лицом.

Кэллоуэй тем временем попытался пнуть гиганта в пах, и Майк сразу вспомнил школьные баталии за велосипедным сараем. Этот выпад, однако, не возымел желаемого действия — Страх только пошатнулся, но сразу выпрямился и взмахнул затянутым в перчатку кулаком. Первый удар угодил гангстеру в подбородок, второй попал в солнечное сплетение и сбил с ног; глаза Чиба закатились, и он без сознания рухнул на пол.

Страху понадобилось всего несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Из носа у него продолжала струиться кровь, дыхание было хриплым, а лицо все еще сохраняло багровый оттенок после атаки Джонно, однако двигался он по-прежнему быстро. В два прыжка гигант достиг двери и захлопнул ее, потом наклонился к Уэсти и, схватив за волосы, оттащил на прежнее место и рывком вернул в вертикальное положение. Уэсти взвизгнул от боли: прядь его волос осталась в кулаке Страха, и Элис снова принялась осыпать гиганта оскорблениями, но он не обратил на нее внимания. Вместо этого он снова вернулся к Кэллоуэю и Джонно, пытаясь оценить, насколько они могут быть опасны. Убедившись, что с этой стороны ему больше ничто не угрожает, скандинав взглянул на Майка и остальных.

— Я вас всех убью! — хрипло выкрикнул он. — Убью и вернусь домой!

— Твоим работодателям это вряд ли понравится, — хладнокровно возразил Майк. — Ведь ты должен привезти им их деньги, а я — единственный, кто может их для тебя достать.

Страх покачал головой:

— Я думаю, что мои наниматели удовлетворятся фотоснимками ваших трупов.

— А ты не боишься, что полиция может заинтересоваться убийцей?

— Меня здесь уже не будет. — Страх снова обернулся. — Кэллоуэй должен умереть, а свидетелей я никогда не оставлял. — Он ткнул пальцем в сторону Майка. — Тебя, приятель, я оставлю на десерт.

— Значит, ты считаешь меня слабейшим?

— Вы все слабаки! Целый город долбаных слабаков и слюнтяев! — Страх запрокинул голову и то ли застонал, то ли зарычал, но не от боли, а скорее от отвращения. Да и лицо у него сделалось сейчас совсем как у человека, который смертельно устал от непроходимой глупости окружающих. — Этот ваш хваленый Кэллоуэй… Он же просто кретин, и тем не менее он сумел стать некоронованным королем Эдинбурга. Ну и кто вы после этого? Слабоумные? Идиоты?..

— Возможно, ты и прав.

— Еще как прав!..

С плотоядной улыбкой, сделавшей его окровавленное лицо еще ужаснее, Страх достал откуда-то из-под рубахи узкий сверкающий клинок и не спеша огляделся.

Чиб по-прежнему лежал в глубоком нокауте, из его левого уха стекала на пол струйка крови. Распростершийся под столом Джонно громко стонал; он был в сознании, но, судя по его лицу, предпочел бы валяться в отключке. Пятеро пленников на стульях были надежно связаны и не могли оказать никакого сопротивления.

— Лучшее, что ты сейчас можешь сделать, — заметил Майк, — это свалить отсюда, пока Гленн не привел подкрепление.

— Гленн?.

— У Чиба было два телохранителя, если помнишь, так что времени у тебя осталось совсем мало.

— Ничего, я успею. Гленн найдет здесь только трупы — своего босса и ваши.

Майк не нашелся что ответить. Похоже, он исчерпал все возможности отсрочить неизбежное. Быть может, если он бросится на Страха и постарается ударить головой в живот… Нет, бесполезно.

Гигант, похоже, тоже подумал о чем-то подобном. Он негромко усмехнулся, и Майк, понимая, что наступают последние секунды его жизни, повернулся к Лауре, которая из последних сил сдерживала слезы.

— Прости, — сказал он. — Вот не думал, что у нас все так сложится…

— Откровенно говоря, — откликнулась Лаура, — наше второе свидание действительно прошло немного не так, как бы мне хотелось.

Уэсти снова попытался разорвать веревки и в очередной раз опрокинулся на пол. Элис, похоже, готова была последовать его примеру. Только Эллисон сидел смирно и только время от времени хихикал себе под нос. Похоже, разум окончательно его покинул.

«И все это из-за нескольких картин — подумал Майк. — Из-за того что мне стало скучно и я пошел на поводу у своих желаний и у своей алчности. Я уступил соблазну и был обманут настоящим негодяем — профессором Гиссингом».

При мысли о том, что профессор избежал всего, что выпало на его долю, и что сейчас он спокойно наслаждается отдыхом в окружении краденых шедевров, Майк почувствовал острый приступ злобы. Это было дьявольски несправедливо, что профессор греется на солнышке и распивает коктейли, тогда как его сообщники вот-вот потеряют последнее, что у них осталось, — жизнь.

— И меня есть последнее желание, — громко заявил Майк, и Страх бросил на него раздраженный взгляд.

— И какое же? — осведомился он.

— Я уже говорил Кэллоуэю, а сейчас говорю тебе: профессор Гиссинг обманул нас всех. Найди его, и у тебя в руках окажется коллекция произведений искусства, которая стоит миллионы. Можешь рассказать об этом своим заказчикам, когда вернешься домой.

Страх ненадолго задумался, потом кивнул.

— Спасибо за подсказку, мистер Маккензи, — сказал он. — За это я убью тебя быстро. Не обещаю, что будет не больно, зато — быстро.

С этими словами он шагнул к Лауре и, слегка подавшись вперед, занес нож. Девушка пронзительно вскрикнула, и Майк, крепко зажмурив глаза, в последней отчаянной попытке рванулся к ней, силясь разорвать веревки. Он не сразу отреагировал, когда раздался еще один звук. Кто-то выбил входную дверь, и Майк, открыв глаза, увидел ворвавшихся в зал крепких мужчин в бронежилетах и в шлемах с пластиковыми забралами. Спереди на бронежилетах крупными белыми буквами было написано «ПОЛИЦИЯ». Бежавший первым полицейский упал на одно колено, прицелился в Страха, и гигант замер с занесенным ножом. Рот Лауры все еще был некрасиво раззявлен, но, увидев полицейских, она замолчала. Страх слегка пошевелился и, медленно повернув голову, встретился глазами с Майком. Его взгляд был красноречивее любых слов. Полицейский с пистолетом выкрикнул какую-то команду, и гигант выронил нож, потом поднял руки над головой. Двое полицейских подскочили к нему сзади, и Страх опустился на колени, а ладони положил на затылок. Щелкнули наручники. Только после этого вооруженный полисмен убрал оружие в кобуру.

— Нам передали, что преступники могут быть вооружены огнестрельным оружием, — сказал другой полицейский — тот, чье лицо было скрыто забралом шлема.

Майк покачал головой:

— Я ничего такого не видел.

— Отвяжите меня наконец от этого дурацкого стула! — завопила Элис.

Майк посмотрел на распахнутую дверь снукер-холла. Собственно говоря, никакой двери там больше не было — только расщепленный дверной косяк. В проеме стоял Гленн — второй телохранитель Чиба. Потом, слегка отодвинув громилу, в зал вошел детектив Рэнсом. Негромко насвистывая и засунув руки в карманы, он некоторое время стоял над неподвижным Чибом, потом присел на корточки и прижал пальцы к его сонной артерии. Удовлетворенно кивнув, детектив выпрямился и, потирая друг о друга пальцы, испачканные в крови бандита, направился к стоящим в ряд стульям.

— Кто-нибудь пострадал? — негромко спросил он.

Почему-то этот вопрос заставил Лауру рассмеяться.

— Раскрой глаза, Рэнс! — воскликнула она. — Вон тот человек на последнем стуле еле дышит!

Рэнсом приказал двум полицейским отвязать Эллисона и перенести в машину «скорой помощи», потом наклонился и, подобрав нож Страха, внимательно осмотрел лезвие. Убедившись, что скандинав не успел воспользоваться оружием, он разрезал липкую ленту, которой были стянуты руки и ноги Лауры. Несмотря на громкие мольбы и даже требования Элис, следующим детектив освободил Майка, а потом протянул нож Лауре.

— Думаю, ты не откажешься немного помочь…

Лаура некоторое время разглядывала клинок, потом кровожадно взглянула на Страха, но детектив укоризненно прищелкнул языком.

— На сегодня, я думаю, драматических событий достаточно. Предоставь мистера Бодрума нам.

— Для вас он, может быть, и Бодрум, — вставил Майк, — но для меня он навсегда останется Страхом.

Пока Лаура освобождала Элис и Уэсти (последний жаловался, что во время последнего падения сломал руку), детектив помог Майку подняться на ноги.

— Ну, так-то лучше? — спросил он, и Майк кивнул. Голова у него слегка кружилась, в затылке по-прежнему ломило.

— Как вы узнали?.. — сумел выговорить он.

— Благодаря мистеру Гленну Барнсу, — пояснил Рэнсом. — Хотя откровенно говоря, мы уже давно шли во вашему следу…

С этими словами детектив повернулся в сторону входа. Майк сделал то же и встретился взглядом с Алланом, который, стоя в дверях, неловко переминался с ноги на ногу. Увидев друга, Майк улыбнулся и кивнул, и Аллан, любопытно озираясь по сторонам, двинулся к нему навстречу.

— Господи, Майк!.. Живой!.. — пробормотал он, крепко обнимая его за плечи.

Воспользовавшись этим, Майк тихо шепнул ему на ухо:

— Как много ты им рассказал?..

Когда Аллан разжал объятия, его взгляд был более чем красноречив.

— Извини, — пробормотал он.

— Тебе не за что извиняться, — ответил Майк искренне.

— Надеюсь, оно того стоило, — заметил Рэнсом, и Майк повернулся к нему.

— Порты и аэропорты! — воскликнул он, хватая детектива за пуговицу. — Нужно помешать Гиссингу покинуть страну!

— Боюсь, с этим мы опоздали, мистер Маккензи, — спокойно ответил Рэнсом. — Кроме того, ваши «игры джентльменов»212 меня интересуют мало. По поводу хранилища с вами будет беседовать мой коллега детектив Хендрикс. — Рэнсом кивнул в сторону Кэллоуэя. — Вот мой главный приз, за которым я давно охотился. И наверное, мне следовало бы поблагодарить вас за то, что доставили его мне прямо в руки.

С улыбкой он вышел из зала, столкнувшись в дверях с бригадой врачей «скорой». Двое полицейских подняли Страха и тоже повели наружу.

— Похоже, теперь ты не скоро попадешь домой, — заметил ему вслед Майк.

— Ты тоже, — огрызнулся гигант и сплюнул.

— К сожалению, он прав, — заключила Лаура.

36

— Ты не против дать показания против Кэллоуэя? — спросил Рэнсом Майка, которого вели к полицейскому фургону. Аллан уже сидел внутри — к счастью, надевать на них наручники полицейские сочли необязательным. Несколько минут назад подъехал мрачный инспектор Хендрикс — Майк видел, как Рэнсом объясняет ему ситуацию, что, впрочем, нисколько не улучшило настроение второго детектива. Зато сам Рэнсом после разговора заметно приободрился — даже походка у него сделалась бодрой, пружинистой.

В ответ Майк только пожал плечами. Вопрос был непростым — он это понимал.

— Разве это правильно? — промолвил он неуверенно. — В конце концов, это я втянул Чиба в нашу авантюру.

— Значит, не против… — констатировал Рэнсом. — Имей в виду, Маккензи, этим ты можешь изрядно облегчить свою судьбу.

— Насколько именно?

Рэнсом пожал плечами:

— Получишь шесть лет вместо восьми, а года через три будешь уже на свободе. Думаю, ты в состоянии нанять лучших адвокатов, а уж они-то постараются выставить тебя в суде этаким наивным прожигателем жизни, который связался не с той компанией. Ну и знакомый психоаналитик всегда может диагностировать сниженное чувство социальной ответственности.

— Предлагаешь заделаться психом?

— Временно. Главное, чтобы ты был не в себе на момент совершения уголовно-наказуемого деяния.

— А как насчет меня? — спросил Аллан, выглядывая из фургона. — Мне-то что делать?

— То же самое. — Рэнсом пожал плечами. — Правда, тебе и так зачтется явка с повинной, к тому же ты помог спасти пятерых человек, которые в противном случае были бы зверски замучены и убиты.

— Семерых, — поправил Майк. — Страх собирался прикончить и Чиба с Джонно.

— Вот видишь? — сказал Рэнсом Аллану. — Ты у нас вообще герой.

В машину «скорой помощи», стоявшую рядом с полицейским фургоном, как раз загружали носилки с телом Джимми Эллисона. Лицо эксперта закрывала кислородная маска. Еще одни носилки потребовались для Джонно.

Первому требовалось переливание крови, несколько швов — и как минимум несколько лет консультаций у психолога. Второму необходим был новый позвоночник.

И снова Майк задумался о том, какую потрясающую дерзость и хладнокровие проявил Гиссинг. Годами красть картины из хранилища и ни разу не попасться — и оказаться на грани разоблачения, когда на складе решено было провести такое обычное и рутинное в общем-то действие, как инвентаризация. А как красноречиво и страстно Гиссинг выступал против того, чтобы прекрасные картины, шедевры признанных мастеров исчезали из общественного доступа, попадали в руки частных коллекционеров или превращались в активы корпоративных собственников. Невозможно было не поверить в его искренность, а ведь на самом деле профессор просто искал исполнителей, которых он мог бы хитростью заставить делать то, что было нужно ему. И он нашел нескольких глупцов, которых сумел легко обмануть… а потом позаботился о том, чтобы штатный эксперт в нужный момент попал в больницу. В результате администрация склада обратилась за консультацией именно к нему, а уж профессор не испытывал ни малейших колебаний, выдавая копии за подлинники.

Его план был безукоризненным, и все же в любую минуту что-нибудь могло пойти не так. Чтобы выиграть, профессору нужно было сделать всего один рискованный ход. Он его сделал, и — вопреки всем шансам — выбросил именно ту комбинацию, которая его устраивала. И вот теперь Майк отправится в тюрьму.

И Аллан…

И Уэсти тоже.

Несмотря на обещанные Рэнсомом поблажки, Аллан выглядел так, словно оказался на краю пропасти, а вот Уэсти, похоже, не слишком расстраивался. Майк сам слышал, как он объяснял Элис, что заключенным разрешают посещать арт-классы и заниматься творчеством.

— Когда я выйду на свободу, — говорил теперь уже бывший студент, — картины с подписью «Уэсти» будут раскупаться как горячие пирожки. Скандальная слава — это такая штука, которую не купишь за здорово живешь.

Возможно, он был не так уж неправ, но это не помешало Элис треснуть бойфренда по пострадавшей руке. От удара Уэсти взвыл и согнулся, а Элис, круто развернувшись, отошла в сторону.

Ее, разумеется, тоже должны были отвезти в участок для допроса. Допрашивать полицейские собирались всех, в особенности Страха, который даже сейчас пытался освободиться, одинаково яростно сражаясь и с державшими его патрульными, и со сковывавшими запястья наручниками. Майку гигант напомнил неуправляемую природную стихию, и он мысленно возблагодарил Бога за то, что Страха повезут в полицию в отдельном фургоне.

— Если мы все попадем в тюрьму, — спросил Майк у Рэнсома, — не окажемся ли мы в одном блоке с Чибом и Страхом?

— Я в этом сомневаюсь. Для вас-то мы подберем условия помягче.

— Но у Чиба могут быть друзья за решеткой.

Рэнсом усмехнулся.

— Мне кажется, вы его переоцениваете, мистер Маккензи. — Теперь, когда кризис миновал, детектив снова заговорил с ним на «вы», вернувшись к привычным правилам вежливости. — В тюрьме у Чиба врагов гораздо больше, чем друзей. С вами все будет в порядке, не сомневайтесь.

Совсем рядом кто-то издал возмущенный вопль. Это был Гленн Барнс. Его тоже вели к патрульной машине — в наручниках.

— Ты мой должник, Рэнсом! — орал Гленн. — Ты обязан мне всем!

Детектив равнодушно отвернулся и снова сосредоточился на Майке. Оба по-прежнему стояли перед распахнутыми дверцами полицейского фургона. Внутри Майк разглядел решетку, а за ней — две скамьи.

— Значит, пропавшие картины присвоил Гиссинг? — уточнил детектив, и Майк кивнул.

— Почти все. Два полотна из тех, которые мы подменили, находятся у Кэллоуэя. Если, конечно, он их не выбросил.

Рэнсом кивнул:

— Мистер Крукшенк мне все рассказал. Как я понял, еще одна картина попала к мистеру Уэстуотеру и его подружке?

— Да. Абстрактное полотно Де Рассе.

— А что осталось у вас, мистер Маккензи?

Майк задумался.

— Я остался жив, а это не так уж мало. Кроме того, теперь у меня будет что рассказать моим внукам. — Он поглядел на дверь бильярдной, откуда как раз выводили Лауру. — Кстати, Лаура не имеет ко всем этому никакого отношения. Я знаю, она ваша старая знакомая, и…

— Ей придется дать показания, — сказал Рэнсом. — Я прослежу, чтобы потом ее доставили домой.

— Спасибо.

Майк снова заглянул в фургон.

— Не так-то это легко, верно?

— Что именно?

— Быть организатором преступления.

— Спросите об этом у Гиссинга.

Лаура, заметив Майка, направилась в его сторону. Приблизившись, она тронула Рэнсома за руку.

— Могу я поговорить с арестованным наедине?

Рэнсом заколебался, но Лаура продолжала смотреть на него, и детектив сдался. Из бильярдной как раз появился закованный в наручники Чиб. Лицо у него было ошеломленное. Гангстер явно не ожидал очнуться и увидеть вокруг столько полицейских.

— Я на минуточку, — предупредил детектив и двинулся к Кэллоуэю, который никак не мог сфокусировать на нем взгляд.

Лаура подалась вперед и расцеловала Майка в обе щеки.

— Я просила тебя что-нибудь сделать, — сказала она тихо. — И ты сделал…

— Тебе показалось, — усмехнулся Майк. — На самом деле наше спасение не имело ко мне никакого отношения.

— Если уж говорить о спасении и о спасателях… — вставил Аллан, снова высовываясь из фургона, — то кое-кто действительно заслуживает благодарности.

Лаура наградила его улыбкой и, крепко обняв, звонко чмокнула в лоб. Потом она снова повернулась к Майку и поцеловала его снова, на этот раз — в губы, а он ответил на поцелуй. Аллан деликатно отвернулся, так что у них появилась хотя бы видимость уединения.

Лаура крепко обняла Майка, и он почувствовал, как по его телу заструилось приятное тепло.

— Ты долго собираешься сидеть в тюрьме?

— А ты будешь меня ждать?

— Я первая спросила.

— Рэнсом сказал — года три при условии, что я сумею нанять лучших адвокатов и психиатра, который подтвердит мою невменяемость.

— Значит, на свободу ты выйдешь нищим?

— И с клеймом психа. Как ты думаешь, это сильно повлияет на наши отношения?

Она засмеялась:

— Поживем — увидим.

Майк немного подумал.

— Первым делом нужно будет выяснить, сколько свиданий мне разрешат.

— Не радуйся раньше времени, Маккензи. В тюрьме наверняка воняет, и потом я слышала — там полно озабоченных маньяков.

— Их там совсем нет. Вот разве только Аллан…

Двое полицейских в форме подошли к фургону — пора было ехать в участок. Майк и Лаура в последний раз обнялись, обменявшись еще одним долгим поцелуем.

— Ах, если бы раньше знать, что мне нужно сделать, чтобы завоевать твое сердце! — вздохнул Майк.

— Заканчивайте, — поторопил один из полицейских.

— Чуть не забыл! — спохватился Майк, когда его уже подсаживали в фургон. — Принеси мне в тюрьму кое-какие вещи, ладно? Написать тебе список?

— Какие вещи?

Майк сделал вид, что задумался.

— Атласы, — промолвил он наконец. — Географические атласы… Туристские путеводители и книги по искусству, — добавил он уже из фургона. — Каталоги, списки крупнейших галерей и музеев и все такое прочее…

— Хочешь заняться самообразованием?

Майк кивнул. Ему казалось — это самое лучшее, что он может сделать. Лаура еще не поняла, что он задумал, а вот Аллан сразу обо всем догадался. Это было заметно по тому, как заблестели его глаза.

Майку, когда он выйдет на свободу, очень хотелось найти одного человека…

Эпилог

Раздавшийся на улице выхлоп старенького мотоцикла вырвал профессора Гиссинга из задумчивости. Окна его чисто выбеленного особнячка в центре Танжера были широко раскрыты, высокое солнце сияло с безоблачного голубого неба. Со стороны базара, находившегося через улицу, доносился многоголосый шум — выкрики менял, гомон покупателей, рокот двигателей древних авто и фургонов. Эти звуки никогда не беспокоили Гиссинга по-настоящему, а теперь и напугавший его мотоцикл тоже заглох. Изредка в воздухе чувствовался легкий запах пряностей, кофе, кардамона, апельсинов и благовоний, но он только усиливал ощущение, что жизнь прекрасна и полна маленьких чудес, которые делают ее такой насыщенной и богатой. И профессор действительно чувствовал себя счастливым, сидя в прохладном кабинете в окружении любимых книг, с бокалом мятного напитка в руке. Пол в доме был застлан тонкими циновками, а все свободное пространство на стенах занимали картины. Телефона у профессора не было, почту он тоже не получал. Благодаря интернет-кафе на углу Гиссинг мог выходить во Всемирную сеть, но он пользовался этой возможностью не чаще одного-двух раз в месяц, когда хотел узнать последние новости из Великобритании. Изредка он даже проводил поиск, вводя в качестве ключевых слов фамилии Маккензи, Рэнсома, Уэстуотера и Кэллоуэя. Профессор не особенно хорошо разбирался в компьютерах и не знал, насколько это безопасно. Когда-то он читал, что американское ФБР следит за посетителями библиотек и берет на заметку всех, кто спрашивает «Майн кампф» или «Поваренную книгу анархиста». Быть может, рассуждал он, точно так же обстоит дело и с интернетом, однако сознательно шел на риск, считая его оправданным. В конце концов, своего врага нужно знать, и все такое…

Разумеется, Гиссинг не исключал, что о нем давно забыли после того, как полиция не сумела напасть на его след. А если этого не сумели сделать профессионалы, то дилетантам вроде Майка и Кэллоуэя это и вовсе не по зубам. Правда, Майк кое-что понимал в компьютерах, однако профессор сомневался, что его познания включают в себя поиск пользователей во Всемирной сети.

В первые пару лет он, впрочем, принимал все возможные меры предосторожности, нигде не задерживаясь надолго и постоянно переезжая с места на место. Несколько фальшивых паспортов на разные фамилии обошлись ему не дешево, но они стоили каждого пенса, доллара и евро, которые он за них выложил. Благо деньги у него были, поскольку одна из картин в его собрании принадлежала кисти художника, которого обожал некий саудовский бизнесмен. Гиссинг знал об этом, еще когда брал картину, и, хотя коллекционер заплатил ему половину реальной стоимости, оба остались довольны сделкой.

«Картина не должна покидать пределов вашего дома, — предупредил Гиссинг. — Это нужно ради вашей и моей безопасности, но больше — ради вашей».

Бизнесмен понял его правильно и пообещал, что полотно будет храниться в его частной галерее.

Полученных денег хватило, чтобы путешествовать свободно и даже с известным комфортом. Франция, Испания, Италия, Греция и наконец — Африка. В Танжере Гиссинг жил уже больше четырех месяцев, но свои вещи переправил сюда из платного хранилища, только убедившись, что ему ничто не грозит. В местных кафе его прозвали Англичанином, но профессор не стал указывать на ошибку своим новым знакомым. Из предосторожности он отрастил бороду и часто — особенно в первое время — надевал солнечные очки и широкополую шляпу, что, впрочем, выглядело только естественно в здешнем жарком климате. Путем невероятных усилий ему удалось похудеть на три с половиной стоуна,213 но Гиссинг был доволен — благодаря потере веса он не только сумел еще немного изменить свою внешность, но и чувствовал себя намного бодрее.

Лишь изредка профессор задумывался о том, что потерял. Ведь как ни суди, теперь он был обречен скрываться до конца жизни. Больше никогда он не сможет вернуться в Шотландию, встретиться с друзьями, посидеть с ними в теплом пабе за стаканчиком виски, глядя на моросящий за окнами дождь. Впрочем, все сомнения сразу улетучивались, стоило Гиссингу бросить взгляд на свои картины. Пусть он что-то потерял, но приобрел неизмеримо больше.

Компакт-диск, который слушал профессор, неожиданно закончился. Сегодня это был Бах в исполнении Гленна Гульда — Гиссинг работал над расширением своего культурного кругозора, начав с классики, на которую ему всегда не хватало времени. То же касалось и книг — он поклялся себе еще раз попробовать одолеть Пруста и заново перечитать Толстого. Кроме того, неплохо было бы подучить латынь и греческий. По расчетам Гиссинга, ему оставалось еще лет пятнадцать-двадцать или даже больше — вполне достаточно, чтобы успеть насладиться каждой нотой, каждым словом, каждым мазком, не говоря уже о напитках и изысканных деликатесах. Танжер во многих отношениях напоминал Эдинбург — такая же большая деревня, притворившаяся городом. За четыре месяца Гиссинг успел перезнакомиться с соседями и знал по именам большинство торговцев на местном базаре. Владелец интернет-кафе уже несколько раз приглашал его к себе на семейные ужины, местные мальчишки обожали дразнить Англичанина, который носит такие смешные галстуки (профессор и в самом деле стал надевать «бабочки», даже когда отправлялся за покупками или в кафе, чтобы выпить раскаленного местного кофе). Со временем Гиссинг утвердился в мысли, что его нынешняя жизнь не лучше и не хуже той, что он вел в Эдинбурге, просто она была другой, только и всего.

О том, что пришлось использовать Майка и Аллана, Гиссинг искренне сожалел. А вот идея привлечь к сотрудничеству Кэллоуэя с самого начала пришлась ему не по душе, хотя, оглядываясь назад, он понимал, что гангстер превосходно вписался в его планы. К сожалению, как это часто бывает, осуществить эти планы полностью профессору так и не удалось. Майку, Аллану и Кэллоуэю удалось убедить следствие, что пропавшие картины находятся не у них, и фотографии Гиссинга появились в газетах не только в Великобритании, но и в других странах, из-за чего ему пришлось почти два года вести кочевой образ жизни. Но теперь это было в прошлом, и профессор считал, что может немного расслабиться и заняться тем, что ему было интересно. Взять, к примеру, книгу с литографиями Пикассо… Она была на испанском — Гиссинг сумел разобрать только, что это какая-то народная сказка или легенда. Значит, решил он, нужно выучить и испанский, чтобы в полной мере насладиться попавшим к нему шедевром.

Любимой его картиной по-прежнему оставался натюрморт Пиплоу — реалистичный, как моментальный снимок, и в то же время исполненный какой-то надмирной романтики и поэзии. Не раз, глядя на него, Гиссинг думал, что проще умереть, чем расстаться с подобной красотой.

Другое дело — портрет кисти Уилки. Он тоже был по-своему хорош, однако Гиссинг уже решил, что расстанется с ним, если ему срочно понадобятся деньги. Саудовец прозрачно намекнул, какими еще художниками он интересуется, и Уилки оказался в их числе. Вряд ли коллекционер станет отказываться, если сделать ему еще одно заманчивое предложение.

Впрочем, все это было делом отдаленного будущего. Пока же Гиссинг ни в чем не нуждался, стало быть, и расставаться с картиной не было необходимости.

Громкий звук дверного звонка разнесся по всему дому. Открывать профессор не спешил, но, когда звонок повторился, любопытство взяло верх. С усилием поднявшись с кресла, Гиссинг босиком прошел к двери и спустился вниз. Он никого не ждал, но с другой стороны…

Ложь, подумалось ему. На самом деле он ждал. Ждал всегда, ждал каждый день, каждую минуту. С тех пор как он в последний раз заглядывал в интернет, прошло почти две недели. За это время могло случиться многое, например, кого-то могли выпустить из тюрьмы.

И этот кто-то мог отправиться по следу.

Еще до того как Гиссинг добрался до входной двери, она начала открываться.

— Есть кто-нибудь дома? — спросил незнакомый голос с акцентом, определить который профессор затруднялся.

— Чем могу быть полезен? — отозвался Гиссинг, делая шаг навстречу гостю.

Мария Адольфссон

Неверные шаги

It’s not down in any map; true places never are.

Herman Melville, Moby Dick

На карте его нет, подлинных мест там не бывает никогда.

Герман Мелвилл. “Моби Дик”

(C) Н. Федорова, перевод c шведского, 2021

(C) А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

(C) ООО “Издательство АСТ”, 2021

Издательство CORPUS ®


1

Еще не открыв глаза, она понимает. Это ошибка. Ужасная ошибка.

Ей надо бы лежать в другой постели, в какой угодно, только не в этой. Легкий храп, что слышится рядом, должен бы принадлежать другому, кому угодно, только не ему. И с абсолютной уверенностью, оттесняющей все прочие мысли, она осознает: надо бежать отсюда. Прямо сейчас, пока он не проснулся.

Осторожно, изо всех сил стараясь не шуметь, Карен Эйкен Хорнби откидывает простыню и садится; на другой край широкой кровати она даже не глядит. Обводит взглядом гостиничный номер, замечает на полу возле своих босых ног трусики и бюстгальтер, скомканное платье рядом с зеленой замшевой курткой на журнальном столике, сумочку, небрежно брошенную в кресло. Чуть дальше, за полуоткрытой дверью ванной, виднеются ее теннисные туфли.

Чтобы поскорее убраться отсюда, она тщательно продумывает каждое движение, прислушивается к тяжелому дыханию за спиной, сама же дышит беззвучно, поверхностно. Быстро репетирует про себя все этапы, пытаясь обуздать волну страха, бушующую внутри. И наконец, набрав побольше воздуху, протягивает руку за трусами, одним движением надевает. Со всей осторожностью, чтобы матрац не колыхнулся, встает и чувствует, что комната кружит перед глазами. Ждет, переводит дух. Потом делает, пригнувшись, несколько шагов, одной рукой подбирает бюстгальтер и колготки, а другой хватает платье и куртку. К горлу подкатывает тошнота, но она добирается до ванной и бесшумно закрывает за собой дверь. Секунду помедлив, поворачивает запор. А услышав легкий щелчок замка, тотчас жалеет и припадает ухом к двери. Но возможные звуки по ту сторону тонут в гулком стуке сердца и шуме крови в ушах.

Она оборачивается.

Взгляд, встречающий ее в зеркале над раковиной, пустой и до странности чужой. С тяжким презрением к себе она рассматривает горящие щеки и тушь, что темными кругами растеклась под глазами. Каштановые волосы с одного боку выбились и висят до плеча, с другого же по-прежнему собраны на затылке резинкой. Длинная потная челка прилипла ко лбу. Устало изучая свою помятую физиономию, она шепчет липкими пересохшими губами:

— Дура набитая.

Ее мутит, она едва успевает наклониться над унитазом, как желудок выворачивается наизнанку. Сейчас он проснется, думает она, беспомощно слушая сдавленные звуки рвоты, с трудом переводит дух в ожидании следующих позывов и зажмуривается, чтобы не видеть в унитазе остатки вчерашнего дня. Ждет еще немного, но желудок вроде бы угомонился. Она с облегчением выпрямляется, открывает кран, набирает пригоршню воды. Полощет рот, умывает лицо, понимая, что под глазами будет совсем черно, и думая, что это не имеет значения. Она и так в аду, хуже быть не может.

Скоро пятьдесят стукнет, и на сей раз вправду дошла до ручки. Чувствует себя на все семьдесят.

Быстрое бегство — единственная надежда. Доехать до дома, лечь и умереть. В собственной постели. Но сперва надо выбраться отсюда, сесть в машину и двинуть прямиком домой, ни с кем не разговаривая, никем не замеченной. В мозгу вспыхивает слабый лучик надежды, когда она понимает, что как раз сегодня есть шанс смыться из города незаметно. В четверть восьмого наутро после Устричного фестиваля весь Дункер в спячке.

Она наливает холодной воды в стакан для зубных щеток и быстро пьет, свободной рукой сдергивая с волос резинку вместе с несколькими длинными темными прядками. Снова наполняет стакан, натягивает платье, заталкивает бюстгальтер и колготки в сумочку, тянется к дверной ручке и тотчас спохватывается. Надо спустить воду. Пусть даже шум разбудит его, все равно надо; нельзя оставлять никаких напоминаний о себе. Крепко зажмурив глаза, она с ужасом слушает, как вода прокатывается по унитазу, а затем журчит в бачке. Еще секунду-другую ждет, чтобы тихое журчанье смолкло, и вешает сумку на плечо.

Набирает полную грудь воздуху и открывает дверь ванной.


Он лежит на спине, лицом к ней, и на миг она цепенеет. Против света кажется, будто он смотрит на нее. Затем раздается еще один громкий всхрап, она вздрагивает, и оцепенение отпускает.

Шесть секунд спустя она хватает туфли и отворяет дверь в гостиничный коридор. И тут, на пороге свободы, что-то заставляет ее оглянуться. Будто по принуждению, будто вот только что проехала мимо дорожной аварии и в общем-то смотреть не хочет, но почему-то должна, она скользит взглядом по мужчине в постели. Видит безвольно открытый рот, слышит негромкие похрапывания, сопровождающие каждый выдох.

С ощущением нереальности Карен секунды три смотрит на своего начальника и — закрывает за собой дверь.

2

Дверь номера 507 закрывается со вздохом и легким щелчком. Темно-красное ковровое покрытие мягко пружинит под босыми ногами, когда Карен быстрыми шагами спешит к лифту и нажимает кнопку вызова. Кровь гулко стучит в висках, когда она, используя вместо рожка палец, влезает в туфли. И едва успевает надеть их — лифт тренькает, и дверца с тихим шипением скользит вбок.

Удача. За стойкой портье никого не видно. Бросив туда беглый взгляд, Карен спешит через холл к выходу. Мимолетная дрожь беспокойства — до нее доходит, что она совершенно не помнит, как сюда попала. Они вправду пришли вместе? Чья это была идея? Обрывки вчерашнего вечера мелькают в мозгу, как быстрые эпизоды фильма: гавань, Эйрик, Коре и Марике, потом бары, снова устрицы и вино, бокал за бокалом. И смутный образ Юнаса Смееда, возникшего в одном из баров ближе к рассвету. Пока она идет к выходу, в памяти проносится еще несколько эпизодов: смех, мелкие колкости, внезапно вспыхнувшая ссора, пьяные примирительные объятия и лицо Юнаса рядом. Слишком близко.

Уже почти на улице, пока дверь-вертушка раздражающе медленно выводит ее из гостиницы, приходит очередная пугающая мысль: кто-нибудь видел, как они снимали номер?


Сентябрьский воздух чист и прозрачен, Карен успевает глубоко вздохнуть, но тотчас опять накатывает тошнота. Бросив быстрый взгляд на пустынную улицу и зажав рот ладонью, она почти бегом пересекает мостовую. А мгновение спустя стоит по другую сторону приморского бульвара, перегнувшись через ограду, меж тем как волна дурноты медленно отступает. Секундное чувство облегчения, но затем мысль, которую она гнала прочь с тех пор, как десять минут назад проснулась, наваливается на нее со всей силой. Самое ужасное еще впереди. Утром в понедельник она неизбежно встретится с ним.

Карен скользит взглядом вдоль бухты, к порту на востоке. В гостевой гавани качается целый лес мачт, но паромный терминал чуть дальше безлюден, как всегда по воскресеньям. Паром из Эсбьерга придет не раньше восьми вечера, а суда в Данию и в Англию уже который год по выходным вообще не ходят. Желающие покинуть Доггерланд в воскресенье теперь летают самолетом из Равенбю. Сквозь утреннюю дымку, покуда висящую над морем, она различает белую радиолокационную рубку круизного судна, которое стоит на якоре дальше, в глубоководной гавани.

Щурясь на горизонт, она ищет во внутреннем кармане темные очки и тихонько чертыхается, потому что на привычном месте их нет. Ощупывает ладонями карманы куртки: либо она где-то посеяла очки еще вчера вечером, либо забыла в гостинице. Теперь по меньшей мере полпути домой в Лангевик придется терпеть бьющее в глаза низкое солнце, мучиться от жажды, тошноты и жуткой головной боли. Двойной эспрессо и две таблетки болеутоляющего — вот что ей требуется, чтобы не создавать на шоссе непосредственной угрозы, но, даже не оборачиваясь, она знает, что и магазины, и кафе на той стороне Страндегате закрыты. В такую рань, после Устричного фестиваля, она, наверно, единственная, кто не спит в похмельном городе, за исключением разве что какой-нибудь крысы, шныряющей среди переполненных урн и устричных ракушек. Мысль об этом вызывает новый приступ тошноты.

С закрытыми глазами Карен несколько раз глубоко вздыхает, опершись ладонями о шершавые, прохладные камни ограды. Свежий воздух приносит облегчение, бриз бросает в лицо влажные волосы. Она поворачивается спиной к солнцу, смотрит на пляж. Стая серых чаек гомонит возле плохо затянутых мусорных мешков, которым не нашлось места в расставленных наугад контейнерах. Чуть поодаль виднеется еще один мусорный мешок. Секундой позже она понимает, что это спящий человек. Лежит прямо на песке, укрывшись пиджаком. Рядом — магазинная тележка, скорей всего украденная в “Квике” или “Теме”, а теперь набитая пустыми банками и бутылками. Должно быть, пьянчуга, из тех, что обычно толпятся возле галереи за Рынком. Проснувшись, он наверняка будет чувствовать себя так же, как она, — изнывать от жажды, обливаться потом и мучиться похмельем, тяжелым, как рюкзак за плечами. С другой стороны, думает она, в отличие от меня он явно провел ночь в невинном одиночестве.

Издалека доносится тарахтение мопеда, вяло пробивающееся сквозь мерный шум прибоя. Пенные волны бьются о пирс, неустрашимо протянувшийся прямиком в море, а в заливе к одной из шести причальных тумб пришвартована потрепанная парусная лодка. Карен рассеянно прикидывает, скоро ли портовая полиция шуганет лодку. Вероятно, будут смотреть сквозь пальцы минимум до второй половины дня; нынче даже эти обычно ретивые ребята вряд ли разбудят свой охотничий инстинкт раньше обеда.

Дальний конец километрового пирса по-прежнему затянут утренней дымкой, и очертания расположенного там маяка покуда расплывчаты. Ночью, наверно, был густой туман, думает Карен и вспоминает, что гудки туманных горнов продолжались необычно долго. И еще один клочок воспоминания: Юнас раздраженно встает закрыть окно, потом возвращается в постель. Она быстро прогоняет эту картину, отталкивается от ограды и быстрыми шагами идет к парковке на Редехусгате.


Припаркованная машина стоит в трех кварталах отсюда, там, где она ее оставила полсуток назад. Увидев на пустой парковке возле ратуши свой темно-зеленый “форд-рейнджер”, она в тот же миг расслабляется. Еще час — и она будет в своей постели, у себя дома, и за опущенными жалюзи сон подарит ей несколько часов передышки от мучительных само-укоров.

В следующий миг она обнаруживает, что ключи от машины куда-то запропастились.

3

— Ну и как у нас дела?

Голос за спиной уверенный и чуть снисходительный. Карен замирает, не закончив движение, одна рука в сумке, другая опирается на капот машины.

Присев на корточки, она несколько минут в панике безуспешно искала ключи. Обшарила все кармашки и отделения, ощупала дно, а затем с растущим беспокойством принялась выкладывать из сумки содержимое.

Сейчас она сквозь зубы беззвучно чертыхнулась: какого лешего полиция шастает здесь в такое время? Какого черта им приспичило тратить человеческие ресурсы и казенные деньги, патрулируя улицы и площади, когда весь город еще спит? Ноги затекли, но она с тяжелым вздохом встает. Нехотя поворачивается, пытается выдавить непринужденную улыбку.

Выходит натянутая гримаса.

Выражение испуга и недоверия мелькает на лицах обоих полицейских, когда они видят ее лицо.

— Ой, простите… — говорит старший и смущенно отступает назад.

Взгляд его беспомощно тычется то в остатки размазанного макияжа на мертвенно-бледном лице, то в рассыпанные вещи. Его более молодая напарница глянула на Карен лишь мельком и теперь с явным любопытством изучает кучку барахла на асфальте: экземпляр вчерашней газеты, мобильный телефон, полпачки сигарет, что-то вроде пары черных колготок, зарядник для телефона, надкушенное яблоко со следами зубов в потемневшей мякоти, бюстгальтер и пачку презервативов.

Карен выдавливает еще одну натянутую улыбку, чувствуя, как лицо напрягается. Потом неопределенным жестом указывает на кучку на асфальте.

— Не могу найти ключи от машины, — говорит она на вдохе, чтобы полицейские не учуяли перегар, и добавляет: — Сумка новая.

— В городе ночевали, да?

Полицейская присела на корточки и сейчас смотрит на нее с легкой улыбкой, словно в знак взаимопонимания. Карен чувствует, как внутри закипает досада: “ночевать в городе” — на что она намекает, эта до невозможности спортивная девчонка с конским хвостом?

— Простите? — ледяным тоном произносит она.

Используя свой взгляд. Пронзительно-синий, с желтым ободком вокруг зрачков, она знает, как он пугает людей, заставляет умолкнуть. Карен смотрит молодой женщине прямо в глаза, вынуждает ее пойти на попятный и в ту же секунду жалеет, что одержала верх. Что она делает?!

— После Устричного всегда задерживаюсь допоздна, вот и заночевала у подруги, — говорит она, пытаясь загладить резкость. — Но сейчас мне, пожалуй, не мешало бы продолжить поиски…

Многозначительным жестом Карен показывает на сумку и кучку вещей, которая, кажется, по-прежнему привлекает внимание полицейской. И тотчас видит, как рука в перчатке поднимает и слегка встряхивает скомканные колготки. Плоский ключ со звоном падает на каменный бортик тротуара. Две секунды спустя слышится знакомый писк отпертой дверцы автомобиля.

— Прошу вас, шеф. — Полицейский ассистент Сара Ингульдсен встает и с кривой усмешкой протягивает ей ключ.

Не в силах ничего сказать, Карен берет ключ, а патрульные одновременно делают шаг назад и отдают честь. Теперь и полицейский ассистент Бьёрн Ланге явно обрел дар речи:

— Осторожно на дорогах, инспектор Эйкен!

4

Магистральное шоссе из Дункера в Лангевик на протяжении шести километров проходит вдоль юго-восточного побережья Хеймё, пересекает длинный узкий мыс Скагернес, а затем еще полтора километра идет на северо-восток. Карен чувствует, как по спине стекает струйка пота, и в то же время искусственная прохлада кондиционера заставляет ее вздрогнуть. Руки крепко сжимают руль, взгляд то и дело косится на спидометр. Сомнительно, конечно, чтобы дорожное подразделение нынче утром отправило людей контролировать скоростной режим, но сама мысль о том, что ее остановят коллеги, а вдобавок придется дуть в пробирку, заманчива примерно так же, как еще одна ночь с Юнасом Смеедом. И результат был бы для моей карьеры не менее разрушителен, думает она. Невзирая на по-прежнему весьма мягкое законодательство — итог работы прагматичных политиков, которые от его изменения больше потеряют, чем выиграют, — промилле в ее крови наверняка превышают допустимый уровень. В ответ все внутри сжимается от холода, и она еще сбавляет скорость. Только не это. Ни в коем случае.

Движение редкое, считанные автомобили проезжают мимо с интервалом в несколько минут. Карен расслабляет руки, легонько поводит плечами. Позже, после нескольких часов сна, она вспомнит все подробности вчерашнего вечера, разберется в случившемся, со всех сторон рассмотрит каждое мгновение, призовет себя к ответу и приговорит к раскаянию и чистой жизни. Ни капли алкоголя в течение многих недель, никаких сигарет, ежедневные пробежки, силовые тренировки и здоровое питание. Сперва следствие, затем приговор; она и раньше так поступала. Наследие предков с Ноорё глубоко сидит в ней. Не настолько, чтобы она перестала грешить, но достаточно, чтобы наихудшие проступки вызывали у нее страх. Не перед гневом Божиим и отказом в Царствии Небесном, а скорее перед ценой, какую придется платить еще в этой жизни. На сей раз ее шеф, начальник отдела уголовного розыска Государственной полиции Доггерланда, устроит ей ад на земле. Колкости, насмешки, намеки. На работе вряд ли останешься, но и никакого выхода не видно. Несколько недель отпуска едва ли устранят проблему, и что тогда делать? Уволиться на свой страх и риск? Сменить сферу деятельности, в ее-то годы? Все кажется одинаково неподходящим, и она отбрасывает мысли о будущем, однако не может отделаться от воспоминаний о вчерашнем дне, а их все больше, и мало-помалу они начинают выстраиваться по порядку.


Последняя сентябрьская суббота. Она встретилась с Марике, Коре и Эйриком в “Ровере” выпить пива, пока не началась традиционная устричная оргия. Марике была в плохом настроении после неудачного обжига, загубившего две недели работы в мастерской. Что-то пошло не так с новой глазурью, на которую она возлагала большие надежды. Вдобавок Марике Эструп терпеть не могла устрицы, что и провозглашала с необычайно сильным датским акцентом. Со временем они приноровились к ее немыслимой смеси доггерландского и датского и заметили, что акцент служил своего рода индикатором настроения Марике: чем хуже настроение, тем он сильнее; вчера показания датчика зашкаливало, и понять ее североютландское шипение было почти невозможно.

Коре с Эйриком, напротив, пребывали в лучезарном расположении духа. Двумя днями раньше продавец согласился на цену, предложенную ими за дом в Тингсвалле, и вечер пятницы они посвятили обсуждению выплат, спорам об интерьере и примирительному сексу. Всю субботу провели в постели, где в уютном коконе веры в будущее благополучно строили планы переезда, последующего новоселья и будущей жизни вдвоем до старости.

У Карен суббота выдалась плодотворная и началась с поездки в строительный универмаг в Ракне. Потом она утеплила семь окон, поменяла петли на двери сарая, а кроме того, ни разу не повысив голос, почти полчаса говорила по телефону с матерью и теперь, довольная собой, рассматривала в мягкой полутьме паба своих по-прежнему загорелых друзей. Сама она из-за бледной кожи выглядела усталой, что Коре не преминул тотчас же бессердечно отметить.

— Ладно, настал и мой черед, — ответила Карен. — Вероятно, уже в понедельник, а самое позднее во вторник поеду отдыхать.

Считанные свободные дни в начале июня, все остальное лето она работала. Пока коллеги наслаждались отпуском, самостоятельно закончила одно предварительное расследование, писала последние отчеты, наводила порядок, держала позиции с помощью временного персонала из округов. Когда ее запоздало спросили, не может ли она передвинуть отпуск на осень, она и виду не подала, что для нее так даже лучше. Без возражений работала все лето, создав себе весьма выгодный ореол мученицы, который придется очень кстати, чтобы отвертеться от дежурств на Рождество и Новый год.

В “Ровере”, уютно расположившись в кресле, она объявила друзьям, что впереди у нее три недели отпуска, большую часть которого, пока Доггерландские острова погружаются в темноту и холод, она проведет на северо-востоке Франции. Погостит в эльзасской усадьбе, где ей принадлежит незначительный процент земли и виноградников, отдохнет в компании Филиппа, Аньез и остальных, обсуждая с ними нынешний урожай и сравнивая его с прежними.

Но сперва Устричный фестиваль.

Как всегда, сей ежегодный праздник начинался в гавани, где между столами толпились дункерцы и приезжие туристы. Устрицы еще как следует не отъелись, но первая суббота после осеннего равноденствия открывала долгий сезон, а это необходимо хорошенько отметить. Горы крупных и мелких моллюсков быстро убывали и тотчас вырастали вновь, меж тем как деньги меняли владельцев, а потные пивовары с громким пыхтеньем выкатывали новые бочонки портера и сдобренного вереском хеймёского. Черный хлеб и сливочное масло — традиционно единственная, но очень важная закуска, ведь иначе народ, изрядно хлебнув на голодный желудок, свалится под стол, поэтому нынче вечером их подавали бесплатно; и на каждом клочке свободного пространства — спонсорская реклама.

Словом, все как всегда.

Сколь бы приподнятым и благодушным ни был настрой, Устричный фестиваль по традиции собирает и положенную дань жертв перепоя, потасовок и одного-двух пищевых отравлений. А вот что к традициям не относится, так это фастфуд и дешевое вино, которое подают теперь в бумажных стаканчиках, на что ежегодно указывают авторы возмущенных писем в газету, за подписью “Сохраните наше доггерландское культурное наследие” и “Разочарованный 72-летний”. По части развлекательной программы тоже достигнут прогресс, как считают одни, и регресс, как считают другие. С фольклорными ансамблями, которые этак два десятка лет назад были единственным увеселением, теперь вовсю соперничают местные и приглашенные рок-группы, несносные конкурсы талантов, грохот временно установленных аттракционов и пронзительные крики детворы.

Прежде чем уйти из гавани, Коре с Эйриком умяли вчера по дюжине устриц, а Карен примерно вполовину меньше. Марике с неодобрением смотрела на их запрокинутые головы и алчно разинутые рты.

— Моллюски — еда не для человека. Можно вообще слечь, — сказала она с полным ртом свиной отбивной, отчего ее выговор стал еще невнятнее.

— Слечь можно от этого пойла, а не от устриц, — беспечно возразил Коре, допивая последний глоток хеймёского и швыряя пластиковый стаканчик в контейнер. — Фу ты, черт! — Он сделал тщетную попытку подавить отрыжку и скривился. — Пора, черт возьми, хлебнуть чего-нибудь получше.

И они продолжили вечер традиционным походом по барам, где бокал за бокалом пили белое вино и опять угощались устрицами. Некоторые бары на приморском бульваре наряду с местными устрицами ради сравнения подавали и французских, а доггерландский обычай предписывал сопровождать каждый заказ иностранных конкурентов националистическими, хотя и добродушными возгласами недовольства. И как раз когда Карен в третьем баре, кафе “Нова”, заказала бокал шабли и парочку французских морских ушек, она почувствовала у виска теплое дыхание и услышала низкий голос:

— Инспектор уголовного розыска Эйкен, ты вправду суешь в рот все подряд?

Она медленно повернулась к шефу отдела угрозыска и рассмеялась:

— Нет, Смеед, тут тебе не повезло.

Однако же через полтора часа они оказались в двойном номере гостиницы “Взморье”. К собственно случившемуся там она мысленно приближается с тем же чувством, с каким, подняв камень, в ужасе видишь, что за мерзость под ним копошится. Карен щурится от солнца и поблескивающей дороги.

Н-да, тут определенно подыграл алкоголь, думает она в попытке взглянуть на происшедшее как бы со стороны. А вдобавок всеобщий расслабленный настрой; что ни говори, не первый раз именно Устричный фестиваль приводил людей — ее ли саму или кого другого — к сексуальным эскападам с последующим глубоким раскаянием, в худшем случае даже к разводу. И все же она не припоминала, чтобы хоть одна из прежних промашек вызывала у нее такое сожаление, как сейчас.

Шоссе плавно сворачивает на север, и Карен бросает взгляд на море. Дымка поредела, солнце успело подняться довольно высоко и сверкает в волнах. Несколько морских чаек парят на ветру и, по всей видимости, лениво довольствуются перевариванием пищи и спокойной болтовней, рыбу высматривать незачем. Карен опускает боковое стекло, вдыхает насыщенный солью воздух. Надо просто позвонить в кадры и попросить о переводе, думает она. Может, найдется подходящая вакансия в Равенбю или на худой конец в Грундере, хоть там и скучища.

Раньше неприятностей тоже хватало, напоминает она себе. Женщины-полицейские одна за другой уходили из отдела еще при прежнем начальнике. Эва Хальварссон, оставив надежду когда-нибудь получить звание инспектора, перевелась в дорожную полицию, а Анникен Гербер и Инга ван Брёкелен служат теперь во Фрисельском округе. Сама Карен, стиснув зубы, держалась, не столько назло, сколько потому, что была не в силах начинать сначала. Еще раз. Но больше всего по другой причине: работа инспектора уголовного розыска — действенный способ отвлечься от того, о чем ей хочется любой ценой забыть. Вместе с десятком коллег-мужчин и всего лишь двумя коллегами-женщинами в отделе уголовного розыска Доггерландской государственной полиции она отвечает за расследование всех тяжких преступлений на Доггерландских островах — Хеймё, Ноорё и Фриселе. Решение о централизации было принято одиннадцать лет назад и столкнулось тогда с резкой критикой со стороны местных полицейских участков, однако протесты мало-помалу умолкли, поскольку процент раскрываемости возрос. К сожалению, возросло и количество тяжких преступлений, а значит, число ненаказанных преступников осталось на постоянном уровне. И Карен может держать свои мысли под контролем.

На первых порах, конечно, ставили под сомнение, достаточно ли у нее квалификации для работы в отделе, — коллег старой закалки вовсе не убедило, что диплом по криминологии, который она защитила в Лондонском университете Метрополитен, возместит отсутствие “рабского стажа” в патрульной службе. Но с годами личный процент раскрываемости у Карен заставил критиканов замолчать. И все-таки в уважении Юнаса Смееда к ней как к дознавателю с самого начала, когда он только вступил в должность начальника отдела уголовного розыска, чувствовалась принужденность, будто каждое признание ее компетентности было ему поперек горла. Зато он быстро установил в отделе, по собственному его выражению, этакий “слегка фамильярный, свойский” стиль общения. Награда не заставила себя ждать. Облегченно вздохнув оттого, что новый начальник упразднил требования железной дисциплины и субординации, многие коллеги-мужчины воспылали к Юнасу Смееду симпатией, с готовностью подхватили “свойский тон” и довели до прямо-таки непереносимого совершенства. К постоянным подшучиваниям в форме мелких колкостей и ехидства Карен привыкла. Вернее, инстинкт самосохранения научил ее не обращать внимания на безустанные насмешки Йоханнисена над феминистками и автомобилистками, а равно и на всегдашние рассуждения Юнаса, что понять женскую логику совершенно невозможно. Она не удостаивает этот цирк ни единым комментарием. Знает, что молчание говорит громче протестов. Знает, что скучливая зевота действует на нервы больше, чем громогласное недовольство. Научилась отключаться, прятать свое раздражение, прекрасно понимая, что, если даст заманить себя в ловушку, станет только хуже. А главное, заметила, что это прибавляет ей сил. Юнас Смеед провоцирует ее в стремлении добиться реакции, она же провоцирует его куда больше, потому что не реагирует вообще.

И теперь я трахалась с этой гнидой, думает она. Полная лажа!


Вдобавок, подытоживает Карен как раз в ту минуту, когда видит указатели на съезде в Лангевик, она отлично знает, почему они оказались в постели. Вечный их поединок, вечное соперничество, кто сильнее, — вот что вчера вечером заставило обоих забыть все правила игры. Неукротимая жажда наконец-то одержать победу над противником. А с пьяных глаз желание наконец-то победить, заставить другого признать поражение вылилось в смехотворный акт обольщения, причем победителем каждый из них считал себя. Хмель перечеркнул все контраргументы, стер все опасения и внезапно разбудил физическую страсть. Искру, которая угасла так же быстро, как и вспыхнула.

А секс даже хорошим не назовешь, думает она, не без злорадства. Большей частью бесконечная утомительная смена поз, одна неудобнее другой, — наверно, в стремлении понравиться. Во всяком случае, для своих лет этот поганец весьма ловок. Не то что я.

Она бросает взгляд в зеркало заднего вида, включает поворотник, сворачивает. Дорога на Лангевик, понятно, заасфальтирована, скорость, однако, ограничена до 60 км/час, и она покорно сбрасывает ее даже чуть ниже этого предела. На миг отвлекается от дороги, смотрит на крутые холмы, где высятся белые башни ветроэлектростанции. Лопасти турбин вращаются в ровном ритме, и в открытое окно до нее долетает их свистящий шум. Ветряки стоят по всей Лангевикской гряде и шесть лет назад, когда началось строительство, вызывали бурное возмущение. Горожане, проживавшие на несколько сотен метров ближе к морю, устраивали митинги, раскладывали письма протеста на прилавках местных магазинов и меж пивных насосов в пабе. Теперь протесты давно утихли, и про ветровую электростанцию уже который год никаких разговоров не слышно.

Карен глядит на высокие белые сооружения. В движении их стройных лопастей есть что-то успокаивающее, почти красивое. Сама она вообще-то никогда против них не возражала, даже в разгар протестов. Но поскольку для Карен Эйкен Хорнби пинта доброго пива всегда стояла на одном из первых мест в списке того, что делает жизнь сносной, она считала своим долгом подписывать письма протеста; кто не подпишет, того в единственном городском пабе будут встречать гробовым молчанием, все от него отвернутся. Впрочем, попытки остановить строительство, разумеется, остались бесплодны: одна за другой белые башни рядами поднялись по всей Лангевикской гряде, и Карен не возражала; до ее дома шум турбин долетает, только когда ветер дует точно с юго-запада. Но здесь, прямо под ветряком, на пологом склоне, где дома стоят редко, словно заброшенные сюда случайно, и где сбегает к морю речка Лангевиксо, посвист слышен постоянно.

В эту самую минуту ста пятьюдесятью метрами дальше, на спускающемся к морю холмистом участке, среди полного покоя возникает движение. Женщина средних лет с трудом взбирается по крутой тропинке, ведущей от старых мостков к дому. На ней темный купальный халат, голова обмотана полотенцем. На миг Карен охватывает неловкость, но она тотчас заглушает инстинктивные укоры совести. Безусловно, есть тысячи причин, по которым мне не стоило спать с Юнасом Смеедом, но Сюзанна вообще-то не из их числа, думает она. Они уже лет десять в разводе.

Не посигналить ли в знак приветствия, как требует городской этикет, мелькает в голове у Карен, но она отбрасывает эту мысль. В нынешних обстоятельствах привлекать к себе внимание совершенно ни к чему. Да и Сюзанна Смеед как будто бы не замечает ее — неотрывно смотрит под ноги и, судя по всему, спешит домой. Зябко стягивает на груди халат и идет быстрыми, решительными шагами. Наверняка замерзла, как цуцик, после утреннего купания, думает Карен, вода явно холодная.

До дома уже совсем близко — при мысли об этом Карен расслабляется и чувствует, как тиски усталости сжимаются все сильнее. Подавив очередной приступ зевоты, она несколько раз резко зажмуривается. И в тот же миг замечает на обочине какое-то движение. Хищно пригнув голову, вытянув в прыжке передние лапы, через дорогу кидается кошка, настороженная, готовая защищать добычу, которая беспомощно болтается у нее в пасти. Карен чувствует, как адреналин пробегает по жилам, когда ремень безопасности натягивается от резкого торможения.

— Не расслабляйся, — шепчет она. — Тебе ли не знать, что может случиться.

Дальше дорога идет слегка под уклон, вот уже и центр городка. Здесь по обе стороны теснятся дома, но людей по-прежнему не видно. Карен еще сбавляет скорость и сворачивает на длинную улицу. На посыпанной гравием площадке перед “Зайцем и вороной”, единственным в Лангевике пабом, в беспорядке стоят столы и стулья. Кое-где на столах остались стаканы, несколько чаек мельтешат крыльями возле разбросанных устричных ракушек. Здесь, понятно, нет нужды на ночь громоздить стулья в штабеля и сковывать их цепочкой, как по необходимости поступают в дункерских пивных, но обычно хозяин паба, Арильд Расмуссен, все-таки старается навести порядок, прежде чем закрыть заведение на ночь. Добряк Арильд, должно быть, перебрал вчера на кухне с выпивкой, тоже небось хотел попировать, как все, думает она.

Она тихонько проезжает мимо социального центра, который по доггерландским законам должен быть в любом населенном пункте, однако теперь работает только по четыре часа в понедельник и в четверг. Минует табачную лавку, закрытое почтовое отделение, закрытый хозяйственный магазин и продуктовый, которому тоже давно грозит закрытие. Старинный рыбачий поселок на восточном побережье Хеймё живет на искусственном дыхании и остатках былого духа противоречия. Только вот протесты изрядно приувяли, широкий выбор и цены заставляют большинство плюнуть на принципы и рвануть в супермаркеты и практичные строительные универмаги. Лишь пабу Арильда Расмуссена вроде бы ничто не угрожает; в “Зайце и вороне” почти каждый вечер по-прежнему полно посетителей.

В конце улицы дорога огибает старый рыбный рынок и резко сворачивает, оставляя гавань в стороне. Карен благополучно минует крутой поворот и не спеша съезжает на узкую щебеночную дорогу между морем и Лангевикской грядой. Белые и серые каменные дома карабкаются по взгоркам, а по другую сторону тянутся вдоль берега причалы и лодочные сараи. Все свидетельствует о том, что Лангевик, как и остальные прибрежные поселки Доггерландских островов, некогда был населен почти исключительно рыбаками, матросами и небольшим числом лоцманов. Теперь в большинстве домов с морскими участками живут айтишники, инженеры-нефтяники и небольшое число работников культуры. За простыми серыми каменными фасадами дровяные плиты и чайники сменились индукционными плитами и кофеварками-эспрессо. Карен знает, что лодочные сараи все чаще перестраивают, превращают в дополнительные жилые помещения, и за исхлестанными ветром стенами прячутся теперь не большие шлюпки на четверых или шестерых гребцов, а удобные диваны из долговечного искусственного тростника. Теплыми летними вечерами довольные хозяева сидят там за бокалом вина, наслаждаясь чудесным видом на море и вовсе не беспокоясь о порванных сетях или о том, что окаянный тюлень и на сей раз утащил половину улова.

Пожалуй, она бы и сама так поступила, будь у нее деньги. Карен Эйкен Хорнби ностальгией не страдает. На вид почти всё, как в ее детстве, хотя, по сути, изменилось. И ее это вполне устраивает.


Она сворачивает на крутую подъездную дорожку к одному из последних домов, отмечает, что если не засыплет выбоину возле ворот, то в следующий раз, загоняя тяжелую машину на участок, непременно врежется головой в крышу. Со вздохом облегчения выключает мотор и, прежде чем открыть дверцу, на несколько секунд замирает. Опять наваливается усталость, ноги словно налиты свинцом, когда она поднимается по тропинке к дому. Дышит глубоко, наполняет легкие ароматом близкой осени. Воздух здесь обычно на несколько градусов холоднее, чем в Дункере, и нет ни малейшего сомнения, что лето быстро идет к концу. Березы уже начали желтеть, а рябина возле сарая с инструментом густо усыпана красными гроздьями ягод.

На каменном крылечке возле задней двери лежит мохнатый серый котище. Когда Карен подходит, он переворачивается на спину, вытягивается во всю длину и зевает, показывая хищные острые клыки.

— Доброе утро, Руфус, нынче тоже ни одной мышки? Ну какой мне от тебя толк, а?

В следующую секунду кот встает, трется о ее ноги, Карен едва успевает повернуть ключ в замке, как он мигом ныряет в дом.

Она бросает сумку на кухонный стол, стягивает куртку, заодно скидывает и теннисные туфли. Открывает шкаф над мойкой, достает две таблетки от головной боли, запивает их стаканом воды, рассеянно поглаживая по спинке кота, который вскочил на мойку. Все более громкий и требовательный мяв вспарывает головную боль, пока она достает банку с кошачьим кормом. Как только миска с кормом оказывается на полу, мяуканье мгновенно смолкает, кот спрыгивает. Сегодня же вечером надо установить кошачью дверку, которую она купила, окончательно капитулировав перед котом. Хотя здесь полно мышей и, по крайней мере, есть еще два места, где Руфус может укрыться, он явно полагает, что ему больше под стать питаться на кухне и проводить дни на диване в гостиной. Где он жил до того, как приковылял к ней минувшей весной, она понятия не имеет. Объявления, развешенные на телефонных вышках и брошенные в почтовые ящики городка, результата не принесли. Ветеринар зашил порванное ухо, кастрировал кота, наложил ему на лапу лубки и надел на шею воротник, чтобы он не слизал зелье от глистов. Настрадавшийся кот определенно пришел, чтобы остаться, и теперь ей пора признать поражение: Руфус победил.

Под звуки кошачьего чавканья Карен заряжает кофеварку и отрезает несколько ломтиков хлеба. Четверть часа спустя она через силу съела два бутерброда с сыром, запив их полулитром крепкого кофе. Резкая головная боль сменилась тихо ноющей, и усталость разом берет верх. Не помыв посуду, она с трудом поднимается в спальню, раздевается, ложится на кровать. Надо было хоть зубы почистить, думает она. И уже в следующий миг проваливается в сон.

5

Звук доносится откуда-то издалека, проникает в сознание сквозь пласты сна. Когда он наконец совсем близко, ей на мгновение кажется, что это будильник, и она резко нажимает кнопку выключателя, однако назойливый звук не стихает. Будильник показывает 13.22, и проходит еще секунда-другая, прежде чем ей становится ясно: она проспала половину воскресного дня, а звук идет от мобильника, оставленного на кухне.

С досадой она откидывает одеяло, надевает халат, брошенный на кресло в углу, спускается вниз. Сигналы требовательны, и она, все больше нервничая, роется в сумке и наконец выуживает оттуда мобильник, который тотчас умолкает. Быстрый взгляд на дисплей — и сна как не бывало. Три пропущенных звонка, все от начальника полиции Вигго Хёугена.

Карен опускается на кухонный стул, нажимает кнопку вызова, мысли кружат в голове. Зачем она понадобилась начальнику полиции? По работе они почти не пересекаются. Да еще и в воскресенье. Так или иначе, вряд ли у него хорошая новость, соображает она, пока в трубке слышатся гудки. После третьего на другом конце отзывается властный голос:

— Хёуген.

— Добрый день, это Карен Эйкен Хорнби. Вижу, вы пытались со мной связаться.

Она старается не показать, что только что проснулась, но слегка переигрывает, и голос звучит звонко и радостно.

— Да, так и есть. Почему вы не отвечаете на звонки?

Судя по всему, Вигго Хёуген раздосадован, и она быстро прикидывает, чем бы отговориться. Не признаваться же, что полдня проспала с перепоя.

— Я несколько часов работала в саду, а телефон забыла на кухне. Воскресенье ведь, — добавляет она и тотчас жалеет, услышав реакцию Хёугена:

— Как инспектор уголовного розыска вы обязаны круглые сутки быть на связи, независимо от дня недели. Разве вам это неизвестно?

— Конечно, известно, только…

Начальник полиции перебивает ее, громко откашлявшись:

— Ладно, так или иначе, случившееся требует, чтобы вы незамедлительно вышли на службу. Найден труп женщины, в ее собственном доме, и многое указывает на то, что речь действительно идет об убийстве. Руководить расследованием будете вы.

Карен чувствует, как приосанивается на стуле, выпрямляет спину.

— Слушаюсь. Разрешите спросить.

— Вам надлежит немедля сформировать опергруппу, — продолжает Вигго Хёуген. — Все подробности у дежурного.

— Ясно. Только один вопрос.

— Почему вам звоню я, а не Юнас, — опять перебивает начальник полиции. — Что ж, я понимаю ваше удивление.

Голос слегка смягчился. Карен слышит, как Хёуген переводит дух, а затем с расстановкой продолжает:

— Дело в том, что убитая — Сюзанна Смеед. Бывшая жена Юнаса.

6

Несколько секунд Карен молчит, меж тем как информация доходит до ее сознания. Перед глазами мелькает образ озябшей женщины в темно-коричневом купальном халате.

— Сюзанна Смеед, — повторяет она без всякого выражения. — Вы вполне уверены, что это убийство?

— Да, умышленное или непреднамеренное. На этом этапе, понятно, невозможно сказать, что именно произошло. Но, по словам дежурного, ее точно убили. Двое из наших ассистентов уже на месте, они четко доложили о случившемся.

Вигго Хёуген снова заговорил прежним взвинченным тоном, и теперь Карен отчетливо слышит в его голосе тревогу:

— Как вы понимаете, Юнас не может ни руководить расследованием, ни возглавлять отдел, пока оно идет. Я уже говорил с ним, и он, конечно, совершенно со мной согласен. До выяснения всех обстоятельств вам придется взять на себя то и другое.

Две секунды молчания.

— Или пока мы не найдем другое решение, — добавляет Хёуген и опять откашливается.

Слушая, она мысленно уже опередила его. Разумеется, отстранение Юнаса Смееда — шаг необходимый. Пока нет другой информации, он в первую очередь относится к числу тех, кого предстоит допросить. И медленно, но верно она осознает последствия. С растущим неудовольствием понимает, что допрашивать шефа придется именно ей. Того самого шефа, которого она меньше восьми часов назад оставила в гостиничном номере в Дункере.

Будто мысли могут выдать ее, она ощущает инстинктивную потребность поскорее закончить разговор с Вигго Хёугеном и коротко отвечает:

— Понятно. Я живу неподалеку от Сюзанны Смеед, так что в пределах получаса буду на месте. Вы не знаете, криминалисты уже там?

— Да, или, во всяком случае, на пути туда, в том числе судмедэксперт, но им ехать довольно далеко. Тревогу подняли примерно час назад, если я правильно понял дежурного.

Значит, все случилось между началом девятого, когда я своими глазами видела ее живой, и без малого двенадцатью, когда поступило тревожное сообщение, думает Карен. Примерно четыре часа, и в этом промежутке Сюзанну Смеед убили. А я всего в двух километрах оттуда спокойно спала, чтобы протрезветь. Черт!

— О’кей, сию же минуту приступаю к работе, вызвоню людей, — говорит она.

— Да, и вот еще что… — Начальник полиции секунду медлит, словно подыскивая слова. — Как вы понимаете, ситуация крайне щекотливая. Не могу не подчеркнуть, насколько важно вести дознание без шума. Журналистов предоставьте мне, никаких спонтанных высказываний и прочего… Да, без шума, как я уже сказал. Вам ясно, Эйкен?

Пошел ты к лешему, индюк надутый, думает она.

— Вполне, — говорит она.

Разговор окончен, и Карен мчится вверх по лестнице, меж тем как мысли бушуют в голове. Три минуты спустя она выходит из-под душа, чистит зубы и одновременно вытирает волосы. Во всем теле еще чувствуются остатки похмелья.

Перед отъездом надо поесть, думает она. Иначе никак. Она надевает джинсы и синюю футболку, снова бежит вниз, на кухню. В холодильнике лежат остатки субботнего обеда: что-то вроде рагу с курицей, сымпровизированного из того, что нашлось в морозилке. Она вываливает содержимое пластикового контейнера на тарелку, ставит холодное месиво в микроволновку, приносит из передней черные берцы. Быстрый взгляд на часы: без двадцати два. Восемнадцать минут назад мне казалось, самая большая моя проблема в том, что я переспала с шефом, мрачно думает она, слышит треньканье микроволновки, и только теперь до нее доходит, что отпуск и на сей раз не состоится. Про сбор винограда во Франции наверняка можно забыть.

Четырнадцать минут спустя Карен Эйкен Хорнби, врио начальника отдела уголовного розыска Доггерландской полиции, застегивает ремень безопасности. На сиденье рядом лежат банан и банка кока-колы, найденные в холодильнике за контейнером с курицей. Прежде чем врубить движок, она сует в рот две жвачки, чтобы отбить запах табачного дыма.

Задним ходом она выводит машину из ворот, слышит, как гравий брызжет из-под колес, когда “форд” срывается с места. За едой она успела переговорить с дежурным в Дункере, и картина случившегося более-менее прояснилась. В 11.49 поступило тревожное сообщение. По какой-то неизвестной пока причине сосед заглянул в кухонное окно Сюзанны Смеед и увидел ноги по щиколотку и перевернутый кухонный стул на полу. Остальное заслонял большой буфет, который ограничивал поле зрения. Сосед, некто Харальд Стеен, поначалу решил, что Сюзанна потеряла сознание или поскользнулась и ударилась, а потому позвонил по 112, вызвал скорую. Оператору, принявшему звонок, хватило ума позвонить еще и в полицию, которая направила на место двух полицейских ассистентов, Бьёрна Ланге и Сару Ингульдсен.

Карен даже жевать перестала, когда дежурный назвал эти имена. Оба полицейских ассистента возвращались с вызова на виллу примерно в миле к югу от Лангевика, где сработала сигнализация, и потому оказались ближе всех к дому Сюзанны Смеед. Через тридцать пять минут после звонка они прибыли на место происшествия, взломали входную дверь и тотчас установили, что речь идет не о падении уровня сахара в крови и не о несчастном случае.

Бьёрн Ланге сидел на крыльце, опустив голову между коленями, когда Сара Ингульдсен встретила скорую и сообщила медикам, что их помощь здесь не требуется.

— В общем, полная лажа, — сказал дежурный.

7

Карен паркуется в хвосте вереницы автомобилей на глинистой обочине канавы, которая проходит вдоль дороги возле дома Сюзанны. Впереди всех, у ворот, черный “БМВ” судмедэксперта, за ним белый фургон криминалистов. Она выходит из машины, секунду-другую стоит под моросящим дождем. Обводит взглядом дорогу в обоих направлениях. На соседнем участке, чуть ближе к морю, замечает автомобиль с надписью “Полиция”. Возможные следы покрышек скорее всего зафиксировать не удастся, думает она. Сейчас большинство горожан уже проснулись, и мимо дома успел проехать как минимум десяток-другой автомобилей.

Подняв взгляд, она осматривает окрестности. Эта часть Хеймё — протянувшаяся на север высокая гряда холмов, бурная речка, сбегающая к морю, каменные мосты, перекинутые через ее прихотливые изгибы, поросшие вереском взгорки — с детства глубоко запечатлелась в ее памяти. Сейчас она видит знакомые места по-новому. Не замечая красоты и не ощущая покоя, четко отмечает, какие возможности имеет чужак, чтобы добраться сюда и выбраться отсюда незаметно для бдительных глаз. В обычной жизни это вряд ли возможно, соседи обязательно увидят. Но как раз сегодня, в самый похмельный день года, население городка при всем его любопытстве, пожалуй, одолевали другие заботы, и никто не присматривался, какие автомобили проезжают по дороге.

— Добрый день, шеф.

Бьёрн Ланге встает со ступенек, когда Карен подходит к дому. Она видит, что полицейский ассистент еще бледнее, чем нынче утром, а когда он отдает честь, рука у него слегка дрожит.

— Добрый день, — с улыбкой отвечает она. — Ваша работа?

Карен кивает на дверь, к которой ведут ступеньки. Одно из стекол в свинцовой раме выбито, острые осколки с двух сторон удалены, а с двух других по-прежнему торчат ежом. Бьёрн Ланге кивает и начинает поспешно оправдываться, будто не уверен, одобряет ли она их решение.

— Так ведь дверь была заперта, а мы не знали, надо торопиться или нет. Поняли только, что внутри кто-то есть, потому что там работало радио. Надеюсь, мы не испортили улики, просто думали, ей нужна помощь. Мы же не знали, что уже поздно.

Он умолкает, и Карен с успокаивающей улыбкой кивает, удивляясь про себя, почему чувствительный Ланге подался в полицию.

— Вы все сделали правильно, — говорит она. — Как я поняла, зрелище там внутри отнюдь не веселое. Попозже в управлении я побеседую с вами и с Ингульдсен, а сейчас предлагаю вам обоим отдохнуть часок-другой и подкрепиться. Где она, кстати?

— Она у соседа, ну, который позвонил и поднял тревогу. Когда мы приехали, старикан был здесь и чувствовал себя паршиво, поэтому она отвезла его домой. У него определенно проблемы с насосом.

Ланге неловким жестом показывает на сердце, а Карен чертыхается про себя. Полицейская, одна со свидетелем, которого пока нельзя исключить из числа подозреваемых. О чем они думали, черт побери? Впрочем, ей самой прекрасно известно, что у старика Стеена вправду больное сердце и он вряд ли способен убить даже котенка, но ни Сара Ингульдсен, ни Бьёрн Ланге об этом знать не могут.

— Ладно, ступайте пока туда, составьте ей компанию, — коротко бросает она, оставив назидательные комментарии при себе. После тягостной утренней встречи с Ланге и Ингульдсен она сама в проигрыше, так что теперь они квиты.


Ощутимое тепло и слабый запах дыма ударяют в лицо, когда она открывает входную дверь. Что-то пригорело, думает она, или что-то жгли. Перед нею квадратная передняя с лестницей на второй этаж. Слева от лестницы — комод под красное дерево, с выдвинутыми ящиками, рядом на полу шарфы, косынки, перчатки, платяная щетка и еще какие-то вещи, разглядеть которые она не может. Дальше, за дверью справа, виднеется бежевый диван и край толстого голубого ковра в гостиной. За дверью слева слышны невнятные звуки и бормочущие голоса. Склонясь над большой черной сумкой, посреди передней топчется техник-криминалист Сёрен Ларсен из НТО. Увидев Карен, он в знак приветствия вскидывает подбородок и протягивает ей синие бахилы и пластиковую шапочку.

— Спасибо, Сёрен. Брудаль там? — Она кивает на кухонную дверь, убирая волосы под прозрачную шапочку. Сёрен Ларсен смотрит на нее, вскидывает брови над респиратором и молча кивает.

Она знает, что означает его взгляд. Кнут Брудаль нынче в плохом настроении. Он тоже.

Карен глубоко вздыхает и идет к двери.

На первый взгляд, если отвлечься от пластин, проложенных для прохода, все внутри выглядит вполне нормально. Прямо напротив двери плита, рабочий стол, раковина и посудомоечная машина, над ними — ряд серых лакированных шкафчиков. Справа, на длинной гранитной столешнице, красуется огромный блестящий аппарат, в котором Карен предполагает кофеварку, на полках над ней выстроились всевозможные кухонные приборы, салатники и медные миски. Слева от двери возвышается большой, выкрашенный голубой краской шкаф, расписанный стилизованными библейскими сюжетами, типичными для доггерландского народного искусства. Излюбленная тема — Иона и кит, и Карен успевает отметить, что и тот, кто несколько веков назад расписал шкаф Сюзанны Смеед, вдохновился именно этой историей. Обычная, вполне уютная кухня, думает она.

Но по мере того как она присматривается, впечатление меняется. Чуть дальше впереди стоит тяжелый дубовый обеденный стол с тремя стульями. Четвертый опрокинут, валяется на полу. Она отмечает пластины для прохода и маленькие желтые треугольники пронумерованных пластиковых табличек, потом видит кровь — полосу красных брызг всего в метре от нее.

— Поосторожнее, Эйкен, — командует резкий голос. — Смотри, черт побери, куда ставишь ноги.

Осторожно ступая по пластинам, Карен входит на кухню, вытягивает шею, чтобы заглянуть за большой шкаф, и у нее поневоле перехватывает дыхание. Секундой позже она подавляет инстинктивное желание отвести взгляд. С каменным лицом смотрит на женщину на полу.

Сюзанна Смеед лежит на спине, голова и шея под острым углом, втиснуты между полом и ребром черной дровяной плиты. Толстый халат распахнулся, под ним видна кремовая ночная рубашка с вышивкой ришелье вокруг глубокого выреза. Одна грудь обнажена, и Карен отмечает, что для стройного тела она неожиданно полная. Левой руки Сюзанны Смеед не видно, но Карен фиксирует, что на другой руке нет украшений, зато ногти ухоженные, покрытые скромным бледно-розовым лаком. Голова и торс лежат в луже крови, отчасти впитавшейся в толстый ворс халата и окрасившей коричневую ткань в еще более темный цвет. Волосы там, где не в крови, выглядят тоже ухоженными, со светлыми прядями на несколько мышином фоне. Ноги вытянуты, на правой по-прежнему синяя бархатная тапка, словно шапка на пальцах, другая тапка вверх подошвой валяется под кухонным столом.

Аккуратно, мелькает в голове. Аккуратный хаос.

Техник-криминалист в белом комбинезоне медленно двигается вокруг покойной, фотографирует во всех возможных ракурсах. Тихий шорох защитных комбинезонов доносится и от двух других криминалистов, осторожно расхаживающих по кухне. Карен знает, что это бесшумное хождение, которое постороннему взгляду может показаться уважительным отношением к смерти, на самом деле — глубокая сосредоточенность людей, снимающих отпечатки пальцев и смахивающих щеточкой пылинки всех возможных улик. Когда один из них отходит в сторону, Карен видит источник запаха гари — кучу, напоминающую обугленные остатки дровяной корзины между плитой и кухонным столом. Огонь лизал стену и оставил широкую полосу копоти совсем рядом с клетчатой кухонной шторой. Карен видит свое отражение в чистом оконном стекле и твердит себе, что глубокие тени под глазами наверняка от наугад расставленных ламп.

Она снова переводит взгляд на голову Сюзанны Смеед и на этот раз заставляет себя всмотреться внимательно. Пряди светлых волос слиплись от запекшейся крови и местами закрывают разбитое лицо. Карен все больше становится не по себе, когда она отмечает вдавленную скулу и как бы сдвинутый вбок нос. Обнаженный ряд зубов белеет под сломанной верхней челюстью, создавая впечатление гротескной усмешки. Глаза широко открыты, взгляд пустой и ничего не говорящий, как у всех покойников, каких видела Карен, — ни удивления, ни страха, лишь беспредельная серая пустота.

И в этом кровавом месиве по-прежнему проступают знакомые черты Сюзанны Смеед. “Не по себе” оборачивается резким спазмом под ложечкой, и, чтобы подавить дурноту, Карен переводит взгляд на обеденный стол. Глубокая тарелка с остатками не то простокваши, не то йогурта с мюсли, корзинка с ломтиками темного ржаного хлеба, подтаявшее на жаре масло, пустая чашка из-под кофе аккуратно стоит на блюдечке.

По крайней мере ты успела выпить кофе после утреннего купания, думает она, глядя на голубую цветастую чашку. Но что случилось потом?

— Здравствуй, Кнут, — только теперь тихо говорит Карен, обращаясь к высокому мужчине, который с явным усилием сидит на корточках возле трупа. Она смотрит на широкую спину и удивляется, как это Кнут Брудаль умудрился натянуть комбинезон и не порвать швы. — Что скажешь?

Он отвечает коротко, не поднимая головы:

— Н-да, она мертва. Что тут скажешь?

Карен игнорирует резкий тон, ждет продолжения. Манеры Брудаля нередко действуют ей на нервы, но как раз сейчас она в общем-то понимает его, знает ведь, что Кнут Брудаль и его жена много лет общались с Юнасом и Сюзанной Смеед в частном порядке, задолго до их развода. Брудаль, наверно, не просто шапочно знаком с женщиной, чье мертвое тело сейчас осматривает.

— Я приехал сразу после половины второго, к тому времени она была мертва минимум три часа и максимум, пожалуй, часов шесть, — наконец говорит он с явной злостью в голосе. — При здешней адской жарище точнее сказать не могу. По неведомой причине кому-то приспичило растопить эту бандуру, а вдобавок еще и поджечь дом.

Кнут Брудаль показывает рукой на дровяную плиту в углу; один из криминалистов, нагнувшись, как раз заглядывает в топку. Потом Брудаль поднимает голову, смотрит прямо на Карен, и она видит, что его лоб блестит от пота.

Она бросает взгляд в другой конец кухни, на современную плиту из матированной стали, с блестящей индукционной поверхностью, затем снова смотрит на дровяную плиту. Делая ремонт, Сюзанна, как и многие, наверняка решила сохранить кое-что от давней кухонной обстановки. Хотела сберечь ощущение старинной сельской кухни и одновременно оборудовать ее всевозможной современной техникой. Так поступали почти все. Но на самом деле старые плиты редко кто топил, тем более в конце сентября, когда температура еще значительно выше нуля. Может быть, утреннее купание натолкнуло Сюзанну на мысль согреться, растопив плиту? Или это сделал преступник?

— Когда я приехал, жарища здесь была как в духовке, — сердито продолжает Брудаль. — Огонь криминалисты, слава богу, потушили, но уточнить время смерти будет чертовски трудно. Чистое везение, что не случилось пожара, — добавляет он, кивнув на обугленную дровяную корзину.

— Для нас, пожалуй, — холодно бросает Карен. — Вряд ли для идиота, который пытается замаскировать убийство под обычный бытовой пожар.

Брудаль закрывает свою сумку, с трудом встает. Комбинезон натягивается на объемистом брюшке, и Карен опасается, что тонкая пластиковая молния не выдержит натяжения.

— Что ж, вот и разбирайся, тебе и карты в руки. Так или иначе, я здесь закончил, остальное после вскрытия, — говорит он, утирая ладонью потный лоб.

— Насчет орудия преступления, во всяком случае, сомнений нет. Гляди, Эйкен! — Голос Ларсена доносится от двери. В руках у него длинная железная кочерга, засунутая в пластиковый пакет с бурыми разводами. — По-моему, вполне соответствует повреждениям на теле. — Ларсен с довольным видом поворачивает окровавленный пакет. — Аккуратно висела на своем месте возле плиты.

— Возможно, — сухо отзывается Брудаль, — возможно, он разбил ею лицо убитой, но причина смерти предположительно другая.

Карен и Сёрен Ларсен вопросительно смотрят на судмедэксперта. Секунду тот как будто бы наслаждается вниманием.

— Я думаю, она сидела на стуле, когда ее настиг первый удар, но совершенно уверен, что убило ее не это. И даже не сам второй удар. Только вот он с такой силой отшвырнул ее, что она упала навзничь и череп раскололся о плиту. Кто бы это ни сделал, подонок действовал чертовски хладнокровно, твердо решил убить Сюзанну.

8

Инспектор уголовного розыска Карл Бьёркен стоит в продуктовом магазине, нерешительно глядя то на замороженную пиццу, то на рыбные палочки, когда в кармане начинает вибрировать мобильник. В детском креслице магазинной тележки, заливаясь душераздирающим ревом, сидит его полуторагодовалый сынишка Фруде. Пухлые ручки тянутся к проходу между стеллажами, где исчезла мама, направляясь в отдел с памперсами. Карл бросает быстрый взгляд на дисплей, темные брови тотчас взлетают вверх, когда он видит, кто звонит. Карен Эйкен Хорнби, конечно, его непосредственная начальница, и с годами они стали друзьями, но вряд ли она звонит, чтобы поболтать. Особенно сегодня.

— Малыш, миленький, мама сейчас придет, — говорит Карл, прижимая к одному уху мобильник, а другое прикрывая ладонью. — Привет, Карен, — отвечает он в трубку, — чего звонишь? Протрезвела уже после праздничка?

— Заткнись. Ты сидишь?

— Да нет. Стою в “Теме”, выбираю между двумя соблазнами. Как думаешь, лучше взять замороженную пиццу с ветчи…

— Слушай сюда, — быстро перебивает Карен. — Срочно приезжай, у нас убийство.

Пока Карен рассказывает о случившемся, Карл с трепетом душевным видит, что возвращается жена. Толкает перед собой тяжелую тележку с тремя большими пачками памперсов и, по всей видимости, это стоит ей немалых усилий. В откидном детском креслице сидит братишка-близнец Фруде, Арне, что-то жует. Шея у Ингрид Бьёркен в красных пятнах, вид просто нестерпимо усталый, она осторожно отцепляет что-то от липких пальчиков Арне. Обиженный рев оглашает стеллажи с консервированными овощами и соусами для пасты.

При виде Карла лицо Ингрид озаряет улыбка, и сердце у него обрывается. Он знает, что эта улыбка, в которую он влюбился почти три года назад и которая по-прежнему бьет его как током, через минуту-другую сотрется.


Спустя сорок пять минут Карл Бьёркен делает шаг в сторону, когда через входную дверь выносят носилки с телом Сюзанны Смеед. В дверном проеме ему видно переднюю и Карен, она разговаривает с Сёреном Ларсеном, чьи непокорные курчавые волосы светлым нимбом стоят вокруг головы. Ларсен изо всех сил вытягивается, чтобы разница в росте между ним и Карен меньше бросалась в глаза. Сёрен Ларсен ростом всего метр шестьдесят три на босу ногу — в берцах с толстенной подошвой добавляется еще пяток сантиметров, но он все равно на несколько сантиметров ниже ее.

Карен выглядит сосредоточенной; Карлу знакома эта смесь напряжения и сдержанного ожидания. Сейчас она поворачивает запястье, смотрит на часы.

— Бьёркен вот-вот подъедет, — говорит она. — Осмотрим дом и потолкуем с соседями, да и у вас работы выше крыши. Я думала провести первое совещание в управлении, в семь вечера. Не возражаешь?

— В семь? Нормально, — отвечает Сёрен Ларсен. — Только ничего не трогайте, слышите? Даже в перчатках, не хочу, чтобы вы испортили отпечатки.

Со вздохом Карл переступает порог, и едва тень его длинной и широкой фигуры затемняет переднюю, Карен и Сёрен Ларсен оборачиваются к двери.

— Ага, явился, — говорит Карен. — Добро пожаловать, тут у нас, похоже, большая подлянка.

— В самом деле убийство? — спрашивает Карл.

— Без сомнения. Возможно, ловкий адвокат сумеет отнести его к разряду простых, но так или иначе не несчастный случай. Поможешь мне быстренько осмотреть дом, а потом сходим к соседу, который ее обнаружил. Брудаль только что уехал, тело везут в морг, но сперва можешь глянуть на кухню, а я расскажу, что нам пока известно.

Карл вытаскивает из Сёреновой сумки бахилы, вздыхает поглубже и идет на кухню. Ингрид не обрадуется, когда он вернется домой. Но когда это будет?

Карен останавливается на пороге, обводит взглядом помещение. Прямо напротив — большой овсяного цвета диван, перед ним низкий столик. На дымчатой стеклянной крышке стопка журналов и три дистанционных пульта, аккуратно, чуть ли не с точностью до миллиметра уложенные в ряд. По сторонам дивана два черных кожаных кресла — все повернуты к огромному телевизору, занимающему львиную долю противоположной стены.

Дальше по той же стене — камин и еще два кресла, тогда как на противоположной стене доминирует большой белый секционный книжный шкаф. Все выглядит аккуратным, ухоженным и слегка робким. Кухня со старинным шкафом и цветастым фарфором свидетельствует о желании сохранить сельский стиль, гостиная же, наоборот, словно бы обставлена человеком, который наугад открыл мебельный каталог и купил все, что изображено на картинке. Пожалуй, здесь нет ни одной вещи старше десяти лет, думает Карен, рассматривая безликую обстановку. И все-таки впечатление отнюдь не модно-современное, скорее будничное, на грани убийственной скуки.

Потом ее взгляд задерживается на каминной полке, где рядком стоят фотографии в рамках под золото. Она задумчиво подходит к камину рассмотреть фотографии, но вскоре ее отвлекает вошедший в комнату Карл.

— Н-да, теперь я знаю, как выглядит кухня, где человеку разбили лицо кочергой. Черт, наверно, никогда не привыкну.

— А ведь часть крови впитал халат, — не оборачиваясь, замечает Карен. — Но, по словам Брудаля, она умерла не от кочерги, а оттого, что ударилась затылком о ребро дровяной плиты. Сам увидишь на фотографиях вечером, на совещании.

Карл быстро оглядывает комнату, потом становится рядом с Карен. Оба молча рассматривают фотографии.

— Дочь? — спрашивает он немного погодя, кивнув на фото.

На всех снимках одно и то же лицо. Девочка трех лет на пляже. С улыбкой смотрит на фотографа, в руке — красная пластмассовая лопатка. Белокурая шестилетняя малышка с широкой дыркой в верхнем ряду зубов, в розовом балетном костюмчике с тюлевой юбочкой. Почти столь же белокурая девочка лет десяти-одиннадцати, гордо сделавшая шпагат на гимнастическом буме, вскинув руки над головой. Еще один снимок, предположительно на том же мероприятии: та же девочка, с победоносной улыбкой, наверху помоста призеров.

— Думаю, да. Посмотришь книжный шкаф?

Карл подходит к стоящему прямо против камина белому шкафу из ламината, со стеклянными дверцами и фурнитурой под золото.

— Черта лысого я бы назвал его книжным.

С усталой миной он изучает безделушки, расставленные между рядами дисков с музыкой и фильмами. Фарфоровая корзиночка с фарфоровыми цветами, пресс-папье из цветного стекла, коллекция фарфоровых лошадок разных размеров и цветов, испанская кукла в костюме фламенко, японская кукла-гейша. Немногочисленные книги занимают две полки: десяток-другой популярных любовных романов и детективов, энциклопедия в двенадцати томах и несколько толстых книг, вроде бы справочники. Карл вслух читает названия:

– “Рискни стать счастливым”, “Путь к подлинному Я”, “Оставь роль жертвы — возьми жизнь в свои руки”, “Люди-вампиры — так ты выбросишь из своей жизни негативную энергию”. Господи, ты тоже читаешь такое барахло?

— Каждый день. Разве незаметно?

Карен прошла к журнальному столику, разглядывает журналы. Сверху — последний глянцевый номер “Вога”. Она достает из нагрудного кармана ручку, осторожно сдвигает журнал и встречается взглядом с недовольной фотомоделью на обложке “Харперс базар”. Ниже в стопке — периодические издания, как будто бы сплошь посвященные моде, красоте и скандалам среди знаменитостей, а также несколько иллюстрированных журналов по антиквариату. Карен выпрямляется, еще раз обводит взглядом ухоженную безликую комнату, избегая смотреть на чисто вымытые окна, ищет хоть что-нибудь говорящее о том, кем была Сюзанна Смеед. Или, может, она такая и была, думает Карен. Женщина без собственных идей, для которой главное — прилично выглядеть. Прежде всего прилично выглядеть, думает она и мысленно видит ухоженные ногти и обнаженную грудь убитой. Силикон, вне всякого сомнения.

На белых стенах — несколько писанных маслом пейзажей, репродукция Моне в рамке, еще одна — Сислей и два бра под золото, с матовыми плафонами. Здесь мог жить кто угодно, думает Карен. Любая аккуратная, ухоженная женщина средних лет.

— Думаю, здесь мы ничего больше не найдем, — говорит она. — Пошли наверх?

Толстый бежевый ковер поглощает звук шагов, но деревянные ступеньки под ним легонько поскрипывают, когда они поднимаются по лестнице. На площадке две приоткрытые двери, третья закрыта. Карен вспоминает, что такое же золотое сердечко, как на закрытой двери, она видела внизу на двери туалета, и решает пока подождать с ванной комнатой. Открывает одну из двух других дверей, заглядывает в спальню Сюзанны Смеед. Широкая двуспальная кровать разобрана, но кажется на удивление нетронутой. Пушистое одеяло в пододеяльнике с узором из роз аккуратно откинуто на ту половину кровати, которой явно не пользуются. Пухлая подушка в наволочке с тем же цветочным узором; легкая вмятинка показывает, что на ней все-таки лежала чья-то голова. У окна — креслице, обитое цветастым ситцем, на подлокотнике — свернутый розовый плед. Прямо напротив красуется домашний тренажер с разными функциями и дисплеем, который, на взгляд Карен, напоминает приборную панель небольшого самолета.

— Как по-твоему, сколько он стоит? — спрашивает она, разглядывая этого монстра.

— Н-да, у меня таких деньжищ нету, — уныло отвечает Карл. — И на что ей такая широченная кровать, раз она использует только половину? Да и ту не очень. И спит всю ночь не иначе как в одной позе. У тебя кровать выглядит так же аккуратно, когда ты просыпаешься?

Карен не отвечает. У нее кровать тоже широкая, хотя обычно она спит одна. Но вообще-то он прав, такое впечатление, что Сюзанна в постели почти не шевелилась.

— Зуб даю, без любовника тут не обошлось. — Карл явно не торопится сменить тему. — Домашний тренажер и кровать кинг-сайз, подготовилась она, по крайней мере, неплохо…

— В таком случае, сегодня он здесь не ночевал, это ясно. Но мы проверим, — отвечает Карен, вовсе не разделяя его уверенность. За время осмотра у нее сложилось совсем другое впечатление; ей кажется, весь дом Сюзанны дышит одиночеством. Надеждой на перемены и почти нестерпимым одиночеством.

Она наклоняется, осторожно берется за нижнюю часть левой дверцы гардероба, сдвигает ее в сторону. Аккуратные ряды плечиков с блузками, юбками и платьями. Сверху, на полке, — стопки тщательно сложенных топов всех мыслимых расцветок и материалов. Внизу — три двойных ряда обуви: полдюжины лодочек разного цвета и с каблуками разной высоты, сандалии из золотых ремешков, босоножки с бусинами, разных моделей сандалеты на ремешках, две пары лоферов и по меньшей мере пять пар сапог. Открыв следующую дверцу, Карен опять видит плечики с аккуратно развешенной одеждой: платья, юбки, жакеты разных фасонов и несколько легких летних пальто. Остальное пространство занимают высокие стопки обувных коробок, многие с красными наклейками распродаж. Она быстро подсчитывает — штук двадцать, а то и тридцать коробок только в этом шкафу.

— Ну и ну, — говорит она. — Одна маленькая слабость у нее, во всяком случае, была. Гляди! — Карен отступает в сторону, чтобы Карл мог увидеть.

— Ух ты! Но, с другой стороны, какая женщина не сходит с ума по туфлям?

Он прав, думает она. Сюзанна вряд ли могла бы выбрать более безликое хобби, чем неумеренный шопинг. Вещей хоть отбавляй, однако ничто не выделяется, все аккуратно разложено-развешено, но совершенно безлико. Кажется, здесь не найдешь ничего, что могло бы пролить свет на причину, по какой Сюзанне разбили голову, да еще с такой яростью.

Карл выдвинул верхний ящик комода и в поисках чего-нибудь интересного осторожно перебирает трусики, бюстгальтеры и носки. Со вздохом задвигает ящик, открывает следующий. Карен наблюдает, как руки в перчатках осторожно роются в белье и колготках. Войди сюда сейчас Сёрен Ларсен, он бы не обрадовался.

— Никакого сексуального бельишка. Искусственного пениса и того нет. — Карл разочарован.

— Он у нее небось в ночном столике, — сухо роняет Карен. — Да ладно, можешь не волноваться, я уже проверила. Там только несколько пачек бумажных носовых платков, тюбик крема для рук и баночка снотворного.

Карл оживляется, но ненадолго, потому что Карен продолжает:

— Без врачебной сигнатуры. Несколько лет назад это снотворное продавали без рецепта; должно быть, она тогда его и купила. Или из-за границы привезла.

Карл выдвигает глубокий нижний ящик, сует руку под стопки аккуратно сложенного белья и ночных рубашек. Вдруг замирает, морщит лоб и вытаскивает что-то вроде большой книги в потрепанном голубом переплете:

— Бинго! Фотоальбом.

— Уже кое-что. Сперва пусть им займутся криминалисты, а после и мы поглядим, вечером в участке. Ладно, давай быстренько осмотрим, что тут осталось. А затем потолкуем с Харальдом Стееном, и как можно скорее.

— С соседом, который ее нашел?

Карен кивает.

На двери во вторую спальню видны дырочки от шурупов, словно раньше там была какая-то табличка, но ее сняли. На узкой кровати, застланной полосатым розовым покрывалом, сидит игрушечный медведь, смотрит на них из-под афиши с четверкой улыбающихся парней.

— “One Direction”214, — говорит Карл. — Племянники с ума по ним сходили.

Я знаю еще одного, думает Карен, чувствуя, как сжимается грудь. Она молчит.

На белом комоде — маленькое стилизованное деревце из желтого металла, через тонкие веточки переброшены разноцветные стеклянные бусы и маленький браслет с брелоками. Над комодом возле зеркала висят на золотом крючке розовые балетные туфельки с длинными шелковыми лентами. Карен открывает верхний из двух ящиков, только чтобы убедиться, что он аккуратно выстлан бумагой с розовым узором, но совершенно пуст. Когда она выдвигает нижний ящик, внутри что-то гремит — два бокальчика из серебряного пластика сиротливо катаются туда-сюда по деревянному дну.

В покинутой девичьей комнате витает печаль. Это мавзолей утраченного ребенка, ребенка, который не живет здесь уже много лет. Карл словно читает ее мысли.

— Наверно, она использует эту комнату как гостевую, — говорит он, и Карен спрашивает себя, кого он пытается утешить — себя или ее.

— Может быть, — неуверенно отвечает она.

Что-то подсказывает ей, что гости у Сюзанны Смеед бывали редко. Каждая комната, которую они осматривали, только усиливала впечатление одиночества.

Быстрый взгляд в ванную — тоже ничего интересного. Там царит угловая ванна с кранами под золото. Огромная, она выглядит в маленьком помещении совершенно нелепо. Розовый пушистый коврик застилает узкую полоску пола. В шкафу ничего примечательного: электрическая зубная щетка, таблетки от головной боли, витаминные добавки, зубная нить, еще одна баночка снотворного и длинный ряд средств по уходу за кожей и духов. Возможно, лишнее подтверждение Сюзанниной любви к покупкам, думает Карен и с некоторой завороженностью разглядывает баночки и флаконы с логотипами “Клиник”, “Д-р Брандт”, “Экзювьянс” и других марок, о которых она вообще не слыхала.

— Не найдем мы тут больше ничего, пока криминалисты не сделают свою работу, — говорит Карен. — Пошли к старику Стеену.

9

Дом Харальда Стеена расположен всего в двухстах метрах ниже по реке считая от дома Сюзанны, на другом берегу Лангевиксо. Карен с Карлом шагают по глинистой тропинке вдоль воды, и Карен рассказывает о предварительных выводах Кнута Брудаля.

— Кража со взломом? — нерешительно спрашивает Карл, натягивая капюшон, чтобы укрыться от мороси.

— Может быть. Сумка Сюзанны валялась в траве возле крыльца, бумажника в ней не оказалось. И несколько ящиков комода были выдвинуты, содержимое перерыто.

— Ну, тогда…

— С другой стороны, в посудном шкафчике стояла банка из-под чая с наличными, так ее не тронули. По словам Ларсена, семьсот пятьдесят марок двадцать шиллингов. В общем, если кто-то охотился за деньгами, банку он, по крайней мере, проморгал. Остальное ты сам видел, ни гостиную, ни спальню не обыскивали, только комод в передней.

— Мобильный? Компьютер?

— Ни то ни другое пока определенно не нашли, так что, возможно, они украдены. Но больше в доме как будто бы ничего не пропало, во всяком случае ничего такого, что обычно тащат воры. Например, по словам Ларсена, в одном из кухонных ящиков лежит шкатулка со столовым серебром, набор из семидесяти двух предметов, а ведь его даже самый глупый воришка прихватил бы. Зато исчез ее автомобиль. Я знаю, она ездит на “тойоте”, и ни на участке, ни на дороге машины нет.

— Ты объявила ее в розыск?

— А как ты думаешь? Этим Йоханнисен занимается. Еще я вызвала Корнелиса Лоотса и Астрид Нильсен, чтобы опросили других соседей в округе и выяснили, не видел ли кто чего или не слышал.

— Самое странное, что дом был заперт, — говорит Карл. — Какой ворюга запирает за собой дверь?

— Не так уж и странно. Этот замок сам запирается, когда закрываешь дверь. У меня тоже был такой, но я его сменила, после того как дважды осталась на улице.

— И никаких следов сексуального насилия, говоришь?

— Да, во всяком случае, Брудаль предварительно сделал такой вывод. К тому же, когда все случилось, она сидела на кухне, в халате и тапках.

— Может, он долго пробыл в доме. Держал ее в плену, заставил одеться, а потом убил.

Скептически вскинув брови, Карен смотрит на Карла.

— Но сперва подал ей завтрак? Брось, Карл. Насколько это правдоподобно?

— Н-да… а вдруг они были знакомы? Зуб даю, у нее был любовник, он и постарался.

— Тогда мы скоро все выясним. В этом городке ничего не утаишь. Но ты ведь видел кровать: если у нее и был любовник, то нынче ночью они вместе не спали.

По мостику они переходят на другой берег и оказываются во владениях Харальда Стеена. Секунду помедлив, Карен говорит:

— Да, вот еще что. Я сегодня ночевала в Дункере, и утром, по дороге домой, вообще-то видела Сюзанну. — Карен кивает в сторону речки. — Она шла от стиральных мостков к дому, должно быть после купания. Я не раз видела раньше, как она купается, и на часы не смотрела, но, пожалуй, было примерно четверть девятого.

Карл останавливается, оборачивается, будто ожидает увидеть на тропинке Сюзанну. Карен знает, о чем он думает.

— Именно, — говорит она. — Если предположения Брудаля насчет времени правильны, то, вероятно, ее убили вскоре после того, как я ее видела. Нет-нет, по дороге я никого не встречала. Но попросила криминалистов обследовать участок вокруг мостков, хотя вряд ли это что-нибудь даст.


Сара Ингульдсен встречает их на крыльце дома Харальда Стеена. Чуть поодаль во дворе стоит Бьёрн Ланге. Заметив их, он пытается спешно затушить сигарету.

— Добрый день, шеф. — Ингульдсен подносит руку к козырьку.

Коротко кивнув, Карен принимается соскребать глину с берцев о край каменной ступеньки.

— Добрый день, — с беглой улыбкой говорит она. — Узнали что-нибудь полезное?

— Немного, Харальд Стеен ничего почти не сказал. К сожалению, когда мы подъехали, он был еще там, наверху, и, когда мы вошли в дом, успел кое-что увидеть.

Карен замирает, и Сара Ингульдсен явно чувствует ее беспокойство, потому что поспешно продолжает:

— Нет-нет, в доме он ничего не видел, он видел лицо Ланге, когда тот вышел на крыльцо. И слышал, как я отослала скорую, в общем, понял что к чему. Лицо у него аж посерело, и я отвезла его домой, а Ланге остался там, один.

— Почему Стеен не попытался войти и помочь ей? По словам дежурного, он думал, она просто потеряла сознание или упала, — вставляет Карл Бьёркен.

— Он сказал, что пытался, но дверь оказалась заперта. И это правда, Ланге был вынужден выбить стекло, чтобы отпереть. Старикану пришлось сперва вернуться домой, позвонить по сто двенадцать, а потом он опять взобрался вверх по склону, чтоб дождаться скорой. Немудрено, что у него сердце прихватило.

— Сейчас-то все в порядке? — спрашивает Карен и берется за ручку двери.

— Да, только он очень устал. Лежит в гостиной на диване, может, и спит уже.

— Ладно, забирай с собой Ланге, езжайте перекусить. Вы ведь давно на дежурстве, — добавляет она, сообразив, что с тех пор, как она столкнулась в Дункере с Ингульдсен и Ланге, прошел целый рабочий день, а они и тогда, наверно, уже час-другой патрулировали улицы. И тотчас отбрасывает эти мысли. Нет ни малейшего повода вспоминать утренние беды.

— Да, у нас у всех день выдался долгий. — Сара Ингульдсен широко улыбается.


Дверь гостиной открыта настежь. Харальд Стеен лежит на диване, но не спит, а может, как раз проснулся, когда Карен легонько постучала по дверному косяку.

— Ага, дочка Эйкенов, ну, заходи, милая, — говорит он и пытается встать.

— Лежи, лежи, Харальд. — Карен входит в комнату, Карл за ней. — Ну, меня ты знаешь, а это мой коллега Карл Бьёркен. Можно нам ненадолго присесть?

Харальд Стеен жестом указывает на кресла, обитые буклированной тканью в коричнево-желтую полоску. На журнальном столике — недопитый стакан с водой и коробочка с таблетками нитроглицерина.

— Полегчало? — спрашивает Карен, садясь на краешек одного из кресел и наклоняясь к старику. — Для тебя все это наверняка изрядный шок.

— Да, полегчало маленько. Господи, я-то думал, она просто поскользнулась или сознание потеряла. Представить себе не мог, что дело так плохо. Молодая ведь…

Карен разом одолевают сомнения: а много ли Харальд Стеен понял в случившемся? Может, по-прежнему думает, что речь идет о несчастном случае? Она наклоняется вперед, смотрит ему в глаза.

— Сюзанна умерла не своей смертью, Харальд. Поэтому нам надо поговорить с тобой.

Несколько секунд взгляд Харальда Стеена в замешательстве мечется между Карен и Карлом, затем старик с трудом пытается сесть.

— Не своей смертью? Но ведь вон та барышня говорила. — Он жестом показывает на дверь, на пороге которой, как Карен замечает только сейчас, все еще стоит Сара Ингульдсен, словно часовой в синей форме. Любопытная особа, думает она. Или чересчур ретивая.

— Я не знала, сколько можно рассказать, — поясняет Сара Ингульдсен. — Вот и сказала только, что Сюзанна Смеед умерла и что, когда человек умирает дома, мы обязательно вызываем врача.

— Хорошо, а сейчас идите. Если понадобится, мы свяжемся с вами и Ланге позднее.

Карен опять оборачивается к Харальду Стеену, смотрит ему в глаза.

— Да, Харальд, она все правильно сказала, мы всегда так поступаем. Но в данном случае у нас, к сожалению, есть все причины полагать, что Сюзанну… лишили жизни.

“Лишили жизни”. Будто это звучит лучше, чем “убили”, думает она и быстро косится на белую коробочку с нитроглицерином. Сердечный приступ сейчас не просто стал бы роковым для Харальда Стеена, но еще и отнял бы у них всякую возможность получить важные показания.

— Потому нам и нужна твоя помощь, понимаешь, — продолжает она. — Может, ты видел или слышал что-нибудь, что поможет нам выяснить, кто…

— Как? — с неожиданной силой в голосе произносит Харальд Стеен. — Как умерла Сюзанна?

Старик наконец с трудом сумел сесть и выпрямиться, но в глазах по-прежнему смятение и беспокойство. Он тянется к стакану с водой, и Карен отмечает, что рука у него слегка дрожит, однако цвет лица вполне нормальный.

— Все хорошо, Харальд? — уклончиво спрашивает она. — Может, позвонить кому-нибудь? У тебя ведь сын на Фриселе, хочешь, вызовем его сюда на ночь?

Украдкой она бросает взгляд на часы: четверть пятого. По воскресеньям паром из Санде ходит каждые полчаса. Сын Харальда мог бы добраться сюда через час-другой.

— Нет, боже упаси, не надо его вызывать, — сердито отмахивается старик. — Обойдусь, вот увидишь.

— Тогда, может, кого-нибудь другого? — спокойно предлагает Карл. — Пожалуй, вам не стоит оставаться одному, во всяком случае сегодня вечером.

Карл откинулся на спинку продавленного кресла, сидит, положив ногу на ногу в попытке найти опору для блокнота.

— В шесть придут из социальной службы, — бормочет Харальд Стеен. — В смысле, если не забыли про меня.

— Вот как, у тебя, стало быть, есть помощники. И часто они приходят?

Харальд Стеен хихикает с весьма довольным видом, будто уже забыл, почему полиция сидит у него в гостиной.

— Ну, с тех пор как у меня неполадки с сердцем, приходит одна бабенка дважды в день, кормит, так что об этом можно не беспокоиться. Еще она убирает, причем хорошо. Правда, полька она, само собой, — добавляет он, словно несколько умаляя тем самым качество предоставленных услуг.

Карен слышит скрип ручки, Карл что-то записывает.

— И в какое время она приходит?

— Полька? Да по-разному. Иной раз в восемь утра и к ужину. Только вот приправы она чудные кладет. Я пробовал ей сказать, но…

— Вы помните, в котором часу она приходила сегодня утром? — перебивает Карл, быстро глянув на Карен.

— Н-да, нынче она здорово припозднилась, кажись, часов в девять явилась. Хотя нет, скорей в полдесятого. По крайней мере, я уже давно не спал, когда она соизволила прийти. Праздновала небось. Они, польки-то, слышно, горазды выпить.

Карен и Карл снова переглядываются.

— А вы сами ничего не заметили, пока ждали помощницу? — делает Карл новую попытку. — То есть, может, видели кого-нибудь или автомобиль поблизости от дома Сюзанны?

Харальд Стеен глядит на него с искренним удивлением.

— Не-ет… — неуверенно бормочет он и медленно качает головой: дескать, что за нелепый вопрос. — Как я мог что-то увидеть, из постели-то? Обычно я встаю, когда кофей готов. Кофей она варит знатный, крепкий.

Его лицо озаряется радостью, Карен беззвучно вздыхает. Все без толку, думает она. Лучше уж сосредоточить внимание на этой польке, может, она что-нибудь видела. Вот и Карл закрывает блокнот, и оба, как по команде, уже собираются встать из потертых кресел.

— Но машину я, само собой, слышал.

Карен замирает и краем глаза видит, что Карл тоже замер. Оба пристально смотрят на Харальда Стеена и снова садятся.

— Стало быть, вы слышали машину?

Голос Карла звучит нарочито спокойно, будто он опасается, что малейшая попытка поторопить Стеена все испортит, вновь отвлечет старика от темы.

— А как же, машину Сюзанны, драндулет этот японский. Потому и подумал: чудно, на кухне свет горит. И дым из трубы. Ну то есть, с какой бы стати она все так оставила, а? Но я и предположить не мог…

— Ты уверен, машина точно была Сюзаннина? — перебивает Карен как можно мягче.

Харальд Стеен позволяет себе сердито фыркнуть.

— Звук-то какой! Хрипит и фырчит ровно древняя старуха, когда заводится. Тут не ошибешься. Стартер хреновый, я говорил Сюзанне, что надо его заменить, но у нее, понятно, руки не дошли.

— И было это, значит, утром, еще до прихода польки? — наседает Карл. — Вы уверены?

— А как же, но полька к тому времени уже пришла. Машина затарахтела, аккурат когда она крикнула, что кофей готов. Нам показалось чудно, что Сюзанна уезжает этак рано в воскресенье. Вдобавок после Устричного. Потому она и явилась так поздно, — добавляет Харальд Стеен.

— Поздно? Вы же только что сказали, что рано.

— Да я про польку, само собой. Она-то соизволила явиться в десятом часу. Должно, отсыпалась. Недаром говорится, ленивой овце и шерсть тяжела.

— В десятом часу? Точно?

— Точно, я же каждые полчаса слушаю новости и погоду. И успел несколько раз прослушать старые новости, ничего нового не сообщали. Но она, поди, как и все, была на Устричном фестивале и перебрала хеймёского. Они ведь, слышно, пьют как лошади. Ну, то есть польки.

Карен набирает в грудь воздуху, делает последнюю попытку:

— Значит, ты слышал, как Сюзаннин автомобиль отъехал, уже после прихода помощницы? Как думаешь, она тоже слышала машину?

— Еще бы! Сказала даже, звук, мол, такой же, как у автомобилей дома, в Польше. Хорошая баба, что ни говори.


Они прощаются, еще раз убедившись, что сына Харальд Стеен вызывать не желает. Карен решает не дожидаться соцработницы. Карл записал телефон некой Ангелы Новак из “Хоумкэр”, чья визитка обнаружилась на дверце холодильника.

— И что же ты думаешь по этому поводу? — спрашивает Карл, когда они снова шагают по тропинке.

— С головой у него хуже, чем я думала. А ведь не так давно Стеен был в Лангевике весьма популярной фигурой. Ни одного аукциона не пропускал, считался, помню, прижимистым, но чертовски забавным. Теперь это в прошлом. В последние годы я большей частью встречала его в городе, так, видела издалека.

— Да, его указания времени не основание для выводов, из этой чепухи вообще ничего особо не вытащить, — мрачно вздыхает Карл. — Пусть даже кое-что из его домыслов окажется правдой.

— Да, вполне возможно, они и впрямь слышали Сюзаннин автомобиль. Потолкуй с этой Ангелой Новак. Вдруг она еще что-нибудь заметила.

— Если старикан прав, то получается, преступник уехал отсюда в автомобиле жертвы около десяти.

— Так или иначе, автомобиль пропал, значит, не исключено, что так оно и есть. Посмотрим, удастся ли Брудалю поточнее определить время смерти. Попробую поднажать на него.

— Когда ты объявила автомобиль в розыск?

— Как только приехала сюда и увидела, что его нет на месте. Не раньше двух.

— В таком случае у убийцы было несколько часов, чтобы спокойно покинуть остров.

— Да, свалить на Ноорё или на Фрисель, во всяком случае. По воскресеньям ни в Эсбьерг, ни в Харидж паромы не ходят.

— Но есть авиарейсы из Ленкера и Равенбю. Зуб даю, автомобиль мы найдем возле того или другого аэропорта.

— Стало быть, у тебя новая версия: кто-то запланировал убить Сюзанну Смеед, а затем сбежать из страны? А недавно ты толковал про кражу со взломом. Как бы то ни было, в таком случае им пора бы уже найти автомобиль — на парковках у паромных терминалов и в аэропортах проверку производят первым делом.

Карл Бьёркен пожимает плечами, а Карен продолжает:

— Я говорила с Корнелисом Лоотсом, он звонил в порт. Единственное большое судно, покинувшее остров, это круизный теплоход, который сейчас направляется в Норвегию. Он вышел из Стокгольма двадцать пятого и прибыл в Дункер с заходом в Копенгаген. Сейчас идет в Эдинбург, затем посетит Шетландские острова и норвежское побережье, а потом вернется в Швецию, если я правильно поняла. В общем, круиз для американских пенсионеров, у которых корни в Северной Европе. Но мне трудновато представить себе, чтобы какой-нибудь богатый американец спонтанно покинул удобную каюту-люкс и отправился на велосипеде в Лангевик убивать Сюзанну Смеед.

— На велосипеде?

— Да, или автостопом. Иначе как бы он сюда добрался? Ведь чтобы уехать отсюда, убийца угнал Сюзаннину машину, но свою нигде не оставлял. На всякий случай я поручила Лоотсу связаться с пароходством и запросить списки пассажиров. Но если твоя версия верна и убийца покинул страну, у нас нет ни малейшего шанса. Гавани, они как решето.

Карл шагает, засунув руки глубоко в карманы и подняв плечи, как бы защищаясь от ветра. Карен смотрит на него и думает, что надо бы сбавить обороты, не затевать бесконечный спор. А то она прямо как сварливая собачонка.

— Вдобавок уйма катеров и яхт из Дании, Голландии и черт знает откуда еще, — продолжает она. — Ведь вчера сюда съехались тысячи людей, и большинство умотало еще в первой половине дня. Какого лешего этих идиотов несет сюда на Устричный фестиваль?

Карл прыскает:

— Хорошо, что Каллевик и Хёуген тебя не слышат.

Карен прекрасно знает, что он имеет в виду. С содроганием она вспоминает визит министра внутренних дел в полицейское управление, состоявшийся несколько лет назад. Накануне летнего сезона Гудрун Каллевик, выступая перед представителями доггерландского полицейского корпуса, особо подчеркнула, как важно, чтобы полиция своей готовностью помогать и служить людям способствовала доброму самочувствию и безопасности туристов. В кои-то веки Карен согласилась с Йоханнисеном, когда тот буркнул: “Мы, черт побери, не экскурсоводы”.

Причиной стал нашумевший инцидент, случившийся минувшим летом, когда двое не в меру ретивых молодых полицейских из охраны общественного порядка забрали в Ратушном парке некоего нетрезвого мужчину. К сожалению, как выяснилось, означенный мужчина валялся на скамейке в парке, потому что был избит и ограблен — лишился бумажника и мобильного телефона, — а невнятность речи была обусловлена не алкоголем, а инсультом, который он перенес месяцем раньше. Чтобы восстановить здоровье, солидный немецкий промышленник с женой решили съездить на Доггерландские острова, ведь оба мечтали об этом много лет. Три часа жена в тревоге ждала мужа, который вышел на короткую прогулку, и в конце концов позвонила в полицию, после чего вся история была мало-помалу распутана.

Никакие извинения не смогли заставить супружескую пару остаться на островах. Или, подчеркнули они, когда-нибудь приехать сюда еще раз.

История наделала много шума в доггерландских и, увы, немецких СМИ. Министру внутренних дел Гудрун Каллевик как лицу, политически ответственному за полицейское ведомство, пришлось дать десяток интервью немецким СМИ и вдобавок вспомнить школьный немецкий, что привело к нескольким досадным недоразумениям и 1 337 063 просмотрам в Ютьюбе. В довершение всех бед, случилось это за шесть недель до назначения Дункера очередной культурной столицей Европы.

В зале стояла мертвая тишина, когда министр внутренних дел закончила свое выступление перед полицейским корпусом и Вигго Хёуген заверил ее, что лично возьмет на себя ответственность за осуществление культурных изменений в полиции. “Личная ответственность за осуществление позитивных культурных изменений в полиции” оказалась на деле столь же безнадежной и идиотской, сколь и на словах.


Карен и Карл молча шагают по тропинке в гору, слушая плеск речки, которая покорно бежит вниз, к морю. Карен думает о неизбежности, ожидающей ее впереди.

— Попробуй связаться с Ангелой Новак прямо сегодня. И вот еще что: не поприсутствуешь вместо меня на вскрытии? А я тогда для начала поговорю с Юнасом тет-а-тет. Лучше нам, пожалуй, не вваливаться к нему вдвоем.

— Да уж, охотно предоставлю тебе это удовольствие, — вздыхает Карл. — Представляю, каково ему сейчас.

Спасибо, Карл не догадывается, что думает она вовсе не о чувствах Юнаса Смееда к убитой бывшей жене. Новые допросы, при свидетелях, неизбежны, но прежде она должна поговорить с ним наедине. Впервые с тех пор, как оставила его храпящим в номере 507 отеля “Взморье”.

10

В Дункер Карен едет с тревожным ощущением под ложечкой. Рулит машинально, отпустив мысли на волю, дорога так хорошо знакома, что она заранее физически чувствует каждый поворот, видит внутренним взором каждый новый пейзаж за секунду до того, как он распахнется перед глазами.

Прибрежное шоссе, ведущее в столицу Хеймё, слегка поднимается в гору и идет на юг, мимо просторных склонов, где каменистые пастбища чередуются с лиственными рощами. Белые и серые пятнышки не спеша двигаются по склонам, опустив голову, методично щиплют траву. Еще месяц-другой до начала осеннего забоя молодняк будет нагуливать жирок, да и у шерстных овец пока что есть время отрастить летнее руно чуток подлиннее, ведь уже через несколько недель остров оккупируют стригали.

По другую сторону шоссе скалистые кручи спускаются к морю, которое постоянно напоминает о себе — легким плеском прибоя, а то и грозным ревом валов. Сегодня от свежего бриза на волнах играют белые барашки, и солнце нет-нет проглядывает сквозь тучи, быстро плывущие в сторону континента.

С возвышенности к востоку от Дункера открывается широкая панорама города. Если слегка отпустить педаль газа, можно на миг охватить взглядом всю бухту. Отсюда виден длинный приморский бульвар, протянувшийся от гавани на западе вдоль каменистого пляжа к желтым скальным обрывам на юго-востоке. Тот же, кто глянет немного вглубь острова, увидит город, полумесяцем раскинувшийся над бухтой, а уже секундой позже шоссе узкими виражами свернет вниз, к городскому центру.

Судя по карте, Дункер, подобно другим европейским городам, следует старому надежному рецепту общественной сегрегации. И так же, как в других местах, где основой основ была рыба, городской центр расположен у моря. Застройка полукружьями идет вглубь острова, и с каждым полукружьем характер города меняется. Вдоль приморского бульвара и набережной, словно стена, защищающая от моря, тянутся золотисто-желтые фасады из песчаника, перемежаясь с белыми оштукатуренными каменными зданиями и низкими постройками из красного кирпича. За ними высятся куда более помпезные кирпичные дома, где обитали фабриканты, судовладельцы и растущий средний класс, сменяя друг друга по мере подъема по доггерландской общественной лестнице. В Тингвалле, окаймляющей Дункерскую бухту с северо-запада, на просторных участках между морем и сосновым лесом красуются большие каменные виллы. Даже теперь сюда вхожи немногие; Тингвалла — обитель сливок дункерского общества, и ею останется.

Следующее полукольцо состоит из таунхаусов постройки 20-х — 30-х годов, эти районы называются Санде и Лемдаль и в свое время маркировали окраину города на северо-востоке и северо-западе. Чистые улочки отходят по диагоналям от главных улиц Старого города, обрамленные серыми каменными домами, которые благодаря социальному развитию были возведены после отмены сухого закона. Тогда в Дункере активно делали ставку на жилье, которое положит конец туберкулезу и ревматизму среди рабочих прядильни, порта и мыловаренной фабрики.

Ныне едва ли не каждый дом в Санде и Лемдале разросся до предела. На узеньких участках, изначально предназначенных для семейных огородов с картошкой и зеленью, теперь не осталось буквально ни пяди свободного места.

Еще одним полукольцом — считая от центра Дункера — располагаются многоквартирные здания восточной и западной Одинсваллы, улица за улицей трехэтажные постройки 50-х — 60-х годов, уходящие прочь от берега. С виду территория немотивированно протяженная, но объяснение тут простое: вплоть до 1972 года доггерландский закон запрещал новостройки выше трех этажей.

При создании последнего полукольца, районов Горда и Мурбек, уже действовали новые законы. Здесь, дальше всего от портовых ветров, застройка состоит из серых, похожих на казармы восьмиэтажных домов середины и конца 1970-х. Архитекторы и строители постарались вовсю — ликвидировали всякий контакт с природой, зеленью, уютными уголками будничной жизни.

Здесь нет ни кафе, ни ресторанов, ни уличной торговли, если не считать продажи героина и амфетамина, которая более-менее открыто проистекает на парковках или где-нибудь в углу возле двух школьных дворов. Вечерней жизнью здесь распоряжаются конкуренты-дилеры, которые делят территорию, да мелкое жулье, шныряющее под пока еще горящими уличными фонарями. Порядочный народ, по тем или иным причинам вынужденный возвращаться домой после восьми вечера, ускоряет шаги и поспешно, со вздохом облегчения, захлопывает за собой дверь квартиры. В Горде и Мурбеке безопасность существует только за запертыми дверьми, а для некоторых ее и там нет. Однако же тот, кто при северо-западном ветре приоткроет узенькую форточку, может учуять запах вереска с болотистых равнин внутри острова.


Карен проезжает через Санде и сворачивает на запад, к Тингвалле. Дом Юнаса Смееда, как он любит подчеркнуть перед коллегами из управления, действительно расположен на самой окраине фешенебельного района. Даже те, кто ценит попытки шефа принизить свое происхождение, прекрасно знают, что семейство Смеед никогда не находилось — и не будет находиться — на окраине чего бы то ни было. Смеед живет в Тингвалле, и точка.

Медленно направляясь по Фогельсонгвег к дому № 24, Карен глядит на помпезные белые каменные виллы. До сих пор ей довелось побывать здесь один-единственный раз. Несколько лет назад Юнас Смеед пригласил к себе вечерком на гриль весь отдел, вкупе с коллегами из НТО и прокуратуры. В августовскую жарищу все прошло непринужденно и приятно.

Метеорологи, видимо, не врут, думает Карен. Над островом сгустились тучи, и, открывая дверцу и протягивая руку за курткой на пассажирском сиденье, она чувствует первый порыв холодного ветра, который согласно прогнозу будет в течение дня задувать с северо-запада. Она зябко вздрагивает и бросает взгляд на пустые блестящие окна виллы. Нигде ни огонька, ни движения — ни за черными оконными стеклами, ни в той части сада, что видна с улицы.

Может, его нет дома, мелькает в мозгу необъяснимая надежда. В следующий миг доносится рев подъезжающего на большой скорости автомобиля. Карен оборачивается и видит, как блестящий черный “лексус” резко тормозит за ее собственным грязным “фордом-рейнджером”. Юнас Смеед несколько секунд сидит за рулем, и их взгляды встречаются. Потом он включает первую передачу и, легонько кивнув, медленно проезжает мимо нее к гаражу.

С растущим неудовольствием Карен провожает автомобиль взглядом; все будет крайне неприятно, как она и опасалась. Тяжелым шагом она идет по дорожке к дому, шеф как раз закрывает ворота гаража. Они молча огибают угол дома и вместе идут к черному ходу.

11

— Будешь? — спрашивает Юнас, приподняв бутылку виски, которую взял с мраморной столешницы под одним из кухонных шкафчиков. Карен узнает свое любимое виски ноорёской винокурни Грота.

Она качает головой. Юнас достает из шкафчика стакан, выходит из кухни. Он не говорит ни слова, но едва заметно вскидывает подбородок: мол, идем со мной.

Первоначальная нервозность перерастает в раздражение, меж тем как она поневоле, словно дрессированная собачонка, молча идет за шефом по блестящему паркету и толстым коврам темного дома. Они минуют просторный холл, где огромная люстра свисает над круглым столом с вазой вянущих тюльпанов, рядом широкая величественная лестница ведет на темный верхний этаж. Справа от лестницы Карен замечает что-то вроде кабинета, а дальше впереди библиотека, мимоходом она видит зеленые честерфилдовские кресла, богато орнаментированный камин и темные книжные шкафы во всю стену, от пола до потолка.

Карен вспоминает робкую аккуратность безликой гостиной Сюзанны Смеед. Несмотря на десять лет брака, контраст между ее жилищем и домом Юнаса почти до боли резок. Очевидно, при разводе Сюзанна не получила из смеедовских богатств ни гроша.

Юнас проходит дальше, в большую прямоугольную гостиную, зажигает верхний свет. Карен невольно жмурится от ярких ламп, а комната разом отражается в длинной стеклянной стене. Она подходит к раздвижным дверям, секунду-другую смотрит в сад. К фасаду примыкает деревянный настил с превосходно оборудованной открытой кухней, где под сводчатым черепичным навесом теснятся громадный гриль и блестящая утварь. Наискось справа — длинный обеденный стол на двенадцать персон, а возле бассейна — удобные шезлонги под большим зонтом.

Ему бы не мешало сложить зонт, думает она. Скоро ветер усилится.

Совсем зеленый еще и мягкий газон отлого спускается к морю. Карен отсюда не видит, но знает: там, внизу, частный песчаный пляж; прошлым летом она завидущими глазами рассматривала его со стороны моря, когда проезжала мимо на моторке. Большинство здешних вилл имеют собственные причалы, где пришвартованы эксклюзивные катера и яхты, ждущие, когда в конце сезона их отбуксируют к верфи в полутора километрах дальше на запад.

Карен поднимает взгляд к горизонту, где под быстро мрачнеющим небом море уже стало иссиня-серым. И тотчас она замечает, как зонт содрогается от порыва ветра и первые капли дождя падают на серебристо-матовую поверхность столешницы из кумару. В самом деле, надо бы сказать ему, чтобы сложил зонт, думает она.

Но обернувшись, видит, что долговязый Юнас Смеед уселся в одно из четырех светло-серых кресел. С виду небрежно полулежит, вытянув ноги. Одна рука свисает с подлокотника, пальцы почти касаются пола, другая придерживает на груди стакан с виски.

— Ну что, Эйкен, — с расстановкой произносит он. — Как ты намерена с этим разбираться?

— Ты же понимаешь, мне необходимо поговорить с тобой…

– “И… о… начальника отдела”. Как говорится, можно поздравить. Отличный денек на работе, а?

— Кончай. Это не мой выбор.

— Но тебе нравится. Признай, чего там.

— А как же. Я безумно наслаждаюсь каждой секундой.

Она тотчас жалеет о сказанном, знает, что при первом удобном случае Юнас отпарирует удар.

— В точности как нынче ночью. Кстати, почему ты сбежала, не попрощавшись?

— А как ты думаешь? Все это была ошибка. Огромная ошибка, о которой, надеюсь, мы оба поскорее забудем. Ладно?

Юнас Смеед слегка выпрямляется, отпивает большой глоток виски. Затем смотрит ей прямо в глаза и невесело улыбается уголком рта.

— Ладно. Что ты хочешь знать?

Карен откашливается, нащупывает в кармане блокнот, секунду медлит и решает не доставать его. Положение и так достаточно напряженное, и лишний раз подчеркивать перестановку в иерархии рискованно. Ответы на те немногие вопросы, какие она сейчас задаст, вполне можно запомнить. Стараясь сохранить хотя бы толику авторитета, который ему так хочется отнять, она не садится.

— Для начала будь добр, расскажи, где ты был сегодня с семи до десяти утра.

У него вырывается не то фырканье, не то короткий смешок.

— Да ладно, неужто Брудаль не может установить поточнее? Господи, хорошенькое начало…

Словно оживившись, Юнас Смеед осушает стакан и встает.

Секунду ей кажется, что сейчас он уйдет, но он лишь проходит к низкому столику. Стоит к ней спиной, но она слышит позвякивание металла о стекло, когда он откручивает крышку с бутылки, и легкое журчание, когда виски льется в стакан. Слегка пошатнувшись, он оборачивается, и у нее мелькает мысль, что этот стакан определенно уже не первый за нынешнее утро. Наверно, он уже был под градусом, когда подкатил на своей выпендрежной тачке. В следующий миг ей вспоминается собственная утренняя поездка домой из Дункера. Пронюхай СМИ, сколько нынче промилле у доггерландской полиции, в редакциях бы долго ликовали. Впрочем, рано или поздно они станут радостно потирать руки по совсем другому поводу. Сегодня, конечно, большинство местных журналистов тоже мучается похмельем, но очень скоро они очухаются, и ахнуть не успеешь, как весть об убийстве Сюзанны Смеед разлетится по островам.

— Ты можешь ответить на вопрос? — спокойно говорит она, когда Юнас опять усаживается в кресло. — Что ты делал утром?

— Ну, ты не хуже меня знаешь что.

Подняв брови, Юнас смотрит на нее.

— Я ушла из гостиницы примерно в двадцать минут восьмого. Дальше я, так или иначе, не могу обеспечить тебе алиби. Что ты делал после моего ухода?

— В двадцать минут восьмого, говоришь? Потом ты поехала домой, — задумчиво произносит Юнас, не обращая внимания на ее вопрос. — Мимо дома Сюзанны? Ты ведь просто проехала мимо? Или остановилась?

— Ты на что это намекаешь?

— Ладно-ладно… Успокойся, старушка.

— А с какой стати мне убивать твою бывшую жену? Зато у тебя самого предположительно.

Карен резко умолкает, сообразив, что угодила прямиком в ловушку; он снова заставил ее потерять самообладание. Всего несколькими словами вмиг уничтожает с трудом созданное за долгие годы безразличие к его незатейливым насмешкам. Она несколько раз глубоко вздыхает и садится на краешек длинного белого дивана. Выпрямляет спину и, чтобы не утонуть в мягких подушках, упирается ногами в пол.

— Юнас, пожалуйста, — говорит она с вымученным спокойствием. — Будь добр, просто скажи, что ты делал с… двадцати минут восьмого до десяти утра. Ты же знаешь, я не могу не спросить.

— Дома я был около десяти, в жутком похмелье, — отвечает он неожиданно уступчиво. — А до того, как и ты, проснулся, блеванул и ушел из гостиницы, поджав хвост.

Это замечание она пропускает мимо ушей.

— В котором часу ты покинул гостиницу?

— Примерно в полдесятого.

— Тебя кто-нибудь видел? Я имею в виду, в холле.

— Черт его знает. Нет, по-моему, там никого не было, но я как-то не думал об этом, ведь расплатился заранее, когда снимал номер. То есть когда мы снимали номер.

Секунду она подумывает предложить ему разделить плату за номер, но решает воздержаться. Чем меньше говорить об этом, тем лучше.

— Ты поехал домой на машине или пошел пешком? — спрашивает она.

— Пешком. Ходу всего-навсего двадцать минут, а мне требовался свежий воздух. Машину я оставил на парковке у ратуши. Рядом с твоей, кстати, ты об этом не думала?

Машина Юнаса правда была там? Возможно, только вот встреча с Ингульдсен и Ланге подсудобила ей другие заботы.

— Ты же обычно пользуешься гаражом под управлением?

— Она и стояла там вчера, только пораньше. Я задержался на работе, был в паршивом настроении и собирался двинуть прямо домой. Но когда забрал машину в гараже и выехал на Редехусгате, передумал. Устричный фестиваль как-никак, надо хоть полдюжины устриц отведать и выпить пивка, а уж после можно и домой. Вот я и оставил машину на парковке, рассчитывая забрать ее максимум через час. Но ты же знаешь, все пошло не по плану.

Да уж, думает она. Тот Юнас, которого она встретила позднее в тот вечер, выпил явно куда больше одного-двух стаканов пива, скорее уж не одну бутылку вина.

— Тебе кто-нибудь встретился? Утром, по дороге домой.

Юнас вроде как размышляет, и она думает, что он разыгрывает комедию. Этот вопрос он себе явно уже задавал. Как только узнал, что его бывшую жену убили, наверняка сообразил, что придется отчитываться, где он был во время убийства. И еще о многом другом. Зачем ему этот сольный номер? — думает она, глядя на задумчиво наморщенный лоб шефа.

— Вообще-то встретился, — помолчав, говорит он. — Алкаш на приморском бульваре, сигареты у меня просил. Вот кто мне встретился, только сомневаюсь, что он — если ты вдруг сумеешь его найти — способен в точности сообщить, в котором часу это было. Вряд ли у него есть постоянный адрес, судя по тому, что все пожитки он тащил с собой.

— Как он выглядел?

— Как все они, грязный, заросший. Вез старую магазинную тележку с пустыми бутылками и своим барахлом.

— И больше ты никого не видел? Ни с кем не разговаривал?

— А как ты думаешь? Ты-то сама много народу встретила нынче утром?

Карен опять вспоминает Бьёрна Ланге и Сару Ингульдсен и решает похерить этот вопрос.

— А потом что было?

— Я пришел домой, вырубился на диване, а около часу проснулся от звонка Вигго Хёугена, он и рассказал мне, что произошло. Я попытался позвонить Сигрид, но она не ответила.

— Твоя дочь, — говорит Карен, представив себе фотографию шестилетней девчушки с дыркой в зубах, на каминной полке у Сюзанны Смеед.

— Да, я не сумел с ней связаться и решил туда съездить. Обычно она не берет телефон, когда звоню я. Но мне не хотелось, чтобы она услышала о смерти матери от других.

Карен коротко кивает. Вполне логично, прямо-таки по-человечески.

— Я пошел к ратуше, забрал машину и поехал в Горду. Да, она живет в Горде, — добавляет он с досадой, будто слишком часто видел удивленно поднятые брови. Вот и Карен явно не сумела скрыть удивление, что будущая наследница Смеедов живет в одном из серых многоквартирных домов на севере города.

— Ну и как, повидал ее?

— Да. Она впустила меня, на десять минут.

В голосе нет горечи, только легкое удивление, что ему удалось-таки поговорить с дочерью. Придется выяснить, в чем тут дело, думает Карен, но не сейчас.

— И как она? — спрашивает Карен. По лицу Юнаса пробегает тень досады.

— Спроси у нее сама. Уверен, ты не станешь откладывать допрос дочери жертвы, независимо от того, как она себя чувствует.

Голос вновь звучит жестко, Юнас быстро встает. Пошатывается, но сохраняет равновесие и, не глядя на Карен, роняет:

— Больше мне добавить нечего.

Она тоже медленно встает, спокойно говорит:

— Ладно, пока достаточно. Но нам придется поговорить снова, вероятно, уже завтра. Только еще один вопрос — и я уйду.

Юнас отошел к окну, стоит спиной к ней, смотрит в сад. Дождь льет как из ведра, зонт гнется от ветра.

— Когда ты последний раз видел Сюзанну?

— Черт тебя побери, Эйкен. — Юнас Смеед раздвигает стеклянную дверь. — Уходи.


Ветер и дождь хлещут по лицу, словно пощечина. За короткое время, проведенное в доме шефа, температура явно упала на несколько градусов. Подметки берцев предательски скользят по деревянному настилу, и она осторожно спускается по трем ступенькам на гравийную дорожку. Огибая угол дома, оборачивается, заглядывает в освещенную гостиную. Юнас Смеед опять стоит у сервировочного столика, откручивает крышку полупустой бутылки “Грота”. Потом слышится грохот упавшего зонтика.

12

Лангевик, март 1970 г.

Пер Линдгрен закрывает глаза, откидывается назад. Так и кажется, будто он взлетает, парит над землей, несомый окружающими звуками. Слабым шорохом в еще голых кронах деревьев, криками чаек, что прилетают с моря и в надежде высмотреть еду вьются над столом. Даже не пытайтесь, думает он, вас ждет разочарование, как и меня. Ни его, ни чаек рыбой не угостят. Здесь не угостят. Мясо, понятно, исключено, а об остальном он как-то не задумывался, хоть они и обсуждали, можно есть рыбу или нет. Одни были за, другие непоколебимо против. В итоге большинством голосов решили, что и рыба, и моллюски в коммуне под запретом, зато яйца есть можно, правда, только от своих кур или уток.

Пер Линдгрен улыбается, вспоминая предотъездные споры. Ингела грозила, что они с Тумасом вообще откажутся участвовать в проекте, если кто будет настаивать на вегетарианских идеалах. Брендон хотел лишь яиц и бекона на завтрак, но, заметив предостерегающий взгляд Джанет, ограничился яйцами. Мнение Тео они узнают только завтра; голландец присоединится к коммуне на день позже других. Тео Реп — друг Джанет и Брендона по амстердамским временам, и остальные с ним пока не встречались, но Джанет и Брендон ручаются: он парень что надо. Вдобавок владеет “буханкой”, каким-то образом ухитрился отхватить советский микроавтобус, думает Пер. А вместительный внедорожник — самый подходящий транспорт здесь, на острове.

У них есть полгода. На такой срок хватит денег, чтобы продержаться на плаву и заложить в усадьбе основы общего будущего. Пока посевы не принесут урожай, придется себя ограничивать, жить бережливо. Посильный вклад внесли все и каждый. Тумас с Ингелой — несколько тысяч крон, Диса — свои знания, Брендон — свои связи (какие именно и для чего они могут пригодиться, Пер понятия не имеет), Джанет — несколько сотен фунтов, унаследованных от бабушки, Тео — “буханку” и кой-какую рассаду.

А без его любимой Анны-Марии вообще ничего бы этого не было. Известие о кончине ее деда сперва всего лишь означало, что незнакомый ей старикан, отец ее отца, которого она едва помнила, сыграл в ящик. В Доггерланде она никогда не бывала, толком не знала, что в этой стране ее корни. И вдруг на тебе — нежданно-негаданно оказалась владелицей Луторпа, усадьбы к северу от Лангевика, на острове Хеймё. Странное название, чуть ли не экзотическое. Но письмо из адвокатской конторы сомнений не оставляло: если Анна-Мария пожелает, они с большим удовольствием позаботятся о продаже как усадьбы Луторп, так и прилежащих пастбищных и лесных угодий, которые входят в состав наследства. Если же она желает оставить все за собой, то должна нанять человека присматривать за тамошним хозяйством. Или заняться этим сама.

Им хватило недели, чтобы принять решение.

Пер вздрагивает, когда знакомый детский смех и топоток бегущих ног прерывается глухим звуком падения. Он молча считает: раз, два, три… на четыре раздается вопль. И тотчас же мягкий датский говорок Дисы утешает:

— Ну-ну-ну, ничего страшного.

Не открывая глаз, он слышит, как плач во дворе стихает, но сию же минуту детский рев слышится в доме, вскоре уже на два голоса.

— Я займусь, — говорит Тумас, и Пер мысленно видит, как его друг приподнимает Лава и, быстро и привычно принюхавшись, проверяет, не сменить ли подгузник, а одновременно берет на руки Орьяна, успокаивает. Купать, менять пеленки и успокаивать — дело Тумаса, кормить — дело Ингелы. Тумас занимается детишками, хоть они и не его. Он так влюблен, что, наверно, сделает что угодно, только бы на сей раз не потерять Ингелу. Теперь, после нескольких лет, прожитых врозь, они наконец-то снова вместе.

Потом он думает, что Тумас выполняет свою работу так же тщательно, как собирал модели самолетов, когда они оба были детьми. До сих пор он помнит запах клея, которым они склеивали детальки, разложенные на письменном столе в комнате у Тумаса. Самому ему недоставало терпения, зачастую он оставлял лучшего друга наедине с серыми кусочками пластмассы и перебирал коллекцию пластинок. Дядя Тумаса работал в музыкальной отрасли и снабжал племянника новейшими дисками, о которых Пер мог только мечтать.

“Бери, — обычно говорил Тумас, видя, как Пер, сощурив глаза, внимательно читает каждую букву на обороте конверта какого-нибудь сингла, который у него не вызывал ни малейшего интереса. — Бери, если хочешь, у меня их и так полно”.

Теперь слышно звяканье тарелок и приборов, которые раскладывают на столе, и резкий хлопок пробки, выдернутой из бутылки. Торопливый топот ног в дом и из дома, энергичные шаги, чтобы принести и поставить что-то на стол. Потом голоса. Голоса, звучащие то громче, то тише, взрыв смеха, кто-то кого-то окликает, просит захватить на кухне что-то еще.

Звуки праздника.

Надо бы встать и помочь остальным, но Пер не в силах расстаться с этим сном наяву. Брендон затягивает “I Feel Like I'm Fixin’ to Die-Rag”215, и кто-то — Ингела? — не очень уверенно подхватывает. Она не поспевает ни за текстом, ни за Брендоновым темпом, но припев сквозь смех поют все:


And it’s one, two, three,

What are we fighting for?

Don’t ask me, I don’t give a damn,

Next stop is Vietnam.


Секундой позже он понимает, что открыл глаза и тоже поет. Встречается взглядом с Анной-Марией, и они вместе разыгрывают целую пантомиму, пока она, весело пританцовывая, идет к нему.


And it’s five, six, seven,

Open up the pearly gates…


Она садится к нему на колени, утыкается губами ему в шею, и он чувствует, как они тихонько шевелятся, щекочут тонкую кожу.

— Ты был прав, — бормочет она.

— Мы были правы, ты ведь хотела этого не меньше меня?

Он чувствует, что она кивает, улыбается ему в шею. Да, она тоже хотела.

Так и было; изначально идея принадлежала ему, но решение они приняли вместе. Сняться с места, бросить все и начать сначала.

На сей раз другую жизнь.

13

В Дункерском полицейском управлении освещены только два этажа. С нижнего этажа на Редехусгате пробивается слабый отсвет лифта, остальные шесть этажей высокого, похожего на бункер здания тонут в темноте.

Территориально полиция Доггерландской республики делится на четыре главных округа: Северный и Южный Хеймё, Фрисель и Ноорё. Каждый округ состоит из участков, занимающихся повседневной полицейской работой. Все тяжкие преступления, которые караются сроками свыше пяти лет, расследует центр — отдел уголовного розыска Доггерландской государственной полиции, или коротко ДГУ. Размещается отдел на третьем этаже управления, над службой общественного порядка и дорожного движения и, соответственно, под научно-техническим отделом и отделом информационных технологий.

“Клиника” — так называют массивный серый бетонный бункер те многие полицейские, кому выпало сомнительное удовольствие работать в этом здании, — построена на пустыре, возникшем, когда, несмотря на массовые протесты, сровняли с землей четыре квартала старинных деревянных построек XVIII века. Теперь эта махина бросает свою тень на красивую старинную ратушу, которая упрямо держит позицию через дорогу.

Сегодня вечером, в пять минут восьмого, на третьем этаже, в самой большой комнате для совещаний собрались восемь человек. Помимо врио начальника Карен Эйкен Хорнби отдел уголовного розыска представлен инспекторами Карлом Бьёркеном и Эвальдом Йоханнисеном, а также ассистентами Астрид Нильсен и Корнелисом Лоотсом. Кроме того, присутствуют начальник НТО Сёрен Ларсен, судмедэксперт Кнут Брудаль и — по скайпу — дежурный прокурор Динеке Веген.

Карен обводит взглядом людей, сидящих за длинным столом. Блюдо с черствыми бутербродами, термос и шаткая башня пластиковых стаканчиков образуют сиротливый натюрморт под лампой дневного света. К “яствам” никто не тянется.

— Так, все на месте, — говорит она. — Добро пожаловать и спасибо, что пришли. Мы все устали, и я не вижу причин без нужды затягивать совещание, но нам необходимо предварительно согласовать, что мы имеем. Начну с изложения основных фактов.

Все молчат, слышен только угрожающий скрип стула, когда Эвальд Йоханнисен меняет позу, сдавленный зевок Кнута Брудаля да хруст пакетика, из которого Астрид Нильсен извлекает пастилку от кашля. Глядя на высокую, белокурую, вызывающе спортивную коллегу, Карен инстинктивно выпрямляет спину и втягивает живот, потом, кашлянув, продолжает:

— В одиннадцать пятьдесят пять дежурному позвонили из службы спасения. Шестью минутами раньше, то есть в одиннадцать сорок девять, туда поступил звонок от некоего Харальда Стеена, проживающего на севере Лангевика и сообщившего о женщине, которая упала и расшиблась у себя на кухне. По словам оператора, Стеен не мог сказать, сильно ли женщина пострадала, потому что видел ее только в окно. Точнее, видел только ноги упавшей.

Новый зевок Брудаля и через секунду еще один, на сей раз это Корнелис Лоотс, который пытается прикрыть рот тыльной стороной руки. Карен чувствует, как ее уверенность тает. Я тут ни при чем, просто день выдался долгий, напоминает она себе и продолжает:

— Оператор разумно решил не только выслать туда скорую, но и связаться с дежурным полицейским. В двенадцать двадцать пять полицейские ассистенты Ингульдсен и Ланге были на месте, прямо перед приездом скорой. Взломав дверь, они быстро установили, что на полу кухни лежит мертвая женщина с тяжелыми повреждениями лица. Харальд Стеен по-прежнему находился возле дома и сообщил, что покойная — Сюзанна Смеед.

Изложенное Карен ни для кого из присутствующих не новость, однако имя бывшей жены начальника вызывает усиленный скрип стульев, поскольку многие нервно меняют позу.

— А откуда, черт побери, старикан знал, что это она? Болваны впустили его в дом?

Все взгляды разом устремляются на Эвальда Йоханнисена. Карен видит вскинутые брови коллеги, слышит недовольство в голосе и понимает, что на сей раз камень брошен в ее огород. Йоханнисен устроит ей веселенькую жизнь.

— Нет, — спокойно отвечает она, — но Сюзанна Смеед была его ближайшей соседкой, и он знал, что в доме живет она одна. Хотя ты, конечно, прав, Эвальд, он предположил, что это Сюзанна Смеед.

— А теперь мы знаем, что это Сюзанна Смеед, — слышится резкий голос с другого конца стола. — Можем продолжать?

Кнут Брудаль сидит, откинувшись на спинку стула, прикрыв глаза и сложив руки на объемистом животе.

— Спасибо, Кнут, — говорит Карен, — чуть позже мы подойдем к твоему отчету. Кстати, именно потому, что покойная — бывшая жена Юнаса Смееда, здесь стою я, а не он. Начальник полиции решил на время расследования отстранить Юнаса Смееда от службы и назначил меня врио шефа отдела уголовного розыска, а также руководителем следственной группы.

В комнате по-прежнему тишина. С трудом подавив желание выпить глоток воды, Карен продолжает:

— Ситуация для всех нас, конечно, непростая, к тому же, как вы понимаете, это дело привлечет огромное внимание СМИ. Поэтому нам как никогда важно не допустить ни малейшей утечки информации. Все контакты со СМИ Вигго Хёуген берет на себя. Я буду держать его и пресс-секретаря в курсе расследования.

— Н-да, вот уж писаки не обрадуются, — с усмешкой замечает Карл Бьёркен. — Им же всегда позарез нужен тот, кто ведет расследование, они на все пойдут, лишь бы добраться до тебя в обход Хёугена.

— Но решение, во всяком случае, таково, — коротко отвечает Карен. — Вся информация через пресс-бюро и Вигго Хёугена, ни вы, ни я на вопросы журналистов не отвечаем, впредь до отмены данного решения. Ни слова о времени, орудии убийства или ходе расследования. Никаких высказываний насчет Юнаса или его брака с Сюзанной, и вообще. Молчим как рыбы. О’кей?

Она удивляется авторитетности собственного голоса. А ведь как раз этот тон в устах старших по званию больше всего действует ей на нервы, он всегда отдает какой-то нравоучительностью.

— Ну что ж, Кнут, слово за тобой, пока ты не уснул, — добавляет она с легкой улыбкой и берется за стакан с водой.

Судмедэксперт открывает в компьютере первую страницу своего сообщения, и все взгляды устремляются на большой экран на одной из торцевых стен. В следующий миг слышится общий вздох. На снимке Сюзанна Смеед — она лежит на спине, с разбитым лицом, голова под тускло-черным ребром большой чугунной плиты. Сквозь кровавое месиво в гротескной усмешке просвечивают разбитые зубы.

Карен замечает, что веснушчатые щеки Корнелиса Лоотса разом стали еще бледнее. Он поспешно отводит взгляд и несколько раз проводит ладонью по рыжеватым волосам, словно стараясь отвлечься. Сидящий рядом Карл Бьёркен являет собой резкий контраст как внешностью, так и реакцией: гладкие угольно-черные волосы блестят, темные глаза неотрывно смотрят на экран. Только те, кто хорошо его знает, угадывают, что означает чуть подергивающийся мускул на правой челюсти. Карл Бьёркен отнюдь не безучастен.

Даже Астрид Нильсен, кажется, вот-вот потеряет свое холодное самообладание.

— Господи, — бормочет она и тянется за пакетиком с пастилками.

— Вскрытие я закончил полчаса назад, — говорит Кнут Брудаль. — Подробное заключение напишу завтра, но самое главное доложу прямо сейчас. И постараюсь, чтобы даже доггерландской полиции все было понятно, — добавляет он, словно отвечая на безмолвный вопрос, который, очевидно, задавали чаще, чем ему хотелось.

Брудаль кликает следующую фотографию, крупный план лица Сюзанны Смеед, и Карен заставляет себя посмотреть еще раз. Тяжело сознавать, что скоро все взгляды обратятся на нее самое. Станут искать ответ, которого она не имеет, ждать, что она поведет их через расследование.

Теперь вся ответственность на мне, я должна установить, кто убил бывшую жену этого поганца, а сам он тем временем хлещет виски и отказывается сотрудничать. Как мне, черт побери, с этим справиться, думает она. Я ведь, блин, даже с собой справиться не могу.

— Как я уже сказал, на фото действительно Сюзанна, — слышит она в другом конце комнаты голос Брудаля; сейчас в голосе сквозит слабость, будто он вот-вот сорвется. Эксперт откашливается и продолжает: — Я был близко знаком с нею, когда они с Юнасом состояли в браке, поэтому мог сам опознать ее, несмотря на повреждения, но мы, конечно, также установим личность через анализ ДНК.

Брудаль кликает новое фото, и взгляды присутствующих невольно приковывают рваные раны и почерневшие от крови пряди волос.

— Повреждения, которые мы здесь видим, результат трех очень сильных ударов по голове, предположительно нанесенных железной кочергой, но об этом подробнее расскажет Сёрен. Первый нанесен наискось сзади, он сломал скуловую кость и переносицу. В момент удара жертва, вероятно, вставала из-за кухонного стола, или же она сумела встать уже после удара, все зависит от роста преступника. То есть Сюзанна пока что на ногах.

Брудаль опять откашливается и делает глубокий вдох.

— Второй удар последовал сразу же за первым, — продолжает он. — То есть убийца понимает, что первого удара оказалось недостаточно, и наносит еще один, с такой силой, что он проламывает верхнюю челюсть, отбрасывает жертву назад и она ударяется головой о печь.

Кнут Брудаль кликает новое фото. На сей раз крупный план головы Сюзанны Смеед.

Словно обезглавленная курица, думает Карен.

— Фу ч-черт, — бормочет Карл Бьёркен.

— Да, можно и так сказать, — сухо отзывается Брудаль. — Непосредственной причиной смерти стало массивное внутреннее кровотечение между черепной костью и мозгом. Кровь сдавила мозг в области дыхательного центра, где головной мозг переходит в спинной, поэтому жертва перестала дышать. Или, как сказали бы вы сами, она умерла от черепно-мозговой травмы.

За столом тишина.

— И вот еще что. — В голосе Брудаля слышна сдержанная злость. — После смерти Сюзанны преступник снял с ее правого безымянного пальца одно или, возможно, два кольца. Кроме того, на шее спереди и сзади явственно видны отметины, оставленные, по всей вероятности, нашейным украшением, которое с нее сорвали.

Сейчас не слышно ни скрипа, ни шороха, ни зевоты. Все молча думают об одном: возможно, Сюзанна Смеед погибла в результате самого обыкновенного ограбления, которое пошло не так. Подобное преступление расследовать проще. В любом случае проще для всех. В конце концов Карен прочищает горло и нарушает молчание:

— Можешь что-нибудь сказать о преступнике, Кнут?

Она спрашивает, особо не надеясь, что ответ даст им какую-то зацепку. Слишком часто слышала и вопрос, и ответ. Ведь, что ни говори, не первый раз на скачках.

— Много не скажу, — отвечает судебный медик. — Забудьте, что по повреждениям якобы можно достаточно точно определить рост или вес того, кто нанес удар, так только по телевизору бывает. Я лишь могу сказать, что тут требовалась недюжинная сила. Кочерга сама по себе весьма тяжелая, а удар нанесен с немалой силой.

— Или яростью? — роняет Карл Бьёркен.

— Н-да, это еще предстоит выяснить. Но злость, а иной раз и большой страх часто придают неожиданные силы. К тому же известная сила или, если угодно, ярость нужна и затем, чтобы снять кольца с мертвого тела. В данном случае они, по-видимому, сидели весьма туго.

Снова задумчивая тишина.

— Удалось уточнить время смерти? — спрашивает Карен.

— Я уже говорил: когда я пришел, на кухне было ужасно жарко. Плита явно топилась при закрытой кухонной двери. Затем полицейские ассистенты, которые первыми прибыли на место, открыли и эту дверь, и входную, а тем самым впустили холод, и температура быстро понизилась, но потом дверь опять закрыли. Потом приехали криминалисты и погасили плиту. В итоге имели место перепады температуры, не позволяющие установить точное время смерти.

Судмедэксперт делает паузу, отпивает еще глоток воды.

— Однако немного уточнить удалось. По моей оценке, смерть с весьма большой вероятностью наступила между половиной восьмого и десятью. Еще вероятнее — между восемью и половиной десятого, точнее сказать невозможно.

Карен глубоко вздыхает. Лучше выложить прямо сейчас.

— Я лично могу добавить еще один кусочек пазла, что касается времени смерти. Примерно в четверть девятого я проезжала мимо дома Сюзанны и видела ее с дороги.

— В четверть девятого? Кто по доброй воле пускается в путь в этакую рань после Устричного фестиваля?

В голосе Эвальда Йоханнисена сквозит недоверие.

— Я ночевала у знакомой в Дункере, но проснулась рано и поехала домой. Так или иначе, я видела Сюзанну живой-здоровой, она поднималась по тропинке к дому после утреннего купания, примерно в четверть или в двадцать минут девятого.

Карен быстро обводит взглядом собравшихся, однако никто не ставит ее слова под сомнение. И тут она видит поднятые брови и ироническую усмешку Йоханнисена. Неужели он что-то знает? Насколько близко он знаком с Юнасом? Она чувствует, как вспыхивают щеки, но в следующую секунду ее спасает голос Брудаля.

— Ну что ж, — говорит он с нетерпеливой усталостью. — Это вполне согласуется с моими выводами. У меня все, могу только сказать, что содержимое желудка соответствует остаткам завтрака на столе: кофе с сахаром, йогурт, овсяные и ржаные хлопья, изюм и миндаль. Словом, солома, какую упорно покупает моя жена, потому что это, типа, полезно, — добавляет он.

— То-то я смотрю, вид у тебя больно цветущий, — с усмешкой замечает Карл Бьёркен.

Вокруг стола пробегает смешок. Обычных, достаточно грубоватых реплик, какими дознаватели обороняются, когда судмедэксперт демонстрирует фото тяжких преступлений, на сей раз не слышно. Поэтому слабая попытка Карла Бьёркена пошутить принимается с благодарностью, и напряжение отпускает еще больше, когда Брудаль наконец выключает экран.

— У кого-нибудь есть еще вопросы к Кнуту? Вопросов нет. Тогда мы, пожалуй, отправим тебя домой, к жене и мюсли, — говорит Карен.

Когда дверь за высоченным судмедэкспертом закрылась, она продолжает:

— Теперь твоя очередь, Сёрен. И если можно, давай покороче. Все устали и хотят домой.

Особенно я, думает она. До сих пор утренний сон и адреналин помогали ей сохранять бодрость, но внезапно все тело охватывает усталость. Она открывает документ, который Сёрен Ларсен полчаса назад переслал ей по электронной почте, и подвигает ему клавиатуру и мышь.

— О’кей, — говорит он и машет рукой. — Вообще-то незачем разглядывать снимки прямо сейчас, можете посмотреть завтра утром. Пока что нам удалось установить вот что. Как сказал Брудаль, убийца воспользовался старой кочергой. Стало быть, ее надлежит считать орудием убийства, хотя в момент смерти преступнику пособило ребро чугунной плиты. Кочерга ручной ковки, около семидесяти сантиметров длиной, сделана, вероятно, в конце девятнадцатого века. Отпечатков пальцев на орудии убийства не обнаружено.

— Даже Сюзанниных? — спрашивает Астрид Нильсен.

Она-то почему не выглядит усталой? — думает Карен, глядя на блондинку, сидящую чуть наискосок напротив. Астрид Нильсен словно только что вернулась с освежающей прогулки — щеки розовые, взгляд бодрый. Хотя наша Пчелка, наверно, не пила вчера столько вина, продолжает размышлять Карен, попутно заглушая укол нечистой совести. Астрид работает хорошо, по-настоящему хорошо, к тому же с ней легко иметь дело. Здорово. Трое детей, муж в айти-отделе полиции, всегда красиво подстрижен и с кроткой улыбкой на губах. Карен сильно подозревает, что он принадлежит к независимой церкви, по крайней мере его отчетливо ноорёский выговор подталкивает к такому выводу.

— Вообще никаких. — Ответ Ларсена возвращает Карен к реальности. — Убийца предположительно вытер кочергу или же был в перчатках. Но в последнем случае должны бы остаться другие отпечатки. Впрочем, там есть еще одна кочерга, намного легче и новее, на ней мы обнаружили отпечатки пальцев Сюзанны.

— Н-да, тогда неизвестно, кто затопил плиту, она сама или убийца, — разочарованно замечает Эвальд Йоханнисен. — Не пойму только, зачем бы ей топить в эту пору года. На улице было по меньшей мере плюс десять, к тому же у нее наверняка есть масляный обогреватель. Верно?

— Да, верно, — кивает Сёрен Ларсен. — Мало-мальски пригодных остатков растопки мы не нашли, только золу от дров и газетной бумаги. Так что еще предстоит разбираться, почему кто-то затопил печь и имеет ли это вообще отношение к убийству.

Карен вспоминает озябшую Сюзанну Смеед и думает, что, пожалуй, не так уж и странно, что после купания в Лангевиксо в конце сентября хочется поскорее согреться. Но об этом мы потолкуем завтра, решает она и жестом предлагает Ларсену продолжить.

— Словом, велика вероятность, что дровяную корзину возле плиты пытался поджечь преступник. Но дрова были сырые, сама же корзина, собственно, не корзина, а старая медная лохань, так что огонь почти потух, не добравшись до шторы. В противном случае ситуация сложилась бы совершенно иначе.

Сёрен Ларсен делает короткую паузу, листает свои записи, потом продолжает:

— Кое-что свидетельствует в пользу версии о грабеже со взломом. Комод в передней определенно обыскивали, в сумочке нет бумажника, где, как можно предположить, лежали банковские карты и водительские права. Отсутствуют компьютер и мобильный телефон, хотя мы точно не знаем, имела ли Сюзанна Смеед то или другое, но поскольку стационарного телефона в доме нет, можно предположить, что мобильник у нее был. Разумеется, проверим у крупных операторов, зарегистрирован ли на нее какой-нибудь номер.

Он опять делает короткую паузу, перебирает свои записи.

— Добавочные факты, как будто свидетельствующие в пользу грабежа, это, разумеется, украшения, о которых говорил Брудаль. Однако же в доме находятся предметы, которые любой грабитель непременно прихватил бы: столовое серебро примерно тысяч на двадцать марок и несколько других предметов из старинного серебра, восемнадцатого века, между прочим, так что речь идет о кругленькой сумме, хотя точную стоимость мы пока не определить не успели.

— Может, налетчики не разбирались в подобных тонкостях, — уныло замечает Эвальд Йоханнисен. — Молодые нарики передачи про антиквариат не смотрят. Отпечатки обуви есть?

— Пока ничего пригодного, но все, что было, мы зафиксировали. Коллеги, которые прибыли первыми, натащили в переднюю, да и на кухню довольно много гравия и глины, так что особо не надейтесь. Вообще улик негусто. Есть ДНК и отпечатки пальцев других лиц, не только Сюзанны Смеед, но сверка с базами данных закончится не раньше, чем завтра вечером или утром во вторник. Зато мы быстро выяснили, кому принадлежат свежие отпечатки пальцев в гостиной, в туалете на первом этаже и на кухне.

Сёрен Ларсен выдерживает паузу, добиваясь всеобщего внимания.

— Они принадлежат Юнасу Смееду.

14

Десять минут разминки — и они снова сидят за столом в комнате для совещаний. Компания уменьшилась, остались только сотрудники уголовного розыска: Эйкен, Йоханнисен, Бьёркен, Лоотс и Нильсен.

Корнелис Лоотс наклоняется над столом, берет черствый бутерброд, подвигает блюдо дальше, к Астрид Нильсен, но та молча качает головой. Пока бутерброды путешествуют вокруг стола, Карен провожает их взглядом. А когда подходит ее черед, презрительно скривив губы, рассматривает вялый салат, выглядывающий из-под вспотевших прямоугольников сыра. Пустой желудок и намечающаяся головная боль заставляют ее сдаться. Со вздохом она берет бутерброд и передает блюдо дальше.

Все жуют, слушая отчет Карла об их с Карен визите к Харальду Стеену и о его телефонном разговоре с соцработником Стеена, Ангелой Новак. Это новость и для Карен.

— Выходит, все было именно так, как он говорил? Я даже надеяться не смела.

— Да, выходит так. Ангела Новак подтверждает, что приехала к Стеену намного позже обычного. Но Устричный фестиваль тут ни при чем, как она подчеркнула. Она была у другого пациента, — говорит Карл.

— Не у пациента, — вставляет Йоханнисен. — Нынче это называется клиент. Блин, того гляди, прикажут, чтоб мы всякую шваль клиентами называли, — невнятно бормочет он, запихивая в рот остатки бутерброда и протягивая руку за следующим.

Карл Бьёркен бросает на него сердитый взгляд и продолжает:

— Дело в том, что, когда Ангела приехала к этому другому… клиенту — восьмидесятипятилетней женщине — та лежала на полу в спальне. Поскольку старушка пребывала в спутанном сознании и толком ни на что не реагировала, Ангела вызвала скорую и, понятно, была вынуждена дождаться ее, а уж потом отправилась к Харальду Стеену.

Карл заглядывает в свои записки.

— Я звонил в больницу, Ангела Новак, судя по всему, не лжет. В девять сорок скорая забрала некую Веру Драммстад из ее дома и доставила в отделение интенсивной терапии больницы “Тюстед”. Похоже, у нее случилось просто временное нарушение мозгового кровообращения, но, чтоб вы знали, она по-прежнему в больнице, под наблюдением.

— Она что-нибудь видела? В смысле, Ангела Новак, — спрашивает Карен, подавляя зевоту и не очень надеясь услышать что-нибудь интересное.

Так и есть.

— Да нет, ничего, насколько она помнит. Но ведь она была очень расстроена из-за случившегося со старушкой, а вдобавок нервничала, так как опаздывала к Харальду Стеену. Знала, что он непременно примется ворчать.

— Хороша работенка, — бурчит Корнелис Лоотс.

— Зато позднее и она, и старикан вправду слышали автомобиль, который врубил движок и уехал. По словам Ангелы Новак, прямо перед началом десятичасовых новостей, — продолжает Карл. — И она действительно заметила, что мотор чихает и кашляет в точности как машина ее отца в Польше. Она как раз сварила кофе и помогала Стеену встать с кровати, поэтому никто из них автомобиль не видел.

— Значит, в принципе это могла быть и совсем другая машина. Может, кто-то проезжал по дороге. — Йоханнисен разводит руками.

— В принципе, да, — говорит Карл с нарочитым спокойствием. — Но Харальд Стеен уверен, что узнал ее по звуку стартера.

Эвальд Йоханнисен кривит рот в скептической усмешке:

— В этом старикан уверен, но, пока они там распивали кофе, никто из них не заметил, что у соседки горит? Разве это не чертовски странно?

— Да нет, не особенно, — раздраженно бросает Карл. — Брудаль ведь сказал, огонь сам быстро потух, вдобавок кухонное окно выходит на другую сторону. Примерно час спустя внимание Харальда Стеена привлек не этот дым, а тот, что шел из трубы. Ему показалось странным, что у Сюзанны топится плита, хотя ее самой явно нет дома. Потому он и пошел туда. Ты что, не слушаешь?

Карл Бьёркен смотрит в потолок и разводит руками, будто ища поддержки высших сил. Йоханнисен порывается отпарировать, но Карен перебивает:

— Ладно, оставим это. Корнелис и Астрид, нарыли что-нибудь полезное? Эх, передайте-ка сюда эти подошвы и термос тоже.

— Увы, — отвечает Астрид Нильсен. — Мы опросили всех соседей в радиусе пятисот метров от участка Сюзанны Смеед.

— Н-да, вряд ли их много набралось, — бормочет Карен, нажимая на кнопку термоса. В стаканчик льется тонкая светло-коричневая струйка.

— Конечно, дома на окраине Лангевика стоят редко, но, кроме Харальда Стеена, мы все же нашли несколько расположенных достаточно близко, чтобы их обитатели могли что-нибудь заметить.

Только если они торчали у своих заборов и глазели на Сюзаннин дом, думает Карен. Она прекрасно знает, о каких домах говорит Астрид. Хотя, возможно, Гудъюнссоны, думает она секундой позже. Им Сюзаннин дом виден прямо из окна, по крайней мере со второго этажа.

— Ну и как? — Она запивает кусок бутерброда холодным кислым кофе и чувствует, как сводит челюсти. — Безрезультатно?

— К сожалению, жильцов мы застали только в одном доме. Лаге и Мари Свеннинг, молодая парочка. По их словам, они проспали до самого обеда. То есть ничего не видели и не слышали.

— А Гудъюнссоны? — напоминает Карен.

Корнелис Лоотс смотрит на нее с удивлением:

— Ты всех в Лангевике знаешь?

— Нет. Теперь уже не всех.

— Они в отъезде, — мрачно сообщает Астрид Нильсен. — В Испанию уехали на пару недель, в отпуск, вернутся в следующее воскресенье, как сказали родители Юханнеса Гудъюнссона, с которыми мы связались по телефону. Жаль, семья-то большая. С четырьмя детьми довольно велики шансы, что хоть один из родителей воскресным утром не спит.

— Откуда у людей деньги? — кисло замечает Эвальд Йоханнисен. — Двое взрослых и четверо детишек в гостинице на солнечном испанском пляже, как по-вашему, во сколько это обходится? И вообще-то детям надо ходить в школу, — добавляет он недовольным тоном.

— Юханнес Гудъюнссон — главный инженер “Но-ор-Ойл”, — сухо возражает Карен, — а его жена — владелица аудиторской конторы, так что денег им хватает. А дети маленькие. Старший и тот, по-моему, еще в школу не ходит, а самым младшим, близнецам, всего годик-другой.

— Стало быть, ты с ними знакома? — спрашивает Астрид.

— Шапочно, — отвечает Карен и меняет тему.

С какой стати рассказывать, что ее старый школьный приятель Юханнес Гудъюнссон несколько лет кряду заезжал к ней по дороге домой с нефтеразра-боток. Отношения ни к чему не обязывали, но сексуально удовлетворяли обоих и прекратились, как только родились близнецы. Вероятно, у него больше нет времени, думает Карен. Или сил.

Вслух она произносит:

— Есть новости о Сюзанниной машине, Эвальд?

Йоханнисен смотрит на нее со скучающей миной:

— Тебе не кажется, что я бы уже сказал? Кстати, ты-то сама говорила с шефом?

Карен коротко докладывает о визите домой к Юнасу Смееду. Говорит правду, ничего, кроме правды. Только не всю.

Ни слова о ночи во “Взморье”, ни слова о виски и нежелании сотрудничать, ни слова о том, что он фактически выставил ее под дождь. Она коротко докладывает, что после Устричного фестиваля Юнас Смеед, оставив машину в центре, пешком добрался до дома и уснул на диване. Далее она — опять же правдиво — излагает его рассказ: он, мол, проснулся на следующий день от звонка Вигго Хёугена, после чего забрал на парковке машину и поехал к дочери, чтобы сообщить о смерти ее матери.

С ловкостью, которая удивляет ее самое, она обходит тот факт, что не только автомобиль Юнаса, но и он сам заночевал в городе, а домой отправился только утром.

За столом вновь повисает тишина. Никто не задает вслух вопрос, может ли кто-нибудь подтвердить слова Юнаса. Ни у кого и в мыслях нет, что обеспечить ему алиби, по крайней мере до двадцати минут восьмого, может только она, Карен Эйкен Хорнби. С другой стороны, это не имеет значения, говорит она себе. Вопрос в том, что Юнас Смеед делал после того, как она ушла из гостиницы.

15

Карен сидит в машине, смотрит прямо перед собой. Уличные фонари на Редехусгате светят тускло, вдали над темным Голландским парком виднеется серп луны, а дальше, по куда лучше освещенной Одинсгате, временами проезжают автомобили. Центральные районы города по-прежнему окутаны ленивым одеялом воскресного дня и уже приготовились ко сну. Усталость чувствуется теперь даже в кончиках пальцев, руки тяжело лежат на руле. Половина одиннадцатого, а впереди еще без малого час дороги до дома. Во рту неотвязный вкус двух черствых бутербродов и водянистого кофе из термоса, и она с горечью вспоминает утренний обет вести здоровый образ жизни. Неужели это было сегодня утром? А кажется, будто много дней назад.

Она бросает взгляд на пассажирское сиденье, где рядом с сумкой так и лежат прихваченные из дому банан и банка кока-колы. Банан потемнел, стал буровато-черным и сейчас, когда в машине потеплело, источает кислый запах. Может, выбросить его за окошко? Но сил нет, пускай лежит. Она берет банку, открывает, слышит шипение газа, отпивает глоток-другой приторной теплой колы, потом, рыгнув, ставит банку в гнездо между сиденьями и берется за рычаг переключения передач. Но тотчас убирает руку, роется в сумке. Зажав сигарету в уголке рта, закуривает, делает глубокую затяжку и думает, что новую неделю и новые привычки всегда начинают с понедельника. А до конца этого окаянного воскресенья еще целый час.

Она уверенно едет на высокой скорости, приглушает фары, когда на скудно освещенной встречной полосе возникают машины, и, сосредоточенно стараясь не заснуть, мысленно перебирает события дня. Утро в гостиничном номере кажется далеким, почти нереальным, и вспоминать о нем нет ни малейшего желания. Первую встречу с Ингульдсен и Ланге она — вероятно, исключительно из чувства самосохранения — тоже сумела оттеснить за туманные кулисы, тогда как остальные события по-прежнему видятся четко и ясно.

В памяти всплывает разговор с Вигго Хёугеном. Она тогда думала лишь о том, что Сюзанна Смеед убита и как, черт побери, ей, Карен, пережить ближайшие сутки без тошноты. До сих пор у нее не было времени поразмыслить, почему Хёуген вообще поручил руководство расследованием именно ей. А вдобавок еще и назначил врио начальника отдела. Почему не выбрал Йоханнисена или Карла? Пусть даже они формально ниже по званию, Хёуген мог бы с легкостью придумать причину. Раньше-то всегда находил аргументы.

Собственные попытки Карен занять пост начальника отдела, сказать по правде, всегда оставались безуспешны.

До инспектора уголовного розыска ее повысили, когда начальником был Вильгельм Касте. Касте полагал, что, когда он выйдет на пенсию, она естественным образом займет его место. Только вот за четыре года до желанной пенсии он умер от инфаркта, и все планы продвижения Карен были похоронены вместе с ним. Его преемником спешно назначили Улофа Кварнхаммара, который относился к работающим женщинам вообще и к женщинам-полицейским в частности, мягко говоря, странно: чем более высокие посты они занимали, тем больше он удивлялся. Однако — это даже Улофу Кварнхаммару было понятно — просто взять и выгнать Карен со службы он не мог. Но имел и массу других возможностей ей насолить. В последующие годы к наиболее интересным расследованиям ее, как правило, не привлекали, на совещаниях постоянно игнорировали, без конца попрекали, что она не служила рядовым полицейским. Конечно, она закончила полицейскую школу, полгода была на практике и получила в Лондонском университете Метрополитен степень к. ф. н. по криминологии, — но это же не идет ни в какое сравнение с многолетней службой коллег в пеших патрулях. И то, что она, отвечая на прямой вопрос журналиста, подтвердила, что равноправие внутри доггерландской полиции оставляет желать лучшего, вряд ли способствовало ее популярности у руководства. Произошло это двадцатью годами раньше, когда она училась в полицейской школе, однако сей факт, похоже, роли не играл. Как выражался Кварн-хаммар, никакая сорока в свое гнездо не гадит, и такое преступление срока давности не имеет.

Но, пожалуй, самая большая ошибка Карен, которая постоянно черной тучей витала над ее головой, заключалась в том, что однажды она совершила предательство — ушла из полиции. Даже из страны уехала и несколько лет жила за границей. Тут и думать нечего, будто явишься как ни в чем не бывало и станешь “своим парнем”.

Когда Кварнхаммар тоже неожиданно скончался — от разрыва аорты, — пробыв на посту начальника около пяти лет, Карен почуяла новые возможности. Пока парни пили в пабе поминальное пиво, она сидела дома за кухонным столом со стаканом хорошего виски и формулировала заявление на должность начальника. Но тут откуда ни возьмись возник другой кандидат — Юнас Смеед. Шесть лет в службе общественного порядка, незаконченное юридическое образование и три года в должности замначальника отдела экологических преступлений — по мнению начальника полиции Вигго Хёугена, большой плюс для шефа отдела уголовного розыска. Кроме того, Смеед, как сказал Хёуген, представляя его коллегам, “уже в годы патрульной службы показал зубы” (тут он сделал паузу, ожидая надлежащих смешков), и, словно этого недостаточно, за годы службы в экологической полиции Смеед продемонстрировал “организаторские способности и прозорливость”, а вдобавок проявил “документированно незаурядные лидерские качества”. Карен перестала слушать еще на “патрульной службе”.

До сих пор она не может полностью отбросить подозрение, что главной причиной назначения Юнаса Смееда явилось то, что он принадлежал к одному из самых влиятельных семейств Доггерланда. А если уж разбираться начистоту, роль начальника никогда не привлекала ее на все сто процентов. Вырабатывать директивы, принимать решения о приоритетах, руководить сложными расследованиями (и доказывать, что она, черт побери, умеет это гораздо лучше, чем Улоф Кварнхаммар) — вот что подвигло ее тогда подать заявление. Однако все остальное было куда менее заманчиво: сплетни сослуживцев, разговоры насчет заработной платы, регулярные доклады начальнику полиции, вынужденные льстивые реверансы перед политиками, а хуже всего — проверки сотрудников. Разочарование, что должность ей не досталась, в тот раз быстро сменилось облегчением.

А теперь она сидит по уши в этом дерьме.

Но только временно, напоминает себе Карен, закуривая новую сигарету. Чем быстрее закончится расследование, тем скорее Юнас Смеед вновь займет свое начальническое кресло, а она вновь обретет свободу.

16

Запыхавшись, Карен упирается ладонями в колени и смотрит на море. Вдали, у самого горизонта, грузовое судно медленно скользит по темной кромке меж морем и небом. Она не спеша выпрямляется, чувствует, как бешеный стук сердца мало-помалу утихает, а дыхание выравнивается. Четыре километра по лесной дорожке вдоль побережья, прямиком на север от Лангевика. Всего-то четыре километра, а по спине градом льет пот, во рту пересохло. Давненько не тренировалась. С последнего раза минуло много месяцев и выкурено слишком много сигарет.

Несколько минут она наслаждается ветром, который остужает горящие щеки, но вздрагивает, когда просторная потная футболка прижимается к телу. Отводит от лица волосы, с тоской смотрит на скалы. Быстрый взгляд на часы: двадцать минут седьмого. Можно еще немного посидеть в затишье на мысу — и бегом домой. Если повезет, в какой-нибудь расще-линке найдется дождевая вода.

Она зачерпывает горсть ледяной воды, пьет, потом усаживается, прислонясь к шершавой скале и подтянув колени к подбородку. Сидит неподвижно, глядит на море. Только небо, море, скалы да ровная линия горизонта. И все же она не спутает это место ни с каким другим. Все это запечатлелось в памяти еще в детстве. Именно сюда она вернулась много лет спустя, когда жизнь вдруг оборвалась. Только здесь она смогла продолжить существование без Джона и Матиса. Одиннадцать лет прошло, а она до сих пор иной раз выкрикивает морю их имена.

В мыслях она никогда не ассоциирует море с синим цветом. На Фриселе, да и в Дункере и по всему западному побережью до самого Равенбю, море не такое, как здесь. Там временами видишь бойкие белые барашки на густо-синей воде и белые комочки облаков, плывущие по чистому голубому небу. Там высятся зеленые холмы, а деревья вырастают высокие, с пышными кронами. Здесь же, в нескольких десятках километров к северо-востоку от столицы, все, что растет, жмется к земле. На здешних скалах, сгибаясь от ветра чуть не пополам, упрямо растут корявые сосны. Вообще всю здешнюю растительность, которая умудряется под шквалами ветра пробиться из скудной почвы, иначе как скрюченной не назовешь. И в те считанные дни года, когда безоблачное небо окрашивает морскую гладь синевой, этот пейзаж кажется ей едва ли не чужим, льстивым и ненадежным, будто он пытается скрыть свое подлинное “я”.

Цветовая гамма здесь иная, непохожая на ту зелень, что преобладает на плодородных землях в глубине Хеймё или среди золотисто-желтого песчаника Фриселя. Оттенков тут не меньше, но лишь наметанный глаз заметит роскошные краски ландшафта, где гранитно-серые утесы противоборствуют открытому морю.

Карен смотрит. Ее глаза научились различать множество нюансов изменчивого моря — то серебристого, то оловянного, то свинцового. Она видит мягкие краски ползучей ивы и камыша. Видит лиловые переливы скальных трещин и сезонные перемены — гвоздички-камнеломки весной и дербенник в разгар лета. Сейчас, когда растения на скалах увядают и лето неумолимо идет к концу, ее взгляд скользит дальше от берега, где на склонах колышется вереск. Да, здесь она дома.

С этим сознанием она встает и бежит обратно.

17

Лангевик, 1970 г.


— Она что, не может подняться наверх? Я больше не выдерживаю!

Анна-Мария хватает подушку, которой закрывала ухо, швыряет ее в другой конец комнаты. Громко всхлипывая, садится в постели. Пер вынимает руку из-под одеяла, берет ее за плечо, устало бормочет:

— Успокойся, это пройдет.

Она резко оборачивается, смотрит на него. С упреком, будто он тоже виноват.

— Пройдет? Когда же? Я не смогу привыкнуть!

Крик перекрывает звуки из соседней спальни. Полная тишина.

— Я имел в виду, колики у Лава пройдут, — терпеливо поясняет Пер. — Диса вчера говорила, что скоро они отпустят. Слышишь, ну вот, он уже не плачет. С ним Тумас, я слышу его шаги. Давай спать, а?

– “Диса говорила”, — сварливо передразнивает Анна-Мария. — “Тумас с ним”. Ты сам-то не замечаешь? Единственная, кто пальцем не шевельнет, это Ингела.

Голос срывается на фальцет, прорезает ночь, проникает сквозь стену, думает Пер, сквозь щели в двери. Думает, что Тумас слышит, да и Интела, наверно, тоже. Пер Линдгрен отпускает плечо жены, садится в постели. Молча, со вздохом зажигает ночник.

— Она же кормит, — осторожно говорит он, прекрасно сознавая, что каждое слово грозит подлить масла в огонь. — Очевидно, это ужасно утомительно, тем более что между мальчишками всего лишь год разницы.

— Очень рада, что ты знаешь, каково это — кормить грудью. Потому что я-то никогда не узнаю. Ты поэтому так любишь смотреть? Думаешь, я не вижу?

Пер чувствует укол нечистой совести. Не оттого, что Анна-Мария права, а оттого, что вполне отчетливо чувствует: можно повернуть обвинения в свою пользу и стать в позу мученика. Теперь оскорбили его, и он должен ее обезоружить. А способ тут один — молчание. Он отворачивается, пустым взглядом смотрит в окно. На улице уже светло, импровизированная занавеска не способна прогнать июньскую ночь подальше. Не глядя на жену, он знает, что ее бессильная злость уже сменилась тревогой.

— Прости, Пер, — говорит она. — Я знаю, ты бы никогда…

Лишь когда ее слова заполняют всю комнату, он оборачивается:

— Помнишь? Мы ведь говорили, что тебе будет трудно, когда вокруг столько детей. Что ты не справишься.

— Но я справляюсь. Конечно, справляюсь. Только вот.

Пер Линдгрен смотрит на жену со смешанным чувством нежности и раздражения. Теперь, когда она не кричит, когда злость улеглась и уступила место слабости, он все уладит. Сделает то, в чем он большой мастер. Утешит.

— Иди сюда, — говорит он, приподняв одеяло.

Секунду помедлив, она ложится, совсем рядом, прижимаясь холодной спиной к его теплому телу. Он тщательно укрывает ее и себя с головой, утыкается лицом ей в затылок. Чувствует слегка влажные волосы, принимается ласкать плечи. Словно бы не слыша, как она бормочет:

— Это несправедливо, дети из нее так и сыплются, а она ничуть не благодарна.

— Тсс, — говорит он, продолжая гладить ее по спине. Чувствует под пальцами худенькие лопатки, трепещущие, словно крылья птички. Вздрагивает и стыдится своей реакции, сообразив, что Анна-Мария беззвучно плачет.

— Они ее вроде как вообще не интересуют. Тумас, считай, один за ними ухаживает, хоть они и не его. А Ингела только кормит, — говорит Анна-Мария, шмыгнув носом. — Я знаю, ты на нее не смотришь, но почему она постоянно демонстрирует всем свои “прелести”?

Его руки поднимают ночную рубашку Анны-Марии, а ладони скользят по едва заметным изгибам худенького тела, но перед глазами совсем другая картинка: Ингела отбрасывает за спину длинные огненно-рыжие волосы, потом расстегивает блузку и достает тугую от молока грудь. И в этот миг перехватывает его взгляд.

Вот что стоит перед внутренним взором Пера Линдгрена, когда он овладевает женой.

18

На третьем этаже Карен Эйкен Хорнби выходит из лифта, ноги гудят, волосы еще влажные. Она здорово устала, пока бежала в гору к дому, но, быстро приняв душ, проглотив овсянку и выпив крепкого кофе, по-прежнему довольна собой. Новая неделя, новые привычки, и по крайней мере на сей раз все началось хорошо.

Астрид Нильсен уже здесь, наверно, с пяти утра на ногах, пробежала вдвое большее расстояние и теперь, кажется, успела с головой уйти в работу, но сегодня утром даже это не может испортить Карен настроение.

— Доброе утро, — говорит она. — Мы что, первые?

— Доброе утро, шеф. Нет, первый — Йоханнисен, он за кофе пошел.

С каких это пор он завел привычку являться раньше восьми? — думает Карен, чувствуя, как улыбка гаснет. Идет к своему месту в открытом офисном пространстве, снимает куртку, вешает на спинку стула. Когда знакомая мелодия сообщает, что компьютер грузится, за спиной у нее возникает Эвальд Йоханнисен с кружкой кофе в руке.

— Вон как, — говорит он с наигранным удивлением. — Ты, стало быть, не собираешься занять кабинет начальника?

Прежде чем Карен успевает ответить, тренькает лифт, и сквозь стеклянную дверь она видит, как из кабины выходят Карл Бьёркен и Корнелис Лоотс. Секундой позже дверь открывается, они подходят ближе, громогласно и оживленно обсуждая вроде как предстоящие в выходные состязания на ипподроме в Ракне. Этого коротенького перерыва достаточно, чтобы удержаться от резкости, и она спокойно отвечает:

— Нет, Эвальд, я, знаешь ли, надеюсь, что все это ненадолго, так что менять место нет смысла. Ты ведь тоже так думаешь?

Йоханнисен молча отворачивается к своему столу.

Двадцать минут спустя члены оперативной группы один за другим рассаживаются за столом совещаний со своими кофейными кружками, блокнотами, ноутами и мятыми пакетиками антиникотиновой жвачки. Недостает только Эвальда Йоханнисена, он задержался в коридоре, разговаривает по мобильнику. Вдвоем с Корнелисом Карен прикатила широкую доску и поставила ее у торцевой стены комнаты. Дожидаясь, пока Йоханнисен закончит разговор, с помощью круглых магнитиков она размещает на доске несколько фотографий, а рядом — карту Лангевика и окрестностей. Первая фотография — увеличенный паспортный снимок Сюзанны Смеед. Ниже — фото мертвой Сюзанны на полу в кухне и третье фото — кованая кочерга со следами крови и клочками белокурых волос. Рядом она записывает имена — Юнас Смеед, Сигрид Смеед, Харальд Стеен, Ангела Новак. В самом низу — за неимением ничего другого — ряд фото дома Сюзанны и участка, где он стоит.

Исходных материалов немного, думает она. Собственно, вообще ничего.

— Скоро сможешь добавить еще одно фото, — слышится с порога. — Машину нашли.

Эвальд Йоханнисен уже не хмурится, теперь в нем проглядывает сдержанное волнение. Он входит последним, закрывает за собой дверь.

— Она стояла на парковке в Мурбеке, — сообщает он, усаживаясь. — Ребята из охраны порядка поставили ограждение, криминалисты уже выехали.

— Хорошо. Будь добр, попроси их обратить внимание на стартер, пусть проверят, вправду ли он как-то по-особенному чихает.

Йоханнисен поднимает брови, но только кивает и делает пометку в блокноте.

— Мы получили списки пассажиров круизного судна?

— Да, увы, — мрачно роняет Корнелис Лоотс. — Их там сто восемьдесят семь душ.

Карл присвистывает.

— Сто восемьдесят семь? Проверка займет уйму времени.

— Да, причем это еще небольшое судно. Новейшая тенденция, small ship cruising216. Небольшие, но чертовски роскошные.

— С кем ты говорил?

— Сперва с начальником порта, потом с шефом службы безопасности на борту. Он очень старался помочь, однако изрядно развеселился, услышав, что кто-то из их пассажиров может быть замешан в убийстве. Средний возраст явно весьма высок. В основном обеспеченные американские пенсионеры, для которых круизы — стиль жизни, а также несколько скандинавов, голландцев и итальянцев. Не знаю толком, что нам делать с этими списками.

Корнелис Лоотс беспомощно смотрит на Карен.

— Никто из пассажиров, полагаю, не сможет исчезнуть с судна без нашего ведома, — сухо говорит она. — Надо проверить, не числится ли кто из них в полицейских базах данных. Я понимаю, задача почти безнадежная, но проверить необходимо, хотя бы и для проформы. В случае чего обратимся за помощью к коллегам из соответствующих стран. Но это я поручу кому-нибудь другому. Хёуген обещал обеспечить подкрепление.

— Надо же, раньше такого не бывало, — недовольно бормочет Эвальд Йоханнисен. — Сразу видно, чем может обернуться интерес СМИ.

Карен прячет улыбку. Йоханнисен прав, Вигго Хёуген скуповат на добавочные ресурсы, когда дело касается обычных дознаний, но на сей раз явно решил проявить щедрость.

“Только скажите, и я прослежу, чтобы вы получили всю необходимую помощь. Все доступные ресурсы будут в вашем распоряжении, — так он сказал десять минут назад, когда Карен говорила с ним по телефону. — И вообще, держите меня в курсе, ясно?”

“Все доступные ресурсы”, думает она. Тут управлению особо похвастаться нечем. Отделы, занимающиеся экономическими и экологическими преступлениями, успешно работали, соединив опыт и удачный подбор новых сотрудников, но людей, опытных в сфере расследования убийств, крайне мало. Настоящие убийства, требующие розыскных мер, на Доггерландских островах редкость. Бытовые убийства, изнасилования и жестокие побои, понятно, в порядке вещей, но на памяти Карен случаи, когда преступник был неизвестен, можно буквально по пальцам перечесть. Вдобавок одно такое дело, кстати говоря, до сих пор не раскрыто; прошло шестнадцать месяцев, а так и не установлено, кто убил пожилую пару на Ноорё. Погрязший в долгах сын — единственный, кому на руку смерть родителей, — имел железное алиби. В полиции преобладала точка зрения, что у сына был сообщник, но улики, подтверждающие эту версию, отсутствовали, и интерес СМИ мало-помалу угас.

На сей раз любопытство вряд ли угаснет само по себе, думает Карен. Тот факт, что к данному делу имеет касательство высокопоставленный сотрудник полиции, вдобавок принадлежащий к одному из наиболее влиятельных семейств страны, будет держать журналистов на взводе в ходе всего расследования, а то и дольше, в зависимости от результатов. Опасность утечки в СМИ как никогда велика, и чем больше людей будет подключено к работе, тем больше риск, что кто-нибудь проболтается. Не хочу я привлекать все управление, подумала она, когда начальник полиции сделал свое щедрое предложение, и ответила:

“Мы начнем работу небольшой группой и при необходимости будем запрашивать помощь”.

Сейчас Карен Эйкен Хорнби обращается к коллегам за столом:

— Итак, расследование проводим мы, собравшиеся здесь. Кроме нас я думаю подключать Ингульдсен и Ланге из службы порядка, для экстренной помощи. Они уже в курсе и готовы прийти на выручку в рутинной работе, требующей больших затрат времени. Корнелис, ты будешь координатором и, когда они нам понадобятся, свяжешься со службой порядка.

Корнелис Лоотс кивает.

— Полагаю, нет нужды повторять, что любая информация идет только через меня. Кстати, в двенадцать назначена пресс-конференция, — добавляет она. — Хёуген лично встретится с журналистами, так что после совещания я проинформирую его обо всем, что мы имеем.

— Больно быстро, — бормочет Йоханнисен.

— Знаю, сказать пока особо нечего, но Хёуген считает, что с самого начала важно выказать открытость по отношению к СМИ. К тому же мы, возможно, получим ценные подсказки, — добавляет она, избегая встречаться с их скептическими взглядами. Новость об убийстве выложили в сеть вчера вечером, и утренние СМИ успели до отвращения зажевать то немногое, что известно. Нынешняя пресс-конференция ничего не даст, и Карен рада, что избавлена от участия.

Она делает глубокий вдох и продолжает:

— Теперь к делу. Сразу после моего разговора с Хёугеном я и Бьёркен навестим дочь Сюзанны. Эвальд и Астрид, вы съездите к Сюзанне на работу. Это центр обслуживания пожилого населения в западной Одинсвалле, насколько я поняла.

— Да, так и есть, — кивает Эвальд Йоханнисен. — Вчера вечером я связался с их начальницей, она будет на месте не позже девяти.

— Хорошо. Надо побеседовать со всеми, кто может что-нибудь рассказать о Сюзанне Смеед: с коллегами по работе, соседями и родственниками. С кем она общалась? Был ли у нее любовник? Интересы, конфликты — в общем, все, что поможет нам выявить возможный мотив… А ты, Корнелис, на связи с криминалистами, будешь докладывать, что они там выудят. По логике вещей, она не могла не иметь дома мобильного телефона и компьютера.

Все получают задания, молча кивают и записывают. Эвальд Йоханнисен и тот воздерживается от возражений. Но в воздухе висит безмолвное ожидание какого-то продолжения. Я что-то забыла? — в приступе паники думает Карен. Надо еще что-то сказать или сделать?

В ту же секунду она понимает, чего они ждут.

— Знаю, ситуация особенная, в том числе и для меня. — Она обводит собравшихся взглядом. — Некоторых, наверно, удивляет, почему Вигго Хёуген поручил расследование именно мне, да я и сама задаю себе этот вопрос.

Стул Эвальда Йоханнисена предостерегающе скрипит, когда он кладет ногу на ногу и медленно откидывается на спинку. Вскинув брови, он смотрит Карен прямо в глаза, будто с интересом ожидает продолжения.

— И что же?.. — с расстановкой произносит он. — Нашла объяснение?

Неуверенность оборачивается досадой: черта с два, не пойдет она на попятный!

— Думаю, дело в том, что из всех нас именно у меня самый долгий опыт расследований, — коротко говорит она. — Конечно, я, не в пример некоторым, не патрулировала улицы, но в расследовании тяжких преступлений больше всего опыта у меня, и, как мне кажется, в этом смысле мы дополняем друг друга. Словом, я надеюсь на вашу поддержку и сотрудничество. Если не ради меня, то ради Юнаса.

Эвальд Йоханнисен смотрит в стол, но остальные кивают.

— Само собой, — говорит Астрид.

— Кстати, о Юнасе. Кто побеседует с ним? — спрашивает Карл Бьёркен.

— Я, — отвечает Карен. — Я еще раз потолкую с ним, сегодня же, но попозже. Сперва дочь. А остальные, хоть кровь из носу, постарайтесь что-нибудь нарыть, встречаемся здесь в шестнадцать ноль-ноль и все обсудим. Если обнаружите что-нибудь особенно интересное, сразу звоните мне!

19

Подъезд на Аспвеген, 48 пахнет чистящими средствами, кухонным чадом и недавно отмытой блевотиной. Серый каменный пол внизу еще не высох после утреннего мытья, а уборщица, с которой они столкнулись у входа, быстрым шагом идет к своему белому фургону, с ведром в одной руке и длинной шваброй в другой.

Согласно длинному списку жильцов, занимающему большую часть стены на первом этаже, Сигрид Смеед живет на седьмом, и они поднимаются на лифте. Карл Бьёркен уже позвонил дочери Сюзанны Смеед, сообщил, что они едут к ней, и дверь квартиры открывается еще до того, как они нажимают кнопку звонка. Должно быть, она стояла и ждала звука лифта, думает Карен, успев бросить беглый взгляд на бледное лицо, прежде чем девушка отворачивается и исчезает внутри квартиры. Переглянувшись с Карен, Карл закрывает дверь. Следом за Сигрид они проходят в гостиную.

В комнате темно. Диван, накрытый тканью с восточным узором, стоит спинкой к окну, задернутые шторы не впускают осеннее солнце. Единственный источник света — солнечный луч, проникающий в десятисантиметровую щель между не полностью задернутыми плотными темно-красными шторами. По двум стенам — книжные стеллажи, заставленные карманными изданиями, сиди-диски и несколько метров винила. На третьей висит афиша луизианской выставки Энди Уорхола и газетная вырезка в рамке, вроде бы рецензия по поводу музыкального фестиваля на Фриселе. На полу под афишей — два черных гитарных футляра и кипа газет рядом с черным маршалловским усилителем.

Сигрид села на диван по-турецки, недвусмысленно давая понять, что желает сидеть там в одиночестве. На низком журнальном столике из темного мореного дерева — большая синяя чайная чашка, оббитая по краям, пачка сигарет и зеленая пластмассовая зажигалка. Чай недопит, а бутерброд, лежащий прямо на столешнице, нетронут.

Не спрашивая разрешения, Карен садится в потрепанное вольтеровское кресло и видит, что Карл, сложив свое длинное тело, устроился на низком пуфике из бежевой кожи. Она смотрит на пылинки, парящие в солнечном луче, потом переводит взгляд на черноволосую девушку на диване.

Лицо бледное, замкнутое, губы стиснуты. Сквозь носовую перегородку продето толстое золотое кольцо, по скрещенным рукам вьются длинные петлистые татуировки, изображающие каких-то змееподобных зелено-синих существ. Волосы до плеч, спутанные, будто она только что встала с постели после долгой ночи. Чернота волос не настоящая, это выдают не накрашенные воспаленные глаза, глядящие из-под светлых ресниц. Незащищенное отверстие в крепкой броне.

Вот как далеко можно уйти от улыбающейся белокурой девочки с фотографий в гостиной Сюзанны Смеед, думает Карен. Сколько же ей лет, вряд больше восемнадцати-девятнадцати?

— Привет, Сигрид, — говорит она. — Как ты?

Девушка пожимает плечами.

— Прежде всего, прими мои соболезнования, — начинает Карен. — Я понимаю, потерять маму очень тяжело. Особенно таким вот образом.

Единственная реакция — взгляд в потолок, будто Сигрид терпеливо ждет, когда посетители перейдут к делу. Карен делает новую попытку:

— Как ты понимаешь, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы найти убийцу, и поэтому должны задать тебе несколько вопросов. Долго мы тебя не задержим…

— Что вы хотите узнать? — решительно перебивает Сигрид. — Черт побери, говорите, что вам надо, и уходите. Мне вечером на работу, надо выспаться.

— На работу? — удивленно спрашивает Карл.

— А что? — Сигрид смотрит на него. — По-вашему, нельзя?

Он не отвечает, но косится на Карен, которая снова берет инициативу в свои руки. Следующий вопрос она задает без толики мягкости в голосе:

— Ты работаешь в одном из музыкальных баров в городе, да? Как он называется?

– “Люциус”.

— На Тюбекгате?

Молчание.

— Ну хорошо, — говорит Карен, — в субботу вечером ты была на работе?

— Да.

— Как долго?

— Я всегда работаю до самого закрытия.

— И в котором часу вы закрываете? — терпеливо спрашивает Карен.

Сигрид рассматривает свои ногти. Явно нашла что-то интересное и сосредоточенно ковыряет ногтем большого пальца. Клочок черного лака отслаивается, падает ей на колени.

— Да ладно тебе, — с заметным раздражением бросает Карл. — Мы быстрее уйдем, если не придется клещами вытаскивать из тебя каждое слово. Когда вы закрываете?

— В час, — бурчит Сигрид, откусывая заусенец на указательном пальце.

— В час, — повторяет Карл и делает пометку в блокноте.

— Хотя как раз в эту субботу у нас было открыто до трех, — уточняет Сигрид, вытянув палец перед собой и разглядывая результат.

Молодец, Карл, думает Карен. Вроде подействовало.

— После работы ты сразу пошла домой?

— Нет, не пошла. На велике поехала, — помолчав, добавляет она.

Карен подавляет желание повысить голос. На сей раз пусть раздражается Карл.

— Одна или с кем-то? — спрашивает она как можно нейтральнее.

— Вы хотите сказать, с мужиком? Думаете, я таскаю домой клиентов с работы, как паршивая проститутка?

— Нет, Сигрид, — отвечает Карен с преувеличенным терпением в голосе. — Я хочу сказать, может, ты была с бойфрендом. Или кто-нибудь ждал тебя дома.

В лице Сигрид что-то меняется; уголок рта легонько дрожит, будто она сдерживает слезы. Она опускает рукава свитера, натягивает их на руки, секунду-другую сидит молча, потом смотрит на Карен и отвечает, уже ровным голосом:

— Нет. Я была одна.

— Но ты ведь живешь не одна, так? — вмешивается Карл, кивком указывая на гитарные футляры. — Оба твои? Или у тебя есть парень?

Сигрид пожимает плечами; они выжидают.

— Почем я знаю, — помолчав, говорит Сигрид. — Понятия не имею, вернется он или нет. Мы поссорились, и он ушел. С тех пор я его не видела.

— Как его имя?

— Сэм. Самуэль Несбё.

— Значит, вы живете тут вдвоем?

На сей раз девушка кивает и быстро проводит рукавом под носом.

— Что у вас произошло? Можешь рассказать?

— Я ведь сказала, мы поругались.

— В субботу?

— Да.

— Из-за чего?

— А это вам зачем? На кой черт вам знать, как у нас в постели?

— Ну, на это нам начхать, — спокойно говорит Карен. — Но мы хотим знать, из-за чего вы поругались и в котором часу.

— Он обозлился, что я разговаривала с голландскими парнями. Мы играли, а в перерыве они подошли ко мне. Не помню, в котором часу, может, в два.

— Играли? — удивленно протянул Карл. — Я думал, ты за стойкой работаешь.

Сигрид опять закатывает глаза и с кривой усмешкой качает головой: дескать, вот уж несусветная глупость. На миг Карен улавливает в ней что-то от девочки с фотографий в гостиной Сюзанны.

— Я и за стойкой работаю, — разъясняет Сигрид, в свой черед преувеличенно терпеливо. — Но вдобавок иногда мы играем, понятно? Можно ведь заниматься и тем и другим, а?

Она делает небольшую паузу, потом продолжает:

— Короче, в субботу я до полдвенадцатого работала в баре, а потом мы до закрытия играли. Две работы за вечер, ужас как странно, да? Арестуете меня прямо сейчас?

Карен чувствует, как дергаются уголки губ, и хмурит брови, подавляя улыбку. Секунду смотрит на колени, потом перехватывает взгляд Сигрид и уже не отпускает, задавая следующий вопрос:

— Стало быть, вы с Сэмом поругались, и после закрытия ты поехала домой одна. Ты поехала прямо домой?

Карен видит, как глаза Сигрид сужаются, а верхняя губа кривится, словно в искреннем презрении.

— Нет, прокатилась в Лангевик и сперва укокошила мамашу, — медленно произносит она с вызывающе невеселой улыбкой.

Краем глаза Карен видит, что Карл делает стойку, и, опережая его, спокойно спрашивает:

— Правда? Ты ездила в Лангевик?

— Да какого черта я там забыла?

— Ну, может, тебе не хотелось быть дома одной. Может, ты расстроилась и решила переночевать у мамы.

— Вы представляете себе, какая это даль? Несколько часов крутить педали.

— Если ехать на велике. Но, может, ты подъехала автостопом, после фестиваля наверняка многие ехали в ту сторону. По-моему, кто-нибудь вполне мог тебя подвезти.

— Да к себе я поехала, — коротко бросает Сигрид. — Вдобавок я понятия не имела, дома она или нет. На Устричный фестиваль она всегда уезжает. Не выносит, когда люди веселятся.

Карен вздрагивает. А вот это уже интересно.

— И куда она ездит?

Сигрид опять пожимает плечами.

— Да как всегда, наверно. Паромом в Англию или в Данию. Раньше моталась на Мальорку, в Грецию и во всякие другие места, но теперь у нее вряд ли есть на это средства.

— Итак, ты не знала, что в этом году твоя мама осталась дома?

— Нет, да если б и знала, все равно бы не поехала. Я с кем угодно рада повидаться, только не с мамашей.

— Почему ты так говоришь? У тебя были плохие отношения с мамой? — спрашивает Карл.

Сигрид бросает в его сторону презрительный взгляд.

– “Плохие отношения”! — передразнивает она нарочито писклявым голосом. — Если хотите знать, у нас вообще никаких отношений не было. Мы не виделись больше года. И по телефону почти не разговаривали.

— Как же так вышло? — спрашивает Карен.

Сигрид наклоняется, выуживает сигарету из пачки на столике. Узкая рука слегка дрожит, когда она подносит огонек зажигалки к сигарете и глубоко затягивается. Потом выпускает дым и коротко роняет:

— Ненормальная она. That’s why217.

— Ненормальная? В каком смысле?

— Злая, занудная. Всех ненавидела. Воображала, будто может распоряжаться моей жизнью, хотя я уже два года не жила дома. Достаточно?

— Два года? Выходит, ты рано съехала от родителей. И тебе разрешили?

— В тот же день, как шестнадцать исполнилось. И без спросу.

Новая затяжка, голос звучит спокойнее. Резкие обертоны притупились.

— А до того, как съехала? После развода родителей ты жила поочередно то у мамы, то у папы или только у мамы? — спрашивает Карен, размышляя, упоминал ли об этом ее начальник. Нет, думает она, на работе он никогда не говорил о дочери, по крайней мере в ее, Карен, присутствии. Разве что вскользь называл раз-другой ее имя.

Сигрид делает новую затяжку, на сей раз она выпускает дым маленькими колечками и следит взглядом, как они поднимаются к потолку.

— У обоих жила. Каждое воскресенье собирала манатки и переезжала от одного родителя к другому. Сущий кошмар, если вам интересно.

— Мотаться туда-сюда? Ты об этом?

— Нет, просто никакого житья от них не было. Я, наверно, единственный ребенок на свете, который каждый вечер молил Бога, чтобы родители развелись. Пожалуй, я думала, что тогда станет лучше, а на самом деле стало еще хуже; они постоянно ругались и воображали, что я должна этаким посыльным метаться от одного к другому, будто я у них на побегушках. Оба дурью мучаются, что тот, что другая, — добавляет она и с силой тушит окурок в блюдце недопитой чашки.

Словно сообразив, что говорила о матери не в том времени, Сигрид вдруг растерянно умолкает.

С растущей неловкостью Карен и Карл осмысливают новую информацию. Они напрочь упустили из виду, что брак у Юнаса Смееда был бурный, вдобавок ссоры и после развода не прекратились. Упустили из виду! Мало того, в связи с расследованием убийства его бывшей жены. И слыша об этом от его родной дочери, оба не могут отделаться от ощущения, будто суют нос во что-то, к чему вовсе не хотят иметь касательства. Будто роешься в чужом грязном белье, думает Карен.

— Только еще один вопрос, — говорит она. — Ты не знаешь, кто мог желать зла твоей маме? Кто-нибудь, с кем она ссорилась или конфликтовала?

Сигрид смотрит на нее с бесконечно усталым видом.

— Ссорилась? В смысле, кроме папаши? Да практически со всеми, с кем общалась.

— Ты имеешь в виду кого-то конкретно?

— Я понятия не имею, что она делала и с кем общалась. В последние годы мы почти не контактировали.

Она умолкает, глаза пустеют.

— Ладно, Сигрид, — говорит Карен. — Не будем больше мешать тебе сегодня, но, возможно, нам придется потолковать еще раз. — Она достает из кармана куртки визитную карточку. — Вот мой номер телефона. Если что-нибудь вспомнишь, позвони. Или если просто захочешь поговорить, — добавляет она, сама не зная, что имеет в виду. Вряд ли Сигрид Смеед по доброй воле надумает излить душу отцовской коллеге. Полицейской.

Она кладет карточку на столик и встает. Когда Карл закрывает дверь, Сигрид по-прежнему не шевелясь сидит на диване.

Ей бы не мешало запереться, думает Карен.

20

В лифте оба молчат. Выходя из подъезда, замечают троих подростков лет тринадцати: словно крысы, они кидаются врассыпную от машины Карен.

— Вот поганцы, почему они не в школе? — сердито бросает Карл, разглядывая черную надпись на лобовом стекле: ищейки хреновы.

— Пожалуй, вопрос в том, откуда им известно, кто мы, машина ведь без логотипа, — замечает Карен.

Карл со злостью смеется, пробует оттереть рукавом куртки черные буквы.

— Эти гаденыши чуют полицейского за полсотни метров. У них это в генах.

— Кончай, куртку испортишь. И хватит браниться.

Она открывает дверцу, включает дворники. Карл садится на пассажирское сиденье. Машину наполняет слабый запах спирта, меж тем как моющая жидкость превращает черную краску в серую жижу, которую дворники размазывают по стеклу.

— Паршивая история, — немного погодя роняет Карл.

Карен молча кивает.

— Ты уверена, что хочешь сама поговорить с Юнасом? Может, вдвоем будет легче?

— Спасибо, очень мило с твоей стороны, но думаю, я все-таки и на сей раз лучше съезжу одна. Вчера мы не слишком продвинулись, он… был в шоке и не очень-то шел на разговор.

Карл искоса смотрит на нее.

— В смысле, под банкой? Я бы не стал его осуждать, подумаешь — хватил лишку. Я бы тоже хватил, если б кто убил мою бывшую. Пусть даже она сущая ведьма, — добавляет он, и Карен не уверена, кого он имеет в виду — свою бывшую жену или Сюзанну Смеед.

Да не все ли равно? — думает она.

— Пожалуй, он и правда был не вполне трезв, — безразличным тоном говорит она. — Так или иначе, пока что попробую еще разок в одиночку. Все зависит и от того, сколько нароют остальные. Подождем вечерних результатов, а там будет видно.

Она высаживает Карла Бьёркена на Редехусгате, перед полицейским управлением. На противоположной стороне припаркован автомобиль Государственной радиокомпании. В открытых задних дверцах фургона с логотипом доггерландского телевидения виден фотограф, в котором Карен узнает постоянного спутника телерепортера Йона Бергмана. Он прислоняет к фургону трехногий штатив, достает камеру. И как раз когда Карл открывает переднюю дверцу, из-за машины ДТВ в самом деле выныривает долговязая фигура Йона Бергмана. Секундой позже он замечает за рулем Карен и быстрым шагом направляется к ней.

— Черт, давай быстрее, — шипит Карен Карлу. — И ни слова журналюгам!

Едва дверца за Карлом захлопывается, Карен срывается с места и уезжает в сторону Одингате.

В зеркало заднего вида она видит, как Йон Бергман застывает посреди мостовой, несколько секунд провожает ее взглядом, потом отворачивается и вслед за Карлом стремительно бежит к управлению.

Решение Вигго Хёугена провести пресс-конференцию не допускало возражений. Но когда Карен после утреннего совещания коротко информировала его и прокурора Динеке Веген о ситуации с расследованием, начальник полиции явно огорчился.

“Значит, вы всерьез полагаете, что никто ничего не видел и не слышал? И вы понятия не имеете, кто это сделал?”

“Верно, пока что мы не нашли ни свидетелей, ни мотива, но расследование только-только началось. Двадцати часов не прошло, как мы приступили к работе”.

“И что я, по-вашему, должен говорить на пресс-конференции?”

Начальник полиции развел руками и посмотрел на Динеке Веген, будто ища поддержки. Но прокурор проигнорировала его, только что-то пометила в своих бумагах.

“Ну, вы можете сообщить известные нам факты, минус способ и орудие преступления, разумеется, — ответила Карен. — Кто умер, где все произошло, что мы не исключаем неестественную смерть, но в силу тайны следствия не можем разглашать детали. Словом, как обычно”, — добавила она, не сдержавшись.

Вигго Хёуген с досадой взглянул на нее, и Карен попыталась смягчить свои слова:

“Но собрать журналистов на самом раннем этапе, конечно, полезно. В лучшем случае можно получить ценные подсказки от общественности”.

Н-да, я уже начинаю ловко молоть языком, подумала она и дипломатично улыбнулась.

Может, и правда, если не полезно, то по крайней мере необходимо провести пресс-конференцию прямо сейчас, думает она, наблюдая в зеркало заднего вида, как спина Йона Бергмана исчезает в дверях управления. В редакциях, понятно, уже известно, что начальник отдела уголовного розыска близко связан с жертвой, и теперь им не терпится дать информацию о том, что на время расследования предпринято полицией в отношении Юнаса Смееда. А вот насчет подсказок общественности она вообще-то преувеличила. Опыт показывает, что те, кто располагает действительно ценными сведениями, обычно объявляются без понуканий через СМИ. Остальные же только затягивают расследование мнимыми подсказками и перегружают как телефонную сеть, так и местные полицейские участки. Драгоценное время будет бестолково потрачено на разговоры с одинокими людьми и всяким дурачьем — на разговоры, не имеющие ни малейшего касательства к смерти Сюзанны Смеед.

Карен сворачивает налево, на Одинсгате, потом направо, на Слактехусгате, едет к площади Паккарторг. На лестнице Государственного музея, подставив лица солнцу, сидят человек двадцать. Вообще-то обедать пока рановато, и она не очень-то проголодалась, но, прежде чем ехать в Тингваллу, все-таки не мешает перекусить. Разговор с Юнасом Смеедом будет непростой и при низком сахаре крови может закончиться плачевно.

Оставив машину на площади перед рынком, она входит в большие ворота. Сквозь ароматы свежемолотого кофе, пряностей и хлеба быстро идет в дальний конец, к рыбным рядам. Чего здесь только нет — ящики с копченой селедкой и креветками, горы всевозможных шершавых устриц, корыта со светло-красными омарами, посудины со льдом, где морской черт, треска и скумбрия красуются рядом с зубаткой и пикшей. Она ненадолго останавливается, рассматривает их широко открытые глаза и разинутые пасти, думая, что на выходные купит себе добрый кусок трески. В мозгу молнией мелькает воспоминание о пустом, мертвом взгляде Сюзанны Смеед, и она идет дальше, к прилавкам с готовыми блюдами.

Спустя десять минут она устраивается на музейной лестнице, с салатом из лосося и бутылкой минеральной воды. Козырьком приставив к глазам ладонь, смотрит на площадь, где возгласы продавцов фруктов и овощей соперничают с классической музыкой из громкоговорителей. После долгих мучений городской совет Дункера решил еще на год продлить полуденные музыкальные трансляции на некоторых площадях, где всегда собирается много народу. Началось все в прошлом году как одно из многих мероприятий года Культурной столицы, когда партии норовили обскакать друг дружку, наперебой предлагая креативные идеи, позволяющие расширить культурный ассортимент во всех его формах. Кто бы мог подумать, что через год, когда пришло время демонтировать громкоговорители, поднимутся бурные протесты, и в конце концов совет махнул рукой, уступив воле народа. Поэтому каждый день в течение двух часов на Паккарторг по-прежнему звучит классическая музыка. Однако все попытки варьировать и омолодить музыкальный ассортимент были отвергнуты; ни одна партия не готова согласно закону об авторском праве платить за исполнение произведений моложе семидесяти лет. Все хорошо в меру.

Карен щурится и несколько секунд слушает — кажется, Малера. Хотя солнце стоит куда ниже, чем всего лишь несколько недель назад, оно еще греет щеки и лоб. Однако на остров тихонько прокралась новая прохлада, мягкое, но решительное напоминание, что нынешняя щедрость дарована ненадолго; лето определенно кончилось, скоро на Доггерландские острова налетят свирепые атлантические ветра.

Она отвинчивает крышку, отпивает глоток минералки и принимается за лосося горячего копчения. А тем временем мысли обращаются к предстоящему разговору. Конечно, большой риск — второй раз без предупреждения явиться к Юнасу домой, но она планирует обезоружить его, прежде чем он успеет уйти в оборону. Ему не понравится. Однако вряд ли его удивит, что ей так срочно опять понадобилось с ним поговорить.

Учитывая статистику, он бы должен быть чертовски благодарен, что я не забрала его в участок, думает она, доедая салат. В девяти случаях из десяти, когда убита женщина, виновен или ее нынешний, или бывший муж. Только вот в какой мере Смеед пожелает сотрудничать на сей раз. И насколько он трезв.

21

Через дверь-вертушку Карл Бьёркен входит в управление и тотчас слышит за спиной более чем хорошо знакомый голос Йона Бергмана:

— Здорово, Бьёркен, найдется минутка? Алло, постой!

Не оборачиваясь, Карл быстрым шагом идет к лифтам, но молодой репортер телеканала “Мир сегодня” догоняет его, прежде чем он успевает нажать кнопку вызова. По лестнице надо было подняться, думает Карл и косится на стойку, где дежурный полицейский ассистент пытается угомонить журналистов, нетерпеливо ожидающих, когда им выпишут пропуск. Темные пятна под мышками форменной рубашки свидетельствуют, что техника, как всегда, барахлит, а в громких критических замечаниях участников пресс-конференции упоминаются “бюрократизм” и “некомпетентность полиции”.

Охранник из “Гардии” стоит, раскинув руки, чтобы репортер “Квелльспостен” не прошел прямо в зал, без регистрации в системе посещений.

Карл бросает взгляд на часы над головой дежурного: три минуты первого. Вигго Хёуген, должно быть, стоит сейчас за кулисами, нетерпеливо переминается с ноги на ногу, дожидаясь, когда можно будет выйти на возвышение, и недоумевая, почему журналисты еще не в зале. Хорошенькое начало, думает Карл Бьёркен, отворачиваясь от жалкого зрелища. Вдобавок идиотизм — назначать пресс-конференцию на двенадцать, подытоживает он с безмолвным вздохом. По крайней мере, если не намерен предложить воинственным писакам хотя бы заморить червячка.

Но на этой пресс-конференции голод не утолишь — ни в прямом, ни в переносном смысле; Вигго Хёуген столь же прижимист, сколь и падок до СМИ, думает Карл и благодарит свою счастливую звезду, что не участвует в бессмысленном спектакле.

— Убита бывшая жена Юнаса Смееда? Хоть подтвердить-то можешь? Ладно тебе, мы ведь знаем, что так оно и есть, мне нужно только официальное подтверждение.

Йон Бергман задает вопрос и одновременно поглядывает на своего фотографа, который вместе с остальными осаждает дежурного. С досадой Карл снова жмет на кнопку лифта, смотрит на дисплеи над дверьми. Один лифт застрял на четвертом этаже, другой идет наверх.

— Смеед по-прежнему на службе? Он же близкий родственник и может быть под подозрением. Или вам уже известно, кто преступник?

Йон Бергман норовит обойти Карла, заглянуть ему в глаза. Быстро набирает в грудь воздуху и продолжает:

— Орудие убийства известно? У Смееда ведь наверняка есть табельное оружие? Ну давай, Бьёркен, скажи хоть что-нибудь, а?

Карл рассеянно слушает сыплющиеся градом вопросы. Ввиду необычности дела подробности пока что в СМИ не просочились. Судя по всему, из уважения к Юнасу коллеги держат язык за зубами. С облегчением Карл видит, что один из лифтов наконец идет вниз.

— Конечно, — говорит он со смешком; одновременно лифт тренькает, и дверь скользит в сторону.

— Чего? Ты о чем?

Йон Бергман в замешательстве.

— Слышь, по-моему, сейчас начнут. — Карл кивком показывает на зал, где охранник посторонился, и орда нетерпеливых журналистов и фотографов ринулась внутрь. — Лучше поторопись, не то все пропустишь. — Он улыбается репортеру, меж тем как дверь лифта закрывается.

Лифт ползет вверх, а Карл достает мобильник, набирает эсэмэску для Карен и, выходя на третьем этаже из кабины, нажимает кнопку “отправить”.


К Смееду наверняка скоро нагрянут гости/Карл


Эвальд Йоханнисен сосредоточенно всматривается в монитор компьютера, но по отсутствующему взгляду коллеги Карл все же понимает, что мыслями он где-то далеко.

— Здорово, Эвальд, — говорит он, стукнув кулаком по краю стола. — Мечтаешь?

Йоханнисен вздрагивает, и на миг по его лицу невольно пробегает сердитая тень. Секундой позже он спохватывается и с широкой улыбкой лениво откидывается на спинку стула.

— Ба, ты что, сорвался с поводка или она добровольно тебя отпустила?

— Ну, скажем, я ненадолго отпущен. Лоотса не видал? Я хотел спросить, может, он чего узнал у криминалистов.

Эвальд Йоханнисен кивает в сторону буфета.

— Рубает небось, как обычно. Слышь, хозяйка-то куда двинула?

— Домой к Смееду. Она же говорила утром на совещании.

— Ну да, я понял, она предпочитает встречаться с ним… так сказать, с глазу на глаз. Весьма осмотрительно с ее стороны, блестящая перспектива, по-моему.

Карл Бьёркен смотрит на коллегу и быстро совещается сам с собой. Йоханнисен вечно не в настроении, но обыкновенно его сарказмы все же не настолько прямолинейны. Кой-кому назначение Карен Эйкен Хорнби врио начальника уголовного розыска явно поперек горла. Карлу очень хочется намекнуть насчет лисы и винограда, но он сдерживается.

Сам он относится к Эйкен с симпатией и уважением; несмотря на грубоватость в манерах и некоторые другие досадные качества, в работе она всегда была на высоте. Однако и ссориться с Йоханнисеном ему неохота. Себе дороже — брякнуть что-нибудь не то насчет этих идиотских домыслов, другое дело, если б речь шла ком-то еще. Вдобавок новая роль — штука временная, и осторожность по части кадровой политики отнюдь не помешает. Когда Смеед вернется, Карен опять понизят, а акции Йоханнисена поднимутся. Поэтому Карл ограничивается туманной улыбкой, которую Эвальд Йоханнисен может истолковать как угодно.

— Кстати, — говорит он, меняя тему, — вам с Астрид вроде надо было съездить на работу к Сюзанне Смеед?

— Ну были мы там, правда, толком ничего не узнали. Начальница знай твердила, как она скорбит о случившемся, а персонал, который был на месте, по работе не особенно контачил с Сюзанной. Придется скатать к этим клоунам еще разок.

— Мы с Эйкен только что беседовали с дочерью Юнаса, примерно с таким же результатом, — подхватывает Карл. — Не сумели вытянуть из нее ничего путного, девчонка все время злилась как черт.

— Знаю, татушки, кольцо в носу и прочие прибамбасы, — хихикает Йоханнисен, пытаясь выковырять языком что-то застрявшее в зубах.

— Вот как, ты с ней знаком? Мне показалось, они с Юнасом мало общаются.

— Нет, я с ней незнаком, но пару недель назад Эрландсен показал мне ее в городе и сообщил, что это дочка Смееда. Бедолага! Сперва вся эта история с женой, а тут еще и дочурка, которая выглядит как отпетая наркоманка.

– “Вся эта история с женой”? Ты о чем?

Эвальд Йоханнисен засунул мизинец глубоко в рот, продолжая отчаянные попытки выковырнуть помеху, застрявшую в зубах.

— Жлющая штерва, — невнятно бормочет он и тотчас вытаскивает мизинец изо рта. Рассматривает “добычу” и, явно сознавая, что теперь информационное преимущество за ним, с расстановкой произносит: — Да ладно тебе, Бьёркен, про это, блин, пол-Доггерланда знает: Сюзанна Смеед годами Юнаса кошмарила. И не его одного, как я понял, в любой возможной ситуации она была совершенно невозможной. Не-ет, тут и врагов, и мотивов больше чем достаточно. Смекаешь, Калле-малец, а?

С растущим раздражением Карл Бьёркен неприязненно наблюдает, как коллега вытирает палец о штаны.

— Н-да… — Он равнодушно пожимает плечами и в надежде вытянуть из Йоханнисена хоть что-нибудь толковое добавляет: — Я, конечно, понял, что она не мать Тереза, но, если уж извлекать пользу из городских сплетен, то не мешало бы тебе уточнить.

Медленно качая головой, Эвальд Йоханнисен изображает соболезнующую улыбку:

— Правило номер один: полицейскому не следует недооценивать городские сплетни. В девяти случаях из десяти правда кроется именно там. Но я уверен, наша дамочка-полицейская и малец Калле вполне могут сами раскопать смачные подробности насчет шефа и его семьи, не упрашивая меня преподнести их на блюдечке с голубой каемкой.

Как обычно, Эвальд Йоханнисен на всякий случай сопровождает свои наглые выпады широкой улыбкой, ведь, в случае чего, можно всегда пойти на попятный, сказать, что просто пошутил. Но Карл чует, на сей раз что-то не так, в тоне Йоханнисена сквозит что-то незнакомое. Он словно бы сознательно бьет ниже пояса.

— А я все же уверен, ты достаточно хороший полицейский, чтобы делиться всем, что знаешь, если это на пользу дознанию, — говорит Карл. — Хоть ты и говнюк, — добавляет он, чувствуя, что голос звучит резче, чем ему хотелось.

— Какого черта, ты что, шуток не понимаешь? Малец Калле обиделся?

Новая улыбка, но в лице мелькает и что-то еще, превращает улыбку в гримасу боли.

— Несравненно меньше, чем ты, Эвальд, судя по всему. Во всяком случае, тебе стоило бы дать Карен шанс. Она ведь не выпрашивала это дело, и никто из нас не считает, будто очень весело копаться в семейных обстоятельствах Смееда.

Эвальд Йоханнисен не отвечает, пустым взглядом смотрит в пространство.

Вид у него усталый, думает Карл, глядя на темные круги под глазами коллеги. Бледный и усталый. Похоже, злость дорого обходится.

— Ты не хуже меня знаешь, что иначе нельзя: Юнас остается под подозрением, как и всякий другой возможный преступник, пока мы не распутаем это дело, — продолжает он. — Значит, придется раскапывать все мыслимые мотивы и всю грязь. То, что Карен решила выслушать его сама, а не вызвала сюда, в управление, с ее стороны уже значительная уступка. — Это ты так думаешь… Но мне больше недосуг сидеть тут с тобой да молоть языком. — Йоханнисен смотрит на часы. — Кто-то ведь должен найти убийцу, чтобы настоящий шеф вернулся в отдел. У тебя небось тоже есть дела или ты тут просто для красоты? Ой-й, черт!

Эвальд Йоханнисен меняется в лице, правой рукой хватается за левое плечо. В следующую секунду из его горла вырывается хрип, и он падает на стол. Карл вздрагивает, когда голова коллеги ударяется по клавиатуре.

22

Он лежит в шезлонге у бассейна. Долговязое тело облачено в джинсы и серый свитер овечьей шерсти, на голове бейсболка, прикрывающая лицо, босые ноги безвольно свисают. Карен подходит ближе, слышит легкий храп и прикидывает, как бы разбудить его. Старается ступать погромче, спускаясь по трем ступенькам на деревянный настил. Откашливается. Никакой реакции. С безмолвным вздохом она останавливается у изголовья, смотрит на спящего. Храп умолк, но ни единого движения, только спокойное, ровное дыхание, от которого живот под свитером медленно поднимается и опускается. Она кашляет еще раз, чуть громче.

— Ты всегда ходишь так мягко?

От неожиданности Карен вздрагивает. Юнас Смеед по-прежнему не шевелится, и теперь она замечает на полу возле шезлонга высокий стакан с газированной жидкостью и ломтиком лимона.

Джин с тоником, думает она. Черт бы его побрал.

Секундой позже он протягивает руку, шарит по воздуху, в конце концов нащупывает стакан. Затем снимает бейсболку, приподнимается в шезлонге, опершись на локоть, и тремя большими глотками осушает стакан.

— Спокойно, Эйкен, — говорит он, заметив в лице Карен разочарование. — Перрье и лимон, больше ничего. Зачем пришла?

— Ты же знаешь. Надо поговорить.

— Ах ты черт, признаться, не люблю слышать это от женщин…

— Кончай. Можешь сесть как следует?

Неожиданно послушно он медленно садится, трет запястьями глаза, громко рыгает.

— Извини. Углекислый газ. — Он проводит ладонью по животу.

— Может, зайдем? — Она кивает на дом. — Пресс-конференция скоро кончится, и журналисты немедля явятся сюда. Так что лучше нам поговорить в доме.

— Вот как, тогда и впрямь надо войти в дом. Так будет лучше для нас обоих, — с расстановкой говорит он и встает. Секунду не двигается, смотрит на подъездную дорожку. Угроза насчет появления СМИ произвела нужный эффект, думает Карен. Теперь поглядим, оправдает ли себя остальная стратегия.

Не говоря ни слова, она следом за ним проходит в стеклянные двери и садится на диван, на то же место, что и вчера. Юнас Смеед на полдороге останавливается.

— Кофе будешь? — Он кивает в сторону кухни.

— Я хочу знать, долго ли ты намерен разыгрывать свой маленький спектакль, — коротко бросает она. — Мне уже здорово надоело.

Смеед цепенеет, но не отвечает.

— Ну? — Она не моргая смотрит ему прямо в глаза. — Хочешь начистоту поговорить о случившемся? Да? Могу дать тебе пять минут на намеки и скользкие комментарии. Или сам скажи, сколько тебе надо времени, чтобы выложить все, что явно просится на язык, а потом, пожалуй, перейдем к серьезному разговору.

— Ох и отвратное же у тебя настроение.

— Тебя это удивляет? — Она по-прежнему не отводит взгляд. — Я пришла выслушать тебя, и ты знаешь, так надо, но всеми способами упираешься. Ладно, тогда давай выложим на стол все, что между нами произошло, и покончим с этим. Я начну?

— Уймись, Эйкен, черт возьми…

В голосе Юнаса вдруг сквозит предостережение. Или это неуверенность?

— А произошло вот что, — продолжает Карен. — Мы выпили лишнего и несколько забылись. Я лишь смутно помню, как мы очутились в гостинице, но, увы, хорошо помню, что переспали. Ужасно глупо и никчемно, и помнить тут совершенно не о чем, так что можешь спокойно выбросить это из головы.

— Неужели правда было так плохо? — лениво роняет он. — Мне показалось, ты.

— Если непременно хочешь знать, то да, — отрезает она. — Я мало что помню, но было вправду чертовски уныло и больше не повторится. И если ты не прекратишь свои намеки, тебе же хуже.

Она видит, как Смеед замирает, во взгляде читается настороженность. Он медленно подходит к ней, садится на край журнального столика. Его голова в полуметре над нею, и она мысленно ругает себя, что села. А он медленно кивает и улыбается с таким видом, будто просто ждет, что она скажет дальше.

— Угрожаешь, Эйкен? — Он смеется. — Так-так, а теперь, пожалуй, еще и объявишь, что произошло это недобровольно. Что я каким-то образом принудил тебя…

— Прекрати, — фырчит она и встает так внезапно, что он поневоле отшатывается.

Карен стоит чуть поодаль от него, скрестив руки на груди.

— Это было совершенно безрассудно, но, увы, вполне добровольно. Я просто имею в виду, что не одной мне выгодно забыть об этом.

— Вот как?

— Твоей карьере едва ли пойдет на пользу, если выяснится, что и ты тоже безрассуден. Снимаешь номер в гостинице и набрасываешься на подвыпивших подчиненных. Это не внушает доверия.

— Ах ты, чертова. — Он резко умолкает.

— Продолжай, — сухо говорит она. — Договаривай! Выкладывай про феминисток, которым нужна хорошая взбучка, сразу полегчает. Не сдерживайся, я уже без малого четыре года слушаю эту белиберду, привыкла.

— Подумай хорошенько, — Юнас медленно встает, — не забывай, как только эта дерьмовая история закончится, я опять стану твоим начальником.

— Знаю, но сейчас-то ты не начальник. И если тебе нечего скрывать, самое время начать сотрудничать. Чем раньше мы закончим расследование, тем быстрее ты вернешься и сможешь меня кошмарить. Договорились?

Юнас Смеед отошел к окну, смотрит в сад. Стоит к ней спиной, и она понимает, что теперь надо помолчать, ведь победа за ней. Временно, только в этом раунде, но и того достаточно.

Наконец он оборачивается, хочет что-то сказать, но Карен опережает его:

— Приглашение на кофе в силе?

Четверть часа спустя она отставляет чашку на журнальный столик.

— Расскажи о Сюзанне.

— Что ты хочешь знать? — Голос усталый, но не враждебный.

— Все, пожалуй. Начни с вашего брака. Как вы познакомились?

С тяжелым вздохом он откидывается назад.

— В мае девяносто восьмого, на свадьбе моей сестры. Они учились в одном классе и после гимназии остались подругами.

— Значит, ты и раньше встречал Сюзанну?

— Да, несколько раз, вместе с Венке, но я на два года старше сестры и вдобавок примерно спустя год после того, как они окончили гимназию, уехал за границу. А когда через пару лет вернулся, Венке успела познакомиться с Магнусом, они с Сюзанной, вероятно, уже отдалились друг от друга и встречались не так часто. Короче говоря, я несколько раз встречал ее раньше. До того, как она меня закогтила.

Карен пропускает язвительный тон мимо ушей.

— Стало быть, после выпуска они продолжали общаться? Венке и Сюзанна.

Мысленно она помечает, что необходимо как можно скорее повидать Венке Смеед.

— Да, изредка. Во всяком случае достаточно, чтобы пригласить Сюзанну на свадьбу. Тогда-то мы и познакомились по-настоящему.

— Какой Сюзанна была в то время?

Юнас Смеед выпрямляется и машет рукой: дескать, вопрос совершенно излишний.

— Чертовски хорошенькая, понятно. Сексуальная просто отпад. Но это было тогда, — добавляет он.

Карен подавляет вздох.

— Рада за тебя, но я имела в виду, какая она была как человек.

— В то время? Веселая, покладистая, без заморочек. Идеальная женщина для Смееда, думает Карен.

Сексуальная, веселая и покладистая. Скоро он, наверно, добавит: благодарная и покорная.

— Значит, тогда у вас были хорошие отношения? В смысле, на первых порах.

Юнас смеется. Невесело, глухо.

— На первых порах? Да, пожалуй, можно и так сказать.

— Во всяком случае, вы поженились.

— Да, осенью того же года. История старая как мир.

— Сюзанна забеременела?

Он кивает.

— Да, не прошло и нескольких недель. Быстро, надо отдать ей должное.

— Так ведь вы вдвоем постарались, а? — кисло вставляет она.

— Да, по ее словам.

Карен оставляет эту тему. Сил нет слушать взгляды Юнаса по поводу того, кто в ответе за нежеланную беременность.

— И Сигрид ваш единственный ребенок? — Она задает этот вопрос, хотя ответ ей известен, хочет сохранить видимость, что ведет самый что ни на есть рядовой допрос. Самого что ни на есть рядового подозреваемого.

— Да, — коротко отвечает он. — Она родилась в конце января.

Карен быстро заглядывает в свой блокнот.

— Значит, когда вы развелись, ей было примерно восемь.

Юнас пожимает плечами, оставляет ее реплику без комментария.

— Мы беседовали с Сигрид, и она рассказала, что, пока не уехала из дома, жила поочередно у тебя и у Сюзанны.

Он опять пожимает плечами, и Карен думает: наверно, мысль о дочери заставила его перенять у нее этот жест. Задавай конкретные вопросы, напоминает она себе, иначе ответа не получишь.

— Еще она сказала, что вы с Сюзанной все время ссорились. Из-за чего?

— Из-за чего люди обычно ссорятся? У тебя тоже за плечами неудачный брак…

На секунду почва уходит у Карен из-под ног, она пытается найти опору, вцепляется ногтями во что-то шершавое. И снова выныривает на поверхность.

— Сейчас речь не обо мне, — быстро бросает она, слыша, как сердце гулко стучит в горле, почти заглушает слова. — Ответь, пожалуйста.

Юнас обреченно смотрит на нее.

— Мы ссорились из-за всего, — говорит он, устремив пустой взгляд в пространство перед собой, и медленно качает головой. — Буквально из-за всего.

Карен ждет, что он скажет дальше.

— Из-за того, где нам жить, куда поехать в отпуск, и из-за Сигрид. В какую школу ее отдать, чем занять в свободное время. И, понятно, из-за денег. И из-за моей работы, большей частью из-за моей работы. Или, точнее, из-за профессии, которую я себе выбрал.

Видимо, он обдумывает только что сказанное. Потом смеется:

— Н-да, породнившись во Смеедами, Сюзанна вряд ли рассчитывала стать женой полицейского. Ясное дело, она страшно злилась.

Карен пытается вспомнить тогдашние разговоры. Многих в городе весьма удивило, что сын Акселя Смееда отказался идти по стопам отца и предпочел полицейскую карьеру, куда менее прибыльную и мало подобающую его положению в обществе. Но городские сплетни она помнила плохо. Когда он поступил в полицейское училище, сама она как раз закончила учебу. В юности они с Юнасом не были знакомы. Она росла в провинции, он — в Дункере, разные школы, разное окружение, разные жизни, хоть они и ровесники. На каких-то праздниках наверняка бывали оба, и, хотя Карен не помнит, их дороги, вероятно, пересекались в барах и клубах, где на возрастной ценз смотрели сквозь пальцы. Город-то как-никак небольшой.

И пусть Юнас Смеед в ту пору не привлек ее внимания, на островах едва ли нашелся бы хоть один человек, который не знал, кто его отец. Аксель Смеед и его брат Рагнар хорошо распорядились наследством своего отца. Аксель вкладывал деньги в покупку земли, Рагнар занимался эксплуатацией недвижимости и держал адвокатскую контору, и благодаря этому братья Смеед весьма приумножили свое состояние. Довершили дело политическая активность Рагнара и то, что его несколько раз избирали в парламент; препятствия, которые нельзя было одолеть, ловко используя разные лазейки, всегда можно было обойти, столь же ловко используя влиятельных друзей в юрисдикции и политике. Многие утверждали, что семейству Смеед принадлежат треть Хеймё и половина Фриселя. Карен помнит отцовскую поговорку: “То, чем Смееды не владеют сегодня, они завтра непременно украдут”. И помнит, с каким злорадством он рассказывал по телефону, что сын Акселя Смееда поступил в полицейское училище:

“В ищейки подался, в точности как ты, Карен. Вот начудил, парнишка-то Смеедов”.

Но для Сюзанны выбор Юнаса едва ли явился сюрпризом, он ведь поступил в полицейское училище еще до знакомства с ней. Разве она не знала?

Юнас ответил на этот вопрос, прежде чем она его задала:

— Я начал учебу лишь через несколько лет после гимназии. До тех пор перескакивал в университете с одной дисциплины на другую, толком не зная, чем хочу заняться. А в полицейское училище подал заявление главным образом потому, что бунтовал против отца. Сын-полицейский — куда уж дальше от его планов.

— И сработало?

— Пожалуй. Старикан грозил лишить меня наследства и все такое. Штука в том, что я и сам был не рад. Учился с удовольствием, но вот потом…

— Задерживать алкашей и выезжать на квартирные скандалы, — говорит Карен, — я в ту пору опять же не очень веселилась.

— Во всяком случае, я продержался дольше, чем ты, почти два года.

— Знаю.

— А потом слинял с острова.

Карен замирает. Об этом она понятия не имела.

— И чем ты занимался?

— Короткую версию?

Карен кивает.

— Объехал всю Южную Америку, а потом махнул в Штаты. Вкалывал на стройках и в барах Калифорнии, а последние полгода провел в Нью-Йорке. Пожалуй, именно там я мало-помалу привел мысли в порядок и понял, что жить в бедности, в общем, не очень-то весело. И начал подумывать, что пора вернуться домой и как-то остепениться. Я просто-напросто устал вечно сидеть без бабла.

— И решил стать полицейским? Ай молодец.

Секунду они понимающе улыбаются друг другу.

— Нет, сперва я попросил прощения у папаши. Дал слово забыть все прежние планы, а годы в полицейском училище мы вообще обошли молчанием. Папаша явно считал, что это еще хуже, чем балдеж в Южной Америке и в Штатах. Я записался в университет, засел долбить правоведение. Понемногу начал подрабатывать в юридической конторе у дяди, обещав, что в самом деле окончу университет, а потом поступлю в распоряжение папаши. Иначе говоря, чистейший непотизм. Деньжат я получил достаточно, а вдобавок большую квартиру на Фрейгате, папаша купил.

Юнас поспешно встает, смотрит на Карен.

— Если мы продолжим копаться в этом дерьме, то мне, по крайней мере, надо выпить. Тебя, наверно, спрашивать бессмысленно?

— Увы, — улыбается Карен. — Не могу же я при исполнении пьянствовать на глазах у начальника.

С ее стороны это тактический реверанс, подчеркивающий, что она сознает: нынешнее распределение ролей — дело временное. Впервые он добровольно заговорил, и ей не хочется рисковать, не хочется, чтобы он опять замкнулся.

— Ладно, Эйкен.

Прежде чем он выходит, она как будто бы успевает заметить, что уголок рта у него легонько дрогнул. Вскоре он возвращается, и Карен с завистью смотрит на запотевший стакан, где вокруг двух кубиков льда бурлят мелкие пузырьки и плавает ломтик лимона — на сей раз точно джин с тоником. Юнас делает солидный глоток, и она прямо-таки чувствует аромат можжевельника и горьковатый вкус на языке. Салат на обед, а теперь вот это. Сколько недель здоровой жизни она себе, собственно, обещала?

— Продолжай, — говорит она. — Ты долбил правоведение и подрабатывал у дяди. Тогда ты и познакомился с Сюзанной?

— Угадала. Несколько лет я пожертвовал безнадежному конформизму, мне ведь было уже под тридцать, и я сдался. Вот тогда-то Сюзанна и закогтила единственного сына Акселя Смееда.

— Значит, ты был всего лишь бедной жертвой… Сперва для отца, потом для Сюзанны?

Юнас со злостью смотрит на нее поверх стакана, но продолжает:

— Скорее уж она считала себя жертвой. Искала адвоката, а нашла полицейского. Разочарована была ужасно, это точно.

Он довольно улыбается своему парафразу, невольно Карен тоже смеется. Надо же, знает скандинавских поэтов, думает она, по крайней мере помнит лучшее из школьной программы.

— И в чем выражалось это разочарование?

— Устроила мне веселую жизнь, когда я через полгода после свадьбы бросил правоведение. Довольно долго держался, но в конце концов попросту не выдержал.

Юнас Смеед отпивает глоток, Карен молча ждет продолжения.

— Папаша и Сюзанна наперегонки уговаривали меня одуматься. На время даже объединились, но когда старикан снова начал грозить, что лишит меня наследства, она и на него тоже страшно обозлилась. Ну а потом он равнодушно объявил, что решил продать квартиру на Фрейгате и что нам придется съехать.

— Хотя у вас родился ребенок? Он был настолько безжалостен или только попугать хотел?

— Да, пожалуй, в известном смысле он был безжалостен, но я его понимаю. С какой стати он должен нам помогать, если я не намерен ему подчиняться? Во всяком случае, я не собирался возобновлять учебу только потому, что на этом настаивает отец или жена. К тому же я давно подозревал, что дядя будет рад обойтись в конторе без меня. Не мое это дело.

— И ты решил вернуться в полицию. Опять надел форму….

— Ну да. Полгода патрулировал в Равенбю, а потом еще несколько месяцев оттрубил в Дункере, в службе общественного порядка, пока не появилось место начальника отдела. Подняться по службе было тогда довольно легко, помнится, в тот год как раз шла реорганизация.

— Но Сюзанна не обрадовалась?

— Шутишь? За один год семейной жизни со мной она переехала из шестикомнатной квартиры на Фрейгате в трешку в восточной Одинсвалле. К тому же я разрушил как все надежды на блистательную карьеру в юриспруденции, так и виды на наследование папашиной империи. Целый год мы почти не разговаривали.

— И тем не менее еще несколько лет прожили в браке?

— Да, по крайней мере на бумаге. И временами все функционировало вполне прилично. По службе меня постепенно повышали, и мы поменяли трешку на таунхаус в Санде. Стали лучше жить, вот и все. Только Сюзанне вечно было мало. Не могла она расстаться с мыслью, что мы могли бы иметь, и злилась, что мои родители не приглашают нас к себе. Но разводиться почему-то не желала. А я, н-да… мне, пожалуй, казалось…

Что так удобнее, думает Карен.

— Мне, пожалуй, казалось, что с разводом надо подождать, пока Сигрид не подрастет. Хотя сейчас не уверен, правильное ли это было решение, — безнадежно говорит он. — Боюсь, она тяжело переживала наши ссоры. Ты же встречалась с ней, — добавляет он, будто это объяснит, что он имеет в виду.

— По-моему, Сигрид в полном порядке, — осторожно говорит Карен, сознавая, что любое слово может вывести его из себя. — Немножко сердитая, но это, пожалуй, не так уж и странно.

– “Немножко сердитая”. Ты уверена, что встречалась с ней? Кольцо в носу видела? Не девчонка, а прямо бык какой-то.

— Ты преувеличиваешь. Мне бы все же хотелось, чтобы ты побольше рассказал о Сюзанне, о том, что происходило после вашего развода.

— Что ты хочешь знать? Она была помешанная на деньгах, расчетливая баба. Этого недостаточно?

Юнас допивает остатки джина с тоником, не в меру резко отставляет стакан, смотрит на часы. Карен наблюдает за ним с показным спокойствием; список вопросов далеко не исчерпан. Если не удастся получить все необходимые ответы здесь и сейчас, придется везти его в участок, а этого она хочет меньше всего.

— Ладно. — Она пристально смотрит на него. — Как я поняла, ваши с Сюзанной отношения были… отнюдь не теплые. И, по словам Сигрид, после развода лучше не стали. Можно спросить, из-за чего вы ссорились тогда? В смысле, после развода.

— По-прежнему из-за денег, из-за чего же еще, — цедит он. — У Сюзанны все вертелось вокруг денег. Черт побери, больше она ни о чем не думала.

Карен вспоминает дом Сюзанны, сравнивает его с тем, где находится сейчас. В Лангевике две спальни, белый ламинированный книжный шкаф и диван из “ИКЕА”. Чистенько и аккуратно, но в световых годах от этой огромной виллы в Тингвалле, с натуральными коврами, дорогими картинами и бассейном. Взгляд, каким она обводит гостиную, определенно выдает ее мысли.

— Это называется брачный контракт, — холодно роняет Юнас. — Весьма справедливо. С чем пришел, с тем и ушел. И точка.

— И она согласилась? Вот так просто?

— Нет, но у нее не было выбора, не правда ли? Да и у меня тоже, надо ведь было где-то жить. Нам пришлось согласиться, тем более что мы ждали ребенка. От начала и до конца идея моего папаши: без брачного контракта не будет ни квартиры, ни финансовой поддержки, ни работы. Конечно, я мог бы его расторгнуть, позднее, когда порвал со стариканом. Кто бы знал, как Сюзанна ныла. Но, пожалуй… н-да, не хотел я идти ей навстречу. А она, черт побери, просто рвала и метала.

— И когда вы развелись.

— она ничего не получила. Ничего, кроме тех немногих вещей, какие мы купили в браке. Зато каждый месяц получала деньги, очень много денег, если хочешь знать. Я платил добровольно, не совсем же я бессердечный. По крайней мере, пока Сигрид жила поочередно у нас обоих. Собственно, деньги предназначались для того, чтобы обеспечить Сигрид сносный уровень жизни в течение тех недель, когда она жила не у меня. Глупо, но я никогда не проверял, как Сюзанна их использовала.

— А как она их использовала?

Юнас, фыркнув, разводит руками, так что даже лед в стакане звенит по стеклу.

— Почем я знаю? Педикюр, шмотки, липосакция и прочая ерунда, без которой вам, женщинам, жизнь не жизнь. И уйма путешествий — Таиланд, Нью-Йорк, Испания. Кажется, даже в Турцию моталась.

И обувь, думает Карен.

— А дом в Лангевике, откуда он у нее?

— Это дом ее родителей. Мать у нее умерла еще до нашего знакомства, но папаша так и жил там, только перед нашим разводом угодил в больницу. Словом, хорошо, что дом пустовал и Сюзанна могла там поселиться.

Хорошо для вас обоих, думает Карен, удивляясь способности Юнаса превращать любое слово о Сюзанне в прямое или косвенное обвинение. Даже сейчас, когда ее нет в живых, он не в силах сдержаться.

— Значит, ее отец попал в больницу. И там умер?

Юнас пожимает плечами, всем своим видом показывая, что ему это неинтересно.

— Да, он здорово пил, и в конце концов печень отказала. Но я о родителях Сюзанны ничего почти не знаю, она никогда о них не говорила. Наверно, тоже не оправдали ее надежд.

— Еще один вопрос, и я ухожу. Как вышло, что в доме Сюзанны оказались твои отпечатки пальцев? Причем, по словам криминалистов, свежие и во многих местах.

Ой, сейчас ка-ак рванет! — проносится у нее в мозгу, потому что лицо начальника наливается кровью. А он вдруг начинает хохотать:

— Вот оно что, Эйкен, вот какой лакомый кусочек ты приберегла напоследок. Зря радуешься, нет тут ничего интересного.

— Будь добр, объясни, — устало говорит она.

— Я действительно ездил туда. Примерно неделю назад.

— Зачем? Из того, что ты рассказал, отнюдь не следует, что у тебя был повод желать встречи с нею.

— Она позвонила мне. Сказала, что хочет поговорить о Сигрид и что это важно. Я, понятно, сомневался, но она настаивала, что нам нужно поговорить о дочери, без ссоры, она, мол, обнаружила кое-что весьма ее тревожащее. И голос у нее действительно был встревоженный, поэтому…

Он замолкает.

— Ты поехал туда? — недоверчиво роняет Карен.

— Да! — рявкает он. — Но откуда тебе знать, что от тревоги о ребенке можно забыть обо всем!

В ушах шумит, она падает в бездну. Потом шум оборачивается громким гулом, слова Юнаса звучат далеко, отстраненно:

— Знаешь, Эйкен, ради Сигрид я бы совершил и поступки куда хуже разговора с сумасшедшей бабой. Да, оказалось, она такая же сумасшедшая, как и раньше. Завела свою вечную песню о том, что Сигрид надо учиться, а не стоять за стойкой в баре, потом что-то про ее бойфренда, которого явно считала неподходящим. По словам Сюзанны, он занимается всякими темными делишками, ворует, принимает наркотики и все такое прочее. И вот тут вдруг оказалось очень кстати, что я полицейский. Она чуть ли не потребовала, чтобы я установил за парнем слежку, и, конечно, рассвирепела, когда я отказался играть в ее игры.

Карен сидит, опустив голову и зажмурив глаза, гул мало-помалу затихает, и голос Юнаса опять совсем рядом:

— я ушел и с тех пор не видел ее и не слышал. И не убивал я ее, хотя много раз и желание было, и повод.

Еще несколько секунд она сидит молча и думает о том, что, пока она здесь, плакать нельзя, ни под каким видом. Тихонько выдохнув, встает. Ноги затекли. Скорее вон отсюда, пока не прорвало.

— Ладно, — говорит она. — Я пойду.

— Уходишь? Вот так просто?

— Да, вот так. Я позвоню.

Она еле успевает выбежать.


Во всяком случае, он не притворяется, думает она, когда четверть часа спустя, стерев бумажной салфеткой разводы туши под глазами, поворачивает ключ в замке зажигания.

Он ничего обо мне не знает, внушает она себе. И наверняка ни на что не намекал.

Но все равно мерзавец, мысленно добавляет она, вспоминая злость, с какой Юнас Смеед говорил о своей бывшей жене. Большинство людей избегает плохо говорить о покойниках; во всех расследованиях, в которых участвовала Карен, даже самые закоренелые преступники, покинувшие земную юдоль, выглядели сущими агнцами. По правде говоря, он единственный совершенно без прикрас выразил свое презрение к умершему родственнику. Или скорее ненависть. Может, ему хватило этой ненависти, чтобы в последний раз приехать туда и убить ее? Нет, не верится, ведь тогда бы он наверняка постарался скрыть свое отвращение к Сюзанне. Да и прямого мотива не обнаружилось. Во всяком случае пока.

К тому же я, увы, точно знаю, где этот гад был вчера утром, думает она, сворачивая направо, на Валгаллагате. Фактически у Юнаса Смееда железное алиби до семи двадцати утра. Но потом? По его словам, из гостиницы он вышел в полдесятого, то есть двумя часами позже, “в жутком похмелье”. Что касается последнего, она ему верит. Только вот надо найти что-нибудь в подтверждение его слов, иначе придется самой обеспечить ему алиби, пусть и отчасти.

Он ни с кем не разговаривал, кроме бомжа с пляжа. Н-да, думает она, вряд ли он мог бы найти более ненадежного свидетеля, даже если б очень постарался, да и где теперь искать этого бомжа? И администратора он, уходя, как и она сама, за стойкой не видел, так что ни подтвердить, ни опровергнуть его слова невозможно. Хотя, если ей повезет, может, кто-то там все-таки был, хотя Юнас не видел. Придется проверить, прямо сегодня. Дай бог, чтобы кто-нибудь подтвердил его показания, думает она; тогда можно вычеркнуть его из числа подозреваемых, и никто не узнает, где он провел ночь. Или с кем. Если он ушел из гостиницы в то время, как утверждает, то он просто никак не мог убить Сюзанну. С другой стороны, вставляет раздражающий внутренний голос, если он покинул гостиницу сразу после меня, то вполне бы успел. Мысли обрываются, она тормозит на красный.

И в ту же секунду вздрагивает от сигнала мобильника. Одной рукой роется в сумке на пассажирском сиденье, искоса глядя на светофор. За битый час, проведенный у Юнаса, мобильник звонил четыре раза, но она давала отбой, как только видела номер звонившего. Йон Бергман. Пресс-секретарь наверняка сделал свое дело, не упомянул о ней перед журналистами, но у Йона есть ее прямой номер. Сейчас, бросая взгляд на дисплей, она уверена, что опять увидит имя репортера. Однако там имя Карла Бьёркена, и она тотчас нажимает на зеленую трубку.

— Привет, Карл. Что-то новое?

Он даже не дает себе труда поздороваться, коротко сообщает:

— Йоханнисена можешь в расчет не принимать. У него инфаркт.

23

Чувствуя укол нечистой совести, Карен глядит на верхнюю полку в сарае для инструментов.

Удовлетворение, какое она испытывала, законопатив все семь окон нижнего этажа, сменилось безнадежностью. Остается весь верхний этаж, и, если она вовремя не законопатит тамошние окна, зимой ее опять ждут холодные сквозняки. Просто заткнуть щели уплотнителем недостаточно. Каждое окно надо вынуть из проема, дочиста отскоблить рамы от старой краски, загрунтовать, высушить, а затем покрасить в голубой цвет.

Хорошо хоть краски полно, отмечает она. Покойный отец почему-то запасся десятком больших ведер, которые призывно выстроились перед ней на крепкой полке. Вероятно, выменял у кого-нибудь, кому краска досталась из третьих рук, от “чьего-то кузена, который где-то ее достал”. Мимо такой оказии Вальтер Эйкен пройти не мог. Плохо ли — не стоять, как говорится, в первом ряду, когда некий груз “выпал из кузова грузовика”, но и не прийти к шапочному разбору. К счастью, задатки Вальтера Эйкена, унаследованные от отцовой родни на Но-орё, не смогли полностью одержать верх над материнским наследием, которое, помимо толики честности, состояло из дома в Лангевике вкупе с правом на рыбную ловлю. Так или иначе, этого оказалось достаточно, чтобы последние сорок лет жизни он не нарушал закон.

Карен снова обводит взглядом полки, козлы для распилки, стены и пол, но того, что ищет, не находит. Если этой штуковины здесь нет, значит, она кому-то ее одолжила. Вопрос только — кому.

С досадливым вздохом она закрывает дверь сарая, поворачивает деревянную задвижку. Медленно идет по двору, поднимает грабли, брошенные на траву.

Стоит с длинной рукоятью в руках, скользит взглядом по участку, рассматривает каждую постройку с видом матери, оглядывающей непослушного сынишку. Сколько нежности и любви, столько же огорчений. Дел тут хоть отбавляй. Под кухонным окном валяются обломки упавшей кровельной черепичины, и она прекрасно знает, что, если упала одна, за ней последуют другие. Отсюда не видно, но ей ли не знать, как выглядит северная стена садового домика. И как ей положено выглядеть.

Карен медленно идет к дому, срывает гроздь ягод с большой рябины возле кухонного окна, любуется их цветом. Пока что рановато, но, как только ударит первый мороз, надо заготовить несколько бутылок рябиновки. На это ее еще хватит. А вот все прочее, что — согласно заметкам, оставленным бабушкой, — необходимо собрать в эту пору, придется оставить на произвол судьбы. Пырей, каменный зверобой, пастушья сумка, овечий гриб, морская горчица, шиповник…

Она задумчиво останавливается, смотрит на густые кусты шиповника у стены садового домика. Может, шиповник-то все-таки собрать? Невелик труд — бросить несколько горстей в кастрюлю и сварить, верно? А остальное высушить. Пожалуй, в следующие выходные.

Карен оставляет грабли на улице, прислонив к рябине. Нет смысла убирать их в сарай, пока не опали листья. К тому же ими удобно снимать с дерева рябиновые гроздья. Но об этом после. Сейчас надо обзвонить знакомых, спросить: “Не тебе ли я одолжила ножовку?”

На крыльце она тщательно очищает о скребок грязные сапоги, открывает входную дверь и с очередным тяжелым вздохом отмечает, что петли требуют смазки.


Кофеварка еще пыхтит, и Карен разглядывает плоскую коробку на кухонном столе. Конечно, она не станет тратить сегодняшний вечер на розыски этой окаянной ножовки. Она давно не попадалась ей на глаза, так что фактически может быть где угодно. Не лучше ли завтра после работы заехать в “Грено” и купить новую? На кухне, правда, холодновато, но пока она не установила кошачью дверку, придется оставлять кухонное окно приоткрытым.

Не мешало бы вскрыть коробку и изучить конструкцию, думает она. Заранее точно промерить, где ее поставить, и разобраться с монтажом. Или просто спуститься в подвал и поискать ножовку там.

Мысль о подвале вызвала такое отвращение, что Карен подумывает вместо этого позвонить матери. Преподнести ей сюрприз — лишний разговор, помимо обязательного по субботним утрам. Показать себя с лучшей стороны, чем в последние…

Секундой позже ей приходит в голову другая мысль, столь же самоочевидная, сколь и непостижимая. Почему она раньше об этом не подумала? Она быстро ставит коробку с кошачьей дверцей на пол, наливает большую чашку кофе, добавляет немного молока, садится к столу и берет в руки мобильник.

— Что-то стряслось?

В голосе Элинор сквозит такое беспокойство, что Карен чувствует укол совести. Звонок вне расписания настолько неожидан, что мать сразу подозревает неладное.

— Нет-нет, ничего не стряслось, — уверяет она. — Я просто хотела спросить, не знаешь ли ты…

Инстинктивно она молчит о подлинной цели звонка и спешно ищет альтернативу. Что-нибудь, о чем хорошая дочь спросит у матери по телефону.

— …как быть с шиповником.

Секунду-другую в трубке царит тишина, потом голос Элинор слышится снова.

— С шиповником? — недоверчиво переспрашивает она. — Ты хочешь знать, что с ним делать?

— Да…. я не помню, надо его чистить или можно варить прямо с пухом и семенами.

— И поэтому звонишь старухе-матери, вместо того чтобы посмотреть в интернете?

В голосе на другом конце линии столько насмешки, что на миг Карен жалеет, что позвонила. А сама с пугающим автоматизмом отвечает недовольным тинейджерским тоном:

— Ну, извини, что спросила.

Теперь Элинор Эйкен смеется от души, на безопасном расстоянии в две тысячи километров от сорока лет домашних обязанностей. Потом кашляет и уже ласковее говорит:

— Как хочешь, так и делай, но, если не вычистить, придется потом цедить. Возьми густое сито, что висит на двери кладовки. Которое в ящики не влезает.

— Ладно, поняла. Ну а вообще как дела? У тебя и… у Харри? Никаких новых болячек, надеюсь?

Слава богу, вспомнила имя. Они пока что незнакомы, но, пожалуй, только вопрос времени, когда Элинор появится на пороге лангевикского дома со своим новым другом. Без сомнения, мама на старости лет влюбилась. С тех самых пор, как в прошлом году Харри Лампард поселился в материном кооперативе на испанской Коста-дель-Соль, он у нее с языка не сходит. Похоже, сейчас они просто не расстаются.

— С минувшей субботы? — смеется Элинор. — Нет. А теперь выкладывай, зачем на самом деле звонишь. Я же знаю тебя как облупленную.

Карен со вздохом отпивает глоток кофе.

— Ты помнишь Сюзанну Смеед?

— Сюзанну? Конечно, помню. Неприятная особа, на мой взгляд. Не из тех, по ком я здесь скучаю. А почему ты спрашиваешь?

— Она умерла несколько дней назад.

Секунду-другую в трубке царит молчание.

— Что ты говоришь?! Она ведь не старше тебя.

— Вообще-то на три года моложе.

— Как печально, а я сижу тут и плохо говорю о покойнице. От рака умерла? У ее отца был рак, печени, по-моему. Или, — Элинор понижает голос, — она покончила с собой?

— С какой стати ты так решила?

— Ну, понимаешь, у них это в роду. Мать Сюзанны была беспокойная душа, и ходили слухи, будто она руки на себя наложила. Но в точности я, конечно, не знаю. Линдгрены всегда были в городе вроде чужих. Приезжие как-никак.

Карен набирает в грудь воздуху и сообщает:

— Сюзанну убили.

Элинор Эйкен не любительница сенсаций, но громкий вздох свидетельствует, что она не осталась равнодушна.

— Кто? Парнишка Смееда? — Голос у нее слегка дрожит.

Секунду-другую Карен молчит. Потом спрашивает, как можно более нейтральным тоном:

— Почему ты так думаешь?

— Так ведь они постоянно ссорились, люди-то слыхали, вольно или невольно. Твой отец всегда говорил, что со Смеедом жить нелегко, но я тебе скажу, что и жизнь с Сюзанной тоже была не сахар. С изъяном была девчонка, так я скажу, хоть она и померла. Вот и подумала, что в конце концов Юнас просто не выдержал.

— Они уже почти десять лет в разводе.

— Ой, твоя правда, какая я глупая. Но кто же тогда, вы нашли злодея?

Карен решает сделать вид, будто не заметила притворного смущения матери.

— Нет еще. Но найдем, — добавляет она, думая, что не мешало бы придать голосу большую убедительность. — Как раз сейчас мы разбираемся в ее жизни. Может, ты что-нибудь расскажешь? Ты ведь обычно знала обо всем, что творилось в городе.

— Не-ет, милая, сплетницей я никогда не была, — резко вставляет Элинор.

— Я просто подумала, что ты долго здесь жила и знаешь почти что всех. Наверно, и родителей Сюзанны знала.

— Конечно. Линдгрены всем были знакомы. Только ведь это не означает, что все их знали. Они держались чуточку особняком. Приехали-то из-за границы и… ну, ты сама знаешь, как оно бывает.

— Из-за границы? Откуда же?

— Из Швеции, кажется. Но мать Сюзанны приходилась внучкой Ветле Гроо, помнишь его? Хотя нет, помнить ты никак не можешь, но разговоры о нем наверняка слыхала; земли у него было много. И лес, и пастбища. Словом, они унаследовали все владения старика, так что в известном смысле были как бы здешними. Иначе бы их вовсе не приняли, не признали, ведь на что они жили, я так и не поняла. Во всяком случае, ни скота не имели, ни рыбу не ловили.

— Зачем они вообще сюда приехали?

— Ну, первые годы они жили на холмах, в усадьбе Луторп, если не ошибаюсь. Линдгрены не одни приехали, а целой компанией, решили попытать счастья тут у нас. Но остались только Линдгрены.

Слова матери пробуждают далекое воспоминание. Молва о луторпской секте продолжала жить среди лангевикской ребятни. Замирая от восторга и страха, Карен в детстве слушала россказни ребят постарше о том, что некогда происходило там, на холмах, — тайные ритуалы, принесение детей в жертву богам. А самое жуткое: все в секте померли и стали привидениями.

Сейчас, взрослая, она скорее удивилась. Господи, ну чем Лангевик мог привлечь каких-то “искателей счастья”? С чего бы кто-то вообще надумал добровольно сюда переехать?

— Но все это произошло, когда мы еще жили на Ноорё, — говорит Элинор. — Когда мы перебрались в Лангевик, эти доморощенные крестьяне давным-давно бросили свою затею.

Разумеется, думает Карен. Хотя она ощущает себя коренной жительницей Лангевика, это не вполне правда. Пока ей не исполнился год, семья жила на исхлестанном ветрами западном побережье Ноорё, где родился и вырос ее отец. Сама она ничего об этом времени не помнит; все, что ей известно, основано на рассказах матери. Когда Вальтер Эйкен как старший из сыновей унаследовал лангевикский дом деда и бабки по матери, его жена наконец увидела возможность навсегда покинуть ненавистное побережье. Элинор Эйкен, урожденная Вуд, дочка врача из Равенбю, не боялась испортить руки, занимаясь чисткой рыбы, или из вечера в вечер чинить порванные сети. Но вот с лицемерной смесью беззакония и религиозности обитателей Ноорё примириться не могла. Элинор законы не нарушала, святошей не была и хотела, чтобы дочка брала пример с нее. Если мужнина родня окажется на порядочном расстоянии, жизнь Элинор Эйкен решительно изменится к лучшему. Особенно со свекровью на расстоянии станет куда легче. И хотя на восточном побережье Хеймё тоже часто гостила суровая непогода, она не шла ни в какое сравнение с ненастьем на западном побережье северного Ноорё.

Все это она изложила мужу, добавив, что если он теперь, когда есть шанс уехать, упорно хочет остаться на Ноорё, то пусть ищет себе другую жену. Может, Вальтер Эйкен поверил женину ультиматуму, может, сам хотел строить свою жизнь по-новому, — так или иначе, они перебрались в Лангевик. Шел 1972 год, Карен сравнялось три годика. И коммуна в усадьбе Луторп жила уже только в баснях местных ребятишек про привидения.

Первые годы, прожитые семейством Линдгрен в Лангевике, прошли, стало быть, мимо них, но ведь ее мать все-таки может хоть что-нибудь рассказать о Сюзанне?

Как бы в ответ на безмолвный вопрос Элинор добавляет:

— Честно говоря, я плохо помню Сюзанну ребенком. Детвора здесь кишмя кишела, да и задумываться о ком-то из них было недосуг. Но памятуя о том, как здесь смотрели на ее родителей, могу себе представить, что приходилось ей нелегко. Ты наверняка знаешь об этом больше меня. Вы же ходили в одну школу.

— Она на три года моложе меня и жила на другом конце городка, так что я помню ее весьма туманно. Ну а позднее, что ты помнишь о ней взрослой?

— В общем-то мало что. Она рано съехала от родителей, ну а потом вышла за Смееда. В те годы я совсем ее не видела. Хотя разговоры слышала.

— И что народ говорил?

— Что повезло ей с замужеством, ясное дело. Завидовали большей частью. Но как говаривали в моей молодости: “Выйдешь за богача — дорого заплатишь”. Н-да, пожалуй, не мешает прислушаться к старинным поговоркам, — смеется Элинор. — Не то чтобы Харри ужас какой богач, я не это имела в виду. И мы не то чтобы планируем пожениться…

Карен отмечает, что мать как-то занервничала, а секунду спустя вдруг умолкла, будто сообразив, что легкомысленный тон резко контрастирует с темой их разговора.

— Потом она развелась и вернулась в Лангевик, и случилось это примерно в то же время, что и все другое… Нам своих бед хватало. Сама знаешь, — добавляет Элинор.

Да, думает Карен. Мне ли не знать.

24

Когда они вновь собираются в комнате для совещаний, настроение у всех унылое.

Накануне вечером Карен позвонила жене Йоханнисена и выяснила, что у него не инфаркт, а тяжелый спазм сосудов. Врачи назначили покой и лекарства. Сейчас он чувствует себя сравнительно хорошо, сообщила жена. Точь-в-точь как Харальд Стеен, только вот Йоханнисен минимум лет на двадцать моложе.

Получасом раньше, когда она коротко доложила Вигго Хёугену, что Йоханнисен заболел и некоторое время пробудет на бюллетене, начальник полиции постарался напустить на себя еще более озабоченный вид, чем обычно.

— Вот уж некстати так некстати, придется взять людей из других отделов.

— Возможно, я обращусь к вам с такой просьбой, но не сейчас, в данный момент от лишнего народу пользы не будет.

Она упорно отвергала робкие попытки Хёугена расширить следственную группу. И снова удивилась его уступчивости.

— Что ж, в конце концов расследование ведете вы, Эйкен, вся ответственность на вас, — сказал он.

Все объяснилось четверть часа спустя, когда к ней в отдел зашел пресс-секретарь Юхан Стольт. Пресс-конференция явно разочаровала обе стороны. После ознакомления с фактами и нескольких вопросов, которые остались без ответа, интерес журналистов к разговору с начальником полиции иссяк, и они резко раскритиковали его за то, что на пресс-конференцию не пригласили никого из оперативников. Недовольно ворча, представители СМИ покинули зал и разочарованно побросали свои посетительские бейджики на стол дежурного. Все это они могли бы узнать из пресс-релиза. В результате ни тебе обеда, ни информации.

— В общем, будь готова, СМИ тебя в покое не оставят, — устало сказал Юхан Стольт.

Она недоверчиво смотрела на него, и не только потому, что нынче он вырядился в двубортный пиджак из клетчатого твида.

— Я? Хёуген же вполне четко сказал, что я вообще должна держать язык за зубами.

— Ну, он передумал. Я постараюсь брать на себя все, что можно, поэтому нам надо поддерживать тесный контакт, чтобы говорить им одно и то же. Но если будут новые пресс-конференции, тебе придется выступить. У тебя есть опыт общения со СМИ?

Сейчас начальник полиции удалился зализывать раны после неудачной пресс-конференции, но это временная передышка. Он меня заменит, думает Карен. Если мы не разберемся с этим делом по-быстрому, Вигго Хёуген поручит руководство расследованием кому-нибудь другому, а я стану козлом отпущения.

Она останавливается на пороге комнаты совещаний, обводит взглядом стол, вокруг которого расселись сотрудники и пресс-секретарь. Несколько секунд медлит, потом проходит мимо стула на длинной стороне, где сидела вчера и сегодня утром.

Моя ответственность, мое расследование, думает она, усаживаясь у торца.

— Все на месте? — Она смотрит на собравшихся. — Корнелис, будь добр, закрой дверь.

Корнелис Лоотс закрывает дверь и садится рядом с Астрид Нильсен. Оба с сосредоточенным вниманием глядят на Карен, а Карл Бьёркен занят кофейными стаканчиками и термосами. Сегодня на столе тоже стоит блюдо черствых бутербродов. На сей раз с бужениной и паприкой, отмечает Карен, с содроганием наблюдая, как Бьёркен наливает себе стаканчик водянистого кофе.

Карен коротко сообщает все, что узнала от жены Эвальда Йоханнисена, и очень надеется, что на лице у нее никак не отражается облегчение, какое она испытывает оттого, что ей не придется иметь с ним дело в ходе расследования.

— Я, конечно, буду на связи с женой Йоханнисена, она обещала информировать меня о его состоянии, но, если не возникнет срочной необходимости, оперируют его только завтра.

— Может, пошлем ему цветы? — предлагает Астрид Нильсен.

Карен беззвучно вздыхает: она-то почему об этом не подумала?

— Хорошая мысль, вот и первое задание для Бьёрна Ланге, — быстро говорит она, кивнув Корнелису, который послушно делает пометку. — Проследи, чтобы он купил приличный букет и не забыл открытку, мы все на ней распишемся.

Теперь она оборачивается к Юхану Стольту. Они договорились, что сегодня пресс-секретарь поприсутствует на совещании, но впредь — только в случае необходимости или решающего прорыва.

— На пресс-конференции было что-нибудь, что нам следует знать? — спрашивает она.

— Да, в общем, нет. Начальник полиции изложил факты, а больше рассказать было нечего. Затем, понятно, задавали вопросы, вполне ожидаемые: как все произошло, какое орудие использовано, считается ли Юнас Смеед подозреваемым, есть ли другие подозреваемые…

— И что вы ответили? — спрашивает Карл Бьёркен.

Юхан Стольт безнадежно вздыхает, улыбается:

— Что мы, к сожалению, ответить не можем — тайна следствия. Но ведь журналистов это не остановит, они попытаются найти ответы другим путем. Я целый день звонил Смееду, хотел узнать, нагрянули к нему журналисты или нет, но так и не смог с ним связаться. Надо бы и дочь предупредить, если еще не успели. Но тут необходима осторожность, — добавляет Стольт. — Чтобы не подумали, будто мы затыкаем рот людям не из полиции.

— С Юнасом я уже беседовала, — говорит Карен, — да он и без того знает правила игры. Дочь, правда, не предупредила, но она, кажется, вообще не больно разговорчива, не из тех, кто готов давать откровенные интервью.

— А вдруг ей деньги нужны…

— Что ж, помешать ей мы не можем. Но предупредить на всякий случай надо, ради ее же блага, чтобы уберечь девушку от травмы. Ведь если им вконец приспичит, они и засаду в подъезде устроят. Можешь послать ей эсэмэску, Карл? Сразу после совещания?

Карл молча кивает.

— Ладно, с этим все. А поскольку Эвальда нет, может быть, ты, Астрид, расскажешь о вашем визите в. — Карен заглядывает в свои записи, — ….центр обслуживания пожилого населения “Сульгорден”.

Астрид Нильсен без запинки докладывает о встрече с тамошней начальницей, Гуниллой Муэн, которая сообщила, что Сюзанна Смеед около четырех лет работала в центре административным помощником и отвечала прежде всего за выплату заработной платы и обработку закупочных накладных. Насколько известно Гунилле Муэн, ранее Сюзанна работала секретарем в архитектурном бюро, но, когда бюро переехало в Великобританию, ей пришлось уволиться. Правда, в этом начальница была не вполне уверена, так как сама пришла в “Сульгорден” всего год назад и Сюзанна Смеед, как она выразилась, “досталась ей по наследству”.

— У нас с Эвальдом сложилось впечатление, что Сюзанна определенно не вызывала у нее симпатии, хотя напрямую она ничего негативного не сказала, — рассказывает Астрид Нильсен. — Однако, услышав, что произошло, она явно испытала шок и потому вообще не могла сообщить ничего мало-мальски полезного.

— Вы с кем-нибудь еще беседовали, помимо Гуниллы Муэн?

— Да, с несколькими сотрудниками, но, судя по всему, они не очень-то общались с Сюзанной. Похоже, она держалась особняком, кто-то даже дал понять, что она считала себя “лучше других” и не хотела знаться с народом в отделах. С другой стороны, она вроде бы и с Гуниллой Муэн, и с остальным руководством тоже не общалась.

Надо наведаться туда еще раз, думает Карен. Хоть кто-то в этом центре наверняка может что-нибудь рассказать о Сюзанне. Астрид сообщила факты — всё от истории поступления на работу до бюллетеней по болезни, но хорошо бы узнать и впечатления Йоханнисена от визита в “Сульгорден”. Пусть он гнида, однако еще и опытный полицейский, а притом большой хитрец, думает она и, поблагодарив Астрид, оборачивается к Корнелису Лоотсу:

— Что нарыли криминалисты?

— Насчет автомобиля Харальд Стеен, по всей видимости, прав. Стартер явно в плачевном состоянии, так что, вполне возможно, он и соцработница действительно слышали автомобиль Сюзанны Смеед.

— О’кей, — говорит Карл. — Значит, Сюзанну убили в промежутке от примерно четверти девятого, когда ты, Карен, видела ее мимоездом, до без нескольких минут десяти, когда старикан Стеен услышал, как отъехала Сюзаннина машина.

— Это вполне согласуется с выводами Брудаля, — кивает Карен. — Есть еще что-нибудь? — Она снова оборачивается к Корнелису Лоотсу; тот бросает беглый взгляд в свои записи, потом смотрит на нее:

— В общем-то много чего. Мы не нашли компьютер, зато есть упаковка и квитанция на портативный “Хьюлетт-Паккард”, купленный три года назад. Так что, возможно, преступник унес его с собой, хотя по нынешним временам три года для компьютера изрядный срок.

— Может, он не заметил, что компьютер старый, — вставляет Астрид.

— Мобильник до сих пор не найден?

— Не-а, только зарядник для “Самсунга”, он лежал на столике в передней. А теперь самое интересное: геолокация зарегистрировала сигналы рабочего мобильника Сюзанны Смеед в точке к северу от Мурбека. Это я узнал от криминалистов только что.

Корнелис с надеждой обводит взглядом собравшихся, но встречает полное безразличие.

— Ты с Ноорё, да? — роняет Карл Бьёркен.

— Да… — неуверенно отвечает Лоотс, будто ответ рискует навлечь на него неприятности.

Корнелис Лоотс в самом деле родился и вырос на самом северном из Доггерландских островов. Но в отличие от Карла переехал в столицу на Хеймё всего полгода назад, когда получил повышение и стал ассистентом уголовного розыска. Почти три недели ушло на ежедневные уговоры, умасливания и, наконец, обещание отпраздновать и Пасху, и летнее солнцестояние, и Рождество у тещи и тестя — только тогда его жена Лиза согласилась на переезд.

“Максимум на пять лет. Наши дети не должны расти на Хеймё”, — заявила она.

Поселились они в Горде, в квартире, где под кухонным окном в развлекательном парке шла бойкая торговля наркотиками, а всего через два месяца Лиза обнаружила, что беременна, и поставила новый ультиматум:

“Либо мы купим где-нибудь дом, либо я уезжаю домой”.

Домик в Санде — две комнаты наверху и две внизу на солнечном участке — съедает всю прибавку, связанную с повышением Корнелиса, а к тому же начисто перечеркивает любые попытки завести сбережения, но Лиза была довольна. И каждый вечер, когда Корнелис Лоотс видит на диване беременную жену, которая с довольным видом поднимает над огромным животом чайную чашку, он знает: дело того стоило.

Сейчас он озадаченно переводит взгляд с одного коллеги на другого.

— В нескольких километрах к северу от Мурбека расположен большой гравийный карьер, — объясняет Карен. — Глубокий и заполненный водой, — добавляет она.

— И даже если, — вставляет Карл, — они исхитрятся выудить телефон до того, как он сдохнет, очень сомнительно, чтобы он нам чем-то помог.

— Но распечатку-то звонков мы можем получить от оператора, верно? — говорит Астрид.

Корнелис кивает.

— Прокурор уже сделала запрос, и “АО Тел” нам ее предоставит.

— Черт, пока эти лодыри раскачаются, несколько месяцев пройдет! — Карл в сердцах бросает ручку, которая катится по столу и с легким стуком падает на пол.

Все молчат, знают, что, по сути, Карл прав, хоть и слегка преувеличивает. Телефонная компания не горит желанием сотрудничать и оперативностью не отличается.

— Придется поднажать, — говорит Карен. — Еще что-нибудь есть?

Все качают головой.

— Ладно, тогда заканчиваем. Завтра в восемь утра у меня короткое совещание с Вигго Хёугеном и Динеке Веген, но оно займет не более получаса. Встречаемся здесь в половине девятого. Если до тех пор всплывет что-нибудь новенькое, звоните.

25

Совсем стемнело, и лучи автомобильных фар блуждают по большой парковке, выискивая свободное место. Температура еще днем стремительно упала, почти летнее тепло сменилось мелким холодным дождем. Неподготовленные доггерландцы, замерзшие за день в чересчур легкой одежде, поспешили домой на чердаки и в подвалы за куртками и шапками.

За рядами машин высятся бетонные постройки торгового центра “Грено”. Помимо двух конкурирующих продовольственных супермаркетов, здесь размещаются большой магазин стройматериалов, мебельный универмаг, торговля растениями и все крупные сетевые магазины одежды, а также цель нынешней поездки Карен в “Грено”. Судя по забитой парковке, ни праздник в минувшие выходные, ни холод ничуть не умерили страсть доггерландцев к покупкам. Впрочем, на ее памяти в “Грено” всегда — независимо от дня недели и времени суток — очереди в кассу, детский гвалт и толпы недовольных людей, толкающих переполненные тележки. Здесь разыгрывается этакий современный эквивалент давней охоты на крупного зверя; потные и усталые, герои-победители возвращаются к семейному очагу с охотничьими трофеями в багажнике, роль которых исполняют сумки с продуктами или, после особенно удачного похода, телевизор с плоским экраном, куда больше купленного соседом в минувшие выходные.

Два неспешных круга по периметру парковки — и Карен наконец-то замечает “ниссан”, задним ходом освобождающий парковочное место. С невероятной ловкостью (водитель едущей следом машины воспринимает это скорее как беспардонную наглость) она умудряется резко затормозить, быстро сдать на пять метров назад и втиснуться на желанное место. В равной мере полная опасений и боевого азарта, Карен Эйкен Хорнби решительно направляется к самому дальнему из освещенных блоков.


Полчаса спустя, не без труда затолкав большущую коробку в багажник, она захлопывает крышку. Вздрагивает от холода и с тяжелым вздохом садится за руль. Ехать домой в такую погоду — удовольствие ниже среднего, видимость скверная, и стоит только съехать с магистрали, ни одной рытвины не разглядишь.

Иных оправданий не требуется, и она тянется к бардачку. Крышка застревает, Карен привычно наподдает ее снизу ладонью: память не обманула, там лежит нераспечатанная пачка сигарет, которую она забыла выкинуть. Куплена вроде бы в прошлую пятницу? А кажется, целая вечность прошла.

Без особого усилия она заглушает укор совести, откидывается на спинку сиденья, делает затяжку. Минуту-другую неподвижно сидит в темноте, глядя на лучи фар, ищущие свободные места. Дрожащий от холода бомж бродит среди покупателей, уже загрузивших свои приобретения в машину, предлагает отвезти назад тележки — глядишь, залоговых монеток наберется на пиво. Большинство рады не тащиться с тележкой обратно в магазин, но одна женщина, похоже, упирается. В переднее стекло Карен видит их перепалку как пантомиму, но без труда представляет себе проклятия бомжа, который, подняв плечи под мокрой курткой, плетется прочь. Женщина провожает его взглядом и, когда он уже на порядочном расстоянии, отталкивает тележку, так что та врезается в фонарный столб, запрыгивает в свой “мерседес” и уезжает.

— Вот ведьма чертова! — бормочет Карен, последний раз затягивается, тушит окурок и сует ключ в замок зажигания. Вынимает из пачки несколько сигарет, осторожно кладет на сиденье.

Поравнявшись с бомжом, она опускает стекло и жестом подзывает его к себе. Сует ему пятьдесят марок и пачку с остатком сигарет.

— Больше не бродите под дождем, не то воспаление легких заработаете, — говорит она, вздрогнув от прикосновения его ледяной руки.

Перед тем как выехать с парковки, она быстро смотрит в зеркало — над спинками задних сидений торчит верх большущей коробки. Вигго Хёуген наверняка рассвирепеет, когда доставят счет, но она готова принять бой.

26

Сорок пять минут спустя она открывает дверь “Зайца и вороны”, где ее встречают знакомое тепло, негромкие голоса и легкий запах плесени. Этим вечером в единственном на весь Лангевик питейном заведении непривычно малолюдно. Десятка два посетителей сидят за столиками, но у стойки бара, как обычно, восседает здешняя опора и надежа; во всяком случае, троица завсегдатаев считает, что именно благодаря им “Заяц и ворона” держится на плаву. Эти трое — Эгиль Йенссен, Йаап Клус и Одд Марклунд, чьи весьма раздобревшие зады теперь едва умещаются на табуретах. Все трое родились и выросли здесь, все трое некогда трудились в рыболовстве: Йенссен и Клус ловили треску, а Марклунд работал мастером на фабрике “Локе”, отвечал за чистку креветок и пакетирование.

Помедлив, Карен подходит к стойке. Н-да, стоит только сесть рядом со стариками, придется, хочешь не хочешь, слушать жалобы на развитие городка, на закрытие очередного магазинчика да наплыв белых воротничков из Дункера, а заодно обычные излияния Марклунда по поводу фабрики “Локе” и горестного факта, что креветок теперь отправляют в Латвию, Польшу и Тунис, где их чистят и пересыпают солью. Но ведь именно эта задастая троица — неисчерпаемый источник информации обо всех и вся, и пришла она сюда как раз затем, чтобы узнать городские сплетни.

— Здорово, Арильд! — Она быстро барабанит ладонями по стойке. — Чем нынче угощаешь?

Арильд Расмуссен с кислой миной поднимает глаза от кассового аппарата. Ясное дело, шпилек насчет скудного ассортимента он не любит. Расмуссен не одобряет, что дункерские пабы кичатся теперь уймой разных сортов пива. Однако, хотя ассортимент в “Зайце и вороне” почти не подвергся влиянию бурного роста местных пивоварен в последние годы, он все же отражает демографический состав доггерландского населения, ведущего происхождение из Скандинавии, Англии и Нидерландов, и, на взгляд Расмуссена, этого вполне достаточно. Словом, посетители “Зайца и вороны” могут выбирать между “Карлсбергом”, “Хейнекеном” и “Спитфайром”. Или “Бишопс фингером” — но только одно из двух. Немногие посетители, случайно предпочитающие вино, могут заказать белое или красное. Возможности выбора Арильд Расмуссен излагает таким нетерпимым тоном, что никому в голову не приходит задавать щекотливые вопросы насчет того, в какой стране и в каком году произведено это вино. Впрочем, мало кто приходит в “Зайца и ворону” выпить вина или закусить, хотя Арильд Расмуссен вообще-то может спроворить вполне приличное фрикасе из баранины.

Рецептом его снабдила жена, Рейдун, чьи громогласные шлягеры вперемешку с сочной руганью еще восемь лет назад доносились из кухонных палестин. Супруги Расмуссен не переставая ссорились все тридцать два года, что подавали в “Зайце и вороне” баранье фрикасе и пиво, иной раз под звон разбитых тарелок на кухне и выкрики “злобная тварь” и “никчемный старый козел”, заставлявшие посетителей неловко ерзать и поглядывать на часы.

И все-таки, когда однажды майским днем Рейдун хватил удар, местные забеспокоились, что в одиночку Арильд не справится. Неужто последний паб в городке ждет та же судьба, что и закрытый теперь портовый паб “Якорь”?

После того как с Рейдун случился удар, “Заяц и ворона” одиннадцать дней кряду стоял на замке, но однажды утром Арильд перевернул табличку и распахнул двери. Правда, с куда более скромным меню; помимо бараньего фрикасе, там значились только полуфабрикаты — рыбные крокеты с картофельным пюре да гамбургеры с картофелем фри, вот и весь выбор. Говорят, Рейдун по-прежнему командует с постели, из квартиры над “Зайцем и вороной”, где они с Арильдом проживают, но доподлинно никто не знает.

Как бы то ни было, пивные краны в “Зайце и вороне” всегда надраены, а цена за пинту до сих пор на несколько шиллингов ниже, чем в Дункере.

Арильд берет пинтовый стакан, поднимает бровь.

— Как всегда? — спрашивает он и берется за кран бочонка со “Спитфайром”.

Карен кивает. Но, вместо того чтобы взять стакан и сесть на привычное место справа от камина, выдвигает высокий табурет и вешает сумку на крючок под стойкой. Арильд Расмуссен кладет на стойку картонную подставку с логотипом “Шеперд ним” и ставит на нее стакан. Карин благодарит и широко улыбается. Есть лишь два способа разговорить Арильда Расмуссена: подольститься или угостить его самого стаканчиком-другим.

— Ты тут здорово красоту навел. — Она кивает на столики, снабженные дорожками из репсовой шотландки и зелеными стеклянными подставками для греющих свечек.

— Ишь ты, заметила, — ворчит Расмуссен. — Да, прикупил кое-что к Устричному фестивалю, — добавляет он, пытаясь скрыть довольную улыбку.

— Выглядит уютно, прямо то, что надо, — говорит Карен, пригубив пену.

Трое завсегдатаев с плохо скрываемым любопытством прислушивались к их короткому разговору. И теперь Йаап Клус оборачивается к Карен:

— Вон как, жандарм в гости явился. Или лучше сказать — жандармиха, а?

Клус верен себе, думает Карен, умудрился втиснуть в одну фразу несколько хамских дерзостей. Но она не обижается; здесь важность собственной персоны выпячивают, принижая других, так уж издавна повелось. И если отбросить эту манеру, никакого особого злопыхательства нет и в помине.

— Н-да, мы уж лет тридцать, как сменили название, теперь мы полицейские. — Она сочувственно улыбается. — Но я понимаю, вам, дядюшка, трудно уследить за всей этой модернизацией, сперва избирательное право, а теперь вот женщины-полицейские. Чем все это кончится?

Клус что-то бормочет и торопливо нащупывает свой стакан, остальные хохочут.

— Один ноль, — говорит Одд Марклунд. — Ты нынче в хорошей форме, Карен. Чем все это кончится?

— Не боись, я ненадолго, — отвечает она. — Одно-два пива и немножко сплетен. К этому-то вы всегда готовы, а?

— Как я понимаю, ты насчет Смеедихи?

Карен кивает, отпивает еще глоток. Тыльной стороной руки смахивает с верхней губы пену.

— Ну, что вы можете рассказать про Сюзанну? Я хочу знать все.


Полчаса спустя четверка мужчин в баре обрисовала портрет. Трое завсегдатаев и хозяин паба полностью сошлись в оценке: Сюзанна была женщина обидчивая, зловредная и, как никто, умела в два счета рассориться со всеми вокруг. И хотя Карен раздражает осудительный тон мужского превосходства, она не может не согласиться, что услышанное подтверждает ее собственное мнение.

Возможно, Сюзанна была такой уже в детстве и отрочестве; Карен помнит ее по тем временам весьма и весьма туманно. Светловолосая девочка с другого конца Лангевика. Три года разницы в возрасте явились эффективным водоразделом, по крайней мере в глазах Карен. Когда Сюзанна пошла в первый класс, Карен успела шагнуть на среднюю ступень, а пока Сюзанна еще находилась на средней ступени, Карен уже вкусила радости и печали старшей школьной ступени: новые задачи, новые учителя и — прежде всего — мальчишки-старшеклассники. Все проникнуто головокружительным ощущением, что наконец-то принадлежишь к миру взрослых. Ее помыслы были сосредоточены на собственных недостатках, на превосходстве других и на том, вправду ли Грэм из девятого симпатизирует ей или нет. Ей было не до соплячек из младших классов.

Хотя они с Сюзанной росли всего в нескольких километрах друг от друга, расстояние меж ними было бесконечно и с годами почему-то не сократилось. Они знали друг друга по имени и в лицо, здоровались, перекидывались словечком-другим, когда сталкивались уже взрослыми, но и только. До того случая четыре года назад.


Однажды в начале апреля, сразу после того, как Юнас стал начальником отдела уголовного розыска, Карен и Сюзанна, покупая в торговом центре растения, оказались рядом в очереди к кассе. Очередь продвигалась бесконечно медленно, волей-неволей надо сказать хоть слово. Крепко держа тележку с анютиными глазками, Сюзанна односложно отвечала на попытки Карен завести нормальный разговор. А потом, после долгой тягостной паузы, сказала:

— Ты поосторожней, Карен. Юнаса всегда тянуло к женщинам, которые… ну, в общем, к таким, как ты.

Она развернула тележку, сослалась на то, что якобы что-то забыла, и вернулась к стеллажам с саженцами и землей. Карен расплатилась и поехала домой с двумя сливовыми деревцами и неприятным ощущением, что догадывается, каких женщин имеет в виду Сюзанна.


Портрет Сюзанны Смеед, общими усилиями нарисованный тем вечером в “Зайце и вороне”, таков: когда-то она, конечно, была “настоящей очаровашкой”, но вдобавок еще и обидчивой, злопамятной ведьмой и с годами стала для окружающих сущим кошмаром.

— По любому поводу затевала склоку, — говорит Йаап Клус. — То моторы у автобусов работают вхолостую, то отчеты дорожной компании ее не устраивают, то движение возле школы затруднено, то соседские ребятишки ей не по нраву. Жена говорит, она и на работе была такая же; никто ее не выдерживал, ни сотрудники, ни начальство. В защиту ее можно сказать только одно: доставалось от нее всем, и наверху, и внизу. Сволочная баба, извините за выражение.

— Взять, к примеру, скандалы из-за ветровой электростанции, — добавляет Эгиль Йенссен. — Поначалу-то мы все были против, но в конце концов народ все же смекнул, что ничего не добьется.

Особенно те, кто получил за свою землю хорошие деньги и мог отложить кое-что в заначку, думает Карен, но вслух ничего не говорит.

— Понятно, что она рассвирепела, когда они понастроили тут эти мельницы, — продолжает Клус. — Участок ее был ближе всех. Но она ведь никак не унималась! С ножом к горлу приставала, статьи в газеты, письма в городское управление. Неужто взаправду думала, что они разберут свои вертушки, едва построивши? Потому только, что они лично ей мешают?

— Вообще-то печально. Одинокая женщина против землевладельцев и энергетической компании, у нее не было ни шанса, — вставляет Одд Марклунд и медленно качает головой.

В отличие от Йенссена и Клуса, Марклунд говорит о Сюзанне с сочувствием. Карен это не удивляет. Одд Марклунд проявлял гражданское мужество и понимание, еще когда она сама впервые работала летом на чистке креветок на фабрике “Локе”, где он был мастером. В отличие от ретивого начальника смены, который ястребиным взором надзирал за очистным конвейером и с плохо скрытым злорадством постоянно требовал аккордных вычетов за небрежность, Одд Марклунд относился к недочищенным креветкам совершенно спокойно.

Поэтому Карен не очень-то удивилась, когда через несколько лет Марклунда уволили под предлогом рационализации производства. Интересы норвежских хозяев требовали повысить эффективность доггерландской фабрики, а все операции, производившиеся вручную, ставили доходы под угрозу. В пятьдесят шесть лет Одд Марклунд остался без работы.

Он прекрасно знает, каково это — бороться против того, что много больше и бесконечно могущественнее тебя, думает Карен. Ему ли не понять всю бесплодность схватки между Сюзанной Смеед, с одной стороны, и энергетической компанией “Пегас”, с другой!

И едва ли Сюзанна была так уж одинока в своей борьбе; последние годы явили много тому примеров. Двадцать лет назад дебаты по поводу решения доггерландского правительства спасти экономику и обеспечить на будущее постоянный ее прирост посредством масштабного строительства ветроэлектростанций и экспорт электроэнергии в Северную Европу бушевали до изнеможения.

Со временем протесты, апелляционные жалобы и затягивания пошли на убыль, ведь землевладельцам хорошо платили в обмен на их собственность, и они не могли не заметить, как растут их банковские счета.

Конечно, строительство имело свою цену. Количество птиц на значительных островных территориях резко сократилось, и до сих пор ходят слухи, что энергетическая компания специально держит людей, которым надлежит убирать погибших морских птиц с земли под турбинами. Но говорит об этом мало кто.

А ветровая энергокомпания действительно гребет деньги лопатой, но поскольку она наполовину принадлежит государству, экономическое развитие страны за два десятка лет сделало рывок вперед. И ввиду этого большинство, похоже, готово смотреть сквозь пальцы на то, что половина доходов уходит в карманы рисковых капиталистов.

Сюзанна Смеед, очевидно, не разделяла эту точку зрения, думает Карен, кивком показывая Арильду Расмуссену, чтобы он нацедил еще стакан. Она буквально зациклилась на ветровых турбинах. Хотя, судя по тому, что услышала Карен, не владела землей, за которую боролась.

— Вы говорите, она боролась против землевладельцев. Я-то думала, землей на холмах владела семья Сюзанны.

— Да, и не только. Всеми холмами и большим участком леса на другой стороне, — вставляет Арильд. — И все это принадлежало бы ей, если б ее папаша не распродал землю. Пер Линдгрен все наследство женина деда распродал, гектар за гектаром.

Арильд вытирает стакан зеленым махровым полотенцем, ставит перед Карен.

— Началось это давно, еще при жизни его жены, — продолжает он. — Они ведь, должно, содержали весь тамошний коллектив, или как он там назывался. Во всяком случае, в старой усадьбе Гроо проживала целая куча бездельников.

В памяти Карен всплывает рассказ матери и крохи собственных детских воспоминаний про Луторп.

— Эти недоумки выдержали примерно год, а после разъехались кто куда, — говорит Эгиль Йенссен. — Но Линдгрены остались и знай продавали, вместо того чтоб работать как полагается. Линдгрен только и делал, что картины малевал, которые никто не покупал, до самого конца. Черт его знает, как жена с Сюзанной терпели. Других доходов у них не было, а ведь пропитание да одежу надо как-то оплачивать, вот они и распродавали наследство, кусок за куском.

— Я сам прикупил полоску леса, что граничила с моим участком. Не то в семьдесят четвертом, не то в семьдесят пятом, если не ошибаюсь. Отличная сделка, так я вам скажу. — Йаап Клус, явно оживившись от воспоминаний и сплетен, улыбается уголком рта, приподнимает стакан и пьет большими глотками, с выражением блаженства на лице. — Чокнутые шведы, — продолжает он, отставив стакан и утерев рот. — Помните, как они завели гусей? Думали, те могут гулять круглые сутки. В первое же лето лиса всех передушила. Но вы ведь знаете, как оно говорится: приправляй хоть бретонцами, хоть фризами, хоть фламандцами…

— …а доггерландский супчик все равно скандинавами пахнет, — заканчивает Карен с усталой улыбкой.

Йаап Клус весело хихикает.

— Ну, в ихнем коллективе были, пожалуй, и англичане, и голландцы, — решительно заявляет Эгиль Йенссен и оборачивается к Карен: — Меня вот больше всего удивляет, что они пробыли здесь так долго. Твой отец ставил сотню шиллингов, что весь коллектив развалится еще до первой зимы. А в ту пору это были большие деньги.

— Мой папа? Почему?

— Не он один, насчет них почитай что все в “Якоре” ставки делали. Харальд Стеен букмекером был, и после долго судили-рядили при дележке денег, когда Линдгрены остались, а остальные укатили. В каком году они сюда приехали? В шестьдесят девятом?

— В семидесятом, — говорит Клус. — У нас тогда аккурат младшенький родился. Помню, явились они сюда в вышитых перуанских шапочках и толковали, что, мол, будут выращивать овощи без отравы, жить тем, что дает земля, и все такое прочее. Ну и делиться друг с другом всем что есть, так они говорили.

— Линдгренша с ума мою жену сводила своими лекциями насчет отсутствия токсинов, растительных красителей и черт знает чего еще, — говорит Йенссен. — И травку вовсю курила, не иначе. Нет, не пойму я, чего они сюда приперлись.

— Зеленая волна, — замечает Одд Марклунд. — В те годы сюда многие приезжали. Особенно на Фрисель. Дескать, назад к природе. Иные тамошние крестьяне недурно на них заработали; продавали клочок неудобья да халупу за бешеные деньги, а обратно выкупали, считай, за бесценок, когда оказывалось, что житье на природе отнюдь не сахар. На то немногое, что они умудрялись вырастить, не проживешь.

— Да, Линдгренам, по крайней мере, землю покупать не понадобилось. Жена-то — помнится, звали ее Анна-Мария — унаследовала имущество старика Гроо, деда своего, все получила, хотя до тех пор, насколько мне известно, нога ее на остров не ступала. Прижимистый был мужик, Ветле Гроо, помнишь его, Карен? Согбенный, немощный, а ведь каждый день до самой смерти обходил свои владения. Два сына у него было, один спился, второй женился на шведке, ясное дело, старик осерчал, — вздыхает Йаап Клус.

— Стало быть, папаша Анны-Марии, — говорит Карен. — С ним-то что случилось?

— Не он ли упал на стройке в Мальмё и разбился? — спрашивает Одд Марклунд.

В ответ приятели согласно кивают.

— Ага. Несмотря на все диковинные законы об охране труда, какие у них там есть. Старик Ветле, хоть и скандинав, никакого возмещения от восточной братской страны не добился.

Карен качает головой. Она, понятно, слыхала разговоры про Ветле Гроо. Как и говорила мать, его имя жило еще долго после его смерти. Однако ее никогда не интересовали родительские разговоры за кухонным столом про то, кто владел какими участками и кто кого облапошил в бесконечной череде наследования, срочных продаж и обменов. Но что старик Гроо владел в Лангевике солидными участками, знали поголовно все, и стар и млад.

— Значит, Сюзаннина мама — внучка Гроо, — в раздумье произносит она. — И все-таки Сюзанне в наследство ничего не досталось, кроме дома, так вы говорите?

— От владений Гроо только и остался участок вокруг старого каменного дома, где жила Сюзанна; Линдгрены переехали туда, когда ихний коллектив развалился. Они тогда продали усадьбу в Луторпе и землю вокруг. А прочее, участки до самого Кваттле и лес, Пер Линдгрен продавал помаленьку, год за годом, то есть когда он сыграл в ящик, ни полоски травы не осталось.

— Этот их коллектив, — задумчиво говорит Карен, — он вообще-то был большой? В смысле, сколько их там проживало?

— Ну, я, понятно, не считал, — отзывается Эгиль Йенссен. — Линдгрены, само собой, и еще одна семья из Швеции. И датчанка какая-то, кажись. Жена моя пару раз с ней разговаривала, и, по ее словам, та была вполне разумная, получше других.

— Кажется, были еще англичане, а может, ирландцы, во всяком случае, между собой они часто говорили по-английски, люди слыхали, когда встречали их в городе. Н-да, точно не скажу, но человек восемь-десять взрослых да ребятишки, само собой. А вот имен я не помню… — Одд Марклунд с вопросительным видом оборачивается к собутыльникам, но и те тоже качают головой.

— А вторая-то шведка впрямь красотка была, — замечает Йаап Клус. — Мы обычно сидели в “Якоре”, в порту, и фантазировали насчет того, что у них там происходит, когда гасят свет. Любопытствовали маленько, тогда ведь много болтали про шведов да свободный секс, сами знаете.

— Ты за себя говори, мне вот недосуг было шастать вечерами вокруг Луторпа да вынюхивать. — Арильд Расмуссен уходит на кухню с пластиковым баком, полным пустых пивных стаканов.

Карин смотрит на стариков. Они рассказывают о событиях без малого сорокалетней давности, и, когда сюда явились Линдгрены со своим коллективом, было им лет по тридцать. Вероятно, ровесники, только из совершенно разных миров. Тридцатилетнему мужчине, уже отмеченному печатью пятнадцати лет профессионального рыболовства в Северном море, те, кто готов был отказаться от уютной жизни, чтобы растить овощи на истерзанном ветрами острове посреди моря, наверняка казались сущими психами. Сами они провели детство возле дровяных печей и керосиновых ламп и не видели в жизни без современных удобств ничего романтичного. Какой резон добровольно отрекаться от всего того, ради чего другие трудились как проклятые. Обозы тогда, как говорится, тянулись в другую сторону, ни один нормальный человек не менял небось современную Швецию на Доггерланд?

Карен вполне может себе представить фантазии про коллектив; эти молодые женщины наверняка казались чуть ли не экзотическими существами по сравнению с безвременно постаревшими лангевикскими рыбачками. А вот местные женщины, по всей вероятности, были отнюдь не в восторге при виде батиковой свободы без бюстгальтеров. Впрочем, даже размякшим мужикам из “Якоря” приезжие, пожалуй, пришлись не ко двору. Невзирая на любопытство, они, похоже, смотрели на коллектив со смесью злорадства и зависти. И тем не менее Пер и Анна-Мария Линдгрен остались. Что их удержало?

Теперь всей этой маленькой семьи не стало, и никто о них вроде бы не горюет, думает она с ощущением неловкости. Даже о Сюзанне, которая выросла в Лангевике, никто доброго слова не скажет. Каково же ей было расти в этом городишке?

— А известно что-нибудь о том, как они ладили у себя в коллективе? Ведь целый год тут провели, жили вместе, всем делились, как вы говорите. Не было слухов о раздорах или склоках?

Клус пожимает плечами, будто потерял интерес к этой теме.

— Ну, они ведь разъехались, стало быть, даже у них случился перебор со свободной любовью и этой ихней экологией, — говорит Йенссен. — Я бы вот женой нипочем делиться не стал. Ежели бы кто на нее позарился, — добавляет он со смешком, который тотчас переходит в хриплый кашель.

Одд Марклунд отставляет стакан, смотрит Карен в глаза.

— Многие в то время хотели попробовать другой жизни; одни новизны искали, другие, может, убежать хотели от чего-то. Сколько людей приезжало сюда и уезжало за минувшие-то годы, верно, Карен?

Он знает, думает она, глядя на его руку, крепко схватившуюся за барную стойку, видит влажный след на темном дереве.

— Ты как, девочка?

Одд Марклунд глядит на нее с огорченным видом, и она успокоительно улыбается ему.

— Голова немножко закружилась. С обеда маковой росинки во рту не было, так что пора мне двигать домой. — Она поворачивается к Арильду Расмуссену, который успел вернуться из кухни.

— Последний вопрос. Ты сказал, что земля, где стоят ветряки, Сюзанне уже не принадлежала. Но она все равно воевала с энергокомпанией?

— Да, так и было. Она не знала, что земля продана, думала, участок по-прежнему ее. Пока землемеры с инженерами не явились без приглашения на участок, который она считала своим. Случилось это вскоре после ее развода, когда она переехала сюда, видать, не успела еще выяснить, что да как. А вскоре папаша ее помер, вот тогда-то она и узнала, что все давным-давно продано.

— Не удивительно, что она чувствовала себя обманутой, — говорит Карен. — Она думала, земля ее, а все давным-давно было продано и теперь продавалось сызнова, и по соседству скоро поставят сорок два ветродвигателя.

— А вот и нет, — перебивает Арильд Расмуссен. — Владелец продавать не собирался. Этот проныра умудрился сдать землю “Пегасу” в аренду.

На пятьдесят лет, с дележом доходов и всем прочим. И волки сыты, и овцы целы. Черт его знает, как он умудрился.

В голосе Расмуссена сквозит презрение, но равно и уважение. Сама Карен главным образом досадует, что Сюзанне Смеед не повезло.

— Да, безусловно, ловко обтяпано, — сухо роняет она. — Кстати, кто он, этот “проныра”?

— Сынок Акселя Смееда, Юнас, ясное дело, кто ж еще?

27

— Погоди, я помогу!

— Нет, мне удобно, ты только дверь подержи, будь добр.

Корнелис Лоотс выполняет просьбу и быстрым шагом идет к матовой стеклянной двери, ведущей в отдел уголовного розыска. С ощущением собственной бесполезности он наблюдает, как инспектор Карен Эйкен Хорнби, красная от напряжения, боком протискивается в дверь, сгибаясь под тяжестью здоровенной картонной коробки.

— Черт, — бормочет она, когда большая сумка сползает с плеча.

Корнелис Лоотс окончательно чувствует себя идиотом, поскольку, не придумав ничего умнее, подхватывает сумку и идет рядом с начальницей, которая, широко расставив ноги и откинувшись назад, тащит свою тяжелую ношу. Когда она сворачивает в буфетную, он не выдерживает. Общими усилиями они опускают коробищу на пол, обошлось без тревожных звуков. Карен одаривает его благодарной улыбкой, массирует натруженные ладони.

— Такая удача, что ты здесь, в одиночку мне бы дверь нипочем не открыть. Кстати, ты в этом разбираешься? Поможешь подключить ее, пока остальные не пришли?

Она жестом показывает на коробку, и только теперь Корнелис видит, что изображено на гладкой поверхности.

— Господи, вот это монстр, — говорит он. — И почем такой?

Карен пожимает плечами.

— Тебе и знать не надо. Но начальник полиции однозначно дал понять, что мы должны получить все необходимое.

— Тебе не кажется, что он имел в виду человеческие ресурсы?

— По моей профессиональной оценке, мы не можем продолжать расследование, получая в качестве единственного горючего эту бурду. — Карен кивает на коричневую кофеварку на столе. Кто-то оставил немытую стеклянную колбу на подогревателе, и буфетную переполняет знакомая кислая вонь вчерашнего кофе.

Двадцать минут спустя Корнелис Лоотс кладет гаечный ключ на стол и спускает рукава рубашки, а Карен обозревает результаты их общего труда. С уважением и удивлением она следила, как он присоединял машину к электричеству и водопроводу. Можно не звонить каптенармусу Кофсу и не слушать его нытье, что это вообще не входит в его служебные обязанности. Она делает шаг вперед, стирает отпечаток пальца с блестящей хромированной поверхности и нажимает на изогнутый рычажок вспенивателя молока — слышится жужжание. В отделе закупок здорово засуетятся, думает она.

— Для нее не нужен особенный кофе?

Тридцать дней на случай рекламации… может, к тому времени Смеед вернется на службу. Она отбрасывает эту мысль и широко улыбается Корнелису. Потом достает из брошенной на стол сумки два полукилограммовых пакета кофейных зерен.

— Включай эту бандуру, а я пока сбегаю через дорогу. У меня короткая встреча с Веген и Хёугеном. — Карен смотрит на часы, — ….уже две минуты как.

28

— Но в таком случае Смееда можно исключить из числа подозреваемых; и я более не вижу причин, мешающих ему вернуться на службу.

Вигго Хёуген быстро гасит легкую дрожь в голосе и заканчивает фразу басом. Они сидят в кабинете прокурора, в креслах.

Карен беззвучно вздыхает, быстро переглядывается с Динеке Веген. Молодчина Веген — уголок ее рта легонько дергается, показывая, что она прекрасно понимает, что дело обстоит не так просто, как хочется начальнику полиции, но приподнятые брови намекают: она предпочитает, чтобы бой приняла Эйкен. У нее пока нет причин вмешиваться в расследование.

— Я понимаю, что вы имеете в виду. — Карен смотрит Хёугену прямо в голубые, как льдинки, глаза. — Разумеется, хорошо бы исключить Юнаса прямо сейчас, но прежде надо выяснить кое-какие вопросы.

Вигго Хёуген открывает рот, порываясь перебить, но снова его закрывает, когда Карен продолжает с уверенностью, какой вовсе не испытывает:

— Как и вам, мне не очень-то верится, что Юнас виновен в убийстве Сюзанны, но одной веры мало. У него нет твердого алиби на время убийства, и, к сожалению, некоторые обстоятельства можно истолковать не в его пользу. Недавно он побывал в доме Сюзанны, по его словам, за шесть дней до убийства, а взаимоотношения у них, мягко говоря, сложные.

— Господи, вряд ли стоит в этом копаться. Если автоматически записывать в подозреваемые всех, у кого “сложные” отношения с бывшей женой…

Вигго Хёуген пальцами изображает кавычки и разводит руками.

— Карен права. — Динеке Веген прерывает его маленький спектакль.

Хёуген умолкает, меж голубыми глазами остается удивленная складка.

— Когда предварительное расследование станет достоянием общественности, — продолжает прокурор, — и, без сомнения, объектом пристального внимания каждого журналиста в стране, не должно возникнуть даже намека на то, что положение Юнаса каким-то образом повлияло на расследование. Напротив, мы должны действовать как никогда тщательно, полностью разобраться во всем, что можно истолковать не в пользу Юнаса.

Вигго Хёуген откашливается, лихорадочно размышляет. В отличие от Карен, Динеке Веген обладает именно тем женским авторитетом, какой внушает ему уважение. Больше образованности и элегантности, меньше от… язвительной тетки, думает Карен. Он с улыбкой поворачивается к прокурору.

— Я, разумеется, не имел в виду, что мы.

— Прежде всего, это необходимо самому Юнасу, — вставляет Карен. — Если не очистить его полностью от всех подозрений, по возвращении его ждет невеселая жизнь. Поверьте, я сделаю все, что в моих силах, чтобы снять все подозрения, — добавляет она.

Покосившись на Динеке Веген, Вигго Хёуген быстро отвечает:

— Вообще-то вам надо сосредоточиться на поимке настоящего убийцы. Для Юнаса так будет лучше всего.

— Именно это я и имела в виду, — бормочет Карен. — Просто выразилась неудачно.

— И не в первый раз. Ну что ж, я вас выслушал и непосредственно после этого совещания проинформирую Юнаса.

Динеке Веген опять поднимает ухоженные брови.

— Разумеется, лишь о том, что он по-прежнему отстранен. Да, так и сделаем, — подытоживает Хёуген и встает.

Карен еще раз бросает быстрый взгляд на Динеке Веген и замечает мимолетную улыбку.

29

Лангевик, май 1970 г.


— Мне и во сне не снилось, что к нам в город заявится этакий сброд. Бедняга старик Гроо в гробу бы перевернулся, если б увидел, что они творят в его усадьбе.

Продавщица скобяного магазина решительно, чуть не со злостью жмет на кнопки кассового аппарата, выбивая чек на два гросса шурупов, и поднимает глаза на покупателя, ожидая согласия.

Анна-Мария Линдгрен стоит в проходе между стеллажами, где теснятся банки с краской, деревянным маслом и скипидаром. Она замерла, наклонясь к малярным кистям, да так и стоит, словно сгорая со стыда.

Они знают, что она здесь? Хотят, чтобы она услышала, или не видели, как она вошла? Щеки горят, слова будто пощечина.

Теперь до нее доносится невнятный ответ покупателя, а секундой позже по магазину опять разносится недовольный голос продавщицы:

— Ты их видал? Одеты все словно наркоманы, длинные платья, длинные волосы. Восемьдесят шиллингов, спасибо. И ребятишек маленьких у них несколько. Одному Богу известно, как уж о них там заботятся. Выходит, придет время, они в школу здесь пойдут? Будут играть с нашими мальцами? Нет, таким вообще надо запретить иметь детей. Знаю, звучит жестоко…

Мужчина, покупавший два гросса шурупов, явно что-то сказал, поскольку в следующий миг недовольная продавщица чуть понижает голос.

— Да, вот и Артур тоже так говорит, максимум полгода, — вздыхает она. — Двадцать шиллингов сдачи и чек, пожалуйста. Одно дело весной и летом, но, как нагрянут осенние шторма, они не выдержат, обратно домой укатят, помяни мое слово. Так Артур говорит, но я не знаю.

Новое бормотание покупателя, потом опять продавщица:

— Ах вон ты о чем. Ну что ж, будем надеяться на лучшее. Спасибо, приходи еще!

Анна-Мария молча выпрямляется, поворачивается и быстро выходит из магазина. Чувствует спиной их взгляды, когда треньканье колокольчика сообщает, что дверь открылась. Еще подумают, будто я что-то украла, мелькает в мозгу. Запишут в свой длинный список новые обвинения. И в конце концов одержат победу. Не сможем мы здесь жить; я не выдержу.


Всю дорогу она почти бежала, чувствуя на себе неодобрительные взгляды всех встречных, и теперь запыхавшись входит в дом, раз-другой моргает глазами, чтобы сдержать жгучие слезы. Не хочет рассказывать, не хочет, чтобы они отмахивались и говорили, что она чересчур впечатлительна, что нечего обращать внимание — мало ли что народ болтает. Не хочет их тревожить, они ведь всегда за нее волнуются.

У кухонного стола сидят Пер и Тео, Диса стоит у плиты, красит простыню в большой кастрюле. Поварешкой приподнимает краешек ткани, рассматривает желтый цвет. Из другой кастрюли идет пар, пахнет бобами, луком и приправами, окно запотело. Брендон полулежит на кухонном диване, как всегда с гитарой на груди, Метта пытается вместе с ним перебирать струны. А по лестнице спускается Ингела с Орьяном на руках.

— Смотрите! — кричит мальчуган, крепко стиснув в кулачке надетый на шею длинный шнурок, на который нанизаны шуршащие ракушки. — У меня бусы!

Никто не слышал, как пришла Анна-Мария, и все-таки Пер инстинктивно оборачивается, будто почуял ее присутствие. Улыбка на его лице сменяется тревогой, когда он видит ее покрасневшие щеки и блестящие глаза, а секунду спустя видят и остальные. Волнуются, ведут ее к столу, подвигают стул, ставят чашку, наливают чай с медом. Она уверяет, что просто запыхалась, пока поднялась к усадьбе, дорога-то из городка крутая, и она просто очень устала, может, подхватила ту же простуду, что и ребятишки на прошлой неделе. И теперь она понимает, что Пер смотрит на нее с нескрываемой надеждой. Бессмысленной, безнадежной надеждой, что она забеременела.

Нет, она ни о чем не рассказывает. Ни слова о том, что услышала, когда ходила в город за кистями, чтобы покрасить оконные рамы. Ничем не выдает внезапной уверенности, что идиллия, которая сейчас царит в Луторпе, пойдет прахом. Опасность так ощутима, она здесь, дует в спину, будто первый порыв ветра ворвался в дом и предупреждает о надвигающейся буре. Она не знает, откуда берется это ощущение, не знает, близка ли опасность. Знает только, что это еще хуже языкастой тетки в скобяном магазине.

30

Она берется за дверную ручку, и внезапно ее одолевают сомнения. Может, зря она связалась с этой бандурой? Вдруг они подумают, будто она хочет подольститься, снискать популярность, подкупив их новой кофеваркой.

Несколько секунд Карен медлит, задумчиво стоя на лестничной площадке. Пожалуй, они правы. Может, это и правда подкуп? Отчаянная попытка привлечь группу на свою сторону.

Хорошо хоть Эвальда Йоханнисена нет, напоминает она себе и выпрямляется. Уже сама мысль о язвительных комментариях, какие он бы наверняка отпустил, вызывает у нее недовольную гримасу. Остальные, вероятно, поддержали бы его.

— Черт! — говорит она во весь голос, так что лестница гудит эхом.

Кроме того, за бандуру придется платить; через тридцать дней кислых мин еще прибавится. Через двадцать девять, поправляет она себя, открывая дверь.

Аромат кофе ударяет в лицо еще прежде, чем она переступает порог.

Дверь комнаты совещаний в дальнем конце коридора приоткрыта, оттуда долетают негромкие голоса. Она быстро проходит через пустой офис к своему столу, выуживает папку из верхнего ящика. Потом решительным, даже чуть сердитым шагом идет к комнате совещаний и распахивает дверь.

Черти неблагодарные, думает она.

Немного погодя она с горящими щеками садится на свое место, меж тем как спонтанные аплодисменты затихают, а к ней подвигают блюдо с булочками.

— Отлично придумано, Эйкен, — говорит Карл. — Только, по-моему, ты наверняка заработаешь неприятности.

— Всему свое время, — отвечает Карен с кривой усмешкой, вонзая зубы в большущую булку с корицей. — Начнем? — Она слизывает с пальца сахарную пудру.

Коротко изложив, что узнала от мужиков в “Зайце и вороне”, она подытоживает:

— Итак, можно, пожалуй, сделать вывод, что Сюзанна Смеед со многими была в ссоре и отнюдь не считалась в округе приятной особой. То же говорят начальство и коллеги по работе.

— И дочь, — добавляет Карл Бьёркен. — Юнас, вероятно, тоже не очень-то хорошо о ней отзывался?

— Да, так и есть. До сих пор никто не отзывался о ней, мягко говоря, позитивно. Вопрос больше в другом: сумела ли она разъярить кого-то настолько, что он убил ее. Может, Сюзанна шантажом занималась? Она, конечно, зловредная и неприятная, это известно, но из тех ли, кто вынюхивает, собирает компромат? Как думаете?

Все молчат, видимо, размышляют.

— Нет, она скорее непримиримая, — говорит Астрид Нильсен. — По крайней мере, судя по отзывам ее начальницы и коллег, с которыми беседовали мы с Йоханнисеном. Сюзанна Смеед, пожалуй, из тех, кто подмечает чужие ошибки и охотно их комментирует. Ну и отчасти сплетница.

— Корнелис и Астрид, вам надо сегодня еще раз наведаться в “Сульгорден” и выкопать там все, что можно. Сама я встречусь с Венке Хеллевик. Это сестра Юнаса, одна из немногих подруг, какие, похоже, были у Сюзанны, — добавляет она, подняв голову и увидев вопросительные взгляды коллег. — Пожалуй, тогда у нас будет о ней более детальное представление. Но мне надо взять с собой кого-нибудь. Карл, найдешь время?

Он кивает, и Карен опять оборачивается к Корнелису Лоотсу:

— Есть что-нибудь от криминалистов? И что ты сам выяснил?

— Утром я говорил с Ларсеном; ДНК и пальчики анализируются, результат, вероятно, будет уже сегодня. Ну, то есть помимо тех, что идентифицированы как отпечатки Юнаса Смееда, — смущенно добавляет он. — Ответов от банка Сюзанны и от круизного судна пока нет.

— Кстати, как там дела? Есть подвижки?

— Мы разослали запросы по всем пассажирам, то есть во все скандинавские страны, США, Нидерланды и Италию. А также в Германию, один из датчан оказался немецким подданным, — говорит Корнелис, справившись в своих бумагах.

— И?

— Пока что нет никаких сообщений о серьезных преступлениях, ну, которые караются тюремными сроками свыше года. Сроки, понятно, разнятся от страны к стране, но если взять вообще всех, кого наказывали лишением свободы, то таких двое. А именно… — Корнелис полистал свои бумаги. — Шведский бизнесмен, Эрик Бьёрнлунд, отсидевший восемнадцать месяцев за промышленный шпионаж, и американец, Бретт Клоуз, отсидевший шесть лет за убийство. Но когда мы копнули поглубже, выяснилось, что речь идет о совершённом в пьяном виде наезде, в результате которого погибла трехлетняя девочка. Так или иначе, сейчас Бретту Клоузу семьдесят два года, а тот случай имел место в середине семидесятых. С тех пор он ведет безупречную жизнь и, по словам шефа судовой службы безопасности, и он сам, и его жена — люди глубоко религиозные. Епископальная церковь, так он вроде сказал.

— Ну, нам случалось видеть богобоязненных людей, совершавших жуткие преступления, — замечает Карен. — Вспомни пастора с Ноорё, который убил жену и четверых детей, чтобы спасти их от будущих прегрешений. Но я понимаю, что ты имеешь в виду, с Бреттом Клоузом можно и повременить. Еще что-нибудь?

— Нет, пока все, но мы еще не закончили, и от итальянцев вообще нет ответа. Я позвоню им еще раз после совещания.

Карен вздыхает. Надежда выявить что-нибудь полезное через круизное судно изначально была невелика, а теперь и вовсе почти растаяла. Пока поступят сведения от всех стран, Лоотс и Нильсен могут, пожалуй, сосредоточиться на другом.

Только вот на чем. Первые двадцать четыре часа расследования — критический срок; статистика раскрытий с каждым часом резко уменьшается. Но минуло уже без малого трое суток, а у них нет вообще никаких версий насчет преступника или хотя бы явного мотива. Согласно статистике, восемьдесят процентов тяжких преступлений со смертельным исходом раскрываются в течение первых трех дней.

Однако независимо от того, является ли случившееся с Сюзанной Смеед преднамеренным убийством или убийством по неосторожности, вероятность, что это расследование войдет в те самые восемьдесят процентов, все меньше и меньше. Все поочередно отчитываются, хотя ничего существенного при этом не обнаруживается, затем некоторое время, как обычно, строят предположения о возможном ходе преступления и возможном мотиве, а также распределяют задачи, после чего Карен закрывает совещание, но просит Карла Бьёркена остаться. Объясняет, что сейчас ей предстоит еще одно дело, поэтому поездка к Венке Хеллевик состоится попозже, и они договариваются встретиться на парковке в час дня.

Двадцать минут спустя она входит в дверь-вертушку гостиницы “Взморье”.

31

Карен смотрит на молодого портье и молча вздыхает. Трульс Исаксен, вполне заурядный парень лет двадцати пяти, глядит на нее с выражением надлежащей учтивости и затаенного превосходства, типичного для обслуживающего персонала его возрастной группы. Темные волосы аккуратно собраны в скромный хвостик, а маленькие вертикальные прорези в мочках ушей выдают, что вне службы он обычно вставляет в них какие-то украшения.

Как только Карен представляется и излагает свое дело, улыбка с его лица исчезает, и вскинутые брови опускаются до более-менее нормального уровня. Должность, понятно, требует определенной вежливости по отношению к постояльцам, но никто не говорил, что он обязан лизать задницу полицейским.

Они сидят в маленькой буфетной позади стойки портье, и Трульс, сперва налив кофе себе, спрашивает, не хочет ли и она. Она не хочет. Уминая пончики с шоколадной начинкой, он достает пачку сигарет и нетерпеливо вертит ее в руке. Явно рассчитывает, что разговор кончится быстро и можно будет выйти на задний дворик и устроить себе заслуженный перекур. Карен размышляет, не составить ли ему компанию и не продолжить ли разговор на воздухе. Пожалуй, она бы так и сделала, если б настроение у нее было получше или Трульс Исаксен оказался посимпатичнее. Словом, она как бы не замечает пачку сигарет, которую он теперь положил перед собой на стол и принялся сосредоточенно щелкать красной пластмассовой зажигалкой — огонек то вспыхивает, то гаснет.

И вот начинается разговор; Карен задает вопросы, не раздражаясь, держа себя в руках, а Трульс Исаксен отвечает все более коротко и равнодушно. С каждым его “ведь” настроение у нее падает.

Нет, он понятия не имеет, в котором часу утром в воскресенье ушел постоялец из 507-го; номер ведь был оплачен заранее, а ключи ведь можно было положить на стойку когда угодно. Гостиница ведь не шпионит за постояльцами. Нет, он ведь не сидит на месте каждую секунду смены, имеет ведь право поесть и сходить в туалет. И у него ведь есть право на короткие перекуры, когда в холле все спокойно. Вдобавок ведь есть колокольчик, в случае чего всегда можно позвонить. Да, наверно, постояльца в номер 507 зарегистрировал он, ведь в полдвенадцатого ночи других дежурных не было. Нет, он его не запомнил. А что тут странного, ведь аккурат на Устричный нередко снимают на ночь номера; вот и ночью в субботу было этак человек пять случайных постояльцев. Ясно ведь, зачем их сюда несет.

— Похотливые мужики да какая-нибудь девица, которая стоит у лифтов, чтоб не маячить, — говорит Трульс Исаксен с пресыщенно опытным видом. — В обычные выходные такое тоже бывает, но на Устричный хуже всего, уйма пьяных, сексуально озабоченных пожилых мужиков.

В глубине души Карен замирает от неловкости, услышав из уст парня меткое описание. Внешне она ничем свои мысли не выдает; полицейский обязан держать лицо, и в ходе множества допросов это умение отработано до автоматизма. Но от следующей реплики Трульса Исаксена она невольно вздрагивает.

— А вас-то тут, случайно, не было? Вроде бы лицо знакомое.

Молодой портье внезапно оживился, и Карен недоверчиво присматривается к нему. Возможно ли, чтобы этот парень, который ничего не видел и не слышал, не помнит ни своих постояльцев, ни времени и, наверно, полсмены проспал, вдруг узнал именно ее? Ишь, глядит на нее с нежданным и совершенно нежеланным интересом.

— Разве не вы ушли отсюда в воскресенье ни свет ни заря? Часов в семь? Я аккурат вернулся из буфетной и видел, как вы прошмыгнули за дверь…

Карен глядит на него, подняв брови, и, возможно, он толкует это как удивление или неудовольствие: неужто он по дурости путает полицию с постояльцами? Да плевать он хотел на них на всех. Так или иначе, интерес в глазах Трульса Исаксена опять гаснет, с глубоким вздохом он откидывается на стуле, будто неожиданное воспоминание начисто лишило его сил. Следующие слова портье дарят ей толику облегчения:

— Нет, вряд ли это были вы. Вообще-то она выглядела как обычная поддатая дамочка, а не как полицейская. Хотя чем-то на вас похожа. No offence218, стало быть.

Карен кашляет и натянуто улыбается.

— Еще один вопрос — и можете идти на перекур, — говорит она, кивая на сигареты. — Значит, невозможно точно установить, когда постоялец покинул гостиницу, если номер оплачен заранее и портье не зарегистрировал, в котором часу вернули ключи? Камер слежения у вас нет?

— Только на парковке. Если он был на машине…

Трульс Исаксен явно жалеет о своих словах, едва они слетают с губ. Того гляди, потребуют, чтобы он показал, где хранятся записи? Нет уж, черта с два. Пусть начальник отдувается.

— Увы, он был без машины, — говорит Карен. — Во всяком случае здесь, в гостинице.

Она встает, протягивает руку.

— Спасибо, что уделили мне время.

Одной рукой Трульс Исаксен пожимает руку Карен, а другой выуживает желанную сигарету. Отворачивается и быстрым шагом спешит из буфетной в коридор, видимо, ведущий к двери на задний дворик. Проводить Карен к выходу у него и в мыслях нет. Она смотрит ему вслед. Дверь во двор открыта, и на маленькой, выложенной плиткой площадке она замечает женщину с сигаретой. На ней тонкий голубой халат и ортопедические сандалии, и, по всей видимости, она мерзнет, потому что вроде как обнимает себя руками, чтобы согреться. Дверь захлопывается, Карен поворачивается к парадной двери. Но тут за спиной слышится голос Трульса Исаксена:

— Постойте…

Дверь на задний двор опять открылась: он стоит на пороге, с наслаждением выпускает облачко дыма и машет Карен рукой, приглашая подойти.

— Я подумал, может, Росита что-нибудь знает.

— Росита?

— Она убиралась здесь утром в воскресенье.

Он отступает в сторону, и Карен видит ту женщину в голубом халате.

32

Через полчаса Карен получила всю информацию, какую только могла пожелать, и даже больше. Росита Альварес четко отчиталась о своей ежедневной работе, она, мол, всегда в точности записывает все по каждому номеру, где убиралась, особенно отклонения от обычной рутины, как, например, украденные полотенца или необходимость дополнительной уборки. Карен внимательно слушает, не торопит ее.

— Народ блюет, — сердито говорит Росита. — И не всегда в унитаз. Бывает, и на пол, но нипочем за собой не подотрут. Один всю ванну изгадил, ну, тогда я пошла к кастелянше и сказала, что мне требуется дополнительное время. Нам отводят всего четверть часа на номер, если это съезжающие.

— Съезжающие?

— Ну да, которые выписываются из гостиницы. Еще есть остающиеся, которые остаются больше чем на одну ночь; на такие номера у меня всего по семь минут.

Карен не спрашивает, понадобилось ли дополнительное время на уборку 507-го, не хочется ей об этом знать. С нарастающим испугом слушает отчет о рабочем днем гостиничной уборщицы. Будничным тоном Росита Альварес рассказывает про украденные полотенца, о которых надо обязательно сразу сообщить, иначе не поздоровится, ведь когда случаются фактические, мнимые или выдуманные кражи, подозрение первым делом падает на уборщиков, про разные виды запятнанных простынь, про недовольных постояльцев, про хамское отношение и постоянную спешку. Рассказывает, что начинает работу как можно раньше, чтобы успеть вернуться домой в Мурбек к мужу и тринадцатилетнему сыну.

— Начинаю я всегда с верхнего этажа и спускаюсь вниз. Второй заход снизу вверх, а третий опять вниз. Обычно трех-четырех заходов достаточно на все.

— Спасибо, почему бы и нет, — говорит Карен и берет сигарету из пачки, которую с приглашающим кивком протягивает Росита. — Значит, на каждом этаже по нескольку раз бываете?

— Да, всегда есть такие, что подолгу спят, и такие, что завтракают в номере, а на некоторых дверях висит табличка “не беспокоить”. Так что приходится ждать.

— Может, вы помните, как было утром в прошлое воскресенье? Мне бы надо узнать, когда съехал постоялец из номера пятьсот семь.

— Помнить я, конечно, не помню, — говорит Росита, решительно затягиваясь напоследок сигаретой. — У нас пятьдесят пять номеров, в голове все не удержишь.

Она наклоняется над садовым столиком, тушит окурок о перевернутый вверх дном глиняный горшок, который служит пепельницей.

— Но я могу заглянуть в свою книжку, — добавляет она с широкой улыбкой, глядя на огорченное лицо Карен. — Я все записываю с указанием точного времени, чтобы сразу было ясно, какие номера уже убраны. Мы ведь не молодеем, — говорит она, стукнув себя по лбу костяшкой пальца. — Как докурите, пойдемте со мной…

— Вы храните все записи? — Карен быстро гасит недокуренную сигарету и мысленно благодарит высшие силы.

— Ну, не скажу, чтобы очень долго, но примерно месяц, — говорит Росита, открывая дверь. — Если вдруг задним числом будут нарекания от постояльцев. Или от руководства, — хмуро добавляет она, смахивая с халата хлопья пепла.


Вот если бы все были как Росита Альварес, думает Карен, когда четверть часа спустя подъезжает к парковке напротив полицейского управления. Они с Карлом договорились, что встретятся здесь и вместе поедут к сестре Юнаса, Венке Хеллевик. Бросает взгляд на часы — еще семь минут. Осторожно садится на краешек пыльного газетного ящика возле табачного магазинчика на углу Киркегате и Редехусгате, смотрит на подъезд полицейского управления.

С улыбкой Карен мысленно возвращается к разговору с замечательной уборщицей гостиницы “Взморье”, Роситой Альварес. Эта женщина достойна медали, думает она.

Действительно, на двери номера 507 висела табличка “Не беспокоить”, когда тем утром Росита в самом начале десятого обходила коридор на пятом этаже. Поэтому сперва она занялась номерами 501 и 503, постояльцы которых уже выехали из гостиницы. А когда через полчаса там закончила, таблички уже не было, и Росита Альварес, согласно ее записям, убрала номер 507 в промежутке от 9.35 до 9.50.

Карен еще раз сверяет время. Утверждение Юнаса, что он ушел из гостиницы около половины десятого, пожалуй, соответствует действительности. Теоретически он, конечно, мог покинуть номер сразу после того, как Росита в девять с небольшим увидела табличку “Не беспокоить”; ведь по-прежнему существует получасовой промежуток, когда она убирала другие номера. По оценке Кнута Брудаля, Сюзанна умерла самое позднее в десять, но скорее всего — до половины десятого. Допустим, Юнас вышел из гостиницы сразу после девяти, думает она. В таком случае он бы мог успеть доехать до Лангевика до десяти и убить Сюзанну в самое позднее время, указанное Брудалем.

Но ему бы пришлось сперва дойти пешком до парковки возле ратуши, чтобы сесть в машину, а это как минимум еще пять минут. Остается примерно сорок пять минут. Н-да, сама она, бывало, одолевала расстояние до Лангевика за полчаса, когда вправду спешила, но в таких случаях отнюдь не соблюдала ограничения скорости. Если бы он мчался на всех парах, то успел бы, но с какой стати Юнасу рисковать нарваться на контроль? У него же не было повода торопиться.

Черт, думает она, этого недостаточно.

Карен отводит взгляд от входной двери управления, поворачивается лицом к мягкому осеннему солнцу и закрывает глаза. Еще чуть-чуть, и она полностью исключит шефа из числа подозреваемых. Но то-то и оно, что “еще чуть-чуть”. Теоретически у него была возможность. Минуты, секунды говорят, что такая возможность была, а мотив? Что могло послужить толчком? Может, что-то произошло в гостинице после моего ухода, думает она. Телефонный звонок, СМС, мейл — что-то, что разбудило Юнаса и привело в ярость? Или напугало?

— Ага, сидишь загораешь. На твоей машине или на моей?

От голоса Карла она вздрагивает. На моей, конечно, думает она, но вслух не говорит. На пассажирском сиденье ей всегда неуютно, но как раз сегодня пусть лучше шоферит Карл.

— На твоей, — отвечает она. — Садись за руль. Мне надо подумать.

33

Магистральное шоссе Дункер — Равенбю разрезает поперек плоский ландшафт Сёрланда. Километр за километром с трудом окультуренные поля и лиственные леса перемежаются просторными верещатниками. Далеко на западе, где шоссе сворачивает на север, виден горизонт, и даже здесь, во внутреннем районе Хеймё, чувствуется, что с запада остров беззащитно и неумолимо обрывается прямо в море. Мало кто верит сейчас в легенду о великане Френдуре, который в гневе расколол Хеймё своим мечом и пощадил восточную часть, тогда как западную, где во грехе жили его изменница-жена и вероломный брат, поглотил Атлантический океан. Однако ж и земля в погожий летний день может показаться плоской, а небо выглядеть словно сырный колокол из синего стекла, вот так и западное побережье Хеймё будто и впрямь отсечено ударом меча разъяренного великана.

Карл ведет машину на большой скорости, но хорошо, и примерно за час они одолели по магистрали сто десять километров, свернули на шоссе № 20 и теперь, руководствуясь указателями, направляются к Хеллевикснесу. Опять нахмуривает, думает Карен, наклоняясь вперед, чтобы глянуть на серые тучи, которые приползли с запада и сгущаются у них над головой.

— Это случайность? — спрашивает Карл, бросив взгляд на навигатор. — В смысле, фамилия у них Хеллевик, а живут они в Хеллевикснесе.

— Вряд ли. Я слыхала, муж Венке происходит из весьма солидного рода, говорят, когда-то они всем городком владели. Но это ведь не редкость.

— Здесь, может, оно и так, но не на Фриселе. Там у каждого только один собственный участок. И то не всегда.

— Да уж, вы, фрисельцы, манией величия не страдаете. Да и особым рвением в работе тоже не отличаетесь, — добавляет Карен, насмешливо взглянув на Карла.

Карл фыркает с наигранной горячностью. Он и раньше это слышал: чем дальше к северу живешь на Доггерландских островах, тем более работящим и порядочным тебя считают. Обитатели Ноорё, преимущественно люди с норвежскими и шведскими корнями, по сей день слывут усердными, немногословными и богобоязненными, тогда как обитатели самого южного острова, имеющие корни в Дании и Нидерландах, считаются легкомысленными и ленивыми. Посредине расположен Хеймё с его злополучной смесью британских, скандинавских и континентально-европейских кровей. Народ стекался сюда с разных концов и по разным причинам. Вероятно, давным-давно Хеймё действительно служил убежищем для многих, кому по тем или иным причинам пришлось спешно покинуть родину, хотя вряд ли в таких масштабах, как повествуют побасенки. И пусть даже количество воров, убийц и прочих лиходеев никогда не было так велико, как твердят россказни, главный остров, по словам соотечественников с Ноорё и Фриселя, населяют в основном рыбаки-браконьеры, землевладельцы, судовладельцы и прочий люд, который ловко живет за счет других. И хуже всего, конечно, дело обстоит в столице, в Дункере.

Иными словами, Доггерланд придерживается той же иерархии козлов отпущения, что и большинство других стран: тяжкий труд на севере, лень на юге, а столица битком набита мошенниками да спесивцами.

— Ну понятно, — ворчит Карл Бьёркен, — дочке Акселя Смееда требовался муж под стать. Когда родилась и выросла с серебряной ложкой во рту, за голодранца замуж не пойдешь. Зуб даю, они тут в деньгах купаются.

— Давай спросим, — сухо роняет Карен.

Но как только они въезжают в ворота владений четы Хеллевик, становится ясно, что семейство впрямь купается в деньгах, если и не в буквальном, то по крайней мере в фигуральном смысле. Возле теннисного корта справа от подъездной дороги есть и раздевалка, и двухъярусные трибуны, а бассейн в форме боба по другую сторону — самый большой, какой Карен доводилось видеть на частной земле. При виде вышки для прыжков высотой с двухэтажный дом Карл что-то бормочет про дядюшку Скруджа. Они продолжают путь между внушительными усадебными постройками и паркуются у медного фонтана в конце дороги. Карл глушит мотор и, наклонясь вперед, через лобовое стекло окидывает взглядом фасад дома.

— Думаешь, тут можно стоять? Или нас с черного хода ждут, а?

Карен не успевает ответить, потому что из-за угла выходит высокая женщина, останавливается у подножия великолепной лестницы. Следом за нею бегут два мокрых йоркширских терьера; при виде посетителей обеих собачек мгновенно охватывает радостный восторг. Заливаясь счастливым лаем, они мечутся меж хозяйкой и Карловой машиной. Позади них Карен замечает еще одну собаку — столь же мокрого, но куда более спокойного ирландского сеттера. Он подбегает к хозяйке, садится рядом, а она машинально кладет ладонь на его темно-рыжую голову.

Карл и Карен открывают дверцы и выходят из машины.

34

— Добро пожаловать! — кричит Венке Хеллевик. — Ну-ка, уймитесь!

Она не идет навстречу посетителям, но широко улыбается, и они спешат поскорее пожать ее протянутую руку. Карен старается украдкой рассмотреть сестру Юнаса Смееда. Очень светлые волосы аккуратно собраны на затылке в пучок, одета тоже аккуратно: белая водолазка, темно-зеленый жакет, зеленая клетчатая юбка чуть ниже колен, неброские жемчужные серьги в ушах, ногти покрыты бледнорозовым перламутровым лаком. Единственное нарушение стиля — ноги, тонкими стебельками торчащие из свежевымытых резиновых сапог.

Они пожимают ей руку, представляются.

— То-то мне показалось, я слышу автомобиль. Мы только что вернулись с небольшой прогулки, пришлось отмываться в черной кухне. Ну, я же сказала, хватит скакать! Хотите кофе? Или, может, чаю? Вы наверняка жутко устали с дороги. Нет, фу!

Последний возглас, неожиданно энергичный, адресован ирландскому сеттеру, которому явно невдомек, почему именно сейчас нельзя стряхнуть с себя воду. Венке Хеллевик ведет их вверх по широкой лестнице, открывает украшенные богатой резьбой двойные двери из массивного дуба. Из-за контраста между осенним солнцем и сумраком внутри Карен лишь спустя несколько секунд видит, что весь огромный холл укрыт пластиком и картоном. Среди нагромождения стремянок, банок с малярной краской и шпаклевкой, валиков и кистей стоят двое мужчин в белых комбинезонах, что-то обсуждают с третьим, очень высоким мужчиной в синем костюме. Вид у всех троих огорченный, один показывает на потолок.

— Прошу прощения за беспорядок, у нас случилась протечка в одной из верхних ванных, поэтому приходится ремонтировать весь холл. Дорогой, полиция приехала, иди поздоровайся, прежде чем уезжать!

Разговор с малярами быстро заканчивается, высокий мужчина подходит к ним, с любезной улыбкой пожимает руку сначала Карен, потом Карлу.

— Магнус Хеллевик, — представляется он. — Если я правильно понял жену, вы здесь по поводу кошмара, случившегося с Сюзанной.

— Совершенно верно, нам необходимо поговорить с как можно большим числом людей, знавших ее, — говорит Карен.

— Не уверен, что от разговора со мной будет польза, но я к вашим услугам и в таком случае прошу начать с меня. Мне нужно в Равенбю, по неотложному делу, вообще-то я давно должен был уехать, но, как видите, у нас тут возникли проблемы.

Жестом показывая на краску и стремянки, Магнус Хеллевик смотрит то на Карла, то на Карен, будто прикидывает, кто из них старше по званию, хотя они только что представились.

— Вы хорошо знали Сюзанну? — спрашивает Карен.

— Да нет. Мы, конечно, общались, когда они с Юнасом были женаты, но потом уже нет. А разошлись они много лет назад.

Карен кивает.

— Тогда не смеем вас задерживать, — улыбается она. — По крайней мере сегодня. Сегодня мы хотим поговорить прежде всего с Венке, но приедем снова, если понадобится задать несколько вопросов и вам тоже.

Магнус Хеллевик облегченно вздыхает и уходит, улыбнувшись им и чмокнув жену в щеку.

— Тогда мы, пожалуй… — Венке кивает направо, в сторону раздвижных дверей, направляется туда и раздвигает двери, которые тихонько шуршат. — Располагайтесь, я сейчас вернусь. Так чай или кофе?


Через несколько минут Венке вернулась с подносом, принесла три чайные чашки, термос и блюдо с лимонными маффинами. Она садится на диван цвета слоновой кости и обращается к гостям, которые устроились в креслах, обитых цветастым ситцем:

— Угощайтесь, пожалуйста, а потом скажете, чем я могу помочь. Молока?

Не похожа на брата, думает Карен. Пожалуй, тот же нос и телосложение, но в остальном они, слава богу, разные. Во всяком случае, пока что в лице сестры Юнаса нет и тени ожесточенности или заносчивости. Она перехватывает взгляд Карла и кивает: дескать, начинай ты.

— Можете немного рассказать о том, как вы с Сюзанной познакомились? Насколько я понял, вы учились в одном классе.

— Да, верно, но уже в гимназии, конечно. Ведь Сюзанна жила в Лангевике и посещала тамошнюю среднюю школу, а гимназия стала для нее желанной возможностью уехать из дома.

— Вот как, — вставляет Карен. — Значит, она не моталась каждый день в Дункер и обратно, как другие?

На миг она переносится на тридцать лет назад, в разболтанный желтый автобус “лейланд”, на котором ездила день за днем три года кряду. Ей вспоминается вечная дурнота: не то от зубрежки уроков в автобусе, не то от выкуренных на остановке сигарет.

— Нет, не моталась, собственно, так мы и подружились, — продолжает Венке. — Папа владел доходным домом на Нюгате, и я поселилась там в маленькой двушке, при условии, что платить за квартиру буду сама. В таких вещах он был педант. — Венке отпивает глоточек чаю, медленно отставляет чашку. — Я, конечно, получала пособие на учебу и подрабатывала по выходным, но долго этак не протянешь, ведь хочется и повеселиться, и наряды купить, поэтому через месяц-другой я повесила объявление, что ищу соседку. Сюзанна, наверно, первая прочитала его и, думаю, сразу сорвала. Во всяком случае, она в тот же день связалась со мной и… уже через несколько дней переехала.

— И вы подружились. Близко?

Карл тянется за маффином, и Карен видит, что первоначально желчная мина на его лице успела смягчиться. Должно быть, он одобряет, что папаша не оплачивал ей жилье и она послушно подрабатывала, думает она. Кроме того, Венке Хеллевик производит впечатление совершенно нормального, обычного человека, несмотря на бассейн и теннисный корт.

— Близко? Пожалуй. В юности близких друзей заводишь легко. Пока собственная личность еще не сложилась, если вы понимаете, о чем я. Определенный взгляд на все и вся формируется позднее, а у нас, тинейджеров, мир состоял главным образом из парней, нарядов, музыки и несправедливых учителей.

Карен согласно кивает. Именно об этом, вспоминается ей, шли разговоры в разболтанном автобусе.

— Вдобавок молодые люди жуткие конформисты, хотя и считают себя немыслимыми радикалами. Большинство просто хочет любой ценой приспособиться, походить на приятелей. Но отвечу на ваш вопрос: да, мы были настолько близкими подругами, насколько это возможно для двух молоденьких девчонок. Водой не разольешь, так сказать.

— Расскажите немного, какой была Сюзанна. Каким человеком она вам казалась?

Взгляд Венке Хеллевик становится отрешенным, она будто ищет в далеких глубинах памяти. И в конце концов говорит:

— Робкой. Порядочной, готовой помочь, и она всегда очень хотела угодить, прийтись ко двору. Вообще-то она была способная, но не проявляла особого интереса к учебе, скорее стремилась наладить социальные связи.

— Она пользовалась популярностью?

— Сюзанна была очень хорошенькая, так что парней у нее всегда хватало. Но девчонки ее не жаловали, да она и не старалась завести себе других подружек, кроме меня. Почему-то восхищалась именно мной; во многом мне подражала, стриглась, как я, осветляла волосы, как я. Правда, я всегда была натуральной блондинкой, — быстро поправляет себя Венке Хеллевик, — но вы понимаете, что я имею в виду. Она просто обезьянничала, покупала, по возможности, такие же платья, как у меня, и прочее.

— А как вы к этому относились?

Венке Хеллевик легонько пожимает плечами, и в этом движении перед Карен мелькают и Юнас, и Сигрид.

— Порой меня это немножко раздражало, — говорит Венке, — но разве что немножко. Наверняка еще и чуточку льстило. Точнее говоря, у меня было ощущение, что ей очень импонировала моя семья и она немного стыдилась собственного происхождения. Хотела распрощаться со своим прошлым.

— О своей семье она что-нибудь рассказывала?

— На первых порах крайне мало, но со временем у меня сложилось довольно четкое впечатление, что детство у нее было не очень счастливое. Не то чтобы дома с ней плохо обращались, вернее… как бы это сказать… я чувствовала, что она не уважает своих родителей. Они ведь были ужасно странные, а тем, кто выделялся, приходилось в то время нелегко, особенно в городишке вроде Лангевика.

— Вот как? А в каком смысле они были странные? — спрашивает Карл.

Он умудряется выглядеть искренне удивленным, будто знать ничего не знает, хотя Карен по дороге рассказала ему все, что узнала про луторповский коллектив от матери и от мужиков в “Зайце и вороне”. Мысленно она берет на заметку, что не мешает поторопить криминалистов и поскорее выцарапать у них фотоальбом, который они с Карлом нашли в Сюзанниной спальне, он ей нужен.

— По-моему, родители ее были из так называемых хиппи, — неуверенно говорит Венке Хеллевик. — Приехали сюда из Швеции и, если я правильно поняла, на первых порах жили этакой коммуной.

— Она рассказывала о том времени?

— Нет, она же была совсем маленькая и про коммуну наверняка мало что помнила. Ее тяготило совсем другое, и тогда, и позднее.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, например, что ни ее отец, ни мать никогда по-настоящему не работали, и, как я понимаю, Сюзанну это очень раздражало. Другие ребятишки в городке в основном были детьми рыбаков, лоцманов и представителей иных почтенных профессий, а Сюзаннин отец знай малевал в саду картины.

Вполне совпадает с рассказом Йаапа Клуса и остальных, думает Карен. Если самым горячим желанием Сюзанны было приспособиться, вряд ли ей легко жилось в семействе Линдгрен.

— Мама у нее умерла очень рано, — продолжает Венке, — и, наверно, нехорошо так говорить, но я знаю, Сюзанна ее стыдилась.

— Стыдилась? Почему?

В голосе Карла явно звучит нетерпеливое ожидание, потому что отвечает Венке Хеллевик сухо и слегка иронично:

— К сожалению, ничего сенсационно-скандального сообщить не могу. Просто мать Сюзанны была из тех, что привлекают к себе взгляды и плюют на условности; она и одевалась не так, как другие мамаши, и занималась йогой, целительством и прочим. А Сюзанне наверняка хотелось, чтобы мама у нее была как у всех. А не притча во языцех. Но это, собственно, все, что мне известно, — добавляет она.

Улыбка дружелюбно-сожалеющая, но категоричность тона ясно показывает, что Венке Хеллевик больше нечего рассказать о детстве Сюзанны. Карен решает сменить тему:

— Как я понимаю, ее семья жила продажей земли. Ведь в наследство от одного из родственников Сюзанниной матери им досталась весьма значительная земельная собственность.

— Да, знаю, но Сюзанна тогда понятия об этом не имела, я уверена. Наверно, думала, что они живут на деньги, которые скопил старик Гроо. Но в банке у него ни гроша не было, как я поняла позднее, он все средства вкладывал в землю. — Венке делает паузу и отпивает глоток чаю. — Она, конечно, знала о своих островных корнях, знала и о том, что ее мать получила в наследство от своего деда много земли. Но что наследство распродавалось, гектар за гектаром, и семья жила на эти деньги, она очень долго не догадывалась. Думаю, полное представление у нее сложилось только после смерти отца. Сама я, во всяком случае, много лет ничего не подозревала, узнала только, когда брат упомянул об этом в связи с разводом.

— Значит, Юнас узнал обо всем раньше Сюзанны?..

Венке Хеллевик как будто бы смутилась:

— Пожалуй, да. Ведь большую часть линдгреновской земли скупил наш отец. Стыдно сказать, но, думаю, по слишком низкой цене. Сюзаннин отец в делах разбирался плохо и наверняка считал, что на родственника дочери можно положиться. А когда папа умер, всю землю унаследовал Юнас.

— Юнас, говорите. А вы?

— Да, Юнас. Отец разделил наследство так, что Юнасу отошла большая часть земельных владений, а мне — предприятия. Юнас полицейский, он не имел ни времени, ни интереса заниматься предприятиями, в отличие от нас с Магнусом.

Карин обдумывает услышанное от Венке. Выходит, старый Аксель Смеед продолжал покупать землю у родителей своей невестки и когда Сюзанна с Юнасом состояли в браке. Систематически скупал то, что могла бы унаследовать Сюзанна, скупал, чтобы передать своему сыну. Неужели Юнас, вопреки утверждению Венке, изначально знал об этом? Или Аксель действовал и за спиной родного сына?

Словно читая мысли Карен, Венке перехватывает ее взгляд.

— Папа был человек жесткий. Терпеть не мог, как он выражался, “бродяг, фризов и прочих бездельников” и был уверен, что мы, дети, разделяем его взгляды и пойдем по его стопам. Взбунтовался Юнас, а не я. Для папы стало тяжелым ударом, когда единственный сын пошел в полицейское училище, не пожелал управлять тем, что он создал. А когда Юнас потом женился на Сюзанне, с ее-то странным пришлым семейством, он, по-моему, оставил все надежды на сына. Перенес надежды на следующее поколение. У нас с Магнусом детей нет, единственной его внучкой была Сигрид.

— Значит, по сути, он думал не о сыне, а о внучке, — задумчиво произносит Карен.

— Мне кажется, он понимал, что, как бы там ни было, будет надежнее, если при возможном разводе земля останется в руках Юнаса, а не Сюзанны. Она авантюристка, говорил он, к тому же дочь шведских бездельников, которые не знали цены деньгам. По-моему, он рассчитывал, что они разведутся, и приготовился. И ведь оказался прав.

И у них был брачный контракт, думает Карен; Аксель Смеед и тут подстраховался. Ведь, по словам Юнаса, он согласился помочь сыну и беременной невестке с жильем, только если они подпишут брачный контракт. Все это вполне соответствует репутации Акселя Смееда: жесткий, готовый ради хорошей сделки идти по трупам. Без малейших колебаний он даже орудовал за спиной у невестки, скупил за бесценок ее будущее наследство и на время передал не оправдавшему надежд сыну, чтобы в итоге все оказалось там, где он хотел. У Сигрид, его единственной внучки и кровной наследницы.

Перед глазами мелькает картина: Сигрид, с кольцом в носу, сидящая на диване, скрестив татуированные руки, встопорщив колючки, как еж. Едва ли олицетворение наследницы всего смеедовского состояния. Едва ли та внучка, какую желал себе Аксель Смеед, думает она. И едва ли та дочь, на какую возлагали надежды Юнас и Сюзанна, когда посылали ее в школу верховой езды и на уроки танцев. Интересно, каково чувствовать себя таким вот разочарованием?

— Вы видаетесь с Сигрид? — спрашивает Карен.

— Я давно ее не видела. Она почти полностью порвала с родителями, как только уехала из дома. Можно сказать, порвала со всем своим окружением.

— Как же так вышло?

Секунду-другую Венке Хеллевик медлит.

— С моим братом не всегда легко. Он бывает жестким и непримиримым, и с Сюзанной был именно таким. Она же в свою очередь была ожесточенной и сварливой. Они постоянно конфликтовали и ссорились, а Сигрид использовали как курьера и давили на нее, тянули каждый на свою сторону. В конце концов у нее не осталось другого выхода, кроме как отмежеваться от обоих и сбежать.

Точно так же поступила и Сюзанна, думает Карен. При первой возможности обе покинули родительский дом. По крайней мере в этом они похожи.

— Давайте вернемся к вашим отношениям с Сюзанной, — вставляет Карл. — После гимназии ваша дружба продолжилась?

— И да, и нет, — отвечает Венке Хеллевик с некоторым облегчением в голосе, будто она рада сменить тему. — Мы не то чтобы рассорились, но я уехала учиться в Штаты, и мы просто потеряли контакт. Виделись, конечно, когда я приезжала домой на каникулы, но постепенно стало ясно, что наши дороги разошлись.

— Каким же образом?

— Для меня не подлежало сомнению, что надо учиться дальше, а Сюзанна сразу после гимназии пошла работать. Бездумно хваталась за все, что под руку подворачивалось, не ставила перед собой никакой конкретной цели, можно сказать. Несколько раз даже фотомоделью работала, она ведь была очень красивая и к тому же высокая.

— Вот как? — удивляется Карен. — Фотомоделью?

— Ну, серьезных предложений она не получала, снялась, по-моему, для нескольких репортажей о моде и для рекламы. Увы, заработки случайные, но она зациклилась на этой карьере, потому-то, наверно, так и не приобрела никакой профессии. А возможностей работать моделью было крайне мало, пришлось браться за все, чтобы сводить концы с концами.

— А когда вы насовсем вернулись домой, вы опять стали встречаться? — спрашивает Карл.

— Временами, особенно когда и у меня, и у нее не было бойфренда. Год-другой, когда обеим было около двадцати пяти, мы частенько кутили, ходили по клубам и на вечеринки. Развлекались по полной, но, честно говоря, мне всегда казалось, что ей куда больше, чем мне, нравится быть на виду. Потом я познакомилась с Магнусом, и мне стало не до встреч с Сюзанной и другими приятелями, я ведь была влюблена. Она, помню, здорово сердилась.

— В чем это выражалось?

Взгляд Венке опять становится отрешенным, она вновь возвращается в глубь времен.

— Как раз тогда мое представление о Сюзанне стало всерьез меняться, — задумчиво произносит она. — Каждый раз, когда мы встречались, она вынуждала меня испытывать неловкость, едва ли не чувство вины, постоянно твердила, что у меня есть все, а у нее ничего. Со злостью упрекала, что я, мол, зазналась, пренебрегаю ею. Вдобавок моделью ее почти совсем не приглашали, и она чувствовала, что для нее все кончено, а я вот иду дальше.

— Вы перестали встречаться?

— Нет, меня грызла совесть, что я все свое время отдавала Магнусу, и я старалась приглашать Сюзанну на вечеринки или куда-нибудь в кафе, на бокальчик вина. Наверно, хотела показать ей, что она ошибается, что я отнюдь не зазналась. Через год Магнус сделал мне предложение, и мы, разумеется, пригласили ее на свадьбу. Юнас, вероятно, рассказывал, что познакомился с Сюзанной у нас на свадьбе?

— Да, — кивает Карен, — рассказывал. И уже через несколько месяцев она случайно забеременела.

У Венке вырывается ехидный смешок, который плохо вяжется с ее дружелюбным и сдержанным тоном. Секундой позже она встает, разглаживает несуществующие складки на юбке.

— Случайно? — сухо роняет она. — Я вот не уверена.

Она идет к серванту, заставленному бутылками и хрустальными графинами. Вскинув брови, оборачивается к Карен и Карлу, оба качают головой.

— Ну что ж, а мне самое время принять глоточек для бодрости.

Она берет одну из бутылок и, плеснув немного в стакан, отпивает глоток, потом возвращается на белый диван. Садится, уже с прежней любезной улыбкой. Отпивает еще глоточек, ставит стакан на журнальный столик.

— Значит, по-вашему, Сюзанна так быстро забеременела неслучайно? — спрашивает Карен.

— Да никто в это не верил. Простите, что я разволновалась, но фактически это выглядело… как вторжение, она словно бы сознательно втерлась в мою семью.

— Значит, вы не думаете, что они с Юнасом искренне полюбили друг друга?

Венке Хеллевик снова чуть пожимает плечами и вздыхает:

— Юнаса, конечно, тянуло к ней, но вряд ли он думал о женитьбе, его вынудила ситуация. А что касается Сюзанны, я готова согласиться с отцом: в первую очередь ее привлекали деньги и положение семейства Смеед. Возможно, она действительно была влюблена в Юнаса, но душевной близости между ними не было никогда. Ни искры глубокого чувства, ни спонтанных поцелуев, ни влюбленных взглядов. И все же она странным образом казалась довольной. Не упускала случая упомянуть, что мы с ней породнимся.

— А после их женитьбы. Как бы вы охарактеризовали их брак?

— Думаю, первые два года прошли относительно мирно, в особенности благодаря малютке Сигрид, которую оба, разумеется, любили. Но когда Юнас бросил юриспруденцию и вернулся в полицию, начался сущий ад. Папа рассвирепел, Сюзанна билась в истерике, Юнас уперся и никого не слушал. Это действовало на всех нас, чуть не рассорило семью. Все безвозвратно изменилось. Конечно, мы виделись по большим праздникам и дням рождения, но вообще Юнас и Сюзанна жили в изоляции от остальной семьи. Папа лишил их поддержки, и они были вынуждены съехать из шикарной квартиры на Фрейгате. Однажды я навестила их трешку в Одинсвалле и застала совершенно другую Сюзанну.

— Другую? — переспросила Карен.

— Обозленную, разочарованную. В ней это и раньше замечалось, но теперь словно бы полностью завладело ею и отняло всякую надежду, такой я никогда Сюзанну не видела. Мне прямо жалко ее стало. Юнас, честно говоря, вел себя как сущий мерзавец. Я понимаю, он хотел идти своим путем, не плясать под папину дудку, но ведь он ни с кем не считался, ни с кем не советовался, даже с женой. По иронии, стало ясно, что они с папой два сапога пара, абсолютно беззастенчивые, готовые идти по трупам, лишь бы настоять на своем.


Когда полчаса спустя Карл и Карен опять сидят в машине, оба погружены в свои мысли. В конце концов Карл нарушает молчание:

— Тебе не кажется… В смысле, насколько мы можем быть уверены, что, когда убили Сюзанну, шеф действительно спал дома на диване?

— Не вполне.

— Что ты имеешь в виду?

Карен набирает побольше воздуху, медленно выдыхает.

— Ладно, только пусть это останется между нами. После Устричного фестиваля Юнас ночевал во “Взморье”.

Карл так резко поворачивает голову, что машину слегка заносит.

— Какого черта, Эйкен, почему ты сразу-то не сказала? Ты же сообщила группе, что он пошел домой.

— Я прекрасно помню, что говорила, и ты прав. Он пошел домой, но только утром.

— Ты нам соврала.

— Я сказала не всю правду, но напрямую не врала.

— Вон как, не напрямую. Мило с твоей стороны… в самом деле.

Голос коллеги полон сарказма; Карен быстро смотрит на него. Карл не отрывает взгляда от дороги, но стиснутые челюсти выдают, что он злится.

— Послушай, Карл. Я не хотела при всех рассказывать, что шеф провел ночь в гостинице, с женщиной. Но я проверила, когда именно он ушел из “Взморья”. У него было максимум сорок пять минут, чтобы дойти до ратуши, забрать с парковки машину, доехать до Лангевика и убить Сюзанну. Насколько это правдоподобно, как думаешь?

— Не особенно.

Оба молчат, меж тем как автомобиль одолевает еще несколько километров. И снова молчание нарушает Карл:

— Однако возможно.

35

Карен стоит у окна, смотрит на парковку через дорогу. Раскидистые кроны деревьев Голландского парка качаются на ветру, и все больше желтых листьев слетает на упавшие наземь каштаны. Уже почти семь, стемнело, но в свете уличных фонарей видно, что тротуар мокрый от дождя.

— Быть не может, — бормочет Карен, наклонясь ближе к окну.

В тот же миг на стекло падает маленькая белая снежинка, быстро тает и стекает вниз. Нет, это не обман зрения, дождь со снегом. В начале октября. Как минимум на месяц раньше обычного, даже по доггерландским меркам.

Чуть правее на парковке виднеется ее “рейнджер”, и она думает, что пора ставить машину в гараж под управлением. Садиться в выстуженный автомобиль очень скоро станет неприятнее, чем спускаться в унылый гараж с мигающими лампами дневного света. Да и парковка там для сотрудников бесплатная.

Поздновато уже, думает она, надо ехать домой, пока погода совсем не испортилась.

Но так и стоит у окна. Скользкая дорога привлекает ее так же мало, как и темный безмолвный дом. Лучше бы посидеть в ближайшем баре, в тепле, среди незнакомых людей, слушать гул голосов, хмелеть. Остаться в городе, завтра пораньше прийти на работу. Или, что более правдоподобно, проспать лишний часок.

Вообще-то ехать домой необязательно, думает она. Кухонное окошко приоткрыто, сухого корма и воды хватит, одну ночь кот прекрасно обойдется без нее. В тот же миг она думает, что в такую погоду оставлять окно открытым не стоит и, по правде говоря, надо поехать домой и установить эту окаянную кошачью дверку. Подавив укол нечистой совести, она достает мобильник. Вызывает один из тех номеров, с какими общается чаще всего.

В ответившем голосе звучит неподдельная радость:

— Привет, солнышко! Стало быть, ты жива?

— Такое ощущение, что почти нет. Ты в городе?

— Увы. Сижу в машине, подъезжаю к дому. А ты где?

— Пока на работе, но как раз собираюсь заканчивать и надеялась на компанию.

— Могла бы объявиться чуть пораньше, — говорит Марике. — Я не в силах возвращаться в город в такую погоду. По радио сулят ледяной дождь. В октябре, с ума сойти!

— Тогда мне тем более неохота ехать домой. Можно я заночую в мастерской?

— Конечно, ключи у тебя есть. Там тепло и уютно; печи работали со вчерашнего дня, я отключила их перед самым отъездом. Что будет в субботу?

Секунду-другую Карен роется в памяти, наконец вспоминает. В минуту слабости она пригласила к себе кое-кого из друзей, чтобы отметить последний свой день рождения по эту сторону пятидесятилетия.

— Черт, напрочь забыла.

— Забыла?

— Думала совершенно о другом. Ты ведь читала газеты?

— Только культурные страницы, ты же знаешь. Но если честно, то даже я знаю, что в Лангевике убили какую-то бедняжку. Ты над этим работаешь?

— Не просто работаю, руковожу расследованием.

Марике присвистнула.

— Класс. Тогда в субботу мы услышим кучу интересных подробностей.

Карен чуть медлит с ответом:

— По правде говоря, не знаю, успею ли подготовиться. Да и праздновать в общем-то нечего. Зато на будущий год…

— Тогда смотри на это как на поминки. Ты обещала угостить мидиями.

— Выпивши была. Обещанное на Устричный не в счет.

— Кстати, Коре сказал, ты кого-то подцепила, когда я ушла домой. Кто это был?

— Никто. Ничего не вышло.

Очень уж быстро и резко, чтобы звучать убедительно.

— Вон как.

— Во всяком случае, сейчас я не в силах говорить об этом.

— Значит, обычный мерзавец. Ты никогда не думала переспать с человеком, который тебе действительно нравится?

Карен не успевает ответить, потому что Марике продолжает:

— Ну, мне пора сворачивать, так что я закругляюсь. Поговорим в другой раз. Но если ты правда передумала насчет субботы, обязательно позвони Эйрику и Коре; они ждут этого дня, я знаю.

Карен быстро прикидывает: мидии можно сварить с закрытыми глазами, вино она успеет купить после работы. Если не случится ничего из ряда вон выходящего, можно и отпраздновать. К тому же ей не помешает развеяться в компании.

— Нет, ты права, конечно же приезжайте. Только вот прибраться я не успею, а тебе придется захватить из города вкусного хлеба, в Лангевике больше нет приличной пекарни. А если меня вдруг вызовут на работу, вы и без меня справитесь.

Сорок девять, думает она, закончив разговор. Надо же, когда успела?

36

Двадцать минут спустя Карен протолкалась через шумную барную часть ресторана “Обитель”, села за двухместный столик. Бросив быстрый взгляд на грифельную доску, подзывает официанта и заказывает треску с топленым маслом и хреном.

— И полубутылку вашего фирменного красного, — добавляет она.

Окидывает взглядом зал. Над сплошной стеной спин в баре тянутся вверх руки — люди пытаются привлечь внимание бармена, чтобы сделать последний заказ по цене “веселого часа”. Ресторан же и наполовину не заполнен, и она рассматривает других посетителей и изучает обстановку.

“Обитель” расположена в двух шагах от городского театра, и кое-кто из посетителей, пожалуй, туда-то и собирается — возможно, вон та средних лет пара, которой подали десерт, и определенно эти четыре нарядные женщины лет шестидесяти пяти, которые, весело смеясь, заказывают еще бутылку белого и просят счет. А может, и вот эта пара лет тридцати, сидящая ближе всего к Карен, хотя и не обязательно. Женщина с жаром что-то рассказывает, меж тем как ее спутник старательно жует антрекот и тоскливо поглядывает на бар. Через равные промежутки времени он рассеянно, но привычно хмыкает в знак согласия. Карен охватывает то же ощущение, какое одолевает ее, когда она видит усталого родителя, который с отсутствующей улыбкой укачивает ребенка и словно бы думает: скоро ли он устанет? Или собачника, который на вечерней прогулке терпеливо ждет, когда пес кончит обнюхивать кусты и сделает свои делишки.

Женщина вправду не замечает безразличия спутника, или для нее это не имеет значения? Она довольна, что ее выгуливают, как собачку?

Свежесваренная картошка исходит паром, когда официант ставит на стол тарелку и медный соусник с растопленным маслом. Треска поистине хороша — поблескивающая, в меру соленая, при первом же прикосновении покорно рассыпается на пластинки. Карен чувствует под веками легкое жжение от хрена, ест рыбу и улыбается сама себе. Отвращение к одиноким походам в ресторан с годами сгладилось, и она не обращает внимания ни на любопытные, ни на сочувственные взгляды все более оживленных посетителей. Когда женщина за ближним столиком шлет ей слегка соболезнующую улыбку, Карен приподнимает бокал и улыбается в ответ, да так весело, что женщина сразу опускает глаза и что-то шепчет мужу. Тот быстро поворачивает голову, меряет Карен взглядом, осматривает сверху донизу, потом со скучающим видом опять принимается жевать. Ну вот, сидим тут, две женщины, и жалеем друг дружку, думает Карен.

Потом ее мысли переключаются на Карла. Он разозлился, когда понял, что она была не вполне искренна насчет того, что делал Юнас ночью перед убийством, и, хотя злость улеглась, между ними все же закралась легкая отчужденность. Тон учтивой корректности сохранялся весь день, как небольшое наказание. А на вечернем совещании он был тревожно молчалив.

На работе Карл Бьёркен — ее ближайшее доверенное лицо. К нему она обращается, когда хочет что-нибудь обсудить, обменяться идеями или выпить пива после трудового дня. Он, правда, никогда открыто не протестовал против “свойской” мужицкой атмосферы, которая уже не один год царила в отделе, но сам подобный тон не поддерживал. Если я потеряю его доверие, думает Карен, работа вообще станет кошмаром.


Одолев половину трески, она вдруг цепенеет. В баре промелькнул знакомый профиль, и на миг она в панике отворачивается и размышляет, как бы скрыться. В следующую секунду он тоже обернулся и заметил ее. А теперь Йон Бергман решительно приближается, с широкой улыбкой. В обычных обстоятельствах она была бы рада видеть его, но сейчас необходимо, чтобы он убрался подальше.

— Здравствуй, Карен. Ты одна, можно присесть?

— Нет, — твердо отвечает она.

Он уже взялся было за спинку свободного стула, чтобы выдвинуть его. Но с недоверчивым видом замирает. Карен кладет прибор на тарелку, откидывается назад.

— Ты знаешь, я не могу с тобой разговаривать, пока идет расследование.

— Ладно. Но хоть что-нибудь можешь сказать? Смеед по-прежнему в числе подозреваемых?

— А кто сказал, что он под подозрением?

— Н-да, ведь когда убита женщина, в первую очередь подозрение падает либо на нынешнего, либо на бывшего мужа. Понятно, пока не найден настоящий убийца. Но вы, наверно…

Карен глубоко вздыхает.

— Йон, дорогой, зря стараешься, ничего ты из меня не вытянешь. Можно мне спокойно поужинать?

— Значит, есть что вытягивать? Я правильно понял?

— Я хочу доесть свою треску, пока она не остыла, и доесть в одиночестве, вот так и понимай.

Йон Бергман игнорирует ее кивок в сторону тарелки, отпивает глоток пива, ставит стакан на стол.

— Надо же, раньше ты была такая открытая, откровенно говорила, что думаешь.

— Пожалуй, слишком откровенно.

Она тотчас жалеет об этих словах, зная, что Йон Бергман в долгу не останется.

— Понятно, тебе заткнули рот, поручили руководить расследованием, но запретили высказываться. Вот почему “пресс-конференцию” проводил этот дуболом Хёуген.

Йон Бергман пальцем рисует в воздухе кавычки, а Карен думает, как ей не нравится этот жест. Потом она думает, что остатки трески явно успели остыть. Делает официанту знак принести счет.

Конечно, Йон Бергман — телерепортер, а не пишущий журналист, она не рискует прочитать в утренней газете переиначенные цитаты, однако аппетит пропал. Вдобавок она знает, через минуту-другую он обязательно припомнит то, что случилось четыре с лишним года назад. Короткий, но бурный летний роман, несколько недель, когда они почти не вылезали из постели, потом еще несколько месяцев, когда встречались время от времени, а потом все кончилось. Приятный пустячок, она редко о нем вспоминает, потому что они с Йоном вращаются в разных кругах и теперь сталкиваются редко. Но хотя все это дела давно минувших дней, доверие к ней будет подорвано, если в коридорах полиции станет известно об их коротком романе. И без того слишком многое просачивается в СМИ, и вечно идут споры о том, кто же все-таки распускает язык.

Так что сидеть и пить вино с Йоном Бергманом в разгар расследования ни в коем случае нельзя. Скажешь еще слово — и он уже не отцепится, думает она. Нагибается к сумке на полу, достает бумажник.

— Раз ты не уходишь, уйду я, — говорит она и, чтобы подсластить пилюлю, добавляет: — Мне пора, спешу.

— Да ладно тебе, расслабься. Хоть чем-нибудь можешь поделиться, памятуя о том, что было…

Не отвечая, она подает официанту банковскую карточку. Тот набирает на считывателе несколько цифр, ставит его на стол перед Карен, бросает взгляд на тарелку.

— Не понравилось? — Он смотрит на недоеденную треску и лужицу застывающего масла.

— Что вы, очень вкусно, просто я спешу.

Карен встает, быстро улыбается официанту. Йон Бергман отступает назад, смотрит, как она надевает пальто.

— Я не хотел портить тебе ужин. Может, выпьешь со мной в баре? Или где-нибудь в другом месте?

— Увы, времени нет.

Карен направляется к выходу, он идет следом и, когда она открывает дверь, громко восклицает:

— У тебя есть мой телефон. Звони!

Она с улыбкой оборачивается:

— О’кей, Йон, обещаю. Если когда-нибудь снова потеряю рассудок, непременно позвоню. Но после расследования.

37

Едва Карен переступает порог, ее охватывает тепло еще не остывших обжигательных печей. Выйдя из ресторана, она секунду-другую помедлила, прикидывая, не поехать ли все же в Лангевик, раз уж вечер так неожиданно закончился, но сообразила, что успела выпить почти все заказанное красное вино. Нечистая совесть — ведь утром в воскресенье она ехала домой в похмелье и, наверно, со слишком высоким содержанием алкоголя в крови — по-прежнему черной тучей висит над головой. Народ на островах, правда, ездит в изрядном подпитии; закон мягок, а штрафы — коль скоро не случается аварий — невысоки, проверки на дорогах бывают редко. Но Карен Эйкен Хорнби дала себе зарок: максимум один бокал. Ключи от дункерской мастерской Марике в Старом порту — часть клятвы.

Она бросает пальто и сумку на лавку в магазине и проходит в большое прямоугольное помещение в задней части дома, где бесценная глина превращается в искусство. Особенная сине-зеленая глина, ради которой Марике переехала из Копенгагена на Хеймё и купила участок в глубине острова. Кусок болотистой земли, где ничего не вырастишь, не построишь, его даже красивым не назовешь, но прямо под поверхностным слоем в нем скрыты тонны того, что в ее глазах — чистое золото.

Благодаря этому они и познакомились. Участок продавал кузен Карен, Турбьёрн, и однажды субботним утром без малого семь лет назад она как раз была у него в гостях, когда на крыльце неожиданно появилась высокая женщина с очень решительным взглядом.

У женщины была с собой карта местности, где красной тушью был помечен участок, который, как она объяснила на малопонятном датском, ей необходимо купить за любую цену. Так и сказала, for enhver pris, и, как только Турбьёрн смекнул, что означает это датское выражение, глаза у него аж загорелись.

Переговоры оказались сущей комедией. Оправившись от первоначального изумления, что кто-то вправду заинтересовался бесплодным юго-западным углом его владений, Турбьёрн смекнул: есть шанс набить кошелек. Вдобавок скоро выяснилось, что датчанка понятия не имеет ни о доггерландских ценах на землю, ни о возможностях постройки дома, который она тоже планировала. В довершение всего языковая путаница, в первую очередь из-за непостижимой датской системы числительных и доггерландской валютной системы, столь же непостижимой для посторонних, привела к тому, что, несмотря на свое скандинавское родство, они в конце концов капитулировали и перешли на английский.

Поначалу Карен забавлялась, слушая, как ловко кузен вымогает деньги, но в конце концов не выдержала. Не обращая внимания на злобные взгляды Турбьёрна, она подчеркнула невысокую стоимость глинистого участка и объяснила, что для строительства дома он совершенно не годится. И добавила, что вполне логично включить в продажу и небольшой примыкающий участок возле реки Портландсо, который по давней традиции считался одним целым с первым участком; вот там датчанка может построить дом, к тому же и вид там красивый, по крайней мере с одной стороны.

Эта подсказка стоила ей полугода ледяных отношений с кузеном, зато привела к прочной дружбе с Марике Эструп.

Сейчас она приподнимает лоскут пластика, укрывающий одно из больших корыт в мастерской, отщипывает кусочек глины, упругий, мягкий, и вертит его между пальцами, рассматривая готовые обожженные скульптуры, выставленные в ряд вдоль длинной стены с окнами. Она видела весь утомительный процесс, от начала и до конца, видела, как Марике, в высоких, до бедер, болотных сапогах, копает на участке за домом глину, как тщательно промывает ее в нескольких водах, терпеливо сушит, потом сильными руками разминает и наконец отвозит в свою дункерскую мастерскую. А там начинается превращение. Карен завораживает сила и целеустремленность творчества; формы, возникающие словно из ничего, краски, меняющиеся от тысячеградусного жара. Сгорая от напряжения, она ждала, когда откроются печные дверцы, следила за тревожным взглядом Марике, придирчиво оценивающим результат трудов.

И все равно трудно понять, что скульптуры, выставленные у престижных галеристов по всему миру, ведут начало от такого же липкого комка, какой сейчас у нее в руке.

В следующий миг ее снова настигает реальность, и она думает, что расследование убийства Сюзанны Смеед — ее собственный липкий комок, который, может статься, никогда не обретет форму. Встреча с Венке Хеллевик, пожалуй, уточнила портрет Сюзанны Смеед; детство в Лангевике едва ли было легким для девочки из семьи, которая выделялась, точно павлины в стае серых индюшек. Вероятно, этим — по меньшей мере отчасти — объясняются неустанные попытки Сюзанны приспособиться, стать своей, втереться в семью, столь отличную от ее собственной. Отсюда и злость, когда все рухнуло. Злость на развод, на то, как ее буквально вытолкали, принудили снова вернуться в Лангевик и в довершение всего уже там выяснить, что земля, изначально предназначенная в наследство ей, продана и принадлежала теперь человеку, которого она ненавидела. Юнасу Смееду. Кто бы удивился, если бы Сюзанна разбила ему голову кочергой, думает Карен. Но наоборот? Нет, у Юнаса не было ни малейшего мотива. Однако теоретически была возможность. Досадная математическая возможность говорила, что по времени он мог это сделать. Если не он, то кто?


Отчет Корнелиса Лоотса и Астрид Нильсен на вечернем совещании был образцово четким и вполне подробным. Они побеседовали как с ближайшими коллегами Сюзанны, так и с вспомогательным персоналом и уборщиками, а кроме того, еще раз поговорили с начальницей “Сульгордена”, Гуниллой Му-эн. Примерно половина опрошенных вообще ничего о Сюзанне Смеед сказать не могла, знала ее только по имени да в лицо, но общалась с ней очень мало. Вторая половина в один голос твердила, что Сюзанна, отвечавшая за обработку накладных, заработную плату и заявления об отпуске, выполняла свои обязанности тщательно и организованно, однако страдала полным отсутствием гибкости и желания пойти навстречу, даже при очень серьезных обстоятельствах не выказывала готовности хоть немного помочь кому-либо выбраться из тяжелого положения. Заявление об отпуске, попавшее на стол Сюзанны с опозданием на минуту, она не подписывала, пусть даже претендентов на временную работу было хоть отбавляй. Аванс в счет заработной платы всегда отклонялся, независимо от причин. Вдобавок у нее была неприятная привычка во все вмешиваться, выискивать у других недостатки и постоянно подвергать сомнению данные о сверхурочной работе или потребность в новой рабочей одежде. Короче говоря, как выразилась одна из уборщиц, Сюзанну Смеед считали сущей гнидой.

Мало-мальски полезных деталей частной жизни Сюзанны никто не сообщил. Непонятно почему, по словам Нильсен и Лоотса. Либо ничего интересного они рассказать не могли, либо никого в “Сульгордене” не интересовало, как Сюзанна проводит свободное время. Большинство знало, что она в разводе и живет в Лангевике, старшим коллегам было также известно, с кем она в разводе и что у нее есть дочь. Некоторые знали, что в отпуск Сюзанна обычно ездила за границу, но с годами все реже; много времени минуло с тех пор, как она возвращалась на работу со средиземноморским или таиландским загаром.

“Думаю, ей не хватало денег на поездки, что не удивительно, учитывая здешние заработки”, — заметила Гунилла Муэн.

Выяснились и еще кое-какие факты. Примерно год назад Сюзанна подавала заявление, но не получила место заместителя заведующей, хотя несколько раз замещала Гуниллу Муэн, когда та была в отпуске или отсутствовала по другим причинам. По словам Гуниллы Муэн, отказали ей как раз из-за сложностей в отношениях с персоналом и из-за нехватки гибкости, которую засвидетельствовали многие сотрудники. После этого Сюзанна Смеед окончательно обособилась, обедала всегда в одиночестве, не участвовала ни в каких общих мероприятиях, если они не имели непосредственного отношения к работе, приходила ровно в восемь и уходила ровно в пять. Ни минутой раньше, ни минутой позже.

Но минувшей весной, когда руководство запретило пользоваться рабочим мобильником в личных целях, Сюзанна забыла привычную сдержанность и неожиданно рассвирепела. Согласно показаниям четырех свидетелей, она кричала Гунилле Муэн, что “у нее вообще-то найдется, что рассказать об этой лавочке” и что им “не мешает остерегаться”. Что она имела в виду, ни Гунилла Муэн, ни другие якобы понятия не имели. Саму же вспышку ярости одни относили за счет вероятных проблем с алкоголем, тогда как другие уверяли, что она просто-напросто “обыкновенная ведьма-климактеричка”.

Никаких действий со стороны Сюзанны не последовало, и она никогда не упоминала о случившемся, но этот тягостный инцидент еще усилил напряженность в отношениях с коллегами. В конце концов кто-то доложил “наверх” о сложившейся ситуации как о проблеме климата на рабочем месте, и Сюзанну вызвали на ковер к начальнику головного отдела кадров компании “Эйра” для беседы о возможном переводе в один из восьми других ее центров. Сюзанна отказалась и после серьезного нагоняя вернулась в “Сульгорден”.

Последние месяцы Сюзанна так часто отсутствовала на работе, что Гунилле Муэн пришлось вновь связаться с головным отделом кадров, однако пока что никакой реакции не последовало. Как раз в понедельник перед убийством Сюзанна позвонила и сказала, что не придет. Причину она не назвала, просто оставила сообщение на общем автоответчике. И на работе больше не появлялась.

Полицейские айтишники закончили изучение рабочего компьютера Сюзанны, правда, с ничтожным результатом. Когда в “Сульгордене” запретили частные разговоры по рабочим мобильникам, Сюзанна заодно прекратила электронную переписку и интернет-трафик частного характера с рабочего компьютера. А до тех пор речь шла в основном о заказах одежды и косметики, нескольких обстоятельных жалобах на ветроэлектростанции, обжаловании нескольких штрафов за просрочку платежей, а также о спорадической и зачастую односторонней переписке с дочерью.

За одним исключением: мейл частного характера был получен, но остался без ответа. В конце мая некая Диса Бринкманн прислала мейл по адресу . Письмо было написано на смеси шведского и датского. Карен пустила распечатку по кругу.


Дорогая Сюзанна!

Ты, наверно, не помнишь меня, мы виделись много лет назад, когда ты была совсем маленькая. Но, возможно, ты слышала обо мне от родителей. Несколько лет мы жили коммуной в Лангевике. У меня есть информация, которая может оказаться для тебя важной, поэтому я бы хотела как можно скорее с тобой связаться.

С сердечным приветом,

Диса Бринкманн

Тел.: +46 40 682 зз 26


Мейл был отправлен с адреса но ответа не последовало, во всяком случае с электронной почты Сюзанны в “Сульгордене”.

— Может, у нее есть частный электронный адрес, и она ответила с собственного компьютера, если он у нее был, — предположил Карл. — Или позвонила по телефону. Мы пробили номер?

— Он зарегистрирован в Мальмё, — ответила Карен и добавила: — Это на юге Швеции.

— Спасибо, мы знаем, где находится Мальмё.

— Я пробовала позвонить, — продолжила Карен, пропустив мимо ушей замечание Карла, который явно до сих пор таил обиду. — Но трубку никто не берет, и автоответчика нет, сообщение не оставишь. Будем, конечно, звонить дальше, однако, учитывая, насколько необщительна была Сюзанна и насколько не одобряла образ жизни родителей, вероятность, что Диса Бринкманн получила ответ на свою попытку связаться, крайне невелика.

Закончилось совещание в миноре. Слабый, но явственный душок безнадежности впервые закрался в группу, словно вонючая рыбешка, о которой все знают, но упорно делают вид, будто ее нет. Голосом, полным безосновательной уверенности, Карен попробовала взбодрить людей: ведь, как бы то ни было, разговор с Дисой Бринкманн может оказаться небесполезным, а кроме того, надо бы обязательно выяснить, вправду ли Сюзанна знала что-то опасное для Гуниллы Муэн, “Сульгордена” или его владельцев. И подчеркнула, что расследование только началось, прошло едва трое суток. Но все знали, что как раз эти первые трое суток должны были привести к подвижкам. Вслух никто ничего не сказал, может, ей просто показалось, что все думают об одном? “Будь здесь Смеед, мы бы продвинулись дальше”.


Карен кладет кусочек глины обратно в корыто, вытирает руки о джинсы. Идет на кухоньку возле мастерской, открывает холодильник. Марике оправдывает ее надежды. На самой верхней полке, правда, только полголовки сыра, несколько бананов, пакет молока с просроченной датой, несколько катушек с пленкой и банка оливок, зато ниже гордо уложены добавления к оливкам: три бутылки джина и бутылка вермута, который, по мнению Марике, относится к категории товаров первой необходимости. Карен открывает морозилку, достает бокал для мартини.

Забрав с лавки в магазине свою сумку, она возвращается в мастерскую и с полным до краев бокалом садится на диван. Уже после первого глотка жутко хочется закурить, и она с досадой понимает, что на сей раз клятву в самом деле нарушить не удастся — последние сигареты отданы бомжу возле торгового центра “Грено”. Минуту-другую она прикидывает, не выйти ли на улицу, не пройтись ли на Варвсгате, до ближайшего дежурного магазина, но, быстро глянув в окно, отбрасывает эту мысль. Открывает сумку, вынимает большой тяжелый пластиковый пакет и, прислонясь к спинке дивана и подобрав под себя ноги, кладет пакет на колени. Осторожно расстегивает пластиковую молнию и вытаскивает толстый фотоальбом, который они с Карлом нашли в комоде Сюзанны Смеед и который криминалисты наконец-то ей вернули.

Секунду Карен рассматривает альбом, осторожно проводит ладонью по переплету; он удачно имитирует голубую кожу, но потрепанные углы открывают взгляду прессованный картон. Карен открывает альбом, от страниц которого веет знакомым запахом пыли и старого клейстера.

38

У нее самой дома есть три-четыре фотоальбома разного времени; здесь же как будто бы собраны под одной крышкой все фотографии семейства Линдгрен, относящиеся к разным десятилетиям. Наверно, перед отъездом из Швеции они захватили с собой наиболее важные снимки. Самые старые — побуревшие студийные фотографии начала минувшего века, вероятно, портреты предков Анны-Марии или Пера. Карен читает шведские имена, вместе с датами аккуратно выведенные под снимками: Августа и Густав, 1901 г., Ёта и Альбин, 1904 г.; на обоих женщины в черных платьях, с тугими пучками стоят за спиной мужей, а те в выходных костюмах оцепенело сидят на стульях. Имена и годы, но никаких более подробных сведений об изображенных людях.

На следующих страницах — экспозиция родни и друзей семейства Линдгрен на протяжении нескольких десятилетий ХХ века, и с каждым десятилетием сюжеты все меньше привязаны к торжественным случаям, скорее будничны: мужчина по имени Рудольф в костюме и тяжелых башмаках с гордым видом стоит, прислонясь к “форду-Т”, 1927 г.; смеющаяся грудастая женщина в цветастом платье тридцатых годов и белых туфлях в саду — Анна-Грета, а год 1933-й. На третьей фотографии, сделанной, вероятно, тогда же и там же, молодой человек в студенческой фуражке, Ларс-Эрик, обнимает ту же женщину на крыльце желтого деревянного дома. Мать и сын, думает Карен.

Через год после гимназического выпускного некая Улла выполняет гимнастические упражнения на бревне, а следующая фотография изображает мальчиков Карла-Артура и Эскиля: в 1935 году вместе с несколькими другими детьми, чьи имена не указаны, они прыгают с мостков в воду. На двух групповых фото времен мобилизации — молодые люди в военной форме, с серьезными лицами. Несколько женщин, одетых по моде сороковых, явно мерзнут на зимнем железнодорожном вокзале; одна машет рукой фотографу, а вторая, похоже, раздает суп выстроившимся в очередь мужчинам в военной форме. Подпись гласит: Катринехольм, 1943 г.

Среди предков обнаруживается и малюсенькая фотография на фоне как будто бы знакомого пейзажа; снято, кажется, возле одного из лодочных сараев в Лангевике, на фото чета стариков, они сидят на стульях, чинят сети: Ветле и Альма Гроо, 1947 г.

К своему удивлению, Карен растрогана. Иные фотографии вполне могли бы находиться в ее собственном семейном альбоме, и от внезапного ощущения сопричастности и бессмыслицы бренности перехватывает горло. Женщины, мужчины, дети с серьезными лицами или радостными улыбками, свидетели разных десятилетий, теперь никого из них, верно, уже нет в живых. Поколение за поколением они боролись за собственное выживание и продолжение рода — а наверно, и за крупицу счастья. Все эти предки, о чьих печалях и радостях теперь можно лишь догадываться по нескольким поблекшим снимкам. Люди, некогда бывшие для кого-то всем, и, тем не менее, через несколько поколений большинство из них уже забыто.

А кого-то из нас забудут еще быстрее, думает Карен, допивая бокал.

Снова ее волной захлестывает желание покурить, и в порыве внезапного озарения она идет на кухню, открывает подвесной шкафчик. Марике до сих пор временами покуривает. И подобно Карен, постоянно нарушает обещания бросить, слишком охотно сдается, если что-то не выходит; последний раз Карен видела, как она дымила на Устричном фестивале, сетуя на неудачную глазуровку.

Карен пробегает взглядом по полкам с чашками, бокалами, тарелками и мисками. Щупает пальцами там, куда не заглянешь, и за громадной чашей из красной глазурованной глины натыкается на нечто знакомое. С ощущением победы и слабым уколом совести она извлекает оттуда полпачки “Кэмела”.


Смешав себе еще один сухой мартини и надев кофту, она снова садится на диван и посылает Марике эсэмэску, что намерена прикончить ее сигаретный НЗ. Снова кладет на колени тяжелый альбом и продолжает изучать фотографии. Ларс-Эрик, вероятно, отец Пера, думает она. На каких снимках — если они вообще существуют — изображены родственники Анны-Марии, вычислить труднее. Не указаны ни имена, ни родственные связи, и она листает дальше с убывающим интересом — анонимные лица, упорядоченные сюжеты.

Теперь ей навстречу брезжит осторожная надежда послевоенного времени. Снимки по-прежнему черно-белые, но по мере того, как сороковые годы сменяются пятидесятыми, сюжеты все больше напоминают нынешние: дети, играющие в пригородных фонтанах, три молоденькие девушки с тонкими талиями и высокими прическами соблазнительно выпячивают губки, молодой парень в джинсах и кожаной куртке сидит на корточках возле мопеда. Пер, 1957 г. — написано под мопедом. Еще несколько извещений о смерти; грудастая Анна-Грета Линдгрен, очевидно, умерла в 1955-м, в возрасте 74 лет, оплаканная “супругом, детьми и внуками”. Еще несколько выпускных фотографий; улыбающаяся девушка с аккуратной прической и неуверенной улыбкой: Анна-Мария, 1959 г. На соседнем снимке — такой же аккуратный молодой человек с зализанными белокурыми волосами и несколькими шрамами от залеченных угрей на скулах.

Карен закуривает новую сигарету, потягивает мартини, переворачивает страницу. Шестидесятые годы — память о семействе Линдгрен расцвечивается яркими красками с характерным желтоватым налетом, словно легкое марево на снимках. Похоже, фотоаппараты есть теперь у всех; спонтанность придает снимкам живость, но качество ухудшается. Фокус зачастую смещен несколько вперед, назад или вообще вбок от объекта, половина людей выглядывает из-за краев снимка. И, возможно, в силу той же нехватки тщательности, не указаны ни имена, ни даты. Однако, вне всякого сомнения, начались шестидесятые. Большинство людей постарше по-прежнему в одежде, которая была в моде на одно-два десятилетия раньше, но тем отчетливее идеал нового времени налагает отпечаток на молодое поколение. Теперь на фото главным образом два персонажа — обоим, судя по всему, уже под тридцать, Карен узнает их по выпускным фото. Явно по уши влюбленные друг в друга, Анна-Мария и Пер позируют в разных ситуациях, она в мини, он в узких костюмных брюках, иногда одни, но чаще в компании друзей. Кто-то в этой компании явно старается увековечить каждую встречу — праздники, обеды, коллективные поездки в отпуск. На снимках все больше беременных женщин, а постепенно и малышей. Молодая пара за руки поднимает в воздух маленького мальчонку, так что он, смеясь, висит меж ними, молодая женщина с длинными волосами кормит младенца, сидя на одеяле в зеленой траве. Хотя лицо наполовину скрыто, видно, что она улыбается.

Карен отрывает взгляд от альбома, закрывает глаза. Она тоже улыбалась таким неожиданно блаженным образом? В ту пору, когда колики, простуды, ветрянка и отиты еще не примешали к блаженному восторгу толику постоянной тревоги. Когда разбросанные детальки “Лего” еще не впивались в босые ноги, когда кризис трехлетнего возраста еще не превратил любое одевание в войну. Когда дом еще не наполнился ее собственным занудным ворчанием. Постоянным ворчанием про варежки и шарфы, про уроки и просмотр телевизора и всякими там “ради бога, не ешь хлопья прямо из пачки”, и “Джон, научи ты его в следующий раз отключать звонок”, и “проследи, чтобы он пристегнулся в машине, знаешь ведь, он отстегивает ремень, когда никто не видит”.

Неужели она глядела на маленький сверток у себя на руках с печальной, почти скорбной улыбкой, будто уже тогда предчувствовала, что случится? Что случится, если она всего лишь на один злосчастный миг потеряет бдительность. Если на секунду уговорит себя не беспокоиться обо всем. Если не успеет избежать опасности.

Машинально, толком не замечая, что по щекам текут слезы, она тыльной стороной руки смахивает их с подбородка и шмыгает носом. Рука дрожит совсем чуть-чуть, когда она подносит зажигалку к очередной сигарете, а когда поднимает бокал, дрожь совсем стихает. На сей раз миновало. По-прежнему часто, думает она, но уже не подолгу. Уже лучше.

Глубокий вздох, и она опять возвращается к Сюзанниному собранию фотографий, переворачивает страницы, разглядывает снимки с новой дистанции. Деловито констатирует, что теперь, когда конец шестидесятых крепко зацапал семейство Линдгрен, мода определенно предписывает брюки-клеш, рубашки в обтяжку, длинные платья, окрашенные в технике батика, и прически на прямой пробор. Кадр за кадром смеющаяся молодежь на фоне синего кодаковского неба.

Может, кто-нибудь из них переехал с Линдгренами в Доггерланд? Может, кто-нибудь из них — те самые, о ком с таким презрением отзывались мужики в “Зайце и вороне”? Она быстро листает дальше — и вот он, снимок, который наконец-то связывает шведскую жизнь Пера и Анны-Марии Линдгрен с их новым бытием в коммуне далеко-далеко оттуда.

Групповой снимок на борту автомобильного парома. Карен сразу узнаёт зеленый логотип пароходства, что виднеется на заднем плане; стилизованная рыба над волнистой линией до сих пор украшает суда, курсирующие меж Дункером и Эсбьергом.

Три женщины, двое мужчин, трое детей. Девочка лет пяти цепляется за руку одной из женщин и улыбается в объектив. У одной из двух других женщин в длинной шали, обернутой вокруг тела, помещается младенец, а один из мужчин придерживает детскую коляску. Ребенку в коляске на вид примерно год. Длинные волосы женщин развеваются на ветру, платья липнут к ногам.

Наверно, они попросили кого-то из попутчиков сделать снимок, думает Карен, или в их компании был еще один человек. Она всматривается в полные надежд улыбающиеся лица и вздрагивает. Меньше чем через два года некоторые вернутся в Швецию, а тех, что остались в Лангевике, нет в живых.

На следующей странице — всего одна фотография. Над ней полусантиметровыми цифрами и буквами оранжевой тушью выведено: Лангевик, 1970 г. Вокруг снимка — разноцветные цветы и символы мира. Сам снимок — групповой. Восемь человек взрослых, женщин и мужчин поровну, теснятся в два ряда на ступеньках, ведущих к двустворчатой зеленой двери большого дома. На траве у подножия лестницы сидят ребятишки.

Под фотографией аккуратно выписаны имена: Диса, Тумас, Ингела, Тео — видимо, те, что стоят на верхней ступеньке. Карен наклоняется, разглядывает крайнюю слева женщину. Диса Бринкманн. Вот, стало быть, какая она. Вернее, какая она была без малого пятьдесят лет назад. Сейчас ей изрядно за семьдесят. Карен скользит взглядом по тем, что стоят ступенькой ниже, читает имена: Пер, Анна-Мария, Джанет и Брендон.

Пер и Анна-Мария Линдгрен, родители Сюзанны, думает она, с ощущением неловкости рассматривая улыбающиеся лица. Снимок сделан, когда Сюзанны еще не было на свете, и запечатленные на нем люди, слава богу, никогда не узнают, как закончится ее жизнь.

Имена в самом нижнем ряду такие: Орьян, Метта и Лав. Орьян — это, видимо, годовалый мальчуган, Метта, которой лет пять, сидит по-турецки, скрестив ноги, на коленях у нее Лав, мальчик это или девочка, понять невозможно.

Три женщины, двое мужчин и трое детей, очевидно, те же, что и на снимке с парома, остальные лица совсем новые. И, конечно, никаких фамилий, разочарованно отмечает Карен.

Оставшихся фотографий в альбоме немного, они даже не вклеены. Просто засунуты между последними страницами. Несколько видовых снимков лангевикской гавани и усадьбы Луторп: большой дом и два садовых домика, надворные постройки, курятник и вроде как участок с только что посаженной картошкой. Фото длинноволосого молодого мужчины в круглых очках с обнаженным торсом, он стоит на крыше, замахнувшись молотком. Карен сравнивает с групповым фото и констатирует, что, скорее всего, это Брендон.

Она берет следующую фотографию. На слегка расплывчатом снимке изображена женщина, пожалуй, чуть старше других, она стоит у плиты, помешивает в большом котле. Длинные пепельные волосы заплетены в толстую косу, переброшенную через плечо, платье до щиколоток. Со смущенной улыбкой она обернулась к фотографу, не выпустив из рук деревянную мутовку. Еще раз сравнение с групповым снимком: да, это Диса.

Новый снимок: беременная женщина с крашенными хной волосами и огромным животом под длинным батиковым платьем держится обеими руками за спину, вид у нее усталый. Должно быть, та же, что и на пароме из Швеции, с ребенком в шали, думает Карен, сравнивая с групповым снимком. Ингела. По меньшей мере один из ребятишек ее, а тут она опять на сносях, неудивительно, что выглядит усталой.

Самая последняя фотография — две женщины на ступеньках крыльца. И хотя прошло четыре с лишним десятка лет, Карен угадывает дурное настроение. Анна-Мария сидит, подперев подбородок рукой, по-луотвернувшись, а рыжая Ингела протестующе тянет руку к объективу: мол, не снимайте.

Другая жизнь, думает Карен, вероятно, они мечтали только об этом. Новые времена, новые идеалы, новая страна.

Наверно, как и другие, они искали лучшей жизни, общности, полной счастья, каким они его себе представляли. И отправились в далекий край, чтобы найти это счастье, рискнули всем, чтобы найти то, что искали. Имели мужество и волю самим построить существование, которого желали. И все-таки уже через год мечте пришел конец.


Что-то в Луторпе явно пошло совсем не так, думает Карен. Только вот что. Ей вдруг кажется как никогда важным разыскать Дису Бринкманн.

39

Лангевик, август 1970 г.


Угрызения совести сдавливают грудь, отдают под ложечку. Пер Линдгрен наклоняется вперед, дышит часто и коротко, чтобы спазм отпустил. Немного погодя выпрямляется, идет дальше вверх по тропинке, не в силах утереть слезы, бегущие по щекам. Как он мог? Как, черт побери, он мог?

Но он знает ответ — все лето было сплошной долгой прелюдией. Смеющийся рот Ингелы с пухлыми красными губами, такой непохожий на печальную улыбку Анны-Марии. Ингела — руками, черными от земли картофельной делянки, — зачерпывает ковш воды из бочки на углу дома и смывает пот со лба и спины. А он вбирает взглядом всю эту цветущую щедрость, проступившую под мокрой тканью платья. Беспечная радость Ингелы, такая непохожая на вечную опаску Анны-Марии.

Глаза Ингелы, когда она встречается взглядом с ним. Ее руки, как бы невзначай гладящие его по спине каждый раз, когда она проходит мимо, ее бедро, прижимающееся под столом к его бедру, язык, соблазнительно слизывающий капли вина с верхней губы, меж тем как она глядит ему в глаза.

А он. Каждую минуту он знает, где находится Ингела. Его взгляд каждую минуту ищет ее взгляд, ищет подтверждения и всякий раз его получает. А в тот вечер несколько недель назад он, смеясь, взъерошил волосы Анны-Марии, когда она опять подступила к нему с обвинениями. Почему он так смотрит на Ингелу? Думает, она не видит? Он спал с ней? С женой Тумаса. С женой своего лучшего друга. Отвечай честно, спал?

“Нет, Амми, — сказал он с удивленным смешком, так убедительно, что уже тогда понял, как легко ее обмануть. Уже тогда, до того как все случилось по-настоящему. Назвал ее ласкательным именем и говорил так нежно, что ее злость сменилась слезами. — Ты ревнуешь?”

“Просто скажи правду”, — попросила она.

А он нагло отперся, даже сам напустился на нее. Между ним и Ингелой, разумеется, ничего не было и нет, это плод ее воображения. Да если бы что-то и было, Анна-Мария не вправе обвинять его. Они же решили: никто никем не владеет. Не от подобных ли мелкобуржуазных претензий они как раз и хотели избавиться здесь, в усадьбе?

“Ты можешь честно сказать, как обстоит дело?” — опять взмолилась она.

В ответ он сказал, что она, мол, норовит удушить его. И в конце концов Анна-Мария отступилась, сдалась, вроде как поверила ему. Но он видел тревогу в ее глазах и поклялся себе больше не глазеть на грудь и губы Ингелы. Она ведь, черт побери, жена Тумаса, жена его лучшего друга. И Анну-Марию он любит. По-настоящему любит.

Да, я ее люблю, думает он, глядя на море. Люблю. Анна-Мария не должна узнать, иначе я ее потеряю. И Тумаса тоже потеряю. Потеряю все, что построено общими усилиями. А в следующую секунду в нем вскипает беспричинная злость. Почему надо так сурово осуждать именно его? Брендон, бабник хренов, тоже пялил глаза на Ингелу, когда Джанет не видела. И черт его знает, чем он занимался с сестрой Тео, когда та неделю-другую назад приезжала погостить.

И не сам ли Тумас больше всех ратовал за свободную любовь, что никто, мол, никем не владеет, что любовь не знает границ? Не он ли снова принял Ингелу после того, как они почти три года жили врозь, когда она приползла назад, в защищенность. Снова стал любить ее, хотя дети у нее от другого. Сказал, что все дети общие. Заботился о детях Ингелы как о родных, кормил их, тетешкал, менял пеленки и все такое.

Ведь они так и решили: у нас все общее — вещи, еда, питье, работа, радость и печаль. Общность, свобода и честность — вот основа их жизни в усадьбе. И любовь. Остальное неважно.

Проблема в том, что никто не был вполне честен. Ни Брендон, который обманывал Джанет, ни Тео, прятавший лучшую травку в матрасе. Ни даже Анна-Мария, которая сказала, что верит ему, хотя глаза говорили о другом.

И меньше всех он сам. Трусливо, как вор, он дождался, пока Тумас уедет домой в Швецию.

Лучший друг оставляет семью в моей усадьбе, едет на похороны матери, а я, пользуясь случаем, трахаю его жену, думает Пер, сгорая от стыда. Причем не один раз; они продолжали и по возвращении Ту-маса, хихикая, находили время и место, наслаждались своим секретом, переглядывались за столом, когда никто не видел.

Ведь никто, наверно, не видел?

Никогда больше, клянется он себе. Повторяет вслух: никогда больше.

Остальным не надо знать, что ребенок, которого ждет Ингела, не от Тумаса. И на этот раз тоже.

Ребенок твой, Пер, сказала она. Я совершенно уверена.

Во всяком случае, он не намерен признаваться ни Анне-Марии, ни Тумасу. С какой стати именно ему быть честным, остальные-то не больно честны? И Ингела не должна рассказывать. Знает ведь, для Анны-Марии это будет сокрушительный удар.

А Тумас. На сей раз он вряд ли так легко простит, сказал ей Пер. Если мы признаемся, все полетит к чертям собачьим, сказал он. Усадьба, дружба, его отношения с Анной-Марией. Все рухнет, все, что они начали строить, развалится, если сказать правду.

В конце концов Ингела обещала молчать. Правда обещала.

Только вот она крайне… непредсказуема.

Пер поворачивает, идет к усадьбе. Надо еще раз поговорить с ней, думает он. Сейчас, пока не поздно.

40

— Кто, черт побери, путешествует по Испании пешком? Это что, нелепый шведский прикол?

Карен с такой силой откидывается на спинку кресла, что оно отъезжает назад и врезается в пустой письменный стол Йоханнисена.

Телефонный номер, зарегистрированный в Мальмё по адресу Дисы Бринкманн, не отвечает, но Астрид Нильсен сумела выяснить, что Метта Бринкманн-Гран, дочь Дисы Бринкманн, проживает со своим двадцатитрехлетним сыном Йеспером также в Мальмё, только в районе Ломма. И когда Карен позвонила туда, к телефону подошел сын.

Южношведский диалект понять трудновато, но она все-таки уразумела, что Йеспер Гран ничего не знает о возможных контактах своей бабушки с некоей Сюзанной Смеед из Доггерланда. Йеспер Гран вообще не очень-то интересовался бабушкиными делами. Предположил, что она в Испании:

— Совершает какое-то дурацкое паломничество, или как там они это называют. Вы лучше у мамани моей спросите, она через час будет дома.

И когда часом позже Карен действительно удалось связаться с Меттой Бринкманн-Гран, та подтвердила: Диса Бринкманн отправилась в Сантьяго-де-Компостела и вернется, вероятно, дней через десять-двенадцать.

— Мама увлекается духовными практиками, по-моему, она уже третий раз идет этим маршрутом, так что это не коллективный тур; обычно она отсутствует недели две, максимум три. Но, помнится, в следующие выходные она хотела пойти на концерт здесь, в Мальмё, стало быть, к тому времени должна вернуться.

— О’кей, а мобильник у вашей мамы есть? Мы не сумели найти номер.

— Мобильник-то есть, но зарегистрирован он на меня, поскольку плачу за него я. Это был мой подарок на Рождество. Только он у нас на кухне. Когда я отвозила ее в аэропорт, она отдала его мне.

— Почему?

— Не хотела иметь его при себе во время паломничества. Оно ведь основано на идее молчания и размышления. К тому же она боялась потерять телефон. Я тоже спросила, как же с ней связаться в случае чего, а она сказала, что звонок мобильника выбьет ее из колеи. Да и вообще, нечего, мол, ей надоедать. Все-таки дать вам номер? Ведь мама скоро вернется.

Карен тихонько вздохнула, записала номер и сменила тему:

— В начале семидесятых вы с мамой действительно жили в коммуне в Лангевике?

Несколько секунд Метта Бринкманн-Гран молчала, а когда ответила, в ее тоне сквозил легкий холодок.

Насторожилась, подумала Карен.

— Да, это правда, только ведь прошло сорок с лишним лет. Мы вернулись домой, когда настала пора отдать меня в школу. А в чем, собственно, дело?

Карен коротко рассказала, что убита некая Сюзанна Смеед и что, по данным доггерландской полиции, несколькими месяцами ранее Диса пыталась с ней связаться. И теперь они обязаны задать несколько стандартных вопросов всем, кто в последнее время контактировал с Сюзанной.

— У вас нет никаких соображений насчет того, почему ваша мама хотела связаться с Сюзанной?

На этот раз Метта Бринкманн-Гран ответила быстро:

— Понятия не имею. — Но, поскольку Карен на другом конце линии молча ждала, все же добавила: — Наверно, хотела поговорить с кем-нибудь из тех времен и думала, что Сюзанна может посодействовать. Мама немножко… как бы это сказать… она до сих пор накрепко застряла в семидесятых. Словом, когда она вернется, вы можете сами у нее спросить.

Метта обещала проследить, чтобы ее мать связалась с Карен, как только вернется домой или даже раньше, если Диса вдруг позвонит из Испании. На этом разговор закончился.


Карен закрывает глаза, вспоминает слова Йеспера Грана. “Дурацкое паломничество”.

Она смеется. Н-да, можно и так сказать. Она тоже читала о паломничествах в Сантьяго-да-Компостела, видела потрясающе красивые фотографии разных паломнических маршрутов, но ее никогда не тянуло участвовать. Малая толика веры, какой ее снабдили в детстве — летом, когда она обычно несколько недель проводила с кузенами на Ноорё, отцова родня делала вялые попытки привлечь ее на эту узкую стезю, — рассыпалась прахом в декабрьский вторник одиннадцать лет назад.

Так что пешие паломничества на стертых ногах для Карен Эйкен Хорнби неактуальны. И как только женщине, которой уже за семьдесят, хватает сил неделями бродить пыльными испанскими проселками? — И как, черт побери, можно стать на ноги всего через несколько дней после инфаркта, — раздраженно бормочет она, мрачно глянув на стол Йоханнисена и отъезжая к собственному столу.

Эвальд Йоханнисен сообщил через жену, что завтра его выпишут и что на работу он вернется в лучшем случае уже через неделю-другую.

— Спазм сосудов, — поправляет Карл. — Не инфаркт. Мой папаша тоже принимает нитроглицерин и средства, понижающие уровень кальция…

— Да, но он-то, черт побери, дантист, а не полицейский, — сердито перебивает Карен. — Йоханнисену пора думать о пенсии. Он явно был не в лучшей форме, когда его скрутило, и как он теперь думает справляться?

— Вопрос скорее в том, как справляться тебе. Мягко говоря, вид у тебя усталый, — негромко замечает Карл. — Ты обедала?

— Я не голодна, — отмахивается Карен и продолжает: — Неудивительно, что у меня усталый вид, мы же топчемся на одном месте. Почти неделя прошла — и ни единой зацепки.

— Прошло пять дней, — уточняет Карл и встает. — Еще много чего может случиться, как ты сама говорила вчера на совещании.

— Я врала, — мрачно отвечает она.

— Да, я понял, с тобой такое бывает.

— Я думала, мы разобрались, — ворчит Карен.

Наверно, Карл прав, думает она. Голова немножко кружится, значит, сахар где-то на уровне плинтуса.

— Брось, Эйкен.

— Извини. Но отсутствие подвижек все силы выматывает. Куда ни сунемся, везде тупик. Сюзанна Смеед убита, а мы понятия не имеем, кто это сделал и почему.

— Всеобщей любовью она, мягко говоря, не пользовалась, так что у кого-то наверняка был мотив.

— Я тоже не всеобщая любимица, но мне-то никто башку не пробивал.

— Пока что… — ухмыляется Карл. — Йоханнисен был бы не прочь. Да и я иной раз тоже.

— Черт меня побери, Хёуген наверняка перепоручит расследование кому-нибудь еще, если мы в ближайшее время не додумаемся до хотя бы мало-мальски внятной версии. Да и группа, по-моему, начинает выдыхаться.

— Ну, лично я проголодался и хотел двинуть в “Магазин”. Ты со мной? У них там сейчас отличная килька.

Карен со вздохом встает, снимает со спинки кресла куртку.


Через четверть часа они устроились за столиком у окна. Время близится к половине второго, обеденный час пик уже миновал. Карен отпивает глоток пива, смотрит на гавань.

Крупные рыболовные суда теперь швартуются в Равенбю, но мелкие траулеры, широкие сейнеры и легкие алюминиевые лодки ловцов устриц по-прежнему здесь. Кучка ныряльщиков толпится на краю пристани и словно бы что-то обсуждает, возбужденно размахивая руками. Наверно, как обычно, бранят конкурентов с устричных банок на Фриселе. Чуть дальше идет, наклонясь вперед, мужчина с магазинной тележкой, высматривает залоговые банки. Карен вспоминает, что видела его утром после Устричного фестиваля, когда стояла у ограды приморского бульвара, а он спал на пляже.

С тех пор как она проснулась в гостиничной постели рядом с начальником, столько всего случилось, что ей было недосуг предаваться раскаянию и угрызениям совести. Сейчас вместе с воспоминанием о случившемся ее пронизывает неприятное ощущение, и она быстро переводит взгляд на Карла.

— Ну вот, — удовлетворенно роняет он, когда официантка ставит на стол тарелки и корзинку с хлебом.

В животе сосет, когда Карен чует ароматы хрустящей жареной кильки, чесночного масла, лимона и петрушки. И свежего горячего хлеба. Чеснок — недавняя добавка; старшее поколение по-прежнему ест кильку с топленым салом, капелькой уксуса и рубленой черемшой, когда позволяет сезон. Подцепляя вилкой первую рыбку, она с удовлетворением отмечает легкий хруст и с улыбкой встречает взгляд Карла.

— Ты был прав. Я проголодалась.

Оба жуют в тишине, но вот Карл наконец подбирает кусочком хлеба последние капли растопленного масла. Отпивает глоток-другой пива, откидывается назад и глядит на Карен, из-за отрыжки прикрыв рот ладонью.

— Ты правда думаешь, что это мог сделать Юнас? По-моему, все спрашивают себя, вправду ли ты так думаешь или просто злишься на него.

— Я? Злюсь? Не я же, черт побери, отстранила его от работы, даже Хёуген и тот понимал, что иначе нельзя.

— Знаю, — спокойно отвечает Карл. — Но ты говорила со Смеедом наедине, только ты можешь решить, твердое у него алиби на воскресное утро или нет. А ты вроде как сомневаешься, насколько я понимаю.

— Если б я могла не сомневаться. Поверь, я вовсе не горела желанием попасть в такую ситуацию.

— Значит, ты не претендуешь на должность начальника уголовного розыска? Признайся, все-таки в глубине души ты бы не прочь, Эйкен.

Она без улыбки смотрит ему в глаза.

— Не таким способом. Либо Юнас вернется и устроит мне веселенькую жизнь, либо не вернется, но тогда мне все равно вряд ли светит постоянное назначение на эту должность.

— Почему? Потому что транжиришь деньги на дорогущие кофеварки?

— Потому что в таком случае получится, что я содействовала осуждению Юнаса Смееда за убийство. И потому что Смееды влиятельны даже в высших полицейских кругах. Ты разве не знаешь, дядя Юнаса женат на сестре Хёугена?

— Вот, значит, почему он стал нашим начальником, да?

— Нет, не только. Юнас — хороший полицейский. Самодовольный, неприятный, но чертовски хитрый, ты же знаешь. И парням он по нраву. Йоханнисен башмаки ему вылижет по первому слову.

— О’кей, но в чем загвоздка с его алиби? Что не так? Давай еще раз сверим по минутам.

— Я проверила в гостинице, где ночевал Юнас, там подтвердили, что он покинул номер самое раннее в пять минут десятого. Уборщица тогда по-прежнему видела на двери табличку “Не беспокоить”. — Карен отпивает глоток пива. — Его машина была запаркована возле ратуши, и он мог дойти туда максимум за шесть-семь минут. Тогда у него есть сорок пять минут, чтобы доехать до Лангевика и убить Сюзанну. По словам Брудаля, ее могли убить самое позднее в десять, хотя, скорее всего, это случилось раньше. Ты сам слышал, что точнее время указать невозможно. У меня самой дорога из Дункера в Лангевик занимала иной раз чуть меньше получаса. Обычно же — сорок минут.

— Стало быть, десять минут. Загвоздка в них.

— Угу.

— Что говорит Хёуген?

— Он раздосадован, но прокурор Веген, к счастью, женщина умная. Она понимает, что мы не можем исключить Смееда, пока эта загвоздка не разъяснится.

— А сам Юнас что говорит?

— Что вышел из гостиницы в половине десятого и сразу пошел домой. В гостинице никто не видел, как он уходил, и это вполне возможно. Портье не сидел на месте как приклеенный.

— Ну а как насчет до девяти, об этом ты думала? Согласно Брудалю, убийство могло произойти уже около восьми. Юнас мог покинуть гостиницу раньше и успеть в Лангевик и обратно. Раз так легко прошмыгнуть мимо портье, это вполне возможно. Ты говорила с той особой, с которой он был в гостинице?

Карен — в этот миг она подносит к губам стакан — разом цепенеет, пиво выплескивается на руку. Она отчаянно старается замаскировать все это кашлем. Карл, вскинув брови, смотрит на нее с недоверием. А секундой позже она видит, что он догадался.

— Не может быть, — говорит он. — Черт, не может быть.

— Что ты имеешь в виду? — Она ставит стакан на стол, однако в глаза Карлу не смотрит.

Голос ровный, но щеки горят, и она знает, он все видит. Карл раскусил ее за долю секунды. Тоже хитрый полицейский, думает она.

Он молча смотрит на нее, и она напрягается, готовая к шквалу сарказмов. Сплетничать он не станет, в отделе не узнают, но достаточно и того, что Карл теперь в курсе. Карен Эйкен Хорнби переспала с шефом.

На признании он не настаивает, знает, что допытываться, прав ли он, незачем. Только коротко спрашивает:

— В котором часу ты ушла из “Взморья”?

— В двадцать минут восьмого, — тихо отвечает она.

— Ладно, тогда этой версии каюк, — сухо роняет Карл. — Еще пива? Я, во всяком случае, закажу.

Он подзывает официантку, заказывает еще два пива, потому что Карен в ответ вяло кивает.

— Н-да. — Он опять оборачивается к Карен. — Боишься?

— Угадай.

— Я не собираюсь спрашивать, как оно было. Полагаю, ты не слишком отчетливо помнишь.

— Устричный… — Она тщетно пытается улыбнуться. — Ты ведь не скажешь.

— Ну конечно же, я двину прямиком к Хёугену и все ему выложу. А потом позвоню Юнасу и спрошу, какова ты в постели. Хорошо же ты обо мне думаешь!

— Спасибо. Прости.

Новая попытка улыбнуться, щека дергается. Она благодарно смотрит на стакан пива, который официантка ставит перед ней на стол. Оба молча пьют, потом Карл говорит:

— Н-да, если бы мне платили пять марок за каждый паршивый секс, я бы разбогател. Но, если серьезно, Эйкен, ты и Смеед… я бы никогда не поверил. Хорошенькое воскресное похмелье, а? — В тот же миг он смекает кое-что еще. — И как раз тогда звонит Хёуген, сообщает, что жена Смееда убита.

— Бывшая жена, — поправляет Карен.

Карл Бьёркен наклоняется вперед, в кривой усмешке сквозит легкое злорадство:

— Понятно. Вот почему ты хотела сама допросить его. А я-то, дурак, поверил, сказал Йоханнисену: “Это из уважения к Юнасу”.

Карен молча смотрит в стол.

— Да, Эйкен, попала ты. И поделом.


Уже почти три, когда они возвращаются в управление. Карен изо всех сил старается заглушить стыд, снова тщательно изучает письменные отчеты, поступившие в течение дня. Ответы из разных стран касательно возможных судимостей пассажиров круизного судна. К тем, о ком ранее сообщили, что они имеют отсидки, добавился лишь еще один. Итальянец, который неоднократно занимался эксгибиционизмом на школьных дворах и игровых площадках. Последний раз его на восемь месяцев упрятали в психушку, после чего он вернулся к жене и детям на виллу под Палермо. Сейчас он, правда, страдает тяжелым ревматизмом и временами передвигается в инвалидном кресле, отметил Корнелис Лоотс.

Несколько часов спустя Карен бросает взгляд на часы — через шесть минут надо начинать вечернее совещание. В полном унынии она встает, идет к кофеварке. И пока наблюдает, как черный кофе льется в кружку, в голове вертится какая-то мысль. Она пытается поймать ее, но безуспешно. Смутно чувствует, что слышала или видела что-то, но не обратила внимания. Что-то, возможно, важное.

41

— В общем, среди входящих и исходящих звонков повторяются всего пять номеров. Прямой номер Гуниллы Муэн, прямой номер шефа отдела кадров, коммутатор “Сульгордена”, мобильник Юнаса Смееда и мобильник Сигрид Смеед. Само собой, несколько звонков разным продавцам и поставщикам. Кроме того, один звонок с авторизованного шведского номера и три по карточке с неавторизованного номера.

Большими веснушчатыми руками Корнелис Лоотс еще раз перелистывает сколотые листы распечатки звонков с и на рабочий мобильник Сюзанны Смеед за последние шесть месяцев. Когда несколько часов назад поступила эта информация, даже Карл Бьёркен не мог не признать, что на сей раз “АО Тел” проявила необычайную оперативность.

Корнелис Лоотс кладет бумаги на стол, смотрит на коллег, которые с надеждой глядят на него, и медленно, словно наслаждаясь, что в кои-то веки оказался в центре внимания, добавляет:

— А карточка эта была продана в Швеции. Точнее, в Мальмё.

— Угу. Дисе Бринкманн, спорим на десять марок. — Карл со вздохом откидывается на спинку стула.

Карен придвинула к себе распечатку Корнелиса. Листает свои записи, находит искомое и качает головой:

— Нет, это не мобильник Дисы Бринкманн. А вот авторизованный номер принадлежит ей. Выходит, она все-таки связалась с Сюзанной. Двадцать первого июня они проговорили почти час.

— А кто же тогда второй звонивший? Который тоже живет в Мальмё, с этим-то как быть? Нет, я думаю, по карточке тоже звонила Бринкманн.

— Сюзанна не могла пользоваться рабочим телефоном в личных целях, значит, по логике вещей, у нее был и личный мобильник, — говорит Астрид Нильсен. — Вот в нем-то наверняка и находится все, что может представлять для нас интерес.

— Да, это был не просто алиби-мобильник, — кивает Карл.

Карен смотрит на него, вскинув брови:

– “Алиби-мобильник”?

— Ну да, показной, для начальства. Необязательно же использовать его для чего-то другого, кроме поисков порнушки и шантажа.

— У тебя тоже есть такой? В смысле, показной.

— На фига? Я всегда на службе, — смеется Карл. — А за немногие частные звонки пусть платит государство.

— У меня, по крайней мере, есть личный мобильник, и я им пользуюсь, — говорит Астрид. — У нас семейный абонемент на несколько номеров.

Конечно, со вздохом думает Карен. Семейка Пчелки всегда делает правильный выбор: пробежки, здоровое питание и семейный абонемент. Небось и в церковь ходят. Одновременно она отмечает, что Астрид необычно бледна. Прядка волос выбилась из хвоста, усталым жестом она отводит ее со лба.

— Во всяком случае, на рабочий мобильник Сюзанны было в общей сложности три входящих звонка по карточке, — терпеливо продолжает Корнелис Лоотс. — Два в конце июня, первый разговор длился почти полчаса, а второй — всего две минуты. Потом почти три месяца ничего и — входящий звонок с того же авторизованного номера, но он, похоже, прошел прямо на ответчик. — Корнелис делает многозначительную паузу и продолжает: — Этот звонок поступил двадцать седьмого сентября в десять пятнадцать.

— Двадцать седьмого? Черт, в прошлую пятницу!


Ровно четыре секунды за столом царит молчание. Кто-то звонил Сюзанне за два дня до ее убийства. Четыре секунды тишины — и Корнелис Лоотс опять откашливается.

— С помощью “АО Тел” удалось также установить, откуда прошел звонок, и, судя по всему, звонивший находился в районе одной из вышек в центре Копенгагена.

— Н-да, тогда это наверняка не Диса Бринкманн. Она улетела в Испанию… — Карен справляется в своих записях, — как раз двадцать седьмого. Вряд ли у нее было время махнуть в Копенгаген в тот же день, когда она улетела в Бильбао.

Астрид Нильсен молча тыкалась в свой телефон. Теперь она одной рукой тянется к графину с водой, а другой выковыривает из блистера таблетку от головной боли. Вид у нее и правда усталый, думает Карен, пододвигая графин поближе к Астрид. Надо бы, пожалуй, поговорить с ней, спросить, как она себя чувствует. Астрид незаметно сует в рот таблетку, запивает двумя глотками воды и говорит:

— Она вполне могла успеть. На поезде из Мальмё до Копенгагена всего полчаса. А из копенгагенского Каструпа рейсов куда больше, чем из Мальмё. Дисе было намного удобнее вылететь в Бильбао оттуда.

— Если она вообще в Испании, — сказал Карл. — Может, она вместо Бильбао двинула сюда. У нас есть все списки пассажиров за двадцать седьмое? Вдруг среди пассажиров самолета из Каструпа в Дункер обнаружится Диса Бринкманн?

Корнелис кивает и встает.

— Пойду проверю прямо сейчас.

В мгновение ока комната для совещаний наполняется тем, чего Карен не ощущала уже несколько дней. Надеждой. Может быть, наконец-то найдена ниточка, за которую стоит потянуть.


Восемнадцать минут спустя, когда Корнелис Лоотс возвращается, надежда тает.

— Двадцать седьмого ни на одном рейсе в Дункер Диса Бринкманн не числится, — сообщает он, чуть ли не с виноватым видом.

— Она могла приехать и раньше, надо проверить еще несколько дней.

— Боюсь, в этом нет смысла, — говорит Корнелис Лоотс. — По информации “САС”, некая Диса Бринкманн действительно вылетела из Мальмё в Бильбао двадцать седьмого сентября рейсом девять сорок.

Снова повисает молчание.

— Значит, ко времени того звонка старушенция точно была на пути в Испанию, — глухо говорит Карл, облекая в слова то, о чем думали все. Ладно, стало быть, не Диса Бринкманн. Но кто же тогда?

42

Карен сворачивает с шоссе к торговому центру “Грено”. Почти полседьмого, но в “Теме” все еще длиннущие очереди. Уже который год вечерами в пятницу толчея в магазинах настолько невыносима, что все больше людей ездят за покупками на выходные по четвергам. А теперь вот и в четверг не протолкнешься, закупки сдвигаются на вечер среды. Если так пойдет дальше, мрачно думает Карен, глядя на свой квиток из алкогольного отдела, мы станем запасаться на выходные еще вечером в воскресенье.

Но что касается закупок спиртного, доггерландцы чрезвычайно дисциплинированны и организованны. В отделе деликатесов покупателям еще дозволено подумать, выбирая между паштетами и ветчиной, в рыбном вообще предусмотрен тщательный отбор и выбраковка, то есть покупка требует времени. В отделе же спиртного каждый знает, что ему нужно, быстро и четко излагает свой заказ, проводит карточку, берет квиток и через несколько минут забирает бутылки в окошке выдачи. Своего рода конвейер, очередь движется быстро. Кое-что из вина и пива можно приобрести в “быстрой покупке”, но там ассортимент невелик, более крупные закупки делают в супермаркетах “Тема” или “Фрейя”. Карен предстоит крупная закупка. Еда в субботу будет самая непритязательная, но хотя бы напитков должно быть вдоволь. И вообще, пора пополнить запасы.


Двадцать минут спустя она везет тарахтящую тележку по неровному асфальту парковки.

Загрузив в машину два ящика вина, большущую упаковку пива, две бутылки джина, бутылку виски и сумку с луком, чесноком, сливочным маслом и сливками, она откусывает солидный кусок шоколадки, прихваченной на выходе, и с пустой тележкой направляется обратно к магазину.

Мидии она успеет купить в порту в пятницу, Марике обещала привезти из города свежий хлеб, но какой-нибудь десерт, наверно, все-таки предложить надо. Почему она раньше-то не подумала? Возвращаться в магазин и снова стоять в очереди неохота.

Молодой парень в красном комбинезоне “Темы” отцепил длинную вереницу тележек и толкает их ко входу. Яблочный пирог, думает Карен, дома полно яблок, вот и отлично.

— Эй, не прихватишь еще тележку?

Парень останавливается, оборачивается, но задержка явно его не радует. Со вздохом он забирает у Карен тележку, прицепляет ее к остальным. Чтобы длинный “поезд” снова пришел в движение, ему приходится здорово поднатужиться, Карен провожает взглядом его склоненную вперед фигуру, а в голове кружат мысли о субботе. Классический пирог с корицей или, может, французский перевертыш…

Внезапно она замирает. А секундой позже достает из кармана куртки мобильник, торопливо ищет нужный номер.

Юнас Смеед отвечает после пятого сигнала:

— Привет, Эйкен, что у тебя на сей раз?

Слова безукоризненно дружелюбны, но, судя по тону, он отнюдь не рад ее звонку. Она оставляет его тон без внимания и, не здороваясь, сразу переходит к делу:

— Тот малый, с которым ты, по твоим словам, столкнулся утром в воскресенье. Ну, тот, что просил сигарету. Можешь что-нибудь еще сказать о нем?

— Смирись, это пустой номер. Я же сказал: не помню. Знаешь, сколько алкашей болтается тут, в городе? Я слыхал от Хёугена, что вы топчетесь на месте, но неужели у тебя в самом деле нет ничего получше?

— Ты правда ничего не помнишь? — настаивает она. — Ну вспомни хоть что-нибудь. Попытайся.

— В смысле, кроме вони пота и перегара? Карен, милая, ты недостаточно хорошенькая, чтобы быть такой дурехой.

Он издает смешок, явно довольный своей двойной наглостью, а она борется с желанием оборвать разговор. Ведь так просто плюнуть на это дело. Но она пытается еще раз, и не ради Юнаса.

— Ты говорил, что столкнулся с ним на набережной. Может, видел, откуда он шел?

— Да почем я знаю. Он торчал в конце улицы, на самом верху съезда к берегу. Собственно, к чему ты клонишь?

В голосе Юнаса что-то изменилось; в наигранном равнодушии сквозит едва заметное любопытство. Прежде чем задать вопрос, она медлит, не хочет ничего подсказывать. Соломинка такая тонкая.

— Ну, например, у него что-нибудь с собой было?

Досадливый вздох выдает, что слабая искра интереса вмиг погасла.

— Да черт его знает. Кажется, у него была такая большая магазинная тележка, они часто воруют их в супермаркетах, но я понятия не имею, что он туда напихал. Нет, серьезно, Эйкен…

Все, больше ни слова, она прекращает разговор.

43

Спиннхусгате с виду безлюдна, когда Карен медленно огибает Ратушный парк и едет вверх по Валгаллагате в сторону многоэтажного гаража за старым рыбозасолочным заводом. Она чуть наклонилась вперед и внимательно смотрит в боковые окна и лобовое стекло, по которому каждые четыре секунды, сметая мелкие дождинки, с монотонным шорохом скользят дворники. Поравнявшись с гаражом, на задворках крытого рынка она замечает то, что искала. Быстро тормозит, перегибается через пассажирское сиденье и опускает боковое стекло.

Женщина — она как раз собирается поднырнуть под желтый шлагбаум у выезда — замирает, услыхав звук тормозов, и поспешно оборачивается. Инстинктивно выпячивает грудь и губы. Но, разглядев, кто за рулем, прекращает спектакль.

— Привет, Гро, — окликает Карен, — залезай погреться, а? Хочу спросить тебя кое о чем.

Гро Аске секунду медлит, потом, в сапогах на высоком каблуке, семенит к краю тротуара. С кривой улыбкой, обнажая дырку в верхнем ряду зубов, наклоняется к машине:

— Черт, ты прямо как клиент.

Крашеные светлые волосы, темные у корней, намокли от дождя, короткая жакетка из белого искусственного меха явно не годится для такой погоды.

— Может, найдется чего глотнуть? — с надеждой спрашивает Гро Аске, усаживаясь на сиденье и согревая дыханием замерзшие руки. — Озябла очень.

По крайней мере, ей хватило ума оставить миниюбку дома, думает Карен, глядя на джинсы, плотно обтягивающие тощие бедра Гро Аске.

— Извини, — говорит она и, доставая из кармана куртки недавно купленную пачку, добавляет: — Но сигаретой угостить могу.

Знала бы ты, что у меня тут есть, думает она, вспомнив о ящиках с вином, пивом и виски в багажнике. В следующий миг ее аж передернуло: Гро Аске затягивается сигаретой и, закашлявшись, чертыхается, а в груди у нее все хрипит. Карен видела Гро на улицах уже лет десять, но только сейчас, глядя на нее вблизи, впервые осознает, до какой степени истощена эта женщина — худущая, с запавшими глазами и землисто-серой кожей. А ведь ей, наверно, и тридцати нет, думает Карен, стараясь не выдать своих тягостных ощущений.

— Не пора ли тебе завязать с этим делом? — говорит она.

— В смысле, с куревом? — саркастически усмехается Гро.

— Ты знаешь, о чем я.

— А что тогда делать?

— Откуда я знаю, ну, хотя бы просыпаться без страха. Не превращаться в дерьмо. Может, получить разрешение видеться с дочкой. По-моему, в “Линдвалле” тебя сразу же примут, если ты обратишься за помощью.

— Знаю. Вообще-то каждое утро об этом думаю, как только первый раз ширнусь, а вечером опять на улице, и все по новой. Да ты сама знаешь…

Знаю? — думает Карен.

Что она, собственно, знает об этих женщинах и молоденьких девчонках в непомерно коротких юбках, с посиневшими от холода ногами, что наклоняются к опущенным окнам автомобилей? Что она знает о неспящих матерях, которым все время представляются холоднющие наркоманские притоны и которые в глубине души страшатся последнего сообщения о передозе? Что она вообще знает о том, насколько высоки барьеры для тех, кто хочет выбраться из трясины?

Может, ее неспособность навести порядок в собственной жизни не так уж отличается от неспособности Гро, как она себе воображает?

Карен решает перейти прямо к делу:

— Мне нужна твоя помощь. Ты ведь знаешь большинство местных бомжей?

Гро выпячивает губы — мол, так оно и есть — и молча глядит на огонек сигареты.

— Бродит тут один малый, таскает с собой большую магазинную тележку, — продолжает Карен.

— Их много таких, с тележками. С бродунками, как они их называют.

Карен невольно смеется.

— Этот держится, похоже, в районе приморского бульвара, собирает на пляже пустую тару.

Гро делает глубокую затяжку, задерживает дым, потом с шумом выпускает.

— Я не стучу. Ты же знаешь.

— Знаю, но я вовсе не собираюсь брать его под арест. Иначе бы не стала у тебя спрашивать.

— Тогда зачем он тебе?

— Он может подтвердить алиби одного человека, вот и все. Клянусь, Гро.

— У тебя правда нечего выпить?

Карен берется за ключ зажигания.

— Ну, так поможешь или нет? Иначе поеду искать дальше.

Гро Аске в последний раз глубоко затягивается, открывает дверцу, бросает окурок на тротуар. И снова закрывает дверцу.

— Наверно, тебе нужен новенький, — говорит она. — Лео Фриис. Он обычно держится сам по себе, но иногда в “Рикси” подсаживается к другим мужикам. Хотя в такую погоду он вряд ли там.

Лео Фриис, думает Карен. Имя кажется ей знакомым. Наверно, сидел в СИЗО за пьянство, и не раз.

— Ты знаешь, где он обычно обретается?

— А он правда ничего не натворил?

— Клянусь. Честное благородное слово.

Карен опять достает сигареты, предлагает Гро, и та протягивает посиневшую от холода руку.

— Он вроде как малость ку-ку по части закрытых помещений. Ты не смотрела в Новой гавани, под грузовыми причалами?

44

Звонок раздается как раз в ту минуту, когда Карен сворачивает с дункерского шоссе. Она приглушает звук утренних новостей, которые передают в полвосьмого, нажимает кнопку приема.

Попытка разыскать Лео Фрииса вчера вечером с самого начала была обречена на провал. Двадцать минут она, подсвечивая себе фарами, медленно разъезжала среди пакгаузов и грузовых причалов, потом сдалась. Старая портовая территория с обманчивым названием Новая гавань по нынешним меркам невелика, но обыскивать ее трудновато. Если Лео Фриис скрывался где-нибудь в несчетных помещениях, то вероятность заметить ее первым значительно выше, нежели ее шанс заметить его. А уж если он, как и остальные бомжи, чует полицейского за сто метров, то нипочем не высунет носа.

Зато мысль позвонить на мобильник Саре Ингульдсен оказалась удачной. Нет, ответила Сара, сейчас она дома, собирается спать, но утром они с Бьёрном дежурят с половины шестого. И ясное дело, постараются высмотреть этого бомжа, который шляется с магазинной тележкой в окрестностях старой Новой Гавани.

“Брать его не надо, — под конец лишний раз повторила Карен. — Держитесь неподалеку и просто сообщите мне, где он, а я его проведаю”.

И как раз сейчас Сара Ингульдсен доложила, что они аккурат приметили человека, похожего на Фрииса, на склоне между гаванью и Гаммельгордсвег.


Через шесть минут она обнаруживает его. Лео Фриис бредет вверх по отлогой Гаммельгордсвег к центру, ссутулив спину, накинув на плечи серо-бурое шерстяное одеяло. Карен обгоняет его, останавливается чуть дальше по улице. Выходит из машины, достает пачку сигарет и делает вид, будто роется в сумке. Здорово, что я не сумела бросить, думает она, можно, пожалуй, записать сигареты в счет служебных расходов.

— Извините, — говорит она, когда Лео Фриис подходит ближе. — Зажигалки, случайно, не найдется?

Он приостанавливается, растерянно глядит по сторонам, будто высматривая, кому адресован вопрос.

— Ой, вот же она! — восклицает Карен; актриса из нее никакая. — Хотите сигаретку?

Она протягивает пачку, Лео Фриис медлит. Черта с два, таких, как он, женщины не останавливают и сигаретами просто так не угощают, наверняка тут какая-то западня.

— Чего надо? — коротко спрашивает он.

— Лео Фриис?

— А вы сами-то кто?

— Карен Эйкен. — Она протягивает руку.

Он ее руку не пожимает. Разрываясь между здравым стремлением убраться отсюда и желанием покурить, которое терзало его со вчерашнего вечера, неотрывно глядит на сигареты в другой руке Карен. Она пробует еще раз:

— Я из полиции… нет-нет, не волнуйтесь, вы ничего плохого не сделали, просто у меня есть к вам вопрос.

— Мне нечего сказать.

Лео Фриис пытается сдвинуть с места тяжелую тележку, и Карен заглядывает туда: пакеты с пустыми банками и бутылками, что-то вроде свернутого спального мешка, пара зимних башмаков и какие-то узлы неизвестно с чем. Карен не препятствует, делает шаг в сторону, но так, что ему, хочешь не хочешь, придется объехать ее.

— Даже если вы можете помочь нам избавить человека от подозрений в преступлении, которого он, вероятно, не совершал? — говорит она.

Лео Фриис не отвечает.

— Хотите позавтракать? Кафе вон там уже открыто, как я вижу, — быстро говорит она, тоном продавца телефонов. — Я угощаю. Кофе с бутербродами. И сигаретка после. Всю пачку получите.

Она кивает на кафешку через дорогу и отмечает, что Лео Фриис прослеживает ее взгляд.

— Думаете, меня туда пустят? Забудьте.

— Если я скажу, то пустят.

Он ест с аппетитом, то и дело поглядывая на тележку, оставленную под окном. Одеяло он, слава богу, тоже оставил на улице, и Карен отметила, что, прежде чем войти в кафе, он пальцами пригладил волосы. Решительность, с какой она усадила своего гостя у окна, а затем заказала большой кофейник кофе, стакан молока, два бутерброда с сыром и один с холодной бараниной, заставила девушку за стойкой воздержаться от комментариев. С подозрительными взглядами Карен ничего поделать не может, но Лео Фриис их, похоже, не замечает или ему просто наплевать. К счастью, народу в кафе мало, а немногочисленные новые посетители выбирают столики подальше от странной пары у окна.

Пока Лео ест, она не задает вопросов, только рассматривает его под прикрытием кофейной кружки. На первый взгляд ей показалось, ему лет шестьдесят, а то и больше. Но сейчас, глядя на него с близкого расстояния, она понимает, что ему вряд ли сильно за сорок. Руки грубые, красновато-лиловые, вероятно оттого, что он провел на улице слишком много холодных ночей. Лицо наполовину заросло бородой, но морщин вокруг глаз сравнительно немного. Каждый раз, когда он поворачивает голову и проверяет, на месте ли его драгоценное барахло под окном, от него тянет слабым запахом пота и плесени.

— Утром после Устричного, — наконец говорит она, когда он дожевывает последний кусок баранины и запивает его молоком. — Вы ночевали на берегу, да?

— Разве это запрещено?

— Да нет, насколько мне известно. По-моему, я вас видела, когда в самом начале восьмого стояла напротив гостиницы “Взморье” и глядела на берег. Верно?

Секунду Лео Фриис поверх кофейной чашки смотрит ей в глаза. Отпивает глоток, потом коротко кивает.

— Вполне возможно. Я там все лето ночевал. Погода скурвилась всего несколько дней назад.

— Да, помню, уже с утра было тепло, и я подумала, что тот, кто там ночевал, проснувшись, будет чувствовать себя не очень-то хорошо. Сказать по правде, я и сама чувствовала себя не больно хорошо, — добавляет она.

Лео Фриис не комментирует ни теплую погоду, ни то, что женщина напротив по какой-то причине сообщает о своем самочувствии в то утро.

— Так или иначе, через час-другой вы, наверно, проснулись и направились вверх по склону к бульвару. Я хочу узнать, так ли это, и если да, то помните ли вы, что столкнулись там с кем-то. С человеком, у которого попытались выпросить сигарету.

Лицо бомжа выражает полное безразличие. Он глядит перед собой пустым взглядом, будто вовсе не понял вопроса. Конечно, я далеко замахнулась, думает она, вернее ткнула пальцем в небо. Как ей могло прийти в голову, что человек, ведущий такую жизнь, как Лео Фриис, способен вспомнить, где был или с кем разговаривал четыре дня назад? Он небось рад, если вспомнит, что делал час назад.

— А если я помню… — неуверенно говорит он.

— Так вы столкнулись с ним или нет?

— Я пока что не совсем сбрендил. Пока нет. Да, я помню, что разговаривал с каким-то мужиком.

— Вы уверены? Как он выглядел, помните?

— Да обычный мужик. Ну, пижон какой-то в костюме, шастал по городу не в то время суток. Но, если не считать прикида, выглядел он, можно сказать, хреново. Ненамного лучше меня.

— В костюме, говорите?

— Правда, насчет фирмы ничего не скажу. Может, Арма-а-ни или Хуго-наци-Босс.

Лео Фриис выговаривает имена в нос, и Карен удивляется, что ему вообще известны названия домов моды. С другой стороны, почему бы и нет, что-то подсказывает ей, что Лео живет на задворках общества не особенно давно. Пьянство еще не оставило глубоких следов.

— Ладно, — с улыбкой говорит она. — Без этой детали мы обойдемся. Зато мне интересно, не помните ли вы, в котором часу это было. Понимаю, точно вы сказать не можете, но…

— Без двадцати десять, — перебивает он.

Карен недоверчиво смотрит на него.

— Без двадцати десять? Вы так точно помните?

— Да, помню. Вот так точно помню. Вы сами-то прикиньте, сыщица.

Что-то в его голосе заставляет ее проглотить следующий вопрос и задуматься. Каким манером мужик, спьяну ночевавший на берегу и проснувшийся в поту и похмелье, может точно помнить, сколько было времени, — секундой позже она знает ответ.

– “Нерчёп”. По воскресеньям они открывают в десять.

— Бинго! Четыре пива и маленькая пачка сигарет. Плюс пачка сосисок. В то утро я здорово разбогател; пустых банок на пляже навалом, собирай — не хочу. Только вот когда проснулся, везде было еще закрыто.

Лео тянется за кофейником, наливает себе еще чашку, потом продолжает:

— Пока собирал пустую тару, я все время проверял, который час, по башенным часам церкви Девы Марии. А когда объявился тот мужик, аккурат подумал, что еще двадцать минут, и я куплю себе сигареты, но мне ужас как хотелось курить, вот я и рискнул спросить, не найдется ли у него сигаретки.

45

— Замечательно! Прямо сейчас позвоню Юнасу, сообщу радостную весть. Хорошая работа, Эйкен, просто отличная!

Вигго Хёуген сияет и порывается вскочить с кресла в кабинете прокурора Динеке Веген. Но, спохватившись, снова опускается на мягкое сиденье. Оборачивается к соседнему креслу, чуть склоняет голову набок и с сочувственной улыбкой смотрит на Карен.

— Н-да, это, конечно, означает, что Юнас Смеед может незамедлительно вернуться на службу. Большое спасибо вам, Эйкен, за помощь, но теперь ничто не мешает Смееду взять на себя руководство расследованием. Вы же отдавали себе отчет, что исполняете обязанности временно, да?

Карен удивленно смотрит на него. Разумеется, совершенно ясно, что ей не придется больше замещать начальника отдела, но она никак не рассчитывала, что и руководство расследованием тоже перейдет к Смееду.

Динеке Веген откашливается:

— Погоди, Вигго. Замечательно, что можно исключить Юнаса из числа подозреваемых, но я не думаю, что он должен возглавить расследование.

Вигго Хёуген хочет возразить, но она останавливает его таким жестом, что он поневоле закрывает рот.

— Даже если он как частное лицо теперь вне подозрений, он очень близко связан с жертвой. Насколько я понимаю, у вас все еще нет ни подозреваемого, ни даже версии или мотива?

Карен неохотно кивает. К сожалению, Динеке Веген совершенно права, это она прекрасно понимает. Вигго Хёуген пользуется случаем и раздраженно вставляет:

— Но ведь как раз поэтому нам и нужен Смеед. Не обижайтесь, Эйкен, но прошло почти пять дней, а мы топчемся на месте.

— Нет, Вигго, как раз поэтому Юнас не будет участвовать в расследовании, — терпеливо говорит Динеке Веген. — Нужно провести дополнительные допросы и расширить круг. Едва ли допустимо, чтобы он допрашивал своих родных, например дочь.

— Дочь, — фыркает Вигго Хёуген. — Вы ведь уже беседовали с ней, а? И с ее бойфрендом тоже, как я понял из утреннего отчета.

— Верно, вчера вечером Карл Бьёркен разыскал Самуэля Несбё, и тот сообщил в целом то же, что и Сигрид, они, мол, допоздна играли в баре, а потом поссорились. Кстати, это не обеспечивает ни ей, ни ему алиби на утро воскресенья, даже если Сигрид не врала насчет того, что делала субботней ночью. Или они оба врут, — добавляет Карен и краем глаза отмечает злой взгляд Вигго Хёугена.

— Как бы то ни было, мы пока не можем сбросить со счетов ни дочь, ни ее бойфренда, — подытоживает Динеке Веген.

Вигго Хёуген не сдается:

— Но каков тогда мотив, как по-твоему? Денег Сюзанна не оставила. А дом…

— Речь сейчас не об этом, — перебивает прокурор, уже чуть более резким тоном. — Совершенно ясно одно: Юнас даже и участвовать в этом расследовании не может, ни под каким видом. Ты знаешь, я не люблю вмешиваться в будничную работу полиции, хотя как прокурор имею полное право взять на себя ответственность и руководство расследованием. Однако на сей раз при необходимости не замедлю вмешаться.

— Ну хорошо, надеюсь, этого не потребуется. Мы ведь обычно приходим к согласию, не правда ли?

Карен избегает смотреть на начальника полиции. Когда человека его положения ставит на место лицо еще более высокого ранга, свидетель-подчиненный ни к чему. И ведь он сам, абсолютно непрофессионально, создал ситуацию, мучительно-неловкую для всех троих. Он не преминет сорвать зло на мне, думает она. Рано или поздно.

— Предлагаю вот что: Карен продолжит работать с той же группой, как сейчас, и докладывать непосредственно нам двоим. Юнас вернется на пост начальника отдела, но от этого расследования будет держаться подальше. Договорились?

Хёуген все же наполовину прав, думает Карен, когда четверть часа спустя садится в свое конторское кресло. Лучше бы расследование возглавил кто-нибудь другой. Не Смеед, конечно, но кто-нибудь, у кого достаточно драйва. Сама она вконец опустошена. В свое время она бы мертвой хваткой вцепилась в это расследование, как терьер в мясную косточку. Мечты о карьере были тогда и мечтами о роли начальника, о возможности работать действенно, перспективно, что называется “делать погоду”. Теперь-то она лучше знает, поумнела.

Уже одна мысль о том, что Юнас Смеед вернется, парализует ее. И то, что она остается руководителем расследования и будет отчитываться непосредственно перед начальником полиции и прокурором, через голову шефа, едва ли ослабит напряженность между нею и Юнасом. Его отсутствие обеспечило временную передышку, позволило глотнуть воздуху, просто ощутить, как возвращается давняя радость от работы. Но глоток иссяк. Случившееся во “Взморье” всегда будет рядом, как грозная туча. Если раньше Юнас питал к ней хоть немного уважения, то уж теперь он его потерял, но хуже всего, что он может проговориться, что узнают другие. Сможет ли она работать под дамокловым мечом, подвешенным над головой на тоненькой ниточке?

Нет, я определенно не гожусь в руководители этого расследования, вздыхает она про себя. Возможно, прокурор сумела бы взбодрить группу, посмотреть на дело под другим углом. Или Карл, думает она, так или иначе, он по-прежнему рвется в бой. В тот же миг Карл вырастает рядом.

— Что они сказали?

— Юнас возвращается командовать отделом, но в расследовании участвовать не будет. Хёуген наверняка уже звонит ему.

Карл кивает.

— Н-да, этого следовало ожидать. Хотя я думал, Хёуген попробует добиться, чтобы Юнас возглавил расследование, раз уж он свободен от подозрений.

Карен медлит. Рассказать, как было, или оставить Карла в неведении, пусть думает, что Вигго Хёуген принял разумное решение?

— Нет, мы продолжим работу, — говорит она, — и я, и вся группа.

— Отлично. Вдобавок ты теперь можешь забыть, — он озирается по сторонам и, понизив голос, продолжает: — про ту ночь в гостинице, ведь алиби Юнаса подтвердилось другим способом, а? Так почему у тебя такой унылый вид?

Карен медленно поворачивается в кресле, смотрит Карлу Бьёркену в глаза.

— Потому что я, черт побери, понятия не имею, в каком направлении нам надо двигаться.

В ту же секунду звонит телефон.

Кнут Брудаль коротко сообщает, что результаты анализа ДНК готовы и подтверждают: покойная действительно Сюзанна Смеед.

— Коль скоро идентификация завершена и касательно причины смерти нет никаких сомнений, тело можно, стало быть, отдать родственникам для захоронения, — говорит он деловым тоном, который никак не выдает, что он лично знал покойную.

Н-да, “родственникам”, думает Карен и видит перед собой Сигрид. Официально Сюзанна других родственников не имеет. Как девочка справится с организацией похорон? О бдении возле покойной нет и речи; вряд ли Сигрид станет соблюдать давние традиции. Но, вероятно, для нее будет достаточно сложно организовать и сами похороны. Надо надеяться, ей хватит ума обратиться за помощью к отцу. Юнас, конечно, сволочь и к бывшей жене добрых чувств не испытывает, но дочери поможет, стоит только попросить, думает Карен. Так или иначе, им надо торопиться, чтобы соблюсти семидневный срок: покойник должен упокоиться в доггерландской земле до истечения недели. На Фриселе срок короче, пять дней, хотя поколения помоложе все больше перенимают скандинавские традиции. Точнее, норвежские и датские. Во избежание риска, что покойника, как в Швеции, могут продержать в холодильнике до двух месяцев, был принят новый закон. Если у родственников нет времени обеспечить похороны в течение максимум пяти рабочих дней и двух выходных, социальное ведомство берет это на себя и погребение происходит в их отсутствие.

Похороны Сюзанны, наверно, состоятся в субботу, думает Карен. Попрошу Карла пойти, если сама не успею. Хотя вряд ли убийца, как в телефильмах, станет прятаться в кустах на кладбище, поприсутствовать все же любопытно. Вдруг объявится некто, с кем интересно поговорить; например, какой-нибудь старый друг Сюзанны, которого они упустили из виду.

46

В пятницу без двадцати четыре группа снова оживляется.

Всю рабочую неделю они топтались на месте, словно готовые к старту гончие, а часы неумолимо тикали. И мало-помалу лай в загоне утих. Один за другим проходили критические моменты — первые двадцать четыре часа, когда, как правило, выявляли девяносто процентов всех неуклюжих, опрометчивых преступников, трое суток, в ходе которых преступникам похитрее еще удавалось обманывать следователей. Теперь, на шестой день расследования, угасла и надежда, что ДНК или какая-нибудь другая улика сдвинут расследование с мертвой точки. Все, чем они располагают, уже изучено. И никто не надеется, что еще поступят какие-нибудь интересные свидетельские показания и сыграют роль deus ex machina219. Похоже, из того немногого, что им удалось нарыть, ничто их вперед не продвинет. Разве только Диса Бринкманн. Состоялся первый контакт с испанской полицией, но, судя по прохладному ответу, Диса, видимо, улетела домой самолетом скандинавской компании, так что испанские коллеги успели установить ее местонахождение. Вопрос в том, какое касательство семидесятилетняя женщина может иметь к убийству. Сама она его не совершала, это ясно; вся надежда на то, что она может что-нибудь рассказать о Сюзанне. Что-нибудь им неизвестное.

И вот тут Корнелис Лоотс жестом просит Карен подойти.


Отчет о краже со взломом на севере Хеймё, в летнем домике под Турсвиком, прошел мимо внимания группы. Корнелис обнаруживает его более-менее случайно, в очередной раз просматривая внутреннюю информацию по всем преступлениям в стране за последние три недели. Случилась эта кража восточнее паромной пристани в субботу 21 сентября, то есть за неделю до убийства Сюзанны Смеед, а равенбюская полиция задним числом перевела ее в категорию злостных преступлений с попыткой поджога. Именно перевод в другую категорию и привлек внимание Лоотса.

Попытку преступника поджечь дом пресек сосед: учуяв запах дыма, он решил пойти к границе участка и посмотреть, какой идиот из этих хозяев-отпускников разводит огонь в такую погоду. Однако вместо отпускника, расчищающего участок от хвороста, увидел, как из соседского дома вышел молодой парень с рюкзаком на плече и бросил взгляд через другое плечо, будто удостоверяясь, что зажженный им огонь разгорится как следует.

Сосед, некий Хадар Форрс, хоть и скрепя сердце, сделал единственно правильное. Не стал преследовать молодого пиромана, скрывшегося, как он сообщил, на желтом мотоцикле, позвонил в службу спасения, а затем сам решительно разбил окно, сунул туда садовый шланг и сумел потушить огонь еще до приезда пожарных.

Хозяин дома, Давид Сандлер, который рассчитывал провести последние выходные в летнем домике, чтобы собрать добрый урожай лисичек, укатил на машине в центр Турсвика, в “Квик”, за маслом и сливками, вот тогда-то и случилась кража со взломом. Вернувшись из полуторачасовой отлучки, он обнаружил, что новые полы на кухне пропитаны водой, а запах гари от подпаленных кухонных штор, наверно, не выветрится и через недели. Новый ноутбук и старые отцовские часы “Ролекс”, лежавшие на ночном столике, пропали, а вдобавок он еще и в долгу перед занудой-соседом. Как явствовало из полицейского отчета, Давид Сандлер был отнюдь не доволен.

— С другой стороны, окажись он дома, наверняка получил бы кочергой по голове, — говорит Карл Бьёркен, озвучивая мысли всей группы.

Карен созвала экстренное совещание, и информация о краже со взломом, похоже, пробудила новую надежду. Сейчас все сидят выпрямившись, смотрят на нее, ждут распоряжений.

— Не стоит, конечно, слишком обольщаться, но, пожалуй, надо копнуть насчет других подобных случаев. Давайте сообща детально проанализируем все отчеты о кражах со взломом. Начнем с сегодняшнего дня и двинемся вспять. Я составлю список ключевых слов, чтобы облегчить поиски.

Обычно такая работа вызывала массу вздохов и стонов, но сейчас Карен едва успевает закончить совещание, как все поспешно рассаживаются по местам и берутся за дело.


Через час тридцать пять минут Астрид встает и подзывает остальных к себе. Сперва никто не понимает, что вызвало ее интерес. Еще одна кража со взломом, на сей раз на Ноорё, чуть севернее паромной пристани, между 17 и 20 сентября, когда хозяин был в отъезде. Однако поджечь дом не пытались. Пропали, в частности, два портативных компьютера и некоторое — вероятно, весьма преувеличенное жертвой — количество золотых украшений. Что на Но-орё народ ворует почем зря, в полиции прекрасно известно; взломов много, а раскрываемость крайне невысока. Так что ничего сенсационного в этом отчете нет. Кроме одной маленькой детали.

К числу украденного относится желтый мотоцикл “хонда” модели “CRF 1000L Africa Twin”.

И снова Карл Бьёркен подытоживает очевидное:

— Тот же парень. Стырил мотоцикл на Ноорё и использовал его в Турсвике. На пароме есть камеры слежения?

Словно незримый газ, всю команду пронизывают одни и те же мысли: может, убийство Сюзанны Смеед — просто взлом, который пошел наперекосяк? Может, парень, подпаливший дом в Турсвике, неделю спустя проделал то же самое в Лангевике? Может, он следил за хозяйкой дома и знал, что на Устричный Сюзанна обычно уезжала из страны? Может, убил ее со страху, неожиданно застав дома? Может, теперь они выяснили, как и почему была убита Сюзанна Смеед? В таком случае поимка злодея лишь вопрос времени.


Вигго Хёуген — вот кто определенно воспрянул духом. Карен совершенно в этом уверена, когда через полчаса выходит из кабинета начальника полиции.

— Прекрасные новости, — повторяет он и хлопает ладонью по столу.

Закрывая за собой дверь, она слышит, как он берется за телефон.

47

Кондиционер в комнате, где проходят совещания опергруппы, отключается в 20.00, и, когда гул стихает, Карен чувствует, как у нее опускаются плечи. Коричневый картонный стаканчик с глотком виски, которое она стащила из кабинета Юнаса Смееда, — маленькая, но странно приятная отместка в этот последний ее день как врио начальника отдела уголовного розыска. В понедельник Смеед после недельного отсутствия вернется к своим обязанностям.

Скоро она встанет и заберет из буфетной два пластиковых пакета с мидиями, которые умудрилась затолкать в холодильник. И ведь успела второй раз забыть, что пригласила домой гостей, но несколько часов назад получила эсэмэску от Эйрика, он спрашивал, надо ли им завтра что-нибудь прихватить с собой. “Ничего! Жду!” — ответила она и как раз успела смотаться в порт до закрытия ларьков. А потом вернулась на работу.

Сейчас она в кабинете одна, положила ноги на стол и разглядывает большую доску у противоположной стены. На самом верху — ряд фотографий Сюзанны Смеед. Слева — относительно недавний портретный снимок, предоставленный компанией “Эйра”; все сотрудники их центров носят фотоудостоверения на виду, на рабочей одежде, и всего за четыре минуты Гунилла Муэн сделала распечатку. Справа от серьезной Сюзанны, которая смотрит прямо в объектив, — подборка фотографий убитой на кухне, а также фотографии самой кухни, сделанные с разных ракурсов.

Под этим аккуратным рядом снимков Карл начертил вертикальную линию, указав на ней время немногих известных событий.

Пятница 21 сент., 16.30: Сюзанна покидает рабочее место в “Сульгордене”.

Понедельник 24 сент., 07.45: Сюзанна звонит в “Сульгорден”, сообщает, что плохо себя чувствует и не придет.

Пятница 27 сент., 07.15: входящий звонок на рабочий мобильник Сюзанны, из Копенгагена.

Суббота 28 сент. Информации нет.

Воскресенье 29 сент., 08.30–10.00: возможный промежуток времени, когда произошло убийство, согласно Кнуту Брудалю.

Воскресенье 29 сент., ок. 09.45: Ангела Новак приезжает к Харальду Стеену.

Воскресенье 29 сент., ок. 09.55–10.00: Харальд и Ангела слышат, как от дома Сюзанны отъезжает автомобиль.

Воскресенье 29 сент., 11.49: Харальд Стеен звонит по 112.

Воскресенье 29 сент., 12.25: Сара Ингульдсен и Бьёрн Ланге прибывают к дому жертвы.

Как и положено, на доске записаны также имена немногочисленных людей, которые имели более-менее близкое отношение к Сюзанне: Юнас Смеед, дочь Сигрид и ее бойфренд Самуэль Несбё, Венке и Магнус Хеллевик, Гунилла Муэн. Рядом с именем Дисы Бринкманн стоит знак вопроса. Больше на доске ничего нет; наверно, поэтому ее отодвинули подальше от стола.

Теперь можно вычеркнуть из списка подозреваемых еще два имени.

Несколько часов назад Карл Бьёркен доложил, что Сигрид Смеед рассказала не всю правду. И по-видимому, поступила так в своих собственных интересах.

При поквартирном обходе подъезда Сигрид Смеед в Горде, Карл наконец все же застал дома одного из жильцов (до сих пор очень хмурого), тот занимал квартиру рядом с Сигрид и в воскресенье, без малого в восемь утра, был разбужен скандалом на лестнице. По словам этого соседа, мужчины лет пятидесяти, от которого разило перегаром и рыбой, Самуэль Несбё заявился домой крепко навеселе и обнаружил, что дверь закрыта на цепочку.

Бойфренд Сигрид — сосед узнал его, посмотрев в глазок, — долго и упорно звонил в звонок, потом звал ее, а потом принялся орать, чтобы она открыла.

В итоге она, очевидно, впустила его, потому что, по словам соседа, скандал продолжался уже в квартире, они кричали друг на друга, пока этак через час бойфренд не ушел, совершенно разъяренный.

“Вам не показалось, что они дерутся?” — спросил Карл, мысленно удивляясь, что никто не вызвал полицию. С другой стороны, он вообще-то знал почему: квартирные скандалы в Горде обычное дело, а народ предпочитал держаться от полиции подальше.

“Пес их знает, но, когда он ушел, она была жива, по крайней мере я слышал, как она ревмя ревела”.


Карен вообще-то не рассматривала дочь Сюзанны как вероятную преступницу, но теперь, стало быть, и ее, и бойфренда можно решительно вычеркнуть из списка подозреваемых. Осталось всего две тонкие ниточки — надо установить личность мотоциклиста на желтой “хонде” и связаться с Дисой Бринкманн. Может, кто-нибудь из них выведет расследование из тупика, только вот до возвращения Смееда уже не успеть. Неделя без конкретных подвижек — это он мне не раз припомнит, мрачно думает она, глядя в окно, где по стеклу бегут струйки дождя. Люди уже устали обсуждать резкую перемену погоды — от летнего тепла Устричного фестиваля до раннего наступления ночей с нулевой температурой и нескончаемого дождя. И прогнозы метеорологов неутешительны: с Атлантики надвигается циклон, только и ждет, чтобы накрыть Доггерландские острова и сделать свое дело.

Карен рассматривает калейдоскоп серых оттенков на оконном стекле, мысленно перепроверяя свои записи. Она уже наизусть их выучила, так что открывать черную папку совершенно незачем.

Про себя она перелистывает страницы, добирается до заметок о личности Сюзанны, где слово “конфликт” повторяется фактически всюду: множество конфликтов с Юнасом в браке и после развода, прежде всего из-за денег и земельной собственности. Конфликты с дочерью из-за постоянных стычек с отцом и разочарования Сюзанны по поводу того, что балерина-дочь в тюлевой пачке превратилась в молодую девушку с пирсингом в носу и татуированными руками. Конфликты с работодателем по поводу использования рабочего мобильника в личных целях и по поводу должности, которой Сюзанна не получила. Конфликты с энергетической компанией “Пегас” по поводу земельного права и шума от ветровых турбин возле ее дома. Конфликты с Венке Хеллевик, когда Сюзанне не понравилось, что та не уделяет ей достаточно времени.

Никаких конфликтов с Самуэлем Несбё не выявлено, хотя вполне допустимо, что ввиду весьма прохладных отношений Сигрид с матерью бойфренд тоже вряд ли питал к Сюзанне теплые чувства. Случались ли конфликты между Сюзанной Смеед и Дисой Бринкманн, пока что неизвестно.

На полях есть и заметки о целом ряде мелких конфликтов с коллегами по работе, с автобусной компанией и поставщиками товаров и услуг, которыми она по разным причинам была недовольна. Судя по всему, Сюзанна Смеед конфликтовала едва ли не со всеми, с кем имела дело.

Со мной тоже, думает Карен, с неудовольствием вспоминая стычку у кассы в магазине. Сюзанна явно имела зуб на Карен Эйкен Хорнби задолго до того, как у нее появился повод. Но о случившемся во “Взморье”, в номере 507, она никогда не узнает.

Вопрос в том, есть ли тут достаточно серьезная причина, чтобы убить Сюзанну. Неужели она до такой степени отравила кому-то жизнь, что человек полностью потерял рассудок? Или ей были известны факты, представлявшие для кого-то опасность? Без всяких конкретных оснований у Карен сложилось впечатление, что Сюзанна была из тех, кто мог бы опуститься до подобной низости. Неужели она занималась шантажом?

Однако, думает Карен, потягивая виски, все эти размышления не играют никакой роли. Судя по разгоряченному голосу Вигго несколько часов назад, убийство Сюзанны Смеед, считай, раскрыто.

“Даже вы не можете не видеть, что дело предстает в совершенно ином свете, — сказал он. — Вся эта печальная история получает вполне логичное объяснение”.

Н-да, почему бы и нет, думает Карен, отпивая еще глоток, вполне возможно, что кражи со взломом на Ноорё и в Турсвике совершил один и тот же парень. По какой-то причине он добавил себе адреналина, попытавшись при втором взломе еще и поджечь дом. И отнюдь не исключено, что он же затем продолжил свое турне в Лангевике. Возможно, Сюзанна его застукала или ему приспичило зайти еще дальше. Он взлома через поджог к убийству. Классический случай притупления, феномен далеко не редкий, потребность в усилении стимуляции, особенно распространенная среди преступников с психопатическими наклонностями. Однако, думает она, обычно процесс эскалации все же занимает не неделю, а значительно больше времени.

— Приятных выходных.

Голос доносится от двери, Карен невольно вздрагивает, и остатки виски выплескиваются из стаканчика.

— Ты еще здесь? Я думала, все уже ушли, — бормочет она, вытирая руку о джинсы.

— Я не хотела тебя пугать. — Астрид Нильсен застегивает молнию на парке.

Вид у нее в самом деле усталый, думает Карен, чувствуя укол совести. Ввиду обнаруженных фактов возникла необходимость просмотреть записи камер слежения по всем рейсам паромов и постараться выявить все преступления, возможно, связанные с двумя взломами. А учитывая упорное нежелание местных полицейских участков использовать новую внутреннюю систему оперативно-розыскной отчетности, которая, по отзывам айтишников, через одиннадцать месяцев после внедрения по-прежнему страдает “детскими болезнями”, придется обзванивать участки и выяснять все по телефону. Астрид Нильсен получила задание свести всю информацию воедино.

— Надеюсь, не мои рабовладельческие замашки держат тебя вечером в пятницу вдали от мужа и детей, — с улыбкой говорит Карен.

Секунду Астрид медлит, потом собирается с силами:

— Нет, ты ни при чем. Дети у моих родителей, а Ингемар… наверно, лучше сразу сказать, вы ведь все равно узнаете. Мы с Ингемаром разводимся.

Карен снимает ноги со стола, наклоняется вперед.

— Зайди-ка, — говорит она. — Можешь присесть на минутку?

Астрид опять медлит, потом медленно расстегивает молнию. Ни слова не говоря, садится в кресло, и Карен видит, как она сжимает губы.

— Рассказывай, что стряслось.


В течение следующего получаса Карен понимает, что в жизни Астрид Нильсен все отнюдь не гладко и что муж у нее не такой уж и набожный, как она воображала.

48

Церковь не сказать чтобы переполнена, но все же Карен удивлена, сколько народу собралось этим субботним утром в Лангевике на похороны Сюзанны Смеед.

Впереди вместе с Венке и Магнусом Хеллевик сидят Сигрид и Юнас. Словно из уважения к скорбящим близким, ряд скамей у них за спиной пуст, но на остальных местах Карен узнает Гуниллу Муэн в обществе какой-то женщины, видимо, тоже сотрудницы “Сульгордена”. На жестких скамьях расселись и соседи из городка; даже Харальд Стеен притащился, как и Одд Марклунд, Йаап Клус и Эгиль Йенссен с женой. Можно только гадать, кто пришел из уважения к покойной, а кто исключительно из любопытства. Сама Карен сидит в одном из задних рядов по левую сторону, надо полагать, ни Сигрид, ни Юнас ее не видели. Венке Хеллевик, правда, узнала ее, кивнула и легонько улыбнулась.

Сигрид вошла в церковь чуть впереди отца, бледная, замкнутая. Сейчас, когда говорит священник, она сидит, опустив голову, и Карен видит, что Юнас пытается что-то сказать дочери, а она сразу же отворачивается.

Псалмы обычные, священник, к счастью, говорит недолго, лишь самое необходимое. Но сквозь шорох земли, падающей на крышку гроба, Карен слышит в первом ряду сдавленное всхлипывание. Она уже не видит Сигрид и лишь через несколько секунд понимает, что та наклонилась вперед, сложилась чуть не вдвое. Юнас Смеед тревожно ерзает, Венке Хеллевик касается ладонью спины Сигрид, но тотчас снова убирает руку.


Через полчаса все заканчивается. Когда Карен в числе последних выходит из церкви, она видит, что Юнас и Сигрид уже стоят на маленькой парковке, тогда как Венке с мужем задержались на церковном дворе, разговаривают со священником. Юнас и Сигрид явно о чем-то спорят. Он открывает дверцу машины, вроде как уговаривает ее сесть, но дочь качает головой. Он жестом показывает на автомобиль, на сей раз с досадой, но она, скрестив руки на груди, упрямо не двигается с места. Потом вдруг резко поворачивается и идет в сторону кладбища, Юнас что-то кричит ей вдогонку.

Потом он садится в машину, с силой хлопает дверцей, так что все невольно оборачиваются, а Венке Хеллевик, бросив в сторону брата встревоженный взгляд, быстро заканчивает разговор со священником и вместе с мужем спешит к парковке.

Они уже почти у цели, но Юнас задним ходом выруливает с парковки и мчится прочь, только гравий из-под колес брызжет на соседние машины.

Секунду Венке стоит в нерешительности, смотрит то на отъехавший Юнасов автомобиль, то на Сигрид, которая через кладбище идет в противоположную сторону. Венке раздосадованно качает головой, что-то говорит мужу, и оба садятся в машину. Спокойно, вовсе не рывком, Магнус Хеллевик выводит с парковки свой “вольво” цвета синий металлик и уезжает прочь.

Последнее, что видит Карен, садясь в свой “форд”, — узкая спина Сигрид, исчезающая в тисовых зарослях.

49

Шуршащий перестук мидий, сыплющихся из ведра в мойку, заставляет Руфуса поспешно ретироваться из кухни на диван в гостиной. Ничего, скоро вернется, думает Карен и, точно хирург перед важной операцией, не спеша натягивает резиновые перчатки, глядя на блестящие черные ракушки. Потом берет ножик с коротким лезвием и принимается за дело. Пять кило мидий надо очистить от грязи и водорослей, времени уйдет много, но гости приедут лишь через несколько часов. Человек восемь или девять: Коре с Эйриком и Марике будут точно; Эйлин сперва сомневалась, удастся ли найти приходящую няню, но потом сообщила, что они с Бу тоже приедут. Черт, подумала Карен. Бу наверняка не обрадуется, узнав, что придется провести вечер в компании теток и двух геев. И не столько ради Бу, сколько ради Эйлин и ради общей атмосферы она вдобавок пригласила своего кузена Турбьёрна и его жену Веронику. Это изрядно поднимет Бу настроение. Выдающийся юрист, с недавних пор начавший политическую карьеру, он наверняка уже обзавелся широкой сетью контактов, однако они с Вероникой состоят в одной партии, а планы у Бу весьма амбициозные. Ради Эйлин, внушает она себе.

Если она вообще хочет повидать подругу, никуда не денешься — надо пригласить и ее мужа и проследить, чтобы он пребывал в добром расположении духа. Только бы Марике держала язык за зубами, тогда все пройдет хорошо. Ведь Марике считает, что муж у Эйлин “полное дерьмо” с “нездоровой потребностью все контролировать”.

“Я совершенно уверена, что он ее бьет. Почему она всегда носит длинные рукава?” — сказала Марике прошлым летом.

И Карен спросила напрямик. Заехала, когда точно знала, что Бу нет дома. И после двух чашек кофе наконец кое-как выложила свои опасения, а Эйлин в ответ рассмеялась. У Бу, конечно, свои тараканы, но он никогда пальцем ее не тронул. Конечно же, нет.

До сих пор неловко.


Мобильник на кухонной лавке звякает, Карен вытирает руки. Эсэмэска от Астрид: К сожалению, сегодня вечером прийти не смогу. Всю ночь не спала, да и дел полно. Но за приглашение спасибо, и с днем рождения тебя!

Внезапная идея пригласить коллегу была вызвана и ее неожиданным признанием, и симпатией. Барышня Пчелка и ее лощеный муж-айтишник Ингемар разводятся, а повод — измена. Астрид узнала о ней случайно, так она сказала. Классический расклад — по ошибке вскрытый конверт, адресованный мужу, проверка состояния счета и внезапное озарение, от которого мир остановился, а она сама заледенела. Три ужина в ресторане и ночь в отеле. В Париже.

Черным по белому Астрид прочитала, что в эти выходные Ингемар вовсе не ездил с приятелями в Лондон на матч Премьер-лиги.

Он сознался сразу. Предыдущая футбольная поездка тоже обман, но остальные — чистая правда. Последнее он прочувствованно подчеркнул, будто по крайней мере это можно засчитать в его пользу.

“У него с той женщиной действительно все всерьез?” — спросила Карен и тотчас пожалела о своих словах.

“По-твоему, это имеет значение? Мне что же, дожидаться, пока он выпустит сексуальные пары, а после, когда устанет, приползет обратно?”

Нет, Карен так не считала, хотя с годами все меньше верила в вечную верность. Неужели вправду нельзя простить и идти дальше? Любовная интрижка вряд ли наихудшее, что может постичь семью. Не то что дальнобойщик, который без предупреждения идет на поворот.

Вслух она сказала:

“Ясное дело, нет. И давно ты узнала?”

“Вечером во вторник. Мы собирались отправить мальчиков к матери Ингемара, чтобы поговорить в эти выходные, но я не хочу. Только что забронировала по телефону номер в «Ривале». Возьму с собой бутылку и буду сидеть в номере, но лучше, наверно, в гостиничном баре. Подцеплю кого-нибудь, в отместку”.

На миг у Карен мелькнула мысль сходить в кабинет Юнаса за бутылкой виски и отдать ее Астрид, но она тотчас передумала. Сидеть в одиночестве гостиничного номера ей, пожалуй, совершенно ни к чему. Бар в “Ривале” не лучше, но там хотя бы не так одиноко; вряд ли будет сложно подцепить кого-нибудь.

Тут ее и осенило:

“Если можешь повременить с отместкой, буду рада видеть тебя у меня дома”.

Получив приглашение, Астрид не сказала ни да, ни нет. Может, она все-таки махнет к сестре в Равенбю, хоть это и требует сил, а Карен сказала, чтобы она просто приезжала, если захочет.

Пожалуй, для нее разумнее не приезжать, думает Карен и осторожно стучит ножом по открытой мидии. Сегодня у Астрид наверняка есть дела поважнее — обдумать, как сообщить детям, например. И родителям Ингемара на Ноорё, людям, по словам Астрид, глубоко религиозным. Вряд ли я ошиблась, думает Карен, хотя в семье Нильсен строгий взгляд на священность брака, похоже, перескочил через поколение.

Она выпрямляется, смотрит в кухонное окно. Утренняя морось прекратилась, и, пользуясь случаем, на рябину садится стайка свиристелей. Через час-другой ни одной красной кисточки не останется, но зрелище, представшее перед нею сейчас, стоит зимы без рябинового желе. Она спокойно любуется шелковыми спинками. В следующий миг тишину нарушает хищное урчание Руфуса — кот запрыгнул на стол и алчным взглядом смотрит на птиц.

— Нет, старичок. Возьми лучше мидию.

Вместе они еще некоторое время наблюдают за пирушкой свиристелей, потом Руфусу надоедает, он спрыгивает на пол, а Карен снова чистит мидии. Под царапанье и скрежет ножа мысли текут дальше. Ужинать придется на кухне, хотя, если Астрид все же приедет, для девяти человек за столом будет тесновато. Конечно, веранда под навесом, и температура поднялась на несколько градусов, но сидеть на улице все равно слишком холодно. Вот если бы она, как и все, перестроила лодочный сарай. Все-таки, наверно, чему быть, того не миновать — надо этим заняться. Весной, чтобы к лету закончить.

Три громких сигнала обрывают ее размышления.

В ту же секунду стайка свиристелей вспархивает, а автомобиль Марике, подпрыгнув, въезжает в ворота и останавливается на гравийной площадке в нижней части двора, рядом с ее “фордом”. Не снимая резиновых перчаток, Карен отворяет входную дверь и глядит на упитанные ягодицы Марике, когда та наклоняется к заднему сиденью, достает несколько сумок и букет цветов, а затем поворачивается и с широкой улыбкой приветствует виновницу торжества:

— Сегодня день рождения у Карен, ура-ура-ура! И я дарю желанный ей подарок, да с дивным шоко-ла-а-адом и вкусным пирогом!!

Карен терпеливо слушает не слишком мелодичное представление, принимает охапку желтых роз и объятия подруги.

— Спасибо, милая. Сегодня всего один стишок? Нет-нет, вполне достаточно! — быстро добавляет она.

— Неблагодарная. Привет, сокровище мое!

Последние слова адресованы коту, который не спеша вышел вслед за Карен на крыльцо и трется о резиновые сапоги Марике. Она подхватывает тяжелые сумки и впереди Карен шествует на кухню.

— Прямо из печи, — говорит она, вытаскивая три больших буханки хлеба на закваске. — Во всяком случае, выпечены нынче утром, по словам продавца. И вот это тоже прямо из печи.

Марике осторожно ставит на стол вторую сумку и вытаскивает большое керамическое блюдо, голубое с зеленым. Краски перетекают одна в другую, как бы несколькими слоями, толстая глазурь создает ощущение трехмерной глубины, словно заглядываешь в мелководный морской залив.

У Карен нет слов. Она молча обнимает Марике и долго не отпускает.

— Ну-ну, хватит. Вино у тебя найдется?

50

Через полтора часа Карен Эйкен Хорнби стоит в лодочном сарае, созерцая преображение. Необдуманного слова насчет лодочных сараев, переоборудованных в дополнительные помещения, оказалось достаточно, чтобы Марике немедля взялась за дело. Звонок Коре и Эйрику, которые как раз садились в машину и, безусловно, могли заехать в мастерскую. Быстрый обход дома и визит в сарай. Сама Карен тем временем порубила и поджарила лук, чеснок и морковь, подлила вина и сливок, а в конце концов расплавила большой кусок овечьего сыра. Потом почистила яблоки и запекла их в сливочном масле с сахаром, достала из холодильника слоеное тесто, выстлала противень бумагой, а Марике, уже вместе с Коре и Эйриком, оттащила к морю две старые двери, четверо козел и две старые простыни.

Благодаря удлинителю, который змеей протянулся от заземленной розетки в садовом домике наискось через дорожку до лодочного сарая и обогревателя, температура там поднялась по меньшей мере градусов на десять.

Длинный стол устроили вдоль длинной стены; танцев импровизированная столешница, пожалуй, не выдержит, а тем, кто будет сидеть спиной к огромному дубу, придется соблюдать осторожность, чтобы не плюхнуться в воду. Но при свете множества стеариновых свечей и фонариков, какие они сумели тут разыскать, не видны ни остроги, ни лопаты, ни вилы, ни рваные сети, ни желтые дождевики, ни старая ржавая железная койка из двух частей, которую ее отец когда-то затащил сюда, потому что жена сказала, что в дом она попадет только через ее труп.

На садовых стульях, на кухонных стульях и лавке, которая с недавних пор стояла в сарае, лежат свернутые пледы. Стол накрыт двумя белыми простынями, и кто-то — Карен подозревает, что Эйрик, — соорудил из сетки для курятника, из можжевельника и рябиновых ягод, уцелевших после налета свиристелей, столовый декор, вьющийся среди тарелок и бокалов. — С годовщиной! — Коре улыбается, прочитав на ее лице удивление. — Не так уж глупо дружить с парочкой энергичных геев и маньячкой-датчанкой, а?


Спустя несколько часов компания пребывает в сытом и уютном подпитии. Вот такие вечера надо запоминать, думает Карен, обводя взглядом всех и каждого за столом. Рядом с ней сидит Коре, он наклонился к Марике, и оба судачат о чем-то, что вызывает у них взрывы громкого смеха. Коре не иначе как выболтал какую-нибудь нескромную подробность вчерашней записи в студии “КГБ-Продакшнз”, которой он владеет на паях с двумя шведами и которая, по непонятной Карен причине, невероятно популярна у артистов со всей Европы. Пока Марике разговаривает с Коре, можно особо не опасаться, что она затеет конфликт с Бу.

Турбьёрн и Бу в самом деле, как говорится, нашли друг друга, кузен внимательно рассматривает что-то, что Бу чертит вилкой на скатерти. Турбьёрн заинтересованно кивает, тянется за бутылкой вина, наполняет их бокалы. На другом конце стола Эйрик с серьезным видом что-то обсуждает с Эйлин, которая выглядит озабоченной и рассеянно крошит ломтик хлеба. Она единственная нынче вечером абсолютно трезва, оттого-то и выглядит так серьезно, ведь сегодня ей, разумеется, предстоит сесть за руль. Или, может, все дело в том, что муж у нее хреновый, думает Карен. Хорошо хоть сегодня Бу не проявляет несдержанности и пока что не отпустил ни одного пренебрежительного комментария по адресу жены.

Астрид не приехала; будем надеяться, что она у сестры, а не торчит в баре гостиницы “Риваль”, думает Карен и встает: надо убрать со стола. Потом она сварит кофе и подогреет яблочный пирог.

— Сиди! — Коре опять усаживает ее на стул.

Она оборачивается к Веронике, которая молча наблюдает за остальными. По всей видимости, ей тоже выпала роль шофера, она лишь чуточку пригубливает вино. На полицейскую проверку Турбьёрн и Вероника определенно не нарвутся, для них самый быстрый путь домой — узкая дорога через Лангевикскую гряду, а там последние три десятка лет ни один полицейский патруль не появлялся, но Вероника заседает в парламентской комиссии по здравоохранению и рисковать никак не может. Встретившись взглядом с Карен, она приподнимает бокал:

— Твое здоровье, Карен, до по-настоящему круглой даты всего год остался! Как бежит время. Мне уже страшно, хотя пока что год-другой есть в запасе.

— Н-да, на будущий год мне только и остается, что в омут с головой, — криво улыбается Карен и отпивает два больших глотка вина. — Как дела в парламенте, есть подвижки с новыми гарантиями социального обеспечения?

Еще не договорив, она жалеет, что спросила. Предвыборные обещания Прогрессивной партии предоставить место в интернатах всем, кому за восемьдесят, бесплатное лечение у стоматолога всем моложе восемнадцати, а также место в наркологической клинике и гарантированное жилье всем, кто согласен подписать так называемый договор о свободе от наркотиков, разумеется, обеспечили им голоса, необходимые, чтобы разделить власть с либералами, но тем труднее их сдержать. После образования правительства прошло уже два года, а газеты все еще полнятся сообщениями о стариках, которым отказывают в местах в интернате, а число наркоманов, готовых принять договорные условия реабилитации, крайне невелико. Вдобавок, судя по утренним новостям, статистика свидетельствует, что развитие идет не в том направлении.

Вероника Бреннер отвечает как политик, с улыбкой:

— Спасибо, думаю, родители наших тинейджеров рады, что им не нужно оплачивать высокие счета стоматологов.

Вероятно, думает Карен. Газеты писали, что рекомендации стоматологов выправить прикус прямо-таки хлынули лавиной. Скоро каждый кривой зуб на Доггерландских островах будет искоренен. Жаль только, на две более достойные внимания реформы денег не нашлось.

Вслух она говорит:

— Да, пожалуй, требуется еще немного времени.

— Кстати, о времени, — говорит Вероника, — как там ваше расследование? Неужели до сих пор топчетесь на месте? — Не дожидаясь ответа, она продолжает: — Я слыхала, Юнас Смеед в понедельник выходит на работу. Радуешься небось?

— Как ты узнала?

Секунду Вероника Бреннер выглядит озадаченно.

— Ну… — неуверенно говорит она, словно размышляя, не будет ли в ее ответе чего-нибудь компрометирующего. — Кажется, об этом упомянула Аннике Хёуген, жена Вигго. Мы с ней знакомы еще по молодежному союзу партии, ты же знаешь. Да, точно, именно она упомянула, что Юнас, так сказать, вновь принимает бразды правления.

— Верно, в понедельник Юнас выходит на службу, — говорит Карен. — Но в расследование убийства бывшей жены он, разумеется, вмешиваться не будет. Наша группа продолжит работу, как раньше.

Вероника смеется.

— Ну, пожалуй, все же не как раньше, будем надеяться. Пора бы установить, кто убил бедняжку Сюзанну.

— Ты ее знала?

— Я бы не сказала, но, пока она была замужем за Юнасом, мы встречались на разного рода общественных мероприятиях.

— А позднее, после их развода, ты встречала ее?

Вероника удивлена.

— Да нет. — говорит она, будто вопрос кажется ей странным. — Нет, точно не встречала. Видела ее в городе, конечно, и, возможно, мы перекидывались словечком-другим, особенно на первых порах, сразу после развода, но не в последние годы. Однако я с ней всегда здоровалась, — добавляет она.

Как мило с твоей стороны, думает Карен. У нее никогда не было тесного контакта с единственным кузеном по матери, хотя жили они с Турбьёрном довольно близко друг от друга. Встречались, понятно, на семейных торжествах, свадьбах и похоронах, но в общем-то и все.

Уже взрослой она предприняла несколько попыток сблизиться с Турбьёрном, заезжала на кофе, раз-другой приглашала его и Веронику к себе. Старалась не обращать внимания на его чванливое отношение к окружающим и поистине неиссякаемую потребность подзаработать. Так или иначе, есть в этом неотесанном кузене что-то, вызывающее у нее симпатию. Может быть, то, что Турбьёрн никогда не притворяется, признает и свои предрассудки, и свою скупость. И в отличие от жены особо не стремится в социальные верхи. Да и дальновидностью не отличается; после того как приезжая Марике благодаря Карен купила глинистый участок по сходной цене, он несколько недель вообще с кузиной не общался, но позднее никогда об этом не заговаривал и косо на нее не смотрел.

Вероника совсем другая. В отличие от мужа Вероника Бреннер всегда норовит подколоть исподтишка и с улыбкой. Она никогда не комментировала тот факт, что, не вмешайся Карен, они бы выручили за глинистый участок вдвое больше, однако, хотя они уже почти семь лет живут по соседству с Марике Эструп, Вероника именует долговязую (метр восемьдесят!) и всемирно известную художницу то Марита Эструп, то Марике Эрнструп или — в разговорах с Карен — просто “твоя датская подружка”.

Выражение лица Карен, вероятно, побуждает Веронику продолжить:

— Вообще-то я бы и в прошлую субботу раскланялась с Сюзанной, только, по-моему, она меня не видела. И потом… ну…

— Что ты сказала? — Карен отставляет бокал. — Ты видела Сюзанну?

— Да, видела, за день до убийства, — подтверждает Вероника. — Когда услыхала о случившемся, я подумала, что это был последний раз. Ужасно: никогда не знаешь, что видишь кого-то в последний раз.

— Когда в точности это было и где?

Приказной тон заставляет Веронику неодобрительно нахмурить брови, но она беспрекословно отвечает:

— В субботу утром, на парковке возле глубоководной гавани. Алиса приехала ранним паромом из Эсбьерга, надо было ее встретить. Она ведь учится в Копенгагене, но на Устричный фестиваль приехала домой. И мама, понятно, ждет с машиной, хотя на часах всего семь утра и очень не мешало бы поспать после шестидесятичасовой рабочей недели.

Последние слова Вероника произносит громким голосом и многозначительно смотрит на мужа, который спокойно разговаривает с Бу, как бы и не слыша ее упрека.

— Ты не видела, она кого-то встречала или сама приехала на пароме?

Карен задает вопрос, хотя совершенно уверена в ответе. Сюзанна сказалась больной и вполне могла куда-то собраться, но ее имя не значится ни в одном из проверенных списков пассажиров.

— Я об этом как-то не думала, — говорит Вероника. — Над крышами автомобилей я видела только ее голову, и, судя по всему, припарковалась она совсем неподалеку. Но вряд ли она оставила бы машину на неохраняемой парковке, если б ездила в Данию. Ты же полицейская и знаешь, чем это грозит: к твоему возвращению все шины будут изрезаны в клочья.

Пожалуй, она права, думает Карен. С тех пор как возле терминала построили парковочный гараж, бесплатной стоянкой в восточной части гавани пользуются только те, кто кого-нибудь встречает или, наоборот, провожает на паром, да работники гавани. Но если Сюзанна сама не приехала на пароме, значит, она кого-то встречала. С весьма большой вероятностью, того человека, который позвонил ей в пятницу в 07.15 и известил о своем приезде.

— Ты не видела, с ней кто-то был?

Вероника медлит.

— Не знаю. В смысле, я никого не видела, но, помнится, мне показалось, будто она с кем-то разговаривала.

51

Звук от падения пустых бутылок в зеленый контейнер перерабатывающего завода режет уши, и Карен стискивает зубы, когда последняя винная бутылка падает в стеклянную кучу. Хоть она и отнеслась к этому спокойно, вчера они здорово засиделись. Спать улеглись лишь около половины четвертого, но несносный жаворонок Эйрик накрыл завтрак и ароматом свежесваренного кофе умудрился в половине десятого поднять всех с постели.

Она отклонила предложения остальных помочь с уборкой; Марике, Эйрик и Коре поработали вчера более чем достаточно, к тому же все они были явно не в силах заниматься уборкой. Да и она рассчитывала побыть в одиночестве и вздремнуть еще часок-другой.

— Поезжайте домой, — сказала Карен за завтраком, обведя взглядом своих похмельных гостей. — Купите пиццу и ложитесь на диван. А посуду я вечером перемою.

Но когда последняя автомобильная дверца захлопнулась, она вернулась на кухню и принялась за дело, на удивление энергично. Посуду перемыла за полчаса, да и уборка в лодочном сарае заняла примерно столько же времени. Столы и садовые стулья пока побудут там, а вот кухонные стулья она занесла в дом. Потом зашла в садовый домик, сняла белье с постели Коре и Эйрика и сунула в стиральную машину, после чего собрала пустые бутылки и газетный урожай нескольких недель, загрузила в машину и поехала к мусоросборнику в конце дороги. В городе до сих пор так и говорили: конец дороги. Для других это место было ее началом.

Сейчас она сворачивает последние бумажные сумки, заталкивает их в контейнер для бумаги и садится в машину. Опять подкрадывается усталость, после перетаскивания стульев и пустых бутылок она чувствует себя разгоряченной и потной. Вдобавок эта противная морось, думает она, глядя на свинцово-серое небо. Пока они сидели вчера в лодочном сарае, дождь после короткой передышки зарядил снова, так что они сновали в дом и из дома за кофе, вином и в туалет, укрываясь куском брезента.

Стакан пива в “Зайце и вороне” был бы очень кстати, думает Карен. В баре можно просмотреть и вечернюю газету; в эту пору года местные мужики с “Квелльспостен” под мышкой обычно появляются там уже часиков в двенадцать. На улице тоскливо и мрачно, но внутри есть то, что ценится превыше всего, — свет и компания. В ближайшие месяцы многие владельцы пабов, а не только Арильд Расмуссен, будут потирать руки и с удовлетворением слушать звон марок и шиллингов в кассовых аппаратах, писк считывателей карт и шорох отрываемых листков с заказами.

Карен смотрит на часы — почти полвторого. Включает зажигание, бросает взгляд в зеркало заднего вида и разворачивается.

Через восемь минут она сбрасывает скорость и перегибается через пассажирское сиденье, чтобы лучше видеть. Внезапное ощущение дежавю охватывает ее и на миг приводит в замешательство. Но сгорбленная фигура, бредущая по лужайке, на сей раз не Сюзанна Смеед. Там кто-то другой. И этот кто-то вытаскивает из дома хлам и кучей сваливает на участке.

В следующую секунду Карен останавливает машину у обочины. Она слышала, как Карл по телефону сообщил Сюзанниной дочери, что криминалисты закончили с домом и полиция в доступе туда более не нуждается. Но почему-то ей в голову не приходило, что Сигрид отправится в Лангевик. Несколько минут она наблюдает за худенькой фигуркой, которая села на ступеньки крыльца, очевидно, не в силах продолжать свое занятие. Похоже, девушка здесь одна, и немного погодя Карен кладет руку на рычаг скоростей. Но опять замирает; что-то в облике этой одинокой фигурки не позволяет ей уехать. Чертыхнувшись про себя, она вынимает ключ из зажигания и открывает дверцу машины.

Сигрид сидит, наклонясь вперед, подперев голову руками, и не замечает Карен, пока та не подходит ближе. Поднимает голову и пробует встать, но не может.

— Привет, Сигрид, это всего лишь я. Карен.

Сигрид молча кивает. Лицо у нее бледное как мел, глаза блестят. Скорбь, думает Карен. Вот как выглядит скорбь. Быстрым шагом она подходит к одинокой девушке, садится рядом. Сигрид медленно поворачивается к ней лицом, смотрит в глаза, закашливается и отводит взгляд. По хриплому кашлю Карен догадывается, что глаза у девушки блестят не только от слез. У Сигрид жар.

— Девочка, что с тобой такое?

По крайней мере, ей хватило ума надеть дождевик, думает Карен, глядя на длинные мокрые волосы, облепившие лоб и щеки. Она осторожно отводит волосы, щупает ладонью лоб Сигрид.

— Сигрид, ты же больна. Тебе нельзя здесь сидеть.

Она решительно берет худенькую девушку за плечи, поднимает на ноги и ведет в дом. Не на кухню, а в гостиную, сажает на диван. Останутся грязные пятна, думает Карен, смотрит на ручейки, стекающие с плаща на светлую обивку.

— Давно у тебя температура?

— Только сегодня поднялась, по-моему.

Голос слабый, в нем нет и следа заносчивости, с которой она держалась, когда Карл и Карен навещали ее на квартире в Горде.

— Ты принимала жаропонижающее?

Сигрид кашляет и мотает головой.

— Подожди здесь.

В четыре прыжка Карен взбегает на второй этаж. Надо полагать, у Сюзанны в аптечке найдется что-нибудь, помимо снотворного.

Несколько минут спустя Сигрид послушно сует в рот таблетку парацетамола и запивает водой из стакана, который ей протягивает Карен. С гримасой глотает.

— Горло болит?

Сигрид кивает.

— Ты давно здесь?

— Со вчерашнего дня. Думала посмотреть… надо ведь заняться.

Голос срывается, и она не заканчивает фразу. Ложится на бок, кладет голову на подлокотник дивана, ноги в резиновых сапогах стоят на полу. Карен видит, как вода с длинных черных волос пятном расползается по декоративной розовой подушке.

Сама она садится в одно из кресел напротив дивана, не сводит глаз с хрупкой фигурки. Должно быть, Сигрид пришла сюда сразу после похорон; именно сюда она направилась, когда оставила Юнаса на парковке и зашагала через кладбище. Карен быстро прикидывает, что делать. Оставлять Сигрид здесь нельзя, она слишком больна, чтобы находиться в одиночестве. Сама же она вовсе не намерена торчать в доме Сюзанны и присматривать за трудным подростком. Мало того что это неловко, но, пожалуй, еще и этически неправильно, чтобы она, руководитель расследования, ночевала в доме жертвы, пусть даже криминалисты и закончили свою работу. Звонить Юнасу и просить его позаботиться о дочери тоже неприемлемо, по многим причинам; Сигрид, похоже, не хочет контактировать с отцом, а сама она даже думать не желает о разговоре с ним. Остается бойфренд Сэм Несбё, если они не разругались вконец, но у нее нет его телефона, а имена других приятелей Сигрид ей вообще неведомы. Она быстро перебирает оправдания, мелькающие в голове. Наверно, Сигрид сама справится, если я помогу ей лечь в постель. А утром вполне могу заехать и глянуть, как она. Да, она больна, но ведь не смертельно. Не случись мне проезжать мимо, ей бы пришлось справляться самой.

Чего ради мне тут оставаться?

Карен встает.

— Сигрид, здесь ты лежать не можешь, поедем ко мне домой.

Ответ, каков бы он ни был, тонет в приступе кашля.

— Можешь встать и дойти со мной до машины? Она стоит на дороге.

К своему удивлению, она видит, как Сигрид медленно садится и кивает.

— Я видела в передней твой рюкзак. Еще что-нибудь хочешь взять с собой?

Сигрид молча качает головой.

Ключи от дома лежат на столике в передней, и Карен, быстро проверив, выключены ли плита и кофеварка, гасит свет и запирает дверь. Обводит взглядом двор. Прямо на глинистой лужайке кучей свалены одежда, декоративные подушки, шторы и цветастые простыни. Рядом стоит большая картонная коробка, промокшая от дождя. Карен узнает некоторые Сюзаннины безделушки; из коробки, которая грозит вот-вот развалиться, торчат подставка лампы и рамки с фотографиями. Секунду Карен размышляет, не прикрыть ли все это брезентом, ведь кто-нибудь из любопытных соседей может позариться на вещи, но от нового приступа кашля Сигрид буквально сгибается пополам, и Карен отбрасывает эту мысль. Главное сейчас — быстро обсушить девушку и уложить в постель.


Через полчаса она стоит на пороге гостевой комнаты, смотрит на спящую девушку. Волосы по-прежнему влажные, попытка высушить их феном, пока Сигрид нехотя пила горячий отвар из шиповника, удалась только наполовину. Перестилать постель было некогда, ну да ничего, обойдется простынями Марике, по крайней мере до утра. Температура у нее 39,8, и это после нескольких глотков горячего отвара и жаропонижающих таблеток. Через час-другой надо измерить температуру еще раз, однако сейчас больше ничего, пожалуй, сделать нельзя. Она тихонько закрывает за собой дверь, но, передумав, оставляет ее приоткрытой и спускается вниз.

52

Вот уж две недели то морось, то пролитье. Почва пропиталась водой, и полевые дороги начинают принимать все более бурый глинистый оттенок, распространяющийся от переполненных канав. Люди закутались в водонепроницаемые коконы — некрасивые, зато практичные куртки и пальто.

Месяцы борьбы с погодными стихиями пройдут под качающимися уличными фонарями, на опустевших игровых площадках и в безмолвных пустых парках. Резкие ветра и дождь со снегом исхлещут всю страну от горных кряжей Ноорё до просторных верещатников Фриселя. Шторма будут налетать и утихать, срывать с трудом возведенные загородки и стены, которые мужчины станут без протестов чинить окоченевшими руками. Много лиственных и хвойных деревьев будет сломано, суда поневоле останутся в гаванях, а рыбаки с нетерпением и опаской будут ждать очередной возможности выйти в море.

Женщины облегченно вздохнут, поскольку суда на приколе, а с другой стороны, встревожатся: как прожить, если нет улова. Будут шагать против ветра, таская тяжелые сумки с провизией, молча проклиная повышение цен и выплату кредитов и вознося молитву, чтобы денег хватило до следующей зарплаты.

Но в потемках возникнет и кое-что другое. Черные окна доходных домов засияют электрическими венками, звездами и полумесяцами. Балконные решетки обовьют сосновыми веточками и гирляндами лампочек, возле каждого дома выставят фонарики с сальными свечками, достанут с чердаков и сметут с полок магазинов подсвечники и подставки для греющих свечек, в пожарную сигнализацию вставят новые батарейки, в печах и каминах будут, дыша теплом, потрескивать березовые дрова.


Она завела будильник на шесть, но просыпается за полчаса до звонка. В глубины сна проникает звук шагов, в конце концов подступает совсем близко, уколов испугом. В следующую секунду из соседней комнаты доносится хриплый кашель — и память оживает. Сигрид. Карен быстро проходит в гостевую комнату, останавливается на пороге, смотрит на Сигрид, сидящую на краешке кровати.

— Доброе утро. Как ты себя чувствуешь?

— Что я здесь делаю? Это твой дом?

— Да, ты у меня, в Лангевике, всего в нескольких километрах от дома твоей мамы. Ты не помнишь, что вчера я привезла тебя сюда?

Сигрид качает головой, морщится от боли.

— Тебе было очень плохо. Да и сейчас не лучше. — Карен хмурится, когда очередной приступ кашля сотрясает худенькое тело девушки.

— Я смутно помню, что мы ехали на машине, — говорит Сигрид, когда кашель утихает. — И отвар из шиповника помню, я терпеть его не могу.

— Ладно, обойдемся без него.

— Есть что-нибудь от головной боли? Голова раскалывается.

— Вероятно, от температуры. Ты не ставила градусник?

Девушка опять качает головой, на сей раз осторожно. Карен кивает на ночной столик, где лежит градусник.

— Померяй-ка температуру, а я схожу за таблеткой и питьем.


Через час, уложив Сигрид в постель, Карен садится в машину. Температура сейчас 39,2 и упадет еще, ведь девушка приняла тайленол, запив его чашкой чая с медом, но к бутерброду не притронулась.

“Звони в любое время. — Карен записала свой мобильный номер на листочке и положила рядом с чашкой. — Рюкзак твой стоит возле кровати. На кухне бери все, что хочешь, но главное — лежи и отдыхай”.

Она не успела договорить, как Сигрид уже уснула.

Ровно в 7.20 Карен выходит из лифта на третьем этаже полицейского управления в Дункере, значительно раньше обычного. Как раз этим утром ей хочется быть на работе пораньше. Хочется с легким удивлением взглянуть на начальника, который, наверно, явится, как всегда, около девяти. Она и сама обычно приходит в это время. После недельного отсутствия Юнас Смеед вернется к работе.

Через две минуты она, чертыхаясь, швыряет сумку на письменный стол.

53

Он уже сидит за столом. Сквозь стеклянную дверь Карен видит, что он сварил себе кофе и что-то сосредоточенно штудирует на экране компьютера. Судя по всему, Юнас Смеед на месте уже довольно давно, но, похоже, не замечает, что она тоже здесь. Еще раз молча чертыхнувшись, она вешает пальто на крючок позади письменного стола.

Давай-давай, говорит она себе. Он никуда не денется, как бы тебе ни хотелось. Со вздохом она направляется к кабинету начальника. Несколько секунд стоит за стеклянной дверью, ждет. Потом трижды быстро стучит по косяку, ждет еще несколько секунд, и вот наконец Юнас Смеед с изощренной медлительностью поворачивается лицом к двери и только после этого отрывает взгляд от экрана.

Смотрит на нее с тем легким удивлением, с каким она сама рассчитывала взглянуть на него, потом чуть кивает головой. Карен толкует это как знак открыть дверь и войти.

— Привет, Эйкен, садись.

Карен садится.

— С возвращением.

Не отвечая, он кивает на компьютер.

— Ты видела оперативные сводки?

— Сегодня? Нет, я только пришла.

— Дежурный позвонил мне около пяти. Ночью кое-что случилось.

Хотя и сознает, насколько это непрофессионально, но реагирует она прежде всего на факт, что из дежурной части позвонили Смееду, а не ей:

— Тебе? Почему? Ты же на службе только с сегодняшнего утра.

Смеед смеется, поднимает руки.

— Конечно-конечно, успокойся. Наверно, ребята прослышали, что я выхожу, вот и решили, что лучше позвонить прямо мне. А тебе, считай, выпала возможность утром поспать.

Да уж, поспать, думает она с горечью. Я на ногах с половины шестого, заботилась о твоей больной дочери, тебе-то она бы вряд ли позволила. Эта мысль слегка ее ободряет.

— Так что случилось-то?

— Двух молодых женщин жестоко избили и изнасиловали, одну еще вчерашней ночью в кустах возле пешеходной дорожки от автобусной остановки в центре Мурбека, вторую — в подвальном помещении для велосипедов на Карпвег, сто двадцать два, нынешней ночью.

— Черт. Но все-таки немножко странно, что тебя разбудили из-за двух изнасилований.

В тот же миг она понимает, почему позвонили начальнику уголовного розыска. Юнас Смеед видит выражение ее лица и кивает.

— Из-за убийства. Девушка на Карпвег умерла в скорой от тяжких повреждений.

Он откидывается на спинку кресла, берет кружку с логотипом тингвалльского футбольного клуба.

— Вкусно, — говорит он, отпив глоток. — Полагаю, придет счет, который, как ты думаешь, я оплачу.

— Мне казалось, это удачное вложение. Если ты другого мнения, я всегда могу забрать кофеварку домой и оплатить ее сама.

— Кстати, — говорит Юнас, не комментируя ее предложение, — ты наверняка понимаешь, что с учетом случившегося в Мурбеке нам придется произвести переоценку приоритетов. Я уже вызвонил по телефону группу, с которой намерен работать. Корнелис Лоотс и Астрид Нильсен переходят ко мне; женщина в таких ситуациях отнюдь не мешает. Разумеется, тебе понятно, что это значит для твоего расследования, но нам придется поделить наличные ресурсы.

Стало быть, Карла ты не забираешь, думает Карен, скрывая удивление. Ну да, Карл будет со мной, еще остается Эвальд Йоханнисен как обладатель большого опыта. Тебе не нужен никто, у кого может быть собственное мнение. Особенно сейчас, когда здесь нет подлизы Йоханнисена.

Вслух она говорит:

— Итак, со мной останется один Карл. И как нам, по-твоему, работать? Расследование только-только началось.

— Ну, у тебя была целая неделя. И дело шло не сказать чтобы блестяще, хотя в твоем распоряжении были все ресурсы. И, как я уже говорил, ты прекрасно понимаешь, без приоритетов не обойтись. Особенно сейчас, когда Эвальд отсутствует, но я говорил с ним, к счастью, он скоро вернется, и тогда мы еще раз поглядим, как распределить сотрудников.

Если ты скинешь на меня Йоханнисена, я уйду, думает она, но быстро говорит:

— Ладно. Но что скажет Хёуген? По данному делу я отчитываюсь непосредственно перед ним и Веген, а не перед тобой.

— Что ж, спроси у него. Он собирался позвонить тебе, так он сказал, когда я недавно говорил с ним по телефону.


Вигго Хёуген звонит через одиннадцать минут. Ничего нового для Карен начальник полиции не сообщает, она тоже так думала и в глубине души считает, что все правильно. Переоценка приоритетов необходима, и на сей раз прокурор Динеке Веген поддерживает начальника полиции. Все оперативные силы будут сосредоточены на Мурбеке.

— Кроме того, вы согласились, что во взломах отчетливо просматривается связь с убийством Сюзанны Смеед, — говорит Вигго Хёуген, видимо, не догадываясь, что в его голосе сквозит облегчение.

После неудачной пресс-конференции СМИ усиленно критиковали полицию за отсутствие подвижек в деле об убийстве Сюзанны Смеед. То, что вся информация идет через пресс-секретаря, отнюдь не смягчило их раздражение, и на самого Хёугена сыпались резкие нападки как в газетах, так и по телевидению. Теперь внимание переключится на совсем другое, и на сей раз вести расследование будет Юнас Смеед. Вигго Хёуген может облегченно вздохнуть.

— Я сказала, что связь возможна, — говорит Карен, — но на самом деле это не столь уж очевидно. И даже если так, преступник пока что не установлен и тем более не взят под стражу.

— Верно, однако теперь, когда с большой вероятностью известно, как все произошло, вы можете сосредоточиться на этой версии. Вряд ли потребуется много времени, чтобы установить его личность. Конечно, вы и впредь получите доступ к дополнительным ресурсам, когда придет время брать преступника. Или если вы вдруг отыщете другого возможного преступника, но тогда вам придется запросить поддержку. Приоритет есть приоритет, — говорит Хёуген, подчеркивая каждый слог.

Разумеется, она все понимает. Ресурсы невелики, и вполне правильно отдать приоритет изнасилованиям, особенно ввиду серьезного риска, что преступник совершит новое нападение. Сказать по правде, она бы много дала, чтобы отвязаться от семейки Смеед, злостных преступлений и краденых мотоциклов и заняться поимкой мерзавца, который бесчинствует в Мурбеке.


И Бьёркен, и Карен присутствуют на первом совещании по поводу изнасилований. Весь отдел всегда должен быть в курсе самых серьезных расследований. Пусть на начальном этапе ничто на это не указывает, не исключено, что обнаружатся связи с другими делами или что лица, опрошенные по одному делу, оказывается, располагают информацией по другому. В криминальных кругах передача внутренней информации действует намного эффективнее, чем полицейская электронная система, а главное — быстрее. И полиции не раз удавалось воспользоваться этим в своих интересах.

Новость потрясла всех. Пока Кнут Брудаль излагает подробности, в комнате царит мертвая тишина. В обоих случаях орудием преступления была разбитая бутылка; жертвам порезали лицо и грудь, а затем злодей вбил разбитые бутылки им в промежность. Окровавленные осколки 350-граммовой бутылки “Гротс олд стоун селекшн” валялись на том месте, где собачник, выгуливавший в воскресенье около четырех утра своего питомца, случайно наткнулся на обезумевшую от ужаса Сандрину Бру, которая топталась там вся в крови. Сейчас она в больнице “Тюстед”, в тяжелом состоянии, но живая.

Второй жертве, Луа Марклунд, не посчастливилось. В воскресенье, в половине восьмого утра, один из жильцов дома 122 по Карпвег и его восьмилетний сын, вооружившись спиннингами, спустились на лифте в подвал. Хотели взять велосипеды и напоследок в этом году съездить к Черному озеру порыбачить. Согласно предварительным выводам судмедэксперта, когда потрясенный отец позвонил по 112, минуло уже более шести часов, с тех пор как кто-то вбил Луа в промежность и провернул разбитую бутылку из-под “Будвейзера”. Когда приехала скорая, девушка, несмотря на огромную потерю крови, была еще жива. Но до “Тюстеда” ее живой не довезли.

— Сперма? — тихо спрашивает кто-то.

Кнут Брудаль отрицательно качает головой:

— Пока что вообще неясно, совершал ли преступник изнасилование. Многое указывает на то, что он удовольствовался бутылками. Извращенец. А к тому же импотент, я так считаю.

Карен обводит взглядом бывших членов своей группы, меж тем как чудовищные подробности мало-помалу полностью проникают в сознание. Точно так же было, когда все впервые увидели фотографии Сюзанны Смеед, — сперва в комнате царит оцепенелое молчание. Потом настрой меняется, словно что-то медленно поднимается, встряхивается и глухо ворчит. Охотничий инстинкт вновь проснулся, только жертва другая, и взгляды направлены в другую сторону, на другую добычу. Будем надеяться, что это расследование пойдет куда быстрее, чем ее собственное.

54

Карен хватает мышку, останавливает просмотр. Откидывается на спинку кресла, зажмуривает глаза. Под закрытыми веками продолжают мелькать кадры — словно бы неиссякаемый поток всевозможных автомобилей, которые в одном окошке въезжают на борт, а в другом выезжают.

Автомобильный паром Ноорё — Турсвик с 6.00 до 23.50 ходит каждые десять минут, а после полуночи — каждые двадцать минут. Желтый паром грузно пыхтит через пролив независимо от того, есть пассажиры или нет. Критические голоса постоянно растущего числа людей, желающих налоговых послаблений, неоднократно предлагали, чтобы паром ходил по требованию, хотя бы ночью, однако наталкивались на громкие протесты, и до сих пор обитателям Ноорё удавалось отразить эту угрозу.

Однако хотя количество ночных пассажиров парома едва ли мотивирует движение с двадцатиминутным интервалом, поток автомобилей в другое время суток порой весьма и весьма бурный. Большие и маленькие автомобили, светлые и темные — записи черно-белые, вечная серая шкала. Преобладают “вольво”, а также “БМВ”, “форды” и кроссоверы всех моделей. 78-й рейсовый автобус следует на пароме раз в полчаса, легковушки, фургоны, два трактора, фуры с логотипом равенбюской скотобойни, служебные машины с персоналом “Ноор-Ойл” из глубоководной северной гавани, усталыми мужчинами и женщинами, закончившими трехнедельную вахту на одной из нефтяных платформ, велосипеды, мопеды, квадроцикл. И несколько мотоциклов. К сожалению, “хонды” модели “CRF 1000L Africa Twin” среди них нет. Для сравнения у нее на столе лежит фотография такого мотоцикла.


Взгляд Карен регистрирует всех, кто приезжает паромом в гавань Ноорё, а через несколько секунд ускоренной перемотки — тех, кто отбывает в Турсвик. На пароме две камеры слежения, направленные каждая в свою сторону. На экране оба изображения демонстрируются параллельно, и взгляд следит то за погрузкой, то за разгрузкой. Уже после двух просмотров, проморгав один мопед, она поняла, что придется внимательно следить за обеими записями. Мотоцикл тоже могут с легкостью заслонить фуры, грузовики или рейсовый автобус.

Кража со взломом произошла на Ноорё между 7.30 утра вторника 17 сентября и 16.45 пятницы 20 сентября. Трое суток с половиной, сотни паромных рейсов, когда молодой человек на краденом мотоцикле мог быть зафиксирован одной из двух бортовых камер слежения.

Она открывает глаза, бросает взгляд вбок. Карл Бьёркен за соседним столом только что отложил телефон, жмет на кнопку шариковой ручки и с усталым видом что-то вычеркивает на бумаге. Должно быть, очередной полицейский участок, который ни о чем сообщить не может, думает Карен.

— Поменяемся? — спрашивает она. — Я больше не в силах просматривать эту хренотень.

— А чего ты жалуешься, — криво усмехается Карл Бьёркен, — подумаешь, всего-то сотня рейсов за день.

— Сто двадцать два, — уныло уточняет Карен.

— Много успела просмотреть?

— Только что закончила с рейсом девять сорок восемнадцатого сентября. Тоже никакого “Africa Twin”. Вообще ни одного мотоцикла с тех пор, как в семь двадцать на борт заехал “Кавасаки”. А у тебя как?

— Ну как ты думаешь? Если я вдруг что-то найду, утаивать не стану. Но вообще-то я собирался потихоньку слинять домой; Арне и Фруде температурят, а малышка Сара отказывается спать в своей кроватке. Ингрид грозит разводом, если я не явлюсь домой к шести. “И детей я с собой не возьму”, — передразнивает жену Карл.

— Да уж, тогда лучше поторопиться, — улыбается Карен. — Кстати, ты вроде скоро идешь в отпуск по уходу?

— С первого ноября. Нет-нет, охота на куниц тут ни при чем.

Значит, Карл исчезнет уже примерно через месяц. Так-так, думает она, лишний повод для Смееда не брать его в свою команду.

— Да мы наверняка покончим с этим делом куда раньше, — говорит Карл, выключая компьютер. — А в случае чего тебе в помощь назначат Йоханнисена. И в итоге он впрямь заработает инфаркт.

— Или инфаркт заработаю я. Просмотрю еще последние рейсы за среду, а потом тоже двину домой, — говорит она и потягивается.


Двадцать четыре минуты спустя, когда Карл Бьёркен открывает дверь двухквартирного дома в Санде, где его встречает рев троих ребятишек, Карен замирает перед экраном и тотчас выпрямляется. Быстро прокручивает запись на несколько секунд назад, просматривает еще раз.

— Ну вот, — медленно произносит она. — Вот, значит, каков ты с виду.

55

Когда Карен входит, Сигрид сидит за кухонным столом. Перед нею на столе кот дошибает остатки из тарелки, где, судя по всему, был йогурт с мюсли. Интересно, в каком шкафу она их отыскала, думает Карен, я уже сколько лет не ем мюсли. В голове тотчас мелькают картины прерванного завтрака Сюзанны Смеед. Она поспешно отгоняет неприятное ощущение.

— Ну-ну, ты уже на ногах. Как самочувствие?

Сигрид смотрит на нее и вроде бы улыбается. Карен даже вздрагивает от такого преображения, ведь она впервые видит Сигрид не фырчащей, как кошка, и не ослабевшей от температуры. Девушка все еще бледна, и в глазах болезненный блеск, но лихорадочные пятна на щеках пропали, а волосы собраны в конский хвост.

— Спасибо, лучше. Ничего, что я?.. — Она кивает на тарелку.

— Ты имеешь в виду йогурт или Руфуса? Спокойно, — с улыбкой добавляет Карен, — он делает, что хочет, даже когда я дома.

Она ставит сумку с продуктами на мойку и краешком глаза видит, как Сигрид бережно опускает Руфуса на пол.

— Я прихватила из города кой-какую индийскую еду. Конечно, все остыло, но можно разогреть в микроволновке. Ты сыта или не прочь закусить по-настоящему?

Карен берет с сушилки тарелку, осторожно вынимает из сумки алюминиевые контейнеры.

— Вряд ли я осилю. Но все равно спасибо, — отвечает Сигрид.

Некоторое время она сидит молча, наблюдает, как Карен выкладывает на тарелку порцию карри-масала и ставит в микроволновку.

— Вообще-то мне, наверно, пора домой, — говорит она, вставая. — Или, по крайней мере, вернуться в мамашин дом.

Карен замирает, положив руку на завод таймера.

— Почему? Ты, безусловно, останешься здесь, пока не поправишься. Кстати, ты мерила температуру?

— Полчаса назад. Тридцать восемь и шесть.

— Послушай меня, Сигрид. Не знаю, что ты подхватила, но совершенно ясно: это какая-то острая респираторная зараза. Сама видишь, — добавляет она и умолкает, меж тем как Сигрид сгибается пополам в очередном приступе хриплого кашля. — Словом, никуда я тебя не отпущу, пока ты совсем не выздоровеешь. Как с работой, ты им позвонила?

— Утром послала эсэмэску.

— А твоему парню, Сэму?

— Бывшему парню, — поправляет Сигрид.

— Стало быть, вы по-прежнему в ссоре. Ладно, тогда не пойму, отчего тебе так не терпится уехать отсюда.

Микроволновка звякает, Карен вынимает тарелку.

— Точно не будешь? — Она кивает на тарелку.

— Точно.

Карен открывает дверцу кладовки, достает бутылку.

— Вина я тебе не дам, хотя сама думаю выпить бокальчик.

— Мне уже восемнадцать.

— Отлично, тогда получишь бокал, когда выздоровеешь. Ну как, остаешься?

На сей раз на бледном лице Сигрид, вне всякого сомнения, проступает улыбка.


Через час она уснула на диване, укрывшись пледом. Не захотела подняться наверх и лечь в постель, видимо, предпочла остаться в обществе Карен, которая после ужина устроилась в кресле с кроссвордом. Сейчас слышно только поскрипывание дивана, да временами Сигрид кашляет во сне. Карен опускает журнал на колени, смотрит на девушку.

Ровесники, думает она. Родились в один год, хотя он на несколько месяцев моложе. Ему бы в декабре тоже исполнилось восемнадцать. Ходил бы по клубам, добыл бы себе фальшивое удостоверение, чтобы покупать пиво в пабе. Наверно, тоже бы односложно отвечал на ее вопросы и пытался спрятать улыбку, которой не хотел поделиться. Ее сын. Матис.

Может, он бы и с Сигрид познакомился во время отпуска, приехав с нею и Джоном в Доггерланд. Они бы могли столкнуться где-нибудь в Дункере летним вечером, может, он бы зашел в тот самый бар, где она работала. Послушал, как она играет.

Довольно, кончай.

Она снова устремляет взгляд на кроссворд.

Но мысли не остановишь. Может, они с Джоном в самом деле перебрались бы сюда, став старше, ведь иной раз говорили об этом. Хотя ей не верится.

Она любила Лондон, ей нравилось жить там, и тоска по острову накатывала лишь временами, ненадолго. И тогда всем своим существом чувствовала, что чего-то недостает. Моря. Оно было так далеко.

“Но ведь у нас превосходный вид на всю Темзу”, — сказал Джон.

Сказал один-единственный раз.

“Давай съездим на побережье, — сказал он в другой раз, когда ее опять грызла тоска. — Соберем вещички и махнем на выходные к сестре в Маргит. Там моря сколько угодно”.

“Маргит. Брось ты, Джон”.

Она не умела объяснить. Но эти приступы всегда проходили. И ей вправду нравился Лондон, она полюбила его, еще когда делила квартиру в Клапаме со Скоттом, Элиной и Ульрихом. Хоть им и пришлось тогда в зимние холода конопатить окна ее и Элиниными колготками. Любила пабы, универмаги и парки. Любила университет Метрополитен, где изучала ужасные вещи, какие люди иногда вытворяют друг с другом. Любила сидеть в суде и слушать. Любила Джона, а потом и Матиса. Да, она действительно любила город, подаривший ей мужа и сына. Город, подаривший ей жизнь.

И однако, ни секунды не сомневаясь, бросила все декабрьским днем почти одиннадцать лет назад.

Карен встает, откладывает кроссворд. Поэтому мне хочется, чтобы она осталась? — думает она, глядя на Сигрид, спящую на диване. Потому что ее линия жизни продолжается, а линия Матиса оборвалась? Потому что она заставляет меня вообразить его будущее? Помогает мне вспомнить?

56

Через систему оперативной отчетности парень был объявлен в розыск. Она сама разослала ориентировку, как только нашла наконец то, что нужно, в видеозаписях с ноорёского парома. Кадры с изображением молодого человека, прибывшего 18 сентября рейсом 23.20 были хорошей четкости, и номер мотоцикла совпадал с номером украденного при взломе. Одно плохо: шлем с забралом скрывал лицо. Парень почему-то слез с мотоцикла, прошел к борту, перегнулся через перила. Но его наполовину закрывал фургон, и, несмотря на все старания, так и не удалось рассмотреть, бросил ли он что-то в море или просто хотел размять ноги и вдохнуть свежего воздуху. Шлем он не снимал.

Карен удалось определить, что ростом он примерно метр семьдесят пять и что он худощавый, едва ли не тощий, в затрепанных джинсах и тонкой курточке. Но вообще-то примет маловато. Поэтому главное место в ориентировке занимал мотоцикл. Мотоциклов этой модели много, однако цвет нестандартный. Правда, на черно-белых кадрах цвет не видно, и она загрузила в систему еще и фото желтого мотоцикла “хонда” модели “Africa Twin”, найденное в интернете, так что, может, кто-нибудь из коллег откликнется. А может, и нет.


— Рано или поздно парень сделает ошибку, и мы его возьмем, — говорит Карл на следующее утро и дует на кофе, нагнувшись к компьютеру Карен. — Черт, на вид совсем молокосос, лет шестнадцать-семнадцать?

— Верно, на вид и впрямь молокосос. Думаешь, он правда мог убить Сюзанну? Ну, в глубине души, а, Калле-малец?

Карл морщит лоб, так что темные брови изгибаются. Отчасти из-за ненавистного прозвища, отчасти оттого, что сомневается, как и сама Карен. В убийстве Сюзанны чувствуется ярость, которая никак не вяжется с версией о связи со взломами. Хотя для Хёугена эта связь очевидна, а для прокурора, по крайней мере, вполне возможна. Но Карл далеко не уверен.

Однако через несколько часов Карл Бьёркен тоже начинает менять позицию.


Коллега из участка в Грундере звонит сразу после обеда, всего через три минуты после того, как Карен оставила на автоответчике раздраженное сообщение, что им надлежит срочно с ней связаться. Они разослали запросы во все участки, и в списке осталось всего три не удосужившихся пока дать ответ насчет мелких преступлений, которые можно связать с расследованием. Злость, что в полностью укомплектованном грундерском участке никто не отвечает, определенно отразилась на тоне сообщения и наверняка только укрепит представления провинциальных коллег о “столичном начальстве”.

Когда раздается звонок, она откидывается на спинку кресла и, вежливо скрывая нетерпение, слушает оправдания начальника участка Гранта Хогана: мол, людей не хватает, а он в туалет отлучился; затем следуют всенепременные жалобы на новую оперативную систему, а заодно путаные отчеты обо всех мелких преступлениях, совершенных за лето в северо-восточном углу Хеймё. Стараясь не подчеркивать дистанцию между центром и местной полицией, она нет-нет да и вставляет по ходу “угу” и думает, что надо бы позвонить Сигрид, узнать, как она. Но через несколько минут Грант Хоган произносит фразу, которая заставляет ее навострить уши и снять ноги со стола. Она подзывает Карла Бьёркена и кладет мобильник на стол.

— Включаю громкую связь, Грант, Карл Бьёркен тоже слушает. Будь добр, повтори, что ты только что сказал.

Оба слушают, не перебивая, Карен делает Карлу знак не торопить обстоятельный рассказ. И из массы отступлений от темы в конце концов вырисовывается то, что приведет Карла Бьёркена к мысли, что в данном случае Вигго Хёуген, вероятно, все-таки прав.

Полусгоревший деревянный дом в Рамсвикене в Грундерском полицейском округе, всего в тридцати километрах к северу от Лангевика. Случилось это еще за два дня до Устричного фестиваля; хозяева были в отпуске, в Лондоне. Грант Хоган так и сыплет словами: ' походы в театр и шопинг, недавно на пенсии, пропали компьютеры и драгоценности”, “уникальное местоположение с изумительным видом”, “рост цен на недвижимость”, “пожар, видимо, начался с кухонных штор”, “были в шоке, когда вернулись”, “страховки хватит”… и наконец, “никаких свидетелей”.

Карл поднимает голову и смотрит на Карен, меж тем как коллега на другом конце линии переводит дух и продолжает:

— Вообще-то я и сам собирался вам позвонить. Не из-за пожара, но вчера я разговаривал с председателем одного из охотничьих обществ. С Ингве Лингваллем, мы с ним давние знакомцы. Я ведь и сам охочусь, в свободное время, само собой. Потому он и позвонил в разгар охоты, иначе нипочем бы не стал.

— Из-за чего позвонил-то? — Карл нетерпеливо барабанит по столу и умолкает, перехватив взгляд Карен.

— Ну, вчера один из охотников обнаружил километрах в трех к югу, в овраге, разбитый мотоцикл. Он интересуется мотоциклами и хотел забрать его себе, но Ингве решил сперва позвонить нам. Молодец, ничего не скажешь. Я съездил глянуть, все так и оказалось. Мотоцикл лежит в гравийном карьере возле Телячьего перекрестка, всего в нескольких километрах к северо-западу от нашего участка.

— Какого он цвета? — спрашивает Карл. — В смысле, мотоцикл, — уточняет он, чтобы не выслушивать рассказ об окраске полицейского участка.

— Желтый, кажись, только лежит он глубоко внизу и жутко грязный. И хоть я не очень-то разбираюсь в мотоциклах, но мужик, который его нашел, сказал, что это “хонда” модели “Africa Twin”. А я видел ориентировку и аккурат собирался позвонить вам, но сперва отлучился в клозет.

Карен знаками просит Карла сходить за кофе и еще некоторое время слушает Гранта Хогана. Что ни говори, коллега проявил определенную долю бдительности, хотя и предпочел сперва наведаться в туалет. А теперь у Гранта проснулось любопытство. Вроде бы случился какой-то пожар, связанный с лангевикским делом? По крайней мере, он слыхал что-то такое от шурина, который состоит в добровольной пожарной дружине. Еще говорили про признаки взлома, хотя, судя по всему, замок действовал… Да-да, он, разумеется, понимает, что рассказывать они не могут. Да, конечно, надо сделать все, чтобы сцапать негодяя, который убил жену Смееда. Хоть и бывшую. Они вместе учились в полицейском училище.

— Со Смеедом, а не его женой, — уточняет Грант Хоган.

Карен заканчивает разговор с чувством смирения. Молча берет протянутую Карлом чашку кофе. Теперь даже она не может не видеть, что здесь, возможно, скорее связь, а не совпадение. Простые кражи со взломом, все совершены в отсутствие владельцев. И в Лангевике тоже? Задуманный обычный взлом по какой-то причине пошел кувырком? Одинокий преступник, сосредоточенный на компьютерах и драгоценностях, которые легко унести с собой в рюкзаке. Карен слышала эти аргументы еще до разговора с Грантом Хоганом и поневоле вынуждена признать, что данная версия не лишена оснований. Ей незачем смотреть на карту, чтобы увидеть всю картину: время соответствует, а места взломов показывают, как преступник в ходе своего “турне” переправился с Ноорё на пароме в Турсвик, на северное побережье Хеймё. Оставшись без мотоцикла, он вполне мог добраться до Лангевика.

— Надо связаться со СМИ и объявить, что мы ищем свидетеля, который мог подвезти кого-то по дороге на юг из Грундера, — говорит она. — Вряд ли парень проделал всю дорогу пешком. А сведений об угнанных автомобилях в той округе к нам по-прежнему не поступало?

— Нет, я только что проверял.

— Но почему он выбрал именно дом Сюзанны Смеед?

— А почему нет? — Карл дует на кофе. — Дочь Сюзанны сказала, что на Устричный та обычно уезжала. Может, преступник каким-то образом знал об этом и озверел от злости, когда застал ее дома. Понятия не имею, как уж он там наводил справки, но ведь есть миллионы возможностей.

— Но как он мог подумать, что ее вправду нет дома? По словам Харальда Стеена, из трубы шел дым, — возражает Карен.

— Так ведь Стеен заметил дым, когда она уже была мертва. Может, плиту растопил преступник, а не Сюзанна.

— Господи, да с какой стати ему делать такие глупости? Если он хотел спалить дом, мог бы и не растапливать старую дровяную плиту. Куда проще и быстрее поджечь шторы, что он и сделал в Турсвике.

Карл пожимает плечами.

— К тому же на участке стояла Сюзаннина машина. Уж это-то могло предупредить его, что она дома, а?

— Не обязательно, — вставляет Карл. — Уезжая в отпуск, люди часто оставляют машину либо на долговременной парковке, либо дома, а в аэропорт или к парому их кто-нибудь подвозит. Вдобавок автомобиль, возможно, и был главной приманкой; ему срочно требовалось новое средство передвижения. Может, он и в дом полез за ключами от машины.

— И рассчитывал, что человек, проживающий в доме, еще спит. Чертовски большой риск, по-моему. Он ведь не знал, сколько в доме народу.

— Если не наводил справки, как я уже говорил.

Карен слушает доводы, мысленно взвешивает каждый по отдельности и все разом. Пока что Карл ее отнюдь не убедил, но, видимо, всерьез взялся защищать простенькую версию, которая по душе Вигго Хёугену и остальным.

— Не забудь, Сюзанна сидела за кухонным столом, — говорит она. — По-твоему, преступник мог пробраться в дом настолько бесшумно, что сумел застать ее врасплох за чашкой кофе? Прокрался через двор так, что она не увидела его в окно?

— Или прошмыгнул с заднего фасада, от шоссе. Он наверняка не хотел попадаться на глаза соседям, ведь окна Харальда Стеена выходят на подъездную дорожку. Зачем рисковать?

— Согласна. И все-таки. Слышно же, когда кто-то входит, а ты сидишь и пьешь кофе.

— Радио было включено. Причем громко, по словам Сёрена Ларсена.

Карен молча качает головой, отпивает глоток кофе. Сама она наверняка бы заметила, если б кто проник к ней в дом, даже если бы работало не только радио, но и телевизор.

Вправду бы заметила?

— Может, она впустила его добровольно, — помолчав, говорит Карл.

— Это с какой же стати?

— Почем я знаю, может, он придумал какой-нибудь убедительный предлог. Ремонт радио- и телекабеля, например, или еще что…

— Утром после Устричного? Ну, ты даешь.

— Или сочинил какую-нибудь аварийную ситуацию. Ворье частенько проникает в дома жертв именно таким манером.

— Да что ты, Калле-малец, мы же говорим о Сюзанне Смеед. Уж кто-кто, а она бы мигом выставила этакого бедолагу за дверь.

— Или, может, он попросту наставил на нее оружие, — продолжает Карл, пропуская мимо ушей и свое прозвище, и возражения Карен.

— После чего Сюзанна тихо-мирно села за кухонный стол?

— Да, лично я именно так бы и поступил, если б кто наставил на меня оружие, — говорит Карл. — А ты нет?

57

Сомневаться не приходится, осень мертвой хваткой вцепилась в Доггерландские острова. Ветер воет во весь голос, куражится, возвещает, что скоро разгуляется не на шутку. Морось и пролитье сменились резкими шквалами, налетающими с запада и предупреждающими, что зима не за горами. Метеорологи тоже предупредили: в ближайшие сутки в прибрежных районах ожидается шторм.

Когда Карен сворачивает с шоссе к Лангевику, ненастье бушует уже в полную силу. Дождь заливает лобовое стекло, дворники не успевают смахивать воду. Она едет медленно, наклонясь вперед и прищурив глаза, и, когда ветер ударяет в бок, мгновенно выравнивает машину поворотом руля. Если ночью температура упадет ниже нуля, завтра будет сущий ад, думает она, чувствуя, как колеса скользят по глине, стекающей с крутых склонов.

Вообще-то надо бы ехать прямо домой, пока дороги не стали вконец непроезжими. Сигрид полегчало, хотя до выздоровления еще далеко. С другой стороны, короткий визит к Харальду Стеену вряд ли займет больше получаса. Конечно, придется выпить кофе, посвятить некоторое время учтивой болтовне и лишь потом перейти к делу. Обольщаться, конечно, не стоит, в последнее время Стеен при встречах выказывал явные симптомы маразма. Правда, на предыдущем допросе он в конце концов выдал правильную информацию — Ангела Новак подтвердила все, что он рассказал, — но понадобилась уйма времени, пока он вспомнил, что случилось утром того же дня. А теперь она попросит его вернуться аж на сорок лет назад.

Хочешь не хочешь, в глубине души она уже стала соглашаться, что изложенные Карлом версии вполне могут соответствовать действительности, хотя кой-какие детали пока плохо вписываются в общую картину. В ворохе совпадений начали проступать контуры взаимосвязи. Бесспорно, случались и более странные вещи, чем серия краж со взломом, совершенных одним и тем же преступником, который по неведомой причине перешел от взлома к попытке поджога, а затем к убийству. Возможно, непреднамеренному.

Так или иначе, фрагмента пазла, только что полученного из Грундера, от Гранта Хогана, хватило, чтобы убедить и начальника полиции, и прокурора, что теперь надлежит бросить все ресурсы на поимку мотоциклиста. Хёуген, чующий возможности быстро закрыть расследование, наверняка бы сразу отстранил ее, если б знал, куда она направляется и зачем.

Очередной порыв ветра толкает машину, колеса скользят в глиняной жиже. Все-таки надо было ехать прямо домой, думает она, сворачивая к дому Харальда Стеена.


— Угощайся, девочка, выпечка, ясное дело, не домашняя, но уж чем богаты, тем и рады.

Они сидят на кухне Харальда Стеена, и Карен, ощутив легкий укол совести, позволяет себе угоститься кофе из термоса и одной из двух булочек, которые Ангела Новак выложила на тарелку и прикрыла пленкой — Харальду на ужин.

— Она вроде бы неплохо о тебе заботится, — говорит Карен, откусывая кусочек мягкой булочки.

— Ну, пожалуй что так. Да ведь ей за это и платят. Хорошо платят, ежели сравнить с тем, сколько в свое время зарабатывал я. Четыреста двадцать марок сорок шиллингов в месяц — вот на эти деньги мы с женой и жили.

— Она давно у тебя работает? Ангела, я имею в виду.

— Ну, не больше года. Или от силы два. А все это окаянное сердце, доктора говорят, не может оно качать кровь, как положено, вот у меня и кружится голова. Не то бы я сам отлично справлялся, хотя Харри мне теперь вовсе не доверяет. Он и настоял, чтоб ко мне приставили эту бабенку. Договорился с социальным ведомством, не спросясь у меня.

Карен думает, что скорей всего до сына Харальда Стеена дошли разговоры об эксцессах, раз-другой случавшихся с его отцом. Она пробует новую стратегию:

— Стало быть, у тебя вроде как собственная экономка, Харальд. И ты это бесспорно заслужил. Я бы и сама не отказалась, чтобы за мной дома маленько поухаживали.

Льстивые слова она сопровождает самой обворожительной улыбкой. Надо хорошенько поднять старикану настроение.

— Вон как ты говоришь? Экономка…

Харальд Стеен прячет довольную усмешку за кофейной чашкой и задумчиво прихлебывает кофе, осмысливая новую точку зрения. Явно воспрянув духом, он наконец решительно, со звоном отставляет чашку на блюдце.

— Ну что ж, выкладывай, зачем пришла, полис-менша, ведь не затем же, чтобы просто выпить кофейку, а?

“Полисменша”. Карен передергивает плечами, стряхивая с себя это слово, и наклоняется к сумке, поставленной на пол. Надежды мало, так что лучше поскорее с этим покончить.

— Вообще-то я хотела кое о чем тебя спросить. Подумала, что если кто и способен мне помочь, так это ты. Вряд ли в Лангевике происходили события, о которых тебе неизвестно?

Карен быстро смотрит на фото, которое достала из сумки. 1970 год, улыбающиеся молодые женщины и мужчины на каменных ступеньках и дети, играющие в траве. Перевернув фото, она кладет его на стол перед Харальдом Стееном.

— Не помнишь, кто здесь на снимке, а, Харальд?

Она терпеливо наблюдает, как он медленно тянется за очечником, расправляет дужки, надевает очки. Не берет фотографию в руки, наклоняется и изучает ее, нахмурив брови. Секундой позже он смеется. Сухим безрадостным смешком. Потом глубоко вздыхает.

— Боже милостивый, где ты ее взяла?

— В фотоальбоме Сюзанны. Насколько я понимаю, люди на фото жили в коммуне, которую организовали здесь ее родители. Проблема в том, что в альбоме не указаны фамилии, только имена. Я написала их на обороте.

Не переворачивая снимок и даже не беря его со стола, Харальд Стеен продолжает молча его рассматривать. Надежда Карен тает, она смотрит на его лицо, в котором не читается ни тени узнавания. Почти пятьдесят лет минуло, думает она, он, должно быть, не помнит и что ел нынче на завтрак.

Харальд Стеен поспешно отодвигает от себя снимок, снимает очки, откидывается на спинку стула.

— А какой тебе прок от фамилий, позволь спросить?

— Может, и никакого, — искренне отвечает она. — Я просто пытаюсь составить себе картину Сюзанниной жизни и подумала, вдруг есть хотя бы маленькая вероятность, что она поддерживала связь с кем-нибудь из тех, кто жил здесь в ту пору. Может, с кем-нибудь из детей.

Харальд Стеен хмыкает.

— Вряд ли, она ведь даже с родной дочерью связь не поддерживала. Да и мне редко когда словечко скажет, хоть и жили мы по соседству. Сюзанна была тяжелым человеком, вот что я тебе скажу. Чердак у нее был не в порядке, по-моему.

Харальд Стеен стучит себя по голове, и Карен маскирует разочарованный вздох еще одной улыбкой.

— Н-да, зря я надеялась… На днях в “Зайце и вороне” говорила с Йаапом Клусом, Эгилем Йенссеном и Оддом Марклундом, и из них тоже никто не мог вспомнить фамилии, так что ты в хорошей компании. Да ведь и прошло уже без малого полвека, в общем-то я другого и не ожидала.

На сей раз Харальд Стеен хмыкает сердито, да так энергично, что из носа вылетает капелька, прямо на вязаную скатерть.

— Клус и Йенссен! Да они никогда ничего толком не знали. Сидят в кабаке да хвастают, всю жизнь только тем и занимались. Я тебе вот что скажу: коли у них и есть мозоли, то вовсе не от весел. Марклунд, тот получше, но как уж он умудряется общаться с остальными двумя, один Бог ведает. “Хорошая компания”. как тебе не стыдно этак говорить.

Он крепко сжимает ручку чашки, Карен видит, что рука его дрожит, когда несет чашку к губам. Только бы не случился сердечный приступ, думает она. У меня нет ни времени, ни сил. Что мне тогда делать?

Харальд Стеен со стуком ставит чашку на стол.

— Выходит, ты перво-наперво у них спросила и только потом, не получив от них помощи, пришла к старику Стеену. Хорошо же ты обо мне думаешь.

Карен отвечает инстинктивно, как двенадцатилетний ребенок, которому сделали выговор:

— Так случайно получилось, когда я зашла в паб выпить пива. А то бы, само собой, первым делом пришла к тебе, — добавляет она в надежде, что эти слова прольют бальзам на душу возмущенного старикана.

Не отвечая, Харальд Стеен наклоняется вперед. Тычет желтым ногтем в пару на краю лестницы, в верхнем ряду.

— Диса Бринкманн, Тумас и Ингела Экман и Тео Реп, — говорит он, медленно скользя пальцем по снимку. Переводит палец на нижний ряд и громко провозглашает: — Джанет и Брендон Коннор, Пер и Анна-Мария Линдгрен.

Произнеся последнее имя, он выпрямляется, сдвигает очки на лоб. На этот раз он сидит, скрестив руки на груди, с улыбкой, выражающей и негодование, и триумф.

— Как звали ребятишек, я не помню, ты уж извини, — ворчит он. — А Сюзанны еще и в завету не было. Она родилась только через год, если не ошибаюсь.

Карен молча смотрит на старика напротив. Даже если старый Стеен не помнит, что ел на завтрак, сейчас он, без сомнения, говорил совершенно уверенно. Как такое возможно — помнить имена и фамилии людей, с которыми совсем недолго жил в неблизком соседстве, вдобавок сорок с лишним лет назад? Сама Карен нипочем бы не запомнила. Она надеялась, что Харальд Стеен в лучшем случае вспомнит хоть одну из фамилий или что-нибудь, что позволит ей отыскать информацию другим способом. А он, без малейшего сомнения в голосе, назвал имена и фамилии всех взрослых на снимке.

— Как такое возможно? — повторяет она. Теперь уже вслух.

Харальд Стеен спокойно встречает ее взгляд и тянется за кофейной чашкой.

— Я сам сделал этот снимок.

58

Обычно дорога от дома Харальда Стеена до ее собственного занимает минут десять, не больше. Но нынешним вечером на нее уходит целых тридцать две минуты. Пока машина медленно ползет по глиняной каше, мысли крутятся вокруг рассказа Стеена.

“Помню, наши городские косо смотрели на молодежь из Луторпа, но сам-то я от них ничего плохого не видел. И все больше нашего брата не ленилось завернуть туда, чтоб хоть одним глазком глянуть на ихние красоты”.

Харальд Стеен заговорщицки подмигнул, и все же ей понадобилось несколько секунд, чтобы представить себе двадцатипятилетнего парня и сообразить, что манили их прелести женщин без бюстгальтеров и провинциальные фантазии насчет шведских грехов.

“А они как относились к тому, что вы шныряли в кустах?”

“О нет, девочка, в отличие от остальных лично я прошел прямиком во двор и представился. Меня пригласили на чай, кофе-то они не пили, Боже упаси, и вообще были странноватые. А потом спросили, не помогу ли я им сделать снимок, вот так все и пошло, слово за слово…”

И Харальд Стеен рассказал, что дал им несколько полезных советов, поделился тем, что слыхал про усадьбу от старика Гроо, для чего тамошняя земля годится, а для чего нет. Раз в неделю он захаживал в усадьбу, помогал им сажать картошку и кой-какие другие овощи. Они даже вроде как подружились; Стеен был немного постарше остальных, однако ж в начале семидесятых отнюдь не относился к числу пожилых, напомнила себе Карен.

На отлогом подъеме к северу от гавани она застревает. Колеса буксуют в глине — ничего не поделаешь, надо подложить что-нибудь под задние колеса, для опоры. Со вздохом она открывает переднюю дверцу, вылезает из машины. Дождь хлещет в лицо, пока она опускает борт и окоченевшими пальцами открывает зеленый железный ящик, который всегда стоит в кузове “рейнджера”. Секунду смотрит на инструмент и достает пилу. Ледяная глиняная жижа заливается в берцы, когда она спускается в кювет, чтобы добраться до можжевеловых кустов на другой стороне.

Слова Харальда Стеена гудят в голове, меж тем как она, злобно чертыхаясь, пилит неподатливые ветки.

“Куда подевались остальные, я понятия не имею, знаю только про Анну-Марию, которая померла еще в восемьдесят шестом, да про Пера, он долго еще жил тут как бирюк, пока сам не загремел в больницу. Первые годы мы иной раз встречались, играли в картишки, а потом и он, и я стали тяжелы на подъем. Говорят, он коротал время с бутылкой, что вполне возможно. Ах да, чуть не забыл: Брендон и Джанет тоже тут живут, в Йомсе”.

“В Йомсе? Здесь, на Хеймё? До сих пор?”

Карен и сама услышала, как голос едва не сорвался от волнения.

“Спокойно, девочка, тебе только сердечного приступа недоставало. Ну, во всяком случае, они жили там еще прошлым летом, потому что я столкнулся с ними на рынке в Дункере, когда ездил к зубному. Дорого дерет, но жевать-то надо”.


Когда Карен наконец открывает входную дверь последнего серого каменного дома на севере Лангевика и в берцах, насквозь пропитанных серой глиной, входит в переднюю, мысли ее заняты тем, как она завтра доберется до Йомса, если дождь будет лить всю ночь. Или как ей вообще удастся выехать из Лангевика.

Поэтому она сперва не замечает аромат, доносящийся из кухни. Только разувшись и сняв мокрые носки, она понимает, что не придется лезть в морозилку и разогревать еду в микроволновке. Сигрид стоит возле мойки, с дуршлагом в руках.

— Спагетти под мясным соусом — это примерно все, что я умею готовить, — говорит она. — Услышала автомобиль и сунула пасту в воду, так что минут через десять будет готово.

Карен чувствует, как по телу растекается тепло, хотя промокшая одежда липнет к коже.

— Ты не представляешь себе, как мне хочется как раз спагетти под мясным соусом. Я только по-быстрому приму душ. Кстати, как ты? Выглядишь куда лучше.

— Немножко устала, но температуры нет, поэтому могу выпить вина. Откупорить бутылку?

— Один бокальчик, но не больше.


— Ты решила, как быть с домом? — спрашивает Карен немного погодя, когда, сидя за кухонным столом, уплетает макароны. — Он ведь теперь твой.

Сигрид пожимает плечами. Карен уже начинает привыкать.

— Продам, наверно. Если найдется покупатель.

— С этим проблем не будет. Дом хороший, а Лангевик в последние годы — место привлекательное. Значит, предпочитаешь жить в Горде?

— Нет, там я остаться не могу. Мы снимаем через вторые руки, у брата Сэма, он и будет там жить. Звонил сегодня, напомнил, чтобы я забрала свои вещи. Он наверняка ютился на диване у кого-то из приятелей и решил, что теперь мой черед. Завтра позвоню ребятам, расспрошу.

— А ты не хочешь сама перебраться в мамин дом? В твой дом, то есть.

— Не прокатит. Как мне добираться до работы и с работы, без машины? И опережая твой вопрос: нет, просить денег у папаши я не собираюсь.

— А права у тебя есть?

— Права есть, машины нет, говорю же.

— Вообще-то машина тоже есть, мы ведь нашли машину твоей мамы. Там, правда, не все в порядке с коробкой передач, но мы успеем починить, пока ты не вышла на работу.

— Правда?

Сигрид оживляется, но тотчас ее снова одолевают сомнения. Быстрые перепады, думает Карен.

— Не знаю, хочу ли я там жить. С прошлого раза вроде как ничего приятного не осталось. Теперь даже на кухню зайти боюсь, хотя там все убрали. Ты ведь все видела, да?

Карен молча кивает, подыскивая нужные слова. Взгляд Сигрид говорит, что она хочет знать, но вместе с тем умоляет о молчании. Секунду она выглядит совершенно растерянно. Потом быстро встает, подходит к мойке. Что-то там делает, откашливается и продолжает:

— Вдобавок меня воротит от всего этого барахла, которое она накупила. Везде подушки да чуть не сотня пар обуви.

Карен смотрит на щуплую фигурку. Слышит, как она старается держать под контролем и голос, и вообще все непонятное.

— Горевать не зазорно, Сигрид.

— У нее, черт побери, всюду столько всего понатыкано. Ты знала, что у нее в спальне целый домашний спортзал? И машинка, чтобы отпаривать лицо, и еще одна, для массажа стоп, по крайней мере, мне кажется, она для этого… Я не смогу жить среди этого хлама.

Карен кивает, думая о куче декоративных вещей, сваленных Сигрид на лужайке. Вот, стало быть, почему она отправилась в дом своей матери, знала, что Сэм вышвырнет ее из квартиры. Наверно, поняла, что придется пожить там, хотя бы временно. Гордая девочка, думает Карен, меж тем как Сигрид встает, чтобы убрать со стола. Не хочет ни о чем просить отца, хотя денег у него предостаточно и он бы, верно, с радостью помог ей, если б она только разрешила. Интересно, из-за чего она так злится на отца. И из-за чего злится на мать.

— Может, здесь останешься? Поживешь у меня недельку-другую, пока не приведем дом в порядок. Выкинем все, что тебе не нравится, перекрасим, сделаем его таким, как ты хочешь. А тем временем ты спокойно поразмыслишь, хочешь ли жить там сама или лучше продашь и купишь что-нибудь другое.

Сигрид молчит, вроде бы обдумывает предложение.

— Мне нечем платить за жилье, ведь я только на следующей неделе снова выйду на работу.

— Для меня сегодняшний ужин стоит недельной платы.

Сигрид смотрит на Карен с легкой недоверчивостью:

— Почему ты так добра ко мне? Мама вечно говорила о тебе гадости. Что ты, мол, жила в Англии, но муж тебя бросил, и поэтому ты вернулась сюда.

— Вот, значит, как она говорила.

Сигрид медлит, потом выпаливает:

— Она говорила, ты из тех, кто охотится на чужих мужей, раз со своим не вышло.

Карен тянется за бутылкой, наливает себе бокал, рука легонько дрожит.

— В этом есть доля правды, — говорит она. Голос, слава богу, звучит совершенно спокойно.

Сигрид сидит молча, вроде как обдумывает ответ. Когда она в конце концов открывает рот, Карен вздрагивает как от удара.

— У тебя есть сын, да?

59

Дождь перестал. В просвет среди туч тускло светит луна, озаряет спальню, и большая липа под окном бросает тени на стены.

Карен понимает, что сон придет еще не скоро.


В этот вечер выплеснулось все. Все, что она держала в себе долгие годы затаенной печали. Вся правда, известная только ее матери, даже самые близкие друзья знают об этом лишь отчасти, догадываются об остальном, но никогда не задают вопросов. Слова хлынули потоком, хотя слушала ее восемнадцатилетняя девочка, которая была в отчаянии от того, что спровоцировали ее собственные слова.

Все началось, когда двое полицейских и врач произнесли непостижимое, и Карен Эйкен Хорнби перестала жить. Перестала существовать, меж тем как обрывки фраз о “massive collision”, и “М-25”, и “Waltham Abbey”, и “one truck and five cars”220 проникали в ее сознание.

Матис и Джон погибли, сказали они. Не мучились, сказали они. Она знала, что это неправда.

Мгновенная смерть, шепнул полицейский одной из медсестер, дальнобойщик взрезал полмашины, словно консервную банку. Четверо погибших и еще шестеро с тяжелыми травмами.

Просто чудо, что женщина в той машине не пострадала, сказал врач и тотчас же добавил: физически не пострадала, но не произнесла ни слова с тех пор, как ее вытащили из автомобиля.

Потом врач обратился непосредственно к Карен. Есть кто-нибудь, кому можно позвонить? Она не ответила. Наверно, они позвонили Эллисон и Киту, которые возникли рядом, бледные, с красными глазами, в шоке.

Первые сутки помнятся как в тумане, обрывочно — шепоты, безмолвные слезы. Валиум. Сон. Тревожные взгляды, когда она просыпалась.

Потом еще день. Наступил совсем новый день, будто ничего не случилось. Будто мир не понял, что теперь все кончено.

Совсем новый день. И морг.

Два тела, два погибших солдата, руки по швам; один высокий, другой маленький под своими простынями. Наверно, ее матери тоже позвонили. Мама была там, когда Карен отвернулась и оставила Джона и Матиса в холоде кафельных стен. Мама молча сидела на заднем сиденье полицейской машины, которая везла их из морга домой, и так крепко сжимала руку Карен, что та даже чувствовала пожатие. Мама нашла в сумке Карен ключи, отперла дверь, велела ей войти. Мама была с нею каждую минуту невыносимо тяжкой вереницы дней, сменявших друг друга.

Днем мама заставляла свое горе молча держаться на расстоянии, а ночью, когда думала, что Карен не услышит, выпускала его на волю и бродила по нижнему этажу, из кухни в гостиную и обратно. Часами плакала навзрыд обо всем, что тоже потеряла. О Джоне, которого со временем полюбила. И о Матисе, единственном сыне своей единственной дочери.

У мамина горя не было места, она ни с кем не могла его разделить. И все же она продолжала существовать, а Карен нет. Улаживала все на ломаном английском, руками, дрожащими от горя, делала все, что нужно.

Церковь. Гробы. Пустота.


Каждая минута в доме была нестерпима; это был их общий дом, не ее. Без них он стал лишь тюрьмой воспоминаний. Лондон. Каждая улица — напоминание, каждый сосед, пытавшийся что-нибудь сказать, каждый ребенок, которого она видела, каждый звук, каждая телепрограмма. Все напоминало о жизни, которая у нее была. Впереди путь оборвался; ничего — ни завтра, ни через неделю, ни на Рождество, ни летом, ни через несколько лет, и Матис никогда не станет старше. Нет жизни, нет у нее впереди ничего.

Только позади покачивалась одна-единственная льдина, за которую можно уцепиться. Ей надо домой. Домой, на родину.


Сигрид слушала, бледная, не говоря ни слова, меж тем как Карен выплескивала из себя слова, отрывистые, соединявшиеся во фразы; выплескивала всю окаянную правду о том, как в тот день кончилась ее жизнь. Все, о чем поклялась никогда не рассказывать, выложила молоденькой девушке.

“Прости меня, — сказала Сигрид. — Я не собиралась вынюхивать, просто увидела у тебя в спальне фотографию, когда искала таблетки”.

Карен задерживает дыхание, прислушивается к звукам из комнаты Сигрид, но слышит лишь стук собственного сердца, где-то в горле. Поворачивает голову и смотрит на фотографию на ночном столике, которая побудила Сигрид задать вопрос. “У тебя есть сын, да?”

Джон и Карен на критском пляже, а между ними дочерна загорелый хохочущий Матис с волосами, полными песка. Джон наотрез отказался просить кого-нибудь сделать фото, поставил камеру на лежак и включил автоспуск. После бесконечного множества неудачных попыток в конце концов сумел настроить фокусировку и успел добежать до них и сесть. Матис прямо давился от смеха над папиной неловкостью, и Карен смеялась звонкому смеху сынишки, а Джон смеялся над ними обоими.

В итоге снимок получился превосходный, решили они, а потом пошли в пляжное кафе и ели там кальмара. Последнее их лето. Последняя семейная фотография.


Тело кажется странно тяжелым, руки и ноги на матрасе словно свинцовый груз, а мысли все кружат, кружат. Почему она не убрала фото, как всегда при гостях? Сигрид расскажет отцу? А Юнас — всем остальным? Теперь правда будет разбегаться вокруг нее кругами сочувствия? И ей придется улыбкой утешать всех, кто теперь узнал и почитает своим долгом сочувствовать горю? Коллеги будут говорить о ней и умолкать, когда она войдет в комнату? Все станут обсуждать ее горе? Говорить о Джоне. О Матисе.

Сколько сил она потратила, чтобы этого никогда не случилось. Потому что иначе бы не выдержала. Тогда, которого больше нет. И Сейчас. А между ними ничего. Она закрылась в доме, который в ту пору принадлежал матери, а теперь принадлежит ей. Недели за задернутыми шторами, нетронутые тарелки с супом. Потом недели безумного хождения к морю, когда она часами тупо смотрела на горизонт и ее все время тянуло к краю скалы.

В конце концов ее мать взяла все в свои руки.

“Я поговорила с Вильгельмом Касте, — сказала она. — Им нужен ассистент в отдел уголовного розыска, и он обещал встретиться с тобой в четверг, в десять утра. Я тебя отвезу”.

Почему-то Карен даже не попыталась протестовать. И там, в кабинете Вильгельма Касте, начался для нее новый этап.

“Твоя мама рассказала, что случилось, и я сразу скажу, что очень тебе сочувствую. Никто больше не знает, и я никогда не упомяну об этом, если ты сама не пожелаешь. Коль скоро ты согласна работать, место твое, не из сочувствия и не потому, что мы с твоей мамой друзья детства, а потому, что из всех наших соискателей у тебя самая высокая квалификация. Вернее даже, слишком высокая для ассистента, но пока что ничего другого мы предложить не можем. Ты согласна?”

Она согласилась, и в первый же день службы Касте вызвал ее к себе:

“Поскольку доступ к твоему личному делу будут иметь и некоторые другие сотрудники управления, я позволил себе кое-что подправить. Речь идет только о местном архиве, поэтому вышестоящее начальство при необходимости найдет верные данные, но я думаю, вряд ли кто станет вникать. Стало быть, для всех здесь ты в разводе после недолгого брака в Великобритании. Детей нет, — добавил он, коротко кашлянув. — Твоя мама сказала, что ты так хочешь, но мне нужно услышать это и от тебя”.

“Да, я так хочу”, — ответила она.

Так все и осталось. Правда была слишком жестока, чтобы говорить о ней, а вина так мучительна, что ее необходимо было заморозить, иначе бы она, Карен, не смогла существовать.

В щели под дверью гостевой комнаты виден свет, Карен тихонько стучится. Сигрид в одежде лежит на кровати, рядом рюкзак. Глаза у нее опухли от слез, она поспешно садится, когда Карен отворяет дверь.

— Как только рассветет, я уйду, — говорит она.

Карен опускается на край кровати, накрывает ладонью руку Сигрид.

— Не уходи. Ты ни в чем не виновата, Сигрид.

— Не надо было спрашивать. Если б знала, я бы слова не сказала.

— Ты ни в чем не виновата, — повторяет Карен. — Просто я никогда никому здесь не рассказывала. Это был мой способ выжить.

— Понимаю. Тебе и со мной говорить незачем.

— Но я говорила. И тебе пришлось выслушать. Мне очень жаль.

Обе молчат, Карен поглаживает пальцем руку Сигрид.

— Я не сказала только одного.

И она громко произносит:

— Это я была виновата. Я была за рулем.

60

Хотя дождь перестал без малого восемь часов назад, на второстепенных дорогах проблем хватает. На Турсбюской магистрали движение без препятствий, а вот проезд под железнодорожным мостом в Вестерпорте перекрыли — надо подождать, пока сойдет вода.

Карен ведет машину, неотрывно глядя на дорогу, и через наушник мобильника слушает доклад дежурного о транспортной ситуации нынешним утром. Судя по всему, в Йомс можно добраться без особых сложностей, главное — соблюдать осторожность и не пытаться форсировать возможные большие лужи.

— Нынче им уже пришлось вытащить девятнадцать застрявших машин. — В голосе Турстейна Клоккаре сквозит безнадежность пополам со злорадством. — Хуже всего дело обстоит в глубине страны и на равнине. Кстати, как обстановка в Лангевике?

Карен поправляет наушник.

— Вчера было скользко, но к утру вода в основном сошла. Не знаешь, какие у нас перспективы насчет погоды, я не успела перед отъездом послушать сводку?

— Дождя синоптики не обещают, но над Северным морем опять собираются циклоны.

— Стало быть, как обычно.

— Точно, — подтверждает Турстейн Клоккаре.

Они заканчивают разговор, Карен бросает взгляд на навигатор. Если дежурный не ошибается, через полчаса она будет в Йомсе.


Полчаса спустя она тормозит на разворотной площадке в конце асфальтированного шоссе. Наклоняется вперед и в лобовое стекло глядит в сторону дома, на узкую гравийную дорогу, ведущую в гору. Заглушает мотор, открывает дверцу, вылезает из машины. С виду дорога вполне проезжая, но она чувствует, как хлюпает топкая почва под резиновыми сапогами. Есть большой риск, что гравий просядет, если она попробует заехать наверх. У спасателей дел и без того выше крыши, думает она и начинает взбираться по крутому склону.

Когда Карен позвонила по телефону, Джанет Коннор, видимо, только что проснулась. Вернее, ее разбудил звонок, хоть она и уверяла, что они с Брендоном уже на ногах. Карен, разумеется, может заехать, правда, она, Джанет, толком не понимает, чем они с Брендоном могут помочь полиции.

Сейчас она открывает дверь еще прежде, чем Карен подходит к веранде.

— Добро пожаловать! — восклицает она уже совершенно бодрым голосом. — Кофе или чаю?

Высокая, стройная фигура Джанет Коннор закутана в длинное кимоно, которое придает ее облику величавость. Седые волосы подобраны с помощью тонкого зеленого шарфа, искусно обернутого вокруг головы, только вот грубошерстные серые носки на ногах до некоторой степени смягчают величавость. Ей лет семьдесят, но, несмотря на седину, сейчас, с улыбкой стоя на пороге, выглядит она моложаво.

За спиной Джанет виднеется мужчина того же возраста. Он слегка запыхался и вроде бы застегивает гульфик. Карен старается не думать о том, чему она помешала, и поднимается на крыльцо.

— Спасибо, на ваше усмотрение, — с улыбкой говорит она и протягивает руку: — Карен Эйкен Хорнби. Очень мило, что вы согласились принять меня, хоть я и не предупредила заранее. Надеюсь, я не слишком помешала вашим утренним занятиям, — добавляет она и тотчас сожалеет об этих словах, заметив, что Джанет и Брендон быстро переглянулись.

— Ну что вы! Заходите!

На кухне жара, как в инкубаторе, и сильно пахнет тмином, краской на льняном масле и свежевыпеченным хлебом. Должно быть, здесь нередко варят чечевицу, думает Карен, снимая куртку и глядя на Брендона. Если у нее было какое-то свое представление, как должен выглядеть сейчас уцелевший член коммуны семидесятых годов, то оно подтвердилось, даже более чем. Брендон Коннор, как и его жена, очень высокий, наверно, метр девяносто с лишним. На вид он в хорошей форме, хотя она замечает, что плечи немного сутулятся, когда он достает из холодильника молоко и сыр. Тонкие широкие брюки, вероятно, пижама, но что-то подсказывает ей, что они, как и застиранная футболка с портретом Фрэнка Заппы, вполне могут быть и обычной одеждой Брендона. Как и у Джанет, на ногах у него грубошерстные носки, но если ее связаны из обычной серой шерсти и, вероятно, местного производства, то на Брендоне, похоже, перуанские — там любят буйство красок. Жидкие седые волосы собраны в тонкий хвостик, подбородок украшен длинной узкой бородой.

— Хлеб с грецкими орехами, — говорит он. — У вас нет на них аллергии?

— Насколько я знаю, нет, — отвечает Карен. — На вид хлеб потрясающий, сами пекли?

Брендон поднимает взгляд от ножа, глядит с искренним удивлением.

— Да… — помедлив, отвечает он. — Черт побери, не выбрасывать же деньги на ту дрянь, какую продают в “Квике”. А вы там покупаете?

— Иногда, — признается она и, чтобы не выглядеть совсем уж конченым человеком, добавляет: — Или в какой-нибудь пекарне.

Поговорив о выпечке хлеба и качестве сетевых магазинов, Карен подводит разговор к своей подлинной цели.

— Полагаю, вы слышали об убийстве в Лангевике. И, по всей вероятности, понимаете, что имеете отношение к Сюзанне Смеед? — добавляет она, вопросительно глядя на них.

— Да, — кивает Брендон, — весть об убийстве дошла и до нас. Но мы не читаем вечерние газеты, а дневные назвали имя лишь через несколько дней, так что мы не сразу сообразили, что это их дочка. Пера и Анны-Марии то есть.

— Верно. Сюзанна Смеед — урожденная Линдгрен. И, как вы понимаете, именно поэтому я к вам и приехала. Вы действительно какое-то время в самом начале семидесятых жили в одной коммуне с Пером и Анной-Марией Линдгрен и еще несколькими людьми?

— Да, конечно. С марта семидесятого до конца февраля семьдесят первого, если точно. Ровно год.

— И с тех пор все время жили на острове?

— Не совсем. Сперва мы перебрались в Копенгаген, тогда все так делали, но пробыли мы там всего месяц-другой, после чего уехали в Швецию. Там мы несколько лет прожили в другой коммуне, в Худдинге под Стокгольмом. А сюда переехали… когда, собственно?

Брендон вопрошающе смотрит на жену.

— В мае семьдесят шестого, — говорит она. — С тех пор безвылазно сидим здесь.

— Вы поддерживали контакт с Пером и Анной-Марией после возвращения? Или с кем-нибудь еще из тогдашней луторпской коммуны?

— Только с Тео Репом. Если вы имеете в виду регулярный контакт. Все разъехались кто куда, а ни мобильников, ни Фейсбука тогда не было, какая уж тут связь. Но, когда вернулись сюда, мы иной раз сталкивались с Пером и Анной-Марией, в Дункере.

— Однако не общались?

— Мне казалось, они не хотят. Во всяком случае Анна-Мария, — сказала Джанет. — Она была немножко… как бы это выразиться? Ранимая, что ли.

— Скажи, как есть, странная она была, — резко перебивает Брендон, и Джанет бросает на него вроде как предостерегающий взгляд.

— В каком смысле странная?

— Вы уж извините, — говорит Джанет, — но я что-то не пойму, какое это имеет отношение к убийству Сюзанны. Анны-Марии и Пера давно нет в живых.

Секунду Карен медлит. Потом решает сказать все начистоту:

— Откровенно говоря, я и сама не уверена. Видите ли, мы пытаемся составить себе представление о жизни Сюзанны и о том, что она была за человек. Вроде как складываем пазл, первоначальный кусочек которого — усадьба Луторп. Что вы можете рассказать о том времени? Как вышло, что вы вообще там очутились?

И опять супруги Коннор переглядываются, словно в поисках безмолвного согласия.

— Н-да, — в конце концов роняет Брендон. — Пожалуй, все началось, когда я решил, что Дядя Сэм обойдется во Вьетнаме без моей помощи.

— Брендон был дезертиром, — поясняет Джанет.

— Значит, вы американец. — Карен удивлена.

Почему-то она воображала, что и он, и Джанет из Великобритании. Оба свободно говорят по-доггерландски, а американский акцент от английского отличить трудно.

— А вы? Откуда вы родом?

— Из Саутгемптона, — отвечает Джанет. — Мы познакомились на острове Уайт тридцать первого августа шестьдесят девятого года. Я была там вопреки категорическому запрету родителей.

— А я находился там нелегально, приехал на частном судне из Амстердама, вместе с Тео и компанией хиппи. Поскольку по понятным причинам я несколько недель назад пропустил Вудсток, мы решили махнуть на Уайтский фестиваль. Он, конечно, масштабом поменьше, но я видел Дилана, а вдобавок познакомился с Джанет, так что не жалуюсь.

Брендон тянется к чайнику и вопросительно смотрит на Карен, она качает головой. Ее разрывают противоречивые чувства: с одной стороны, она бы с радостью просидела тут весь день, угощаясь хлебом с грецкими орехами и слушая рассказы о том времени, когда сама была младенцем в пеленках. С другой же — надо быть разумной, поднажать на них.

— И через год вы, стало быть, приехали сюда.

— Да, Тео, не помню уже, каким образом, познакомился с Дисой, которая еще раньше познакомилась с Тумасом и Ингелой. Думаю, они встретились, когда Диса училась в Копенгагене на акушерку. Тумас ведь по матери наполовину датчанин. В свою очередь они с Пером друзья детства. Словом, так или иначе, прошел слух, что Анна-Мария получила в наследство усадьбу в Доггерланде и что они подумывают создать коммуну.

— Как я понимаю, были и дети? В смысле, с самого начала.

— Верно. У Ингелы были двое мальчишек, с небольшой разницей в возрасте, Орьян и Лав. А у Дисы — дочка лет пяти, по-моему. Метта.

— А у вас есть дети?

— Да, сын. Но он родился гораздо позже. Дилан — биржевой маклер в Лондоне, — говорит Брендон с безнадежной миной, которая свидетельствует, что он желал сыну другой карьеры. — Мы делали, что могли, — добавляет он с кривой усмешкой.

— А Сюзанна, стало быть, родилась лишь через год?

— Да, но уже после нашего отъезда, так что об этом мы ничего не знаем.

Карен вскидывает брови:

— Об этом?

Джанет кладет руку на плечо мужа.

— Брендон имеет в виду, что атмосфера в усадьбе ухудшилась, мы чувствовали, что пора двигаться дальше. К тому же слыхали, что в Копенгагене происходят разные интересные события, вот и решили двинуть в Данию.

Джанет говорит быстро, и Карен вполуха слушает про то, как они поселились на старой армейской базе в Христиании, но выдержали там всего несколько месяцев, а потом опять уехали в Швецию. И догадывается, что Джанет в душе чертыхается, понимая, что Карен намерена сосредоточиться на Луторпе.

— Вы сказали, атмосфера ухудшилась. Что вы имели в виду?

Джанет встает с раздраженным видом.

— Это личное. Я в самом деле не понимаю, как это может быть связано с вашим делом.

— Может, вы и правы, но позвольте мне самой разобраться, — спокойно говорит Карен. — Прошло почти пятьдесят лет, никого из Линдгренов в живых не осталось, так что ваш рассказ ничем им не повредит.

— Он изменил жене, — коротко сообщает Брендон. — Пер завел роман с Ингелой, пока Тумас находился в отъезде. Пер был в отчаянии, а Анна-Мария просто чокнулась.

Джанет Коннор вернулась к столу с полным чайником, села с тяжелым вздохом.

— Она не чокнулась, Брендон. Просто впала в то, что сейчас назвали бы глубокой депрессией. В общем-то неудивительно, Луторп принадлежал ей, и, вероятно, она чувствовала, что все ее использовали и предали.

— Когда это случилось?

— В конце лета, в тот год, когда мы там поселились. До тех пор все было замечательно, но резко изменилось, когда Анна-Мария захворала.

Август или сентябрь семидесятого, а ведь как раз в то время Анна-Мария ждала Сюзанну, думает Карен. Узнать, что муж тебе изменил, когда ты сама ждешь ребенка, тут кто угодно потеряет самообладание. Особенно если приходится делить кров с этой другой женщиной. Кров, который принадлежит тебе самой.

— Брендон верно сказал, атмосфера стала крайне тягостной, и никто из нас не знал, что делать с депрессией Анны-Марии и с отчаянными попытками Пера вывести ее из этого состояния. Но далеко не все придавали случившемуся серьезное значение. В те годы многие считали неверность типичной мелкобуржуазной выдумкой.

— Как реагировали Тумас и Ингела?

— Ингела с самого начала смотрела на жизнь просто. Да в общем-то все мы приехали в усадьбу с несколько наивным представлением, что будем делить всё и избавимся от буржуазных условностей, однако в решающий момент все спасовали. Даже Ингела. Она плохо себя чувствовала, оттого что Анна-Мария захворала, но не думаю, будто она считала, что они с Пером поступили неправильно.

— Пожалуй, лучше всех отнесся к этому Тумас, хотя Пер был его близким другом, — вставляет Брендон. — Собственно, он единственный из нас действительно жил так, как учил. Live and let live221, все мое — твое, ну, вы знаете. Именно они с Ингелой и были самыми отъявленными хиппи, понимаете? Шли на все, а вот мы, остальные… н-да…

Брендон умолкает, берется за чайную чашку.

— Так или иначе, они выдержали дольше нас, — говорит Джанет. — По-моему, оставались там еще несколько месяцев, а потом вернулись в Швецию. Они и Диса. Но у нас, в сущности, с тех пор не было с ними никакой связи.

— И с Пером и Анной-Марией тоже, хотя вы все жили на Хеймё?

— Я же говорил, несколько раз мы сталкивались с ними в Дункере, обещали как-нибудь заехать в Лангевик, но так ничего и не вышло. Воспоминания-то невеселые.

— Вы не знаете, что сталось с Ингелой и Тумасом, после того как они уехали?

— Их дороги разошлись. Она так и не бросила наркоту, а он коренным образом изменился, надел костюм и галстук. Мало-помалу возглавил отцовское предприятие. И старый хиппи Тумас Экман разом превратился в записного капиталиста. К сожалению, несколько месяцев назад он умер.

— Вот оно что. А как вы узнали о его смерти? Вы же говорили, что не поддерживали связь.

— Нам рассказал сын, Дилан, когда приезжал летом погостить. Он слыхал на работе. Видимо, Тумас был известной фигурой в деловых кругах, а Дилан знал, что в молодости мы были с ним знакомы. Ему куда больше нравился Тумас Экман, чем родной отец. — Брендон криво усмехается. — Порой яблоко все же падает далеко от яблони.

— Ну а Ингела? Она жива?

— Понятия не имеем, — коротко бросает Джанет. — Контактов не поддерживаем.

— А Диса?

— Сожалею, но для нас все это в прошлом.

И словно подчеркивая, что больше им рассказать нечего, Джанет встает и начинает убирать со стола.


Пожалуй, надо кончать, думает Карен, когда полчаса спустя выезжает на шоссе, направляясь в Дункер, в управление. Пора мне оставить в покое давнюю коммуну хиппи и сосредоточиться на кражах со взломами.

Легкая солнечная дымка пробилась сквозь тучи, и дорога кое-где уже начала подсыхать. Глянув на часы, Карен прибавляет скорость и пытается стряхнуть досадное ощущение, что Брендон и Джанет Коннор рассказали не всю правду.

61

Она поправляет кипу бумаг, наклоняется и включает звук.

— Допрос Линуса Кванне, подозреваемого в кражах со взломом, попытках поджога и убийстве, возможно, по неосторожности. Присутствуют Линус Кванне, а также адвокат Гэри Братос и инспекторы уголовного розыска Карл Бьёркен и Карен Эйкен Хорнби.

— Я, черт побери, никого не убивал. Нечего вешать на меня то, чего я не совершал.

Голос неожиданно низкий, резко контрастирующий со щуплой мальчишечьей фигурой. Карен вспоминает кадры паромных камер слежения; они с Карлом думали, ему лет шестнадцать-семнадцать. Однако Линусу Кванне уже двадцать четыре, и он успел отсидеть три срока в тюрьме Кабаре. Первый за непреднамеренное убийство.

Инцидент, стоивший жизни Ларсу Хайдену, известному полиции двадцативосьмилетнему наркоману и алкоголику, адвокат Линуса Кванне представил тогда, шесть лет назад, как сущий подвиг. Новогодний праздник, который чуть не с самого начала пошел наперекосяк, бесповоротно закончился, когда Кванне застал свою тогдашнюю подружку в одной из спален. На ней лежал Хайден, в спущенных штанах, приставив ей к горлу нож. Приговор суда гласил, что первый ножевой удар действительно мог быть нанесен в порядке самообороны, когда Линус Кванне пытался разоружить Ларса Хайдена. Однако последующие четыре ножевых удара признали “превышением самообороны”. Но юный возраст Кванне и тот факт, что ранее он судимостей не имел, обеспечил ему мягкое наказание. Отсидев пять из назначенных девяти месяцев, Кванне с учетом хорошего поведения был выпущен на свободу, так как, по совокупной экспертной оценке, риск, что он совершит повторное преступление, был невелик.

Однако Линус Кванне решил не ударить в грязь лицом и отсидел несколько более коротких сроков за хранение наркотиков и один за довольно крупную кражу цветного металла. Последний раз он откинулся из Кабаре в июле.

Сейчас он непринужденно развалился в кресле, нахально закинув одну ногу на колено другой.

Гэри Братос успокаивающе кладет руку на плечо клиента.

— Разумеется, ты никого не убивал. Сейчас мы спокойно послушаем, что имеет сказать полиция. Будет очень интересно, — добавляет он, усмехаясь уголком рта.

— О’кей, Линус, — говорит Карен. — В десять сорок пять тебя взяли в твоей квартире на Талльвег в Лемдале. При аресте произведен обыск и, помимо значительного количества наркотиков, обнаружены также предметы, обозначенные в списках украденного при взломах домов на Ноорё и Хеймё. Как ты это объяснишь?

Линус Кванне подавляет притворный зевок, слегка выпрямляет спину, сцепляет руки на затылке.

— Как объясню? Что ищейки вышибли мою входную дверь и ворвались в квартиру, когда я спал, да? Никак не объясню.

Карен быстро смотрит на Карла. Скептически вскинув брови, Карл надул щеки и теперь выпускает воздух, недвусмысленно иллюстрируя их общие мысли: “Н-да, хорош фрукт, такого быстро не расколешь”.

Не позволяя себя спровоцировать, Карен повторяет вопрос:

— Я имею в виду, как ты объяснишь наличие краденого у тебя в гостиной и под кроватью.

Линус Кванне пожимает плечами и ухмыляется во весь рот, так что снюс под верхней губой грозит выпасть на колени.

— Ну… думаю, кто-то его туда положил. Такой вывод напрашивается, не так ли?

— И кто же это мог быть, по-твоему?

На сей раз Линус Кванне смеется и разводит руками:

— Почем я знаю. Мало ли кто приходит и уходит. Мой дом открыт для всех.

— Знаешь, что я думаю? — спокойно говорит Карен. — Я думаю, это ты стырил вещи при нескольких взломах. Думаю, что на Ноорё ты украл еще и мотоцикл модели “Africa Twin” и через Турсвик махнул на нем в Грундер.

— Да неужели?

— А совершив кражу со взломом в Грундере, ты отделался от мотоцикла, либо по своей воле, так как боялся, что он в розыске, либо просто вылетел с дороги. Как оно было?

Линус Кванне медленно качает головой и, словно ища мужской поддержки, пытается перехватить взгляд Карла Бьёркена.

— Понятия не имею, о чем вы толкуете. Скажете что-нибудь еще, пока я не ушел?

— Увы, старичок, — спокойно говорит Карл Бьёркен. — У нас есть фото, твои и твоего байка, когда ты уезжал на пароме с Ноорё. К тому же нам известно, что вчера вечером ты был в “Гроте” и хвастал обо всем об этом.

Руки резким движением падают вниз, Кванне наклоняется над столом.

— Это кто же натрепал?

— Мой клиент не обязан…

Карен перебивает Гэри Братоса:

— Глупо все ж таки хвастать своими преступлениями, а? Особенно спьяну и тем более в таком месте, где полно народу и столы стоят чуть не впритирку. Рискуешь ведь, что кто-нибудь настучит. Но, — добавляет она, — ты, Линус, похоже, впрямь глуповат. Согласен?

Кванне кидается вперед, его физиономия теперь всего сантиметрах в двадцати от Карен.

— Ах ты, падла…

Он аж брызжет слюной, прямо ей в лицо. Не подавая виду, до чего ей противно, Карен ждет; Линус Кванне отодвигается и снова прислоняется к спинке кресла. Только тогда Карен стирает его слюну с нижней губы и подбородка.

Затем она совершенно спокойно продолжает:

— Поэтому ты решил поджигать дома? Малость струхнул и подумал, что, несмотря на перчатки, мог оставить следы? Волосок или там чешуйку кожи, по которой криминалисты тебя вычислят. Н-да, не так уж и глупо, верно? — Карен смотрит на Карла, тот задумчиво кивает:

— Даже умно. Жаль только, что перед отъездом он не дал огню разгореться как следует. У криминалистов есть все возможности задним числом идентифицировать его ДНК в каком-нибудь из домов. Теперь-то мы знаем, что искать.

Карен согласно кивает, наблюдая за Линусом Кванне, который барабанит пальцами по подлокотнику. Улыбка сменилась напряженной складкой у рта, он орудует языком под верхней губой, пытаясь выжать еще капельку никотина.

— Вопрос в том, почему на сей раз он пошел еще дальше, — продолжает Карен, не спуская глаз с Кванне.

— И поступил чертовски глупо, — вставляет Карл. — Я к тому, что у нас не хватит людей посылать криминалистов на рядовые взломы, другое дело — когда речь идет об убийстве. Как я понимаю, криминалистов там сейчас полным-полно.

Тут Гэри Братос сдержаться никак не может:

— Если у вас есть улики против моего клиента касательно убийства, предлагаю предъявить их и закончить спектакль.

— Н-да, удачный был допрос, ничего не скажешь! — десять минут спустя говорит Карл в лифте, на обратном пути в отдел из СИЗО, расположенного через дорогу.

Вид у Карла усталый, думает Карен, глядя, как он роется сначала в одном кармане брюк, потом в другом.

— В смысле, расследуй мы просто кражи со взломом, допрос можно бы считать очень удачным, — добавляет он и сует в рот никотиновую жвачку.

По совету адвоката, Линус Кванне признал четыре кражи со взломом: одну на Ноорё, вторую — под Турсвиком, третью, еще не отмеченную в сводках, — в летнем домике в Хавене и, наконец, ту, что в Грундере. Но всякую причастность к убийству Сюзанны Смеед он в течение всего допроса категорически отрицал, твердил:

“Я в Лангевике вообще не был”.

И штука в том, что они ему верят.

62

— Выйдешь покурить?

Коре протягивает пачку сигарет и делает жест в сторону двери. Карен согласно кивает.

— Эйрик бы озверел, — сдавленным голосом произносит Коре несколько минут спустя, с наслаждением выпуская дым. — Наверняка почует дым даже в Германии, — добавляет он и снова затягивается сигаретой.

Они сидят за уличным столиком бара-ресторана “Репетиция”, где на удивление многочисленная компания храбрецов сидит наперекор осеннему холоду, согреваясь тепловой пушкой и пледами. Коре охотно просидел бы тут весь вечер; Эйрик укатил на открывшуюся во Франкфурте выставку цветов, и его бойфренд, пользуясь случаем, наслаждается пивом и сигаретами.

Неравная пара, думает Карен и рассматривает серебряный перстень с черепом на его татуированной руке. Что ее давний школьный приятель Эйрик — гей, она поняла задолго до того, как он доверился ей однажды вечером двадцать два года назад, взяв с нее слово, что она будет молчать. Никто другой об этом узнать не должен, особенно его отец, для которого это был бы смертельный удар.

И она молчала, только бессильно следила, как Эйрик старался оправдать надежды окружающих. Как он насиловал себя, играя роль “настоящего парня” — в школе, на футбольной площадке, в семье. Как все чаще проводил выходные в Лондоне, Копенгагене, Амстердаме и Стокгольме. Лишь вдали от родителей, футбольной команды и парней в пабе Эйрик осмеливался показать, кто он на самом деле. Когда сама жила в Англии, она видела вблизи его двойную жизнь. В конце концов Джон стал называть гостевую комнату возле кухни Эйриковой. Он никогда не понимал, почему Эйрик ведет двойную жизнь. Чего проще — назвать вещи своими именами, ведь уже девяностые, черт побери, даже в Доггерланде. Not a big thing nowadays222, говорил он. А Карен с Эйриком согласно переглядывались: англичанину никогда не понять.

Когда Эйрик наконец раскрыл свой секрет, то поступил так не из уверенности в себе, а от отчаяния и злости. Случилось это декабрьским днем почти одиннадцать лет назад, когда звонок матери Карен разрушил все стены. Джон погиб. Матис погиб. Карен как неживая. В тот день Эйрик осознал эфемерность жизни, она взяла его за горло и больше не отпускала. В тот день Эйрик Фром поставил точку и в ярости крикнул отцу и всему свету, чтобы они катились к чертовой матери. И ни на каких внуков, пропади они пропадом, не рассчитывали.

Он был рядом, когда Карен приехала домой. Она поняла это лишь задним числом. Сквозь толстые пласты горя тревожные голоса мамы и Эйрика проникали из кухни в ее спальню. Она слышала его неловкие попытки утешить маму, слышала, как он сам плакал и пытался снова. И снова. И думала: хорошо, что у мамы хотя бы есть Эйрик, а у Эйрика — мама. Раз ее самой уже нет.

Только спустя месяцы, когда по-прежнему оцепеневшая от горя вышла из своей комнаты, она увидела, что ее друг изменился. Преображение началось.

Теперь Эйрик был типичным геем: хорошо одетый, с прекрасным маникюром, слегка женственный в жестикуляции и манере вести разговор. А что он к тому же профессиональный флорист и владелец сети цветочных магазинов по всей стране, только подчеркивает этот образ. Эйрик определенно не скрывает своей ориентации.

За минувшие годы он не раз знакомил ее со своими бойфрендами; в большинстве они очень походили на самого Эйрика и редко задерживались надолго, она даже не успевала запомнить имена. А потом появился Коре.

Возможно, оттого, что он был полной противоположностью Эйрику, Карен сразу, как только преодолела первоначальный шок, поняла, что это имя надо запомнить. Два человека не могут быть более непохожи — и внешностью, и темпераментом, и интересами, и обхождением. Коре, музыкальный продюсер с черным ирокезом, татуированными руками и золотыми кольцами в ушах. И Эйрик, флорист в отутюженных рубашках и начищенных ботинках. Если Эйрик — теза, то Коре — антитеза. Или наоборот. Они вместе уже шесть лет.

Сейчас Коре проводит пальцами по волосам, не замечая, что столбик пепла сломался и белые хлопья сыплются на черную гриву.

— Я чувствую себя цыпленком на гриле. — Карен прижимает ладонь к пылающей щеке. — Как у народа хватает терпения сидеть в этакой жарище?

Она кивает на узкую улочку, где вдоль кирпичных построек старой промзоны тянутся друг за другом застекленные уличные кафе. В этих постройках раньше помещались канатная фабрика, старая ланолиновая фабрика, прядильня и ряд других предприятий, которые давно закрылись или переехали в современные помещения. Теперь промзона превратилась в район с множеством ресторанов, дизайнерских бутиков, кафе и баров. Изобретательные рестораторы изо всех сил старались и угодить никотинозависимым посетителям, и не нарушать новое законодательство. Каждый владелец с инстинктом самосохранения непременно предлагает курильщикам места под защитой плексигласа и тепловой пушки.

— Последняя пачка, — говорит Коре, взмахнув сигаретой. — Утром в полдевятого встречаю Эйрика в аэропорту, а у него, черт побери, нюх как у ищейки. Ба, вот так фунт!

Карен вздрагивает, когда Коре издает резкий свист. Звук отдается от стеклянных стен, но вроде как не выходит за пределы инкубатора, в котором они сидят. Секундой позже Коре встает и энергично машет рукой:

— Фриис, черт, иди сюда!

Еще секунда — Коре выскакивает наружу, перебегает через дорогу и заключает в объятия какого-то мужчину. Карен видит, как они что-то говорят друг другу и Коре показывает на столик, где сидит она. Мужчина оборачивается, и, узнав его, она тоже машет рукой. Это Лео Фриис, который явно неуверенно идет вместе с Коре в сторону “Репетиции”. На сей раз у него нет ни тележки, ни бурого одеяла на плечах. Но вид по-прежнему запущенный, и во взгляде, какой он бросает на ресторан, Карен читает нерешительность. Музыка и гул голосов в зале достигли оглушительного уровня и выплескиваются за дверь. Лео останавливается.

— Там тихо, мы сидим снаружи. — Коре ловко втаскивает его в застекленный отсек. — Это Карен. А это человек-миф, человек-легенда — Лео Фриис.

На долгий миг их взгляды встречаются. Она быстро прикидывает: сказать, что они встречались, или не подать виду? Решает оставить вопрос открытым и протягивает руку:

— Привет, Лео. Садитесь.

Лео пожимает ей руку, коротко кивает.

— Привет, Карен.

Ничто в их приветствиях не выдает, что они встречались раньше, а тем паче, что она допрашивала Лео Фрииса как свидетеля. А Коре, похоже, ничуть не обеспокоен потрепанным видом друга. У Карен тотчас возникает подозрение: а знает ли он вообще, что Лео бомж и ночует под погрузочными пристанями в Новой гавани? Вместе с тем Коре определенно взволнован больше обычного.

— Что будешь? Я угощаю, — говорит он, подзывая официантку. — Тебе повторить, Карен?

Он делает заказ и снова оборачивается к Лео:

— Черт, Лео, клево увидеть тебя снова. И давно ты дома?

— Все лето. С мая, кажется.

— Ну надо же, все лето дома и не удосужился дать о себе знать? Что делал? Как твои дела?

— Пожалуй, будет легче ответить, если ты задашь вопросы по очереди, — спокойно вставляет Карен, освобождая на столе место для заставленного подноса официантки.

Лео быстро смотрит на нее.

— Sorry, sorry, я прямо как мамаша, — говорит Коре. — Просто я ужасно рад тебя видеть, — добавляет он и поднимает стакан. — Чин-чин!

— Чин-чин! — в один голос отвечают Лео и Карен.

Поднимают свои стаканы до уровня глаз, опускают и пьют.

— Мы с Карен вообще-то уже встречались, — говорит Лео, отставляя стакан и тыльной стороной руки смахивая пену с бороды. — Завтракали вместе.

Коре переводит взгляд с одного на другую. Нервозный поток слов прерывается.

— Что-что? Выходит, вы знакомы? — недоверчиво спрашивает он.

— Встречались однажды. Лео был свидетелем по делу, над которым я работаю.

Коре смотрит на них во все глаза, и Карен понимает, что он тревожится о своем друге, только не хочет этого показывать.

— Так ведь ты расследуешь убийство в Лангевике? Черт, неужели ты все это видел, Лео?

Карен протестующе вскидывает руки, когда громкий голос Коре заставляет посетителей за соседним столиком посмотреть на них. Она отвечает вместо Лео:

— Если бы. Нет, Лео просто обеспечил одному человеку алиби на время убийства.

— Как интересно. Кому же? — Тревога Коре разом сменилась любопытством.

— Кончай. Думаешь, я отвечу? Но мы получили ценную информацию и сэкономили массу времени.

Она улыбается Лео, а он снова поднимает стакан и пьет. Он не улыбается в ответ, однако напряжение во взгляде и в позе как будто бы отчасти слабеет. Коре, кажется, тоже успокоился и снова обращается к Лео, уже нормальным, почти что тихим голосом:

— Я слыхал, тебе туго пришлось, когда ты ушел. Разговоры-то идут, сам знаешь. Но за последний год я ничегошеньки не слыхал. Ты как сквозь землю провалился.

Под бородой Лео впервые проглядывает улыбка.

— Так оно и было. Пока ты меня не разоблачил.

— Серьезно? — Коре обводит взглядом ближайшие столики и наклоняется ближе. — Непохоже, чтобы кто-то узнал тебя, — тихо говорит он. — И честно говоря, в таком прикиде это не мудрено. No offence, но выглядишь ты паршиво.

На сей раз Лео смеется. Быстрым, резким смешком, который свидетельствует, что он вполне сознает и принимает свое падение.

А у Карен сводит под ложечкой — она начинает догадываться, кто такой Лео Фриис на самом деле.

63

Сигрид ведет машину раздражающе медленно и осторожно. А чего ты хотела? — думает Карен, откидываясь на спинку пассажирского сиденья. Неопытный водитель вместе с полицейским в автомобиле, видавшем лучшие времена. Ребята в мастерской, по крайней мере, починили стартер; когда Сигрид десятью минутами раньше подхватила ее на Репслагарторг, автомобиль шумел не больше, чем обычная “тойота” модели того года.

— Ты все забрала из квартиры? — спрашивает Карен, поправляя ремень, который норовит врезаться в шею.

— Все, что хочу сохранить, — отвечает Сигрид, кивком показывая на заднее сиденье, где бумажные сумки с одеждой теснятся рядом с несколькими синими матерчатыми чемоданами. — И еще кое-что в багажнике, — добавляет она, смотрит в зеркало заднего вида и включает навигатор. — Хорошо провели время? Ну, судя по запаху, хорошо. Сколько ты выпила, а?

Карен поворачивает голову, с улыбкой смотрит на Сигрид:

— Три пива, мама. Да, всегда клево повидать Коре. Очень мило, что ты за мной заехала. Диван в мастерской Марике особым удобством не отличается.

— Симпатичный. Ну, тот, что в кожаной куртке.

Сигрид пытается выдержать невинный тон. Но безуспешно.

— Его бойфренд тоже вполне симпатичный, — роняет Карен. — И приятный.

— Черт. Жаль.

— Мы с Эйриком школьные друзья, через него я и познакомилась с Коре.

— А второй мужик? С ним ты тоже знакома сто лет?

— Я вообще его не знаю. Но с Коре они, по-видимому, давние приятели.

— Вид у него несколько… потрепанный. Какой-то несвежий, что ли.

Карен не отвечает.

— Ты знаешь группу “The Clamp”? — спрашивает она немного погодя.

Сигрид удивленно смотрит на нее.

— Ясное дело, знаю, кто они. Вернее, кто они были. Почему ты спрашиваешь?

— Просто мы говорили о них нынче вечером. Группа, похоже, не из рядовых.

— Да, но они уже несколько лет не выступают. Кое-кто жалеет, но я не знаю. По-моему, стоит закончить, когда ты на вершине.

Карен отмечает мудрость Сигрид и бросает на нее веселый взгляд:

— А как узнать, что ты на вершине?

— Да никто и не знает, пока не становится поздно, тогда только люди понимают, что надо было вовремя уйти. В смысле, они были о’кей, но не вполне в моем вкусе.

— Ну а что в твоем вкусе? Хип-хоп? Парни в детсадовском прикиде и крупных побрякушках?..

Сигрид смотрит на нее.

— Да ладно, тебе что, сто лет? Не любишь рэп?

— Почему. В восемьдесят четвертом я видела Джона Купера Кларка223 в Лондоне. Мы с приятелем два дня прогуляли, на пароме ездили, мама была в ярости.

— А кто это, Джон Купер Кларк?

— “Fancy Cuba but it cost me less to Majooorca”.

Сигрид опять недоверчиво косится на нее:

— Ты о чем?

— Забудь. Давно это было.

— Крейвинг, — вдруг говорит Сигрид. — Ну, такая смесь из рэпа, джаза и африканских ритмов, а вообще куда больше. Искусство, и театр, и… в общем, всё. Грандиозно.

— Крейвинг? Вроде как… страстное желание, тоска?

— Ну да. Это целая концепция. В смысле, не ограничивать себя, не ждать чего-то еще. Все прямо сейчас. Сечешь?

Нет, Карен не сечет.

Обе молчат, меж тем как под автомобилем бежит асфальт, километр за километром. Карен закрывает глаза, отпускает мысли на волю. Приятно иметь компанию, просто молча сидеть с кем-то рядом. Хоть Сигрид и не знает, кто такой Джон Купер Кларк. Он ей наверняка понравится, надо будет разыскать старые диски, думает она. И дома тоже приятно иметь компанию — во всяком случае некоторое время. Сигрид обещала пожить у Карен, пока не отремонтирует дом, полученный в наследство.

Они уговорились не обсуждать расследование. Сигрид не станет спрашивать, а Карен не станет рассказывать больше того, что Сигрид может прочесть в газетах.

И все же странно, что она никогда не спрашивает, думает Карен. Ей неинтересно, кто убил ее мать? Или она просто послушная дочь полицейского, которая научилась не задавать вопросов? И почему она так непримиримо настроена к своим родителям? Спрашивать Карен не собирается; если Сигрид захочет, пусть сама расскажет.

Мысли сонно возвращаются к вечеру в обществе Коре. И Лео Фрииса. Она оставила их, когда Сигрид посигналила с другой стороны улицы. Они договаривались, что она подберет Карен около девяти, и клаксон загудел так пунктуально, что Карен заподозрила, уж не сидела ли она какое-то время в машине, наблюдая за ними, прежде чем дала о себе знать.

Потолковать с Коре наедине не получилось. У Карен тысячи вопросов про Лео Фрииса, но в отличие от Коре ей не хотелось выказывать излишнее любопытство. Что Фриис был гитаристом в группе “The Clamp”, она, во всяком случае, поняла. Даже обрывки мелодий смутно вспоминает, но почему-то всегда считала, что эти парни либо британцы, либо американцы. Их взлет совпал с тем периодом, когда вся ее энергия уходила на то, чтобы вообще встать утром.

Конечно, с годами она поняла, что Доггерланд или по меньшей мере Дункер по неведомой причине стали для музыкальной индустрии этаким вспомогательным двигателем, чьими колесиками были успешные композиторы и продюсеры, но сама она никогда этим не увлекалась. Шестью годами раньше Коре со вздохом перебрал ее диски и сказал, что коллекционеров винила тут мало что заинтересует.

Потом он буквально утопил ее в хитовых чартах. Ох уж эти ненавистные эпигоны претенциозных смешанных бэндов, какими друзья бомбардировали ее в годы школьных свиданий.

“Ты просто должна послушать” — эта фраза до сих пор заставляла Карен немедля заткнуть уши.

В свои чарты Коре включал записи собственной студии в “КГБ-Продакшн” и многое другое, что, по его мнению, должно ей понравиться. Конечно, иногда она слушает, но отнюдь не так часто, как воображает Коре. Наоборот, зачастую она ищет тишины. Ее утомляют рекламные клипы, музыкальное сопровождение каждой сцены в каждом фильме, заполняющая паузы музыка в любой телепрограмме, неумолчная фоновая музыка в магазинах, ресторанах и барах.

Но праздники в “КГБ” обычно проходят весело; благодаря Коре она познакомилась с артистами, которые, пожалуй, заставили бы очень многих достать альбом для автографов. Лео Фриис, помнится, не из их числа. С другой стороны, всего год-другой назад он наверняка выглядел совершенно иначе. По крайней мере, сейчас никто не узнаёт в бородатом бомже прежнего рок-идола. Взгляды, какими смерили его на днях посетители кафе, а нынче вечером — клиенты “Репетиции”, были явно неодобрительны.

Он и сегодня прямо из инкубаторной жарищи “Репетиции” пойдет ночевать под грузовую пристань? — думает Карен. Долго ли еще он сможет ночевать под открытым небом? Температура пока около нуля, но уже через считаные дни морозы убьют в саду последние растения. И, вероятно, иных бедолаг, по-прежнему ночующих под открытым небом, а не в ночлежках.

“Он держится сам по себе, — сказала Гро Аске. — Малость ку-ку по части закрытых помещений”.

Интересно, он преследует какую-то цель или просто пережил нервный срыв? — думает Карен, но тотчас отвлекается от своих бессвязных мыслей, когда Сигрид сворачивает с главной дороги и автомобиль подпрыгивает на первом ухабе лангевикского шоссе.

— Ты ведь не скажешь папе, что я живу у тебя?

Она выпрямляется на сиденье, быстро смотрит на Сигрид.

— Не скажу, если ты не хочешь. Ты же совершеннолетняя. Хотя, по-моему, лучше бы тебе поговорить с ним. Особенно теперь, когда твоя мама…

— А тебе охота с ним говорить? — перебивает Сигрид. — По-твоему, с моим папой приятно разговаривать?

Голос у нее жесткий, ироничный, и Карен вспоминает первый допрос в Горде. Контакт, который они сумели выстроить за последние дни, еще очень хрупок, стену легко возвести снова. Сигрид по-прежнему все время начеку, держит наготове и кирпичи, и мастерок.

— Нет, — честно отвечает Карен, — по-моему, неприятно.

Но мне придется с ним говорить, думает она. Завтра же. О совещании сообщили как раз, когда она уходила с работы: в кабинете прокурора в ратуше в девять утра. Начальник полиции Вигго Хёуген прислал уведомление и Юнасу Смееду, и ей.

Она прекрасно знает, о чем пойдет речь.

64

— Вчера вечером я видел тебя в “Репетиции”.

Совещание у Вигго Хёугена закончилось. Сказано было именно то, чего она хотела. Они с Юнасом спустились на лифте в подвал и, не замочив ног, прошли по подземному переходу под Редехусгате, чтобы не бежать под дождем через парковку. Сейчас оба стоят в гараже управления, ждут лифт, который доставит их в отдел.

Она не отвечает, и Юнас Смеед продолжает:

— Проходил мимо и видел тебя за уличным столиком, ты уж прости, в весьма сомнительной компании.

Не отвечая, она раздраженно жмет на кнопку лифта, хотя та уже светится.

— Да, твоего приятеля-гея, пожалуй, упрекнуть не в чем, но второй выглядел ужасно, — непринужденно продолжает Смеед. — Вроде тех типов, что болтаются возле рынка. Кажется, я даже узнал его.

— Мог.

Юнас Смеед вопросительно смотрит на нее, и она решает не говорить ему, что Лео тот самый бомж, который в конце концов обеспечил ему алиби.

— У тебя на людей глаз-алмаз, — вкрадчиво говорит она. — Сразу видишь, что перед тобой за человек.

— Брось, Эйкен. Ты ведь полицейская, так неужели вправду считаешь допустимым, чтобы тебя видели в городе с подобными типами?

— А что, расту над собой. После Устричного.

Секунду-другую Юнас Смеед молчит, словно затаив дыхание. Потом шумно выпускает воздух и с сожалением цокает языком.

— Карен, Карен. Какая ты злюка. Вечно все колючки наружу. Вообще-то это становится проблемой.

— Пожалуй, у меня есть причины.

Лифт наконец-то звякает. Она входит в кабину и молча наблюдает, как блестящие стальные двери медленно сдвигаются.

— Понимаю, ты разочарована, что расследование отложено, но я тут ни при чем. Так решила прокурор, она и Хёуген полностью согласны, мы взяли того, кого надо, он сидит в СИЗО.

— Мы взяли парня, который признался в четырех взломах и двух попытках поджога. Сюзанну убил не он.

— Откуда, черт побери, такая уверенность?

— Н-да, похоже, мы теперь никогда не узнаем кто, а?

Ей совершенно ясен их посыл: полиция раскрыла убийство Сюзанны Смеед. Все попытки искать альтернативные мотивы и преступников надлежит прекратить.

— Наверно, — говорит Смеед. — С другой стороны, ты за все время не представила ни одной конкретной версии.

— Ты имеешь в виду, за целую неделю?

— Так или иначе, мы наконец взяли Кванне, и не благодаря тебе, должен сказать. Если б он не болтал языком, сумел бы взломать и поджечь еще пару-тройку домов. А то и убил бы каких-нибудь бедолаг, на свою беду случившихся дома.

Лифт снова звякает, они выходят. И в ту самую минуту, когда она хочет открыть матовую стеклянную дверь с логотипом полиции и уже полустертой надписью, знаменующими территорию уголовного розыска, Юнас Смеед берется рукой за косяк, не давая ей пройти.

— Ты знаешь, что теперь надо делать, Эйкен. На ближайшие недели, пока не отправится домой менять пеленки, Бьёркен переходит в группу расследования по мурбекским преступлениям. Ты прекратишь все активные розыски по лангевикскому делу и сосредоточишься на заключительном отчете по делу Кванне. И сделаешь хорошую мину. Очень хорошую.

Карен Эйкен Хорнби действительно делала хорошую мину. Целых двое суток держалась, не поддавалась соблазну сказать, что думает. Ни единым словом не критиковала решение.

— Прокурор действительно считает, что в суде это прокатит? — спросил Карл.

— Похоже на то.

Или, может, ей вообще наплевать, подумала Карен, но вслух ничего не сказала. На очереди другие дела: тяжкие телесные повреждения, торговля наркотиками, проституция. И Мурбек. На расследование брошены все силы, но никаких подозреваемых найти не удалось. Мало того, теперь уже три женщины изнасилованы и получили тяжкие телесные повреждения; третья — вчера утром. Смертельный исход только один, однако последняя жертва, двадцатисемилетняя мать двоих детей, возвращавшаяся домой после ночной смены в больнице “Тюстед”, лежит сейчас в реанимации, в том же отделении, где всего несколько часов назад отработала смену.

С температурой и болью в горле Грета Хансен ушла с работы в половине пятого утра, старшая медсестра отослала ее на такси домой в Одинсваллу, где она проживала на улице Атласвег. Разозлившись, что ему попалась насквозь простуженная клиентка, причем аккурат накануне отъезда из этого дождливого ада на три заслуженные недели в Таиланд, таксист, едва высадив Грету, рванул прочь. Ее муж, Финн Хансен, редактор в “Нюа дагбладет”, крепко спал в недавно отремонтированной и красиво обставленной квартире на третьем этаже, не подозревая, что в кустах за домом преступник как раз вонзает в его жену разбитую бутылку.

Смекнув, что преступник покинул социально неблагополучный Мурбек и явно расширил свое поле деятельности территорией среднего класса в Одинсвалле, СМИ наперебой кричат о страхе, панике и терроре.

И на вчерашней пресс-конференции журналисты в один голос критиковали полицию: все патрулирование и все облавы явно производились не там, где надо. Неужели нельзя было предвидеть, что преступник поменяет место своих злодеяний? Может ли полиция гарантировать безопасность? Что полиция скажет всем встревоженным женщинам? Удовлетворен ли сам Хёуген действиями полиции? Он не думал уйти в отставку? Что сказала министр внутренних дел?

Коллеги ворчат друг на друга, вид у всех бледный и усталый, сведения о сверхурочных весьма тревожат отдел кадров. Полицейское управление Дункера пропитано разочарованием и безысходностью: еще одна женщина пострадала, ресурсов недостаточно, все улицы подряд патрулировать невозможно, а эта сволочь по-прежнему на свободе. Вдобавок постоянная тревога, что это случится снова. Может быть, уже сегодня ночью.

Весть о том, что по лангевикскому делу наконец-то произведен арест, на первые полосы не попала, однако малейший намек, что за решеткой сидит не тот человек, поднял бы в СМИ огромную шумиху. Линуса Кванне просто необходимо признать виновным. Вдобавок надо учитывать и жестокую реальность. Ни доггерландская полиция, ни прокуратура не располагают ресурсами более чем на одно серьезное дело.

Правда, скорее всего, в том, что Хёуген увидел в мурбекском расследовании возможность реабилитироваться. Именно то, что им нужно: вполне ясный случай, компетентный руководитель расследования и немного честной пешей полицейской работенки. Скоро порядок будет восстановлен.

Теперь он вряд ли так в этом уверен, думает Карен.

Однако молчит. Карен Эйкен Хорнби в самом деле умеет держать хорошую мину.


Тем не менее два часа спустя, бросив взгляд на кабинет шефа, она берется за телефон.

— Нет, мама пока не вернулась, — говорит Метта Бринкманн-Гран, уже с легким раздражением в голосе. — Сколько можно спрашивать?

— И она по-прежнему не давала о себе знать?

Метта Бринкманн-Гран вздыхает.

— Позавчера она звонила из Бильбао и сказала, что вернется, как только найдет рейс подешевле. Но я ведь уже говорила об этом вашей коллеге.

Карен проклинает свой плохой шведский. Наверно, она ослышалась.

— Как вы сказали? Кому вы об этом говорили?

— Другой полицейской, которая звонила сегодня утром. Мамин мобильник зазвонил, и в конце концов я ответила, подумала, вдруг что-то важное. Но она задавала те же вопросы, что и вы. Хотела связаться с мамой и узнать, когда она вернется домой. Вы что, не общаетесь друг с другом в полиции?

На миг голова у Карен идет кругом. Коллега-полицейская? Может, Астрид Нильсен пыталась связаться с Дисой, не предупредив ее? Нет, Астрид подключили к смеедовскому расследованию, вряд ли у нее есть время на что-то еще. И она бы определенно сообщила, если бы по какой-то неведомой причине так поступила.

— Та другая женщина, с которой вы разговаривали, она действительно представилась полицейской? Я имею в виду, четко и ясно.

Несколько секунд Метта молчит, потом с искренним удивлением в голосе произносит:

— Нет, сейчас, когда вы спросили, до меня дошло, она не говорила, что из полиции. Но представилась честь по чести, назвала фамилию, держалась официально. И говорила примерно как вы.

— Как я? Что вы имеете в виду?

— Ну, “л” и “р” у нее такие же твердые, как у вас там. И вопросы задавала те же. Вот я и решила, что она из ваших. — Метта Бринкманн-Гран опять умолкает. — Вообще-то она бы вполне могла быть англичанкой. Или американкой. Да и имя подходящее. Ее звали Энн Кросби.

— Энн Кросби. Вы совершенно уверены?

— Я записала имя, вместе с телефоном и прочим. Она просила позвонить, как только мама вернется. И я обещала.

Карен крепко зажмуривается, потом задает следующий вопрос:

— И вы позвонили? Позвонили этой Энн Кросби и сказали, что ваша мама на пути домой?

— Конечно! Я и вам хотела позвонить, но подумала, что достаточно одного звонка в полицию. Подумала, что Энн Кросби наверняка сообщит вам, что мама возвращается домой. Я ей так и сказала.

Только в эту минуту Метта Бринкманн-Гран, похоже, осознает свою оплошность.

— Я ведь думала… Даже не сомневалась… Так или иначе, это не имеет значения, — добавляет она, упрямо стараясь оправдаться. — Словом, мама пока до дома не добралась.

66

Черт, кто же такая эта Энн Хорнби, думает Карен, когда после восьми гудков безнадежно жмет на кнопку и бросает мобильник на стол.

Метта Бринкманн-Гран, весьма любезно и без возражений, цифру за цифрой продиктовала мобильный номер Энн Кросби — по-шведски и по-английски, во избежание языковых недоразумений. Закончив разговор, Карен тотчас набрала этот номер. Десять гудков, без ответа, без автоответчика. Новая попытка пять минут спустя — восемь гудков, безрезультатно.

Карен берется за мышку и видит, как пугающе бесконечные движения экранной заставки сменяются логотипом доггерландской полиции. Два быстрых поиска удостоверяют, что в республике не зарегистрировано ни одной Энн Кросби, однако в остальном мире число женщин с таким именем просто безгранично. Третий поиск, на сей раз по мобильному номеру. Ничего. Вероятно, карточка, пополняемая наличными, разочарованно думает она.

Она встает, собираясь окликнуть Карла Бьёркена, но, передумав, опять садится в кресло. Торопливо, с отчетливым ощущением, что за ней наблюдает шеф, открывает папку с материалами по убийству Сюзанны Смеед, кликает резюме Корнелиса Лоотса насчет выводов криминалистов и листает, пока не доходит до данных айтишников. Сорок пять секунд спустя она смотрит то на дисплей мобильника, то на экран компьютера.

Новая попытка, еще восемь безуспешных сигналов. Она раздосадованно набирает номер супругов Коннор и после четырех гудков слышит голос Брендона:

— У нас с Джанет есть дела поинтереснее, чем отвечать по телефону. Оставьте сообщение, мы перезвоним.

Она так и делает.

Еще один взгляд в сторону Смееда; он разговаривает по телефону и, судя по выражению лица, слышит отнюдь не приятную весть.

Да пошли они к лешему, и Смеед, и Хёуген, думает Карен, берет куртку и идет к Карлу Бьёркену.

— Пообедаем? Я угощаю.


Четверть часа спустя Карл, нацепив на вилку картофелину, приставляет к ней нож и с помощью большого пальца снимает тонкую кожуру. Они сидят в одном из приличных ресторанов на Парквей в Норребру. На почтительном расстоянии без малого двух километров от полицейского управления. Бумажник изрядно похудеет, думает Карен.

— Последние келпи в этом году, — говорит он, с видом знатока глядя на невзрачный шарик. — Дорого, но, на мой взгляд, стоит каждого шиллинга.

— Первые в году куда лучше, — замечает Карен, снимая куртку. — Правда, вкус у них не такой, как раньше. Теперь все поставлено на промышленные рельсы, целыми фурами разбрызгивают по полям какие-то зеленые водоросли. Ты бы попробовал те, какие мой дед выращивал на Ноорё. Только на фукусе, растил в затишье, в скальных расселинах.

— Лучше любые келпи, чем ничего, — говорит Карл, выуживает из морковок еще одну картофелину, кладет подле толстенного куска камбалы. — Ясное дело, надо пользоваться случаем, раз тебя пригласили. Кстати, можно спросить почему? Выиграла на скачках?

— Я подумала, так будет проще всего поговорить с тобой, — сухо роняет она. — Ты ведь не из тех, кто задает вопросы, когда кто-то машет чековой книжкой?

Карл довольно улыбается и отправляет в рот полкартофелины с изрядным куском камбалы и коричневым маслом.

— Да, Смеед бы не обрадовался, если бы знал, что у меня затяжной обед, — с полным ртом говорит он. — Я ведь должен работать над его расследованием, а не рассиживаться тут с тобой. Как раз начал вникать в материалы, когда ты подошла. Черт меня побери, невеселое чтение, в самом деле.

— Что ж, тогда ты заслужил перерыв. Дружеский обед, двое коллег. Что он тут может возразить?

— Да ладно, Эйкен, ты бы никогда не пригласила меня на обед просто так. Выкладывай, в чем дело.

Карен быстро оглядывается по сторонам в битком набитом ресторане и наклоняется к нему.

— Я еще раз позвонила Метте Бринкманн-Гран.

— Мне казалось, ты должна сосредоточиться на Кванне, а? Держать хорошую мину и не скандалить.

Пропустив его реплику мимо ушей, Карен продолжает:

— Я хотела на всякий случай проверить, не слышно ли чего от ее мамы. Диса должна была вернуться на этой неделе.

— О’кей. Ну и как? Она что-нибудь слыхала от матери?

— Да, та и правда наконец возвращается домой. Но она сказала, что я не единственная, кто пытался связаться с Дисой Бринкманн.

— Так ведь у старушенции, надо полагать, больше связей с внешним миром, чем у доггерландской полиции.

Карен игнорирует саркастический тон.

— С тем же вопросом звонила еще одна женщина. Представилась как Энн Кросби и оставила телефон. У дочери сложилось впечатление, что она из полиции. Хотя фактически та этого не говорила, хотя и про недоразумение не упомянула. Метта Бринкманн-Гран явно злилась, что приходится рассказывать одно и то же нескольким полицейским, так она сказала.

— Баранина остынет. — Карл кивает на нетронутое мясо на тарелке Карен.

Она покорно отрезает кусочек, отправляет в рот. Жует, ожидая, как он отпарирует ее мяч.

— Ну-ну, — произносит он немного погодя. — Энн Кросби, говоришь. И кто же она такая?

— Видишь ли, мне тоже интересно. Я пробовала позвонить, но никто не отвечает.

— Любопытно. В самом деле. Неизвестная нам женщина звонит человеку, который, судя по всему, не имеет касательства к расследованию.

Карл Бьёркен скептически смотрит на нее поверх стакана, прихлебывая свое пиво. Не сводя с него глаз, Карен наклоняется вбок, роется в сумке, достает листок бумаги. Не говоря ни слова, расправляет его, кладет возле тарелки Карла.

— Н-да, — говорит он, просмотрев запись. — Даже если это ни к чему не привело, можно сказать, Корнелис поработал тщательно. Надеюсь, он проявит такое же рвение и в мурбекском деле. Надо поскорее поймать этого подонка.

Карл опять сосредоточивает внимание на тарелке.

Карен молча кладет рядом свой мобильник. На дисплее последний набранный номер.

Четыре секунды — и Карл Бьёркен перестает жевать. Откидывается на спинку стула, смотрит ей в глаза.

— Вот чертовщина, — говорит он. — Значит, таинственный карточный номер получил объяснение. Что будешь делать?

— Не знаю. Но мне надо каким-то образом продолжить. Во-первых, эта Энн Кросби, стало быть, дважды звонила Сюзанне в июне, а потом двадцать седьмого сентября. Всего за два дня до убийства. Теперь она пытается связаться с Дисой Бринкманн. Вряд ли случайность, что она искала контакт с двумя фигурантами расследования.

— Или как раз чистейшая случайность, — спокойно говорит Карл.

Карен недоверчиво смотрит на него.

— Если уж говорить точно, — добавляет он, — Диса Бринкманн, собственно, не фигурант расследования. Просто случайно всплывшее имя.

— Имя, всплывшее в связи с изучением прошлого убитой.

— И как раз поэтому, вероятно, вполне естественно, что одно и то же лицо искало контакт и с Сюзанной, и с Дисой. Эта Энн Кросби, должно быть, попросту знакома с обеими. Все расследования кишат совпадениями, которые никак не связаны с самим делом.

— Вообще-то совпадение весьма странное. Ведь Диса и Сюзанна незнакомы. Сюзанна только-только родилась, когда Диса уехала с острова.

— Ладно, но Диса знала ее родителей. И Энн Кросби, вероятно, как-то связана с той коммуной, знала кого-нибудь из них или, может, сама жила там одно время. Наверняка ведь приходило и уходило множество народу. Ты спрашивала у Брендона и Джанет Коннор?

— Пока нет, но оставила сообщение на их автоответчике. И собираюсь послать эсэмэску на мобильник Энн Кросби. Попрошу ее связаться со мной.

— Да, почему бы и нет? Ведь дочь Дисы сказала ей, что полиция тоже ищет Дису. Странно, что Энн Кросби не сказала Метте Гран, что произошло недоразумение, тут я с тобой согласен. С другой стороны, может, она не поняла, о чем говорила Метта; сконский диалект, черт побери, без пол-литра не разберешь.

— Значит, по-твоему, надо послать ей эсэмэску? Хоть мне и приказано целиком сосредоточиться на Кванне?

Карен кладет палец на кнопку отправки.

— Почему ты спрашиваешь у меня? Ты ведь уже решила.

Раздается сигнал — сообщение отправлено. Карен поворачивает мобильник, чтобы Карл прочитал короткое сообщение, что уголовный розыск Дункера просит Энн Кросби незамедлительно связаться с ними по указанному номеру. Он медленно качает головой.

— Смеед до потолка подпрыгнет, когда поймет, что ты не бросила это дело.

— Так ему знать необязательно. Или?

— От меня он в любом случае ничего не узнает. Оставляю за тобой удовольствие лично рассказать ему обо всем. Если Энн Кросби объявится, тебе от этого не уйти. Хотя, с другой стороны, она может позвонить и в случае, если не имеет отношения к убийству.

67

Лангевик, 1971 г.


— Так нельзя, она не выживет, если не удастся наладить грудное вскармливание.

Диса отставляет бутылочку с ненавистным искусственным питанием, утирает ладонью лоб, прикладывает ребенка к плечу.

Уже на вторые сутки она поняла, что смесь из молока, муки и капельки масла не работает. На этот раз не работает. И видела их взгляды, видела, как у них в глазах блеснуло сомнение, когда она послала Пера в Дункер, в аптеку, за заменителем грудного молока. “Нестле”. Это название издевательски кричало о своих злоупотреблениях в третьем мире, о своем бесстыдном жульничестве. Главный символ капиталистического хищничества. Но он поехал и купил. И теперь они продали душу дьяволу, и спасения им нет.


Уже трое суток. В глазах и под ложечкой у Дисы свербит от тревоги и недосыпа. Уже трое суток Ингела лежит в постели. Тихая, с закрытыми глазами, даже когда не спит. А вокруг снуют остальные, неуклюжие, неподготовленные, совершенно бессильные.

Неожиданно Дису захлестывает гнев. Они все как дети. Глупые дети в телах взрослых. Целиком доверились ей, думали, она обо всем позаботится, решит все проблемы. Диса, спокойная, надежная. Сохранившая давние знания о том, как выжить, старинные домашние способы лечения, старинные рецепты. Диса, акушерка, повитуха. Да, собственно говоря, кому требуются больница и врач, чтобы рожать детей?

Биение двух сердец она услышала еще на девятнадцатой неделе. А что отец не Тумас, поняла много раньше. Наверно, когда сама Ингела еще не хотела посмотреть правде в глаза. Диса видела Ингелу и Пера, поняла то, на что Тумас закрывал глаза. Она знает, когда дети были зачаты и что именно тогда Ту-маса в Лангевике не было.

“Ты должна рассказать, — сказала она. — Тумас и Пер вправе знать. И Анна-Мария тоже”, — добавила она, понимая, что отныне все изменится.

И в конце концов Пер открыл жене печальную правду. Что он ей изменил. Что дети, которых ждет Ингела, от него. Что он станет отцом, ведь у Анны-Марии, вероятно, никогда не будет детей. Пожалуй, уже тогда, услышав наверху душераздирающие рыдания, все они поняли: это начало конца. Поняли еще до того, как слезы и крики сменились ледяным молчанием. Или понимание пришло к ним лишь в следующие недели, когда тревога за Анну-Марию медленно обернулась злостью?

Может, как раз тогда они, один за другим, пришли к весьма неприятному осознанию, что идея делить всё хороша в теории, но ужасна в реальности. Может быть, как раз когда они втайне думали, что реакцию Анны-Марии все-таки легче понять, чем безразличие Тумаса. Когда восхищение его способностью всегда прощать и идти дальше мало-помалу сменилось презрением к его мягкотелости. Почему он не разозлился? В самом деле сумел простить Ингелу и Пера? Он что же — эта мысль была под запретом, но неудержимо напрашивалась, — не настоящий мужчина?


Один за другим они отказались от мечты. Тео вернулся в Амстердам всего через несколько недель после крушения идиллии. Брендон и Джанет продержались чуть дольше. Сопережили скорбь Анны-Марии и боязливое пьянство Пера. Сопережили непонятно спокойное отношение Тумаса ко всему, что бушевало вокруг него. Смотрели, как у Ингелы растет живот, словно постоянное напоминание, что ничто не уладится. На сей раз проблема не исчезнет.

И однажды студеным февральским утром Брендон застал Джанет в гавани, она в одиночестве сидела на причальной тумбе.

— Завтра я уезжаю, — сказала она. — Поедешь со мной?

— Куда? — спросил он.

— Куда глаза глядят.

И они тоже все бросили, покинули коммуну.

Но Диса осталась. Она исполнит свой долг, как и обещала им, дождется, когда родятся дети. А потом — так она обещала себе — она тоже уедет из этого ада.


И когда роды наконец начались, по какому-то природному инстинкту надежда вернулась. Может быть, как только родятся дети, все опять станет хорошо. Как только жизнь вернется в дом. Ингела механически выполняла ее указания: дыши, не тужься пока, подожди, подожди… Давай!

А Тумас все время сидел подле нее. Тумас, не Пер. Может, несмотря ни на что, это и была его месть. Единственная маленькая демонстрация власти, которую он себе позволил, — выставить Пера за дверь. Он, Тумас, первым увидит детей, хоть они и не его.

Все произошло на удивление быстро; уже через несколько часов после первых схваток родился первый ребенок. Здоровая девочка, получив легкий шлепок полотенцем, тотчас закричала. А потом Диса поняла: что-то не так. Ингела вдруг обессилела и впала в апатию. Минул почти час, пока все наконец завершилось и родилась вторая девочка. Слабенькая, вялая, вполовину меньше сестры. Когда училась, Диса слышала о таких случаях: один близнец может забирать в утробе матери столько питания, что второй отстает в развитии. И, разумеется, она читала о матерях, у которых не возникало привязанности к своим детям, о женщинах, которые вместо счастья материнства испытывали глубокую депрессию. Слышала и читала, но никогда не видела.


Уже трое суток. Трое суток тревоги. О детях, которые не едят, об Ингеле, которую ни одна из дочек словно бы не интересует. И впервые с тех пор, как она решила принять эти роды, Дисе Бринкманн хочется, чтобы Ингела была в больнице.

— Так больше нельзя, — повторяет она. — Нам нужна помощь.

Она поднимает голову, видит их глаза. Безнадежные у Тумаса, испуганные у Пера. И глаза Анны-Марии, которая держит на руках вторую девочку. Диса смотрит на нее, и на миг у нее мелькает мысль: понимает ли она, что ребенок не ее. Когда Ингела погрузилась в апатию, Анна-Мария тотчас же словно пробудилась к новой жизни. Принялась ухаживать за здоровой девочкой, качала ее, кормила и успокаивала, присматривала за ней, как за собственной плотью и кровью. Сейчас она недоуменно смотрит на Дису, вновь переводит взгляд на ребенка, крепче прижимает его к себе и с улыбкой наблюдает, как он насасывает резиновую соску на бутылочке.

— Она ест. Когда я даю ей рожок, — говорит она.

— Мелоди ест, — говорит Диса, — но Хэппи весит слишком мало. Я больше не могу брать на себя ответственность, нужно отвезти ее к врачу. Ингеле тоже нужна помощь. Вы же видите, что-то не так, она даже не в силах держать детей.

Пер встает так стремительно, что стул с грохотом опрокидывается.

— Это мои дети, — говорит он. — Вы не можете просто забрать их.

На кухне воцаряется мертвая тишина. Бесконечные секунды, тревожное дыхание, невозможные мысли. Потом Диса наклоняется над столом.

— Выбирай, Тумас: либо я везу Ингелу и Хэппи в Дункер, в больницу, либо мы сегодня же вечером уезжаем на пароме домой, в Швецию.

Не говоря ни слова, Анна-Мария встает, отставляет рожок на стол и уходит с Мелоди на руках.

Тумас смотрит ей вслед, потом переводит взгляд на Дису.

— Мы едем домой, — тихо говорит он.

68

Стиснув зубы, Карен выходит из “Зайца и вороны”, садится в машину, кладет голову на руль. Она ошиблась.

Чертовски ошиблась.

Последние сутки были заполнены бумажной работой, телефонными переговорами с прокуратурой и частыми поглядываниями на мобильник. Энн Кросби не объявилась. Диса Бринкманн тоже.

Карен еще раз безрезультатно допросила Линуса Кванне, который упорно стоял на своем. Да, он признает в общей сложности четыре кражи со взломом. Да, он пытался поджечь домишки в Турсвике и Грундере, но с какой стати называть их поджогами с целью убийства? Там ведь никого не было, он знал, когда поджигал. Да, но тогда, черт побери, самое время изменить законы…

О нет, Сюзанну Смеед он не убивал, он вообще не был в этом чертовом Лангевике или как его там.


Последнее будет опровергнуто — всего через полчаса после того, как Карен покинула допросную. Звонок от криминалистов поступил в четыре часа дня и начался с извинений: дескать, завал работы по мурбекскому расследованию, поэтому Карен пришлось долго ждать результатов.

Она выслушала Сёрена Ларсена без комментариев.

— Мобильник Кванне находился в зоне действия вышки в южном Лангевике примерно одиннадцать часов, с двадцати двух тридцати одной до девяти двадцати четырех, — сказал Ларсен с плохо скрытым злорадством в голосе. — Этот хмырь провел весь Устричный фестиваль в забытой богом дыре. Что там можно делать, а? Уж ты-то знаешь?

— В общем-то особо нечего, — ответила Карен. — Увы.

— Да, он точно был здесь, — сказал Арильд Расмуссен, когда несколько часов спустя она показала ему в “Зайце и вороне” тюремную фотографию Линуса Кванне. — Сидел вон там, в углу, и весь вечер болтал по мобиле. Торчал в зале, хотя вечер был теплый и все остальные сидели на улице. Напился, как последний алкаш, скажу я тебе, пришлось собственноручно вышвырнуть его за дверь около трех. То есть нет, само собой, около двенадцати…

— Да мне плевать, до которого часа у тебя было открыто, Арильд. Но само время важно.

— Ладно, он ушел последним, сразу после трех. Было четверть четвертого, когда я поднялся в квартиру.

— Не знаешь, куда он направился?

— Понятия не имею. Парень спросил, не сдаю ли я комнаты, но я давно с этим завязал. Небось в машине заночевал.

— Он был на машине? В смысле, ты видел машину?

Арильд Расмуссен призадумался.

— Нет, не видел, но машина у него, скорее всего, была. Иначе как бы он сюда добрался?


Да, это вопрос, думает она сейчас, уткнувшись головой в руль. Как Линус Кванне проделал почти три десятка километров от гравийного карьера, где был найден краденый мотоцикл, до “Зайца и вороны” в Лангевике? По крайней мере, с величайшей вероятностью, когда он покинул Лангевик, машина у него была, “тойота” с трескучим стартером.

“Я, черт побери, вообще не был в этом чертовом Лангевике”. Гаденыш врал на голубом глазу, и она поверила. Действительно поверила. Карен громко стонет.

Придется проверить все его звонки и опросить всех, кто был там в тот вечер, думает она, поднимая голову. Кто-то ведь должен был видеть, куда он двинул, когда паб закрылся.

Черт бы побрал этого Сёрена, ну что бы ему чуть поторопиться со своей информацией. И в тот же миг она понимает, как нелепо сваливать вину на другого. Ее собственное упрямство и нежелание принять факты — вот что привело к нынешней ситуации. Вместо того чтобы просветить Линуса Кванне до мозга костей, она полтора суток теряла драгоценное время, копаясь в давней коммуне хиппи семидесятых годов.

С очередным тяжелым вздохом она пристегивает ремень безопасности, поворачивает ключ зажигания и трогает с места.

69

Когда она переступает порог старого каменного дома, навстречу вновь веет приятными ароматами. Сигрид сбегает по лестнице, волосы обернуты полотенцем.

— Черт, как же здорово, — говорит она. — Надеюсь, я не очень наследила в ванной. Ты знала, что в скобяной лавке продают краску для волос?

Она резко наклоняется вперед, полотенце разматывается, она подхватывает его и вытирает мокрые угольно-черные волосы.

Карен устало смотрит на пятнистое полотенце.

— Ой! — вскрикивает Сигрид. — Но ты можешь получить взамен мамино, у нее их полно.

— Забудь. Что на ужин? Пахнет фантастически.

— Кок-о-вен224. Ну, вроде как. Я стащила из кладовки бутылку. Ты знала, что у съезда на Грене один крестьянин продает экологически чистых цыплят?

Карен фыркает:

— Ты имеешь в виду Юхара Иверсена? Он и слов-то таких не знает — “экологически чистый”. Его капусту гусеницы и те стороной обходят.

Сигрид разочарована.

— Куры на экологических кормах и на свободном выгуле, так он твердил. Я и яиц купила.

— Верно, куры у старика Юхара всегда ходят на свободе. По всем дорогам там шастают. Я за эти годы штук трех задавила… Спокойно, — добавляет она, заметив испуг на лице Сигрид, — я несколько преувеличиваю. Просто день на работе был плохой.

— Из-за мамы? Знаю, мы не должны говорить об этом, но ведь даже в газетах писали, что вы взяли подозреваемого.

Карен медлит. Уговор о проживании Сигрид здесь целиком основан на том, что они будут старательно избегать двух тем: ее матери и ее отца.

— О’кей, это правда. И очень многое подтверждает, что он действительно тот самый, это я тебе могу сказать. Но пока стопроцентной уверенности нет, не могу рассказать ни кто он, ни почему сидит в СИЗО.

Надеюсь только, что ты его не знаешь, думает она в следующую секунду. Линус Кванне, конечно, на несколько лет старше Сигрид, и непохоже, чтобы они вращались в одних кругах, но живет он в Гор-де, всего в квартале-другом от квартиры Самуэля Несбё.


Сигрид истолковала название “кок-о-вен” вполне рационально. Цыпленок в вине. Такие детали, как свиная грудинка, шампиньоны и лук, заменены банкой белой фасоли и несколькими зубчиками чеснока, которые она добавила под конец. Неожиданно вкусно, если добавить изрядную щепотку соли и перца. А главное, совсем не то, что готовила сама Карен. Я бы, наверно, и сено съела, лишь бы его поставили на стол, думает она, собирая остатки кусочком хлеба.

— Свари кофе, а я тогда помою посуду, — говорит она, делая поползновение встать.

В ту же секунду звонит мобильник.

Карен вытирает пальцы о джинсы, выходит в переднюю, достает телефон из кармана куртки. Не глядя на дисплей, коротко отвечает, словно на другом конце линии ждет продавец телефонов:

— Эйкен.

— Это Брендон Коннор. Думаю, нам надо поговорить.

70

Так же явственно, как и прошлый раз, пахнет тмином, кухня такая же уютная, стол такой же заманчивый. Джанет и Брендон выглядят так же непринужденно, как и тогда, однако теперь на кухне явственно чувствуется напряжение. Карен видит, как они, расставляя на столе чашки и чайник, нервно переглядываются.

Зря она сюда поехала, надо было прямо по телефону объяснить, что полиция более не интересуется тем, что произошло в коммуне полвека назад. И сейчас она не тратит время на предисловия:

— Вы хотели о чем-то рассказать.

Еще один взгляд, будто они последний раз договариваются друг с другом. Потом Джанет кивает, предоставляя слово Брендону.

— Прошлый раз мы были с вами не вполне откровенны, — говорит он. — Но решили нарушить обещание и рассказать все, что знаем.

— Обещание? Кому вы его давали?

— Дисе. Она все эти годы молчала, вплоть до смерти Тумаса.

— Значит, вы все же поддерживали связь с Дисой Бринкманн.

Брендон кивает.

— Изредка, можно сказать. Но, конечно, поддерживали. Она была здесь минувшим летом. Тогда-то все и рассказала. Не могла больше держать это в себе, так она говорила.

Карен молча ждет, Брендон отпивает глоток чаю и словно бы обдумывает, с чего начать. Отставляет чашку, набирает в грудь воздуху и продолжает:

— Так вот, это случилось уже после того, как мы с Джанет уехали из усадьбы. Я просто перескажу, что мы услышали от Дисы. Больше нам ничего не известно.

Карен кивает.

— Как вы знаете, Диса была акушеркой, а Ингела уже в Луторпе снова забеременела. И Диса помогала ей, когда пришла пора родить. О больнице, понятно, речи не было, по многим причинам.

— По каким именно?

— Ну, отчасти вся коммуна считала, что рожать надо дома, естественно и без обезболивающих, которые могут повредить ребенку. К тому же мы были здесь посторонними, чужаками, корней на острове никто из нас не имел. Кроме Анны-Марии, но, поскольку она выросла в Швеции и никогда не видела своего деда, ее тоже считали приезжей. В общем, связей со здешними властями у нас не было, и, честно говоря, я не знаю, приняли бы Ингелу в больнице или нет, если бы они ее туда отвезли.

Приняли бы, думает Карен. Никто бы не отказался принять роженицу, даже в те времена. Вслух она говорит:

— В таком случае Диса, верно, принимала роды и у Анны-Марии? Сюзанна родилась в апреле семьдесят первого, они вынашивали детей примерно в одно время?

— Анна-Мария никогда не была беременна, — говорит Брендон. — Сюзанна — дочка Ингелы.

С тяжелым вздохом он откидывается на спинку стула и жестом просит Джанет продолжить. Она ласково проводит рукой по щеке мужа, облокачивается о стол.

— Мы ведь знали, что Пер и Анна-Мария не могут иметь детей. В Швеции у нее случилось несколько выкидышей, последний едва не стоил ей жизни. Это была одна из причин, по которой они перебрались сюда; попытка начать сначала, найти общность, в центре которой не семейная ячейка.

Джанет тянется к банке с медом, зачерпывает полную ложку, смотрит, как мед змейкой стекает в чашку. Карен от чая отказалась, сказала себе, что визит затягивать нельзя. Теперь она понимает, что сделала ошибку. Опять.

— И на первых порах все складывалось удачно, — продолжает Джанет. — Анна-Мария была второй матерью и для Метты, дочки Дисы, и для мальчишек Тумаса и Ингелы, но явно страдала от того, что дети не ее собственные.

Джанет умолкает, пьет чай.

— По иронии судьбы, из всех нас именно Анна-Мария, если не считать Дису, очень любила детей. По правде говоря, она куда больше занималась мальчиками, чем сама Ингела, играла с ними, утешала, вставала к ним по ночам. Ингела рожала и кормила, но и только. Обо всем прочем заботился Тумас, а помогала ему Анна-Мария.

— И тут Ингела опять забеременела, — говорит Карен. — А у Анны-Марии детей по-прежнему нет. Оттого и депрессия.

— Боюсь, не только от этого. — Словно в поисках поддержки, Джанет бросает быстрый взгляд на мужа. Но Брендон неотрывно смотрит на стол. Джанет вздыхает и безнадежно разводит руками. — На сей раз отцом был Пер.

Карен чувствует, как внутри что-то переворачивается и на нее накатывает дурнота. Сердце щемит печаль о детях, которым не дано родиться, о детях, которые родятся на свет нежеланными, о чужих детях. И о детях, которые умирают. Детях желанных и любимых, но внезапно отнятых. Одни совершенно естественно заводят детей, одного за другим, и ничуть не удивляются такому дару. А другие этого лишены.

Анне-Марии пришлось не только осознать, что муж изменил ей. Он ждал ребенка от другой женщины. Она горюет, что не в состоянии забеременеть, а ее муж станет отцом. И все произошло прямо у нее на глазах, там, где, как ей казалось, она нашла спокойный приют.

— Продолжайте, — без всякого выражения говорит Карен.

Джанет косится на гостью, подвигает ей чайник и пустую чашку, продолжает:

— Как я уже говорила, мы уехали из усадьбы как раз перед тем, как Ингеле пришло время родить, и только пересказываем то, что прошлым летом узнали от Дисы. Раньше мы тоже ничего не знали, она ни слова не говорила, пока Тумас был жив.

Карен кивает:

— Значит, Ингела оставила Сюзанну у Пера, когда они вернулись в Швецию? Он ведь был ее отцом, так что, пожалуй, особо удивляться не приходится.

Я бы скорее руку дала на отсечение, чем оставила своего ребенка, думает она.

— Они оставили одну девочку. Вторую она и Тумас забрали с собой, в Швецию.

71

На кухне повисает тишина. Двое детишек. Не один. И все же Карен потрясена не тем, что у Сюзанны была сестра. Она отчаянно пытается отыскать логику в услышанном от Джанет. Разделить двоих детей, одного оставить, второго отдать. Сделать выбор.

— Судя по всему, им пришлось срочно уехать, — говорит Джанет. — Один ребенок был с самого начала очень слаб и требовал больше ухода, чем могла обеспечить Диса. Ингела вконец изнемогла, ей было не до детей. Они тщетно пытались заставить ее кормить малышей, ничего не получалось, слабенькая девочка все больше теряла в весе, хотя они пытались давать ей искусственные смеси. И в конце концов было решено уехать в Швецию. Думаю, все решилось за считаные дни.

— Уехать без Сюзанны?

Джанет кивает.

— Без Сюзанны. Или Мелоди, как они тогда ее называли. Мелоди и Хэппи.

Умоляющим взглядом Джанет просит мужа продолжить. Обоим явно нелегко обманывать доверие Дисы. А то, что Карен полицейская, делает ситуацию для стариков-хиппи еще более тяжкой. Она ободряюще кивает Брендону, и он продолжает, нехотя, но решительно:

— Они не имели здесь разрешения на проживание, так что лучше всего было уехать домой, в Швецию. Вероятно, сначала рассчитывали вернуться сюда, как только девочке будет обеспечен уход и она окрепнет.

— Но так и не вернулись?

— В Швеции они, кажется, вступили в какую-то религиозную секту. Что-то квазииндуистское, по-моему. Тумас очень скоро порвал с этой дребеденью, а Ингела осталась. По словам Дисы, после родов у нее развился вроде как психоз, но я думаю, там были и другие проблемы.

— Наркотики?

Брендон смеется.

— Ну, травку и гашиш мы все курили, только вот Ингела… как бы это сказать… была здорово не от мира сего. Впрочем, и мы тоже, в определенном смысле, по крайней мере делали вид. Для нас это была осознанная борьба с условностями, однако в ее случае. ну, то есть она как бы играла сама по себе. В общем, Ингела отправилась с этой сектой в Индию и мальчиков забрала с собой. Диса говорила, Тумас целый год потратил, пытаясь отыскать их, но в конце концов махнул рукой. Запер эту часть своей жизни на замок. Да он и прав-то никаких фактически не имел, дети были не его.

— А чьи же?

— Кто бы знал. В ранней юности Тумас с Ингелой несколько лет жили вместе, но после на несколько лет расстались. Вот тогда-то у нее родился сначала Орьян, а потом Лав. И о том, кто их отец, мы вообще не говорили. Тумас и Ингела, кстати, поженились аккурат перед тем, как мы перебрались в коммуну, а нам тогда в голову не приходило интересоваться, усыновил он мальчиков или нет.

— Вы говорите, она взяла с собой мальчиков. А девочка? Хэппи?

— Ее она оставила у Тумаса.

Карен чувствует, как лицо вспыхивает от злости. Ингела бросила сперва одну девочку, а потом и вторую. Однако по сравнению с братьями обе, пожалуй, вытянули счастливый билет. Выжил ли кто-нибудь из мальчиков, подрастая в религиозной секте в Индии, с матерью, которая помешалась от наркоты?

А девочки, о которых, конечно, заботились, никогда не знали материнской любви. Мелоди и Хэппи, думает Карен. Какая жуткая ирония.

— В конце концов Тумас переименовал Хэппи в Энн, — говорит Джанет, будто читая мысли Карен. — После отъезда Ингелы он совершенно переменился. Взялся за дело и возглавил отцовскую фирму. На бумаге он считался отцом Энн, ведь они с Ингелой были женаты и девочка родилась в браке. Не знаю, расторг ли он этот брак и жива ли сейчас Ингела… во всяком случае, он никогда больше о ней не слышал.

Энн, думает Карен. Наверняка это она. Карен сдерживается, хотя ей хочется поторопить рассказ, перейти к тому времени, когда Хэппи, выросшая под именем Энн Экман, сменила фамилию на Кросби.

— Значит, Тумас второй раз не женился? — спрашивает она.

— Нет, очевидно, нет. Они с Дисой в течение нескольких лет порой перезванивались и встречались, и она не раз уговаривала его рассказать Энн, что у нее есть единоутробные братья и сестра-близнец, но он ни в какую не соглашался. Все это, мол, законченная глава, а Энн он сказал, что ее мама умерла. Диса держала слово и молчала, вот такая она.

— К тому же она понимала, что, если начнет копаться во всем этом, создаст проблемы Перу и Анне-Марии, — вставляет Джанет.

Не копайся, думает Карен. Не раскачивай лодку. Пусть былое порастет быльем. Да уж, едва ли успешному бизнесмену Тумасу Экману пошло бы на пользу, если бы всплыла эта история. Вдобавок он рисковал остаться без Энн. Пожалуй, Перу и Анне-Марии Линдгрен это бы тоже на пользу не пошло. Репутация у них в Лангевике и так была не ахти, а если бы выяснилось, что Сюзанна — плод романа между Пером и одной из женщин в коммуне, они бы вряд ли смогли здесь остаться.

— Значит, Диса все эти годы молчала?

— Да, до смерти Тумаса. Тогда она решила рассказать правду обеим девочкам. Энн уехала в Штаты и вышла там замуж, но на похороны вернулась домой, и Диса ее навестила.

— А Сюзанна? Как Диса связалась с нею?

— Мы помогли ей выяснить, где работает Сюзанна, так что дальше все было просто.

— Но почему? — спрашивает Карен. — Почему Дисе было так важно все рассказать? Ведь куда проще было бы молчать.

— Мы тоже об этом думали, — говорит Брендон. — Но Диса твердо верила, что близнец, лишенный второго близнеца, всегда живет с ощущением нехватки. А в этом случае их еще и разделили по ее совету. В довершение всего Энн всю жизнь думала, что ее мама умерла. Мне кажется, Диса жила с чувством вины, которую хотела сбросить с плеч, прежде чем умрет.

— Прежде чем умрет? — скептически повторяет Карен.

Во всяком случае, ей вполне хватает сил участвовать в испанских паломничествах, думает она.

— Полгода назад Дисе диагностировали рак груди. В агрессивной форме, к сожалению. Ничего уже сделать нельзя.

72

Карен включает запись, монотонно называет дату и время, кто находится в комнате и почему. Она догадывается, что сейчас будет: некое признание, отчаянная попытка пойти на сотрудничество, когда отпираться уже невозможно. Скорей всего, Линус Кванне признает, что в ночь Устричного фестиваля действительно был в Лангевике, но будет настаивать, что не имеет касательства к убийству Сюзанны Смеед. Никто ему не поверит. Вопрос в том, верит ли ему сама Карен. И запретный внутренний голос говорит, что ей плевать.

Бегло глянув в свои бумаги, она тщетно пытается поймать взгляд Линуса Кванне. Он сидит с опущенной головой и словно бы сосредоточенно пытается оторвать заусенец на пальце правой руки. Она со вздохом оборачивается к адвокату Кванне, Гэри Братосу:

— Что ж, допрос проводится по вашей инициативе. Вашему клиенту, очевидно, есть что рассказать.

Гэри Братос быстро смотрит на Линуса Кванне, кладет руку ему на плечо и обращается к Карен:

— Мой клиент вспомнил определенные обстоятельства, которые, возможно, полезны расследованию. Однако хочу подчеркнуть, что эти обстоятельства никоим образом не меняют его позицию касательно виновности. То есть Линус абсолютно невиновен в убийстве Сюзанны Смеед.

— Абсолютно невиновен? — Карен поднимает брови. Да чтоб вас всех, добавляет она про себя.

Оказывается, не вполне про себя, понимает она, когда Гэри Братос открывает рот, собираясь выразить протест. Карен опережает его:

— Ладно, Линус, выкладывай.

Не отрывая взгляда от пальца, Линус Кванне что-то невнятно бормочет.

— Говори громче, а то мы не слышим.

— Я был в Лангевике. Короче, в тот самый вечер.

— Ага. Но для нас это не новость. Как тебе известно, мы установили, что именно там находился твой мобильник. А поскольку ты не заявил, что он украден или потерян, мы уже сделали вывод, что ты тоже был там. Хотя ранее это отрицал. Кстати, почему?

— А вы как думаете?

Кванне наконец-то поднимает голову. Вызывающе смотрит на Карен, которая спокойно встречает его взгляд.

— Вы ведь пытаетесь засадить меня за убийство. А я, черт побери, никого не убивал.

— Ну как же, Линус, убивал. На Новый год шесть лет назад, если точно.

Кванне быстро откидывает голову, таращит глаза:

— Но это же была самозащита.

Голос полон негодования, как у школьника, который пытается объяснить, что на самом деле драку в коридоре начал дылда из 5-го “б”.

— Так ты утверждал. Пять ножевых, если не ошибаюсь. Причем последние четыре, когда он уже был обезврежен.

Кванне резко перегибается через стол. Его лицо теперь настолько близко, что Карен чует кислый запах жевательного табака.

— Ах ты, падла…

— Спокойно, Линус. — Братос кладет руку на плечо Кванне. — Нет никаких причин провоцировать моего клиента, когда он готов сотрудничать, — добавляет он, обращаясь к Карен.

Так же быстро, как вспылил, Линус Кванне успокаивается. Из него словно выпустили воздух, он снова откидывается на спинку стула и со злостью смотрит на Карен.

— Тот хмырь пытался пырнуть меня, когда я спасал свою девушку от изнасилования, — бурчит он. — Это что, не в счет? Да какой смысл, нет у меня ни единого шанса.

Он безнадежно разводит руками и умолкает. Карен молча ждет, слышит, как Гэри Братос откашливается.

— Как и говорит мой клиент, это дело не имеет касательства к данному.

— Так что же ты, собственно, хочешь сказать, Линус? Потратим впустую еще уйму времени, или ты готов рассказать, что на самом деле произошло в Лангевике утром после Устричного фестиваля?

73

— И что вы думаете?

Динеке Веген ставит кружку с кофе на письменный стол, откладывает в сторону распечатку допроса.

— Не знаю, — говорит Карен. — Надо отвечать?

Новость о том, что у Сюзанны Смеед была сестра, оба, и Вигго Хёуген, и прокурор, встретили, пожав плечами. Карл Бьёркен и тот не выказал особого интереса.

“Н-да, это объясняет, почему они с Сюзанной созванивались, — сказал он. — Однако ничто не говорит о том, что Энн Кросби хотела убить сестру. Скорее уж наоборот. Брось ты все это и признай, что, как бы то ни было, убийство совершил Кванне”.

Может, они и правы, думает Карен. С какой стати Энн Кросби убивать сестру? Экономические мотивы исключены, месть и ревность — мотивы возможные, но не идут ни в какое сравнение с постоянной погоней Кванне за легкими грабежами. Остается разве что шантаж. Сюзанна вряд ли упустила бы шанс нажиться за чужой счет. Только вот чем она могла шантажировать свою сестру, чтобы Энн Кросби сочла необходимым убрать ее с дороги? Нет, наверно, Карл прав, пора все это бросить.


Прокурор с улыбкой откидывается на спинку кресла.

— Да нет, не надо. По всей вероятности, мы возбудим обвинение против Кванне, улик для этого достаточно. Он находился в Лангевике ко времени убийства, имел и мотив, и возможность, иными словами. И лгал. К тому же ранее продемонстрировал, что в случае чего готов применить насилие.

— Вы имеете в виду то убийство? Так ведь он убил не ради выгоды, скорее как бы мстил. Или защищал свою подружку, если посмотреть доброжелательно.

— Да, но это еще и признак безудержности. По словам Арильда Расмуссена, Линус Кванне, когда он выставил его из паба, был не в себе, пьян, а возможно, и обкурен. И в дом Сюзанны Смеед он влез либо с целью прикарманить ценные вещи, либо просто чтобы переночевать.

— Он должен был сообразить, что в доме кто-то есть. На участке стояла машина.

Динеке Веген пожимает плечами:

— Иной раз взломы происходят и когда хозяева дома. У нас были случаи, когда народ просыпался оттого, что в спальне стоял грабитель.

— Однако в таких случаях грабитель обычно не один.

— Вероятно, Кванне действовал не вполне рационально. И не забывайте, по меньшей мере в нескольких случаях он поджигал ограбленные дома.

— Вам не кажется, что в таком случае ему бы не мешало прихватить и столовое серебро?

Динеке Веген опять пожимает плечами:

— Может, ему помешали или он проморгал ящик, где оно лежало. Нет, едва ли случайность, что Кванне находился в Лангевике именно тем утром. Единственная проблема, пожалуй, автомобиль.

Карен кивает. В “тойоте” обнаружена только ДНК Сюзанны и только ее отпечатки пальцев. Был, правда, отпечаток на пассажирской стороне, тот же неустановленный, что и в доме. Плохо, что он не принадлежал Кванне.

— Он ведь утверждает, что его подвезли. Вероятно, так оно и было, — говорит Карен неуверенным голосом.

Ей вспоминается, как выглядят дороги наутро после Устричного. Если и была какая-то машина, маловероятно, чтобы она остановилась, да еще и подобрала его.

Динеке Веген быстро листает бумаги, потом зачитывает вслух:

– “Я ждал примерно полчаса, но потом один мужик остановился. Кажется, на «вольво». Черном таком или, может, темно-синем”.

— Замечательно, — говорит Карен. — Всего-то полчасика. И конечно же “вольво”, а как же иначе?

Прокурор снова пожимает плечами:

— Да, тут и я несколько сомневаюсь. Что ни говори, вероятнее всего, он уехал на автомобиле Сюзанны. И постарался не оставить отпечатков.

Карен смотрит на нее, но не говорит, что Линус Кванне едва ли из тех, кому удастся ловко обвести криминалистов вокруг пальца.

— Велосипед, на котором он, по его словам, приехал в Лангевик, мы отыскали, — говорит она. — Он стащил его в одной из усадеб южнее Грундера, после того как разбил краденый мотоцикл. Кроме того, врач говорит, у Кванне трещина в правой ключице и ссадины на бедре, что подтверждает эту часть его рассказа.

Прокурор фыркает:

— Бедняжка. Пострадал, а за спиной рюкзак с награбленным. И по малым дорогам явился в Лангевик, чтобы после взломов скрыться от полиции. Очень трогательно.

Карен невольно улыбается.

— Как дочитаете отчет до конца, вы увидите, что нам удалось подтвердить звонки, о которых говорил Кванне. Старый самогонщик Йорген Бекстрём, вы его знаете, подтвердил, что, когда проснулся под вечер после Устричного, у него было четыре пропущенных звонка. Один от матери и три от Линуса Кванне, каждый раз они переключались на автоответчик. И неудивительно, учитывая, что старикан в то время был не слишком разговорчив. А уж тем более не мог сесть в машину и съездить за своим корешем.

— Тогда он и вломился к Сюзанне Смеед, убил ее и уехал на ее машине. Осталось только объяснить, почему в машине нет его следов. Знаю, криминалисты работают тщательно, но, может, им все-таки осмотреть машину еще раз?

— Увы, не получится. Они отдали машину. А Ларсен никогда бы этого не сделал, не будь он уверен на все сто процентов. Если Кванне ездил на этой машине, то в перчатках и в шапке. Или ему чертовски повезло.

Карен встает. Ни слова не говорит о том, что думает, а думает она, что Кванне, пожалуй, вовсе не вламывался в дом Сюзанны Смеед, просто случайно оказался поблизости, как он и твердит. И на сей раз Линусу Кванне просто-напросто не повезло. Не говорит она и о гложущем ощущении, что убийца Сюзанны Смеед по-прежнему где-то рядом. Будь у нее хотя бы имя или версия насчет мотива, но смутное ощущение… Нет, на сей раз лучше держать язык за зубами.

— Что ж, дальше мне не продвинуться, — говорит она. — Теперь дело за вашими людьми. Перед уходом домой оставлю подробный отчет у вас в корзине с входящими документами. Кстати, я собираюсь наконец-то взять положенный отпуск. Хёуген и Смеед рады отдохнуть от меня, — с кривой улыбкой добавляет она.

Динеке Веген тоже встала, с улыбкой протягивает руку.

— Да, я слыхала, что вы уходите в отпуск. Спасибо вам. Если вдруг возникнут вопросы, согласую с Юнасом. Куда, кстати, собираетесь?

— На северо-восток Франции. У меня там доля в винограднике, хотела успеть помочь друзьям с урожаем.

— Не в Эльзас ли?

— В общем, да. Можем поспорить на ящик.

— Давайте. О чем спорим?

— Если суд примет ваше обвинение против Кванне, получите от меня ящик белого вина.

— А если нет?

— Тогда я права. И мне этого достаточно.

74

— Значит, покидаешь корабль, раз нельзя больше играть в капитана.

Не оборачиваясь, Карен следит, как струйка кофе медленно течет в кружку, которую она подставила под краник. Не спеша оборачивается и дует на кофе, поднеся кружку к губам. Прислоняется к мойке и смотрит на Эвальда Йоханнисена, который стоит в дверях кухоньки.

Она не подает виду, что только сейчас сообразила, что забыла положить сахар и горечь ест губы.

— Здорово, что ты снова здесь, Эвальд, — говорит она. — Я слышала, что ты вышел на работу. Хочешь чашечку?

Он кривит лицо:

— Гейский кофе? Спасибочки, я предпочитаю наш старый добрый полицейский.

— Почему я не удивляюсь? Но мог бы и попробовать. Вкусный.

Она поднимает руку, поглаживает ладонью матовую сталь. Потом нажимает пальцем на рычажок вспенивателя молока, который тотчас поворачивается, и шлет коллеге улыбку. Тот смотрит на нее, качает головой.

— Н-да, а раскошеливаются, ясное дело, налогоплательщики, — с кислым видом роняет он. — Но это, надо думать, далеко не все, что Юнасу придется улаживать после тебя.

— Вот как, — спокойно говорит она. — Что за интересные сплетни ты собрал?

Эвальд Йоханнисен входит в буфетную, открывает холодильник, достает банку кока-колы. Вскрывает, поднимает, словно собираясь сказать тост, делает несколько больших глотков.

Ты явно стосковался по кофеину, думает Карен и в ответ приподнимает свою кружку.

— Ты бы поосторожнее с этой штукой, — мягко говорит она, кивая на банку с колой. — Вредно для сердца.

— Иди к черту.

— Точнее, в северную Францию. Уезжаю вечером в субботу. Буду сидеть на ферме и пить вино, пока вы тут надрываетесь в снежном буране.

Йоханнисен отпивает еще глоток, утирает рот тыльной стороной руки.

— Ну-ну, пришлось тебе все-таки сдаться. Не дали тебе тратить время и ресурсы на то, что можно было раскрыть меньше чем за неделю. Обидно, поди.

Он пододвигает стул, садится. Прислоняется к спинке, скрещивает вытянутые ноги, снова подносит банку с колой ко рту.

— А ты шныряла по округе, допытывалась, что происходило здесь пятьдесят лет назад, вместо того чтобы присмотреться к тому, что у тебя перед носом. — Он отпивает глоток и, открыв рот, рыгает.

Карен старается не скривиться, кладет голову набок и улыбается:

— Стало быть, вы со Смеедом уже поболтали. Что он еще рассказал?

— Ты имеешь в виду про то время, которое ты истратила, разглядывая старый фотоальбом, бегая по пабам и болтая со стариками-хиппи? Нет, про это я и сам мог прочесть. Юнас попросил меня просмотреть твои записи, н-да, чтение не больно-то поучительное.

— Тем не менее ты все прочитал. Как трогательно.

— Так ведь пришлось, ведь я буду на связи с прокуратурой, раз ты решила смыться, поджав хвост.

— Ах, но я рада, что ты прочел и распечатки допросов Линуса Кванне. Уверена, что для тебя они достаточно убедительны. В точности как для Веген, Хёугена и Смееда. Хорошо, что вы заодно.

— Какого черта ты имеешь в виду?

— Ровно то, что сказала. Вы получили все, что считаете нужным. Извольте!

— Выходит, ты по-прежнему не считаешь Кванне виновным. Так?

Эвальд Йоханнисен фыркает и смахивает с подбородка струйку пены. Карен, не отвечая, пристально смотрит на него, ждет продолжения.

— Я, черт подери, не упустил ни единой мелочи, которую ты раскопала, разговаривая со старыми дезертирами, или добыла, сидя в пабе со старыми трепачами. Хиппи, датчанка-акушерка и брошенные дети — полная бессмыслица. И допросы Кванне я прочел. Нет ни малейшего сомнения, какие выводы тут напрашиваются. Если ты этого не видишь, для меня вообще загадка, зачем тебя понесло в полицейские.

Карен подходит к мойке, ополаскивает кружку, ставит вверх дном на сушилку. Оборачивается.

— Знаешь, Эвальд, я и сама задаю себе этот вопрос.

Последнее, что она слышит, перешагивая через вытянутые ноги и выходя из буфетной, новая отрыжка углекислоты, вырывающейся из глотки Эвальда Йоханнисена.

75

Карен вытаскивает из замка ключи автомобиля, и в ту же секунду жужжит мобильник. Но волнения, которое всего день-другой назад охватило бы ее при виде имени Энн Кросби на дисплее, нет и в помине, и она медлит: а стоит ли вообще отвечать?

Разговор с Брендоном и Джанет уже снял вопросы, какие у нее были. Пятьдесят лет назад в Лангевике случилась трагедия. И что Энн Кросби — тот самый младенец, который вместе с Тумасом и Ингелой вернулся в Швецию, теперь не вызывает никаких сомнений. С помощью Корнелиса Лоотса — втайне и взяв с него обещание оставить Юнаса Смееда в неведении — она получила подтверждение, что Хэппи действительно переименовали в Энн и выросла она в Мальмё с Тумасом Экманом, которого, видимо, считала своим биологическим отцом. В конце восьмидесятых Энн уехала в Штаты учиться на маркетолога и там вышла за некоего Грегори Кросби, с которым шесть лет назад развелась. Детей они не имели, и Энн Кросби зарегистрирована как одинокая женщина по некоему адресу в Лос-Анджелесе.

Что сестры, Энн и Сюзанна, узнали друг о друге всего за несколько месяцев до смерти Сюзанны — трагическое совпадение. Но это объясняет телефонные звонки Сюзанне Смеед и от Дисы Бринкманн, и от самой Энн Кросби. А главное, вероятность, что Энн убила Сюзанну, значительно меньше вероятности, что это сделал Линус Кванне. Почти пятидесятилетней женщине, по данным Корнелиса, очень состоятельной, нет никакого смысла убивать новообретенную сестру в захолустье доггерландского Хеймё. С этим даже Карен в конце концов согласилась.

Мобильник жужжит в третий раз, и Карен понимает, что надо ответить. После оставленного срочного сообщения было бы бессовестно не поговорить с Энн Кросби, когда та наконец позвонила. Она нехотя нажимает кнопку с зеленой трубкой.

— Карен Эйкен Хорнби у телефона, — говорит она.

— Меня зовут Энн Кросби. Вы меня искали?

Голос учтивый, но заполошный, чуть ли не запыхавшийся, будто ей хочется поскорее закончить разговор. Вот и хорошо, думает Карен.

— Да, искала. В связи со смертью здесь, на Хеймё.

Карен обрывает себя и секунду-другую молчит. Знает ли Энн Кросби, что ее сестра мертва? Она поняла это из разговора с Меттой?

— В общем, речь о Сюзанне Смеед, — осторожно произносит она. — Не знаю, известно ли вам, что она…

— Да, я знаю, Сюзанна мертва. Это ужасно.

Энн Кросби говорит короткими фразами, на прекрасном шведском, несмотря на годы в Штатах, как кажется Карен.

— Дело в том, что мы получили распечатку звонков Сюзанны и обнаружили там ваш номер и номер Дисы Бринкманн. Кстати, ваше имя я узнала от дочери Дисы и смогла таким образом связать вас с этим телефоном. Поскольку вы звонили по карточке, мы бы так и не узнали, что номер ваш.

— Да, за границей я всегда пользуюсь карточкой.

— Пожалуй, это самый надежный способ, иначе будет чертовски дорого.

В трубке слышны звуки стройплощадки, но Энн Кросби молчит.

— Короче говоря, — продолжает Карен, — я в общем-то уже получила ответы на свои вопросы. И расследование убийства в принципе закончено. У нас в СИЗО сидит подозреваемый, который весьма вероятно.

— В принципе? Вы не уверены?

— Ну, завершено полицейское дознание. Теперь дело за прокуратурой.

В трубке слышен треск, а затем мертвая тишина. Секунду Карен думает, что Энн Кросби отключила связь.

— Что ж, наверно, так лучше, — слышится в следующую секунду.

— Я сама уезжаю в отпуск на неделю-другую, но, если хотите, попрошу держать вас в курсе. Скажите мне, как с вами связаться, и я передам ваши координаты прокурору.

— Можно звонить мне по этому номеру.

— Значит, вы еще некоторое время будете в Швеции?

На сей раз треск в трубке настолько громкий, что Карен инстинктивно отводит ее от уха.

— Извините, — говорит Энн Кросби. — Я стою в неудачном месте.

— Я, конечно, попытаюсь связаться и с Дисой, если успею, — говорит Карен, — но это непросто, как вы знаете. Ее дочь сказала, что она едет домой. Вам-то, кстати, с Дисой удалось созвониться? Метта говорила, вы тоже искали ее.

— Что? Нет. В смысле, пока нет.

— Я постараюсь до отъезда послать ей эсэмэску. И вообще, по пути домой, возможно, заеду в Мальмё. Говорят, красивый город, да и крюк невелик, раз теперь есть мост.

Я заболталась, думает она. Ей неинтересно слушать про мои отпускные планы, а болтовня не изменит того факта, что ее сестра мертва. Еще несколько секунд молчания, и Карен собирается закончить разговор.

— Значит, вы проведете отпуск в Дании?

— Нет, во Франции. Вечерним паромом до Эсбьерга в субботу, а дальше на машине.

— Тогда желаю счастливого пути.

— Спасибо. И мне, — добавляет она, — очень жаль, что с вашей сестрой случилось такое.

76

— Ты даже не заметишь, что я с тобой. Обещаю.

— И каким же образом? В машине-то тебе придется сидеть рядом со мной. Или ты рассчитывала ехать в багажнике?

В глазах Сигрид загорается надежда.

— Значит, ты согласна? Я еду с тобой?

Карен вздыхает. Двое суток умасливаний — и в конце концов она начала уступать. Кампания по уговорам началась сразу же, едва только она рассказала Сигрид, что наконец берет отложенный отпуск и поедет на машине в Эльзас, к друзьям. Сигрид твердила, что оплатит половину расходов на бензин, что будет изо всех сил трудиться на сборе винограда, что всегда мечтала побывать именно во Франции, — и все это с ангельски-умоляющим выражением лица.

Не добившись желанного результата, она сменила стратегию.

После всего, что случилось, ей просто необходимо “смотаться” из “этой паршивой страны”, вдобавок в клубе (в “этой вонючей дыре”) периодически появляется Сэм, а ей совершенно не хочется его видеть, поэтому она думает уволиться и после Нового года засесть за учебу (хотя и не из-за ворчания отца, этот “лицемерный мерзавец” может убираться ко всем чертям). Кроме того, Карен, стало быть, даже не заметит, что она с ней.

Юнас наверняка озвереет, если услышит, что его дочь едет со мной в отпуск, думает Карен и соглашается:

— Ну ладно.


Поговорив с Коре и Эйриком, а также с Марике, она понимает: есть проблема. Никто из них не сможет на три недели перебраться в ее дом, чтобы позаботиться о Руфусе. Оставить кота у Марике она не рискнет; примерно год назад, когда тощий бедолага невесть откуда возник возле ее дверей, у нее сложилось четкое впечатление, что он очень долго и тяжко мыкался по свету. И наверняка уйдет от Марике, попробует вернуться домой. А вдруг он станет добычей лисицы или угодит под машину?

Можно, конечно, попросить кого-нибудь из соседей кормить кота, но, учитывая, как он дорожит ее обществом — а теперь и обществом Сигрид, — будет жестоко оставить его на несколько недель одного. Какого черта она вообще впустила этого котяру? Не подумала, что он поставит под вопрос все ее возможности попутешествовать.

Предложение Коре заманчивым тоже не показалось. И все же сейчас она сидит в машине между двумя грузовыми причалами Новой гавани, а до того целых двадцать минут черепашьим шагом ползала вокруг темных построек, вглядываясь в проезды. И как раз когда она уже собирается уехать, в луче фар неожиданно появляется Лео Фриис. Стоит посреди дороги, где она проезжала по меньшей мере дважды. Ощущение, какое она испытывает при виде Лео, складывается в равной мере из облегчения и инстинктивного желания уехать, пока не поздно. Но секундой позже она думает о том, что паром на Эсбьерг отходит меньше чем через сутки. И послезавтра она сможет сидеть с Филиппом, Аньез и остальными за стаканом вина прошлогоднего урожая и любоваться виноградниками.

Оставив мотор работать на холостом ходу, Карен открывает дверцу и выходит из машины.


— Ладно, так в чем загвоздка? — говорит Лео Фриис, выслушав ее предложение. — Вы бы не стали просить меня, не будь загвоздки. Мы ведь незнакомы.

Он недоверчиво смотрит на нее и, не говоря спасибо, берет еще одну сигарету.

— Коре за вас ручается. К тому же вы ничем не рискуете. Просто посторожите мой дом, пока я во Франции. Мне нужен человек, который проследит, чтоб никто ни вломился, присмотрит за хозяйством.

— За хозяйством?..

— За моим котом. Ну, чтобы у него была вода и корм… и кто-то погладил его.

— Так-так. Стало быть, загвоздка в коте. А что с ним?

Карен чувствует, что начинает терять терпение. Предложение Коре оставить Лео Фрииса сторожить дом уже изначально выглядело отчаянной крайностью. Грязный аутсайдер, с явно длинным и весьма проблематичным “послужным списком”.

“В принципе он хороший малый, — сказал Коре. — Заработал массу проблем, когда группа приказала долго жить, наркота, долги и все такое, но мужик он хороший. Ну и я смогу иногда заезжать, пригляжу за ним, если хочешь. С той встречи в «Репетиции» мы с ним на связи. Да ты тоже ведь там была, так что, можно сказать, знакома с ним”.

“После двух стаканов пива? Кстати, как вы поддерживаете связь? У него же наверняка нет мобильника?”

“Мобильника нету, но он ночевал в студии той ночью и после еще несколько раз. Потом я пригласил его на ужин”.

“Домой? И Эйрик согласился?”

“Малость поспорили, но в конце концов согласился. Хотя сказал, что, черт побери, сидел как на иголках, когда Лео плюхнулся на белый диван, купленный весной”.

“Да, могу себе представить, — сказала Карен. — Ладно, а ты знаешь, как мне его найти? Он по-прежнему живет в студии или под грузовым причалом в Новой гавани?”

“Боюсь, последнее. В студии сейчас уйма работы, народ толчется круглые сутки, так что пока он в сторонке. Ребята не обрадуются, если узнают, что я давал ему ключи. Одно только оборудование стоит миллионы”.

“Да, тогда уж лучше пускай тырит то немногое, что есть у меня…”

“Да ладно тебе. Лео не ворюга. К тому же у тебя нет выбора”.


Сейчас Карен смотрит на стоящего перед нею человека со смесью зачарованности и отвращения. Пальто когда-то было вполне приличным, может, оно даже его собственное, а вот сапоги подозрительно новые. Но в свете фар видно, что красный джемпер весь в пятнах, о происхождении которых ей даже думать не хочется, а рукава побурели от въевшейся грязи. Резинка на одном манжете разъехалась, и петли неловко сколоты английской булавкой, чтоб не бежали дальше. Серо-бурого одеяла, которое было у Лео Фрииса на плечах в их первую встречу, сейчас, слава богу, нет, но шапка и толстые шерстяные носки, торчащие из голенищ, наверняка кишат паразитами. Да он весь наверняка кишит паразитами, сердито думает она.

Нет бы сказать спасибо. Ухватиться за возможность целых три недели иметь пищу и кров, а не задавать уйму вопросов. Черта с два! Я еще уговаривать его должна, будто продавец пылесосов. Что он о себе воображает?

Вместе с тем Карен прекрасно понимает, что именно ей требуется помощь Лео Фрииса, а не ему от нее.

— С котом все в порядке, — говорит она. — Просто ему нужно много внимания.

— Вы уверены, что не кошка?

Лео чешет брови, так что шапка сползает на лоб.

— О, бомж-юморист, — фырчит Карен. — У вас блохи? Шапка вроде как сама собой ползает.

— Почем я знаю? Ванна у вас есть?

— Конечно.

— Ладно.

— Что ладно?

— Ладно, поживу я в вашем доме, присмотрю за котом и чтоб никто не вломился, пока вы катаетесь на испанскую Коста-дель-Соль и пьете сангрию.

— На виноградник во Франции. Вообще-то он отчасти мой.

— Что ж, поздравляю.

Лео откашливается. Карен с отвращением смотрит, как он отворачивается и сплевывает через край причала.

— Есть одно условие, — говорит она. — Вы не будете водить туда всяких там крезанутых корешей и принимать наркотики. Никакой травки. Пейте, если хотите, но больше ничего.

— Так я и знал. Всегда есть загвоздка…

— Я полицейская и не могу рисковать, чтобы вы занимались у меня дома всякой хренотенью. Я серьезно. Сможете?

— Почти два года я обходился пивом да паршивым красным вином. Кстати, дома у вас что-нибудь найдется?

— Вряд ли что по вашему вкусу. Только приличное вино и хорошее виски. И холодильник, полный еды, телевизор и гостевая комната с чистыми простынями, — добавляет она, чтобы смягчить нахальство.

— И где находится это райское место?

— В Лангевике, к северо-востоку отсюда.

— Я знаю, где это. Но как я туда доберусь? Машины у меня нет, вы же понимаете.

Секунду-другую Карен молчит, прикидывает в уме. До парома двадцать три часа. Завтра она едва ли найдет время шастать по городу в поисках Лео Фрииса. А на то, что он доберется до Лангевика сам, если она даст ему денег на такси, рассчитывать нельзя.

— На машине. Прямо сейчас. Если у вас нет других дел, — говорит она.

77

Шум наверху умолк. Журчание кранов раз-другой сменялось бульканьем слива и через час наконец стихло.

— Думаешь, он уснул? — Сигрид рассеянно постукивает ложечкой по чайной чашке, а пальцами другой руки скользит по дисплею мобильника. — А вдруг утонул в ванне? Я слыхала такие истории, — продолжает она, на секунду отрывая взгляд от мобильника. — Может, глянуть, что там?

— Полагаю, Лео в состоянии о себе позаботиться, — сухо роняет Карен и спихивает на пол Руфуса, который запрыгнул на кухонный стул и положил передние лапы на стол. — Если не будешь больше сыр, я его суну в холодильник.

Она встает, надо убрать со стола. Стол усыпан крошками орехового батона, от которого остался жалкий кусочек горбушки. Он затолкал в себя по меньшей мере восемь ломтей, думает она и открывает морозилку, чтобы достать новый батон. Если он продолжит в таком духе, к моему возвращению в доме не останется ничего съестного.

— Похоже, под бородищей он вполне симпатичный. Во всяком случае, на старых снимках в интернете выглядит очень неплохо. Смотри!

Карен оборачивается — Сигрид с энтузиазмом протягивает ей телефон. Не глядя на экран, Карен недоверчиво качает головой и с неодобрением роняет:

— Он лет на двадцать старше тебя.

Сигрид со вздохом встает.

— Да с какой стати мне интересоваться стариком? Я о тебе думала.

— Вот спасибо. Но старик, думаю, лет на десять моложе меня.

— На восемь. Я проверила.

Карен пропускает мяч за боковую.

— Вещи собрала? — спрашивает она.

— Успею. Скоро. Спокойно, что ты так нервничаешь?

Потому что я, вместо того чтобы тихо-спокойно жить в одиночку, почему-то сижу за столом с девицей в пирсингах и с кучей татуировок, а в ванной наверху у меня еще один фрукт, думает Карен. Вслух она говорит:

— Можешь принести чистую простыню и постелить в садовом домике? И включи там обогреватель, если он выключен, я забыла глянуть.

— Значит, мне уматывать? Хочешь остаться наедине с бородачом.

Сигрид широко улыбается, ловко подняв одну бровь, и на миг Карен замечает сходство с отцом.

— Не глупи, — ворчит она. — Сегодня Лео заночует там, а когда мы уедем, если пожелает, переберется сюда. Хочу подержать его на карантине, выяснить, нет ли у него бешенства.

Сверху опять доносится бульканье, но на сей раз горячий кран не включают. Слышны только шаги в ванной, шорох двери и скрип ступенек. Секундой позже в дверях кухни появляется Лео Фриис, с банным полотенцем вокруг бедер. Карен отводит глаза. Сигрид нет.

— Ты брился миксером? — спрашивает она.

— Нашел маникюрные ножницы. Одежды взаймы не найдется? Мою надо постирать.

Точнее, продезинфицировать, думает Карен. Или прожарить.

— Сигрид, покажи ему стиральную машину и поищите в шкафу что-нибудь из одежды. Мне надо позвонить.

Карл Бьёркен отвечает после первого же гудка.

— Привет, Эйкен, что нарыла на этот раз?

— Да ничего. Я перешла на отпускное положение. Завтра вечерним паромом уезжаю и вернусь только через три недели. Ты-то сам когда слиняешь? В смысле, в отпуск по уходу.

— Не раньше первого декабря, так что ты успеешь вернуться.

Если вернусь, думает она. Именно сейчас ее ничуть не тянет возвращаться к Юнасу Смееду и Эвальду Йоханнисену.

— Кстати, вчера я говорила с Энн Кросби.

— Так-так, она все-таки объявилась. И что сказала?

— Немного. Говорила крайне сдержанно.

— А эта Диса Бринкманн, с ней ты тоже говорила?

— Пока нет. Сейчас она, верно, уже дома, так что пошлю ей эсэмэску. Немного странно не закончить. Ну то есть не разъяснить, зачем я их искала, хоть это уже не актуально.

— Ты же вроде в отпуске. Перешла на отпускное положение, сама ведь сказала?

— Да, но я обещала Энн Кросби, что мы будем держать ее в курсе насчет Кванне. Что ни говори, убита ее сестра, хотя официальных данных о родстве нет. Вообще-то я хотела попросить тебя прислать мне эсэмэску, если что произойдет.

Хоть это и невозможно, она отчетливо слышит, что Карл Бьёркен на том конце линии улыбается.

— Значит, не ты сама хочешь об этом знать?

Карен безнадежно вздыхает.

— Ладно. Просто очень странно вдруг все бросить.

— Ты же знаешь, что говорят про любопытных кошек…

— Так пришлешь эсэмэску или нет? В смысле, если он признается.

— О’кей. А теперь постарайся по-настоящему перейти на отпускное положение.

— Обещаю. Наверняка не стану думать о вас, сидя среди гор винограда.

Двадцать минут спустя, закрывая дорожную сумку и задергивая молнию, она вдруг ловит себя на том, что напевает старинную детскую песенку:


Кошка в речку заглянула,

Кошка чуть не утонула.

Услыхав истошный крик,

Кошку выудил старик.


“Раз суешь ты нос повсюду,

Больше я спасать не буду.

Ты спасай себя сама,

Любопытная кума”.225


78

Ну-ну, хороша компания, думает Карен, провожая взглядом Сигрид, которая исчезает в направлении бара на нижней палубе.

Еще в очереди на погрузку Сигрид приметила в одной из машин впереди нескольких приятелей. И, убедившись, что Карен не обидится, оставила ее за рулем, а сама побежала к другой машине, постучала по стеклу, и ее тотчас впустили внутрь.

— Увидимся на борту чуть позже, — сказала она. — Кстати, какой у нас номер каюты?

Карен дала ей брелок с цифрами 121, оттиснутыми на белом пластике.

— Я собираюсь лечь как можно раньше. Будь добра, не буди меня, как придешь. Мне надо выспаться, иначе я не смогу завтра целый день вести машину до Страсбурга.

“Ты даже не заметишь, что я с тобой”, — уверяла Сигрид. Пожалуй, так и есть, думает Карен, и внезапно ее охватывает беспокойство. Сигрид намерена во время путешествия не раз вот так исчезать из ее поля зрения? Вдруг с ней что случится? Или она задумает смыться с кем-нибудь из парней, которые ездят по фермам собирать урожай. Обычно они выглядят не в меру симпатичными. Как она тогда объяснит все Юнасу Смееду? Сигрид, конечно, совершеннолетняя, но все-таки, взяв ее с собой, она взвалила на себя огромную ответственность.

В довершение беспокойства ей вдруг представляется дом в Лангевике. Лео Фриис в окружении пустых стаканов и линеек кокаина, Руфус, который тщетно крутится возле своих мисок. О чем она, черт побери, думала?

В ее мысли врывается звук автомобильного сигнала. Машины впереди сдвинулись с места и одна за другой исчезают в открытом трюме парома “Скандия”.

Через полчаса Карен устроилась в кожаном кресле маленького бара на верхней палубе. К своему разочарованию, она обнаруживает, что пепельниц на столиках больше нет. Раньше-то именно этот бар был исключением?

— На борту можно где-нибудь покурить? — спрашивает она у стюарда, который кладет на стол салфеточку и ставит на нее джин с тоником.

— Нет. Последние пять лет это запрещено. На воздухе, понятно, можно, — отвечает он, забирая у нее карточку.

Карен бросает взгляд в окно. Паром отчалил по расписанию, и теперь все огни уже остались позади. Капли дождя на угольно-черном стекле отбивают всякую охоту курить. К тому же она ощутила знакомую качку, свидетельствующую, что Северное море штормит. Стюард проследил ее взгляд и подтвердил ее мысли привычной улыбкой, предназначенной успокаивать встревоженных пассажиров.

— Ничего страшного, — говорит он. — Чуток покачает, конечно, но беспокоиться совершенно не о чем. Иначе мы бы не вышли в рейс.

Карен весело смотрит на него. Их представления насчет “чуток покачает” явно несколько различны.

— Близится шторм, — спокойно говорит она.

— Сказали, настоящий шторм будет над Доггерландом, но мы, мол, успеем добраться до Дании, прежде чем он достигнет побережья. Однако, — говорит он, глядя на стакан перед нею, — если вы склонны к морской болезни, будьте поосторожнее с этим делом.

Карен улыбается, качает головой:

— Слава богу, никогда морской болезнью не страдала. Наверняка паршивая штука, как я понимаю.

Стюард считывает карту, выбивает чек и комкает его в ладони, когда она делает протестующий жест.

— Да, я слыхал, как люди говорили, что им охота помереть, когда совсем уж припечет. Но, как я уже говорил, нынче ночью, по-моему, будет не особо опасно. — И он с улыбкой отходит прочь.

Далекие звуки какой-то песни Леди Гаги долетают с нижней палубы в тихий бар, когда стеклянная дверь отворяется и входит пожилая пара. Они как раз в дверях, и тут паром кренится. Женщина делает шажок в сторону и тотчас смущается. Крепко сжимая в руке золотистую цепочку сумочки, а другую руку просунув под локоть мужчины, она идет дальше. Карен поворачивает голову, провожает их взглядом, когда они усаживаются за один из столиков.

В большом баре, наверно, полным-полно, но здесь цены отпугнули всех, кроме двух десятков пассажиров. Стюард ставит на стол сухой мартини и двойное виски перед другой хорошо одетой пожилой парой. Три немолодые женщины сидят за бутылкой белого вина. Чуть дальше Карен видит двух мужчин в костюмах, перед каждым из них стоит порция коньяку, а над спинкой зеленого честерфилдовского кресла виднеются плечи и затылок женщины, которая вроде бы что-то ищет в сумочке. Несмотря на свои слабые познания в моде, Карен понимает, что сумочка явно дорогая. В руке у женщины что-то взблескивает, и Карен догадывается, что та искала зеркальце и теперь подносит его к лицу. Наверно, хочет подкрасить губы.

Н-да, в этом баре она никого не подцепит, думает Карен, отпивая глоток джина с тоником. Здесь прибежище для тех, кто предпочел паром самолету, но не выносит столпотворения в большом баре. Для тех, кто боится летать или везет с собой автомобиль. Или для нас, кто попросту уже стареет, думает она. Ступенькой ниже находятся те, для кого паромы из Дункера и Равенбю сами по себе цель, им плевать, куда они плывут в эти выходные — в Эсбьерг или в Харидж. Их привлекают безналоговые цены, игровые автоматы и шанс найти компанию на ночь. Ну а еще молодежь, которую привлекает возможность отделаться в паромных барах от родительского надзора.

Давно это было, но Карен все помнит.

Позвоню-ка я Сигрид на всякий случай, думает она. Просто пошлю короткую эсэмэску, чтобы убедиться, что она не страдает морской болезнью. Или не напилась.

Взгляд на часы — всего 23.26. Если что-нибудь случится, она наверняка даст о себе знать. Если не валяется под наркотой в какой-нибудь каюте и…

— Кончай, — говорит она самой себе.

Одна из пожилых женщин поворачивает голову в ее сторону, и Карен понимает, что говорила вслух. Она заметила, что теперь частенько в одиночестве говорит сама с собой. Дома Руфус прекрасно сойдет за оправдание, но сидеть в одиночестве на североморском пароме и говорить в пространство — только пугать окружающих.

Нет, надо пойти и лечь, думает она. Поспать часок-другой, пока не пришло время опять садиться за баранку. Она допивает джин и встает. Быстро делает шаг в сторону, когда паром кренится, и смущенно улыбается другим посетителям. Никто, похоже, не обращает на нее внимания. Женщина, рывшаяся в сумочке, слегка поворачивает голову в ее сторону, но тотчас же снова отворачивается.

79

Эвальд Йоханнисен вопросительно смотрит на жену. Она включила ночник и снова улеглась на подушки, с безнадежным видом и телефоном, прижатым к уху. Сейчас она пытается что-то сообщить мужу, показывая одной рукой, что ее собеседник болтает без умолку.

Эвальд бросает взгляд на радио с часами — красные цифры светятся как издевательское напоминание об ушедшей молодости и силе: 22.47.

Вечер субботы, еще нет и одиннадцати, а они с Рагной уже спали.

С другой стороны, раздраженно думает он, кой черт звонит в этакую поздноту?

Секундой позже он понимает, что беззвучно говорит Рагна: кузен Хассе.

— Да нет, что ты, мы еще не ложились, рано, — говорит она, покосившись на мужа. — Да, намного лучше. Вот он тут, сидит рядом, можешь сам с ним поговорить. Да, все в норме. Привет Эве. Да, надо бы в самом деле. И тебе того же. Даю Эвальда.

Уныло глянув на жену, Эвальд Йоханнисен берет трубку и принимает полусидячее положение. Разговоры со шведским кузеном обычно занимают много времени и вызывают у него ощущение собственной неполноценности. Наверно, потому, что Ханс всегда норовит подчеркнуть, что продвинулся в шведской полиции выше, чем Эвальд в доггерландской, хотя в Доггерланде конкуренция куда меньше. Или, может, это обычный комплекс младшего брата, каким страдают все доггерландцы по отношению к своему большому восточному соседу.

Однако на сей раз кузен Ханс Коллинд, заместитель начальника Южного региона, окажется весьма немногословен. Уже после нескольких вводных фраз по поводу Эвальдова здоровья и получив обещание не волноваться, он переходит к подлинной цели своего звонка.

— Дело в том, — говорит он, — что у нас в Мальмё произошел странный случай. И я подумал, не поможешь ли нам ты. Не хочу звонить кому попало в такое время.

Да уж, мне, понятно, звонить можно, думает Эвальд, но чувствует, как раздражение уже сменяется любопытством.

— Слушаю, — говорит он.

— У нас тут убита пожилая женщина, в собственном доме, причем никаких следов взлома или сексуального насилия не обнаружено. Кто-то просто зашел, убил ее и ушел. Судмедэксперт говорит, случилось это позавчера вечером, и пока что мы не нашли ни мотива, ни свидетелей.

— Я-то чем могу помочь, по-твоему?

Эвальд Йоханнисен искренне удивлен. Он привык, что кузен звонит поболтать о себе и похвастать всем — от работы до детишек, но чтобы такое… Хассе, похоже, впрямь просит о помощи.

— Ее дочь, которая, само собой, в шоке и смятении, рассказала, что с ней связывалась доггерландская полиция, хотела установить контакт с ее матерью. Та была в отъезде, совершала в Испании какое-то паломничество, а кто-то из ваших несколько раз, по словам дочери, спрашивал про нее.

— Из наших? А зачем нам…

И в эту самую минуту Эвальд Йоханнисен понимает, кто звонил и кто убит. Но все равно спрашивает:

— Как ее зовут?

— В смысле, убитую? Диса Бринкманн.

80

Лампы дневного света в восточном коридоре на третьем этаже Доггерландского полицейского управления мигают, прежде чем вспыхнуть и залить холодным светом пустые столы. Эвальд Йоханнисен проходит прямиком к своему, включает компьютер и уже затем тяжелыми шагами идет в буфетную, берет с сушилки фарфоровую кружку и нажимает на кнопку с надписью “двойной капучино”. Смотрит на часы и вздыхает.

Диса Бринкманн.

Кузен Хассе мог бы и не называть имя, Эвальд и без того понял. Что ни говори, он дважды перечитал отчет Карен. Конечно, главным образом с целью выискать ошибки и поводы для насмешек, однако достаточно многое засело в голове, хоть он и считал это чистейшим безумием. Но услышанное от Хассе заставило Эвальда Йоханнисена вылезти из-под одеяла и встать.

Сколько же старушенций, интересно, совершали пешее паломничество в Испании?

И что двое из тех, кто фигурировал в одном расследовании, будут убиты, отнюдь не могло — как бы Йоханнисену ни хотелось — быть случайностью. Теперь ему придется связаться с Эйкен. Пропади все пропадом.

Жена не протестовала, когда он, всего часом раньше слишком усталый, чтобы впервые после приступа заняться с ней любовью, вдруг без всяких объяснений встал с постели, оделся и ушел. Вместо того чтобы расспрашивать и уговаривать, она спокойно погасила ночник, повернулась на бок и уснула. Рагна Йоханнисен была замужем за Эвальдом почти сорок лет. Она знает, что это бесполезно.


И вот он сидит, с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла. В третий раз просмотрел отчет и нашел то, что искал. Нет, это не совпадение, тут он совершенно уверен. Каким образом все взаимосвязано, он понятия не имеет, но связь есть, вне всякого сомнения. Уж столько-то полицейского чутья у него осталось, несмотря на возраст, сосудистые кризы, а теперь еще и импотенцию, он видит, когда факты взаимосвязаны. Женщина, которую искала Карен, убита не случайно. Ему не хочется признавать, но Эйкен, судя по всему, шла по следу. Вопрос только, по какому? Нет, мысленно поправляет он себя, главный вопрос сейчас в том, где эта чертовка, ведь по телефону она не отвечает.

Он набирает номер еще раз, уже третий, — снова автоответчик. Эвальд Йоханнисен ставит трубку на базу с такой силой, что опасается, уж не расколотил ли он телефон. Она в отпуске, но ведь это не повод не брать трубку. Хоть немного чувства ответственности можно требовать даже от бабы, а?

Он быстро проверяет телефон — слава богу, гудок есть. И с глубоким вздохом набирает номер Карла Бьёркена.

Черт, думает он, слушая гудки. Если Эйкен права, он нахлебается, до самой пенсии.

— Привет, Эвальд, — наконец по обыкновению отвечает Карл.

— Как скоро можешь приехать?

— Спасибо, у нас тут просто замечательно, — кислым голосом отвечает Карл. — Ребятишки уложены и…

— Я серьезно. Как скоро ты можешь приехать в управление?

На другом конце короткая пауза.

— Дай мне полчаса.

— О’кей. Еще один вопрос: не знаешь, Эйкен успела уехать? Кажется, она что-то говорила насчет Франции.

— Карен? А зачем тебе.

— Черт, знаешь или не знаешь?

— Она должна была уехать на пароме в Эсбьерг рейсом в полодиннадцатого сегодня вечером, а потом на машине двинуть дальше. Да о чем речь-то, черт побери?

Последнюю фразу Эвальд Йоханнисен уже не слышит. Повесил трубку.

Пустым взглядом смотрит на экран, меж тем как мозг работает на полных оборотах. Ровно четыре минуты он неподвижно сидит и смотрит. Потом быстро наклоняется вперед и пишет в окошке — doggerlines.com. Нажимает еще несколько клавиш, получает нужную информацию и берется за телефон.

Вообще-то, наверно, можно бы связаться с Эйкен завтра утром, думает он, слушая гудки. Вряд ли они могут прямо здесь и сейчас выяснить, как связаны между собой убийства Дисы Бринкманн и Сюзанны Смеед. А лучше всего, конечно, обойтись без ее помощи. Черт, вот бы она разозлилась.

Но мало-помалу Эвальда Йоханнисена охватывает другое, необъяснимое чувство неловкости. Он нутром чувствует его, когда с растущим раздражением слышит голос автомата, который сообщает, что он включен в очередь и она скоро подойдет. Должен же у пароходства быть еще какой-то номер, помимо обычного клиентского. Только вот он не знает, где искать среди ночи, когда начальства нет на месте. С другой стороны, он и так узнает все, что нужно. Вот дерьмо, наверно, и с этим надо было подождать до утра.

Если бы не гложущее ощущение, что надо спешить.

81

Пятью минутами позже Карен проходит по коридору среди звякающих игровых автоматов и попадает в гущу громкой танцевальной музыки, смеха и людей, которые добавляют еще больше шума, ведь, чтобы услышать друг друга, им приходится кричать. Басы гулко отдаются в груди, меж тем как она проталкивается по переполненному помещению.

Она-то думала, что крюк невелик. Просто загляну и проверю, как она там. Удостоверюсь, что с ней все в порядке. Теперь она видит, что обречена на неудачу. Мало того что здесь жуткая толчея и шум, так пароходство вдобавок решило, что самое подходящее освещение — лампочки вдоль барной стойки да этакий стробоскопический свет с танцпола, от которого учащается пульс. Тут определенно никого не найдешь. Толчок — и она налетает на какого-то парня, который расплескивает пиво.

— Черт, — рявкает он, — смотри, куда прешь!

— Извините, меня саму толкнули, — пытается оправдаться она, но он уже отвернулся и что-то кричит в ухо девице, лицо которой освещено дисплеем мобильника, на котором она набирает номер. Не обращая внимания на парня, девица вдруг взвизгивает и сует мобильник под нос стоящей рядом подружке:

— Ой, во дурак, глянь!

— В самом деле, серьезно. Ему бы…

Остального Карен не слышит. Проталкивается дальше по заведению, формой напоминающему подкову, и громко стонет от облегчения, когда выбирается на другую сторону.

Хорошо одетая женщина с дорогой сумочкой, видимо, устала от тишины в верхнем баре и стоит теперь впереди, возле игрового автомата.

Ишь ты, думает Карен, вообще-то непохоже, чтобы ты нуждалась в деньжатах. С другой стороны, ей известно, что определенная категория пассажиров — разного рода игроманы.

Впрочем, нарядная женщина не очень-то смахивает на игроманку, во всяком случае, она не бросила в автомат ни шиллинга, просто стоит и разглядывает неподвижные ряды вишенок, часов и семерок. Черные брюки и жакет свидетельствуют о деньгах и о вкусе. Правда, не таком, как у Карен, но все равно ясно, что эта женщина очень заботится о своей внешности. А ее волосы еще усиливают это ощущение. Собственная прическа Карен не предполагает частых визитов к парикмахеру, и проседь в каштановых волосах она устраняет сама, в ванной. Но все же или как раз поэтому она отчетливо видит, что ни красивая стрижка под пажа, ни медового цвета волосы вовсе не результат домашних усилий. Со смутным неудовольствием Карен рассматривает спину женщины. Что-то в этой одинокой фигуре, которая неподвижно изучает однорукого бандита, говорит о печали, даже о страхе.


После здешнего кошмара надо срочно перекурить, думает Карен и бросает взгляд на стробоскопический свет на танцполе. Одна затяжка — и спать. Она сует руку в сумочку, ищет сигареты, не находит и опускается на корточки, спиной прислонясь к стене. Открыв сумочку, видит холодный свет мобильника, и сердце тотчас ёкает. Кто-то пытался с ней связаться.

Но звонила не Сигрид. Карен недоверчиво смотрит на телефон и имя на дисплее. Три пропущенных звонка с номера, который она слишком хорошо знает: коммутатор управления. И один звонок от мамы.

82

— Добрый вечер, вы позвонили в “Доггер-Лайнз” и говорите с Пией. Чем могу помочь?

Почему народ нынче такой многословный, думает Эвальд, постукивая пальцами по столешнице.

Вслух он говорит:

— Инспектор Эвальд Йоханнисен из отдела уголовного розыска Доггерландской полиции. Мне срочно нужна информация по рейсу двадцать два тридцать из Дункера в Эсбьерг.

— Так, о какой дате идет речь?

— Сегодня. Сейчас.

Секунду царит тишина.

— Вы имеете в виду рейс, который сейчас направляется в Эсбьерг?

— Совершенно верно. Мне нужна информация об одной пассажирке, Карен Эйкен Хорнби, на борту ли она. Если да, прошу принять для нее срочное сообщение.

— Мне очень жаль, но мы не вправе давать информацию об отдельных…

Эвальд Йоханнисен понимает, что, если не оборвет дискуссию в зародыше, она затянется надолго.

— Слушайте меня внимательно, барышня. Вам прекрасно известно, что полиция вправе получить доступ ко всем вашим спискам пассажиров.

— Да, — покорно отвечает Пиа. — Но нам приказано не называть определенных.

— Списки у вас в компьютере? Или как?

— Конечно, — отвечает она тоном, исключающим любые сомнения, что в “Доггер-Лайнз” нет порядка в бумагах.

— Тогда перешлите мне весь список, я сам проверю. И поживее! Листок бумаги и ручка найдутся?

Слава богу, Пиа правильно записала электронный адрес Йоханнисена, а вдобавок и правда имеет быстрый доступ к нужной информации, так как уже через шесть минут приходит мейл с нужным приложением.

Список алфавитный, и всего через четыре секунды он находит имя Карен. Снова поднимает трубку. На сей раз ждать не приходится.

— Добрый вечер, вы позвонили в “Доггер-Лайнз” и говорите с Пией. Чем могу помочь?

— Это опять Йоханнисен. Спасибо за список, но мы уже потеряли шесть минут, так что слушайте хорошенько и делайте, как я говорю. О’кей?

— О’кей… — неуверенно отвечает она, будто боится и обещать вслепую, и отказывать властному голосу на другом конце линии.

— Мне необходимо срочно связаться с пассажиркой парома, о которой мы только что говорили. Я пытался дозвониться, но по телефону она не отвечает.

— Наверно, со связью на борту мелкие неполадки.

— Я хочу, чтобы ее вызвали по громкой связи или постучали к ней в каюту, словом, сделали что угодно, но обеспечили, чтобы она позвонила мне.

— Без проблем, — отвечает Пиа.

От удивления у Йоханнисена отвисает челюсть. Сперва эта девчонка отказывала ему в информации, которую он все равно бы достал, прибегнув к бюрократическим уловкам. А теперь вдруг — без проблем.

— Я прослежу, чтобы объявили по радио. Как зовут вашу подругу?

Эвальд Йоханнисен едва не лопается от злости.

— Ее зовут инспектор уголовного розыска Карен Эйкен Хорнби. И она мне не подруга! Ясно?

— Извините, я машинально. Очень многие пытаются.

— Да-да, проследите, чтобы ей сообщили: она должна немедля связаться с Эвальдом Йоханнисеном. Мой номер у нее есть. И у вас тоже, — добавляет он, быстро набивает цифры и отправляет Пие обратное сообщение. — Если в течение получаса она не ответит, я позвоню снова.

С этой угрозой он обрывает связь.

83

По-прежнему сидя на корточках, Карен чертыхается. Она не обращает внимания на взгляды проходящих мимо, ей начхать, что они там себе думают. Как же такое возможно, думает она, мобильник все время был при мне. Секундой позже она замечает маленький символ с перечеркнутым звонком и понимает, что мобильник работал беззвучно. Чтобы избежать звонков дежурного или еще кого-нибудь, кто не в курсе, что она в отпуске, она еще вчера вечером, перед сном, отключила звонок. Не хотела, чтобы ближайшие три недели ее будили среди ночи. И ведь правильно сделала, думает она; три звонка только за последний час. Надо звякнуть дежурному и сказать, чтобы обновил списки тех, кто на службе.

Зато мамин звонок ее тревожит. Карен проверяет время — мама звонила сразу после половины девятого. Наверно, и голосовое сообщение оставила. И почему она вдруг звонит в субботу вечером? — думает Карен, набирая короткий номер службы сообщений. Мы же созваниваемся по воскресеньям. Она нетерпеливо слушает монотонный голос:

— У вас два сообщения. Первое поступило сегодня в двадцать один тридцать четыре.

Привет, старушка! Догадайся, где я! Ни за что не угадаешь. Мы с Харри в Лондоне, в гостях у его сестры, и собираемся махнуть к тебе. Харри очень хочет увидеть Лангевик, так он говорит. Всего на несколько дней, так что мы тебя не обременим, можем пожить в садовом домике. Завтра в полдень из Хариджа идет паром. Позвони и скажи, надо ли чего-нибудь купить, завтра увидимся! Целую и обнимаю!


Карен опускает мобильник, тупо смотрит в пространство. Потом зажмуривается, смотрит на часы: 00.14. Позвонить сейчас и отменить все или подождать до утра? Наверно, сейчас мама и Харри спят. Надо надеяться, что спят, думает Карен. Она еще незнакома с этим чудом, с Харри Лампардом, но нет ни малейшего сомнения, что ее мама на старости лет влюбилась. И теперь они без предупреждения покинули испанское побережье, чтобы нагрянуть с визитом.

Она решает послать эсэмэску, а уж потом, утром, позвонить. Потому что надо все отменить. Одна мысль о реакции Элинор Эйкен, когда она явится в Лангевик и увидит Лео Фрииса, повергает Карен в ужас. Лео, с кое-как подстриженной бородой, в трениках Карен, которые кончаются выше щиколоток, и в футболке с логотипом Доггерландской полиции, которая ему мала. По крайней мере, именно так он выглядел, когда они расстались несколько часов назад. Чистый, но и только.


Привет! Здорово, но я на пути во Францию, так что в другой раз. Завтра позвоню. Обнимаю, К.


Она отправляет эсэмэску, и тотчас же в голову приходит еще одна жуткая мысль: а вдруг мама все равно поедет взглянуть на свою давнюю родину, хотя дочь в отъезде? Остановится в доме на несколько дней, сама покажет Харри Лангевик. Что ни говори, Элинор Эйкен прожила там сорок лет, и эти места много для нее значат, хотя уже восемь лет она обитает в Эстепоне. Надо ее задержать, думает Карен, позвоню утром, как только проснусь. Почему, черт побери, все это должно случиться именно сейчас?

До смерти хочется курить, надо успокоиться, выкурить сигарету или две, а потом можно и в каюту. Она судорожно роется в сумке, ищет сигареты и зажигалку, наконец находит и встает. Ноги почти затекли, и, направляясь к двери на палубу, она старается восстановить кровообращение.

84

Карл Бьёркен толкает стеклянную дверь восточного коридора на третьем этаже дункерского полицейского управления — после звонка Йоханнисена минуло ровно двадцать шесть минут. Сейчас шестнадцать минут первого, и он с мрачным видом идет к столу Эвальда Йоханнисена.

— Что происходит? — спрашивает он, хотя видит, что коллега прижимает к уху телефон.

Йоханнисен поднимает глаза, откладывает телефонную трубку, качает головой:

— Старушенция не отвечает.

— Старушенция?

— Эйкен. Я целый час пытаюсь.

Карл Бьёркен ни словом не реагирует на парадоксальное обозначение, каким Йоханнисен награждает человека, который на пятнадцать лет моложе его.

— Спит, наверно. Ты знаешь, который час? Что стряслось-то?

— Диса Бринкманн, — глухо говорит Йоханнисен. — Ее убили.

Несколько секунд Карл Бьёркен смотрит на коллегу совершенно пустым взглядом. Потом взгляд начинает проясняться — первая догадка и, наконец, нежеланное осознание.

— Энн Кросби, — говорит он и опускается на стул.

— Сестра, — вздыхает Йоханнисен, вспоминая, как насмехался над этим разделом отчета Карен. Но ведь пока непонятно, что это она, внушает он себе без всякой уверенности.

— Во всяком случае, она — связующее звено между жертвами. Карен хотела, чтобы мы копнули поглубже насчет нее, но нам запретили, и Хёуген, и прокурор. Я тоже ее не слушал, упорно ставил на Кванне. Какие же мы идиоты!

— Ну, не знаю, — бормочет Йоханнисен, — но факт есть факт: кто-то проник в квартиру Дисы Бринкманн и убил ее.

— Как ты узнал?

— Хассе позвонил из Швеции. Ее так швырнули, что она ударилась затылком о дверной косяк, а пока была без сознания, для верности задушили. Но у них нет ни мотива, ни свидетелей.

Карлу, конечно, известно, что кузен Йоханнисена Ханс Коллинд занимает довольно высокий пост в шведской полиции, но ему известно и другое: у них нет привычки обсуждать по телефону работу. По крайней мере, сам Йоханнисен этого не делает. И, словно прочитав мысли коллеги, Эвальд Йоханнисен продолжает:

— Дочь Дисы Бринкманн рассказала шведам, что доггерландская полиция разыскивала ее мать. А кто из нас разыскивал, догадаться нетрудно. Черт, все-таки Эйкен была права.

Карл понимает, насколько трудно коллеге признать, что Карен шла по следу, который все остальные отвергли. И все же он приехал на работу среди ночи.

— И Карен не отвечает, говоришь. А мы точно знаем, что она на пароме? Может, она выехала раньше и уже во Франции?

Йоханнисен поворачивает к нему монитор и поворачивается сам вместе с креслом.

— Во всяком случае, она значится в списке пассажиров.

Карл смотрит на алфавитный файл.

Эгерман, Ян

Эгерман, Шарлотта

Эдмунд, Тимоти

Эйкен Хорнби, Карен

Он хмурит брови. И прежде чем мысль успевает оформиться, инстинктивно хватается за мышь и прокручивает файл. Затаив дыхание, скользит взглядом по именам и фамилиям пассажиров.

Карлссон, Мария

Карлссон, Гуннар

Класи, Ян

Кроуфорд, Дэвид

Линдвалль, Уильям

Со вздохом облегчения он выпускает воздух.

— Энн Кросби, по крайней мере, среди пассажиров не значится.

Йоханнисен прав; тут наверняка есть связь, как и считала Карен, но, пожалуй, созвониться с ней можно и завтра утром. Наверняка она сейчас спит, думает он. Отключила звук мобильника, раз она теперь в отпуске.

Карл Бьёркен чувствует, как пульс успокаивается, уровень адреналина падает, и собирается встать. И в ту же секунду он слышит за спиной голос Эвальда Йоханнисена:

— Ах ты, черт.

85

С некоторым трудом Карен открывает дверь на кормовую палубу. Ветер усилился, воздух сырой от близкого дождя. Должно быть, вот-вот грянет буря, но она успеет быстренько курнуть, пока хляби небесные не разверзлись. Два пластиковых стула валяются опрокинутые возле круглого столика, несколько пластиковых стаканчиков катаются туда-сюда по палубе, людей не видно. Наверно, она единственная, у кого потребность в успокоительной затяжке достаточно велика, чтобы выйти на сырой холодище, или, может, народ курит где-нибудь еще. Наверняка ведь есть местечко получше.

По левому борту, под навесом, она замечает несколько больших рундуков для хранения спасательных жилетов. Всего полсигаретки, думает она, и пойду спать. Держась на почтительном расстоянии от бортовых перил, она направляется к рундукам и чувствует, как порыв ветра толкает ее в спину. Останавливается лицом к стене, уже закоченевшими пальцами достает сигареты и зажигалку. Палец скользит, закурить удается только с четвертой попытки. Зажмурив глаза, она делает затяжку.

Надо ее остановить, думает она и опять представляет себе лицо матери, когда та подходит к дому и сталкивается с Лео Фриисом. В худшем случае пьяным и обкуренным.


Карен до сих пор не уверена, почему ее мать решила уехать — потому ли, что она, Карен, вернулась в родное гнездо, или же Элинор Эйкен просто-напросто получила возможность расстаться со старым домом. Целый год она прожила вместе с дочерью и в конце концов пришла к выводу, что Карен вполне справится. Целый год, на удивление бесконфликтный, пожалуй, оттого что Карен очень быстро перебралась в садовый домик. Две вдовы в одном доме все-таки чересчур.

Сама Элинор утверждала, что они с отцом Карен всегда мечтали, выйдя на пенсию, переехать в края потеплее. И теперь она, хоть и в одиночку, претворяет мечту в жизнь, только и всего.

“И я знаю, что дом в надежных руках”, — добавила она.

Н-да, вряд ли она будет в этом уверена, если я завтра утром ее не перехвачу, думает Карен. На сон времени остается немного, думает она, чувствуя, как зевота терзает челюсти. В тот же миг ее осеняет, что из-за волнений с матерью она напрочь кое-что забыла. На мобильнике есть еще одно голосовое сообщение. Вероятно, просто извинение дежурного за ошибочный звонок, но проверить все равно надо. Секунду она прикидывает, не прослушать ли его прямо сейчас, но решает сперва докурить и вернуться внутрь. Поворачивает голову, смотрит на свет из окон впереди, меж тем как усталость становится совершенно невыносимой. Еще одна глубокая затяжка, и она выбрасывает сигарету. Огонек гаснет, как только окурок падает на палубу.

И в тот же миг — толчок в спину. С огромной силой ее швыряет вперед, головой в перила.

86

Карл Бьёркен замечает это в ту же секунду, когда слышит чертыханье Эвальда Йоханнисена. Энн Кросби в списке пассажиров действительно нет. Но в верхней части экрана виднеются последние имена на букву “б”.

Босса, Рююд

Босса, Марианна

Бринкманн, Диса

Бук, Андерс

Секунду-другую оба молчат.

— Какого черта… — начинает Эвальд Йоханнисен, но Карл Бьёркен уже вскочил, стоит у своего стола, с телефонной трубкой в руке. Переглянувшись, оба кивают. И не говоря ни слова, берутся за дело.


Двадцать минут спустя Карл Бьёркен констатирует, что никогда в жизни не чувствовал себя настолько беспомощным. Во всяком случае, с тех пор как Ингрид родила близнецов.

Они с Йоханнисеном сделали все возможное. Не сговариваясь, позвонили куда надо, отметили, что сделал каждый, потом предприняли дальнейшие шаги. Сообща составили список всех возможных и невозможных мер. Известили дежурного, который объявил общую тревогу. Связались с шефом вертолетного подразделения береговой охраны во Фрамнесе, который сообщил, что погода нелетная. Вертолетный патруль полиции доложил о том же. Там, где сейчас находится паром, ветер, конечно, сильный, но проблема не в этом. Над восточным побережьем Доггерланда ветер достиг ураганной силы, и видимость слишком плохая, чтобы вертолету разрешили взлет.

Они поговорили с ответственным лицом из службы охраны пароходства, тот обещал, что немедля известит капитана и опять свяжется с ними. Получили подтверждение, что женщина, которую согласно паспорту зовут Диса Бринкманн, купила билет на рейсы из Эсбьерга в Дункер и обратно и что сейчас паром как раз на границе между доггерландским и датским фарватером.

Они разбудили Вигго Хёугена, который в порядке исключения выслушал все без возражений и обещал незамедлительно снестись с датской полицией. Информировали Юнаса Смееда, который уже едет в управление. Теперь вся надежда, что датская береговая охрана сможет выслать вертолет. Или персонал на борту разыщет Карен.

Судно большое, мрачно думает Карл.

Закрыв лицо руками, он пытается размышлять. Неужели вправду больше ничего сделать нельзя? В ту же секунду Йоханнисен опять чертыхается:

— Карл, иди сюда, черт побери.

Карл Бьёркен, не вставая с кресла, подъезжает к столу коллеги и видит, как тот толстым пальцем тычет в список пассажиров на экране.

— Глянь, — говорит он. — На этом чертовом пароме ну просто кого только нет. Интересно, что скажет Юнас, узнав, что его дочка тоже там.

87

Первое, что она чувствует, это холод. Ледяной промозглый холод, который говорит, что она жива. Потом в черноту пробивается лучик света, и боль в голове становится нестерпимой.

Карен не понимает, почему она на полу, в темноте и холоде, полулежит, уткнувшись головой и плечами в холодную как лед стену. Должно быть, я на улице, думает она, с удивлением обнаружив, что в лицо хлещет дождь. Вокруг бушующий ветер и какой-то ритмичный тяжелый гул. В следующий миг память возвращается.

Она инстинктивно делает попытку встать и слышит крик. По-прежнему в полубессознательном состоянии, она с удивлением понимает, что кричит сама, что крик поднимается из глубин ее существа и улетает с ветром. Взгляд беспомощно блуждает в тусклом свете палубных фонарей и неверном отсвете из окон, замирает в метре от нее. И только теперь она видит: левая нога, неестественно вывернутая, лежит на палубе между нею и перилами. Встать она не может.

В ту же секунду она видит перед собой какую-то женщину.

— Пожалуйста, помогите мне…

Карен обрывает фразу. На сей раз понимание настолько отчетливо, что дурнота мгновенно отступает. Женщина, которая, тяжело дыша от напряжения, стоит сейчас возле стены и смотрит на Карен, вовсе не думает ей помочь. Она собирается с силами, чтобы закончить начатое.

И сквозь струи дождя, в тусклом свете фонаря над рундуками, Карен ее узнает. Это же она, женщина с дорогой сумочкой, искавшая зеркальце, чтобы подкрасить губы, женщина, которая разглядывала игровой автомат. Она выпрямляется, и во взгляде у нее столько ненависти, что у Карен перехватывает дыхание.


Бледное лицо чем-то хорошо знакомо, дорогая стрижка мокрыми лохмами облепила лоб и щеки. Что-то здесь не так, нет, не может быть. Догадка медленно вгрызается в сознание Карен и ищет опоры. И она не знает, говорит ли вслух или только думает: — Вы же точь-в-точь…

Женщина делает первый шаг к ней, и Карен кричит.

Крик тонет в ровном гуле двигателей парома и грозном шуме ветра в снастях и спасательных шлюпках. В ужасе Карен машет руками, пытается защититься, вслепую бессильно лупит по той, что нависает над ней. Отбивается, хочет закричать, когда женщина хватает ее за плечи и пробует поднять на ноги. На сей раз боль до того неистовая, что ее выворачивает наизнанку. Каждый судорожный приступ отдается в груди жуткой болью, и что-то в ней словно отделяется. Безучастно, будто со стороны, Карен делает вывод, что по крайней мере несколько ребер справа сломаны.

Женщина инстинктивно отпускает ее, пятится назад. Сначала с удивлением, потом с отвращением смотрит на рвоту, медленно стекающую с отворотов жакета.

Далеко позади слышится, как открылась дверь, шум голосов и музыка вдруг становятся громче, потом дверь опять закрывается.

Никто носа не высунет в этакую непогоду, кому охота насквозь промокнуть и замерзнуть ради сигареты. Никто не увидит ее и не услышит, хотя лишь стенка отделяет ее от сотен танцующих, смеющихся людей внутри. Никто понятия не имеет, что здесь происходит.

Новый приступ тошноты, Карен пытается повернуть голову, чтобы не захлебнуться рвотой. И опять слышит громкую музыку, когда отворяется другая дверь. На сей раз у нее за спиной, дальше по левому борту. Она пытается закричать, но опаздывает — все опять стихает, дверь закрылась. Мне не выбраться, думает она и смотрит на женщину.

Энн Кросби убьет и меня.

В следующую секунду слышится звук приближающихся шагов, и женщина опять отступает к стене. Они уже не одни.

Волна благодарности пронизывает Карен; кто-то вышел на палубу, поможет ей.

Потом голос, такой знакомый, что ее накрывает страх, кровь бросается в голову. Голос Сигрид за спиной.

— Карен, это ты? Ты что, не слышишь, что они объяви…

Она резко умолкает, и Карен понимает: Сигрид подошла совсем близко и сообразила, что здесь что-то не так.

— Сигрид, не подходи, — пытается крикнуть она, но сил нет, голос слаб, его уносит ветер.

Она пытается еще раз. Отчаянно прижимает ладонь к сломанным ребрам и кричит:

— Беги за помощью. Беги отсюда, Сигрид!

Но Сигрид не уходит. Идет дальше, теперь Карен видит ее.

— Господи, Карен, что случилось?

— Сигрид, уходи, приведи кого-нибудь. Она опасна.

Последнее она показывает мимикой, отчаянно пытается указать взглядом на женщину, отступившую в темноту. Сигрид пока не видит ее.

Сигрид прослеживает ее взгляд, глядит в ту сторону. Карен видит, как она вздрагивает и, чтобы не упасть, хватается за поручень. И бессильно смотрит, как Сигрид, вместо того чтобы бежать за помощью, медленно делает несколько шагов к женщине.

Энн Кросби стоит, словно окаменев, опустив отяжелевшие руки.

Длинные черные волосы Сигрид развеваются на ветру, вуалью падают на лицо. Обеими руками она отбрасывает их, останавливается в нескольких метрах от Энн Кросби. На секунду-другую обе замирают, глядя друг на друга. И только теперь Карен понимает, что думает Сигрид. Теперь, когда волосы этой прежде элегантной женщины висят патлами, когда слабый свет фонарей не позволяет разглядеть отличие этой женщины от Сюзанны Смеед.

Это не она! — хочет крикнуть Карен. Она просто с виду такая же. Уходи, эта женщина убила твою маму. Ее зовут Энн Кросби, она твоя тетка.

Но с губ не слетает ни звука.

Она собиралась рассказать Сигрид, что у нее есть тетка. При случае, во Франции. Думала, что Сигрид, наверно, обрадуется. Что, наверно, это поможет и ей, и Энн, когда Сюзанны нет в живых. Сейчас ей хочется только крикнуть Сигрид, чтобы она уходила. Но тело не слушается, воздуха не хватает. Боль слишком сильна.

И в это мгновение, которое застывает, обернувшись вечностью, Карен видит, как лицо Сигрид преображается. Видит, как чувства беспощадно захлестывают ее. Как сомнение на миг сменяется радостью, а потом возвращается реальность. Реальность, которую невозможно осмыслить.

Карен не слышит, только видит, как губы Сигрид шевелятся и произносят одно-единственное слово:

— Мама?


Что-то в ней рвется, ломается. Она хочет вскочить, обнять Сигрид, защитить ее от этой встряски. Сказать, что это просто страшный сон. Но ей удается только, собрав последние силы, перебороть боль и крикнуть, как можно громче:

— Это не она, Сигрид! Это не твоя мама!

И наверно, Сигрид слышит… или нет. Может, ей все равно, что хочет сказать Карен, может, она ей не верит. Карен видит, как женщина переводит взгляд с нее на Сигрид и обратно, словно тоже пытается понять, и мало-помалу при взгляде на Карен в ней вновь оживает отступившая было злоба. Быстрыми шагами она подходит к Сигрид, обнимает оцепеневшую девушку. Крепко держит ее, неотрывно, с ненавистью глядя на Карен.

И еще прежде чем женщина открывает рот, Карен осознает, как ошибалась.

— Да, Карен, — говорит женщина, — я ее мать. Этого ты не изменишь.


Мысли кружат, не находя опоры. Мертвое тело Сюзанны Смеед на полу кухни. По-прежнему столь знакомые черты страшно разбитого лица. Распахнутый халат, силиконовая грудь, ухоженные руки, блестящие пряди волос, не испачканных кровью. Все это Карен тогда четко отметила. Кое-чему удивилась, но приняла, не сомневаясь в увиденном. Она помнила печаль Кнута Брудаля, оттого что ему пришлось вскрывать тело женщины, которую он знал и с которой когда-то близко общался. Результаты анализа ДНК, подтвердившие то, что он и остальные уже знали. Убитая — Сюзанна Смеед.

Все усилия были направлены на поиски преступника. Личность жертвы ни у кого сомнений не вызывала.

И пока правда медленно укрепляется в сознании, Карен слышит, как женщина, которая вовсе не Энн Кросби, говорит:

— Мне очень жаль, Сигрид. Я не хотела, чтобы ты узнала. Ты должна была верить, что я умерла.

Сигрид издает звук, похожий одновременно на всхлип и на вой. Высвобождается, неловко отступает назад. Оскальзывается, но сохраняет равновесие.

— Что ты наделала? — кричит она. — Кто же тогда убит?

Сюзанна Смеед искренне удивлена, склоняет голову набок, с огорченным видом смотрит на дочь, словно толком не понимает вопроса.

— Моя сестра, конечно.

Глаза Сигрид расширяются от ужаса. У ее матери нет сестры. Ведь нет?

— Я тоже о ней не знала. И сперва обрадовалась. Пока не поняла, до чего все это неправильно. Мне пришлось убить ее. Ты не должна была узнать, разве только через много лет, после моей смерти. Не сейчас. Почему ты здесь? Что ты здесь делаешь вместе с ней?

Взгляд мечется между Сигрид и Карен, в нем смесь ненависти и смятения; появление Сигрид спутало все планы. С ужасом Карен понимает, что отчаяние может толкнуть Сюзанну на все что угодно, убить одну Карен будет уже недостаточно. Но настолько ли Сюзанна безумна, чтобы убить родную дочь?

Сигрид смотрит на эту женщину. На лицо, запечатленное в ее памяти. На свою мать, которую любила и ненавидела. Видит безумие, которое, вероятно, угадывала под поверхностью и которое пугало ее куда сильнее, чем она смела признаться даже себе самой.

— Зачем?

Девушка говорит так тихо, что ветер уносит вопрос. Но Сюзанна читает его в ее глазах.

— Неужели непонятно? Она получила все, что было бы моим. Украла всю мою жизнь. Я все объяснила в письме, Сигрид. Ты бы получила его спустя много лет, после моей смерти. Оно лежит в доме Энн, в Швеции, я жила там после ее смерти. Теперь это моя жизнь.

В следующий миг Сюзанна делает несколько быстрых шагов к Карен. Наклоняется к ней и кричит:

— А ты, чертова шлюха, не получишь ничего моего! Сигрид — моя дочь, а не твоя. Запомни!

Ее взгляд полон ненависти, когда она с размаху наносит резкий удар ладонью.

От этой пощечины Карен снова бьется затылком о железный борт, а Сюзанна снова оборачивается к Сигрид:

— Я всегда буду твоей мамой. Этого у меня никто не отнимет!


Карен едва замечает яркий конус света, который вдруг накрывает их. Едва слышит судовой гудок и топот бегущих ног. Поле зрения сужается, и все звуки разом отступают далеко-далеко. Будто под стеклянным колпаком, она отмечает, как Сюзанна, заслонив глаза рукой, смотрит на прожектор вертолета, потом переводит взгляд на Сигрид и медленно качает головой. Лицо у нее совершенно опустошенное. Без всякой надежды на лучшую жизнь. Без жизни вообще. Сейчас все решится, думает Карен. Сейчас она сделает последний выбор.

Обеими руками Сюзанна Смеед хватается за поручень, влезает на него, Карен видит, как Сигрид бросается к ней, хочет остановить. Видит свою собственную руку, протянутую в отчаянной попытке удержать девушку. С ужасом думает, что Сюзанна утащит Сигрид за собой.

Пальцы Карен уцепились за свитер Сигрид, резкая боль пронзает ее, когда девушка тянет ее за собой. И силы, неведомо для нее таившиеся в глубинах ее существа, под толстыми слоями отчаяния, не дают ее руке разжаться. Знают, что она удерживает саму жизнь. Пальцы крепко цепляются за надежду, за исцеление и примирение. За Сигрид. За Джона. За Матиса.

За ребенка, которого нельзя потерять.


Ветер налетает на женщину, которая теперь сидит, перекинув одну ногу через поручень. Она шатается, но по-прежнему крепко держится за белые железные перила.

— Прочти письмо, Сигрид! — кричит она. — Ты поймешь!

Она разжимает руки, отпускает поручень.

И где-то в дальней дали Карен слышит, как Сигрид кричит от отчаяния, когда ее мать падает и исчезает в черноте.

88

Такое ощущение, будто кто-то стоит возле выключателя и то зажигает свет, то гасит. Неумолимые вспышки то выталкивают ее в реальность, то милосердно позволяют отвлечься от происходящего.

Резкий свет, когда санитары кладут ее на носилки, потом укол — и волна боли медленно отступает. Свистящий рев лопастей вертолета, затягивающиеся ремни — и опять тьма. Легкие покачивания, успокаивающие голоса на чужом языке, незнакомые голоса, которые говорят, что нельзя спать.

— Нельзя спать, дорогая.

Марике? — думает Карен. Но она ведь не может быть здесь?

Она не сознает, что ее везут в Государственную больницу в Копенгагене, но, когда включается яркий свет, она видит трубки, белые халаты и сосредоточенные взгляды. Секунду она вообще не понимает, почему находится в больнице. Сейчас зазвонит будильник, надо будет встать и идти на работу. Следующая сознательная мысль: почему вокруг такой гул? Она словно мчится по туннелю и думает, что, наверно, умирает. Значит, вот как это происходит. Вот как это чувствовали Джон и Матис.

И ей кажется, она улыбается при мысли, что это все же не так страшно.

Но свет вспыхивает снова, приходится вернуться. Сегодня она, пожалуй, не умрет. Гул утих, сменился голосами. Неразборчивыми голосами, которые произносят понятные ей слова, а потом непонятные, и ее захлестывает паника.

Новые уколы и успокаивающие руки. Теперь она различает среди зеленых шапок и белых масок теплые глаза. А затем, наконец, снова наступает темнота.


Она не знает, как движется время, быстро ли, медленно ли. Позднее ей скажут, что лишь почти через трое суток после операции в копенгагенской больнице ее самолетом доставили в Доггерланд. И что к себе домой она попадет еще нескоро. Нестерпимо долгие дни ей предстоит неподвижно лежать на койке в дункерской больнице “Тюстед”. Удар по голове остался без тяжелых последствий — только рана, изрядное сотрясение мозга и перелом основания черепа. Четырнадцать швов, антибиотики и покой сделают свое дело, уверяют врачи. Грудная клетка стабилизирована, ребра закреплены на своих местах. Хуже дело обстоит с левой ногой, сломанной прямо над щиколоткой, и с коленом, где порваны связки. Минимум две недели в “Тюстеде”, раньше о выписке нечего и заикаться. Потом дома на больничном и регулярно лечебная гимнастика.

— Но, скорее всего, вы полностью поправитесь.


Письмо они действительно находят на вилле, которая досталась Энн Кросби по наследству от отца. На вилле, где Сюзанна Смеед несколько недель жила под видом своей сестры. Она даже не дала себе труда спрятать конверт на имя Сигрид. Формально письмо относится к материалам расследования, и прочитали его пять человек: Карл Бьёркен, Эвальд Йоханнисен, Динеке Веген, Вигго Хёуген и Юнас Смеед.

Карен тоже ознакомили с его содержанием, хоть она на больничном и в расследовании более не участвует. Она по-прежнему под обезболивающими, когда Карл спрашивает, в состоянии ли она прочитать, что Сюзанна написала своей дочери.

— Она просто больная, — предупреждает он.

Карен осторожно кивает, берет в руки письмо. С растущим ощущением неловкости смотрит на плотные строчки, злобные прописные буквы, подчеркивания, орфографические ошибки. И начинает читать.


СИГРИД,

ЕСЛИ ТЫ ЭТО ЧИТАЕШЬ, ЗНАЧИТ, МЕНЯ НЕТ В ЖИВЫХ. НАВЕРНО, ТЫ И САМА УЖЕ СОСТАРИЛАСЬ, НАВЕРНО, У ТЕБЯ ЕСТЬ СВОИ ДЕТИ. НАВЕРНО, ТЫ УЖЕ ДОГАДАЛАСЬ, ЧТО В ЛАНГЕВИКСКОМ ДОМЕ УМЕРЛА НЕ Я. ЧЕЛОВЕК ВСЕ-ТАКИ ЧУВСТВУЕТ, КОГДА ЕГО МАТЬ ЖИВА.

НО Я УБИВАЛА И ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ЗНАЛА ПОЧЕМУ. НЕ ПРОЩАЛА, ПОТОМУ ЧТО Я ВОВСЕ НЕ ХОЧУ ПРОЩЕНИЯ, НО ПОНЯТЬ ТЫ ДОЛЖНА. ТВОЙ ОТЕЦ — НАСТОЯЩАЯ СКОТИНА. (ПРОСТИ, НО ТАК ОНО И ЕСТЬ.) РОДИЛСЯ С СЕРЕБРЯНОЙ ЛОЖКОЙ ВО РТУ И ВСЕ ДОСТАВАЛОСЬ ЕМУ ДАРОМ, А МНЕ ПРИШЛОСЬ БОРОТЬСЯ. ВСЕГДА БОРОТЬСЯ!!!

И ОН НЕБЛАГОДАРНЫЙ. ХОТЯ И БЫЛ “НАСТОЯЩИМ СМЕЕДОМ”, А Я БЫЛА “ВТОРОГО СОРТА”. ТАК СЧИТАЛА ВСЯ ЕГО СЕМЬЯ. ХУЖЕ ВСЕХ БЫЛ ТВОЙ ДЕД!!! АКСЕЛЬ СМЕЕД ПОТРЕБОВАЛ ЗАКЛЮЧИТЬ БРАЧНЫЙ ДОГОВОР, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПОМОГ НАМ С КВАРТИРОЙ, ХОТЯ ТЫ ТОЛЬКО ЧТО РОДИЛАСЬ. ДАЖЕ ГРОЗИЛ ЛИШИТЬ ТВОЕГО ОТЦА НАСЛЕДСТВА, ЕСЛИ МЫ НЕ ПОДПИШЕМ.

ПОСЛЕ РАЗВОДА Я НЕ ПОЛУЧАЛА НИЧЕГО!!!

И ЧТОБ ТЫ ЗНАЛА: МОЕ КРОВНОЕ НАСЛЕДСТВО ПОСЛЕ МАТЕРИ АКСЕЛЬ ТОЖЕ УКРАЛ. ОН СКУПАЛ ЗЕМЛЮ У МОЕГО ОТЦА, УЧАСТОК ЗА УЧАСТКОМ, ПО БРОСОВОЙ ЦЕНЕ, ПОКА НЕ ОСТАЛОСЬ НИЧЕГО, ЧТО Я МОГЛА БЫ УНАСЛЕДОВАТЬ.

ЗА МОЕЙ СПИНОЙ!!!

Я НИЧЕГО НЕ ЗНАЛА, ПОКА МЫ

НЕ РАЗВЕЛИСЬ. ВСЕ, ЧТО Я ПОЛУЧИЛА ОТ ТВОЕГО ОТЦА, ЭТО ЕЖЕМЕСЯЧНЫЕ “ГРОШИ”, ЧТОБЫ ОБЕСПЕЧИТЬ ТЕБЕ “СНОСНУЮ ЖИЗНЬ”, КОГДА ТЫ ЖИЛА У МЕНЯ.

СВОЛОЧЬ!!!

ТВОЙ ОТЕЦ В САМОМ ДЕЛЕ ИМЕЛ ВСЕ, А МНЕ ПРИХОДИЛОСЬ БОРОТЬСЯ.

КОГДА ТЫ ТОЖЕ УЕХАЛА, Я ОСТАЛАСЬ СОВСЕМ ОДНА. БЕЗ ДРУЗЕЙ, А РАБОТА — СУЩИЙ АД. ПОСЛЕ НЕСКОЛЬКИХ ЛЕТ Я НЕ ВЫДЕРЖАЛА. ХОТЕЛА УМЕРЕТЬ И ЧУТЬ НЕ КАЖДЫЙ ДЕНЬ ДУМАЛА О САМОУБИЙСТВЕ.


Карен опускает письмо на грудь, закрывает глаза. Нужно ли Сигрид это читать? Или она уже читала? Словно понимая, о чем она думает, с посетительского стула доносится голос Карла:

— Нам пришлось. Она совершеннолетняя, а письмо адресовано ей. Вчера она его прочитала.

Она никогда не станет прежней, думает Карен. Никогда. Поднимает письмо, заставляет себя читать дальше.


ВОТ ТОГДА-ТО ПОЗВОНИЛА ЖЕНЩИНА ПО ИМЕНИ ДИСА БРИНКМАНН.

ОНА ЖИЛА В КОММУНЕ С МОИМИ РОДИТЕЛЯМИ И ПРИСУТСТВОВАЛА ПРИ МОЕМ РОЖДЕНИИ. ОНА РАССКАЗАЛА, ЧТО ДАЖЕ МОЯ МАМА НЕ БЫЛА МОЕЙ. МОЙ ОТЕЦ ЗАЧАЛ МЕНЯ С ДРУГОЙ ЖЕНЩИНОЙ.

НО ПОТОМ ОНА СКАЗАЛА, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ СЕСТРА-БЛИЗНЕЦ.

ОНИ ПОДЕЛИЛИ НАС МЕЖДУ СОБОЙ, КАК КОТЯТ!!! СЕСТРУ УВЕЗЛИ В ШВЕЦИЮ, А МЕНЯ ОСТАВИЛИ.

Я ВСТРЕТИЛАСЬ С ДИСОЙ БРИНКМАНН

И С СЕСТРОЙ В МАЛЬМЁ.

СПЕРВА Я НЕ ЗАМЕТИЛА, ПОТОМУ ЧТО ВНЕШНЕ ОНА ВЫГЛЯДЕЛА НАМНОГО ЛУЧШЕ МЕНЯ. НО ПОТОМ МЫ РАЗГЛЯДЕЛИ, ЧТО ПОХОЖИ КАК ДВЕ КАПЛИ ВОДЫ!!!

КОГДА МЫ РОДИЛИСЬ, НИКТО

НЕ ПОНЯЛ, ЧТО МЫ ОДНОЯЙЦОВЫЕ БЛИЗНЕЦЫ.ДИСА БРИНКМАНН И ТА СООБРАЗИЛА ТОЛЬКО ТЕПЕРЬ.

У НАС ДАЖЕ ГОЛОСА ОДИНАКОВЫЕ, И ВЫГОВОР ОДИНАКОВЫЙ, ПОТОМУ ЧТО ДОМА ОБЕ ГОВОРИЛИ ПО-ШВЕДСКИ. КАЗАЛОСЬ, МЫ ОДИН И ТОТ ЖЕ ЧЕЛОВЕК!!

Я ЕЗДИЛА В МАЛЬМЁ ЕЩЕ ДВА РАЗА, ЧТОБЫ ВСТРЕТИТЬСЯ С ЭНН, КРОМЕ ТОГО, МЫ ГОВОРИЛИ ПО ТЕЛЕФОНУ. ОНА ЖИЛА В ШТАТАХ, НО ТЕПЕРЬ ВСЕ ТАМ ПРОДАСТ И ВЕРНЕТСЯ НА РОДИНУ, ТАК ОНА СКАЗАЛА. ВОТ ТОГДА Я ПОНЯЛА, КАК ОНА БОГАТА.

У НЕЕ БЫЛО ВСЕ, А У МЕНЯ НИЧЕГО. НО ВСЕ, ЧТО ОНА ИМЕЛА, МОГЛО БЫ БЫТЬ МОИМ!!!! ЕСЛИ БЫ Я ТОГДА УЕХАЛА В ШВЕЦИЮ, А ОНА ОСТАЛАСЬ В ЛАНГЕВИКЕ. ТОЛЬКО СЛУЧАЙ ДАЛ ЕЙ ВСЕ, А МНЕ НИЧЕГО!!

ТОГДА-ТО Я И РЕШИЛА ВСЕ ИЗМЕНИТЬ. ОНА ПРИЕДЕТ КО МНЕ В ГОСТИ И ОСТАНЕТСЯ НОЧЕВАТЬ. ОНА ПРИЕХАЛА НА КРУИЗНОМ СУДНЕ, КОТОРОЕ СУТКИ ДОЛЖНО БЫЛО ПРОСТОЯТЬ В ГАВАНИ, Я ВСТРЕТИЛА ЕЕ НА ПРИСТАНИ.

УТРОМ Я СДЕЛАЛА ТО, ЧТО НУЖНО. ТЕБЕ НЕЗАЧЕМ ЗНАТЬ, КАК ИМЕННО Я ВСЕ СДЕЛАЛА.

ПОТОМ Я ЗАНЯЛА ЕЕ МЕСТО НА КРУИЗНОМ СУДНЕ. ПРОСТО СТАЛА ЖИТЬ ЕЕ ЖИЗНЬЮ.

ЭТО ОКАЗАЛОСЬ ЛЕГЧЕ, ЧЕМ Я ДУМАЛА, ВЕДЬ НИКТО НЕ ПРИСМАТРИВАЕТСЯ К ЖЕНЩИНЕ МОЕГО ВОЗРАСТА.

ЕДИНСТВЕННАЯ, КТО ЗНАЛ, ЧТО МЫ БЫЛИ БЛИЗНЕЦАМИ, ДИСА БРИНКМАНН, ПОЭТОМУ МНЕ БЫЛО НЕОБХОДИМО УБРАТЬ И ЕЕ, ДЛЯ НАДЕЖНОСТИ. А ТЕПЕРЬ ПРИШЛОСЬ УБРАТЬ И ЕЩЕ ОДНУ, КОТОРАЯ ВЫНЮХИВАЕТ И ЗАДАЕТ ВОПРОСЫ. ОНА РАБОТАЕТ С ТВОИМ ОТЦОМ, НО ЖИВЕТ В ЛАНГЕВИКЕ. ТЫ ЗНАЕШЬ, КТО ОНА. НАСТОЯЩАЯ ШЛЮХА, КОТОРАЯ СПИТ СО ВСЕМИ МУЖИКАМИ ПОДРЯД, ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ ВСЕГДА БЫЛА ТАКОЙ. НЕВЕЛИКА ПОТЕРЯ.


Карен быстро смотрит на Карла, но он не отрывает глаз от окна. И она читает последние строчки.


Я ПРОСТО ХОТЕЛА ЖИТЬ ТОЙ ЖИЗНЬЮ, КАКАЯ ДОЛЖНА БЫЛА БЫТЬ У МЕНЯ С САМОГО НАЧАЛА.

ЭНН ПОЛУЧИЛА ПЕРВУЮ ПОЛОВИНУ, А Я ЗАБРАЛА ОСТАЛЬНОЕ.

НАДЕЮСЬ, ТЫ МОЖЕШЬ ПОНЯТЬ.

Я ВСЕГДА ЛЮБИЛА ТЕБЯ. МАМА


Несколько минут в палате царит тишина.

— Она явно была не в себе, когда писала, — говорит Карл.

Карен не отвечает.

Потом он встает, собираясь уходить. И напоследок говорит именно то, что думает сейчас она сама.

— Бедная Сигрид.

89

Сюда приходят все. Толпятся с тревожными взглядами возле больничной койки, пока их не убеждают, что у Карен не будет серьезных осложнений… Марике, Эйлин, Коре и Эйрик. И мама.

Элинор Эйкен однозначно дала понять, что не намерена возвращаться в Испанию, пока Карен не выпишут, и решительно поселилась в лангевикском доме, отослав Харри в эстепонскую квартиру.

Лео Фриис явно тоже там. Очевидно, просто решил остаться, как Руфус. Перебрался ли он в садовый домик или они с Элинор оба живут в большом доме, Карен понятия не имеет. Спрашивать нет сил, как нет сил и самой отвечать на некоторые вопросы. Что Лео не появляется в больнице, ее не удивляет, а как ей с ним поступить, пока что совершенно неважно.

Сейчас все мысли Карен только о Сигрид.

— С ней не очень-то хорошо, — говорит Элинор.

— Понимаю. Где она живет? Хотя бы не одна?

— Не беспокойся. Мы за ней присматриваем.

— Наверно, она винит меня в самоубийстве матери. Как ты думаешь? Потому и не отвечает на мои звонки?

— Думаю, она винит себя, Карен. Я точно знаю.

— В чем она себя винит? Она же ни в чем не виновата.

— Не прикидывайся дурочкой, Карен. Кто-кто, а ты-то должна понимать.

— Мне бы следовало поговорить с ней…

— Как раз сейчас Сигрид всего боится. Увидит тебя такой, разбитой, в бинтах и гипсе, и только еще больше напугается.

Карен сознает, что может представить себе лишь малую долю того, что сейчас переживает Сигрид. Но даже эта доля — слишком тяжелое бремя для восемнадцатилетней девочки. Страшный удар — узнать, что твоя мама убийца. Потерять ее один раз, а потом другой. Страх оттого, что тебя бросает между отвращением к содеянному матерью и печалью об ожесточенности, которая переросла в безумие. Печаль по напрасно прожитой жизни. А роль, какую сыграли ее дед и ее отец. Если раньше у Сигрид были плохие отношения с отцом, то теперь они разорваны окончательно.

И впервые Карен понимает, какой отпечаток на Сигрид наложило вечное лавирование между ледяным отцовским высокомерием и лабильной психикой матери. И сознание, что она сама — часть их двоих.

Карен знает, что может понять лишь эту малую долю. И все же ей хочется поговорить с Сигрид, сказать, что она ни в чем не виновата, что дети не отвечают за грехи отцов. Что она не одинока.

Но до поры до времени она может только лежать здесь, дожидаясь, пока все достаточно заживет и ее выпишут домой.

— Мы за ней приглядываем, — повторяет Элинор. — И я, и Лео. Кстати, он установил кошачью дверку.

90

Потом приходят коллеги. Один за другим, каждый с виноградом и букетом, который ее мать, терпеливо улыбаясь, забирает и идет в больничный коридор искать еще одну вазу. Корнелис Лоотс, Астрид Нильсен, Сёрен Ларсен и крайне смущенный Вигго Хёуген сменяют друг друга с такой точностью, что Карен не может отделаться от ощущения, уж не составил ли кто-то в отделе расписание посещений. Деликатных коротких посещений, тревожных взглядов, когда боль в голове и колене вынуждает Карен вызвать звонком сестру и попросить болеутоляющее. Потом несколько тихих слов с матерью, и они покидают Карен, заверяя, что придут еще.

На третий день в дверях появляется Эвальд Йоханнисен.

— Привет, Эйкен, — говорит он, кладет виноград поверх других гроздьев на блюдо на тумбочке, садится на стул.

— Привет, Йоханнисен, — отвечает Карен.

— Н-да, ты все ж таки шла по следу. Пожалуй, иной раз даже слепая курица находит зерно.

Но что-то изменилось, она не испытывает потребности объявить, что попросту была права. Что хотела продолжить поиски, отвергнутые другими в стремлении закрыть дело. Что убийство Сюзанны Смеед связано с чем-то случившимся сорок с лишним лет назад в лангевикской коммуне. Они ошибались. Она была права. Но ничего такого она не говорит. Потому что была права только наполовину.

Вместо этого она говорит:

— Спасибо тебе, Эвальд. Что ты сразу взялся за дело, как только узнал, что Диса Бринкманн убита.

Йоханнисен пожимает плечами.

— Жаль, я не узнал об этом на несколько часов раньше.

Он легонько кивает на ее загипсованную щиколотку, которая неподвижно закреплена в одном положении, чтобы зафиксировать и колено.

Однако перемирие кажется им странным, и молчание эхом отдается в палате. До сих пор они общались посредством сарказмов, ехидных колкостей да свирепых взглядов, и теперь оба не знают, что сказать. Уже через пять минут Эвальд Йоханнисен встает, откашливается, хочет что-то сказать. Карен опережает его:

— Все ж таки говнюк ты, Эвальд. — Она улыбается.

Не отвечая, он отщипывает виноградину от горы на блюде, сует в рот и выходит из палаты. Но Карен видит, что плечи у него чуточку обмякли, а когда он закрывает дверь, она успевает заметить улыбку в уголке губ.


Карл Бьёркен не улыбается. Во всяком случае до третьего своего визита, когда повязку на голове Карен заменили простой наклейкой, прикрывающей шов, а синяки на лице приняли более бледный зеленожелтый оттенок.

— Ну, ты нас и напугала, — говорит он, усаживаясь у окна.

После полумрака первых дней жалюзи подняты, и Карен провожает взглядом караван птиц, летящих на юг. Они доберутся дальше, чем я, думает она. Путешествие во Францию для нее не состоится, разве что после Рождества и Нового года.

— Брудаль совершенно уничтожен, — говорит Карл.

— Он ни в чем не виноват. Даже ДНК не могла показать, что убита не Сюзанна.

— Именно поэтому. Он поколеблен в своих устоях.

— Н-да, вряд ли ему доведется пережить это снова. — Карен отводит взгляд от окна. — Кстати, близнецов рождается примерно два-три процента, — ровным, назидательным тоном сообщает она. — А однояйцовых среди них приблизительно треть. Только в нашей стране проживает около десяти тысяч пар близнецов, и примерно три тысячи из них однояйцовые. Но вероятность, что кто-то из них станет убийцей или жертвой убийства, ничтожно мала. Вчера Корнелис заходил, — добавляет она, с улыбкой глядя на открытый рот Карла.

— Ну-ну, добряк Лоотс в своем амплуа. Он и другими фактами тебя развлекал?

— Наверно, но я не помню. Ах да. У однояйцовых близнецов одинаковая ДНК.

— Это я уже понял. Вот почему мы и не нашли никакой другой ДНК, кроме Сюзанниной. — Он наклоняется вперед. — Серьезно, Эйкен, ты о многом догадывалась?

— Нет, — признается она. — Я была вполне уверена, что Кванне не тот человек, но он соврал, будто не был в Лангевике, и это говорило не в его пользу. Только ведь он вряд ли бы сумел вломиться в дом или угнать машину, не оставив ни малейшего следа. И я догадывалась, что все как-то связано лично с Сюзанной, хоть и не знала как именно. Словом, у меня не было на руках достаточных улик, чтобы убедить Хёугена. С другой стороны, я тоже натворила бед.

— Ты имеешь в виду Дису Бринкманн?

Карен молча кивает.

— Откуда тебе было знать, что ее убьют.

— Я понимаю. Но…

Она разводит руками, и в этом жесте заключено все, что, как ей известно, уже хорошо знакомо и Карлу. Мысли о тех, кого, вероятно, можно было спасти. Если бы действовали иначе.

— У тебя слишком много времени на размышления, — говорит он. — Долго еще будешь тут лежать, а?

— Еще минимум две недели, так они говорят.

— Н-да, посетителей у тебя явно хватает. — Карл кивает на гору винограда.

Карен устало улыбается:

— На днях даже Йоханнисен заходил.

— Перемирие?

— По крайней мере временное. Он хороший полицейский, хоть и говнюк. Если бы не он, я бы, наверно, здесь не лежала.

— Тебя нашла Сигрид, — сухо замечает Карл.

— Но она бы не пошла искать меня, если бы не услышала объявление по громкой связи.

— А сама она что сказала?

— Я с ней не говорила.

Карен морщит лоб с таким видом, который Карл определенно истолкует как приступ боли. Так она вынуждает посетителей встать и деликатно оставить ее одну.

А несколько минут спустя, когда дверь с легким вздохом закрывается за широкой спиной Карла Бьёркена, она опять поворачивается лицом к окну, чувствуя, как горло сжимает печаль. Она не вправе печалиться. Не вправе воображать, что Сигрид захочет встречаться с нею. Совершенно не вправе. Печаль об одном потерянном ребенке невозможно смягчить другим.

И снова ей вспоминаются слова Сюзанны Смеед.

“Она не твоя дочь. Запомни”.

91

На восьмой день в дверях палаты появляется Юнас Смеед. После обеда Карен задремала, и голос, доносящийся с порога, будит ее.

— Ага, вот ты где прячешься?

Не отвечая, она тянется за стаканом воды, догадываясь, что наверняка громко храпела. Крепеж на ноге вынуждает ее лежать на спине, а во рту вконец пересохло. Она молча жадно пьет, но по лицу Юнаса заметно, что он не расположен к колкостям.

Лицо бледное, под глазами глубокие тени, явственно проступающие на резком свету из окна. На миг ей кажется, она видит все противоречивые чувства, обуревающие его: облегчение, досаду, тревогу, злость. И то, чего никогда за начальником не замечала. Неуверенность. Неловкое смущение, которое беспокойно ворочается среди событий, приведших его сюда.

Впервые Карен чувствует, что, невзирая на то что лежит на спине, невзирая на храп, победа за ней. Она знает, и он знает. Его оценка расследования и его решение — отчасти причина того, что она сейчас лежит здесь. Только отчасти, но этого достаточно, чтобы наполнить палату безмолвной виной. Она молча следит за ним взглядом, меж тем как он переступает порог и огибает изножье койки.

Винограда он не принес, так далеко он никогда не зайдет, но кладет на тумбочку вечернюю газету, потом садится на стул и по привычке лениво закидывает одну длинную ногу на другую. Тень неловкости скользит по его лицу, когда он видит синяки и крепеж на ноге.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает он, слегка скривившись.

— Бывало и лучше, — отвечает она сухо.

Он кивает. Теперь уже с видом огорченного начальника.

— А бывало и хуже, — добавляет она с кривой улыбкой.

Он отвечает как бы вскользь, почти рассеянно:

— Долго тебя тут еще продержат, не знаешь?

Она сообщает, что сказали доктора по поводу ближайших недель с последующим больничным и реабилитацией.

— Стало быть, мы едва ли можем рассчитывать, что ты вернешься до Нового года.

Она слышит подспудный вопрос и встречает его молчанием. Чтобы не отвечать, вновь тянется за стаканом с водой и чувствует, что Смеед наблюдает за ней. Потом он глубоко вздыхает и задает вопрос напрямую:

— Ведь ты вернешься, Эйкен?

Чего проще — отодвинуть решение, отложить на следующие недели. Но что-то в его голосе вынуждает ее сказать, как оно есть. Невысказанная просьба о примирении. Намек на беспокойство.

— Я думала об этом, — честно говорит она. — И перед отпуском в принципе решила просить о переводе.

— А теперь? Передумала?

— Думаю, не дать ли тебе еще один шанс, — коротко бросает она. — Но в таком случае ты, черт побери, должен немного изменить стиль руководства. Попросту умерить подростковую болтовню. И я не хочу, чтобы меня обходили с трудными расследованиями, — добавляет она.

— Ершишься. Я бы и сам ершился на твоем месте. А ты долго будешь мучить меня тем, что была права?

— Увидишь.

На сей раз она позволяет себе улыбнуться уголком рта. Юнас Смеед качает головой и вздыхает.

— Ладно, думаю, я заслужил.

— Как идет расследование нападений в Мурбеке и Одинсвалле? Есть подвижки?

— Ни на миллиметр, — уныло признается он. — Похоже, он то ли взял тайм-аут, то ли вообще завязал. После случая на Атласвег больше ничего. Может, все дело в холодах, — добавляет он. — Эти сволочи обычно прикрывают лавочку, когда на улице мороз.

Карен думает о делах, которые штудировала, когда изучала криминологию.

— Между преступлениями могут пройти месяцы, — говорит она. — В Швеции несколько лет назад было дело, напоминающее наше. Преступник орудовал несколько лет, прежде чем его схватили.

Юнас кивает, но молчит, и Карен продолжает:

— Вероятно, только вопрос времени, когда именно наш подонок опять возьмется за свое. Надеюсь, тогда я буду с вами, и мы его возьмем.

Юнас встает, смотрит в окно. Стоит так довольно долго, она ждет. Инстинкт подсказывает Карен, что его мысли далеко от законченных и будущих расследований. И на самом деле пришел он сюда не затем, чтобы справиться о ее самочувствии, думает она, глядя на его спину.

— Ты думаешь о Сигрид, — говорит она и видит, как он цепенеет, потом оборачивается.

Секунда — и она понимает, что вот сейчас он выскажет всю злость и горечь, накипевшую оттого, что Сигрид была на пароме. Что Карин взяла ее с собой в отпуск, не сказав ему ни слова. Что она завязала с его дочерью близкий контакт, какого у него самого не было долгие годы.

— Я с ней тоже не говорила, — тихо роняет она.

Взгляд у него холодный, холодный как лед и полный сомнения.

— Вот как? А мне показалось, что вы вдруг чертовски сблизились. Должно быть, объединились в отвращении ко мне.

Ей хочется сказать гадость. Унизить его, уязвить — глубоко и навсегда. Расстрелять своей печалью вместо пуль. Но она знает, что не имеет на это права.

— Можешь думать как угодно, но она и мне не давала о себе знать. И на мои звонки не отвечает. Может быть, винит нас обоих в смерти Сюзанны.

Она видит, Юнас понимает, что это правда, и готовится сделать последнюю отчаянную попытку.

— Позвони мне, как только она объявится. И сообщи, где она обретается. Это приказ, Эйкен. Понятно?

Карен смотрит ему прямо в глаза.

— Этого я обещать не могу. Если она сама не захочет.

Она не отводит взгляд и видит, как злость уходит, словно он не выдержал напряжения. Грудь опадает, буря эмоций стихает. Остается лишь бесконечная печаль. И она понимает, сейчас перед ней не начальник, а отец Сигрид.

— Обещать я могу только одно. Я никогда не скажу Сигрид о тебе ни единого дурного слова. Я слишком люблю ее, чтобы говорить гадости о ее отце.

Эпилог

Спустя две недели Элинор Эйкен выкатывает инвалидное кресло с дочерью из стеклянных дверей больницы. Карен хочет домой. После первой недели, когда она еще была одурманена болью и анальгетиками, тоска по дому росла день ото дня. Тоска по тому, чтобы самой решать, закрывать дверь или нет, принимать посетителей или нет. Самой решать, что и когда есть. И надо ли есть. Избавиться от запаха дезинфекции и звуков сирен скорой помощи. Спокойно поплакать.

А в первую очередь она тоскует по бокалу-другому вина и по сигарете.


Она бы предпочла быть в доме одна, но понимает, что не обойдется без помощи матери, по крайней мере на первых порах. И потому с удивлением, облегчением и разочарованием слышит сейчас, как мама непринужденно заявляет, что послезавтра улетает домой в Испанию.

— Харри звонит каждый день, спрашивает, когда я вернусь, — говорит она, толкая кресло к выходу. — Кстати, он передает тебе привет. Мы приедем в Лангевик, как только тебе станет лучше. А если не получится раньше, то на Рождество приедем обязательно.

Карен не знает, что сказать. Две недели она мечтала об этой минуте, но теперь, когда за стеклянными дверьми маячит реальность, ей хочется вернуться в защищенность.

— Ты прекрасно справишься. А я, разумеется, буду звонить каждый день, чтобы узнать, как твои дела, — заверяет Элинор Эйкен, меж тем как двери “Тюстеда” с тихим шорохом смыкаются у них за спиной.


Небо за стенами больницы высокое и ясное. Карен несколько раз глубоко вздыхает и думает, что вот сейчас с помощью костылей одолеет последние несколько метров до такси, вереница которых выстроилась неподалеку от входа. Но Элинор Эйкен не останавливается, толкает кресло к парковке, расположенной подальше.

Сердце у Карен ёкает, когда она видит свою машину. Но не вид грязного зеленого “форда” заставляет ее стиснуть зубы, чтобы не расплакаться от облегчения.

Рядом с машиной стоит Лео Фриис, докуривает сигарету, бросает ее наземь и затаптывает окурок.

А за рулем сидит Сигрид.

Тэсс Даймонд

Веди себя хорошо

Посвящается моей бабушке, которая всегда смотрела вместе со мной старые фильмы в жанре нуар

(C) Жукова М, перевод на русский язык, 2020

(C) Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Эта книга представляет собой художественное произведение. Имена, фамилии, действующие лица, описываемые места и события являются плодом авторского воображения или используются как часть художественного произведения и не должны восприниматься как реально существующие. Любое сходство с реальными событиями, местами действия, организациями или лицами, как ныне живущими, так и усопшими, является случайным.

Благодарности

Спасибо Нэнси Фишер и Бет Этвуд за описание навыков мастеров боевых искусств и Шейлин Тавелле за ее энтузиазм. Огромная благодарность Элле Кек и Тессе Вудвард за постоянную поддержку.

Пролог

Пятнадцать лет назад

Она ничего не чувствовала – как будто все ее тело накачали новокаином. Руки свисали вниз и болтались, когда он нес ее по саду, как куклу. Она видела над собой густую зеленую листву оливковых деревьев, но у нее не получалось долго держать глаза открытыми. Пара секунд – и они закрывались, и она ничего не могла с этим поделать.

Она так устала…

Она не могла четко рассмотреть его лицо – оно то появлялось, то исчезало из поля зрения, да и видела она все как в тумане. Потом она почувствовала спиной твердую поверхность: он опустил ее на землю.

«Беги!» – приказывал разум. Но тело не слушалось. Она не могла пошевелить даже мизинцем. Не двигалась ни одна мышца, словно ее полностью парализовало. Ноги и руки стали бесполезными. Она продолжала попытки, она старалась хоть как-то пошевелиться, и слезы катились у нее по лицу, потому что все ее усилия оказывались бесполезными.

Он начал что-то мурлыкать себе под нос, нежно приподнял ее голову, подложив ладонь под затылок, потом вытащил из-под спины две ее косы и перекинул их на плечи.

От этой нежности ей стало еще страшнее, она ощутила прилив адреналина, но ноги все равно не могли реагировать так, как было нужно.

Он улыбнулся.

– Все в порядке, малыш. Ты моя хорошая! – проворковал он. Он разговаривал с ней так, как говорят со щенком. – Так будет лучше. Ты служишь цели. – Он улыбнулся еще шире. – Ты – мой урок.

Он отошел от нее, и теперь она видела только ветви деревьев, куски неба и звезды между ними.

Она подумала о том, как красивы деревья. Ее окружает такая красота! По крайней мере она здесь, среди деревьев.

Его руки сомкнулись у нее на горле, ее глаза закрылись.

И не открылись больше никогда.

## Глава 1


Как только она оказалась в той части тюрьмы, где находились камеры и заключенные смогли ее видеть, послышались свист и улюлюканье.

Эбби поморщилась, внизу живота возникли неприятные ощущения. Так реагирует почти любая женщина, когда ей вслед кричат похабщину и свистят. А она в эти минуты шла по корпусу мужской тюрьмы, и это еще усиливало стресс. Эбби шагала за надзирателем по узкому тюремному коридору, ее лицо ничего не выражало, будто она натянула на него маску. Она запретила себе демонстрировать хоть какую-то реакцию, расправила плечи и смотрела строго вперед, не поворачивая головы. Камеры располагались по обеим сторонам коридора, заключенные прижимались к решеткам и вытягивали шеи, чтобы хоть мельком ее увидеть. Некоторые из них видели женщину впервые за несколько лет, может, даже десятилетий. Журналистов не часто пускали в исправительное учреждение в Пайнвуде – даже к тем заключенным, которые сидели в общих камерах, не говоря про тех, кто отбывал наказание в одиночных.

Но Эбби направлялась именно в тот отсек, где находились одиночные камеры. С той самой минуты, как ей позвонили, она чувствовала себя комком нервов – это была смесь страха и ожидания.

Наконец он согласился с ней встретиться. Ей пришлось потратить больше года и написать по крайней мере пятьдесят писем. И она своего добилась!

Отец всегда говорил, что она целеустремленная девочка. Теперь она выросла в еще более целеустремленную женщину.

И она получит то, что хочет. То, что ей нужно.

– Держитесь рядом со мной, – сказал Стэн, тюремный надзиратель, за которым она шла по коридору.

Он бросил взгляд на одного из заключенных, который дубасил по решетке, когда они проходили мимо. Эбби подстроилась под шаг Стэна и фактически шла за ним след в след, дыша в спину. Она была высокой и фигуристой женщиной с мускулистыми руками. Но накачала она их не в спортзале, а таская тюки сена. Возвращение домой пять лет назад означало возвращение к своим корням – почти в буквальном смысле. Когда она приехала, отцовский сад был в запустении, миндальным деревьям срочно требовались внимание и забота. И Эбби стала заниматься садом в дополнение к заботе об отце. Он умер два года назад, зная, что сад снова цветет, а деревья плодоносят. Она надеялась, что ее отцу будет легче покидать этот мир, видя возрожденный сад. Хотя этому суровому мужчине всегда было трудно угодить.

Когда они со Стэном дошли до конца корпуса с общими камерами, он открыл запирающуюся на засов дверь, и они оказались в еще одном коридоре. В этой части тюрьмы стояла тишина, она оглушала и казалась странной после шума в корпусе с общими камерами. Эбби потребовалось несколько секунд, чтобы перестроиться.

– С вами все в порядке? – спросил Стэн, глядя на Эбби, шагающую теперь рядом с ним. Она заметила беспокойство в смотревших на нее из-под седых бровей глазах. – Я понимаю, что вам неприятны все те гадости, которые они вам кричали.

Эбби успокаивающе улыбнулась ему.

– Переживу, – сказала она.

– Пишете новую статью? Собираете у нас для нее материал? – спросил надзиратель, открывая еще одну дверь ключом с большой связки. – Читал вашу последнюю статью – о наркомане, подсевшем на героин. Мне понравилось. Отличная работа. Вы показали, что зависимость – это болезнь и нам нужно подходить к проблеме наркотиков как к эпидемии.

– Спасибо, – поблагодарила Эбби. При других обстоятельствах она была бы очень рада тому, что его тронула ее статья, но сейчас она думала совсем о других вещах. О человеке, который отбывает заключение в этой тюрьме и у которого есть ответы на вопросы, мучающие ее уже много лет. – Мне очень приятно. Но боюсь, что не могу разглашать детали моего нынешнего задания. Я обычно не рассказываю о работе, которой занимаюсь. У меня же есть обязательства. Вы должны понимать, что я несу определенную ответственность и связана подписками о неразглашении.

Она снова улыбнулась в надежде, что надзиратель больше не станет мучить ее вопросами. Ей повезло: именно в эту минуту они остановились перед толстой стальной дверью, надпись на ней гласила: «ОДИНОЧНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ».

Эбби сделала глубокий вдох, когда ее глаза остановились на этой надписи. Вот оно! Она увидит его лицом к лицу всего через несколько минут. От одной этой мысли сердце судорожно забилось в груди.

Она снова повернулась к Стэну, который был гораздо старше ее, и с удивлением увидела, что он выглядит обеспокоенным.

– Вы уверены? – спросил надзиратель.

– Я уже взрослая девочка, Стэн, – ответила Эбби. – Не нужно обо мне беспокоиться.

– Послушайте… – Надзиратель облизал губы, он явно нервничал. – Это хитрый и коварный тип. На самом деле очень хитрый.

– До меня доходили слухи, – кивнула Эбби.

Слухи ей не требовались. Ей хватало фактов, и она знала, насколько болен тот человек, с которым ей предстояло встретиться в ближайшие минуты. За последние два года она узнала о нем все, что только можно было узнать. Она поговорила со всеми учителями, у которых он когда-либо учился, со всеми его родственниками, которые согласились ответить на ее вопросы и не захлопнули дверь перед самым ее носом. Она встретилась со всеми людьми, которые имели хоть какое-то отношение к Говарду Уэллсу, лучше известному как доктор «Экс».

Она его знала. И она собиралась использовать эти знания, чтобы получить от него то, что хотела.

– Я просто должен еще раз предупредить вас, чтобы вы были осторожны, – сказал Стэн. – Уэллс точно знает, что нужно говорить, чтобы влезть человеку в душу.

– Я слышала, что он смог уговорить одного из заключенных совершить самоубийство, – сообщила Эбби.

– Не одного, – тихим голосом поправил ее Стэн, нервно поглядывая через плечо, а потом добавил еще тише: – И не только заключенных.

От этой информации у Эбби широко раскрылись глаза. Она понимала, что ей следует поподробнее расспросить Стэна, но она также знала, что если проведет журналистское расследование, то сама доберется до правды. Она не хотела, чтобы надзиратель еще сильнее нервничал, в особенности потому, что он был уполномочен прервать беседу, если посчитает, что ей угрожает опасность.

– Я ценю вашу заботу, – сказала она Стэну. – Но я буду всего лишь задавать ему вопросы.

– Хорошо, – кивнул Стэн. – Просто не приближайтесь к нему.

А затем начался тот же инструктаж, который она уже проходила, как только попала на территорию тюрьмы: никакого физического контакта с заключенным; заключенному ничего нельзя передавать; к заключенному нельзя подходить ближе, чем на три метра. Эбби подумала, не является ли последнее требование специально установленным для человека, с которым она должна вот-вот встретиться.

В крыле с одиночными камерами все так же стояла тишина. Они прошли по коридору в самый конец, откуда еще одна дверь вела в последний отсек, изолированный даже от остальных одиночных камер.

– Осужденный 3847, к вам посетительница, – крикнул Стэн.

У Эбби на коже появились мурашки от его тона. Надзиратель только что разговаривал совсем по-другому – мягко и дружелюбно, будто был ей дедушкой. Но теперь его голос звучал сурово и авторитарно. В нем слышалась угроза: «Только попробуй у меня что-нибудь выкинуть!»

– Сядьте здесь, – Стэн показал дубинкой на скамью, расположенную не менее чем в трех метрах от толстой, прозрачной стены из оргстекла – передней стены камеры Говарда Уэллса. – Осужденный 3847, подойдите.

Последовала пауза, и Эбби пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не издать ни звука, пока заключенный шел из дальней части камеры, волоча ноги.

Когда он оказался в их поле зрения, Эбби увидела постаревшего Говарда Уэллса – он был теперь на пятнадцать лет старше, чем на его последней фотографии, которую она видела. Но он выглядел не менее устрашающе. Когда их взгляды встретились, у нее по спине пробежал холодок – как бывает от страха и ужаса.

Уэллс поседел, его волосы были зачесаны назад, вид- нелись следы расчески, словно он специально приводил себя в порядок перед этой встречей. Оранжевый комбинезон выглядел чистым и опрятным, голубые глаза сияли на морщинистом лице.

На ногах были кандалы, но наручники на Уэллса не надели, вместо них использовалась смирительная рубашка, с помощью которой руки по всей длине были прижаты к телу. Несмотря на это, он держался, как император в собственном крошечном королевстве, а Эбби будто бы была крепостной, удостоившейся чести его аудиенции.

Опускаясь на скамью, Эбби не продемонстрировала никаких эмоций, как и когда доставала блокнот и ручку. Стэн пока стоял в углу, Эбби кивнула ему.

– Я буду прямо за дверью, – сказал надзиратель. – Тревожная кнопка рядом с вами. – Он многозначительно посмотрел на красную кнопку на стене. – Даже не пытайся, Уэллс. Никаких твоих любимых штучек!

Говард Уэллс щелкнул языком, и этот звук наполнил помещение. Стэн оставил их вдвоем, и Эбби уставилась на заключенного. Он сделал еще один шаг вперед и оказался всего в нескольких сантиметрах от толстого оргстекла, которое не позволяло ему на нее наброситься.

– Эбигейл Винтроп, – произнес он.

– Здравствуйте, Говард, – кивнула она. Она отказывалась называть его «мистер Уэллс». И она определенно не собиралась называть его «доктор». Никакого почтения он от нее не дождется.

Эбби не собиралась играть в его игру. Она пришла сюда, чтобы получить ответы – и она их получит.

– Вы были очень настойчивы, – заметил он, оглядывая ее с головы до ног, а его губы при этом кривились так, что у нее от этого все переворачивалось внутри. Эбби чувствовала себя куском мяса, который оценивают, или каким-то неодушевленным предметом. Она приложила волевое усилие, чтобы подавить приступ тошноты.

Уэллс хотел именно этого – чтобы ей стало плохо.

– Как я вам писала, для меня очень важно поговорить с вами.

– Ну? – медленно произнес он. У нее создалось впечатление, что он смакует каждое слово. – Кого вы знали из моих девочек?

На этот раз ей не удалось подавить отвращение, которое она испытывала. Его девочек! Словно они ему принадлежали. Словно после того, как он их убил, жертвы стали его собственностью. Отвращение нарастало, и ей пришлось прилагать очередное волевое усилие, чтобы не сжать кулаки. Ничего ей не хотелось больше в эти минуты, чем пробраться за это оргстекло и хорошенько врезать ублюдку. Эбби была простой сельской девчонкой, она выросла на ферме и умела постоять за себя. И она никому не позволяла указывать, что ей делать. Но ей требовалось подтвердить свои подозрения. А для этого нужно было сохранять спокойствие.

Она должна заставить его ошибиться.

Уэллс совсем не был дураком. Он мог притворяться сколько угодно, но он точно знал, кто она такая. Да, он отбывает одиночное заключение, ну и что? Он не так уж и прост. Он мог найти способ выяснить все, что ему требовалось. Но она заставит его помучиться. Пусть гадает. Растянем игру подольше! Она хотела узнать все, что он думает о Касс, послушать, как он говорит о Касс, и как он будет выглядеть сам, когда будет говорить о ней.

Эбби доберется до сути этого дела, даже если для этого потребуется манипулировать одним из самых печально известных серийных убийц в истории.

– Вам сколько лет? Тридцать с небольшим? – спросил Уэллс. Теперь он осматривал ее откровенно оценивающим взглядом. – Ни у одной из моих девочек не было младших сестер, которые сейчас достигли бы этого возраста. Так что вы… вы должны быть подругой. – Он приподнял брови, изображая обеспокоенность, которую на самом деле не испытывал. – Я лишил вас лучшей подруги?

Эбби не ответила, вместо этого она открыла свой блокнот и начала его листать. Страницы были заполнены ее мелким неразборчивым почерком. Она специально листала их медленно, наблюдая за Уэллсом уголком глаза. А он тянул шею, пытаясь разглядеть, что она такое просматривает. Она его явно заинтересовала.

Большинство людей, отбывающих наказание в одиночной камере, оказываются на грани безумия. Но этот? Он даже близко не подошел к этой грани.

Ему было скучно. Вероятно, именно поэтому он и пытался манипулировать другими людьми, имевшими с ним какой-то контакт. И по крайней мере один надзиратель совершил самоубийство, до которого его довел Уэллс. Так он пытался развеять скуку.

А заскучавший серийный убийца может допустить ошибку.

– Может, я лишил вас кузины? – высказал предположение Уэллс, он стал говорить тише, а ее молчание явно его беспокоило. – Племянницы?

Эбби сняла колпачок с ручки и опустила его в кармашек для ручки, имевшийся в ее блокноте, который так и оставался открытым у нее в руках. Наконец она подняла голову и встретилась взглядом с Уэллсом. А затем она снова стала ждать. Она сосчитала про себя до пяти, сердце судорожно билось в груди, она ощущала эти удары, чувствовала, как сердце гонит кровь, у нее закладывало уши, но она не отворачивалась. Струйки пота потекли у нее по спине между лопатками, и маленькая лужица уже явно собралась чуть ниже спины.

Наконец, когда все внимание Уэллса было полностью сосредоточено на ней, когда казалось, что в этом мире их только двое, а его глаза сверлами вонзались в ее собственные, когда она почувствовала, как сильно он хочет, чтобы она заговорила, Эбби произнесла:

– Кассандра Мартин. – Она делала ударение на каждом слоге, и создавалось впечатление, что к каждому из них привязан груз. – Вы расскажете мне все. – Она посмотрела на часы. – У вас двадцать минут.

## Глава 2


Пот струился по лбу Пола, когда он бежал по пустынному переулку. Сырой и теплый воздух в Вашингтоне казался таким густым, что Пол почти ощущал его на вкус. Гаррисон двигался быстро и бесшумно, с пистолетом наготове. Он всматривался вдаль, туда, где переулок разделялся на два, идущие в разных направлениях.

– Он нам нужен живым, Пол, – прозвучал у него в ухе голос агента Грейс Синклер.

Грейс работала в его группе профайлером, занималась составлением психологических портретов преступников. Сейчас она находилась в отделе – потянула лодыжку во время их последнего дела, и врачи пока не разрешили ей работать «на земле». А ей очень хотелось снова выезжать вместе с коллегами в места, где разворачиваются события, и она использовала для этого всевозможные средства, от кофе эспрессо до печенья с шоколадной крошкой, которые приносила ему. Только бы начальник снова разрешил ей участвовать в деле!

Они были друзьями. Но дружить с профайлером – это значит позволить узнать все твои слабости, Грейс же умела мгновенно настроиться на твою волну. Однако, если речь шла о безопасности группы, Грейс ничего не могла поделать: в этом вопросе Пол никому не позволял взять над собой верх. Он не позволит ей участвовать в задержании с больной ногой, независимо от того, сколько печенья она испечет.

Пол уже почти добрался до развилки. Он замедлил шаг, но продолжал сжимать в руке «Глок».

– Направо, шеф.

На этот раз в наушнике звучал голос Зоуи, техника-криминалиста, специалиста очень высокого класса.

– Камеры видеонаблюдения показывают, что он в тупике. Оттуда нет выхода. Сейчас он повернет назад и появится перед тобой через двадцать секунд.

– Понял, – тихо ответил Пол. Он перешел на правую сторону переулка, прижался спиной к кирпичной стене и стал быстро приближаться к углу, где и находилась развилка.

– Десять секунд, – сказала Зоуи.

Он чувствовал, как адреналин разливается по телу. Ребенка забрали у матери, и Пол должен был помочь им обоим. Он не подведет ни мальчика, ни его мать.

– Пять. Четыре. Три. Две. Одна.

В переулок вбежал мужчина в порванной в нескольких местах джинсовой куртке и огляделся бе- зумным взглядом.

– Гарри Джордан! – громко прозвучал голос Пола, который направил пистолет на появившегося мужчину.

Услышав свое имя, мужчина дернулся и резко развернулся.

– Бросьте оружие, – приказал Пол, делая шаг вперед в направлении Джордана.

Гарри уставился на него. Выражение лица у него мгновенно изменилось: он понял, что дела его плохи.

– Я не… – заговорил Джордан.

– Опустите пистолет, Гарри. Бросьте оружие на землю, и мы поговорим.

– О чем? – спросил Гарри. – Вы же меня застрелите.

Пистолет в руке Джордана не был направлен на Гаррисона, и поэтому Пол сейчас находился в вы- игрышном положении. Но ему нужно было выяснить, где Гарри спрятал ребенка.

– Я не хочу в вас стрелять, – сказал Пол, и это соответствовало действительности. Он не любил стрелять в людей. Да, в прошлом ему приходилось убивать, но это было необходимо, чтобы защитить других, и он знал цену человеческой жизни и помнил, как ему самому бывало тяжело. – Я только хочу вернуть Брэндона домой целым и невредимым.

– Брэндон – мой сын! – Голос Гарри изменился за одну секунду: первое слово он произнес спокойно, а потом перешел на визг.

– Пол, он заводится, – прозвучал голос Грейс по радиосвязи.

«И еще как», – подумал Пол.

– Да, он ваш сын, – согласился Пол. – Но Хейли – его мать, и живет он с ней. По решению суда Брэндон находится на попечении матери. У вас нет юридических прав на сына. Суд решил, что вы сможете видеться с ребенком только после того, как ваши тесты на наркотики будут отрицательными в течение года.

– Это несправедливо! – По лицу мужчины теперь текли слезы, Пол увидел, что Джордан забыл, что держит пистолет в руке, и воспользовался возможностью подойти поближе к нему.

– Я знаю, что вы страдаете, – снова заговорил Пол. – Но вы должны доказать, что вы – хороший отец, Гарри. Сейчас вы должны поставить интересы Брэндона на первое место. Интересы вашего сына, а не ваши собственные. И сейчас Брэндона нужно доставить домой, к его матери. Он должен находиться в безопасности. Дома, с матерью! А вам нужно бросить все силы на то, чтобы избавиться от наркотической зависимости.

Гарри перекосило – выражение лица изменилось так, словно внутри него обрушилось здание.

– Я пытался от нее избавиться. На самом деле пытался. Просто это… Боже, это так трудно! Мне просто хотелось проводить время с Брэндоном. А затем Хейли сказала все это в суде… – Поток слез усилился. – И это все правда, – признал Джордан. – Боже, все, что она говорила, – правда.

– Осторожно, Пол, – предупредила Грейс. – У него, похоже, нет намерения убить кого-то. Но такое поведение может вылиться в самоубийство или «полицейское самоубийство»226.

У Пола внутри все сжалось. Грейс правильно оценила ситуацию. Его самого учили справляться с подобными ситуациями, и наработанные навыки и интуиция подсказывали ему то же самое. Ему требовалось, чтобы Гарри успокоился, не паниковал и не впал в депрессию.

Пол Гаррисон сделал вдох, потом выдох. Как бы ему хотелось, чтобы рядом находилась Грейс и вместо него беседовала с Джорданом! Или Мэгги Кинкейд, переговорщица экстра-класса, которая работала по некоторым делам вместе с его группой. Они обе гораздо лучше него справлялись с ситуациями, подобными той, в которой он оказался сейчас.

Но сейчас действовать предстояло ему.

– Гарри, бросьте оружие на землю и скажите мне, где находится Брэндон, и тогда я лично поговорю с окружным прокурором об отправке вас в реабилитационный центр. Вы можете избавиться от зависимости. Вы можете быть хорошим отцом своему сыну. И начать вы можете прямо сейчас, сказав мне, где он находится, и бросив оружие. Это легко. Это просто. Вы же хотите быть хорошим отцом, правда?

Гарри кивнул, но продолжал крепко сжимать в руке пистолет. Пол смотрел на его руку, взвешивая собственные шансы.

– Ну, тогда давайте начнем, – опять заговорил Пол. – Где Брэндон?

Гарри сморщился, плечи у него опустились, казалось, что силы покинули его в один миг. Желания ринуться в бой у него больше не было.

– У моего приятеля есть небольшой домик недалеко от города, в Монктоне. Я отвез Брэндона туда.

Пол вздохнул с облегчением, но это облегчение длилось одно мгновение – он знал, что дело еще не закончено и до окончания может быть еще очень далеко. Гарри назвал местонахождение Брэндона, но это совсем не означало, что он сам тихо сдастся, если вообще сдастся.

– Адрес? – спросил Пол.

– Бивертон-роуд, дом 39821, – сообщил Гарри.

– Записала, шеф, – прозвучал голос Зоуи у него в ухе. – Агент Уолкер находится в том районе, опрашивает бабушку с дедушкой. Сейчас перешлю ему координаты.

– Отлично, Гарри! – Пол всеми силами старался успокоить Джордана. Ведь он до сих пор не опустил оружие, а это было плохим знаком. – Вы делаете то, что лучше для Брэндона. А теперь пришло время сделать то, что будет лучше для вас.

Гарри поднял руки, Пол напрягся, крепче сжав свой пистолет. Но вместо того, чтобы направить оружие на Пола, Гарри схватился за голову свободной рукой. По лицу у него текли слезы, когда он поднес пистолет к виску.

Грейс оказалась права, и его собственная интуиция все правильно подсказывала Полу. Этот парень – не убийца. Он скорее совершит самоубийство.

Черт побери! Он совсем не был готов к такому развитию событий. Обычно, когда их группе поручали подобные дела, рядом с ним находилась Грейс. Она – психолог и лучше знает, как общаться с потенциальными самоубийцами.

– Нет, Гарри, не нужно этого делать, – произнес Пол, у которого все похолодело внутри. – Не делайте этого ради сына.

– Ему будет лучше без меня, – простонал Джордан.

– Нет, ему будет хуже, – возразил Пол. – Не делайте этого ради него! Подумайте, как он будет расти с мыслью о самоубийстве отца! Вы хотите этого? Да, вы напортачили. Вы делали ошибки. Но вы больны. И вы можете помочь сыну. И вы можете вылечиться.

– Вы не знаете, что это такое, – пробурчал Гарри, и Пол с ужасом наблюдал за тем, как его палец движется к курку.

– На самом деле знаю.

Несфокусированный и полный отчаяния взгляд Джордана внезапно остановился на Поле. Он завладел вниманием Гарри. Отлично! Это то, что надо.

– Половину первых десяти лет моей жизни мой отец был в стельку пьян. Вторую половину он тоже был пьян, но слегка – этакий веселый пьяница. Жизнь – сплошная вечеринка. Отец был очень весел, когда только начинал закладывать за воротник и еще не упился вусмерть. Его все любили. И моя мать его тоже любила.

Гарри все еще держал пистолет у виска, но Пол видел, что указательный палец отодвинулся от курка и сейчас лежит на стволе. Уже что-то. Хорошо.

– Она родила от него пятерых детей, – продолжал рассказывать Пол и при этом сделал небольшой шажок вперед. – А затем он пьяным сел за руль и разбил машину. В тот день мама выгнала его из дома и сказала, что не пустит назад, пока он не закончит со своими пьянками. Так что я знаком с подобным положением дел в семье, причем с точки зрения вашего сына.

Еще один шажок. Гарри смотрел на него неотрывно, он явно был ошеломлен, а голос Пола, казалось, стал тем единственным, что удерживало его в этом мире. Он цеплялся за него – и не решался на последний шаг, возврата после которого уже не будет.

– Я прекрасно знаю, что такое иметь отца с сильной зависимостью, – продолжал Пол свое признание. Говорил он тихим, спокойным и печальным голосом. – Но я знаю и другое. Я также знаю, что такое иметь трезвого отца. Того, который тренировал мою команду, выступавшую в Малой лиге227, и тренировал без помощи глотков из фляжки с виски. А еще мы вместе с отцом собрали машину, когда мне было шестнадцать лет… Я знаю человека, который решил, что больше любит свою семью, чем выпивку. Он сделал свой выбор. Он понял, что болен. Он приложил усилия, чтобы вылечиться и вернуться в семью. Отец умер несколько лет назад, а умирая, знал: он сделал все, что должен был сделать. Он умер трезвым и любимым, в окружении детей, внуков и друзей. Вы же хотите такую жизнь, Гарри. Вы же хотите такую смерть. Вы хотите умереть в почтенном возрасте, излечившимся от зависимости, трезвым и любимым, в окружении людей, которые вас любят. И вы не хотите, чтобы Хейли пришлось объяснять Брэндону, что случилось с его отцом. Не отнимайте себя у него. Решитесь прямо сейчас начать работу над собой. Опускайте пистолет, Гарри, а я помогу вам получить помощь, которая вам требуется. Клянусь вам памятью отца.

Гарри смотрел на него большими глазами, в которых читалась мука, но в них светилась и надежда. Это было одновременно прекрасное и ужасное сочетание.

– Отдайте мне оружие, – сказал Пол. – Будьте мужчиной, таким отцом, который требуется вашему сыну.

Рука Гарри задрожала, и он наконец опустил пистолет.

Оружие с лязгом упало на землю, а Гарри рухнул на колени и зарыдал.

– Все будет хорошо, Гарри, – произнес Пол, отбрасывая пистолет ногой и доставая наручники из кармана. – Сейчас спокойно поднимаемся. – Надев наручники на Джордана, Пол помог ему подняться на ноги. Он действовал осторожно и аккуратно, не применяя силы. – Все будет хорошо, – снова заверил он Гарри и повел его по переулку. Джордана качало, и его тело все еще сотрясалось от рыданий.

– Шеф, пришла информация от агента Уолкера. Брэндон с ним. С мальчиком все в порядке: никакой психологической травмы, он вообще не понял, что произошло. Он думал, что они отправились в поход и мама в курсе, – сообщила Зоуи по радиосвязи.

Пол почувствовал небольшое облегчение. Когда-нибудь Брэндон узнает правду. Но сейчас, по крайней мере, он не будет страдать и беспокоиться. Мама найдет способ все ему объяснить, когда посчитает нужным и когда представится подходящий момент.

– Я позвонила Хейли, и она уже едет к нам, чтобы их встретить, – добавила Грейс. – Отличная работа, Пол. Ты справился с ситуацией как настоящий профессионал.

– Мы едем в управление, – сообщил Пол.

– Все будет хорошо, – еще раз повторил он, обращаясь к Гарри, открыл заднюю дверцу своего кроссовера и снова запер после того, как Гарри оказался внутри.

Пол поехал в управление, где Гарри вскоре окажется в камере.

Он был искренен в своем обещании, – он приложит усилия, чтобы Гарри получил помощь, которая ему требуется. Но Пол также знал, что похищение ребенка – серьезное преступление и пройдет очень много времени перед тем, как Гарри с Брэндоном смогут снова встретиться. Если вообще когда-то встретятся.

Полу всегда было тяжело, когда плохой парень на самом деле оказывался не совсем плохим, когда он в некотором роде был еще и жертвой, жертвой жизненных обстоятельств, насилия или какой-то зависимости. Пол знал это все. Но легче не становилось.

Никогда.

## Глава 3


– А-а, милашка Касс! – воскликнул Говард Уэллс, на его тонких губах промелькнула улыбка.

Эбби же содрогнулась – это была реакция на улыбку на его лице, и она ничего не могла с собой поделать. Это была не злобная улыбка – улыбка человека, получающего извращенное удовольствие.

Нет. Улыбка была душевной и ласковой, показывающей расположение и симпатию. Будто Уэллс был нормальным человеком, вспоминающим свою внучку.

Эбби сглотнула, внезапно у нее пересохло в горле. Она не хотела показывать ему слабость, а пересохшее горло или сорвавшийся голос, голос, прерывающийся от волнения, доставили бы ему невероятное удовольствие.

– Позвольте мне самому догадаться, – сказал Уэллс. – Вы готовите статью о последней жертве доктора Экс. И какой аспект дела вас больше всего интересует, Лоис Лейн228? Вы решили использовать какой-то новый подход? Вы должны придумать что-нибудь свеженькое.

– Давайте начнем с августа двухтысячного, – предложила Эбби, листая блокнот в поисках нужной страницы, где у нее была приведена хроника событий.

– Зачем нам начинать оттуда, ради всего святого? – воскликнул Уэллс. – Получается же целых три года до того момента, как я нашел милую малышку Кассандру и сделал ее своей.

«И ведь я даже не могу попытаться проткнуть этого гада ручкой, несмотря на то, как сильно мне этого хочется», – подумала Эбби и непроизвольно сжала эту самую ручку, о которой думала. Чудом было то, что охрана пропустила ее с ручкой, – она была готова прийти с планшетом для того, чтобы вносить в него ответы Уэллса. Но раз на Говарда надели смирительную рубашку, охрана, вероятно, посчитала, что ручка не представляет угрозы ни для чьей безопасности.

– Я хочу начать с августа двухтысячного, – Эбби говорила тоном воспитательницы детского сада – таким разговаривают с только что научившимися ходить малышами.

В глазах Говарда промелькнуло раздражение, и это доставило ей, пусть и небольшое, удовольствие. Хорошо. Ей удалось его зацепить. Он ее внимательно слушает.

– И что там было в августе двухтысячного? – спросил Уэллс. Его плечи заметно напряглись под грубой тканью смирительной рубашки.

– Вы в то время работали в Медворде, штат Орегон, судебно-медицинским экспертом. Так?

– Да.

– А за пять лет до этого, в девяносто пятом, вы уволились из госпиталя в Лос-Анджелесе, где возглавляли хирургическое отделение. Так? – спросила Эбби.

– Я вижу, что вы собрали всю информацию, которая вас интересовала, мисс Винтроп. Все правильно. И, как я понимаю, сейчас вся эта информация перед вами, в вашем блокноте, не так ли?

– Я всегда стараюсь проверять факты в первоисточнике, – заявила она, и хотя ей совершенно не хотелось улыбаться, она заставила себя это сделать уголками губ. Это была даже не улыбка, а намек на улыбку, и Эбби знала, что таким образом разозлит его. – Знаете, есть теория, что вы ушли из хирургии в судебную медицину потому, что таким образом пытались справиться со своим страстным желанием убивать.

Уэллс рассмеялся. Это был сухой смешок, демонстрирующий его самодовольство.

– А вы сами тоже так думаете? – поинтересовался он.

– Я не думаю, что вы когда-либо в своей жизни отказывали себе в удовлетворении желаний, – ответила Эбби. – Если вы к чему-то стремились, вы это получали. Я думаю, что вы любите власть в любой форме. Я думаю, что вы на самом деле любите резать людей, но предпочитаете милых маленьких брюнеток, и вы предпочитаете умерщвлять их собственными руками. Я думаю, что, вероятно, можно найти не одну дюжину пациенток, имевших проблемы с сердцем, которых вы лечили и которые соответствуют вашему любимому типу. И эти пациентки отправились с операционного стола не в палату, а в морг. И можно найти по крайней мере полудюжину мертвых девушек и мест, где они сейчас лежат, – тех, о которых вы не рассказали ФБР.

– Я вижу, что мы наконец говорим откровенно, – заметил Уэллс. – Мне нравится в вас эта черта, Эбигейл. Для вас это не просто очередная статья, правда? Вы сейчас не просто журналистка, проводящая расследование после получения заинтересовавшей вас информации. У вас навязчивая идея. И должен сказать, что это не является показателем душевного здоровья. Это ненормально! И я был прав: это личное дело для вас. Вы были знакомы с Кассандрой Мартин. – Он склонил голову набок и снова внимательно разглядывал посетительницу. Теперь у него была дополнительная информация. – Это означает, что вы живете в Кастелла-Рок или где-то поблизости. Я уже подумал, что уловил исходящий от вас запах амбара. Эх вы, сельские девчонки! – он покачал головой. – Такие упрямые, такие упертые! Вас нужно укрощать и приручать, как лошадей. А я никогда не видел смысла в том, чтобы тратить столько усилий. Я люблю мягких и податливых девочек. Со всеми моими девочками было легко справиться. Именно поэтому я и выбрал Касси.

Эбби заскрипела зубами, с силой сжимая челюсти, чтобы не бросить ему в лицо гневный ответ. А ей так хотелось! Ее трясло от того, что он называл ее подругу «Касси» – так ее не звал никто. И он говорил о ней так, будто был с ней знаком. Как будто бы он имел право придумывать ей прозвища или какую-то другую форму ее имени. Да будь он проклят! Он не имел права ни на что, связанное с Касс.

– А вы знаете, что именно привлекло меня в ней? Почему я выбрал ее? – Уэллс склонился вперед и говорил заговорщическим тоном. – Все дело в кудряшках. Как у фарфоровой куколки! Как только я увидел эти кудряшки, я сразу понял, что мои руки должны обязательно на них сомкнуться.

Вот оно! Эбби ощутила вкус победы. И это ощущение стало разливаться по всему ее телу. Наконец она получила подтверждение той ужасающей мысли, которая так долго ее мучила и из-за которой она затеяла все это.

Касс не носила кудряшек с тех пор, как они перешли в старшие классы, – она начала выпрямлять волосы с девятого класса и делала это каждое утро. Она таким образом выражала свой протест матери, которая постоянно возила ее по детским конкурсам красоты и обожала ее кудряшки. И ее волосы совершенно точно не вились в тот вечер, когда она пропала. Эбби стопроцентно это знала.

В тот год Касс только один раз не распрямляла волосы – когда фотографировалась для выпускного альбома. Она не стала этого делать ради того, чтобы мать оплатила сессию у профессионального фотографа. Касс поставила матери такое условие. «Иногда нужно бросить ей кость, Эбби», – сказала тогда Касс, и Эбби до сих пор помнила ее слова.

– Что вы делаете? – спросил Говард, уставившись на закрытый теперь блокнот.

– Мы закончили, – объявила Эбби.

Он сдвинул седые брови.

– Вы потратили столько времени, пытаясь добиться встречи со мной, и вы уходите, задав всего пару вопросов?

– Мне не нужны ваши ответы ни на какие другие вопросы, – сказала Эбби. – Вы уже сказали мне все, что мне нужно было узнать.

Уэллс нахмурился еще сильнее, недовольно скривил губы. Он по-другому представлял это интервью. Он больше не контролировал ситуацию.

И он не понимал, что только что допустил ошибку, которую она ждала.

– Вы спрашивали меня, какой аспект дела меня больше всего интересует и какой подход я выбрала, – снова заговорила Эбби, глядя прямо на Уэллса сурово и пронзительно. – Вы на самом деле хотите это знать?

Она встала, сделала пару шагов вперед и оказалась всего в нескольких сантиметрах от разделявшей их стены из оргстекла. Эбби находилась так близко, что заметила, как Уэллс быстро втянул воздух. Он был возбужден от ее близости, у него раздувались ноздри, будто он пытался уловить ее запах и вдохнуть его.

– Вы не убивали ее, – объявила Эбби. – Вас в ту ночь даже рядом с ней не было. Я думаю, что вы даже никогда не слышали имя Кассандры Мартин до тех пор, пока шериф не взломал дверь автофургона, в котором вы жили, и не привез вас в участок для допроса.

Говард Уэллс был социопатом, садистом, нераскаявшимся убийцей, который получал удовольствие, лишая людей жизни, он был много кем, но даже он не мог контролировать непроизвольные реакции собственного тела. Эбби с удовлетворением наблюдала, как Уэллс побледнел – от его лица отхлынула кровь.

– Я догадалась, Говард, – сказала Эбби. – Это была игра. Но в игру в одиночку не играют. У вас был друг – или настолько близкий вам человек, насколько это вообще возможно у людей типа вас. Этот человек похож на вас. Родственная извращенная душа. Что произошло? Вы решили, что у вас есть товарищ по команде, а он на самом деле оказался оппонентом?

– Замолчите! – выдавил из себя Уэллс. У него на лбу выступил пот, капли катились вниз по виску.

– Он вас обыграл, – продолжала Эбби. – Ваш приятель вас подставил. Он оказался умнее вас, а вы – достаточно глупы, чтобы попасться в его капкан. Вы поэтому взяли на себя убийство Касс? Потому что он унизил вас, оказавшись умнее?

Уэллс бросился на нее и со всей силы врезался плечом в оргстекло.

Вместо того чтобы отпрыгнуть назад или хотя бы дернуться, Эбби сама шлепнула ладонью по стеклу. Она стояла в полный рост, расправив плечи и слегка скривив губу. Она источала силу! Нельзя сказать, что Уэллс испугался, но его глаза округлились при виде ее реакции.

– Я отправляюсь на охоту за вашим партнером, с которым вы вместе играли, Уэллс, – бросила она ему. – Вы оба – просто хищники, кружащие вокруг стаи птиц. А знаете, чему учат сельских девочек типа меня? Как нас учат бороться с хищниками? – Она вздернула подбородок, упрямая и стойкая девчонка, воспитанная отцом. Она прямо смотрела на человека, убившего больше людей, чем у нее было пальцев на обеих руках, и не боялась его. – Мы в них стреляем и убиваем их.

У Уэллса чуть глаза не вылезли из орбит, когда он услышал ее слова, и он стал биться всем телом об оргстекло, разделявшее их. Он орал, изо рта летели слюна и кровь, он угрожал ей, выкрикивая одно проклятие за другим. Наконец в помещение ворвался надзиратель.

– Мисс Винтроп! – закричал Стэн и потянул ее за руку. – Пойдемте отсюда.

Но Эбби еще одну секунду оставалась на месте – не двигалась, стояла в полный рост, расправив плечи.

Она оказалась права, и теперь она испытывала облегчение. Хотя колени у нее дрожали, когда Стэн выводил ее из камеры.

Дело было еще не закончено, и до окончания было очень далеко.

Она только начала работу.

## Глава 4


К тому времени, как было оформлено задержание Гарри и его поместили в камеру, наступил вечер. Пол ослабил узел галстука, потом вообще снял его, устроившись в кожаном кресле. В кабинете было тихо, вообще на всем этаже было тихо – большая часть коллег к этому времени ушла домой. Это был относительно спокойный вечер – если вообще можно говорить о спокойствии, когда работаешь в ФБР.

У него было ощущение песка в глазах – он вообще не помнил, когда спал в последний раз. Звонок с сообщением о Брэндоне поступил два… или это было три дня назад? Хейли Эллис работала начальником секретариата у одного из сенаторов, и группу Пола подключили к делу в качестве исключения.

Он радовался, что все прошло так гладко. Обычно дела, связанные с похищением детей (даже если ребенка похищает один из родителей), оканчиваются плохо. В особенности если после похищения уже прошло какое-то время.

В дверь легко постучали, и в открывшийся проем просунулась женская голова с длинными темными волосами. Он жестом пригласил женщину зайти.

– Привет, Грейс!

Она поставила ему на стол чашку с эспрессо и улыбнулась.

Он многозначительно посмотрел на нее и заявил:

– Я все равно не допущу тебя к работе без справки от врача.

Грейс закатила глаза.

– Я не пытаюсь дать тебе взятку. Я просто хочу поблагодарить тебя. Ты сегодня на самом деле отлично поработал.

Пол сделал глоток крепкого кофе, потом еще один – и чувствовал, что с каждым глотком чувствует себя лучше.

– Я испытываю облегчение от того, что все получилось.

– Все получилось благодаря тебе, – сказала Грейс. – Я сама не смогла бы сработать лучше.

На этот раз глаза закатил он. Ему повезло – он работал с несколькими невероятно талантливыми и сильными женщинами. И он вполне с ними справлялся: он вырос с четырьмя сестрами, и такое детство определенно подготовило его к работе с женщинами.

Грейс относилась к тем, кого называют выдающимися. Ей подошло бы и определение «блестящая». Она была опытным, высококвалифицированным психологом и профайлером, а в дополнение к этому и популярной писательницей, книги которой прекрасно продавались. Она обладала невероятной интуицией, проницательностью и интеллектом.

Пол оценивал себя реально. Он не тешил себя иллюзиями, не идеализировал себя и прекрасно понимал, что ему далеко до Грейс в том, что касается мозгов. Да, он был очень хорошим агентом ФБР и, как он надеялся, еще лучшим руководителем группы. Он пытался быть хорошим человеком – и в том, что касалось жизни, и в том, что касалось работы. Но он отличался прямолинейностью. Также он всегда рассматривал ситуацию с максимально возможного количества углов зрения перед тем, как принять решение. Ему нравились правила и методология раскрытия преступлений. Ему нравилось искать детали, все составляющие, все доказательства, тщательно их изучать, а потом соединять все разрозненные куски в единое целое – будто собирать картинку-загадку. Избранный им метод был медленным, и, наверное, во многих случаях преступника можно было бы поймать быстрее, но его метод прекрасно срабатывал и помогал ему самому, а также его стране, которую он любил и которой хорошо служил.

– Домой заедешь перед вылетом? – спросила Грейс.

Пол покачал головой. Он завтра собирался лететь в Калифорнию, или правильнее было бы сказать, уже сегодня, так как «завтра» уже наступило, как он понял, взглянув на часы, стоявшие у него на столе.

– Мне нужно быть в аэропорту через три часа. Сейчас закончу здесь со всеми документами и сразу поеду. Чемодан у меня в машине.

– С нетерпением ждешь встречи с семьей? – спросила Грейс.

– Всегда хорошо вернуться домой, – произнес он, но тут же понял, что Грейс уловила в его тоне отсутствие эмоций даже до того, как он сам услышал, что в его словах нет радости и восторга, с которыми некоторые люди говорят о доме.

Пол мысленно поморщился. Находясь рядом с Грейс, он старался расслабляться, а не находиться в постоянном напряжении. Она на самом деле была верным другом, потрясающим агентом ФБР, совершенно необходимым членом его группы. Ее работа была так важна именно благодаря ее способности видеть людей – она видела человека так, словно смотрела ему в душу сквозь стекло. С членами группы была достигнута договоренность, что Грейс не будет применять в их отношении свои профессиональные навыки… по крайней мере находясь рядом и глядя им в лицо. Но иногда ее невероятно активный мозг просто не мог остановиться и вскрывал истину.

Он ждал, что Грейс что-то скажет по поводу его признания Гарри. Пол задумывался, не догадалась ли она об этом еще раньше, до того, как услышала его признание, – в смысле о том, что он рос с отцом-алкоголиком. «Вероятно, давно догадалась, – решил он и усмехнулся про себя. – Что ж поделаешь, с ее-то проницательностью!» Оставалось только смириться. Но Грейс с уважением относилась к частной жизни, по крайней мере его жизни, поэтому и не стала ничего упоминать.

Иногда он задумывался, а не догадалась ли Грейс о том, что было на самом деле. Не вычислила ли она ту самую правду? То, что помогло ему стать тем, кем он стал. То, что заставило его выбрать именно этот жизненный путь.

Он ни с кем этим не делился. Даже с Мэгги, женщиной, на которой он собирался жениться до того, как его прошлое вынудило их расстаться. Он любил Мэгги, но не смог делиться с нею темными эпизодами из своего прошлого, которые сформировали его будущее – и его самого.

По мере того, как приближалось время поездки домой, Пол все чаще задумывался о том этапе своей жизни. Он в последнее время много думал о ней. О Касс. Ему до сих пор было трудно даже мысленно произносить ее имя, не то что упомянуть его вслух, хотя прошло уже пятнадцать лет.

– … еще один?

– Что?

Пол резко дернулся, выходя из задумчивости, и увидел, как хмурится Грейс, глядя на него с беспокойством.

– Кофе. Хочешь еще один эспрессо? – повторила она. – Похоже, тебе нужно выпить еще одну чашечку. Ты уверен, что сам в состоянии доехать до аэропорта? Я могу вызвать тебе машину. Или сама могу тебя отвезти.

– Со мной все в порядке, – заверил он ее. – Не надо мне больше кофе. Я сейчас думал о поездке домой. Я же там не был несколько лет.

Выражение лица Грейс изменилось – теперь оно выражало не обеспокоенность, а сочувствие.

– Конечно, я все понимаю, – воскликнула она. – Годовщина смерти или дня рождения отца заставляет вспомнить обо многих вещах.

Он кивнул. Это было только наполовину правдой. Его отец умер уже пять лет назад, и каждый год семейство Гаррисонов собиралось на его день рождения в родовом доме, стоящем в окружении плодовых деревьев, чтобы почтить его память. Пол не приезжал последние два года из-за расследований, которыми занимался. Его семья понимала важность его работы, которую он не мог бросить, но когда мать позвонила в этом году, он услышал в ее голосе надежду на встречу с единственным сыном. Она очень хотела, чтобы он приехал. И он решил приехать, ради нее.

– Не буду тебе больше мешать – занимайся своими бумагами, – сказала Грейс, встала и направилась к двери.

– Следи за Зоуи, пока меня нет, чтобы не сожгла тут все, – попросил он.

– Это было всего один раз! – воскликнула Грейс. – Это был совсем маленький пожар, и его быстро потушили. И я даже не оставалась за старшую, когда ты ездил на ту конференцию. Вместо тебя оставался Гэвин.

Пол рассмеялся.

– Именно поэтому я на этот раз оставляю старшей тебя!

Грейс самодовольно улыбнулась в ответ.

– Желаю хорошо провести время с семьей!

– Спасибо. И спасибо тебе, что встаешь у руля, пока меня не будет.

– Это само собой разумеется, – сказала Грейс. – Счастливого пути и мягкой посадки!

Оставшись в одиночестве, он снова вернулся к документам. Но на этот раз у него совсем не получалось отделаться от мыслей о доме и прошлом.

Он помнил Касс красивой и яркой семнадцатилетней девушкой, которой никогда уже не исполнится восемнадцать. У нее были длинные каштановые волосы, мягкий и приятный голос, но он не мог вспомнить ее смех. Те моменты, когда она смеялась, теперь стали туманными воспоминаниями. А она превратилась в надгробную плиту из белого мрамора, слезы, льющиеся из глаз миссис Мартин, и ее слова: «Почему же ты не был вместе с ней в тот вечер, Пол?»

Он вздохнул, при мысли о доме у него заныло сердце. Он помнил ряды миндальных и оливковых деревьев, уходившие к горизонту – настолько, насколько видел глаз, и мысленно видел девушку, которая ушла так рано, но повлияла на всю его дальнейшую жизнь, сформировала его, даже не зная об этом.

## Глава 5


Эбби поздно добралась домой – она припарковала свой видавший виды пикап «Шевроле» перед сараем почти в два часа ночи. Фары ее машины высветили часть оловянной кровли, и она заблестела в их свете. Сарай давно следовало покрасить – ржаво-красная краска потускнела.

Когда она вошла, в доме стояла тишина. Роско, старый пес пиренейской горной породы, гавкнул один раз, а при виде нее сразу же завилял хвостом. Раньше он охранял стадо коз, которые паслись на северном поле.

– Привет, мой хороший! – Эбби почесала ему за ушами. Это был огромный белый зверь, который внешне больше походил на белого медведя, а не на собаку.

Теперь Роско был уже слишком стар, чтобы пасти скот. Он обычно дремал в каком-нибудь дверном проеме – том, который считал необходимым охранять в этот день. Это был пес с прекрасным характером, время от времени он сам отправлялся на прогулку на северное поле и выглядел обескураженным, словно хотел спросить, куда делось его стадо.

Когда у отца Эбби диагностировали рак кишечника, она продала коз, потому что просто не могла заниматься всем – стадом, садом и ухаживать за отцом. Иногда она подумывала о том, чтобы снова завести стадо – ее садовник то и дело говорил, что козы могли бы помочь ее земле. Ведь здесь столько лужаек, которыми никто не занимается. На них вполне можно было бы пасти коз. И это определенно развеселило бы Роско.

Эбби знала, что ей следует поспать, но она давно страдала бессонницей, и ей совсем не помогли те годы, когда она ухаживала за отцом. И вообще она всегда была «совой», привычка работать ночью давно укоренилась. Плюс ее мозг продолжал работать, снова и снова прокручивая в голове каждую секунду встречи с Уэллсом.

Она вообще больше ни о чем не думала во время долгой дороги домой. Эбби гордилась тем, что ей пришлось всего лишь раз остановиться у обочины, когда ее стошнило. У нее кружилась голова от выброшенного в кровь адреналина, страха, понимания того, что настоящий убийца Касс все еще разгуливает на свободе. Ей было физически плохо от мысли, что он оставался на свободе все это время. У нее живот скрутило от этого.

Она проверила, достаточно ли у Роско воды и еды, а затем нет ли записок на пробковой доске в прихожей: работники ее фермы оставляли ей на этой доске записки, если не могли дозвониться на мобильный телефон. Потом Эбби сбросила туфли и обула резиновые сапоги.

– Как насчет ночной прогулки? – спросила она у Роско, который сразу же с энтузиазмом завилял хвостом, только услышав слово «прогулка».

Выходя из дома, Эбби сняла с вешалки одну из вязаных крючком шалей, которую носила еще ее бабушка, и закуталась в нее. В одной руке она держала фонарь, в другой поводок – и они с Роско отправились на прогулку.

* * *

Сад Винтропов представлял собой шестьдесят гектаров миндальных деревьев, двадцать гектаров оливковых деревьев и четыре гектара, занятые виноградником. Хорошего вина из этого винограда никогда не получалось, но они делали небольшие партии хорошего уксуса из виноградного сусла. Эти восемьдесят четыре гектара были историей ее семьи. Многие поколения Винтропов вложили в них свою кровь, пот и слезы.

В юности это место казалось ей клеткой. Она отчаянно хотела уехать из Кастелла-Рок, исследовать другие места, встретить новых людей. Она думала, что просто задохнется, если сделает так, как хотел ее отец, – а он ожидал, что она останется. Возможно, если бы все сложилась по-другому, она бы и осталась и никуда не уезжала.

Но Касс… Ее смерть изменила все.

Эбби открыла ворота в сад, пропустила вперед Роско, который тут же натянул поводок. Пес не хотел ждать, пока она закроет за ними ворота. Деревья стояли перед ней ровными рядами, многочисленные ряды старых деревьев. Хороших деревьев.

«Твои корни здесь, Эбби, прочные корни, – часто говорил ей отец. – Это твои корни!»

В детстве она любила играть в прятки среди рядов этих деревьев. В подростковом возрасте она приходила сюда с мальчиками. Она помнила, как позволяла прижать себя спиной к стволу дерева и как неопытные руки с жадностью исследовали ее тело, а она легкомысленно смеялась. И неопытные губы с жадностью впивались в ее собственные, это была еще не любовь, но они приближались к ней. Все было в новинку и просто великолепно!

Листва была пышной, ветки потяжелели от орехов, деревья отбрасывали сильную тень и скрывали ее. Эбби попала в объятия сада, небо исчезло из вида под густой листвой. Здесь было прохладно, и она вдохнула запах приближающегося дождя и влажной земли.

Она шла все дальше и дальше, все больше углубляясь в сад, где на протяжении всей ее жизни ее хранили эти корни и ветви, и снова подумала о Касс. И о Говарде Уэллсе.

Когда Эбби вернулась домой, она даже не думала писать книгу о Касс. Все ее силы были направлены на отца, она делала все, чтобы он поправился. Но этого не случилось. Но она все равно боролась с его смертельной болезнью, боролась и на последней стадии, и занималась садом, который было нужно возвращать к жизни. А к тому времени, как она смогла поднять голову, вздохнуть и оглядеться вокруг, уже прошли годы. Ей требовалось что-то поменять в жизни.

Она больше не хотела просто писать статьи для журналов и сайтов, основанные на журналистских расследованиях. Ей хотелось чего-то большего. Чего-то личного. А когда мать Касс попросила ее написать о своей дочери, Эбби не могла отказать. Вот так Эбби и начала писать книгу о жизни Касс – и о потере Касс. Историю города, где объявлен траур… города, где витал призрак ужасного человека, которого невозможно понять, и жила последняя убитая им девушка.

Она не хотела сосредотачивать внимание на Уэллсе, и без нее уже написали немало книг о методологии и психологии доктора Экс. Эбби не была психологом, ее не интересовало составление его психологического портрета, и она не хотела тратить чернила, бумагу и слова на описание принесенного им зла. Почему-то, когда кто-то рассказывает о подобных ему убийцах, ужасных, мерзких, оскверняющих человечество, частью которого они тоже являются, жертвы теряются на их фоне.

А ей хотелось рассказать историю Касс.

Но начав журналистское расследование, она обнаружила новый поворот. Впервые мысль о том, что в деле что-то не так, змеей просочилась в ее сознание после сравнения допросов Уэллса, проведенных шерифом, и допросов, проведенных ФБР. Пришлось приложить немало усилий, чтобы добыть и те, и другие записи. Она выпрашивала, убеждала, но получила то, что хотела. Дело очень быстро забрало ФБР, но арестовывали Уэллса местные полицейские, и они же первыми его допросили.

– Эбби?

Голос заставил ее резко дернуться и вывел из задумчивости. Роско залаял, натянул поводок.

Она была уверена, что бредит, когда увидела человека, вышедшего из тумана, и когда смогла его рассмотреть.

Это был он. Он стоял перед ней, словно ответ на все вопросы, которые она себе задавала. Мгновение Эбби просто неотрывно смотрела на него, раскрыв рот. Затем она пришла в себя и произнесла одно слово:

– Пол!

Роско все так же тянул поводок, поэтому Эбби щелкнула пальцами.

– Сидеть.

На красивом лице Пола появилась улыбка – такая знакомая, но одновременно и какая-то другая, не такая, как она помнила. Вокруг глаз появились морщинки, которых там раньше не было. Но волосы остались те же – густые, золотистые и непослушные, они постоянно лезли ему в голубые глаза.

– Прости, я не хотел тебя пугать.

Он раскрыл объятия, и она шагнула в них, позволив себя обнять. От него пахло так, как пахнет сад, как пахнут молодые зеленые листья, как пахнет лето. И в ее памяти тут же всплыли воспоминания, которые ей хотелось бы забыть, и обещания, которые она нарушила.

Эбби закрыла глаза, пытаясь вдохнуть все эти запахи и одновременно пытаясь успокоить бешеный ритм своего сердца.

Сейчас сердце колотилось у нее в груди даже сильнее, чем тогда в тюрьме. Оно стучало как молот, и при этом, находясь рядом с Полом, ей нечего было бояться.

Только своей собственной слабости.

– Я очень рад тебя видеть, – сказал он, когда они наконец оторвались друг от друга. – А что ты так поздно гуляешь?

– Это мой сад, – ответила она, мгновенно меняя тон. Она непроизвольно приняла оборонительную позицию, готовая дать отпор. – Если хочу, могу гулять здесь среди ночи.

Он улыбнулся еще шире.

– Ты все такая же. Нисколько не изменилась!

Эбби скрестила руки на груди. Теперь Роско знал, что они встретили друга, и спокойно сидел у ее ног, высунув язык на впечатляющее расстояние.

– Давно мы не виделись, – произнесла она многозначительно.

Два года. Она прекрасно помнила их последнюю встречу. Закончилась она очень неприятно.

Эбби виделась с матерью Пола каждые выходные на фермерском рынке, и пожилая женщина любила пожаловаться на сына, который никогда не приезжает ее навестить. Тэнди Гаррисон была бой-бабой, а не женщиной. Может, вам доводилось таких встречать. Она никогда не была женой фермера, она сама была фермером, и занятие сельским хозяйством всегда было у нее на первом месте. Главное дело ее жизни!

На протяжении всей жизни Эбби Гаррисоны были их ближайшими соседями, если слово «ближайший» вообще уместно, когда дома разделяют многие гектары земли. В свое время именно Тэнди организовала старых друзей ее отца, чтобы те раз в неделю сидели с больным, чтобы дать Эбби хотя бы короткую передышку. Тэнди относилась к тем людям, которые заботятся о своих, а она считала своими всех жителей Кастелла-Рок.

Эбби была ей благодарна и восхищалась ей. В детстве и отрочестве Тэнди не то что заменила ей мать, но наиболее близко подошла к выполнению этой роли. Теперь Эбби стала взрослой женщиной, и Тэнди давала ей ценные советы по поводу всего, связанного с садом. Эбби обращалась именно к ней, когда ей требовалось с кем-то проконсультироваться.

– Я приехал на годовщину, – сообщил Пол. – Придешь помянуть моего отца?

– Конечно, – кивнула Эбби.

Они посмотрели друг на друга. Пауза затягивалась.

Им не должно быть так неуютно и неловко! Они не должны стесняться друг друга. Она же знает его всю жизнь. Это же соседский парень. Она тысячи раз перебегала через луг, разделяющий владения их семей, когда искала его. Он был первым, с кем она поцеловалась, когда ей едва исполнилось шесть. И она «вышла за него замуж», когда им обоим было по семь лет. Тогда они обменялись дешевыми колечками, которые украли у одной из его сестер.

Он был вплетен в течение ее жизни, он был частью многочисленных событий. Когда Пол стал встречаться с Касс, это казалось понятным и разумным. Они очень подходили друг другу. И Эбби была счастлива от того, что двое самых близких ей людей любят друг друга.

Но к семнадцати годам все изменилось. Они все изменились.

За исключением Касс. Касс не успела прожить достаточно долго, чтобы измениться.

У Эбби все скрутило внутри, когда давно загнанная в глубины памяти мысль снова всплыла на поверхность.

– Мне пора возвращаться, – сказала она, кивая в направлении своего дома. – Уже поздно.

Пол кивнул, засунул руки в карманы и на какое-то мгновение стал тем парнем, которого она знала. Он выглядел как раньше, так был похож на себя прежнего, что у нее перехватило дыхание.

– Я…

«О боже! Пожалуйста, пусть он об этом не вспоминает, – подумала Эбби. – Пусть говорит о чем угодно, только не об этом».

Их последняя встреча закончилась кошмарно. Эбби оплакивала отца. Они оба много выпили. И все получилось ужасно. С тех пор они ни разу не разговаривали. С тех пор он ни разу не приезжал домой. Ей очень не нравилась мысль, что именно она послужила этому причиной.

– Я рад тебя видеть, – сказал он. – Я рад, что ты завтра к нам придешь.

– Я не могу пропустить этот день, – ответила она, потом мысленно отругала себя. Ведь она же знала, что он-то в последние годы не приезжал. В первый раз она подумала, что из-за нее. Но Тэнди сообщила ей, что он занят расследованием какого-то дела. Эбби надеялась, что это правда. Ей очень не нравилась мысль, что случившееся между ними не дает ему встретиться с членами своей семьи и поддержать их традиции.

– Значит, мы завтра увидимся.

– Да.

Она развернулась и пошла прочь, но сделав несколько шагов, услышала:

– Спокойной ночи, Винни.

Это было ее детское прозвище, так ее называли только он и Касс. Услышав его, она почувствовала, как слезы непроизвольно навернулись на глаза.

Она сделала глубокий вдох, крепче сжала поводок и пошла дальше вместе с Роско между рядов деревьев. А Пол остался позади.

По крайней мере, это у нее хорошо получалось. Она умела оставлять прошлое в прошлом.

## Глава 6


Два года назад

Похороны получились красивыми. Эбби очень постаралась, чтобы все прошло так, как нужно. А теперь у нее болела каждая косточка в теле, она едва передвигала ноги, поднимаясь на крыльцо своего дома. Последние полторы недели она носилась как угорелая, пытаясь все организовать. Требовалось договориться о поминальной службе, о цветах, напитках и закусках, составить программу.

А теперь все наконец закончилось.

Теперь она сможет предаться горю. В одиночестве. Без доброжелателей и заботливых соседей, и всех тех, кто пришел в церковь и просто хотел помочь.

Ей просто нужно было добраться до дома и лечь.

– Эй, Винни!

Его голос прозвучал тихо и немного хрипло, такой знакомый голос! Она почувствовала, как теплая волна облегчения тут же омыла ее.

Он пришел.

Эбби повернулась и увидела Пола, стоявшего у первой ступеньки крыльца. Выглядел он так, будто только что сошел с самолета. Волосы были растрепаны, рубашка смята, ворот расстегнут.

– Прости, что не успел на поминальную службу, – сказал он.

– Я рада, что ты приехал, – ответила она. – Заходи.

Они устроились в кухне с бутылкой виски, и все было так, как в старые добрые времена. Они подняли тост за ее отца, за хорошие воспоминания, но с каждым новым стаканом начинали всплывать совсем другие воспоминания, совсем не о хорошем.

– Как работа? – спросила Эбби, когда они переместились в гостиную и устроились на диване рядом друг с другом. Она положила ноги ему на колени, и он играл с ее маленьким ножным браслетом – нанизанными на цепочку звездочками – и улыбался.

– Какая симпатичная штуковина, – заметил Пол.

– Мне ее подарила твоя племянница, – сообщила Эбби.

– Которая?

– Робин. Она просто милашка! И такая всегда спокойная.

– Ты удивлена?

– Ну, это же ребенок Джорджии, – ответила Эбби.

Пола развеселил ее ответ, он смеялся так долго и так громко, что Эбби поймала себя на том, что смотрит на его губы и не может оторваться, и на морщинки, появляющиеся в уголках его голубых глаз. Она почувствовала, как внутри у нее что-то шевельнулось – и это что-то не имело никакого отношения к виски.

И это что-то можно было заглушить только еще большим количеством виски. Потому что иначе…

Иначе она бы свесила свои ноги, забралась бы к нему на колени, взяла его лицо в свои ладони и поцеловала его.

Не то чтобы она об этом не думала раньше. Но сейчас она могла думать только об этом.

Она знала, как это – целоваться с ним.

В тот раз они были еще подростками и оба страдали. Их объединило общее горе. Они плакали вдвоем, потеряв Касс, они были еще очень юными, и им отчаянно требовалось хоть какое-то успокоение. И они могли немного облегчить страдания друг друга.

И сейчас будет точно так же.

«У тебя горе, Эбби, ты потеряла отца, – сказала она сама себе. – Ты не должна проявлять слабость. Отцу бы это не понравилось».

Но кто, черт побери, знал, чего на самом деле хотел ее отец? Эбби предполагала, что он по-своему ее любил. Но он никогда не собирался растить дочь в одиночестве. Потеря жены и матери стала эмоциональным шоком, и они оба так никогда и не смогли окончательно оправиться от этого удара и разобраться со своими отношениями.

И теперь не смогут уже никогда.

Эбби выпила еще виски, пытаясь заглушить желание, горе и боль. Сколько же она уже выпила?

А это имеет значение? Отец мертв, Касс мертва, и теперь она осталась одна. Есть еще Пол, который появляется, когда находит время, чтобы приехать.

– Ты о ней когда-нибудь думаешь? – спросила Эбби. Она внезапно поняла, что должна поднять эту тему, потому что если они будут говорить о Касс, то она сама не станет думать о сидящем рядом с ней мужчине, о том, какой он хороший, какой правильный, и о том, как от его улыбки она ощущает радость, будто внутри ее зажигаются огни на новогодней елке.

Сколько раз призрак Касс оказывался между ними? Эбби сама его туда помещала. Она потеряла счет. Это же такой удобный барьер, за которым можно скрыть свои истинные чувства.

«Ты у нас мученица», – она буквально слышала голос Касс у себя в голове. Она определенно слишком много выпила. Эбби поставила бутылку с виски на самодельный кофейный столик на колесах, снятых с телеги, и откинулась на спинку дивана.

– Иногда, – сказал Пол, и Эбби сначала даже не поняла, что он отвечает на ее вопрос. – Обычно в ее день рождения. Я периодически звоню миссис Мартин и спрашиваю, как она.

– Очень мило с твоей стороны.

– Не знаю… – медленно произнес он. – Иногда я думаю, что это в большей степени чувство вины, чем что-то еще.

– Тебе не за что себя винить, – заметила Эбби.

Ей же, с другой стороны…

«Не думай об этом!»

– Мне ее не хватает, – тихо сказала Эбби. – Я думаю о том, кем бы она могла стать.

Пол молчал. Эбби хотелось бы знать, позволяет ли он себе думать о тех же вещах. Или это слишком болезненно?

– Она бы гордилась тобой, – сказал Пол.

Эбби попыталась вопросительно приподнять бровь, но у нее возникло ощущение, что она выглядит нелепо, потому что его глаза смеялись и блестели, когда он на нее смотрел.

– После того, как она так дразнила меня за то, что я вошла в редколлегию школьной газеты в тот год, когда мы перешли в старшие классы? Она долго не могла успокоиться. Она же меня этим изводила!

Эбби рассмеялась.

– Она тебе завидовала, – пояснил Пол. – Она сама мне в этом призналась после того, как я ей сказал, что она ведет себя как сволочь.

Эбби почувствовала, как губы невольно расплываются в улыбке после этого откровения, но заставила себя не растянуть их слишком широко. Не время для улыбок.

– Именно поэтому она передо мной извинилась? Она же испекла для меня пирог и принесла мне его с извинениями, а я не поняла, за что.

– Ну, я не советовал ей печь пирог, – сказал Пол. – Но да, я сказал ей, что ведет она себя отвратительно. И ведь на самом деле это было неправильно! Она боялась, что ты станешь дружить с умными ребятами и бросишь ее.

– Я никогда бы этого не сделала, – очень эмоционально прошептала Эбби. У нее было тяжело на сердце от одной мысли, что Касс могла о ней так думать. Эбби до сих пор было трудно принять тот факт, что в конце своей жизни Касс была о ней гораздо худшего мнения.

– Я знаю, – тихо произнес Пол. – И в глубине души она тоже знала. Она просто боялась тебя потерять. Касс знала, что когда-нибудь ты уедешь учиться в колледж, а она…

– Она хотела остаться, – закончила за него фразу Эбби. Касс не хотела уезжать из Кастелла-Рок. Она хотела жить здесь. Она не была одной из тех девочек из маленьких городков, которые лелеют большие мечты о крупных городах. Все ее мечты были связаны с домом. – И она на самом деле осталась здесь навсегда.

– Эбби! – Он повернулся всем корпусом и теперь смотрел ей в лицо, потом положил ладонь ей на щеку и смахнул неожиданно появившуюся слезинку. – Прости. Мы не должны говорить о таких вещах. Это тяжело. В особенности сегодня.

Да, она сегодня похоронила отца. Боже, как она устала! Эбби слегка содрогнулась и выдохнула воздух. Она осознала, что осталась совсем одна, и при этом она чувствовала тепло, исходившее от его руки, когда его пальцы касались ее кожи.

Это было такое приятное ощущение – его кожа касалась ее кожи. Это навеивало воспоминание о чем-то, что она давно потеряла. Пол поднял руку, казалось, что она поднялась сама, будто обладала собственным разумом, и накрыла ее ладонь.

Их глаза встретились, сердце судорожно билось в груди у Эбби, ее душа кричала «Да!», а Пол гладил ей шею большим пальцем и ласково повторял ее имя.

Поцелуй получился легким как перышко. Это был скорее намек, предложение, когда еще остаются сомнения, когда желание сдерживается с силой. И когда ее губы раскрылись под его губами, она почувствовала, как по всему телу разливается жар. Наконец-то эта волна накатила на нее, заслоняя все остальное, пусть и на одно мгновение.

На мгновение в этом мире остались только они двое, и не существовало ничего больше. Он запустил руки ей в волосы, а его губы исследовали ее губы, снова и снова целуя. Она почувствовала на языке вкус его языка – вкус виски и чего-то острого, похожего на специи.

На мгновение не осталось истории, прошлого, будущего. Ничего. Только они вдвоем.

Только они.

Но потом это мгновение закончилось, и она вспомнила.

Касс.

Эбби резко дернулась, отодвинулась от него, вообще встала с дивана, пытаясь не обращать внимания на то, как он тянулся к ней, даже когда уже уходила.

– Ты пьян. И я пьяна. Мы… Это неправильно, – дрожа, сказала она, пытаясь заглушить ощущения внутри. А ей казалось, что внутри у нее сформировалась пустота или дыра, в которую следовало отправить воспоминания о его губах на ее собственных, чтобы они не мучили ее до последнего дня ее жизни.

– Эбби! – произнес он хрипло и медленно. И звук его голоса пронзил ее, как пуля.

– Не надо! – умоляюще сказала она. – Не дай мне обесчестить ее память. Пожалуйста, не делай этого со мной.

– Подожди… – попросил Пол, но Эбби уже резко развернулась и поспешила наверх. У нее болело сердце, и для этого имелось много причин.

На следующее утро она проснулась с дикой головной болью.

Когда она спустилась вниз, в гостиной никого не было, но на кофейном столике лежала записка.

В ней было одно слово: «Прости».

## Глава 7


Пол смотрел на луг, который разделял сад, принадлежавший его семье, и сад, принадлежавший Эбби. В центре луга поставили ряды столов для пикника, в высокой траве тут и там виднелись яркие пятнышки – здесь росли люпины и калифорнийские маки. Повсюду стояли оловянные ванночки со льдом, заполненные бутылками с фирменной домашней содовой водой, приготовленной по старинному рецепту. После того как отец Пола прекратил пить, он стал в больших количествах потреблять содовую, и ее изготовление стало его хобби. После смерти отца эстафету подхватила сестра Пола Фей. Также был приготовлен большой мангал для барбекю, там уже тлели угли, а над ними шипели куски говядины и курятины.

Мероприятие прошло очень хорошо. Они рано встали и прогулялись к холму в дальней части их земли. Там был установлен простой деревянный крест. Урна с прахом отца стояла дома на каминной полке, но этот холм был любимым местом отца Пола и стал священным для его матери. Пол знал, что она часто туда ходит, потому что только в этом месте ощущает близость с ним. Поэтому считалось правильным каждый год собираться у этого холма и поминать там человека, благодаря которому они все стали теми, кем стали.

А теперь пришло время отдать ему должное так, как он хотел бы сам, – организовать праздник, на котором звучит хорошая музыка, подают вкусную еду и собираются добрые друзья.

– Дядя Пол! – к нему бросилась Робин, его старшая племянница, дочь сестры Джорджии, и обняла его. – Я так рада, что ты приехал!

Он прижал ее к себе.

– Я тоже, – сказал он и на самом деле радовался, несмотря на трудный день.

– Пойдем, сядешь рядом со мной. – Робин потянула его за руку, направляясь к расставленным на лугу столам. – Я хочу с тобой поговорить.

Пол пошел вслед за ней, и они устроились в конце одного стола, подальше от толпы. В воздухе висел запах жареного мяса, над лугом звучала музыка и голоса собравшихся людей.

Его отцу бы все это понравилось. Смех. Вся семья в сборе. Еда. Друзья. Праздник жизни в память о нем вместо какой-то печальной церемонии. Пол посмотрел на мать и улыбнулся, подумав, как повезло его отцу – как повезло всем его родственникам иметь такую сильную и душевную женщину во главе семьи.

– Как дела в школе? – спросил он у Робин, взял печенье из одной из ваз и обмакнул в знаменитую нектариновую сальсу, приготовленную его сестрой Фей.

Он помнил этот соус именно таким: терпкий, с сильным фруктовым запахом. Его нужно долго варить на медленном огне. Он любил пошутить над Фей и всегда говорил ей, что ей следует разливать эту нектариновую сальсу по банкам и продавать. И она серьезно отнеслась к его предложению. Теперь сальса от тети Фей вместе с другими фирменными приправами и целая линия содовой воды продавались по всему западному побережью и только в самых лучших бакалейных лавках. Несколько месяцев назад на Фей вышли Costco и Trader Joe’s229. Расширение производства потребовало немалых усилий, но суматоха была как раз стихией Фей, она словно черпала в ней энергию. До того как стать знатоком сальсы и содовой воды, Фей работала фельдшером на станции «Cкорой помощи». Она до сих пор трудилась в добровольческой пожарной охране в городе.

– В школе все отлично, – ответила ему Робин. – Я занимаюсь углубленным изучением информатики, смогла записаться на все курсы, на которые хотела. И еще мне удалось успешно пролоббировать свою кандидатуру, чтобы совет школы позволил мне присоединиться к команде борцов.

– Об этом я слышал, – кивнул Пол.

Робин на самом деле произвела на него невероятное впечатление. Когда она записалась на борьбу, тренер отказался включить ее в свою группу, потому что она девочка. Это стало для нее тяжелым ударом – ведь Робин с раннего детства занималась смешанными единоборствами. Но отказ ее не остановил – этим она очень сильно походила на свою бабушку. Робин начала борьбу за свои права, дошла до директора школы, потом совета школы и победила.

Она также победила в трех из первых шести схваток. Оказалось, что у нее есть талант к разным видам борьбы.

– Мальчики в вашей команде тебя не обижают? – обеспокоенно спросил он. – Не осложняют тебе жизнь?

Робин покачала головой.

– У нас прекрасные отношения. Многие из них вместе со мной начинали заниматься смешанными единоборствами. Они меня уважают. Только один тренер считает, что я ненормальная.

– Ты нормальная, – твердо сказал Пол, прикидывая, есть ли у него время заглянуть в школу и немного побеседовать с тренером Пэттеном. Пол его помнил: Пэттен как раз начинал тренировать, когда Гаррисон заканчивал школу. Уже тогда тренер строил из себя крутого парня и отличался сексистскими наклонностями. Определенно, он не смог побороть в себе мужской шовинизм. В те годы, когда Пол играл в бейсбол в школьной команде, Пэттен жаловался, что ему еще приходится заниматься с командой девочек, игравших в софтбол. – Если тренер Пэттен будет тебя доставать, звони мне, я поговорю с этим мудаком.

– Дядя Пол!

Она рассмеялась, услышав, как он выражается, и Пол тоже рассмеялся. Ее мать Джорджия ненавидела, когда люди ругаются и выражаются. Его старшая сестра была очаровательной и милой женщиной, но совсем не современной и во всем придерживалась строгих правил. И как частенько случается, у такой правильной матери вымахала дочь (уже сто семьдесят пять сантиметров), которая носила на голове нечто невероятное и обладала взрывным и бойцовским характером.

«В ней больше от Джейсона, чем от меня, – обычно говорила сестра Пола с улыбкой. – И поэтому я люблю ее еще больше».

– Я на самом деле рад, что тебе нравится учиться, – сказал он. – Мать уже что-то говорила тебе про колледж? Есть какие-то идеи?

– На самом деле я как раз об этом хотела с тобой посоветоваться, – ответила Робин.

– Да? – удивился Пол. – Ты хочешь поступать в колледж в округе Колумбия? Или просто где-то на восточном побережье? Я с радостью устрою тебе экскурсию, если хочешь.

– Дело не в этом, – ответила Робин. – Хотя, конечно, мне хотелось бы поездить по восточному побережью. Дело в том…

Она оглянулась, осмотрела толпу гостей. Пол понял, что Робин ищет глазами свою мать – проверяет, чтобы та оказалась вне пределов слышимости. Ему стало любопытно, и он склонился поближе к племяннице.

– Я хотела с тобой посоветоваться. О ФБР.

– В смысле?

– Я знаю, что вначале должна получить диплом – иначе мою кандидатуру вообще не будут рассматривать в «Куантико»230, – заявила Робин. – И я знаю, что мне должно исполниться двадцать три года. Но я хочу узнать, какие дипломы или школы для меня предпочтительнее, если моя конечная цель – ФБР.

У Пола перехватило дыхание от нахлынувших эмоций.

– Ты хочешь служить в ФБР? – спросил он. Если она знает требования, предъявляемые к поступающим в «Куантико», то очевидно, что она занималась изучением этого вопроса.

– Да, – кивнула Робин. – Я хочу помогать людям. Я хочу служить своей стране. Я хочу быть как ты, дядя Пол.

Ему внезапно показалось, что он не сможет удержать судорожно бьющееся в его груди сердце. И еще у него внутри нарастала гордость.

– Как ты думаешь… Как ты думаешь, я им подойду? – спросила Робин, на ее круглом, покрытом веснушками лице отразилась неуверенность.

– Да, – кивнул Пол. – Ты относишься как раз к тому типу молодых женщин, которые требуются ФБР. Ты умна, способна, быстро соображаешь, и если твоя мама не преувеличивает, когда хвастается твоими успехами, то у тебя еще и настоящий талант к языкам.

– В этом году я изучаю испанский и французский на четвертом уровне, – сообщила Робин. – И еще дополнительно китайский. Папа нашел для меня онлайн-курс. Мы вместе изучаем китайский.

– Это все – очень большие плюсы при поступлении на службу в ФБР, – сказал Пол. – И ты еще находишься в прекрасной физической форме и можешь за себя постоять. Это тоже большие плюсы. Хотя нам придется поработать над стрельбой.

– Нам? – переспросила она.

– Если хочешь, следующим летом можешь при- ехать ко мне и пожить у меня какое-то время. Конечно, я не смогу брать тебя с собой, когда буду выезжать на места совершения преступлений, но на стрельбище мы можем съездить. Познакомишься с моей группой, съездим на экскурсию в «Куантико», покажу тебе наше главное здание, чтобы ты прониклась атмосферой. Сама поймешь, вписываешься или нет. Я думаю, что это как раз твое.

Робин робко и неуверенно улыбнулась.

– Как ты думаешь, мама меня отпустит?

Ах, вот оно что еще. Нельзя сказать, что Джорджия чрезмерно опекала дочь, но Робин была единственным ребенком. Старшая сестра Пола долго лечилась от бесплодия, роды были очень тяжелыми, и больше они с Джейсоном не могли иметь детей. Они вкладывали всю свою энергию в Робин и многочисленных родственников. У Робин были двоюродные братья и сестры примерно ее возраста, а поскольку все они были Гаррисоны, всех их можно было считать родными. Их так растили.

Пол был единственным, кто уехал из Калифорнии. По крайней мере, до тех пор, пока Робин не покинет гнездо через два года. Она была старшей внучкой его матери, и он знал, что и Джорджия, и его мать одновременно испытают гордость и ужас, узнав, что Робин хочет делать карьеру в ФБР.

– Я поговорю с ней, – пообещал Пол.

– Она ничего не знает. Ничего про ФБР, – объяснила Робин. – Думаю, что она будет не очень рада. Может, даже немного разозлится. Она о тебе сильно беспокоится.

– Твоя мать вообще обо всех беспокоится, – с улыбкой сказал Пол. – Но у нее есть основания для беспокойства. У меня не самая безопасная работа.

Он не рассказывал своей семье о том, что с ним произошло почти год назад, о том, какую цену пришлось заплатить. И до сих пор раза три в неделю он просыпался в холодном поту, чувствуя вес пояса смертника, начиненного взрывчаткой, на своем теле. По форме это даже был не пояс, а жилет. Бывают фантомные боли, у него были фантомные воспоминания о том, как жилет с взрывчаткой прикасался к его коже. Сначала он каждую ночь просыпался в холодном поту, так что можно было считать, что теперь он добился некоторого успеха. Как-то Грейс прямо спросила его о ПТСР231 во время одного трудного дела. Тогда он постоянно прикрывал ее, опасаясь, что кто-то из его группы пострадает. После разговора с Грейс он заставил себя снова посещать сеансы психотерапии.

– Но работа того стоит, правда? – спросила Робин очень серьезным тоном. – Иначе ты бы не стал служить в ФБР.

– Да, стоит, – согласился Пол, пытаясь не думать о весе жилета с взрывчаткой, давящем на грудь.

– О чем это вы тут разговариваете?

Его мать устроилась рядом с ним и обняла его.

– О, просто думали о том, что Робин могла бы приехать ко мне в Вашингтон следующим летом, – ответил Пол. – Посмотреть несколько колледжей на восточном побережье. Хотя, конечно, вначале нужно спросить разрешения у Джорджии и Джейсона.

– Прекрасная идея, – поддержала Тэнди. – Сынок, у нас почти закончилась домашняя сарсапарилла232. Эбби так любезна, что согласилась поставить у себя часть напитков, которые у нас просто не помещались. Да и ее дом отсюда ближе, чем наш. Ты не сходишь за ней? Привези несколько ящиков. Тележка стоит вон там.

– Конечно, – кивнул Пол, поднимаясь на ноги. Ему в любом случае следовало прогуляться после всего того, что он сегодня съел. И ему просто хотелось несколько минут побыть в тишине, наедине с собой. Он любил свою семью, любил их шумные сборища, но уже давно жил не дома, и иногда бывает трудно возвращаться к жизни, от которой отвык. – Я скоро вернусь.

– Спасибо, дорогой! – крикнула мать ему вслед и тут же увлеклась беседой с Робин, обсуждая предстоящие соревнования по борьбе.

Пол взял тележку, ненадолго остановился, чтобы поговорить с Греем Теллером, одним из его товарищей по команде со времен бейсбольной юности, а затем пошел через луг. Музыка и шум становились все тише по мере того, как он удалялся от собравшихся гостей. Он шел по петляющей тропинке, которая вела к дому Эбби, и думал, что может по ней пройти с закрытыми глазами.

Он столько раз ходил по ней пьяным, когда еще был подростком, вспомнил он и печально улыбнулся.

Дом Винтропов остался точно таким, каким он его помнил, казалось, что его не тронуло время: красные ставни блестели на фоне белых стен. К двухэтажному зданию вело крыльцо с поручнями и двойными рельсами как раз для тележек. Они были покрашены в блестящий черный цвет и буквально сияли под лампочкой, которая светилась над ними, освещая все крыльцо. Во дворе рос все тот же старый дуб, на который он в свое время с таким трудом научился забираться. А с самой большой ветки так и свисали качели с сиденьем из старого колеса.

Эбби со своим огромным псом была еще на вечеринке, поэтому он не стал стучаться, а просто вошел. Он чувствовал себя немного странно, идя по дому Эбби без ее разрешения. Но технически это разрешение было получено его матерью. И мать послала его вместо себя.

Внутри дом оказался таким, каким он его помнил, и при этом все же немного изменился. Большая часть интерьера все еще была оформлена типично для сельских домов тридцатых годов прошлого века, но тут и там можно было заметить современные детали. Диван, обитый серой замшей, заменил своего предшественника, которого он помнил, обитого какой-то коричневой тканью. На новый диван был наброшен плед из шенилла233 сочного пурпурного цвета. На все том же кофейном столике на колесах, снятых с телеги, лежала книга. Этот столик он хорошо помнил. Пол бросил взгляд на обложку книги и улыбнулся – забавно, что это оказалась последняя книга Грейс. Может, он попросит ее подписать один экземпляр для Эбби и пошлет его ей, чтобы таким образом восстановить их былые отношения.

Боже, как ему было плохо от того, что их отношения разладились! А встреча прошлой ночью в саду и другая сегодня днем во время мероприятия в честь отца заставили его все вспомнить.

В последний раз он видел Эбби в день похорон ее отца и сам все испортил. И так и не извинился перед ней. Он просто трусливо сбежал. Оправданий ему не было. Нельзя так было делать. Зачем они тогда поругались?..

Оставив тогда Эбби, он потерял часть себя. Эта часть всегда была связана с ней, этой огненно-рыжей, яркой девочкой, которая жила на другой стороне луга и присутствовала в половине его детских воспоминаний и почти всех подростковых. Она была одной из опор в его жизни, одним из постоянных факторов, а последние несколько лет он будто бы забыл об этом, потому что не нашел в себе смелости сказать одно слово: «Прости!»

Он должен все исправить до отъезда. Приняв это решение, Пол отправился в кухню в поисках нужных ящиков с напитками. Он не смог их там найти и вышел в прихожую. Но прихожая была почти пуста, если не считать ярко-желтые резиновые сапоги, в которых Эбби трудилась в огороде, и подстилку Роско, покрытую шерстью. Тогда он решил пройтись по всем помещениям первого этажа, открывая одну дверь за другой. Добравшись до кабинета, он заглянул внутрь. Комната была погружена во тьму из-за опущенных штор. Он пошарил по стене в поисках выключателя и щелкнул им.

Как только свет озарил помещение, он пожалел, что вообще его включил.

У дальней стены кабинета стояли четыре белые магнитно-маркерные доски. Одна была названа «КАСС», вторая – «Х», на третьей сверху стоял знак вопроса, а четвертая…

На четвертой было написано: «ДОКАЗАТЕЛЬСТВА».

Пол сделал несколько шагов в направлении досок, и во рту у него пересохло, когда его взгляд остановился на доске, посвященной Касс. На ее фотографии.

Боже! Он много лет не видел ее фотографий, в свое время убрав их подальше. У него оставались только воспоминания о ней.

Пол забыл, какой веселой была ее улыбка. Он вспомнил ее ямочку и как смотрел на нее, когда Касс его поддразнивала.

Его взгляд опустился ниже, на лист бумаги, прикрепленный к доске. Пол нахмурился сильнее, прочитав, что написано на этом листке неразборчивым почерком Эбби, который он сразу же узнал:


13:30 – К звонит, отменяет встречу

14:00 – К выходит из дома

14:30 – К приходит на физиотерапию

16:00 – К уходит с физиотерапии

16—19??? Неизвестно

19:00–19:40 – Неоп. суб. хватает Касс


Его взгляд застыл на последней записи в этом коротком временном графике последнего дня жизни Касс. «Неоп. суб. хватает Касс».

А почему не «Уэллс хватает Касс»?

Почему Эбби использовала словосочетание «неоп. суб.»? Это означало неопознанный субъект. Она – журналистка. Она написала немало статей о совершенных преступлениях. Она прекрасно знает значение этого термина. Она не могла использовать его неправильно.

Если только…

Взгляд Пола переместился на третью магнитно-маркерную доску, на которой сверху стоял знак вопроса. Но он не успел к ней подойти – его отвлек звук шагов и грохот захлопнувшейся входной двери.

Он повернулся, как раз когда Эбби ворвалась в кабинет. Рыжие волосы были взлохмачены, а лицо раскраснелось. Вероятно, она бежала весь путь до дома. Вероятно, хотела не дать ему увидеть… это. Что бы это ни было.

У него к горлу подступила тошнота. Он опять чувствовал вес взрывчатки на своем теле. Этот жилет давил ему на грудь, на плечи, хотя его и близко здесь не было. Никаких поясов, никаких жилетов, никакой взрывчатки! Черт побери! Ему нужно отсюда побыстрее убраться, пока он не показал себя дураком.

Но для этого требовалось посмотреть на нее, а когда наконец их глаза встретились, вся его решимость куда-то делась.

А затем Эбби произнесла одну фразу, которая решила дело:

– Я могу все объяснить.

## Глава 8


Эбби уставилась на него, и Пол увидел жуткую смесь страха, смущения и желания бросить ему вызов. Он смотрел на нее и видел, как все эти чувства одновременно переполняют ее.

– Мне не нужны никакие объяснения, – сказал он. – Мне нужно…

Он сдвинул брови и провел рукой по небритой щеке. Он не брился, и взгляд Эбби на мгновение остановился на том месте, по которому он только что провел рукой. Эбби отметила про себя четко очерченный, волевой подбородок. Она наблюдала за эмоциями, отражавшимися на красивом лице Пола, и видела, как он быстро совладал со своими эмоциями и теперь выглядел внешне спокойным, хотя в душе у него явно бушевал ураган.

– Я ухожу, – твердо заявил Пол, прошел мимо Эбби и направился в прихожую.

При виде этого спокойствия у нее исчез страх – она больше не боялась унижения и почувствовала, как в груди нарастает ярость, и эта ярость напоминала американскую рысь, попавшую в капкан. Эбби резко развернулась и бросилась за Гаррисоном. Он уже дошел до крыльца и спустился с него, Эбби вылетела за ним, а дверь за ее спиной захлопнулась с такой силой и грохотом, что задрожала вместе с петлями.

– Как ты смеешь уходить? Да еще так?! – выплюнула она ему в спину. – И после всего, что про- изошло в прошлый раз?!

Пол замер на месте. Ему показалось, что внезапно похолодало – горячий и влажный воздух внезапно превратился в сковывающий его лед, и всего за те несколько секунд, пока он поворачивался. Его глаза теперь горели от гнева, его охватила такая же ярость как бурлила в ней.

– Эбби, это удар ниже пояса, – сказал он, теперь даже не думая уходить.

– А мне плевать, – ответила она. И ей на самом деле было все равно. Она использует его чувство вины, потому что ей требовалась его помощь. – Ты – мой должник.

– Что ты хочешь? – спросил Пол, пораженный до глубины души. – Это все омерзительно. – Он кивнул в направлении комнаты, из которой они только что вышли, и имел в виду и доски, которые она там установила, и временной график, и все доказательства. – Разве так можно чтить ее память? Это не совсем нормально.

– Ты смеешься надо мной?

Теперь уже она была поражена до глубины души. Эбби спустилась по ступенькам крыльца, шагая твердо и уверенно, и остановилась на третьей снизу, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Боже, ей всегда не нравилось, что он значительно выше ее. Она страдала от этого, еще когда они были детьми. Он, бывало, поднимал ее и перебрасывал через плечо, а она смеялась. Хохотала и хохотала, пока не закружится голова.

– Я – журналистка, – прошипела она ему в лицо. – Ты, Пол, ратуешь за правосудие, а я ищу правду!

– Какую правду, черт побери, ты там ищешь?! – закричал он. Теперь он говорил все громче и громче, а глаза его все сильнее блестели под мигающим фонарем, освещавшим крыльцо. – Мы знаем правду! Убийца Касс гниет в тюрьме, где ему самое место. Что еще здесь расследовать?

Эбби сделала глубокий вдох. Она понимала: сейчас или никогда. Вероятно, он ей не поверит. Вероятно, это будет та самая последняя соломинка из восточной притчи, которая сломала спину верблюду. Но она должна попытаться. В расчете на чудо! Вдруг он ей поможет?

– Говард Уэллс не убивал Касс, – объявила Эбби. – Спросишь про других девушек? Двенадцать молодых женщин до нее? Этих девушек и женщин убил он. Но он ни разу в жизни не видел Касс до тех пор, пока шериф Бейкер не показал ему ее фотографию в помещении для допросов.

Вот оно. Это выражение лица. Этот взгляд. На его лице читалась обеспокоенность. Он был в замешательстве. И его выражение лица показало Эбби, что он о ней думает: спятила.

– Что ты несешь? Конечно, он убил Касс. Когда нашли его автофургон, там оказалась земля из сада Мартинов, с кровью первой группы. Первая группа, резус положительный, – как у Касс.

Это был переломный момент. Эбби могла сломаться из-за его пренебрежения, его надменности и замешательства. Она могла позволить ему сбить ее с пути, заставить засомневаться.

Но тот, кто на самом деле убил Касс, все еще гуляет на свободе. А если подозрения Эбби окажутся верными, то пострадает еще одна девушка.

Поэтому она должна держаться. Она должна твердо стоять на своем.

Она должна сделать то, против чего Пол не сможет устоять. А Эбби знала, против чего Пол Гаррисон устоять не может. Да, он добился многого, о нем много что можно рассказать, но при этом Пол все еще оставался тем маленьким мальчиком, который любил дергать ее за косички и гоняться за ней между деревьев во фруктовом саду. Он может развернуться и уйти от массы вещей. Но он никогда не сможет устоять перед вызовом. И от вызова он никогда не сбежит!

Она встретилась с ним взглядом и смотрела на него прямо и неотрывно.

– Я любила Касс, – сказала Эбби, и эта правда в ее словах была реальной болью и напоминала нечто материальное, повисшее между ними и доставлявшее им обоим страдания. – Она была моей сестрой во всех смыслах, кроме кровного родства. Я многое потеряла в этом мире, Пол. Но потеря Касс – самая тяжелая и всегда будет самой тяжелой. Я никогда не сделаю ничего, что могло бы ее обесчестить, я никогда не оскверню ее память, не забуду, что случилось. Я изначально не ставила себе целью поиск ее убийцы. Я просто хотела рассказать историю Касс. Но проблема в том, что история ее убийства не складывается, если перед тобой разложены все кусочки. Есть кусочки, но картинка не получается! И если бы ты зашел ко мне в кабинет не предубежденным, а готовым воспринимать новую информацию, ты бы это увидел сам. Так что, возможно, тебе следует снова зайти и на самом деле воспользоваться своим большим, натренированным в ФБР мозгом и заняться настоящей работой, которую ты умеешь и специально обучен выполнять.

Она видела, как дергается жилка у него на щеке, когда он сжал зубы, борясь с желанием развернуться и уйти прочь.

Вместо того, чтобы ждать, пока он примет решение, Эбби развернулась сама и пошла вверх по ступеням крыльца, а затем в дом. Ей не требовалось поворачивать голову, чтобы убедиться, следует ли он за ней.

Она хорошо его знала.

У нее внутри все еще бушевала ярость, когда она вошла в кабинет отца, то есть теперь ее собственный. Конечно, ярость уже пошла на спад, не бушевала, а медленно кипела. Фактически она начала успокаиваться, открыв двустворчатые деревянные двери.

Эбби была уверена в своей правоте, а если Пол – настоящий агент ФБР, то поймет, что она права.

Тот мальчик, с которым она вместе росла, был умным и сообразительным. Острый ум вместе с инстинктивным желанием защищать более слабых принесли ему немало проблем. Он принимал вызов от хулиганов и задир, всех плохих парней, которые обижали или издевались над маленькими и легко уязвимыми. Половина девочек у них в школе была влюблена в него в старших классах, а когда Касс выбрала его (Касс была слишком независимой, чтобы позволить кому-то себя выбирать, она сама делала выбор), это показалось логичным. Эти двое очень подходили друг другу.

– С чего ты хочешь начать? – спросил Пол ледяным тоном, а выражение его лица было еще более холодным, когда он вошел в кабинет и сложил руки на груди. Он был напряжен и держался настороженно, будто ожидая, что она набросится на него, физически атакует его тело или выльет на него поток слов, ту правду, которую она нашла и которой он не хотел верить.

– Два года назад умер мистер Мартин. Ты знаешь об этом?

Эбби подошла к первой белой магнитно-маркерной доске и перевернула ее, чтобы продемонстрировать другую сторону. Она должна была показать Полу, с чего все началось, каким образом она ступила на этот путь.

– Да, я посылал цветы, – кивнул Пол.

Конечно, он знал. И она не сомневалась, что к цветам он приложил написанную от руки записку. Вероятно, он звонил матери Касс после похорон, чтобы проверить, как она себя чувствует. Такой уж он человек.

– Миссис Мартин попросила меня заехать к ней после похорон ее мужа, – пояснила Эбби. – Она сказала, что из уважения к Эрлу обещала сама себе, что не станет меня об этом просить, если он не уйдет первым.

– Просить о чем?

Эбби кивнула на кресло – старое дубовое кресло-качалку, сделанное еще в тридцатые годы прошлого века, обтянутое кожей с заклепками, с протертыми подлокотниками. В нем сидели представители нескольких поколений ее рода, от прадедушки до отца – все те, кто был в какое-то время главой семьи Винтропов. Пол уселся в предложенное кресло, выглядел мрачно и, похоже, был не готов идти на контакт. Эбби прикусила губу, зная, что ей предстоит тяжелая работа – убедить его будет не так просто. Но, по крайней мере, он был готов ее выслушать.

– Миссис Мартин попросила меня написать историю Касс, – сообщила Эбби. – Она хотела, чтобы я написала книгу.

– И ты решила представить дело под новым углом? Будто Уэллс не убивал Касс?

В его голосе отчетливо слышался скептицизм. Это вызвало у Эбби раздражение. Он считает ее графоманкой, готовой написать скандальную историю?

– Я решила написать книгу о том, как Касс жила, а не о том, как она умерла, – ответила Эбби. – Но для этого мне требовалось узнать все о днях, которые привели к той злосчастной ночи. Об Уэллсе. О деле.

– И ты начала копать и, как и все любители, думаешь, что обнаружила что-то, упущенное профессионалами.

Она стиснула зубы, говоря себе, что он просто шокирован. Он еще переваривает полученную информацию. Она сама тоже вначале не хотела верить. Ее успокаивала мысль о том, что убийца Касс за решеткой, наказан, получил долгий срок. Но мысль о том, что истинный убийца разгуливает на свободе…

Вначале ей становилось просто физически плохо от одной этой мысли. Она не хотела об этом думать! Ей помогла все это выдержать другая мысль: если все еще требуется докапываться до правды, то она именно та единственная, кто этим займется. Теперь это стало ее миссией. Она никогда не давала такого обещания Касс, но теперь это стало торжественной клятвой ее памяти, и вся жизнь Эбби была подчинена поиску правды. Этот поиск в последние два года стал главным в ее жизни.

Она найдет убийцу Касс. И она проследит, чтобы он заплатил за содеянное.

– Хорошо, представь мне свое бесспорное доказательство, – предложил Пол, запустив руку в волосы и возбужденно проведя по ним, показывая тем самым, что в эти минуты хотел бы оказаться где угодно, только не здесь.

– Это не одно доказательство, – ответила Эбби. – И с самого начала их было несколько. Ты сам когда-нибудь изучал материалы дела? Материалы, которые ФБР собрало об убийце? У тебя должен быть к ним доступ.

Что-то промелькнуло у него в глазах, и от этого у нее все перевернулось внутри. Она чувствовала себя так, будто, спускаясь по лестнице, поставила ногу мимо ступеньки и сейчас падает вниз, понимая, что падение будет худшим из возможных.

– Я приложил немало усилий, Эбби, чтобы жить дальше.

Значит, он даже не смотрел эти материалы? Боже, она сама бы не смогла иначе. Но, как она понимала, именно этим они и отличались друг от друга. Эбби с ее любопытством всегда стремилась знать, открывать, раскапывать, несмотря на цену, которую ей самой требовалось за все это заплатить. Эта необходимость жгла ее изнутри. У нее никогда не получалось думать о себе, инстинкт самосохранения у нее был развит плохо. Именно из-за этого она и оказалась в таком незавидном положении. Но если Пол ни разу даже не просмотрел материалы, то ей будет еще труднее попросить его сделать то, что ей требовалось.

– Шериф Бейкер оформлял задержание Уэллса и первым его допрашивал, – пояснила Эбби. – Мне удалось получить видеозапись допроса. Я просмотрела ее несколько раз перед тем, как понять, в чем там странность.

– Покажи ее мне, – попросил Пол.

Вероятно, он хотел просмотреть эту видеозапись, чтобы с чистой совестью отмахнуться и от Эбби, и от ее теорий, но ее это не волновало. Если он посмотрит видеозапись, то увидит то, что заметила она.

Эбби подошла к ноутбуку, который стоял на письменном столе, развернула его экраном к Гаррисону, нашла нужный видеофайл и запустила видео. Она обошла письменный стол и кресло и встала за спиной Пола, как раз когда началось воспроизведение.

Съемка была старой, освещение плохим. Говард Уэллс сидел перед камерой в наручниках, дело происходило в Кастелла-Рок, в здании администрации шерифа. В кадре появился шериф Бейкер – высокий худощавый мужчина, который вечно хмурился, будто пребывая в дурном расположении духа, и напоминал Эбби тающую свечу. Он уселся напротив Уэллса, долго перебирал какие-то бумаги, лежавшие перед ним на столе, и наконец заговорил.

– Вы знаете, почему находитесь здесь?

– Почему бы вам не объяснить мне это? – сказал Говард Уэллс.

Последовало долгое молчание, шериф снова перебирал шуршавшие бумаги. Эбби смотрела эту видеозапись, наверное, уже сотню раз, но все равно каждый раз испытывала раздражение от манеры ведения допроса шерифом Бейкером. Он слишком явно пытался запугать Уэллса. Смотрелось это жалко, и Эбби видела, как на лице Уэллса отражается все, что он думает о Бейкере, и все, что он думает о происходящем.

Он не запаниковал. Он не испугался.

Нет, Уэллсу было весело! Он развлекался.

Эбби наблюдала за тем, как шериф вел допрос. Протягивая через стол фотографию Касс, Бейкер заговорил громче. Он требовал от Уэллса признания в убийстве девушки.

– Зачем мне убивать такую лапочку? – спросил Уэллс.

– На ней оставлена метка, – ответил Бейкер. – «Х». Ваша метка. И в вашем автофургоне мы нашли землю из сада, принадлежащего ее семье. Она жила там рядом. И мы нашли следы крови, смешавшиеся с землей. Как вы можете это объяснить?

– Здесь! – Эбби показала пальцем на экран.

На мгновение выражение лица Уэллса изменилось. Это напоминало вспышку, длившуюся какую-то долю секунды. Все произошло так быстро, что при первом просмотре она чуть не упустила это изменение выражения лица.

– Он скорчил гримасу, скривился, – пожал плечами Пол. – Многие люди морщатся, кривятся, делают кислую мину, когда осознают, что попались.

– Подожди, – сказала Эбби, снова нажимая на воспроизведение.

Они с Полом посмотрели, как Бейкер задавал Уэллсу вопросы о Касс в течение не менее десяти минут – вопрос за вопросом. Затем в помещение для допросов вошел мужчина в черном костюме, явно агент ФБР, и видеозапись внезапно оборвалась.

– Не могу сказать, что увиденное произвело на меня большое впечатление, Эбби, – признался Пол.

Эбби стиснула зубы.

– Я еще не закончила, – резким тоном ответила она. Ей так хотелось, чтобы им снова было по восемь лет и она могла бы решить проблему, просто толкнув его в лужу. – Ты посмотрел допрос, который проводил Бейкер. А теперь пришло время посмотреть допрос, который проводили агенты ФБР.

Он резко выпрямил спину.

– А как, черт побери, ты раздобыла запись этого допроса? – спросил он.

– У меня есть свои методы работы и есть нужные связи, – ответила Эбби.

– А ты понимаешь, что твои методы незаконны? – закричал он.

Настоящий бойскаут. Даже сейчас. Она бы испытала раздражение, если бы это был не он. Но рядом с Полом она почувствовала, как внутри у нее разливается тепло, будто ее обнял старый добрый знакомый или этот знакомый накинул ей на плечи теплый плед и завернул ее в него, спасая от холода окружающего мира. Хотя, наверное, не стоило так думать, учитывая, что в эти минуты Пол смотрел на нее гневно. И огонь в его глазах, свирепый взгляд были вызваны тем, что она незаконно заполучила записи, сделанные ФБР.

– Просто посмотри запись. Потом скажешь мне, что думаешь.

На этот раз, вместо того чтобы снова смотреть видеозапись, Эбби наблюдала за Полом. За его лицом. Она смотрела только на Пола, слушая, как агент ФБР начал гораздо более детальный допрос. Он расспрашивал Уэллса обо всем гораздо более подробно, чем шериф Бейкер, а Эбби размышляла, увидит ли Пол то, что раньше заметила она.

Уэллсу больше не было весело, как во время допроса Бейкером, он не посмеивался над агентом ФБР. Но и агент ФБР не вызвал у него гнев, не привел в бешенство.

Нет, Уэллс воспринимал комнату допросов как сцену. Он давал представление. Он играл.

Он рассказал им все.

Пол резко нахмурился, когда Уэллс упомянул спортивную форму Касс, в которой она играла в софтбол. Касс пришлось прекратить тренировки в начале года, потому что она потянула ахиллесово сухожилие. Но на той фотографии, которую шериф Бейкер показывал Уэллсу, Касс как раз была в спортивной форме своей команды.

Затем, когда Уэллс стал рассказывать о том, как оставил тело Касс во фруктовом саду, Пол прищурился, а его дыхание изменилось, когда Уэллс заговорил о том, как положил ее под миндальными деревьями.

Семья Касс выращивала оливки, не миндаль. Но шериф Бейкер ошибочно сказал «сад с миндальными деревьями» во время допроса Уэллса.

Бейкер предоставил Уэллсу всю необходимую информацию, чтобы тот мог назвать Касс еще одной своей жертвой.

Когда запись допроса закончилась, Эбби протянула руку и закрыла ноутбук.

Пол сидел молча, сжимая пальцами подлокотники кресла. Эбби не торопила его и не мешала. Пусть переварит увиденное и услышанное. Она прекрасно знала, что он чувствует в эти минуты. Она знала, какая мысль крутится у него в голове: «Неужели убийца Касс все эти годы разгуливает на свободе?» И знала, как он пытается отогнать эту мысль.

Это была горькая пилюля.

– Я тебя понял, – наконец произнес он. – Это кошмар какой-то! Невероятно! Но его признание…

– Мало ли что Уэллс признался, – хмыкнула Эбби. – Но ты же увидел то, что заметила я? Он манипулировал шерифом Бейкером, и тот предоставил Уэллсу всю информацию, которая ему требовалась, чтобы взять на себя убийство Касс. А затем он использовал эту информацию, чтобы убедить ФБР: он и есть убийца.

– Это может оказаться простым совпадением. Или одной из его игр, – заметил Пол.

Эбби сделала глубокий вдох.

– Нет, это не совпадение и не игра. Я знаю. Я с ним встречалась.

– Что?!

Он так быстро и неожиданно вскочил со стула, что Эбби резко дернулась, как дергается испуганный олень. Только олень бежит прочь, а она осталась стоять на месте. Пол возвышался над ней, но не устрашающе, Эбби не чувствовала никакой угрозы, которая могла бы от него исходить. Наоборот! Он протянул руку, его пальцы нежно накрыли ее ладонь, словно ему внезапно потребовалось удостовериться, что она находится рядом и с ней все в порядке.

Что Уэллс и ее не лишил жизни.

От этого простого прикосновения ее обдало жаром. Эбби почувствовала мозоли у него на руке, но не в тех местах, в которых, как она помнила, они были раньше. Теперь самая большая мозоль чувствовалась на указательном пальце правой руки, которым он нажимает на спусковой крючок, а раньше мозоли были на ладони. Теперь его орудием труда стал пистолет, а не лопата.

– Ты о чем думала, черт побери?! – закричал он.

– Я думала о том, что мне нужно подтверждение моих подозрений, – ответила Эбби, упрямо выставив вперед подбородок. – Мне нужна была уверенность в своей правоте. И теперь я уверена.

– А как ты до него добралась? Я оставил четкий приказ: любой человек, изъявивший желание посетить Уэллса…

У нее округлились глаза.

– Так, значит, я поступила неправильно, занявшись этим расследованием, а ты каким-то образом контролируешь, с кем ему встречаться, а с кем не встречаться? Как тебе это удалось?

Он покраснел, голубые глаза смотрели в пол.

– Я один из старших агентов ФБР, Эбби. И у меня много друзей.

– Не могу в это поверить, – призналась она. – Как ты мог… – Она заставила себя замолчать, сделала глубокий вдох. Она должна держать себя в руках. – Мой разговор с ним многое прояснил. Этот разговор подтвердил, что Уэллс никогда не видел Касс. Он впервые увидел ее на фотографии, которую ему показал шериф Бейкер во время того допроса.

– Почему ты в этом так уверена? – спросил Пол.

– Ее волосы, – сказала Эбби.

Он нахмурился сильнее.

– Ее волосы? – эхом повторил Пол.

– Во время нашей встречи Уэллс пытался вывести меня из себя, как-то спровоцировать, но я не поддалась, – пояснила Эбби. – Поэтому он завел разговор о том, что привлекло его в Касс. И говорил о ее кудряшках.

– Ее кудряшках?.. Но она же распрямляла волосы.

– Вот именно, – кивнула Эбби. – Смотри.

Эбби прошла к доске, снова ее перевернула, и их взорам представилась фотография Касс в спортивной форме своей команды. Когда Касс играла в софтбол, она собирала сильно вьющиеся волосы в хвост за спиной. Девушка улыбалась на камеру.

– На этой фотографии у нее вьющиеся волосы. И эту фотографию Бейкер показывал Уэллсу. Если бы Уэллс видел ее при жизни, если бы он охотился на нее, как на других своих жертв, то он бы знал, что она распрямляла волосы. И он бы знал, что она уже целый год не играет в софтбол. Он бы знал, что положил ее тело в саду, где растут оливковые деревья, а не миндальные. Да на воротах, ведущих в сад семьи Мартинов, висит огромная табличка: «ОЛИВКОВЫЙ САД СЕМЬИ МАРТИНОВ»! Уэллс разыграл тех, кто его допрашивал. Он разыграл всех. Он нас разыграл. Но он ее не убивал.

Эбби посмотрела на Пола, на его красивое лицо. Она видела, что сейчас у него в душе идет борьба. А ей требовалось, чтобы он ей поверил. Ей требовалась его помощь.

Ей требовался кто-то, кто любил Касс так же сильно, как она сама. Ей требовался Пол, чтобы бороться за Касс так, как боролась она сама.

– Но тогда почему он признался? – спросил Пол. – Да, можно говорить, что его признание звучит несколько странно. Согласен. Но почему он вообще признался?

– Потому что он кого-то защищает, – ответила Эбби. – Настоящего убийцу Касс.

## Глава 9


Она выглядит такой сладенькой.

Они всегда такие милашки в самом конце, такие спокойные, когда он аккуратно покрывает их землей. Это время, полное благоговения. Они воссоединяются с землей, наконец возвращаются в землю – и все благодаря ему.

Но они редко испытывают к нему благодарность, хотя должны быть благодарны. Эта точно не была. Какая яростная малышка! Как она сопротивлялась!

Но он всегда побеждает. Точно так же, как доктор «Экс».

Он заплел ее волосы во французские косы, а потом перекинул эти две косы на плечи так, чтобы они спускались на грудь с двух сторон – она обычно носила такую прическу. Он протянул руку и провел пальцем по косе, от корней волос до самого конца, и накрутил нижнюю часть косы на палец.

Прощание всегда сладостно-горько – всегда испытываешь и горечь, и радость.

Но плоды уже созрели. Листья вскоре пожелтеют, дни станут короче и холоднее. Вскоре пойдет снег, земля замерзнет, и ее будет трудно раскапывать на протяжении нескольких месяцев.

Это время для нового. Для новой поросли. Новой игрушки.

Он уже точно знает, кого выберет. Он давно наблюдает за ней. Он ждет.

Он разравнивает землю лопатой и начинает напевать, потом отбрасывает лопату в сторону и направляется к груде камней. Он берет их по одному, и относит к одинокой могиле, и осторожно выкладывает камни на только что разровненной поверхности земли. Эта могила обустроена в лесной глуши, и никто никогда ее не найдет.

– О, мальчик Дэнни!234 – его голос становится громче, слова будто воспаряют в небо среди высоких деревьев…

Он продолжает петь, выкладывая камни в виде большой буквы «Х» над ее телом.

Скоро придет время собирать урожай.

Ему нужно быть готовым.

## Глава 10


Пол чувствовал себя так, будто попал под колеса грузовика. Или так, как будто он только что закончил дистанцию триатлона. Он занимался триатлоном, когда ему было слегка за двадцать. И после соревнований испытывал те же ощущения, что и сейчас: он был изможден, его всего трясло, он не реагировал на происходящее вокруг, пребывая в состоянии шока от невероятной нагрузки на организм.

Он совсем недавно думал, что Эбби живет в прошлом. Он так разозлился.

А теперь…

Теперь он видел доказательства. Он видел, что Эбби была права. Все так и есть! Теперь он не мог отрицать, что она права. Любой агент его уровня посчитал бы признание Уэллса подозрительным – если бы увидел его сразу же после допроса Уэллса шерифом Бейкером. Сравни их – и придешь к однозначному выводу. Гаррисон решил, что его коллеги, проводившие расследование, только просмотрели стенограмму допроса, проводившегося Бейкером. Возможно, они вообще никогда не видели видеозапись или не поняли, что Бейкер непреднамеренно выдал Уэллсу информацию, которой у того раньше не было.

Боже мой! Это же кошмар! Сама мысль о том, что Эбби дышала одним воздухом с Уэллсом, о том, что он смотрел на нее, наполняла Пола яростью, и эта ярость заглушала все остальные чувства. В эти минуты ярость и гнев были самыми главными.

Еще один убийца. Партнер? Эбби это ему хотела сказать? Пол начал прокручивать в мозгу все возможности, перебирать и отметать варианты, анализировать появлявшиеся идеи. Если у Уэллса имелся партнер, которого он пытался защитить, то это означало, что Уэллс являлся главным в этой связке, в отношениях с этим человеком. Это означало, что партнер был ведомым – или последователем.

Но если партнер Уэллса подставил его, организовав убийство Касс так, чтобы все подумали на Уэллса, то это означало, что он совсем не ведомый и не действовал по указанию Уэллса.

Это две доминирующие личности? Или отношения последователь-лидер преобразовалось в другой вид отношений – лидер-лидер? Ученик стал учителем и решил, что может быть только один такой «мастер»?

– А зачем ему защищать человека, который его подставил? – спросил Пол у Эбби.

– Не знаю, – ответила она. – Но думаю, что знаю, как они встретились.

Конечно, знает. Пол подумал, что ему судьбой предначертано жить и работать в окружении умных и упорных женщин. Похоже, судьба готовила его к этому с самого рождения: он был единственным мальчиком в семье и рос в окружении сестер. Он встал и подошел к доске, на которой были вывешены доказательства.

– Я говорила со всеми, кто когда-либо был каким-то образом связан с Уэллсом, – сказала Эбби.

В это мгновение зазвонил дверной звонок, Эбби резко дернулась и повернулась.

– Эбби? – прозвучал голос Джорджии, сестры Пола. – Пол? Вы тут чем занимаетесь? Проказничаете?

– Секундочку, Джорджия! – крикнула Эбби, поднялась на ноги и повернулась к Полу. – Пошли! Ты же не хочешь, чтобы она это видела? Нам пора возвращаться.

Пол колебался, он никак не мог решиться, но Эбби посмотрела на него так гневно, что он последовал за ней, закрывая за собой двустворчатые двери кабинета.

Сестра Пола стояла в прихожей у Эбби, скрестив руки на груди. Судя по выражению лица, ей было весело. Возможно, она была приятно удивлена.

– И чем вы двое так долго занимались? – спросила Джорджия с улыбкой.

– О, мы просто заговорились, вспоминая о прошлом, – обтекаемо ответила Эбби. – Оставшаяся содовая стоит под навесом. Сейчас схожу за ней.

Эбби вышла через черный ход, а Джорджия многозначительно посмотрела на брата и понимающе улыбнулась.

– Не смотри на меня так! – воскликнул Пол.

– Как? – невинно спросила сестра.

Джорджия была на три года старше его и уже третий срок работала мэром Кастелла-Рок, но это никак не мешало ей совать нос в чужие дела. В дела всех родственников.

– Как будто ты только что застала меня со спущенными штанами, – ответил он.

Джорджия улыбнулась еще шире. Она была похожа на мать – каштановые волосы, голубые глаза, милое лицо. Пол же получился копией отца – высокий широкоплечий блондин.

– Ничего подобного! Я просто думаю, что было бы прекрасно, если бы ты нашел какую-то женщину и наконец остепенился.

У Пола все сжалось внутри, и внезапно на него на- хлынули воспоминания о той ночи, когда он в последний раз видел Эбби. О том, как они поругались. О том, как все закончилось.

– Прекращай это, Джорджия, – сказал он, может, излишне резко.

В эту минуту в дом вернулась Эбби с ящиками. Пол поспешил к ней, чтобы помочь. Он был рад, что Джорджия больше ничего не сказала, просто помогла им довезти ящики до лужайки, где собрались гости.

Пол снова оказался среди гостей, улыбался, смеялся, приветствовал и обнимал людей, которых не видел несколько лет, но при этом в голове у него продолжали крутиться одни и те же мысли. Ощущения получались странными – будто его тело жило само по себе, а ра- зум существовал отдельно. Будто он сам, его сущность в этом теле не находилась!

Когда наконец он смог сбежать, солнце уже садилось. Он быстро пересек луг и остановился под рядом деревьев, достаточно далеко от всех гостей. Теперь он был вне пределов слышимости, да еще и музыку на лужайке включили погромче. Он достал телефон из кармана и запустил набор номера.

– Привет, это я, – произнес он, когда она ответила. – Мне нужна твоя помощь. И нужно, чтобы ты все сделала быстро.

– Не вопрос, шеф.

– Собери все материалы, которые у нас есть на Говарда Уэллса, он же – доктор «Экс». Затем садись на самолет. Ты летишь в Калифорнию.

## Глава 11


На следующее утро Эбби проснулась от стука в дверь, за которым последовал лай Роско, а потом его лапы застучали по ступенькам. У Эбби было такое ощущение, будто она в эту ночь не спала вообще. Она посмотрела на будильник и поняла, что забыла его завести. Было почти девять утра.

В дверь продолжали стучать, все громче и громче, и этот стук сопровождался лаем Роско.

Эбби набросила на плечи один из украшенных вышивкой халатов, купленных на распродаже то ли невостребованных товаров, то ли старых вещей на Орчард-Роу. Там вообще часто проводились распродажи сокровищ, долгие годы пролежавших забытыми на чердаках. Она завязала на талии темно-синий шелковый пояс и поспешила вниз по лестнице, пытаясь руками расчесать взлохмаченные волосы. Хоть как-то привести себя в порядок.

– Роско, на кухню! – приказала она собаке.

Пес выглядел недовольным – ему запретили лаять! Но тем не менее он подчинился и потопал в указанном направлении.

Эбби открыла входную дверь и тут же вопросительно приподняла брови при виде невысокой худенькой девушки с короткой стрижкой и большими широко раскрытыми глазами, причем волосы у нее были выкрашены в цвет розовой сахарной ваты. Одета она была в юбку солнце-клеш по моде пятидесятых годов прошлого века, всю расписанную маленькими радугами, и легкую нежную блузку из полупрозрачного батиста в вытканную мелкую крапинку, которую заправила в юбку. Девушка одновременно выглядела модно и винтажно, получилось интересное сочетание. Вообще она выглядела потрясающе – красивая как кукла, но с жуликоватой улыбкой.

– Привет! – поздоровалась Эбби.

– Привет! – чирикнула девушка. Ей не могло быть больше двадцати трех лет. – Так, где я могу устроиться?

– Устроиться? – нахмурилась Эбби.

– Меня зовут Зоуи, – представилась девушка. Эбби продолжала непонимающе смотреть на нее. Тогда Зоуи спросила: – Вам Пол звонил?

– Телефон лежит наверху. Простите… Вы кто?

– Зоуи Филипс, консультант по техническим вопросам и главный эксперт-криминалист, – ответила девушка, протягивая руку.

Эбби ее пожала.

– Рада познакомиться, – сказала она.

– Так где находится доска с доказательствами, про которую мне рассказали? – поинтересовалась Зоуи, когда Эбби пошире раскрыла дверь, чтобы ее впустить.

– Все в кабинете, – ответила Эбби.

Она посмотрела на свой халат, снова запустила пальцы в волосы и попыталась их расчесать. Наверное, она выглядела ужасно, но ей не хотелось оставлять эту девушку одну в кабинете, где у нее собраны все доказательства. Девушка выглядела такой молоденькой! Как она может быть главным экспертом-криминалистом?

– Пол придет?

– Думаю, да, – ответила Зоуи. – К кабинету сюда?

Девушка показала пальцем. Эбби кивнула и пошла за ней по коридору, потом сама раскрыла двустворчатые двери. Прошлой ночью она открывала окна, чтобы проветрить комнату, пока воздух еще прохладный. Поэтому занавески все еще не были задернуты, и комнату заливал свет. Благодаря этому она выглядела не такой мрачной, по крайней мере пока не посмотришь на то, что развешано на белых магнитно-маркерных досках.

Эбби нервничала, наблюдая за Зоуи, которая вошла в кабинет и осматривала доски. Эбби понимала, что сама она никакой не агент ФБР, но она напряженно работала, собирая все возможные доказательства. Ей хотелось думать, что она все сделала правильно.

Но если вспомнить выражение лица Пола, когда он только увидел эти доски… Эбби не была уверена, что сможет когда-то стереть его из памяти. Боль, ужас, осознание…

Однако он все еще ей верил. Не может не верить, если прислал сюда эту Зоуи.

Девушка тихо присвистнула.

– Вау, а он не врал. Вы много поработали.

Эбби пожала плечами.

– Я журналистка, – сказала она в виде объяснения.

– Я знаю, – кивнула Зоуи. – По пути сюда я прочитала вашу статью о росте материнской смертности в Америке. Отличная статья! Мне она так понравилась, что я нашла и прочитала еще несколько ваших работ. Можно сказать, что я теперь ваша поклонница.

Эбби улыбнулась.

– Приятно слышать. Спасибо, – поблагодарила Эбби, раздумывая, не льстит ли ей Зоуи специально, чтобы она расслабилась. Но тут же отругала себя за такие мысли. Пора прекращать относиться ко всем с подозрением.

– Я привезла кое-какие материалы из Вашингтона, – сообщила Зоуи и похлопала по большой сумке, которая висела у нее на плече. – Но шеф будет очень недоволен, если я покажу их вам до его прихода. Нужно соблюдать субординацию и все такое.

– Пол – педант, он всегда строго придерживается правил, – заметила Эбби.

– Далеко не всегда, – ответила Зоуи с улыбкой. – Возьмите мое появление здесь. Определенно это против правил.

Эбби жестом предложила гостье сесть, а сама устроилась напротив.

– У него не возникнет из-за этого проблем? – с беспокойством спросила она. Эбби не хотела, чтобы Пол сморозил какую-нибудь глупость и рисковал своей работой из-за этого дела.

Зоуи покачала головой и поджала свои алые губки.

– Нет. По сути он – золотой мальчик ФБР. Я хотела сказать, что он выглядит как Капитан Америка, да и действует как этот герой. Что еще нужно-то? Все довольны.

Эбби не могла сдержать улыбку, услышав это описание.

– Капитан Америка? Мне нравится! А здесь у него было другое прозвище – Бойскаут.

Она не стала упоминать, что это прозвище для Пола придумала она сама много лет назад.

Зоуи улыбнулась. Определенно, она была рада получить эту информацию.

– Значит, вы – главный эксперт-криминалист. Впечатляет, – призналась Эбби.

– Но по возрасту я не подхожу для этой должности, да? – спросила Зоуи, в глазах которой плясали чертенята.

Эбби поняла, что девушка довольно часто слышит подобные замечания и комментарии.

– Простите. Я просто… А сколько вам лет?

– Двадцать два, – ответила девушка.

Эбби нахмурилась.

– Мне казалось, что в ФБР существует возрастной ценз, – заметила она.

– Все правильно, – кивнула Зоуи. – Но на меня это не распространяется.

Значит, Пол привлек к делу юного гения, причем этот гений женского пола выглядит как Дорис Дэй235 времен начала своей карьеры, которая вдруг перенеслась в наши дни и стала панком.

– Я очень хорошо выполняю свою работу, – заверила Зоуи.

– Не сомневаюсь в этом, – ответила Эбби. – Я на самом деле и не собиралась ставить под вопрос вашу квалификацию. Я… просто все это дело… Да и неделя у меня выдалась очень тяжелой, – наконец закончила фразу Эбби.

Зоуи сочувственно посмотрела на нее, наклонилась вперед и похлопала Эбби по руке.

– Я все понимаю, – сказала девушка. – Вы сделали невероятное, Эбби. Вы увидели то, что до вас никто не заметил. Никто из экспертов, никто из юристов. А вы увидели! Здорово!

* * *

Во входную дверь постучали, сразу же залаял Роско, выбежал из кухни и понесся в прихожую посмотреть на еще одного человека, вторгающегося на его территорию.

– Эй, приятель, это опять я, – прозвучал голос Пола.

Затем Эбби услышала шаги, и Пол появился в дверях кабинета, одетый в клетчатую фланелевую рубашку и джинсы с дырками на коленях. Он выглядел таким знакомым, так сильно походил на парня, которого она помнила, что у нее на мгновение перехватило дыхание, а сердце прекратило биться в груди.

– Вау, шеф, ты выглядишь как настоящий сельский житель! – воскликнула Зоуи. – А это настоящие ковбойские сапоги?

Она достала телефон, сфотографировала сапоги и Пола, непрерывно хихикая. Пол неодобрительно посмотрел на нее.

– Ты все привезла? – спросил он.

Зоуи кивнула.

– Я могу здесь обосноваться? – уточнила она.

– Давай начнем работать, – предложил он.

Девушка извлекла ноутбук и цифровой проектор из сумки, поставила их на старый письменный стол отца Эбби из вишневого дерева и сама устроилась за ним.

– Это займет несколько минут, – объявила Зоуи.

– Вы хотите перекусить или пить? – спросила Эбби, наконец вспомнив о хороших манерах. И еще она поняла, что до сих пор не переоделась, а так и стоит в халате, надетом на пижаму.

– Я ничего не хочу, – ответила Зоуи.

– Я иду переодеваться, – объявила Эбби.

Ей почти удалось сбежать, но Пол догнал ее у лестницы. Эбби остановилась, услышав его голос, вздохнула, закрыла глаза, собралась с духом и развернулась.

– Прости, – сказал Пол.

Его извинения было последним, что она ожидала услышать.

– Мне не следовало иронизировать, когда я впервые услышал про твою теорию, – сказал он. – Я не имел права тебя ругать. Ты была права.

– Спасибо, – тихо произнесла она.

– Это будет трудное дело, – продолжал он. – Всю прошлую ночь я изучал имеющиеся в ФБР материалы о Касс. Там есть фотографии, сделанные на месте преступления. Я хотел тебя предупредить об этом до того, как их тебе покажет Зоуи.

Он не меняется! Он опять пытается защитить ее, словно она до сих пор остается маленькой девочкой!

Одна ее часть в штыки восприняла мысль о том, что ей требуется предупреждение. Другая же часть ощутила приятное тепло от заботы. Это было ощущение безопасности. Третья же часть почувствовала благодарность, потому что есть вещи, смотреть на которые невозможно, и ты потом не можешь их забыть никогда. И тело твоей лучшей подруги относится как раз к ним.

– Я быстро, – сказала она вместо ответа, и Пол больше не пытался ее остановить, когда она стала подниматься вверх по ступеням.

К тому времени, как Эбби снова спустилась вниз, Зоуи уже все подготовила. Проектор был установлен таким образом, что луч падал на стену за письменным столом.

– Я сняла висевшую там картину, – сообщила Зоуи, кивая на выполненный маслом рисунок прадедушки Эбби, который изобразил на нем своих охотничьих собак. – Надеюсь, вы не будете возражать.

– Все нормально, – ответила Эбби, взяла картину и отнесла ее подальше, чтобы не мешала. – С чего мы начнем?

– Я попросил Зоуи собрать все материалы, имеющиеся в ФБР по доктору Экс. Не только дело Касс, но и дела о других двенадцати девочках.

– Я их просмотрела в самолете, – сообщила Зоуи.

– Все? – пораженно спросила Эбби.

– Я быстро читаю. И вот что мы имеем на сегодня.

Она нажала на несколько клавиш на портативной клавиатуре, которую держала в руках, и на стене внезапно появились фотографии тринадцати девушек. У всех были длинные темные волосы. Фотография Касс оказалась самой последней, кто-то обвел ее красной линией по кругу.

– Касс определенно относится к тому типу, который предпочитает доктор «Экс». Он любит брюнеток с милым личиком. Но есть и кое-что, чем Касс отличается от других.

– Например?

– У всех остальных девушек темные глаза, – пояснила Зоуи.

– Мы имеем большую группу жертв, при этом отсутствует вариативность. Это говорит о том, что преступник предпочитает строго определенный тип женщин. Даже маленькое отклонение в таком случае считается необычным, – добавил Пол.

– Логично, – согласилась Эбби. – Но мы уже знаем, что доктор «Экс» не убивал Касс.

– Это уже разговор о втором убийце, – пояснила Зоуи. – Нужно посмотреть, какие имеются различия между Касс и жертвами доктора Экс. Тогда мы сможем начать составлять портрет жертв нашего неопознанного субъекта.

– Обычно этим занимается наш профайлер, – сообщил Пол Эбби. – Но сейчас она работает по другому делу.

– А я работала с Грейс, изучала профайлинг и проводила эксперименты с несколькими алгоритмами, – добавила Зоуи. – У меня получилось пять переменных – по этим параметрам Касс не соответствует другим жертвам доктора Экс.

Зоуи нажала на несколько клавиш, фотографии девушек исчезли, вместо них появился список:


Цвет глаз

Хорошая физическая форма

Единственный ребенок

Полная семья

Экономическое положение семьи


– Вы утверждаете, что неизвестный нам тип выбрал Касс по этим признакам? – уточнила Эбби.

Почему девчонка так в этом уверена? Эбби список показался произвольно составленным.

– Может быть, – ответил Пол. – И он сам может даже не осознавать свои предпочтения. Но он также может и знать их. Все зависит от его натуры, насколько он изощрен.

– О, этот точно изощренный, – заявила Зоуи.

Пол нахмурился.

– Что ты хочешь этим сказать? – он посмотрел на девушку.

– Я не хотела вам рассказывать, пока моя программа не закончила работу, – пояснила Зоуи. – Но я запустила для проверки «Код Сибил».

– Зоуи, он еще не был одобрен! – перебил Пол, в его голосе звучало предупреждение.

– Только потому, что наше правительство медленно работает, – заявила Зоуи. – Хотите знать, что я обнаружила?

– Что такое «Код Сибил»? – спросила Эбби, которая очень не любила оставаться в неведении. А тут она вообще не понимала, о чем идет речь.

– Это созданная мной компьютерная программа, – пояснила Зоуи. – Для поимки серийных убийц.

– Вы шутите?

Эбби посмотрела на Пола, и в ее взгляде читался не произнесенный вопрос: «Кто, черт побери, эта девчонка?»

Он вздохнул.

– Эта программа анализирует поведение убийцы и его предпочтения, а также определяет потенциальных жертв, обрабатывая все имеющиеся данные о не- опознанных мужских и женских трупах, дела, расследованием которых занимаются сейчас, нераскрытые дела, сообщения о пропавших людях и так далее. Программа еще не была протестирована в, так сказать, полевых условиях.

– Я в некотором роде ее протестировала на примере реального дела, этого дела, пока летела сюда, – вставила Зоуи.

– И что ты нашла? – спросил Пол.

– Наш парень не сидел без дела, – сообщила Зоуи, и на дальней стене появились фотографии семи девушек. – Познакомьтесь с девушками, исчезнувшими в районе автомагистрали I-5. Это шоссе проходит здесь и тянется до Орегона, и на всем его пути можно встретить безработных бродяг, беглецов, людей, путешествующих автостопом, туристов, велосипедистов. Можете продолжить этот список. На этой автомагистрали имеется более дюжины мотелей, где можно немного отдохнуть, по крайней мере сто автозаправочных станций, вдоль трассы – тысячи гектаров национальных парков и лесов, масса интересных мест под открытым небом. Некоторые участки проходят по густому лесу – с двух сторон на протяжении многих километров нет вообще ничего, кроме рядов деревьев. Автомагистраль проходит по территории трех штатов и активно используется, в базах данных отражено обычное для таких трасс количество зафиксированных аварий, несчастных случаев и совершенных преступлений. Я просмотрела данные за последние пятнадцать лет. Я вводила известную информацию о поведении доктора Экс и его предпочтениях вместе с отличиями Касс от других девушек.

Зоуи вывела на стену карту Северной Калифорнии. Семь мест вдоль трассы были отмечены красными точками.

– Каждые два года после убийства Касс на автомагистрали I-5 пропадало по одной девушке. Джессика Адамс пропала во время турпохода, в который отправилась вместе с родителями в день Святой Троицы. Лесничие решили, что она потерялась и, вероятно, умерла где-то в лесу. Талия Эрнандес вместе с другими школьниками отправилась в поход к горе Шаста, поход организовывала школа, в которой она училась. Но девушка почему-то отделилась от группы. Никто ее больше никогда не видел. Рамона Куин была беженкой из Мексики. В последний раз ее видели у мотеля «Кастелла» – там обычно отдыхают водители грузовиков. И один из таких водителей подобрал ее на трассе, где она голосовала, и довез до этого мотеля. Он уехал, она осталась. Молли Бейлс работала на лыжном курорте и однажды не появилась на работе в свою смену. Она ездила по I-5 на своей машине, но не удалось найти ни ее саму, ни ее машину. Кэти Доув была начинающим фотографом. Она отправилась фотографировать старые мосты и не вернулась. Имоджен Мед считалась опытной наездницей, обычно она каталась по конным маршрутам. Ее лошадь нашли, ее саму – нет. И, наконец, Кейра Райс, которая пропала почти два года тому назад во время футбольного матча в Йерке. Во время игры она потянула лодыжку. Ее подруга сказала, что Кейра отправилась в мотель за льдом, чтобы приложить его к травмированной ноге. Потом ведро со льдом нашли у начала лестницы.

Эбби смотрела на лица девушек, и у нее по спине пробежал холодок.

Все они оказались очень похожи на Касс. Эбби даже слышала про Кейру Райс – она же жила в соседнем округе. Эбби вспомнила, что, только узнав об исчезновении девушки, молилась, чтобы семье удалось ее найти.

Внезапно раздался резкий звук, который заставил Эбби, глубоко погрузившуюся в размышления, резко дернуться. Она увидела, что Пол внезапно вышел из кабинета. Двустворчатые двери все еще дрожали – это они захлопнулись с грохотом, испугавшим Эбби.

Большие кукольные глаза Зоуи, казалось, стали еще больше, округлившись от удивления.

– Черт побери! – воскликнула она. – Я… наверное, мне следовало как-то по-другому все это представить.

Эбби же потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Ее будто парализовало. Она была ошарашена. Семь девушек? А может, и больше, если заглянуть подальше в прошлое. Сколько времени убийца Касс орудует в этой местности? Сколько он нашел молодых женщин, подходящих для удовлетворения его болезненных потребностей? И ведь он действовал хитро, он явно умен, его система кажется бессистемной, будто он действует наугад. И никто не заметил связи между этими жертвами, пока девочка с розовыми волосами не использовала придуманную ею компьютерную программу и не задала правильные параметры поиска.

У Эбби кружилась голова, но ей требовалось со всем разобраться. Ей было нужно, чтобы Пол вернулся и снова участвовал в деле.

– Я пойду к нему, – сказала Эбби. – Оставайся здесь. Вон тут стоят разные напитки, если проголодаешься, найдешь в холодильнике яблочный пирог и мясо. Его много осталось после барбекю.

– Я не хотела… – открыла рот Зоуи, уголки ее губ опустились, а Эбби снова отметила про себя, какая же она молоденькая. Может, она и гений, и блестящий программист, но кое в чем Зоуи все еще оставалась ребенком. И она определенно боготворила своего начальника.

– Не беспокойся, – сказала ей Эбби с натянутой улыбкой. – Просто он… принимает все близко к сердцу. Он не может остаться равнодушным.

– Я знаю, – кивнула Зоуи. – Он меня взял на работу. Я… шла по кривой дорожке. Можно считать, что он меня спас.

– В его прошлом немало историй спасения, – сообщила Эбби. – Может, когда-нибудь мы поговорим об этом. Я скоро вернусь.

Зоуи осталась в кабинете, а Эбби вышла из дома, спустилась по ступеням крыльца и пошла по полю в направлении сада, зная, что найдет там Пола.

## Глава 12


Семь девушек. И, вероятно, это только начало. Если Зоуи проверила только последние пятнадцать лет с помощью своей программы…

Пол сжал кулаки и тяжело дышал, вышагивая взад и вперед вдоль ряда деревьев. Он таким образом пытался себя успокоить.

Как он мог такое допустить? В эти минуты он не мог думать ни о чем другом. Он ни разу не заглянул в материалы ФБР о Касс или докторе Экс. Он избегал их и отказался, даже когда его наставник Фрэнк Эденхерст предложил обеспечить ему доступ к ним. Он вел себя как эгоист. Если бы он…

А он увидел бы то, что заметила Эбби? Он смог бы с этим жить? Или стал бы отрицать правду, потому что так проще? Потому что сама мысль о том, что убийца Касс разгуливает на свободе…

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет и по крайней мере семь девушек, и это его вина.

Боже, тот груз снова давит ему на грудь. Он положил руку на сердце, пытаясь привести дыхание в норму.

Это его вина. Эти девушки… Он стал мысленно анализировать факты, брошенные ему в лицо Зоуи. Он будто раскладывал по папкам ощущения и теории, распределял по различным категориям, сортировал, воспроизводя в памяти карту, которую только что демонстрировала Зоуи.

Этот негодяй выбрал девушек из пяти различных округов. Некоторых из них посчитали потерявшимися или заблудившимися, а не захваченными и похищенными.

Никто не заметил здесь повторяющейся модели поведения, схожей схемы, общего рисунка, в частности потому, что тела так и не были найдены.

У него все сжалось внутри. Он реально смотрел на вещи. Он знал статистику. На каждую выжившую Джейси Дьюгард236 приходятся сотни девушек, лишившихся жизни через несколько часов, дней, недель или месяцев после похищения.

И где-то лежат тела этих семи мертвых девушек. Вероятно, их никогда не удастся найти – это невозможно на той огромной территории, покрытой лесом. Многими и многими гектарами леса. Лес граничит с горным массивом, местность дикая, до некоторых участков можно добраться только пешком.

– Пол! – голос Эбби ворвался в поток его мыслей, пробив стену, созданную чувством вины.

Он повернулся. Эбби стояла у конца ряда деревьев, глаза блестели от переполнявших ее эмоций, и он не смог точно определить их все.

Не произнеся больше ни слова, Эбби пошла к нему, взяла его голову обеими руками, потянула вниз и прижалась лбом к его лбу.

Спираль, скрутившаяся внутри него, распрямилась, и вроде как все встало на свои места. Он закрыл глаза, чувствуя, как ее руки гладят его голову, как ее пальцы проходят сквозь волосы и касаются кожи головы.

Он не знал, сколько времени они так стояли, прижавшись друг к другу. Это могло быть всего несколько минут, но по ощущениям – несколько часов.

От нее пахло медом и лимонами, он помнил этот запах, и Пол не смог побороть свое желание коснуться ее щеки.

Мозоль на его большом пальце прижалась к ее нежной коже на скуле, и Пол почувствовал, как внутри него возвращается к жизни то, что он пытался похоронить, подавить, так сильно пытался игнорировать на протяжении многих лет.

Потребность. Желание. Страсть.

Эбби заставляла его сердце учащенно биться. Она жила в его сердце, в его душе, на нее реагировало его мужское естество, все в нем на нее реагировало, она уже давным-давно затронула каждую струну его души и его плоть. И он так же долго пытался это отрицать. Он бежал от нее, когда был подростком, юношей и когда стал взрослым мужчиной. Каждый раз. Он любил других женщин. И он никогда не изменял женщинам, с которыми у него складывались отношения.

Но Эбби… Она оставалась у него в душе и сердце.

Эбби – это его детство. Это дорога через луг – 867 шагов, когда он был мальчишкой, и каждый год он становился все выше и выше и количество шагов сокращалось. Он помнил ее со спутанными рыжими волосами, которые лезли ему в лицо, он помнил, как они упали в лужу и грязь покрыла почти все рыжие пряди. Он помнил веснушчатую руку, которая держала его собственную, поддерживая его, когда ушел вечно пьяный отец. Он с ней с первой поцеловался, когда им было по шесть лет. Иногда, когда он просыпался глубоко в ночи после кошмарного сна, чувствуя фантомный вес жилета с взрывчаткой, давящий на него, только одна мысль могла его успокоить. И эта мысль была о ней. Он хотел бы, чтобы и последний поцелуй в его жизни был с Эбби.

Это было так трудно отрицать, когда она находилась рядом, когда они оказались так близко друг к другу. Он мог бы только чуть-чуть наклониться вперед и…

– Все будет хорошо, – прошептала Эбби, и Пол почувствовал отвращение к себе за только что промелькнувшие мысли.

Она четко дала понять, что они только друзья. Она давно обозначила границы и показала, что все другое только обесчестит память о Касс.

– Да, – согласился он, с трудом отстраняясь от нее. – Будет. С этой минуты я сам буду заниматься этим делом.

Она нахмурилась.

– Сам будешь заниматься… – эхом повторила Эбби.

– Ты – гражданское лицо, Эбби, – пояснил он. – Ты можешь пострадать.

Она открыла рот от удивления, а потом ее лицо исказила ярость.

– Ты не имеешь права говорить мне, когда мне прекращать что-то делать!

Конечно, у Эбби не было никаких сомнений, если говорить об охоте на серийного убийцу. Ее ничто не останавливало. Вероятно, она ради этого дела уже достала из шкафа то ружье, которое ее отец подарил ей на шестнадцатилетие. Она никогда ничего не боялась. Эта бесстрашная девчонка прыгала с самой высокой скалы в озеро и рассказывала лучшие истории о призраках, когда они собирались у костра. И она опередила его, первой врезав Дэнни Робертсу, который переспал с сестрой Пола Фей, а потом опозорил ее на всю школу. И нос Дэнни до сих пор искривлен – и напоминает кому угодно о том, на что способна Эбби в гневе.

– Я из ФБР. Это моя работа. И я имею такое право.

– Чушь собачья, – объявила Эбби. – Я тебя с детства знаю, Гаррисон. И знаю, что ты работаешь вместе с известным профайлером, которая специализируется на серийных убийцах. Грейс Синклер. Я читаю ее романы. Если бы ты хотел, чтобы этим делом занималась вся твоя группа, то ты бы пригласил ее. Вместо этого ты позвал эту юную гениальную особу, которая тебя боготворит и считает героем. Она не расскажет твоему начальству, чем ты занимаешься во время отпуска. Происходящее здесь и сейчас нигде не фиксируется – пока нет конкретных доказательств, которые ты бы мог представить начальству.

Пол прикусил щеку изнутри, думая о том, что ему было бы легче, если бы она не была такой привлекательной. И ведь она видит его насквозь.

– Ты очень плохо воспитанная девочка, – ска- зал он.

Эбби саркастически улыбнулась.

– Я делаю то, что должна.

– А ты знаешь, что шантажировать агента ФБР противозаконно?

– Я тебя не шантажирую, – фыркнула она. – Не моя вина, что я умнее тебя. Так, ты собираешься возвращаться в дом?

Он посмотрел через ее плечо на дом, стоящий в отдалении, и почувствовал, как внутри него нарастает страх.

Обычно слежка, все тщательно разработанные шаги, которые требуются для поиска убийцы, мотивировали его и наполняли энергией. Но в этом случае все складывалось по-другому. У него возникло ужасное чувство, что в этой истории все не так просто, их ждет множество подводных камней. И это чувство появилось у него, как только он понял, что Эбби права…

С убийством Касс что-то было не так. Они и подумать не могли раньше, что здесь может быть столько всего неожиданного.

Это означало, что предстоит открыть какие-то тайны. А тайны в маленьком городке всегда уходят далеко в прошлое. И в процессе раскрытия одной могут всплыть другие…

– Пошли, – сказал он.

## Глава 13


– О, отлично, что вы вернулись.

Зоуи достала кусок яблочного пирога из холодильника, сидела на краю письменного стола и с явным удовольствием его ела.

– Очень вкусно, – сказала она Эбби, кивая на тарелку.

– Спасибо, – поблагодарила Эбби.

– Шеф, ты очень на меня злишься? – Зоуи повернулась к Полу.

Пол покачал головой.

– Я совсем на тебя не злюсь, Зо. Просто я испытал шок. Мне казалось, что я все знаю, а это «все» оказалось неправильным.

– Простите. Вы оба простите меня. Я знаю, что Касс очень много значила для вас. А судя по тому, что я прочитала, она вообще была особенной. Она была классной, с какой стороны ни взгляни. Ужасно, что мы сейчас собрались здесь. Но раз уж собрались, мы должны разобраться с тем, что на самом деле произошло, и, может, предотвратить похищение хотя бы одной девушки.

Эбби почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок.

– Еще одной девушки? – переспросила она.

– Ну да, – кивнула Зоуи. – Если обнаруженные мной семь девушек – его жертвы, то он действует по предсказуемому графику, с интервалом в два года. Девушек он похищает осенью, год пропускает. Правда, на этот раз припозднился. Рамона, Молли и Имоджен исчезли в начале сентября. А Кейра, если она стала его седьмой жертвой, – в конце ноября.

– Сегодня пятое ноября, – заметила Эбби и с ужасом подумала, что какая-то девушка прямо сейчас может спокойно гулять где-то неподалеку, даже не подозревая, что ее выбрал своей следующей жертвой психопат и вскоре она может попасть в его лапы.

– Значит, мы имеем дело с часовой бомбой, – с мрачным видом объявил Пол.

– И я так думаю, – кивнула Зоуи.

Эбби пришлось сжать руки в кулаки, потому что они начинали трястись. Может, у нее не было достаточно сил или крепких нервов, чтобы все это выдержать, но больше это не имело значения: она в деле, и она доведет его до конца. Ради Касс.

– Зоуи, а насколько точна эта твоя программа «Сибил»? – спросила Эбби. – Можем ли мы быть уверены, что все эти девушки стали жертвами нашего пока неопознанного субъекта?

Зоуи покачала головой.

– Это первое испытание «Кода Сибил» в реальном деле – так сказать, боевое крещение. В таких программах всегда бывают ошибки. Мне еще предстоит их выявлять и исправлять. Я же человек, и я делаю ошибки. Да и данные, которые обрабатывает «Сибил», также нельзя назвать идеальными и абсолютно точными. Но мы таким образом получили какую-то базовую информацию. У нас теперь есть отправная точка. Мы знаем, с чего начинать обычную работу, которой полиция занимается уже десятилетиями. «Сибил» разработан как помощник, вспомогательное средство, а не полное и окончательное решение проблемы.

– Да, кстати, говоря об этой программе. Тебе удалось найти семьи пропавших девушек или еще нет? – спросил Пол.

– Я отправила адрес родителей Кейры Райс тебе на телефон, – ответила Зоуи. – Отсюда до них час езды на машине.

Пол повернулся к Эбби, глаза у него блестели, и ей казалось, что искорки, вылетающие из них, попадают ей под кожу. Он явно собрался бросить ей вызов.

– Ты хотела поучаствовать в розыскной деятельности? – спросил он, как будто бы пятнадцать минут назад не требовал, чтобы она не участвовала в расследовании. – Ну так что?

– Да, – ответила Эбби.

– Я сейчас выйду ненадолго. Мне нужно позвонить, – сказал Пол. – Мама будет очень недовольна из-за того, что я не смогу с ней пообедать. Но надо ее предупредить.

– Передавай привет Тэнди, – крикнула Эбби ему в спину.

Пол вышел из кабинета, Зоуи поджала губы, а потом цокнула языком. В эти минуты она вела себя как пожилая дама из тех, которые любят покритиковать молодежь.

– Вау, что тут у вас? Воздух искрит, когда вы стоите рядом друг с другом, – заметила девушка.

Эбби почувствовала, что краснеет. Она не могла поверить, что этот метр с кепкой, этот маленький гений, чудаковатая неформалка так быстро ее раскусила.

– Мы дружим уже много лет, – просто ответила она.

– Когда парень считает тебя только другом, он смотрит не так, – заявила девушка. Причем эта малышка говорила с такой взрослой уверенностью, что Эбби не могла не улыбнуться. Смышленая не по годам, да еще и обладает житейской мудростью! Эбби нравилась эта девушка, которая оказалась очень наблюдательной и понимающей.

– Он просто прирожденный командир, да еще и своенравный, – пояснила Эбби. – Он любит брать все на себя, и только на себя.

– Чему тут удивляться, в особенности после того дела с бомбой? – спросила Зоуи, спрыгивая с письменного стола, на котором сидела. Она уже преодолела половину комнаты, когда заметила выражение лица Эбби и застыла на месте.

– Какого дела с бомбой? – спросила Эбби. Она чувствовала себя так, словно кто-то только что окатил ее ведром ледяной воды.

– М-м-м… – Зоуи оглянулась через плечо, словно взвешивая свои шансы: удастся ли избежать объяснения? – Мы тогда занимались делом о похищении. И девочка оказалась диабетиком. Это означало, что у нас очень мало времени. Шеф повел группу за ней, но там многое пошло не так. В результате похититель надел на него пояс смертника. Фактически это был жилет, начиненный пластитом. И похититель держал и Пола, и девочку целый день. Но сейчас шеф чувствует себя гораздо лучше. У него было сильное ПТСР, какое-то время очень сильное, но сейчас он пьет меньше кофе, а это означает, что он больше и лучше спит. Вау, судя по твоему виду, ты в ужасе, да? Мне не нужно было этого рассказывать, да?

Все это Зоуи проговорила очень быстро, на одном дыхании, поэтому, закончив монолог, она сделала глубокий вдох.

– Мне нужно присесть, – сказала Эбби и на самом деле опустилась на стул.

– О боже, он дико разозлится! – пробормотала Зоуи себе под нос. – Прости меня. Послушай, он на тебя так смотрит… И после того, что и как он говорил о тебе, я решила, что вы очень близки и ты все знаешь. Мой язык без костей постоянно доставляет мне неприятности. Пожалуйста, не говори ему ничего об этом. О том, что я проболталась! Я знаю про ПТСР по одной-единственной причине: он считает, что от своей команды нельзя ничего скрывать. Он даже совещание проводил на эту тему, подробно все объяснил. Представляешь?

– Кто-то прикрепил к его телу пластит? Обвязал его взрывчаткой? – просто переспросила Эбби. Услышанное от Зоуи кружилось у нее в голове, как летучие мыши в пещере в сумерках.

– Ну, это часть работы. Наша группа – это элитное подразделение специального назначения, – пояснила Зоуи. – Он лучший из лучших, Эбби. И иногда это означает подвергать себя большой опасности ради высокой цели. Мы делаем благое дело. А шеф всегда за благие дела.

– Боже мой! – воскликнула Эбби.

Она, конечно, знала, что у Пола опасная работа, но, возможно, она просто убеждала себя или заставляла думать, что большую часть рабочего времени он проводит за письменным столом, отдает приказы вместо того, чтобы лично находиться на местах событий, где тебя могут убить, даже если ты все делаешь правильно. Теперь она видела реальное положение вещей, и смириться с ним было невозможно. Сердце учащенно билось у нее в груди. Почему он сейчас ушел из кабинета? Он разозлился из-за того, что программа «Код Сибил» нашла возможных жертв?

Или он на самом деле ушел из-за того, что его ПТСР опять дает о себе знать? Когда она нашла его во фруктовом саду, он медленно делал глубокие вдохи и выдохи. Он пытался успокоиться? Взять себя в руки?

Она очень мало знала про ПТСР и сама с этим не сталкивалась, но теперь очень напряженно размышляла. Она сделала ему хуже, коснувшись его? Она же взяла его голову двумя руками, прижалась лбом к его лбу. А он не стал отстраняться. Он же не мог ее оттолкнуть, так ведь? У Эбби все сжалось внутри, было ощущение, что земля уходит из-под ног, все неустойчиво и непредсказуемо.

– Ты меня не выдашь? Не скажешь ему, что я тебе все разболтала? – спросила Зоуи. Она выглядела такой обеспокоенной, что Эбби успокаивающе улыбнулась ей.

– Конечно, нет, – ответила она. – Услышанное от тебя кое-что объясняет, но тебе не нужно беспокоиться. Если он сам захочет мне рассказать о случившемся, то я буду вести себя так, будто впервые об этом слышу.

– Спасибо! – Зоуи вздохнула с облегчением и поставила тарелку из-под пирога на край письменного стола. – Можно я тебя кое о чем спрошу? О досках и собранных здесь доказательствах?

– Конечно.

– Вот здесь у тебя висит список. – Зоуи подошла ко второй белой доске и постучала пальцем по листочку клейкой бумаги для заметок, который висел в правом верхнем углу. На нем был написан короткий список: электронная почта, форумы, объявления в газетах, сайты знакомств. – Что он означает?

– Я пыталась определить, как встретились Уэллс и неопознанный субъект, – пояснила Эбби. – Как они связывались друг с другом, как обменивались информацией. Одна из моих изначальных теорий: Уэллс просто не знал, кто этот тип, поэтому и не сдал его. Он не мог!

Зоуи нахмурилась.

– Ты считаешь, что они анонимно связывались друг с другом в Сети?

Эбби пожала плечами.

– Это только теория. Один из помощников следователя, проводивший дознание и работавший с Уэллсом в Орегоне, упомянул, что он регулярно что-то покупал на Craigslist237, поэтому я решила, что этот аспект нужно изучить поподробнее, но мне не удалось найти ничего полезного.

– Хм, интересно, – заметила Зоуи. – А у тебя есть какие-то материалы от этого помощника следователя, который упоминал Craigslist?

– Мои собственные записи, – Эбби кивнула на компьютер, стоявший в углу. – Папка «Медфорд». Его зовут Альфред Кук.

– Отлично, я их просмотрю. Может, мне что-то придет в голову, – сказала Зоуи.

В кабинет просунулась голова Пола.

– Я готов. А ты? – спросил он у Эбби.

Она на мгновение задумалась, стоит ли появляться на пороге дома, где жила Кейра Райс, и задавать вопросы. Эбби была не из тех журналистов, которые устраивают засады на тех, у кого хотят взять интервью, а потом неожиданно выпрыгивают и бросаются в атаку. Она считала, что подобная тактика никогда не даст хорошего результата.

– Если пес будет скрестись у двери, выпусти его, – попросила Эбби, глядя на Зоуи. – Он любит погулять по саду во второй половине дня. Так что, если мы не вернемся вовремя, чтобы с ним погулять, пусть сам побегает.

– Позвони мне, если обнаружишь еще что-то интересное, – сказал Пол. – А если позвонит Грейс…

– Я тебе помогаю по одному семейному вопросу, – закончила фразу Зоуи. – Она не будет звонить. Они с Гэвином заняты делом, которое им передал Джейк О’Коннер. Что-то с перевозкой наркотиков.

– Давай поедем на твоем пикапе, – предложил Пол Эбби.

– Думаешь, что немного грязи на старом «Шевроле» сделает родителей Кейры Райс более разговорчивыми? Они скорее станут с нами разговаривать, чем если мы подъедем на «БМВ»? – спросила Эбби, доставая ключи и направляясь к пикапу.

– Лучше так, – ответил Пол, забираясь в кабину. – Вау, а он совсем не изменился с тех пор, как я последний раз в нем ездил.

Эбби училась водить машину на этом легком пикапе с открытой грузовой частью. Она села за руль в двенадцать лет – сельские девушки, работающие на фермах, обучаются всему раньше городских сверстниц. Отец подарил ей этот пикап на шестнадцатилетие. Когда Эбби вернулась домой, пикап так и стоял в дальнем сарае, и она стала снова на нем ездить.

– Это мой верный старый друг, – Эбби похлопала по приборной доске и широко улыбнулась. Столько воспоминаний было связано с этим «Шевроле»! Пол тоже улыбнулся, и на его щеках появились ямочки.

– Я вот сейчас вспомнил… – произнес Пол, запустил руку под сиденье, порылся там, что-то дернул и со смехом достал старую пачку сигарет American Spirits. Она была приклеена под сиденьем клейкой лентой. Пол потряс пачкой перед носом у Эбби. – Когда ты последний раз здесь наводила порядок, Винни?

– О боже, сколько же они здесь лежали? – воскликнула Эбби, глядя на пачку сигарет.

– Если я все правильно помню, я их здесь спрятал, чтобы моя мать не нашла их в моей комнате, когда нам было лет по пятнадцать. Ты тогда только что получила свои ученические водительские права.

– А если бы их нашел мой отец, он запер бы меня дома на несколько недель! Не то что не позволил бы садиться за руль, вообще никуда ходить бы не дал!

С одной стороны, ей хотелось смеяться, с другой – она была возмущена. Сигареты-то были не ее! Но ей могло бы достаться от отца.

– А если бы моя мать обнаружила их в моей комнате, то заперла бы меня на годы! – заметил Пол.

– Вау, ты был готов бросить меня на амбразуру, – саркастически произнесла Эбби, растягивая слова и многозначительно качая головой, выезжая с подъездной дорожки на длинную грунтовую, которая вела к шоссе. Оба понимали, что она утрирует, а она чувствовала, как внутри у нее разливается тепло. Она чувствовала себя спокойно, и в душе горела искорка счастья. Они снова легко и непринужденно болтали, словно и не расставались на долгие годы. Словно ничего не изменилось.

Словно они не теряли Касс, или себя, или друг друга.

– Если бы твой отец их нашел, я бы повел себя как истинный джентльмен, которым и являюсь, – объявил Пол. – Упал бы на собственный меч. Взял вину на себя. Показал бы себя настоящим мужчиной.

Эбби закатила глаза.

– Продолжай в том же духе, друг мой. Может, и сможешь себя убедить.

Она повернула на шоссе и поехала на север, к горам и округу Тринити штата Калифорния, где жили Райсы.

На какое-то время Пол с Эбби замолчали. Окружающая местность изменилась – исчезли бесконечные ряды деревьев, тянущиеся на сколько видит глаз, и появились аккуратные небольшие фермы, расположенные на расстоянии нескольких миль друг от друга. Также виднелись неровные скалистые горы, на которых пятнами росли сосны, переплетаясь ветками с соседними деревьями.

– Как ты думаешь, она права? – наконец спросила Эбби, не в силах больше сдерживаться. – Я имею в виду Зоуи, – добавила Эбби, когда Пол вопросительно посмотрел на нее. – Еще одна девушка должна вскоре исчезнуть?

– Посмотрим, – ответил Пол так, что она поняла: он имел в виду «да», но не хотел произносить это вслух. Может, он не хотел лишний раз ее пугать или сам не хотел в это верить.

Они снова замолчали, и больше Эбби не прерывала молчание и сосредоточилась на дороге, на горах, маячивших в отдалении, и на том, что их ждало впереди.

## Глава 14


Ферма Райсов находилась в долине, рядом с маленьким городком под названием Макклауд, который больше напоминал автозаправочную станцию с рестораном, чем настоящий город, пусть и маленький. Местность была холмистой, и на этих холмах и полях, явно принадлежащих Райсам, пасся скот. Судя по виду большого сарая, выкрашенного в красный цвет, и огороженного участка пастбища для лошадей, они какое- то время не использовались.

Эбби остановила пикап перед хозяйским домом, выкрашенным в желтый цвет. На каждом окне имелся ящик для цветов, в них росли бархатцы, напоминая маленькие солнышки.

– Говорить буду я, – объявил Пол. – Я знаю, что ты умеешь брать интервью и много раз это делала, но я собираюсь показать им свой жетон. У них же обязательно возникнут вопросы.

– Я все понимаю, – быстро ответила Эбби.

– Правда?

Он был удивлен. Он ожидал, что она начнет с ним спорить. Эбби была упрямой и своевольной. И она всюду шла первой – она обожала роль лидера.

– Пол, ты же агент ФБР. Ты появляешься в доме родителей пропавшей девушки, и у тебя нет никаких новостей о ней, но ты хочешь задать им массу вопросов. Я не хочу тебе мешать и не хочу случайно обнадежить этих людей. У тебя гораздо больше опыта таких разговоров, чем у меня. Ты знаешь, как правильно вести допрос, как опрашивать свидетелей. И я отношусь к этому с уважением.

– Спасибо, – поблагодарил он.

– Но ты также должен с уважением относиться к моей интуиции, – продолжала она. – Ты будешь задавать вопросы. А я? Я буду осматриваться. Можно очень многое узнать о человеке, о семье, только побывав в их доме, в месте, где эти люди живут.

– Согласен, – кивнул Пол. – Ты всегда была очень наблюдательной.

– Хорошо, что мы обо всем договорились, – сказала Эбби.

– Хотя бы один раз, – хмыкнул он, а затем мысленно поморщился. Зачем вспоминать о том напряжении, которое возникло между ними и омрачило их дружбу после того проклятого поцелуя два года назад?

«Потому что ты хочешь, чтобы ваши отношения пошли дальше, ты хочешь ее подтолкнуть. Потому что ты хочешь, чтобы все сложилось по-другому. Потому что ты ее хочешь. И, возможно, хотел всегда. Может, всегда хотел только ее».

Да что же это такое, черт побери! Что себе позволяет этот внутренний голос! Пол потряс головой, пытаясь избавиться от подобных мыслей, когда вылезал из пикапа. Он поднялся по ступеням крыльца вслед за Эбби и постучал в дверь. Послышался лай, затем приближающиеся шаги, и дверь распахнулась.

– Мистер Райс? – спросил Пол.

Это был худощавый мужчина невысокого роста, на кончике носа у него висели очки с круглыми стеклами, руки были запачканы моторным маслом.

– Да, это я, – кивнул мужчина. – Чем обязан?

– Спецагент Пол Гаррисон, – представился Пол, демонстрируя свой жетон. – А это Эбигейл Винтроп, которая сегодня мне помогает. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов про вашу дочь Кейру.

Пол видел, как кровь отхлынула от лица Моргана Райса.

– Вы… вы нашли ее?

– Нет, – мягко ответил Пол. – Но если вы с супругой готовы со мной поговорить, возможно, вы нам поможете.

– Конечно, заходите, пожалуйста, – пригласил Морган Райс. – Жена в городе. По средам она ходит в кружок, где шьют лоскутные одеяла, – доба- вил он.

Они зашли в дом, где везде на полах лежали джутовые коврики и стояла грубо сколоченная мебель из натурального дерева. Райс пригласил их в гостиную и жестом показал на диван.

Прямо над каминной полкой висела фотография Кейры, по обеим сторонам горели церковные свечи, стояла икона Девы Марии Гваделупской, лежали четки и засохшие розы.

– Итак, что случилось? – спросил Морган.

– Я расследую дело пятнадцатилетней давности, – сказал Пол. – В процессе расследования я обнаружил несколько сходных черт с делом Кейры. И хотел поговорить с вами о ней.

– Хорошо, – кивнул Морган. В его голосе Пол услышал усталость.

– Кейра пропала во время футбольного матча в Йерке, так?

– Да, – подтвердил Морган. – Обычно ее сопровождали или моя жена, или я сам. Как без этого? Но тут заболел мой отец. Поэтому мы решили, что в этот раз она вполне может съездить одна. – У него задрожала нижняя губа, глаза наполнились слезами. – Это было ошибкой, – прошептал он.

– Мистер Райс! – Эбби встала с дивана, взяла коробку с бумажными салфетками, которая стояла на столике рядом с диваном, и подала ее мужчине. – Кейре было шестнадцать лет. С вашей стороны было вполне нормальным ее отпустить. Это же были соревнования, на которые ехала спортивная команда в сопровождении взрослых. Это нельзя считать вашей ошибкой.

Он буквально вырвал одну салфетку из коробки и смял в руке.

– Кейра такая хорошая девочка, – произнес отец. – Такая талантливая.

Пол почувствовал, как ему становится дурно от того, что отец Кейры использует настоящее время. Бедняга! Пол чувствовал, как в этом доме переживают утрату. Казалось, что боль исходит от каждой стены. Он прекрасно помнил это чувство – тебя будто парализует, ты не хочешь никого видеть и слышать, не хочешь ничего делать. И с этим невозможно справиться!

А если ты теряешь собственного ребенка, то боль останется с тобой навсегда.

– Мистер Райс, вы сказали, что вы с женой обычно сопровождали Кейру, – снова заговорил Пол. – А сколько времени она занималась футболом?

– Мы отдали ее в группу для самых маленьких в пять лет, – ответил Морган. – Когда она училась в средних классах, ее тренеры заговорили о том, что она может претендовать на стипендию.

Пол видел уголком глаза, что Эбби странно смотрит на него, не понимая, почему он задает эти вопросы. А он раздумывал, не играли ли в футбол все пропавшие девушки, которых выбрала созданная Зоуи программа «Код Сибил». Может, неизвестный тип именно по этому признаку выбирал своих жертв? Большинство спортивных команд из Северной Калифорнии ездили по трассе I-5 в Орегон на встречи с другими командами.

Может, их неопознанный субъект работает в какой-то школе? Как-то связан с образовательной системой? Сам родитель?

Пол не мог отбросить ни один из вариантов. Его работа показала ему, что даже у самых яростных социопатов может быть семья, люди, которые их любят и не имеют ни малейшего представления о том, какие они на самом деле. Некоторые социопаты очень хорошо умеют скрывать свое истинное лицо и наклонности.

– Значит, спорт является важной частью ее жизни, – сказала Эбби, а Пол отметил, что она вслед за Морганом использует настоящее время. Все правильно – таким образом она снимет напряжение и не оскорбит отца.

– О да! – воскликнул Морган. – Все ее подруги играют в футбол. Когда она исчезла… ее лучшая подруга, Джейден, очень переживала. В тот раз они с Кейрой жили в одной комнате. Мы с женой пытались успокоить Джейден, говорили ей, что это не ее вина, но она очень тяжело восприняла исчезновение Кейры.

Пол почувствовал боль в груди. Морган Райс определенно был хорошим человеком. Он беспокоился о чужом ребенке, когда его собственный исчез, и этот факт четко давал поднять, что представляет собой Райс. И затравленный взгляд Эбби подсказал ему, что она сейчас думает о Касс, своей лучшей подруге. О том, что она сама потеряла.

– Мистер Райс, можно мне воспользоваться вашей ванной комнатой? – спросила Эбби.

– Конечно. Идите по коридору. Последняя дверь справа.

– Спасибо.

Эбби встала с дивана и многозначительно посмотрела на Пола. Этот взгляд совершенно определенно говорил: «Отвлеки его».

Что она собралась делать, ради всего святого? Но он лишь слегка наклонил голову, таким образом показывая ей, что все понял.

Эбби исчезла в коридоре, а Пол снова повернулся к Моргану Райсу, к которому у него еще оставалось много вопросов.

## Глава 15


Девочки-подростки хранят свои секреты в двух местах: в своих комнатах и телефонах. Телефон Кейры давно изъяли как улику, но только открыв дверь в комнату девушки, которая находилась как раз напротив ванной комнаты, Эбби увидела ноутбук, который стоял на окрашенном в белый и голубой цвета письменном столе.

На письменном столе у Кейры царил идеальный порядок, все было очень аккуратно разложено. У каждого предмета имелось свое место. Более того, в комнате не было пыли, спертого воздуха.

Родители явно вытирали здесь пыль, прибирались и проветривали комнату. Кровать была заправлена. Они ждали возвращения дочери домой.

Эбби прижала руку к сердцу, которое внезапно разболелось. Она с трудом сдерживала рыдания, готовые вырваться из груди. Как грустно! Морган Райс явно был уже не тем, кем раньше, от мужчины осталась одна оболочка. Он устал, он постоянно страдал и уже терял последнюю надежду. Как только они с Полом вошли в гостиную, внимание Эбби привлек маленький алтарь, обустроенный на каминной полке, сухие цветы и четки. Она очень надеялась, что вера дает родителям хоть какое-то облегчение. Ведь незнание иногда может оказаться самым тяжелым.

Она прекрасно знала, как это ужасно, когда тебя мучают вопросы, на которые нет ответов. Но у нее были долгие годы спокойной жизни перед тем, как она поняла, что Уэллс не убивал Касс. Она видела обе стороны медали, и ни одна из них не была хорошей, ни одна не приносила облегчения. Просто они воспринимались по-разному.

Постоянно прислушиваясь, чтобы не быть застигнутой врасплох, если мистер Райс вдруг задумается, почему она так долго отсутствует, и направится на ее поиски, Эбби поспешила к ноутбуку на столе и включила его. Она кликнула по иконке «Сообщения» – и раз: открылись текстовые сообщения, адресованные Кейре.

Эбби достала из сумочки флешку и быстро вставила ее в USB-порт, переписала на нее все сообщения и содержимое всего ноутбука, затем быстро вынула. Она уже собиралась выключить ноутбук, но внезапно заметила, что на док-панели мигает иконка «Видеочат».

Эбби нахмурилась и кликнула по ней: появились тысячи пропущенных звонков в скайпе Кейры. И все они были от ее лучшей подруги Джейден. Эбби просмотрела список и увидела, что Джейден продолжает звонить Кейре почти два года, с тех самых пор, как девушка пропала. Со временем звонков становилось все меньше, но они все равно продолжались. Последний раз Джейден пыталась связаться с Кейрой на прошлой неделе.

Значит, Джейден очень сильно переживает. Или… Эбби же была журналисткой, обладающей пытливым умом, поэтому она спросила себя: а может, тут дело в очень сильном чувстве вины?

Она схватила ручку, обтянутую розовой ворсистой тканью, которая стояла в стаканчике для ручек и карандашей на письменном столе, быстро записала на листочке для заметок телефонный номер и имя пользователя Джейден и тут же опустила листок в свою сумочку. Затем она выскользнула из комнаты Кейры, пересекла коридор, заскочила в ванную комнату, включила кран на несколько секунд и быстро пошла назад в гостиную.

Она улыбнулась, когда зашла в комнату, где сидели мужчины. Пол тут же поднялся на ноги, в его глазах читалось неодобрение. Ему не понравилось, что она куда-то ушла одна и сама занималась расследованием. «Как он любит все контролировать», – подумала Эбби, правда, с большой симпатией.

– Я думаю, что и так отнял у вас много времени, мистер Райс, – сказал Пол, протянул руку и пожал руку несчастного отца. – Спасибо, что согласились уделить мне время. Я вам позвоню, если у меня появятся еще вопросы.

Мистер Райс кивнул.

– Спасибо, что занимаетесь исчезновением Кейры, – сказал Морган Райс. – Но у меня будет к вам просьба, агент Гаррисон. Если найдете мою девочку, позвоните вначале мне, хорошо? Мне нужно будет подготовить ее мать.

Эбби пришлось прикусить губу, чтобы не разрыдаться, глядя на лицо мистера Райса. Он смирился с неизбежным. Может, он и говорит о Кейре в настоящем времени, будто она еще жива, но в глубине души он понимает, насколько призрачны шансы найти ее живой. Это четко читалось по его глазам.

– Обещаю, сэр, – торжественно сказал Пол.

– Спасибо, – поблагодарил Морган.

– Берегите себя, – сказала Эбби перед тем, как последовать за Полом.

Они молчали, пока снова не выехали на шоссе, ведущее в Кастелла-Рок.

– Итак, тебе удалось что-нибудь найти, пока ты рыскала по дому? – спросил Пол.

Эбби кивнула, подбородком показывая на свою сумочку. Сама она держала руки на руле: перед ними шел полуприцеп, поэтому ей самой не следовало отвлекаться.

– Все на флешке у меня в сумочке. Я переписала все содержимое ее компа и все текстовые сообщения.

– Ты понимаешь, что это незаконно? – спросил Пол, тем не менее роясь в ее сумочке.

– Ну, так арестуй меня, – бросила ему вызов Эбби. – Я обнаружила кое-что полезное.

– Да?

– В скайпе у Кейры целая куча пропущенных звонков от лучшей подруги. Тысячи звонков за последние два года.

Пол нахмурился.

– Зачем ей звонить Кейре после того, как та исчезла?

– А ты не звонил Касс на мобильный после того, как она исчезла? Хотя бы несколько раз, чтобы услышать ее голос, предлагающий оставить сообщение? – спросила Эбби.

В кабине воцарилось молчание. Она почувствовала себя очень неловко. Ее бросило в жар, щеки пылали от смущения.

– Наверное, это делала только я, – пробормотала она в виде извинения.

– Нет, Винни, я…

Пол тяжело вздохнул и провел рукой по волосам, растрепав их.

– Звонил, – признал он тихим голосом. – Черт побери, наверное, я тысячу раз просмотрел видеозаписи, на которых была она.

Эбби крепко сжимала руль обеими руками – так, будто бы от этого зависела ее жизнь. Ей хотелось бы расслабиться, но пальцы не слушались. Ей было очень тяжело.

После того как Касс убили, а Уэллса поймали, у них оставалось менее полугода до окончания школы и отъезда из дома по разным колледжам, где они собирались продолжать обучение. Тогда, подростками, они ни разу не собрались, не сели рядом, чтобы все это обговорить. Они просто не знали, что это нужно сделать и как это сделать. А когда они стали взрослыми, было уже слишком поздно. Предполагалось, что раны уже затянулись. Они пережили это горе, отдали дань и двигались по жизни дальше.

Она сама пыталась. Может, он в этом преуспел, пока она снова не втянула его в это дело. Эбби знала, что Пол был помолвлен с девушкой из ФБР, тоже агентом. Его мама показывала ей фотографии. Его невеста была великолепна. Маленькая, очень красивая женщина, но ее красота почему-то показалась Эбби слишком яркой, слишком бросающейся в глаза. Эбби не знала, что произошло между Полом и его невестой, но до алтаря они так и не дошли и вообще расстались.

Но теперь он вернулся сюда и был рядом с ней. Они должны об этом поговорить, правда? Потому что она снова втянула его в это дело.

«И снова, Эбби, ты сама ведешь себя в пропасть», – подумала она.

– Я считаю, что дело не только в этом, – произнесла Эбби вслух. – Горе, печаль – это одно. А если к горю примешивается чувство вины? Это совсем другое дело.

– Ты считаешь, что лучшей подруге кое-что известно? – спросил Пол.

– Ты же знаешь, какими бывают девочки в этом возрасте, – ответила Эбби. – Они часто ведут тайную жизнь, о которой их родители не имеют ни малейшего представления. И это обычное дело, даже если они живут в дружной семье и у них теплые и доверительные отношения с родителями, как, очевидно, было в семье Кейры Райс. Но девочки не скрывают свои тайны от лучших подружек.

«А ты сама скрывала». Эта предательская мысль всплыла на поверхность, но Эбби затолкала ее назад. Сейчас не время об этом думать.

– Ты собираешься просто позвонить этой Джейден и прямо спросить? – уточнил Пол.

– Почему бы и нет?

– Не самая худшая мысль. – В это мгновение зазвонил его телефон. Он достал его и взглянул на экран. – Это Зоуи. – Он включил громкую связь. – Привет, Зо! Мы с Эбби тебя слушаем.

– Отлично! – воскликнула Зоуи. – Я звоню насчет отчета о патологоанатомическом исследовании.

– И что ты там обнаружила? – спросила Эбби.

– Он неполный, – сообщила Зоуи. – Похоже, ФБР не проводило исследование… Касс… – Зоуи тщательно подбирала слова. – Они просто взяли отчет окружного патологоанатома. Но проблема в том, что и в копии отчета из материалов ФБР, которую я привезла, и в копии, которая хранится у Эбби, отсутствует страница или несколько.

– Может, это просто ошибка какого-то клерка, – высказал предположение Пол.

– Может, и так, – согласилась Зоуи. – Но нам все-таки нужно получить оригинал. Проверить его на всякий случай. Я не хочу никого оскорблять, но сельские округа, подобные этому, на самом деле не являются центрами современной судебной медицины. Все новшества сюда попадают с большим опозданием, да и добавьте к этому, что дело происходило пятнадцать лет назад. С научной точки зрения это глубокое Средневековье. Вполне может быть что-то, что пропустил местный судебный медик, а я увижу сразу же.

– Оригинал отчета должен храниться в администрации шерифа, в архиве, – сказала Эбби Полу.

– Хорошо, поищем. Я его найду. – Он проверил время на телефоне. – А затем нам всем нужно подготовиться к ужину. Вы обе приглашены в дом моей мамы. Никакие отговорки не принимаются.

– О-о, мама Гаррисон! Я давно мечтаю с ней познакомиться! – воскликнула Зоуи. – До скорой встречи!

– Эй, Зо, подожди секундочку! Поищи для меня информацию о пропавших девушках, которых выбрала твоя программа «Код Сибил», – попросил Пол. – Я хочу знать, что было общего между ними всеми.

– Сделаю, – ответила Зоуи.

– Пока!

Пол отключил связь.

– Будет лучше, если ты отправишься к шерифу один, – сказала Эбби.

– Это еще почему?

– Райан стал его заместителем.

– Ты имеешь в виду твоего бывшего парня? Того, с кем ты встречалась в старших классах? – уточнил Пол.

Эбби кивнула.

– Когда я вернулась домой, чтобы ухаживать за отцом, Райан решил, что нам было бы неплохо возобновить отношения. Но я так совсем не думала и вообще не хотела его видеть. Он принял мой отказ очень болезненно.

– Если я все правильно помню, Райан почти все воспринимает болезненно, – заметил Пол.

– Просто высади меня у дома. Мы с Зоуи встретимся с тобой в доме твоей мамы.

– Хорошо, – кивнул Пол. – Но я бы в любом случае не позволил ему тебя доставать.

Эбби предупредительно посмотрела на него.

– Я в состоянии сама о себе позаботиться и сама могу решить проблему с Райаном, – сказала она. – Просто сегодня у меня нет желания встречаться еще и с ним. И так настроение поганое.

Много лет назад разрыв с Райаном чуть не стал причиной разрыва ее сердца. Это была ее самая большая трагедия в подростковом возрасте. На самом деле они с Касс поругались именно из-за него – за день до убийства Касс.

И сейчас, подъезжая к дороге, ведущей к ее дому, Эбби чувствовала себя отвратительно. Она была на взводе и плотно сжимала губы, чтобы не сорваться. Она постоянно думала о тысяче звонков Джейден. Почему она столько раз пыталась связаться с Кейрой по скайпу?

Но когда Эбби увидела знакомые деревья, забор и ворота с деревянной табличкой, которую ее отец вырезал своими руками, напряжение стало уходить. При виде слов «ЗЕМЛЯ ВИНТРОПОВ» она вообще почти успокоилась. Родной дом и родная земля всегда успокаивали ее как ничто другое.

– Я здесь выйду, – сказала она Полу, притормаживая у ворот. – Перебирайся на мое место.

– Эбби, тут еще полкилометра идти пешком!

– Знаю. Мне нужно прогуляться.

Он вопросительно посмотрел на нее, и под его взглядом у нее по коже пробежали мурашки, а волоски на руках встали дыбом.

– Нам нужно поговорить, – сказал Пол. – Обо всем этом.

Эбби прикусила губу. Она подумала о том, что ей рассказала Зоуи, о взрывчатке, о ПТСР. Она подумала о тайнах, которые сама хранила до сих пор. Обо всей боли, которую никому не показывала.

– Я знаю. Но не сейчас, – ответила она.

Эбби вылезла из пикапа и оставила Полу ключи в замке зажигания. Он перебрался на водительское место и ждал, пока она откроет ворота и исчезнет из вида. И только тогда тронулся с места.

## Глава 16


В Кастелла-Рок, как и во многих маленьких поселениях в сельской местности, не было полицейского управления, но имелась администрация шерифа. Жители в таких округах живут на большой территории, на значительных расстояниях друг от друга, и для таких мест больше подходит шериф, а не полиция. Также следует сказать, что в округе никогда не было лишних денег для того, чтобы содержать и то, и другое. Приходилось выбирать.

Администрация шерифа располагалась на центральной площади. Там все еще работал старый фонтан, струи весело взмывали вверх и падали на то, что осталось от лиц херувимов, стертых за долгие годы омывания их водой. Теперь они скорее напоминали призраков. Администрация работала в двухэтажном кирпичном здании, архив находился на чердаке. Еще имелась колокольня, но колокол не звонил уже почти пятьдесят лет.

Пол открыл стеклянную дверь, латунные ручки на которой давно стерлись за долгие годы, на протяжении которых их касались многие тысячи рук. В это время дня в здании было прохладно и тихо, а когда он зашел в приемную, за письменным столом сидел только один заместитель. Он положил ноги на стол и что-то изучал в своем телефоне.

Пол откашлялся, мужчина, сидевший за столом, резко дернулся и поднял голову. Их глаза встретились, они оба узнали друг друга, и Пол мгновенно почувствовал отвращение.

Райан Клей. Бывший парень Эбби в годы их учебы в старших классах… и его собственный соперник в бейсбольной команде. После убийства Касс Пол ушел из команды, его стало интересовать поступление на службу в правоохранительные органы, учеба в колледже, ФБР, и Райан наконец смог стать первым номером в бейсбольной команде. Казалось, что это доставило ему невероятное удовольствие, потому что при каждой встрече Райан громко рассказывал обо всех своих победах и своем новом статусе – он стал еще и капитаном команды.

При одном взгляде на лицо Райана Пол почувствовал злость и раздражение – на поверхность всплыли все юношеские эмоции, но Пол теперь был взрослым и умел с ними справляться. Следовало надеяться, что Райан, который раньше был глупым эгоистом, теперь изменился. Сам Пол в детские и юношеские годы наделал и наговорил много глупостей.

– Гаррисон! – произнес Райан, растягивая гласные и явно пытаясь прийти в себя после того, как его застали играющим в Candy Crush или что-то подобное на рабочем месте. – Что ты здесь делаешь?

Пол не стал демонстрировать свой жетон, не считая это нужным, и просто ответил:

– Приехал по делам. Мне нужно попасть в архив.

Райан сморщил нос.

– Не думаю, что у тебя есть на это полномочия, – заявил он.

Этот парень определенно не изменился.

– Шериф Алан на месте? – спросил Пол, никак не комментируя ответ Райана.

– Алан уехал по вызову, – сообщил Райан. – У нас тут завелся поджигатель. С начала лета пытаемся его поймать. Похоже, что сейчас он наконец попался.

– А тебя оставили дежурить на телефонах? – с невинным видом спросил Пол.

На лице Райана появилось унылое выражение.

– Тебе придется зайти попозже, – твердо сказал он Полу. – Может быть, даже с ордером.

Пол вздохнул и достал телефон, набрал номер и поднес трубку к уху.

– Привет, шериф! – поздоровался он, когда Алан ответил. – Пол Гаррисон беспокоит.

– Пол! – Алан стал шерифом сразу после ухода Бейкера в отставку – после убийства Касс. Алан был веселым человеком, и казалось, что костюм Санта-Клауса ему подошел бы гораздо больше, чем форма шерифа. При этом он был преданным делу, увлеченным своей работой государственным служащим и обладал острым умом. – Ах ты, сукин сын, я слышал, что ты в городе. Приехал помянуть отца? Мне очень жаль, что я не смог прийти, но Нэнси мне рассказала, что отлично пообщалась с твоей матерью. Как ты?

– Все в порядке, Алан, – ответил Пол. – На самом деле я сейчас нахожусь в здании администрации. Мне нужен доступ в архив. Я занимаюсь сейчас одним старым делом.

Последовала пауза, во время которой Алан впитывал и переваривал услышанное.

– Ты занимаешься тем, о чем я думаю? – спросил Алан.

Пол многим был обязан Алану. Он окончил колледж не с самым лучшим дипломом – баллов едва хватало, чтобы попасть в «Куантико». У него всегда были проблемы с прохождением тестов, и в конечном счете это сказалось. Но Алан не только дал ему великолепные рекомендации, но еще и задействовал нескольких своих высокопоставленных друзей из правоохранительной системы и одного политика в Сакраменто, которые тоже написали рекомендательные письма. Пол не сомневался, что попал в «Куантико» именно благодаря этим рекомендациям, а уже там он показал себя с самой лучшей стороны. В Академии раскрылись все его таланты и способности.

– Всплыли кое-какие новые детали, – сообщил Пол. – Я должен заняться расследованием.

Алан вздохнул.

– Я слишком тебя уважаю, чтобы отказывать. К тому же ты можешь сделать несколько звонков и в любом случае получить то, что тебе нужно. Проблемы создает Клей?

– Да, – ответил Пол.

– Включи громкую связь.

Пол нажал на нужную клавишу.

– Включил, Алан.

– Клей! – рявкнул шериф Алан, его голос мгновенно изменился. Теперь он не весело болтал с приятным человеком, а будто командовал строевой подготовкой на плацу. – Оторви задницу от стула и проводи Гаррисона в архив. Он же из ФБР, черт тебя подери!

Райан мгновенно покраснел после такого унижения.

– Есть! – выпалил он.

– Спасибо, Алан! – сказал Пол, отключая громкую связь. – Надеюсь вас увидеть до своего отъезда.

– Если что-то найдешь, сообщи мне, – попросил Алан. – Мои парни в твоем распоряжении после того, как поймаем этого поджигателя.

– Удачи! Я обязательно сообщу. До свидания!

– Увидимся, Гаррисон! – ответил Алан, отключая связь.

Как только Пол прекратил разговор с начальником Райана, последний рявкнул:

– Ты думаешь, что ты теперь большая шишка, да, Гаррисон?

Пол вопросительно приподнял брови.

– Райан, мне просто нужен доступ к папкам с делами. Если ты все такой же, как в школе, это твои проблемы. Из тебя дерьмо лезет, как лезло тогда! Я – другой человек. Школу мы давно закончили. Архив все в том же месте?

Райан кивнул с недовольным видом.

– Код доступа 5432.

– Спасибо, – поблагодарил Пол. – Не буду больше тебя отвлекать от твоей важной работы, – добавил он с сарказмом, разворачиваясь, чтобы выйти из приемной и подняться в архив.

– Передавай привет Эбби, – сказал Райан ему в спину.

Пол замер на месте, понимая, что реагирует точно так, как хотел от него Райан. Но Пол на самом деле вырос и изменился. И повернулся он к Райану с волчьей улыбкой на лице, всем своим видом показывая, что не позволит с собой шутить.

– Готов поспорить, что Эбби это не понравится, – сказал Пол, и это прозвучало как предупреждение.

– Эбби не нравится многое из того, что могло бы пойти ей на пользу, – заметил Райан. – Это вообще типично для женщин.

– Ты шовинист? И как тебе живется с женоненавистническими взглядами? – с отвращением спросил Пол. Райан в эти минуты ухмылялся, перенося вес с ноги на ногу, как боксер перед началом схватки.

Напряжение в приемной достигло такого предела, что у Пола возникло ощущение, будто он идет по колючей проволоке. Парни типа Райана были очень предсказуемы – если только не перегнуть палку.

Он прекрасно помнил тот единственный раз, когда он видел, как Райан вышел из себя. Дело было, когда Пол еще сам играл в бейсбол, и именно Пол не дал Райану убить парня из команды соперников. Пол вышел на поле, как раз когда Райан стал бить того парня по голове ногами в бутсах. Если бы Пол вовремя не оттащил Райана, парень навсегда остался бы инвалидом. После этого Пол всегда наблюдал за ним как ястреб, в особенности когда Райан встречался с Эбби. Пол беспокоился, что из-за его взрывного характера может пострадать она, если Райан направит на нее свою ярость.

Когда Эбби и Райан расстались, Пол почувствовал облегчение, даже хотя казалось, что Эбби очень переживает. Всего через месяц убили Касс, и все мысли о Райане Клее и возможной угрозе, которую он представлял, вылетели у Пола из головы.

Его этот парень не пугал. Он вообще не боялся таких типов, даже зная, на что они способны, поскольку знал, на что способен он сам. А Райан был даже из другой стратосферы.

Но Пол не относился к тем людям, которые любят демонстрировать свою силу. Зачем? При взгляде на него люди видели высокого, вежливого и обходительного мужчину, вызывавшего доверие. В его работе это было очень кстати.

Но он уже почти двадцать лет занимался разными боевыми искусствами. И именно по этой причине он до сих пор переживал, что в тот раз Манкузо переиграл его в деле Фибса. Он должен был перестроиться за одну секунду, быстро адаптироваться, но он этого не сделал, потому что беспокоился за членов своей группы и это его отвлекало.

Это был трудный урок. Но Пол оказался достаточно сильным мужчиной, чтобы его выучить.

Не произнеся больше ни слова, Пол развернулся, вышел из приемной и направился наверх. Он уже был на полпути к цели, когда услышал шаги за спиной.

Боже, неужели этот урод побежал за ним? Пол не стал поворачиваться, просто поднялся на верхний этаж и направился к двери в архив, набрал нужный код и открыл ее. Вдоль всех стен стояли ряды шкафов, в центре помещения находились открытые полки с коробками, в которых хранились собранные в процессе расследования разных дел улики. Пол включил свет, лампочки мигнули несколько раз перед тем, как, наконец, осветить помещение.

– Что ты вообще ищешь? – спросил Райан, подходя к нему сзади.

– Тебе это совсем не нужно знать, – ответил Пол, направляясь к шкафу, помеченному буквой «М». Там он повернулся и посмотрел на Райана. – Я прекрасно справлюсь сам.

Райан скрестил руки на груди и вздернул подбородок вверх.

– У меня больше прав находиться здесь, чем у тебя, Гаррисон.

Пол закатил глаза, открывая шкаф.

– Отлично. Стой здесь, как осел.

Он стал просматривать папки в шкафу, пока не добрался до одной из самых толстых, помеченной «МАРТИН, КАССАНДРА». Он отметил про себя номер дела, положил папку на верх шкафа, а затем отправился к полкам, где стояли коробки с собранными уликами. Но коробки с уликами по делу Касс там не оказалось.

– Где у вас хранятся улики по закрытым делам? – спросил Пол.

– В подвале здания суда.

Пол взглянул на дисплей телефона, чтобы проверить время. Сегодня было уже поздно копаться в коробках в подвале, да еще и в другом здании, иначе он не успеет на ужин. Он уже отменил обед, о котором они договаривались с мамой, так что если он еще не появится на ужине, на который приглашены Эбби и Зоуи, то его ждут большие проблемы.

– Понял. В таком случае я вернусь завтра.

Он взял папку с делом, сунул ее под мышку и прошел мимо Райана, который так и стоял там, как скала, вероятно, считая себя стражем архива.

«Боже, ну что за тип?!» – думал Пол, выходя из администрации шерифа и направляясь в дом матери. Солнце уже садилось, вскоре совсем исчезнет за горизонтом, поднялся легкий ветер, который шевелил китайские колокольчики, висевшие на крыльце. После каждого порыва ветра они начинали свой танец, приятно позвякивая. И под этот звон Пол припарковал пикап Эбби и вылез из него.

– Эй, незнакомец! Вы кто такой? – шутливо крикнула его младшая сестра Роза, сидевшая на качелях. – Ты постоянно исчезаешь. Мы забываем, как ты выглядишь!

– Эбби попросила меня кое-что для нее сделать, – ответил он с улыбкой и сел рядом с сестрой.

– Правда? – спросила Роза.

– Это не то, что ты думаешь.

Сегодня вечером все его сестры будут его доставать? Еще и из-за Эбби? Вероятно, да. Они определенно весь день собирались с силами, чтобы помучить единственного брата и насладиться процессом.

Роза больше всех его сестер напоминала их мать. Она не поехала учиться ни в какой колледж, а вместо этого с головой погрузилась в заботы о фруктовом саде. Она была сельской девушкой до мозга костей. Пол считал, что Роза никогда не уедет из Кастелла-Рок, по крайней мере, она не хотела этого.

В каждом поколении их семьи всегда находился один такой человек. Он или она подхватывали эстафету и продолжали дело их семьи – работали на земле, которая уже столько лет принадлежала им. В их поколении этим человеком оказалась Роза. Пол был очень рад этому и благодарен Розе, потому что ни он сам, ни другие его сестры не годились для этой работы, да и не хотели посвящать этому жизнь. Даже его сестра Фей не годилась, несмотря на всю свою практичность и деловые качества.

Роза была самой маленькой в семье – ее рост составлял всего сто пятьдесят три сантиметра. «Предыдущие забрали весь рост, отведенный нашей семье. Прости, дорогая, что тебе уже ничего не досталось!» – обычно говорил их отец, посмеиваясь. Природа одарила Розу шелковистыми волосами цвета кукурузы и маленьким аккуратным носиком, который постоянно обгорал, потому что она забывала надевать шляпу, работая в саду.

– Фей и Джорджия в доме? – спросил Пол.

– Мама готовит тефтели, – ответила Роза. – И Мара недавно звонила по скайпу. Жаль, что тебя не было.

Их средняя сестра Мара работала за рубежом от международной некоммерческой медицинской гуманитарной организации «Врачи без границ». Она была акушером-гинекологом и оказывала жизненно необходимую медицинскую помощь женщинам в странах, где идет война. Это означало, что она пропускала не меньше семейных мероприятий, чем Пол. За годы жизни вдали от дома у Мары и Пола сложилась тесная связь, они регулярно созванивались друг с другом.

– Это Пол? – Из двери высунулась голова Джорджии. – Фей! Пол вернулся!

Послышался звук быстрых шагов, и на улице появилась громкоголосая шумная Фей. Эта сестра была всегда готова принять любой вызов. Она кое-как заколола на голове светлые волосы, при этом пряди лезли во все стороны. На ней был надет передник с надписью: «ПОЦЕЛУЙ ПОВАРА».

– Наконец-то! – воскликнула Фей. – Что так долго?

– Эбби, – ответила Роза.

– А-а, – многозначительно произнесла Фей.

– Это всегда Эбби, правда? – улыбнулась Джорджия.

– А ну-ка прекратите! Вы все! – рявкнул Пол. – Эбби мне друг. И она здесь появится через десять минут с одной из моих коллег. Так что прошу вас: не нужно ставить меня в неловкое положение.

Все сестры уставились на него с невинным видом, то и дело моргая. Потом Роза встала с качелей и оказалась рядом с сестрами. Теперь они втроем стояли в ряд, обнявшись, и улыбались ему.

– Мы? – моргнула Джорджия.

– Поставить тебя в неловкое положение? – переспросила Фей.

– Никогда! – объявила Роза.

О боже! Это какой-то злой рок. Почему он позволил матери уговорить его прийти с девушками на семейный ужин, когда позвонил, чтобы отменить обед?

– Ой, смотрите, вон они! – крикнула Джорджия, глядя ему через плечо.

Пол развернулся и увидел, как по подъездной дорожке идут Зоуи и Эбби. Эбби заметила их и помахала. Она что-то несла в руках, похоже, банановый хлеб. Пол не представлял, как она успела его испечь за то время, пока он пытался раздобыть папку с делом Касс.

Эбби всегда была очень способной девушкой и очень многое умела. У нее все получалось словно по волшебству! Возможно, это объяснялось тем, что она росла без матери и была вынуждена делать то, что в других семьях делают мамы. Во многом она воспитывала себя сама.

– Эбби! – Роза сбежала вниз по ступенькам и обняла ее.

Пол и не знал, что они так сдружились, хотя, наверное, в этом не было ничего удивительного. Теперь Эбби одна занималась садом, а Роза с каждым днем выполняла все больше и больше работы за их мать. Вероятно, теперь у Эбби и Розы было очень много общего.

– Вы, наверное, Зоуи? – тепло улыбнулась Джорджия, когда девушки поднялись по ступеням на крыльцо. – Мы очень рады с вами познакомиться.

– Нам никогда не доводилось видеть никого из коллег Пола. Серьезно! – сказала Фей. – Я – Фей. Это Джорджия. А это Роза.

– Очень рада познакомиться с вами со всеми, – объявила Зоуи. – Я много слышала о вас.

– Не стоит рассказывать о нас всякие истории, – пожурила Пола Джорджия.

– Он говорит о вас только хорошее, – заверила ее Зоуи, подмигивая Полу.

– А теперь я знаю, что она врет, – пошутила Фей, увлекая Зоуи в дом.

Их мать всегда гордилась оформлением своего дома. У нее это здорово получилось. Там было много света и картин, написанных местным художником, на стенах также висели рисунки каждого из детей, а также гравюры на темы ее любимых сказок. Все картины и рисунки были яркими, жизнеутверждающими и создавали радостное настроение, и это – на фоне старых скрипучих деревянных полов. Из дома можно было выскользнуть семью различными путями, если ты их знаешь и умеешь ходить тихо.

– Расскажите нам, почему вы приехали, – обратилась Фей к Зоуи.

– По делу, Фей, – предупредительно ответил Пол.

Фей закатила глаза.

– Следующим, что он скажет, будет: «Это государственная тайна, Фей».

Его сестра очень точно скопировала голос и интонацию Пола, две другие сестры и Зоуи рассмеялись.

– Подожди! – Пол схватил Эбби за руку, когда его сестры повели Зоуи в кухню знакомить с их матерью. Пол же повел Эбби в небольшое пространство под лестницей, где их никто не услышит и не помешает. – Я забрал папку с делом.

– Ты проверил отчет о патологоанатомическом исследовании? Там есть пропавшие страницы? – спросила она.

– Пока нет, – покачал он головой. – Но в архиве не оказалось коробки с уликами. Мне придется завтра идти в здание суда и искать ее в подвале.

У нее округлились глаза.

– А шериф Алан позволит нам в ней копаться?

– Да, – кивнул Пол. – Кстати, в здании сидел Клей. Боже, из него вырос настоящий урод! Он стал еще омерзительнее за то время, пока я его не видел.

Эбби вздохнула.

– Да, я знаю. И он стал еще более озлобленным после того, как Джорджия победила на выборах мэра его отца. Он обижен на всю твою семью. Я думаю, что он пошел в администрацию шерифа потому, что хочет чувствовать свою важность. Хочет быть большим человеком.

– Это худшая из возможных причин для поступления на службу в правоохранительную систему, – с отвращением сказал Пол. – Это опасно.

– Я знаю, – кивнула Эбби. – Но дело обстоит так, как есть. Я не думаю, что Райан на самом деле представляет для кого-то опасность. Он просто мерзкий тип.

Пол не хотел рассказывать Эбби о том, как Райан завел разговор о ней. Ей не нужно об этом думать и об этом беспокоиться – у нее и без этого проблем хватает.

– Мы можем заняться папкой после ужина у тебя, – сказал Пол.

Тут послышался голос матери Пола:

– Эбби! Пол! Вы где?

– Идем, мама! – крикнул он в ответ.

Он опустил глаза вниз и только сейчас понял, что до сих пор держит Эбби за руку. Он отпустил ее и почувствовал странное чувство утраты. Пол откашлялся.

– Нам нужно идти.

– Да, – кивнула Эбби и облизнула губы. Его глаза непроизвольно проследили за ее языком, и он несколько минут не мог отвести взгляд от губ, по которым прошел ее язык. – Нас ждут тефтели.

## Глава 17


Мой дорогой Пеан238!

Прошло еще два года. Как быстро летит время!

Или, может, для тебя и не быстро. Прости. Я снова допускаю ту же ошибку: думаю, что мы с тобой одинаковые.

Прошедшие годы четко показали, что это не так. В конце концов, ты – это ты. А я – это я.

Приближается время Урожая. Ты это чувствуешь? Столько фруктов уже созрело, они висят на деревьях, ожидая, когда их снимут с веток. Они готовы к этому. От выбора кружится голова. Какая красота! Какой восхитительный набор вариантов! Возможности бесконечны.

И выбирать мне.

Ты мучаешься из-за этого? Страдаешь от того, что твой ученик превзошел тебя во всем? Ты там гниешь в то время, как я свободно гуляю здесь, и весь урожай – мой.

Тебе следовало меня слушать.

Тебе следовало учиться.

Ты выучил урок, мой дорогой друг?

Или мне следует преподать тебе еще один?

Искренне твой,

Антей239

## Глава 18


Антей!

Ко мне в гости приходила миленькая маленькая лисичка. Я отправил ее по твоему следу.

Счастливой охоты, мой юный ученик!

На этот раз урок предстоит выучить тебе.

Пеан

## Глава 19


На следующее утро Эбби, Зоуи и Пол встретились в доме Винтропов, чтобы вместе изучить отчет о патологоанатомическом исследовании. Но их радость от того, что удалось заполучить папку с делом, была недолгой.

– Он точно такой же! Не хватает тех же страниц, – раздраженно воскликнула Зоуи, бросая папку на письменный стол.

Пол нахмурился.

– Папки часто переставляют с места на место, страницы теряются. Ты прекрасно знаешь об этом.

– Мне хотелось бы поговорить с патологоанатомом, – заявила Зоуи. – С этим… – Зоуи склонилась над столом, чтобы еще раз заглянуть в отчет. – Доктором Августом Джеффри. Он все еще здесь работает?

– Да, – кивнула Эбби. – Я свою копию отчета получила как раз у него.

– Отлично! Значит, можно рассчитывать на его помощь, – Зоуи с надеждой посмотрела на Пола. – Мне нужны все факты, Пол. Тогда, возможно, я смогу что-то обнаружить, используя современные научные знания. У них могли быть улики, которые они просто не имели возможности исследовать, или не хватало денег на какие-то тесты. ФБР очень быстро забрало дело, что-то могло потеряться в процессе передачи, что-то просто забыли передать. Может быть миллион причин, объясняющих, почему что-то просмотрели в этом деле. В сельской местности такое вообще часто случается. Так что будет лучше прямо отправиться к первоисточнику.

– Я могу отвезти ее к доктору Джеффри, пока ты обыскиваешь подвал в здании суда в поисках коробок с уликами, – предложила Эбби.

– Хорошо. Так и сделаем, – согласился Пол.

– Ты прямо сейчас готова ехать? – спросила Эбби у Зоуи.

Девушка кивнула, встала со стула, взяла свою сумку и повесила ее через плечо.

– Удачи у шерифа! – пожелала она Полу.

– Покорми Роско, ладно? – попросила его Эбби.

– Ты всегда пытаешься заставить меня выполнять твои обязанности, Винни, – заметил Пол с лукавой улыбкой, от которой у нее внизу живота возникли приятные ощущения.

– Спасибо! Увидимся, – сказала Эбби.

* * *

– Так, расскажи мне про этого доктора. Что он из себя представляет? – спросила Зоуи после того, как они загрузились в пикап Эбби и поехали в направлении шоссе.

– Доктору Джеффри сейчас уже семьдесят с лишним, – сообщила Эбби, пропуская красный спортивный автомобиль, который явно спешил по очень важным делам. – Он работал патологоанатомом в нашем округе, начиная с шестидесятых годов прошлого века. С ним связана целая эпоха! Он – часть нашей истории.

– Он пытался от тебя что-то скрыть, когда ты брала у него интервью? Уклончиво отвечал на какие-то вопросы?

Эбби покачала головой.

– У меня не возникло таких ощущений, когда мы с ним беседовали. Но тогда я понятия не имела, что в отчете о патологоанатомическом исследовании отсутствует несколько страниц. Так что, может, я что-то и упустила. В прошлом году я разговаривала об этом деле не только с доктором Джеффри, но и шерифом Аланом, который тогда еще не был шерифом, а только помощником, но участвовал в расследовании. Было и еще несколько человек из администрации шерифа, которые занимались расследованием до того, как дело забрало ФБР. С ними я тоже говорила.

– А я проверила, кто вел это дело со стороны ФБР, – сообщила Зоуи, перебирая листы в толстой папке, которую держала на коленях. – Агент Барсон, печально известный в нашем Бюро.

– Что значит «печально известный»? – спросила Эбби, нахмурившись.

– В первые годы работы Барсон был на самом деле хорошим агентом. Но потом у него начались проблемы с кокаином – на самом деле сильная наркотическая зависимость.

– О боже! – воскликнула Эбби.

– Да, – кивнула Зоуи. – Какое-то время ему еще удавалось катиться на волне «Я поймал доктора Экс», поэтому его зависимость заметили не сразу. Уволили его только в 2005 году. Было проведено внутреннее расследование, а потом еще одно, когда ФБР возглавил Эденхерст. Пересмотрели несколько дел, которые он вел, но, как я понимаю, наше не вызвало никаких подозрений, потому что Говард Уэллс сам во всем сознался. – Зоуи какое-то время молчала и хмурилась, глядя в окно. – Я не знаю, почему он сознался, – наконец сказала она. – Если ты права, и они познакомились в интернете, и он не знает, кто этот тип, то зачем признаваться? Почему не попытаться выкрутиться? Да, имелись доказательства, собранные криминалистами. Они могли оказаться убедительными для присяжных, но могли и не оказаться. Присяжные не любят, когда свидетели говорят научным языком. Это их путает, сбивает с толку, кого-то просто раздражает. Они не понимают доказательства на основании последних научных достижений. А Уэллс обладает харизмой – он мог выскользнуть из-под гильотины.

– Однако он больше никогда не смог бы убивать таким способом, – тихо произнесла Эбби. – Он не смог бы провести свой ритуал полностью: задушить, потом пометить жертвы своим «фирменным» образом. Ему пришлось бы что-то менять.

– Ты думаешь, он признался, чтобы сохранить свой modus operandi240? – уточнила Зоуи, голос ее звучал скептически.

Эбби пожала плечами.

– Вероятно, ты гораздо больше знаешь о серийных убийцах, чем я, – заметила она. – Но я поговорила со всеми, кто знал Уэллса, – с теми, кто согласился со мной разговаривать. И все эти люди сказали мне одну вещь: этот выродок все держал под контролем, все должно было быть именно так, как хотел он. Одна из операционных медсестер, которая работала вместе с ним, пока он занимался хирургической практикой, рассказала мне, что раскладывала хирургические инструменты с помощью линейки. Между инструментами должно было быть ровно три с половиной сантиметра – не больше и не меньше. А если оказывалось больше или меньше, даже на миллиметр, он это замечал и устраивал скандал.

– Мы имеем дело с болезненным, раздутым эго, – задумчиво произнесла Зоуи. – Вообще, если взять только хирургическую практику, то нужно быть очень уверенным в себе человеком, чтобы стать успешным хирургом. Если им руководил крайний эгоизм, очень высокое мнение о себе, то почему он ушел из хирургии и пошел работать в морг, да еще и в богом забытом месте?

Это был хороший вопрос.

– Вероятно, что-то случилось, – высказала свое мнение Эбби. – Как у вас это называется? Спусковое, или триггерное, событие?

Зоуи кивнула. Эбби тем временем съехала с автомагистрали, заворачивая в город.

Кастелла-Рок был одним из тех городков, в котором имелись знаки остановки и парковки, но не было светофоров. В самом городке жило около пяти тысяч человек, остальные обитали за его пределами, на фермах, в своих садах и небольших ранчо. Главная улица разделяла город на две части, в восточной части города было три улицы и столько же в западной. На юге и севере простирались сельскохозяйственные земли. Имелась одна автозаправочная станция, две церкви, маленькая библиотека, где библиотекари трудились бескорыстно, занимаясь любимым делом, а также школа, которую этим летом заново покрасили. Проблема была в том, что в районе с одной школой всегда не хватало средств, краску покупали самую дешевую, и теперь здание выглядело уродливо – после нанесения слоя краски получился грязный кирпичный цвет.

Доктор Джеффри жил вместе с супругой Мейми в миленьком небольшом белом домике с зелеными ставнями на улице Мэриголд. Он ждал девушек на крыльце, устроившись на старом диване-качалке двадцатых годов прошлого века – откинулся на подушки, которые Мейми сшила сама.

– Здравствуйте, девушки! – Он коснулся пальцами ковбойской шляпы и жестом предложил им устраиваться на стульях, стоявших напротив дивана-качалки. – Чайку со льдом?

– С удовольствием, – улыбнулась Зоуи.

– Спасибо, что нашли время нас принять, – поблагодарила Эбби. – Я понимаю, что следовало бы договариваться заранее, а не сваливаться вам на голову.

– О, прекратите! Старик, которого вы видите, только рад гостям.

– Вы знаете, что я работаю над книгой. Книгой о Касс, – продолжала говорить Эбби.

Доктор Джеффри кивнул.

– Я думаю, что это очень хороший способ отдать ей должное, помянуть ее. Молодец, Эбби!

– Спасибо, – улыбнулась она. – Я тоже надеюсь, что это напомнит людям о ней. Но вы же знаете, как глубоко я обычно занимаюсь своими темами. Я собираю материалы из разных источников, потом сверяю.

– Я даже помню твои карточки с записями от руки, – улыбнулся доктор Джеффри. – Помню, как ты их перебирала, раскладывала и перекладывала.

– Все правильно, – кивнула Эбби. – А Зоуи – эксперт-криминалист, она занимается научной работой и имеет большую практику сбора доказательств на местах совершения преступлений. – Эбби не хотелось сразу же пугать доктора Джеффри, сообщая, что Зоуи из ФБР. – Она помогает мне разобраться со всем медицинским и научным жаргоном, – сообщила Эбби с разоружающей улыбкой, изображая из себя милую сельскую девушку. – Зоуи все систематизирует для меня, делает записи. В общем, помогает, как может. И она заметила, что в отчете о патологоанатомическом исследовании тела Касс отсутствует несколько страниц. Я подумала, что это какая-то ошибка, что они просто выпали из имеющейся у меня копии, но когда я отправилась за оригиналом в администрацию шерифа, выяснилось, что тех же страниц нет и там.

Доктор Джеффри поставил стакан с холодным чаем на стол.

– Ну, вы же сами знаете, девочки, как теряются бумаги, а тут еще столько лет прошло, – сказал доктор Джеффри. – Наверное, шериф Алан дюжины раз переносил куда-то эти папки с чердака из-за протекающей крыши, а потом возвращал обратно. Я уверен, что эти страницы потерялись во время очередного перекладывания.

Он посмотрел на часы.

– Знаете, мне нужно вскоре отправляться за Мейми. Их игра в бинго скоро закончится.

– Они даже не начинают до полудня, – заметила Эбби и нахмурилась. Щеки пойманного на вранье доктора покраснели. – Август, что вы от меня скрываете? – спросила Эбби тихим и серьезным голосом, обращаясь к доктору по имени.

– Эбигейл, – ее имя в его устах прозвучало скорее как предупреждение, и от этого у нее по коже пробежали мурашки. – Ты очень милая девушка. Хорошая девушка. Талантливая девушка. И тебе не нужно знать ничего нелицеприятного о Касс, не нужно вставлять такие детали в книгу о Касс, потому что тогда многим людям станет больно.

Теперь Эбби чувствовала не только мурашки на спине, снизу доверху, теперь у нее еще похолодело и все внутри.

– Нелицеприятные детали? Что вы имеете в виду?

Эбби заметила, как сидевшая рядом Зоуи прикусила губу.

– Сэр? – заговорила Зоуи. – Вы хотите сказать, что Касс была беременна? Именно поэтому страницы из отчета и отсутствуют?

Доктору Джеффри не потребовалось отвечать на этот вопрос. Ответ был написан у него на лице.

Перед глазами у Эбби замелькали мушки, в ушах стоял шум. Беременна? Нет! Касс бы обязательно ей сказала. Касс бы доверилась ей.

«На самом деле доверилась бы после всего того, что ей сказал Райан?» – спросил ужасный внутренний голос, и каждое слово будто молотом било ее по затылку.

Эбби с силой сжала деревянные подлокотники, судорожно размышляя. В то лето, когда Касс погибла, она отсутствовала почти месяц, навещала бабушку. Предполагалось, что на следующий день после возвращения они с Эбби пойдут в кафе выпить кофе. Касс отменила встречу, и Эбби не могла ее за это винить после того, как они поругались перед отъездом Касс.

– А срок какой был? – уточнила Зоуи.

– По крайней мере, три месяца, – ответил доктор Джеффри.

Три месяца! Вероятно, она уже знала, когда они ругались. О боже… это означало…

Пол.

Эбби почувствовала, как внутри у нее все опустилось. Пол в ту ночь потерял не только Касс. Он потерял своего ребенка. Ребенка, о существовании которого даже не знал.

– Август, почему вы сохранили все это в тайне, ради всего святого? – спросила Эбби. – Вы же помешали проведению двух расследований – администрацией шерифа и ФБР.

– Мне тоже хотелось бы это знать, – вставила Зоуи. – Это же крайне важная информация, которую не получило ФБР.

– Шериф Бейкер приказал мне ее скрыть, – ответил доктор Джеффри. – Вначале я ему показал результаты вскрытия. А он сказал мне, чтобы я держал язык за зубами, потому что это может разбить сердце матери Кассандры.

Эбби нахмурилась еще сильнее. Мэрианн Мартин обладала массой положительных качеств, и еще она была сильной женщиной, она пережила убийство Касс. Она бы пережила и эту новость. Эбби злилась из-за такого отношения к Мэрианн. Почему эти мужчины решали, что для нее лучше? Почему они оценивали ее силу? А на самом деле они просто не понимали, что она в состоянии выдержать.

– Да это же мужской шовинизм! И бред собачий! – объявила Зоуи. – Вы отняли у женщины право на скорбь. Вы скрыли важный факт от правоохранительных органов. Вы поступили неправильно, сэр. А как врач, как ученый, вы должны понимать, насколько людям типа меня нужна полная картина преступления, чтобы должным образом выполнять нашу работу. Ловить преступников!

– Я не понимаю, почему вы так расстраиваетесь, – признался доктор Джеффри с округлившимися глазами. – Я понимаю, что эта новость стала шоком для тебя, Эбби. Но сокрытие информации о беременности Касс не помешало ничему. Ее убийца за решеткой.

Эбби собралась с силами и сообщила:

– Это был подражатель, Август.

– Что?! – Кровь отхлынула от морщинистого лица доктора Джеффри.

– Убийца Касс лишил ее жизни, чтобы подставить Говарда Уэллса. Он сделал все так, чтобы можно было подумать на Уэллса, использовал его метод. Но истинный убийца Касс до сих пор разгуливает на свободе.

– И мы думаем, что он все еще продолжает действовать, – добавила Зоуи. – И действовал последние шестнадцать лет. Так что пришло время глубоко покопаться в деле Касс, доктор. Пожалуйста, скажите мне, вы сохранили эти отсутствующие в отчете страницы?

Он вздохнул.

– Я отдал их шерифу Бейкеру, – ответил он.

– А он сейчас где? – поинтересовалась Зоуи.

– Умер пять лет назад, – ответила Эбби.

Зоуи поджала губы и тяжело вдохнула воздух через нос.

– Так. Так. Значит, нам придется немного поработать творчески. Док? Отправляйтесь в ваш миленький маленький домик, садитесь за письменный стол и доставайте блокнот. В него вы запишете все, что помните из того отчета о патологоанатомическом исследовании. Я загляну к вам сегодня вечером и заберу ваши записи, и мы с вами обсудим все, что вы помните.

– Вы, девушка, очень наглая и бесцеремонная, – заметил доктор Джеффри.

– А вы помешали проведению расследования ФБР, – парировала Зоуи. – Со мной шоу «милый старичок» не сработает. Как вы правильно заметили, я наглая и бесцеремонная. Эбби?

Эбби встала со стула. Ей было очень тяжело, каждый шаг давался с трудом, будто к ногам были привязаны свинцовые гири.

– Простите, Август, – сказала она, на самом деле не понимая, она-то за что извиняется.

Он все время об этом знал. Он знал об этом, когда Эбби приезжала к нему за копией отчета. И он посчитал, что его обещание другому человеку гораздо важнее, чем раскрытие ею правды. Он был старомодным, представителем старой школы, думал, что подростковая беременность как-то омрачит память о Касс.

Может быть – в глазах мужчины вроде него. Но не в глазах Эбби. И определенно не в глазах миссис Мартин.

Когда они с Зоуи шли к месту, где был припаркован пикап Эбби, она чувствовала боль в груди, думая о матери Касс. Обязательно нужно будет заехать к Мэрианн. Эбби уже несколько месяцев к ней не заглядывала.

В некотором роде она поступила не лучше доктора Джеффри и шерифа Бейкера. Она скрыла правду об убийце Касс от Мэрианн.

«Но я же не знала точно до недавнего времени!» – подумала она. Это было единственным оправданием. Но она должна поехать к миссис Мартин и все ей рассказать. И в самое ближайшее время.

– Судя по твоему виду, тебе нужно выпить, – объявила Зоуи, когда они остановились перед пикапом.

– Еще двенадцать не пробило! – воскликнула Эбби.

– Разумный аргумент, – кивнула Зоуи. – Значит, будет картошка фри.

Не говоря больше не слова, Зоуи взяла ключи из руки Эбби и забралась на водительское место. Эбби обошла кабину и устроилась с другой стороны, на месте пассажира, позволяя Зоуи отвезти их в «Яму» – лучший (и единственный) ресторан в Кастелла-Рок.

Они устроились в кабинке в задней части заведения с красными виниловыми стеновыми панелями. Зоуи заказала картофель фри и шоколадные коктейли, Эбби в это время молчала, сжимая голову ладонями.

– Ты знала, – наконец объявила Эбби после того, как принесли заказ, а Зоуи высыпала чуть ли не половину солонки на свою тарелку с картошкой. – Даже до того, как он начал вести себя подозрительно. Ты знала, что она была беременна.

– У меня были подозрения, – призналась Зоуи. – В отчете отсутствуют как раз те страницы, на которых бы описывалась беременность. Я не хотела об этом говорить, ведь я же могла ошибиться. Моя интуиция не всегда срабатывает. Я больше полагаюсь на факты.

Эбби уставилась на свою тарелку с картошкой.

– Не могу поверить, что я не знала, – тихо произнесла она. – Не могу поверить, что она мне не сказала.

– Может, она сама тогда только поняла, что беременна. Может, ей требовалось время, чтобы это осознать, решиться с кем-то поделиться. Это не твоя вина, Эбби.

Но, может, это как раз была ее вина. Может, если бы они все-таки встретились в тот день с Касс, чтобы выпить кофе, то пути Касс и того психопата никогда не пересеклись бы. Может, сейчас напротив нее сидела бы Касс, мама пятнадцатилетнего ребенка.

Боже! У Эбби к горлу подкатила тошнота. Она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя. Ей нужно было взять себя в руки.

Ей нужно будет сказать об этом Полу.

– Я не знаю, как ему об этом сказать.

Зоуи вздохнула, сорвала бумагу с трубочки и опустила ее в коктейль.

– Да… как все здесь запутано, – произнесла девушка. – Это будет очень тяжело.

– Он будет в отчаянии, – сказала Эбби, качая головой. Сама она была ошеломлена и обескуражена.

– Это история жизни вас обоих, и она очень сильно связана с этим местом, – заметила Зоуи.

– Судьбы всех нас переплетены, – тихим голосом признала Эбби. Это было признание, которое ей требовалось сделать, ей было нужно снять камень с груди. У нее было ощущение, будто она теряет связь с реальностью и больше не в состоянии контролировать свои эмоции, чувства, слова, но тем не менее она продолжала говорить: – Иногда я думаю, что это моя вина.

– Ты о чем? Что ты считаешь своей виной? – не поняла Зоуи и нахмурилась – ее черные брови сошлись на переносице. – Убийство Касс? Это глупость, Эбби! Не говори чепухи. Вспомни, сколько ты всего сделала, чтобы найти ее настоящего убийцу, когда никто другой даже не думал его искать, даже не думал, что ее убил не Уэллс!

– Ты не знала меня в те годы, – вздохнула Эбби. – Мы с Касс… всегда были очень близки. Но в то лето, когда ее убили, казалось, что все идет прахом. Мы стали отдаляться друг от друга.

– Что случилось? – спросила Зоуи. – Вы поссорились?

– Была такая ссора, которая положила конец всем другим ссорам, – призналась Эбби. – Мой парень, с которым мы встречались в старших классах, меня бросил в конце учебного года, и вначале Касс пыталась меня поддержать. А затем она стала отдаляться от меня, все больше и больше. В последний вечер перед ее отъездом к бабушке на месяц я наконец собралась с силами – или набралась мужества? – и прямо спросила ее, почему ее отношение ко мне изменилось.

– И что она ответила?

Эбби словно почувствовала ту боль в груди, почувствовала, как покраснели ее щеки, когда те ужасные слова вылетели изо рта Касс: «Райан говорит, что бросил тебя, потому что ты имеешь виды на Пола».

– Она сказала мне, что вначале просто отмахивалась от того, что говорил ей Райан, – продолжала Эбби. – Она считала, что Райан обижен на меня или просто озлоблен, но потом она стала думать о том, что он пытался до нее донести. И Касс решила, что мы с Полом на самом деле очень близки. И что Пол уж очень сильно обо мне беспокоится и беспокоился, когда Райан меня бросил. А Касс слишком долго этому попустительствовала, и положение дел нужно было менять.

Эбби уставилась на свои руки.

– Признаю: я очень сильно на нее обиделась. У меня было ощущение, что она меня в чем-то обвиняет. И ведь незаслуженно! Если не считать Касс, Пол был моим лучшим другом. Следующие четыре недели я злилась на Касс, мне хотелось ей как-то насолить, и я совсем не пыталась избегать Пола. Иногда девочки-подростки могут быть очень вредными и мстительными, и я именно так себя и вела. Я отдыхала и развлекалась вместе с Полом столько времени, сколько могла. Мы вместе проводили лето – как обычно проводят лето подростки в нашей местности. И когда Касс вернулась, она отменила встречу со мной, и мы не пошли пить кофе. Потом я увидела ее в гробу.

– Эбби, мне очень жаль, что все так получилось, – сказала Зоуи. – Я понятия не имела обо всем этом.

– Да об этом никто не знает. А теперь… – она резко и горько рассмеялась. – А теперь я думаю о том, что она пыталась мне сказать: чтобы я отвалила не только от ее парня, но и от отца ее будущего ребенка. С тех пор прошло шестнадцать лет, я стала старше на эти шестнадцать лет и думаю, было ли у нее достаточно оснований, чтобы так говорить.

– Ты хочешь сказать, что ты тогда любила Пола? Испытывала к нему совсем не дружеские чувства?

– Не знаю, – ответила Эбби с безнадежностью в голосе. Ее мучило чувство вины, ей было грустно при воспоминании о Касс. Она же знала, какой была Касс тогда, а теперь думала о том, какой женщиной Касс могла бы стать, если бы у нее имелся этот шанс.

А Пол у нее ассоциировался с домом, вся ее жизнь была связана с ним, как будто он никогда и не уезжал. Может, он всегда был в ее доме, жизни и сердце.

– Тогда между нами ничего не было, – подчеркнула Эбби. – Я никогда не поступила бы так по отношению к Касс. И он бы не поступил. Но он – это мое детство. Он – парень из соседнего дома. Мне было семнадцать лет, и вдруг мой мир взлетел на воздух, я потеряла одного из самых важных людей в моей жизни. И после этого я думала, что Касс, возможно, умерла, ненавидя меня. Так что, если что-то там и было – с моей стороны, между нами обоими, – я это отрицала. Я отмахивалась от этого, не позволяла себе даже думать об этом.

Но сейчас…

О, что же теперь делать?

Эбби не могла себе позволить начать с ним отношения. Особенно после того, как она два года назад прочертила ту линию. Она – на одной стороне, он – на другой, и никому не разрешается ее пересекать.

– Прости, – внезапно сказала Эбби, резко поднимая голову. Она поняла, что только что раскрыла душу перед одной из коллег Пола. От этой мысли она сильно покраснела. – Мне не следовало… Тебе совсем не нужно, чтобы я все это вываливала на тебя.

– Все в порядке, – ответила Зоуи. – У меня такое лицо. Люди любят делиться со мной проблемами. Именно поэтому я и стала такой успешной преступницей.

Эбби моргнула. Это откровение мгновенно отвлекло ее от собственных проблем.

– Ты? Преступницей?

Зоуи кивнула.

– Помнишь, я тебе говорила, что Пол меня спас? Я не шутила. Он в некотором роде спас меня от самой себя.

Зоуи помолчала несколько секунд и пояснила:

– Я с раннего детства была на патронажном воспитании. Моя судьба и я сама никого не волновали. Я сбежала, когда мне было четырнадцать. Начала с кражи автомобилей. Новые автомобили – это же фактически компьютеры на колесах, так что если владеешь хакерскими навыками… – Она пожала плечами. – Таким образом я собрала деньги на учебу в колледже. Я постоянно обманывала всю нашу государственную систему, уклонялась от ее внимания – или, правильнее будет сказать, постоянно в нее влезала и делала то, что мне нужно. Когда позволил возраст, поступила в Массачусетский технологический институт. Бросила его. Решила вернуться к краже автомобилей, но меня засек радар. Одного очень нехорошего человека.

– Чей?

– Изготовителя бомб, – сообщила Зоуи. – Я разбираюсь в химии, и она мне просто интересна. А этот тип делал химическое оружие и продавал свои бомбы на черном рынке по всему миру. Для него не имело значения, кому они требовались – фашистскому правительству, значит, фашистскому правительству. Если цена его устраивала, он их изготовлял и продавал. Он решил, что я стану его новой ученицей, независимо от того, хотела я сама этого или нет.

– Какой ужас! – воскликнула Эбби.

– Ага, – кивнула Зоуи. – Мне повезло. Он дал мне время, чтобы «сделать правильный выбор», как он сам выразился. Двадцать четыре часа. Так что я села на поезд и отправилась в Вашингтон, там встала перед штаб-квартирой ФБР и влезла на их серверы. Стоя под дверью!

– И что? – Эбби не могла поверить своим ушам и одновременно сгорала от любопытства. Зачем она это сделала, ради всего святого? И почему Зоуи сейчас сидит напротив нее, если она способна на подобное?

– Я им ничего не сломала, не принесла никакого вреда вообще, – заверила ее Зоуи. – Я просто послала одно коротенькое сообщение: «Я стою снаружи». Выбежали вооруженные до зубов мужики, причем практически мгновенно. Да, тогда было немного страшно. Тут же затащили меня внутрь. Конечно, в наручниках.

– Зоуи, ты… Это самый безрассудный план, о котором я слышала в своей жизни, – призналась Эбби, одновременно испытывая чувство благоговения. Какое мастерство, какая находчивость и смекалка! – Ты это сделала, чтобы показать, насколько полезна ты можешь быть для ФБР?

Зоуи улыбнулась.

– Я знала, что ты очень сообразительная! Все правильно. Если бы я просто пришла, как обычный посетитель, просила меня защитить, что-то там лопотала про международного торговца химическим оружием без реальных доказательств, то, вероятно, меня бы просто вышвырнули вон. И он бы до меня добрался. Мне требовалось показать, на что я способна. Сразу же! Шеф и агент Синклер допрашивали меня первыми.

Эбби нахмурилась.

– И сколько тебе тогда было лет? – спросила она.

– Девятнадцать. Пол боролся за меня. Тот директор, который у нас тогда был, считал, что я представляю угрозу для системы безопасности. Но Пол смог устроить меня в «Куантико», чтобы я там получила подготовку, которая мне требовалась. А теперь я там сама читаю курс о ядах.

– Вау! – воскликнула Эбби. – Ты, можно сказать, прошла полный круг. Из мира криминала в правоохранительную систему. Это потрясающе!

– Я тебе это рассказала не для того, чтобы похвастаться, – заявила Зоуи. – Я рассказала это тебе, чтобы ты знала: я понимаю, что такое находиться за бортом или стоять перед окном и пытаться заглянуть внутрь. Я чувствовала себя так большую часть своей жизни. До тех пор, пока не оказалась в штаб-квартире ФБР. Это очень иронично, учитывая, как я провела отрочество и юность.

– Спасибо. Я ценю твое доверие, в особенности после того, как выплеснула на тебя свои чувства, – сказала Эбби.

– Как я тебе уже говорила, у меня такое лицо, что люди любят делиться со мной своими проблемами.

В эту минуту официантка принесла им счет и положила на стол.

– И что было дальше? – спросила Эбби. – С торговцем оружием?

Зоуи поджала губы, а ее обычно хорошее настроение на какое-то время улетучилось. Она больше не улыбалась.

– Все еще гуляет на свободе, – тихим голосом произнесла она. – Они не смогли его выследить и поймать. Но когда-нибудь… это сделаю я. У нас с ним свои счеты.

Эбби это понимала. Она узнала знакомый стальной блеск в глазах Зоуи.

Она сама чувствовала то же самое в отношении убийцы Касс. Этого призрака, несущего смерть, который продолжал действовать в Северной Калифорнии, потому что оказался умнее многих.

У нее были с ним счеты. И она мечтала взять в руки свой «Винчестер» и смотреть на него сквозь прицел. Вот такое у нее было к нему дело!

И она никому не позволит себя остановить.

## Глава 20


К тому времени, как Пол позавтракал с семьей и помог матери починить одну из балок в сарае, пробило полдень. Он сел за руль и даже немного превысил скорость, когда мчался по трассе, чтобы побыстрее добраться до здания суда, где в подвале хранились коробки с уликами по делу Касс – теми, которые ФБР посчитало маловажными или не играющими никакой роли.

Пол не питал особых надежд на то, что найдет там отсутствующие страницы из отчета о патолого- анатомическом исследовании, но он попытается ради Зоуи. Если она считает, что на этих страницах может оказаться важная информация для криминалиста, то лучше эти страницы каким-то образом найти. С ними у них будет больше шансов, чем без них.

Конечно, есть и альтернативные варианты, один из них – эксгумация. Ему стало дурно от одной этой мысли.

Он этого не допустит. И не позволит Зоуи это сделать. Пол знал, что она этот вопрос и не поднимет, если эксгумация не останется единственным и последним шансом что-то выяснить, и он молился о том, чтобы найти отсутствующие страницы и даже не думать о таком варианте.

Здание суда было старым, построенным в тридцатые годы прошлого века в стиле ар-деко, и единственным зданием в городе, где имелся подземный этаж. Пол вынул из карманов все металлическое, прошел через металлоискатель на входе, судя по виду – установленный еще в семидесятые годы. Охранник вопросительно приподнял брови при виде его жетона.

– Настоящий? – спросил охранник.

– Настоящий, – подтвердил Пол, забрал у него жетон и убрал в задний карман джинсов.

Полу было здесь неуютно. Как правило, он носил костюм, а жетон хранился во внутреннем кармане пиджака. Но сегодня он был в джинсах, фланелевой рубашке и ковбойских сапогах и внезапно почувствовал себя не в своей тарелке.

Он здесь больше не свой? А вообще когда-нибудь он был здесь своим?

Пол спустился в подвал на лифте и улыбнулся темноволосой женщине, которая сидела за письменным столом перед запертой дверью в помещение, где хранились улики. Женщина была явно старше его. За ее спиной Пол заметил еще и дополнительную преграду – там была натянута цепь, и Пол мог только похвалить шерифа за усиление мер безопасности. Они его нисколько не удивили – в этой части страны усилилось потребление героина и метамфетамина, и немало партий было в последнее время конфисковано. Иногда наркоманов так припирает, что им кажется вполне осуществимой идея ограбления зданий, где работают правоохранительные органы.

– Здравствуйте! – Пол бросил взгляд на стоявшую на столе маленькую табличку, на которой было написано: «Энни Вилер». – Энни, я – спецагент Пол Гаррисон, ФБР. Шериф Алан должен был вам позвонить и предупредить, что я приду.

Женщина широко улыбнулась. У нее было круглое милое лицо, мягкие черты, а вьющиеся темные волосы обрамляли его так, что она напоминала Бетти Буп241, только средних лет.

– Вы – сын Тэнди, – воскликнула женщина.

– Да, – подтвердил Пол.

– Ваша мама так вами гордится, – сообщила Энни. – Она только о вас и говорит. Мы с ней вместе работали на рождественской ярмарке, которую в прошлом году организовывали у нашей церкви. Получилась самая лучшая ярмарка за все годы: собрали свыше пяти тысяч долларов на ночлежку для бездомных.

– Отлично! – сказал Пол.

– Да, шериф Алан звонил и предупредил, что вы зайдете. – Энни встала со стула и достала из ящика письменного стола большую связку ключей. – Он сказал, чтобы я пустила вас к коробкам, и вам можно разрешить взять все, что вам нужно. – Она открыла замок, сняла цепь, а потом отперла дверь, за которой стояли многочисленные полки с коробками. – Но мне придется запереть ее за вами. Сегодня утром шериф Алан привез партию героина. Они искали поджигателя, а вместо него нашли целую группу торговцев наркотиками на старом складе за пределами городской черты. Вы можете себе это представить? О чем люди думают в наши дни? Им нужно молиться о спасении, о том, чтобы Господь направил их на путь истинный.

– Мне очень жаль, что у Алана столько проблем с этим поджигателем, – заметил Пол.

– Уже четыре пожара, – покачала головой Энни. – Да и без этого поджигателя мир уже фактически горит в адском огне. Скоро сам себя уничтожит. А вы идите сюда, ищите, что вам нужно. Позовете меня, когда закончите.

– Спасибо, Энни, – поблагодарил Пол.

Помещение, где хранились улики, тускло освещалось единственной лампочкой, которая покачивалась взад и вперед из-за вибраций, создаваемых передвижением людей наверху, в зале суда и других комнатах. Пол осмотрел полки и аккуратно пронумерованные коричневые коробки, пытаясь понять, как тут все организовано и в каком порядке они расставлены. Оказалось, что стоят они не в хронологическом порядке. Через пару минут он понял, что шериф организовал расстановку коробок по типам преступлений, а потом по алфавиту в каждой секции.

– Так, идем в убийства, – пробормотал Пол себе под нос и продолжил рассматривать коробки.

У него загорелись глаза, когда он увидел коробку, помеченную «ЭВАНС КЕЙСИ». Он знал это имя. Это был футболист, который утонул в долгие выходные, когда Пол учился на первом курсе и приехал домой на День труда. Подозревали, что с этой смертью не все чисто, но достаточных доказательств злого умысла не нашлось. По крайней мере, он искал в нужной секции.

Следующие пятнадцать минут Пол двигал коробки в секции «Убийства». Но он не смог найти там коробки ни с фамилией Касс, ни с номером нужного ему дела. Тогда он решил осмотреть все помещение.

Час спустя Пол проверил все коробки, имевшиеся в нем.

Ничего, связанного с Касс, здесь не было.

– Энни! – позвал он.

– Да, Пол? – тут же отозвалась она, быстро отперла дверь и выпустила его. – Вы нашли, что хотели?

Он покачал головой.

– А вы ведете какой-то журнал? Кто заходит, кто что берет?

– Конечно, – ответила Энни. – Вот он.

Она подошла к своему столу, достала журнал из одного из ящиков и протянула Полу.

У него все опустилось внутри, когда он увидел последнюю запись, сделанную этим утром: «Райан Клей. Проверка дела № 543».

Полу стало противно. Что этому типу не живется спокойно? Вероятно, он вчера после ухода Пола посмотрел, что тот искал в архиве, и решил хотя бы немножко ему подгадить. Хоть как-то помешать!

Пол сжал кулаки и заставил себя сделать несколько глубоких вдохов и выдохов. Он ненавидел такие мелкие пакости. Он не играл в игры, он занимался серьезными делами. А Райан, похоже, нацелился показать себя крутым, показать, что он здесь главнее, что на самом деле было глупо и бессмысленно, потому что в результате ему только надерут задницу, и вначале это сделает Пол, а потом начальник Райана.

– Спасибо, Энни, вы мне очень помогли, – поблагодарил Пол.

Она покраснела от удовольствия.

– Передавайте привет вашей маме.

– Обязательно. До свидания!

Он вышел из здания суда и прищурился – солнце показалось ему слишком ярким после того, как он целый час провел в тускло освещенном подвале. Пол позвонил шерифу Алану, но услышал только его голос, предлагавший оставить сообщение. Он не хотел оставлять сообщение, смысл которого – пропесочить заместителя шерифа, поэтому Пол решил узнать адрес Райана и лично туда отправиться.

Но вначале ему требовалось заглянуть к Эбби и выяснить, с пользой ли они с Зоуи съездили к доктору Джеффри.

Он ехал по Орчард-Роу, опустив в машине окна и с наслаждением вдыхая прохладный осенний воздух, и думал об Эбби. Мысли об Эбби всегда заставляли его сожалеть об упущенных возможностях. Он мало о чем сожалел в своей жизни, по крайней мере пытался, даже не сожалел о разрыве помолвки со своей невестой. Большая часть сожалений в его жизни была связана с двумя девушками, которые фактически сформировали его, больше всех повлияли на него, сделав таким, каким он стал.

Месяц до убийства Касс был очень сложным для него. Он не мог в себе разобраться. Касс отправилась к бабушке, они регулярно разговаривали по телефону, и он даже несколько раз ее навещал. Но такое долгое расставание всегда вредит взаимоотношениям в юном возрасте. Казалось, что во время двух его последних приездов Касс была в состоянии стресса, а Пол внезапно понял, что проводит все свободное время с Эбби.

В этом не было ничего нового. Они с самого раннего детства проводили много времени вдвоем. На самом деле, сколько он себя помнил, они именно так и проводили каждое лето.

Но в то последнее лето их детства были моменты… Или он только вообразил их? Может, он только мечтал о них? Принимал желаемое за действительное? Он думал, а на самом деле…

Он любил Касс, а Эбби… Эбби знала его так, как не знал никто и никогда. Именно к ней он бежал, когда его отец напивался. Они обычно лежали на лугу между их домами, среди люпинов и калифорнийских маков. Они никогда не говорили про отношение к своим отцам, про то, что в глубине души они им не доверяли, каждый по своей причине, но они понимали друг друга. И чем старше они становились, тем глубже становилось это понимание. И он, будучи подростком и юношей, осознавал это. И независимо от того, как сильно он любил Касс, подобного взаимопонимания с ней у него не сложилось.

Может, он хотел именно взаимопонимания.

Может, он хотел Эбби.

Если оглянуться назад, на то время, пока еще была свежа рана от убийства Касс, то теперь он понимал, что тогда просто загнал чувства к Эбби куда-то далеко и глубоко. Мысли о том, как оно могло бы быть с ней. Его же тянуло к ней! Но он запретил себе думать обо всем том, что поднималось на поверхность жаркими летними ночами, которые он проводил вместе с Эбби, когда они были вдвоем – только он и Эбби. Но он помнил то желание, от которого дрожали даже кончики его пальцев, стоило ей ему улыбнуться тем особенным образом, как она умела.

Он отрицал это, пока почти не поверил, что ничего подобного не было. Но был один вечер, как раз перед тем, как они оба отправились в свои колледжи. И был один быстрый поцелуй, сопровождаемый слезами. Они плакали оба, и не из-за расставания друг с другом, а из-за Касс. Да, они прощались. Прощались с самими собой – такими, какими они были раньше. Со связью, существовавшей между ними. С девушкой, смерть которой очень сильно повлияла на них и помогла определить их судьбы.

Но он мог объяснить и найти оправдания тому единственному простому поцелую – ими двигала печаль, общее горе, которое тем не менее их не сломало. Но могут ли они до сих пор отрицать, что желание бурлит под поверхностью? Тогда все еще могли, а сейчас?

Потом умер отец Эбби, и Пол появился у нее на крыльце после похорон. Он не смог не сесть на самолет, не смог себя остановить и прилетел, как только смог вырваться. Он ужасно переживал, что не присутствовал на поминальной службе, но он тогда работал по делу.

Он думал, что, по крайней мере, поможет Эбби немного отвлечься в его обществе и с бутылкой виски.

Но он все испортил. Он отпустил тормоза, потерял бдительность, позволил себе очень сильно расслабиться, и все его чувства отразились у него на лице. И тогда он склонился вперед и…

Поцелуй с Эбби – настоящий поцелуй с Эбби – оказался как раз таким, как он думал. И одновременно совсем не таким, как он думал. Он напоминал закат во время сбора урожая, крепкие яблоки ярких цветов, приятное тепло женской руки, положенной тебе на сердце. Была Эбби и был он, и это было правильно.

Пока она не отстранилась. И тогда все – все эти тайные мечты, которые он лелеял дольше, чем хотел признавать, – рухнуло.

Он не был уверен, что они когда-нибудь вернутся к их старым отношениям, к нормальным отношениям. Даже сейчас, когда их объединило общее дело, эта охота, Эбби смотрела на него настороженно, словно беспокоилась, не приведет ли он ее к гибели.

Пол завернул на дорогу, которая вела к саду Винтропов, поехал по грунтовке, поднимая столбы пыли, которые скрывали ряды миндальных деревьев по обеим сторонам. Наконец он объехал большую выбоину в конце дороги и увидел дом Эбби.

Арендованной машины Зоуи нигде не было видно, но пикап Эбби оказался припаркован под большим дубом. Она сама сидела на крыльце на качелях, которые висели там столько, сколько он помнил.

– Привет! – крикнул Пол, вылезая из машины и поднимаясь на крыльцо. – Ты никогда не догадаешься, что устроил твой бывший.

– Мой… – Она не поняла его в первый момент. – Райан?

– Он решил продемонстрировать свою власть и забрал коробку с уликами до того, как я смог до нее добраться. Я выскажу шерифу Алану все, что об этом думаю.

– Ого! – только и смогла произнести Эбби.

Пол нахмурился.

– Что-то случилось? Как прошла встреча с докто- ром? – спросил он.

Эбби впервые встретилась с ним взглядом, и у него все сжалось внутри, а по коже побежали мурашки от того, что он прочитал в ее глазах.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, – тихо произнесла Эбби. – Про Касс.

– Что? Что сказал доктор Джеффри?

– Пол, – Эбби вытянула руку вперед и сжала его ладонь. – Касс была беременна.

– Что?! – В первое мгновение ему показалось, что он ослышался. Определенно он ослышался. – Нет… Этого не может быть… нет…

– Да, – вздохнула Эбби. – Доктор Джеффри удалил эту информацию из отчета, потому что считал, что миссис Мартин этого не перенесет. Он скрыл это.

– Нет! – повторил Пол.

У него звенело в ушах. И снова на грудь давил тот страшный груз, взрывчатка, которой был начинен жилет. Он фактически чувствовал дыхание Манкузо у себя на щеке. Пол перенесся в прошлое, в то время, когда находился рядом с тем типом, который приготовил взрывчатку и угрожал ему и девочке, которую Пол пытался защитить.

– Доктор Джеффри ошибается, – твердо заявил Пол.

«Он должен ошибаться! Боже, пожалуйста, пусть это окажется ошибкой!»

– Он не ошибается, – ответила Эбби. – Пол, мне очень жаль. Я понимаю, как тебе тяжело. Эта новая потеря, о которой ты раньше и не подозревал. Но…

Пол вырвал у нее свою руку, распрямил плечи. Он был очень напряжен.

– Эбигейл! – сказал он резким тоном, и она дернулась, а ее глаза округлились от такого обращения и непривычного тона. – Касс не могла быть беременна, по крайней мере от меня.

– Что ты такое говоришь?

– У нас с Касс никогда не было секса, – пояснил Пол. Ему было тошно, эта открывшаяся правда будто царапала его изнутри. Он не хотел это знать, но теперь ему придется это принять. – Я не был девственником, когда мы сошлись с Касс, но она была. Она хотела подождать, по крайней мере до помолвки. Я с уважением относился к этому желанию. Если она была беременна…

– То это не твой ребенок, – закончила за него фразу Эбби.

## Глава 21


Уже во второй раз за этот день Эбби чувствовала себя так, будто ей врезали кулаком в живот. Мысли разлетались в разные стороны, она думала то об одном, то о другом, прокручивая в голове все возможные варианты.

Касс изнасиловали? Эбби не хотела задавать этот вопрос Полу, хоть и знала, что он, вероятно, думает о том же самом.

Или Касс изменяла Полу? Боже, она надеялась на этот вариант.

И именно поэтому Касс чувствовала себя так не- уверенно и ее беспокоила дружба Пола и Эбби? Потому что она сама не была ему верна? Но с кем она ему изменяла?

– Боже, как все запутано! – воскликнул Пол и прислонился к перилам крыльца. Глаза у него были грустные, в них читалось отчаяние.

– Мне очень жаль, Пол, – сказала Эбби, пытаясь подавить поднимавшееся в ней чувство вины. И снова она связала их всех вместе. И снова она делала выбор, который приносил боль людям, которых она любила больше всего на свете.

– Касс… хотя бы намекнула тебе на свою беременность? Или, может, на то, что на нее напали? – спросил Пол.

Эбби покачала головой. Она знала, что в эти минуты он, как и она, пытается вспомнить все свои встречи с Касс, все разговоры в тот период, прокрутить их в голове, глядя на них под новым углом.

– Нельзя отвергать версию об изнасиловании, – снова заговорила Эбби. – Все выжившие по-разному реагируют на сексуальное насилие. Доктор Джеффри сказал, что срок у нее был не менее трех месяцев. Это означает, что она забеременела до отъезда к бабушке.

– Так что, по крайней мере, три месяца она была… – Пол замолчал и сжал кулаки. – Надеюсь, что она все-таки мне изменяла, – сказал он хриплым голосом. – Надеюсь, что она была просто безбашенным, неосторожным подростком и никто не принес ей сильной боли. А если…

Он закрыл рот трясущейся рукой.

Эбби подошла к нему, не в силах сдержать свой порыв. Не произнося ни слова, она пересекла расстояние между ними и оказалась в его объятиях, и сама крепко обняла его.

– Ты хороший человек, – прошептала она ему, прислонившись к его шее, не в силах встретиться с ним взглядом.

У него были теплые руки, и эти руки лежали у нее на бедрах. От этого прикосновения у нее по телу пробежала приятная дрожь, но Эбби взяла себя в руки, не позволяя себе расслабиться. Но она понимала, что не сможет долго бороться с собой, поэтому заставила себя отступить назад и снова уселась на качели.

– Касс не была идеальной, – заметила Эбби. – Она ошибалась. Но она любила тебя.

– Я знаю, – кивнул Пол. – А я любил ее. И я всегда буду любить память о ней. Но говорить о том, что я сейчас влюблен в нее? Это тоже своего рода воспоминание. Мне сейчас не больно, если она мне тогда изменяла. Это было давно, Эбби. Мы были детьми. Мы не понимали, что означает «навсегда», что это за концепция такая. Теперь я стал совсем другим человеком – и реалистом ко всему в придачу. Вероятно, мы с Касс продержались бы до колледжа, а затем расстались бы в середине первого курса, как большинство пар, которые пытаются сохранить отношения на расстоянии. Мало у кого это получается, если учиться в разных местах. Но это? – У него заблестели глаза. – Беременность меняет дело. Она меняет все! Она меняет профиль нашего неопознанного субъекта.

Эбби об этом не подумала. Она в первую очередь размышляла о том, как сообщить новость Полу, и совершенно не учла то, как новая информация меняет дело.

– Каким образом? – спросила она.

– Женщина подвергается наибольшей опасности от склонного к насилию партнера во время беременности, – сказал Пол. – Есть, конечно, и другие ситуации, но это один из типичных случаев. Говорю путано? – уточнил он, видя ужас у нее на лице. – Теперь появляется мотив, который мы раньше даже не рассматривали.

– То есть ты хочешь сказать, что тот человек, который изнасиловал Касс, и есть ее убийца? – спросила Эбби.

– Очень вероятно, – кивнул Пол.

– Но это означает, что она подвергалась сексуальному насилию, – заметила Эбби. – Я не думаю, что она куда-то пошла бы с человеком значительно старше себя. А ученик доктора Экс просто не мог быть подростком! Вероятность равна нулю!

– Совсем необязательно, – послышался голос.

Эбби, нервы которой и так были на пределе после всего случившегося, подпрыгнула на полметра. Зоуи явно подъехала с другой стороны дома, и Эбби с Полом не слышали, как она его обогнула и подошла из-за спины Эбби.

– Прости, – извинилась Зоуи, видя, как Эбби тяжело дышит, а с ее лица не сходит испуганное выражение. – Я только что вернулась после второго разговора с доктором Джеффри. Хорошая новость: он вспомнил кое-какие детали. Плохая новость: я не думаю, что что-то из его воспоминаний поможет нам найти этого типа.

Зоуи уселась рядом с Эбби на качели. Выглядела она так, словно потерпела поражение и вернулась ни с чем.

– У него нет тех страниц из оригинала отчета? – уточнил Пол.

Эбби покачала головой.

– Очевидно, они остались у шерифа Бейкера. Кто знает, где они сейчас? Миссис Бейкер продала дом и переехала во Флориду в прошлом году, так что я даже не могу у нее попросить разрешения порыться в его старых папках.

– Проклятье! – воскликнул Пол.

– Ты знаешь, что это означает, – сказала Зоуи, многозначительно глядя на Пола.

Эбби в замешательстве смотрела на Пола и видела, как кровь отлила у него от лица. Это было плохим знаком.

– Так, кто-нибудь здесь просветит следователя не из ФБР? – спросила Эбби. – Что это означает?

Зоуи плотно сжала губы и смотрела своими большими глазами на доски под ногами, словно они сейчас были самым интересными предметами для нее.

– Почему вы оба сейчас выглядите так, будто хотите проглотить собственные языки? – не унималась Эбби и почувствовала, как холодок пробежал у нее по спине.

– Следующий шаг при таком положении дел – это сбор дополнительной информации для работы эксперта-криминалиста, – пояснил Пол. – Это единственный способ продвинуться вперед на данном этапе, поскольку у нас нет никаких зацепок. Нам больше нечем руководствоваться.

– Согласна. Но места преступления больше нет! – воскликнула Эбби, все еще не понимая.

– Речь не идет о сборе доказательств на месте преступления, – продолжал объяснения Пол. – Мы говорим о сборе доказательств у Касс.

У Эбби возникло ощущение, что все ее тело парализовало, когда до нее наконец дошло, о чем говорит Пол.

– Ты… ты хочешь ее выкапывать?

Эбби вскочила с качелей и нависла над сидящим Полом. Она сжала руки в кулаки, глаза горели гневом.

– Ты… как… о боже, нет! Об этом не может быть и речи. Абсолютно! Что мы скажем миссис Мартин? Нет. Должен быть другой способ.

– Эбби… – открыла рот Зоуи.

– Нет! – Эбби выставила руки вперед, словно пытаясь защититься, и глазами метала молнии на более молодую женщину. – Нет, – повторила она дрожащим голосом, на глаза у нее навернулись слезы, в горле пересохло. Она понимала, что вот-вот по-настоящему разрыдается. Она повернулась к Полу и заговорила тихим голосом, но в нем слышалась настоящая угроза, к которой нельзя было не относиться серьезно: – Только приблизишься к ее могиле с лопатой – и будешь смотреть в дуло моего «Винчестера». И не только моего, а еще и твоей мамы, и всех женщин в округе, которых мне только удастся собрать!

– Так, достаточно! – сказал Пол, встал и схватил ее за руку. – Давай поговорим с глазу на глаз.

Но она стряхнула его руку.

– Даже не думай! – рявкнула Эбби и пошла в дом, громко хлопнув дверью.

Он не последовал за ней.

Он очень хорошо ее знал.

* * *

Эбби поднялась наверх в свою спальню, где на покрывале, на ее кровати крепко спал Роско. Она не стала беспокоить собаку, а опустилась на пол и зарыдала. «О боже, Касс!» Все, что Эбби пыталась подавить в себе – теперь уже на протяжении лет, которые она занималась расследованием, – в эти минуты поднялось на поверхность. Эмоции нахлынули волной, сердце учащенно билось, возникло ощущение, что оно вот-вот расклеится, развалится на куски и рассыплется в прах. Ей хотелось навсегда остаться в своей комнате, никогда не выходить из нее и просто забыть обо всем этом.

Но она была бы не она, если бы позволила себе расклеиться. Эбби была упрямой дочерью своего отца. И она останется в деле до самого конца, до его победного завершения.

Роско заскулил, разбуженный ее плачем, соскочил с кровати, пошел к хозяйке и стал тыкаться носом ей в лицо.

– Все в порядке, мой хороший! – прошептала она, хотя до порядка было очень далеко. Она в эти минуты вообще не понимала, как они добрались до этой стадии.

Она шмыгнула носом, утерла слезы со щек, сделала глубокий вдох. Но ее все еще трясло.

Одним из самых трудных дел в ее жизни было чтение отчета о патологоанатомическом исследовании тела Касс – той части, которая имелась в наличии, – и рассматривание фотографий с места преступления. И она ни за что не позволит травмировать несчастную миссис Мартин. Это же ужас, если ты знаешь, что твоего ребенка выкапывают из могилы.

Должен быть какой-то другой способ.

Она должна найти зацепку. Она журналистка. У нее это хорошо получается.

Продолжая утирать слезы, Эбби поднялась на ноги. Ее все еще трясло, но она была нацелена действовать. Ее сумочка валялась на кровати рядом с ноутбуком. Эбби открыла сумочку и стала рыться в ней в поисках того клочка бумаги, на котором она записала телефонный номер Джейден. Может, у лучшей подруги Кейры Райс удастся выведать какую-то информацию, которая им поможет.

Эбби понимала, что, вероятно, выглядит ужасно. Она отправилась в ванную комнату, вымыла лицо холодной водой, потом вернулась назад в спальню и включила ноутбук. Затем она открыла скайп, ввела логин и пароль, напечатала номер Джейден и отправила запрос, написав «Я хочу поговорить о Кейре» в окне для ввода сообщений.

Через открытое окно комнаты до нее доносились голоса Пола и Зоуи, хотя слов она разобрать не могла. Эбби пыталась справиться со злостью, которая продолжала бурлить в ней.

Она знала, что Зоуи занимается наукой. Она понимала, что трупы и эксгумация являются для Пола и Зоуи частью ежедневной работы. Ничего нового и необычного! Но это же Касс. Пол должен это понимать.

Он сказал: «Беременность меняет дело». Может, он прав. Может, на самом деле единственный способ поймать убийцу Касс – это выяснить, кто был отцом ее ребенка.

Но определенно должен быть какой-то другой способ, кроме выкапывания ее тела.

Эбби постукивала пальцами по краю компьютера, ожидая ответа от Джейден Майклс.

Эбби ждала, вызов повторялся снова и снова, но никто не отвечал. Когда она уже собралась нажать на «Отмену», экран внезапно изменился: замигала надпись «Вызов принят».

Появилось лицо девушки восемнадцати или девятнадцати лет, с волосами, стянутыми в хвост на макушке, но сильно растрепанными. Она хмурилась, одета была в майку на бретельках большого для себя размера. Судя по ее виду, Эбби решила, что Джейден только что вернулась с тренировки.

– Простите, я думаю, что вы ошиблись номером, – сказала девушка.

– Тебя зовут Джейден Майклс? – уточнила Эбби.

– Да, – кивнула Джейден и нахмурилась.

– Мне нужно поговорить с тобой о Кейре Райс, – сказала Эбби. – Я работаю по одному делу вместе с ФБР.

У Джейден округлились глаза.

– Вы… вы нашли Кейру? – спросила она, и ее голос задрожал, когда она произносила имя лучшей подруги.

– Мы пытаемся это сделать, – пояснила Эбби. – Мы встречались с отцом Кейры и имели возможность осмотреть ее комнату. Я обратила внимание на то, что ты продолжаешь ей звонить.

Щеки Джейден сильно покраснели.

– Что вы делали в комнате Кейры? Что вы там выискивали? – спросила девушка.

– Джейден, я очень хорошо тебя понимаю, – мягким голосом сказала Эбби. – Почти шестнадцать лет назад убили мою лучшую подругу. Я знаю, как тяжело терять лучшую подругу. Какая связь с исчезновением Кейры? Я думаю, что тот человек, который убил мою лучшую подругу, похитил и Кейру. Именно поэтому я сейчас и разговариваю с тобой.

– Что? Вы думаете, что Кейру похитил серийный убийца? И она сейчас с ним? – Джейден открыла от удивления рот. – Но это же не сериал «Мыслить как преступник»!

– Мы вычислили определенную схему, повторяющийся сценарий, – пояснила Эбби. – И исчезновение Кейры соответствует этому сценарию. Мы пытаемся выяснить все, что произошло в тот вечер, когда она исчезла. Происходило ли что-то необычное? Говорила ли она, что планирует с кем-то встретиться? Может, кто-то пытался втереться к ней в доверие? Или, может, она кого-то боялась?

– Нет, – слишком быстро ответила Джейден и покраснела еще сильнее. – Если вам нужны детали, прочитайте полицейский ответ. Если вы на самом деле из ФБР, вы без труда его получите.

– Джейден, почему ты звонишь Кейре каждую среду? – спросила Эбби. – Я обратила на это внимание, когда смотрела пропущенные вызовы у нее в компьютере. Ты звонишь каждую среду, не пропуская ни одну. Вначале я подумала, что она исчезла в этот день недели, но потом проверила и выяснила, что она исчезла вечером в субботу. Так почему по средам?

Джейден прикусила губу.

– Это не ваше дело, – наконец сказала она.

– Ты ошибаешься, – заявила Эбби. – Я, конечно, могу попросить агентов ФБР обратиться к судье за ордером, и тебе придется приехать сюда и разговаривать с нами. – Эбби понятия не имела, можно ли так сделать на самом деле или это пустая угроза… Вероятно, Пол пришел бы в ярость, услышав, что она говорит, но ей было все равно. – Но я не хочу срывать тебя с занятий. Просто расскажи мне, что случилось на самом деле. Ведь очевидно, что ты что-то скрываешь.

Последовало долгое молчание, когда девушка боролось со своей совестью.

– Сделай это ради Кейры, – мягко подбодрила ее Эбби.

– Хорошо, – резко ответила Джейден, на глаза которой навернулись слезы. – Хорошо, я скажу. Я звоню ей каждую среду, потому что она должна была в этот день звонить мне, чтобы я знала: с ней все в порядке… после этого.

– После чего? – спросила Эбби.

– После того, как она сбежала с мужчиной, с которым встречалась, – выпалила Джейден.

Сердце Эбби на мгновение остановилось в груди.

– В тот вечер она отправилась на встречу с ним. У нее неплохие родители, они не злые, не ублюдки какие-нибудь. Кейра любит их, и они ее любят. Но они на самом деле старомодные. Ей не разрешалось ходить на свидания, пока не поступит в колледж. Они установили такие правила. А с этим мужчиной она познакомилась во время одного из футбольных матчей. Насколько я понимаю, у них сразу все закрутилось. Дело в том, что он был старше ее.

Эбби нахмурилась и спросила:

– На сколько старше?

– Не знаю, – ответила Джейден. – Я его никогда не видела. Кейра мне даже имени его не называла. Все их отношения были овеяны тайной.

– Почему ты никому об этом не рассказала, когда к делу подключилась полиция? – спросила Эбби, стараясь скрыть раздражение. Хотя как можно ее винить? На момент исчезновения Кейры Джейден было шестнадцать лет. В таком возрасте девушки делают много глупостей во имя дружбы.

– Я на самом деле думала, что она позвонит, – призналась Джейден. – А затем я думала… может, они отправились в Лас-Вегас, поженились и живут счастливо?

Но выражение лица девушки подсказало Эбби, что теперь она так совсем не думает. Этого не случилось. Теперь у нее в глазах стояли слезы, а выражение лица было виноватым.

– Она мертва, да? – прошептала Джейден.

Эбби прикусила губу.

– Я не знаю, но пытаюсь это выяснить, – ответила она. – Ты еще хоть что-нибудь знаешь про этого мужчину? Имя? А если он старше, он работал?

– Думаю, что у него были темные волосы, потому что она один раз сравнила его с Патриком Демпси, – сообщила Джейден. – Кейра очень любит «Анатомию страсти». И она постоянно мне рассказывала, как они катались на машине. – Внезапно ее глаза округлились. – Его машина! – воскликнула девушка в сильном возбуждении.

– Что? – подбодрила ее Эбби.

– Однажды мои родители уехали из города, и Кейра тоже ночевала у наших друзей. Это была большая пижамная вечеринка. Но она вскоре нас покинула, сказала, что ей нужно быть в другом месте. Я вышла из дома вслед за ней, чтобы проверить, все ли с ней в порядке, и тогда и увидела его машину. Это была Karmann Ghia. Я помню модель, потому что именно их обожает мой брат. И еще потому, что она была ярко-желтого цвета.

У Эбби пересохло в горле после этих слов.

– Ты уверена? – уточнила она.

– Да, – кивнула Джейден. – Сто процентов.

– Хорошо, – сказала Эбби, ощущая странное оцепенение, которое охватывало все ее тело. – Спасибо, Джейден. Мне нужно идти.

Она едва ли услышала, как Джейден с ней прощалась, и просто закрыла ноутбук.

Мгновение Эбби не могла шевелиться, просто застыла на кровати. Потом ее начало трясти от жуткого ощущения – понимание накатывало на нее, словно накрывая волной, когда ее разум собирал картинку-загадку из имеющихся кусочков.

Она считала странным желание шерифа Бейкера скрыть правду из отчета о патологоанатомическом исследовании. Бейкер был хорошим человеком и хорошим полицейским. Убийство Касс стало делом, которое, как казалось, сломало его. Он вскоре вышел в отставку.

Оно так повлияло на него потому, что он скрыл доказательства? Потому что он выбрал помощь кому-то, обладающему большой властью, вместо того чтобы поступить так, как должен был?

Единственным человеком, обладающим такой властью в Кастелла-Рок, был мэр. А тогда мэром был Доминик Клей.

Отец ее бывшего парня Райана.

Истерический смешок вырвался у нее из горла.

Она догадалась.

Теперь она знала, что тогда произошло.

## Глава 22


– Пол! Зоуи!

Голова Пола просунулась во входную дверь после того, как он услышал крики Эбби. Она вылетела из двери, и вместо того, чтобы рвать и метать и злиться, как ожидал Пол, Эбби смотрела на него широко открытыми глазами, и на ее лице было написано понимание происшедшего.

– Это Райан Клей, – объявила Эбби. – Касс убил Райан Клей.

– Что? – Пол уставился на нее, пытаясь понять, что же она хочет сказать.

– Это тот тип, который забрал коробку с уликами? – уточнила Зоуи, которая определенно была сбита с толку.

– Я только что разговаривала с Джейден Майклс, – пояснила Эбби. – С лучшей подругой Кейры Райс. Оказывается, Кейра планировала сбежать с неким мужчиной, с которым встречалась. Джейден не знает, кто он, но она сообщила мне, что он ездит на желтой Karmann Ghia.

У Пола округлились глаза. Он помнил, как отец Райана подарил ему винтажную машину, когда они еще учились в старших классах средней школы. И Райан обычно ставил ее на школьной стоянке не как нормальные люди, а боком, мешая всем остальным.

– Ты уверена? – уточнил Пол.

– Да, – кивнула Эбби.

– Но это же просто машина, – заметила Зоуи. – В этой местности должны жить и другие люди, имеющие машины той же модели.

– Нет, на таких моделях у нас тут не ездят, – ответила Эбби. – Да еще и такого цвета. А Райан ездит на ней со старших классов школы. Подумай об этом, Пол, – посмотрела она на Пола. – Шериф Бейкер, который всегда был честен – все считали его честным человеком! – вдруг решает скрыть улики в крупнейшем, самом серьезном деле, которое когда-либо видел этот город. Зачем бы он стал это делать? Он мог такое совершить только под очень сильным давлением влиятельного человека.

– Ты думаешь, что на него давил мэр Клей? – уточнил Пол.

– Да, – с готовностью кивнула Эбби. – И зачем бы мэр стал это делать?

– Чтобы защитить Райана, – ответил Пол. – Если бы всплыла информация о беременности Касс, то все решили бы, что отец ребенка – я. Сделали бы ДНК-тест на отцовство, а когда мое отцовство не подтвердилось бы…

– Следователи начали бы серьезно копать, с кем еще могла встречаться Касс – и кто мог ее убить, – закончила за него фразу Эбби. – Вероятно, Райан бросился к отцу и попросил его прикрыть свою задницу.

– Значит, Райан – отец ребенка Касс, – объявил Пол. – И это самое простое объяснение. Ее беременность могла стать источником стресса и тем фактором, из-за которого он сломался, вышел из себя и убил ее. Ему даже не требовалось просить отца прикрыть его задницу, достаточно было сказать, что это может быть его ребенок. Одного этого хватило бы, чтобы Клей-старший бросился спасать сына. Ведь из-за своего отцовства Райан автоматически становился подозреваемым.

– В этой коробке с уликами что-то есть, – уверенно заявила Эбби. – Именно поэтому Райан ее и забрал. А не для того, чтобы тебе насолить. Не для того, чтобы показать, какой он тут большой начальник. Как только он выяснил, что ты занимаешься делом Касс, он понял, что ты рано или поздно докопаешься до его связи с этим делом. Это только вопрос времени.

– Мне нужно позвонить шерифу Алану, – с мрачным видом объявил Пол. – Нам необходимо поискать связь между Клеем и другими пропавшими девушками.

– Да, но подожди минутку, – сказала Зоуи. – Я согласна, что мы должны заняться Клеем, он – один из вероятных подозреваемых. Но мы не учли один важный фактор: доктор «Экс». Мы на самом деле думаем, что Райан – ученик доктора Экс?

– А разве тут нет взаимоотношений лидер-последователь, о которых ты мне рассказывал? Партнерства пары убийц? Разве это не оно? – обратилась Эбби к Полу.

– В таком случае доктор «Экс» должен был его найти в очень юном возрасте, – ответил Пол. – Ему потребовалась бы… практика.

Пол поморщился при виде выражения лица Эбби. Иногда ему было трудно вспомнить времена, когда он постоянно не думал о смерти, убийствах и убийцах. Теперь же подобная информация постоянно крутилась у него в голове. Но видя, как Эбби иногда реагирует на происходящее, на открывающиеся сведения, он понимал, что научился не реагировать на ужасы окружающего мира, что его чувства притупились.

– Что ты думаешь, Зоуи?

– Грейс многому меня научила и много рассказывала про юных убийц. Он должен был демонстрировать предрасположенность к насилию, еще когда вы все были детьми. Ты встречалась с ним, Эбби. Он был буйным? Ты замечала вспыльчивость, невыдержанность? Ты видела его в ярости, в бешенстве? Он пытался тебя контролировать?

– Нет, ярости по отношению ко мне он не демонстрировал, но был властным, любил покомандовать. И он часто ввязывался в драки.

– Я сам один раз оттащил его от парня, которого он пытался забить до смерти ногами в бутсах, когда мы занимались бейсболом, – с мрачным видом сообщил Пол. – Я не сомневаюсь, что он способен на убийство.

– И ведь он работал над Касс у меня за спиной, – добавила Эбби.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Пол.

– Райан разорвал со мной отношения, когда нам было по семнадцать лет. Как он мне сказал – из-за того, что мы с тобой очень близки, – Эбби сильно покраснела, говоря это. – А затем он пошел к Касс и сказал ей то же самое. Он вбил ей это в голову, потому что она бросила мне это в лицо. Именно поэтому я и не навещала ее в тот год у бабушки, как делала обычно.

У Пола все внутри сжалось. И она только сейчас ему об этом говорит? Почему она это скрывала столько лет? И это откровение внезапно объяснило поведение Касс тем летом. Касс тогда постоянно спрашивала его об Эбби и что она делает. Пол навещал Касс у бабушки и весело рассказывал о том, как проводит время с Эбби. А ведь в голосе Касс звучала настороженность, когда она задавала ему эти вопросы, а он, будучи подростком, не замечал этого.

Райан вбил Касс в голову, что у Пола с Эбби тайные отношения? Они скрывают их ото всех, но отношения есть. И Касс стала искать у Райана поддержку и в результате оказалась беременной? Это было частью его нездоровой игры? Он хотел подавить Касс, сделать ее зависимой от себя, а потом разрубить на куски буквально и фигурально?

Боже праведный! Полу стало дурно, к горлу подступила тошнота. Он должен найти этого ублюдка. И заставить его заплатить за все.

– Я его найду, – объявил Пол. – Ему есть за что отвечать в любом случае.

Пол достал из кармана мобильный телефон и набрал номер шерифа Алана, но опять услышал предложение оставить сообщение. Вероятно, Алан в эти минуты занимался поисками поджигателя. Пол интуитивно набрал диспетчера и попал на Теда Филипса, старого друга отца. Именно он дежурил в этот день.

– Диспетчерская администрации шерифа, округ Кастелла. Куда перенаправить ваш вызов?

– Привет, Тед! Это Пол Гаррисон.

– Пол! Я слышал, что ты в городе.

– Послушай, Тед, я пытаюсь найти заместителя шерифа Клея. Ты случайно не знаешь, где он?

– Сейчас посмотрю, – ответил Тед, и Пол услышал щелчки клавиш. Тед искал информацию в компьютере. – Так, у Райана сегодня дежурство, но он не вышел на работу. И не звонил, что заболел.

Конечно, не звонил. Черт побери! Он уже в бегах. У него был целый день форы.

– Спасибо, Тед, – поблагодарил Пол и отключил связь. – Он не вышел на работу, – сообщил Пол девушкам.

– И что мы теперь будем делать? – спросила Эбби. – Как его искать?

– Он мог отправиться в любом направлении. Или залечь на дно, где-то спрятаться, – ответил Пол.

– Если он где-то держит пропавших девушек по два года, то это означает, что он отвозит их в какую-то труднодоступную местность. Место удаленное и уединенное – такое, где он может их держать живыми и где их никто не заметит, – заявила Зоуи.

– Ты думаешь, что он их держит? – спросила Эбби, будто подобная мысль раньше не приходила ей в голову.

Зоуи прикусила губу, неуверенно взглянула на Пола, который едва заметно кивнул.

– Двухгодичный цикл между исчезновениями девушек показывает, что можно это предположить. Он держит их живыми какое-то время, – пояснила Зоуи. – А после того, как он их… использует, он от них избавляется. И заменяет использованную девушку на новую.

– Это же больной человек! – воскликнула Эбби, которая побелела как мел. – Я же с ним встречалась. О боже!

– Успокойся! – Пол нежно обнял ее и сжал ее плечо, понимая ее страх и ужас, которые отражались у нее на лице. Он чувствовал то же самое.

Райан изнасиловал Касс? Или секс был по обоюдному согласию? Если по обоюдному согласию, то что привело Райана в ярость? Новость о беременности? Пол хорошо знал Касс, она оставила бы ребенка. Именно из-за этого Райан и перешел грань дозволенного? Именно это послужило спусковым механизмом?

Или он давно планировал ее убить? Может, он специально зародил у нее сомнения об отношениях ее парня и лучшей подруги? Это был первый шаг в серии других, которые привели к смерти Касс? К тому, что она оказалась под оливковыми деревьями? Райан таким образом хотел показать, на что способен, человеку, благодаря которому стал убийцей?

Здесь открывалась масса возможностей. Слишком много возможностей. Но Пол не получит ответов, пока не окажется по другую сторону стола в помещении для допросов, где будет спрашивать этого ублюдка обо всем.

Им нужно его найти. И срочно.

– Где он может быть? – задумчиво произнес Пол.

– Например, в охотничьем домике Клеев, – высказала предположение Эбби. – Он находится как раз у границы национального лесопарка. Он меня туда возил несколько раз. Никакого жилья на много миль вокруг. И людей нет.

Конечно. У Клеев был охотничий домик в горах Сискию, причем с очень давних времен, не один десяток лет. Мэр в свое время был заядлым охотником и собрал большую коллекцию трофеев.

– Да это же мечта серийного убийцы! – воскликнула Зоуи. – Что ты думаешь, шеф? Вызываем подмогу?

– У меня есть одна мысль. Но это рискованно, – ответил Пол.

– Я обожаю риск, – заявила Эбби. – И он меня никогда не пугал. Рассказывай.

Мгновение он видел только ее, словно весь окружающий их мир исчез. Мгновение он мог думать только о ней: «Ты моя. Я думаю, что люблю тебя, и это самая неприятная ситуация из всех, в которых я когда-либо оказывался в жизни. Здесь все так запутано и переплетено… Но я благодарен судьбе за то, что оказался впутан в это дело вместе с тобой».

Он сделал глубокий вдох. А потом все им рассказал.

## Глава 23


– Кто этот человек, с которым мы едем встречаться? – спросила Эбби у Пола, который сидел за рулем ее пикапа.

Они ехали по узкой грунтовой дороге, по обеим сторонам которой возвышались сосны. Фактически дорога была проложена в густом лесу. Зоуи сидела между Полом и Эбби, держа на коленях открытый ноутбук. Эбби поражалась, как девушку до сих пор не укачало в такой позе со склоненной головой.

– Его зовут Сайрус Рук. Он профессиональный спасатель и проводник, – пояснил Пол.

– В каком смысле проводник? – уточнила Эбби.

Они все выше и выше поднимались в горы. Пол завез их в богом забытые места, и у Эбби уже появлялись сомнения насчет его плана. Стоило ли сюда вообще ехать?

– По любой дикой местности. Горам. Пустыне. Джунглям. Назови любую местность – и Сайрус сможет тебя по ней провести и вывести к цели. Я с ним познакомился, когда он служил в армии, но он вышел в отставку несколько лет назад. Он позвонил мне, когда обосновался в Сискию. Сказал, чтобы я его навестил, если еще когда-нибудь выберусь домой.

– Ты считаешь, что он в состоянии найти Райана? – спросила Эбби.

Пол пожал плечами.

– На самом деле мы сюда не за этим приехали, – таинственно сказал он, останавливаясь перед огромными деревянными воротами. По верху ворот торчали огромные деревянные шипы – судя по виду, вырезанные из стволов деревьев. Надпись гласила: «Нарушителей ждет смерть».

– О, я вижу, что нас ждет замечательный прием, – хмыкнула Зоуи. Пол тем временем посигналил: три раза быстро нажал на автомобильный гудок.

Через какое-то время, показавшееся очень долгим, камера, прикрепленная к одному из заборных столбов, подмигнула им, ворота со скрипом отворились, и их взору представился мужчина.

Он выглядел именно так, как можно ожидать от специалиста по поиску и спасению людей и проводника по всем видам местности: крупный мужчина с развитой мускулатурой во фланелевой рубашке и выцветших джинсах. Черные вьющиеся волосы были зачесаны назад и стянуты резинкой у основания шеи, но несколько прядей выбились и падали на темные, внимательные, казалось, все замечающие глаза. Мужчина жестом показал, куда ехать, Пол снова тронулся с места. Эбби развернулась на сиденье и увидела, что Сайрус идет за ними пешком.

Они остановились у бревенчатой хижины, которую хозяин, вероятно, построил сам. Она стояла на небольшой опушке в окружении густого леса, и деревья здесь срубил и выкорчевал тоже, вероятно, он сам. Из каменной трубы поднимался дымок. Эбби заметила курятник и огород за домом.

Эбби вылезла из грузовичка, Зоуи последовала за ней. Пол пошел навстречу Сайрусу Руку, протягивая ладонь.

Сайрус крепко обнял его и похлопал по спине. Это были медвежьи объятия.

– Гаррисон! – прогрохотал его голос, который оказался таким низким, что скорее напоминал рычание. – Как ты, старый пес?

– Старый пес? – повторила Зоуи одними губами, глядя на Эбби, которая точно так же удивленно смотрела на нее.

– Сай, я так рад тебя видеть! – улыбнулся Пол.

– Воспоминаниями займемся позднее и тогда же наверстаем упущенное, – объявил Сайрус. Потом он посмотрел на Эбби и Зоуи и кивнул девушкам.

– Это Эбби, – представил Пол. – Она вовлекла меня в это дело. А это Зоуи. Мы вместе работаем в Вашингтоне. Главный эксперт-криминалист в моей группе.

– Рад познакомиться с вами обеими, – сказал Сайрус. – Заходите внутрь. Сразу же приступим к работе.

Снаружи домик Сайруса выглядел просто и непрезентабельно, этакое грубо сколоченное жилище в лесной глуши. Но внутри все было совсем по-другому. Половину гостиной занимала компьютерная техника, при виде которой у Зоуи чуть глаза не выкатились из орбит.

– Я проверил данные со спутников по координатам, которые ты мне дал, – сказал Сайрус Полу и проводил всех троих гостей к монитору, на котором висело нечеткое черно-белое изображение крыши домика в середине лесной чащи. – Последние два часа там наблюдается какое-то движение.

– Значит, он там, – сделал вывод Пол.

– Вероятнее всего, – кивнул Сайрус.

– А как вы получили доступ к этим данным? – спросила Зоуи.

– Я знаю способы, – подмигнул ей Сайрус. – Если мы уменьшим масштаб и соответственно увеличим поле зрения… – Он нажал на несколько клавиш, и изображение на экране изменилось, охватывая гораздо больший участок. – …то сможем увидеть грунтовую дорогу. Вот она, – Сайрус провел пальцем вдоль узкой серой полосы, которая змеей петляла за деревьями, растущими за охотничьим домиком Клея. – Вот здесь мы припаркуемся. Зоуи останется в грузовике с рацией. Гаррисон, ты будешь заходить с севера, а я с юга. А Эбби… Вы умеете стрелять?

Эбби кивнула. Теперь она начинала понимать, что представляет собой этот друг Пола, этот «проводник по дикой местности». Это был не просто сорвиголова, а гораздо больше – таких людей посылают в пекло, например, при захвате заложников.

– Вы, Эбби, пойдете с восточной стороны. А потом, Гаррисон, уже ты начинаешь действовать.

Пол кивнул.

– Давайте посмотрим… Эбби, ты выйдешь там, где стоит его грузовик, – пояснил Пол, показывая на восточную часть экрана. – Просто выведи машину из строя. Это очень просто – порежь шины, чтобы он не смог сбежать. Сай? Мы с тобой идем к домику по флангам, а потом бросаем в каждое окно светошумовые гранаты. Они срабатывают, мы заскакиваем внутрь, хватаем его и надеваем наручники. После этого звоним шерифу и везем Клея в администрацию для допроса.

– Просто классика! – воскликнул Сайрус. – Только нужно проверить, чтобы он не убежал в лес. По идее он сможет это сделать только с западной стороны.

– Если он побежит в эту сторону, то наткнется на меня, – Зоуи показала на то место, где, по мнению Сайруса, должен был стоять их грузовик.

Мужчина посмотрел на нее и вопросительно приподнял брови.

– Вы хорошо стреляете? – спросил он.

– Нет, – ответил за нее Пол, и выражение его лица и поджатые губы Зоуи говорили о том, что с ее умением стрелять связана какая-то история.

– С тех пор я многократно тренировалась с агентом Уолкером! – запротестовала Зоуи.

– Ты чуть не выстрелила себе в ногу! – напомнил Пол. – Нет, ни в коем случае. Только травматический пистолет.

– Нельзя всю жизнь напоминать мне о той одной маленькой ошибке! – Зоуи надула губы, а Эбби попыталась скрыть улыбку. Выяснялось, что отношения Пола и Зоуи сильно напоминают отношения отца, который любит свою дочь, но не одобряет ее действия, и не по годам развитого, упрямого ребенка. И ее это не удивляло, потому что именно Пол вытянул Зоуи из преступного мира и помог закрепиться в ФБР.

– Я о чем угодно могу тебе напоминать и что угодно запрещать, если тебе что-то угрожает. Я не могу тобой рисковать, – заявил Пол. – Я – руководитель группы. Если ты выстрелишь в себя из травматического пистолета, то, по крайней мере, не отстрелишь себе ни руку, ни ногу. Просто сломаешь. А мне будет нужно писать меньше бумаг.

– Можно подумать, что ты пишешь все отчеты, – хмыкнула Зоуи. – Ты же постоянно подкупаешь Ронду ее любимым печеньем. И за эти взятки она все за тебя делает.

– Вау, как интересно смотреть на папу, воспитывающего упрямую дочурку-подростка, – заметил Сайрус, обращаясь к Эбби. Она рассмеялась, поняв, что им в голову пришло одинаковое сравнение. – Только в стиле ФБР.

– Да, этих двоих очень забавно слушать, – согласилась Эбби, посмотрела снизу вверх на Сайруса и тепло улыбнулась ему. – Я на самом деле очень рада, что вы согласились нам помочь, – сказала она, пока Пол с Зоуи продолжали спорить.

– Гаррисон – отличный мужик, – объявил Сайрус. – И я ему кое-чем обязан. Несколько лет назад он меня вытащил из одного очень неприятного дела.

В этом можно было не сомневаться. Хотя Пол сам всегда строго следовал установленным правилам, у него явно было много друзей, которые себя этим не утруждали и легко их обходили. Сайрус имел доступ к данным со спутников и явно подключался к ним нелегально.

– Хорошо! – рявкнула Зоуи. – Возьму чертову травматику!

– Рад это слышать. Сай, а бронежилеты у тебя для нас есть? – спросил Пол.

Сайрус кивнул.

– В сарае за домом. Пошли за ними. Дамы, вон в той комнате в задней части дома стоит сундук. В нем полно вещей как раз для такой операции.

– Подберите для себя удобную одежду. Не очень свободную, но обязательно темных тонов, – инструктировал Пол. – И переоденьтесь. Отправимся к охотничьему домику, как только сядет солнце.

Двое мужчин вышли из дома, и секунду Эбби и Зоуи просто смотрели друг на друга.

– Нервничаешь? – спросила Эбби, когда они отправились в указанную комнату к сундуку.

– Мы в надежных руках, – ответила Зоуи. – Конечно, мне бы хотелось, чтобы нас страховало побольше людей, но в некотором роде мы все это делаем под радаром.

Она достала из сундука черную рубашку и бросила ее Эбби, которая в свою очередь обнаружила свободные брюки с большими карманами на штанинах и решила, что они ей подойдут.

– Я их сейчас примерю, – объявила Эбби.

Она переоделась, и все это время нервозность не только не проходила, а еще и усиливалась. Эбби сделала несколько глубоких вдохов, чтобы хоть немного успокоиться.

Она выросла на ферме, в сельской местности, а это означало, что она очень рано взяла в руки ружье. Требовалось отгонять от дома хищников, и она ходила на охоту с отцом. Это было одно из немногих занятий, которые приносили ему радость, так что они с отцом много времени проводили в лесу в годы ее детства и юности.

Но охота на оленя и охота на человека – это совершенно разные вещи.

Когда Эбби снова вернулась в гостиную, то застала там Пола и Сайруса, которые укладывали оружие и светошумовые гранаты в спортивную сумку. При виде этого у нее все сжалось внутри.

Боже, она же журналистка, а не агент ФБР. У нее нет необходимых навыков, она не проходила соответствующей подготовки.

Но выбора не было. Она пойдет до конца. Как и Пол.

– Вы умеете этим пользоваться? – спросил у нее Сайрус, вручая ей однозарядное ружье.

Она взяла его в руки и сразу же почувствовала себя более спокойно. Эбби кивнула.

– А вы готовы им воспользоваться? – спросил Сайрус, и в его глазах стоял уже другой вопрос, от которого у нее мороз пробежал по коже. Ей захотелось уменьшиться в размерах и где-то спрятаться. Она поняла, что этот человек в жизни видел все и побывал в таких переделках, которые ей и не снились, и, не исключено, сам устраивал то, что никогда не происходит в жизни обычного человека. А если она сама не будет делать то, что сказано, и лишится его поддержки, то ее ждут проблемы.

– Да, – ответила она.

– Хорошо.

Сайрус отошел, к ней подошел Пол и вручил ей черный травматический пистолет.

– Твой друг – очень серьезный человек, – заметила Эбби, надевая шляпу, чтобы спрятать рыжие волосы, которые вполне могли служить маяком.

– Давай я тебе помогу, – предложил он и аккуратно спрятал выбившиеся пряди под шляпой.

А она с трудом сдержалась, чтобы резко не вдохнуть воздух, когда его пальцы коснулись ее шеи и несколько раз провели по ней.

Пол перевел взгляд на ее губы, а Эбби подумала о том, как все могло бы сложиться. Ведь сегодня ее могут застрелить, и она умрет в лесу. И ведь она так ему никогда и не сказала…

Сожаление накатило на нее волной, и Эбби почувствовала, что вот-вот погрузится в него, как в болото. Ей страшно хотелось сказать Полу о своих чувствах, но она понимала, что сейчас не время и не место. И она сама никогда не была правильной девочкой. Она хотела того, чего не должна была хотеть.

– Спасибо, – только и прошептала Эбби, потому что была трусихой.

Он улыбнулся.

– Всегда рад помочь!

– Гаррисон, сколько светошумовых гранат ты хочешь взять с собой? – крикнул Сайрус, и Пол сразу же повернулся к нему. Магия момента была нарушена.

Эбби натянула шляпу пониже, чтобы мужчины не видели ее глаз, и поспешила к Зоуи, чтобы посмотреть, во что оделась девушка и чем она занята.

Солнце вскоре сядет.

И охота на Райана начнется.

## Глава 24


Пол, пригибаясь, шел по лесу, ступал он неслышно. Уже стемнело. Пробираясь сквозь кустарник, он не мог не думать о том, как в предыдущий раз точно так же приближался по лесу к домику, в котором находился опасный человек.

Дело Манкузо стало для него поворотным пунктом, хоть в то время он этого и не осознавал. Он даже вел себя в некоторой степени беспечно и безрассудно. Он не прислушивался к тому, что говорила Мэгги, а она ведь обладает потрясающей интуицией. Но он считал, что сам все знает.

Он пытался забыть о том случае и сосредоточиться на будущем… и наконец смог постоянно не думать о том деле, наконец смог оставить прошлое в прошлом.

У Райана имелись ответы на вопросы, о которых Пол раньше и не подозревал. Он предположить не мог, что у Райана есть какие-то ответы! И Пол собирался услышать их все.

– Я на месте, – доложила Зоуи по рации с места на старой грунтовой дороге, которая вела к заброшенным шахтам. Зоуи находилась в полумиле к северу.

– Приближаюсь к линии деревьев, – сообщил Сайрус. – Эбби, вы на месте?

– Секундочку! – судя по голосу, она запыхалась. – Я почти у грузовика.

– Не забудь: быстро втыкаешь нож одним движением, потом ведешь вниз. Силу придется приложить, – напомнил ей Пол.

– Я на месте, – сообщила она.

Пол добрался до линии деревьев и прижался к стволу одного из них, осматриваясь в тусклом свете луны и пытаясь увидеть Эбби.

Так, вот она, темное пятно, приближающееся с востока. Он видел, как Эбби обходит грузовик, припаркованный перед охотничьим домиком. Пол наблюдал и молча считал: вот она воткнула нож в первое колесо, потом во второе, наконец было покончено и с оставшимися двумя.

– Все, – сообщила Эбби.

– Возвращайся на линию деревьев, – приказал Пол. – Найди местечко, где можно укрыться, и сиди там. Наблюдай за входной дверью.

Он подождал секунду и добавил:

– Сообщи мне, когда спрячешься.

Следующая минута прошла в напряжении, и наконец Эбби сказала:

– Спряталась.

– Зоуи, внимание! Сай, начинай считать, – приказал Пол.

Сайрус начал обратный отсчет с десяти, и двое мужчин двинулись вперед одновременно, подходя к охотничь- ему домику с двух сторон. Они двигались, как хорошо смазанная маслом машина, потом одновременно запустили в окна светошумовые гранаты, и все четыре сработали с оглушительным грохотом, одна за другой. Эхо разнеслось по лесу. Вспышки ярко осветили участок вокруг дома, словно сверкнувшие подряд четыре молнии.

Пол бросился к входной двери, а как только свет от вспышек померк, выбил ногой дверь и ворвался в дом, держа оружие наготове. Сайрус следовал за ним по пятам.

– Руки вверх! – рявкнул Пол.

Он вглядывался в дым, который все еще висел в воздухе после взрыва светошумовых гранат, а когда дым рассеялся, он увидел человека в странной позе на стуле, стоявшем в середине охотничьего домика.

– Твою мать! – выругался Сайрус, мгновенно оценивая обстановку и опуская оружие.

Райан Клей был мертв, у него отсутствовала половина головы, которую явно снесло выстрелом. Похоже, что сделано это было из двустволки, которая валялась на полу рядом с ним.

– Что происходит? – послышался голос Зоуи по рации.

– Зоуи, ты нужна мне здесь, – сказал Пол. – У нас труп, и мне нужно, чтобы ты его осмотрела.

– Райан Клей? – уточнила девушка.

– Ага, – подтвердил Пол.

– Он мертв? – спросила Эбби по рации. – Я иду к вам.

Пол подумал о том, как Эбби отреагировала только на одну возможность эксгумации тела Касс, выругался и отключил рацию.

– Я сейчас перехвачу Эбби, чтобы она сюда не заходила, – пояснил он Сайрусу. – Чтобы не видела это…

Он скорчил гримасу, глядя на тело Райана. Ранения в голову всегда выглядят ужасно.

– Ей не нужно это видеть. Она же гражданское лицо, – добавил Пол.

– Я все понимаю, – кивнул Сайрус. – Иди защищай свою женщину.

Пол испытал огромное удовлетворение от того, что Эбби назвали его женщиной, и не пытался этого отрицать. Он испытывал к ней желание, о котором, вероятно, давно следовало сказать, но сейчас в первую очередь ему хотелось ее защищать. Да и обстановка была нервозной.

Здесь все было не так. Неправильно! Ему даже не требовалось ждать экспертного мнения Зоуи, его собственных знаний и подготовки хватало, чтобы определить: Райан не совершал самоубийство.

Пол спустился с крыльца, как раз когда Эбби приблизилась к нему в темноте, ружье висело у нее за спиной, а ремень пересекал грудь. Она выглядела как женщина, которая отправляется на войну – высокая, сильная, готовая сделать все, что угодно, чтобы добиться цели. И цена ее не волнует!

– Все плохо, – сказал он.

– Я догадалась, – ответила Эбби и скрестила руки на груди. Она посмотрела через его плечо на входную дверь и внезапно сглотнула. Звук в ночной тишине прозвучал очень громко. Потом она сглотнула еще раз, словно пыталась набраться мужества, чтобы заставить себя войти в дом.

У него сжалось сердце, когда он смотрел на нее. Такая сильная! Такая целеустремленная! И ведь она хочет зайти в дом и идти в этом деле до конца.

Эбби говорила про свой долг перед Касс – в первый день, когда она пыталась убедить его, что этим делом нужно снова заняться. Боже, неужели это было всего пять дней назад? По ощущениям прошла целая вечность. Когда Пол находился рядом с Эбби, ему иногда казалось, будто он никогда не уезжал из дома. И одновременно он ощущал, как долго его здесь не было и как сильно они оба изменились.

Но где-то в глубине души, в самой своей сути, они оба оставались все теми же. Именно поэтому было так сложно не отдаться желанию, которое он испытывал к ней как к женщине. Сейчас он не мог себе позволить постоянно думать о ней, желать успокаивать ее, защищать ее, удерживать ее рядом с собой, совсем близко, обеспечивать ей безопасность.

– Не надо туда ходить, – сказал Пол.

Эбби гневно посмотрела на него, глаза метали молнии.

– Почему ты всегда пытаешься меня от всего защитить? – спросила она.

«Потому что ты отчаянная и безрассудная, – подумал он. – Потому что рядом с тобой мне тоже хочется быть отчаянным и безрассудным. Потому что сама мысль о том, что кто-то может принести тебе боль, может как-то тебе навредить, заставляет меня использовать все мои полномочия, все возможности, которые у меня есть, чтобы раздавить их и превратить в пыль».

– Потому что кто-то должен это делать, – ответил Пол, а Эбби тут же упрямо вздернула подбородок.

– Я большая девочка, Гаррисон, – сказала она. – Я видела множество фотографий с мест преступлений.

– Эбби, поверь мне: тебе не нужно на это смотреть, – мягко произнес он. – Ты на самом деле хочешь увидеть парня, с которым когда-то целовалась и держалась за руки, без половины головы?

Она резко вдохнула воздух, ее зеленые глаза округлились, покрытые веснушками щеки покраснели. Эбби открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела: послышался звук работающего двигателя, который приближался к ним. Зоуи подъехала к дому на грузовике и спрыгнула на землю. Затем она прошла к его задней части, вытащила оттуда свою большую сумку на ремне, которую носят через плечо, и направилась к крыльцу. Пол с Эбби молча наблюдали, как девушка натянула бахилы и убрала волосы под шапочку.

– Сайрус! – крикнула она. – Мне нужно, чтобы вы оттуда ушли. Хватит уже лишних следов на моем месте преступления.

– Ты слишком много командуешь для маленького чудика, – заметил крупный мужчина, быстро выходя из домика.

– А вы разве не знали? Все маленькие чудики всегда командуют, – ответила Зоуи саркастически и растягивая слова. – Все оставайтесь на улице, – приказала она. – Мне нужно прочувствовать это место, но так, чтобы реакции вас всех мне не мешали. Ваши эмоции мешают научному подходу!

Не говоря больше ни слова, она исчезла в охотничь- ем домике. Двое мужчин и Эбби остались на крыльце. Воцарилось неловкое молчание, действие адреналина, который бурлил у всех в крови, когда они только приближались к этому дому, закончилось.

Пол обдумывал случившееся и что все это значит. Он так и держал руку на пистолете, висевшем на боку, понимая, что если кто-то убил Райана, то вполне может находиться где-то рядом, наблюдать за ними и… ждать.

С кем же они имеют дело, черт побери?!

Дверь в домик открылась, и вышла Зоуи с суровым выражением лица. Она держала в руках небольшую обтянутую кожей Библию, которую передала Полу после того, как он надел резиновые перчатки, которые она тоже вручила ему.

– На последней странице, – подсказала Зоуи.

Пол открыл Библию на последней странице, и его сердце судорожно забилось в груди, когда он понял, что читает.

Это была семейная Библия Клеев, очень старая. В конце книги записывались даты рождения и смерти всех членов семьи. В самом низу значилось последнее дополнение, при виде которого сердце на мгновение остановилось у него в груди:

«Младенец, 2002–2002. Умер вместе с матерью».

Пол сделал глубокий вдох, взял себя в руки и повернулся к Зоуи.

– Что нам известно? – спросил он.

– Во-первых, этот человек себя не убивал, – сообщила Зоуи. – Кровь разбрызгана совсем не так, как должна была бы. Даже ружье на полу лежит под неправильным углом. К тому же у него на запястьях остались следы, показывающие, что его связывали. Несколько анализов, и – готова поспорить – я найду ворсинки, оставшиеся от веревки на коже.

– Значит, постановочное самоубийство, – сделал вывод Пол.

– И не очень хорошая постановка, – пробормотал Сайрус себе под нос.

– Он прав, – согласилась Зоуи. – Все очень топорно сделано.

Эбби нахмурилась.

– Это не имеет смысла. Если Райана убил ученик доктора Экс… У нашего неопознанного субъекта хорошо получается копирование печально известного серийного убийцы. Он смог его подставить! Но он не в состоянии должным образом обустроить сцену самоубийства?

– Все правильно, – кивнула Зоуи. – Именно по- этому я хочу сказать, что нам нужно отсюда убираться. Немедленно. Потому что он, вероятно, где-то рядом, прячется в лесу и поджидает удобного момента, когда нас можно будет перестрелять. Гнусный кровожадный дровосек!

Эбби нервно оглянулась через плечо.

– Твоя неформалка права, Пол, – заметил Сайрус и хитро посмотрел на Зоуи, которая в раздражении поджала губы. – Это начинает выглядеть как подстава.

Пол напряженно вглядывался в линию деревьев. Ему хотелось крикнуть в темноту: «Ну, выходи и попробуй меня взять!», но он не мог этого сделать. Может, он так бы и поступил, если бы здесь находились только он и Сайрус. Его друг относился как раз к тому типу людей, которых ты хочешь видеть рядом в подобном деле. Можно не сомневаться: он тебя прикроет. Но Пол не мог подвергать опасности Эбби и Зоуи.

Хотя Зоуи на это подписывалась, поступая на службу в ФБР. Но Эбби-то нет!

– Пошли, – сказал Пол, приняв решение. – Садитесь в грузовик вместе с Сайрусом, а я еще разок обыщу дом.

Он подождал, пока они все не оказались в грузовике и не закрыли дверцы, и только потом отправился в дом.

Коробка с уликами, которую забрал Райан, стояла на кухонном столе. Пол подошел к ней и взял в руки. Несколько секунд он просто стоял посередине помещения, краем глаза видя тело Клея.

Райан Клей был самовлюбленным типом с завышенной самооценкой, да еще и подонком, и женоненавистником, который любил власть, любил демонстрировать свою силу и, похоже, любил использовать наив- ность девушек подросткового возраста, если об этом можно судить по его «отношениям» с Кейрой Райс. Вероятно, он был также отцом ребенка Касс, но он не убивал Касс.

Нет, он оказался еще одной жертвой неопознанного субъекта. Тот использовал его как защитную меру, возможно, даже планировал это несколько лет назад, на тот случай, если кто-то, расследуя эти дела, вдруг зайдет достаточно далеко, чтобы связать исчезновение Кейры Райс с убийством Касс.

Но почему сцена так плохо подготовлена? Большой вопрос! Пол думал об этом, пока шел к грузовику с коробкой в руках, ставил ее в грузовой отсек и забирался в кабину.

Когда они отъезжали от дома, Пол смотрел на экран своего телефона, и как только они оказались в пределах действия сети, позвонил шерифу Алану и сказал, куда ему следует отправить своих людей.

Нужно было осматривать место преступления.

## Глава 25


У Эбби было такое ощущение, словно она только что побывала на войне, причем на такой войне, где нет победителя. К тому времени, как Зоуи отправилась в свой мотель, а Сайрус исчез в неизвестном направлении, практически растворившись в тумане, как фольклорный персонаж, было уже совсем поздно.

Роско сопел на втором этаже, пуская слюну на подушку хозяйки, словно это была его постель. Эбби посмотрела на него и отправилась вниз. Там она проверила доску в прихожей, на которой оставляла записки своим работникам и они оставляли записки ей. Эбби увидела, что Иона, садовник, оставил ей сообщение: «Покормил Роско».

Ей обязательно нужно будет завтра найти Иону и поблагодарить его. Эбби практически не занималась садом и вообще хозяйством после приезда Пола. Так нельзя. Но благодаря Ионе сад напоминал работу хорошо смазанной машины. Однако Эбби любила быть в курсе всех дел. Ей не хотелось, чтобы Иона думал, будто весь груз необходимых работ лежит у него на плечах, а Эбби только получает прибыль. После смерти отца она многое изменила в управлении, и самым большим изменением стала передача части акций каждому из рабочих. Земля принадлежала ее семье на протяжении многих поколений, но она сама не собиралась становиться владелицей, которая живет вдали от тех, кто работает на ее земле. Она не собиралась изображать из себя королеву, которая только отдает приказы крепостным крестьянам. Все ее работники вносили свой вклад в успех предприятия, в процветание сада, и поэтому заслуживали того, чтобы владеть его частью. Эбби считала это справедливым. Ведь были целые семьи, которые на протяжении нескольких десятилетий работали на ее отца.

Пол отправился к себе домой, пошел пешком через луг. Несмотря на то, что Эбби очень устала, она ощущала беспокойство и не могла заснуть, словно выпила слишком много кофе. Она нервничала и никак не могла успокоиться.

Она ошибалась насчет Райана. Теперь это было понятно. Время от времени на нее накатывало чувство вины из-за того, что она считала его убийцей. Но теперь стало ясно, что у него был совсем другой интерес к Кейре Райс, с которой он вступил в отношения, недопустимые по закону. Взрослый мужчина не имел права на такие отношения с несовершеннолетней девушкой. Он действовал как хищник, охотящийся на жертву, а когда Кейра Райс пропала, Райан никому не признался в том, что было между ними. Эбби очень жалела Кейру и всех остальных девушек, пропавших в районе автомагистрали I-5.

Что случилось с Кейрой? Эбби ломала голову, пытаясь придумать наиболее вероятный сценарий. Их неопознанный субъект предпочитает определенный тип девушек. Это означает, что вначале он их ищет. Вероятно, какое-то время следит за ними. Кейру он похитил гораздо позднее, чем других девушек, если говорить о времени года. До нее было труднее добраться? Забирать ее со стоянки у мотеля вообще было рискованно. Она впервые поехала на футбольный матч без родителей. Неопознанный субъект искал возможность прихватить ее, ждал своего шанса, а когда Кейра отправилась на встречу с Райаном, он быстренько воспользовался представившейся возможностью?

Это казалось наиболее разумным объяснением. Если Райан приехал с опозданием или Кейра улизнула слишком рано, то Райан вообще не мог видеть ее похищение. Девушка могла исчезнуть до того, как он вообще заехал на стоянку перед мотелем.

Эбби подумала, что подобная работа по выстраиванию версий не для нее. И подобные расследования не для нее.

Хотя Пол и не позволил ей увидеть жуткое место преступления и то, что осталось от Райана, в ее воображении все равно вертелись образы случившегося. Она не могла не представлять сцену в этом охотничьем домике. Ее проклятое воображение выдумывало различные сценарии, и предупреждения Пола сыграли свою роль. Ей до сих пор было противно от того, что она позволяла человеку, охотившемуся на юных девушек, даже касаться себя – пусть тогда она сама и была подростком. И до сих пор вопросы о Райане и Касс крутились у нее в голове. Пол показал ей семейную Библию Клеев, в которой Райан увековечил память нерожденного ребенка, своего и Касс. От этого Эбби становилось еще хуже, у нее все опускалось внутри при мысли о том, что Касс была совсем одна и очень испугана, умирая в том саду.

Из-за всех этих мыслей, которые не давали ей покоя, Эбби не могла заснуть. Она взяла фонарь и отправилась на ночную прогулку среди рядов деревьев, надеясь, что если устанет, то сможет хоть на какое-то время заснуть.

Добравшись до конца пятого ряда деревьев, она вдруг заметила движение с другой стороны луга. Она чуть не бросилась наутек, назад к дому – она почувствовала дикий страх, явно сказывалось случившееся ранее.

Но затем луна появилась из-за облаков, и Эбби увидела Пола.

Она напряглась, замерев на месте, но это было совсем другое напряжение. Она стояла на границе луга и сада, на грани… чего-то.

– Не спится? – спросила она, когда Пол оказался буквально в полуметре от нее.

Фланелевая рубашка была криво застегнута, словно он одевался в потемках или слишком быстро. Ей захотелось улыбнуться. Эта неправильно застегнутая рубашка была одной из тех мелочей, связанных с близким, родным человеком, которые вызывают желание протянуть руку и помочь ему. Такие мелочи действуют, как магические чары, – и Эбби хотелось расстегнуть на нем пуговицы и вообще снять рубашку у него с плеч.

Он покачал головой.

– Эбби, – сказал он.

Он произнес только одно ее имя. И от этого ее сердце учащенно забилось в груди. Ей так захотелось оказаться в его объятиях… Найти успокоение, утешение, поддержку, прижавшись к нему.

И любить его так, как он того заслуживает.

– Мы больше так не можем, – сказал он. – Я…

Пол протянул руку, и его ладонь коснулась ее щеки, его глаза смотрели прямо в ее глаза, и в них горел огонь и горела страсть, которые Эбби уже видела раньше и от которых бежала.

Но на этот раз она не стала сбегать.

– Я устал, – объявил он, и его голос дрожал от переполнявших его эмоций. – Я устал чувствовать себя виноватым. Хватит отрицать очевидное. Я слишком долго делал все по правилам. – Эбби в эти минуты чувствовала, как ее притягивает его взгляд, будто была мотыльком, летящим на свет. Она не могла ни отвернуться, ни двинуться с места. – Я такой, как есть, но ты… – Он провел пальцами по ее скуле, потом его ладонь нежно пошла вниз. Эбби закрыла глаза при его прикосновении, только ресницы подрагивали. А когда она их снова открыла, то увидела, как напряженно он смотрит на нее, и он честно признался ей: – С тобой мне хочется нарушить все правила, послать их все к черту, – прошептал Пол.

И тогда он ее поцеловал. Это не был их первый поцелуй, и даже второй или третий. Это не был неуклюжий поцелуй шестилетних детей, которые стеснялись и смеялись. Это не был поцелуй страдающих от общего горя подростков, которые никак не могли с этим горем справиться и которым становилось легче, когда они были вместе. И это не был поцелуй взрослых людей, у которых в душе накопилось много злости, которую им хотелось выплеснуть наружу. Наконец, наконец-то они оба получали то, что хотели, хотя, возможно, это было не то время, не то место и не тот способ, которым следовало это получить.

Он целовал ее так, как целуют женщину, которую хорошо знают, и он на самом деле ее знал. Он целовал ее так, словно этот поцелуй был началом чего-то совершенно нового, и он на самом деле был началом нового этапа.

Он целовал ее, потому что они и так потеряли много времени, отрицая то, что хотели оба, то, что им обоим требовалось.

Они были нужны друг другу.

## Глава 26


Поцелуй с Эбби – настоящий взрослый поцелуй, как ему давно хотелось, – стал открытием для них обоих. Они снова нашли себя и друг друга. Того мальчика, которым он был. Ту девочку, которой была она. Того мужчину, которым он стал. Ту женщину, которой теперь стала она.

Эбби была привлекательной фигуристой женщиной, а ее веснушки можно было различить в лунном свете. И она повела его за собой, вдоль рядов деревьев, увлекала его за собой, как сирена. Пол хотел идти за ней, догонять ее, бежать за ней вверх по ступеням старого сельского дома и заставить старую скрипучую кровать скрипеть так, как она не скрипела никогда раньше – и до самого утра.

Но они даже не смогли подняться на второй этаж в ее спальню. Они едва добрались до крыльца, и там Пол сгреб Эбби в объятия и целовал снова, не в силах сопротивляться желанию, не в силах сдерживаться и жить, не касаясь ее, не держа ее в своих объятиях.

Он хотел коснуться пальцами каждой веснушки на ее коже, прижать губы к каждому милому пятнышку. А когда он стал по очереди касаться кончиком языка каждой рыжей точки из созвездия, рассеянного по ее ключице, Эбби резко вдохнула воздух, запустила пальцы ему в волосы, они в них запутались, она слегка дернула его за волосы, пытаясь высвободить пальцы – и горячая волна прокатилась по всему его телу и дошла до его мужского естества.

Он никогда никого так не хотел. Страсть неистово бурлила в нем – сдерживаемая так долго, что в эти минуты он полностью потерял контроль над собой. А Эбби тем временем стянула с него рубашку и куда-то бросила у него над головой. Пол чувствовал, что одновременно и потерял контроль над собой, и полностью сосредоточен на одном – на желании обладать ею. Он прижал Эбби к стене и жадно целовал, снова и снова, поцелуи длились долго, и перерывы между ними были короткими, только чтобы перевести дыхание и вдохнуть немного воздуха жадными ртами.

Его пальцы проскользнули под ее простую серую футболку, он почувствовал нежную кожу у нее на животе и провел по ребрам, и звуки, которые она издавала при каждом его касании, звучали песней в его ушах. Пол сорвал с нее футболку и продолжал открывать ее тело для себя. Ее кожа напоминала молоко, посыпанное крошечными частичками из цветов шафрана. Он провел губами по ее роскошной груди вниз, к животу, потом встал на колени, и его руки стали расстегивать ее джинсы. При этом он поднял голову и вопросительно смотрел на нее. Пол не задавал вопрос вслух. Этот вопрос стоял у него в глазах.

Он столько времени отказывал себе в удовлетворении этого желания. Но теперь он полностью отдался ему. Он не мог больше его игнорировать – и эту сильную энергетическую связь, которая всегда существовала между ними. Но он не знал, с чего начать, с чего он сам хочет начать. Ему хотелось подняться на ноги и снова целовать Эбби. И при этом ему также хотелось и дальше стоять на коленях перед своей богиней и поклоняться ей.

Он хотел сделать все и что угодно, о чем она когда-либо мечтала и что хотела.

Эбби сняла джинсы, фактически высвободилась, вышла из них и теперь стояла почти обнаженной перед ним. Они как-то незаметно переместились в дом, потом в прихожую, и Эбби уже там прижималась спиной к стене, Пол смотрел на обнаженную гладкую кожу и синее кружевное белье. Она была его! Вся его! И он не мог полностью в это поверить.

Эбби оказалась самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел в своей жизни. Она смотрела на него, и в ее глазах был намек на вызов, и когда он не шелохнулся, не двинулся к ней, она издала тихий звук, в котором слышалось нетерпение.

Ее ладони оказались невероятно горячими, когда она взяла ими его лицо и потянула его к себе. Она принялась его целовать, ее зубы покусывали его нижнюю губу, словно поддразнивая, ее язык то и дело нырял ему в рот, а потом облизывал то место, на его губе, которое только что покусывали зубы. Язык словно извинялся и пытался снять боль, если она вдруг появится. Пол сжал пальцы на бедрах у Эбби, подтянул ее к себе, прижал к своему телу, и она обхватила ногами его бедра. Какие у нее были роскошные ноги – красивые, сильные и тоже покрытые веснушками, как и все ее тело.

– О боже, Эбби! – простонал он.

Пол чувствовал жар ее тела и то, как это пышущее жаром тело прижималось к ширинке его джинсов. Ему стало немного больно, требовалось срочно высвободить его мужское естество. Он снова начал ее целовать и убрал ее волосы с шеи, и начал целовать шею, пока Эбби расстегивала его ремень.

Попа у нее была восхитительной – какие формы! – и он держал там руку, пока высвобождался из джинсов, а потом, шатаясь, потащил Эбби к дивану и сам рухнул на него спиной вперед. Эбби упала на него, легко взвизгнула и засмеялась. Ее ноги оказались по обеим сторонам его туловища, на лице появилась лукавая улыбка, когда она стала медленно продвигаться по его телу. Ее медленные движения были мучительно сладкими.

Он попытался произнести ее имя, но не смог, так как у него перехватило дыхание. От ее движений он закатил глаза, а она завела руку за спину и расстегнула бюстгальтер.

Пол подумал, что он самый счастливый в мире человек, а потом положил руку на одну ее грудь, а второй притянул Эбби к себе, чтобы снова поцеловать ее.

Она легко засмеялась, потом зацокала языком, поддразнивая его, а потом привстала с его тела. Он сжал кулаки, когда жар ее тела ушел с его собственного, когда он перестал чувствовать вес ее тела, только что прижимавшегося к нему. Но она привстала с одной- единственной целью – чтобы снять кружевные трусики, которые были надеты на ней. И после этого он сжимал кулаки уже по другой причине.

– Я умру из-за тебя! Ты доведешь меня до смерти! – простонал Пол, приподнялся, схватил женщину и повалил на себя. Эбби была великолепна обнаженной, и она была его.

«Моя!» – пронеслась мысль, а ее пальцы в это мгновение обхватили его мужское естество, направляя его в себя. И он, проскальзывая в нее, почувствовал какое влажное и какое горячее у нее лоно. Этот жар, исходивший от нее, передался его телу, окатил его целиком, а потом он почувствовал, как мышцы ее лона охватили его мужское естество. Эбби откинула голову назад, наслаждаясь каждым мгновением, смакуя свои ощущения.

Пол снова схватил ее за бедра и толчками стал входить в нее глубже и глубже, и он чувствовал, что с каждой секундой у нее выделяется все больше и больше смазки. Его движения были быстрыми и сильными, и он видел, как ее зубы слегка прикусили губу, а глаза закрылись от удовольствия. Наслаждение нарастало с каждой секундой.

Ему хотелось, чтобы она достигла пика удовольствия. Ему хотелось увидеть, как пылают ее щеки, услышать, как она стонет, почувствовать, как ее мышцы сжимают его мужское естество. Он хотел, чтобы она стонала и кричала, а ее тело содрогалось, потеряв контроль над собой и полностью отдавшись ощущениям.

– Боже, как ты красива! – выпалил он и снова поцеловал ее, его рука проскользнула между их тел, а костяшки пальцев легко мазнули по ее клитору.

Эбби впилась ногтями в его плечи, и все ее тело содрогнулось – и она в изнеможении замерла рядом с ним. Вид Эбби, лежащей рядом, был таким эротичным, таким красивым, что больше, казалось, ему в жизни ничего и не нужно. Еще два толчка в ее горячее лоно – и он кончил, его лоб покрылся испариной, и Пол упал этим мокрым лбом ей на плечо, его руки крепко обняли ее и прижали к себе. Он чувствовал в эти минуты такое неземное блаженство, которое не испытывал никогда раньше.

Они долго лежали, прижавшись друг к другу и тяжело дыша, пока их дыхание не стало успокаиваться. Оба были в шоке от случившегося, и они пока не могли свыкнуться с такой близостью.

Пол не знал, что сказать. Он не знал, что она хочет услышать. Поэтому он просто молчал. Гладил ее по волосам, наслаждаясь тем, что она рядом, что он держит ее в объятиях.

Он получил то, что хотел и о чем мечтал. Он два года знал, что хочет этого. С той самой ночи, когда он ее поцеловал, а потом сбежал.

Время разговоров придет позже.

Раньше он трусил, находясь рядом с ней.

Но больше он не будет трусить.

## Глава 27


Эбби проснулась в объятиях Пола. Он уткнулся своим длинным носом ей в шею сбоку, одна рука по-хозяйски обнимала ее, не желая отпускать от себя. Она прижалась к нему, вытянулась вдоль его тела и подумала, что наконец получила то, что хотела. Каждая клеточка ее тела получила свою долю наслаждения, и Эбби понимала, что счастлива.

Мгновение она пыталась осознать случившееся ночью, думала только об этом, восхищалась видом Пола в своей постели, радовалась, что обнимает его, и до нее не сразу дошло, что ее ведь что-то разбудило.

Телефон Пола вибрировал на прикроватной тумбочке.

– Пол! – прошептала она и легко толкнула его.

Он что-то пробормотал во сне и только крепче обнял ее. Она снова толкнула его.

– Еще пять минут, – довольно отчетливо произнес он.

– Пол, телефон звонит! – не отставала она.

– М-м-м? – Он резко дернулся, прищурился и посмотрел на мигающий экран. Потом он сел на кровати, схватил аппарат и ответил на входящий вызов. – Джорджия? – вопросительно произнес Пол. – Сейчас два часа ночи. Какого черта…

Он напрягся рядом с ней, и Эбби резко повернула голову к нему и почувствовала, что атмосфера в комнате мгновенно изменилась, когда Пол спросил:

– Как давно она пропала?

Пропала? Кто пропал? Эбби тоже села и внимательно смотрела на Пола. Его лицо ничего не выражало, оно словно застыло, при этом говорил он очень напряженным голосом.

– Джорджия, я еду к вам. Меня не волнует, что говорит шериф. Мало ли что он сказал, что должно пройти двадцать четыре часа. Скажи ему, чтобы немедленно всех поднимал на поиски, или я сейчас свяжусь с директором ФБР и попрошу его лично ему позвонить. Понятно? Я буду у вас через двадцать минут. Не волнуйтесь. Еще рано впадать в панику.

Он отключил связь и посмотрел на Эбби.

– Кто? – спросила Эбби.

– Робин, – ответил Пол хриплым голосом. Эбби поняла, что он с трудом произнес имя племянницы. – Черт побери! Он похитил Робин.

– О боже! – Эбби соскочила с дивана, схватила футболку и бросила Полу его рубашку. – Нам нужно идти. Мы уверены, что это он? Может, она ночует у какой-то подружки? Может, у нее сломалась машина?

– Она должна была ехать домой сразу после соревнований по борьбе, – пояснил Пол. – Но она не вернулась. Она не сбежала. Она не стала бы сбегать. Ее телефон выключен, и не получается отследить его местонахождение. А Робин как раз относится к его типу: длинные вьющиеся темные волосы и симпатичное личико. И это моя племянница.

Они практически одновременно натянули джинсы. Эбби чувствовала ужас и страх, нараставшие у нее внутри, а Пол не произносил больше ни слова и о чем-то напряженно думал.

– Пошли, – сказала Эбби. – Машину поведу я.

* * *

Она мчалась по шоссе в темноте, у нее стоял ком в горле, а Пол, сидевший на месте пассажира, звонил и звонил.

Первым он набрал номер Сайруса.

– Он похитил мою племянницу, – кратко сообщил Пол.

– Еду, – только и ответил Сайрус, затем сразу же отключил связь.

Второй звонок был директору ФБР.

– Эденхерст, это Гаррисон, – произнес Пол напряженным голосом. – В Северной Калифорнии орудует серийный убийца. На его след вышла моя знакомая журналистка. Она обратилась ко мне за помощью, и я включился в дело. Теперь он понял, что мы на него охотимся. Он похитил мою племянницу. Мне нужны силы в помощь в Северной Калифорнии, Неваде и Орегоне. Все, кого вы можете выделить. На что я могу рассчитывать?

Секунду он слушал молча.

– Спасибо. Буду держать вас в курсе. – Пол замолчал, снова слушая, что говорит директор ФБР, и покусывая губу. – Постараюсь, сэр, – наконец сказал он, и на этот раз уже не мог сдержать слез.

Эбби протянула руку и успокаивающе сжала его бедро. А Пол, только отключив связь, снова набирал какой-то номер.

Пока они ехали, он сделал пятнадцать звонков. Он звонил губернаторам, представителям президента в штатах и начальнику патрульной службы.

Им оставалось проехать десять миль до Кастелла-Рок, когда Пол наконец опустил телефон. Казалось, что он не может сидеть спокойно, он постоянно барабанил пальцами по своему колену, словно ему страшно хотелось достать пистолет и нажать на курок, направляя оружие на того, кто похитил Робин.

Эбби не знала, что сказать. «Все будет хорошо»? А если не будет? «Мне очень жаль»? Да, жаль, но что дальше?

Она сунула нос не в свое дело, и именно поэтому убийца Касс снова взялся за старое? Он наблюдал за ней все это время?

Он ведь не просто так выбрал Робин, для этого была какая-то причина. Это не могло быть простым совпадением – ведь он похитил племянницу именно того человека, который на него охотился.

Боже, это все из-за нее. Она во всем виновата. Если что-то случится с Робин…

У Эбби возникло желание съехать на обочину и выйти из пикапа – ее тошнило. Она знала Робин всю жизнь. Она помнила, как Робин училась ходить и, шатаясь и покачиваясь, поднималась по ступенькам крыльца. Эбби помнила, как сама плела венок из маргариток для Робин перед свадьбой ее тети Фей. А какой красивый букет тогда несла Робин! А во время барбекю на этой неделе Эбби обещала Робин помочь с сочинениями. Перед этой девочкой открывалась масса возможностей. Весь мир, казалось, был у ее ног!

Эбби не позволит этому ублюдку забрать Робин так, как он забрал Касс.

– С ней ничего плохого не случится, – произнесла она вслух для себя и для Пола. Эбби очень хотела, чтобы это было так!

– Что-то с ней уже случилось, – заметил Пол, и от того, как звучал его голос, у Эбби на мгновение перехватило дыхание. Неужели он сломался?

Эбби съехала с трассы и повернула налево, на Главную улицу, где стоял дом Джорджии. Она припарковалась напротив него, на другой стороне улицы, и повернулась к Полу. На ее лице была написана решимость. И она на самом деле собиралась решительно действовать.

– Мы справимся. Мы вернем ее.

– Эбби, я не могу давать таких обещаний. По крайней мере, моей сестре. Не тогда, когда… – Он замолчал и мгновение рассматривал свои руки, потом наконец собрался с силами и снова заговорил: – Я не могу давать таких обещаний, будучи тем, кто я есть, занимаясь тем, чем я занимаюсь. Знаешь, что происходит, когда обещаешь родителям привести домой их ребенка, а потом этого не делаешь?

– Здесь все будет по-другому. Я не допущу такого! – заявила Эбби.

Пол улыбнулся, но это была печальная улыбка, хотя в ней также читались любовь и симпатия. Он протянул руку и нежно провел большим пальцем по коже, по скуле Эбби, на которой дугой изогнулось очередное созвездие веснушек.

– Ты всегда была такая упрямая, – сказал он. – Но мы не можем им это обещать, Эбби. Мы только можем сказать им то, что они уже и так знают.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы напомним им, что Робин – борец, – пояснил он. – Она занимается борьбой, и она борец по духу. Она физически хорошо подготовлена, у нее стойкий характер. Мы скажем им, что она умна, сообразительна и обладает многими навыками. Она будет искать возможность сбежать. Она использует все шансы, которые ей только представятся. С другой стороны, мы не будем говорить, что из-за ее же характера, из-за ее силы, как физической, так и внутренней, она как раз может погибнуть до того, как я смогу ее найти.

Эбби чувствовала себя так, будто только что получила удар кулаком в живот. И она знала, что его слова как раз и преследовали такую цель: чтобы у нее перехватило дыхание. Он хотел показать ей, как на самом деле устроен этот мир. Боже, как тяжело он жил последние годы! Он ведь жил один, и ему не с кем было поделиться тем, что его мучило и волновало.

Эбби вздернула подбородок.

– Я все поняла, – объявила она. – Значит, мы должны быстро ее найти.

* * *

Джорджия и Джейсон жили в одном из лучших домов в городе, но сейчас при входе в него создавалось ощущение, что попадаешь в морг. Когда Пол с Эбби постучались во входную дверь, ее открыла Тэнди, мать Пола. Встретившись глазами с единственным сыном, эта женщина, которая, казалось, сделана из стали и имеет такое же стальное сердце, внезапно сломалась.

– Пол! Что нам делать? – воскликнула она, и ее глаза наполнились слезами.

– Где Джорджия? – спросил он.

– Лежит, – ответила Фей, спускаясь вниз.

Она была вся напряжена, но не плакала, от чего Эбби почувствовала себя более уверенно. Фей – крепкий орешек. Она здесь будет всех успокаивать.

– Джорджия наверху с Розой и Джейсоном.

– Мне нужно с ней поговорить, – объявил Пол.

– Давайте приготовим что-нибудь поесть, – предложила Эбби Тэнди и Фей, поняв намек Пола. – Нам всем нужны силы. Где остальные дети?

– Мои дети со своим отцом, – ответила Фей. – Я им ничего не говорила. И я не звонила Маре. Вы же знаете, какая там связь, даже если она не оперирует в эти минуты. Я… не знаю, что говорить.

– Мы это решим, – заверила Тэнди свою дочь.

Старшая женщина первой отправилась в кухню, хмуря седые брови так, как никогда не делала раньше.

– Давайте вначале присядем, – предложила Эбби, и Тэнди, похоже, была ей благодарна за подсказку. Она не знала, что делать!

– Я не понимаю, как это случилось, – призналась Тэнди. – На подобных соревнованиях всегда полно людей. Почему никто ничего не видел?

– А вы разговаривали с людьми, которые были на соревнованиях? – поинтересовалась Эбби. – С мальчиками из ее команды?

– Люди шерифа опрашивают всех, – ответила Тэнди. – Но шериф сказал, что пока они не могут принять у нас заявление и официально объявить о пропаже человека!

– Не волнуйтесь, Пол займется этим вопросом, – заверила ее Эбби. – Пока мы сюда ехали, он непрерывно разговаривал по телефону. Он связался по крайней мере с дюжиной разных людей. Все ищут Робин. Ее найдут.

– Я не… я не понимаю, зачем кому-то ее похищать, – призналась поставленная в тупик Тэнди. – Такие вещи в наших краях не происходят.

Фей встретилась взглядом с Эбби, глядя на нее поверх головы своей матери, и Эбби поняла, что они обе думают об одном и том же. Про Кастелла-Рок можно было много чего сказать, но он точно не был милым, безопасным маленьким городком.

Подобные вещи происходили здесь, потому что они происходят везде.

Послышались шаги по лестнице. Эбби встала и поспешила к Полу, которого встретила внизу лестницы.

– Как Джорджия?

Пол в ответ только покачал головой.

– Пол, что мы будем делать? – спросила Эбби.

– Нам нужно ехать, – сказал он.

– Куда? – в первый момент не поняла она, но затем он посмотрел на нее таким взглядом, что она сразу же прочитала в нем дурные предчувствия и все поняла.

Пришла пора снова встретиться с доктором Экс.

## Глава 28


– Где он, черт побери?

Пол ворвался в двери тюрьмы, как торнадо, Эбби с трудом поспевала за ним. Глаза у охранника на входе округлились, когда он увидел дикое выражение лица Пола.

– Спецагент Гаррисон, – представился Пол, с огромным трудом пытаясь держать себя в руках. – Вам должен был звонить директор ФБР Эденхерст. Отведите нас к Говарду Уэллсу. Немедленно.

– С-сейчас, с-сэр, – заикаясь, пробормотал охранник и нажал на кнопку, открывающую бронированную дверь.

– Постарайся успокоиться, – тихо сказала Эбби, когда они проходили через рамки, а потом их досматривали контактным методом, ощупывая все карманы. Она видела, как на щеке у Пола билась жилка. Потом он нетерпеливо провел пятерней по волосам, убирая пряди со лба. – Сразу видно, что ты расстроен, и Уэллс использует это против тебя, – продолжала Эбби. – Я знаю его гораздо лучше, чем ты. Я изучила его.

– Я уже в порядке, Эбби, – ответил Пол. Но она продолжала наблюдать за ним уголком глаза.

– Мисс Винтроп, вы вернулись! – прозвучал голос.

Эбби повернулась и увидела Стэна, тюремного надзирателя, который сопровождал ее во время ее предыдущего визита в тюрьму.

– Привет, Стэн! – поздоровалась она. – Да, я вернулась. Вы можете проводить нас к Уэллсу?

– Прямо сейчас, – добавил Пол.

У Стэна слегка округлились глаза, когда он увидел, как у Пола напряжены плечи и весь его облик излучает ярость.

– Отведу, – кивнул надзиратель.

– Держись рядом со мной, – велел Пол Эбби, когда Стэн пошел вперед, чтобы проводить их в нужный корпус.

Несмотря на раннее утро, их все равно сопровождали свист и улюлюканье, причем заключенные кричали так громко, что закладывало уши. С каждым шагом напряжение Пола росло, глаза у него горели так, как никогда раньше. По крайней мере, Эбби никогда не видела в них такого блеска. Но он бесстрашно встречался взглядом с самыми смелыми заключенными, которые висли на решетках.

К тому времени, как Стэн провел их по тюрьме к крылу, где находились одиночные камеры, Пол уже практически вибрировал. Эбби вытянула руку вперед и положила ладонь ему между лопаток, пытаясь хоть как-то его успокоить, но это было бесполезно.

Он действовал на чисто зверином инстинкте. Нужно защищать свою семью. Любой ценой.

Стэн повел их по длинному коридору, в направлении двери в самом конце, где находилась одиночная камера Уэллса. Когда они подошли к последней двери, Эбби повернулась к Полу и напомнила:

– Не забудь то, что я сказала.

Он резко кивнул. В этот момент Стэн отпер последнюю дверь и предложил им заходить.

Мигнули лампочки, и Пол подошел к прозрачной стене из оргстекла, которая отделяла их от серийного убийцы.

– Какой сюрприз! – Уэллс поднялся с койки. – А я-то не одет! Не готов к вашему визиту!

Он улыбнулся Эбби, пошевелил пальцами, потом руками, показывая ей, как они двигаются, и явно наслаждаясь возможностью ими свободно шевелить.

Времени надеть на него смирительную рубашку просто не было. Эбби прикусила губу изнутри и молча сказала себе, что волноваться глупо: ему до нее не добраться. Однако сердце у нее в груди учащенно билось.

– И кто это пришел с вами, Эбигейл? – спросил Уэллс. Глаза у него блестели, когда он осматривал Пола.

Эбби ничего не ответила. А Уэллс на самом деле прекрасно знал, кто такой Пол, не мог не знать после расследования, в результате которого оказался здесь.

– Какой прекрасный экземпляр, правда? – продолжал Уэллс. – Типичный положительный герой. Настоящий американец!

Уэллс произнес эти слова так, что они звучали оскорбительно – или так, как говорят о вызывающих отвращение вещах.

– Где он? – спросил Пол.

Уэллс ухмыльнулся.

– Я не знаю, о ком вы говорите.

Пол прищурился, его плечи напряглись еще сильнее.

– Хотите поиграть в игру? – спросил он. – Ну что ж, тогда я расскажу вам одну историю, Уэллс.

Пол уселся на скамью перед камерой, склонился вперед, опираясь на локти. Глаза у него блестели. Эбби еще никогда не видела Пола таким.

– Это история о двух мужчинах, которые каким-то образом обнаружили, что имеют общие интересы и вообще имеют много общего – болезненного, извращенного, они одинаково жестоки и одинаково склонны к совершению насилия. Вы нашли кого-то, подобного себе. Это было невероятно. Вы не смогли устоять, когда его нашли, правда? Он напоминал глину, из которой вы могли вылепить то, что хотели. Свое идеальное творение. Только… его это не устраивало, правда? Ему этого было мало. Он хотел большего. И он хотел чего-то другого.

Эбби поежилась, когда Пол еще больше склонился вперед, а ухмылка на лице Уэллса немного изменилась, да и уголки губ дернулись, пока Пол говорил.

– Ваш ученик перерос вас, – продолжал Пол. Каждое его слово было жалом, вонзавшимся в Уэллса, и от этого глаза серийного убийцы вспыхивали и горели нехорошим огнем. – Он превзошел своего учителя. Его не устраивало то, что делали вы: похищать и убивать девушек. Нет, он хотел большего. Он хотел подержать их у себя. Растянуть удовольствие. А вам это не нравилось. Вам нравится момент лишения жизни, Говард, когда ваши руки обхватывают горло и вы видите, как свет меркнет в глазах жертвы. Именно это вас заводит. А потом вам нравится осквернять их тела. Но вы никогда их не резали, пока они были живы. Вам не нравится причинять боль. Вам нужна власть. А вашему мальчику? Вашему ученику? Ему нужен вызов. Ему нужно соревнование. Все дело в соревновании. Вначале это была игра, играли он и вы. Но он выиграл. А сейчас? Это он против девушки. Как долго она сможет оставаться в живых? Как долго он сможет держать ее в плену? Сколько девушек он похитит до того, как кто-то догадается, что происходит? Это и есть соревнование. И это даже не он против девушки. Это он один против всего мира.

На лице Уэллса появилась акулья улыбка.

– Я вижу, что вы не просто симпатичный парень, – медленно произнес Уэллс. – Так и я тоже! Вы знаете миф о Геракле и Антее, агент Гаррисон? – спросил Уэллс. – Он похож на миф об Ахилле. Но, предполагаю, менее известен. Не буду утомлять вас деталями. Я просто преподам вам урок. Я так люблю давать уроки.

У Эбби было каменное выражение лица. Уэллс на мгновение перевел взгляд на нее, потом снова стал смотреть только на Пола.

– Антей считался неуязвимым, – снова заговорил Уэллс. – Но у него была одна слабость. И Геракл ее нашел. И использовал. Вы можете догадаться, кто выиграл.

– В этом сценарии вы отводите себе роль Антея? – уточнил Пол. – А вашему протеже – Геракла? Ставите его на пьедестал? Да еще на такой?

Уэллс рассмеялся.

– О, мой мальчик! Ни то, ни другое! – Он развел руками. – Если я и беру себе какую-то роль, то только самого Зевса. Это вы здесь Антей, агент Гаррисон.

Уэллс перевел взгляд на Эбби.

– Я нашел вашу слабость. И я едва ли могу вас винить. Она хитрая и озорная. Она – огонь. Как лиса. Она хотела сбежать, но я заманил ее в капкан.

На его губах появилась улыбка, и при виде ее Эбби содрогнулась всем телом и никак не могла унять эту дрожь.

Пол никак не отреагировал на слова Уэллса. Он просто приподнял брови, ожидая продолжения.

– Я давно хотел встретиться с вами, – признался Уэллс. – Но я знал, что вы не придете. По крайней мере, пока я не дам Эбби то, чего она хотела.

– А зачем вы хотели со мной встретиться? – спросил Пол.

– Потому что я много чего сделал в жизни. Я обу- чил несколько очень хороших хирургов. Я их создал! И даже несколько вполне приличных патологоанатомов. Я такой учитель, который на самом деле меняет человеку жизнь. Я думал, что венец моих творений, мое главное достижение – это мой протеже. Но потом… – Его улыбка стала шире и просто ужасала – он напоминал акулу, впервые почувствовавшую запах крови в воде. – Потом я создал агента ФБР, – радостно заявил Уэллс и весело рассмеялся. Слыша этот смех, Эбби представила змею, оборачивающуюся вокруг ее тела. – И не просто какого-то агента, а спец- агента, одного из старших агентов, руководителя группы Пола Гаррисона. – Должность Пола Уэллс произносил более тихим голосом и с показным благоговением. – Краса и гордость ФБР. Золотой мальчик с прекрасными перспективами. Ходят слухи, что вы станете заместителем директора еще до того, как вам исполнится сорок лет. И даже идут разговоры о том, что станете конгрессменом, если решите пойти в политику, а не нацелитесь на должность директора ФБР. Уже говорят про избирательную кампанию! А выбрали вы этот путь потому, что это я сделал вполне определенный выбор. Жизнь великолепна, не правда ли? По крайней мере, иногда.

Эбби страшно хотелось протянуть руку и каким-то образом убрать самодовольное выражение с лица Уэл- лса. Он не имел никакого отношения к успехам Пола. Как он смеет?! В ней нарастала ярость, ей стало жарко, и она почувствовала, как эта ярость и этот жар распространяются по ее телу и как у нее запылали щеки.

Но выражение лица Пола нисколько не изменилось, когда он слушал про совершенно невероятные и возмутительные притязания Уэллса.

– Вы не имели никакого отношения к моему поступлению на службу в ФБР, – только и сказал он.

– Не нужно меня оскорблять и ставить под сомнение мой ум, Пол, – зацокал языком Уэллс. – До убийства Касс вы собирались делать карьеру в бейсболе. А затем вы внезапно закончили с бейсболом, подали документы в колледжи с прицелом на «Куантико» – как раз в те колледжи, из которых проще попасть в Академию ФБР. И это все благодаря мне. Предполагаю, что мой протеже тоже приложил к этому руку, поскольку именно он фактически совершил убийство. Но вы же этого не знали, не правда ли? Вы думали, что это сделал я. Именно меня вы видели, закрывая глаза ночью. А когда вы учились в «Куантико», вы представляли мое лицо, стреляя в тире по бумажным мишеням. Я сформировал вас, благодаря мне вы стали мужчиной, способным на геройство.

– Не надо приписывать себе чужие заслуги, не благодаря вам я сделал себя после того, как оказался на пепелище, – сказал Пол, и Эбби слышала решимость в его голосе, от которой ей даже стало немного страшно. – Вы думаете, что вы и ваш ученик, кто бы он ни был, – это самое худшее, что случалось со мной, самое ужасное из того, с чем я сталкивался? Так, Уэллс? – Пол усмехнулся, и эта усмешка совсем не была похожа на смех, а скорее напоминала лающий, резкий и отрывистый звук. – Очень жаль, но должен вас разочаровать: вы даже не дотягиваете до первой пятерки в списке из моего прошлого. Хотите поговорить о жизненном опыте, который меняет жизнь, меняет человека? Можем поговорить про одного человека, который привязал к моему телу достаточно пластита, чтобы взорвать меня, себя, маленькую девочку и дом, в котором мы находились. Можем поговорить о моем отце, который умер на сорок лет раньше, чем ему было отпущено, потому что хотя он и бросил пить, но сделал это слишком поздно, и его печень уже была безнадежно повреждена и не подлежала лечению. Можем поговорить о том, что это такое – держать на руках шестилетнюю девочку и видеть, как она умирает, потому что ее отец застрелил всю свою семью, а потом застрелился сам. Вы хотите поговорить со мной об ужасах, Уэллс? Вы хотите поговорить со мной про зло? Вы – больной человек, который обманывает себя, считая себя великим и великолепным. Это ложное величие. Вы даже не самый интересный серийный убийца, с которым мне доводилось сталкиваться.

Эбби никогда в жизни так не хотелось коснуться его и хоть как-то поддержать. Но она знала, что не может себе позволить это сделать, потому что Уэллсу такая демонстрация чувств – симпатии и обеспокоенности – принесет большую радость. Но ей было очень трудно сдерживаться, когда Пол с такой неистовостью представлял все это Уэллсу. Пол словно бросал гранаты-слова в Уэллса, чтобы показать: у него нет над ним власти.

– Вы на самом деле хотите посмотреть, что я за человек? – спросил Пол, вставая. – Эбби, выйди.

Глаза Эбби округлились. Что, черт побери, он собирается делать?

– И не подумаю.

– Хорошо. – Пол повернулся к Стэну, который все это время молчал, и потребовал: – Выпустите его.

Тюремный надзиратель уставился на него, раскрыв рот.

– Что? – наконец выдавил он.

– Вы слышали меня. Откройте эту чертову дверь.

Стэн попятился.

– Не открою, – ответил он.

– Пол… – произнесла Эбби, а затем в шоке замолчала, когда Пол, не произнося больше ни слова, без колебаний сделал несколько шагов, оказался рядом со Стэном и сорвал связку ключей с цепочки, прикрепленной к ремню надзирателя.

– Вы не имеете права! – закричал Стэн, когда Пол вставил ключ в замок.

Надзиратель прыгнул к тревожной кнопке, со всей силы нажал на нее, а потом бросился вон из помещения, оставив Пола и Эбби.

– Пол! – умоляющим тоном снова сказала она.

– Выйди, – повторил он.

– Я не оставлю тебя одного!

Уэллс визжал от радости и смеялся, когда ключ в последний раз повернулся в замке и Пол одним резким движением распахнул дверь в камеру.

Эбби сжала кулаки, инстинкт самосохранения, все клеточки ее тела кричали: «Беги!», а Пол тем временем схватил Уэллса за горло и прижал к прозрачной стене его камеры. Но вместо того, чтобы мутузить его, Пол схватил прядь волос Уэллса и вырвал с корнями. Потом он с силой прижал горло Уэллса локтем так, что заключенный не мог сопротивляться, а сам быстро достал из кармана небольшой пластиковый пакет для сбора улик и поместил туда волосы.

– Вот такой я человек, – прошипел Пол Уэллсу в ухо и потряс пакетом с волосами у него перед носом, явно насмехаясь. – Я – человек, который доверяет науке. Я верю в закон и справедливость. И в способность членов моей группы перехитрить вас и вашего протеже, Уэллс. Потому что они умнее и сообразительнее. Просто подождите, Уэллс. Ваш ученик в самом скором времени окажется в камере недалеко от вас. Может, даже напротив.

Пол резко отпустил Уэллса, но тот остался стоять, прижавшись спиной к стене из оргстекла. Уэллс тяжело дышал, лицо его сильно покраснело, и выглядел он потрясенным и ошеломленным. Может, он пребывал в полубессознательном состоянии. А Пол спокойно вышел из камеры и запер дверь.

Эбби уставилась на него широко раскрытыми глазами, ей не хватало воздуха.

– Я думала, что ты его убьешь, – выдохнула она.

– У него смелости не хватает, – заорал Уэллс.

Пол с отвращением посмотрел на него.

– Вы не стоите того, чтобы я тратил на вас свою энергию или пулю.

Не говоря больше ни слова, он взял Эбби за руку и вывел из камеры. В коридоре их встретила целая толпа надзирателей во главе со Стэном. Все выглядели очень обеспокоенными, некоторые смотрели на Пола в ужасе.

Пол бросил Стэну ключи.

– Он ваш, парни.

## Глава 29


Когда они вернулись в дом Эбби, Пол бросил пакетик с волосами Уэллса Зоуи.

– Ты проверил, чтобы они были с корнями? – уточнила девушка. – Мне корни нужны.

– С корнями, – подтвердил Пол.

– Отлично.

– А почему вы проверяете его волосы? – спросила Эбби, переводя взгляд с Пола на Зоуи. У нее внутри все похолодело, ее охватил ужас. – Вы не… не выкопали Касс?

– Нет, – заверила ее Зоуи. – У меня есть одна теория. Она, конечно, дикая, но я ее обсудила с нашим профайлером из Вашингтона. Мы решили, что стоит ее проверить.

– Зоуи считает, что Уэллс и наш неопознанный субъект могут быть родственниками, – пояснил Пол.

– Что? – Эбби была шокирована. – Ты серьезно?

– Я себя постоянно спрашивала: а почему Уэллс защищает этого типа? Он очень своеобразный тип, он обожает держать все и всех под контролем, он любит, чтобы все было так, как он сказал – так и никак иначе. Очень сомнительно, что он стал бы доверять свои секреты – свое учение – какому-то неизвестному человеку, с которым общался только по интернету. Может, они и общались по интернету, и большая часть общения происходила именно таким образом, но они знакомы и в реальной жизни. Так какая между ними связь? Какая связь удерживает Уэллса от того, чтобы сдать этого типа, даже после того, как он его подставил? Он же свалил на него убийство.

Зоуи помолчала пару секунд и сообщила:

– Первая жена Уэллса, Рут, ушла от него через год после свадьбы. Она не сразу вернулась жить к своим родителям, хотя изначально это планировала. Вместо этого она отправилась пожить с тетей. А спустя полгода она появилась в больнице, причем беременная. Но дело в том, что из больницы она вышла без ребенка.

– Она отдала ребенка на усыновление, – дошло до Эбби. – О, это, вероятно, привело Уэллса в дикую ярость. Он же помешан на том, чтобы передать свое учение следующим поколениям. У него это навязчивая идея.

– И лучший способ обеспечить это – найти своего сына и обучить его собственным навыкам серийного убийцы, не правда ли? – спросила Зоуи.

От этой мысли у Эбби холодок пробежал по коже. Это же извращение! Но таким образом можно было объяснить тот факт, что Уэллс не сдал своего протеже, никогда даже не упоминал его. Эбби долго пыталась понять, почему он молчал все эти годы. Это казалось ей нелогичным.

– И их родством можно объяснить враждебность, которую наш неопознанный субъект явно испытывает по отношению к Уэллсу, – заметил Пол. – Этот тип потратил много усилий на то, чтобы подставить Уэллса. Но догадываюсь, что эйфория от этого быстро прошла.

– И поэтому он вернулся к убийствам девушек, и не просто убийствам. Он стал похищать их и держать их в плену по два года, – закончила мысль Эбби, чувствуя отвращение.

– Вот именно, – кивнул Пол.

– Я отвезу эти образцы в администрацию шерифа, – сообщила Зоуи. – Сегодня утром туда доставили мое оборудование. Я выделю образцы ДНК, а затем проверю по базам данных. Это займет несколько часов. Если этого типа когда-нибудь арестовывали, то можно считать, что мы его нашли.

– А затем будем искать Робин, – сказал Пол.

Эбби протянула руку и сжала его плечо.

– Мне нужно вернуться к маме, – объявил Пол. – Джорджия… чувствует себя очень плохо. И Джейсон с трудом держится.

– Конечно, – кивнула Эбби. – Я поеду с тобой…

Она хотела добавить что-то еще, но во входную дверь постучали.

– Эбби? – послышался голос. – Я принес ежемесячный отчет.

Это был Иона, менеджер, работавший у Эбби.

– Поезжай, – сказала она Полу. – Мне нужно заняться садовыми делами. Я приеду попозже и привезу всем поесть.

Он взял Эбби за руку и легко ее сжал.

– Спасибо, Винни!

Она улыбнулась, услышав свое прозвище.

– Я хочу сделать все, что могу. Для всех вас, – сказала она.

– Я знаю, – кивнул Пол. – Просто… Для меня это много значит.

– Эй, Эбби!

Она повернулась на голос Ионы.

– Иду! – крикнула она, потом посмотрела на Пола. – Поезжай. Зоуи, ты нам позвонишь, если что-то получится с ДНК?

– Обязательно, – кивнула Зоуи, собирая сумку и надевая огромную ярко-розовую шляпу от солнца, в которой она приехала в этот раз. – Все будет в порядке, шеф. Победим этих уродов наукой. Просто подожди немного. Я все сделаю.

Эбби поспешила к Ионе, который держал в руках большую стопку приходно-расходных книг и улыбнулся при виде Эбби и Пола.

– Иона, я и не предполагал, что вы теперь работаете на Эбби, – сказал Пол, протягивая руку, потом он тепло пожал руку невысокого мужчины. – Надеюсь, что она вас не обижает?

– Она замечательная начальница, – заявил Иона. – Я так расстроился, услышав про Робин, Пол. Весь наш приход молится за нее и всю вашу семью.

– Спасибо, – поблагодарил Пол. – Мы очень это ценим и благодарны вам за ваши молитвы. Но мне нужно идти. Оставляю вас. Занимайтесь делом. Эбби, позвони мне, если что-нибудь изменится.

Она кивнула и смотрела, как он уходит, страстно желая последовать за ним.

Но жизнь не останавливалась, и она уже несколько недель откладывала эту встречу с Ионой.

– Проходите в гостиную, – пригласила она с улыбкой. – Хотите что-нибудь выпить?

* * *

Четыре часа спустя все, что требовалось, было внесено в сводную ведомость и электронную таблицу. Иона очень тщательно вел учет собранных урожаев, доходов и расходов, поэтому подводить итоги было несложно.

– У вас великолепно получается ведение учета, Иона, – сказала Эбби, закрывая одну из бухгалтерских книг. Она встала и потянулась. – Как там Мария? – спросила она о жене Ионы, которой принадлежало расположенное в городе кафе.

– Отлично, – ответил он. – В кафе посетителей больше, чем обычно.

– Я очень рада.

Но если говорить о еде… Уже поздно, и давно пора покормить Роско. Но он уже несколько часов не показывался и ничего не выпрашивал, хотя время его обеда давно прошло. Эбби нахмурилась, свистнула, но лапы по деревянному полу не застучали.

– Роско! – позвала она.

– Опять куда-то ушел? – спросил Иона. – Твой пес стареет.

Иона встал, направился к входной двери и уже оттуда позвал собаку.

Никакой ответной реакции не последовало.

Эбби забеспокоилась – Роско никогда не пропускал приемы пищи. Она сунула ноги в желтые резиновые сапоги, в которых можно было ходить по любой грязи, и вышла на крыльцо.

– Роско! – закричала она.

Спускались сумерки, солнце быстро садилось за деревьями. Собаки нигде не было видно.

– Пойду его искать, – сказала она Ионе.

– А я посмотрю в сарае, – ответил он.

Они разделились, Иона пошел на запад, а Эбби на восток, к рядам деревьев.

– Роско! – кричала она, а ее сердце сжималось в груди. Где этот пес? Если с ним что-то случится…

Хватит с нее потерь. Она не выдержит, если сейчас потеряет кого-то еще. Она понимала, что сейчас, когда с людьми происходило то, что происходило, глупо так думать о собаке. Но Роско был последней собакой ее отца. Он каждую ночь спал в ногах его кровати – все то время, пока отец болел.

Отец Эбби был жестким и суровым человеком, но он всегда был ласковым и нежным с животными. И Эбби, вспоминая отца, заставляла себя думать именно об этом – ведь думая о покойном, нужно думать о хорошем.

– Роско! Где ты, мой мальчик? У мамы для тебя есть кое-что вкусненькое! – кричала она, жалея, что не прихватила в кухне пакет с чипсами или еще ка- кую-то еду.

Внезапно она услышала, как у нее за спиной хрустнула ветка. Это он?

– Роско?

Еще одна ветка хрустнула. Шаги. Приближаются к ней.

Кто-то бежит.

Иона не бежал бы. Эта мысль быстро промелькнула у нее в голове, потом внутри все сжалось, она повернулась – но слишком поздно. Если бы на секунду раньше…

Что-то с силой опустилось ей на голову. Боль пронзила череп, у Эбби возникло ощущение, будто он раскалывается на две части. Потом что-то теплое струйкой потекло у нее по лбу, и она рухнула на землю.

Последним, что она увидела перед тем, как ее глаза закрылись и она погрузилась во тьму, были ветви деревьев и зеленые листья на них.

## Глава 30


Двумя часами ранее

– Все будет хорошо, Джорджия, – Роза пыталась успокоить сестру, гладила ее по голове, убирала пряди со лба, в общем, разговаривала как с ребенком.

Джорджия даже не реагировала. Обычно глаза Джорджии светились радостью, но сейчас они словно потускнели и ничего не выражали, белки покраснели. Кто-то предложил дать ей «Ксанакс»242, но Джейсон покачал головой.

Зять выглядел так, словно всеми силами боролся с желанием расплакаться. Пол уже пытался с ним поговорить, но Джейсон только качал головой.

– Я сейчас сломаюсь, Пол, – наконец сказал он. – А я не могу себе это позволить. Я нужен Джорджии и Робин. Так что… просто скажи мне, что я должен сделать.

– Ты уже делаешь, – заверил его Пол. – Твоя задача – это позаботиться о Джорджии. Моя работа – это вернуть Робин домой.

Джейсон кивнул, его лицо сморщилось. А Полу очень хотелось, чтобы в эти минуты рядом с ним находились другие члены его команды. Обычно у него хорошо получались беседы с членами семьи жертвы, он всегда находил для них нужные слова. Но это была его собственная семья. И жертва была его родственницей. И в такую ситуацию ему раньше попадать не доводилось. Для таких случаев не существовало правил. Не было учебника. Не было установленного порядка действий.

И был только он один. И все ожидали, что он справится. А если не справится?

Он даже не мог думать о том, что случится, если он не приведет домой Робин, целую и невредимую. Тогда сломаются все.

Он разорвет этого негодяя на части собственными руками. Голыми руками. И никто его не остановит.

Правила прекрасно служили ему на протяжении многих лет. Но теперь? Он нарушит их все для того, чтобы вернуть Робин их семье, причем вернуть здоровой, в целости и сохранности! А больше ничто не имело значения.

Он вышел из спальни, где его сестры пытались успокоить Джорджию. Он знал, что у них это получится гораздо лучше, чем у него. Его мать в эту минуту как раз поднималась по лестнице с подносом, на котором лежали приготовленные для всех бутерброды. У нее под глазами пролегли темные круги, которых не было в начале недели, и еще он заметил, как напряжено ее лицо. Он помнил, что у нее было такое лицо, когда его отец еще не бросил пить.

– Как она? – спросила мать.

Пол покачал головой.

– Как это могло случиться? – мать смотрела на него так, будто он знал ответ.

Ему не хотелось говорить ей правду – что, вероятно, это случилось из-за него. Ублюдок похитил Робин, потому что ее дядя включился в расследование дела.

– Я верну ее, мама, – пообещал Пол. И он знал, что на самом деле предпримет все возможное для этого.

– Я знаю. Я знаю, мой дорогой, – кивнула она.

– Мама? – крикнула одна из сестер из комнаты.

Мать шмыгнула носом, в глазах блестели слезы.

– Мне нужно отнести им бутерброды. Им нужно поесть, – сказала она Полу.

– Конечно, – ответил он, отступая с дороги.

– Пойдем со мной. Поешь с нами, – предложила мама.

В это мгновение у него в кармане зазвонил телефон.

– Мне нужно ответить, – сказал он. На экране высветился номер Сайруса.

Пол поспешил вниз, вышел на крыльцо, где было тихо и никто не услышит разговор. У него было ощущение, что весь дом наполнен людьми. В гостиной находился пастор Джеймсон с целой группой подростков, вероятно, это были друзья Робин. Даже у мальчиков, которые сидели в дальней от входа части комнаты, были красные глаза.

– Привет, Сай! Какие новости? – спросил Пол.

– Ты говорил, что ищешь семерых пропавших девушек, так? – уточнил Сайрус.

– Все правильно, – подтвердил Пол.

– В таком случае я думаю, что тебе нужно сюда приехать.

Пол нахмурился. В голосе Сайруса звучало что-то такое, от чего холодок пробежал по коже у Пола. Сайрус слишком многое повидал за свою жизнь, и вывести его из равновесия было сложно, но увиденное, похоже, тронуло и его.

– Ты где?

– В горах Сискию, примерно в сорока милях от въезда в лес. Твой ориентир – указатель «704», – пояснил Сайрус. – Мои приятели-пожарные только что закончили тушить очередной пожар, устроенный поджигателем, за которым охотится шериф. И они нашли нечто очень странное по пути от Макклауда – в чаще леса, довольно далеко от дороги. Они сразу же мне позвонили. И тебе самому это следует увидеть. Также привози эту свою ученую неформалку с розовыми волосами. Я практически уверен, Пол, что это массовое захоронение.

По телу Пола пробежал холодок. Сайрус не имел привычки делать поспешные выводы. Сайрус за свою жизнь побывал во всех частях света, видел много ужасов. И массовые захоронения ему тоже доводилось видеть.

Он нашел персональное кладбище их неопознанного субъекта?

– Как мне до тебя добраться? – спросил Пол. – Мы с Зоуи уже выезжаем.

## Глава 31


Горы Сискию удивительно красивы и хранят много удивительных тайн. Густой лес, который занимает большую часть Северной Калифорнии и Орегона, служит домом для многих хороших людей, небольшого количества темных личностей и могилой для огромного количества трупов, и никто не хочет это признавать.

В этих лесах и горах есть места, где на протяжении десятилетий не ступала нога человека, обвалившиеся шахты, которые были заброшены после того, как подходившую к ним железнодорожную ветку прекратили использовать, а всю технику вывезли. Здесь есть и старые дороги, которыми никто не занимался годами. Зачем, если по ним некому ходить и ездить?

– Невероятно, – только и произнесла Зоуи, ошарашенно глядя на простиравшуюся перед ними долину. В воздухе все еще ощущался запах дыма, и она могла уловить жар, поднимавшийся от земли.

Они углубились на много миль в лес. Отсюда было очень далеко до людей, до любого жилья, любых поселений – настоящая дикая местность: сюда трудно добраться, а нужный участок почти невозможно найти. Небольшая опушка или, правильнее будет сказать, расчищенный участок земли не был природного происхождения. Его обнаружили пожарные, приятели Сайруса, когда в последний раз облетали территорию в поисках не замеченных ранее очагов пожара. Все это выглядело как сделанное человеческими руками.

Их неопознанный субъект срубил деревья. Сам. По одному. Чтобы создать идеальное кладбище.

Из камней вулканического происхождения в долине было выложено семь огромных букв Х, которые помечали каждую могилу. Длина каждой буквы составляла примерно один метр и восемьдесят сантиметров. Это было нездоровое подобие могильных плит. Имена девушек не указывались, поверх могил не было никаких персонализированных указателей, того, что отличает одного умершего от другого, им не воздавались почести, не отдавался долг. Этот тип сделал их безымянными, а они сами не могли уже ничего сказать.

Словно это вещи, а не люди.

Пол смотрел на открывавшееся перед ним зрелище. На месте уже установили фонари, и через двадцать минут ожидалось прибытие группы криминалистов из Сакраменто. Зоуи требовалась помощь, и поэтому был специально вызван вертолет, который и доставит на место ее коллег.

– Я начинаю, – объявила она.

Не произнося больше ни слова, она направилась к первой букве «Х», надела пару резиновых перчаток, а поверх них еще и кожаные рабочие перчатки. Сайрус убедил группу пожарных задержаться и помочь. Теперь они собрались вокруг Зоуи, а она начала объяснять, что требуется сделать с камнями.

– Ты думаешь, что это поможет нам его найти? – спросил Сайрус, подходя к Полу и вставая рядом с ним. – Или ты думаешь, что он после нашего вторжения на самом деле слетит с катушек?

Это была мысль, которую Пол не хотел озвучивать, но Сайрус не боялся идти напролом и обычно резал правду-матку, в отличие от Пола, всегда проявлявшего излишнюю осторожность. Может, поэтому они и были друзьями? Разные, но имеющие одинаковые цели? И Сайрус был единственным человеком, которому он доверял абсолютно и мог доверить это дело.

– Да – в обоих случаях, – ответил Пол и сделал широкий жест рукой, пытаясь охватить вырубленный участок перед ними. – Ты только посмотри на это место. Это же его храм. Или святилище. Он построил его своими руками. Вероятно, он сюда часто приезжает. Так не хоронят, если не хотят регулярно навещать. А тут же было приложено столько усилий, все так аккуратно сделано, выложены эти знаки. Должен приезжать обязательно.

– Попроси шерифа прислать вооруженных людей, чтобы патрулировали эту площадку по периметру, а то этот тип вполне может перестрелять твоих экспертов по одному. Ведь коллеги твоей неформалки скоро прилетают? А он может вернуться в любую минуту и увидеть, что здесь происходит, – заметил Сайрус.

– Я знаю, – кивнул Пол. – Я обеспечу им защиту.

– Ты играешь в опасную игру, Пол, – предупредил Сайрус. – Он держит твою племянницу.

– Я знаю, – опять сказал Пол. Выражение лица у него было суровым и говорил он резким тоном. – Думаешь, я не понимаю? Думаешь, я не знаю, что здесь поставлено на кон? Какие ставки в этой игре? Но этот тип… У него было почти шестнадцать лет – он все эти шестнадцать лет действовал безнаказанно и мог усовершенствовать свои извращенные методы. Ты представляешь, каким уродом надо быть, какую самоуверенность и самомнение иметь, чтобы похитить девушку и не просто убить ее, а держать ее в плену на протяжении многих месяцев, может, даже лет? Это невероятная самоуверенность, и пробить эту броню крайне сложно. Он может допустить ошибку только в одном-единственном случае – если он почувствует, что кто-то наконец пронзил его щит. А это… – Пол кивнул на Зоуи и пожарных, которые в эти минуты убирали камни с первой могилы. – А это моя стрела, направленная в его броню, которая кажется неуязвимой. Первый порез всегда оказывается самым глубоким.

– Надеюсь, что ты прав, – сказал Сайрус.

– Я должен быть прав, – ответил Пол.

* * *

Ко времени прибытия группы экспертов-криминалистов на месте уже оказались шериф с помощниками. А Зоуи начала копать. Пожарные переместились на вторую могилу. Прибывшие криминалисты собрались группой вокруг Зоуи, и она всех подробно инструктировала.

– Шеф! – крикнула она.

Пол поспешил к ней, а потом увидел, что Зоуи откопала первое тело. Он понимал, что нельзя расслабляться и поддаваться эмоциям, нужно держать себя в руках. Но его кулаки все равно непроизвольно сжались, когда он узнал Кейру Райс. И ему стало на самом деле плохо, когда он увидел, что волосы Кейры заплетены во французские косы, а потом эти две косы перекинуты на плечи так, чтобы они спускались на грудь с двух сторон. На каждом конце красовалось по ярко-желтому банту.

Именно так заплетала волосы Касс, когда играла в софтбол. Даже ленты были точно такие же.

Этот тип делает ее копии. Потому что не убил ее так, как хотел он сам. Черт побери! Это было ужасно. У Пола тошнота подступила к горлу. Ему хотелось пойти к ближайшему дереву и лупить по нему кулаками, пока не разобьет их в кровь.

– Проклятье! – воскликнул он. А ведь он надеялся, что Кейра все еще жива, хотя в глубине души знал, что это очень маловероятно.

– Судя по виду, она умерла всего несколько дней назад, – высказала свое мнение Зоуи. – Эй! – Она щелкнула пальцами, подзывая одного из криминалистов. – Позовите кого-то из помощников шерифа. Нужны мешки для тел и носилки. Все тела будем складывать вон там.

Она показала на край вырубленного участка, а потом неотрывно уставилась на тело Кейры, глядя на нее сверху вниз.

– Бедная девочка, – прошептала Зоуи. Глаза у нее были грустными. Но потом она подняла их на Пола и уже смотрела решительно. – Если что-то тут можно найти, я это найду, шеф. Мы вернем Робин домой и поймаем этого ублюдка. Он может обхитрить многих и многое, но против науки ему не потянуть.

– Пол! – Шериф Алан со спутниковым телефоном в руке спешил вниз по склону, который вел на вырубленный участок. – Твоя мама пытается до тебя дозвониться. Мне в администрации сказали, что она звонит чуть ли не каждую минуту.

Пол нахмурился, взял у шерифа трубку спутникового телефона и нажал на нужную клавишу, чтобы принять вызов.

– Мама?

– Пол? Слава богу, что я до тебя дозвонилась. Где ты? Куда я только не звонила, чтобы тебя найти!

– Я на месте преступления, мама. Что случилось?

– Эбби пропала, Пол, – выпалила его мать дрожащим голосом. – Она искала собаку вместе с Ионой. У Ионы сотрясение мозга. Он говорит, что не видел, кто его ударил. А когда он пришел в себя, Эбби уже не было. Он не может ее найти. И я не могу. Все ее ищут и не могут найти.

Пол с силой сжал трубку телефона, которую держал в руке. Казалось, что жизнь вокруг него замерла, земля прекратила вращаться.

Этот ублюдок похитил Робин.

Теперь он похитил Эбби.

Конечно.

Он же идет все дальше и дальше.

Бросает себе новые вызовы.

Ему же нужно доказать, что он лучше Уэллса.

А две пленницы – это лучше, чем одна.

## Глава 32


– Эбби! Эбби! Просыпайся!

Кто-то легко коснулся ее лица, нет, скорее легко ударил ее по лицу.

– Пожалуйста, Эбби! Мне очень нужно, чтобы ты проснулась.

Она моргнула. Боже, как болит голова! Просто раскалывается. Эбби попыталась сглотнуть, но в горле пересохло, а язык напоминал кусок ваты, засунутый ей в рот. Она полностью открыла глаза, но изображение перед ними плыло, оставалось нечетким и размытым. Но потом она все-таки смогла сфокусироваться, и белое пятно в коричневом обрамлении наконец стало четким.

– Робин! – прохрипела Эбби, потом попыталась сесть, но пошевелилась слишком резко. Этого в ее состоянии делать было нельзя, потому что ее сразу же начало тошнить. Окружающий мир перевернулся, потом наклонился, качнулись неровные коричневые стены… Где же они находятся?

– Садись медленно, – сказала Робин. – От той гадости, которую он дает, вначале чувствуешь себя ужасно. Но это быстро проходит.

Девушка помогла Эбби сесть и прислониться к одной из деревянных стен в помещении. Похоже, это был охотничий домик, причем без окон. В углу стояло ведро, от которого шла вонь, у дальней стены валялся тонкий матрас.

На цементном полу в глаза бросалось огромное красно-коричневое пятно.

Эбби резко вдохнула воздух, глядя на это пятно. Робин тоже перевела на него взгляд и тут же сглотнула.

– Не смотри на него, Эбби, – сказала Робин. – Я знаю, что от одного его вида мурашки бегут по коже. Эбби, ты видела, кто тебя похитил?

У Эбби округлились глаза.

– А ты его не видела? – воскликнула она.

Он же держит Робин уже два дня. За это время она должна была увидеть хоть что-то. Как же им отсюда выбраться?

Робин покачала головой и показала на стальную дверь, в нижней части которой имелась откидная створка – отдельный стальной лист, приваренный к верхней части.

– Он два раза в день вон там просовывает сюда еду.

– Что с тобой произошло, Робин? Что ты помнишь? – спросила Эбби.

– Я была на соревнованиях, – начала говорить Робин. – Когда мой поединок закончился, я пошла в женскую раздевалку. Она была пустой, потому что я – единственная девочка в команде. Я собиралась в душ, но у меня внезапно закружилась голова. Очнулась я уже здесь. Я думаю, что меня усыпили.

Эбби охватила паника, и она прилагала огромные усилия, чтобы этот страх не отразился у нее на лице. Она должна сохранять спокойствие ради Робин. Она тут взрослая. Последнее, что нужно несчастной девочке, – это видеть, как взрослая женщина впадает в панику или истерит. Эбби не должна показывать Робин, что напугана не меньше ее.

Им нужно вместе разработать план и выбраться отсюда. Они обе должны сохранять спокойствие и собранность.

И быть сильными.

– Ты помнишь, как пила или ела что-то непривычное? – спросила Эбби. – Может, кто-то незнакомый дал тебе попить?

Робин покачала головой.

– Я обычно ношу с собой свои собственные напитки, в своей бутылке, – сообщила девушка. – Я сама готовлю утоляющие жажду смеси из грейпфрутового сока, воды и Gatorade243.

Он мог что угодно подмешать в напиток Робин, а она, вероятно, не заметила, что вкус изменился. Проклятье.

– Постоянно я свои бутылки в руках не держу и с собой не ношу, – призналась Робин. – Я не думала, что мне нужно за ними следить. Это было глупо с моей стороны.

– Нет, дорогая, это не твоя вина.

Говоря это, Эбби обняла девушку и осматривала помещение, пытаясь определить, нет ли тут хоть какого-то выхода. Длина и ширина примерно совпадали – где-то три на три метра. Кроме матраса и ведра, в помещении не имелось вообще ничего, но Эбби заметила царапины на дереве на дальней от них стене.

Кто-то оставил эти отметины, явно пытаясь отсюда выбраться.

Ее трясло, ей хотелось плакать и кричать. Но она не могла себе это позволить. Она приказала себе собраться с силами и затолкала поглубже весь свой ужас, поднимавшийся страх и вопрос: «Что же с нами будет, черт побери?»

Она не позволит случившемуся с Касс, случившемуся с Кейрой Райс, случившемуся со всеми другими пропавшими девушками случиться с Робин.

Она положит этому конец. И она покончит с ним.

И начнет действовать прямо сейчас.

– Робин! – сказала Эбби, немного отстраняясь от девушки и очень серьезно глядя на нее. Губы у Робин дрожали, глаза наполнились слезами. – Мы выберемся отсюда, – объявила Эбби, веря каждому своему слову. – Мы вернемся домой. Мы обе. Я хочу, чтобы ты рассказала мне все про последние два дня. А затем мы с тобой придумаем план.

## Глава 33


Когда один из помощников шерифа вез Пола с гор вниз, а потом по шоссе к городу, Пол сделал то, что нужно было сделать в самом начале: позвонил агенту Грейс Синклер.

– Я только что вернулась, занималась делом о незаконном обороте наркотиков, – сообщила она вместо приветствия. – Я получила письмо от Зоуи, где она все описывает. Вижу, что в отпуске тебе приходится работать. Есть новости о твоей племяннице?

– Никаких, – ответил Пол. – А теперь он еще прихватил и Эбби.

– Твою знакомую журналистку? – уточнила Грейс. – Проклятье. Его заносит, и он расширяет сферу деятельности. А теперь расскажи мне все, что знаешь, – велела она.

– Думаю, что все началось вполне обычно: учитель и ученик, типичная динамика. – Пол немного помолчал, потом заговорил снова: – Каким-то образом Говард Уэллс нашел этого протеже… человека, из которого он, по его мнению, мог вылепить идеального убийцу. А затем этот идеальный убийца устроил восстание.

– Ученик обошел учителя, – сделала вывод Грейс. – Это непокорная, неуступчивая и совсем не смиренная личность. Это означает, что он доминировал с самого начала. Доктор «Экс» просто этого не понимал или его ученик это очень тщательно скрывал.

– Похоже, что у него талант – умеет скрываться у всех на виду, – сказал Пол.

– Очень умный и прекрасный манипулятор. Это плохое сочетание, Пол.

– Я знаю, Грейс, – ответил Пол. – Мы нашли его кладбище. Зоуи прямо сейчас выкапывает там тела. Там похоронены семь девушек.

Он практически услышал по телефону, как Грейс скрипит зубами.

– Зоуи написала, что ты ходил в тюрьму и встречался с доктором Экс. Что он сказал?

– Похоже, он считает, что создал меня, – фыркнул Пол. – Я стал тем, кем стал, благодаря ему. Типичные заблуждения тех, кто считает себя великими. Он думает, что именно он направил меня по пути, который я выбрал. Хочет поставить себе в заслугу мои достижения. Много говорил про один греческий миф.

– Какой миф?

– Э-э-э, про героя, который сражался с Гераклом и проиграл, – ответил Пол.

– Про великана Антея? – уточнила Грейс.

– Да, про него.

– М-м-м, – задумчиво произнесла Грейс.

– В чем дело?

– Это не совсем ясный мир, он является частью большого мифа о Геракле, но составляет лишь малую его часть. Уэллс сравнивал себя с Гераклом? – поинтересовалась Грейс.

– Нет, он сказал, что я – Антей. И что у меня есть слабое место… – И тут до него все дошло. – Он сказал, что Эбби – моя слабость.

– Зачем ему… О! – тут и Грейс тоже все поняла.

– Я не могу об этом сейчас говорить, – сказал Пол.

Он не мог об этом говорить, потому что Эбби пропала и была где-то заперта вместе с Робин. Боже, он надеялся, что они сейчас вместе. Эбби защитит Робин, даже ценой своей жизни. Он был благодарен ей за это, он радовался, что она такой человек.

И он радовался тому, что любит такую женщину, и был благодарен судьбе за встречу с ней.

Если потребуется, Эбби умрет, борясь за Робин, пытаясь ее спасти. А он должен сделать все, чтобы до этого не дошло.

– Так, а как ученик доктора Экс мог узнать, что нужно хватать именно Эбби? – спросила Грейс.

– Она на прошлой неделе приходила к Уэллсу в тюрьму, – сообщил Пол. – Она несколько месяцев пыталась добиться встречи с ним. Так это все и началось. Он наконец согласился с ней встретиться. Она пошла туда и заявила ему, что знает: он не убивал Кассандру Мартин. Он не ожидал этого и выдал себя – сказал что-то, подтвердившее ее подозрения.

– Но Зоуи пишет в своем письме, что ты изначально считал неопознанным субъектом одного из заместителей шерифа, – сказала Грейс. – Райана. Но выяснилось, что это не он. Твой неопознанный субъект убил этого Райана до того, как Эбби сумела до него добраться. Так что у меня возникает вопрос: а как не- опознанный субъект узнал, что Эбби ищет Райана? Или рассматривает кандидатуру Райана? И вообще чью-то кандидатуру. Каким образом он вообще узнал, что она им занимается, занимается этим делом?

Пол моргнул и задумался. Откуда неопознанный субъект на самом деле узнал, что ему нужно убить Райана Клея?

– Уэллс, – выдохнул Пол, понимая, что произошло. – Уэллс и наш неопознанный субъект каким-то образом поддерживают связь.

– Готова поставить свою коллекцию произведений искусства на то, что так и есть, – мрачно сказала Грейс. – Пусть Зоуи попробует выяснить, как они связываются друг с другом. А мы с Гэвином поработаем с коллегами здесь, в Вашингтоне, и проверим тюремных надзирателей.

– Спасибо, Грейс.

Иногда Полу требовалось проговорить все вслух, чтобы увидеть картину целиком, а Грейс в таких случаях была самой лучшей собеседницей. И она лучше всех помогала увидеть, как обстоят дела.

– Выясни, как они связываются друг с другом, – посоветовала Грейс. – И тогда ты его найдешь. И свою племянницу. И Эбби. Ты сможешь, Пол.

Он знал, что она права.

Она должна быть права.

* * *

Когда он позвонил Зоуи, чтобы сообщить новости, она пришла в ярость. Она злилась на себя за то, что это ей самой не пришло в голову.

– Да что со мной такое?! – спрашивала она по телефону, а Пол посчитал разумным ей не отвечать.

Зоуи оставила Сайруса за старшего, строго приказав «наблюдать за этими криминалистами, как ястреб, и не позволить им испортить мои улики!», прыгнула в вертолет и даже чуть-чуть опередила Пола, первой добравшись до небольшого кабинета в администрации шерифа, где обустроила свою лабораторию.

Теперь перед ней на стальном столе в ряд стояли четыре компьютера, а за ее спиной – еще два ноутбука. Все были включены, на всех были запущены какие-то сложные программы, о которых Пол не имел ни малейшего представления.

– Боже мой, на тюремных компьютерах не защита, а глупая замазка! – пробормотала Зоуи, быстро печатая что-то на клавиатуре. – Так, теперь ищем по их сети, просматриваем все отправленные письма.

– Эй, поищи-ка Антея и Геракла, – предложил Пол.

– Из мифа? – уточнила Зоуи и нахмурилась.

– Этот миф упоминал Уэллс, когда я с ним разговаривал в тюрьме, – пояснил Пол. – Грейс считает, что это может быть важным.

Зоуи напечатала оба имени, потом нажала на клавишу «Enter». Никакой информации не появилось.

– И что же нам делать? – задумчиво произнесла Зоуи, потом у нее внезапно загорелись глаза. – Подожди секундочку!

Она переставила стул к последнему из компьютеров на столе и начала что-то печатать.

– Интересно… – разговаривала она сама с собой, а потом внезапно воскликнула: – О боже!

Зоуи резко развернулась на стуле и объявила:

– Шеф, ты гений! Ты и Эбби!

– Что там? – Пол поспешил к ней.

– По одной из теорий Эбби, доктор «Экс» с учеником познакомились в интернете. Очевидно, Уэллс любит делать покупки на Craigslist, поэтому Эбби и рассматривала такую возможность. Посмотри, что происходит, когда я запускаю специальный алгоритм поиска, который я придумала для прошлых и текущих постингов на Craigslist, и добавляю к условиям поиска слово «Антей»…

На экране начали появляться публикации с сайта, одна за другой.

– Похоже, что вот это самая первая публикация. Судя по дате – сразу после того, как была убита Касс, а Уэллса задержали, – Зоуи кивнула на экран.

– «Мой дорогой Пеан! Ты выучил урок? Искренне твой, Антей», – прочитал Пол.

– А вот это сообщение было опубликовано примерно в то время, когда исчезла Рамона Куин, – сказала Зоуи и начала читать: – «Мой дорогой Пеан! Приближается время Урожая, и какой подарок! Очень жаль, что тебя нет рядом со мной и ты не можешь насладиться им вместе со мной. Фрукты такие спелые, и они только и ждут, когда их снимут с веток».

Зоуи скорчила гримасу.

– Это он так о девушках говорит? – спросила она у Пола.

Полу было так же тошно это читать, как и ей. Зоуи выглядела так, словно ее вот-вот стошнит, и Пол тоже чувствовал, как тошнота подкатывает к горлу.

– Думаю, да, – тихо сказал он. – И вот на это еще взгляни: «Мой дорогой Пеан! Как тяжело прощаться! Иногда я думаю, что твой метод лучше: ты срываешь фрукт до того, как он полностью созрел. Наверное, я не могу винить тебя за то, что ты не обладаешь тонким вкусом. Он ведь у тебя примитивный. Иногда и несозревший фрукт может оказаться сладким. Но я предпочитаю сам доводить фрукты до нужной мне зрелости. Я так забочусь о них, пока они не приобретут как раз нужную сладость. На самом деле возвращение к старому невозможно после того, как испробуешь мой метод. Искренне твой, Антей».

Пол покачал головой.

– Черт побери! От всего этого мурашки бегут по коже, – признался он. – А что означает второе имя? Кто такой Пеан?

– Врач греческих богов, – сообщила Зоуи.

Это имело смысл.

– Конечно! Он же врач. Поищи, нет ли писем от Уэллса под именем Пеан. Он же должен был читать эти письма от нашего неопознанного субъекта. А он на них отвечал?

Зоуи опять запустила поиск.

– Только одно письмо, – сообщила она. – Отправлено в тот день, когда Эбби впервые посетила Уэл-лса в тюрьме.

Пол прочитал письмо:


Антей!

Ко мне в гости приходила миленькая маленькая лисичка. Я отправил ее по твоему следу.

Счастливой охоты, мой юный ученик!

На этот раз урок предстоит выучить тебе.

Пеан

Внутри у Пола все сжалось. Уэллс сравнивал Эбби с лисой, когда они к нему приходили. И он натравил своего проклятого протеже на Эбби. Фактически преподнес ее ему на блюдечке с голубой каемочкой.

Эбби была последним уроком Уэллса, который он хотел преподать своему протеже: женщина с крепкими нервами, мужественная и сильная, а также целеустремленная и никогда не отступающая. Такая, которая идет к своей цели до конца.

Она была для Уэллса кошмаром, самым худшим из возможных.

И этот протеже должен был посчитать ее самым большим вызовом для себя.

– Найди способ отыскать это дерьмо, – сказал он Зоуи и заскрежетал зубами. – Как-то же можно его отследить. А мне нужно выйти на свежий воздух.

## Глава 34


– Значит, он приносит еду, пока еще не стемнело? – уточнила Эбби.

Она допрашивала Робин последние три часа, пытаясь составить представление о распорядке дня их похитителя. Им нужно было найти какую-то возможность сбежать.

Робин кивнула.

– Вначале я не хотела есть. Я боялась, что в еду что-то подмешано, как в мою бутылку на соревнованиях, – пояснила девушка. – Но потом мне так захотелось пить…

– Нужно поддерживать силы, – сказала Эбби. – Мы не должны расслабляться, должны постоянно быть начеку, если хотим отсюда выбраться.

Эбби мерила шагами маленький охотничий домик, снова и снова пиная стены. Потом она встала на цыпочки и прижала пальцы к потолку, надеясь, что там найдется хоть какой-то участок, который можно выдавить или выбить. Что угодно!

Этот тип построил надежную тюрьму. Построил по-умному.

Но он никогда не держал в ней двух девушек одновременно. Это было для него непривычным. Он принял новый вызов. Всегда требуется время, чтобы приспособиться к чему-то новому. И их похититель тоже будет приспосабливаться, перестраивать и настраивать свои ритуалы и меры предосторожности.

Эбби требовалось, чтобы он допустил ошибку, потому что единственный способ для них вырваться на свободу – через дверь. А это означает, мимо него.

– Что видно из-под двери? – спросила она у Робин, которая в эти минуты лежала на полу, прижавшись к нижней части двери. Она немного приподняла откидную створку, имевшуюся внизу, и пыталась выглянуть наружу в проем между ней и полом.

– Просто грунт. Земля, – ответила Робин.

– Деревья?

– Я думаю, что мы находимся у подножия горы или какого-то холма. Я не вижу горизонт. Я… – Робин резко вдохнула воздух. – Проклятье! – Девушка быстро опустила откидную створку и отодвинулась от двери. – Он идет.

– Спрячься за меня, – приказала Эбби, кивая на дальний угол домика. Сама она схватила ведро, пытаясь не обращать внимания на запах. Это было ее единственное оружие, и она собиралась его использовать.

Заскрежетал металл, а затем под откидную створку просунули две тарелки. На них лежала консервированная фасоль и хлеб. Эбби также уловила и другой звук – тихое посвистывание.

Этот чертов ублюдок насвистывал какую-то песенку!

Ее охватила злость, она шагнула к двери и забарабанила по ней кулаками. Потом она наклонилась, приподняла нижнюю створку, как могла, и выглянула, пытаясь хоть что-то разглядеть.

– Эй! – закричала Эбби в открывшийся проем. – Я тебя вижу, урод! Почему ты не встретишься со мной лицом к лицу, как настоящий мужчина?

В проем она видела только удаляющиеся ботинки. Ее на мгновение охватило отчаяние, но тут она внезапно вспомнила версию, высказанную Зоуи, – о том, что доктор «Экс» и неопознанный субъект могут быть родственниками.

– Разве тебе не хочется услышать, что о тебе сказал твой отец? – крикнула Эбби.

Ботинки остановились. Сработало! Страх, паника, адреналин – все это бурлило в теле Эбби, все это смешалось и придавало ей сил. Она резко вскочила на ноги и снова схватила ведро. Робин стояла у стены, сжав кулаки. Девушка была готова действовать по сигналу Эбби.

– Приготовься! – прошептала Эбби одними губами.

В замке заскрежетал ключ. Один поворот, второй…

Еще один…

Последний щелчок – и дверь распахнулась.

Эбби прищурилась из-за внезапно хлынувшего в домик света, глаза начали слезиться.

– О боже! – воскликнула Робин у нее за спиной, когда увидела, кто держал их взаперти.

– Вы… – выдохнула Эбби с округлившимися глазами.

Но времени на обдумывание не было. Нужно было мгновенно действовать.

Атаковать.

Она закричала. Это был боевой клич. Так кричат воины, бросаясь в бой.

Эбби размахнулась ведром и кинулась на ублюдка.

## Глава 35


– Что-нибудь уже нашла? – спросил Пол.

Он целых десять минут вышагивал по небольшому дворику у администрации шерифа и остановился только тогда, когда владелица кофейни, расположенной на другой стороне улицы, вышла к нему с чашкой ромашкового чая.

– У вас стресс, мой милый, – сказала она и улыбнулась ему материнской улыбкой.

Он не мог сказать ей, что ему не поможет сейчас никакой чай. Он просто поблагодарил ее, взял чашку и заставил себя вернуться в здание, чтобы узнать, получилось что-то у Зоуи или нет.

И ему нужно было проверить, как чувствуют себя члены его семьи. И еще ему нужно было проверить, как чувствует себя Иона, работающий в саду у Эбби. Она никогда ему не простит, если он не проверит, как оказали помощь ее работнику. Пол должен сделать все, чтобы Иона побыстрее поправился. И ему нужно было связаться с Сайрусом и узнать, как там дела на обнаруженном ими кладбище.

Но в первую очередь ему нужна была Эбби рядом с ним, а не потерянная где-то в горах. Вероятно, она сейчас оставалась единственным барьером между его племянницей и ужасающей судьбой, которую ей уготовил этот ублюдок.

Боже, как ему хотелось в эти минуты просто опуститься на землю и не вставать. Но он не мог себе позволить расслабиться и сдаться.

Если его сестра Джорджия потеряет своего единственного ребенка, то никогда уже не будет прежней. После подобного восстановиться невозможно.

Его мать пережила в жизни многое, ей досталось больше, чем выпадает на долю среднего человека, но, как знал Пол, она не переживет смерть своей старшей внучки.

Он сам не переживет потерю Робин.

Он сам не переживет потерю Эбби.

Так что он должен сделать все возможное, чтобы этого не случилось.

«Держись! – мысленно говорил он Эбби. – Держись! Я приду за собой. Я обещаю».

Спецагент Гаррисон расправил плечи, проверил оружие в кобуре и твердым шагом пошел в кабинет, где устроилась Зоуи.

– Ты что-нибудь уже нашла? – спросил он.

Зоуи покачала головой.

– Я триангулирую участки по IP-адресам его постов, но думаю, что у него есть незаконно приобретенное программное обеспечение, подавляющее и отражающее сигнал. Кстати, я нашла миф об Антее.

Зоуи отъехала на стуле к второму компьютеру из стоявших в один ряд. Одни очки у нее были подняты на голову, вторые висели на груди на цепочке. Но она не надевала ни одну пару. Она опять застучала по клавишам, а потом вернулась к карте местности, вывешенной на магнитно-маркерной доске.

– Антей – великан, сын Посейдона и Геи. Он не- уязвим, пока каким-то образом соприкасается с землей, то есть своей матерью. Это огромный, известный борец, которого никто не мог победить, пока он не встретился с Гераклом. Геракл догадался, в чем слабость Антея, поднял его над землей – и силы его иссякли. Геракл победил.

– Да, я все это знаю, – сказал Пол.

– История Антея – это история побед. Он победил всех до появления Геракла. А миф о Геракле – это история о том, как можно победить непобедимого, – пояснила Зоуи. – Это тебе ни о чем не напоминает?

– Соревнование с этим типом, – ответил Пол с отвращением.

Зоуи сдвинула черные брови.

– Это соревнование, – эхом повторила она, потом прищурилась. Затем у нее внезапно округлились глаза, да так, что это выглядело очень комично. И, глядя на Пола этими большими круглыми глазами, она хлопнула его по плечу блокнотом, который держала в руке. – Это соревнование! – снова воскликнула она. – Шеф, это соревнование!

– Зоуи, объясни, – попросил Пол. – Мой мозг не работает так быстро, как твой.

– Соревнование! Именно оно – то общее, что есть у пропавших девушек. Они все спортсменки! Я раньше просто не подумала, что это может быть важно, потому что они все занимались разными видами спорта. Я не посчитала это одним фактором. А если общее не только спорт? А если это тренер?

Волосы у него на шее встали дыбом.

– Подожди, ты имеешь в виду…

– Когда я говорила с доктором Джеффри о том, что он помнит из отчета о патологоанатомическом исследовании тела Касс, о том, что было на тех страницах, которые он отдал шерифу Бейкеру, он вспомнил, что на коже Касс он нашел следы уретана.

Зоуи смотрела на него так, словно ожидала мгновенной реакции на эту информацию. Он должен был подпрыгнуть от радости? Прийти в возбуждение?

– Я не знаю, что это такое, – признался Пол.

– Химикат, который обычно используется для чистки оборудования. В частности, им чистят полы в спортивных залах. А если ты психопат-убийца и у тебя есть доступ к уретану, то его можно использовать после убийства, чтобы и самому почиститься, и место почистить.

– О боже! – Пол резко вскочил на ноги – до него внезапно дошло, кто этот тип. Осознание напоминало удар кулаком – Пол даже покачнулся.

Тренер Робин по борьбе… тот самый, который не хотел включать ее в команду.

Тренер Пэттен.

Тренер Пэттен, который много лет назад тренировал команду, в которой Касс играла в софтбол.

И он тренировал женскую футбольную команду и, вероятно, именно поэтому обратил внимание на Кейру Райс. Его присутствие на любых спортивных соревнованиях в Северной Калифорнии ни у кого не вызвало бы вопросов.

У Пола все сжалось в груди. У него чесались руки – так хотелось выхватить пистолет из кобуры.

Тренер Пэттен был учеником доктора Экс. Все эти годы он чуть ли не каждый день бывал в спортивном зале средней школы в Кастелла-Рок. И легко мог там выбирать своих жертв – они все проходили перед ним. Перед ним вообще проходил непрерывный поток девочек и девушек со всей Северной Калифорнии, которые приезжали соревноваться с его командами.

Это, можно сказать, был буфет с прекрасными блюдами для маньяка-извращенца.

Полу стало дурно. Его учили, что в таких случаях нужно звонить шерифу, в патрульную службу, вызывать его собственную команду из Вашингтона.

Но это был другой случай.

Требовалось действовать немедленно.

Прямо сейчас.

И действовать самому.

– Звони Сайрусу, – приказал он Зоуи. – Скажи ему, что мы отправляемся на охоту.

## Глава 36


Эбби бросилась на тренера Пэттена с ведром. Ведро ударило его по лицу и от силы удара развалилось на две части, а его содержимое разлетелось вокруг них по всему помещению.

– Робин! Беги! – закричала Эбби.

Девушка бросилась мимо нее и своего тренера по борьбе, Эбби последовала за ней. Мужчину шатало, он пытался выплюнуть изо рта все то дерьмо, которое туда попало, и протереть глаза. И, конечно, он был изумлен.

– Беги! Беги! – закричала Эбби, когда Робин, внезапно остановилась.

Стемнело, и они едва различали предметы перед собой. Эбби захлопнула дверь, ведущую в маленький домик, в котором их держали и где сейчас остался Пэттен, и бросилась вслед за Робин вверх по склону. Эбби чувствовала, как у нее горят мышцы, когда добралась до вершины. Там она стала судорожно осматриваться вокруг, пытаясь понять, где же они находятся, хотя бы примерно. Она посмотрела на небо, на деревья в отдалении и на свет в доме Пэттена, от которого их отделяло весьма приличное расстояние.

– К деревьям!

Эбби схватила Робин за руку и повернула в нужном направлении. Даже на таком расстоянии от домика, где их держали, она слышала, как Пэттен лупит ногой по двери.

И теперь в любую секунду он может открыть дверь и броситься вслед за ними.

– Быстрее, быстрее! – подгоняла она Робин, когда они бежали вниз по склону уже с другой стороны, чтобы исчезнуть среди деревьев.

Здесь оказалось еще темнее, а каждый их шаг сопровождался громким треском веток, когда они углублялись все дальше и дальше в лес.

– Робин, найди какое-нибудь оружие, – прошипела Эбби. – Большой камень, палку. Что угодно, что ты сможешь использовать. И ни в коем случае не выпускай из рук.

Им не удастся от него убежать. Нет шансов. Это его лес. Это его дом.

Им нужно его перехитрить. Удивить его.

Эбби наклонилась и подобрала большую толстую ветку, которая больше напоминала бейсбольную биту. Она взвесила ее в руке, затем бросила ее Робин. Девушка поймала ветку.

– Пошли, – Эбби потянула Робин дальше в лес.

Они двигались так быстро, как только могли. Прошло несколько минут. Они слышали только свое дыхание. А потом Эбби услышала и другой звук: этот ублюдок опять что-то насвистывал.

– Это он, – прошептала Робин. Она дрожала, стоя рядом с Эбби, и ее рука, которой она держала палку, тоже дрожала.

Эбби осматривала окружающую местность и отчаянно пыталась найти хоть что-нибудь – дерево, куст, овраг – где можно было бы спрятаться, где Пэттену будет нелегко их найти.

Свист становился громче. Они должны были уходить с места, где остановились. Немедленно.

– Лезь на дерево, – шепотом приказала Эбби, подталкивая Робин к старому дубу впереди. – Лезь. И скройся в листве. Палку не выпускай из рук.

Она должна увести его от Робин. Если Пэттен погонится за ней, то не сможет погнаться за Робин. Это было временным решением, вероятно, в результате она погибнет. Но ничего другого она придумать не могла.

Но Эбби не позволит ему лишить жизни еще одну девчонку.

Робин вскарабкалась на дерево, Эбби протянула ей палку.

– Не двигайся, – приказала она. – Вспомни, чему тебя учили на занятиях по боевым искусствам. Я уведу его отсюда, а потом вернусь.

Эбби бросилась прочь, петляя между деревьев. Сердце судорожно билось у нее в груди. Она наклонилась и подхватила еще одну палку, для себя, и держала ее перед собой, как можно быстрее уводя Пэттена от Робин.

Она даже не пыталась двигаться неслышно – она прорывалась сквозь кусты, ломая молодые деревья и ветки, иногда ее волосы цеплялись за них, и она лишилась нескольких прядей. Но она хотела, чтобы Пэттен следовал за ней, чтобы его привлек создаваемый ею шум, тогда он не станет искать Робин.

Как бы ей увести его подальше от Робин… Как бы удержать от поисков молодой девушки…

Потом Эбби почувствовала, что начался подъем, и он становился все круче. Она поднималась все выше и выше в горы. И во время этого подъема она поняла, что нужно сделать.

Для того, чтобы они вышли из этой переделки живыми, нужно сбить с ног тренера Пэттена.

И Эбби должна это сделать так, чтобы он уже не смог снова подняться.

Она еще крепче сжала палку, которую держала в руке. В легких не хватало воздуха, ей хотелось, чтобы они были в три раза больше. Но она продолжала подниматься по склону, нависавшему над лесом. С вершины она сможет увидеть приближающегося к ней преследователя.

Но он тоже сможет увидеть ее на горе. Эбби колебалась какое-то время, прижалась к стволу дерева. Она разрывалась, думая, что же предпринять.

Никто не придет их спасать. Пол… Пол даже не знает, где они.

Ее сердце бешено стучало. Если им с Робин удастся убежать от Пэттена, то они окажутся в чаще леса, в дикой местности, и погибнут там, даже если он их не убьет.

Эбби закрыла глаза, прислушиваясь к звукам леса. Она пыталась услышать шаги преследователя. Потом она подумала о своем отце, о том, как он водил ее в лес, о том, как они выслеживали оленя. Ее отец умел не двигаться часами. Он был очень осторожен. Он умел не производить никакого шума, а когда нужно – действовать быстро.

И сейчас она должна была действовать так, как действовал ее отец.

Она должна быть осторожной.

Она должна быть сильной.

Она должна быть бесстрашной.

Она услышала Пэттена до того, как увидела его – этот чертов свист донесся до нее, словно проплыв сквозь ряды деревьев. Эбби поползла на животе к краю скалы, которая выходила на лесной массив. Когда она наконец увидела Пэттена, то замерла, молясь, чтобы он не увидел в свете луны ее рыжие волосы.

Эбби наблюдала за ним – как он приближался, двигаясь по извилистой тропе. Он держал руки в карманах и насвистывал какую-то веселенькую мелодию, словно вышел на вечернюю прогулку и получает от нее удовольствие.

Она еще крепче сжала палку и уперлась ногами в грунт, покрытый осенней листвой. Ей нужна была твердая почва под ногами, чтобы хорошо оттолкнуться. Еще… один… шаг…

Пора.

Эбби прыгнула вниз и пролетела весьма приличное расстояние по воздуху. Она фактически парила! Пэттен удивленно воскликнул, когда она врезалась в него, упав сверху. Он рухнул первым, она на него. Если бы не его тело, амортизировавшее удар, то Эбби упала бы на землю и разбилась. А так они вместе покатились вниз среди деревьев, и каждый пытался одержать верх. Пэттен схватил ее за волосы и вырвал клок с кожей. Эбби истошно закричала, а затем плюнула ему в лицо, царапая пальцами землю. Она пыталась нащупать палку, которая выпала у нее из руки.

– Сука! – рявкнул он. И это было первое слово, которое он произнес.

Ее пальцы нащупали камень, она схватила его, резко замахнулась и врезала ему в висок. Он дернулся, и его хватка ослабла. Эбби выползла из-под него, кашляя и тяжело дыша, огляделась, не понимая, где находится, пытаясь сориентироваться.

– Ты не могла не влезть, да? – Пэттен поднялся на ноги, тяжело дыша. – Не могла не сунуть нос не в свое дело?

«Беги!» – кричал разум Эбби.

– Ты не мой тип, Эбигейл. Ты мне никогда не нравилась, – сказал Пэттен, и его темные глаза блестели в тусклом лунном свете, падавшем между деревьев. – Но ты же упрямая и настойчивая, да? Ой, убили мою лучшую подругу. Ой, арестовали не того убийцу. Ой, ее парень меня не любит. – Пэттен насмешливо улыбнулся. – Ты просто дитя малое.

– И это говорит человек, который похищает девочек-подростков, желая что-то доказать своему папочке.

Эбби сплюнула. Он не нападал на нее, казалось, что он даже расслабился, хотя кровь капала у него со лба в том месте, где она ударила его камнем. Если он и дальше будет говорить, то, по крайней мере, не отправится на поиски Робин.

– Мой отец не отличается тонкостью и изысканностью, – сказал Пэттен, закатывая глаза. – Один метод, быстрый конец.

– А о тебе он говорил гораздо больше, – заметила Эбби, облизывая губы и пытаясь что-то быстро придумать.

У Пэттена была навязчивая идея: показать, на что он способен, Уэллсу, независимо от того, что он говорил. У них обоих были навязчивые идеи. Они были одержимы друг другом. Именно поэтому Уэллс наконец решил с ней встретиться. Эбби подумала, что он решил преподать сыну урок.

– Когда ты его нашел, он сказал тебе, что не знал о твоем существовании? – Эбби округлила глаза. Она тоже умела издеваться и насмехаться. – И ты на самом деле поверил в эту ложь? Конечно, он о тебе знал. Но он не считал, что ты достаточно хорош, чтобы удостаивать тебя своим вниманием.

– Заткнись! – рявкнул Пэттен.

– А затем… Ну, как я предполагаю, он подумал, что у тебя есть потенциал. – Эбби вздохнула и пожала плечами. – Предполагаю, что и великие люди иногда допускают ошибки.

– Это я – великий человек, – зашипел Пэттен. – А он – неудачник, он проиграл. Я победил его. Я всегда его побеждал.

– Ага, и вот я здесь, – хмыкнула Эбби.

Она уловила какое-то движение за его плечом в темноте. Она попыталась не напрягаться и никак себя не выдать, когда увидела, как к ним в темноте приближается фигура. Пэттен все еще смотрел на Эбби, пытаясь показать свое величие, доказать, что он лучше отца, и Эбби должна была заставить его продолжать в том же духе.

– Ты на самом деле думаешь, что победил и на этот раз? – спросила она, прилагая огромные усилия, чтобы не смотреть на то, что происходило у него за плечом.

Кто это? Пол каким-то образом нашел их? Пол и Сайрус прямо сейчас направляются к ней? Боже, она надеялась на это. Пэттен мог сорваться в любую секунду и броситься на нее, а она не сможет от него убежать.

– На этот раз тебе не вывернуться, – заметила Эбби, вздергивая подбородок. – Ты можешь меня убить, но тебя найдут. Ты же тренировал Пола Гаррисона. Ты знаешь, что он за человек. Он не сдается. Он тебя найдет. – Эбби помолчала секунду, сердце, казалось, вот-вот выскочит у нее из груди. – Ты проиграл, Пэттен.

Он выпучил глаза и бросился на нее, явно с намерением убить.

Но он едва ли успел сделать первый шаг, когда…

Бамс!

Похожая на бейсбольную биту палка сделала дугу в воздухе и опустилась на затылок Пэттена. Его голова как-то странно дернулась, слюни и кровь полетели во все стороны. Пэттен без сознания рухнул на землю, как мешок с картошкой.

Над ним стояла Робин, крепко сжимая палку в руке.

– Слабый пол, черт побери! – сплюнула девушка.

Она подняла глаза – два огромных голубых озера, наполненные слезами, – и встретилась взглядом с шокированной Эбби. И сразу же разрыдалась.

– О, моя сладкая! – Эбби бросилась к девушке и обняла ее. – Все в порядке. Все хорошо. Спасибо тебе. Это было потрясающе. – Одним глазом Эбби продолжала следить за Пэттеном, пусть он и лежал без сознания. – Теперь нам нужно найти веревку, наручники или какую-то цепь и…

– Робин?! Робин! Эбби!

Они обе резко повернулись, Робин снова подняла свою палку. Это было инстинктивное желание защищаться, и ведь адреналин еще пульсировал в ее теле, причем у нее явно произошел огромный выброс этого гормона в кровь.

Пол выбежал из-за линии деревьев и резко остановился при виде их обеих.

– Дядя Пол!

Робин бросила палку и понеслась к нему. Он сгреб ее в объятия, прижал к себе, у него тряслись руки. Потом он откинул волосы у нее со лба, посмотрел ей прямо в глаза, проверил зрачки и стал задавать вопрос за вопросом, причем так быстро, что у нее, вероятно, закружилась голова.

К ним присоединился Сайрус, который появился с наручниками в руках. Он наклонился и защелкнул их на запястьях все еще лежавшего без сознания тренера Пэттена, затем проверил пульс.

– Она не убила его, – быстро произнесла Эбби, то ли утверждая, то ли спрашивая.

– Это сделала Робин? – Сайрус определенно был под впечатлением. – Похоже, вам наша помощь и не требовалась, – заметил он.

– Нам повезло, – сказала Эбби, думая о том, как им было страшно, о том, как они бежали по лесу, а она была уверена, что это будет последним, что она сделает в жизни.

– Повезло? Я сказал бы, что вы его перехитрили. Вы оказались умнее. Кстати, «Скорая» уже едет сюда, – сообщил Пол, пытаясь снова обнять Робин.

Племянница сердито вывернулась из его объятий и легко шлепнула его по рукам.

– Со мной все в порядке, дядя Пол, – сказала она, хотя у нее по щекам все еще текли слезы. – Проверь, как там Эбби. Это она с ним боролась. Я только его вырубила.

Пол посмотрел на Эбби, и его глаза сказали ей все. Ей так хотелось прижаться к нему, опереться на него, и она знала, что он чувствует то же, что и она, но им обоим требовалось подумать о Робин. В первую очередь следовало позаботиться о ней – доставить ее в больницу, а потом домой к маме и папе.

Девочка оказалась в очень непростой ситуации, явно получила психологическую травму. Эбби испытывала облегчение от того, что Пэттен не сделал с ней ничего ужасного, только запер в том домике. Кто знает, каким пыткам он подвергал других девушек, когда держал их там многие месяцы, а то и годы? Эбби вспомнила то жуткое ржаво-красное пятно на бетонном полу, у нее снова подкатила тошнота к горлу, потом она посмотрела на распростертое на земле тело Пэттена, который все еще не пришел в сознание, и подумала, не пнуть ли его пару раз. Или тогда она сама будет ужасным человеком?

– Эбби, она права. Иди-ка сюда. Надо проверить, как ты, – сказал Пол.

– Со мной все в порядке, – ответила она.

– У тебя порез на икре, который сильно кровоточит, – заметила Робин.

Эбби опустила глаза вниз и удивилась. Там на самом деле оказался длинный и глубокий порез. Может, она задела за какую-то ветку, когда бежала по лесу, а может, каким-то образом поранила ногу, когда ласточкой прыгнула со скалы на Пэттена.

– Нога не болит, – сказала Эбби.

– Это от шока, – пояснил Пол. – Пошли. Тебя нужно вывезти из леса, пока еще действует адреналин и ты не чувствуешь боли.

– Я останусь здесь и прослежу, чтобы он никуда не исчез, – объявил Сайрус.

Эбби колебалась. На самом деле ей не хотелось уезжать. Ей не хотелось выпускать Пола из вида даже на секунду, ей хотелось быть рядом с ним. При мысли о расставании ей становилось жутко, на коже появлялись мурашки и холодок пробегал по спине.

– Не беспокойся, – сказал Пол, будто прочитал ее мысли. Потом он внезапно взял ее руку и сжал. Одно его прикосновение придало ей сил, и она поняла, сколько их она потратила и как ей требовалось восполнить запасы энергии.

Эбби потянулась к любимому мужчине и прижалась губами к его губам. Ей было все равно, что подумает Робин – подростки на самом деле стойкие и выносливые. А Робин только радостно взвизгнула, когда увидела, как они целуются.

Это был быстрый поцелуй, самый простой, продолжительностью секунды три. Но благодаря ему все плохое, что только что случилось, испарилось, и на секунду остались только он и она, только они вдвоем.

– Хорошо, – сказала Эбби, отрываясь от Пола. – Поехали.

* * *

Эбби не очень понимала, как они добрались до больницы. К тому времени, как они выбрались из леса и увидели мигающие огни «Скорой», мчавшейся по шоссе по направлению к ним, адреналин уже не пульсировал у нее в крови и чувствовала она себя отвратительно. Теперь ей казалось, что она внезапно перенеслась из леса прямо в больницу, она просто не помнила, как ее везли в карете «Скорой помощи». В больнице ей зашили ногу и попытались оставить на ночь.

– Нет, точно нет, – покачала головой Эбби и показала на капельницу, которую ей поставили. – Уберите ее. Я хочу домой.

– Эбби! – вздохнул Пол, выпроваживая из палаты медсестер с виноватой улыбкой.

– Где он? – спросила она, когда они остались одни. – Его уже допрашивают? Я хочу послушать. Я хочу знать, что он скажет о Касс.

– Эбби, успокойся. Вздохни, – мягко сказал Пол.

Она в раздражении поджала губы.

– Я хочу знать! – настойчиво повторила она.

– А я хочу, чтобы ты отдохнула, – ответил Пол. – Боже, я же чуть тебя не потерял!

Ей стало стыдно. Она не думала о том, как он, наверное, испугался. Ведь он вернулся в ее дом, а ее там не оказалось. И тут ее пронзила другая мысль, и она резко дернулась.

– Роско! – воскликнула она. – О боже! Что случилось с Ионой? С ним все в порядке? А с Роско?

– С ними обоими все хорошо, – заверил ее Пол. – У Ионы шишка на голове. А Роско в одиночестве бродил по саду – там, где у вас раньше козы паслись. Сейчас он у моей мамы.

– А Робин где? – спросила Эбби. – Как она? А Джорджия и Джейсон?

– Робин уже со своими родителями. Все в порядке, Эбби. Тебе не нужно ни о чем беспокоиться. Просто ляг и расслабься.

– Я… – Эбби прикусила губу. – Мне кажется, что если я перестану беспокоиться о других, то у меня просто начнется истерика, – призналась она.

– О, моя милая!

Он откинул одеяло на ее кровати и лег рядом с ней. Она прижалась к нему всем телом, он обнял ее и притянул поближе. Ей сразу же стало лучше. Пол поцеловал ее в макушку.

– Ты спасла Робин, – прошептал он. – Я не знаю, как тебя благодарить.

– На самом деле это Робин спасла меня, – поправила его Эбби. – Она на самом деле крутая! В ее возрасте я бы не осмелилась так засадить ему по голове. Это определенно гены Гаррисонов.

– Она хочет стать агентом ФБР, – сообщил Пол и улыбнулся.

Эбби склонила голову набок, переваривая услышанное.

– Из нее получится прекрасный агент, но что будет с Джорджией? – спросила Эбби.

Пол рассмеялся и поцеловал ее в висок.

– Пожалуйста, отдохни. Ради меня, – попро- сил он.

Она закрыла глаза, говоря себе, что делает это только для того, чтобы он успокоился. От него шло такое приятное тепло, и она чувствовала себя в безопасности в его объятиях.

Эбби уснула в объятиях Пола. Наконец усталость взяла свое. Но, засыпая, она знала, что он не позволит ничему дурному с ней случиться.

## Глава 37


Две недели спустя

– Вы готовы?

Эбби кивнула.

Тюремный надзиратель Стэн открыл дверь, ведущую в тот отсек, где находилась одиночная камера Уэллса. Как и в прошлые разы, он кивнул на тревожную кнопку.

– Спасибо, Стэн, – кивнула она. – Я всего на несколько минут.

Эбби подождала, пока надзиратель не вышел за дверь, пока в помещении не остались только Уэллс и она, пусть и разделенные прозрачной перегородкой. И только тогда она повернулась к нему.

Синяк у нее на виске еще окончательно не прошел, но побледнел. Она раздумывала, не замазать ли его, но потом решила, что подобные усилия только доставят Уэллсу удовольствие.

– Ты снова пришла меня проведать, – заметил Уэллс.

– В последний раз, – сообщила Эбби.

Он усмехнулся.

– Но на этот раз ты не взяла с собой агента Гаррисона.

– Ему не нужно с вами встречаться, – ответила Эбби.

Ее это восхищало в Поле. Ему не требовалось никакое подтверждение, как требовалось ей. Ему не требовалось стоять здесь и смотреть Уэллсу в лицо.

Но Эбби требовалось.

– Я и подумать не мог, что так для тебя важен.

– Я его нашла, – объявила Эбби вместо ответа.

– Я догадался, – Уэллс кивнул на синяк на ее лице, который теперь приобрел желтоватый оттенок. – Это его работа?

– Вы бы его самого видели, – хмыкнула Эбби со злобной улыбкой на лице.

От удара Робин Пэттен получил перелом черепа и отек мозга. Он пришел в сознание только через неделю. К тому времени сотрудники ФБР фактически разобрали его дом и обнаружили трофеи, собранные не только после похищения семи девушек, которых нашла Зоуи с помощью придуманной ею компьютерной программы, но еще и пяти девушек, пропавших в Орегоне. Об их местонахождении или, скорее, местонахождении их останков до сих пор не было ничего известно. Собаки, специально обученные на поиск трупов, прошли по принадлежащей Пэттену земле и ее окрестностям, но кто знал, где эти девушки похоронены? Кто знал, сколько еще букв «Х», выложенных камнями, спрятано в лесу?

Касс не была его первой жертвой, но она была для него самой важной – Пэттен снова и снова старался усовершенствовать этот метод и стремился превзойти уже сделанное. Эбби смотрела, как Пэттена допрашивали. Он описывал Касс как поэт, только злой поэт, потому что он пытался принизить спортивные достижения Касс, ее прекрасную спортивную форму и соревновательный дух. Он снова и снова говорил о ее женственности, о том, как он гордился собой, когда она прекратила играть в софтбол. «Девочка не должна пытаться походить на мальчиков, – заявил он агенту Грейс Синклер, которая прилетела в Калифорнию специально, чтобы его допросить перед тем, как его переведут в тюрьму. – Касс это поняла. Это я научил ее этому».

Профайлер скривила губу, не в силах скрыть свое отвращение, когда завершала допрос.

– Надеюсь, ты не очень сильно его ударила? – спросил Уэллс. – Потому что в таком случае ты ведь получаешься такая же, как мы.

Эбби фыркнула. Она снова улыбалась.

– Я совсем не похожа на вас двоих, – сказала она. – И я умнее.

Уэллс рассмеялся.

– Ну и заявление!

– Я догадалась, почему вы наконец согласились со мной встретиться, – заявила Эбби. – Почему вы запустили весь этот процесс.

– Пришла пора поставить его на место. Нужен был кто-то, кто это сделает, – сказал Уэллс.

– Ничего подобного, – заметила Эбби и склонилась вперед. – Вы по нему скучали. Вы хотели его видеть. А для этого вам требовалось его выдать, разоблачить, как-то выставить напоказ.

– Для такого я должен был бы быть очень сентиментальным, – улыбнулся Уэллс. – А ты думаешь, что я способен на такие чувства, Эбигейл?

– Люди типа вас, типа него? Власть над другими, использование этой власти – это то, что в вашем случае больше всего похоже на любовь. Вы показываете друг другу ваш интерес и ваше неравнодушие, принося друг другу боль. Издеваясь и насмехаясь друг над другом. Убивая друг ради друга. Но теперь… – она замолчала, не закончив фразу.

Что-то промелькнуло у Уэллса в глазах.

– Что ты сделала? – спросил он.

– Я выиграла, – ответила Эбби. – Я добилась справедливости ради Касс. И я добьюсь справедливости ради всех его жертв. Он получит за них заслуженное наказание. А вот это… – Она обвела жестом пустое помещение и явно имела в виду одиночество, которое ждало Уэллса впереди. – Это за других девушек. За тех, которых убили вы. Девушек, на которых вы оставили свою метку «Х», которых вы лишали дыхания и жизни, будто они принадлежали вам, будто вы имели на это право. У меня есть подарок для этих девушек: вы никогда, вообще никогда не получите то, что больше всего хотите. Ваш сын будет гнить в тюрьме в другой части штата, и вы никогда его больше не увидите. Вы никогда с ним больше не поговорите. Мы догадались, как вы поддерживали связь. Ваши маленькие письма никогда больше до него не дойдут.

Уэллс побелел как полотно и неотрывно смотрел на нее.

– Ты – мерзкая гадина! – прошипел он.

– Я вас предупреждала, – напомнила Эбби. – О том, что бывает с хищниками, которые мешают жить сельским девочкам. Мы от них избавляемся. Всегда. Вам следовало слушать, что я говорила.

Эбби вышла из камеры, даже не обернувшись. Она почувствовала невероятное облегчение, словно часть ее освободилась от сковывавших ее оков. Когда она вышла из здания тюрьмы и направилась на парковку, у нее возникло ощущение, будто гора упала у нее с плеч. На них больше ничто не давило.

Она любила Касс. Она всегда будет ее любить. Девушке сложно расти без лучшей подруги, и Эбби радовалась, что у нее была Касс. Касс была и хорошей подругой, и плохой подругой, как и Эбби в свою очередь. Они допускали ошибки, они делали удачный выбор и неудачный выбор, потому что они были людьми и их жизнь фактически только начиналась.

Берт Пэттен забрал жизнь Касс, и она еще не успела далеко пройти по своему жизненному пути, не успела взлететь. Эбби всегда будет его ненавидеть. У нее на сердце всегда останется незаживающая рана от того, что Касс не успела повзрослеть, не успела стать тем, кем должна была стать. Но теперь эта рана немного затянулась – настолько, насколько это вообще было возможно.

Эбби должна отпустить Касс. Наконец Касс может успокоиться. А Эбби должна оставить плохое в прошлом, ценить хорошее и избавиться от всей боли.

Наконец Эбби дошла до тюремной стоянки. Там ее ждал Пол, прислонившись к ее пикапу.

Она приблизилась к нему с легкой улыбкой на лице.

– С тобой все в порядке? – спросил он, обнимая ее за талию и притягивая к себе.

Эбби покачала головой, но тут же сказала:

– Скоро будет в порядке.

Пол завел выбившуюся прядь ей за ухо, потом провел пальцем по веснушкам, рассыпанным по краю нижней челюсти. Она смотрела на него и чувствовала то, что не испытывала никогда раньше.

– Знаешь, я люблю тебя, – сказал Пол.

Эбби немного наклонила голову набок, и они поцеловались. Это был неторопливый и сладкий поцелуй, и искры от него пробежали по всему ее телу, вплоть до пальцев ног. С такого поцелуя начинается вечность.

Они оторвались друг от друга, но не расцепили объятий. Ее лоб все еще прижимался к его лбу, а грудь к его груди, ее пальцы запутались в его волосах, а его – в ее.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала она.

Он улыбнулся.

– И что мы будем с этим делать? – спросил Пол.

Эбби сияла. Мгновение она просто не могла поверить, что соседский парень и девочка, которая живет с другой стороны луга, наконец стоят в одном месте в одно время, а их сердца наконец свободны, чтобы на самом деле любить друг друга. Но все это было реальностью, и это было их время. И у них было будущее. Они вместе навсегда.

Касс хотела бы, чтобы они ловили этот момент.

И они им наслаждались.

Оглавление

Благодарности 9

Пролог 11

## Глава 1 13


## Глава 2 23


## Глава 3 33


## Глава 4 41


## Глава 5 48


## Глава 6 57


## Глава 7 64


## Глава 8 77


## Глава 9 92


## Глава 10 94


## Глава 11 98


## Глава 12 112


## Глава 13 118


## Глава 14 128


## Глава 15 134


## Глава 16 143


## Глава 17 157


## Глава 18 159


## Глава 19 160


## Глава 20 180


## Глава 21 191


## Глава 22 204


## Глава 23 212


## Глава 24 221


## Глава 25 230


## Глава 26 236


## Глава 27 242


## Глава 28 250


## Глава 29 261


## Глава 30 268


## Глава 31 272


## Глава 32 278


## Глава 33 282


## Глава 34 290


## Глава 35 293


## Глава 36 298


## Глава 37 311


Чжоу Хаохуэй

Письма смерти

(C) Гемуева К. А., перевод на русский язык, 2021

(C) Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2021

* * *

«Вступление окончено, пора переходить к основной части. Ожидание и вправду слишком затянулось… И вот наконец этот день настал.

При мысли о красочном представлении, которое вот-вот развернется во всем своем великолепии, я не могу унять внутреннее волнение. Не желаешь ли присоединиться, мой старый друг?

Я знаю, все эти годы ты ждал этого с не меньшим предвкушением.

Представляю выражение твоего лица сейчас, когда ты смотришь на это письмо… Тебя буквально трясет от возбуждения, не правда ли? Кровь вскипает в венах, тело наполняется невероятной силой! Ровно то, что чувствую сейчас я.

Я уже могу почувствовать твое нетерпение, твой гнев и даже твой страх…

Приходи скорей, я жду тебя здесь».


Казалось, этот человек не письмо писал, а создавал настоящий шедевр. Движения его были медленными и выверенными, каждая черточка аккуратно ложилась на свое место, даже знаки препинания вырисовывались со всей тщательностью. Сделав последний штрих, писавший длинно выдохнул, откинулся на спинку стула и погрузился в раздумья.

Восемнадцать лет томительного ожидания — и вот настало время действовать. Он обязательно приедет. Еще бы, после такой-то провокации! Смогу ли я в этот раз победить его?

Что это, я весь дрожу? Нервное перевозбуждение… Конечно, не буду отрицать, что где-то в глубине моей души притаился неподдельный страх. Увидеть его прямо перед собой!.. Только по-настоящему опасный противник может вызывать такие непередаваемые эмоции.

Пламени его гнева хватит, чтобы сжечь меня дотла. И это будет так — пройди хоть столетия…

Уже ничего нельзя изменить. Так было назначено судьбой восемнадцать лет назад.

## Глава 1


Тучи сгущаются

19 октября 2002 года, 15:40

Чэнду расположен в регионе с умеренным муссонным климатом. Сразу после праздника середины осени244 в воздухе уже ощущалось первое дыхание зимы.

Последние два дня, как нарочно, шли затяжные дожди, температура резко упала. Порывы ветра с мелкими каплями дождя со свистом проносились по улицам города, навевая мрачность и уныние и заставляя редких прохожих зябко ежиться. И хотя Чэнду и являлся густонаселенным городом, столицей провинции Сычуань, — затянутый серой хмарью, он полностью лишился своей привычной оживленности и суеты в эти выходные дни.

Чжэн Хаомин вылез из такси и, не раскрывая зонта, пробежал несколько метров до стоявшего на перекрестке интернет-кафе «Цзитянь».

В отличие от опустевших улиц города, в интернет-кафе, напротив, было тесно и оживленно. Поскольку по соседству было несколько вузов, в этом заведении никогда не было недостатка в посетителях. Хозяин интернет-кафе, полный мужчина средних лет, в этот момент стоял за кассой, присматривая за немалой выручкой; его широкое лицо прямо-таки лучилось довольством. Увидев Чжэн Хаомина, торопливо идущего в его сторону, он слегка удивился — мужчины под пятьдесят были здесь редкими гостями.

Выглядел Чжэн Хаомин не лучшим образом: одежда вся промокла под дождем, волосы свисали спутанными прядями. Подойдя к хозяину заведения, он положил свою сумку на стойку, вынул из кармана бумажку и протянул ему со словами:

— Проверьте этот сетевой адрес и скажите, какому компьютеру он соответствует. — Голос Чжэн Хаомина звучал хрипло и немного устало.

Сетевой адрес, указанный на бумажке, действительно относился к диапазону адресов, выделенных для интернет-кафе «Цзитянь». Однако тучный хозяин лишь мазнул взглядом по бумажке и прикрыл глаза, всем своим видом демонстрируя безразличие.

— Для чего это вам?

— Давай без лишних слов. Срочно проверь!

Чжэн Хаомин вдруг бросил на собеседника резкий взгляд, прожигающий насквозь. Владелец даже немного струхнул. Стоявшая неподалеку девушка-администратор тоже вздрогнула от резкого голоса и обернулась. Ее зрачки расширились от испуга, почти полностью закрыв радужку.

Немного опомнившись, владелец заведения почувствовал себя глубоко уязвленным. Когда он уже решился поставить собеседника на место, Чжэн Хаомин вынул удостоверение, бросил на стойку и, понизив голос, процедил:

— Я полицейский.

Владелец разом сник и сглотнул слюну, сдерживая рвущееся наружу раздражение. Он передал бумажку стоящей рядом девушке со словами:

— Линь, найди-ка ему.

Повернувшись к своему монитору, девушка-администратор быстро сверила данные и выдала:

— Второй ряд, шестой компьютер слева.

— Ясно. — Удовлетворенно кивнув, Чжэн Хаомин пригляделся к тому месту, на которое указала девушка. За нужным ему компьютером сидел парень лет двадцати с выкрашенными в бордовый цвет волосами. — Как долго он в Сети?

— Начиная с полудня. Считайте, почти пять часов.

Чжэн Хаомин достал из сумки цифровой фотоаппарат, навел на парня и сделал несколько снимков подряд. Из-за шума, стоявшего в интернет-кафе, тот ничего не заметил, полностью погруженный в виртуальный мир.

Фотоаппарат вдруг предупреждающе пикнул. Точно — на карте памяти закончилось свободное место.

Чжэн Хаомин едва слышно выдохнул, будто довел до конца какое-то важное дело. За эти полмесяца он обошел несчетное количество интернет-кафе Чэнду, наметил несколько десятков подозреваемых и сделал более трехсот снимков. Правда, и сам не был уверен, будет ли от этого хоть какой-нибудь толк.

«Как бы то ни было, пора навестить того человека. Минуло восемнадцать лет; не знаю, вспомнит ли он меня…» Так размышлял Чжэн Хаомин, покидая интернет-кафе.

На улице на него налетел порыв осеннего ветра. Несколько холодных капель дождя попало за шиворот, отчего Чжэн Хаомин невольно передернул плечами.

Что это, начало новой истории? Или же ничего и не заканчивалось?..

Вечер того же дня, 20:17

К тому времени, как Чжэн Хаомину удалось с огромным трудом разыскать нужное место, уже полностью стемнело. Это был жилой микрорайон, застроенный низкими обшарпанными домами, между которыми змеились узкие улочки. Тусклого света от покореженных фонарей еле хватало, чтобы разогнать окружающую темень. От витавшего в воздухе густого запаха плесени становилось дурно. На улицах в ста метрах оттуда вовсю бурлила ночная жизнь.

Дождь все так же лил не переставая. По проезжей части неслись потоки грязной мутной воды. Однако Чжэн Хаомин шел прямо, не выбирая дороги, пока не добрался до места назначения. Он сверил номер дома, протянул руку и два раза стукнул по деревянной двери.

— Кто там? — донесся изнутри хриплый каркающий голос.

Казалось, говоривший вложил все свои силы в этот вопрос, однако тот все равно прозвучал не громче шепота. Но, даже еле слышимый, этот голос так резал слух, словно кто-то проводил ножом по стеклу. Он неотвратимо вреза́лся в барабанные перепонки Чжэн Хаомина, причиняя почти физическую боль. От этого кошмарного ощущения его всего передернуло. После короткой паузы он ответил:

— Я из полиции.

Вслед за тихим шорохом деревянная дверь лачуги отворилась вовнутрь. В тусклом свете, лившемся из помещения, Чжэн Хаомин увидел силуэт, напоминающий чудовище из кошмаров. И хотя он успел морально подготовиться к тому, что именно увидит, по его лицу все же пробежала невольная судорога. А кто не испугался бы, столкнувшись с таким монстром поздно ночью?..

И правда, перед ним стояло вылитое чудовище: сгорбленная спина, лысый череп без единого волоска и только полоски старых иссиня-черных рубцов на голове. Лицо тоже все испещрено шрамами, так что нельзя найти ни одного живого места. Черты лица выглядели еще более отталкивающими: неровно посаженные глаза, уродливый нос, словно от него отхватили кусок, рассеченная надвое верхняя губа.

Чжэн Хаомин сделал глубокий вдох, беря эмоции под контроль, и обратился к этому «монстру» по имени:

— Хуан Шаопин.

Взгляд жуткого калеки по имени Хуан Шаопин в одно мгновение стал серьезным. Он чуть ли не целую вечность неотрывно разглядывал человека напротив, после чего срывающимся голосом произнес:

— Вы… офицер Чжэн?

Его голосовые связки были сильно повреждены. Когда он говорил, то создавалось ощущение, что голос совершенно не слушается его.

Брови Чжэн Хаомина взметнулись вверх от удивления.

— Не думал, что ты узнаешь меня… столько лет прошло, а ты до сих пор помнишь.

— Как я мог забыть? — сквозь зубы выдавил Хуан Шаопин. Звучание его голоса было для Чжэн Хаомина медленной мучительной пыткой.

— Я тоже не забыл. Ни на минуту не забывал. — Голос полицейского тоже задрожал от волнения. — Поэтому только сейчас пришел к тебе.

— Входи, — сказал Хуан Шаопин, развернувшись и направившись в глубь комнаты. При ходьбе он всем телом опирался на костыль — теперь стало видно, что ноги его тоже сильно изувечены.

Жилье было совсем крохотным, чуть больше десяти квадратных метров. Рядом со входом был отгорожен закуток, где стояли плита и посуда; надо полагать, это была кухня. Чуть дальше находилась жилая комната, обставленная крайне скудно: кровать, стол, несколько стульев… Единственным стоящим предметом здесь был 21-дюймовый старомодный телевизор.

От увиденного у Чжэн Хаомина болезненно защемило в груди.

Так не должно было случиться. В жизни этого человека тоже все могло сложиться иначе. Но все изменилось после того трагического случая, произошедшего восемнадцать лет назад…

Хуан Шаопин усадил гостя и сразу перешел к сути:

— Вы так внезапно пришли… Удалось обнаружить какие-то новые улики?

— Да, появились кое-какие зацепки… Но пока непонятно, стоящие ли. — Чжэн Хаомин вынул фотоаппарат и включил режим просмотра. — Взгляни-ка на этих людей; может, кого-то узнаешь…

Хуан Шаопин, придвинувшись, сосредоточенно уставился на дисплей фотоаппарата. Но совсем скоро на его лице проступило разочарование.

— Нет, они все слишком юные. Восемнадцать лет назад… Это просто не мог быть кто-то из них.

— Знаю, — подавленно пробормотал Чжэн Хаомин, прикусив губу. — Но я ждал столько лет — и вот, наткнулся на эту зацепку… Я не хочу упустить ни одной ниточки, которая может привести к преступнику. Посмотри-ка внимательно. Пусть даже это не тот самый человек, но он может быть как-то с ним связан… Приглядись, не упусти ничего, что сможет вызвать у тебя смутные ассоциации.

— Какие такие смутные ассоциации? — Хуан Шаопин с недоумением глянул на полицейского.

Чжэн Хаомин не нашелся что ответить. И правда, чего он требует от собеседника? Какие вообще ассоциации у того могут возникнуть, если это изначально совсем другой человек? Поставленная задача изначально была невыполнима, и даже абсурдна по своей сути.

К счастью, Хуан Шаопин не стал заострять на этом внимания. Он все так же скрупулезно, снимок за снимком, просмотрел все фотографии, хранящиеся на карте памяти камеры, после чего отрицательно покачал головой, показывая, что никого не обнаружил.

На Чжэн Хаомина накатила опустошенность и безысходность. Тихо вздохнув, он убрал фотоаппарат в сумку.

— Что это были за люди? — спросил Хуан Шаопин, видимо, пытаясь сменить тему и таким образом отвлечь собеседника от грустных мыслей.

Чжэн Хаомин не ответил. Был ли смысл что-то объяснять? Он же совершенно не в курсе дела. В том трагическом событии, произошедшем восемнадцать лет назад, он был всего лишь безвинной жертвой…

Хуан Шаопин, словно догадываясь, о чем думает полицейский, неприятно рассмеялся. Было непонятно, потешался ли он над собой или над собеседником. При этом его рассеченная надвое губа приподнялась, обнажая ряд белоснежных зубов.

Чжэн Хаомин нахмурился.

— Тебе… тебе нужно сделать пластическую операцию. — Но, сказав это, он тут же пожалел.

— Пластическую операцию? — Хуан Шаопин натужно выдавил из себя несколько горьких смешков. — А на какие деньги? У меня есть только небольшое пособие да жалкие гроши, выручаемые за продажу собранного на улице мусора. То, что я смог дожить до сегодняшнего дня, — уже достижение.

— И то правда… — Чувствуя неловкость, Чжэн Хаомин решил сменить тему. — Да… ты просмотрел все фотографии. Если потом что-то придет на ум, немедленно свяжись со мной… Возможно, я к тебе еще приду.

Хуан Шаопин ничего не ответил. Он поднялся, опираясь на палку, всем своим видом показывая, что готов проводить гостя.

Два дня спустя, 21 октября, 10:45

Гнетущая атмосфера, повисшая в кабинете начальника отдела уголовного розыска Управления общественной безопасности Чэнду, невидимой петлей сдавливала горло. Начальник Хань Хао в порыве гнева ударил по столу и вскочил с места, его глаза округлились от шока. Он резко спросил, практически прорычал:

— Что? Повтори, что ты сказал?

Стоявший напротив разъяренного Хань Хао — Инь Цзянь, его подчиненный, был на целую голову ниже своего массивного начальника. Пару мгновений он кусал губы, собираясь с духом, после чего голосом, в котором смешались горе и паника, произнес:

— Только что позвонили из полицейского участка Наньчэн и сообщили, что Чжэн Хаомин… наставник Чжэн… убит.

— Конкретнее! — На скулах Хань Хао вздулись желваки. Хотя он намеренно сдерживал себя, от проскальзывающих в его словах мучительной скорби и гнева невольно пробирала дрожь.

— По словам коллеги из участка Наньчэн, десять минут назад к ним поступил срочный вызов с сообщением, что на подведомственной им территории произошло убийство. Спустя пять минут первый наряд полиции прибыл на место происшествия. Обнаружилось, что убит наставник Чжэн из нашего отдела. Тогда они сразу связались с нами по телефону и доложили об обстоятельствах дела… Детали выясняются.

— Сейчас же выдвигаемся на место! — Хань Хао набросил на плечи пальто и стремительным шагом направился прочь из кабинета.

Инь Цзянь прорысил пару шагов, догоняя, после чего подстроился под шаг начальника и пошел вслед за ним, добавив:

— Начальник Хань, есть еще одно довольно странное обстоятельство. Тот, кто вызвал полицию, — сам полицейский.

— Да? — Хань Хао ни на секунду не замедлил шаг. — Из участка Наньчэн?

— Нет, он назвался начальником отдела уголовного розыска Лунчжоу.

— Лунчжоу? — Начальник нахмурился. — Так это же черт знает где. С какой стати этот тип оказался на моей территории?

Впрочем, эта мысль занимала его внимание лишь долю секунды. В этот момент ему действительно было не до того, чтобы задаваться странными вопросами, к которым даже пока не ясно, с какого боку подобраться. На пути от своего кабинета до машины Хань Хао успел вызвать по телефону лучшего судмедэксперта и следователей, а также самых способных оперативников угрозыска, велев всем в кратчайшие сроки прибыть на место преступления.

Весть о смерти Чжэн Хаомина произвела эффект разорвавшейся бомбы, вмиг разлетевшись по внутренней связи по всему Управлению общественной безопасности Чэнду. Новость вызвала такой сильный резонанс даже не столько потому, что был убит полицейский, сколько из-за самой личности Чжэн Хаомина, его репутации и достижений, приобретенных за почти тридцать лет службы в полиции.

Чжэн Хаомину в этом году исполнилось сорок восемь лет. В двадцать три он пришел на службу в отдел угрозыска Чэнду и с тех пор в полной мере проявил свои способности, раскрыв одно за другим несколько крупных и запутанных дел. Им лично были найдены и задержаны десятки жестоких преступников. И пусть без высшего образования шансов продвинуться по карьерной лестнице у него было немного, тем не менее он давно прослыл легендой среди своих коллег в Управлении. В последние два года возраст брал свое, и Чжэн Хаомин все реже принимал участие в оперативной работе. Однако для всех молодых ребят в отделе он являлся уважаемым наставником. Без преувеличения можно было сказать, что Чжэн Хаомин был живым символом угрозыска Чэнду. Даже начальник отдела Хань Хао, известный своим крутым нравом, почтительно обращался к нему «наставник Чжэн».

Внезапная смерть такого человека для любого полицейского была что нож в сердце. И, несомненно, сильнее всего она ударила по Хань Хао.

В машине он все время торопил водителя:

— Быстрее! Быстрее!

Сине-белая полицейская машина со включенной мигалкой на скорости под сотню километров в час мчалась по кольцевой дороге, расчищая себе путь воем сирены.

Два года назад Чжэн Хаомин купил собственную квартиру в Чэнду и перевез туда всю семью, поэтому выделенное ему Управлением жилье освободилось. Однако оно тоже не всегда пустовало — иногда, засидевшись на работе, Чжэн Хаомин оставался там переночевать. С одной стороны, его окружали коллеги, что было удобно для решения рабочих вопросов, и в то же время он не тревожил сон жены и дочки, привыкших рано ложиться спать. Со временем прежнее жилье стало для него своего рода вторым кабинетом.

По сообщению с участка Наньчэн, Чжэн Хаомин был убит именно в его служебной квартире. Территориально это было совсем недалеко от Управления, к тому же машина, на которой ехал Хань Хао, неслась что есть мочи, так что не прошло и десяти минут, как они уже прибыли на место.

Этот жилой микрорайон был весь застроен старыми низкими кирпичными домами. Квартира Чжэн Хаомина находилась в седьмом корпусе на третьем этаже. У двери подъезда караулил молодой сотрудник полиции. Хань Хао, не дожидаясь, пока машина полностью остановится, открыл дверь и выскочил наружу. Зайдя в дом, он скорым шагом двинулся вверх по лестнице. Поднявшись на третий этаж, увидел двух полицейских, охраняющих вход в квартиру Чжэн Хаомина. Они узнали Хань Хао и тут же уважительно поздоровались:

— Начальник Хао, вот и вы!..

— С какой стати вы стоите снаружи? — резко спросил Хань Хао с суровым выражением лица и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Доложите обстановку.

Парни замялись с ответом. Один из них, почесав голову, произнес с запинкой:

— Мы… сами не знаем. Тот человек не разрешил нам войти, велел охранять снаружи.

Полицейский сказал чистую правду. Получив приказ из дежурной части, они тут же отправились сюда. Однако вызвавший полицию человек, находившийся в квартире, не дал им даже приблизиться к телу; притом по документам он оказался начальником отдела уголовного розыска. Полицейские пришли в замешательство и не знали, что и предположить. Приехал ли он специально, чтобы расследовать это дело? В такой ситуации им ничего не оставалось, как встать на стражу у дверей и сообщить о произошедшем в местный отдел уголовного розыска.

Хань Хао, понятное дело, всего этого не знал. И хотя у него в голове роилось множество вопросов, он не стал больше ничего спрашивать, вместо этого направившись в квартиру, чтобы увидеть все собственными глазами.

Квартира была двухкомнатная; по левую сторону от входной двери находилась гостиная, по правую — кухня. Тело Чжэн Хаомина лежало на полу гостиной лицом вверх. От шеи и вниз все было залито кровью. С первого взгляда было ясно, что с момента смерти уже прошло какое-то время. В комнате находился еще один человек, который стоял на одном колене рядом с телом и пристально рассматривал лежащий на полу кухонный нож. В таких старых домах вентиляция была неважная, поэтому в комнате висел густой запах крови.

Хань Хао, сделав пару шагов от двери, остановился и с мрачным видом спросил:

— Кто вы такой?

В этот момент Инь Цзянь тоже зашел в квартиру и встал за спиной начальника.

Незнакомец тут же обернулся на звук голоса. Стало видно, что это мужчина лет сорока, худощавого телосложения. У него были прямые волосы и густые брови. Глаза хоть и не были большими, но их взгляд поражал своей проницательностью.

Заметив вошедших, мужчина левой рукой дал знак не подходить ближе. Другой рукой он вытащил из внутреннего кармана удостоверение и кинул в руки Хань Хао, представившись:

— Ло Фэй, начальник угрозыска Лунчжоу.

Хань Хао протянул руку и уверенным движением поймал документ. Бегло проглядев, передал его Инь Цзяню и вполголоса распорядился:

— Пусть в информационном отделе проверят его данные.

Уши Ло Фэя слегка дрогнули, словно тот расслышал то, о чем говорил Хань Хао. Не спуская с пришедших цепкого изучающего взгляда, он спросил:

— Вы из уголовного розыска?

Инь Цзянь, показывая в сторону Хань Хао, произнес:

— Это наш начальник Хань.

Ло Фэй коротко кивнул.

— Хорошо. Тогда вы прекрасно знакомы с процедурой осмотра места преступления. Если собираетесь приблизиться к телу, будьте осторожны и не уничтожьте улики, которые могли остаться.

На лице Хань Хао проступило крайнее недовольство; он махнул рукой Инь Цзяню, чтобы тот вышел наружу. Инь Цзянь незаметно покачал головой в знак неодобрения: ему было прекрасно известно о раздутом самомнении своего начальника. Своими словами Ло Фэй, пусть и по незнанию, перешел границы дозволенного. Учитывая, что Хань Хао сейчас переполняли горе и негодование из-за смерти Чжэн Хаомина, только что сказанное, несомненно, настроило его против Ло Фэя.

И действительно, как только Инь Цзянь покинул квартиру, за дверью раздался голос Хань Хао:

— Начальник Ло, что вы здесь делаете?

В голосе Хань Хао прорезались стальные нотки, из-за чего вопрос прозвучал крайне требовательно и жестко.

Ло Фэй на мгновение опешил. Сейчас он тоже заметил, что атмосфера резко накалилась. Сообразив, что собственные слова и действия минутой ранее действительно были немного бестактными, поспешно поднялся на ноги и попробовал объясниться:

— Я… Я пришел к полицейскому Чжэну по личному делу. Я и не думал, что полицейский Чжэн…

— А раз вы пришли по личному делу, я прошу вас покинуть место преступления, — холодно перебил Хань Хао, не дожидаясь, пока собеседник закончит говорить. — Что касается определения хронологии событий — прошу подойти к офицеру Инь, который стоит на выходе из квартиры; он проведет ваш допрос.

Ло Фэй с минуту напряженно изучал крепкого и рослого мужчину в паре шагов от него. Тот в свою очередь сверлил его враждебным взглядом, всем своим видом излучая непреклонность. Тут в комнату вошли несколько человек, сопровождаемые негромким шумом. Судя по их форме и принесенному снаряжению, это были судмедэксперт и следователи.

— Поскорее покиньте помещение, не мешайте нам работать, — еще раз поторопил собеседника Хань Хао с явной неприязнью в голосе.

Ло Фэй подавленно вздохнул, после чего, осторожно ступая и внимательно глядя себе под ноги, двинулся к выходу. Дойдя до Хань Хао и остальных, он сказал:

— У меня уже появились некоторые соображения; возможно, нам стоит сначала обсудить их…

— Нет необходимости; наша работа — это наша работа, и вас она никоим образом не касается. Сейчас ваш долг как заявителя — дать показания для содействия следствию. Вы сами из уголовного розыска, так что должны быть прекрасно знакомы со всеми положенными процедурами. — Очевидно, Хань Хао выждал удобный момент, чтобы обратить оскорбившую его фразу Ло Фэя против него самого.

— Офицер Ло, пожалуйста, подойдите сюда, — окликнул Инь Цзянь, наполовину высунувшись из-за двери. Он был настроен намного доброжелательнее Хань Хао и, можно сказать, давал шанс Ло Фэю достойно выйти из неудобного положения. Тот кивнул в знак признательности и скрепя сердце вышел за дверь. Оставшиеся в квартире Хань Хао и остальные сразу занялись делом.

Инь Цзянь потянул Ло Фэя к лестничной площадке и, немного оправдываясь, произнес:

— Такие у нас рабочие порядки, не обижайтесь. А сейчас прошу вас изложить хронологию событий, имеющих отношение к вашему приходу сюда.

С этими словами Инь Цзянь достал блокнот и ручку. В это время снизу раздался протяжный вой полицейской сирены, и все повернули головы на звук. Оказалось, это подоспело подкрепление в лице других оперативников угрозыска.

Ло Фэй махнул рукой, привлекая внимание Инь Цзяня.

— Изложение хронологии событий предлагаю перенести на более подходящее время, сейчас есть дело поважнее. Вы можете отдавать приказы прибывшим оперативникам?

Инь Цзянь отрицательно мотнул головой.

— Наш начальник здесь, как я могу самовольно действовать в обход него?

— Тогда сообщите вашему начальнику, чтобы срочно отдал распоряжение. Необходимо объявить в розыск подозреваемого: мужчину худого телосложения, ростом приблизительно сто шестьдесят пять сантиметров, скорее всего, с ножевыми ранами на руках. Его могли заметить неподалеку от места преступления между одиннадцатью часами вечера и двумя часами ночи, — торопливо, но четко изложил Ло Фэй, не сводя с собеседника горящего взгляда.

Инь Цзянь смешался.

— Не получится. Наш начальник точно не прислушается к вам.

— Вы должны мне поверить, — продолжил настаивать Ло Фэй с твердой убежденностью в собственной правоте.

Инь Цзянь горько усмехнулся.

— Нет, вы не до конца понимаете ситуацию. Сейчас вопрос не в том, верю я вам или нет, а в другом… Вам следует делать то, что говорит наш начальник, а не пытаться заставить его поступать по-вашему.

Ло Фэй ненадолго замолчал, переваривая услышанное, после чего вздохнул и произнес:

— Хорошо. Тогда записывайте мои показания. Мне было необходимо встретиться с офицером Чжэном по личному делу. В девять пятьдесят две утра я позвонил ему на рабочий номер телефона, но его на месте не оказалось. Ваш коллега, парень по фамилии Сунь, сообщил мне другие его контакты. Я позвонил офицеру Чжэну на мобильный телефон, но никто не взял трубку. Затем я от его домашних узнал, что он может быть в этой квартире. В десять тридцать семь я прибыл сюда; дверь была не заперта. Я постучал, но никто не откликнулся. В тот момент я почувствовал в воздухе запах крови. Зайдя внутрь, обнаружил труп Чжэн Хаомина. Я тут же позвонил по номеру «сто десять» и сообщил о произошедшем, сразу приступив к обследованию места преступления. В десять сорок четыре прибыли полицейские из ближайшего участка. Я не позволил им войти в квартиру, чтобы они случайно не повредили улики. В десять пятьдесят пять прибыли вы.

Ло Фэй лаконично, но очень четко изложил последовательность событий, к тому же предельно точно указав их время. Инь Цзянь, записав сказанное слово в слово, посчитал, что все, что требовалось узнать непосредственно по сути дела, Ло Фэй уже сообщил. Подумав немного, он решил задать общий вопрос:

— Вы были знакомым наставника Чжэна?

Против его ожиданий, Ло Фэй помотал головой:

— Нет.

Инь Цзянь прищурился от удивления.

— Тогда как так получилось, что вы искали с ним встречи по личному делу?

Ло Фэй мгновение колебался с ответом.

— Это связано с одним расследованием… с делом, которое вел офицер Чжэн.

— С делом? — Инь Цзянь потер кончик носа, запутавшись еще больше. — Тогда это должна была быть рабочая встреча?..

На этот раз Ло Фэй надолго погрузился в молчание. Воцарившаяся пауза резко контрастировала с его беглыми ответами минутой ранее. Наконец он спокойным размеренным тоном продолжил:

— Это дело восемнадцатилетней давности. В то время я еще не служил в полиции… Это дело коснулось меня лично.

Дело восемнадцатилетней давности? Инь Цзянь досадливо поморщился.

— Это же когда было! Отчего вы решили именно сейчас поворошить далекое прошлое?.. Ладно, это к делу не относится. Так… Опишите, что вы увидели на месте преступления.

— Не относится к делу? — Взгляд Ло Фэя мгновенно помрачнел. — Я бы так не сказал.

Его тон вдруг резко сменился на холодный, так что собеседника даже прошибла дрожь. Инь Цзянь, застыв под суровым взглядом Ло Фэя, нерешительно спросил:

— Вы говорите, что смерть наставника Чжэна и то дело связаны между собой… Что это было за дело?

Ло Фэй заметил, как занервничал собеседник, и заставил себя успокоиться. После чего он непринужденным тоном задал встречный вопрос:

— Как давно ты работаешь в отделе уголовного розыска?

— Еще нет и двух лет, — честно ответил парень.

— Оканчивал полицейскую академию?

— Да, окончил Полицейскую академию провинции Сычуань по специальности «криминалистика».

— В таком случае я твой однокашник. — Ло Фэй улыбнулся парню, его взгляд смягчился и потеплел. — Я тоже учился там и тоже по специальности «криминалистика». Ага… Хуан Вэй, наверное, сейчас один из преподавателей?..

— Верно! — Парень активно закивал. — Он вел у нас курс «Криминалистическое исследование следов преступлений».

— Мы с ним были однокурсниками. — Ло Фэй легонько хлопнул парня по плечу. — Любой пожилой преподаватель на факультете, кого бы ты ни спросил, точно еще помнит меня.

— Ой, я и не думал, что вы действительно мой однокашник!

В глазах Инь Цзяня читалось неприкрытое восхищение, даже какой-то детский восторг; лицо его оживилось, а голос зазвучал намного дружелюбнее.

— Хорошо. Сейчас ты полностью во мне уверен, так? — Лицо Ло Фэя вновь стало серьезным. — Потому что мне нужна твоя помощь.

Инь Цзянь с готовностью кивнул в ответ, хотя и видел Ло Фэя впервые. Мужчина перед ним обладал какой-то необъяснимой притягательностью: он в два счета мог расположить к себе человека, завоевать его доверие, вызывая чувство духовной близости и надежности, словно старший брат или товарищ.

— Отлично. — Ло Фэй удовлетворенно потер подбородок, из-за чего в уголках его рта обозначились две складки. — Пока не будем о деле восемнадцатилетней давности; сейчас есть более насущные дела. Меня волнует несколько вопросов, и я хочу, чтобы ты на них ответил. Было ли что-то необычное в поведении офицера Чжэна последние дни? Другими словами, замечали ли за ним странные слова или поступки?

— Необычное? — Инь Цзянь опустил голову, ненадолго задумавшись. — Последние два дня он постоянно был на выездах… впрочем, это вряд ли можно считать чем-то необычным. Для уголовного розыска частые выезды в порядке вещей.

— Да? А над каким делом он работал?

Инь Цзянь покачал головой:

— Да ни над каким, если честно. Все-таки возраст у наставника Чжэна брал свое; он уже не мог полноценно заниматься оперативной работой и самостоятельно вести крупные дела и по большей части был занят аналитикой и руководством. Впрочем, он был таким человеком, что не мог сидеть без дела. Даже если в какой-то момент у него не было текущей работы, он частенько выезжал в город, следил за настроениями в обществе и все такое… А, точно! Последние два дня он главным образом занимался старыми расследованиями.

— Откуда ты знаешь? — Ло Фэй всерьез заинтересовался последней фразой Инь Цзяня. — Он обсуждал это с тобой?

— Напротив, он редко обсуждал дела с другими. Наставник Чжэн всегда держался особняком и любил действовать в одиночку, избегая общения с людьми. Я лишь заметил, что в последнее время он всегда брал с собой на выезд цифровой фотоаппарат, потому и пришел к такому выводу.

— Цифровой фотоаппарат? — Брови Ло Фэя взлетели вверх. — Марки «Никон» серебристого цвета?

— Верно. Всему нашему отделу закупали фотоаппараты этой марки… А откуда вы знаете?

— Тот фотоаппарат лежит на столе в гостиной! — воскликнул Ло Фэй, обернувшись и устремив голодный взгляд в сторону квартиры.

Два оперативника угрозыска, приехавших позднее, с суровым видом стояли по обе стороны от двери, выполняя приказ Хань Хао. Ло Фэй быстро прикинул, что если сам попробует сунуться в квартиру, то нет никаких гарантий, что ему удастся реализовать задуманное. Поэтому он решил, что перспективнее будет заручиться помощью стоящего рядом однокашника, с которым только что завязалось знакомство.

— Мне нужно взглянуть на этот фотоаппарат, прямо сейчас! — настойчиво произнес Ло Фэй, понизив голос. — Вынеси фотоаппарат сюда. Сможешь это сделать?

Инь Цзянь мгновение колебался с ответом.

— Хорошо, я попробую. Все будет зависеть от того, разрешит наш начальник или нет.

Ло Фэй согласно кивнул. Другого варианта все равно не было. Парень все-таки чужой подчиненный, а уголовный розыск, опять же, — место, где существуют свои строгие правила. Подставлять парня, вынуждая пойти его на нарушение субординации, тоже нельзя.

Впрочем, Инь Цзянь не обманул надежд Ло Фэя. Когда он снова показался в дверях квартиры, в его руках был тот самый серебристый фотоаппарат марки «Никон».

— Я могу показать вам фотографии, которые там хранятся, но вам самому нельзя прикасаться руками к фотоаппарату. Это распоряжение начальника Ханя.

Инь Цзянь уже был в белых защитных перчатках. Говоря, он поднес фотоаппарат и развернул его к Ло Фэю так, чтобы удобно было просматривать снимки на дисплее.

Повинуясь нажатию пальцев, на экране одна за другой стали появляться фотографии. Ло Фэй предельно внимательно изучал каждую. Иногда он просил Инь Цзяня остановиться на каком-то кадре и некоторое время напряженно думал, сдвинув брови. Иногда доставал карманный блокнот с ручкой и что-то в него записывал. Поэтому прошло добрых полчаса, прежде чем они закончили просматривать все триста с лишним фотографий, хранившихся в памяти фотоаппарата.

— Что ж… — Ло Фэй длинно выдохнул, после чего задумчиво продолжил: — Так много фотографий… Закономерность вполне явная. В частности, есть один момент, на который стоит обратить внимание. И, что более важно, мы получили как минимум одну стоящую улику.

— Да, все снимки были сделаны в разных интернет-кафе, это абсолютно очевидно. Фотографировали тайком — объект не догадывался, что его снимают. Всего сделаны снимки пятидесяти семи человек, в основном это молодежь. Других совпадений особо не заметно. Наставник Чжэн, должно быть, искал кого-то среди них. Пока что я могу сказать лишь это; или я что-то упустил? — высказал свои соображения Инь Цзянь, с нетерпением ожидая реакции Ло Фэя.

Сначала тот был склонен согласиться с выводами парня, но потом слова собеседника натолкнули его на новую мысль.

— Объектов было не пятьдесят семь, — сказал Ло Фэй, не переставая крутить в руках ручку. — Их должно быть пятьдесят восемь.

— Неужели я сбился со счета? — Инь Цзянь посмотрел на собеседника в некотором недоумении, не совсем понимая, зачем нужно было так придираться к этому числу.

— Ты не ошибся, сейчас в фотоаппарате действительно снимки пятидесяти семи человек. Однако ты заметил, что у каждой фотографии есть свой номер?

Инь Цзянь вывел на дисплей список снимков и пригляделся.

— Точно, это порядковый номер.

— Снимки нумеруются автоматически, исходя из той последовательности, в которой они были сделаны, — дал следующую подсказку Ло Фэй. — Обрати внимание, в фотоаппарате нет шести снимков — с двухсот восьмидесятого по двести восемьдесят пятый.

Так вот в чем дело! Инь Цзянь осознал, на что намекает Ло Фэй, и на одном дыхании выпалил свою догадку:

— Я понял! Эти шесть снимков впоследствии были удалены. Поскольку они идут подряд, на них должен был быть запечатлен один и тот же человек, а именно пятьдесят восьмой объект.

— Кто их удалил? И зачем он это сделал? — пробормотал Ло Фэй, словно обращаясь к самому себе. — Тут явно что-то нечисто…

— Вы подозреваете, что это может быть связано с убийством наставника Чжэна? — разглядел скрытый подтекст в словах собеседника Инь Цзянь. Сокрушенно вздохнув, он продолжил: — Неужели этот человек и был тем, кого он искал? Если это действительно так, то, получается, мы опоздали? Преступник уже уничтожил самую важную улику. Те люди, снимки которых сохранились в фотоаппарате, скорее всего, к самому делу непричастны.

Ло Фэй не сводил напряженного взгляда с Инь Цзяня.

— Но у нас остались другие зацепки. Как минимум можно попытаться выяснить, кого же все-таки искал офицер Чжэн.

— Каким образом? — тут же уточнил Инь Цзянь.

Ло Фэй показал свои записи, которые сделал во время просмотра фотографий. Там была всего одна строчка: «Интернет-кафе “Цзитянь”, 19 октября, 15:47».

— И что это значит? — Инь Цзянь в недоумении потер лоб.

— Тебе пока не хватает наблюдательности. — Ло Фэй несколько разочарованно пожал плечами. — На последних фотографиях позади объекта виднеется окно с надписью «Интернет-кафе “Цзитянь”». А в правом углу снимка указано время съемки.

В дополнение к сказанному Ло Фэй жирно подчеркнул ручкой запись со временем.

— Это случилось позавчера днем.

— Хм, точно… Это действительно важная деталь. — Инь Цзянь украдкой бросил восхищенный взгляд на старшего однокашника.

— Ладно, тогда передай мои соображения начальнику Ханю… конечно, если он захочет их выслушать. А я отправлюсь проверять свою версию. — Ло Фэй оторвал листок бумажки и написал на нем номер телефона. — Если что-то случится — сразу свяжись со мной.

Сказав это, он дружески хлопнул по плечу Инь Цзяня и с независимым видом двинулся вниз по лестнице.

Спустя два часа состоялось экстренное совещание отдела уголовного розыска Управления общественной безопасности Чэнду, на котором присутствовали все начальники подотделов угрозыска и руководство полицейского участка.

Атмосфера в конференц-зале была накалена до предела. Взгляды всех присутствующих были обращены к начальнику отдела угрозыска Хань Хао, сидящему с мертвенно-бледным лицом.

— Наверняка все уже в курсе. Сегодня утром в нашем городе было совершено зверское убийство. — Голос Хань Хао был слегка охрипшим. Видимо, ему до сих пор приходилось прикладывать определенные усилия, чтобы сдержать переполнявшие его гнев и скорбь. — Не будем останавливаться на личности потерпевшего… а сразу перейдем непосредственно к обстановке на месте преступления.

По сигналу Хань Хао его помощник Инь Цзянь, сидящий рядом, включил проектор и вывел фотографии с места преступления на большой экран.

— Потерпевший получил три ножевых ранения: колотую рану в живот, легкое ранение в области правого плеча и рваную рану в области шеи. Последнее из них стало смертельным. Этим ударом была повреждена сонная артерия потерпевшего, в результате чего тот скончался от потери крови. Согласно заключению судмедэксперта, смерть наступила в интервале между двенадцатью и двумя часами ночи.

Пояснения Хань Хао сопровождались фотографиями крупным планом, одна за другой появлявшимися на экране проектора. Для всех присутствующих подобные кадры с окровавленными и изувеченными телами были делом привычным. Но в этот раз жертвой убийцы оказался уважаемый полицейский, с которым они много лет проработали вместе. Оттого алая кровь на снимках казалась особенно яркой, а общая картинка производила почти гипнотический эффект, не давая отвести взгляд и вызывая ужас, холодными щупальцами пробиравший до самого нутра.

На фотографиях глаза Чжэн Хаомина были сомкнуты, но рот остался приоткрытым, словно пронзительный крик навечно застрял в его горле. Поперек шеи тянулась страшная рана длиной семь сантиметров, что можно было определить по масштабной линейке рядом с трупом. Вытекшая из раны кровь образовала огромную лужу рядом с телом, темным пятном расплываясь на весь экран проектора.

— Исходя из вида ранений, можно утверждать, что убийца использовал орудие преступления наподобие кинжала. На месте преступления также был обнаружен кухонный нож. Согласно заключению экспертов-дактилоскопистов, отпечатки пальцев на нем принадлежат потерпевшему, и логично предположить, что он был использован в качестве средства самозащиты. На этом основании мы полагаем, что прежде чем потерпевший был убит, между ним и нападавшим велась ожесточенная борьба. Существует множество других улик, подтверждающих данный вывод.

Хао Хань подал знак рукой Инь Цзяню, и на экране стали одна за другой появляться фотографии помещения, где было совершено преступление.

— Это — след от ножа, оставшийся на столе в гостиной, а это — след на декоративной тумбочке. Предметы в ней лежали в беспорядке, словно после сильного толчка. Вот здесь все забрызгано кровью — очевидно, именно в этом месте потерпевший и получил смертельный удар.

Присутствующие молча внимали. Вслед за пояснениями Хань Хао сцена борьбы Чжэн Хаомина с убийцей словно наяву разворачивалась перед их глазами.

В этот момент изображение на экране сменилось, и взгляду присутствующих предстал снимок деревянного пола крупным планом. Увидев эту фотографию, Хань Хао как будто немного воспрянул духом.

— На этом снимке — участок пола рядом с ногами покойного; на нем вы можете увидеть несколько капель крови. Форма следа указывает, что кровь должна была капать с высоты. Поскольку на потерпевшем была пижама с длинными рукавами, ранения в плечо и живот были нанесены на участки тела, скрытые под одеждой, и кровь из них не могла свободно капать на пол. В то же время рана в области шеи была слишком большой, чтобы следы крови от нее могли быть в виде отдельных капель. Поэтому, осматривая место преступления, мы пришли к выводу, что данные следы крови с высокой степенью вероятности оставил убийца. Верните изображение кухонного ножа крупным планом… Итак, посмотрите! На лезвии ножа также обнаружены следы крови. Эти два факта согласуются между собой, все сходится.

— То есть преступник был ранен? — В конференц-зале поднялся нестройный гул голосов, все заметно оживились. Многолетний опыт подсказывал: если убийца получил ранение, то он не только мог оставить неопровержимые улики на месте преступления в виде капель крови, но и дать дополнительные улики, облегчающие следствию его поиск и задержание.

— Сейчас я могу с уверенностью заявить — так и есть! — Хань Хао обвел пронзительным взглядом всех присутствующих, вмиг заставив стихнуть шепотки, после чего схватил лежащий на столе отчет и помахал им перед собой. — Это только что полученные результаты лабораторного анализа. Образцы на ноже и на полу принадлежат человеку с третьей группой крови, но у потерпевшего группа крови другая. Несомненно, это кровь принадлежит убийце… Так, а теперь перейдем к фотографиям кухни.

На экране появилась фотография окна с деревянной рамой, находящегося в кухоньке старого типа. Хань Хао продолжил доклад, комментируя каждый снимок:

— За окном находится сквер этого микрорайона. Окно было распахнуто наружу, причем стекло на нижней раме было выбито… Так, следующую!.. Это — буфет, на его поверхности также обнаружены царапины от ножа. — Тут Хань Хао ненадолго замолчал, прежде чем продолжить. — На этом основании мы полагаем, что убийца забрался на третий этаж с задней стороны дома, сначала по окну с решеткой на нижнем этаже, а затем по водосточной трубе. После этого он разбил стекло на кухонном окне и проник внутрь. От этого шума проснулся потерпевший и встал проверить, в чем дело. Их пути пересеклись на кухне, завязалась схватка. Защищаясь, потерпевший схватил кухонный нож. Отмахиваясь им, он понемногу отступал назад, пока в конечном счете не оказался в гостиной и не был там убит.

— Были ли обнаружены на месте преступления следы или отпечатки пальцев убийцы? — раздался вопрос из зала.

Хань Хао отрицательно покачал головой:

— Нет. На убийце, скорее всего, были перчатки и бахилы. Он явно обладает определенными познаниями в том, что касается противодействия расследованию.

— Ясно. — Задавший вопрос заметно упал духом. Как правило, по следам ног можно было вычислить примерный вес и рост преступника, а отпечатки пальцев пробить по базе. Если у него уже имелись судимости, то таким образом можно сразу выяснить его личность. Если же преступник не оставлял на месте преступления никаких следов и отпечатков, то это однозначно намного усложняло расследование дела.

У Хань Хао внезапно посуровело лицо, взгляд стал напряженным.

— Несмотря на это, мы все же обнаружили достаточно улик. Сейчас прошу всех записать особые приметы преступника: это молодой мужчина худощавого телосложения, ростом от ста шестидесяти четырех до ста шестидесяти семи сантиметров, со свежими ножевыми ранами на руках.

Присутствующие потянулись за блокнотами и ручками и стали записывать приметы преступника. Хань Хао только-только закончил говорить, как кто-то в зале не сумел сдержать тихий возглас удивления. В полной тишине это восклицание прозвучало особенно громко. Все тут же повернулись на звук — это оказался Инь Цзянь.

Хань Хао, нахмурившись, посмотрел на него.

— У тебя есть вопросы?

— Вопросов нет. — Инь Цзянь торопливо замотал головой. Поколебавшись мгновение, он добавил: — Разве что у того человека утром… анализ был весьма точен.

— Какого человека? — не сразу сообразил Хань Хао.

— Того, из отдела уголовного розыска другого города, — Ло Фэя. Он еще утром говорил, что нам следует искать мужчину худой комплекции ростом порядка ста шестидесяти пяти сантиметров с порезами на руках.

— Что? — Хань Хао вытаращил глаза от удивления, недоумевая, как тот смог прийти к столь точному заключению.

Следует отметить, что, хотя на первый взгляд такое описание преступника звучало довольно просто, — чтобы его получить, потребовался тщательный анализ нескольких экспертов-криминалистов.

Тот факт, что убийца смог бесшумно и незаметно забраться на третий этаж дома и к тому же пробраться внутрь через узкое окошко на кухне, подразумевает, что он невысокий и худощавый, в прекрасной физической форме. Это-то как раз лежит на поверхности. Но определить точный рост преступника без проведения экспертизы уже намного сложнее.

Между нападавшим и потерпевшим завязалась ожесточенная схватка, после которой на деревянных буфетах в кухне и в гостиной осталось множество следов от ножа. Убийца держал в руке острый кинжал, каждый удар наносил со всей силой, и логично было предположить, что при этом он занимал позиции, наиболее удобные для нападения. Исходя из чего, а также с учетом таких данных, как высота ударов, их наклон и траектория, можно было рассчитать примерный рост нападавшего. Для всего этого требовалось провести крайне точные и сложные вычисления, к тому же с использованием математического моделирования. Трудно представить, чтобы кто-то, полагаясь только на собственные глаза и ум, мог проделать подобную работу.

На полу гостиной остались следы крови преступника. Чтобы появились следы такой формы, кровь должна была капать сверху. Здесь тоже требовался тщательный анализ: чем выше находится рана, из которой капает кровь, тем больше будет площадь пятна, которое останется на полу после падения. Руководствуясь этой логикой, на месте преступления был проведен следственный эксперимент, позволивший определить примерную высоту, с которой капала кровь. В результате всех расчетов эксперты пришли к выводу, что расстояние от пола составляло от 70 до 90 сантиметров. В это время года люди одеваются довольно тепло. Кровь могла капать только из раны, расположенной на не покрытом одеждой участке тела, то есть на лице или на руках. Прийти к заключению, что убийца был ранен в руку, можно только после обобщения выводов экспертов.

И все это Ло Фэй каким-то образом смог понять за такое короткое время?.. У Хань Хао это, мягко говоря, не укладывалось в голове. Впрочем, выражение сильного удивления на его лице задержалось лишь на миг, тут же скрывшись за маской ледяного равнодушия. Суровым тоном он заявил:

— Статус и цель приезда этого человека пока не ясны. В данном деле он, собственно, один из главных подозреваемых. Инь Цзянь, я велел тебе поручить одному из оперативников проследить за ним. Доложи, что нам известно на данный момент.

— Я поручил это задание Цзинь Юфэну из второй группы. Сейчас свяжусь с ним, — сказал Инь Цзянь, тут же доставая телефон и набирая номер. Последовала серия длинных гудков, пока наконец на том конце провода не приняли вызов.

— Алло, это Цзинь? — сказал Инь Цзянь, начиная разговор.

Было неясно, что ему ответили, но лицо Инь Цзяня вдруг окаменело. Он словно в ступоре продолжал слушать, лишь периодически издавая короткое ответное «м-м»; его интонация выдавала крайнюю степень замешательства. Наконец он встал и подошел к Хань Хао, протягивая ему телефон со словами:

— Начальник Хань, возьмите трубку.

Тот бросил недоуменный взгляд на своего помощника, после чего произнес:

— Алло, это Хань Хао.

— Начальник Хань, извините, это Ло Фэй, — раздался в трубке немного глухой мужской голос.

— Ло Фэй? — Хань Хао тоже на секунду опешил.

— Я полагаю, между мной и вашим оперативником возникло некоторое недопонимание, — без всяких прелюдий начал объяснять Ло Фэй, находящийся на том конце провода. — Я проверял одну свою версию и спустя некоторое время обнаружил за собой слежку. Я выждал удобный момент, чтобы нейтрализовать следящего. Сопротивление с его стороны вылилось в небольшую схватку. Все это произошло буквально минуту назад. Сейчас он без сознания, но очень скоро придет в себя. Когда вы позвонили, я как раз обнаружил его удостоверение. Произошло явное недоразумение. Я очень сожалею.

Надо сказать, Ло Фэй был искренен в своих словах, но этого обстоятельства было явно недостаточно, чтобы рассеять гнев, волной подымающийся в груди Хань Хао. Последний всеми силами сдерживался, чтобы не дать волю эмоциям и не перейти на крик. Сделав несколько глубоких вдохов, он крайне недовольным и категоричным тоном произнес:

— Ло Фэй… Начальник Ло, тут вам не Лунчжоу! Вам не кажется, что вы своими действиями перегнули палку?!

— Я вас прекрасно понимаю. Я и в самом деле слишком резко отреагировал. Однако… — Тон Ло Фэя внезапно стал крайне серьезным. — Но если б вы знали, как ужасен этот притаившийся убийца, то тоже смогли бы понять меня.

Хань Хао нахмурился. Ему не составило труда уловить скрытый смысл в словах Ло Фэя.

— А?.. Вы снова что-то обнаружили?

— Да. Надеюсь, в этот раз вы сможете внимательно меня выслушать.

После секундных размышлений Хань Хао ответил:

— Жду вас в своем кабинете через полчаса.

— Хорошо… Ага, у меня для вас есть хорошая новость. Ваш оперативник очнулся.

Несколько мгновений спустя в трубке раздался голос Цзинь Юфэна:

— Начальник, я…

— Идиот! — раздраженно гаркнул Хань Хао и дал отбой.

* * *

Когда Ло Фэй зашел в кабинет Хань Хао, тот, как и было условлено, уже ждал его.

— Как продвигается расследование? — порывисто спросил Ло Фэй, еще не успев усесться.

— Я вовсе не обязан отчитываться перед вами, — нейтральным тоном парировал Хань Хао.

Ло Фэй горько усмехнулся, снова почувствовав, что бьется в непробиваемую стену.

Хань Хао заметил, что собеседник дал слабину и больше не упорствует, и его настроение немного поднялось. Он решил, что требуется сказать еще что-то, чтобы сбить спесь с этого типа. Хань Хао задумался ненадолго, подбирая точную формулировку.

— Что касается особых примет преступника, то мы уже в курсе. На всех транспортных узлах в пригороде выставлены полицейские кордоны. К проведению специальных проверок подключены все силы полиции. В первую очередь проводится проверка лиц, замешанных в прежних делах, которые вел покойный.

Ло Фэй тут же включился в диалог:

— Я понимаю, к чему вы ведете. Полагаете, что это убийство совершено из мести и связано с работой Чжэн Хаомина в полиции?

— На месте преступления нет следов грабежа. Убийца проник внутрь уже вооруженным. Совершенно очевидно, что это было заранее спланированное убийство. Или вы считаете, что может быть какое-то другое объяснение? — задал встречный вопрос Хань Хао, продолжая отстаивать свою точку зрения.

Ло Фэй внезапно сменил тему разговора:

— Вы знаете, почему я оказался здесь?

— Это именно то, что меня интересует. — Хань Хао не сводил пристального взгляда с собеседника. — Кстати, какое отношение вы имеете к офицеру Чжэну?

Ло Фэй не ответил напрямую. Вместо этого он достал из кармана сложенное вдвое письмо и протянул собеседнику. Хань Хао развернул его и вгляделся в текст.


«Студенту № 8102. Ты, должно быть, еще помнишь меня.

Вступление окончено, пора переходить к основной части. Ожидание и правда слишком затянулось… И вот наконец этот день настал.

При мысли о красочном представлении, которое вот-вот развернется во всем своем великолепии, я не могу унять внутреннее волнение. Не желаешь ли присоединиться, мой старый друг?

Я знаю, все эти годы ты ждал с не меньшим предвкушением.

Представляю выражение твоего лица сейчас, когда ты смотришь на это письмо… Тебя буквально трясет от возбуждения, не правда ли? Кровь вскипает в венах, тело наполняется невероятной силой! Ровно то, что чувствую сейчас я.

Я уже могу почувствовать твое нетерпение, твой гнев и даже твой страх…

Приходи скорей, я жду тебя здесь».


Хань Хао наморщил лоб, стараясь вникнуть в смысл письма. Стоящий рядом Ло Фэй стал пояснять:

— Я получил письмо два дня назад. Оно было отправлено из этого города. Восемьдесят один ноль два был моим курсантским номером, когда я учился в полицейской академии.

— Точно. Вы поступили в Полицейскую академию провинции Сычуань в восемьдесят первом году, во время обучения демонстрировали выдающиеся результаты по всем предметам. Вас там даже называли самым талантливым курсантом за все время. Но прямо перед выпуском из академии вы совершили ошибку, в результате чего вас распределили в Лунчжоу, город «второй линии». Там вы начали служить обычным полицейским в полицейском участке в пригороде. Однако быстро продвинулись по служебной лестнице и спустя восемь лет уже стали главой полицейского участка. Через некоторое время вас перевели в отряд уголовной полиции Лунчжоу. Мы всё про вас выяснили. — Хань Хао с улыбкой постучал пальцем по документу, лежащему на столе.

Эти слова явно пробудили у Ло Фэя множество воспоминаний, повергнув его в крайнее смятение. Прошло немало времени, прежде чем он пробормотал:

— Ошибку? Ха! Может, точнее будет назвать это поражением… Сокрушительным поражением…

Такая внезапная смена эмоций собеседника стала большой неожиданностью для Хань Хао, позволив ему взглянуть на Ло Фэя с другой стороны. Еще раз все обдумав, он заключил: у человека, стоящего перед ним, были такие выдающиеся способности, и вдруг какое-то событие враз перечеркнуло блестящие карьерные перспективы… к такой истории сложно остаться равнодушным. Не сдержавшись, он произнес в утешение:

— Что бы это ни было, ошибка или поражение, все равно это уже в прошлом. В любом случае не стоит принимать это так близко к сердцу.

— Нет… — Ло Фэй с му́кой на лице покачал головой. Его глаза были распахнуты так широко, что стали видны красные прожилки в уголках глаз. — Еще не закончилось. Он вернулся. Он все еще здесь.

Вид Ло Фэя, когда он произносил эту фразу, производил пугающее впечатление: глаза горели негодованием, а напряженный голос пробирал до костей. Хань Хао еще находился в некотором шоке, когда ему в голову пришла внезапная мысль. Он снова потянулся к письму и проглядел его еще раз, после чего на одном дыхании выпалил:

— Это письмо… кто его написал? И какое оно имеет отношение к смерти офицера Чжэн Хаомина?

Ло Фэй задумчиво потер виски, понемногу успокаиваясь, после чего неожиданно задал встречный вопрос:

— Когда вы пришли в отдел угрозыска Чэнду?

— Десять лет назад, после окончания магистратуры в Китайском народном университете общественной безопасности по специальности «криминалистика». — На этот раз Хань Хао, закончивший самое престижное учебное заведение для будущих полицейских в Китае, ответил собеседнику охотно, с ноткой гордости за самого себя.

— Поэтому вы ничего и не знаете. — Ло Фэй тяжело вздохнул и вновь сменил тему. — Сегодня утром, после того как покинул место преступления, я отправился в интернет-кафе «Цзитянь» проверить улику, которую дали нам удаленные снимки в фотоаппарате офицера Чжэна. Позавчера в пятнадцать сорок семь он пришел туда и тайно сделал снимок одного посетителя. Я велел системному администратору предоставить историю поиска в браузере этого посетителя. И в результате проверки наткнулся на один любопытный сайт…

Когда разговор вновь перешел на текущее дело, к Ло Фэю тут же вернулись присущие ему сдержанность и педантичность. Говоря, он протянул собеседнику листок с распечаткой.

Хань Хао взял листок в руки. Хотя он не очень хорошо разбирался в компьютерных вопросах, сразу догадался, что перед ним пост на каком-то интернет-форуме. Имя пользователя, который его отправил, было написано латиницей — Eumenides. Тема сообщения — «Призыв к смертной казни» — была выделена жирным шрифтом, сразу привлекая внимание. Текст сообщения был следующим:


«Каждый раз, когда открываю глаза, я вижу, что в этом мире еще много зла и скверны.

Закон — орудие очищения этого мира, но применение закона всегда наталкивается на слишком жесткие ограничения.

Кто-то совершает преступления, но эти преступления не подпадают под действие закона. Или кто-то совершает преступления, но не удается найти достаточно доказательств, подтверждающих его вину. А иногда люди, совершившие преступления, имеют необходимые деньги и связи и могут поставить себя выше закона.

Закон несовершенен. Обществу требуется иное орудие наказания виновных, помимо закона.

Я — тот, кто будет вершить наказание.

И я применяю только один способ наказания, самый честный, — смертную казнь.

Я собираюсь ликвидировать целую группу преступников. Но точный список пока не определен.

Потому что я даю вам шанс вписать в этот список одно имя.

Вы желаете чьей-то смерти? Вы считаете, что этот человек абсолютно не заслуживает того, чтобы жить в этом мире, но у вас нет возможности наказать его? Само понятие справедливости перед ним блекнет?

Если это так, то впишите сюда его имя. Скажите мне, что он натворил. И я вынесу ему приговор.

У вас есть две недели, после чего я опубликую окончательный список».


— Это просто чья-то злая шутка. — Хань Хао помотал головой, не зная, что и думать. — В Интернете такого рода сообщений полно.

— Злая шутка? Ха! — Ло Фэй, скривив рот в усмешке, внезапно подался вперед всем телом. Последующие слова он произнес с яростным напором, распаляясь все сильнее: — Это не что иное, как ужасный преступный план! Офицер Чжэн погиб именно из-за этого, но не он был первой жертвой. Восемнадцать лет назад тот же убийца уже совершил одно чудовищное преступление.

— Что произошло восемнадцать лет назад? — тут же переспросил Хань Хао.

Ло Фэй отстранился и отрицательно качнул головой.

— Сейчас я не могу сказать.

Хань Хао смерил собеседника крайне недовольным взглядом.

— Что все это значит?

— Это секретная информация, — непреклонно заявил Ло Фэй.

— Что еще за секретная информация?

— Восемнадцать лет назад в этом городе было совершено преступление. Поскольку его признали особо жестоким, чтобы не допустить панику среди населения, было решено присвоить этому делу наивысшую степени секретности. Все следственные работы также велись специальной следственной группой под строжайшим секретом. Однако дело до сих пор не раскрыто. — Сказав это, Ло Фэй ненадолго замолчал, после чего продолжил с вымученной гримасой на лице: — Извините, пока я могу рассказать только это.

Хань Хао растерянно нахмурился, пока не зная, как на все это реагировать.

— Если это дело наивысшей степени секретности, то откуда вы о нем знаете?

У Ло Фэя пару раз дернулся глаз, словно был задет какой-то чувствительный нерв, после чего он неестественно спокойным тоном ответил:

— Я имею к этому делу самое непосредственное отношение. Разве вы еще не поняли? Именно это преступление восемнадцать лет назад сломало мне жизнь. А членом специальной следственной группы, ответственным за мой допрос, был не кто иной, как офицер Чжэн.

Вот оно как! Мозг Хань Хао заработал с сумасшедшей скоростью, выстраивая цепочку причинно-следственных связей. «Секретное дело восемнадцатилетней давности до сих пор не раскрыто… Чжэн Хаомин, член специальной следственной группы, обнаружил новую улику в деле… Причастный к делу Ло Фэй получил загадочное письмо и вернулся в Чэнду… Чжэн Хаомин убит, преступник планирует новые убийства…

И все-таки, что же это за дело?»

Наконец Хань Хао, все еще пребывая в смешанных чувствах, вновь устремил взгляд на Ло Фэя и медленно произнес:

— Раз уж вы не можете поведать мне подробности дела, то зачем вообще пришли ко мне?

— Я надеялся, что вы немедленно подадите рапорт вышестоящему руководству с просьбой рассекретить это дело и заново созовете специальную следственную группу, — ответил Ло Фэй, четко и веско выговаривая каждое слово.

Его ясный и живой взгляд скрестился с напряженным взглядом Хань Хао.

## Глава 2


Трагедия восемнадцатилетней давности

21 октября 2002 года, 16:00 Кабинет для совещаний угрозыска

Хань Хао сидел с мрачным лицом, тяжело опираясь руками о стол. Перед ним высилась груда толстых папок с материалами. Два часа назад он подписал приказ о снятии грифа секретности с документов, пролежавших в архиве восемнадцать лет. Ознакомившись с этим старым делом, он понял, насколько опасный и коварный противник ему противостоит.

К счастью, Хань Хао был не один. Его окружали члены специальной следственной группы, заново созданной спустя восемнадцать лет.

Ло Фэй сидел напротив начальника угрозыска и не сводил глаз с груды папок на столе. Судя по его отсутствующему взгляду, мыслями он витал где-то далеко. В его груди смешались горе, отчаяние, негодование и даже страх… Ло Фэй знал, что мысли о том трагическом событии будут преследовать его всю жизнь. Единственное, что в конечном счете могло принести ему облегчение, — найти этого страшного и ненавистного ему человека и покончить со всем этим раз и навсегда.

Инь Цзянь сидел подле Хань Хао и сверлил Ло Фэя любопытным взглядом, словно пытаясь проникнуть в его мысли. Сидящий перед ним человек, так внезапно появившийся в их городе, казалось, был окутан некоей тайной. И эта аура таинственности притягивала любознательного Инь Цзяня как магнит.

«Что же за человек этот Ло Фэй? Что произошло с ним восемнадцать лет назад? И почему он так внезапно вернулся сюда?» Эти вопросы не давали Инь Цзяню покоя. Ему страстно хотелось залезть в голову Ло Фэя и подслушать, о чем тот думает, чтобы докопаться до сути.

Отчужденный вид другого молодого человека, присутствующего на совещании, резко контрастировал с видом изнывающего от любопытства Инь Цзяня. Парню можно было дать лет двадцать, он выглядел моложе помощника начальника. Болезненно худощавый, в очках, он сидел, подперев голову левой рукой. Полицейская форма, с ее строгостью и солидностью, смотрелась на нем абсолютно неуместно и даже нелепо. С выражением вселенской скуки на лице парень свободной рукой крутил ручку, как будто его нисколько не интересовало происходящее вокруг. Лишь изредка он поднимал голову и окидывал всех быстрым взглядом. В этот момент выражение его лица разительно менялось, оживляясь.

Рядом с этим странным парнем сидел смуглый мужчина тридцати с лишним лет. Крепкая мускулистая фигура, идеально ровная спина, властный и суровый вид выдавали в нем опытного сильного оперативника. Он взглянул на часы на запястье и твердо произнес:

— Начальник Хань, уже время. Давайте начинать.

Хань Хао побарабанил пальцами по стопке лежавших перед ним папок и после небольшой паузы ответил:

— Хм… не хватает еще одного человека. Подождем еще три минуты.

И правда, между Ло Фэем и парнем, играющим ручкой, оставалось еще одно свободное место. Кем же был этот последний член следственной группы? И почему он опаздывал?

— В делах подобной важности требуется соблюдать строгую дисциплину, — с легким недовольством заметил рослый здоровяк, обращаясь к Хань Хао. Продолжая говорить, он постепенно повышал голос. — Если в самой команде нет слаженности, то как мы сможем бороться с противником?

— Ждем три минуты, — отрезал Хань Хао. Он сказал это негромко, но тон его был властным и категоричным. Оперативник отвел взгляд и умолк.

Тотчас из коридора раздалось:

— Вам не нужно ждать, я уже давно здесь.

Вслед за этим в дверях кабинета показалась фигура, сразу приковав к себе взгляды всех присутствующих. Даже Ло Фэй встрепенулся, очнувшись от размышлений, и поднял голову. На его лице мелькнуло удивление.

Ло Фэй и не предполагал, что в кабинете для совещаний отдела уголовного розыска, в этом месте концентрации мужской энергии, вдруг появится хрупкая женщина.

Она обладала красотой, характерной для юга Китая: изящные черты лица, большие глаза, аккуратные ротик и носик. Мягкая волна волос иссиня-черного цвета спадала на плечи, подчеркивая белизну гладкой кожи. Лицо с безукоризненными чертами было из тех, по которым трудно судить о возрасте, но оно излучало мудрость и великодушие, появляющиеся только вкупе с богатым жизненным опытом.

Даже на лице Хань Хао, который, собственно, и созвал это совещание, отразилось неподдельное удивление. Растерянным голосом он произнес:

— Вы… профессор Му?

— Да, — ответила женщина, утвердительно кивнув. На ее губах заиграла еле заметная улыбка. — Му Цзяньюнь, преподаватель криминальной психологии Полицейской академии провинции Сычуань.

Представившись, она заняла свободное место рядом с Ло Фэем.

Хань Хао улыбнулся с видимым облегчением. Му Цзяньюнь… Когда начальник Департамента общественной безопасности провинции Сычуань порекомендовал ему специалиста по криминальной психологии, то он и подумать не мог, что это окажется красивая женщина.

— Если вы уже давно здесь, то почему стояли снаружи? — прямолинейно спросил рослый здоровяк, ничуть не скрывая своих раздражения и озадаченности.

— Я наблюдала за вами оттуда. — Му Цзяньюнь показала рукой на высокое окошко в комнате для совещаний, выходящее в коридор. — Столкнувшись с такой ситуацией, как опоздание коллеги, все реагируют по-разному. Анализируя вашу реакцию, я могу составить первое представление о тех, с кем имею дело.

Крепко сбитый мужчина свел брови к переносице, возмущенно раздувая ноздри. Он был крайне раздосадован осознанием, что за ним только что наблюдали, как за зверем в клетке. Но окружающая обстановка не допускала возможности выместить свое недовольство на новой коллеге.

По правую руку от Му Цзяньюнь оказался тот молодой парень в очках. С того самого момента, как женщина вошла в кабинет, его взгляд неотступно следовал за ней. Теперь он решил вступить в разговор, спросив:

— Тогда позвольте спросить, уважаемая коллега, удалось ли вам разобраться, что мы из себя представляем?

Он сказал это игривым тоном с озорной улыбкой на губах.

Му Цзяньюнь смерила парня быстрым взглядом.

— Среди всех присутствующих вы проявили меньше всех энтузиазма к текущему делу. Это вполне закономерно: если кто-то годами проводит все время за компьютером, погруженный в виртуальный мир сухих цифр и безликих программ, то неизбежно в какой-то момент у него наступает пресыщение. Депрессивное состояние, вызванное хроническим одиночеством, способно даже привести к патологическим отклонениям в психике человека. Например, встретив незнакомую женщину, вы можете испытать обостренное чувство новизны. Я очень надеюсь, что это чувство расшевелит вас и поможет настроиться на рабочий лад. Еще один момент, который мне хотелось бы сразу прояснить, — не надейтесь, что сможете как-либо заинтересовать меня. Даже несмотря на то, что в узких полицейских кругах вы считаетесь признанным компьютерным гением, господин Цзэн Жихуа.

На лице молодого человека проступило выражение крайнего замешательства. Он смущенно почесал затылок, после чего в прежней развязной манере отшутился:

— Считаю за честь, что такая красавица слышала обо мне.

Му Цзяньюнь на это лишь улыбнулась, после чего, потеряв интерес к парню, переключилась на широкоплечего здоровяка, сидящего напротив нее. От ее пронзительного взгляда, в котором тем не менее не было враждебности, мужчине сделалось не по себе. Он весь напрягся и поспешил отвести взгляд, опустив голову.

— А вы, должно быть, командир спецподразделения Сюн Юань. — Му Цзяньюнь помедлила мгновение, но, не дождавшись какой-либо реакции от собеседника, продолжила: — Вы хороший исполнитель, всегда четко следуете приказам. Также вы создаете впечатление человека, с которым легко работать в команде, на которого в любой ситуации можно положиться.

Сюн Юань поднял голову, приободренный. Было очевидно, что такая краткая оценка коллеги его полностью устроила.

— Что до вас, начальник Хань… — Му Цзяньюнь ненадолго замолчала, задумчиво глядя на Хань Хао и тщательно обдумывая формулировку. — В вас есть твердость и решительность, которыми должен обладать любой руководитель. Если вы что-то для себя решили, то мнения других уже не принимаете в расчет. В этом есть свои плюсы и минусы. Однако ваш помощник, наоборот, преисполнен любознательности и желания докопаться до сути проблемы. С его помощью вы сможете воспринять точку зрения, отличную от вашей, взглянуть на ситуацию под другим углом. В каком-то смысле из вас может получиться отличный тандем.

Хань Хао никак это не прокомментировал, отделавшись нейтральным «а-а», словно не придав особого значения такой своей оценке со стороны. Не сводя напряженного взгляда с Ло Фэя, он заметил:

— Профессор Му, похоже, вы забыли об одном человеке.

— Вы намекаете на офицера Ло? — Му Цзяньюнь еле заметно улыбнулась. — Похоже, что его что-то сильно тревожит. К тому же причина его беспокойства непосредственным образом связана с документами, лежащими перед вами. В его глазах я вижу отчаянное горе, смешанное с гневом, а еще… прошу прощения за прямоту, неконтролируемый страх.

Когда Му Цзяньюнь заговорила, Ло Фэй сразу попал под прицел изучающих взглядов всех присутствующих. Но сказанное ею поразило его даже больше, чем остальных. Психологический анализ его коллег, который она только что продемонстрировала, был безусловно впечатляющим, но все же основывался на оценке их слов и поступков. Ничего принципиально нового, что не мог бы заметить любой наблюдательный человек, Му Цзяньюнь не сказала. Однако то, что она смогла с такой точностью считать эмоции лишь по взгляду человека, — совсем другое дело, таким талантом обладает не каждый! Впрочем, Ло Фэй быстро оправился от удивления. Его взгляд, обращенный на Му Цзяньюнь, стал цепким и пронизывающим.

Но сама Му Цзяньюнь просто отвела взгляд, не вступая с Ло Фэем в зрительный контакт.

— Так. Давайте переходить к делу, — недовольно проворчал Сюн Юань, положив конец молчаливой битве взглядов между этими двумя.

Хань Хао согласно кивнул, приняв строгий и торжественный вид.

— Итак, приступим к официальной части совещания. Коллеги, все вы прибыли сюда, получив приказ от руководства, поэтому не будем тратить время на любезности. Объявляю о повторном создании специальной следственной группы номер четыреста восемнадцать, в состав которой включены все присутствующие. Я назначен руководителем группы. Вопросы?

Цзэн Жихуа, почесав кончиком карандаша свой висок через спутанные волосы, с ноткой удивления спросил:

— Специальная следственная группа номер четыреста восемнадцать? Я полагал, что это будет специальная следственная группа номер десять двадцать один.

Сюн Юань и Му Цзяньюнь, нахмурившись, также повернулись к Хань Хао с немым вопросом на лицах.

— Полагаю, все слышали новость об убийстве офицера Чжэн Хаомина. Это тоже одна из причин, по которой вас в срочном порядке откомандировали в отдел уголовного розыска. Но, возможно, вы не знаете, что подобное жестокое нападение на полицейского в нашем городе происходит не впервые, — глухо произнес Хань Хао и бросил короткий взгляд на Инь Цзяня. Тот понял намек и включил проектор, стоявший на столе. Тут же на белой стене напротив появился первый снимок.

Это была старая цветная фотография, краски на которой уже частично поблекли. Но от жуткой кровавой картины, запечатленной на снимке, до сих пор бросало в дрожь. В лужах крови, залившей все пространство вокруг, — труп мужчины. Поскольку убитый лежал ничком, его лица не было видно.

— Это дело об убийстве, которое произошло восемнадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, — начал комментировать изображение Хань Хао. — Убитый — Сюэ Далинь, мужчина, сорок один год, занимал пост заместителя начальника Управления общественной безопасности Чэнду.

За исключением Ло Фэя, все присутствующие были шокированы, узнав, какое положение занимал этот человек. Был убит член руководства Управления общественной безопасности! Сколько бы времени ни прошло с тех пор, информация о преступлении подобного рода неизменно вызывала сильную реакцию.

— То, что вы видите, — это место преступления. Потерпевший был убит в гостиной собственного дома. На теле были обнаружены множественные ранения, нанесенные острым колющим предметом; смертельный удар — в область шеи. Была повреждена аорта, смерть наступила от потери крови. В день убийства потерпевший был дома один: его жена уехала в командировку, а единственная дочь находилась в общежитии вуза. На месте преступления не было обнаружено отпечатков пальцев и следов обуви убийцы. Единственная улика, сохранившаяся на сегодняшний день, — вот эта записка.

Инь Цзянь быстро промотал несколько снимков с места преступления, после чего на экране проектора появилась фотография записки, про которую говорил Хань Хао. Взглядам присутствующих предстал листок бумаги с несколькими рядами аккуратных иероглифов:


«Извещение о вынесении смертного приговора

Осужденный: Сюэ Далинь

Преступление: злоупотребление служебным положением, взяточничество, связи с мафией

Дата казни: 18 апреля

Исполнитель: Eumenides»


Записка была написана ручкой, красивым почерком в стиле, копирующем стандартный шрифт для написания иероглифов, так что сразу и не отличишь от напечатанного текста.

— Это… оставил преступник? — озвучила пришедшую в голову догадку Му Цзяньюнь, опередив своих коллег.

Хань Хао не ответил ей напрямую, продолжив излагать информацию по делу:

— Полиция обнаружила эту записку на столе потерпевшего. На основании других улик удалось выяснить, что она попала в дом потерпевшего в конверте без подписи, доставленном за два дня до преступления.

— Специальная следственная группа номер четыреста восемнадцать… Вот, значит, как. Однако почему я никогда не слышал о таком громком деле? — Говоря, Цзэн Жихуа обернулся посмотреть на коллег, сидящих рядом. За исключением Ло Фэя, который с горькой усмешкой покачал головой, на лицах всех остальных было написано недоумение.

— Я тоже узнал о нем совсем недавно, — пояснил Хань Хао. — Информация о деле была засекречена, особенно в системе Управления общественной безопасности, чтобы не допустить паники. Расследование этого дела специальная следственная группа вела в обстановке строжайшей секретности. Офицер Чжэн Хаомин был одним из ее членов.

Несколько человек в кабинете не смогли сдержать возгласа удивления, осознав связь между этими двумя убийствами полицейских, совершенными с перерывом в восемнадцать лет. Цзэн Жихуа, напротив, издал ироничный смешок и с легкой насмешкой сказал:

— Если судить по тому, что мы имеем сейчас, это дело так и не было раскрыто? Ха, в секретных расследованиях, судя по результатам, есть свои недостатки… На самом деле, к чему устраивать такой шум и напрягаться, пусть даже и был убит начальник Управления общественной безопасности?

Сюн Юань, нахмурившись, бросил косой взгляд на Цзэн Жихуа, явно раздраженный его поведением. Но тот продолжал сидеть по-прежнему невозмутимо, сохраняя маску полного безразличия на лице.

Хань Хао тоже пристально посмотрел на парня. И хотя он не отреагировал на его реплику, в его взгляде угадывалось скрытое напряжение. Он сделал глубокий вдох и ровным тоном продолжил:

— Дело не только в том, что был убит начальник Управления общественной безопасности; были и другие жертвы. Инь Цзянь, промотай дальше.

Изображение на стене сменилось другим. Огромное пустое помещение в каком-то заброшенном здании, обезображенное следами страшного пожара. Все было разбросано в полнейшем беспорядке и покрыто копотью.

Ло Фэя, до сих пор хранившего молчание, словно ударило током. Он вздрогнул всем телом и плотно сжал губы, пытаясь сдержать бушующие внутри эмоции.

— Что это за место? — Это снова был Цзэн Жихуа, не умевший держать язык за зубами. — Начальник Хань, где те пострадавшие, о которых вы говорили?

— Погибшие здесь, здесь… — Хань Хао лазерной указкой очертил несколько мест на изображении. Его голос помрачнел, наполнился пугающими нотками. — И здесь, повсюду…

Ло Фэй так сильно сжал кулаки, что на тыльной стороне рук проступили вены. Все остальные круглыми от шока глазами всматривались в снимок, но было сложно разглядеть что-то конкретное на этой расплывчатой и темной фотографии.

Хань Хао, глянув на Инь Цзяня, распорядился:

— Укрупни нижний фрагмент изображения.

Инь Цзянь кивнул. По щелчку мышки перед глазами присутствующих появилось увеличенное изображение той части снимка, про которую говорил Хань Хао. В кабинете мгновенно воцарилось молчание. Даже у Цзэн Жихуа перехватило дыхание, когда он наконец разглядел потерпевшего — точнее, разорванное на куски тело.

Возможно, это уже нельзя было назвать трупом, более точным было бы сказать «куски плоти». Только по внешним очертаниям можно было различить, что из этого являлось туловищем и конечностями человека, а что — поврежденной до неузнаваемости головой.

Смотреть на это изувеченное тело было просто невыносимо, от одного вида ужас пробирал до самых костей. А что, если эти человеческие останки принадлежали бы самому близкому вам человеку? Например, лучшему другу или любимому, ближе которого нет? Что бы вы тогда чувствовали? Как смогли бы соединить между собой два образа: его, совсем недавно живого и счастливого, и этот безжизненный обугленный труп?

Именно эти переживания в данный момент терзали Ло Фэя.

Но он вовсе не избегал смотреть на эту ужасную фотографию; наоборот, его взгляд был прикован к снимку. Горе, ледяным комом сдавливающее грудь Ло Фэя, постепенно сменялось пылающим гневом.

Гневом, адским пламенем пожирающим его изнутри.

В это время за ним тайком наблюдала пара зорких глаз, словно желая найти в этом исполненном гнева взгляде ключ к разгадке тайны.

Наконец давящая гробовая тишина в кабинете была прервана голосом Хань Хао:

— То, что вы сейчас увидели, — место преступления, совершенного также в восемьдесят четвертом году. В то время данное здание в пригороде было заброшенным складом химического завода. Восемнадцатого апреля, в тот же день, когда был убит Сюэ Далинь, на складе прогремел взрыв. Вспыхнувший огонь перекинулся на хранящиеся там химикаты, сильный пожар охватил все здание. В результате взрыва два человека скончались, один получил серьезные травмы. По ходу расследования выяснилось, что оба погибших были курсантами Полицейской академии провинции Сычуань.

Инь Цзянь поколдовал над проектором, и на стене появилась поясная фотография молодого парня. Он был весьма привлекательной наружности, жизнерадостный и бойкий, в уголках его губ таилась самоуверенная улыбка. На нем была форма полицейской академии старого образца.

— Это один из погибших — Юань Чжибан, курсант Полицейской академии провинции Сычуань по специальности «криминалистика», поступивший туда в восемьдесят первом году. — Говоря это, Хань Хао не сводил изучающего взгляда с лица Ло Фэя. Остальные уже имели некое представление о биографии последнего, так что тоже, один за другим, переключили на него свое внимание.

Ло Фэй глубоко вздохнул и хрипло произнес:

— Он был моим соседом по комнате и лучшим другом.

— Да, имеющиеся материалы это подтверждают. — Хань Хао подал знак Инь Цзяню, чтобы тот снова сменил кадр.

На следующей фотографии также был курсант в форме полицейской академии, только на этот раз — очаровательная девушка. Ее длинные волосы были собраны в высокий узел на затылке. В глазах горел задорный огонек, и хотя снимок был старым, невозможно было не заметить проницательность в ее взгляде.

У Ло Фэя дернулся кадык, как будто что-то застряло в горле. Он смотрел не отрываясь на фотографию девушки, словно пребывая в трансе.

— Это другой погибший: Мэн Юнь, курсант Полицейской академии провинции Сычуань по специальности криминальная психология, поступившая туда в восемьдесят первом году. По имеющимся данным, при жизни Мэн Юнь и офицер Ло Фэй состояли в близких отношениях… — Хань Хао сделал паузу, после чего добавил: — Или, если говорить прямо, погибшая была девушкой Ло Фэя.

Эти слова явно затронули больную точку в сердце Ло Фэя. Не выдержав, он закрыл глаза, словно пытаясь таким образом укрыться от нестерпимой боли, разрывающей его изнутри.

Все, кто был в кабинете, сразу встрепенулись. Никто и предположить не мог, что это давнее, покрытое пылью времени трагическое событие настолько близко коснулось приехавшего издалека полицейского, сидящего сейчас рядом с ними. Сюн Юань украдкой тяжело вздохнул. Цзэн Жихуа с жадным любопытством уставился на Ло Фэя; было непонятно, какие мысли роились в голове у парня в этот момент. Му Цзяньюнь, покосившись на Ло Фэя, затем устремила долгий взгляд на фотографию. Казалось, она всерьез заинтересовалась этой давно погибшей девушкой.

— Ладно, тогда каким образом произошел тот взрыв? — не сдержался Цзэн Жихуа, повернувшись к Хань Хао.

— У меня здесь есть данные, но они по большей части основаны на показаниях офицера Ло. Пусть он сам все расскажет. В любом случае услышать информацию непосредственно от него будет намного полезнее, чем довольствоваться моим пересказом фактов, как вы считаете? — Хань Хао на словах спрашивал мнения остальных, но намек был абсолютно очевиден. Он в упор смотрел на Ло Фэя и свою фразу произнес властным, не терпящим отказа тоном.

Ло Фэй скрыл лицо за переплетенными ладонями и начал массировать виски большими пальцами. Он делал это медленно, но в полную силу. Спустя минуту, когда офицер отвел ладони от лица, его прежде тусклый скорбный взгляд оживился, в глаза вернулся блеск. Сейчас Ло Фэй снова стал полицейским, одним из членов специальной следственной группы, а не просто обычным человеком, пережившим личную трагедию восемнадцать лет назад.

После этого он начал свой рассказ. Хотя с той поры прошло немало времени, но воспоминания о тех событиях остались такими же яркими и четкими, словно их навсегда высекли в его памяти.

— В восемьдесят четвертом году я был на третьем курсе Полицейской академии провинции Сычуань, обучаясь по специальности «криминалистика». Эта трагедия произошла накануне выпускного. Наш курс к тому времени уже проходил практику в различных учреждениях. Но в воскресенье восемнадцатого апреля, в тот самый день, все вернулись в академию и занимались кто чем. В тот день после обеда у меня была сверхурочная смена, внешний выезд. Юань Чжибан куда-то в одиночку отправился из общежития. По его словам, он собирался встретиться с каким-то другом по переписке. Я же пригласил Мэн Юнь сходить вечером поужинать и оставил ей ключи от общежития, где она, придя заранее, должна ждать меня. Примерно в полчетвертого я вернулся в общежитие после окончания смены и обнаружил, что дверь в комнату не заперта, а Мэн Юнь нигде нет. На двери на видном месте висела записка, которую она оставила мне.

— Эта записка? — Хань Хао вынул пластиковый пакет для вещественных доказательств, демонстрируя хранящийся в нем листок бумаги. Получив утвердительный кивок от Ло Фэя, он громко зачитал: «Срочно свяжись со мной по рации».

— В то время и стационарные телефоны еще не были распространены, что уж говорить про пейджеры и мобильные телефоны… — начал объяснять Ло Фэй. — Однако я изучал радиоэлектронику и своими руками сделал базовый передатчик и две портативные рации. Мы часто разговаривали по ней с Мэн Юнь. Сигнал действовал на расстоянии порядка десяти километров. Но в тот день я не взял рацию с собой на работу. Поэтому, как только увидел сообщение от Мэн Юнь, сразу подумал, что произошла какая-то чрезвычайная ситуация и она была вынуждена срочно уйти. Вместе с тем Мэн Юнь надеялась как можно скорее со мной связаться. Тогда я сразу включил передатчик и сделал вызов на определенной частоте, но ответа не было.

— Почему не было ответа? — тут же спросил Хань Хао.

Ло Фэй удрученно помотал головой.

— Это всего лишь простейшая рация. Нередко случалось, что сигнал был неустойчивым или пропадал, или мешали помехи, или нужная частота была занята… У меня не было другого выхода, кроме как оставаться в комнате и ждать. И пока ждал, я обнаружил вскрытое анонимное письмо на столе.

Хань Хао вынул другой пластиковый пакет с письмом. Ло Фэй кивнул:

— Да, это оно.

Поскольку это письмо было крайне важным вещественным доказательством, была сделана его электронная копия. Инь Цзянь тотчас поставил на проекторе этот снимок, чтобы все могли увидеть.

Содержание письма вызывало стойкое ощущение дежавю. Снова несколько рядов иероглифов в стиле, копирующем стандартный печатный шрифт.


«Извещение о вынесении смертного приговора

Осужденный: Юань Чжибан

Преступление: распутное поведение. Бросил девушку после того, как она от него забеременела, в результате та покончила жизнь самоубийством

Дата казни: 18 апреля

Исполнитель: Eumenides»


Еще одно извещение о вынесении смертного приговора? Это дало толчок к размышлениям каждому из присутствующих. Логические связи между несколькими убийствами понемногу стали вырисовываться.

— Какова была ваша первая реакция на это письмо? Сюэ Далин был убит утром того же дня, вы уже знали об этом? — задал несколько вопросов подряд Хань Хао.

— Тогда я еще ничего не знал об убийстве, которое произошло тем утром. — Ло Фэй некоторое время колебался, прежде чем продолжить. — Впрочем, как только я проглядел письмо, мною сразу овладело дурное предчувствие. Этот странный текст и внезапное исчезновение Мэн Юнь не предвещали ничего хорошего.

Хань Хао бегло сверился с материалами дела, лежащими перед ним.

— Но вы ничего не предприняли, а продолжили ждать в своей комнате вплоть до того момента, пока не удалось установить связь с Мэн Юнь — то есть целых полчаса.

Ло Фэй молча утвердительно кивнул.

— Почему вы не вызвали полицию? И это притом что сразу почувствовали неладное…

— Я вовсе не думал, что из-за такого дела стоит вызывать полицию, — прямо ответил Ло Фэй.

Действительно, если тогда он еще не знал о произошедшем утром убийстве, то у него не было серьезных оснований для беспокойства. Стоило ли поднимать шум и ставить на уши полицию по такому смешному поводу, как анонимное письмо? Это было похоже на чью-то злую шутку.

— Ладно. — Хань Хао, по-видимому, принял объяснения Ло Фэя. — Расскажите о том, что произошло далее.

— Все это время я держал передатчик и рацию включенными, ожидая вестей. Прошло примерно полчаса, когда пришел ответный сигнал. Я услышал голос Мэн Юнь.

— Что она сказала?

Ло Фэй закрыл глаза и нахмурился, пытаясь мысленно возвратиться в тот момент, после чего ответил:

— Она сказала, что находится рядом с Юань Чжибаном. Ее голос был крайне взволнованным, поскольку она обнаружила Юань Чжибана на каком-то заброшенном складе, скованным цепью. К тому же к его телу была прикреплена бомба с часовым механизмом, которая вот-вот должна была взорваться.

— Каким образом они оказались вместе? — вставила свой вопрос Му Цзяньюнь.

— Должно быть, когда Мэн Юнь пришла в общежитие и обнаружила анонимное письмо, адресованное Юань Чжибану, то сразу отправилась на его поиски.

— Должно быть? — Му Цзяньюнь не удовлетворилась таким расплывчатым ответом собеседника. — Вам так сказала Мэн Юнь или это ваши собственные догадки?

— Это мое собственное предположение.

— Каковы были отношения между Мэн Юнь и Юань Чжибаном? — Увидев, что собеседник несколько сбит с толку, Му Цзяньюнь добавила: — Я имею в виду, у кого была более тесная дружба: у Мэн Юнь с Юань Чжибаном или у вас с ним?

— Разумеется, у меня с Юань Чжибаном отношения были ближе. Тогда он был моим лучшим другом. Мэн Юнь с Юань Чжибаном познакомились только потому, что оба общались со мной, вот и всё.

— Тогда почему Мэн Юнь пошла искать Юань Чжибана? А вы, более близкий для Юань Чжибана человек, прочитав то же самое анонимное письмо, остались ждать в общежитии? Мне это кажется немного странным. — Му Цзяньюнь неотрывно смотрела на Ло Фэя, ожидая его разъяснений.

Тот, совсем не ожидавший подобного вопроса, замер в растерянности.

— М-м… я тоже не знаю, как это объяснить… возможно, женская интуиция — она острее почувствовала нависшую опасность…

— Почему она не вызвала полицию?

Ло Фэй отвел глаза, избегая взгляда Му Цзяньюнь.

— Я не знаю.

— Тогда как она нашла Юань Чжибана? — продолжала забрасывать вопросами собеседника Му Цзяньюнь.

Ло Фэй выдавил из себя кривую усмешку и отрицательно мотнул головой. Его ответ был все тем же:

— Я не знаю.

— Вы ее не спрашивали? — На лице Му Цзяньюнь было написано искреннее непонимание. — Эти вопросы — первое, что приходит на ум.

— Возможно, тогда у офицера Ло не было времени спрашивать об этом. — Хань Хао, до сего момента отстраненно наблюдавший за перепалкой между Ло Фэем и Му Цзяньюнь, решил наконец вмешаться и вернуть разговор в основное русло. — По имеющимся у меня данным, когда наконец удалось связаться с Мэн Юнь, таймер показывал, что осталось уже менее трех минут до взрыва бомбы, так?

— Верно, — твердо ответил Ло Фэй. — Все оставшееся время мы обсуждали только как обезвредить бомбу.

— Что это была за бомба? — с профессиональным интересом в голосе спросил Сюн Юань. Как у командира спецподразделения, у него были обширные знания и опыт в области криминалистической взрывотехники.

— Я сам ее не видел, — сказал Ло Фэй, обернувшись к Хань Хао. — Но, полагаю, в материалах начальника Ханя содержится подробная информация с места взрыва.

Хань Хао порылся в папке с материалами и вытащил один файл, после чего передал его Сюн Юаню. Тот достал нужные документы из файла и погрузился в чтение. Ло Фэй тем временем продолжил:

— Тогда я мог представить примерную картину происходящего лишь со слов Мэн Юнь: Юань Чжибан был прикован наручниками к железной раме на складе. Бомба была напрямую присоединена к наручникам. Если б мы попытались снять бомбу или наручники, скорее всего, произошел бы взрыв.

— Да, — Сюн Юань кивнул. — Ее нельзя снять, только обезвредить… Вы разбираетесь во взрывотехнике?

— Можно сказать, что имею некое представление. В полицейской академии я посещал факультативные занятия, посвященные именно этой теме. Юань Чжибан также изучал этот предмет. На самом деле, когда удалось установить связь, Мэн Юнь, следуя его инструкциям, уже вскрыла внешний корпус бомбы. Оставалось только перерезать ведущий к детонатору провод — и угроза миновала бы.

— Перерезать провод не составляет труда, однако… — Сюн Юань слегка нахмурил лоб. — Из материалов по делу следует, что взрывник установил фальшивый провод.

Губы Ло Фэя исказила горькая усмешка.

— Это правда. Мэн Юнь действительно сказала мне, что есть два провода: красный и синий. Оба провода переплетали друг друга и ничем, помимо цвета, не отличались. Концы проводов прятались в герметичной коробке с блоком управления.

— В этом случае все становится на порядок сложнее. Невозможно понять, где фальшивый провод, а где тот, что ведет к детонатору. — Сюн Юань, хотя сам не был непосредственным участником тех событий, прокручивал в голове эту ситуацию и, казалось, тоже мучился неразрешимой задачей. — Так мало времени… Нужно перерезать провод, ведущий к детонатору; но если перерезать фальшивый провод, то это может спровоцировать преждевременный взрыв.

Цзэн Жихуа энергично потряс головой.

— Я понял. То есть нужно перерезать один из двух проводов: либо красный, либо синий. Вероятность удачного исхода составляет пятьдесят на пятьдесят. Хе-хе, довольно интересно… Это как двоичная система в компьютерах: ноль и один обозначают «нет» и «да». Из них можно выбрать только что-то одно. Причем результатом будут два диаметрально противоположных исхода, в виде спасения или гибели двух людей. Крайне непростой выбор… Если б я был там, то предпочел бы красный провод, а вы?

Подначки Цзэн Жихуа прозвучали абсолютно неуместно, и на лицах всех присутствующих тут же проступило неодобрение. А Ло Фэя его слова задели за живое; сознание помутилось, а в ушах раздался тот звук динамика передатчика из его прошлого, навсегда запечатлевшийся в памяти…

* * *

— Ж-ж-ж… — Скрежет радиопомех терзал уши Ло Фэя подобно напильнику. Через какофонию звуков прорывался испуганный женский голос. И хотя с того момента прошло немало лет, этот голос до сих пор стоял в его ушах.

Но было в этом родном голосе что-то чуждое, незнакомое ранее: из-за чрезмерного напряжения он звучал немного хрипло, перемежаясь со сдавленными всхлипами.

Это был голос Мэн Юнь. Ло Фэй всегда считал ее волевой девушкой, с которой никто не мог сравниться по силе духа. Но в тот момент она открылась со своей слабой стороны.

— Скорее скажи мне, какой провод? Красный или синий? Ну же! — Мэн Юнь едва не плакала от отчаяния.

Ответ Ло Фэя прозвучал растерянно и беспомощно:

— Я не знаю.

— Нет, скажи мне! Умоляю тебя… нет времени!

— Зачем ты у него спрашиваешь! Распознать нужный провод не сможет никто, — донесся нервный и отчаянный голос Юань Чжибана.

— Ло Фэй! Какой провод? Говори скорей! Осталась всего одна минута!

— Откуда я могу знать? Я даже не вижу бомбу…

— Оставь меня, Мэн Юнь, уходи скорее! — Юань Чжибан уже потерял надежду. Хотя шансы на спасение составляли пятьдесят на пятьдесят, его мужское воспитание не позволяло втянуть во все это Мэн Юнь и поставить под угрозу ее жизнь.

— Нет, я не уйду. — Мэн Юнь была непреклонна. Затем ее голос стал громче: очевидно, она поднесла рацию к лицу. — Ло Фэй, я должна перерезать один из проводов. Скажи мне, красный или синий?

Ее слова звучали одновременно и как мольба, и как ультиматум.

Голос Ло Фэя тоже охрип от напряжения:

— Я правда не знаю.

— Ха… — донесся мрачный смешок Мэн Юнь. Затем она начала обратный отсчет. — Три… два…

Ее дыхание потяжелело, участилось, пронзая сердце Ло Фэя дробью радиосигналов.

— Нет, не надо, подожди! — заорал он.

— Красный или синий? Решай! Времени нет! — отчаянно молила Мэн Юнь, словно схватившись за спасительную соломинку.

Голова Ло Фэя словно налилась свинцом и, казалось, была готова лопнуть от напряжения. В конце концов он крикнул:

— Красный, режь красный!

— Красный, я поняла, — еле слышно прошептала Мэн Юнь на том конце, словно скинула с плеч тяжелую ношу.

Красный… Никто не смог бы объяснить, почему Ло Фэй сделал именно такой выбор. Включая его самого.

Затем для Ло Фэя наступило тревожное, томительное ожидание. Он сходил с ума от осознания собственной абсолютной беспомощности. В голове образовалась пустота, вытеснившая все мысли.

Несколько секунд ожидания, казалось, тянулись целую вечность.

Наконец из динамика рации донесся короткий, почти неуловимый для уха звук взрыва. Сигнал пропал.

* * *

Ло Фэй полностью погрузился в свои воспоминания. Люди вокруг продолжали что-то говорить, но их слова не доходили до его сознания. Очень скоро присутствующие заметили отстраненность Ло Фэя.

— Офицер Ло, офицер Ло! — несколько раз обратился к нему Хань Хао, с каждым разом повышая голос, пока не вывел того из глубокого оцепенения.

Ло Фэй встряхнулся и быстро переключил внимание на происходящее вокруг. Выдавив из себя слабую улыбку, он произнес:

— Извините, начальник Хань. Продолжайте.

Хань Хао взглядом выразил свое недовольство тем, что Ло Фэй на некоторое время выпал из общего разговора. Затем он перевел взгляд на документы, которые держал в руках.

— Хорошо, давайте я расскажу о последующих событиях. Согласно архивным записям, вы по рации инструктировали Мэн Юнь, как обезвредить бомбу. Следуя вашим указаниям, Мэн Юнь разрезала красный провод, что спровоцировало преждевременный взрыв, так?

Ло Фэй закрыл глаза и с крайне удрученным видом кивнул головой.

— На каком основании вы решили, что именно красный провод ведет к часовому механизму?

Ло Фэй застыл на мгновение, после чего невнятно пробормотал в ответ:

— Не было никаких оснований, это была просто… интуиция…

Сюн Юань неодобрительно покачал головой. Принимать решения в такой ответственный момент, когда на кону стоит жизнь и смерть людей, лишь на основе интуиции — это как-то слишком по-детски. Но, хорошенько все обдумав, он был вынужден признать, что в такой экстренной ситуации, в которой оказался тогда Ло Фэй, у него просто не оставалось другого выбора. Сидящий рядом с ним Цзэн Жихуа сохранял все тот же непокорный вид. Он бросил на Ло Фэя сочувствующий взгляд и издал короткий смешок с изрядной долей самоиронии.

— Хе-хе, факты в который раз подтверждают, что мужская интуиция — это полный бред.

— Раз у вас не было никаких оснований, то почему вы дали такое указание Мэн Юнь? Если б она решала сама, возможно, вероятность удачного исхода была бы выше, — продолжил расспрос Хань Хао, сверля взглядом Ло Фэя.

— Ей-то как решать? — Тот горько усмехнулся. — В обезвреживании бомб она абсолютно не разбиралась.

— Так у нее вероятность правильного решения тоже была пятьдесят на пятьдесят, уж точно не меньше вашей. Почему вы решили продавить свою точку зрения? Мэн Юнь была там, на месте, а вы знали о ситуации лишь с ее слов. Даже если не было другого варианта, кроме как действовать интуитивно, то все равно это решение должна была принять она. Почему же вы указывали ей? — продолжал допытываться Хань Хао, беспощадно критикуя действия Ло Фэя. Его взгляд излучал агрессию и напор.

В голове Ло Фэя царил полный сумбур. Он малодушно уклонился от взгляда собеседника, зная, что ему нечего противопоставить прозвучавшим обвинениям. Слова Хань Хао оказались метким ударом в самое слабое его место.

«Если б Мэн Юнь сама принимала решение, то какой провод она разрезала бы? Зачем нужно было продавливать свое ничем не обоснованное мнение?» Эти вопросы неотступно мучили Ло Фэя на протяжении уже восемнадцати лет.

А что самое ужасное, он и сам не знал ответы на эти вопросы.

Му Цзяньюнь долгое время молчала, пристально наблюдая за Ло Фэем. Но теперь она решила вмешаться в разговор, как бы помогая ему выйти из затруднительного положения:

— Может быть, нам не стоит зацикливаться на такого рода моментах? С точки зрения психологического анализа действия офицера Ло в тот момент можно классифицировать как поведение человека в экстремальной ситуации. После того как все закончилось, мы сами порой не можем объяснить свои поступки. Почему он сделал именно так? Ответа нет. Потому что в тот момент у него просто не было времени все обдумать. В такие минуты решения принимаются инстинктивно и могут сильно варьироваться в зависимости от характера человека.

После этих слов Ло Фэй испытал огромное облегчение, словно частично сбросив тяжелый груз вины. Он признательно глянул на Му Цзяньюнь, наткнувшись на встречный взгляд, цепкий и изучающий. В нем читалось желание разгадать его самые сокровенные мысли.

Хань Хао коротко кивнул.

— Хорошо. Давайте вернемся к сути дела. Перейдем к обстановке на месте взрыва. По данным, полученным от местных жителей, время взрыва — начало пятого. Радиус действия ударной волны составил двести метров, звук взрыва был слышен на расстоянии пяти километров. Поскольку на том заброшенном складе хранилось большое количество химикатов, в результате взрыва произошло возгорание. Мэн Юнь и Юань Чжибан погибли мгновенно. Был еще один пострадавший, случайно оказавшийся неподалеку; он получил сильнейшие ожоги и был госпитализирован в критическом состоянии.

Еще один пострадавший? Ло Фэй, на секунду обомлев, не удержался от вопроса:

— На месте происшествия был кто-то еще?

— Так записано в архивных документах. И хотя этот человек чудом выжил, он не смог сообщить ничего существенного… Итак, касательно дела восемнадцатилетней давности пока остановимся на этом. Инь Цзянь сделает копии соответствующих материалов и вручит каждому, чтобы вы могли детально изучить их позже. А сейчас… — Хань Хао обернулся к Цзэн Жихуа: — Коллега Цзэн, расскажите, что вам удалось узнать.

Цзэн Жихуа, расплывшись в улыбке, поправил очки.

— Наверное, не все знают, кто я такой. Тогда я сначала представлюсь. Меня зовут Цзэн Жихуа, я технический директор группы надзора и проверки интернет-безопасности Департамента общественной безопасности провинции Сычуань.

Ло Фэй сначала не поверил своим ушам. Этот парень выглядел абсолютно несерьезно. Кто бы мог подумать, что он занимает такое весомое положение в Департаменте?

— Где-то неделю назад, а именно четырнадцатого октября, Чжэн Хаомин обратился ко мне с просьбой по моей специализации. — Заговорив о деле, Цзэн Жихуа полностью преобразился, став серьезным и сосредоточенным. — В Сети появилась странная публикация. Офицер Чжэн надеялся, что с помощью специальных программ мне удастся определить, кто ее отправил.

Инь Цзянь вывел через проектор скриншот интернет-страницы. Это был тот самый пост, который Ло Фэй обнаружил в интернет-кафе, — отправленный с аккаунта Eumenides «Призыв к смертной казни». Совершенно очевидно, что эта публикация имела самое непосредственное отношение к «Извещению о вынесении смертного приговора», которое фигурировало в деле об убийстве восемнадцатилетней давности.

— И что вам удалось найти? — нетерпеливо спросил Ло Фэй.

— Сообщение было отправлено пятого октября в четырнадцать одиннадцать из местного интернет-кафе «Цянхуэй». Оно было опубликовано на крупнейшем общественном интернет-форуме города. На тот момент, когда Чжэн Хаомин обратился ко мне, это сообщение уже вызвало огромный ажиотаж, собрав четыре тысячи пятьсот двадцать два просмотра и сто пятьдесят два ответных сообщения от ста тридцати трех интернет-пользователей. — Цзэн Жихуа излагал четко и логично, приводя конкретные данные.

Инь Цзянь задвигал мышкой, перетаскивая изображения, после чего на экране проектора один за другим стали появляться комментарии самого разного содержания. Некоторые называли отправителя психом, другие подозревали, что это чья-то злая шутка. Но были и те, кто в самом деле написал в своих ответах имена людей, чьей «казни» они хотели бы. Указываемые ими проступки виновных поражали своим многообразием.

— Отправитель опубликовал сообщение из интернет-кафе, очевидно, желая остаться анонимным, — продолжил Цзэн Жихуа, пока остальные просматривали многочисленные комментарии. — Посещение интернет-кафе в Чэнду регулируется не так жестко, и выяснить, кто пользовался конкретным компьютером примерно десять дней назад, практически нереально. По просьбе офицера Ло я активировал систему контроля и мониторинга в Интернете, настроив поиск по определенным параметрам. Каждый раз, когда кто-то просматривал последние комментарии к этой публикации, запускалась автоматическая проверка и фиксировался сетевой адрес пользователя. Если адрес принадлежал одному из Интернет-кафе Чэнду, то я сразу извещал офицера Чжэна. Тот, в свою очередь, отправлялся с фотоаппаратом на указанное место для сбора возможных улик.

— Да, хорошая задумка. — Ло Фэю не понадобилось много времени, чтобы понять суть плана. — Раз уж отправитель опубликовал это сообщение, рассчитывая на определенную реакцию, он должен был регулярно проверять последние комментарии под ним. Он крайне осмотрителен и выбрал для этого Интернет-кафе, чтобы не скомпрометировать себя. Действуя согласно вашему плану, офицер Чжэн мог выследить его в огромной массе Интернет-пользователей.

— Именно на это мы и рассчитывали. Правда, подробности расследования офицер Чжэн мне не сообщил. О событиях восемнадцатилетней давности я тогда тем более ничего не знал. — Цзэн Жихуа болезненно скривился. — Я и предположить не мог, какими серьезными последствиями в конечном счете обернется эта затея.

Никому не нужно было объяснять, что под так называемыми «серьезными последствиями» имелось в виду недавнее убийство. Все присутствующие были людьми неглупыми и быстро пришли к определенным выводам. Му Цзяньюнь не выдержала первой:

— Неужели офицер Чжэн был убит из-за этого? С высокой долей вероятности получается, что у него уже была фотография того отправителя, и его просто убрали как свидетеля?

— На месте преступления мы обнаружили фотоаппарат офицера Чжэна; несколько фотографий оттуда были удалены. У нас есть основания полагать, что это и было основной целью преступника, — невозмутимым тоном сказал Хань Хао, кратко резюмируя доклад Цзэн Жихуа. Во время речи он бросил на Ло Фэя короткий нечитаемый взгляд, вынужденно признавая, что тот пришел к тем же выводам намного раньше них.

Сюн Юань досадливо нахмурился.

— Фотографии были удалены? Получается, улики, которые нашел офицер Чжэн, полностью утеряны?

Цзэн Жихуа презрительно усмехнулся:

— Этот тип, может, профессиональный убийца и подрывник, но вот в цифровых технологиях он не шарит. Если взять цифровой фотоаппарат, то, просто удалив снимки, вы не сотрете информацию об изображении, хранящуюся во внутренней памяти камеры. Если новые фотографии не забили весь объем памяти, то удаленные фотографии по-прежнему можно восстановить. Разумеется, для этого необходимо использовать специальные программы…

Глаза Ло Фэя загорелись.

— Современные технологии позволяют это сделать?

— Подчиненные мне IT-специалисты приступили к работе, и уже к завтрашнему утру все данные будут восстановлены. — Цзэн Жихуа потер переносицу и с легким самодовольством закончил: — Тогда мы сможем увидеть его истинное лицо.

— Отлично! — Ло Фэй постучал костяшками пальцев по столу, силясь унять волнение, после чего перешел на деловой тон. — Нам нужно заранее подготовиться, подтянуть резервы и предпринять все необходимые меры к его розыску и задержанию. Это крайне опасный противник. Мы должны быть во всеоружии.

— Вам не стоит об этом беспокоиться, — нейтральным тоном ответил Хань Хао, встречаясь взглядом с Ло Фэем. — Оперативной работой будем заниматься я и командир Сюн. Мои люди будут проводить поиск и задержание. Командир Сюн, ваше спецподразделение должно находиться в полной боевой готовности на случай возникновения чрезвычайных ситуаций.

Сюн Юань утвердительно кивнул, поняв его без слов: восемнадцать лет назад преступник уже показал, на что способен, устроив взрыв. Необходимо извлечь уроки из прошлого и быть начеку.

— Тогда в чем состоит моя задача? — бесхитростно спросил Ло Фэй.

Они с Хань Хао некоторое время сверлили взглядами друг друга; затем последний, взвесив «за» и «против», произнес:

— Офицер Ло, строго говоря, то, что происходит в этом городе, лежит вне зоны вашей ответственности. Вас включили в специальную следственную группу исходя из того, что вы являетесь непосредственным очевидцем тех давних событий. Я рассчитываю, что вы заново опросите свидетелей, проходящих по делу восемнадцатилетней давности. Может быть, вам удастся обнаружить новые улики…

Ло Фэй нехотя кивнул.

— Хорошо. — Его собеседник все же был здесь начальником. То, что он не хотел, чтобы другие вмешивались в его работу, вполне объяснимо.

— Начальник Хань, похоже, вы забыли про меня. Я все-таки приехала сюда по вашему специальному приглашению. Неужели для меня не найдется никакого дела? — Эта фраза, конечно же, принадлежала Му Цзяньюнь. Она сказала это полушутливым тоном, растянув уголки губ в легкой улыбке.

— Пока что можете присоединиться к офицеру Ло. Потом для вас будет более важное поручение. — Хань Хао сделал небольшую паузу, прежде чем продолжить. — Собственно говоря, личность преступника в этом деле сама по себе требует тщательного психологического анализа, вы так не думаете?

— Несомненно, — поддержала эту идею Му Цзяньюнь. Однако ее напряженный взгляд в этот момент исследовал Ло Фэя.

## Глава 3


Первая схватка

21 октября 2002 года, 18:25

После осеннего равноденствия дни становились все короче, и когда Ло Фэй устроился в маленькой гостинице при отделе уголовного розыска, за окном практически полностью стемнело.

Наскоро сполоснув лицо, офицер сел за стол и начал просматривать выданные ему копии документов по делу № 418.

Восемнадцать лет назад его несколько раз допрашивали, но он имел лишь смутное представление о том, что конкретно произошло на месте трагедии. Как курсант полицейской академии, в той ситуации Ло Фэй совершил сразу две грубые ошибки. Во-первых, заметив, что происходит что-то подозрительное, он должен был своевременно сообщить об этом в полицию. Во-вторых, не имея понятия о реальном положении дел, он опрометчиво дал ошибочный совет, что повлекло за собой крайне серьезные последствия — провал обезвреживания бомбы и мгновенную смерть двух курсантов. Вследствие этого Ло Фэй, перед которым ранее открывались блестящие карьерные перспективы, был «сослан» в свой родной Лунчжоу, где на десять лет застрял в захолустном полицейском участке Наньминшань.

Но для Ло Фэя крах карьеры был ничем по сравнению со смертью близких ему людей, Юань Чжибана и Мэн Юнь. Торопливый разговор, состоявшийся прямо перед взрывом, навсегда отпечатался в его памяти. В безвыходной ситуации его девушка полностью доверилась ему. Однако именно это доверие невольно послужило спусковым механизмом для бомбы — и в один миг отняло у него двух близких людей: любимую и близкого друга.

Вся дальнейшая жизнь Ло Фэя был отравлена чувством вины. Несмотря на дальнейшие успехи на полицейском поприще, в собственных глазах он был самым обычным неудачником, совершившим фатальную, непоправимую ошибку. И, что самое прискорбное, был лишен возможности лично сразиться с негодяем, одним ударом поломавшим всю его жизнь.

Ло Фэй даже не мог предположить, что спустя восемнадцать лет эта трагическая история получит свое продолжение и что прямо на его глазах будут рассекречены материалы по делу, которые пылились в архиве долгих восемнадцать лет.

Он раскрыл рабочий дневник Чжэн Хаомина, который тот вел по ходу расследования, и вместе с автором записок перенесся в прошлое, в последовавшие за кровавым убийством события.


18 апреля 1984 г., ясно

Это дело о серийных убийствах — крайне редком явлении в новейшей истории Китая.

Утром начальник Управления Сюэ Далинь был убит в собственном доме. Днем произошел взрыв на химическом заводе в восточном пригороде. В результате взрыва погибли два курсанта полицейской академии. Убийства носили крайне жестокий характер, в связи с этим были приняты меры по недопущению утечки информации по данному делу. Была тайно создана специальная следственная группа, в которую вошли лучшие оперативники и специалисты. Мне выпала честь стать одним из ее членов.

Очевидно, убийца был прекрасно осведомлен о способах противодействия расследованию. На присланном им анонимном письме не было обнаружено отпечатков пальцев. То, что послание было написано в стиле, копирующем стандартный шрифт для написания иероглифов, сделало бессмысленным проведение почерковедческой экспертизы. На месте убийства Сюэ Далиня следователи также не обнаружили никаких следов или отпечатков пальцев. Исходя из этого, делаем вывод: после совершения преступления убийца тщательно стер все следы, что указывает на такие черты характера, как хладнокровная расчетливость и осмотрительность.

На втором месте происшествия пожар уничтожил все ценные улики. Техническим экспертам потребовалось два часа, чтобы собрать вместе останки тел двух погибших ребят. Тела обгорели до такой степени, что в некоторых случаях не удалось определить, кому из них принадлежат те или иные останки.

Удивительной удачей стало то, что на месте происшествия был обнаружен уцелевший, хоть и с множественными переломами и обширными ожогами. Пострадавшего экстренно госпитализировали в центральную больницу провинции; выживет он или нет, пока неизвестно.


19 апреля 1984 г., облачно

Поздним утром я повторно допросил курсанта полицейской академии по фамилии Ло. Он выглядел крайне подавленным случившимся. Бесспорно, он несет определенную долю ответственности за то, что бомба взорвалась преждевременно.

Днем я наведался в центральную больницу провинции. Пострадавший был доставлен туда в критическом состоянии и еще не пришел в себя. Похоже, сейчас он находится на грани жизни и смерти. С точки зрения расследования я, конечно, надеюсь, что он очнется в самом скором времени. Но если смотреть на ситуацию с другой стороны, его ждет такая жизнь, что умереть сейчас — еще не самый плохой вариант.


20 апреля 1984 г., облачно

Расследование дела ведется одновременно по нескольким направлениям. Моя задача — выяснить информацию о том мужчине, чудом выжившем при взрыве.

Он все еще не пришел в себя. Может быть, мне следует для начала установить его личность. Но его лицо… теперь даже родная мать его не узнает.

Врач предоставил мне кое-какую зацепку: во время операции в уцелевшей одежде пострадавшего был обнаружен моток медной проволоки. Возможно, это поможет установить его личность. Медная проволока была смотана довольно небрежно, ее длина составила около двух метров. По-видимому, это электрический провод, с которого срезали изоляцию.


21 апреля 1984 г., пасмурно

Сегодня удалось выяснить кое-что важное.

В двухстах метрах к югу от эпицентра взрыва обнаружена брошенная труба из строительного бетона. Диаметр трубы — более двух метров. Внутри все завалено разным хламом и подобранным мусором. Похоже, раньше здесь кто-то жил.

В той куче хлама я нашел изоляцию, срезанную с электрического провода. По длине она как раз совпадает с медной проволокой, обнаруженной в кармане потерпевшего.

Неужели этот человек — бродяга, собирающий мусор? Подтвердить это можно будет только после того, как он очнется.

Есть еще одна хорошая новость: врач сказал, что им удалось стабилизировать состояние потерпевшего.


25 апреля 1984 г., морось

За последние несколько дней не было никаких значимых подвижек в расследовании, но сегодня наконец наступил переломный момент.

Днем выживший после взрыва человек пришел в себя. Однако когда я стал допрашивать его, выяснилось, что он ничего не помнит. Даже не смог назвать свое собственное имя. По словам врачей, потеря памяти — частое явление при серьезных травмах. Мне рекомендовали использовать особые методики при общении с ним, чтобы как можно скорее восстановить его память.

Я наведался к трубе и сделал несколько снимков. И то придется ждать до завтра, ведь проявить пленку и напечатать снимки — дело небыстрое.


26 апреля 1984 г., облачно

Я дал потерпевшему взглянуть на снимки бетонной трубы. Сначала он был в какой-то прострации, ничего не мог вспомнить. Потом я показал ему медную проволоку и сказал, что она была в его кармане. Я мягко побуждал его постараться вспомнить, что происходило в тот день до того, как он потерял сознание. Его лицо переменилось, словно он вспомнил что-то и силился это произнести. Я поднес ухо к его губам. Первая фраза, которую он сказал, была: «Та… бетонная труба… я… я там живу». Я был страшно рад, что к нему стала возвращаться память.

Потом бродяга поведал мне, что его зовут Хуан Шаопин. Раньше он жил в деревушке в провинции Аньхой. Из семьи никого не осталось, оба родителя умерли, и он в одиночку поехал в Чэнду на заработки. Работу найти не удалось, и ему ничего не оставалось, как обустроить временное убежище в бетонной трубе и выживать за счет денег от сдачи собранного мусора.

Я вновь спросил его, что произошло в тот день, но у него опять начались провалы в памяти, и он лишь молча мотал головой из стороны в сторону. Возможно, мне стоит завтра принести фотографии с места взрыва.


27 апреля 1984 г., ясно

Я показал Хуан Шаопину фотографии с места взрыва. Увидев их, он сильно перепугался. Я сказал ему, что на том химическом заводе при взрыве бомбы погибли два человека, юноша и девушка, и что он также находился там в тот момент, получив серьезные травмы — частью при взрыве, частью при последующем пожаре. Наконец, слово за слово, Хуан Шаопину удалось восстановить в памяти события того дня.

В тот самый день после полудня он стал невольным свидетелем того, как три человека (двое мужчин и одна девушка) с некоторым промежутком во времени зашли в тот заброшенный завод. Ему это показалось довольно странным. Наконец, когда туда зашла девушка, любопытство взяло верх, и Хуан Шаопин тихонько отправился следом, чтобы одним глазком посмотреть, что там происходит. Он увидел парня и девушку, пришедших позднее, и услышал странный разговор (его содержание в целом совпадает с показаниями Ло Фэя). Но пока он разбирался, что к чему, внезапно прогремел взрыв.

Исходя из показаний Хуан Шаопина, тот человек, который пришел первым, ушел за полчаса до того, как появилась девушка. Напрашивается логический вывод: с высокой степенью вероятности он и есть наш главный подозреваемый. Находясь в своей трубе на довольно приличном расстоянии, Хуан Шаопин приблизительно рассмотрел, как выглядит этот человек. По его словам, если он увидит его еще раз (или его фотографию), то, возможно, сможет узнать…


Дочитав до этого места, Ло Фэй прервался на некоторое время, чтобы все обдумать. Если Хуан Шаопин видел этого человека, то почему с его слов не был составлен фоторобот подозреваемого? Впрочем, этому существовало простое объяснение: в то время еще не существовало компьютерных систем по составлению фотороботов, а чтобы нарисовать его вручную, требовалось, чтобы очевидец имел очень яркую и точную картину перед глазами. Хуан Шаопин лишь издали видел этого человека, и для него было бы крайне сложно подробно описать его внешность.

Далее, читая дневник, Ло Фэй отметил, что в работе следственной группы долгое время не наблюдалось никаких существенных подвижек. Промежутки между заметками Чжэн Хаомина становились все длиннее и длиннее, в записях стали проскальзывать нотки безнадежности и пессимизма. Расследование зашло в тупик. За последующие два года не было обнаружено никаких новых улик, которые могли бы хоть как-то приблизить их к раскрытию преступления, поэтому было принято решение о расформировании специальной следственной группы и приостановлении следствия по данному делу.

Однако не так давно в рабочем дневнике Чжэн Хаомина появились новые записи. Следователи обнаружили это уже после его гибели, при осмотре кабинета.


13 октября 2002 г., пасмурно

Я полагал, что это дело давно завершилось, и связанные с ним воспоминания будут навечно запечатаны в подвалах памяти, подобно архивным материалам. Возможно, я ошибался…

Сегодня утром я получил анонимное письмо. Все, что там было, — это единственная строчка с Интернет-адресом. Но как только я увидел его, мое сердце невольно сбилось с ритма.

Мне слишком хорошо знаком этот почерк! Идеально ровные иероглифы, написанные в копирующем стандартный шрифт стиле. Точь-в-точь как то анонимное письмо, зачитанное мною до дыр восемнадцать лет назад.

Я зашел на указанный сайт — и был потрясен тем, что увидел там. Неужели «Он» вернулся? Я просто не могу в это поверить! Может, это всего лишь злая шутка человека, имевшего доступ к материалам дела?

Специальная следственная группа давно расформирована, из всех ее прежних членов, может быть, только я один по-прежнему занимаюсь оперативной работой. Как я должен поступить? Доложить об этом в местный Департамент общественной безопасности и добиваться возобновления следствия? Не будет ли это слишком опрометчиво?.. Но также нельзя позволить, чтобы в это дело вмешались Хань Хао с ребятами. Лучше я сначала попробую разобраться своими силами.


14 октября 2002 г., ясно

Сегодня мне через знакомых удалось выйти на Цзэн Жихуа из Департамента общественной безопасности. Этот парень согласился активировать систему контроля и мониторинга в Интернете по моему запросу. С его помощью мне удалось сделать несколько снимков подозреваемых. Сегодня я снова взял служебный фотоаппарат. Поскольку дело секретное, я не могу привлечь кого-то еще. Эх, остается лишь надеяться, что все это не впустую…


19 октября 2002 г., дождь

Сегодня я снова сделал много снимков подозреваемых. Вечером ходил к Хуан Шаопину, однако он не смог никого опознать по фотографиям.

Та публикация в Интернете собрала немало просмотров и комментариев, но ее отправитель пока никак не проявил себя. Возможно, это действительно просто чья-то злая шутка?..

Большинство посетителей того сайта, попавших в круг подозреваемых, оказались совсем молодыми парнями, что ставит под сомнение их связь с делом восемнадцатилетней давности. Может быть, мне все же следует проверить этих ребят. Я слышал, что недавно хакеры взломали базу данных Департамента общественной безопасности. Есть вероятность, что произошла утечка информации по делу № 418…


На этой заметке рабочий дневник Чжэн Хаомина заканчивался. На следующий день, двадцатого октября поздно вечером, он был убит в собственном доме.

«Лучше б вы тогда доложили о произошедшем в Департамент общественной безопасности, — вздохнул про себя Ло Фэй, словно вступая в мысленный спор с погибшим. — Когда вы схлестнулись в схватке с убийцей, то уже точно знали, что никакой это не детский розыгрыш. Но было уже слишком поздно…»

Размышления Ло Фэя прервал внезапный стук в дверь. Он аккуратно сложил материалы дела и пошел посмотреть, кто там. Его посетителем оказалась Му Цзяньюнь.

— Офицер Ло, здравствуйте! — первой поздоровалась она.

— Здравствуйте. — Ло Фэй приглашающе махнул рукой. — Вы пришли обсудить дело? Прошу.

Му Цзяньюнь прошла внутрь и уселась на диван напротив Ло Фэя. Скользнув взглядом по лежащим на столе документам, она сразу перешла к делу:

— Я тоже только что просмотрела материалы расследования, и у меня возникло несколько вопросов. Хотела посоветоваться с вами.

Ло Фэй улыбнулся:

— Профессор Му, к чему такие формальности? Предлагаю обсудить это дело как коллеги.

— Хорошо. Вы знаете, что я — профайлер, психолог-криминалист, поэтому рассматриваю это дело немного под другим углом, чем остальные. Я анализирую мотивы преступника, составляю его психологический портрет и на основе этого делаю заключение о его социальном положении, жизненном опыте и чертах характера. Что касается этого дела, и анонимные письма в прошлом, и недавнюю публикацию в Интернете преступник всегда подписывал одинаково… — С этими словами Му Цзяньюнь написала на листочке Eumenides, после чего обратилась к собеседнику с вопросом: — Вы знаете, что означает это слово?

Ло Фэй отрицательно покачал головой. Надо сказать, он владел английским лишь на самом базовом уровне.

— Это богини мести в древнегреческой мифологии245. По преданию, Эвмениды преследовали тех, кто совершил тяжкие преступления. Они неотступно гнались за злодеями по пятам, и нигде нельзя было скрыться от их гнева. Эвмениды насылали на головы беглецов страшные мучения, заставляя терзаться раскаянием до тех пор, пока их не настигала заслуженная расплата, — пояснила Му Цзяньюнь.

— Богини мести? — Ло Фэй очень ярко представил себе этих мифических персонажей. Учитывая содержание тех анонимных писем, можно было провести определенную параллель.

Му Цзяньюнь продолжила развивать свою мысль:

— В деле номер четыреста восемнадцать двое потерпевших получили анонимные письма с «извещениями», в которых они приговаривались к смерти Эвменидами. Если все воспринимать буквально, то убийца собирался покарать их от лица богинь мести. Поэтому сейчас меня больше всего интересует следующее: действительно ли двое погибших, Сюэ Далинь и Юань Чжибан, совершили злодеяния, в которых их обвиняют?

— Сюэ Далинь был заместителем начальника Управления общественной безопасности Чэнду. Злоупотреблял ли он служебным положением, мог ли брать взятки и иметь связи с мафией? Я не знаю. В то время я был всего лишь курсантом. Что касается Юань Чжибана… — Ло Фэй на мгновение заколебался, но все же продолжил: — То, что сказано про него в анонимном письме, можете считать правдой.

Му Цзяньюнь недовольно поджала губы.

— Что вы имеете в виду под «можете считать правдой»? Офицер Ло, я знаю, что Юань Чжибан приходился вам близким другом. Но когда дело заходит о расследовании преступления, подобные уклончивые формулировки неуместны. Я надеялась получить от вас более развернутый и однозначный ответ.

— Хорошо. — Ло Фэй вымученно улыбнулся. — Юань Чжибан демонстрировал незаурядные результаты в учебе, во многих отношениях я им восхищался. Но была у него слабость, ставшая для него роковой, — женщины. Он был падок на женское внимание.

Му Цзяньюнь вспомнила фотографию Юань Чжибана — тот действительно был очень привлекательным молодым человеком. Неудивительно, что он пользовался успехом у девушек.

— У Юань Чжибана было довольно много девушек. За полгода до тех печальных событий у него как раз завязались новые отношения. Его избранница училась в нашей полицейской академии по специальности «административное регулирование». Она была настоящей красавицей и действительно нравилась Юань Чжибану. Она даже пошла на аборт ради него. Тогда я подумал: может быть, хоть на этот раз он угомонится и остановит свой выбор на ней. Но… — Ло Фэй неодобрительно покачал головой и тихо вздохнул. — Через несколько месяцев он все же расстался с ней.

— Почему?

— Может, просто был таким по своей природе… Словом, он бросил эту девушку. Она вся в слезах пришла к нему, а этот повеса даже не стал с ней разговаривать и прибег к моей помощи, чтобы выставить ее. Я и подумать не мог, что она примет все так близко к сердцу и в отчаянии бросится в реку. — Ло Фэй не мог без стыда вспоминать эту давнюю историю.

— Хм, для мужчин нет ничего святого… — Му Цзяньюнь бросила неприязненный взгляд на Ло Фэя. — А что же сам Юань Чжибан? Неужели его это ни капельки не тронуло?

Ло Фэй покачал головой:

— В то время у него уже была новая пассия. Я слышал, что они познакомились вслепую на какой-то радиопередаче. Некоторое время переписывались, затем решили встретиться. В тот роковой день как раз должно было состояться их первое свидание.

Му Цзяньюнь мысленно кивнула: точно, на совещании Ло Фэй рассказывал, что в день, когда было совершено преступление, Юань Чжибан пошел на встречу со своей знакомой по переписке. В ее голове созрел вполне закономерный вопрос:

— Получается, эта девушка была одной из последних, кто видел Юань Чжибана живым, верно?

Ло Фэй слегка повел плечами:

— Я знаю, о чем вы думаете, но мой ответ вас не обрадует. Специальная следственная группа в день происшествия наведалась ко мне в общежитие и изъяла переписку между Юань Чжибаном и той девушкой. По адресу им удалось разыскать отправителя — ею оказалась студентка из другого университета Чэнду. Однако та девушка не собиралась на встречу с Юань Чжибаном, это подтвердили ее сокурсники. В тот день она вообще не покидала территорию студенческого городка.

— Как это так?

— Последнее письмо, в котором Юань Чжибану назначалась встреча, хоть и было написано от ее имени и с ее обратным адресом, но писала его не она.

— Кто-то написал Юань Чжибану, выдавая себя за ту девушку?

— Верно. — Ло Фэй понизил голос. — Офицер Чжэн потом сообщил мне, что то письмо также было написано в стиле, копирующем стандартный иероглифический шрифт.

Лицо Му Цзяньюнь выразило понимание.

— Стало быть, преступник смог обманом выманить Юань Чжибана…

— Юань Чжибан жил в студгородке. В таком людном месте совершить убийство практически невозможно. Поэтому преступник выманил его в безлюдное место за городом и потом, взорвав бомбу, полностью уничтожил все улики, оставшиеся на месте преступления.

— Действительно, этот тип все продумал до мелочей… — Му Цзяньюнь на некоторое время погрузилась в раздумья, затем резко вскинула голову и пронзительно посмотрела на Ло Фэя. — Но, как бы то ни было, он все-таки сделал одно доброе дело.

Ло Фэй стушевался и опустил голову.

Му Цзяньюнь не отступала:

— Окрутить девушку, позволить, чтобы она от вас забеременела, а потом бросить ее, тем самым доведя до самоубийства… Офицер Ло, неужели вы не считаете это преступлением?

Помолчав некоторое время, Ло Фэй встретил взгляд Му Цзяньюнь.

— Он заслуживал наказания, но не смерти, — сказал он с полной серьезностью. — Юань Чжибан был моим другом. Если б вы знали его так же близко, как я, то поняли бы, что, несмотря на его разгульное поведение, он по своей сути вовсе не был негодяем.

— Хорошо. — Му Цзяньюнь сама поняла, что немного перегнула палку, говоря так об умершем, и примирительно улыбнулась. — Офицер Ло, большое спасибо, что помогли прояснить беспокоившие меня вопросы. Сейчас у меня сложилось более четкое понимание психологического портрета преступника. Хм… что же вы планируете делать дальше?

— Я планировал встретиться с Хуан Шаопином. — Ло Фэй вытащил один листочек из стопки материалов по делу. — Офицер Чжэн оставил мне его адрес.

— Отлично! Я тоже хотела встретиться с ним. Давайте завтра вместе сходим к нему? — предложила Му Цзяньюнь. — Так или иначе, Хань Хао не хочет, чтобы мы лезли в его дела.

У Ло Фэя не было причин отказываться, и он просто кивнул в ответ.

22 октября, 07:12

Уже полностью рассвело, но накрапывающий дождик и пасмурное небо сбивали с толку, создавая иллюзию промозглых сумерек.

Хуан Шаопин очнулся от мучительной режущей боли. Раны, покрывавшие все его тело, уже давно зажили, но в ненастную погоду напоминали о себе приступами. Он стиснул зубы и шумно втянул глоток холодного воздуха, позволив этой боли затопить сознание и мысленно перенести себя в тот роковой день восемнадцать лет назад.

Он прекрасно помнил то мгновение: как только девушка перерезала провод на бомбе, в том месте, где сидели они с парнем, вспыхнул огненный шар и начал стремительно разрастаться. Не успев и глазом моргнуть, Хуан Шаопин был снесен мощной взрывной волной. За миг до того, как потерять сознание, его охватили безграничный ужас и отчаяние: «Это конец!»

Но он выжил. Выжил, несмотря на семь переломов и сильные ожоги, которыми было поражено три четверти поверхности его тела. В каком-то смысле это можно было считать самым настоящим чудом.

Однако тот миг полностью перевернул всю его жизнь. Хуан Шаопин буквально выкарабкался с того света, но в глазах окружающих он стал жутким монстром. Жалким отбросом общества.

В тот миг его жизнь, его будущее были вдребезги разбиты. С тех пор ему ничего не оставалось, как забиться ото всех в самый дальний угол. Люди пугались и бледнели при его виде, он тоже страшился встреч с ними. Он был одинок, словно высохшее деревце в пустыне, — не было никого, кто действительно знал, через что он прошел за эти восемнадцать лет.

Хуан Шаопин скрючился на кровати, чтобы перетерпеть приступ мучительной боли. Внезапно его слух напрягся; затаив дыхание, он замер в предчувствии. Наконец расслышал тихие шаги — кто-то подходил к его маленькому жилищу. Похоже, боль воздействовала на все органы чувств, обостряя их.

И действительно, спустя пару секунд раздался стук в дверь.

— Кто там? — Хриплый голос Хуан Шаопина звучал так, будто он говорил сквозь зубы, натужно выталкивая слова из пересохшего горла.

— Я из полиции.

«Полицейский, снова полицейский… В эту лачугу разве приходит кто-то еще, кроме полицейских?»

Хуан Шаопин с трудом поднялся с кровати и, хромая на обе ноги и придерживаясь рукой за стену, поплелся открывать дверь. На пороге стояли мужчина и женщина в штатском, глядя на хозяина дома с неприкрытым испугом.

Хуан Шаопин уже давно привык к такой реакции окружающих. Если при виде его человек не разворачивался и не убегал в панике, это уже было неплохо.

— Вы полицейские? А где офицер Чжэн? — спросил он с недоумением на лице.

— Меня зовут Ло Фэй, я офицер полиции города Лунчжоу. А это — Му Цзяньюнь, преподаватель Полицейской академии провинции Сычуань, — представился гость, показывая свое удостоверение. Изящная женщина, пришедшая с ним, также выдавила из себя натянутую улыбку, очевидно, еще не оправившись от первого впечатления.

— Ло Фэй, Ло Фэй… — невнятно пробормотал Хуан Шаопин, сверяясь с именем, указанным в удостоверении. Затем он поднял глаза и мутным взглядом смерил незваного гостя с ног до головы.

Веки Хуан Шаопина тоже обгорели при пожаре, поэтому белки глаз казались неестественно большими; один их вид производил жутковатое впечатление. Ло Фэй ощутил на себе этот пристальный, отталкивающий взгляд, и ему стало откровенно не по себе, по телу невольно пробежали мурашки. К счастью, Хуан Шаопин вскоре повернулся спиной и направился в глубь жилища, еле слышно добавив:

— Входите.

Ло Фэй со спутницей вошли внутрь, и им в лицо сразу ударил запах плесени, такой густой, что Му Цзяньюнь невольно зашлась в приступе кашля.

— Закройте дверь, на улице ледяной ветер. — Хуан Шаопин был одет легко. Спасаясь от холода, он юркнул в кровать и плотно закутался в грязное одеяло.

Му Цзяньюнь мягко прикрыла деревянную дверь, и крохотное жилище мгновенно погрузилось в темноту. От мрачной, гнетущей атмосферы в комнате у гостей перехватило дыхание.

— Мы пришли к вам, чтобы расспросить про те события восемнадцатилетней давности, про трагический случай со взрывом на складе. — Ло Фэй не собирался надолго задерживаться в этом неуютном месте, поэтому не стал ходить вокруг да около, сразу обозначив цель визита.

— Хе… Похоже, это все, чем я могу быть полезен. — Хуан Шаопин обнажил зубы в горькой усмешке, после чего продолжил допытываться: — А где офицер Чжэн? Почему он не пришел?

— Он мертв, — сдержанным тоном произнес Ло Фэй. — Офицер Чжэн был убит позавчера ночью. В полиции считают, что его убийство может быть связано со взрывом, произошедшим восемнадцать лет назад. Поэтому мы пришли прояснить детали этого дела.

Хуан Шаопин замер, пораженный услышанным.

— Но… но как же это?.. Несколько дней назад он приходил сюда.

— Он принес фотографии, чтобы вы по ним опознали преступника, верно? И вы ничего не обнаружили.

— Фотографии… — протянул Хуан Шаопин, усиленно вспоминая. Вскоре он продолжил, отрицательно покачав головой: — Нет, его не могло быть на тех фотографиях.

— Вы уверены в этом? — Ло Фэй внимательно посмотрел на собеседника, после чего добавил: — Преступник убил офицера Чжэна только ради того, чтобы уничтожить некоторые снимки.

Хуан Шаопин кивнул.

— Уверен. На фотографиях были совсем молодые парни, они изначально не подходили по возрасту.

— Вот как… — Ло Фэй после некоторого раздумья решил подойти с другого конца. — Пока не будем о тех фотографиях. Расскажите подробно, что вы все-таки видели в день взрыва?

Хуан Шаопин недовольно нахмурился.

— Про те события я уже рассказывал много раз.

— Да, я читал ваши показания. Но сейчас хочу услышать это напрямую от вас, — потребовал Ло Фэй в ультимативной форме.

— Хорошо, — вынужденно согласился Хуан Шаопин и, поджав губы, начал свой рассказ. — Восемнадцать лет назад я только-только приехал в Чэнду из родной деревни. Кормился лишь за счет продажи собранного мусора, а ночевал в бетонной трубе за химическим заводом. В тот день, восемнадцатого апреля, мне не хотелось никуда выходить, и я дремал в своем убежище. Потом заметил, что в здание завода поочередно вошли два человека. Сначала я не придал этому значения, но потом увидел, как туда зашла девушка. Тогда я решил пойти за ней и взглянуть, что там происходит.

Ло Фэй недоуменно моргнул.

— Почему?

Лицо Хуан Шаопина исказила кислая гримаса. С горькой усмешкой над собой он произнес:

— Это был заброшенный завод. Парень и девушка уединились внутри, так о чем еще я мог подумать? Хе-хе, именно из-за таких грязных мыслей я чуть не распрощался с жизнью…

Взгляд Ло Фэя мгновенно стал жестким и колючим, и Хуан Шаопин замолк, интуитивно почувствовав неладное.

— Будьте аккуратнее с выражениями, — предупредила Му Цзяньюнь, стоящая чуть в стороне. — Те двое… Одна из них была девушкой офицера Ло, а второй был его лучшим другом.

На лице Хуан Шаопина проступило смятение пополам с удивлением. Он поднял голову и уставился на Ло Фэя в крайнем волнении.

Тот взял себя в руки и небрежно отмахнулся.

— Ладно, не будем об этом. В протоколе допроса сказано, что вы видели троих людей, входящих в здание химического завода.

— Верно. — Хуан Шаопин снова собрался с мыслями. — Три человека: двое мужчин и одна девушка. Но мужчина, который пришел первым, покинул завод до прихода девушки.

— Вы можете назвать точное время? Во сколько каждый из них зашел в здание и во сколько вышел оттуда?

Хуан Шаопин помотал головой.

— Точное время я сообщить не могу, у меня не было часов. Могу только сказать, что с момента появления первого мужчины прошло чуть больше получаса, прежде чем пришел второй. Немного погодя первый мужчина покинул здание. Последней пришла та девушка.

Ло Фэй и Му Цзяньюнь переглянулись. Оба прекрасно понимали, что вторым мужчиной, о котором говорил Хуан Шаопин, был Юань Чжибан, а девушкой, естественно, — Мэн Юнь. Исходя из этого, можно было заключить, что с большой степенью вероятности первый мужчина и был убийцей. Он, выдавая себя за знакомую по переписке, написал Юань Чжибану и обманом заманил того в это глухое безлюдное место. Затем подкараулил парня, напал на него из засады и скрутил, после чего установил на его теле бомбу. Уже после того, как убийца покинул завод, пришла Мэн Юнь в поисках сокурсника.

— Согласно вашим показаниям, вы видели, как выглядел первый мужчина, — продолжил допрос Ло Фэй.

— Только издалека. Лицо я четко не разглядел.

— Но вы говорили, что если увидите его еще раз, то сможете опознать, — вмешалась в разговор Му Цзяньюнь.

— Я только говорил, что, возможно, опознаю… — Хуан Шаопин скривил рот, обнажая ровный ряд белых зубов. — А возможно, и не опознаю. Я находился слишком далеко, чтобы быть полностью уверенным.

Му Цзяньюнь покачала головой, на ее лице отразилось острое разочарование.

Ло Фэй изначально планировал спросить Хуан Шаопина о примерном росте подозреваемого, но передумал. На таком расстоянии даже опытный человек смог бы дать оценку лишь с большой погрешностью. Достоверность оценки Хуан Шаопина в таком случае была бы под еще большим сомнением. Поэтому Ло Фэй резко сменил тему разговора:

— Тогда что вы увидели, когда вошли в здание завода?

— В самом цеху было просторно, все хорошо просматривалось. У самого входа очень кстати стояло испорченное оборудование, за которым я и спрятался, поэтому они меня не заметили. Парень, пришедший вторым, сидел на полу. Рядом с ним на корточках примостилась девушка. Казалось, они были на грани нервного срыва; парень настойчиво уговаривал девушку уйти, хотя сам как будто не мог. Я так сразу и не понял, чем они заняты, потому продолжил с интересом наблюдать. Та девушка говорила в какую-то квадратную коробочку — позднее от офицера Чжэн я узнал, что этот аппарат называется рация. Она говорила что-то вроде… «красный провод или синий?» Из рации доносился другой мужской голос…

— Хватит! — внезапно оборвал его Ло Фэй, его глаза покраснели от сдерживаемых слез. — Это… это я знаю.

— Тогда… Мне не рассказывать дальше? — робко спросил Хуан Шаопин.

— Опиши мне последние… последние мгновения. — Конец фразы Ло Фэй произнес после небольшой паузы, через силу выдавливая слова.

— В итоге тот парень по рации сказал резать красный провод. Девушка, должно быть, последовала его совету. — По лицу Хуан Шаопина прошла непроизвольная судорога. — Потом был взрыв, ужасный взрыв…

— Вы помните, как она выглядела в тот момент? Выражение ее лица, движения… Вы ведь все время смотрели на нее, так? — К концу фразы голос Ло Фэя тоже стал хриплым.

— Вы говорите про ту девушку? Да, я все время смотрел на нее. Как ни странно, до этого она все время была в постоянном напряжении, но в последний миг полностью расслабилась, страх отпустил ее. Мне даже показалось, что она улыбается. Когда она успокоилась, то стала необычайно красивой.

Ло Фэй так крепко сжал кулаки, что ногти больно впились в ладони. Прошло немало времени, прежде чем он смог взять себя в руки и выровнять дыхание. Наконец слабым голосом произнес:

— Мне нужен глоток свежего воздуха… В этой комнате просто нечем дышать.

Му Цзяньюнь, казалось, тонко уловила состояние Ло Фэя. Она подошла к двери и открыла ее, и в помещение ворвался поток холодного воздуха. Ло Фэю сразу заметно полегчало. Когда он уже собирался уходить, внезапно раздался голос Хуан Шаопина:

— Офицер Ло, подождите, пожалуйста.

Ло Фэй обернулся.

— В чем дело?

Уродливые губы Хуан Шаопина приоткрылись:

— Снаружи похолодало. Я хочу надеть шерстяные кальсоны. Вы не могли бы мне помочь? Мои руки и ноги так искалечены, что ни на что не годны. Кальсоны лежат в ящике у изголовья кровати.

Ло Фэй отыскал в указанном ящике шерстяные кальсоны. Хуан Шаопин в это время стянул штаны. Му Цзяньюнь, глядя на это, нахмурилась и молча вышла за дверь.

— Офицер Ло, вы оба пришли, чтобы допросить меня? — вдруг ни с того ни с сего спросил Хуан Шаопин, пользуясь тем, что Ло Фэй находится близко к нему.

Тот уставился на него с некоторым недоумением.

— Конечно, мы оба члены специальной следственной группы.

Хуан Шаопин засунул ноги в кальсоны и продолжил, понизив голос:

— Когда вы задавали мне вопросы, та женщина смотрела не на меня — все это время она наблюдала за вами. Подмечала каждую вашу эмоцию, каждое движение. После того ужасного случая я повидал много полицейских и знаю ваши методы. Та женщина… она пришла сюда не за тем, чтобы допросить меня; она следила за вами.

Ло Фэй напрягся, но внешне не подал виду, сохраняя невозмутимость. Он помог Хуан Шаопину натянуть штаны и только потом холодно спросил:

— Почему вы мне это говорите?

Хуан Шаопин выдавил натужный смешок:

— Потому что вы были готовы мне помочь. Другим даже лишний раз посмотреть на меня неприятно; что уж и говорить о том, чтобы помочь надеть штаны… Я знаю, как выгляжу. На этом свете тех, кто не сторонится меня, — раз, два и обчелся.

Ло Фэй посмотрел прямо в это жуткое уродливое лицо, и его вдруг пронзило горьким сочувствием. Ничего не сказав, он развернулся и вышел из дома, плотно закрыв за собой дверь.

На улице моросил дождик, мелкий и легкий, словно паутинка; оседая на лице, он стягивал кожу ледяной маской.

— Вы послушались бы совета другого человека? — Этот вопрос уже некоторое время вертелся у Му Цзяньюнь на языке, так что она выпалила его сразу, как только Ло Фэй вышел наружу. — В тот момент на месте Мэн Юнь вы полагались бы на свое мнение или последовали бы чужому совету?

Ло Фэй задумался на мгновение, после чего ответил:

— Я полагался бы на свое мнение.

— Тогда почему Мэн Юнь послушалась вас? Вы же сами говорили, что это было чисто интуитивное решение. Почему ваш ответ так успокоил ее? Что заставило ее так слепо довериться вам? — Му Цзяньюнь буквально засыпала вопросами собеседника. Заметив, что тот не знает, что ответить, она в шутку добавила: — Я на ее месте не стала бы вас слушать, разве что вы были бы тем, кто установил эту бомбу.

Ло Фэй выдавил из себя кривую улыбку и, словно желая сменить тему, произнес с тихим вздохом:

— Эх, Хуан Шаопин… Сейчас я понимаю, что хотел сказать офицер Чжэн своей фразой: «Его ждет такая жизнь, что умереть сейчас — еще не самый плохой вариант».

Му Цзяньюнь улыбнулась в ответ.

— А я вот с вами не согласна. Вы не видели календарь у него на стене?

— Календарь? — В памяти Ло Фэя тут же всплыл смутный образ — на стене рядом с входной дверью действительно висел какой-то календарь.

— Он регулярно отрывает листки календаря. Он не «влачит жалкое существование», а, как и мы с вами, проживает каждый день. В его жизни по-прежнему есть место для стремлений и надежд, — сказала Му Цзяньюнь, закончив цепочку рассуждений собственным выводом: — Поэтому его жизнь вовсе не такая безнадежная, как вам показалось.

Эта мысль заставила Ло Фэя задуматься на некоторое время. В конце концов он был вынужден признать правоту Му Цзяньюнь, коротко кивнув. Затем, хмыкнув, пробормотал себе под нос:

— Интересно, как там сейчас дела у Хань Хао?

22 октября, 07:55

Цзэн Жихуа зашел в кабинет начальника угрозыска и положил перед Хань Хао записку. Возможно, он слишком привык печатать на компьютере и давно не брал в руки ручку, поскольку иероглифы были написаны крайне коряво и неряшливо.

— «Микрорайон Дунмин, двенадцатый корпус, квартира четыреста четыре, Сунь Чунфэн», — вполголоса пробормотал Хань Хао, читая записку, после чего спросил: — Что это значит?

— Отправляйтесь туда и арестуйте его. — Цзэн Жихуа беззаботно уселся напротив Хань Хао и небрежным жестом бросил на стол несколько фотографий. На всех них был крашенный под блондина парень. Судя по фону, фотографии были сделаны в Интернет-кафе.

— Это и есть те удаленные фотографии? — Хань Хао возликовал в душе.

Цзэн Жихуа, почесав ухо, лениво кивнул.

— Как вы узнали адрес? — Хань Хао взял фотографии и внимательно просмотрел одну за другой, но не нашел ничего, что бы указывало на имя и адрес парня.

— Время съемки этих фотографий — восемнадцатое октября в промежутке от десяти двадцати пяти до десяти тридцати. Я говорил вчера, что офицер Чжэн находил эти Интернет-кафе исходя из предоставленной мной информации. Поэтому мне оставалось лишь проверить данные мониторинга в Интернете, чтобы легко определить то место, где были сделаны фотографии, — это Интернет-кафе «Цянхуэй» неподалеку от педагогического института. Я съездил туда и просмотрел записи посещений: в тот день подозреваемый начал сеанс в девять десять и завершил его в двенадцать ноль девять. Я извлек жесткий диск того компьютера и восстановил все логи за указанный временной отрезок. В результате я узнал номер QQ246 этого парня, два электронных почтовых ящика и пользовательские данные с четырех сайтов, хе-хе, включая один Интернет-магазин. — Дойдя до этого места, Цзэн Жихуа намеренно замолчал и зевнул во весь рот. Он имел вид крайне довольный, хоть и слегка утомленный.

Хань Хао мало что понимал в компьютерах и Интернете, поэтому услышанная информация ему ни о чем не говорила. Его откровенно раздражало такое наигранное поведение собеседника, желание потешить собственное тщеславие, но ему ничего не оставалось, как стиснуть зубы и запастись терпением.

— А дальше? — продолжил допытываться Хань Хао.

Цзэн Жихуа растянул рот в улыбке.

— А дальше все просто. Я проверил список заказов этого парня в том Интернет-магазине: за последние два месяца их было пять, во всех случаях адресом доставки был указан микрорайон Дунмин, двенадцатый корпус, квартира четыреста четыре; получатель тоже всегда был один — Сунь Чунфэн. Я связался с местным полицейским участком и выяснил, что эта квартира зарегистрирована на некоего человека по имени Чжан Чжиган. Однако он не живет там сам, а сдает ее в аренду. Далее я связался с Чжан Чжиганом. Он подтвердил, что нынешний арендатор — парень по имени Сунь Чунфэн, въехавший в квартиру полгода назад. Самая яркая примета последнего — крашенные под блондина волосы.

— Да, неплохо, — сдержанно похвалил Хань Хао, добавив с улыбкой: — Впрочем, когда вы узнали адрес, то могли сразу сообщить его мне, и всё. Связываться с полицейским участком, с арендатором — вам не нужно было заниматься такими пустяками.

Цзэн Жихуа, разумеется, уловил скрытый в этих словах подтекст. Он усмехнулся и энергично потряс головой; казалось, слова Хань Хао его абсолютно не задели.

— Ну что же, тогда в дальнейшие действия я не вмешиваюсь… Ай! Я же вчера засиделся до поздней ночи, надо пойти вздремнуть. — На этих словах он встал, устало потянулся и, не тратя время на любезности, с независимым видом покинул кабинет.

Хань Хао покачал головой, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. Подобная расхлябанность и распущенность абсолютно не вязались с образом полицейского. Однако нельзя было не отметить умение Цзэн Жихуа добывать нужную информацию в Сети. Сейчас эстафетная палочка расследования перешла в руки Хань Хао, и он не собирался ударить в грязь лицом.

Настроенный решительно, Хань Хао схватился за служебный телефон и набрал номер.

— Алло, Инь Цзянь? Позови начальника Сюна, и зайдите оба в мой кабинет! Немедленно!

22 октября, 08:31 Микрорайон Дунмин

Это был старый микрорайон с кирпичными домами. Здесь, кроме доживающих свой век пенсионеров, ютились по съемным квартирам бедняги, у которых не хватало денег на приличное жилье.

К этому времени вокруг двенадцатого корпуса заметно прибавилось незнакомых лиц. Одетые в штатское, они заранее рассредоточились по территории под видом обычных прохожих, но на самом деле перекрывали все возможные пути отхода противника.

Эти спортивные парни и мужчины были самыми опытными оперативниками угрозыска и бойцами спецподразделения. Они были в срочном порядке вызваны для проведения секретной операции по аресту преступника.

В это время группа захвата вошла во второй подъезд двенадцатого корпуса. Выставляя по пути посты, головной отряд группы добрался до дверей квартиры № 404.

Хань Хао и Сюн Юань с оперативниками притаились справа и слева от двери, прижавшись к стенке. После чего коренастому хозяину квартиры Чжан Чжигану приказали подойти к двери. Следуя плану, он нажал кнопку дверного звонка и одновременно громко прокричал через дверь, что пришел за квартплатой. Однако спустя минуту напряженного ожидания в квартире так никто и не откликнулся.

Хань Хао сделал жест рукой, и Инь Цзянь быстро отвел в сторону Чжан Чжигана. Тут же из-за спины Сюн Юаня выступил вперед рослый и крепко сложенный боец спецподразделения. Крадучись, он присел на корточки перед дверью и вставил тонкую проволоку в замочную скважину.

В спецподразделении были разные специалисты; конкретно этот парень по имени Лю Сун был мастером по взлому замков. Спустя несколько секунд раздался тихий щелчок, и он поднял левую руку в жесте «всё в порядке».

Хань Хао с бойцами застыли в ожидании, держа наготове оружие. Дождавшись ответного жеста Сюн Юаня, Лю Сун двумя руками легонько толкнул дверь, и та беззвучно открылась. Остальные бойцы стремительно ворвались внутрь.

Это была старая однокомнатная квартира. В тесной гостиной было сумрачно и безлюдно. Из спальни донесся еле слышный шорох.

Хань Хао, обогнав всех на пару шагов, бросился на звук и ворвался в спальню. Увидев фигуру человека, скорчившегося под окном, он направил на него пистолет и громко крикнул:

— Не двигаться!

Сюн Юань и остальные поспешили в спальню за Хань Хао. Однако от картины, представшей перед глазами бойцов, их напряженные сосредоточенные лица вытянулись от удивления.

Под окном, прислонившись к стене и скрючившись в три погибели, сидел крашенный под блондина парень. Вне всякого сомнения, это и был тот, кого они пришли задержать, — Сунь Чунфэн. Но у этого парня, так переполошившего всю полицию Чэнду, были связаны ноги, а руки прикованы к батарее. Глаза закрывала черная повязка, а рот был плотно заклеен скотчем, так что он мог только издавать тихое невнятное мычание.

У Хань Хао упало сердце; он понял, что все пошло совсем не так, как они рассчитывали. Убрал пистолет, шагнул вперед и первым делом сдернул черную повязку с глаз Сунь Чунфэна. Парень вытаращил глаза и в безумной панике начал дергаться и извиваться в своих путах.

— Не двигайся! — тихо приказал Хань Хао. — Мы из полиции.

Паника в глазах Сунь Чунфэна сменилась отчаянной надеждой. Он уставился на свои руки с таким видом, словно срочно хотел что-то сказать.

Хань Хао протянул руку, чтобы сорвать скотч, которым был плотно заклеен рот парня. Одновременно с этим Лю Сун, тот боец из спецподразделения, который только что открыл дверной замок, по знаку Сюн Юаня подошел, вынул проволоку и собирался проделать то же самое с наручниками, сковывающими руки Сунь Чунфэна.

— Не трогайте! Не трогайте наручники! — истошно закричал тот, как только ему освободили рот от скотча. — Там бомба! Там бомба!

Бойцы, которые только-только начали расслабляться, тут же снова заметно напряглись. Сюн Юань придержал Лю Суна и сам присел рядом со связанным парнем, чтобы все внимательно рассмотреть. Действительно, от замочной скважины наручников шли два тонких электрических провода; они тянулись к животу Сунь Чунфэна.

Сюн Юань дал знак Хань Хао и остальным отойти назад, затем с предельной осторожностью приподнял край футболки Сунь Чунфэна в том месте, где скрывались провода. Из-под нее показалась квадратная пластиковая коробка, закрепленная на поясе парня.

— Это бомба! — От панического страха речь Сунь Чунфэна перемежалась со всхлипами. — Как только кто-то войдет в комнату, включится таймер, и через десять минут произойдет взрыв!

И правда, на пластиковой коробке был вмонтирован экран, скачущие красные цифры на котором ясно показывали, что осталось уже меньше восьми минут.

Сюн Юань обернулся и, обменявшись взглядами с Хань Хао, неестественно спокойным голосом произнес:

— Начинайте эвакуацию.

Этот секундный диалог взглядов передал все лучше всяких слов. Хань Хао молча кивнул и вместе со своими людьми стремительно покинул комнату.

— Там бомба, скорее эвакуируйте жителей! — тут же раздался из коридора его приказ.

— Ты тоже иди, помоги с эвакуацией. Здесь я обойдусь без тебя, — распорядился Сюн Юань, обращаясь к своему помощнику. Он полностью сосредоточился на изучении бомбы; голос его был негромким, но тон не допускал возражений.

На лице Лю Суна отразилась мучительная внутренняя борьба; он прикусил губу, но все же вышел из квартиры, выполняя приказ. К этому времени топот множества ног, крики, хлопанье дверей уже слились в один нестройный нарастающий гул.

Тело Сунь Чунфэна сотрясала неконтролируемая дрожь, отчаянный взгляд лихорадочно метался между таймером бомбы и лицом Сюн Юаня.

— Не двигайся! — Тот вдруг улыбнулся и похлопал парня по плечу, после чего добавил ровным голосом: — Я собираюсь обезвредить бомбу.

Прикосновение крупных сильных ладоней словно передало Сунь Чунфэну невероятную волну энергии, разлившуюся спокойствием по его телу. Парень перестал дрожать, в его глазах блеснул слабый огонек надежды.

Сюн Юань нащупал нож, который всегда носил с собой. Такие ножи были разработаны специально для бойцов спецподразделения; они были не только острыми как бритва, но также могли выполнять множество различных функций. Сейчас Сюн Юань собирался воспользоваться им, чтобы вскрыть внешний корпус бомбы — неизбежный первый шаг при обезвреживании заряда.

Один за другим он открутил винтики. Теперь можно было поддеть крышку и вскрыть внешний корпус. Сюн Юань, затаив дыхание и полностью сосредоточившись на процессе, медленно и аккуратно начал снимать пластиковую крышку. В тот момент, когда та почти полностью отделилась от корпуса, Сюн Юань вдруг почувствовал небольшое натяжение, словно что-то мешало движению. Его сердце пропустило удар, в голове мелькнула мысль: «Дело плохо».

Крышка коробки и начинка бомбы были соединены скрытым проводом!

Сюн Юань неподвижно замер. Но, видимо, его руки все же немного дернулись, поскольку раздался тихий треск, и цифры на экране стали меняться еще быстрее. Оставшееся время стремительно утекало сквозь пальцы, пока практически не иссякло всего за несколько секунд.

Сунь Чунфэн отчаянно закричал и яростно забился в путах, в бесплодных попытках выбраться. Даже у хладнокровного Сюн Юаня и то лоб покрылся испариной. В порыве отчаяния он решил пойти ва-банк — напряг запястья и резким движением сдернул крышку.

Почти одновременно с этим обратный отсчет на экране достиг нуля. Сердцевина бомбы разбухла и пошла трещинами.

Сюн Юань в отчаянии закрыл глаза, но ожидаемого взрыва не последовало. До его слуха, напротив, донеслась какая-та веселая мелодия. Когда он пораженно распахнул глаза, то увидел, как из лопнувшей «бомбы» медленно выдвигается записка, сопровождаемая музыкой. Оказывается, никакая это была не бомба, а всего лишь механическая музыкальная шкатулка.

У Сюн Юаня словно гора с плеч упала; он глубоко вздохнул, приходя в себя после сильного стресса. Почувствовав странный запах и приглядевшись, увидел, как по ногам Сунь Чунфэна расползается пятно — парень так испугался, что наделал в штаны от страха. Губы Сюн Юаня скривились в горькой усмешке, он протянул руку и взял выплюнутую «бомбой» записку. Проглядев ее, тут же выбежал из квартиры и подозвал Хань Хао и других бойцов, занятых эвакуацией жителей.

Лю Сун освободил Сунь Чунфэна от наручников. Прошло немало времени, прежде чем парень смог отойти от пережитого шока — ведь он действительно верил, что все это время был на волосок от гибели. Немного придя в себя, бедолага, с трудом подбирая слова, начал рассказывать, что с ним произошло.

* * *

Позавчера, а именно в день гибели Чжэн Хаомина, Сунь Чунфэн остался в Интернет-кафе на всю ночь и только под утро вернулся в съемную квартиру. К тому времени он был выжат как лимон, так что погрузился в глубокий сон, едва коснувшись головой подушки. Но когда проснулся, то обнаружил, что не может пошевелиться. Он не только был связан по рукам и ногам — глаза также были плотно завязаны, а рот заклеен скотчем.

Незнакомый голос сообщил ему, что он прикован к батарее, а на его теле установлена бомба. Детонатор напрямую связан с замочной скважиной наручников, поэтому если кто-то попытается снять их, то сразу произойдет взрыв. Кроме того, на двери комнаты установлен пульт дистанционного управления. Как только дверь откроется, будет запущен часовой механизм бомбы, и через десять минут произойдет взрыв.

Человек, который это сказал, очень быстро покинул квартиру. Для охваченного страхом Сунь Чунфэна потянулись часы мучительного ожидания, пока не появился Хань Хао со своими людьми.

* * *

— Нас одурачили! — с мрачным видом произнес Хань Хао. — Как только он убил наставника Чжэна, то сразу пришел сюда, чтобы расставить нам ловушку.

Сюн Юань наморщил лоб.

— Вы хотите сказать, что те удаленные фотографии были уликой, которую он специально нам подкинул?

— А разве не ясно? Он подготовил все это и стал ждать. Он знал, что рано или поздно мы придем сюда.

— Но зачем ему все это? — Сюн Юань неверяще покачал головой. — Неужели только для того, чтобы передать нам эту записку?

Записка была зажата в руке Хань Хао; он столько раз перечитал ее, что уже знал текст наизусть.

Аккуратные иероглифы в стиле, копирующем стандартный шрифт, все те же знакомые фразы:


«Извещение о вынесении смертного приговора

Осужденный: Хань Шаохун

Преступление: умышленное убийство

Дата казни: 23 октября

Исполнитель: Eumenides»


У Хань Хао немного тряслись руки. Он прекрасно понимал, что предвещает эта записка. Разумеется, руки его дрожали вовсе не от страха. Причиной был гнев, неконтролируемый гнев.

Представляете, какое это немыслимое оскорбление и грубая насмешка, когда преступник, еще не совершив убийство, вот в такой форме извещает полицию о времени преступления и имени жертвы?!

Хань Хао был словно вулкан, готовый взорваться в любой момент.

* * *

В это же самое время, но в другом месте некий человек, напротив, являл собой образец невозмутимости и хладнокровия. Он вертел в руках прибор, цифры на котором показывали какое-то время.

— Спустя двадцать один час пятьдесят минут прибыли на нужное место, за четыре минуты одиннадцать секунд обезвредили бомбу, — пробормотал он, смотря на цифры на приборе. Уголки его рта приподнялись в легкой улыбке. После чего он бесстрастным голосом добавил: — Весьма неплохие результаты. Наконец хоть что-то интересное…

## Глава 4


Тайна Ло Фэя

22 октября 2002 года, 10:40

Два часа назад под руководством Хань Хао и Сюн Юаня была начата спецоперация в микрорайоне Дунмин. Однако в итоге оказалось, что противник обвел их вокруг пальца. Сейчас они снова собрались в кабинете для совещаний угрозыска, чтобы совместно с другими членами специальной следственной группы обсудить свои дальнейшие действия.

Ранее Хань Хао приказал Цзэн Жихуа идти отсыпаться. Но не успел тот прилечь, как его снова вызвали на совещание. Сейчас, с красными от недосыпа глазами и взлохмаченной шевелюрой, он представлял собой жалкое зрелище. Когда Хань Хао рассказал о том, что произошло, настроение Цзэн Жихуа упало окончательно. Наконец, дождавшись окончания доклада, он спросил в нежелании признать свое поражение:

— Этот Сунь Чунфэн действительно никак не связан с делом? Вы уверены?

— Уверены, — отрезал Хань Хао. — Мы изучили его семью, краткую биографию, круг общения и образ жизни в последнее время. Он самый обычный парень, студент-недоучка. Если же вы хотите узнать, каким боком Сунь Чунфэн оказался замешан во все это, то восемнадцатого октября он ненароком зашел на сайт, где был размещен пост о призыве к смертной казни, поэтому его фотография в числе прочих оказалась у офицера Чжэн.

Такой поворот дела стал сильным ударом по самолюбию Цзэн Жихуа: вся проделанная работа, которой он по праву гордился, пошла псу под хвост. Ничего не оставалось, как подавить растущее раздражение. Ему пришла в голову мысль, которую он тут же с горькой усмешкой высказал, удрученно качая головой:

— Я здорово просчитался. Этот переигравший нас тип вовсе не профан в технике… а настоящий профи.

На вчерашнем собрании Цзэн Жихуа высмеивал преступника за незнание цифровых технологий, сейчас же его мнение сменилось на противоположное. На лице Инь Цзяня, ведущего протокол собрания, невольно проступило удивление. Но когда он поднял голову и обвел всех взглядом, то обнаружил, что остальные члены следственной группы утвердительно кивают, прекрасно понимая, о чем идет речь.

— Это порождает новые вопросы, — Хань Хао продолжил развивать тему, затронутую Цзэн Жихуа. — Если убийца использовал фотографии непричастного к делу парня, только чтобы разыграть нас, то предполагаемый нами ранее мотив убийства отпадает. Мы снова оказались перед вопросом: зачем ему понадобилось убивать офицера Чжэна?

Инь Цзяня озарила внезапная догадка: верно, раз убийца и Сунь Чунфэн никак не связаны между собой, то факт, что преступник смог прибыть на место, чтобы расставить им ловушку, с большой вероятностью указывает на то, что он также вычислил адрес Сунь Чунфэна по снимкам в фотоаппарате Чжэн Хаомина. Отсюда вытекает, что его навыки выслеживания в Сети ничем не уступают умениям Цзэн Жихуа. Инь Цзянь испытал внутреннюю гордость от того, что пришел к этим выводам своим умом: все же работа с такими профессионалами действительно не прошла для него даром. Отвлекшись на размышления, он пропустил мимо ушей вопрос Сюн Юаня, так что ему пришлось, навострив уши, следить за последующими репликами коллег.

После короткой паузы первым заговорил Сюн Юань:

— На самом деле, с мотивом убийства все не так сложно. Поскольку офицер Чжэн занимался расследованием этого дела, а затем был убит преступником, то, скорее всего, он все же наткнулся на какую-то улику. Улику, которую убийца захотел скрыть. Чего я действительно не понимаю, так это зачем убийца воспользовался снимками из фотоаппарата, чтобы провернуть подобный трюк? Неужели только для того, чтобы разыграть нас?

— Все это не только вызывает недоумение, но и крайне противоречиво само по себе, — раздался в кабинете звонкий женский голос: в разговор включилась Му Цзяньюнь.

Ло Фэй все это время сидел с опущенной головой, погруженный в свои мысли. Но в этот момент он вдруг очнулся, поднял взгляд на Му Цзяньюнь и озадаченно спросил:

— Противоречие? В чем же?

— Противоречие в том, что здесь наблюдаются два разных типа поведения. Если целью преступника при совершении убийства было скрыть какие-то улики, то, согласно его психотипу, он должен избегать внимания полиции. Однако то обстоятельство, что он намеренно удалил фотографии, открыто играя с полицией, свидетельствует об обратном. То есть при совершении одного преступления наблюдаются две в корне противоположные модели поведения. Это крайне нелогично.

Присутствующие согласно закивали.

— Есть еще кое-что, что может дать новую пищу для размышлений, — снова вступил в разговор Хань Хао. — Я только что упомянул, что в микрорайоне Дунмин подозреваемый установил муляж бомбы. В ходе дальнейшей экспертизы в ней был обнаружен передатчик.

— Передатчик? — Цзэн Жихуа, который сидел, вцепившись в свои взъерошенные волосы, вдруг встрепенулся. — Какого рода сигналы он передавал?

Сюн Юань больше всех знал о ситуации, поэтому ответил:

— Он не представляет из себя ничего особенного — простое устройство, подсоединенное к таймеру и способное передавать с него данные.

— Хе-хе… — На Цзэн Жихуа накатило разочарование, но он все же не удержался от короткого смешка. — Что делал этот тип? Он замерял ваше время?

— Замерял время?.. — Ло Фэй свел брови и начал легонько постукивать по столу кончиками пальцев, о чем-то напряженно размышляя.

Его вид привлек внимание Хань Хао:

— Офицер Ло, хотелось бы услышать ваши соображения.

— Мы мыслим не в том направлении. Нет, точнее будет сказать, мы изначально выбрали неверный подход. — От этой фразы, которую вдруг ни с того ни с сего выдал Ло Фэй, на лицах присутствующих проступило легкое недоумение. Он недолго помолчал, прежде чем продолжить: — Все мы рассуждаем: что же нам удалось обнаружить на этот раз? Какие промахи допустил противник? На самом деле все не так. Давайте посмотрим правде в лицо: сами мы ничего не обнаружили. Все, что мы знаем, — это то, что преступник позволил нам узнать. Он контролирует ситуацию от и до. Он открыто опубликовал в Интернете сообщение с призывом к смертной казни. Он убил офицера Чжэна, а затем намеренно оставил полиции зацепку. Он даже сообщил нам имя следующей жертвы и время убийства… Сейчас не мы выслеживаем преступника, а он умело водит нас за нос.

Столь неприглядная картина вызвала у всех невольную оторопь, и только Цзэн Жихуа как ни в чем не бывало выдал короткий смешок:

— Так что нам сейчас делать? Устроить разбор полетов?

Му Цзяньюнь кинула на Цзэн Жихуа короткий взгляд.

— Офицер Ло верно подметил: то, что мы осознали это, уже само по себе ценно. Целью преступника было не убийство само по себе. Он ведет свою безумную игру, в которую хочет втянуть полицию, бросив ей открытый вызов.

— Допустим. — Хань Хао смерил тяжелым взглядом Му Цзяньюнь и Ло Фэя. — Но как это поможет нам в расследовании дела?

Му Цзяньюнь не стала отвечать, тоже обернувшись к Ло Фэю в ожидании продолжения.

— Ведет свою игру? Точно, убийца продумал ее до мельчайших подробностей, у него для этого было целых восемнадцать лет. Сейчас уже все готово: есть план, есть жертвы… нет, осталось еще кое-что. Если рассматривать это как игру, ему все же кое-чего не хватает. Того, без чего даже самая интересная игра утратит половину своего смысла, без чего пропадет весь азарт… — На этом моменте Ло Фэй сделал паузу, дав коллегам время самим сделать нужные выводы. Но присутствующие лишь смотрели в растерянности друг на друга, не догадавшись, что он имел в виду.

Первым не выдержал Цзэн Жихуа:

— И чего же не хватает?

— Соперника. Для хорошей игры необходим достойный соперник, — с невеселой улыбкой закончил свою мысль Ло Фэй. — Возможно, мы ищем мотив там, где его нет. Может быть, преступник убил офицера Чжэна только потому, что за восемнадцать лет расследование не продвинулось ни на йоту. Убил с тем расчетом, чтобы до начала игры снова была созвана специальная следственная группа, и у него появился бы действительно достойный соперник.

От этих слов Ло Фэя всем стало явно не по себе. Цзэн Жихуа весь скрючился, переваривая услышанное, после чего с сомнением произнес:

— Выходит, все происходит по его сценарию, и нас всех созвали, чтобы мы составили ему партию в игре?

Ло Фэй не стал прямо отвечать на эту реплику, вместо этого продолжив развивать свою мысль:

— Следуя данной логике, можно найти разумное объяснение его действиям в микрорайоне Дунмин: таким образом он проверял нас. Намеренно оставил улику, отправив нас по следам Сунь Чунфэна, а затем замерил, сколько времени нам понадобилось на нейтрализацию «бомбы». Звучит как полный абсурд. Это и смешно, и страшно. Хм, не знаю, хватило ли наших результатов, чтобы пройти его тест на достойного противника…

Когда Ло Фэй закончил свою речь, в кабинете для совещаний воцарилась мертвая тишина. Прошло немало времени, прежде чем ее нарушило тихое бормотание Сюн Юаня:

— Это немыслимо, просто немыслимо!

— В самом деле, верится с трудом. — Му Цзяньюнь прикусила губу. — Но я вынуждена признать: если рассматривать ситуацию под таким углом, то с точки зрения психологии все действия подозреваемого до сегодняшнего дня укладываются в единую схему, из которой четко вырисовывается его психологический портрет.

Инь Цзянь раскрыл рот в удивлении, сомневаясь, стоит ли вносить в протокол заседания эту часть разговора.

— Ладно, ладно… — произнес Хань Хао с мрачным видом, то ли соглашаясь с выводами Ло Фэя, то ли высказывая угрозу в адрес наглого противника. — Раз некто хочет сыграть в эту игру, то мы составим ему партию! — Сказав это, он гневно ударил кулаком по столу, заставив всех вздрогнуть.

Цзэн Жихуа задорно рассмеялся:

— Ладно, это несомненно будет захватывающая игра. К тому же ее начало уже не за горами, так?

Хань Хао перевел взгляд на Инь Цзяня.

— Покажи всем «Извещение о вынесении смертного приговора».

Тот был наготове и только ждал указания, так что немедля включил проектор. На экране появился снимок записки, оставленной преступником в микрорайоне Дунмин.

Идеально ровные иероглифы в стиле, копирующем стандартный шрифт. До боли знакомое содержание:


«Извещение о вынесении смертного приговора

Осужденный: Хань Шаохун

Преступление: умышленное убийство

Дата казни: 23 октября

Исполнитель: Eumenides»


Все поняли, что скрывается за этими словами — завтра, уже завтра будет нажат спусковой крючок, который запустит эту кровавую и жестокую игру.

— Ладно, по поводу этой записки, думаю, дополнительные объяснения не нужны. — Хань Хао снова махнул помощнику рукой. — Инь Цзянь, доложи всем, что известно об этой Хань Шаохун.

Инь Цзянь вывел на экран проектора поясную фотографию женщины.

— Хань Шаохун, женщина, тридцать лет, замужем, детей нет, прописана в Чэнду. Проживает в коттеджном поселке Цзиньдин-Центральный, округ Наньчэн, дом семьдесят. Работает в сфере торговли, генеральный директор экспортно-импортной торговой компании ООО «Духуа».

Цзэн Жихуа внезапно прервал Инь Цзяня:

— Во всем городе найдется немало людей с таким именем. Как вы установили, что это именно она?

— Она также получила «Извещение», — ответил Инь Цзянь, сменив изображение на экране. — Это — комментарии к «Призыву к смертной казни» на том сайте, в третьем из них была упомянута Хань Шаохун. Впоследствии это сообщение собрало более двадцати откликов. Можно сказать, что она была выбрана жертвой Интернет-пользователями.

— Почему ее выбрали так много людей? — высказала всеобщее недоумение Му Цзяньюнь. На фотографии Хань Шаохун выглядела элегантной женщиной, самой настоящей красавицей. Такой человек, как она, по идее, должен был пользоваться расположением в Интернет-сообществе. Как могло получиться, что столько людей воспылали к ней такой ненавистью, что желали ее смерти?

— Хань Шаохун полгода назад была замешана в одном ДТП со смертельным исходом. Она сбила сельского жителя, торгующего овощами. Новость об аварии быстро распространилась по Интернету; многие высказывали мнение, что на самом деле это было умышленное убийство. В итоге на нее обрушилась волна народного негодования.

Цзэн Жихуа покачал указательным пальцем из стороны в сторону.

— А-а, я слышал об этом происшествии. Оказывается, это была Хань Шаохун… По слухам, она птица высокого полета.

Му Цзяньюнь и Сюн Юань тоже краем уха слышали про эту историю. Среди присутствующих только Ло Фэй был не в курсе событий, поскольку был не местным и мало времени проводил в Интернете. Поэтому Инь Цзянь кратко пересказал ему суть дела.

Полгода назад, пятого апреля, красный БМВ, за рулем которого сидела Хань Шаохун, врезался в придорожный лоток сельского жителя Сюн Гуанцзуна. Между ними началась перепалка. Сюн Гуанцзун требовал, чтобы Хань Шаохун возместила ему ущерб, а та настаивала, что торговец установил лоток посреди улицы, мешая нормальному движению, и всячески отпиралась от компенсации. После ожесточенного спора на повышенных тонах Хань Шаохун приготовилась уехать с места происшествия, но Сюн Гуанцзун продолжал упорствовать, перегородив машине дорогу. Никто из них не хотел уступать. В этот момент машина Хань Шаохун вдруг на полном ходу рванула вперед и сбила Сюн Гуанцзуна. Позднее тот скончался в больнице от полученных травм. Очевидцев произошедшего было немало, так что новости стремительно разлетелись по всему городу и Интернету. По словам Хань Шаохун, она хотела дать задний ход, чтобы объехать Сюн Гуанцзуна, но на нервной почве перепутала и включила не ту передачу, что в итоге обернулось трагедией. Следствие приняло версию Хань Шаохун, и ее действия были классифицированы как нарушение правил дорожного движения и неумышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее смерть потерпевшего. Месяц назад суд приговорил ее к тюремному заключению сроком на три года с двухлетней отсрочкой на исполнение приговора. Такое решение суда вызвало крайне острую реакцию в обществе, в Интернете поднялась волна критики с призывами покарать виновника. Большинство людей были убеждены, что Хань Шаохун намеренно сбила Сюн Гуанцзуна и что она должна понести намного более суровое наказание, как за умышленное убийство.

— Я тоже считаю, что это было умышленное убийство, — под конец высказал собственную точку зрения Инь Цзянь. — По словам очевидцев, перед тем как машина тронулась с места, Хань Шаохун угрожала потерпевшему, выкрикнув что-то вроде: «Если ты не уйдешь с дороги, то я тебя задавлю». Так что ее заявление, что она перепутала передачи, звучит неубедительно.

Хань Хао, покачав головой, кисло добавил:

— В действующем законодательстве применяется принцип презумпции невиновности. Только при наличии весомых доказательств преступление может быть классифицировано как умышленное убийство. Резкие слова, выкрикнутые во время перепалки, все же не могут служить объективными доказательствами виновности. Поэтому суд в итоге вынес такое решение, это вполне объяснимо.

— В смысле презумпция невиновности? Это что, значит, я могу взять и спокойно сбить человека на улице? — возмутился Цзэн Жихуа, глядя исподлобья на Хань Хао. — Мы с вами все варимся в одном котле и прекрасно все понимаем. Зачем ходить вокруг да около? Да неужели такой мягкий приговор никоим образом не связан с размером ее банковского счета и с наличием у нее влиятельных покровителей?

Ло Фэй бросил быстрый взгляд на Цзэн Жихуа, поменяв мнение о нем в лучшую сторону.

Сюн Юань неодобрительно кашлянул, после чего сухо произнес:

— Давайте ближе к делу. Каков будет наш следующий шаг?

Взгляды присутствующих вновь обратились к Хань Хао, как к руководителю группы. У того уже был наготове ответ:

— Завтра двадцать третье октября. Именно эту дату подозреваемый указал как день, когда будет приведен в исполнение приговор Хань Шаохун. Раз уж он так дерзко и самоуверенно бросил вызов полиции, сообщив свои планы, то идеальным решением будет расставить ему ловушку, и он сам придет к нам в руки.

Инь Цзянь, подхватив мысль Хань Хао, стал излагать детали плана:

— Чаще всего убийства происходят в укромных малолюдных местах, но данный случай по многим параметрам выпадает из общей картины. Поскольку подозреваемый сообщил о своих планах, он будет знать наперед, что полиция возьмет Хань Шаохун под свою охрану, тем самым исключая возможность тайного нападения. Поэтому для совершения убийства он, наоборот, выберет самое оживленное место, где из-за изменчивой обстановки невозможно полностью оградить охраняемое лицо от всех возможных опасностей. Офис компании Хань Шаохун находится в бизнес-центре «Дее» в центре города. Обычно Хань Шаохун выходит из дома примерно в девять утра и добирается в свой офис на машине. Бизнес-центр «Дее» является зданием старой постройки, так что там нет подземной парковки. Хань Шаохун приходится оставлять машину на наземной парковке неподалеку и заходить в здание пешком. Ее рабочий день заканчивается в четыре часа дня, после чего она возвращается домой. Живет она в коттеджном поселке Цзиньдин-Центральный, где действует контрольно-пропускной режим. На территории поселка ведется круглосуточное видеонаблюдение. Бизнес-центр «Дее» также строго охраняется, на каждом этаже установлена система контроля доступа. Эти два места вряд ли подходят для совершения убийства. Поэтому если подозреваемый действительно планирует убить завтра Хань Шаохун, то проще всего это будет сделать на парковке у бизнес-центра. Там открытое пространство, отличная транспортная доступность, оживленное движение — словом, довольно просто совершить нападение, а потом скрыться, затерявшись в толпе. Поэтому наша первостепенная задача завтра — взять под полный контроль эту парковку.

По ходу рассказа Инь Цзянь один за другим выводил на экран снимки упомянутых мест, наглядно иллюстрируя свои слова.

Хань Хао добавил, бросив короткий взгляд на Сюн Юаня:

— Конечно, нам также необходимо будет принять особые меры, чтобы не допустить убийство каким-либо другим способом, включая отравление ядом, выстрел с дальнего расстояния, ДТП, взрыв бомбы и прочее. Командир Сюн, эти вопросы я поручаю вам.

Сюн Юань, однако, не сразу отреагировал на приказ. Слегка сдвинув брови, он произнес:

— Вы имеете в виду, что необходимо установить за Хань Шаохун постоянное наблюдение, и как только убийца проявит себя, мы сразу поймаем его с поличным?

Хань Хао, кивнув, веско добавил:

— Верно. Не думаю, что кто-то сможет совершить убийство прямо под носом у полиции.

Сюн Юань немного помедлил, прежде чем ответить:

— Но я считаю, что такой вариант неприемлем. Мы должны ограничить передвижения Хань Шаохун в течение завтрашнего дня, велев ей не выходить из дома. Только таким образом можно обеспечить ей максимальную безопасность.

— Я понимаю вашу позицию, — предпринял попытку переубедить коллегу Хань Хао. — Но сколько она будет прятаться дома? Вы думаете, если преступник не сможет завтра совершить убийство, то он тут же прекратит попытки и откажется от своего замысла? Если он убьет Хань Шаохун в другой день, то мы, ко всему прочему, упустим реальный шанс схватить его, разве нет?

Сюн Юань все еще не выглядел полностью убежденным:

— Как бы то ни было, я не одобряю использование охраняемого лица в качестве приманки.

Мнения двух ключевых участников специальной следственной группы разделились, причем каждый был по-своему прав. После некоторых раздумий Хань Хао предложил:

— Поступим следующим образом: какой вариант поддержит большинство из нас — так и будем действовать. Прошу всех проголосовать поднятием рук.

Сюн Юань кивнул:

— Я согласен вынести вопрос на голосование.

Цзэн Жихуа первым поднял руку:

— Я голосую за вариант начальника Ханя. Кто такая эта Хань Шаохун, чтобы так волноваться по ее поводу? Разве что, если ее действительно убьют, будет немного жалко, что погибнет такая красавица… — Последние слова он произнес с нескрываемой насмешкой в голосе, бросив косой взгляд на Му Цзяньюнь.

— Она и правда красивая женщина, всем на зависть, — глядя на Цзэн Жихуа, сказала Му Цзяньюнь, на ее губах промелькнула легкая улыбка. — Впрочем, зависть никак не повлияет на мое решение — я голосую за вариант начальника Сюна. Защита жизни Хань Шаохун — на первом месте.

Цзэн Жихуа скривился с досадой.

— Жуть! Женщину с дипломом психолога… на мякине не проведешь.

— Итак, сейчас два на два. Офицер Ло, какова ваша позиция?

После слов Хань Хао все взгляды обратились к Ло Фэю, и тот высказал свое суждение:

— Я поддерживаю начальника Ханя.

— Отлично! — На губах Хань Хао заиграла довольная улыбка. Он обвел взглядом всех присутствующих. — Давайте займемся разработкой детального плана операции.

* * *

Совещание затянулось до двух часов дня. Постепенно план защиты Хань Шаохун стал вырисовываться. Главными действующими лицами в операции опять стали отборные оперативники угрозыска и бойцы спецподразделения под командованием Хань Хао и Сюн Юаня. Роль Ло Фэя в предстоящей операции низводилась до второстепенной и крайне незначительной. Такое решение, конечно, не стало для него сюрпризом — все же здесь был не Лунчжоу, в котором он распоряжался как начальник.

Как только совещание закончилось, Хань Хао и Сюн Юань ушли заниматься подготовкой к предстоящей операции, а Цзэн Жихуа помчался в свой номер отсыпаться. В кабинете для совещаний остались только оказавшиеся не у дел Ло Фэй и Му Цзяньюнь.

Дождавшись, когда все разошлись, Му Цзяньюнь решилась поднять вопрос о результатах голосования.

— Офицер Ло, ваша позиция на голосовании не согласуется с принципами правоохранителя. Хороший полицейский должен предотвращать преступления, а вы, наоборот, развязываете убийце руки, создавая идеальные для него условия.

— Вы полагаете, убийца добьется своего? Под неусыпным наблюдением полицейских? — уклонился от прямого ответа Ло Фэй. Он ловко сменил тему разговора, словно мастерски выполнил обманное движение в тайцзицюань.

Му Цзяньюнь, однако, не поддалась на эту уловку:

— Честно говоря, меня мало заботит то, что произойдет завтра. Меня интересует лишь психологическая сторона вопроса: какие мысли витают в головах людей. К слову, я и Сюн Юань следовали профессиональной этике полицейских, а вы — нет. Хань Хао же не терпится поймать убийцу — может быть, чтобы отомстить за офицера Чжэна, а может быть, из-за чрезмерного честолюбия. Это ни для кого не секрет. Цзэн Жихуа, очевидно, еще недостаточно зрелый и потому во время работы руководствуется наивным понятием о справедливости. Но что насчет вас? Вы намного хладнокровнее Хань Хао и уж тем более не столь легкомысленны, как Цзэн Жихуа. Так почему же вы сделали такой же выбор?

Ло Фэй и Му Цзяньюнь некоторое время мерили друг на друга пристальными взглядами, после чего первый покачал головой:

— Я не знаю.

Психолог-профайлер звонко рассмеялась.

— Человек не может не знать, о чем он думает, но может бояться смотреть правде в глаза. Когда сегодня вы выдвинули свою версию мотива убийства офицера Чжэна, я не на шутку испугалась. Крайне смелое предположение, хотя и абсолютно логичное. Рядовому человеку такое просто не могло взбрести в голову. Как же вам удалось прийти к этой мысли?

— Очень просто, — спокойно ответил Ло Фэй. — Для этого нужно посмотреть на ситуацию глазами противника.

Му Цзяньюнь неопределенно покачала головой.

— Поставить себя на место преступника? Этому учат на базовом курсе полицейской академии. Но никто из нас до этого не додумался — только вы… Знаете, о чем это говорит?

Ло Фэй прищурил глаза, ожидая пояснений.

Му Цзяньюнь задумчиво улыбнулась и продолжила полушутливым тоном:

— Из всех нас ваш образ мысли максимально близок к мышлению убийцы. Вы в какой-то степени с ним схожи.

На лице Ло Фэя застыла маска растерянности, затем он выдавил из себя вымученную улыбку.

— С вашим заключением я… не могу поспорить.

— По-моему, наш противник как раз под стать вам, верно? — В глазах Му Цзяньюнь все ярче горели огоньки азарта. — Вы оба в равной степени предвкушаете начало этой захватывающей игры.

Ло Фэй мгновение помолчал, а затем вдруг тоже расплылся в улыбке. С него сорвали маску, но вместо страха на его лице проступило облегчение.

— Вы слышали такую фразу? — задал он встречный вопрос. — «Хочешь стать гениальным следователем — сначала стань гениальным преступником…»

— Это же слова уважаемого профессора Лю с кафедры криминалистики полицейской академии! Он также говорил, что у гениального следователя, как и у гениального преступника, есть много схожих черт: проницательность, внимание к деталям, склонность к риску, любознательность… Они похожи друг на друга, как две стороны одной монеты. И стремление проникнуть в мысли противника, тайком заглянуть за ребро этой монеты — их самое сокровенное и навязчивое желание, но в то же время и самое невыполнимое.

— Верно. Уважаемый профессор Лю был для меня не только учителем, но и наставником… — Ло Фэй унесся мыслями в далекое прошлое, на его лице отразился отпечаток душевной боли.

— К счастью, ваша сторона монеты обращена к добру. — Му Цзяньюнь не отрывала взгляд от лица собеседника. — Если б вы выбрали путь преступника, то сложно представить, какой ужасной катастрофой это могло бы обернуться.

— Ужасной? — Ло Фэй вдруг резко покачал головой. — Есть вещи и пострашнее.

Му Цзяньюнь приподняла брови, заинтригованная.

— И что же?

— Женщина с дипломом психолога. — Ло Фэй спародировал тон Цзэн Жихуа. От улыбки вокруг его рта отчетливо обозначились морщинки.

Му Цзяньюнь на мгновение застыла в изумлении, после чего постаралась скрыть свое смущение, насупив брови.

— И вы туда же! Для мужчин нет ничего святого…

22 октября, 16:23

— Ну что за пытка! Видимо, не судьба мне сегодня нормально выспаться, — пожаловался Цзэн Жихуа, непрестанно зевая. Однако, несмотря на крайнюю усталость, его покрасневшие глаза сверкали охотничьим азартом.

Хань Хао обернулся к парню и, уловив что-то в его взгляде, нетерпеливо спросил:

— Ну как? Что нового?

— Этот тип выложил в Интернет «Извещение о вынесении смертного приговора Хань Шаохун». С того времени прошло примерно полчаса.

Хань Хао тут же зашел на нужный сайт. И действительно, пост с названием «Извещение о вынесении смертного приговора», выложенный Эвменидами, уже собрал немало просмотров и комментариев.

Кликнув на кнопку «развернуть текст сообщения», Хань Хао обнаружил, что послание полностью идентично тому, что получила полиция. Под сообщением за какие-то полчаса накопилось несколько десятков комментариев. Реакция Интернет-пользователей была очень бурной: удивление, сарказм, восторг, троллинг — все смешалось в один безумный коктейль.

— Ты обнаружил IP-адрес, с которого было выложено сообщение? — Глаза Хань Хао тоже загорелись азартом. Со времени публикации поста прошло всего ничего: даже если подозреваемый выложил его в Сеть из Интернет-кафе, стоило лишь определить точный IP-адрес, и, двигаясь по его следу, можно будет получить немало ценной информации.

— Да, наглости ему не занимать… Прекрасно зная, что мы отслеживаем его действия в Интернете, он тем не менее открыто и дерзко публикует сообщение. Хоть он и использовал прокси-сервер для локального подключения, моим подчиненным легко удалось вычислить его исходный IP-адрес — он выделен для коллективного использования, но это не Интернет-кафе, а компания, работающая в сфере культуры. Вот ее адрес. — Цзэн Жихуа передал Хань Хао листок с данными. Тот пропустил строчку цифр IP-адреса и мгновенно выхватил взглядом главное: «Шоссе Инбинь, д. 23, бизнес-центр “Хайчжэн”, офис 901».

Спустя пятнадцать минут Хань Хао, Инь Цзянь и Цзэн Жихуа прибыли по этому адресу. Увидев обеспокоенные лица полицейских, секретарша без промедления отвела их в конференц-зал и сразу позвала руководителя компании и системного администратора.

После первых же вопросов выяснилось, что с двух часов дня, когда начинался рабочий день, посторонних вообще не было и что никто из сотрудников компании также не покидал офис.

Хань Хао сразу направил Инь Цзяня караулить вход. Офис компании располагался на девятом этаже, поэтому, заблокировав вход, они лишали отправителя возможности ускользнуть.

Цзэн Жихуа показал системному администратору листок с данными:

— Посмотрите, к какому компьютеру относится этот IP-адрес.

— Э-э… я… я смогу узнать это только после сверки данных. — Системным администратором оказался совсем молодой парень лет двадцати с небольшим. У него была прическа с пробором и сальные, неприятные на вид волосы. Скорее всего, он первый раз имел дело с полицией, поскольку постоянно запинался и сильно нервничал.

Стоявший рядом тучный руководитель компании тут же гневно уставился на него.

— Даже этого не знаешь? Чем ты вообще занимаешься на работе?

— Начальник… начальник Лю, в нашей компании динамическое… э-э… динамическое распределение сетевых адресов. — Парень весь покраснел, стараясь объяснить ситуацию начальнику. — Этот IP-адрес точно принадлежит нашей компании, но какому точно устройству… я узнаю только… только после сверки данных.

Начальник Лю потряс пальцем перед лицом парня.

— Еще раз говорю тебе, работа не терпит халатности! Вы, молодежь, совершенно ни на что не годитесь. Вот я в молодые годы…

— Знаете, это не его обязанность, — прервал его Цзэн Жихуа, после чего отвел его толстую руку в сторону и улыбнулся попавшему под раздачу парню. — Беги сверять данные.

Парень взял листок и послушно умчался выполнять поручение. Начальник Лю, явно желавший устроить своему подчиненному серьезную выволочку, проглотил готовые вырваться упреки и обернулся к Хань Хао и Цзэн Жихуа. Нацепив на лицо улыбку, он произнес:

— Господа полицейские, что произошло? Может быть, кто-то зарегистрировался на порносайте? Тогда не надо ничего проверять. Я сразу вам скажу, что это паршивец Кан Шань. Я завтра же его уволю!

Хань Хао было не до пустой болтовни, так что он сразу перешел к допросу:

— Сколько в вашей компании сотрудников?

— Включая меня, двенадцать человек. У нас маленькая компания, мы только начинаем… — Говоря, начальник Лю вытащил визитницу и протянул по визитке полицейским. — Вот, возьмите, пожалуйста.

Цзэн Жихуа принял визитку и с веселой улыбкой стал вертеть ее в руках, рассматривая, тогда как Хань Хао чисто из вежливости глянул на карточку и сразу продолжил допрос:

— Сегодня все пришли?

— Все, все, — поспешно ответил начальник Лю. — Кроме меня и бухгалтера, все работают в общем зале.

Хань Хао похлопал Цзэн Жихуа по плечу:

— Пойдем посмотрим.

Тот сунул визитку во внутренний карман и двинулся вслед за Хань Хао.

Общий зал представлял из себя помещение, разгороженное на десять рабочих мест. Когда полицейские вошли, все сотрудники подняли голову и с любопытством уставились на незваных гостей.

Хань Хао быстрым взглядом обвел лица всех присутствующих и нахмурился. Среди десяти сотрудников было восемь девушек и два парня. Системного администратора они только что видели, а десятый оказался низеньким толстячком, чье телосложение напоминало восковую тыкву. Было очень сложно представить кого-то из них в роли безжалостного преступника.

Хань Хао обернулся к Цзэн Жихуа. Тот выглядел еще более удрученным, его губы расползлись в растерянной усмешке.

— Что за… это беспроводная сеть?

— Верно; мы — одни из первых в Чэнду, кто перешел на беспроводной Интернет. Несмотря на то что компания небольшая, рабочие условия у нас превосходные, — с большим воодушевлением принялся вещать начальник Лю, обращаясь к Цзэн Жихуа. Но, заметив хмурый вид собеседника и полное отсутствие реакции, он разочарованно замолчал, после чего снова набросился с криком на системного администратора: — А ты что? Проверил или нет?

— Э-э… это… довольно странно. — Парень выбрался из своего рабочего уголка и нерешительно подошел. — Я проверил все устройства компании, но сегодня при подсоединении к Интернету этот IP-адрес не был присвоен ни одному из наших компьютеров.

— Как это возможно? — спросил Хань Хао у Цзэн Жихуа, понизив голос. — Может быть, произошла ошибка?

— Этот адрес, несомненно, был присвоен какому-то пользователю через корпоративную сеть нашей компании, и точно… было зафиксировано подключение к Сети с какого-то устройства — в три с чем-то. Только это… это не компьютер нашей компании. — В процессе объяснений парень постоянно косился на своего начальника, страшно волнуясь.

— Не компьютер компании? — Начальник Лю вытаращил глаза. — Если это не компьютер компании, то каким образом он смог подключиться к нашей Сети?

На макушке парня обильно выступил пот.

— Я… я не установил пароль.

Хань Хао понял, что всплыли какие-то новые обстоятельства, и снова обратился к Цзэн Жихуа:

— Объясни мне наконец, в чем дело!

— Это беспроводная сеть, к тому же без установленного пароля. — Цзэн Жихуа подавленно тряхнул головой. — Чисто теоретически, в зоне действия сигнала любой компьютер, на котором есть функция подключения к беспроводной сети, может выйти в Интернет через сервер этой компании.

Лицо Хань Хао помрачнело.

— И насколько большая эта зона?

— Намного больше той, что мы могли бы взять под контроль. Она охватывает не только бизнес-центр, но и прилегающую к нему территорию. Если подозреваемый принес с собой ноутбук, то мог свободно подключиться к этой сети и получить доступ в Интернет, находясь в тридцати-пятидесяти метрах от здания, а то и дальше.

Хань Хао не проронил ни слова. Ему ничего не оставалось, как смириться с прискорбным фактом: с учетом такой огромной зоны действия сигнала, найти укромный уголок для преступника не составляло особого труда. Зацепка, такая перспективная и окрыляющая, в одно мгновение обернулась ничем.

— Почему ты не установил пароль? — перешел на крик начальник Лю, окончательно выйдя из себя. — Кто будет нести ответственность за то, что какой-то негодяй только что воспользовался нашей Сетью?

Молодой парень, опустив голову, покорно выслушивал гневную отповедь брызгающего слюной начальника, даже не решаясь вставить слово.

Цзэн Жихуа легонько похлопал начальника Лю по плечу:

— Достаточно. Не стоит его ругать.

— Это почему же? — Тот, казалось, никак не мог унять свой гнев.

— Потому что, даже если б у вас был установлен сложный пароль, этот тип смог бы его взломать. Для него это дело всего лишь нескольких минут, — уныло констатировал Цзэн Жихуа, скривив рот.

Хань Хао, посчитав, что здесь больше не о чем говорить, махнул рукой:

— Мы уходим.

* * *

— Я так и знал, что эта поездка будет напрасной, — не удержался от комментария Инь Цзянь на обратном пути в Управление. — Если б этот тип не умел заметать следы в Интернете, то был бы совсем дилетантом в своем деле; такой не смог бы додуматься бросить вызов полиции своими «извещениями».

Хань Хао окатил своего помощника ледяным взглядом.

— Наш новый противник — крайне интригующая личность. Похоже, ты тоже не остался равнодушным?

Инь Цзянь понял, что случайно сболтнул лишнее, и стал виновато оправдываться:

— Начальник, я… я вовсе не это имел в виду…

— Хватит, хватит. Долой разговоры. Инь, веди машину спокойнее, я попробую подремать, — нарочито недовольно пробурчал Цзэн Жихуа, тем самым дав Инь Цзяню возможность выйти из неудобного положения. Последний уловил его намек и дальше хранил молчание.

Спустя десять минут полицейская машина подъехала к Управлению. Выйдя из нее, Цзэн Жихуа отделился от остальных и направился к гостинице при отделе уголовного розыска. И хоть падал с ног от усталости, он не пошел к себе отдыхать, а двинулся в номер, в котором расположилась Му Цзяньюнь. Та как раз собиралась идти на ужин, поэтому дверь в номер была не заперта. Цзэн Жихуа бесцеремонно зашел внутрь, по пути закрыв за собой дверь.

Му Цзяньюнь удивленно воззрилась на него.

— Зачем вы пришли?

— Разумеется, обсудить текущее расследование. А вы что подумали? — Цзэн Жихуа непринужденно уселся в кресло, после чего глубоко втянул носом воздух, зажмурившись от удовольствия. — Хм, красивая женщина прекрасна во всех отношениях; у нее даже комната благоухает, даря подлинное эстетическое наслаждение…

Му Цзяньюнь наморщила лоб.

— Если говорить о деле, то зачем закрывать дверь?

— А разве с Хань Хао вы не говорили за закрытыми дверями? — задал встречный вопрос Цзэн Жихуа с озорной улыбкой на лице.

Честно говоря, поведение парня было довольно наглым, однако Му Цзяньюнь отреагировала на это лишь легкой улыбкой.

— Так о чем вы хотели поговорить? Сами явились, а все ходите кругами…

— Я знаю, что Хань Хао дал вам особое поручение — провести расследование в отношении Ло Фэя, — Цзэн Жихуа понизил голос и принял серьезный вид. — Простой анализ известных в этом деле фактов показывает, что с его личностью действительно связано слишком много подозрительных обстоятельств. В рамках дела номер четыреста восемнадцать он был хорошо знаком с обоими потерпевшими — и стал первым, кто сообщил о произошедшем в полицию. Его поведение до трагедии тоже во многом непонятно. В случае с убийством Чжэн Хаомина он также был первым, кто оказался на месте преступления. Еще одно совпадение! Поэтому Хань Хао решился на такой шаг, простая подозрительность тут ни при чем.

— Ваши рассуждения кажутся здравыми и убедительными. Похоже, я действительно вас недооценила. — Говоря это, Му Цзяньюнь уселась напротив Цзэн Жихуа.

Тот пожал плечами:

— А вы что думали! Я тоже вполне заслуженно вхожу в состав специальной следственной группы. На самом деле, я получил более широкий доступ к архивным материалам по делу номер четыреста восемнадцать, чем любой из вас. Во многих моментах Хань Хао полагается на мой технический анализ.

— А? — Брови Му Цзяньюнь взлетели вверх. — И что вам удалось выяснить?

Цзэн Жихуа ответил вопросом на вопрос:

— В полицейской академии до трагических событий в деле номер четыреста восемнадцать произошло еще несколько менее значимых инцидентов, которые явно неким образом связаны с ним. Вы об этом знали?

Му Цзяньюнь отрицательно покачала головой.

— В докладе и материалах Хань Хао такой информации не было.

Цзэн Жихуа довольно улыбнулся.

— Тогда слушайте. За полгода до событий, отраженных в деле номер четыреста восемнадцать, в полицейской академии появились «извещения о наказании», написанные от лица Эвменид. Их стиль полностью идентичен тому, что мы наблюдали позднее в «Извещениях о вынесении смертного приговора». Адресатами «извещений» были курсанты полицейской академии, совершившие незначительные проступки. Ни одному из них не удалось избежать наказания, указанного в послании. Конечно, эти наказания даже близко не стояли со «смертной казнью» по своей суровости, поэтому в то время не привлекли особого внимания.

— Да? Были такие случаи? — с живейшим интересом откликнулась Му Цзяньюнь. — Расскажите подробнее.

— В архивных материалах есть записи о четырех таких случаях. Первое «извещение» появилось в конце восемьдесят третьего года; в графе «преступление» в нем было указано «мошенничество на экзамене», датой исполнения наказания был указан день объявления результатов экзамена. Когда этот день настал, обнаружилось, что тот курсант набрал ноль баллов. В ходе расследования выяснилось, что непостижимым образом вместо ответов в его экзаменационной работе оказалась пустота. Этот курсант обратился к преподавателю, намереваясь опротестовать результаты, однако номер экзаменационного билета, имя и фамилия на бланке в самом деле были написаны его почерком, так что ничего нельзя было поделать. После трагических событий в деле номер четыреста восемнадцать специальная следственная группа допросила этого курсанта. Тот признался, что действительно сжульничал на экзамене, — и сам был в полном недоумении, каким образом вместо заполненной им экзаменационной работы был подан пустой бланк.

— Крайне любопытно. А что было в остальных случаях?

— Адресатом второго «извещения» стала девушка, обвиненная в мелком воровстве. В день исполнения наказания она пошла в душ, а когда вернулась, то обнаружила, что шкафчик для хранения одежды был все так же закрыт на ключ, но одежда из него неведомым образом испарилась. Ключ от шкафчика был только в одном экземпляре. Пока девушка принимала душ, он все время находился на ее запястье. Никто так и не понял, каким образом эти Эвмениды смогли забрать одежду из шкафчика.

Му Цзяньюнь склонила голову, задумавшись. Очевидно, ей хотелось раскусить секрет Эвменид, но вскоре она сдалась и переключила свое внимание на дальнейший рассказ Цзэн Жихуа.

— Третье «извещение» получил парень, имеющий дурную репутацию, поскольку любил вынюхивать чужие секреты и предавать их огласке. В обозначенную в «извещении» дату среди ночи в студгородке внезапно заработала радиосвязь, и кто-то во всеуслышание зачитал три главы из дневника этого парня, содержание которых носило сугубо личный характер. Впоследствии обнаружилось, что кто-то пробрался в радиорубку и поставил на воспроизведение кассету с заранее записанным текстом. Этот парень тщательно следил за своим дневником и всегда держал его при себе. Каким образом Эвменидам стало известно, что там написано, — до сих пор загадка. Адресатом четвертого «извещения» также стал парень; его проступок, образно говоря, заключался в попытке усидеть на двух стульях, встречаясь с двумя девушками сразу. Вечером указанного в «извещении» дня он отправился на студенческую дискотеку, где одновременно появились обе эти девушки, и в результате его обман выплыл наружу. Позже девушки сообщили, что пришли на дискотеку по просьбе самого парня, переданной в записке. Но понятно, что тот парень не стал бы совершать такой глупый поступок. Во всем этом явно прослеживается почерк Эвменид.

Му Цзяньюнь терпеливо дослушала рассказ до конца, после чего сразу же вычленила ключевой момент:

— А что с кассетой? В третьем случае фигурировала кассета, которую транслировали по радио на весь студгородок. Получается, на ней должна быть запись голоса Эвменид. Если почерк можно подделать, то голос очень сложно изменить, ведь так?

— Вы сразу уловили суть. Впечатляет, впечатляет! — не упустил возможности отвесить комплимент Цзэн Жихуа, после чего достал из кармана плеер. — Здесь та самая запись, послушайте.

Му Цзяньюнь надела наушники. Через секунду в них раздался приглушенный мужской голос. Прослушав всего пару фраз, она нахмурилась в замешательстве.

— Этот голос звучит очень странно, не совсем естественно, что ли…

— Очень просто — он зажал нос. — Цзэн Жихуа тоже зажал свой нос, когда говорил это. Получившийся в результате искаженный голос действительно был немного схож с тем, что остался на кассете.

— То есть запись с его голосом не дает нам ровным счетом ничего?

— Раньше не дала бы, но сейчас все иначе, — сказал Цзэн Жихуа с коротким смешком. — С помощью современных компьютерных технологий можно сотворить такое, что вам и не снилось. Мои подчиненные провели восстановление звука аудиозаписи, что позволило смоделировать естественный голос этого человека. Послушайте еще раз.

Цзэн Жихуа включил следующую запись на плеере. Мужской голос, зазвучавший в наушниках, стал намного естественнее. Он казался смутно знакомым, но Му Цзяньюнь никак не удавалось сообразить, кому точно он принадлежит.

— Этот голос звучит как голос молодого человека, так? Это означает, что восемнадцать лет назад он был совсем юным парнем. Если для дальнейшей обработки записи мы снова прогоним ее через программу, то сможем смоделировать, как будет звучать его голос спустя восемнадцать лет, когда он станет взрослым мужчиной. — Цзэн Жихуа снова переключил запись на плеере, в уголках его губ притаилась лукавая улыбка.

Голос, зазвучавший из динамика, стал более звучным. Му Цзяньюнь в шоке распахнула глаза, у нее невольно вырвался удивленный возглас:

— Ло Фэй!

И правда, этот низкий голос звучал в точности как голос Ло Фэя.

Изумление, написанное на лице Му Цзяньюнь, стало долгожданным подарком для Цзэн Жихуа. Наслаждаясь своим маленьким триумфом, он тряхнул головой.

— Сейчас вы понимаете важность задачи, которую перед вами поставили?

Му Цзяньюнь сняла наушники.

— Хань Хао в курсе всего этого?

Цзэн Жихуа с абсолютно невозмутимым видом отозвался:

— Нет, не в курсе.

Му Цзяньюнь смерила собеседника долгим взглядом, после чего суровым тоном спросила:

— Тогда почему вы рассказали об этом мне? Вам необходимо доложить о полученных результатах Хань Хао.

Цзэн Жихуа ответил, изогнув губы в своей фирменной ухмылке:

— Я искал повод поговорить с красивой женщиной; такое объяснение вас устроит?

Му Цзяньюнь презрительно фыркнула.

— Вы все сказали, что хотели? Тогда я немедленно позвоню Хань Хао и попрошу его прийти сюда.

Увидев, что собеседница уже тянется к телефонной трубке, Цзэн Жихуа сделал стремительное движение рукой, чтобы ей помешать.

— Ай, нет-нет-нет! Не делайте этого! Не выдавайте меня!

Му Цзяньюнь и Цзэн Жихуа уставились друг на друга. Их взгляды были не то чтобы жесткими и колючими, скорее напряженными до предела. Парень быстро признал свое поражение, расплывшись в виноватой улыбке.

— Ладно, ладно. Скажу как есть. Этого Ло Фэя я видел всего пару раз. Однако я не верю, что именно он стоит за этими жестокими убийствами. По крайней мере, его скорбь, когда он вспоминал события из дела номер четыреста восемнадцать, была неподдельной, так? К тому же он произвел на меня приятное впечатление; его проницательность и профессиональная хватка будут посильнее, чем у Хань Хао. Поэтому будет лучше, если вы сперва «просканируете» его как психолог.

— М-м… — После короткого размышления Му Цзяньюнь кивнула. — Хорошо, но у меня есть одно условие: мне нужны все материалы, которыми вы располагаете.

— Идет, — без колебаний согласился Цзэн Жихуа. — Сейчас пойду сделаю копию для вас.

22 октября, 23:55

Пять лет назад, на зависть многим, Хань Шаохун вышла замуж за человека из знатной и богатой семьи. Назвать семью, носящую фамилию Дун, знатным родом вовсе не было преувеличением. По слухам, кто-то из старшего поколения семьи занимал высокую должность в администрации провинции Сычуань. Супруг Хань Шаохун был лучшим из младшего поколения семьи Дун: он являлся постоянным представителем Китая в одной из стран Европы. За счет таких связей дела у внешнеторговой компании Хань Шаохун быстро пошли в гору. Ей еще не было и тридцати лет, а она уже жила в коттедже, водила иномарку и была известна в высших кругах столицы провинции.

Хань Шаохун придерживалась здорового образа жизни. Обычно она ложилась не позднее одиннадцати вечера, выпивая перед сном бокал красного вина. Но этой ночью Хань Шаохун не могла заснуть. Она непрестанно ворочалась с боку на бок на своем мягком водяном матрасе, охваченная безотчетной тревогой.

Из-за чего? Только из-за анонимного письма, полученного сегодня утром?

На самом деле, когда Хань Шаохун впервые увидела это непонятное «извещение», то не придала ему особого значения и сообщила об этом в полицию просто для проформы. Она уже не раз получала подобные угрозы после того, как новости о той аварии просочились в Интернет. Если поначалу Хань Шаохун была как на иголках, все время ожидая нападения, то после третьей по счету угрозы махнула на все рукой и вернулась к привычному ритму жизни.

Но на сей раз ситуация развивалась абсолютно иначе. Вскоре после ее звонка приехали полицейские и расспросили обо всем в мельчайших подробностях. После обеда прибыло подкрепление из полиции для усиления охраны. Среди них был мужчина атлетического телосложения по имени Сюн Юань, представившийся командиром спецподразделения. Это навело Хань Шаохун на неприятные подозрения. Что же еще мог означать такой серьезный подход полиции к ее вроде бы незначительному делу?

Именно в этот момент раздалась трель телефона, лежавшего у изголовья кровати.

Хань Шаохун рывком подскочила с постели, включила настольную лампу и взяла трубку с такой осторожностью, словно держала в руке готовую взорваться бомбу.

— Алло.

На другом конце провода хранили молчание.

— Алло! — повторила громче Хань Шаохун, ее голос слегка дрогнул.

Никто так не ответил.

Женщина, не выдержав напряжения, отбросила трубку и выбежала из спальни, словно за ней кто-то гнался. Только в гостиной при виде дежурящих там полицейских она смогла немного перевести дух.

Сюн Юань мгновенно вскинулся:

— Что случилось?

— Странный звонок. Я взяла трубку, но на другом конце провода была тишина, — выпалила Хань Шаохун с паникой в голосе.

Сюн Юань дал знак своему подчиненному. Один из бойцов понял приказ без слов и медленно поднял трубку телефона, находящегося в гостиной. К нему заранее было подключено оборудование для мониторинга и контроля входящих звонков.

На том конце провода по-прежнему хранили тишину. Спустя примерно десять секунд раздались длинные гудки — собеседник бросил трубку.

— Немедленно проверьте номер, с которого поступил звонок, — распорядился Сюн Юань, затем повернулся к Хань Шаохун и добавил успокаивающим тоном: — Мы сами разберемся, идите к себе отдыхать.

— Нет, я не могу спать. — Лицо Хань Шаохун от страха стало белым как мел. — Я посижу вместе с вами в гостиной.

Сюн Юань улыбнулся:

— Не волнуйтесь, мы сможем обеспечить вашу безопасность. Смотрите, мы находимся здесь для вашей охраны, преступник не сможет пробраться внутрь. Снаружи также сидят в засаде мои коллеги; они всю ночь будут следить за окнами, чтобы никто не пробрался в дом.

— Правда? — протянула Хань Шаохун с ноткой неуверенности.

— Вы не видели, что за окном стоит белый автомобиль? Там сидят наши коллеги из угрозыска. Их начальник Хань Хао тоже в той машине, он отвечает за эту операцию.

Услышав такие заверения от собеседника, Хань Шаохун более-менее успокоилась и вернулась в спальню. Зайдя в комнату, все же не стала плотно закрывать дверь, оставив ее приотворенной. Видимо, так она чувствовала себя в большей безопасности.

Очень скоро были получены результаты отслеживания входящего звонка. Как и следовало ожидать, он был сделан с анонимного мобильного телефона. То есть это был тот случай, когда было невозможно определить конкретного пользователя и привлечь его к ответственности. Узнав это, Сюн Юань набрал номер Хань Хао.

— Он ничего не сказал? — Начальник прятался на пассажирском сиденье автомобиля. Он принял вызов, не отрывая пристального взгляда от заднего окна коттеджа.

— Верно, — подчеркнул Сюн Юань. — Ни слова не произнес.

После долгой паузы Хань Хао мрачно хмыкнул:

— Он дает нам знать, что игра началась.

## Глава 5


Перерезанное горло

23 октября 2002 года, 07:15

Остаток ночи прошел спокойно.

Вплоть до четырех утра Хань Хао просидел в машине, карауля, после чего его сменил Сюн Юань. Зайдя в дом, начальник расследования расположился на диване и на пару часов забылся неглубоким сном. Хань Шаохун, в распоряжении которой была комфортабельная спальня, тоже не смогла нормально отдохнуть. Когда утром она вышла в гостиную, то имела совершенно разбитый вид, утратив весь свой прежний лоск. После долгих колебаний женщина все-таки решилась высказать свои сомнения:

— Начальник Хань, я не хочу сегодня ехать на работу. Наверное, я лучше останусь дома.

Такая внезапная смена решения не стала сюрпризом для Хань Хао, на этот случай он даже заранее подготовил ответ:

— Это всецело ваш выбор, мы не вправе принуждать вас. Но если сегодня мы можем остаться с вами для защиты, то рано или поздно нам придется вернуться к основной работе. Вы должны понимать, что наши возможности не безграничны, мы не сможем все время быть рядом и охранять вас. В то же время преступник будет и дальше непрерывно следить за вами и поджидать удобного случая.

Лицо Хань Шаохун побледнело еще сильней.

— Но тогда… как же мне поступить?

— Я считаю, вам не стоит прятаться дома, а лучше жить и работать в привычном для вас ритме. Полиция уже приготовила ловушку, и мы лишь ждем, когда преступник в нее попадется.

— У вас есть четкий план? Вы точно сможете меня защитить? — спросила Хань Шаохун, с тревогой и нетерпением уставившись на собеседника.

Хань Хао утвердительно кивнул.

— Я как раз собирался ввести вас в курс дела. Час назад бойцы спецподразделения тщательно проверили ваш автомобиль и изучили маршрут следования. В назначенное время начальник Сюн Юань лично отвезет вас на работу. Вероятность аварии минимальна: во время движения наши люди будут ехать спереди и сзади вашего автомобиля, охраняя вас. Когда вы приедете на место, начальник Сюн под видом вашего водителя проводит вас от машины до офиса. Помимо этого, более десятка полицейских в штатском будут рассредоточены по территории стоянки; они не дадут приблизиться к вам никому подозрительному. В самом бизнес-центре, где расположена ваша компания, также будут полицейские в штатском в роли охранников, обслуживающего персонала и даже ваших подчиненных. Доставляемые курьерской службой еда и напитки также будут проверяться полицией. Все эти меры обеспечат сегодня вашу полную безопасность.

Услышав это, Хань Шаохун заметно успокоилась и облегченно вздохнула, после чего спросила:

— Что требуется от меня?

— Вам достаточно просто следовать своему привычному распорядку дня, — тут же ответил Хань Хао. После некоторого колебания он добавил: — Есть еще кое-что. Думаю, будет лучше, если я скажу вам об этом заранее.

— Что же?

Заметив, что Хань Хао помрачнел, Хань Шаохун невольно снова занервничала.

— Согласно данным предварительного следствия, человек, который хочет напасть на вас, — молодой мужчина, худощавый, ростом примерно сто шестьдесят четыре — сто шестьдесят семь сантиметров, со свежими ранами на руках. Поэтому будьте внимательны, ни при каких обстоятельствах не приближайтесь к людям, подпадающим под такое описание. Все наши сотрудники в штатском будут выше ста семидесяти пяти сантиметров. Во время операции на каждом из них будет надета шерстяная шапка коричневого или черного цвета. Что бы ни случилось, вы всегда должны оставаться в поле зрения сотрудников в штатском, понятно?

Внимательно выслушав Хань Хао, Хань Шаохун энергично кивнула в ответ.

— Хорошо, — полицейский бросил взгляд на часы. — Времени осталось мало, идите готовьтесь к выходу. Выезжаем согласно вашему привычному графику. С этого момента сопровождать и охранять вас будет начальник Сюн. Я же заранее отправлюсь на место и буду руководить операцией из штаба.

Хань Шаохун, глубоко вздохнув, промолчала. Раз уж она решилась в этом участвовать — как бы ни было страшно, нужно взять себя в руки и действовать. Поэтому женщина развернулась и направилась в спальню, где каждый день перед выходом из дома проводила почти полчаса перед зеркалом, прихорашиваясь. Сегодня ей требовалось еще больше времени на макияж, чем обычно, чтобы скрыть нездоровую бледность и залегшие тени под глазами.

Инь Цзянь стоял рядом с Хань Хао и был невольным свидетелем этого непростого диалога. На краткий миг ему даже стало жаль ее.

Вчера на внутреннем совещании, на котором присутствовали непосредственные участники операции и был разработан детальный план действий, Инь Цзянь предложил, чтобы Сюн Юань подвел машину прямо ко входу в бизнес-центр, но Хань Хао отверг его идею.

— Открытая парковка — место массового скопления людей, проведение там операции сопряжено с высоким риском. Но вместе с тем такое место удобно для организации засады с привлечением полицейских в штатском. Раз уж мы решили организовать ловушку, то как преступник сможет попасть в нее, если заранее перекрыть все щели? Нужно оставить открытой одну лазейку, но чтобы контроль над ней оставался полностью в наших руках. Парковка рядом с бизнес-центром как раз отлично для этого подходит! Я не верю, что преступник сможет нанести удар в условиях, когда вокруг будет более десятка полицейских в штатском, к тому же при постоянном сопровождении охраняемого лица начальником Сюн. Если даже этих мер будет недостаточно, нам останется только запереть ее в укрытии.

«Формально она — лицо, находящееся под охраной полиции. Но в своем плане Хань Хао скорее отводит ей роль наживки» — такие мысли бродили в голове Инь Цзяня.

* * *

Спустя двадцать минут Хань Хао и Инь Цзянь прибыли в центр города на площадь Шиминь. Бизнес-центр «Дее», в котором находилась компания Хань Шаохун, примыкал к этой площади с юго-восточной стороны. Прямо напротив стояла семнадцатиэтажная гостиница. Там, в номере на шестом этаже, специальная следственная группа развернула свой оперативный штаб, поскольку именно оттуда отлично просматривалась стоянка рядом с бизнес-центром. Техники установили за окном систему видеонаблюдения, позволяющую отслеживать ситуацию в режиме реального времени.

Когда Хань Хао и Инь Цзянь поднялись в номер, то обнаружили, что Ло Фэй и Му Цзяньюнь успели приехать туда раньше них. Ло Фэй в тот момент помогал техникам отрегулировать угол обзора камер. Заметив приход двух полицейских, он встретил их вопросом:

— Что нового?

— В ноль десять Хань Шаохун получила анонимный звонок по телефону. Звонивший не произнес ни слова, а спустя минуту сбросил вызов. За исключением этого, все идет по плану, — в нескольких словах обрисовал ситуацию Хань Хао.

Му Цзяньюнь взглянула на Ло Фэя.

— И правда, все как вы и предполагали: этой ночью не произошло ничего существенного.

Хань Хао уже двигался в сторону окна, но, услышав это, остановился на полпути и с ноткой недоверия спросил:

— Да? И какие у вас были предположения?

— В «Извещении о вынесении смертного приговора» убийцей обозначена дата исполнения казни — двадцать третье октября. Но я предположил, что он не станет наносить удар ночью или рано утром, — стал пояснять Ло Фэй. — Он сообщил время предстоящего убийства полиции, поэтому точно знает, что в нужный день та будет ждать его во всеоружии. Элемент внезапности уже не сработает, и убийце придется выжидать удобный случай для нападения. Для этого ему понадобится прощупать обстановку, отследить принятые полицией меры, на что требуется определенное время. Исходя из этой логики, я смог спокойно выспаться ночью. Разумеется, вам и Сюн Юаню, как непосредственным участникам боевой операции, приходится сохранять полную концентрацию на всех этапах операции, так что вы не могли позволить себе полноценный отдых, как я.

И действительно, Ло Фэй, явно хорошо выспавшись, выглядел бодрым и полным сил.

Хань Хао подошел к окну и, окинув взглядом площадь, спросил:

— Оборудование готово к работе?

— Да, все оборудование настроено, — ответил техник, после чего подошел к Хань Хао и протянул ему рацию, наушники и микрофон.

Начальник поднес микрофон ко рту:

— Я Первый, вызываю Второго.

В наушниках тут же раздался звонкий и решительный мужской голос:

— Второй на месте.

— Вызываю Третьего.

— Третий на месте.

— Вызываю Четвертого.

— Четвертый на месте.

* * *

Му Цзяньюнь впервые принимала участие в такой операции. Она с любопытством подошла к экрану, на который передавались записи с камер видеонаблюдения, и стала пристально наблюдать, пытаясь вычислить в толпе полицейских в штатском.

— Все уже на местах? Как я могла это пропустить?

Сейчас как раз был утренний час пик. Площадь напоминала собой разворошенный муравейник: люди, машины — все находилось в движении. При беглом взгляде не было никого, кто привлекал бы к себе особое внимание.

На лице Ло Фэя появилась улыбка. Он подхватил тему, затронутую Му Цзяньюнь:

— Сейчас на площади тринадцать наших коллег: вот тот продавец газет неподалеку от бизнес-центра; частник, поджидающий клиентов в начале улицы; подметающий мусор уборщик; парень, присматривающий за велосипедами в восточном углу площади; мужчина средних лет, отдыхающий у фонтана; человек, курящий у магазинчика; парочка на скамейке на западной стороне площади; вороватого вида мужчина; парень, продающий с рук пиратские компакт-диски. Все они — переодетые оперативники. Еще четыре человека в группах по два прячутся в автомобилях на стоянке, сейчас отсюда вы их не увидите.

Описывая приметы полицейских в штатском, Ло Фэй по очереди показывал каждого на экране монитора, раскрывая Му Цзяньюнь их позиции. Когда он завершил, Хань Хао как раз заканчивал перекличку своих подчиненных.

* * *

— Вызываю Четырнадцатого.

— Четырнадцатый на месте.

За исключением первого номера — Хань Хао, — на площади находилось как раз тринадцать полицейских в штатском, ни больше ни меньше. Му Цзяньюнь с удивление воззрилась на Ло Фэя. Они оба не присутствовали при обсуждении детального плана предстоящей операции, к тому же все эти полицейские были подчиненными Хань Хао. То, что Ло Фэй смог с такой точностью вычислить их в людской толпе, просто не укладывалось в голове.

Офицер между тем прочитал немой вопрос в глазах Му Цзяньюнь и стал пояснять дальше:

— Например, я подметил странности в действиях того уборщика — он подметает слишком старательно. Если будет работать в таком ритме, как сейчас, то не пройдет и трех дней, как у него начнет страшно ломить поясницу. Вспомните, как ведут себя настоящие уборщики — они намного больше времени проводят, стоя и отдыхая, чем согнувшись за работой.

Хань Хао тоже услышал замечания Ло Фэя. Нахмурившись, он отыскал глазами своего подчиненного, подметающего площадь, после чего проговорил в микрофон:

— Я Первый, вызываю Пятого.

— Пятый слушает. Жду указаний.

— Действуй спокойней, не надо с таким рвением налегать на работу. С этого момента одну минуту мети, потом две минуты отдыхай.

— Пятый понял!

Му Цзяньюнь стало еще любопытней. Она продолжила допытываться:

— А что по поводу остальных? Какие у них промахи?

Ло Фэй отрицательно покачал головой:

— У них нет каких-либо промахов. Но, исходя из позиции, которую занимает уборщик, я могу примерно определить расположение других полицейских. Учитывая большие размеры площади, они расставлены весьма толково, за счет чего могут отслеживать все происходящее вокруг, а также контролировать все узловые точки маршрутов. Рассказать в двух словах все тонкости и секреты невозможно. В нашей специальности этой теме был посвящен отдельный факультативный курс.

— Допустим, можно определить примерное местоположение полицейских, но нельзя же вычислить конкретных людей, — все еще недоумевала Му Цзяньюнь. — Возьмем того торговца газетами. Рядом с ним стоят еще несколько человек, продающих газеты. Как вы определили, кто из них наш коллега?

— При проведении операции на большой территории полицейские в штатском зачастую используют одну одинаковую для всех деталь одежды для опознания друг друга на расстоянии, чтобы в случае непредвиденных ситуаций — например, массовой паники — иметь возможность быстро и скоординированно среагировать. В толпе прохожих эта деталь одежды не бросается в глаза, но если прицельно искать на конкретном участке, то найти ее не составит особого труда. Сегодня таким отличительным знаком у наших коллег является шерстяная шапка черного или коричневого цвета, я угадал?

Последняя реплика Ло Фэя была явно предназначена для Хань Хао. Тот поднял на него взгляд и, хотя ничего не произнес вслух, своим молчанием подтвердил догадку. Вслед за этим перевел взгляд на наручные часы и приказал Инь Цзяню:

— Позвони начальнику Сюну и узнай, где они сейчас.

Минуту спустя Инь Цзянь передал ответ Сюн Юаня:

— Они только что выехали из коттеджного поселка, примерно через полчаса будут здесь.

Хань Хао включил микрофон и отдал распоряжение:

— Я Первый, внимание всем постам. Объект прибудет через полчаса. С этого момента действуем по плану. Выполняйте приказ, ответа не требуется.

В этот раз ответов не последовало — оперативники четко следовали указаниям. Обстановка на площади, транслируемая на экран с камер видеонаблюдения, была спокойной, не было заметно ничего необычного. Все собравшиеся в маленьком номере, где был организован оперативный штаб, сразу подобрались, лица их стали сосредоточенными.

В 9.25, спустя оговоренных полчаса, красная «БМВ» Хань Шаохун въехала на парковку рядом с бизнес-центром «Дее». За рулем машины в роли личного водителя сидел командир спецподразделения Сюн Юань. Как и было запланировано, он припарковался на свободном месте между белым микроавтобусом и черным автомобилем марки «Фольксваген Сантана». Стекла обеих машин были затонированы, внутри сидели в засаде оперативники угрозыска.

Сюн Юань первым вышел из машины, вслед за ним из микроавтобуса и «Сантаны» выбрались двое мужчин и встали с двух сторон от красной «БМВ», охраняя. Сюн Юань подошел к передней правой двери и открыл ее. Хань Шаохун на секунду замешкалась, но потом разглядела черные шерстяные шапки на стоявших по обе стороны от машины мужчинах, про которые ранее говорил Хань Хао. Панический страх отпустил, и она все-таки выбралась из машины.

Все они поспешили к бизнес-центру «Дее», сохраняя следующий порядок: один оперативник шел спереди, другой — сзади, оба держались на расстоянии пяти метров; Сюн Юань шел в центре группы, не отходя от Хань Шаохун.

Все остальные полицейские, находящиеся на площади, также перешли в режим полной готовности. Пятеро покинули свои исходные позиции и спокойно двинулись каждый в своем направлении, не привлекая лишнего внимания. Но в результате этих передвижений в любой момент как минимум двое из них оказывались в радиусе десяти метров от Хань Шаохун, охраняя ее с разных сторон. Трое остались на своих местах, контролируя важнейшие узловые точки на площади. Взгляды всех полицейских в штатском сделались пристальными и цепкими. Они стали озираться по сторонам, внимательно отслеживая малейшие изменения ситуации. В этот момент во временном штабе на шестом этаже гостиницы все, затаив дыхание, пристально наблюдали за происходящим на площади. Они с замиранием сердца следили за каждым шагом Хань Шаохун. Нервы всех присутствующих были подобны натянутой до предела струне, звенящей от чудовищного напряжения. Инь Цзянь даже слышал, как лихорадочно бьется в груди его сердце.

На площади все так же туда-сюда сновали люди. Иногда прохожие разного возраста и пола проходили сквозь кольцо охраны и шли дальше, ничего не подозревая.

Сюн Юань, прикрывая Хань Шаохун, наконец добрался вместе с ней до входа в бизнес-комплекс «Дее». Идущий впереди оперативник остановился в холле здания, поджидая их. В этот момент лифт как раз спустился на первый этаж. Сюн Юань обменялся взглядами с охранником, своим подчиненным, караулившим около лифта, и украдкой перевел дух. Сильнейшее внутреннее напряжение стало понемногу спадать. Изначально было решено, что охраной внутри бизнес-комплекса займутся бойцы спецподразделения. Теперь, в окружении своей команды, Сюн Юань чувствовал себя намного спокойнее. К тому же самый опасный участок маршрута был пройден.

— Итак, можете рассказать нам? — обратилась к Ло Фэю Му Цзяньюнь. — Как бы вы поступили?

Взгляд Ло Фэя потяжелел.

— О чем вы?

— Вы же сейчас представляли себя на месте преступника, так? — Му Цзяньюнь встретилась взглядом с Ло Фэем. — Только что ваш взгляд быстро перемещался с одного объекта на другой и практически не задерживался на самой Хань Шаохун. Можно сказать, вас заботила вовсе не ее безопасность, вы в первую очередь искали просчеты в действиях полицейских.

После этой реплики все присутствующие, не сговариваясь, уставились на Ло Фэя.

— Да, я искал просчеты с их стороны. Только так я могу предугадать возможные действия преступника. — Ло Фэй обвел всех спокойным, уверенным взглядом, напоследок задержав его на Хань Хао. — Впрочем, слабых мест, похоже, и не было. Начальник Хань, ваш план расстановки детально выверен. На месте нашего преступника я не смог бы найти лазейку, чтобы убить Хань Шаохун в таких обстоятельствах. Разве что…

Хань Хао резко прищурился:

— Разве что?..

— Разве что он хороший актер и неплох по части маскировки. Тогда он смог бы незаметно смешаться с кольцом охраны и нанести неожиданный удар. Разумеется, для этого он также должен быть способен в считаные секунды нейтрализовать начальника Сюна. И даже в этом случае, совершив нападение, он не сможет выйти сухим из воды — на него тут же со всех сторон набросятся более десятка оперативников. Поэтому я хорошенько поразмыслил и пришел к выводу, что, вероятнее всего, стоит ожидать схватку не на жизнь, а на смерть.

— Смертельная схватка, значит… Лишь бы поймать эту рыбку, тогда и порванной сетки не жалко будет, — пробормотал про себя Хань Хао, после чего хмыкнул с легкой насмешкой. — Офицер Ло, если б вы видели начальника Сюна в деле, то знали бы, что у преступника нет никаких шансов прорвать окружение.

— Возможно ли нападение с дальнего расстояния? Например, снайперский выстрел? — внезапно вмешалась Му Цзяньюнь.

Хань Хао тут же покачал головой:

— Вероятность этого крайне мала. С момента образования КНР еще не было случаев, чтобы убийство было совершено подобным образом. Мы что, в США? Снайперская винтовка? Даже у нас, в угрозыске столицы провинции Сычуань, их никогда не было на вооружении.

— Ха-ха, — посмеялась над собой Му Цзяньюнь. — И правда, откуда здесь возьмется снайперская винтовка? Да и обычная тоже… Едва кто-то осмелится показаться с таким оружием на площади, то, боюсь, будет сразу же схвачен оперативниками, не успев даже прицелиться.

В это же время в одном из номеров люкс

— Снайперская винтовка? Какой вздор!

Рот мужчины скривился в презрительной усмешке. Перед ним на экране компьютера висело то самое сообщение, озаглавленное как «Извещение о вынесении смертного приговора». Пользователи сейчас активно обсуждали его и строили догадки, какой способ выберут таинственные Эвмениды для совершения убийства. Немало посетителей форума предположили, что это будет выстрел из снайперской винтовки.

— Интернет-пользователь скоро станет синонимом невежества, — пробормотал мужчина, разговаривая сам с собой, после чего поднялся и направился в ванную.

Он посмотрел на свое отражение в зеркале и легонько провел рукой по лицу — такому знакомому и одновременно такому чужому. Щеки снова покрылись щетиной, ее покалывание ощущалось даже через белые хлопковые перчатки. Мужчина взял бритву и аккуратно побрился начисто, после чего смыл все волосы в раковину.

Он испытал громадное облегчение. Закрыв глаза, провел рукой по гладкому подбородку, и в этот момент в его голове зазвучал голос:

«Какое оружие лучше всего? Винтовка или ружье? Глубоко ошибаешься. Запомни мои слова — никогда не используй такие вещи. Когда ты привыкнешь полагаться на винтовку, твоя поимка станет лишь вопросом времени. Тебе придется потратить немало усилий, чтобы найти себе подходящее оружие. Если же найдешь — будешь ломать голову над тем, как пронести его с собой, а когда применишь по назначению — где спрятать. Ты изведешь себя этими мыслями, станешь заложником собственной винтовки. К тому же ты оставишь полиции множество улик, за которые они смогут ухватиться в расследовании. Я так тебе скажу: лучшее оружие должно быть самым обычным, не бросающимся в глаза предметом, который ты сможешь в любой момент раздобыть, свободно пронести с собой и от которого также в любой момент сможешь избавиться. Оно станет тебе самым верным напарником, поэтому среди множества вариантов ты должен остановить свой выбор на одном, надежном и всегда послушном. Которое никогда не предаст тебя».

Мужчина открыл глаза и стал осторожно разбирать на части бритву, зажатую в руке. Тонкое лезвие холодно блеснуло в зеркале.

23 октября, 16:00

Приближался вечерний час пик. Движение на площади перед бизнес-центром «Дее» с каждой минутой становилось все оживленнее. К площади начали съезжаться такси и частники в поиске клиентов.

Хань Шаохун весь день провела на нервах. К счастью, он прошел спокойно, без каких-либо эксцессов. Тем не менее и Сюн Юань не мог унять беспокойства. Он с самого начала полагал, что убийца не выберет бизнес-центр для совершения преступления. Самым опасным, как и раньше, был путь от входа в бизнес-центр до парковки.

На площади полицейские в штатском уже заранее заняли свои позиции. Всем им были прекрасно известны особые приметы убийцы, но до сих пор ни один из них не заметил никого, подходящего под описание.

В оперативном штабе Хань Хао и остальные снова напряглись в ожидании. Если убийца и в самом деле планировал совершить нападение, то следующие несколько минут — это, пожалуй, его единственный шанс. Стоит только Хань Шаохун спокойно добраться до своей машины, как оставленная полицией лазейка исчезнет и преступник уже не сможет ею воспользоваться.

Конечно, это также будет означать, что полиция упустит отличный шанс поймать убийцу.

Хань Хао стоял у окна и цепко отслеживал малейшие изменения ситуации на площади. В его взгляде читалось нетерпеливое ожидание, даже какое-то предвкушение.

Ло Фэй по-прежнему не отходил от монитора, на который передавалась информация с камер видеонаблюдения, и все сильнее хмурился. Было похоже, что он заметил что-то неладное.

Именно в этот момент Сюн Юань с Хань Шаохун вышли из здания бизнес-центра. Одновременно с их появлением рассредоточенные по площади оперативники образовали вокруг них кольцо охраны.

Ло Фэй не отрывал пристального взгляда от экрана монитора. В припаркованном такси на юго-восточной стороне площади на переднем пассажирском сиденье мелькнул чей-то силуэт. Это едва заметное движение на экране монитора не смогло ускользнуть от взгляда Ло Фэя. Он поднял брови и тихо воскликнул:

— Здесь что-то не так.

— В чем дело? — спросил Хань Хао, обернувшись.

Ло Фэй спешно подошел к окну.

— То красное такси на юго-восточной стороне площади стоит на одном месте уже больше десяти минут. Но присмотритесь, на пассажирском сиденье рядом с водителем кто-то есть, это не пустое такси.

Хань Хао посмотрел туда, куда указывал Ло Фэй. Такси стояло довольно близко к гостинице, и можно было смутно разглядеть фигуры людей, сидящих в машине, — все как и говорил Ло Фэй. Такси находилось в пределах контролируемой оперативниками зоны, но пока еще с внешней стороны кольца охраны.

Хань Хао включил микрофон и дал команду:

— Я Первый, внимание Седьмому. На юго-востоке в десяти метрах от тебя подозрительное такси красного цвета.

Оперативник, присматривающий за велосипедами в восточном углу площади, слегка повернулся, явно взяв под пристальный контроль указанный автомобиль. В этот момент открылась передняя пассажирская дверь, и из такси вышел мужчина.

Ло Фэй с остальными хотя и наблюдали с приличного расстояния, но все же смогли в общих чертах разглядеть внешний вид этого мужчины. Он был невысок, худощав, в правой руке держал непрозрачный пластиковый пакет. Выйдя из машины, быстро огляделся по сторонам. Его взгляд быстро выхватил движущуюся фигуру Хань Шаохун, и он сразу же ринулся в ее направлении. Его левый рукав слегка задрался от быстрой ходьбы, обнажив что-то ослепительно-белого цвета — перебинтованную руку.

Все внешние приметы совпадали с данными предварительного следствия! У Хань Хао резко подскочил пульс, он громко закричал в микрофон:

— Седьмой, задержи этого человека, задержи этого человека!

На самом деле его приказ и не требовался. Оперативник, маскирующийся под присматривающего за велосипедами парня, сам сделал правильные выводы и, подобно атакующему тигру, бросился на подозреваемого. До этого он прогуливался туда-сюда рядом со стоянкой для велосипедов довольно расхлябанной, неуклюжей походкой, как у инвалида. Но этот его бросок был молниеносным и крайне неожиданным: худощавый мужчина не успел сделать и двух шагов, как был плотно прижат лицом к асфальту. Он изо всех сил сопротивлялся и пытался встать, но только и мог, что беспомощно извиваться под весом полицейского.

Хань Хао сперва охватило ликование, но почти сразу же волна радости схлынула, оставив лишь чувство разочарования. Этот мужчина настолько хил и слаб; разве он может быть преступником, убившим Чжэн Хаомина?

Как раз в тот момент, когда подозрительный мужчина был сбит на землю, из черного такси на западной стороне площади вышел еще один человек похожего телосложения. В правой руке он держал пластиковый пакет, левая же была перебинтована. К тому же, выбравшись из машины, он также прямиком двинулся к Хань Шаохун.

Хань Хао и Ло Фэй, слегка ослабившие бдительность после поимки первого подозреваемого, заметив это, снова внутренне напряглись. А меж тем прямо у них под носом разворачивалась еще более шокирующая картина. Из других такси, припаркованных вокруг площади, один за другим стали выходить мужчины характерной внешности, подходящей под описание подозреваемого. Их было не меньше десятка, и они оказались со всех сторон площади. Взгляды всех без исключения были нацелены на Хань Шаохун; как по команде они ринулись к ней.

Подчиненные Хань Хао, составляющие кольцо охраны, сразу же продемонстрировали свои превосходные бойцовские навыки. Каждый оперативник произвел захват подозреваемого на своем направлении. В столкновениях один на один полицейские одерживали безоговорочную победу. Подозреваемые, кто раньше, кто позже, были уложены на землю; на некоторых тут же были надеты наручники. К оказывающим сопротивление сотрудники угрозыска применили болевые приемы рукопашного боя.

Однако Хань Хао, руководящему операцией из штаба, было вовсе не до смеха, поскольку внезапно появившихся противников было больше, чем полицейских. Оперативники, сидевшие в белом микроавтобусе и «Сантане», тоже вступили в бой. И все же несколько подозрительных субъектов смогли воспользоваться образовавшейся брешью в обороне и проскочить через кольцо охраны. Двое из них почти вплотную подлетели к Хань Шаохун, оказавшись менее чем в трех метрах от нее. Но прикоснуться к ней у них не получилось, так как внезапно наперерез им выскочил здоровяк, нерушимой стеной принявший атаку на себя. Его правый кулак врезался под ребра первому мужчине, левый — в нижнюю челюсть второго. Силу этих сокрушительных ударов можно было сравнить с ударами молота: оба нападавших, не успев даже пикнуть, плавно повалились на асфальт.

Этим мужчиной, конечно же, был Сюн Юань. Он заметил, что обстановка накалилась, экстренная ситуация требовала решительных мер, и потому действовал безжалостно, оглушив сразу обоих своих соперников. Трое худощавых мужчин, подоспевших к месту драки чуть позже, явно были страшно перепуганы этим зрелищем. Они замерли на расстоянии пяти-шести метров, не отступая, но и не решаясь приблизиться. На их лицах появилось выражение полной растерянности.

Сюн Юань тоже не нападал, стоя вплотную к Хань Шаохун и охраняя ее. Он смотрел в упор на трех мужчин немигающим взглядом. Кто бы ни сунулся вперед, непременно ощутил бы мощь его стальных кулаков.

Все произошло буквально за считаные секунды. Только сейчас обычные прохожие на площади начали понимать, что к чему. Трусливые с криками бросились врассыпную, смелые же столпились на некотором отдалении, наблюдая за происходящим. Ситуация на площади становилась все более неуправляемой.

К Хань Хао, напротив, вернулось спокойствие: Сюн Юань держал ситуацию под контролем, а его подчиненные должны были скоро закончить с задержаниями и подоспеть на подмогу. Еще чуть-чуть — и ловушка захлопнется; тогда уже никто не ускользнет.

Действительно, один полицейский в черной шапке уже направлялся в самый центр кольца охраны, после чего встал за спиной Сюн Юаня. Оттуда уже было близко до красной «БМВ», где можно укрыться в относительной безопасности. Оперативник махнул рукой Хань Шаохун, предлагая следовать за ним.

Женщина из-за всего произошедшего перепугалась так, что тряслись поджилки. Она сразу бросилась к рослому и крупному полицейскому. Трое подозрительных мужчин в центре площади так и остались стоять в оцепенении. Поскольку путь им преграждал Сюн Юань, они, естественно, не осмелились пуститься в погоню.

У Хань Шаохун подкосились ноги от страха. Полицейский в штатском сделал несколько шагов в ее сторону, подхватил под руки и, прикрывая собой, бросился к «БМВ».

— Скорей отключите сигнализацию! — поспешно напомнил он, заметив, что Хань Шаохун находится в совершенной растерянности и ждать от нее осмысленных действий бесполезно.

Хань Шаохун трясущимися руками вынула брелок для сигнализации. Далеко не с первой попытки, но ей все же удалось попасть по кнопке. Оперативник усадил ее на водительское сиденье, забрал брелок и снова включил сигнализацию, заблокировав дверцы машины.

От этой картины у Хань Хао и остальных людей, наблюдавших сверху за происходящим, словно камень с души упал. Даже если появится кто-то подозрительный, он уже не сможет беспрепятственно напасть на Хань Шаохун, укрывшуюся в машине.

К этому времени еще несколько полицейских справились со своими противниками и бросились на подмогу Сюн Юаню. Трое подозрительных мужчин, застывших истуканами в центре площади, вскоре были нейтрализованы. Только тогда Сюн Юань повернулся и направился к красной «БМВ». Одновременно с этим из такси, припаркованного на краю площади неподалеку от машины Хань Шаохун, вышел человек. Он был точно такого же телосложения, что и другие подозрительные личности, появившиеся ранее. Но, в отличие от них, он, непонятно по какой причине, сильно опоздал к началу действа. Теперь этот подозрительный тип только и мог, что растерянно топтаться у дверей машины, не зная, что предпринять.

Охраняющий машину Хань Шаохун оперативник рванул в его направлении, громко крикнув перед этим:

— Стоять! Полиция!

Подозреваемый страшно перепугался и бросился прочь. Оперативник находился на расстоянии двадцати-тридцати метров от него; сразу взяв быстрый темп, он помчался вслед за ним с невероятной скоростью.

— Кто это из наших ребят? Вот это скорость! — не сдержал восклицания Хань Хао и обернулся к Инь Цзяню, с высоты глядя на погоню.

Тот в ответ лишь покачал головой, также недоумевая, кто бы это мог быть. Чтобы не вызвать лишние подозрения у преступника, бо́льшая часть оперативников по возвращении на свои позиции сменили одежду, которая была на них с утра. Понять, кто есть кто, только по шапкам было невозможно.

Внимание Ло Фэя тоже было приковано к этому оперативнику, вплоть до момента, когда тот, преследуя подозрительного мужчину, не исчез из поля зрения. Затем офицер вновь переключился на происходящее на площади. Пробежался взглядом по всем участникам операции и изумленно выдал:

— Странно… Он ведь не ваш человек?

— Что? — опешил Хань Хао.

— Все ваши семнадцать оперативников по-прежнему на площади. Кто же тогда он?

В голосе Ло Фэя сквозило заметное напряжение. У Хань Хао в голове словно щелкнул переключатель; он поднял микрофон и закричал в него:

— Я Первый. Срочно проверьте, что с охраняемым объектом! Срочно проверьте, что с охраняемым объектом!

В этот момент Сюн Юань добежал до красной «БМВ» и постучал по двери машины, но Хань Шаохун никак на это не отреагировала. Сердце Сюн Юаня сжалось от дурного предчувствия; он вплотную прижался к стеклу, пытаясь рассмотреть, что творится внутри салона. Несколько секунд спустя его лицо окаменело.

Хань Шаохун навалилась всем телом на руль, голова ее была повернута набок. Рана на шее обильно кровоточила, залив всю одежду с правой стороны. Правая рука безжизненно висела вдоль тела; стекающая по ней кровь заляпала рычаг коробки передач, отделанный белой натуральной кожей, яркими алыми пятнами. Могла ли Хань Шаохун предвидеть, что ее ждет, когда переключала этот рычаг полгода назад?

Поскольку ключи от «БМВ» тот лжеполицейский забрал с собой, оперативникам пришлось в итоге разбить стекло машины, чтобы открыть дверцу и подтвердить смерть Хань Шаохун. Очень скоро на место происшествия прибыл судмедэксперт для проведения освидетельствования тела.

На теле Хань Шаохун имелось ранение в области горла длиной 8 сантиметров и глубиной 1,5 сантиметра. Края раны были идеально ровными, что указывало на то, что ранение было нанесено острым лезвием. Им были перерезаны аорта и трахея Хань Шаохун, что вызвало у той геморрагический шок вследствие сильной потери крови и стало непосредственной причиной смерти. Тот, кто совершил убийство, естественно, был тем самым рослым и крупным «оперативником» в черной шерстяной шапке, бегающим со скоростью молнии. Камера видеонаблюдения зафиксировала все его передвижения: момент появления, совершение убийства и, наконец, удачный побег.

16:02:23 Хань Шаохун и Сюн Юань вышли из бизнес-центра «Дее».

16:02:33 Первый подозрительный человек, подходящий под описание, вышел из такси.

16:02:35 Оперативник, замаскированный под присматривающего за велосипедами парня, сбил его с ног.

16:02:35–16:02:38 Целая орава подозрительных мужчин схожей внешности один за другим ринулась на площадь; полицейских оказалось слишком мало, чтобы справиться со всеми.

16:02:39 Человек в черной шапке появился в зоне обзора камеры видеонаблюдения, двигаясь со стороны стоянки на южной части площади. Ему удалось остаться незамеченным, поскольку все внимание полицейских было на тот момент сосредоточено на подозрительных мужчинах, бегущих к Хань Шаохун.

16:02:4 °Cюн Юань ударом кулака сбил с ног двух своих противников. Подоспевшие трое подозрительных мужчин неподвижно замерли напротив него, тем самым блокируя его действия.

16:02:42 Человек в черной шапке подошел к Сюн Юаню со спины и махнул рукой Хань Шаохун. Та, пребывая в полной растерянности, бросилась к нему.

16:02:43 Человек в черной шапке, поддерживая Хань Шаохун, двинулся к красной «БМВ».

16:02:47 Человек в черной шапке усадил Хань Шаохун на водительское сиденье и сразу же заблокировал двери. Тот короткий миг, когда было совершено убийство, не попал на камеры, поскольку обзор был закрыт корпусом автомобиля.

16:02:50 Оперативники помогли Сюн Юаню задержать трех последних подозреваемых на площади. Сюн Юань направился к красной «БМВ».

16:02:51 Человек в черной шапке перемахнул через ограждение парковки. Пользуясь статусом «полицейского», он продолжил преследование подозреваемого и вскоре исчез из зоны обзора камер видеонаблюдения.

Все это время лицо мужчины было скрыто: черная шапка плотно надвинута на лоб, воротник куртки высоко поднят. Поэтому среди присутствующих на площади людей не было ни одного, кто мог бы точно описать его приметы.

Хань Хао стоял мрачнее грозовой тучи. Сюн Юань с остальными также были абсолютно подавлены. Было задействовано несколько десятков бойцов угрозыска и спецподразделения, сам начальник лично участвовал в операции. На ограниченной площади была организована продуманная до мелочей ловушка, из которой, казалось, было невозможно выбраться… И все же преступник смог проскользнуть сквозь кольцо охраны и безнаказанно уйти, убив Хань Шаохун в ее собственной машине. То есть ему удалось сделать то, что он обещал. Полицейские не смогли защитить охраняемое лицо и лишь задержали восемнадцать подозреваемых, откуда ни возьмись появившихся на месте операции.

Человека, которого первого свалили наземь и задержали, звали Ай Юньцань. Его показания вызвали у Хань Хао и его коллег волну бессильной ярости от осознания унизительного положения, в котором они оказались.

Ай Юньцаню было 25 лет, он приехал в Чэнду на заработки, с самого начала работал помощником повара в одном из ресторанов. Примерно две недели назад он случайно увидел на улице объявление следующего содержания: «Крупному развлекательному центру требуется специалист по связям с общественностью, гарантируется высокая зарплата и хорошие условия труда, месячное жалованье может составлять более 10 000 юаней».

Такая высокая зарплата, конечно, стала для парня немалым искушением, к тому же он как раз соответствовал требованиям, предъявляемым к внешности претендентов: рост порядка 165 сантиметров и худощавое телосложение. Такой шанс Ай Юньцань не мог упустить.

Он позвонил по номеру, указанному в объявлении. Взявший трубку мужчина сообщил ему, что так называемый «специалист по связям с общественностью» на самом деле должен предоставлять сексуальные услуги богатым женщинам. Такие требования к внешности претендента были выставлены потому, что их развлекательный центр посетила особая клиентка, искавшая для БДСМ-развлечений партнера именно с такими параметрами.

Услышав, что надо будет предоставлять такого рода услуги, Ай Юньцань начал сомневаться во всей этой затее. Но собеседник моментально прислал по Интернету фотографию той женщины, которая, вопреки ожиданиям, оказалась настоящей красавицей. Один ее вид вызвал у парня дикие первобытные желания. По требованию собеседника он тоже отправил свою фотографию, которой работодатель остался весьма доволен. Ко всему прочему, на банковский счет Ай Юньцаня сразу был переведен аванс в размере тысячи юаней на «предварительные расходы».

Полученный аванс развеял последние подозрения Ай Юньцаня по поводу такой весьма специфической «работы». Следуя инструкциям нанимателя, он купил бинт, кожаный кнут и резиновый нож-подделку и стал в нетерпении ждать сигнал от богатой клиентки.

Вчера после обеда Ай Юньцань наконец дождался звонка от того мужчины, который сообщил, что сделка состоится на следующий день. Но поскольку такая деятельность была незаконной, к тому же с учетом высокого положения этой женщины, им двоим было необходимо заранее условиться об особом тайном способе встречи.

Ему прислали по Интернету снимок «БМВ» клиентки и сообщили, что она уходит с работы примерно в 16:00. В указанное время он должен был поджидать ее возле площади, на которую выходит бизнес-центр «Дее». Когда клиентка выйдет из здания, он должен тут же нагнать ее и вместе с ней сесть в автомобиль. Ему сказали, что есть и другие претенденты, и сможет ли он в итоге получить эту работу, будет зависеть от окончательного выбора клиентки, сделанного прямо на месте.

Звонивший мужчина далее подчеркнул, что в целях обеспечения честной конкуренции все претенденты должны приехать в указанное место на такси и ждать в них, пока не получат соответствующее сообщение на телефон. Только после этого претенденты могут покинуть такси и попытаться привлечь внимание клиентки. Кроме того, заранее купленный инвентарь необходимо сложить в черный пластиковый пакет и нести в правой руке. На левой руке в свою очередь должен быть намотан бинт, словно прикрывая рану, поскольку это какой-то особый фетиш клиентки.

Ослепленный обещанным гонораром и красотой женщины, Ай Юньцань, как безвольная кукла, в точности следовал всем инструкциям — и все глубже увязал в этой игре. Сегодня в 15.45 он подъехал на такси к бизнес-центру «Дее» и в четко обговоренном во время телефонного разговора месте стал с нетерпением ожидать, когда появится клиентка. Пошел пятый час, когда из здания наконец-то вышла та женщина с фотографии — Хань Шаохун, — и Ай Юньцань получил сообщение с разрешением выйти из такси. Чтобы не проиграть конкурентам в борьбе за клиентку, он тут же ринулся к Хань Шаохун. Но не успел пробежать и пару метров, как полицейский в штатском повалил его прямо на асфальт. Во время допроса парень все еще пребывал в неведении, полагая, что полицейские арестовали его за нелегальную проституцию.

Показания других арестованных мужчин точь-в-точь повторяли историю Ай Юньцаня. Совершенно очевидно, что «таинственный незнакомец», расклеивший объявления, а затем отправивший сообщения всем этим мужчинам, собственно, и был тем, кто спланировал этот жестокий спектакль от начала и до конца… Тем, кто убил Хань Шаохун. Он ни разу не показал своего лица — и все же смог заставить почти два десятка мужчин, ослепленных блеском денег, плясать под свою дудку. Все они стали послушными марионетками в его руках. Отдавая распоряжения по телефону, он добился того, что эти мужчины заняли нужные ему позиции и замерли в ожидании. Когда настал идеальный момент для атаки, он, опять же за счет массовой рассылки СМС-сообщений, отдал команду к синхронному наступлению, разбив тем самым, казалось бы, непроницаемый щит охраны. А в это время сам воспользовался образовавшейся лазейкой и, притворившись полицейским в штатском, совершил убийство.

К этому времени уже начало темнеть. Площадь оцепили оградительной лентой, перекрыв доступ прохожим и зевакам. Вокруг красной «БМВ» толпились более десятка полицейских с мрачными лицами; позади них на асфальте тесной группой сидела целая орава невысоких худощавых мужчин с побитыми физиономиями.

## Глава 6


Разница в две минуты

23 октября 2002 года, 22:15

Было уже совсем поздно, однако в кабинете для совещаний угрозыска еще горел свет. Там собрались члены специальной следственной группы по делу № 418. Все прежние собрания проходили в оживленном напряжении; сейчас же в кабинете повисло угрюмое безмолвие. Они только что потерпели унизительное поражение, всерьез подкосившее их моральный настрой. Лучшие из лучших, элита полиции Чэнду, все они погрузились в уныние и безысходность.

Следователи установили все возможные маршруты передвижения убийцы после его бегства с места преступления, тщательно прочесали окрестности бизнес-центра «Дее», но не обнаружили ничего существенного. Он спрятался поблизости? Или сбежал на машине? Или незаметно слился с толпой и исчез? Эти вопросы так и остались висеть в воздухе.

Впрочем, члены специальной следственной группы и не ожидали ничего иного. Сейчас их мысли занимало другое. То, от чего их невольно бросало в дрожь.

Все они провели немало времени за многократным просмотром записей с камер наблюдения: определили места, где высадились из такси те худощавые мужчины, время начала их действий и траектории передвижения по площади. Результаты были просто ошеломляющими: учитывая начальные позиции мужчин, время и направления их действий, все было распланировано так, что когда они приблизились к кольцу охраны, все оперативники на площади оказались нейтрализованы и на время выведены из игры. Несколько мужчин, появившихся позднее и прорвавшихся сквозь цепь охраны, приблизились к Сюн Юаню с северо-востока, так что Хань Шаохун, в попытке спрятаться, естественным образом оказалась за его спиной. Убийца в тот момент как раз подходил с противоположной, юго-западной стороны, что позволило ему беспрепятственно выманить Хань Шаохун. Наступающие с севера противники не оставили Сюн Юаню пространства для маневра, поставив его в патовое положение и лишив возможности последовать за Хань Шаохун для ее охраны.

Все это, конечно, не было простым совпадением, а являло собой хитроумный план убийцы, в котором все фигуры были четко расставлены по своим позициям, а каждый ход был продуман до мелочей, как в партии гениального шахматиста. Все мужчины, управляемые преступником, были похожи — невысокого роста, худощавые, с перебинтованной левой рукой. Это явно не было случайностью — ведь, согласно результатам экспертизы с места убийства Чжэн Хаомина, было предварительно установлено, что преступник «ростом порядка ста шестидесяти пяти сантиметров, с ранениями на руках». Оказалось, это был ложный след, намеренно оставленный убийцей, чтобы ввести полицию в заблуждение.

— Вплоть до сегодняшнего дня он контролировал каждый наш шаг… Более того, наши действия полностью укладывались в продуманную им схему, — был вынужден признать всегда заносчивый Хань Хао, столкнувшись с суровой действительностью. Он обвел взглядом собравшихся. — Какие у вас есть соображения по этому поводу?

После короткого молчания Сюн Юань, тяжело вздохнув, самокритично произнес:

— Если б я ни на шаг не отходил от Хань Шаохун, убийца не смог бы нанести удар.

— Это не ваша вина, — тут же перебил его Хань Хао. — Скольким подозрительным субъектам удалось прорваться сквозь кольцо охраны?.. Вы сделали все, что было в ваших силах. Оперативники на площади были моими подчиненными; понятно, что вы не смогли сразу определить кто есть кто, что в результате дало возможность убийце воспользоваться лазейкой. Случившееся — полностью моя вина, мой просчет при планировании операции.

— Этот тип действует очень тонко. Однако, чем хитроумнее план, тем легче себя выдать, — включился в разговор Цзэн Жихуа. Эту весьма противоречивую реплику он выдал гнусавым голосом, сжимая пальцами нос.

— Что ты имеешь в виду? Поясни, будь добр. — Во взгляде Хань Хао проступило недовольство. Он ненавидел эту привычку Цзэн Жихуа обрывать фразу на середине, заставляя слушателей изнывать от любопытства.

Цзэн Жихуа намеренно выдержал паузу — облизнул губы, помотал головой — и только потом продолжил:

— Сейчас и дураку стало ясно, что убийца — крайне неординарная личность. Он прекрасно разбирается в криминалистике, знает все применяемые полицией методы, обладает навыками рукопашного боя и с компьютером на «ты». Мог ли такой человек вдруг раз — и появиться? Разумеется нет. Человек, имеющий столь внушительный список талантов, должен был пройти специальную подготовку. А это значит, что сохранились какие-то записи о нем. Мы можем пройтись по списку людей, обладающих подобными навыками. Доверьте это мне. Хе-хе… В базе данных моего компьютера хранятся досье всех, кто проходил полицейскую или армейскую подготовку за последние двадцать лет.

— Хорошо, — Хань Хао кивнул. Это и впрямь было дельное предложение.

С начала совещания Ло Фэй сидел с прямой спиной, не меняя позы и не произнося ни слова, словно о чем-то напряженно думая. Но тут он вдруг поднял голову, метнув острый взгляд на Цзэн Жихуа, и ледяным тоном произнес:

— Я смотрю, вы уже приступили к работе?

Цзэн Жихуа немного опешил.

— Эй… Что вы хотите этим сказать?

Ло Фэй не стал ходить вокруг да около — и прямо спросил:

— Зачем вы проникли в мой номер?

— В ваш номер? — теми же словами переспросил Цзэн Жихуа. — Я проник в ваш номер?

— Сегодня вас не было при проведении операции, вы прокрались в мой номер и обыскали его. — Ло Фэй говорил тихим, но не допускающим возражений тоном. Каждое его слово звучало веско и непреклонно.

Цзэн Жихуа немного струхнул. Он в самом деле получил приказ провести расследование в отношении Ло Фэя, вдобавок у него самого зародились подозрения после анализа старых аудиозаписей. Поэтому, дождавшись, когда все ушли, Цзэн Жихуа тайком пробрался в комнату Ло Фэя. Он думал, что проделал это незаметно и не оставил после себя никаких следов. И все же тот каким-то образом смог вычислить его — и теперь утверждал это тоном, в котором не было ни капли сомнения… Вот почему Цзэн Жихуа предпочел не отпираться, а перевести все в шутку.

— Хотел подшутить над офицером Ло. Но от вас ничего не утаишь, да? Или у офицера Ло есть что скрывать?

— Шутка, значит? — Взгляд Ло Фэя стал еще жестче. — Отдел по контролю и мониторингу Интернета в городе Лунчжоу во второй половине дня отследил, что некто взломал телекоммуникационную базу данных Лунчжоу и скачал детализацию звонков по номеру моего мобильного телефона за последний месяц. Мой коллега выследил этого хакера. Офицер Цзэн, это вы тоже называете шуткой?

Каким бы толстокожим ни был Цзэн Жихуа, в этот момент ему захотелось провалиться под землю от стыда. Среди присутствующих лишь Хань Хао и Инь Цзянь были в курсе происходящего и поэтому хранили молчание. Сюн Юань был поражен. Му Цзяньюнь, поразмыслив немного, предприняла попытку сгладить острые углы:

— Возможно, это какое-то недоразумение. Вы можете обсудить возникшие разногласия потом, один на один.

— Нет. — Ло Фэй с суровым видом обернулся к Му Цзяньюнь. — Это не недоразумение. Вы же тоже копаете под меня? Если уж на то пошло, признайтесь, ведь все обстоит именно так. Предлагаю вам высказать все ваши подозрения в открытую, в присутствии других членов группы.

Лицо Му Цзяньюнь обожгла краска стыда. Она смущенно отвела глаза, не выдержав пристального взгляда собеседника.

Поскольку дело начало принимать серьезный оборот, Хань Хао, как глава следственной группы, уже больше не мог отмалчиваться. Он прочистил горло и сказал:

— Офицер Ло, позвольте им и дальше наводить справки о вас. Они занимаются этим по моему распоряжению. Как-никак, вы не являетесь сотрудником полиции города Чэнду, внезапно появились здесь в ходе расследования, к тому же имеете непосредственное отношение к делу об убийстве восемнадцатилетней давности. Я, как лицо, ответственное за расследование, должен контролировать выполнение всех положенных процедур. Надеюсь на ваше понимание и содействие в этом вопросе.

— Это потому, что при первой нашей встрече я задел вашу, начальника угрозыска, гордость? Или потому, что одолел в схватке вашего подчиненного, которого вы отправили за мной следить, верно? — все сильнее заводился Ло Фэй; внутри него все бурлило от еле сдерживаемого гнева. — И что же вы выяснили?

Хань Хао тоже начал выходить из себя. Он отбросил официальный тон и агрессивно накинулся на собеседника с обвинениями:

— Ладно! Если вы не понимаете намеков, то я скажу прямо и откровенно. Разве не вы первым выдвинули ошибочное предположение про особые приметы преступника: рост сто шестьдесят пять сантиметров, с ранами на руках? Вы хотите уверить нас, что за столь короткое время смогли прийти к таким выводам, лишь бегло осмотрев место преступления? Детальный план расстановки полицейских на площади перед бизнес-центром «Дее» знали только те, кто принимал непосредственное участие в операции. Когда вы прибыли в оперативный штаб, то первым делом определили всех переодетых оперативников. Неужели вы просто красовались, демонстрируя свои профессиональные навыки?!

Такие прозрачные намеки Хань Хао было очень сложно понять неправильно. Он практически прямым текстом заявил, что подозревает Ло Фэя в сговоре с убийцей. Спорщики сверлили друг друга яростными взглядами, никто не желал отступать. Пространство между ними было наэлектризовано так, что хватило бы одного неверного слова или взгляда, чтобы вспыхнул конфликт.

— Начальник Хань, офицер Ло! Придите в себя! — во весь голос рявкнул Сюн Юань, так что у присутствующих едва не заложило уши.

Ло Фэй осознал, что слегка погорячился, и попытался успокоиться. Затем он услышал, как Цзэн Жихуа пробормотал в нос, словно разговаривая сам с собой:

— И правда, откуда этот тип мог знать о деталях операции? Это действительно странно…

Ло Фэя озарила внезапная догадка, которую он сразу же озвучил:

— Гостиница!

Тон и выражение лица офицера ясно говорили, что у него появилась новая идея. Взгляды всех присутствующих тотчас обратились в его сторону, даже Хань Хао забыл про свое недавнее недовольство.

— Что?

— Если кто-то хотел определить расстановку полицейских, то для этого ему необходимо было находиться там, откуда открывался вид на площадь. Преступник тоже наблюдал за происходящим сверху! Он должен был смотреть с высоты, чтобы иметь максимальный обзор. А где еще найти укромное место, откуда видно сверху всю площадь?

Ло Фэй еще не закончил говорить, а каждый из присутствующих уже догадался, каким будет ответ, — гостиничный номер с видом на бизнес-центр «Дее»! Если уж полицейские организовали там свой наблюдательный пункт, чтобы иметь идеальный обзор, то было бы логично предположить, что преступник руководствовался теми же соображениями.

23 октября, 23:09

Специальная следственная группа всем составом добралась до гостиницы «Тяньфэн», располагавшейся напротив бизнес-центра «Дее». После опроса администратора на стойке регистрации и изъятия записей с камер видеонаблюдения члены группы вскоре обнаружили то, что искали.

Вчера примерно в десять часов вечера некий человек заселился в номер 614. Сегодня после трех часов дня он вышел из гостиницы и больше не возвращался, однако номер свой не освободил. Судя по записям камер, внешность и телосложение этого мужчины были точь-в-точь как у преступника. Поскольку именно с шестого этажа открывался прекрасный обзор на площадь, подозрения в причастности этого загадочного постояльца моментально взлетели до небес.

Хань Хао тут же затребовал номер удостоверения личности подозреваемого, но вскоре выяснилось, что удостоверение было поддельным. Тогда он начал выспрашивать у администраторов стойки регистрации, как выглядел этот человек. Девушка, дежурившая в ту смену, дала следующее описание: на нем были темные очки, а на щеках — густые бакенбарды, что мешало оценить его возраст.

— Бакенбарды, — невнятно пробормотал Инь Цзянь, записывая эту ключевую примету в свой рабочий блокнот. Однако Ло Фэй и Хань Хао проявили поразительное равнодушие к новой улике.

— Начальник Хань, следует ли мне сообщить следователям, что им нужно сосредоточить усилия на поиске мужчины с бакенбардами?

Хань Хао покачал головой, резко бросив в ответ:

— Фальшивка.

Фальшивка? Сбитый с толку Инь Цзянь уставился на запись с камер, так и не поняв, что имел в виду Хань Хао.

Ло Фэй заметил недоумение на лице Инь Цзяня и тихо пояснил:

— Наш убийца хочет остаться неузнанным; он не может позволить себе иметь такую яркую примету, как бакенбарды. Они как черные очки — всего лишь средство, помогающее ему скрыть настоящие черты лица.

Осознав свой просчет, Инь Цзянь скривился, с досадой вырвал листок из своего блокнота и скомкал в кулаке.

В это время внимание остальных уже привлекла другая деталь на записи.

— При заселении у этого человека был при себе чемодан, но из гостиницы он вышел с пустыми руками, — высказал общую мысль Хань Хао, указывая на изображение. — Поэтому нельзя исключать вероятность, что он вернется в номер.

Сюн Юань сразу подхватил мысль начальника группы.

— Тогда я немедленно возьму людей, чтобы устроить засаду у гостиницы.

— Да, в холле тоже нужно поставить людей. Инь Цзянь, будешь помогать начальнику Сюну. — Отдав распоряжения своему помощнику, Хань Хао повернулся к Ло Фэю и Му Цзяньюнь. — А мы пойдем осматривать номер.

Сотрудник гостинцы, взяв карточку от входной двери, проводил их к номеру 614. Под дверным замком горела красная лампочка «Прошу не беспокоить». По словам сотрудника гостиницы, постоялец с момента заселения не позволил никому из персонала гостиницы войти в номер.

Еще одно очко в копилку подозрений. Сердце Хань Хао учащенно забилось, выдавая его нервное напряжение и азарт. Если этот человек действительно преступник, то даже в случае, если засада у гостиницы окажется напрасной, оставленный в номере чемодан точно даст полиции немало улик!

Воодушевленный этими мыслями, Хань Хао приказал сотруднику гостиницы отпереть номер.

Как только открылась дверь, из темной прихожей сразу потянуло крайне специфическим душком. Хотя этот запах был еле различим, от него всем стало не по себе. Неприятный аромат вызывал стойкие ассоциации с запахом смерти и протухшего мяса. Члены следственной группы невольно помрачнели и напряглись, Му Цзяньюнь даже прикрыла нос рукой. Сотрудник гостиницы недовольно пробурчал:

— Что такое он здесь оставил?

Ло Фэю и Хань Хао этот запах был прекрасно знаком. В некотором смысле он был действительно напрямую связан со смертью. Такой запах можно было услышать в морге. Если точнее, его издавало распространенное дезинфицирующее и бальзамирующее средство — формалин.

Хань Хао первым вошел в комнату, по дороге вставив ключ-карту в специальный «карманчик» на стене; вспыхнувшее освещение разогнало мрак. В комнате не было ни души. Оставленный постояльцем чемодан лежал на кровати, его крышка была откинута. Запах формалина шел именно оттуда.

У всех в груди шевельнулись нехорошие предчувствия. Обменявшись короткими взглядами, группа быстрым шагом зашла внутрь. Их взгляду предстали довольно странные предметы, лежащие в чемодане.

Там было около десятка пузатых стеклянных бутылок, какие еще используются в больницах для хранения различных образцов и тому подобного. Бутылки были заполнены жидкостью, в которой плавали разные по форме предметы.

По лицу Му Цзяньюнь пробежала судорога. Она остановилась на полшага позади мужчин и дрожащим голосом спросила:

— Что… что это?

Но ей никто не ответил.

На лице Хань Хао застыло крайне хмурое выражение. Он надел белые перчатки и взял одну из пузатых бутылок, чтобы подробно рассмотреть на свет.

— Это скальп! Твою мать, это же скальп! — вскрикнул Цзэн Жихуа, полностью выходя из образа полицейского, когда разглядел, что за предмет плавает внутри.

Да, это действительно был скальп — участок кожи со лба какого-то человека, на котором осталось несколько волосков. Из-за встряски жидкость внутри бутылки всколыхнулась, отчего скальп плавно закружился, словно только что разбуженный диковинный моллюск.

Му Цзяньюнь не выдержала и пулей вылетела из номера. Только в коридоре она снова смогла спокойно вдохнуть и немного прийти в себя.

Взгляд Ло Фэя на секунду задержался на скальпе, после чего переместился на белый листок, приклеенный к бутылке. Этот листок своим видом напоминал обычную этикетку, но с довольно длинной надписью.

Хань Хао очевидно тоже заметил надпись. Он повернул бутылку так, чтобы ее можно было прочитать. Надпись гласила:


«Извещение о вынесении смертного приговора

Осужденный: Линь Ган

Преступление: жестокое изнасилование в деревне Байцзямяо

Дата казни: 18 марта

Исполнитель: Eumenides»


Тот же почерк, копирующий стандартный шрифт написания иероглифов, еще одно «Извещение о вынесении смертного приговора». Поверх имени жертвы стояла жирная красная галочка. Все, кто раньше имел дело с судебными документами, прекрасно знали, что она означает.

— Жестокое изнасилование в деревне Байцзямяо? — пораженно произнес Цзэн Жихуа. Брови Хань Хао почти сошлись на переносице. Ло Фэй посмотрел на них в явной растерянности.

— Это одно из самых громких нераскрытых преступлений в провинции Сычуань на сегодняшний день, — пояснил Цзэн Жихуа. — Оно произошло в прошлом году. Я знаю подробности — все же именно я занимаюсь публикацией сводки расследований во внутренней сети Управления. Особой приметой преступника был шрам на левой стороне лба длиной пять сантиметров.

Словно в подтверждение слов Цзэн Жихуа, плавающий в бутылке скальп распрямился, являя взгляду присутствующих длинный шрам от пореза ножом. До полицейских внезапно дошло, что этот препарат был изготовлен не случайно и именно ради этого шрама.

— Хе, — издал Ло Фэй то ли смешок, то ли вздох. — Он не только помог полиции раскрыть дело, но и суду — привлечь преступника к ответственности.

От этого ироничного подтрунивания Ло Фэя, человека со стороны, настроение Хань Хао окончательно испортилось. Красная галочка кривой улыбкой маячила перед его глазами, словно насмехаясь над ним.

На руках Хань Хао вздулись вены от переполнявших его эмоций. Он вернул эту бутылку обратно в чемодан и вынул следующую. В ней плавал кусок кожи с груди человека, на котором была четко видна темно-серая татуировка в форме летучей мыши.

К этой бутылке, само собой, был также приклеен белый листок, на котором было написано:


«Извещение о вынесении смертного приговора

Осужденный: Чжао Эрдун

Преступление: грабеж и убийство в Восточном Юйшу

Дата казни: 11 мая

Исполнитель: Eumenides»


Точно такое же «Извещение о вынесении смертного приговора», точно такая же красная галочка — как знак, что приговор уже приведен в исполнение.

Разумеется, Хань Хао прекрасно знал об этом преступлении в Восточном Юйшу, как и о татуировке в форме летучей мыши. Он вместе со своими подчиненными провел немало бессонных ночей, пытаясь разыскать человека с такой татуировкой. Наконец-то Хань Хао увидел ее своими глазами, но сам не знал, как описать то, что он испытывал сейчас по этому поводу. Радость? Скорбь? Или гнев?

В мертвой тишине эти бутылки, наполненные до краев формалином, одна за другой вынимались из чемодана и после возвращались на свое место. Различные части тел, помещенные в них: пальцы, уши, носы — все несли отличительные приметы подозреваемых, которых так рьяно, но безуспешно разыскивала полиция. Члены следственной группы по очереди изучили содержимое каждой бутылки. На всех прилагаемых к ним надписях в виде «извещений о смертном приговоре» стояли красные галочки. Наконец Хань Хао извлек из чемодана последнюю бутылку. В нее была помещена половина языка, а на бумажке было написано:


«Извещение о вынесении смертного приговора

Осужденный: Пэн Гуанфу

Преступление: вооруженное ограбление винного магазина «Жисинь»

Дата казни: 25 октября

Исполнитель: Eumenides»


Прочитав эту надпись, единственную, на которой не было красной галочки, Хань Хао стиснул зубы, по его лицу пробежала короткая судорога. Увиденное явно задело начальника за живое.

Цзэн Жихуа тоже был слегка ошарашен. Он сперва порывался что-то сказать Хань Хао, но, увидев его выражение лица, проглотил уже готовые сорваться с языка слова.

Ло Фэй заметил их острую реакцию и бросил на Цзэн Жихуа косой взгляд, в котором читался немой вопрос. Тот лишь мотнул головой, показывая, что сейчас не лучшее время для объяснений.

Хань Хао медленно положил бутылку обратно в чемодан. Затем, с трудом совладав с бушующими эмоциями, вынул мобильный телефон и набрал Инь Цзяня:

— Снимите наружное оцепление, он сюда не вернется.

Ло Фэй горько усмехнулся про себя. Верно, этот тип изначально рассчитывал на их приход. В его номере полиция не сможет найти никаких других стоящих улик, кроме тех, которые он оставил намеренно.

Последующее развитие событий лишь подтвердило догадку Ло Фэя. Сотрудники экспертно-криминалистического подразделения произвели тщательный обыск гостиничного номера, но, кроме лежащего на кровати чемодана, не обнаружили никаких улик — ни отпечатков пальцев, ни даже крохотного волоска.

Тем не менее, найденный чемодан наделал столько шуму в Управлении, сколько не произвело даже недавнее убийство Чжэн Хаомина.

В чемодане было в общей сложности тринадцать бутылок, каждая из которых была «подписана» отдельным «Извещением о вынесении смертного приговора». Из них двенадцать уже были приведены в исполнение, а дата казни последнего была назначена на ближайшее время — если точнее, на двадцать пятое октября.

Тому обстоятельству, что тринадцать бутылок были вручены полиции словно унизительная подачка, было только одно объяснение: Эвмениды взломали полицейскую базу данных и, исходя из имеющихся там материалов, выбрали самые громкие нераскрытые дела. После этого убийца, опираясь лишь на собственные силы, разыскал и схватил этих преступников, в конечном счете исполнив приговор своим способом. Сделал ли он это, чтобы помочь полиции? Или чтобы посмеяться над ней? Или же чтобы таким необычным способом бросить ей вызов? Как бы то ни было, Эвмениды в крайне дерзкой манере продемонстрировали свою пугающую мощь и вопиющую наглость.

Если Ло Фэй и остальные сначала подходили к достоверности этих «извещений» с некоей долей скептицизма — приложенные к ним части тел все же не могли считаться абсолютно неопровержимыми доказательствами, — то другая находка, обнаруженная в чемодане, положила конец всем сомнениям.

Этой находкой оказался внешний жесткий диск. Ключевым элементом из всего, что на нем хранилось, был смонтированный видеоролик. Следственная группа в полном составе приступила к его просмотру.

Их взгляду предстало глухое, мрачное, полуразрушенное помещение. На переднем плане, точно по центру, стоял на коленях невысокий коренастый мужчина; руки и ноги его были связаны, на лице застыло выражение ужаса. На лбу слева белел шрам.

Спустя несколько секунд мужской голос за кадром спросил:

— Как тебя зовут?

Стоящий на коленях мужчина дрожащим голосом ответил:

— Линь… Ган.

— В прошлом году третьего августа было совершено жестокое изнасилование в деревне Байцзямяо. Какое отношение ты к этому имеешь?

Мужчина трусливо опустил голову.

— Это… это сделал я.

Голос за кадром звучал абсолютно бесстрастно, лишенный каких-либо человеческих эмоций:

— Какие особые приметы были у женщины, которую ты изнасиловал?

— На ее правой груди была бородавка… размером с кончик палочки для еды.

— Хорошо.

В кадре мелькнул чей-то силуэт. Было похоже, что невидимый зрителям мужчина переместился за спину Линь Гана, после чего перерезал связывающие того веревки.

Пленник принялся растирать ноющие запястья, на его лице проступила крайняя растерянность. Проследив за взглядом Линь Гана, можно было заключить, что загадочный мужчина снова сделал полукруг и оказался прямо перед ним. Мгновение спустя Линь Ган вытаращил глаза в диком испуге.

В кадре появилась рука, между двумя пальцами которой было зажато тонкое лезвие, блеснувшее в тусклом свете.

— Я дам тебе еще один шанс. — Бесстрастный голос за кадром наводил еще больший ужас, чем холодная сталь. — Вставай.

— Нет… — еще более срывающимся голосом, вперемешку со всхлипами, ответил Линь Ган и отчаянно замотал головой

Мужчина за кадром повторил:

— Встань.

Линь Гана пробила крупная дрожь. Он не только не поднялся с колен, но наоборот, весь сжался в комок.

Не видимый зрителю мужчина презрительно хмыкнул, и мгновение спустя в кадре сверкнуло тонкое лезвие. Линь Ган издал дикий, полный ужаса вопль. Он попытался вскинуть руки в желании защититься, но, не успев довести движение до середины, свалился на пол как подкошенный. Хотя тусклого света едва хватало, все же можно было разглядеть, как из его перерезанного горла потоком хлынула кровь.

* * *

Очевидно, этот фрагмент видеоролика проливал свет на реальные события, стоящие за сухими строчками «уведомления о вынесении смертного приговора» на первой бутылке. Описание пострадавшей женщины Линь Ганом подтверждало, что именно он совершил это преступление — оно содержало сведения сугубо личного характера, не известные даже ведущим это дело следователям.

Их противник, несомненно, очень хорошо это понимал. Все последующие фрагменты видеоролика были схожего содержания; на них был последовательно запечатлен процесс казни всех остальных преступников. Каждый фрагмент начинался с короткого диалога, построенного таким образом, что в ответах связанных мужчин содержалась закрытая информация о преступлениях, достаточная для доказательства их причастности.

В каждом фрагменте после короткого диалога по установлению личности преступников мужчина разрезал веревки, связывающие его жертвы. Каждый раз действо заканчивалось неизменной фразой: «Я дам тебе еще один шанс». Но ни одному из преступников не удалось воспользоваться этим шансом. Они даже и не пытались. Стоило их рукам и ногам вновь обрести свободу, как преступники, все без исключения, сжимались в комок, словно перепуганные воробьи, и покорно ждали своей участи.

Все эти двенадцать человек — насильники, грабители, убийцы — были закоренелыми уголовниками, на совести которых было немало страшных преступлений. Однако, оказавшись наедине с этим таинственным мужчиной, они вдруг становились абсолютно беспомощными и даже не пытались бороться за свою жизнь.

Даже не являясь непосредственными участниками событий, члены следственной группы в полной мере ощутили на себе жуткую гипнотическую силу голоса мужчины, остававшегося за кадром.

Разумеется, это было еще не все. Пожалуй, самое главное из того, что убийца под псевдонимом Эвмениды хотел донести до полиции, он приберег напоследок. На экране было все то же глухое, мрачное, полуразрушенное помещение. Мужчина средних лет стоял на коленях, камера была направлена на его лицо, так что его можно хорошо разглядеть.

Мужской голос за кадром спросил:

— Как тебя зовут?

— Пэн Гуанфу, — ответил стоящий на коленях мужчина.

— Вечером двадцать пятого октября прошлого года было совершено вооруженное ограбление винного магазина «Жисинь». Какое отношение ты к этому имеешь?

— Это сделал я вместе с Чжоу Мином.

— В общей сложности вы украли двадцать четыре тысячи юаней наличными. Что произошло, когда вы убегали с места преступления?

— Мы натолкнулись на ночной патруль.

— Сколько их было?

— Двое.

— Что было потом?

— Полицейские стали преследовать нас. Мы забежали в парк Шуанлушань. Там было много искусственных каменных горок, мы спрятались в одной из них.

— Полицейские нашли вас?

— Нашли.

— Что было потом?

— Мы открыли огонь, полицейские начали стрелять в ответ.

— Один полицейский был убит, другой ранен. Твой подельник Чжоу Мин тоже был убит, верно?

Пэн Гуанфу испуганно кивнул.

Человек за кадром выдержал короткую паузу, после чего задал следующий вопрос:

— Ты знаешь, как зовут тех полицейских?

— Я потом… узнал их имена из газет.

— Назови мне их имена.

— Погибшего звали Цзоу Сюй, а того, кто был ранен, — Хань Хао.

Для Ло Фэя, с головой погруженного в происходящее на экране, слетевшее с губ Пэн Гуанфу имя Хань Хао стало полнейшей неожиданностью, буквально выбив его из колеи. Он обернулся и бросил изумленный взгляд на начальника угрозыска. Тот сидел, крепко стиснув зубы, на его лбу выступили капельки пота. Казалось, он был на самой грани, готовый взорваться в любой момент. Пробежав взглядом по лицам других членов группы, Ло Фэй увидел на них самые разные чувства — от скорбного негодования и неловкости до сочувствия. Связав это с недавним эпизодом, когда они изучали содержимое бутылок, Ло Фэй внезапно понял — Хань Хао был непосредственным участником тех событий. Новость о нападении на полицейских, несомненно, должна была быстро разлететься по Управлению, а значит, все остальные члены следственной группы знали о произошедшем, но им было неудобно обсуждать это вслух. Получается, среди них только он один до сих пор ничего не ведал об этом.

— Хорошо. — Этим словом мужчина за кадром показывал, что допрос преступника окончен. Затем он произнес свое неизменное: — Я дам тебе еще один шанс.

Пэн Гуанфу поднял голову и посмотрел на него в замешательстве.

В кадре появилась рука таинственного мужчины, но, вопреки ожиданиям, в этот раз она сжимала не тонкое лезвие, а какой-то круглый металлический предмет размером с пуговку.

Рука мужчины вложила непонятный предмет в карман куртки Пэн Гуанфу.

— Это — маячок для отслеживания местоположения. Приемник я передам полиции.

Пэн Гуанфу сидел, выпучив глаза от страха. Но стоило ему, закоренелому преступнику, услышать слово «полиция», как в его глазах загорелась отчаянная надежда.

— Для меня это своего рода игра. Как только она начнется, я включу маячок, тем самым сообщив полиции место, где она будет проходить. Но с их стороны должно участвовать не более четырех человек. Если они будут неукоснительно придерживаться этого правила и обыграют меня, то ты уйдешь отсюда живым. — Судя по звучанию голоса, загадочный мужчина в этот момент, не торопясь, двигался вокруг стоящего на коленях Пэн Гуанфу. Похоже, он обращался напрямую к зрителям, которые наблюдали за происходящим с другой стороны экрана. Члены следственной группы, нахмурившись, напряженно вслушивались в каждое слово мужчины, пытаясь разгадать скрытый смысл и предугадать все возможные варианты развития событий.

Хань Хао взял в руки электронный прибор, который они вместе со всем прочим обнаружили в чемодане. Теперь наконец стало понятно, для чего он был предназначен. Ранее члены следственной группы уже пробовали его включить, но, что бы они ни делали, экран так и оставался пустым. По-видимому, все было устроено так, что приемник должен был заработать только тогда, когда противник включит маячок.

— И еще кое-что, — голосом, от которого пробегал мороз по коже, добавил загадочный человек, остановившись напротив Пэн Гуанфу. — Ты тоже участвуешь в игре. Но мне не хотелось бы, чтобы ты выболтал некоторые сведения, которые должны оставаться в секрете… Поэтому мне придется кое-что сделать, чтобы не допустить этого.

На лице Пэн Гуанфу отчетливо проступила паника. Вскоре на экране показалось то, с чего он все это время не сводил перепуганного взгляда, — рука мужчины за кадром с зажатым между пальцами лезвием. Холодный металл угрожающе блеснул в тусклом свете.

— Нет! Не надо!.. — отчаянно взмолился Пэн Гуанфу. — Я ничего не скажу… ничего не скажу!

Но он был не в силах что-то изменить. В кадре показалась вторая рука загадочного мужчины. Тот жестко ухватил Пэн Гуанфу за подбородок и потянул вниз, принудив того широко раскрыть рот. Жалобные мольбы сменились невнятным мычанием.

Сжимающие лезвие пальцы опасно приблизились ко рту Пэн Гуанфу. Тот стал отчаянно вырываться, но ничего не мог сделать — рука мучителя сдавила ему челюсть будто клещами, не давая пошевелиться. Вслед за приглушенным воплем изо рта Пэн Гуанфу обильно потекла кровь, стекая по пальцам безжалостного палача.

Затем мужчина отпустил Пэн Гуанфу, и тот скрючился от боли, глухо подвывая сорванным голосом. Его мучитель поддел лезвием отрезанный кончик языка, сочащийся кровью, и демонстративно поднес прямо к объективу камеры.

— Я даю тебе этот шанс. Надеюсь, ты им воспользуешься.

На этой жуткой кровавой картине, показанной крупным планом, закончился последний фрагмент видеоролика. Все с явным облегчением перевели дух, постепенно приходя в себя после увиденного.

Хань Хао вынырнул из мрачных размышлений и произнес:

— Мы с вами — специальная следственная группа по делу номер четыреста восемнадцать. Наша основная задача — не расследовать дело о нападении на полицейских в парке Шуанлушань, а защитить Пэн Гуанфу. — Он обвел взглядом всех присутствующих. — Я приму его требования и выберу четверых, кто отправится навстречу опасности.

Ло Фэй с горькой усмешкой на губах покачал головой. Он прекрасно знал, что хотел сказать Хань Хао своей последней фразой: в специальной следственной группе шесть человек, и очевидно, что в предстоящей операции будут участвовать не все. Он также понимал, что будет первым, кого вычеркнут из списка.

24 октября, 11:05.

Ло Фэй зашел в столовую при гостинице угрозыска. Там он заказал себе бутылку пива и легкую закуску, после чего неторопливо приступил к трапезе.

До наступления даты казни, указанной в последнем «извещении», оставалось менее тринадцати часов. Это было время напряженной работы по подготовке к предстоящему рейду. Но поскольку Хань Хао отстранил Ло Фэя от участия в операции, тому оставалось лишь наслаждаться вынужденным бездельем.

— Что, офицер Ло, вовсю отдыхаете? — Му Цзяньюнь поставила на стол свою тарелку с закусками и присела напротив Ло Фэя.

— За это стоит благодарить вас, — довольно резко произнес тот. — Это вы оставили меня не у дел.

Му Цзяньюнь мягко улыбнулась:

— Вам не мне это нужно говорить. Меня тоже не допустили к предстоящей операции.

— Ну да, у вас же есть более важная задача…

Му Цзяньюнь несколько опешила и ответила уже куда менее дружелюбным тоном:

— Я вас не преследую. Я тоже пришла сюда подкрепиться и случайно наткнулась на вас.

Выражение лица Ло Фэя ничуть не смягчилось. Он сделал глоток пива, всем своим видом показывая, что не намерен продолжать разговор.

После недолгой паузы Му Цзяньюнь тихо вздохнула:

— Хорошо, я призна́юсь. Мы с Цзэн Жихуа действительно наводили справки о вас, но только потому, что нам дали такое поручение. Что тут объяснять… в полиции свои порядки. Однако скажу откровенно: мы с ним не считаем, что вы и есть наш убийца.

Ло Фэй по-прежнему безмолвствовал, но на этот раз поднял голову и встретился взглядом с Му Цзяньюнь. Оба неплохо умели читать по лицам: Ло Фэй, изучая собеседницу, убедился в ее искренности, тогда как та прочитала в его глазах сомнение.

— Послушайте-ка вот что. — Раз уж они затронули эту тему, Му Цзяньюнь решила быть откровенной до конца. Она вынула плеер с диском, который передал ей Цзэн Жихуа, выбрала нужную запись и поставила на воспроизведение.

Ло Фэй надел наушники и приготовился слушать. Мгновение спустя он застыл в оцепенении, на его лице проступили смешанные чувства. Он выглядел одновременно удивленным и словно в какой-то прострации.

Эта запись была тем самым вещественным доказательством в деле восемнадцатилетней давности — зачитанным по громкой связи отрывком из дневника курсанта полицейской академии.

Слушая эту запись, Ло Фэй перенесся мыслями в далекое прошлое. А когда она закончилась, он еще долгое время неподвижно сидел, погруженный в себя, и только потом снял наушники. У него предательски защипало в носу, и он сделал глубокий вдох, чтобы не выдать своих переживаний.

— Это мой голос. Это… действительно сделал я, — медленно проговорил Ло Фэй с пришибленным видом, глядя на собеседницу.

— Я знаю, что вы не убийца. Я поняла это еще при первой нашей встрече. Потому что скорбь и ненависть, которая читалась в ваших глазах, нельзя подделать или сымитировать. Но вы определенно каким-то образом связаны с этим делом. Что же вы все-таки скрываете?

Ло Фэй заставил себя дышать ровно, чтобы унять обуревавшие его чувства. Заметил опасливый взгляд Му Цзяньюнь, и ему вдруг стало смешно.

— Тогда к чему все эти любезности? Имея такую улику на руках, вы уже давно могли задержать меня и предъявить официальные обвинения.

— Эту запись обнаружил и обработал Цзэн Жихуа, после чего передал мне копию и поделился своими соображениями. Хань Хао о ней не знает. — Хотя Ло Фэй больше не отпирался, Му Цзяньюнь продолжала говорить все с тем же напором, желая заглянуть в ему в душу. — Мы верим вам, а вы все так же не доверяете мне… Я вовсе не копаю под вас, я ваш друг. Просто хочу узнать, что вас гложет.

Ло Фэй и Му Цзяньюнь пристально вглядывались друг в друга. Мало-помалу собеседнице все же удалось пробить глухую стену отчуждения, возведенную Ло Фэем, и он начал рассказывать о событиях восемнадцатилетней давности, которые до сих пор держал в тайне.

— Хорошо. Вы уже наверняка знаете, что имя «Эвмениды» фигурировало в ряде происшествий в полицейской академии еще до трагических событий в деле номер четыреста восемнадцать.

Му Цзяньюнь утвердительно хмыкнула.

— Насколько мне известно, кара Эвменид постигла в общей сложности четырех человек: смухлевавшего на экзамене курсанта, промышлявшую мелкими кражами девушку, выбалтывающего чужие секреты парня и юного ловеласа.

Ло Фэй кивнул.

— Вы располагаете максимально полной информацией. Среди этих четырех случаев первый и третий — моих рук дело, а оставшиеся два провернула Мэн Юнь.

— Вот оно как! Оказывается, вас было двое, — негромко воскликнула Му Цзяньюнь. — Меня не оставлял в покое вопрос: будь вы хоть трижды ловкач, все равно не смогли бы провернуть тот фокус в женской душевой. Оказывается, Мэн Юнь тоже была в этом замешана… Зачем вообще вы вместе взялись за такое?

— Мы не были сообщниками, — уточнил Ло Фэй. — Для нас двоих это было… соревнованием.

— Соревнованием?

Ло Фэй тихо вздохнул.

— Вам, наверное, будет непросто разобраться, какие отношения связывали меня и Мэн Юнь. Это были глубокие взаимные чувства. Но чем сильнее была любовь, тем ожесточеннее становилось соперничество. Мы горячо любили и уважали друг друга, но все же никто из нас не хотел идти на уступки… это сложно объяснить в двух словах. Человек со стороны вряд ли сможет разобраться во всех нюансах наших непростых отношений.

Му Цзяньюнь понимающе улыбнулась.

— Я могу.

Ло Фэй удивленно воззрился на нее.

— Неужели?

— Я видела ваши досье. Вы оба Скорпионы по знаку зодиака, — уверенно произнесла Му Цзяньюнь. — Когда встречаются два задиристых скорпиона, они продолжают бороться, пока не определится победитель. Не забывайте, я занимаюсь психологией. Изучение влияния знака зодиака и группы крови на характер человека вызывает у меня живейший интерес.

— Э? — Ло Фэй застыл на мгновение, перебирая в памяти их перепалки с Мэн Юнь, после чего невесело усмехнулся и добавил: — Возможно, так оно и было. Каждый из нас хотел подчинить другого, и никто не хотел уступать.

— Хорошо, не будем пока об этом. — Заметив, что Ло Фэй мыслями где-то далеко отсюда, Му Цзяньюнь почувствовала легкий укол досады и решила взять нить разговора в свои руки. — Будет лучше, если вы прямо сейчас все подробно расскажете — от начала до конца.

Ло Фэй снова вздохнул.

— Честно говоря, во всей этой истории все же была моя вина. В то время в академии проводился конкурс на лучший детективный роман. Мэн Юнь увлекалась литературой, так что тоже хотела попробовать свои силы. В один из вечеров она поделилась со мной своей задумкой: ей хотелось ввести в свой роман необычный женский персонаж. Его предназначением было наказание тех, кто совершил преступление, но не понес за это заслуженной расплаты. Мэн Юнь дала ей имя Эвмениды, по ассоциации с богинями мести в древнегреческой мифологии.

— Так вот откуда появились Эвмениды… А что было потом?

— Мэн Юнь спросила мое мнение по поводу ее идеи. Я высказался против того, чтобы этот персонаж был женского пола. По правде говоря, я сказал это необдуманно, всего лишь из того соображения, что с учетом специфической миссии герой-мужчина в такой роли будет смотреться намного органичнее героя-женщины. На этой почве мы крупно поссорились. Не знаю, как это получилось, но постепенно разногласия из-за героя романа переросли в бурное выяснение отношений. Мэн Юнь возмущалась, что я смотрю на нее свысока; я тоже вспылил. В итоге мы сошлись на том, что заключим пари, а победителем окажется тот, кто лучше воплотит в жизнь идею романа.

— Я поняла! — Му Цзяньюнь озарила внезапная догадка. — Это то самое соревнование, про которое вы только что говорили.

— Эх… молодости свойственны безрассудство и горячность. — Осуждая себя, Ло Фэй удрученно покачал головой, после чего продолжил объяснять: — Мы с Мэн Юнь условились, что станем по очереди исполнять роль Эвменид, а другой в это время будет изображать из себя полицейского. Если на каком-то этапе соревнования полицейский определит, каким образом преступник смог провернуть дело, то он выигрывает пари. В то время я был одним из лучших курсантов по специальности «криминалистика», тогда как Мэн Юнь изучала психологию и не имела специальных знаний и опыта в таком деле. Я думал, что без особого труда смогу обыграть ее. Но прошли два раунда, а мне едва-едва удалось свести их вничью.

Под двумя раундами, очевидно, имелись в виду те четыре случая, произошедшие с курсантами в полицейской академии. Вспомнив странные обстоятельства этих дел, Му Цзяньюнь не удержалась от вопроса:

— Каким образом вам удалось провернуть все это? Вы не смогли определить, к каким хитростям прибегла Мэн Юнь. Ваши методы также остались неразгаданными. Вы можете приподнять завесу тайны?

Ло Фэй отрицательно помотал головой и с затаенной грустью произнес:

— Это наша с ней тайна, и я мог делиться своими секретами только с ней одной.

Му Цзяньюнь поджала губы, не только раздосадованная отказом, но и испытывая легкую зависть к Мэн Юнь.

Ло Фэй снова тяжело вздохнул.

— Ах, если б у меня сейчас была возможность все ей рассказать… Но в то время я упрямо стоял на своем и хотел довести наше соревнование до конца. А как раз тогда, когда планировал свой следующий шаг, случились те трагические события дела номер четыреста восемнадцать… Вы наверняка знаете о них гораздо больше меня.

Разговор наконец зашел о событиях того дня, когда было совершено жестокое убийство. Му Цзяньюнь озадаченно нахмурилась.

— Вы хотите сказать, что не знали подробностей дела номер четыреста восемнадцать?

— Все, что мне было известно, я рассказал на первом собрании следственной группы. В тот день после обеда я вернулся в общежитие и увидел на столе «Извещение о вынесении смертного приговора», а также записку, оставленную Мэн Юнь. Я сильно испугался. Первой моей мыслью было: неужели Мэн Юнь решила наказать Юань Чжибана только для того, чтобы досадить мне?

Му Цзяньюнь молча кивнула. С учетом всех обстоятельств это и в самом деле было логичное предположение.

— Поэтому вы, хоть и были на взводе, решили не заявлять об этом в полицию, а вместо этого настойчиво пытались связаться с Мэн Юнь? — спросила она.

— Верно. Непостоянство было одним из тех качеств Юань Чжибана, которое Мэн Юнь люто в нем ненавидела. Но я ни на одно мгновение не допускал, что она действительно собирается убить его. Я был почти уверен, что Мэн Юнь хотела жестко поставить его на место, преподать ему урок, а после заставить меня признать поражение. Видите ли, мы с Юань Чжибаном считались самыми талантливыми курсантами на специальности «криминалистика» за многие годы. Если б ей действительно удалось свершить задуманное, то она получила бы неоспоримое преимущество в нашем с ней споре.

Му Цзяньюнь некоторое время сидела в молчании, потом ее внезапно озарила мысль:

— Это то, что крутилось у вас в голове на тот момент. А не могла ли Мэн Юнь, увидев лежащее на столе «Извещение о вынесении смертного приговора», мыслить в том же направлении? Она могла посчитать, что это вы решили напасть на Юань Чжибана.

— Позднее я тоже пришел к такому заключению. Но так как Мэн Юнь погибла, очевидно, она не могла быть отправителем. В тот день она раньше меня вернулась в общежитие и, увидев это «Извещение», вполне могла предположить, что это моих рук дело. Поэтому не стала заявлять в полицию, а сразу отправилась на поиски меня и Юань Чжибана. Два дня назад вы спрашивали, почему Мэн Юнь доверилась моему мнению, когда пыталась обезвредить бомбу. Так вот… — Ло Фэй издал горький смешок, с которым прорвались наружу мука и безысходность. — Это потому, что она считала, что бомбу установил я!

— Вот оно как…

В голове Му Цзяньюнь детали головоломки сложились в единую картину. Она поочередно сопоставила вскрывшиеся факты, изложенные Ло Фэем, с известными ей обстоятельствами дела, после чего кратко резюмировала:

— Получается, истинный убийца воспользовался вашей идеей для воплощения своих преступных планов?

— Точно. Он каким-то образом прознал о нашем соревновании, которое мы сами считали верхом гениальности. Возможно, он уже некоторое время наблюдал со стороны и откровенно потешался над нами. А тот факт, что убийца выбрал своей жертвой Юань Чжибана, — не что иное, как адресованное нам послание: только он имеет право называться Эвменидами. — В голосе Ло Фэя проскользнул страх.

— Раз преступник уже начал воплощать свой план, то почему вдруг взял перерыв на целых восемнадцать лет? — недоуменно спросила Му Цзяньюнь.

— Видимо, на то были какие-то причины. Но у меня все никак не укладывается в голове… — Ло Фэй пытливо прищурился. — Знаете, меня мучает один вопрос. Возможно, вы сможете помочь мне разобраться.

— Какой же?

— Мотивы преступника. Допустим, он совершал прежние убийства, вдохновившись нашей идеей. Но зачем ему восемнадцать лет спустя посвящать в свои планы полицию? Совершенно очевидно, что это ему невыгодно, если он собирается продолжать убивать. Это идет вразрез с первоначальной идеей: образ Эвменид задумывался, чтобы нести возмездие виновным.

Му Цзяньюнь жестко усмехнулась.

— Боюсь, его мотивы изначально не совпадали с вашей тогдашней идеей. Для него это было прежде всего игрой, погоней за острыми ощущениями. Когда острота восприятия притупилась, он начал искать способ, как усложнить игру, чтобы и дальше щекотать себе нервы.

— В ваших словах есть резон, — медленно проговорил Ло Фэй, погрузившись в раздумья. — Но я думаю, что все не так просто. В других странах тоже бывали случаи, когда серийные убийцы открыто бросали вызов полиции. Но они ставили правоохранителей в известность уже после того, как совершили преступление. Если б его интересовала именно погоня за острыми ощущениями, он должен был бы пойти по этому пути. Извещать полицию непосредственно перед совершением преступления — это уже совсем другой уровень сложности. Тем более что к настоящему времени он совершил как минимум двенадцать преступлений, о которых полиция ничего не знала. Значит, он вовсе не безумец, который не контролирует свои поступки.

— И какие у вас соображения по этому поводу?

Ло Фэй отрицательно покачал головой:

— Пока никаких. Однако последняя провокация явно выглядит заранее спланированной. Возможно, наблюдая за дальнейшим развитием событий, мы сможем найти ключ к разгадке.

— Дальнейшим развитием событий? — От этих слов Му Цзяньюнь стало не по себе. — Коль скоро вы считаете, что в затее преступника есть двойное дно, следует немедленно остановить наших коллег.

— Вы думаете, Хань Хао прислушается к моим словам? — невозмутимо парировал Ло Фэй, но сразу же сменил тему разговора. — Я лишь надеюсь… что вы поможете мне кое в чем.

— В чем же?

— Мне необходимо просмотреть все архивные материалы, относящиеся к делу номер четыреста восемнадцать.

— Ладно, — с видимым удовольствием согласилась Му Цзяньюнь. — Тогда закончим перекус и пойдем ко мне в номер; будем вместе изучать материалы. Доедайте скорее.

Пятнадцать минут спустя Ло Фэй проследовал за Му Цзяньюнь в ее гостиничный номер. Та передала Ло Фэю все архивные материалы по делу № 418, включая и те, которые ей позавчера вручил Цзэн Жихуа. Ранее Ло Фэй не имел доступа к большей части информации, которая там была, — в частности, к протоколу допроса его как свидетеля и соответствующей аналитической справке. Эти документы в числе прочих Ло Фэй планировал просмотреть в первую очередь.

Чем больше он узнавал из архивных материалов, тем больше портилось его настроение. В конечном счете Ло Фэй не выдержал и оторвался от чтения. Тяжело вздохнув, он закрыл глаза и с нажимом размял лицо руками — от щек до затылка и в обратную сторону. Повторил эти движения несколько раз, словно пытаясь вытряхнуть из головы тревожные мысли.

Затем медленно перевернул очередную страницу в лежащем перед ним документе — и неподвижно застыл, не сводя с архивных папок напряженный взгляд. На его лице было написано крайнее изумление.

— Что случилось? — почувствовала неладное Му Цзяньюнь.

— Немыслимо, просто немыслимо! — Ло Фэй потряс головой, возмущенно распахнув глаза. Казалось, он еле сдерживается, чтобы не выплеснуть на кого-либо свое негодование. — Как они могли упустить такой важный момент?

— Какой момент? — тут же переспросила Му Цзяньюнь.

— Время! Время не то! — Он указал пальцем на строчку в документе. — Смотрите: время взрыва, указанное в полицейском рапорте, — шестнадцать тринадцать. Но я отчетливо помню, как на допросе сказал, что взрыв произошел в шестнадцать пятнадцать!

— Разница в две минуты, но это… — Му Цзяньюнь слегка покачала головой, прервавшись на полуслове. Она тоже заметила несовпадение во времени в двух разных записях, однако не придала этому большого значения. Информация о времени взрыва в полицейском рапорте была основана на данных сейсмологического управления, точность которых не вызывала никаких сомнений. Но разве могло быть время, указанное Ло Фэем, таким же точным? Неужели погрешность в две минуты — это нечто из ряда вон выходящее?

— Нет, вы не должны сомневаться в точности времени, которое я указал! — категорично заявил Ло Фэй, словно прочитав мысли собеседницы. — Когда из-за взрыва пропал сигнал рации, я тут же взглянул на настенные часы, висящие в моей комнате. Такой рефлекс вырабатывается у всех курсантов на специальности «криминалистика»: когда происходит что-то необычное, мы сразу засекаем точное время события. Настенные часы в тот момент показывали ровно шестнадцать пятнадцать, ни минутой раньше или позже.

— Но… Вы полностью уверены, что настенные часы показывали точное время?

— Я каждый вечер заводил их, сверяясь с сигналом точного времени по радио. Это вошло у меня в привычку, и я никогда не изменял ей, пока жил в общежитии. Насколько я помню, те часы всегда шли очень точно. Должно было пройти более месяца, чтобы расхождение во времени стало заметным, — убежденно заявил Ло Фэй, глядя прямо в глаза Му Цзяньюнь.

— Если все было так, как вы сказали, получается, что со временем взрыва действительно произошла какая-то путаница. — Му Цзяньюнь признала доводы Ло Фэя, однако теперь в ее голове была еще бо́льшая каша. — Но это… как же это? Исключено, что в полицейский рапорт могла закрасться ошибка. Неужели… произошло два взрыва?

— Невозможно. — Ло Фэй медленно покачал головой. — Сигнал пропал ровно в шестнадцать пятнадцать из-за взрыва, вплоть до этого мы постоянно переговаривались с Мэн Юнь. Почему тогда в полицейском рапорте указано, что взрыв произошел в шестнадцать тринадцать? Разве только…

Слова Ло Фэя натолкнули Му Цзяньюнь на идею.

— Разве только тот короткий звук взрыва, который вы услышали по рации, был подделан и предназначен для создания иллюзии настоящего взрыва. — Мысли с бешеной скоростью закрутились в ее голове. — Представим, что так и было; что это нам дает?

— Что это нам дает? — пробормотал про себя Ло Фэй. В ту же секунду в его голове зародилось безумное по своей фантастичности предположение. Если б оно подтвердилось, то сердце Ло Фэя выпрыгнуло бы из груди от дикой смеси удивления и потрясения. Он изо всех сил старался взять чувства под контроль и не питать несбыточные надежды, но его собственное тело предало его: сердце учащенно забилось, горячая волна крови ударила в голову так, что потемнело в глазах.

— Это означает, что после того, как прогремел взрыв, Мэн Юнь была еще жива, — неестественно спокойно озвучила Му Цзяньюнь то, что вертелось в головах у обоих.

Ло Фэй вздрогнул всем телом, словно по его нервам пробежал электрический ток, после чего ошалело уставился на Му Цзяньюнь. После долгого молчания он спросил, невольно затаив дыхание:

— Вы думаете, это возможно?

— Если действительно была разница во времени, про которую вы говорите, то напрашивается именно такой вывод.

— Получается… мой с Мэн Юнь разговор произошел уже после взрыва?

— Да. Если исходить из этой логики, то нам не остается ничего иного, как признать: ваш с Мэн Юнь разговор по рации всего лишь выполнял роль прикрытия, и целью Мэн Юнь было заставить вас поверить в ее гибель при взрыве. Точно; разве вы не говорили, что полчаса никак не могли с ней связаться? Этому тоже можно найти объяснение: Мэн Юнь держала свою рацию выключенной, и снова включила ее только после взрыва. В ходе разговора ей удалось навязать вам ложную картину происходящего. Как только вы услышали короткий звук взрыва и сигнал пропал, воображение уже само дорисовало все остальное.

— Это что же, все было спланировано Мэн Юнь? — Ло Фэй почувствовал, как по позвоночнику пробежал мерзкий холодок. — Она и есть Эвмениды?

— Возможно, вовсе и не было никакой третьей стороны, а все происходящее сейчас — лишь продолжение соревнования между вами. Однако… — Му Цзяньюнь потянулась к записям допроса и быстро проглядела несколько страниц. — Вы же также слышали голос Юань Чжибана по рации? Получается, он тоже жив?

Ло Фэй, разумеется, уловил скрытый подтекст в словах Му Цзяньюнь. Неужели Мэн Юнь и Юань Чжибан действовали сообща? Он знал, что с их способностями этим двоим не составило бы особого труда найти два трупа для инсценировки собственной гибели при взрыве. Но такое предположение неизбежно влекло за собой множество других вопросов, которым сложно было найти логическое объяснение. С какой стати Юань Чжибану участвовать в подобном? Юань Чжибан и Мэн Юнь не особо тесно общались, но для Ло Фэя они были самым близким товарищем и самой дорогой возлюбленной. Какие должны были быть причины, чтобы эти два человека решили сообща обмануть его? Разум Ло Фэя отвергал это предположение как противоречащее всякой логике; его сердце тем более не могло поверить в такое.

— Подождите-ка. — Му Цзяньюнь, похоже, обнаружила что-то еще, продолжая внимательно изучать протокол допроса. — Сведения, подтверждающие, что Юань Чжибан, возможно, был жив на тот момент, могут оказаться вовсе не такими надежными, как нам кажется. Исходя из ваших показаний при допросе, он не говорил с вами напрямую по рации. Поэтому если звук взрыва мог быть лишь записью, то и голос Юань Чжибана также мог быть записан заранее.

«При таком раскладе опять же получается, что Юань Чжибан был убит Мэн Юнь во время взрыва бомбы, после чего она умышленно ввела меня в заблуждение. Но зачем ей было так поступать? Только чтобы доказать свою правоту в нашем конфликте? Или ее действительно до такой степени бесило недостойное поведение Юань Чжибана? А если она все еще жива, то где была все эти восемнадцать лет? Неужели она смогла бы полностью оборвать все связи со мной?» Тысячи сомнений разъедали душу Ло Фэя, будоража кровь, а от бесконечных вопросов закружилась голова.

— Офицер Ло, постарайтесь припомнить свои ощущения. Мог ли Юань Чжибан быть преступником, убившим Хань Шаохун?

Ло Фэй отрицательно покачал головой:

— По крайней мере, в том эпизоде с убийством Хань Шаохун я не заметил ничего, что могло бы указывать на это. Никакого сходства ни с походкой, ни с жестами преступника, ни с голосом мужчины за кадром на видеозаписи. Единственное, что было общего между ними, — одинаковый рост.

— В таком случае это вряд ли был он, — задумчиво произнесла Му Цзяньюнь.

И точно. Если рассматривать ситуацию с точки зрения психологии, то Ло Фэй и Юань Чжибан, как однокурсники и соседи по комнате, провели бок о бок четыре года; они несомненно знали друг друга как облупленных. Поэтому, если б Юань Чжибан снова оказался перед Ло Фэем, то любая его фраза — да даже малейший знакомый жест — сразу выдали бы его.

— Но кем тогда был этот мужчина? Если в давнишнем деле о взрыве за маской Эвменид скрывалась Мэн Юнь, то откуда мог взяться этот тип? — пробормотала Му Цзяньюнь, ни к кому конкретно не обращаясь. Все ее мысли и предположения, вертевшиеся в голове, упорно не желали выстраиваться в единую логическую цепочку. Затем, что-то решив для себя, она коротко рассмеялась с горькой самоиронией.

Ло Фэй, чутко уловив перемену настроения собеседницы, сразу же отреагировал:

— Что такое?

— Мы сейчас столько всего наговорили, однако все эти теории были построены на предположении, что разница во времени, указанная в двух разных источниках, действительно существует. Но, честно говоря, это не выглядит так уж убедительно, особенно что касается мотивов поведения Мэн Юнь. Вы знали ее лучше других. Скажите, вы верите в то, что эти жестокие убийства — ее рук дело?

Ло Фэй сразу же помотал головой. Они с Мэн Юнь встречались два года, и хотя та вечно боролась за лидерство, это вовсе не отменяло тот факт, что она была порядочной девушкой с добрым сердцем. В этом не могло быть никаких сомнений.

— Поэтому мне кажется наиболее вероятным, что ваша твердая уверенность в точности настенных часов совершенно не оправдана, — прямо заявила Му Цзяньюнь. — Не надо все усложнять. Сейчас мы имеем дело с хладнокровным убийцей. Стоит ли так зацикливаться на этой разнице в две минуты? В те годы в состав следственной группы входили следователи с огромным опытом, но никто из них не посчитал нужным уделить особое внимание этой детали.

Однако Ло Фэй тут же категорично возразил:

— Нет, здесь точно что-то нечисто! Вы должны поверить мне; я не тот человек, который может ошибиться со временем.

Столкнувшись с непробиваемым упрямством Ло Фэя, Му Цзяньюнь лишь коротко улыбнулась.

— На самом деле, переубедить вас будет несложно; я даже знаю того, кто справится с этой задачей лучше всего.

Ло Фэй уже понял, кого она имела в виду.

Хуан Шаопин.

Не дожидаясь следующей реплики Му Цзяньюнь, он поднялся со словами:

— Нам необходимо еще раз навестить Хуан Шаопина. Он явно соврал полиции.

24 октября, 14:18

Дверь дома была не заперта. Получив разрешение хозяина, Ло Фэй и Му Цзяньюнь вошли внутрь.

Было уже за полдень, погода стояла теплая и солнечная, воздух прогрелся аж до 25–26 градусов. Однако, зайдя в эту низенькую лачугу, Ло Фэй и Му Цзяньюнь словно попали в совершенно другой мир, встретивший их могильным холодом и мраком.

Хуан Шаопин был занят разбором мусора, собранного на улице и сложенного в кучу посреди комнаты. Он одну за другой сминал ногами пустые пластиковые бутылки, а затем связывал их вместе. Эти действия, не представляющие ничего сложного для обычного человека, давались Хуан Шаопину с большим трудом: на его руках и ногах, да и практически на всем теле почти не было живого места. Его движения были медлительными и неловкими, отчего он напоминал «вторсырье» больше, чем те использованные бутылки, с которыми он возился. Тем не менее Хуан Шаопин подходил к своему занятию со всем тщанием. Закончив очередную связку из бутылок, он скривил краешки губ в улыбке, делавшей его лицо еще более уродливым.

Но зачем такому калеке было врать? Что же на самом деле он видел в тот день? Что же он скрывает?

Ло Фэй сел напротив Хуан Шаопина, пристально вглядываясь в лицо, на которое трудно было смотреть без содрогания.

Тот прервал свое занятие и хриплым голосом поздоровался.

— Вы снова здесь… — Затем обернулся к застывшей в дверях Му Цзяньюнь: — Включите-ка свет. Выключатель под твоей рукой.

Му Цзяньюнь включила лампу, и комната наполнилась светом, немного оживляя обстановку.

— Когда я один, мне ни к чему тратиться на электричество. Свет включаю, только когда приходят гости, — тусклым голосом пояснил Хуан Шаопин.

От этих слов сердце Му Цзяньюнь сжалось. Она украдкой покачала головой, сомневаясь, что этот человек мог быть замешан в преступлении. Предполагать такое было просто немыслимо.

— Почему ты соврал? — внезапно спросил Ло Фэй.

— Что? — Хуан Шаопин скользнул безучастным взглядом по собеседнику.

— Ты соврал! — непреклонным тоном заявил офицер. — Согласно твоим показаниям восемнадцать лет назад, ты видел, как та девушка разговаривала со мной по рации. Ты даже смог пересказать содержание нашего разговора. Однако я выяснил, что тот разговор состоялся уже после взрыва. В тот момент ты уже должен был быть при смерти от ран и ожогов. Так каким же образом тебе стало известно то, что случилось через две минуты после взрыва? Значит, ты соврал… Мне нужна вся правда. Откуда ты узнал содержание разговора, который состоялся после взрыва? И зачем солгал полиции?

Хуан Шаопин какое-то время растерянно смотрел на Ло Фэя. Казалось, он был крайне напуган тоном собеседника и не совсем понимал, что тот имеет в виду.

— Зачем ты солгал полиции?! — Поглощенный размышлениями о перипетиях следствия и личными переживаниями, Ло Фэй моментально вышел из себя, не в силах больше сдерживать обуревающие его чувства. Он непроизвольно повысил голос, сила и напор которого производили пугающее впечатление. Но уже спустя мгновение понял, что утратил самообладание, после чего сменил тон на более мягкий и доверительный, добавив:

— Что же на самом деле случилось в тот день? Расскажи мне.

Хуан Шаопин все так же бессмысленно таращился на Ло Фэя, словно еще не отошел от потрясения.

Му Цзяньюнь тихонько вздохнула. Разве может что-то скрывать этот несчастный? Ей показалось, что Ло Фэй слишком уж наседает на него с расспросами.

Но мгновение спустя Хуан Шаопин вдруг произнес, через силу выталкивая из себя каждый звук:

— Да… Я солгал.

— Так что же все-таки творилось там, пока не произошел взрыв? — мягко спросил Ло Фэй, сохраняя строгое выражение лица.

Но Хуан Шаопин лишь растерянно бросил в ответ:

— Не знаю.

— Не знаешь? — криво усмехнулся Ло Фэй, которого такой ответ явно не устроил.

— Я стоял около ворот склада. Еще не успел ничего разглядеть, как внезапно прогремел взрыв. Поэтому у меня нет ни малейшего представления о том, что там творилось, — объяснил Хуан Шаопин, с трудом двигая губами.

— Ты снова врешь! — все настойчивей напирал Ло Фэй. — Если это было так, тогда как ты узнал, о чем мы говорили с Мэн Юнь?

— Я узнал это от вас.

Услышав ответ Хуан Шаопина, Ло Фэй впал в ступор. Долгую минуту он сверлил собеседника немигающим взглядом.

— После того как я очнулся в больнице, ко мне несколько дней подряд приходил офицер Чжэн и снимал мои показания. Сначала я решительно ничего не знал о произошедшем. Это продолжалось до тех пор, пока однажды офицер Чжэн не пошел в туалет и не оставил свой рабочий блокнот в изголовье моей кровати. Я, превозмогая боль, потянулся к книжке и пролистал ее. Мой взгляд упал на отрывок допроса, где кто-то описывал свой разговор с девушкой, бывшей на месте взрыва. Эх! Я только сегодня понял, что этим человеком были вы. Точно. В том блокноте также было сказано, что она была вашей девушкой, а другой погибший человек — вашим лучшим другом, — произнес Хуан Шаопин, неотрывно глядя на Ло Фэя. На его лице можно было прочитать скорбь и сочувствие.

— Ты прочитал мои показания?

Теперь Ло Фэй понял, почему Хуан Шаопин сказал, что узнал это от него. Но он не остановился на этом и продолжил допрос:

— Зачем ты так поступил? Если уж ты ничего не знал, к чему было выдумывать все это?

— Я просто хотел выжить. Я кормлюсь, собирая мусор, за душой ни гроша… Зачем врачам было спасать меня? Я хоть и неграмотный, но смекнул: если от меня будет польза, полицейские захотят получить от меня улики для раскрытия преступления и помогут с лечением. А если я им честно расскажу, что ничего не знаю, то не буду представлять для них никакой ценности. Что мне оставалось делать? Сам я дальнейшее лечение не потянул бы. — Голос Хуан Шаопина в этот момент был полон горечи и досады от осознания собственного бессилия.

Ло Фэй и Му Цзяньюнь переглянулись и, не сговариваясь, мрачно усмехнулись. Оказывается, вот как все было! В тех обстоятельствах Хуан Шаопин просто поступил наиболее выгодным для себя образом. У них не было ни оснований, да и особой необходимости и дальше работать над версией с ложными показаниями. К сожалению, очередная нить расследования оборвалась. Осознание этого ведром ледяной воды обрушилось на головы полицейских, совсем недавно воспрянувших духом.

Ло Фэй продолжал сидеть в оцепенении, на его лице проступило горькое разочарование.

Не дождавшись какого-либо ответа от собеседника, Хуан Шаопин снова вернулся к работе, полностью погрузившись в свое занятие. Он сдвинул все связанные бутылки в сторону, после чего произнес с просящими нотками в голосе:

— Офицер Ло, вы не могли бы мне кое с чем помочь?

— С чем? — Слова калеки выдернули Ло Фэя из состояния тоскливой удрученности.

— Помогите мне затащить сюда большой холщовый мешок с улицы. Я старый калека, такие дела с каждым днем даются мне все тяжелее…

Никто не смог бы отказать этому бедняге в такой пустяковой просьбе, так что Ло Фэй поднялся и вышел наружу.

— Рядом с мешком лежит куча пластиковых бутылок; я хочу попросить вас собрать их и тоже занести внутрь, — добавил Хуан Шаопин.

Заметив, что Му Цзяньюнь тоже направилась на улицу помочь Ло Фэю, он обратился к ней:

— Учитель Му, вы не могли бы передать мне тот стакан?

Стакан, наполовину наполненный остывающей кипяченой водой, стоял на столе неподалеку. Му Цзяньюнь взяла его и передала Хуан Шаопину.

— Спасибо. — Тот взял стакан и внезапно схватил женщину за запястье, отчего она дернулась от испуга.

— Если вы думаете, что я ничего не знаю, то это не так. Но я не могу сейчас говорить об этом, — хрипло произнес Хуан Шаопин, понизив голос до шепота и бросив быстрый взгляд в сторону двери. — То есть я могу сказать это, но только вам одной.

Сердце Му Цзяньюнь бешено забилось: он явно намекал на Ло Фэя!

Хуан Шаопин подался немного вперед, приблизив свое до жути уродливое лицо вплотную к Му Цзяньюнь.

— Приходите вечером сюда, только ни в коем случае не говорите ему об этом!

Снаружи послышались шаги — Ло Фэй приближался к двери хижины. Хуан Шаопин отпустил руку женщины, и та сделала несколько шагов назад, пытаясь скрыть свои страх и растерянность.

Несколько секунд спустя Ло Фэй вошел внутрь с огромным мешком в руках. Его лицо было спокойным — видимо, он ничего не заметил.

* * *

Покинув дом Хуан Шаопина, Ло Фэй и Му Цзяньюнь погрузились в молчание, каждый размышляя о своем. До их визита к калеке Ло Фэй считал, что, ухватившись за эту ниточку, сможет найти какие-то новые улики. Му Цзяньюнь же хотела за счет показаний Хуан Шаопина разубедить Ло Фэя в том, что имела место ошибка во времени. Но в итоге никому из них не удалось добиться желаемого.

Долгое время они шли бок о бок в тишине. Му Цзяньюнь первой нарушила молчание:

— Что теперь будем делать?

— Со временем взрыва точно что-то не так, — продолжал настаивать на своем Ло Фэй. — Возможно, есть еще один способ доказать это.

— Что за способ?

— Доказательством будут трупы умерших при взрыве. Если мое предположение о разнице во времени взрыва правильное, то Мэн Юнь не погибла тогда и женский труп, найденный на месте преступления, вовсе не ее.

— Но как сейчас узнать, чей это труп? — Му Цзяньюнь беспомощно пожала плечами. — Прошло восемнадцать лет, трупы погибших давно кремированы. В те годы в Чэнду еще не проводили ДНК-тесты, так что никакой значимой информации не осталось.

— Мы прямо сейчас пойдем в архив Контрольного центра судебной медицины. В делах, подобных этому, нельзя стопроцентно установить личность потерпевшего. В таких случаях перед кремацией обязательно делают слепок зубов.

— Ну и что? — Му Цзяньюнь все никак не могла взять в толк, как это может им пригодится. — Насколько мне известно, у Мэн Юнь и Юань Чжибан при жизни не было стоматологических карточек. Даже если вы получите эти слепки, то каким образом сможете понять, что они принадлежали им?

— У меня свои методы, — сдержанно ответил Ло Фэй после небольшой паузы.

Спустя час Ло Фэй и Му Цзяньюнь добрались до архива Контрольного центра судебной медицины. Запросив Хань Хао и получив разрешение, сотрудник центра предоставил двум членам следственной группы материалы судебной медицинской экспертизы, относящиеся к делу № 418. В их числе, помимо многочисленных фотографий изуродованных трупов, были слепки зубов потерпевших, чего и добивался Ло Фэй. Он взял в руки оба слепка и, быстро оглядев, отложил более массивный в сторону, после чего стал внимательно рассматривать другой, более изящный слепок, оставшийся в его руках.

Не прошло и минуты, как Ло Фэй сделал то, что повергло Му Цзяньюнь в глубокий шок: поднес слепок к своему лицу и вплотную приблизил к губам. Не остановившись на этом, он высунул кончик языка и нежно провел по ровным рядам изготовленных из гипса зубов. Он так сосредоточился на процессе, что даже затаил дыхание и закрыл глаза, словно желая сконцентрировать все свои ощущения на кончике языка.

Сердце Му Цзяньюнь пропустило удар: Ло Фэй, не скрываясь, целовал слепок, сжатый в его руках.

Так и было — Ло Фэй целовался со слепком. Его чувства и ощущения утянули его в то время, когда он был страстно влюблен в Мэн Юнь, к их романтическим встречам, к прикосновениям знакомых губ. Запечатленные глубоко в сердце воспоминания об этих счастливых моментах ничуть не потускнели — и сейчас вновь оживали в его памяти со всеми деталями и подробностями, яркими образами вставали перед глазами.

Му Цзяньюнь ощутила подступивший к горлу ком и быстро отвернулась, чтобы не видеть происходящее. Прошло немало времени, прежде чем она услышала какой-то шорох — должно быть, Ло Фэй положил слепок обратно на лоток.

Только тогда женщина обернулась и увидела перед собой Ло Фэя, замершего в полном оцепенении; по его щекам одна за другой катились слезы.

— Ну что? — слегка дрожащим голосом спросила Му Цзяньюнь, проникшись переживаниями Ло Фэя.

— Это она, — выдавил из себя тот — и не сдержал всхлип.

Му Цзяньюнь словно прочувствовала всю глубину его страданий и боли. Она тихо вздохнула и мягким голосом утешающе произнесла:

— Ладно… Во всяком случае, мы убедились, что наш убийца — не Мэн Юнь. Нам незачем и дальше вести расследование по ложному пути.

— О чем вы? — Ло Фэй потер глаза, смахивая слезы, после чего возмущенно спросил: — Что значит «ложный путь»? Разница во времени абсолютно точно была. Почему вы до сих пор мне не верите?

— Но факт остается фактом! — Упрямство Ло Фэя вывело Му Цзяньюнь из себя. Она повысила голос и ткнула пальцем в слепок зубов, который только что положил Ло Фэй. — Мэн Юнь погибла. Погибла при том взрыве. Я понимаю, что вы не хотите это принимать, но такова реальность! Реальность, которую никому не в силах изменить. Вы должны это понимать, так зачем до сих пор держитесь за эту версию?

Несколько долгих минут Ло Фэй стоял в безмолвном оцепенении, затем повернулся и, не сказав ни слова, понуро направился к выходу.

## Глава 7


Мертвая шахта

24 октября, 20:11

Му Цзяньюнь находилась в столовой при гостинице угрозыска. Она уже закончила свой ужин, но, погруженная в раздумья, не ушла сразу, а продолжила тихо сидеть на своем месте в уголке комнаты. Ее брови были нахмурены, а взгляд направлен на пустую чашку перед ней.

— Такая красавица, и в одиночестве? Позвольте составить вам компанию. — Не дожидаясь разрешения, говоривший уже поставил свой поднос на стол и уселся напротив Му Цзяньюнь.

Та уже успела привыкнуть к полушутовской манере коллеги вести разговор, так что спокойно обменялась с ним ничего не значащими приветствиями.

— Господин Цзэн Жихуа, только сейчас выбрались на ужин?

— Работа… совсем замучила. — Он устало помотал головой, палочками перемешал между собой несколько блюд на своем подносе, после чего добавил: — Ни на шаг не продвинулись.

Как штатского служащего, его тоже не включили в команду из четырех человек, допущенных к операции, так что Цзэн Жихуа лишился возможности принять непосредственное участие в предстоящей второй схватке с Эвменидами. Сейчас его основной задачей были поиск в электронной базе данных и проверка всех лиц, кто подходил под определенное описание, — один из привычных методов полиции при расследовании крупных преступлений. Хотя это немного смахивало на поиск иголки в стоге сена, при вдумчивом и скрупулезном подходе таким методом тоже можно было получить неплохие результаты. А преступник, подозреваемый в серийных убийствах, совершенных с промежутком в восемнадцать лет, очевидно, обладал целым набором специфических особенностей, присущих строго ограниченному числу людей. Он мастерски разбирался в подрывном деле, криминалистике, Интернет-технологиях, владел навыками рукопашного боя — такие разносторонние навыки указывали на то, что он безусловно прошел специальную подготовку. Поэтому Цзэн Жихуа, когда только приступил к проверке, был полон дерзкой самонадеянности. Но в итоге его ждало жестокое разочарование.

За эти два дня он вместе со своей командой перерыл информацию о всех мужчинах, прошедших военную или полицейскую подготовку на территории Китая, но не обнаружил никаких подозрительных данных, по которым можно было бы выйти на Эвменид. Через начальника общественной безопасности провинции Сычуань Цзэн Жихуа даже связался с соответствующим управлением Министерства государственной безопасности КНР и подал запрос на оказание содействия расследованию. Тем не менее полученный ответ был следующим: в базе данных МГБ не обнаружено лиц, подпадающих под указанное описание и не занятых службой на момент совершения преступлений.

То, что его работа застопорилась, несомненно терзало Цзэн Жихуа, но он был по своей натуре оптимист, так что это никак не отразилось на его настроении. Сидит напротив красивой женщины, аппетит разыгрался нешуточный… Он, как голодный хищник, набросился на свой ужин. Одновременно спросил, подтрунивая:

— Да, а как там ваш напарник? Я слышал, что вы весь день провели бок о бок…

— Мы обнаружили кое-какую зацепку… но возможно, что она не даст нам ровным счетом ничего. — Му Цзяньюнь рассказала собеседнику о загадочной ситуации с двухминутной разницей во времени взрыва. Как компьютерный гений, Цзэн Жихуа, несомненно, был наделен необычайно острым и тонким умом, поэтому Му Цзяньюнь хотела послушать его размышления по данному вопросу.

Цзэн Жихуа застыл на секунду, переваривая информацию, и уже в следующее мгновение озвучил свое мнение:

— Я согласен с вашей точкой зрения: этой так называемой «разницы во времени» не было вовсе.

В глазах Му Цзяньюнь сверкнул огонек.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— По вашим словам, Ло Фэй подтвердил, что погибшая при взрыве — это Мэн Юнь. Данные полицейского рапорта не подлежат сомнению: был всего один взрыв, и он произошел в шестнадцать тринадцать. Поскольку Мэн Юнь погибла при взрыве именно в это время, то как она могла две минуты спустя разговаривать с Ло Фэем? Тот прекрасно знал ее голос, так что вариант, что кто-то притворялся ею, отпадает, так? К тому же их разговор носил интерактивный характер, что исключает возможность использования заранее сделанной записи. Следовательно, если действительно была разница во времени, то мы приходим к неизбежному выводу: Ло Фэй говорил с покойником.

«Разговор с покойником». Это, разумеется, было абсолютно невозможно. Му Цзяньюнь тоже приводила этот довод в разговоре с Ло Фэем, но тот ответил ей таким образом: «Теоретически то, что кажется абсолютно невозможным, может стать ключом к разгадке дела. Нам следует найти этому логическое объяснение, и когда мы это сделаем, то окажемся недалеко от понимания истинного положения вещей».

Му Цзяньюнь вспомнила фразу, которую когда-то ей сказал научный руководитель: «Когда кто-то делает выбор, который ты не можешь понять, тебе не следует выходить из себя из-за его упрямства; напротив, ты должна задуматься, не скрывает ли он какую-то тайну, неведомую тебе?»

Если рассматривать ситуацию с этой точки зрения, то может ли быть, что Ло Фэй скрывает еще что-то? И, более того, намеренно отстаивает свою версию с «разницей во времени» для отвлечения внимания от чего-то более важного? Какую цель он преследует?

— Ситуация совершенно очевидная, и Ло Фэй должен понимать это лучше нас. Если он продолжает настаивать на том, что разница во времени существовала, то это повод задуматься, не скрывает ли он что-то от вас, — внезапно выдал Цзэн Жихуа, причем произнес это с солидной долей уверенности в голосе.

Он озвучил именно то, что вертелось в голосе у Му Цзяньюнь. От удивления ее брови поползли вверх.

— Что… что конкретно вы имеете в виду?

— Например, что касается смерти Мэн Юнь, вы можете быть уверены, что Ло Фэй сказал правду?

От этой мысли у Му Цзяньюнь ёкнуло сердце. Она прекрасно знала, на что намекал собеседник: Мэн Юнь была возлюбленной Ло Фэя, а из-за тех печальных событий его чувства могли со временем стать еще сильнее. Если Мэн Юнь не погибла, то она автоматически становится подозреваемой в этом деле. Мог ли Ло Фэй по этой причине утаить какие-либо факты и вставлять палки в колеса расследованию, чтобы защитить любимую девушку? Или, возможно, он пожелал лично разобраться в этой запутанной истории?

Эта мысль не на шутку взволновала Му Цзяньюнь. В Контрольном центре, где им предоставили вещественные доказательства, слезы Ло Фэя заставили ее поверить в то, что Мэн Юнь действительно мертва. Но, снова прокручивая в памяти этот эпизод, она подумала: а разве те слезы не могли быть вызваны переживаниями Ло Фэя, узнавшего, что его любимая девушка по-прежнему жива? Му Цзяньюнь отчасти пожалела, что отвернулась в тот момент и не смогла проследить за первой реакцией Ло Фэя.

— С ним вам нужно всегда быть начеку. — Слова Цзэн Жихуа прозвучали довольно невнятно, поскольку он продолжал разговор с набитым ртом. — Вполне возможно, что он — ключ к разгадке нашего дела. Впрочем… он не тот, с кем можно справиться в два счета.

— Да. — Му Цзяньюнь согласно кивнула, после чего пробормотала, словно обращаясь сама к себе: — Надеюсь, сегодня вечером удастся обнаружить кое-что важное.

— Сегодня вечером?

— Да. У меня появилась кое-какая зацепка. Зацепка, связанная с Ло Фэем.

Цзэн Жихуа навострил уши в ожидании продолжения, но напрасно — Му Цзяньюнь поднялась, сказав на прощание:

— Ладно, мне нужно идти.

— Эй! Что за зацепка-то? Не уходите, так и не рассказав! — поспешно воскликнул он, пытаясь раскрутить собеседницу на объяснение.

Му Цзяньюнь слегка улыбнулась.

— Пусть каждый занимается своим делом.

24 октября, 22:47

На протяжении всего дня геолокатор, оставленный Эвменидами в гостинице, находился под пристальным вниманием полиции. По словам человека за кадром, этот геолокатор укажет точное местоположение Пэн Гуанфу. Поэтому в день, указанный в последнем «извещении о вынесении смертного приговора», у полицейских появится возможность вновь сойтись в противостоянии с этим загадочным и страшным противником.

В соответствии с требованием противника, участие в деле могли принять только четыре человека со стороны полиции. Естественно, что касается первых двух кандидатур, был сделан очевидный выбор в пользу Хань Хао и Сюн Юаня. Каждый из них решил взять с собой своего помощника; таким образом, отряд полиции был сформирован. Помимо уже известного нам Инь Цзяня, в его состав вошел выбранный Сюн Юанем оперативник из отряда особого назначения, тоже уже знакомое всем лицо. Позавчера утром в микрорайоне Дунмин этот молодой парень продемонстрировал свои умения по взлому замков. А его личное дело произвело впечатление даже на Хань Хао, вечно придирающегося к мелочам. «Лю Сун, возраст 25 лет, рост 175 сантиметров, вес 70 кг, обладает различными навыками и умениями, включая навыки рукопашного боя и стрельбы, вождения нескольких видов транспортных средств, знания в области криминалистической взрывотехники; наряду с этим наделен уникальным талантом взлома замков. За четыре года службы в отряде специального назначения был один раз награжден знаком отличия за личные заслуги второй степени и дважды — знаком отличия за коллективные заслуги третьей степени».

Усвоив жестокий урок на прошлой операции, закончившейся смертью Хань Шаохун, в этот раз четыре участника отряда уделили должное внимание предварительному ознакомлению друг с другом, чтобы не дать противнику возможность воспользоваться отсутствием координации и сплоченности в команде.

Сюн Юань изначально предлагал следующее: после того как геолокатор зафиксирует сигнал маячка, команда из четырех человек сразу отправится вперед в качестве головного отряда, а в это время другой отряд, состоящий из лучших оперативников, будет следовать за ними на большом расстоянии. Подав условленный сигнал выстрелом из пистолета, оба отряда установят контакт и нанесут удар с двух сторон. Вероятность успеха операции в таком случае значительно возрастет. Однако после долгих размышлений Хань Хао все же решил отклонить данный вариант.

Условия, в которых должна была проходить данная операция, в корне отличались от тех, в которых действовала полиция во время защиты Хань Шаохун. Во вчерашнем столкновении контроль над передвижением Хань Шаохун был полностью в руках полиции, в связи с чем она могла распоряжаться ходом операции по своему усмотрению и разработать детальный план действий. Но на этот раз не было известно даже местоположение жертвы, противник смог перехватить инициативу, и полиции ничего не оставалось, кроме как полагаться на информацию, полученную от Эвменид, и, исходя из нее, предпринимать ответные действия. В каком-то смысле, полиция стремилась помериться силами с Эвменидами, но по факту все, что было в ее силах, — это ухватиться за возможность, милостиво предоставленную преступником. Поэтому Хань Хао посчитал, что успех операции невозможен, если не обеспечить саму возможность ее проведения, для чего следует неукоснительно соблюдать правила игры, установленные Эвменидами. Другого варианта нет.

Для Хань Хао дата 25 октября стала роковой. Ровно год назад в этот день произошло событие, коренным образом изменившее его дальнейшую жизнь. Именно тогда было совершено преступление, так сильно ударившее по нему, — нападение на полицейских в парке Шуанлушань.

В материалах дела было указано, что присутствие полицейских на месте преступления объяснялось случайностью во время ночного патрулирования, но по правде все было совершенно не так. На самом деле в тот вечер Хань Хао и Цзоу Сюй были в ресторане и как раз готовились покидать его. Оба были прилично подвыпившие — в ходе последующего расследования эта деталь была опущена и не включена в отчетность.

Хотя Министерством общественной безопасности был введен сухой закон для служащих, в отряде уголовной полиции по-прежнему смотрели на распитие алкоголя сотрудниками сквозь пальцы. Полицейских нельзя было в этом винить — их работа изначально сопряжена с чрезмерным стрессом, и нужно хоть как-то расслабляться и снимать нервное напряжение. Кстати, в тот день Хань Хао с командой как раз раскрыли одно крупное дело. Отметить такое событие парой бокалов, расслабиться в компании коллег — среди полицейских такие действия не были чем-то предосудительным.

Цзоу Сюй был лучшим другом Хань Хао и самым верным его напарником. Они в один год поступили на службу в отряд уголовного розыска Чэнду. За их высокую профессиональную подготовку и работоспособность их прозвали «близнецами» угрозыска. В то время происходили крупные кадровые перестановки, и в Управлении освободилось место начальника отдела уголовного розыска. Все были абсолютно уверены, что будущим начальником станет кто-то из них двоих.

Неизбежно между двумя близкими напарниками началось негласное соперничество, но без интриг и грязных приемов, а скорее дружеского характера. Их связывала не только искренняя дружба, но также взаимное доверие и даже зависимость друг от друга, укрепленные за долгие годы совместной работы. Они, без всяких прикрас, были самыми настоящими и надежными напарниками. Но произошедшие вечером того дня события стали роковыми в их жизни.

Покинув ресторан, они принялись неспешно прогуливаться, вспоминая особо яркие моменты расследования, которое только что завершили, и в то же время пытаясь на свежем воздухе выветрить хмель из головы. У входа в фирменный магазин по продаже сигарет и вина они нос к носу столкнулись с двумя грабителями — Пэн Гуанфу и Чжоу Мином.

Цзоу Сюй и Хань Хао абсолютно не восприняли этих воришек всерьез; для них, элиты угрозыска, это казалось лишь легкой разминкой после настоящего сражения. Пэн Гуанфу и Чжоу Мин, как только поняли, что напоролись на полицейских, тут же бросились наутек. Оперативники не отставали, преследуя их по пятам. Спустя несколько минут все четверо ворвались на территорию парка Шуанлушань, окутанного ночной мглой.

Вконец измотанные грабители решили укрыться среди декоративных каменных горок. Следует знать, что в парке Шуанлушань, одной из главных достопримечательностей провинции Сычуань, декоративные горки были не только весьма впечатляющего размера, но также довольно протяженными и извилистыми. Сквозные проходы в них изобиловали всевозможными препятствиями, такими как крутые уступы и резкие повороты, напоминающие лабиринт, и пройти их было непростой задачкой. Это, несомненно, осложнило Цзоу Сюй и Хань Хао дальнейшую погоню за преступниками. Но не зря они считались опытными оперативниками — быстро разобрались в ситуации, разделились и зашли в извилистый проход с двух разных сторон, взяв беглецов в клещи. Грабители, напротив, не сообразили сразу броситься врассыпную и теперь держались вместе, позволив загнать себя в тупик — оба выхода были перекрыты Хань Хао и Цзоу Сюй… Казалось, выхода нет, ловушка захлопнулась. Хань Хао тоже считал, что победа уже у них в кармане. Он первым заметил прячущихся за углом воров с ножами в руках, вытащил пистолет и выкрикнул предупреждение, приказывая сложить оружие и добровольно сдаться полиции. Пэн Гуанфу и Чжоу Мин вразнобой бросили ножи на землю, но то, что они сделали в следующий момент, стало для Хань Хао полной неожиданностью.

Они вытащили пистолеты!

Хань Хао на миг оторопел, а перестрелка уже началась. Элита угрозыска против двух воришек, исход столкновения должен был быть очевиден. Однако алкоголь в крови Хань Хао заметно притупил его реакцию. Выстрел Чжоу Мина — и его левая нога отозвалась резкой болью. Прибежавший на звуки стрельбы Цзоу Сюй тоже был отнюдь не в форме, став легкой мишенью.

Эту перестрелку Хань Хао отчаянно желал вычеркнуть из своей жизни и больше никогда не вспоминать. «Близнецы» угрозыска — один убит, второй ранен. И хотя Хань Хао тоже застрелил одного из грабителей, Чжоу Мина, другому все же удалось улизнуть.

С какой стороны ни посмотри, для Хань Хао эта история закончилась сокрушительным поражением. Но еще более страшным ударом стала для него смерть Цзоу Сюй. Мысли об этом сидели занозой в его голове, терзая вновь и вновь.

Через три месяца Хань Хао занял пост начальника отдела уголовного розыска Управления общественной безопасности Чэнду. В глазах других людей этот случай только закалил его, но сам Хань Хао так не считал.

Никто не мог понять, какую душевную боль он испытывал. По его мнению, смерть Цзоу Сюй произошла во многом по его вине. Каждый раз, когда его мысли возвращались к этой истории, закончившейся гибелью для его друга, а для него обернувшейся повышением, он начинал еще сильнее корить себя, все глубже погружаясь в пучину самобичевания.

Первым шагом на пути к избавлению от этих страданий должен был быть арест сбежавшего преступника, Пэн Гуанфу. Первое время Хань Хао, как с цепи сорвавшись, рыскал в поисках беглеца. За короткое время новоиспеченный начальник угрозыска вконец задергал всех осведомителей, рассеянных по территории провинции. Они были вынуждены задействовать всю свою агентурную сеть с целью вычислить местоположение Пэн Гуанфу, что не только ударило по их «бизнесу», но и подорвало возможности полиции в будущих расследованиях. Кто знает, сколько еще продолжалась бы эта маниакальная одержимость Хань Хао, если б наконец в дело не вмешался вышестоящий начальник. Но душевные терзания и ненависть так и остались глубоко в сердце Хань Хао, а его самобичевание лишь раздувало их огонь еще сильнее.

Преступник под псевдонимом Эвмениды, очевидно, пронюхал о взаимной ненависти между Хань Хао и Пэн Гуанфу. Поэтому, разыскав этого сбежавшего грабителя, он не убил его, как остальных, а отправил полиции «Извещение о вынесении смертного приговора» и оставил нужную зацепку, выжидая, когда те вступят в игру.

Все это время, с того момента, как они досмотрели оставленную Эвменидами видеозапись, нервы Хань Хао были натянуты до предела. Днем, когда остальные члены их маленького отряда выкроили часок, чтобы отдохнуть и набраться сил перед предстоящей операцией, он не последовал их примеру, а все это время просидел, не сводя глаз с геолокатора, словно этот маленький прибор мог изменить всю его жизнь.

Состояние Хань Хао вызвало серьезную обеспокоенность у Сюн Юаня. Покрасневшие глаза, отсутствующее выражение лица — вовсе не так должен выглядеть руководитель специальной следственной группы перед началом важной боевой операции. Сюн Юань долго взвешивал все «за» и «против», не зная, как поступить, но под конец все же не удержался от фразы:

— Начальник Хань, я посоветовал бы вам отказаться от участия в операции. В этом деле противник, похоже, нарочно нацелился задеть вас за живое.

— Отказаться? Нет, это исключено, — процедил сквозь зубы Хань Хао. — Отказаться — значит признать поражение. Я не могу отказаться.

Сюн Юань горько усмехнулся. Он мог себе представить, что у Хань Хао на уме. Если тот, будучи руководителем специальной следственной группы, сейчас пойдет на попятную, то это может быть расценено как то, что полиция распишется в собственной слабости и бессилии перед Эвменидами.

— Не беспокойтесь, я смогу вовремя остановиться. Пэн Гуанфу должен умереть, но не от рук Эвменид! Закон назначит ему такое наказание, какое положено. Как уголовный розыск, мы арестуем Пэн Гуанфу, чтобы восстановить справедливость. Сейчас же мы будем защищать его, тем самым защищая главенство закона. Если Пэн Гуанфу будет убит Эвменидами, для меня это окажется равносильно тому, что он избежит законного наказания. Я ни в коем случае этого не допущу!

Настрой Хань Хао передался и Сюн Юаню. Он сжал руку в кулак и со всей силы ударил им по столу, воскликнув:

— Я тоже этого не допущу! Мы обязательно найдем Пэн Гуанфу. Я буду охранять его, не отходя ни на шаг, и приведу обратно. Отдадим его в руки закона, а не суду Эвменид!

Именно в этот момент геолокатор на столе вдруг подал сигнал. Значит, пришла инструкция. Оставался примерно час до наступления двадцать пятого октября. Маленький отряд из четырех человек приступил к миссии по спасению Пэн Гуанфу.

Разобраться, куда следовало идти, не представляло особого труда. Как только геолокатор заработал, на экране тут же высветились концентрические круги, схематично отражающие расположение цели относительно их локации. Расстояние между двумя соседними кругами соответствовало пяти километрам на местности. На экран также была наложена сетка координат, где центральная точка показывала расположение геолокатора, а четыре исходящие из нее линии соответственно обозначали север, запад, юг и восток. Полученный сигнал отображался на карте мигающей красной точкой, появившись на карте одновременно с координатами исходной точки.

Судя по изначальному сигналу, цель находилась на северо-востоке от отделения уголовной полиции, азимут был равен 23°, расстояние по прямой — 53,6 километра. На основании этих данных технические специалисты смогли определить точное местоположение цели — уезд Тайлинь, волость Аньфэн.

Спустя сорок минут отряд из четырех человек прибыл в волость Аньфэн. В это время красная точка на экране была совсем близко к изначальной; осталось проехать немного на север — и они у цели. Насколько полицейские представляли себе местный ландшафт, то место, куда они направлялись, было практически безлюдным гористым районом на территории волости Аньфэн, труднопроходимым, со сложным рельефом. В кромешной ночи полицейская машина, за рулем которой сидел Лю Сун, сделала два круга, прежде чем удалось найти узенькую грунтовую дорогу, идущую на север. Они проехали по ней совсем ничего, как с двух сторон показались темные силуэты гор, которые вскоре заслонили собой луну, отсекая даже этот слабый источник света. Остались лишь лучи фар; все остальное погрузилось в непроглядную тьму.

— Это… заброшенная шахта? — робко высказал свое предположение Инь Цзянь.

Остальные вскоре пришли к такому же заключению. В горном хребте, проходившем через уезд Тайлинь, имелись крупные залежи угля. В свое время здесь процветала нелегальная добыча, и небольшие шахты появлялись то тут, то там. Впоследствии местное правительство навело жесткий порядок, и незаконная добыча угля была пресечена на корню. В итоге все эти маленькие шахты остались заброшенными — незажившие шрамы, покрывающие склоны окрестных гор.

Глухое полуразрушенное помещение на видеозаписи действительно чем-то напоминало шахту. Видимо, именно это мрачное место и было выбрано Эвменидами в качестве поля для предстоящей игры.

Шли секунды. Постепенно взгляды всех членов маленького отряда обратились к Хань Хао в ожидании сигнала к началу операции. Но тот все медлил, не отрывая глаз от зияющего провала пещеры. В его крови забурлил адреналин, жидким огнем растекаясь по всему телу, на висках вздулись вены.

— Разверни машину, чтобы свет фар освещал вход в пещеру, — наконец распорядился он.

Лю Сун тут же сделал, как было велено. Его мастерству управления автомобилем практически не было равных: пара выверенных маневров — и машина заняла нужную позицию.

Яркие лучи фар прорезали темноту, проникая в глубь пещеры. В следующее мгновение полицейские заметно оживились. Вспыхнувший свет выхватил силуэт мужчины, стоявшего неподалеку от входа в пещеру. Судя по одежде и фигуре, это определенно был Пэн Гуанфу с той записи.

Ослепленный ярким светом, мужчина начал судорожно трепыхаться, однако даже это ему удавалось с трудом. Очевидно, он был связан крепкими путами, полностью сковавшими его движения.

Сюн Юань бросил взгляд на часы — уже перевалило за полночь. Наступило двадцать пятое октября, а значит, преступник мог в любой момент прикончить Пэн Гуанфу. Сюн Юань, нахмурившись, поторопил Хань Хао:

— Идем внутрь?

Тот решительно кивнул и обвел внимательным взглядом их маленький отряд, после чего сухо скомандовал:

— Приступаем!

Полицейские выскочили из машины и, мгновенно рассредоточившись, приняли боевые позиции, чтобы иметь возможность прикрывать друг друга.

Лучи фонариков яркими росчерками пробежались по горным склонам, позволяя оценить обстановку. Дорога, по которой они приехали, обрывалась у подножия двух невысоких горок, за которыми начиналась длинная горная гряда. Судя по всему, если б не залежи угля, в погоне за которыми умельцы облазили все окрестные склоны, это место так и осталось бы нехоженым, скрытым от человеческих глаз. Дорогу сюда проложили исключительно ради шахты, на которой когда-то велась разработка. Вместе с ее закрытием это место снова превратилось в безлюдную глухомань, которую даже местные жители обходили стороной. Куда ни посмотри, всюду неприветливо возвышались холмы, поросшие непроходимым кустарником и деревьями. В скалах пронзительно свистел ветер, гуляя между горными склонами. Разбуженные светом фонариков, причудливо закачались нависшие тени. Даже отчаянному храбрецу стало бы здесь не по себе.

После короткого размышления Хань Хао приказал стоявшему рядом Инь Цзяню:

— Выключи фары.

Тот, кивнув, метнулся к машине. Выполнив распоряжение, он заодно забрал с собой ключи. Все прекрасно понимали логику Хань Хао: если убийца был не в пещере, а прятался неподалеку, то после того, как их отряд зайдет в пещеру, они окажутся перед ним как на ладони. Кроме того, что это поставит их в невыгодную позицию, лучи ослепляющего света также сильно затруднят наблюдение за окружающей обстановкой.

Как только фары погасли, темнота надвинулась со всех сторон, прорезаемая лишь тонкими лучиками фонариков в руках полицейских. Хань Хао дал знак — отряд перестроился, образовав полукруг, и двинулся ко входу в шахту, Сюн Юань шел замыкающим.

Полицейские беспрепятственно вошли внутрь. Быстро поведя фонариками из стороны в сторону, они обнаружили, что, помимо связанного Пэн Гуанфу, в обозримом пространстве больше никого не наблюдалось.

Сюн Юань и Лю Сун встали спиной друг к другу, держа пистолеты наготове. Один светил фонариком в глубь шахты, пристально отслеживая ситуацию, тогда как другой наблюдал за входом в пещеру. Беглый осмотр места показал, что в начале штольни, где они находились, достаточно удерживать под контролем эти два направления, чтобы исключить риск внезапного нападения со стороны противника. Прикрываемые своими коллегами Хань Хао и Инь Цзянь двинулись к связанному Пэн Гуанфу.

Направив на него фонарики, они смогли как следует разглядеть его лицо. На вид ему еще не было тридцати лет. Он выглядел крайне истощенным и измученным: волосы и борода были в полнейшем беспорядке, под глубоко впавшими глазами обозначились темные круги. Несмотря на это, черты лица не оставляли сомнений, что это тот самый Пэн Гуанфу, подозреваемый в деле с нападением на полицейских, которого они видели на последнем фрагменте видеозаписи.

Заметив вошедших, Пэн Гуанфу распахнул глаза, покрасневшие из-за лопнувших капилляров, и надсадно издал невнятное мычание. Его руки были плотно привязаны веревкой друг к другу, а правое запястье было вдобавок приковано наручниками к металлической крепи, так что он не смог ступить ни шага в сторону.

Инь Цзянь машинально перевел луч фонарика на широко раскрытый рот парня и увидел, как судорожно дергается, извивается изуродованный язык, не в силах связно выговорить ни одного слова. Инь Цзянь стиснул зубы; память тут же воспроизвела жуткую кровавую картинку из видеозаписи, отчего по его телу пробежала невольная дрожь.

Сейчас Пэн Гуанфу оказался у них в руках. Даже без языка он все равно оставался ценным источником информации — ведь существовали и другие способы донести ее. «Неужели убийца в своей самоуверенности полагал, что у полицейских нет ни одного шанса вытащить его отсюда?» Вместе с этой мыслью на Инь Цзяня накатило возмущение от сознания, что их ни во что не ставят и лишь забавляются их отчаянными потугами.

Хань Хао сверлил неприязненным взглядом Пэн Гуанфу, словно хотел прожечь в нем дырку. Перед ним был тот, кого он безуспешно разыскивал целый год, сбившись с ног. Тот, кто был виновником события, отравившего всю дальнейшую жизнь Хань Хао страшным позором и мучительными терзаниями. Как же ему хотелось обрушить на голову обидчика весь гнев и ненависть, кипевшие в душе!

Но ему было необходимо отбросить в сторону эмоции — сейчас перед их маленьким отрядом стояла задача доставить Пэн Гуанфу целым и невредимым до камеры задержания. Тем самым они смогут одержать победу в противостоянии с Эвменидами, восстановив пошатнувшийся авторитет и вернув уверенность в себе.

Хань Хао с огромным усилием взял себя в руки и отдал Инь Цзяню распоряжение:

— Пойди посмотри, можно ли снять с него наручники.

Прозвучавший голос явно пробудил у пленника неприятные воспоминания; он вздрогнул всем телом и пораженно уставился на Хань Хао. Ему понадобилось некоторое время, чтобы разглядеть в еле заметном отсвете фонариков черты лица мужчины, стоящего напротив. И когда это удалось, в его памяти сразу всплыл образ из прошлого.

Год назад, такой же темной ночью произошла жестокая схватка… Пусть и короткая, она все равно оставила в его памяти неизгладимое впечатление. И вот своеобразное дежавю: тот же знакомый голос, то же знакомое лицо — они снова столкнулись нос к носу…

Отчаянная надежда на лице Пэн Гуанфу сменилась шоком, а затем — гримасой ужаса. Он распахнул рот в беззвучном вопле, только изуродованный язык хаотично дергался из стороны в сторону.

Хань Хао презрительно хмыкнул и, сделав шаг вперед, схватил пленника за волосы. Тот был вынужден задрать голову и посмотреть прямо в глаза полицейскому, нависшему над ним. До его ушей донесся голос, от жгучей ненависти в котором хотелось поежиться.

— Узнал меня?.. Ты жестоко поплатишься за совершенное год назад преступление!

Пэн Гуанфу повел шальным взглядом по сторонам и издал надрывный истошный вопль, словно надеясь вымолить прощение и одновременно пытаясь что-то срочно сказать.

— Начальник Хань, эти наручники какие-то странные; я не могу найти, где в них замок. — Инь Цзянь еще не закончил говорить, как на его лице проступили смятение и злое бессилие.

— Лю Сун, поменяйся местами с Инь Цзянем, — тут же отреагировал стоявший на страже Сюн Юань. Он услышал, что со снятием наручников возникли проблемы, и решил пустить в ход профессионала в этой области.

Инь Цзянь мгновенно сориентировался и встал на место Лю Суна, а тот подошел ближе к пленнику и начал внимательно изучать сковывающие его наручники.

Они выглядели совсем не так, как обычные: громоздкий браслет охватывал запястье Пэн Гуанфу по всей длине, напоминая кованый защитный щиток. Второй браслет был пристегнут к металлической раме, служившей элементом горной крепи. Сама конструкция крепи оказалась довольно сложной, а концы стоек были наглухо вбиты в каменные стены — без специальных инструментов не стоило и пытаться выломать раму.

Чтобы увести отсюда Пэн Гуанфу, нужно было сначала снять наручники — другого выхода не было. Но, как и сказал Инь Цзянь, на них не нашлось замка. Вместо этого к ним был присоединен толстый электрический провод.

— Это электронные наручники, — высказал запоздалую догадку Лю Сун. — Они открываются не ключом; чтобы их снять, мы должны найти управляющее устройство.

— Эта модель предполагает управление дистанционным прибором? — Сюн Юань помрачнел. Он прекрасно знал сильные стороны Лю Суна; имея в руках проволоку, тот мог справиться с любым механическим замком на раз-два. Но сейчас они имели дело с электронным замком, что в разы усложняло стоящую перед ними задачу.

— Судя по всему, нет. Это электронный замок проводного типа. Управляющее устройство должно быть на другом конце провода, — ответил Лю Сун, одновременно пробегая лучом фонарика по уходящему вдаль проводу, пытаясь отыскать его конец.

Провод был приделан к конструкции крепи и тянулся в глубь шахты. В десяти с лишним метрах коридор делал резкий поворот; кабель, повторяя его, заходил за угол и скрывался из виду.

— Я пойду гляну, куда он идет, — обратился Лю Сун за разрешением к Хань Хао, указывая на поворот, за которым исчезал провод. Сейчас, во время боевой операции, он не мог совершать никаких действий без приказа командира.

— Нельзя ходить поодиночке. — Хань Хао, быстро прикинув в уме расклад, продолжил: — Поступим так: начальник Сюн, вы пойдете вдвоем с Лю Суном, а мы с Инь Цзянем останемся здесь сторожить.

Однако Сюн Юань тут же возразил:

— Нет; согласно нашему изначальному плану, как только будет обнаружен объект, я немедленно приступаю к его охране. Что бы ни случилось, я не должен отходить от него ни на шаг.

Хань Хао кивнул. Он прекрасно понимал причины такой категоричности: во время прошлой операции преступник смог подобраться к Хань Шаохун и в итоге убить ее только потому, что она отошла от Сюн Юаня, охранявшего ее. Было заметно, что командир спецподразделения принял этот грубый промах близко к сердцу; он точно не допустил бы повторения подобной ситуации.

— Инь Цзянь, тогда ты пойдешь с Лю Суном, — скорректировал Хань Хао свой приказ. — Будьте бдительны. Включите рацию; как что-то обнаружите — сразу сообщите.

— Есть! — лаконично отозвался Инь Цзянь. Хотя он выглядел скромно и не агрессивно, а также частенько выслушивал нотации от Хань Хао, он все же был отличным оперативником угрозыска.

Инь Цзянь и Лю Сун, прикрывая друг друга, настороженно двинулись в глубь шахты вдоль тянущегося провода. Совсем скоро они миновали поворот и скрылись из виду. Теперь лишь двое полицейских остались у входа в пещеру караулить пленника. Сюн Юань снова принял оборонительную стойку; его взгляд цепко скользил туда-обратно, отслеживая ситуацию уже в обоих направлениях. Хань Хао в это время вытащил принесенные с собой наручники и защелкнул на запястье Пэн Гуанфу, вторично приковав его к металлической раме. Таким образом, если Лю Сун найдет управляющее устройство и электронные наручники спадут, то Пэн Гуанфу, обретя свободу, уже не сможет наделать дел.

Повернув за угол, Инь Цзянь и Лю Сун обнаружили, что провод и не думал заканчиваться, убегая все дальше. Парни на ощупь двинулись вперед, ступая с большой осторожностью. Он прошли еще метров двадцать-двадцать пять и очутились в довольно просторном зале. Площадью он был порядка десяти квадратных метров; с противоположной стороны находились три выхода, причем каждый вел в своем направлении.

Поскольку тоннели в шахте прорубались по местам залегания руд, повторяя их изгибы, подобное разветвление коридора было обычным делом. Однако полицейских, отправившихся на поиски управляющего устройства от наручников, ждал неприятный сюрприз…

## Глава 8


Сомнения множатся

За четыре часа до описанных ранее событий 24 октября, 21:00

Му Цзяньюнь шагала по шумной городской улице. Но стоило ей свернуть в боковой переулок, как она словно попала в совсем другой мир, мрачный и неприветливый. Пока она шла по оживленному проспекту, холод чувствовался не так сильно, но сейчас от порывов пронизывающего холодного ветра ее пробирал озноб. Му Цзяньюнь инстинктивно сунула руки в карманы пальто и плотно прижала локти к бокам, стараясь сохранить ускользающее тепло.

«Какое это все-таки недоброе место», — подумала она, невольно нахмурившись.

Подошла к знакомой лачуге. Ей предстояла встреча со всеми забытым и никому не нужным человеком. С тем, кто одним своим видом мог навести ужас на кого угодно. Как опытный психолог, Му Цзяньюнь прекрасно понимала, что человек, ставший для окружающих жутким монстром из кошмаров, как правило, сам живет в этом кошмаре.

Похоже, ее прихода уже ждали — едва она постучала, как дверь приглашающе распахнулась.

Хуан Шаопин стоял на пороге. Льющийся из комнаты тусклый свет отбрасывал на уродливое лицо причудливые тени, еще сильнее искажая его черты и превращая в жуткую маску.

— Здравствуйте, — первой нарушила молчание Му Цзяньюнь. Ей было откровенно не по себе, но показывать собеседнику свой страх и неуверенность она не хотела.

— Вы пришли. — Хуан Шаопин бросил короткий взгляд за спину гостьи.

— Я пришла одна, — ответила Му Цзяньюнь с легкой улыбкой.

Уголки рваных губ Хуан Шаопина дернулись вверх. Он явно старался изобразить улыбку, но от ее вида стало только хуже. Одобрительно кивнув, произнес:

— Входите. — После чего невнятно пробормотал: — Садитесь, где вам будет удобнее.

Несмотря на щедрое предложение, выбор был невелик: кроме деревянного стула, можно было присесть разве что на ветхую грязную кровать, стоящую в углу комнаты.

Му Цзяньюнь передвинула стул поближе к кровати, к которой, опираясь на палку и еле переставляя ноги, медленно брел Хуан Шаопин. Она сделала шаг навстречу, собираясь помочь калеке. Тот, очевидно, разгадав намерение гостьи, метнул в ее сторону упреждающий взгляд. Отказ от помощи в нем читался предельно ясно, хотя Хуан Шаопин не произнес ни слова.

Му Цзяньюнь неловко застыла, не решаясь настаивать. Во взгляде Хуан Шаопина чувствовалась удивительная сила и непреклонность. Этот человек был уродлив, на его долю выпало такое, что никому не пожелаешь, — но в этот момент он вдруг проявил силу характера, категорически отказываясь от помощи.

Впрочем, это длилось лишь мгновение. Он тут же снова опустил голову и ушел в себя, с трудом доковыляв до кровати. В повисшей тишине хозяин и гостья сели друг напротив друга.

— Вам есть что рассказать полиции? — твердым голосом спросила Му Цзяньюнь, нарочно выделив интонацией последнее слово. Она была настроена с самого начала захватить инициативу в разговоре.

— Нет, — Хуан Шаопин покачал головой, выражая свое несогласие с такой формулировкой. — Если б я хотел рассказать полиции, то уже давно сделал бы это. Я хочу сообщить это лично вам.

— Но вам ведь прекрасно известно, что я представляю полицию. Я — профессор в полицейской академии и сейчас вхожу в состав специальной следственной группы по делу номер четыреста восемнадцать.

— Поэтому я хочу, чтобы сначала вы пообещали мне кое-что. Только в этом случае я расскажу вам то, что хотел.

— И что же я должна пообещать?

По лицу Хуан Шаопина пробежала судорога.

— Секретная информация, которую я сообщу, не должна попасть в руки других полицейских. Вы можете провести расследование, но исключительно самостоятельно.

— Почему?

— Я не доверяю полиции. — Хотя голос Хуан Шаопина был все таким же хриплым, его лицо выражало предельную серьезность. — Те сведения, которыми я располагаю, могут поставить под угрозу мою жизнь, поэтому я столько лет держал рот на замке.

— Что вы хотите этим сказать? В этом замешан кто-то из полиции? — потрясенно спросила Му Цзяньюнь.

— Лишние вопросы сейчас ни к чему; вскоре вы все сами поймете. Сначала ответьте: можете вы пообещать мне это или нет?

— Обещаю, — без раздумий ответила Му Цзяньюнь. Похоже, скрытые обстоятельства того дела были даже ужаснее тех, которые уже были известны. Она затаила дыхание и вся обратилась в слух.

— За месяц до того, как произошел взрыв на складе, Управление общественной безопасности Чэнду раскрыло дело о торговле наркотиками. Вам следует обратить на него внимание.

— Что? — Му Цзяньюнь остолбенела от удивления. Она полагала, что Хуан Шаопин раскроет подробности произошедшего на месте взрыва, — а вместо этого тот заговорил о каком-то другом деле, о котором она никогда до этого не слышала…

Казалось, Хуан Шаопин ничуть не удивился такой реакции собеседницы. Кивнув своим мыслям, он уточнил:

— Дело номер триста шестнадцать о торговле наркотиками.

— Как оно связано с делом о взрыве? — недоуменно спросила Му Цзяньюнь.

— Изучите это дело. Думаю, вам удастся напасть на нужный след. — Хуан Шаопин прищурился, сосредоточенно глядя на гостью. — Я не могу раскрыть вам все подробности, поскольку нет гарантий, что вы сможете обеспечить мою безопасность. Сначала вы должны показать, на что способны.

Собеседники напряженно уставились друг на друга. Внезапно Му Цзяньюнь ощутила, как ее пробрал страх. Явные несостыковки в поведении Хуан Шаопина уже нельзя было игнорировать.

— Да кто вы такой на самом деле? — вырвалось у Му Цзяньюнь.

Вид обезображенного лица Хуан Шаопина все так же нагонял ужас, но его изменившаяся речь и нечто, прячущееся в глубине глаз, никак не вязались с образом обычного бродяги, собирающего мусор.

Хуан Шаопин поднял верхнюю губу, обнажив ряд белоснежных зубов, и издал странный смешок с натужным кряхтением.

— Это не та тема, которую я намерен сегодня обсуждать.

Му Цзяньюнь потребовалось несколько секунд, чтобы привести мысли в порядок. Она осознала, что утратила инициативу в разговоре и ей нужно было срочно менять линию поведения, чтобы это исправить.

— Я смотрю, вы слишком многое скрываете от полиции, — сухо произнесла она, после чего пригрозила: — Возможно, мне сейчас стоит забрать вас в Управление, чтобы там специальная следственная группа как следует вас допросила.

— В таком случае вы нарушите обещание, которое только что дали. Мне останется лишь винить себя за то, что доверился не тому человеку… Тогда я унесу эту тайну с собой в могилу, и вы никогда не узнаете, что же все-таки произошло восемнадцать лет назад.

Тон Хуан Шаопина оставался ровным, а лицо сохраняло прежнюю невозмутимость. Му Цзяньюнь поняла, что ее попытки припугнуть собеседника оказались напрасными. Закусив от досады губу, она начала прикидывать, как выпутаться из этой ситуации с наименьшими потерями.

— Ладно, мое обещание все еще в силе. Но вы выдали лишь обрывочную информацию, непонятно каким образом связанную с нашим расследованием. Откуда мне знать, что вы не разыгрываете меня?

— Изучите дело о торговле наркотиками — и все поймете, — твердо стоял на своем Хуан Шаопин, не поддаваясь ни на угрозы, ни на увещевания.

— Хм, хорошо… тогда я пойду покопаюсь в этом деле.

— Только не говорите никому, — вновь подчеркнул он. — Вы пока даже не представляете, какая грозная сила нам противостоит. Я и так инвалид; вы же не станете вредить мне еще больше, правда?

Му Цзяньюнь согласно кивнула. Осознав серьезный настрой собеседника, она тоже почувствовала смутную тревогу. Вместе с тем не смогла удержаться от вопроса:

— Почему вы выбрали меня? Вы не доверяете полиции, тогда почему вдруг решили рассказать это мне?

Взгляд калеки некоторое время блуждал по лицу гостьи, после чего Хуан Шаопин снова неприятно рассмеялся.

Му Цзяньюнь непроизвольно нахмурилась. От зловещего смеха собеседника и его странного взгляда бросало в дрожь.

— У каждой истории должен быть свой конец, — негромко произнес он. — Когда я впервые увидел вас, то сразу понял, что финальную точку в этой игре поставите именно вы.

«Разве это ответ?» Му Цзяньюнь не могла взять в толк, что хотел этим сказать полный тайн человек, сидящий перед ней.

— Сделайте так, как я сказал. А как только вы что-нибудь выясните, приходите снова. — Хуан Шаопин махнул рукой, намекая на конец беседы.

— Что ж… так и поступим. — Му Цзяньюнь не осталось другого выбора, как встать и направиться к двери. Она покидала это место с еще большей сумятицей в голове, чем до ее прихода сюда.

Этот Хуан Шаопин оказался не такой невинной жертвой, как представлялось ранее. И он начал понемногу показывать свое истинное лицо. Возможно, это самое ценное, что ей удалось вынести из этой встречи.

«Ладно, надо изучить дело о торговле наркотиками. В любом случае хуже от этого не будет». С такой мыслью Му Цзяньюнь подошла к двери. На самом пороге она обернулась и сказала с улыбкой:

— Благодарю за доверие.

Хуан Шаопин улыбнулся в ответ. Кивнув на прощание, проводил гостью взглядом. Когда за ней закрылась дверь, он глубоко вздохнул; на его лице проступило хмурое, сосредоточенное выражение.

— Это я должен благодарить вас…

* * *

Спустя полчаса Му Цзяньюнь вернулась в гостиницу при отделе уголовного розыска. Хань Хао вместе со своей командой в это время находились в зале совещаний, с нетерпением и беспокойством ожидая появления сигнала на геолокаторе. Му Цзяньюнь не стала их отвлекать и направилась прямо к Цзэн Жихуа.

Тот оказался в своем номере, где от нечего делать смотрел телевизор и изнывал от скуки. Заметив в дверях Му Цзяньюнь, он, сразу взбодрившись, ликующе воскликнул:

— Я так и знал, что вы ко мне еще зайдете! На кого из всех членов следственной группы вы можете полностью положиться? На меня, не так ли?

Му Цзяньюнь спокойно уселась на стул для гостей, никак не отреагировав на эти слова. Она знала, что самая верная стратегия при общении с такими болтливыми и самовлюбленными парнями — хранить молчание.

— Хе-хе, — Цзэн Жихуа вальяжно сел напротив нее, забросив ногу на ногу и прямо-таки лучась самодовольством. — Что новенького? Ну же, расскажите. Как продвигается ваше частное расследование? В чем загвоздка? Я готов пошевелить мозгами.

— Я рассчитываю на вашу помощь в поиске материалов по одному делу. — Му Цзяньюнь не стала ходить вокруг да около, сразу обозначив цель своего визита.

— А по какому конкретно?

— По делу номер триста шестнадцать о торговле наркотиками, восемнадцатилетней давности. Я хочу затребовать архивные материалы для ознакомления. — Сказав это, она весело подмигнула парню.

Цзэн Жихуа немного растерялся.

— Но для чего они вам?

— Просто так, — с совершенно безразличным видом ответила Му Цзяньюнь. — Я случайно услышала в одном разговоре об этом деле и теперь хочу прояснить некоторые вопросы.

Цзэн Жихуа заливисто рассмеялся.

— Что сегодня творится, а? То один, то другой подходят ко мне, интересуясь старыми делами…

— А? — Му Цзяньюнь тут же насторожилась. — И кто же еще хотел изучить это дело?

— Ло Фэй, — Цзэн Жихуа насмешливо скривился. — Сейчас ведь только мы трое не заняты в операции… Впрочем, он хотел изучить отнюдь не это дело. После ужина зашел ко мне и попросил предоставить ему материалы о нападении на полицейских в парке Шуанлушань…

— Для чего ему это? — не сдержала любопытства Му Цзяньюнь.

— Кто знает… — Цзэн Жихуа на мгновение помедлил, после чего не без ехидства добавил: — Может быть, чтобы позлорадствовать, читая про историю провала начальника Ханя?

Му Цзяньюнь в сомнении покачала головой.

— Так, давайте ближе к делу. Вы сможете найти нужные мне материалы?

Цзэн Жихуа с непроницаемым лицом ответил:

— Это будет непросто. Все-таки прошло восемнадцать лет… — Заметив, как сразу нахмурилась Му Цзяньюнь, он расплылся в веселой улыбке, перескочив на другую тему. — С другой стороны, лишь столкнувшись со сложной задачей, я могу во всей красе проявить свои таланты. Хе-хе, что уж говорить про внутренние документы Управления — я даже местоположение лидеров «Талибана» могу узнать, если меня попросит такая красавица… Не верите?

Му Цзяньюнь со смехом ответила:

— Раз так, то меньше слов — больше дела.

— Слушаюсь, мадам! — Цзэн Жихуа шутливо отдал честь, походя в этот момент на озорную обезьянку. Он подошел к письменному столу и включил принесенный с собой ноутбук. Как технический директор группы надзора и проверки безопасности Интернета, он имел возможность подключаться к базе данных Управления, не выходя из дома.

По делу № 316 уже было вынесено судебное решение, к тому же оно не содержало ничего сверхсекретного. Цзэн Жихуа смог без всяких проволочек скачать нужные архивные документы. Его руки порхали над клавиатурой быстро и грациозно, как у увлеченного игрой гениального пианиста. Вскоре он прервался и обернулся к Му Цзяньюнь с легкой улыбкой.

— Отлично! Пройдите к стойке администратора гостиницы за нужными документами.

— Что? — Му Цзяньюнь слегка опешила.

— На стойке администратора есть принтер.

— А-а… — Му Цзяньюнь сообразила, что к чему. — Тогда… мне взять ноутбук с собой?

Цзэн Жихуа выпучил глаза, напустив на себя преувеличенно разгневанный вид.

— Вы что, хотите меня обидеть? Разве я «чайник»? Документы уже распечатываются.

В этот момент девушка, стоящая за стойкой администратора, в замешательстве смотрела на внезапно оживший принтер. Она суматошно пыталась что-то предпринять, но так и не смогла остановить печать. Принтер непрерывным потоком выплевывал наружу все новые бумаги.

— Я как раз за этими документами. Будьте добры, скрепите их вместе, пожалуйста, — сказала Му Цзяньюнь, одновременно показывая свое удостоверение и ключ от номера.

Выяснив, что гостья здесь по особому приглашению Управления, администратор не стала задавать лишних вопросов и начала складывать документы ровной стопкой. Когда была распечатана последняя страница, она бросила на нее беглый взгляд и замерла в нерешительности:

— Этот листок тоже включить?

Последняя страница была цветной фотографией роз, целого моря роз. Сочные краски и изысканная композиция никого не оставили бы равнодушным. Му Цзяньюнь взяла листок в руки, невольно почувствовав легкое смущение, в ее груди разлилось приятное тепло. Расследуя преступления, нечасто испытываешь что-то подобное. Однако она лишь улыбнулась и протянула листок обратно администратору.

— Нет, не нужно. Дарю его вам. Большое спасибо!

Девушка тоже расплылась в улыбке. Сквозь суровую и напряженную атмосферу, царившую в отделе уголовного розыска, несмотря на состояние гнетущего ожидания, все равно прорывались лучики радости и, следуя нехитрым законам, расходились от человека к человеку.

Му Цзяньюнь не стала терять время и уже по пути в свой номер начала бегло просматривать материалы. Почти сразу она наткнулась на то, что заставило ее сердце сбиться с ритма.

Руководителем специальной следственной группы по делу № 316 был не кто иной, как заместитель начальника Управления общественной безопасности Чэнду Сюэ Далинь. Этот человек играл важнейшую роль в их деле, но почему-то выпал из внимания полиции. В списке жертв Эвменид Сюэ Далинь шел первым, кому был вынесен смертный приговор.

По идее, как с точки зрения статуса Сюэ Далиня, так и его ключевой роли в расследуемом деле, он должен был стать объектом тщательного изучения со стороны следственной группы. Однако внезапное появление Ло Фэя, как непосредственного участника событий, непроизвольно побудило всех сфокусировать внимание на связанном с ним деле. Тем самым они упустили из виду другое убийство, не изучив подробно обстоятельства этого преступления. Неужели Хуан Шаопин специально указал на дело № 316, намекая, что между убийством Сюэ Далиня и последующим взрывом существовала некая связь?

Эта мысль действительно позволяла взглянуть на дело по-новому и подталкивала к новым размышлениям. Восемнадцать лет назад прежний состав специальной следственной группы не связывал эти два дела вместе. Они даже не поднимали при обсуждении вопрос, существует ли между этими делами более тесная связь.

За короткий путь от стойки администратора до своего номера Му Цзяньюнь совершила настоящий прорыв в осмыслении дела. Тем самым документы в ее руках приобрели еще большую ценность. Ускорив шаг, Му Цзяньюнь почти добежала до своего номера, где тут же уселась и приступила к тщательному изучению архивных материалов.

Но все оказалось не так просто и однозначно, как она ожидала. Следующие два с лишним часа она потратила, внимательно читая страницу за страницей, но так и не нашла ни одного факта, который помог бы в расследовании серийных убийств, совершенных Эвменидами. Единственное, что было между ними общего, это мелькавшее время от времени имя Сюэ Далиня. Осознав это, Му Цзяньюнь погрузилась в уныние. Она рассчитывала, что наткнется в документах на имя Юань Чжибана или Мэн Юнь, но, как оказалось, эти двое никоим образом не были связаны с делом о торговле наркотиками.

«Занимая должность заместителя начальника Управления, Сюэ Далинь, несомненно, занимался многими расследованиями. Неужели связь между делом № 316 и его смертью была только в том, что он выступал руководителем специальной следственной группы? Но тогда почему Хуан Шаопин выделил среди прочих только это дело?» Му Цзяньюнь была абсолютно убеждена, что здесь кроется какая-то тайна, пока что ускользающая от нее.

Проведя немало времени в предельной концентрации за изучением материалов, Му Цзяньюнь устала до изнеможения; ее голова просто раскалывалась от обилия информации. Она встала и подошла к окну. Распахнув его, полной грудью вдохнула свежий холодный воздух. Закрыв глаза, стала еще раз прокручивать в памяти обстоятельства дела № 316 и сам ход его расследования.

Как и следовало из номера, который представлял собой комбинацию месяца и даты события, дело о торговле наркотиками произошло на месяц раньше, чем преступления в деле № 418. Однако это была дата окончания следствия по делу, а началось оно задолго до этого.

В начале восьмидесятых годов двадцатого века Интерпол утроил усилия по борьбе с международной торговлей наркотиками. Налаженные наркосиндикатами маршруты по доставке товара через государственные границы один за другим были перекрыты, что вынудило наркоторговцев искать новые пути. И Китай, взявший курс на реализацию политики реформ и открытости, стал их основной мишенью.

Чэнду был одним из передовых городов страны с процветающей торговлей, налаженным транспортным сообщением и развитым финансовым рынком. На фоне кардинальных изменений на международном уровне давным-давно пресеченная наркоторговля в Чэнду вновь возродилась и стала набирать обороты. Вскоре эта проблема привлекла внимание полиции. Главным в борьбе с наркоторговлей был назначен заместитель начальника Управления Сюэ Далинь.

Возглавляемой им группе удалось перехватить важную информацию: наркосиндикат из Юго-Восточной Азии собирался заключить крупную сделку с местными криминальными группировками, а датой сделки было выбрано как раз шестнадцатое марта тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Поэтому была сформирована специальная следственная группа № 316.

Информация о сделке поступила от Дэн Юйлуна, осведомителя, внедренного в местную банду. В деле было указано, что на момент операции ему было всего двадцать пять лет, из них семь он уже работал на полицию.

Этот парень, до того как стать ценным осведомителем, был обычным хулиганом, отчисленным из школы. У него имелся богатый опыт уличных драк и разборок, что позволило ему завоевать определенный авторитет среди местной шпаны. Во время празднования своего совершеннолетия, Дэн Юйлун перебрал с алкоголем и в потасовке сильно поранил другого хулигана, после чего был арестован. Ему светил реальный срок, но тут пришло спасение. Тем, кто протянул ему руку помощи, был не кто иной, как Сюэ Далинь. В то время он был еще не начальником Управления, а лишь руководителем отдела общественной безопасности.

Провернуть такое Сюэ Далиню не составило труда — он подправил полицейский протокол, изменив время, когда потерпевший был ранен Дэн Юйлуном, — с 0:06 нового дня на 23:56 минувшего дня. Хотя разница составила всего десять минут, она позволила провести Дэн Юйлуна по делу как несовершеннолетнего, что существенно смягчило предусмотренное законом наказание. Он был приговорен всего к трем годам условно с испытательным сроком два года.

Дэн Юйлун не приходился ни родственником, ни знакомым Сюэ Далиню, поэтому помощь со стороны последнего, разумеется, налагала на него определенные обязательства. С того момента, как Дэн Юйлун покинул следственный изолятор, для всех он продолжил быть отъявленным хулиганом, но на самом деле стал осведомителем полиции, а точнее, осведомителем Сюэ Далиня.

Уникальные способности Дэн Юйлуна, помноженные на богатый опыт, сделали ему прекрасную карьеру. От плотного сотрудничества с Сюэ Далинем выигрывали оба. Во-первых, резко повысилась раскрываемость преступлений на подведомственной Сюэ Далиню территории, обеспечивая ему заманчивые карьерные перспективы. Во-вторых, Дэн Юйлун, заручившись негласной поддержкой Сюэ Далиня, смог повысить свой статус в банде хулиганов и даже завоевал расположение криминального босса, так называемого «старшего брата».

Этого босса звали Лю Хун, и в те годы его с уверенностью можно было считать влиятельным криминальным авторитетом Чэнду. Тогда рыночная экономика в Китае только-только зарождалась, и Лю Хун за счет своей деловой хватки и склонности к рискованным операциям открыл и стремительно развивал свой теневой бизнес. Он начал с шантажа и вымогательств, потом стал крышевать мелких предпринимателей и, наконец, вплотную занялся финансовыми спекуляциями. Очень скоро он сколотил на этом приличный капитал. Когда к нему начали примыкать некоторые бывалые бандиты, Лю Хун приступил к созданию подконтрольной ему преступной группировки.

Как раз в это время в поле его зрения и появился Дэн Юйлун. Лю Хун тогда нуждался в сильном и энергичном помощнике, поэтому взял парня к себе под крыло. Полиция в то время готовилась ликвидировать преступную группировку Лю Хуна, и новость о том, что Дэн Юйлуну удалось влиться в ее ряды, несомненно, была встречена на ура.

Еще более приятная новость ждала впереди. Когда иностранные наркоторговцы захотели наладить каналы сбыта в Чэнду, поиски неизбежно привели их к местному криминальному авторитету. Соблазнившись баснословной прибылью, Лю Хун решил попробовать себя в наркобизнесе, чтобы впоследствии подмять эту сферу под себя, установив полный контроль над сбытом наркотиков в Чэнду. После нескольких небольших совместных операций стороны договорились заключить по-настоящему крупную сделку шестнадцатого марта.

Информация, которую передал Дэн Юйлун, здорово всколыхнула полицию. Тот факт, что у них был свой человек в банде, обещал в разы повысить вероятность успеха будущей операции. К тому времени Дэн Юйлун уже стал ближайшим доверенным лицом Лю Хуна, поскольку ярко проявил себя за последний год, так что был в курсе почти всех деталей сделки и принимал активное участие в ее организации.

Шестнадцатого марта Лю Хун в сопровождении Дэн Юйлуна и телохранителя приехал в заранее обговоренное место, где была назначена встреча с тремя иностранными наркодилерами. Сюэ Далинь с переодетыми в штатское оперативниками уже сидели в засаде неподалеку и ждали условного сигнала от Дэн Юйлуна, чтобы начать операцию по захвату.

Но вдруг случилось непредвиденное. Один из иностранных дилеров заметил полицейского в штатском и в панике бросился бежать. Оперативники кинулись наперерез, между ними и бандитами завязалась ожесточенная перестрелка. Полиция Чэнду впервые столкнулась с бешеным натиском иностранных наркодилеров, настроенных биться насмерть. Окруженные плотным кольцом полицейских, преступники ясно понимали, что шансы на спасение невелики, и сопротивлялись отчаянно и решительно. Им удалось ранить двух оперативников. И тут в игру вступил Дэн Юйлун — он открыл огонь по бандитам, лишив их возможности сплотиться и дать организованный отпор. В итоге оставшиеся пять преступников, включая Лю Хуна, были убиты на месте. Полиция одержала безоговорочную победу.

В результате операции было изъято пятьсот килограммов героина, семьсот тысяч юаней наличными и автомобиль, в котором перевозили наркотики. Преступная группировка Лю Хуна была обезглавлена одним ударом.

За успешное раскрытие дела члены специальной следственной группы № 316 были награждены знаком за коллективные заслуги второй степени. Сюэ Далинь же был награжден знаком за личные заслуги первой степени, и впереди его ждала блестящая карьера. Кто бы мог подумать, что всего через месяц он будет жестоко убит Эвменидами…

* * *

Прогнав в голове обстоятельства дела № 316, Му Цзяньюнь открыла глаза и с усилием помассировала виски. «По всем имеющимся данным выходит, что дело о торговле наркотиками нигде не пересекается с текущим расследованием. Какое все-таки отношение оно имеет к делу № 418?»

Ее мучительные раздумья были прерваны звонком в дверь. Му Цзяньюнь бросила взгляд на наручные часы; время уже близилось к часу ночи. Она машинально спросила:

— Кто там?

— Я, — донеслось из-за двери. Голос принадлежал Цзэн Жихуа.

«Уже так поздно, что ему вдруг понадобилось?» Однако, поколебавшись мгновение, Му Цзяньюнь все же открыла дверь.

— Я так и знал, что вы не спите. — Цзэн Жихуа стоял перед ней, обхватив себя за плечи и хитро посмеиваясь.

— Хм… И что вам надо? — поинтересовалась Му Цзяньюнь, натянув вежливую улыбку. Однако было видно, что она не собирается приглашать его в номер. Если тот пришел лишь со скуки почесать языком, то ей сейчас явно не до того.

Цзэн Жихуа, словно прочитав ее мысли, с улыбкой произнес:

— Я пришел помочь вам сдвинуться с мертвой точки.

— Да? С какой такой мертвой точки? — переспросила Му Цзяньюнь, не желая раскрывать свои карты.

— Полно, хватит секретов. — Цзэн Жихуа вальяжной походкой прошел в номер и опустился в кресло. — Вы не просто так торопились получить материалы по делу номер триста шестнадцать о торговле наркотиками. Сложно поверить, что подобный интерес был продиктован обычным любопытством. Вы что, правда держите меня за идиота?

— Вы так поздно заявились ко мне…

Цзэн Жихуа с самодовольным видом постучал пальцами по чайному столику.

— Я пришел сообщить вам, как связаны между собой дела триста шестнадцать и четыреста восемнадцать.

— А разве они связаны? — Му Цзяньюнь еще не разобралась, блефует парень или нет, так что продолжила делать вид, что ничего не понимает.

— Вы вообще хотите узнать ответ или нет? — не на шутку рассердился Цзэн Жихуа, возмущенно закатив глаза. — Если так и будете разыгрывать неведение, то я вообще ничего не скажу. Я пошел!

Увидев, что гость уже готов встать и уйти, Му Цзяньюнь поспешила сделать пару шагов навстречу, чтобы остановить его.

— Ладно, раз уж пришли, рассказывайте. Я вся внимание. Мне на самом деле интересно, в чем же связь между этими делами. — С этими словами она села в другое кресло возле чайного столика.

— В том, что вы не смогли это сделать, нет ничего странного. Вычленить связующее звено между ними исходя из запрошенных вами материалов невозможно. — Цзэн Жихуа явно не терпелось поскорее поделиться своими соображениями; он подался вперед, переполненный азартом. — После вашего ухода я сразу бросился изучать материалы по заинтересовавшему вас делу. Но единственное, что вынес оттуда, — это упоминание Сюэ Далиня. Поэтому я произвел поиск по его имени в системе Управления и наткнулся на кое-что любопытное…

Му Цзяньюнь была по-настоящему заинтригована услышанным. Хотя ей крайне не хотелось, чтобы кто-то вмешивался в ее собственное расследование, она не смогла устоять перед соблазном узнать, что же удалось нарыть Цзэн Жихуа. И после недолгих колебаний все-таки подхватила затронутую гостем тему:

— И что же вы обнаружили?

— Некую девушку… — Цзэн Жихуа понизил голос, напустив на себя таинственный вид.

Му Цзяньюнь нахмурилась и с искренним недоумением посмотрела на парня, ожидая продолжения.

— Бай Фэйфэй, — четко и с расстановкой произнес тот. Впрочем, это имя не сказало Му Цзяньюнь ровным счетом ничего, лишь повергнув ее в еще большую растерянность.

Улыбка сошла с лица Цзэн Жихуа, и уже с полной серьезностью он спросил:

— Вы помните «Извещение о вынесении смертного приговора», адресованное Юань Чжибану? В каком преступлении он обвинялся?

— Распутное поведение.

— Я порылся в архивных досье курсантов полицейской академии за восемьдесят четвертый год и отыскал там данные той самой девушки, которую Юань Чжибан бросил после того, как та забеременела от него, и которая потом покончила жизнь самоубийством. Это как раз она и есть — Бай Фэйфэй.

«Бай Фэйфэй… какое звучное имя. Наверняка эта девушка была очень красива… Но при чем здесь она?»

— Бай Фэйфэй училась на выпускном курсе полицейской академии по специальности административное регулирование, — продолжил пояснять Цзэн Жихуа. — В последние месяцы своей жизни она проходила практику в Управлении общественной безопасности Чэнду, выполняя обязанности административного помощника Сюэ Далиня.

— А? — невольно вырвалось у Му Цзяньюнь. Бай Фэйфэй, которая воспринималась ранее как случайный второстепенный персонаж во всей этой истории, внезапно оказалась одной из ключевых фигур.

«Она фактически служит единственным связующим звеном между убийствами Сюэ Далиня и Юань Чжибана. Но что это может значить?» Мысли Му Цзяньюнь завертелись с бешеной скоростью. Она мигом вычленила главное:

— Какого числа погибла Бай Фэйфэй?

— Двадцатого марта, — быстро и четко ответил на вопрос Цзэн Жихуа, очевидно мысливший в том же направлении.

Шестнадцатого марта Сюэ Далинь раскрыл крупное дело по торговле наркотиками. Двадцатого марта покончила с собой его административный помощник, Бай Фэйфэй. Восемнадцатого апреля был убит Сюэ Далинь; в тот же день погиб Юань Чжибан, бывший парень Бай Фэйфэй. Стоило выстроить самые значимые события этих двух дел восемнадцатилетней давности в хронологическом порядке, как сразу прорисовывалась простая и четкая связь между ними.

«Верно, Хуан Шаопин хотел, чтобы я нашла именно эту связь. Но что из этого вытекает? Если он был в курсе всего, то какая неведомая сила вынудила его восемнадцать лет держать рот на замке?» Вопросы роились в ее голове, смешиваясь в спутанный клубок, так что с ходу найти разгадку этой тайны никак не удавалось.

Именно в этот момент вновь раздался звонок в дверь.

Цзэн Жихуа пошел открывать. На пороге стоял хмурый как туча Ло Фэй.

— Офицер Ло? — удивившись, воскликнул парень.

Ло Фэй мазнул взглядом по обоим. Его странный глухой голос заставил их сердца тревожно замереть.

— Опергруппа попала в беду.

25 октября, 02:08

Ло Фэй с коллегами спешно прибыли в отделение «Скорой помощи» при больнице. Встретившие их остальные члены следственной группы были полностью раздавлены произошедшим.

Сюн Юань перестал дышать еще в полицейской машине, но Лю Сун все равно настоял, что надо ехать в больницу, а не в морг на судебно-медицинскую экспертизу. Однако подобный шаг мог дать только временную отсрочку в принятии неизбежного. Когда дежурный врач взглянул на Сюн Юаня, то даже не стал ничего предпринимать и сразу вынес заключение о его смерти.

Из-за влиятельного положения Сюн Юаня, как командира спецподразделения, сообщение о его гибели вызвало настоящий переполох среди полицейского руководства. Господин Сун, начальник Управления общественной безопасности Чэнду, и остальной руководящий состав спецподразделения срочно приехали в больницу.

Лю Сун уже оправился от первого шока. Сейчас он сидел отдельно ото всех, забившись в угол и не произнося ни слова. Взгляд его покрасневших глаз был устремлен в одну точку. Никто не решался нарушить его молчаливое уединение, поскольку за этой мрачной отрешенностью угадывался тщательно сдерживаемый гнев, страшный в своей безнадежности.

Хань Хао, как руководитель следственной группы и командир опергруппы, испытывал колоссальное давление и вину за роковые последствия операции. Когда он доложил ситуацию начальнику Сун, его голос окончательно сел, а сам он едва не валился с ног от усталости.

Видя крайне подавленное состояние своего подчиненного и первого любимчика, начальник Сун немало огорчился. Вздохнув, он произнес:

— Иди-ка ты лучше отдохни. Я поручу кому-нибудь другому разбираться со всем этим.

Хань Хао только молча кивнул в ответ. Так и есть, он полностью выбился из сил — как физически, так и морально. Недавние события напоминали страшный сон, из которого никак не получалось вырваться. И этот кошмар теперь неотступно преследовал его, куда бы он ни пошел.

Хань Хао не нашелся с ответом и, словно в прострации, побрел прочь. Он заметил Ло Фэя с коллегами, но лишь скользнул по их лицам безжизненным взглядом, словно у него не осталось сил даже на то, чтобы поздороваться.

— Хань Хао! — вдруг окрикнул его начальник Сун во весь голос. Резкий возглас не только заставил того дернуться от неожиданности, но и невольно приковал к нему всеобщее внимание.

Хань Хао замер, затем обернулся; на его лице проступило изумление.

Начальник Сун пристально посмотрел ему прямо в глаза, затем произнес веско и убедительно, выделяя каждое слово:

— Не забывай, ты все еще руководитель следственной группы по делу номер четыреста восемнадцать! Твое противостояние с убийцей только началось!

Хань Хао встрепенулся, словно на него обрушилось внезапное прозрение. В его глазах снова появился блеск. Взгляд наполнился гневом, решимостью, в нем даже промелькнул лучик надежды. «Единственный способ избавиться от этого ужасного кошмара — поквитаться с тем типом, покончить с ним раз и навсегда!» Вернув себе боевой настрой, Хань Хао упрямо стиснул зубы и распрямил ссутулившуюся спину. Сжатые в кулаки руки снова наливались силой.

Начальник Сун кивнул Хань Хао, выразив свое удовлетворение резкой переменой в настроении подчиненного.

— А теперь иди и хорошенько выспись. Завтра тебе еще предстоит встреча со своей группой.

«Меня будут ждать не только коллеги из следственной группы, но и Эвмениды…» С этой мыслью Хань Хао развернулся и пошел к себе.

Стоявший неподалеку Инь Цзянь проводил удаляющегося начальника взглядом. В отличие от охваченного гневом Лю Суна и выбившегося из сил Хань Хао, он не поддался эмоциям; напротив, его мозг лихорадочно работал, анализируя произошедшее.

В этот момент к нему подошел Ло Фэй и легонько похлопал по плечу.

— А, это вы, офицер Ло… — Это прикосновение вывело парня из состояния задумчивости, застав врасплох, — словно он боялся, что кто-нибудь узнает, о чем он только что думал.

— Как так вышло? — расстроенно поинтересовался Ло Фэй, бросив быстрый взгляд на труп Сюн Юаня. Му Цзяньюнь и Цзэн Жихуа тоже подошли поближе, ожидая услышать от него о том, что произошло.

Инь Цзянь, собравшись с мыслями, начал подробно излагать ход операции: как их группа выследила местоположение цели, как они вошли в шахту и почему были вынуждены разделиться, и наконец, как они бесславно вернулись с трупом на руках. Ло Фэй внимательно слушал, по ходу рассказа рисуя в своем воображении картину происшедшего. Хотя сам он не был участником событий, ему удалось сложить эти отдельные образы в единый пазл — наглядную картинку рассказа.

Как и опасался Ло Фэй, эта игра была не чем иным, как тщательно расставленной ловушкой Эвменид. Когда опергруппа, следуя всем требованиям преступника, прибыла в указанное место, ее дальнейшая судьба уже была предопределена, и все последующие события были разыграны как по нотам. Но Ло Фэй никак не ожидал, что Сюн Юань в итоге будет убит. Со стороны полиции выступали четыре опытных бойца, поэтому он предполагал, что у Эвменид не будет возможности нанести прямой удар. Кто же знал, что противник заранее продумал схему с разделением опергруппы, что позволило ему совершить внезапное нападение…

«Но зачем ему это? Он потратил столько усилий, и все ради того, чтобы утереть нос полиции?» Исход операции был неутешительным, но все же помог Ло Фэю ответить на терзавшие его вопросы. «Очевидно, трагическая гибель нашего коллеги и была тем, чего добивался убийца. Но какова его конечная цель? Смерть Сюн Юаня? Устранить сильного врага, тем самым ослабив позицию следственной группы в дальнейшем противостоянии? Такая причина кажется откровенно притянутой за уши. Если все обстояло именно так, то зачем Эвменидам было придумывать столь сложную схему и бросать вызов полиции? Чтобы во всей красе продемонстрировать свою мощь, сломив моральный дух следственной группы? Тоже нелогично. На деле гибель Сюн Юаня вызвала лишь праведный гнев и желание отомстить. Или же чтобы тем самым добиться некоего косвенного эффекта, неочевидного на первый взгляд?»

Насчет этого у Ло Фэя уже имелись кое-какие соображения. Когда Инь Цзянь закончил описание происшедшего, у него даже промелькнула догадка, но слишком уж смелая и невероятная, чтобы высказать ее вслух. Ему нужно было больше фактов, больше пищи для размышлений, чтобы подтвердить ее. Иными словами, сейчас ему ничего не оставалось, как ждать и наблюдать за дальнейшим ходом событий.

А пока что стоило прояснить ряд спорных моментов, что могло натолкнуть его на новые идеи. Поэтому он вновь мягко хлопнул Инь Цзяня по плечу и вполголоса сказал:

— Мы можем выйти на минутку? Я хочу обсудить пару вопросов наедине.

Инь Цзянь буквально обмер, невольно отведя взгляд в сторону. При первой встрече со своим однокашником он посчитал того невероятно крутым. Приехавший из Лунчжоу начальник угрозыска видел то, чего не замечали остальные. Для оперативника это было крайне полезным и завидным умением. Однако сейчас именно оно вызывало у Инь Цзяня безотчетный страх.

Но в то же время он не мог отказать ему в просьбе. Они молча покинули здание больницы и нашли тихий уголок, где им никто не помешал бы.

— О чем вы хотели поговорить? — первым начал разговор Инь Цзянь.

— Я только что просмотрел материалы по делу о нападении на полицейских в парке Шуанлушань. Ты вел расследование этого дела, так?

— И что? — Парень никак не ожидал такого поворота, недоумевая, зачем вдруг Ло Фэй решил затронуть эту тему.

— Ведь именно ты обследовал место преступления. И я хочу уточнить у тебя некоторые моменты. — Ло Фэй сделал короткую паузу, после чего продолжил, припоминая на ходу: — Судя по материалам дела, в той стычке Хань Хао выстрелил три раза: две пули прошли мимо, а одна попала Чжоу Мину в голову, отчего тот скончался на месте. Чжоу Мин, в свою очередь, сделал четыре выстрела: одной пулей ранив Хань Хао, другой убив Цзоу Сюя, остальные две прошли мимо. Второй грабитель, Пэн Гуанфу, выстрелил один раз и промазал. Цзоу Сюй еще не успел открыть огонь, как его застрелили. Все верно?

Инь Цзянь согласно кивнул. Это он писал отчет по этому делу — и, хотя с того времени прошел целый год, четко помнил все детали.

Ло Фэй, одобрительно хмыкнув, продолжил развивать свою мысль:

— Все эти пули были изъяты с места преступления. Три из них стали важными вещественными доказательствами: та, которая ранила Хань Хао, и две, убившие Цзоу Сюя и Чжоу Мина. Эти три заляпанные кровью пули подтвердили собой факт перестрелки. Вот та самая пуля, которая убила Цзоу Сюя. Баллистическая экспертиза показала, что она была выпущена из пистолета Чжоу Мина. Я распечатал ее снимок из материалов дела. Посмотри, все верно?

Ло Фэй передал фотографию Инь Цзяню, и тот глянул на нее. Пуля на снимке была знакома ему до боли. Запятнанная кровью, она являлась грубым напоминанием о совершенном убийстве.

— Верно, это та самая пуля, — ответил Инь Цзянь.

— На снимке видна одна деталь, но не совсем отчетливо, поэтому я прошу тебя вспомнить момент, когда ты держал ее в руках. Имелись ли характерные следы деформации от нарезов на пуле?

— Имелись.

Ло Фэй задумался ненадолго, после чего перескочил на другую тему:

— Неподалеку от места, где началась перестрелка, был декоративный прудик. Судя по оставшимся следам крови, Хань Хао подходил прямо к его берегу, так?

— Верно. Хань Хао тогда преследовал Пэн Гуанфу, но, добежав до прудика, уже не смог продолжать погоню из-за ранения.

— Ясно, спасибо.

Инь Цзянь, проводив взглядом удаляющийся силуэт коллеги, озадаченно моргнул — было похоже, что у него тоже появилась пища для размышлений.

25 октября, 04:20

— Возможно ли, что это остатки банды Лю Хуна решили поквитаться? — высказала свое предположение Му Цзяньюнь. Действия Эвменид практически всегда были направлены против полиции. К тому же, судя по всплывшей информации, убитые им восемнадцать лет назад — кто в большей, кто в меньшей степени, — имели отношение к делу о торговле наркотиками.

Цзэн Жихуа поскреб голову, напряженно размышляя над ее словами.

— Не исключаю такой вариант. Мы можем доложить об этом на завтрашнем совещании, чтобы официально начать отрабатывать эту версию.

— Нельзя. — Му Цзяньюнь протестующе помахала руками, помня данное Хуан Шаопину обещание.

— Но почему? — удивился Цзэн Жихуа, немного сбитый с толку.

После недолгих колебаний она решилась частично раскрыть карты.

— Мой информатор сильно обеспокоен тем, что если данные сведения станут известны слишком широкому кругу лиц, это поставит под угрозу его безопасность. Только в том случае, если я смогу убедить этого человека в своем искреннем намерении защитить его, он продолжит сотрудничать со мной.

— Хорошо, — Цзэн Жихуа равнодушно пожал плечами, не настаивая. Соглашаясь, он становился единственным сообщником Му Цзяньюнь, а быть на особом положении ему нравилось. — Тогда каков будет ваш следующий шаг?

— Нам нужно найти способ выйти на того, кто больше всех знает о деле номер триста шестнадцать.

— Я знаю, про кого вы говорите. — Цзэн Жихуа многозначительно повел глазами по сторонам и медленно процедил: — Дэн Юйлун.

И правда, сложно было найти более осведомленного в этом деле человека, чем секретный осведомитель полиции, внедренный некогда в банду. Если все концы устроенной Эвменидами кровавой бойни действительно вели к делу о торговле наркотиками, то именно он мог стать ключиком к разгадке этой запутанной истории.

— Давайте я разузнаю о нем побольше. — С этими словами Цзэн Жихуа встал и направился к своему ноутбуку.

Он вбил приведенные в архивных документах личные данные Дэн Юйлуна и запустил поиск по базе Управления. Вскоре на экране ноутбука высветилась актуальная информация об этом человеке.

— Он? Но как? — растерянно спросил Цзэн Жихуа.

Му Цзяньюнь, заинтригованная, встала у него за плечом. Ее внимание сразу привлекла поясная фотография мужчины средних лет в левом углу экрана. Он производил впечатление человека серьезного и преуспевающего — безукоризненный внешний вид, цепкий и живой взгляд. Сразу было видно, что это яркая, неординарная личность. В графе «имя» сбоку от фотографии было указано «Дэн Хуа».

— Почему здесь другое имя? — удивленно воскликнула Му Цзяньюнь. — Вы его знаете?

— Я на сто процентов уверен, что он сменил имя… — Цзэн Жихуа, побарабанив пальцами по столу, с недоверием спросил: — Неужели вы не узнали его?

Его собеседница лишь растерянно покачала головой.

Цзэн Жихуа тихонько вздохнул:

— Вы слишком засиделись в полицейской академии… Ладно, даже если вы никогда его не видели, то уж словосочетание «Мэр Дэн» вам точно должно быть знакомо.

У Му Цзяньюнь невольно вырвался возглас удивления:

— Мэр Дэн?

Она уже другими глазами взглянула на фотографию мужчины. И правда, в Чэнду его имя было у всех на слуху.

На самом деле Мэр Дэн вовсе не являлся мэром Чэнду — так его прозвали досужие обыватели, намекая на исключительно высокий статус и особое положение. Он был известным бизнесменом, его интересы простирались от недвижимости и международной торговли до индустрии развлечений. Размер его состояния было сложно оценить даже приблизительно, он считался самым богатым человеком в провинции Сычуань. Более того, у него имелись обширные связи как в официальных кругах, так и в криминальном мире. Даже фактический мэр Чэнду был вынужден считаться с его мнением. Неспроста злые языки стали поговаривать: «Мэр Дэн трижды рявкнет — местные власти трижды вздрогнут».

Му Цзяньюнь и в голову не приходило, что такой влиятельный человек был когда-то хулиганом и много лет проработал осведомителем полиции. Скорее всего, он сменил имя на Дэн Хуа, чтобы скрыть эти нелицеприятные факты своей биографии.

Мэр Дэн был крупной шишкой в полном смысле этого слова. Добиться его содействия в расследовании дела восемнадцатилетней давности, тем более связанного с его непосредственным участием в событиях, которое он явно не стремился афишировать, было чем-то на грани возможного.

## Глава 9


Тайное становится явным

25 октября, 8:30

Бизнес-центр «Лунъюй» располагался в двадцатисемиэтажном здании в самом престижном и оживленном районе в центре города. Можно было копнуть глубже и разгадать скрытый смысл этой числовой аллегории. Двадцать семь — это трижды девять, а комбинация этих цифр в Китае была условным обозначением самых холодных дней в году247. Предшествуя китайскому Новому году, они считались предвестниками удачи и возрождения. Все это здание находилось в собственности корпорации «Лунъюй», председателем совета директоров которой был Дэн Хуа, известный как Мэр Дэн.

Му Цзяньюнь стояла на площади перед бизнес-центром «Лунъюй», рассматривая здание. В ее голове промелькнула мысль: «Возможно, название корпорации — это замаскированное “Юйлун”, только наоборот. Мэр Дэн сменил имя, но, похоже, не забыл свое прошлое».

Несколько минут назад она стала свидетелем эффектного появления Дэн Хуа. Только-только выйдя из такси, увидела, как на площадь величественно въехал кортеж из пяти автомобилей премиум-класса. Он остановился в центре площади, затем из четырех «Мерседесов» выскочили с десяток рослых молодцов в черном. Все как на подбор крепкие, бравые, с цепким профессиональным взглядом. Охранный отряд тут же помчался к бизнес-центру и выстроился живым коридором перед входом и в самом здании. После этого из центра кортежа выехал «Бентли». Когда машина плавно остановилась у главного входа, открылась правая передняя дверь; оттуда вышел здоровенный парень и обвел внимательным взглядом все вокруг. Не заметив ничего подозрительного, он распахнул заднюю дверь для уважаемого начальника. Тот был высокого роста и в отличной физической форме. Окруженный множеством телохранителей, он быстрой и решительной походкой двинулся внутрь здания.

Вне всякого сомнения, это и был Дэн Хуа, владелец корпорации «Лунъюй». Тот самый, встречи с которым искала Му Цзяньюнь.

Она прекрасно осознавала, какая непростая задача перед ней стоит. Но реальность превзошла ее самые худшие опасения. Предъявив полицейское удостоверение, Му Цзяньюнь беспрепятственно вошла внутрь здания. Но ее дальнейший путь преградила стойка администратора, расположенная в холле на первом этаже. Девушка-администратор и охранник, стоящий возле стойки, вежливо потребовали от нее назвать, к кому конкретно она направляется. Они также сообщили, что смогут пропустить ее в служебную зону только после получения подтверждения от этого лица по телефону.

Другого выхода не было. Му Цзяньюнь скрепя сердце пришлось раскрыть свои карты.

— Я хочу увидеться с вашим руководителем, Дэн Хуа.

— Вам была назначена встреча? — Администратор смерила Му Цзяньюнь удивленным взглядом.

Та предъявила свое удостоверение.

— Я из полиции, занимаюсь расследованием важного дела. Мне нужно встретиться с Дэн Хуа, чтобы прояснить некоторые моменты. — Она намеренно напустила на себя суровый вид, в расчете на то, что собеседники сдадутся под ее властным напором.

Было похоже, что ее усилия не пропали даром. Поколебавшись мгновение, администратор потянулась к телефону и набрала внутренний номер.

— Братец248 Хуа, тут пришел полицейский и хочет увидеться с директором Дэн… Да, она говорит, что хочет прояснить у него некоторые моменты в расследовании важного дела… Хорошо, я поняла. — После короткого диалога по телефону администратор повернулась к Му Цзяньюнь с извиняющейся улыбкой. — Извините, вам понадобится подать официальный запрос, где будет изложена краткая информация о расследовании. Также начальник управления должен предварительно согласовать время встречи с директором Дэном. Когда встреча будет назначена — приходите снова.

«Подать официальный запрос — это еще туда-сюда, но подключать начальника управления, чтобы тот согласовал время встречи?.. Что Дэн Хуа о себе возомнил? Это уже явный перебор». Му Цзяньюнь несколько секунд в бессильной злобе сверлила администратора сердитым взглядом. И хотя с лица той не сходила лучезарная улыбка, было понятно, что уступать она не собирается. Му Цзяньюнь раздосадованно поджала губы. Похоже, добраться самой до Дэн Хуа у нее не получится. Придется уходить ни с чем.

Му Цзяньюнь развернулась и направилась к выходу из бизнес-центра, перебирая в уме варианты: «Попросить директора полицейской академии лично переговорить с начальником управления? Или на время оставить это направление расследования и снова навестить Хуан Шаопина?»

Она как раз обдумывала, какой вариант ей выбрать, когда к ней подбежал охранник.

— Извините, офицер. Задержитесь ненадолго.

Му Цзяньюнь остановилась и повернулась к нему:

— А что такое?

— Начальник Дэн согласился встретиться с вами. Прошу следовать за мной. — С этими словами охранник слегка поклонился и сделал приглашающее движение рукой.

Такая резкая перемена вызвала у Му Цзяньюнь невольное удивление. Она перевела взгляд на девушку-администратора — та в этот момент говорила по телефону, глядя прямо на нее. Заметив, что посетительница повернула назад к стойке, она что-то коротко сказала в трубку и завершила разговор. На ее лице все так же играла сияющая улыбка.

«Хм… внезапно передумал. Но что заставило его изменить свое решение буквально через несколько мгновений?» — молнией промелькнуло в голове Му Цзяньюнь. Однако сейчас у нее не было времени, чтобы как следует обдумать эту мысль. Охранник уже вел ее в сторону лифта.

— Пожалуйста, поднимитесь на восемнадцатый этаж. Там вас встретят, — почтительно произнес он, приглашая зайти внутрь кабины.

Лифт быстро поднялся на нужный этаж. Когда двери открылись, рядом действительно оказался человек, ожидающий ее.

Это был молодой мужчина лет тридцати, высокий и подтянутый. У него было продолговатое лицо, густые брови и большие глаза. Сразу было видно, что он подвижен и энергичен. Му Цзяньюнь узнала в нем мужчину, который ехал в «Бентли» вместе со своим начальником и первым вышел из машины. Должно быть, он возглавлял личную охрану Дэн Хуа.

— Здравствуйте, меня зовут Му Цзяньюнь. Я профессор полицейской академии и вхожу в состав специальной следственной группы по делу номер четыреста восемнадцать, — представилась Му Цзяньюнь, уверенно протягивая руку для приветствия.

— Здравствуйте. — Молодой мужчина ответил на рукопожатие, скользнув быстрым взглядом по ее лицу, после чего сухо добавил: — Можете обращаться ко мне по имени — просто Хуа.

Вспомнив недавний разговор администратора по телефону, Му Цзяньюнь с улыбкой сказала:

— Лучше я буду обращаться к вам «братец Хуа».

Мужчина оставался серьезным и не улыбнулся в ответ, но его лицо после этой фразы заметно смягчилось.

— Прошу следовать за мной, начальник Дэн ждет вас.

В коридоре стояла непривычная тишина; здесь не было сотрудников, спешащих по своим делам. По дороге Му Цзяньюнь встретились только телохранители в черной форме, стоявшие на поворотах. По-видимому, весь этаж был отведен исключительно для Дэн Хуа. Му Цзяньюнь с провожающим свернули за угол и подошли к металлической двери, с двух сторон которой стояли на страже телохранители.

Начальник охраны первым вошел в дверь. Когда Му Цзяньюнь проследовала за ним, внезапно раздался писк сигнализации. Один из парней, подняв руку, загородил ей дорогу.

— Извините, но попрошу вас сдать все металлические предметы на временное хранение сотруднику нашей компании, — объяснил братец Хуа.

Только сейчас Му Цзяньюнь осознала, что массивную дверь обрамлял металлодетектор. Она удивленно вскинула брови, почувствовав себя заложником ситуации. Что ж, хозяин — барин, придется принять правила игры. Му Цзяньюнь вынула из кармана ключи и передала охраннику.

Писк сигнализации прекратился. Братец Хуа одобрительно кивнул и с легким поклоном сделал приглашающее движение рукой.

— Кабинет начальника Дэна прямо по курсу. Я останусь тут.

Му Цзяньюнь, уже без сопровождения, дошла до конца коридора. Дверь в кабинет была приоткрыта. Стоило легонько постучаться, и тут же изнутри раздался звучный голос:

— Входите.

Му Цзяньюнь мягко толкнула дверь. Ее взору открылось просторное помещение пятнадцать на двадцать с лишним метров, размером со студенческую аудиторию. Под ногами лежал роскошный, идеально чистый ковер алого цвета. Стол, стулья и книжная полка из настоящего дерева, все в одном тоне — черном, с розовыми прожилками. Мебель расставлена симметрично, в строгом порядке. Эффектный подвесной потолок декорирован изящными лампочками европейского образца. Но больше всего поражало то, что все стены кабинета были отделаны ослепительным хрустальным стеклом. Лучи света, отражавшиеся от стен, освещали все, что было в комнате, со всех сторон. В первое мгновение это сильно сбивало с толку, даже начинала кружиться голова, и было сложно заставить себя сдвинуться с места.

— Присаживайтесь, — вновь раздался звучный мужской голос. Даже в такой короткой фразе можно было расслышать властность. Хотя она не была произнесена грубо, в этом голосе чувствовалась всеподавляющая сила; он оказывал практически гипнотическое воздействие.

Му Цзяньюнь обернулась. В глубине помещения у стены стоял массивный стол, за которым и сидел хозяин кабинета. Волевое лицо, брови вразлет, хищный взгляд — это несомненно был Дэн Хуа, фотографию которого она видела раньше.

Личная встреча с большим человеком, окружающая обстановка — все это невольно вызвало некоторое смятение и смущение даже у такого профессионального психолога, как Му Цзяньюнь. Впрочем, она быстро взяла себя в руки. Со спокойным достоинством подошла к столу и опустилась на стул напротив Дэн Хуа. Подняв на собеседника изучающий взгляд, улыбнулась и первой начала разговор:

— Ваш кабинет оформлен весьма оригинально, директор Дэн.

— Мне хотелось, чтобы в моем кабинете не было ни одной тени, — сказал тот с абсолютно непроницаемым лицом.

И действительно, поскольку все стены были отделаны хрустальным стеклом, все углы хорошо просматривались — не было ни одной слепой зоны.

— С точки зрения психологического анализа это указывает на наличие у вас сильных страхов и общей тревожности. Вы боитесь упустить из внимания важные события и действия окружающих. Еще сильнее вас страшит утрата контроля над ними. — Во время своей речи Му Цзяньюнь пристально наблюдала за хозяином кабинета, отмечая его малейшие мимические реакции.

Дэн Хуа прямо встретил изучающий взгляд гостьи; его глаза посуровели, сверкнули пугающим блеском. Некоторое время он молча смотрел на нее, после чего спросил, прервав неуютную тишину:

— Вы из полиции? Как вас зовут?

— Меня зовут Му Цзяньюнь, я профессор полицейской академии и вхожу в состав специальной следственной группы по делу номер четыреста восемнадцать, — теми же словами, что и раньше, представилась Му Цзяньюнь.

— Специальная следственная группа по делу номер четыреста восемнадцать… Знаю-знаю. — Дэн Хуа покивал, криво усмехнувшись. — За восемнадцать лет его так и не смогли закрыть. Вот как работает теперь наша доблестная полиция?

Упрек собеседника достиг цели. Му Цзяньюнь не сразу нашлась с ответом. Переборов мучительную неловкость, она решила перейти к сути дела:

— Нам удалось обнаружить новые зацепки, которые могут существенно продвинуть расследование. Однако нам понадобится ваше содействие.

— Да? — Дэн Хуа чуть подался вперед. — Расскажите.

— Я полагаю, что некие не известные мне обстоятельства дела номер триста шестнадцать о торговле наркотиками могут иметь прямое отношение к расследуемым серийным убийствам. Поэтому мне хотелось бы лучше разобраться в тех давних событиях.

Дэн Хуа насмешливо, даже слегка презрительно рассмеялся.

— Об этих делах я знаю немало, и уж всяко побольше вашего. Они никак не связаны между собой. Дело номер триста шестнадцать о торговле наркотиками — самое успешное раскрытое преступление за всю историю Чэнду, которым полиция может по праву гордиться. Что же касается дела номер четыреста восемнадцать, то там все просто: убийства совершил какой-то психопат, окончательно съехавший с катушек и возомнивший себя вершителем судеб. То, что дело до сих пор не закрыто, — настоящий позор для полиции. Почему же вы считаете, что между этими делами есть хоть какая-то связь?

— В деле номер четыреста восемнадцать одним из погибших при взрыве был парень по имени Юань Чжибан. Его бывшую девушку звали Бай Фэйфэй, в то время она выполняла обязанности административного помощника Сюэ Далиня. Вскоре после раскрытия дела номер триста шестнадцать о торговле наркотиками девушка покончила с собой, утопившись в реке. Неужели это связующее звено между двумя делами даже не стоит принимать в расчет? Возможно, это было вовсе не самоубийство. Возможно, ее смерть не только стала трагической концовкой в деле номер триста шестнадцать, но и первопричиной событий в деле номер четыреста восемнадцать.

Му Цзяньюнь излагала свои соображения веско и убедительно. В то же время она неотрывно отслеживала реакцию Дэн Хуа на свои слова.

Тот надолго замолчал, погруженный в размышления. Несмотря на выработанную годами привычку держать свои эмоции при себе, в глубине его глаз промелькнули испуг и потрясение. Похоже, такая мысль ему в голову раньше не приходила. Наконец он спросил, прищурившись:

— То есть вот к какому заключению вы пришли… Какие еще зацепки вам удалось обнаружить?

— Пока только эту. Я рассчитываю, что вы поделитесь ранее не известной нам информацией. Любая деталь, какой бы незначительной она ни казалась, может быть полезна для нашего расследования.

Дэн Хуа насмешливо фыркнул в ответ.

— Я не собираюсь тратить на это свое время. Мне незачем помогать вам, и я вовсе не обязан это делать.

— Но вы сами решили уделить мне время, — не опускала рук Му Цзяньюнь. — А иначе почему бы вы вдруг передумали и позволили мне встретиться здесь с вами, верно?

— Нет-нет, вы все не так поняли. — Дэн Хуа возмущенно замотал головой, словно услышал полный вздор. — Я пригласил вас к себе вовсе не для того, чтобы помогать, — а из-за вот этого. Непосредственно перед тем, как я изменил свое решение, моему помощнику пришло по факсу странное послание.

С этими словами он почти швырнул гостье распечатанный листок. На нем было написано:


«Извещение о вынесении смертного приговора

Осужденный: Дэн Юйлун

Преступление: умышленное убийство, связи с мафией

Дата казни: 25 октября

Исполнитель: Eumenides»


Это стало полной неожиданностью для Му Цзяньюнь. Улыбка мгновенно сошла с ее лица.

— Как это так?.. Извините, мне нужно сделать срочный звонок.

Она поспешно вынула телефон и набрала номер Хань Хао. Тот взял трубку почти сразу.

— Алло. Профессор Му? Я как раз ищу вас. Прошу срочно вернуться в отдел уголовного розыска. Вот-вот начнется экстренное совещание.

— Ясно, — ответила Му Цзяньюнь, после чего поспешила доложить о вскрывшихся только что обстоятельствах: — Эвмениды выбрали себе новую цель — это Дэн Хуа, директор корпорации «Лунъюй».

— Верно, мы только что получили новое «Извещение». — Хань Хао сделал паузу, после чего изумленно спросил: — Но как вы узнали об этом?

— Я сейчас в бизнес-центре «Лунъюй», сижу напротив Дэн Хуа.

— Дэн Хуа сейчас рядом с вами? — еще больше удивился Хань Хао. — Но как вы там очутились?

— М-м… Я наводила справки о другом деле восемнадцатилетней давности. Мне было необходимо встретиться с ним, чтобы прояснить некоторые моменты, — туманно пояснила Му Цзяньюнь, не вдаваясь в подробности.

Ситуация сложилась экстренная, так что Хань Хао тоже не стал заострять внимание на этом вопросе, а дал дальнейшие распоряжения:

— Раз все так обернулось, скажите ему, чтобы оставался в безопасном месте и никуда не выходил. Оперативники скоро приедут… Ах да, вам тоже лучше оставаться там.

— Хорошо. — И Му Цзяньюнь закончила разговор.

Узнав, что Хань Хао с коллегами уже развернули контроперацию, нервное напряжение у нее немного спало. Она переключилась на размышления о том, какую информацию можно выжать из появления последнего «извещения». Едва Му Цзяньюнь вышла на Дэн Хуа, пользуясь зацепкой из дела номер триста шестнадцать, как тут же пришло это послание. Случайное совпадение исключено. Восемнадцать лет назад произошли два жестоких убийства; теперь Эвмениды снова в игре. Две цепочки серийных убийств в прошлом и настоящем сошлись в одной точке — на Дэн Хуа. Так что эта точка пересечения, скорее всего, и является ключом к разгадке.

Дэн Хуа явно сделал определенные выводы из недавнего разговора Му Цзяньюнь по телефону, а потому впился в ее лицо колючим взглядом.

— Офицер Му, похоже, эта встреча была вашей личной инициативой, а вовсе не распоряжением специальной следственной группы.

— Это так. У меня есть свой осведомитель, свои версии и все необходимые полномочия, чтобы их проверять.

— Свой осведомитель? — Дэн Хуа неприятно рассмеялся, вероятно, вспоминая свое прошлое. Затем его лицо снова скрылось под непроницаемой маской. Кивнув, он холодно добавил: — Неплохо, неплохо.

Му Цзяньюнь не захотела развивать эту скользкую тему и перевела разговор в другое русло:

— Скоро прибудут мои коллеги, чтобы охранять вас. До этого момента прошу никуда не выходить. Когда они приедут, то предоставят детальный и всесторонний план вашей защиты.

Дэн Хуа, сохраняя прежний безучастный вид, спокойно уточнил:

— То есть теперь все мои действия придется согласовывать с вами?

— Да, по крайней мере сегодня. — Му Цзяньюнь намеренно сделала упор на последнем слове, поскольку текущий день как раз и был двадцать пятым октября, указанным в «извещении».

— Сейчас вам, офицер Му, придется уяснить несколько моментов, — резким и повелительным тоном отчеканил Дэн Хуа, перехватывая инициативу в разговоре. — Во-первых, никто не может указывать мне, что делать. Каждый мой день заранее и четко распланирован; любые изменения грозят срывом рабочего графика, что для меня абсолютно неприемлемо. Так уж вышло, что сегодня бо́льшую часть дня я планировал работать в своем офисе, но вечером в двадцать сорок мне нужно отправиться в аэропорт, чтобы успеть на рейс до Пекина.

— Но сегодня особый случай. Вас хотят убить, причем намеревается сделать это крайне опасный преступник.

— И второй момент, который вы должны уяснить. — Дэн Хуа оставался живым воплощением невозмутимости. — То, что меня кто-то хочет убить, является чем-то из ряда вон выходящим только для вас; для меня же это в порядке вещей. Мое прошлое вам известно: все, что у меня есть, далось очень большой ценой. На этой планете полно людей, жаждущих моей смерти. Знаете, сколько дают за мою голову в преступном мире? Миллион долларов! Этой цены достаточно, чтобы пригласить из-за рубежа профессионального киллера. Если я буду менять свои планы каждый раз, когда кто-то грозится убить меня, как сегодня, то так ничего и не успею сделать.

Му Цзяньюнь, поначалу даже немного опешив от слов своего собеседника, с невеселой улыбкой покачала головой. Дэн Хуа, разумеется, немного сгущал краски, но, вдумавшись, она уяснила его логику. Из уличного хулигана и члена преступной банды он стал одним из самых богатых людей в Сычуани. На этом тернистом пути ему довелось пережить всякое. Скольким людям по ту и по другую сторону закона он перешел дорогу? Сейчас его жизнь на виду у всех. Кто из тех обиженных, по чьим головам Дэн Хуа шел к своим целям, и кто из тех, кто сам хотел выслужиться за счет него, не мечтал о его смерти? Любой другой человек, получив послание с угрозами смерти, не находил бы себе места от страха. Он же вел себя так, будто ничего особенного не произошло.

А Дэн Хуа уже продолжал:

— В-третьих, хочу подчеркнуть: я благополучно дожил до сегодняшнего дня, хотя охотников за моей головой хоть отбавляй. Дело в том, что сейчас ни один уважающий себя киллер не возьмется за это дело даже за миллион долларов — потому, что прекрасно понимает: убить меня абсолютно невозможно.

— На этот раз охотящийся на вас убийца не такой, как все. За последние несколько дней он умудрился провернуть свои кровавые дела прямо под носом у полиции. Точнее говоря, смог совершить два убийства, несмотря на все наши усилия. Он…

Му Цзяньюнь не успела договорить фразу, как Дэн Хуа вновь перебил ее.

— Не надо мне ничего объяснять, я в курсе. Позавчера днем он на площади перед бизнес-центром «Дее» убил женщину по имени Хань Шаохун. Сегодня ночью, в шахте в дальних пригородах Чэнду, он убил Пэн Гуанфу, подозреваемого по делу нападения на полицейских в парке Шуанлушань. При этом погиб командир спецподразделения Сюн Юань, ответственный за его охрану. Помимо этого, он казнил более десятка разыскиваемых преступников.

Му Цзяньюнь изумленно воззрилась на собеседника. То, что сказал сейчас Мэр Дэн, было строго секретными сведениями, известными лишь узкому кругу правоохранителей. Откуда у него такая точная информация?

— Я пристально отслеживаю ситуацию с момента появления в Сети публикации Эвменид. — Заметив непонимание на лице Му Цзяньюнь, Дэн Хуа с ноткой самодовольства пояснил: — Мои возможности намного шире, нежели вы можете себе представить. Внутренняя система полицейского управления Чэнду — для меня открытая книга.

Му Цзяньюнь тихо вздохнула.

— Раз вы в курсе всех событий, то должны сами понимать, какая серьезная опасность вам грозит. Вплоть до сегодняшнего дня все его планы убийств стали реальностью.

— Это все потому, что его жертвы слишком полагались на защиту со стороны полиции. Однако я не повторю их ошибку. — Взгляд Дэн Хуа резко посуровел, излучая решимость и непоколебимую уверенность. — В моем подчинении целый отряд телохранителей, они будут отвечать за мою безопасность. Таким образом, единственный вариант участия полиции — это содействие моим людям. Ход операции будем определять мы. Плану полиции я следовать не буду. Когда ваши люди приедут, то могут сразу связаться с моим помощником Хуа. Он выдаст им соответствующие распоряжения.

Учитывая, насколько мощная охрана сопровождала Мэра Дэна по дороге в бизнес-центр «Лунъюй», а также повышенные меры безопасности в здании, он и правда имел полное право так говорить. Что еще может предложить полиция для его защиты? Тем более что работа его телохранителей в черной униформе как раз и состоит в обеспечении безопасности хозяина. Они круглый год сопровождают и охраняют его — то есть делают именно то, что полиция своими силами обеспечить не может. У него действительно нет резона предпочесть охрану со стороны полиции своей личной охране. К тому же его людям на протяжении стольких лет удавалось успешно защищать его от различных нападений, тогда как полиция уже два раза кряду потерпела поражение…

Му Цзяньюнь молча смотрела на Дэн Хуа и не знала, что сказать. Ее переполняли противоречивые эмоции: с одной стороны, она восхищалась и преклонялась перед его самообладанием в такой ситуации; с другой стороны, ощущала затаенную грусть.

Воцарившееся в кабинете молчание прервал тихий стук в дверь.

— Входите, — сказал Дэн Хуа уже привычным повелительным тоном.

Распахнулась дверь, и в кабинет твердой пружинистой походкой вошел братец Хуа. Он легко подавлял окружающих своей энергетикой, но, когда увидел Дэн Хуа, на его лице проступило благоговейное почтение.

— Начальник Дэн, я выяснил, откуда был отправлен этот факс, — из фотостудии на улице Чжэнтай. Однако сотрудники студии ничего об этом не знают. Некто взломал их компьютер, получив к нему удаленный доступ. Злоумышленник не оставил после себя следов, по которым его можно было бы отследить. Это явно работа профессионала.

— Хм… что и следовало ожидать, — Дэн Хуа задумчиво кивнул, после чего обернулся к Му Цзяньюнь: — Итак, офицер Му, свою позицию я изложил предельно четко. Сейчас вы можете спуститься в холл на первом этаже и подождать там ваших людей. Мне же предстоит уладить еще много рабочих вопросов.

Это был прямой намек на то, что ей пора уходить. Му Цзяньюнь ничего не оставалось, как встать и попрощаться. Братец Хуа проводил ее до дверей кабинета, после чего подошел к начальнику.

Дэн Хуа уставился на экран, на который передавались записи с камер видеонаблюдения. Он проследил весь путь Му Цзяньюнь, начиная с момента, когда она прошла через рамку металлодетектора, потом — ее передвижение по коридору в сопровождении одного из охранников, вплоть до того, как она вошла в кабину лифта. После этого поинтересовался у своего помощника:

— Что ты думаешь по поводу нее?

— Умна, проницательна, — кратко охарактеризовал тот гостью. После некоторого размышления добавил: — Как с другом, с ней надо держать ухо востро, как с врагом — ожидать от нее немало хлопот.

Дэн Хуа никак не прокомментировал эти слова, ненадолго погрузившись в молчание. Затем перевел разговор на другую тему:

— Она — член специальной следственной группы по делу номер четыреста восемнадцать. Сейчас же приходила по поводу другого дела восемнадцатилетней давности, дела номер триста шестнадцать о торговле наркотиками. Ей удалось выяснить, что у погибшего при взрыве Юань Чжибана была девушка по имени Бай Фэйфэй, которая на тот момент выполняла обязанности административного помощника Сюэ Далиня.

Взгляд его помощника мгновенно потяжелел.

— У офицера Му есть осведомитель. Скорее всего, этот человек знает о тех событиях намного больше, — с мрачным лицом сказал Мэр Дэн. — Иди и выясни все; нужно разыскать его.

Братец Хуа молча кивнул.

— Займись этим прямо сейчас, — завершил разговор начальник.

Он прекрасно знал, на что способен его помощник. Что касалось владения оружием, навыков рукопашной борьбы, знаний в области криминалистики, во всем этом братец Хуа ничем не уступал лучшим оперативникам. Мэр Дэн также нисколько не сомневался в его преданности — тот всегда был готов защитить его от любой опасности. Имея такого помощника, можно ни о чем не беспокоиться.

То же самое время, кабинет совещаний угрозыска

Члены специальной следственной группы собрались на экстренное совещание. Незадолго до этого они получили точно такое же «Извещение», которое пришло Дэн Хуа. В этот раз состав присутствующих слегка изменился. Ожидаемо отсутствовала Му Цзяньюнь, по своей инициативе отправившаяся в бизнес-центр «Лунъюй». А Сюн Юаня заменил Лю Сун, став полноправным членом следственной группы вместо погибшего командира, представляя отряд специального назначения.

Трагический исход операции в шахте стал страшным ударом для всех членов следственной группы. Все сидели с покрасневшими глазами, словно провели бессонную ночь. На общем фоне особо выделялся Лю Сун, измученный, раздраженный и заведенный до предела. Пока Хань Хао знакомил группу с новыми обстоятельствами, парень сидел сам не свой, остекленевшими глазами уставясь в одну точку. Близилось время новой схватки с Эвменидами. Столь резкий и внезапный поворот событий полностью завладел вниманием Ло Фэя. Нахмурившись, он внимательно слушал Хань Хао.

Выведя на большой экран текст последнего «извещения», тот потратил несколько минут на то, чтобы кратко рассказать о новой выбранной преступником жертве — Дэн Хуа. Учитывая положение, занимаемое в обществе этим человеком, его влияние и связи, расследование вновь оказалось в поле зрения вышестоящего руководства. Членам специальной следственной группы был отдан жесткий и категоричный приказ: обеспечение безопасности Дэн Хуа — главный приоритет, пусть даже это не пойдет на пользу расследованию.

После того как Хань Хао кратко обрисовал ситуацию, настало время для коллективного обсуждения. Первым вызвался Лю Сун. Казалось, он уже некоторое время сидел, едва не разрываясь от желания высказаться.

— Инь Цзянь, у меня есть к тебе несколько вопросов. — Он произнес это с явной неприязнью, а когда произносил имя, то в его голосе даже проскользнули обвинительные нотки. У Хань Хао и Цзэн Жихуа лица вытянулись от удивления, Ло Фэй вскинул брови. Этот новый член следственной группы моментально приковал к себе внимание всех присутствующих.

— Слушаю. — Инь Цзянь всячески пытался, чтобы его голос звучал ровно и невозмутимо, но не преуспел в этом. По нему было видно, что он чем-то сильно взволнован.

— Вчера ночью я, ты и начальник Хань поодиночке направились каждый в свой штрек, чтобы нажать кнопки на трех приборах. Почему нам с начальником Ханем пришлось так долго ждать тебя? — Лю Сун сделал паузу, выделив интонацией последующий вопрос: — Ты уже бывал в этом штреке, так что хорошо знал, куда идти. Почему тогда дошел до прибора заметно позже начальника Ханя?

Видимо, Инь Цзянь был готов к такому вопросу, поскольку уверенно ответил:

— Мой фонарик сломался, и я был вынужден освещать себе путь зажигалкой. В кромешной темноте передвигаться было крайне затруднительно. Это привело к досадному недоразумению, когда мы с начальником Ханем встретились на развилке. Начальник Хань может это подтвердить.

Взгляды всех присутствующих обратились к Хань Хао. Тот сразу же кивнул.

— Подтверждаю, так и было. Тот фонарик уже передали в технический отдел. Он действительно сломался.

— Ха! Сломался? — Лю Сун, похоже, не собирался останавливаться на этом. Скривив губы в холодной усмешке, он продолжил нападать: — Допустим. Тогда у меня к тебе следующий вопрос. Когда мы одновременно нажали на кнопки, ответ от Сюн Юаня по рации не пришел. Мы с начальником Ханем тут же бросились к выходу из шахты, чтобы проверить, что случилось, и добрались до туда практически одновременно. Но Сюн Юаня было уже не спасти. Мы вдвоем доволокли его до машины и положили на заднее сиденье, ты же сразу сел за руль и завел мотор. За это время ты ни разу не прикасался к Сюн Юаню, верно?

Инь Цзянь шумно сглотнул слюну и после короткого молчания ответил:

— Верно.

Глаза Лю Суна превратились в узкие щелочки, он сверлил Инь Цзяня тяжелым колючим взглядом.

— Тогда почему на селекторе автоматической коробки передач остались следы крови? Откуда на твоих руках взялась кровь?

Когда прозвучал вопрос, первой реакцией Ло Фэя и остальных присутствующих стал быстрый взгляд на руки Инь Цзяня, лежащие на столе, — на них не было ни царапинки. Если на селекторе действительно были следы крови, то оставалось лишь одно объяснение — это была чужая кровь.

— Я… — Инь Цзянь совершенно растерялся, не зная что ответить. Он погрузился в легкий ступор, после чего перевел взгляд на сидящего рядом Хань Хао, словно тот мог подсказать правильный ответ.

Хань Хао немигающе смотрел на Лю Суна. Он совсем не ожидал, что на совещании прозвучат такие обвинения. Не развивая эту тему, начальник задал встречный вопрос:

— Лю Сун, на что ты намекаешь своими вопросами? Не лучше ли сказать прямо?

Лю Сун, стиснув зубы, выпалил:

— Я считаю, что убийца не смог бы так запросто убить Сюн Юаня. В тот момент тот был предельно сконцентрирован и занимал четкую оборонительную позицию. Как ему могли так быстро перерезать горло? Разве что… разве что убийцей был тот, с чьей стороны Сюн Юань не ожидал нападения.

Слова Лю Суна прямо говорили о том, что Сюн Юаня убил Инь Цзянь. Эти доводы звучали вполне убедительно: с момента, как Хань Хао добрался до места, где был расположен прибор, прошло некоторое время, прежде чем Инь Цзянь занял свою позицию. За этот отрезок времени он мог совершить убийство. Еще больше подозрений вызывали непонятно откуда взявшиеся следы крови на селекторе.

Но, несмотря на эти странные обстоятельства, обвинять Инь Цзяня в убийстве Сюн Юаня было все-таки слишком смело. Цзэн Жихуа, который никогда за словом в карман не лез, непонимающе затряс головой.

— Как… как это возможно? Может, следы крови были на нем еще до этого? Почему ты так уверен, что их оставил именно Инь Цзянь?

— По дороге туда я сидел за рулем и отчетливо помню, что тогда следов крови на селекторе еще не было, — уверенно заявил Лю Сун. — А когда проходил мимо нашей машины, то случайно увидел следы через стекло.

— Все было совсем не так, как ты тут выдумал! — внезапно повысил голос Хань Хао. Похоже, он пришел в дикую ярость, возмущенный подобными обвинениями со стороны Лю Суна. Тот сразу присмирел под грозным взглядом начальника и нервно облизнул губы, растеряв весь свой боевой пыл.

Хань Хао глубоко вздохнул, успокаиваясь, после чего пояснил:

— Когда Инь Цзянь довез нас до больницы, то забыл перевести селектор коробки передач в положение «стоп», сразу выпрыгнув с водительского кресла и поспешив помочь нам вытащить Сюн Юаня с заднего сиденья. Когда я обнаружил это, то протянул руку и перевел ручку в нужное положение. Поэтому если там и остался отпечаток руки со следами крови, то, должно быть, его оставил я.

Цзэн Жихуа, с облегчением выдохнув, попытался сгладить напряжение:

— Видишь, Лю Сун, это всего лишь недоразумение. Ты слегка перенервничал ночью, потому и бросаешься в крайности.

Казалось, Лю Сун хотел добавить что-то еще, но так и не решился.

— Ладно, — уже более мягким тоном добавил Хань Хао. — Я могу понять твои чувства. Смерть командира Сюн Юаня стала большим горем для всех нас. Но ты не должен без веских на то оснований подозревать своих коллег. Никто из нас не ставит под сомнение способности командира Сюн, но наш противник… Его коварство и жестокость не знает предела. Даже представить себе сложно, как далеко он готов зайти. Возьмем, к примеру, убийство Хань Шаохун. Все мы дружно считали, что у него нет ни единого шанса, и все-таки он смог осуществить задуманное. Также соглашусь, что оставлять командира Сюна в одиночестве было… мда. В общем, основную ответственность за провал этих двух операций должен понести я.

К концу фразы Хань Хао понизил голос почти до шепота. Его мрачный настрой передался всем присутствующим. Лю Сун опустил голову, едва сдерживая слезы.

— Для себя я решил: когда мы доведем до конца это дело, я тут же покину пост начальника уголовного розыска и уйду из полиции, — продолжил свою речь Хань Хао. На этом моменте у него дернулся глаз, голос вновь наполнился силой и решимостью. — Но до этого я непременно должен разыскать этого типа и лично арестовать его, чтобы он понес заслуженное наказание!

Своими словами Хань Хао, похоже, удалось поднять боевой дух своих коллег. Инь Цзянь и Лю Сун воодушевленно подняли головы, Цзэн Жихуа расплылся в улыбке. Только Ло Фэй так и сидел с нахмуренным лбом, погруженный в раздумья.

— Итак, нас ждет новая схватка. Надеюсь, нам удастся переломить ход игры и поставить точку в этом расследовании! — Хань Хао медленно обвел взглядом всех присутствующих. — Перейдем к распределению обязанностей. Лю Сун, ты с другими бойцами спецподразделения сразу отправляйтесь в бизнес-центр «Лунъюй» и обеспечьте защиту Дэн Хуа. Офицер Ло, вы тоже можете присоединиться к их группе и помочь Лю Суну в его миссии.

— Слушаюсь! — звонко откликнулся Лю Сун.

Ло Фэй же не проронил ни слова. Хань Хао недоуменно свел брови.

— Офицер Ло, у вас есть возражения?

— А?.. Что? Нет, возражений нет, — Ло Фэй резко очнулся от своих размышлений, бросил быстрый взгляд на Инь Цзяня, потом на Лю Суна. — Я буду содействовать офицеру Лю в выполнении поставленной задачи.

— Отлично, выдвигайтесь на место прямо сейчас. — Хань Хао обернулся к Цзэн Жихуа. — Тебе лучше остаться в штабе; будешь нашим связистом и ответственным за информационную поддержку.

— Хорошо, — Цзэн Жихуа кивнул, ничуть не удивленный отведенной ему ролью. Как технический специалист, он практически никогда не привлекался к оперативной работе.

Распределив обязанности между другими членами следственной группы, Хань Хао напоследок обратился к своему помощнику:

— Ты пойдешь со мной на внутреннее совещание отдела уголовного розыска. Нам нужно разработать детальный план операции, после чего мы поспешим на место действия в качестве подкрепления.

Инь Цзянь безмолвно смотрел на своего начальника. Короткий обмен взглядами — и оба поняли, что им предстоит непростой разговор.

25 октября, 9:15

Сделав все необходимые приготовления, Лю Сун и Ло Фэй в сопровождении шести опытных бойцов спецподразделения мчались на всех парах к бизнес-центру «Лунъюй». Эти шестеро принимали участие в операции по защите Хань Шаохун. Тогдашний провал, а теперь еще и убийство командира стали для каждого из них личным вызовом. Их переполнял праведный гнев.

Ло Фэй сидел возле Лю Суна. Недавний спор на совещании заронил в его душу сомнения, но царившая тогда атмосфера не располагала к тому, чтобы их высказать. Теперь, пользуясь тем, что они с Лю Суном были в машине одни, офицер Ло решил обсудить волнующие его вопросы.

— Сун, я хочу кое о чем расспросить тебя… — Он легонько сжал локоть парня, привлекая внимание.

Лю Сун, оторвавшись от разглядывания городских пейзажей за окном, обернулся.

— О чем же?

— По заявлению Хань Хао, он прикасался к селектору коробки передач, когда вы приехали к больнице. Ты в тот момент был в машине; можешь припомнить, видел ты это или нет?

Лю Сун покачал головой:

— Я такого не помню, но не могу быть уверен до конца… Я был занят тем, что вытаскивал тело Сюн Юаня из машины, и не особо следил за действиями остальных.

Ло Фэй понимающе склонил голову. Что и говорить, Лю Сун тогда был на грани нервного срыва, разрываемый болью, отчаянием и жаждой мести. Куда ему было в таком состоянии примечать то, что происходит вокруг…

— Вы тоже полагаете, что все это слишком подозрительно? Возможно, Хань Хао покрывает Инь Цзяня? — не сдержал любопытства Лю Сун, заметив задумчивый вид своего однокашника.

Ло Фэй знал, что он парень прямодушный и спрашивает без всякой задней мысли, а потому не стал отмалчиваться и откровенно заявил:

— Я полностью согласен с твоим заключением — трудно представить, чтобы командир Сюн мог так просто дать перерезать себе горло. Но, хотя вся эта история выглядит крайне подозрительно, у нас нет ни одной неопровержимой улики. Поэтому я не стал ничего говорить на совещании. Если он все-таки невиновен, а мы обвинили бы его в такой напряженный момент, то ничем хорошим это не закончилось бы.

Лю Сун сокрушенно вздохнул.

— Я тоже не хотел бы разлада в команде.

— Есть один способ, как можно проверить слова Хань Хао, — Ло Фэй неожиданно хлопнул собеседника по плечу. — Но для этого мне понадобится твоя помощь.

В глазах Лю Суна сверкнула надежда.

— Какой же?

— Если Хань Хао сказал правду, то кровавый отпечаток пальцев на селекторе должен принадлежать ему. Если же он соврал, то их оставил Инь Цзянь. Это любому понятно.

Лю Сун понуро покачал головой.

— Мне это тоже сразу пришло на ум… Но дактилоскопическая экспертиза в нашем случае не вариант. Ее проводят в лаборатории следственного отдела, которая подведомственна Хань Хао, как начальнику уголовного розыска. К тому же, кроме вас, никто не поддержит мою версию.

— Можно обойтись и без дактилоскопической экспертизы, — с легкой улыбкой заметил Ло Фэй. — Нам всего лишь потребуется, чтобы один из твоих друзей подошел к машине и заглянул внутрь.

— И что он сможет увидеть? — не понял эту задумку Лю Сун.

— Он увидит, остались ли до сих пор следы крови на селекторе или нет. — Ло Фэй сделал паузу, предоставив возможность Лю Суну самому догадаться, в чем состоит суть. Потом все же сжалился и объяснил: — Если следы крови по-прежнему там, то это означает, что Хань Хао и Инь Цзянь абсолютно не переживают, что кто-то побежит искать доказательства, проверяя данную версию. А это с большой степенью вероятности укажет на то, что наши подозрения беспочвенны. Если же следов крови не окажется, то напрашивается следующий вывод. В такой экстренной ситуации они все же нашли время, чтобы уничтожить улики, — и это многократно усилит подозрения насчет их причастности.

— Превосходно! В этом есть резон. — Лю Сун бросил восхищенный взгляд на Ло Фэя, вынул мобильный телефон и стал просматривать список контактов, раздумывая, к кому из друзей можно обратиться с подобной просьбой.

* * *

В то же время в кабинете начальника угрозыска друг напротив друга сидели Хань Хао и Инь Цзянь. В комнате повисла гнетущая атмосфера; воздух потяжелел настолько, что казалось, его можно было потрогать руками.

— Я пойман за руку, да? Следы крови на моих пальцах выдали меня.

— Да.

— Спасибо. Без поддержки на совещании мне пришлось бы худо.

— К чему эти благодарности? Я протянул руку помощи, но сам не знаю, правильно ли поступил.

— Эх… Во многих ситуациях не существует однозначного ответа на этот вопрос. Все так запуталось, совершенно запуталось…

— Зачем? Зачем было идти на такое?

— У меня не было другого выбора.

— Он заставил тебя угрозами?

— Можно сказать, что да… Простая оплошность влечет за собой одну грубую ошибку за другой, затягивая в пропасть все глубже и глубже… Стоит один раз оступиться, как встаешь на путь, с которого уже нет возврата.

— Это необходимо прекратить.

— Нет, я уже не могу остановиться! У меня остался единственный выход: я должен прикончить его собственными руками.

— Я настаиваю. Иначе вся операция окажется под угрозой срыва из-за одного человека. Следует отказаться от участия в ней. Можно придумать уважительный повод.

— А как быть с тем, что уже случилось?

— Сам не знаю. Пока не решил. Может быть, я буду и дальше держать это в тайне, совершив тем самым самую большую ошибку в своей жизни…

25 октября, 9:30

Лю Сун, Ло Фэй и бойцы спецотряда примчались к бизнес-центру «Лунъюй». Му Цзяньюнь уже поджидала их в холле на первом этаже.

Охранник и девушка-администратор привычно не дали им пройти дальше в служебную зону. Не сработало даже удостоверение полицейского, которое предъявил Лю Сун, что не на шутку удивило оперативников.

— Сейчас вы прочувствовали на себе манеру игры Мэра Дэна, — прокомментировала Му Цзяньюнь с невеселым смешком. — Мне уже довелось пройти через это чуть раньше. Чтобы увидеться с ним, нам прежде придется потребовать у администратора связаться с его помощником, братцем Хуа.

Они спешили сюда специально ради обеспечения безопасности этого человека и явно не ожидали такой холодный прием. Лю Сун почувствовал раздражение, тут же проступившее на его лице. Однако Ло Фэй смотрел на ситуацию под другим углом.

— И хорошо, что так, — прокомментировал он. — Раз даже нам не так-то просто пробиться на встречу с ним, то и убийце будет в разы сложнее осуществить задуманное.

— Это вы еще не видели все меры безопасности, принятые в здании. У него даже при входе в кабинет установлен металлодетектор. Если б он все время проводил только в этом здании, никуда не выходя, то даже самому искусному убийце не удалось бы подкрасться к нему, — шутливо произнесла Му Цзяньюнь. — Но сегодня он собирается улетать в Пекин вечерним рейсом, время вылета — двадцать сорок

Ло Фэй мысленно кивнул, размышляя про себя: «Очевидно, убийца откуда-то проведал о планах Дэн Хуа и потому назначил именно этот день сроком исполнения приговора. Опять же, аэропорт — место скопления народа, которое никак не миновать. И дураку ясно, что именно там состоится решающая схватка с преступником».

В этот момент у Лю Суна зазвонил мобильный телефон, и он отошел в сторонку, чтобы спокойно поговорить. Ло Фэй же вспомнил другой момент, который хотел бы прояснить.

— Как вы очутились здесь еще до всех этих событий? — обратился он к Му Цзяньюнь.

— У меня появилась новая зацепка, — с легким самодовольством ответила она. — Насколько можно судить, полученная информация не подвела.

«Новая зацепка?» Ло Фэй моментально подобрался и уже собрался было расспросить коллегу поподробнее, как к ним подлетел взбудораженный Лю Сун.

— Тот кровавый отпечаток пальцев исчез! — выпалил он в лицо Ло Фэю. — Они и впрямь стерли его!

Ло Фэй внутренне напрягся. Наконец у него в руках появился реальный факт, подтверждающий собственные подозрения. С другой стороны, дальнейшие шаги могли поставить его в крайне неудобное положение.

— Что нам теперь делать?

Лю Сун смотрел на своего старшего коллегу с напряженным ожиданием. Хотя они были знакомы друг с другом всего ничего, он уже успел проникнуться к начальнику угрозыска из Лунчжоу необъяснимым и абсолютным доверием. Во взгляде стоявшей рядом Му Цзяньюнь читалось полное непонимание того, что сейчас происходит.

Несколько секунд Ло Фэй напряженно размышлял, после чего поднял взгляд на своих коллег.

— Нужно доложить об этом вышестоящему руководству. Вы сможете по своим каналам выйти на нужного человека? Необходимо связаться с тем, кто не покровительствует Хань Хао.

— Я могу попробовать, — Му Цзяньюнь пока не понимала, о чем идет речь, так что отделалась уклончивым ответом. — В любом случае сначала расскажите, в чем, собственно, дело.

Однако не успел Ло Фэй начать фразу, как к ним подошел молодой мужчина высокого роста. Му Цзяньюнь он уже был знаком — братец Хуа, личный телохранитель Дэн Хуа. Она была вынуждена отложить на время обсуждение этой интригующей темы и кратко представить их друг другу.

— Вы, я так понимаю, Ло Фэй? — Братец Хуа пожал руки прибывшим полицейским и остановил свой взгляд на сразу заинтересовавшем его мужчине.

Ло Фэй почувствовал себя довольно неуютно под его изучающим взглядом. В некотором удивлении он задал встречный вопрос:

— Вы знаете, кто я?

— Начальник Дэн хотел бы увидеться с вами. Прошу следовать за мной. Что касается остальных, — произнес он безразличным тоном, — подождите пока в вестибюле. Когда сюда прибудет глава следственной группы Хань Хао, начальник Дэн пригласит его на личную встречу, чтобы обсудить совместные действия по обеспечению своей защиты. Так он распорядился.

Му Цзяньюнь уже была морально готова к таким заявлениям и восприняла ситуацию спокойно, тогда как для Лю Суна это стало настоящим испытанием на выдержку и самообладание. Уязвленный подобной надменностью и высокомерием, он с трудом подавил вспышку раздражения и лишь негодующе фыркнул, выказывая свое отношение к происходящему. Они находятся здесь с вполне понятной миссией, и лишние конфликты ни к чему.

— Можете подождать пять минут? Нам с коллегами нужно обсудить один важный вопрос, — обратился к телохранителю Ло Фэй.

— Нет, у начальника Дэна к вам разговор, не терпящий отлагательств. Я вынужден настаивать, офицер Ло, чтобы вы поднялись к нему прямо сейчас. Ваше дело может и потерпеть; сможете обсудить его, как только вернетесь. — Братец Хуа сохранял ровный тон, облекая в вежливые формулировки по сути ультимативный приказ. Должно быть, проведя так много лет бок о бок с Дэн Хуа, он постепенно перенял его привычки.

Ло Фэй прикинул в уме, рассудив, что короткий визит к Мэру Дэну погоды не делает. Приняв для себя решение, он обернулся к Лю Суну со словами:

— Что ж, я ненадолго отлучусь. Ничего не предпринимайте без меня. Все обсудим после моего возвращения. Никаких опрометчивых действий до этого момента! Все гораздо сложнее, чем ты можешь представить.

Лю Сун кивнул несколько раз, признавая его право командовать.

Ло Фэй перевел взгляд на Му Цзяньюнь и с нажимом повторил:

— Дождитесь моего возвращения.

После этого он последовал за телохранителем к лифтам, которые находились сбоку, с восточной стороны вестибюля.

Пока они поднимались на нужный этаж, братец Хуа успел по рации доложить своему начальнику, что они с Ло Фэем скоро прибудут. В ответной реплике Дэн Хуа сквозило явное нетерпение, словно он кровь из носу хотел увидеться с этим человеком.

Как удалось разузнать его личному помощнику, войдя в состав специальной следственной группы, Му Цзяньюнь общалась с двумя очевидцами трагических событий восемнадцатилетней давности, одним из которых был Ло Фэй. Когда братец Хуа представил результаты расследования начальнику, тот сразу предположил, что, скорее всего, осведомителем Му Цзяньюнь был Ло Фэй. И тут искомый субъект сам заявился в офис, значительно упрощая его задачу…

Через несколько минут раздался стук в дверь, оповещая хозяина кабинета о прибытии посетителя. Получив разрешение войти, братец Хуа провел Ло Фэя внутрь. Пройдя несколько шагов, тот изумленно замер, пораженный огромными размерами помещения, пышностью и оригинальностью интерьера, — собственно, как и любой посетитель, впервые оказавшийся в этом кабинете. Впрочем, Ло Фэй быстро взял себя в руки и занял кресло напротив Мэра Дэна. Братец Хуа занял место возле своего начальника, вытянувшись по стойке «смирно».

— Ло Фэй, офицер Ло… — Дэн Хуа, нисколько не скрываясь, смерил гостя оценивающим взглядом, а затем слегка наклонил голову в знак приветствия. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, — Ло Фэй скопировал его уверенную позу, выпрямившись на стуле, и ответил таким же кивком.

— Вы начальник отдела уголовного розыска Лунчжоу; что же привело вас сюда? — резким и даже враждебным тоном спросил Дэн Хуа, глядя прямо в глаза собеседнику.

— Я получил письмо, написанное от лица Эвменид. — Ло Фэй спокойно встретил взгляд хозяина кабинета, ничуть не робея перед ним.

— От Эвменид? — продолжил выпытывать Дэн Хуа. — И почему вдруг убийца написал вам письмо?

— Вам тоже пришло письмо от Эвменид. И что? Вы можете сказать, почему он это сделал?

Дэн Хуа негромко хмыкнул, растянув губы в притворной улыбке.

— Похоже, у нас с вами немало общего. Нам обоим пришли письма от Эвменид. А те двое, кто первым получил от него «Извещения о вынесении смертного приговора» восемнадцать лет назад, были нашими лучшими друзьями.

— Нашими лучшими друзьями? — Когда Хань Хао кратко описывал личность и статус будущей жертвы, то ни словом не обмолвился о его прошлом, поэтому Ло Фэй невольно удивился, когда речь зашла об этом. Несколько секунд он молча сидел в прострации, пока его не осенило.

— Неужели вы были лучшим другом Сюэ Далиня?

Дэн Хуа хмыкнул. Очевидно, такая реакция Ло Фэя стала для него сюрпризом. Он продолжил расспросы:

— Вы разве не слышали о нашумевшем деле номер триста шестнадцать о торговле наркотиками, раскрытом восемнадцать лет назад?

— Слышал. Это дело стало настоящей легендой у здешних полицейских, — без раздумий ответил Ло Фэй. — В то время я еще был курсантом полицейской академии, и на нашей кафедре криминалистики только об этом и говорили. Это наглядный образец раскрытия преступления благодаря двойному агенту.

От таких слов Ло Фэя на лице Дэн Хуа появилась искренняя улыбка, что случалось крайне редко. Свое участие в этом деле он считал достижением, которым гордился больше всего в своей жизни. Можно сказать, оно сыграло переломную роль в его судьбе. Даже спустя восемнадцать лет лучшие представители молодого поколения оперативников угрозыска рассказывают об этом деле с восхищением. Осознание этого доставило Мэру Дэну неописуемое наслаждение, которое разлилось по его телу теплой волной.

— Собственно, я и был тем осведомителем. В то время меня звали Дэн Юйлун. — Дэн Хуа приподнял уголки губ, приняв оживленный и даже отчасти загадочный вид. — А в какой степени это дело можно считать образцовым, вам не узнать никогда.

Ло Фэй даже оторопел от изумления. Он никак не предполагал, что сидящий перед ним Дэн Хуа вдруг окажется тем самым «героем-одиночкой», Дэн Юйлуном, чье имя в те годы не сходило с уст полицейских. Пытливый ум офицера сразу начал выстраивать логическую цепочку. Сюэ Далинь был убит восемнадцать лет назад, сейчас пришла очередь Дэн Хуа получить «Извещение», причем оба участвовали в деле № 316 о торговле наркотиками… Может ли это все быть неким образом взаимосвязано?

— Вы были знакомы с Бай Фэйфэй? — закинул новую удочку Дэн Хуа.

— Бай Фэйфэй?.. — Это имя показалось Ло Фэю смутно знакомым. Он ненадолго задумался, сосредоточенно сведя брови, пока нужное воспоминание не всплыло из глубин памяти. — Так звали бывшую девушку Юань Чжибана. В отправленном ему «Извещении о вынесении смертного приговора» в графе «преступление» был указан его проступок в отношении нее.

Дэн Хуа, который все это время не сводил пристальный взгляд с лица Ло Фэя, теперь наконец-то расслабился и вздохнул с облегчением.

— Хорошо. Офицер Ло, наш разговор на этом окончен. Был очень рад побеседовать с вами, — прямо заявил он об окончании аудиенции. Однако, по сравнению с недавней беседой с Му Цзяньюнь, сейчас его тон был намного любезнее.

— Окончен? — переспросил Ло Фэй в полном замешательстве. Дэн Хуа так настойчиво приглашал его к себе; неужели все это было нужно ради пары несвязных вопросов? Что это значит?

— Да, — подтвердил Дэн Хуа, бросая взгляд на наручные часы. — На десять часов у меня назначено совещание со старшими менеджерами компании. Осталось всего пять минут; я должен поспешить в конференц-зал, который расположен рядом.

Ло Фэй машинально бросил взгляд на свои часы и не удержался от замечания:

— Ваши часы спешат. Сейчас ровно без десяти десять.

На лице Дэн Хуа вновь появилась улыбка.

— У меня сложилась привычка: мои часы всегда переведены на пять минут вперед. Таким образом, даже если я опаздываю куда-нибудь на пять минут, то в итоге прихожу вовремя.

Это и в самом деле была полезная привычка, множество успешных людей ей следовали. Но Ло Фэй, как следователь, давно взял за правило проверять, чтобы на его часах всегда было правильное время, секунда в секунду.

И тут его пронзило внезапной догадкой. Все стало на свои места. Он сидел как громом пораженный, словно впал в какой-то транс.

— Офицер Ло. — Братец Хуа выступил вперед. — Вы можете идти. Вы же хотели что-то обсудить со своими коллегами.

— Точно, мне пора бежать!.. Пора бежать! — Он резко вскочил со стула и стремительным шагом покинул кабинет, уже в коридоре перейдя на бег.

— Что это с ним? — Братец Хуа проводил удивленным взглядом спину Ло Фэя.

Дэн Хуа тоже озадаченно покачал головой, после чего обернулся к своему помощнику:

— Так или иначе, мы выяснили, что он не тот, кто нам нужен.

Братец Хуа догадливо кивнул, уловив ход мысли своего начальника.

— Осталось проверить только одного человека. Наши ребята под руководством братца Шэна полчаса назад выдвинулись к нему. Можно рассчитывать, что очень скоро мы получим от них информацию.

— Братец Шэн второй после тебя, кто действительно что-то стоит. Надеюсь, он меня не разочарует. К тому же ему достался беспомощный калека, который до сих пор держится лишь на честном слове… — С этими словами Дэн Хуа поднялся со своего стула. — Ладно, пока отложим эту тему. Следуй за мной в конференц-зал.

Двое мужчин проследовали в соседний кабинет на совещание. А в этот момент Ло Фэй уже спустился на лифте в вестибюль на первом этаже. Му Цзяньюнь и Лю Сун, заметив появление коллеги, тут же плотно обступили его.

Му Цзяньюнь сразу насела на него с расспросами:

— Ну что? О чем вы говорили?

Лю Сун тоже не отставал:

— Офицер Ло, как нам сейчас поступить? Не теряя ни минуты, попробовать связаться с начальником Управления или с начальником Департамента общественной безопасности? — Для себя Лю Сун уже решил, что Инь Цзянь точно причастен к убийству Сюн Юаня, и ему не терпелось как можно скорее арестовать его, чтобы докопаться до правды.

— Нет, у меня сейчас нет времени на разговоры, — срывающимся от одышки голосом выпалил Ло Фэй, явно еще не отойдя от быстрого бега. — Возникли непредвиденные обстоятельства. Мне придется срочно уехать. Оставляю охрану объекта на вас. Все вопросы обсудим, когда я вернусь.

— Какие обстоятельства? — Му Цзяньюнь за все время знакомства с Ло Фэем никогда не видела его таким встревоженным, отчего ее саму охватило смутное беспокойство.

Лю Сун пораженно застыл, переваривая информацию. Затем продолжил упрямо допытываться:

— Как тогда быть со всей этой ситуацией с Инь Цзянем? Неужели спустим все на тормозах?

В голове Ло Фэй творился полный сумбур. Он заставил себя немного успокоиться и после короткого размышления торопливо ответил:

— Рейс Дэн Хуа вечером без двадцати девять; я постараюсь вернуться до пяти часов. Дэн Хуа нужно лишь безвылазно оставаться в этом здании — и все будет хорошо. Лю Сун, не беспокойся, время терпит, это дело никуда от нас не денется. У меня и правда сейчас нет времени. Еще раз подчеркиваю: ничего не предпринимайте до моего возвращения, понятно?

Его коллеги коротко кивнули в знак согласия, и Ло Фэй почувствовал некоторое облегчение. Верно, он уже своими глазами увидел, как хорошо охраняется Дэн Хуа. Пока тот останется в своем укрытии, у убийцы не будет шансов к нему подобраться. А самому Ло Фэю нужно было срочно поспешить в другое место, откуда, как он считал, брали начало все преступные замыслы в их истории.

Буквально только что ему удалось разгадать эту загадку, не вылезавшую у него из головы. Разница в две минуты, перерыв на восемнадцать лет — все это имело логичное объяснение. Ло Фэй больше не мог медлить ни секунды. Он горел желанием прямо сейчас взглянуть в лицо этому человеку и задать один-единственный вопрос: «Почему?»

Спустя двадцать минут офицер уже был на месте. Тот самый обшарпанный переулок, та самая мрачная лачуга. Но тут его словно окатило холодной водой, вмиг остудив разгоряченное взбудораженное сознание.

Он понял, что опоздал.

Дверь лачуги была распахнута настежь, но внутри никого не было. Когда Ло Фэй зашел внутрь, то обнаружил, что там царит еще больший беспорядок, чем при его прошлом посещении: перевернутая мебель, разорванное в клочья одеяло; сложенный горкой всевозможный хлам и мусор сейчас был раскидан по всей комнате.

Ло Фэй осознал, что не просто опоздал. Он безнадежно опоздал.

Мало того, что этот тип удрал из дома до его прихода, так еще после этого здесь успели побывать другие люди. Они явно намеренно его разыскивали, а не обнаружив, перевернули весь дом в поисках чего-то.

«Куда делся хозяин? И что искали люди, которые были здесь до меня? Нашли ли они то, что искали?» Эти и еще сотня других вопросов роились в голове Ло Фэя. Он тщетно пытался подыскать всему этому рациональное объяснение, но никак не мог составить целостную картину происходящего.

Точно, этот тип знал, что Ло Фэй придет. Когда в прошлый раз офицер высказал свои сомнения относительно двухминутной разницы во времени взрыва, тот сразу понял, что Ло Фэй скоро придет по его душу. И потому заблаговременно сбежал.

«Вполне возможно, этот тип сейчас прячется где-то неподалеку и оттуда наблюдает за мной, втихомолку посмеиваясь», — проскользнула неприятная мысль в голове Ло Фэя.

В следующий момент он выбежал на улицу, водя диким взглядом по сторонам, и громко заорал:

— Где ты? Не хватило духу встретиться со мной?

Случайные прохожие, обернувшись на крик, удивленно воззрились на Ло Фэя как на сумасшедшего.

Конечно, Ло Фэй вовсе не был сумасшедшим. К тому же он угадал верно — этот тип прятался в укромном уголке неподалеку и оттуда следил за своим жилищем. Из окна коридора, находившегося на шестом этаже жилого здания на соседней улице, не только открывался прекрасный обзор; сейчас из него бил слепящий свет. Таким образом, можно было отлично видеть все, что происходило в переулке, тогда как Ло Фэю никак не удалось бы разглядеть прячущегося в доме человека.

Примерно полчаса назад этот человек увидел, как несколько парней в черной форме ворвались в его прежнее жилище, в котором он прозябал много лет. Он знал, кто они такие и зачем пришли. Заметив их, он даже испустил глубокий вздох облегчения. Ведь это резко повышало его шансы на успех.

Да, в данных обстоятельствах он был вынужден пойти на такой шаг. И хоть ему пришлось действовать на скорую руку, похоже, его маневр полностью оправдал себя.

Происходящее несколько выбивалось из его изначальных планов, но это было ожидаемо. Все-таки он схлестнулся с противником, с которым не так-то просто совладать. Можно сказать, тот сам вынудил его пойти на крайние меры.

И этот противник наконец разыскал его жилище. Всё в точности как он предполагал.

— Я ни капли не боюсь встречи с тобой. Здесь просто не слишком удачное место для этого, — пробормотал он про себя. Его голос был хриплым, шершавым, словно наждачная бумага. Затем он, опираясь на костыль и еле передвигая ноги, начал долгий спуск по лестнице.

«Пора заканчивать. Давай вместе сыграем финальные аккорды этой истории», — тихонько вздохнул он про себя. Не важно, какой бы прекрасной ни была мелодия, — без эффектной паузы, заставляющей сердца слушателей трепетать от ожидания и предвкушения, она никогда не станет подлинным шедевром.

## Глава 10


Рождение Эвменид

25 октября, 11:03 Ресторан «Бифанъюань» на улице Синчэн

Улица Синчэн проходила по самому центру индустриального парка Чэнду, где было сосредоточено множество открытых в последние годы высокотехнологичных предприятий. Ресторан «Бифанъюань» находился на южном конце улицы в ста метрах от перекрестка. Заведение было небольшое, но благодаря оригинальному и изысканному дизайну оно пользовалось большой популярностью у сотрудников близлежащих компаний. Было начало двенадцатого, и в ресторан мелкими группами по двое-трое человек уже потянулись голодные посетители.

Как раз в это время порог ресторана переступил необычный гость.

На нем был длинный плащ, широкий капюшон которого полностью закрывал верхнюю часть лица. Нижнюю часть тоже не было видно под белой медицинской маской. С опущенной головой, весь сжавшийся под своим плащом, он походил на какого-то доходягу, который пытается укрыться от непогоды.

По походке посетителя было видно, что он — калека. Тяжело опираясь на костыль, человек с трудом волочил правую ногу по полу. Вот так, скособочившись, он медленно прошаркал в глубь ресторана.

Несмотря на довольно необычное одеяние гостя, молодая официантка по фамилии Хун все же приветливо обратилась к нему:

— Добрый день. Вы будете один?

Однако мужчина, не обращая на нее внимания, продолжил целенаправленно двигаться к столику, стоящему в углу ресторана. Тот пока пустовал, поскольку посетители в первую очередь занимали места с видом на улицу. Но необычный гость почему-то остановил свой выбор именно на нем. Более того, он уселся на стул, стоящий аккурат в самом углу. Схоронившись в этом тесном закутке, мужчина получал прекрасный обзор всего помещения.

Официантка положила перед ним меню, но мужчина легонько оттолкнул его в сторону.

— Я не буду есть, — промолвил он осипшим голосом, натужно выталкивая из себя слова. — Я пришел к хозяйке заведения.

— А по какому вопросу? — Официантка смерила посетителя удивленным взглядом. Тот так и сидел в маске, низко склонив голову, так что узнать, кто он такой, не было никакой возможности.

Гость коротко буркнул в ответ:

— Взыскать долг.

Официантка покачала головой и удалилась, поняв, что своими силами здесь не справится.

Хозяйку ресторана звали Го Мэйжань. Это была молодая, довольно привлекательная женщина двадцати семи лет. По своему характеру она была дерзкой, напористой, из тех людей, которые идут напролом; каждый день до открытия ресторана забегала проконтролировать, все ли готово в зале и на кухне к приему посетителей. Выслушав сбивчивый рассказ официантки, Го Мэйжань тут же вышла в зал и сначала остановилась у барной стойки, вглядываясь в дальний угол. Но, сколько она ни старалась, не смогла припомнить, чтобы ее с этим человеком связывали какие бы то ни было обязательства. Поколебавшись мгновение, она решила подойти и лично все выяснить.

— Господин, вы спрашивали меня? — спросила Го Мэйжань, безбоязненно приблизившись к странному посетителю.

Тот слегка повернулся и бросил на нее быстрый взгляд.

— Я пришел взыскать долг.

Хозяйка беспечно рассмеялась.

— Когда это я успела вам задолжать?

— Вы должны не мне; я пришел от лица другого человека — женщины по имени Сю Юньхуа. — Сказав это, мужчина внезапно поднял голову, впившись красными от злобы глазами в лицо женщины.

Го Мэйжань, переменившись в лице, уже более жестким тоном спросила:

— Кто вы такой?

Мужчина ничего не ответил. Опираясь на правую руку, он резко развернулся и схватил левое запястье Го Мэйжань. Все произошло в один миг — она даже не успела среагировать, только ощутила, как ее руки коснулось что-то холодное. Взглянув вниз, обнаружила, что на ее запястье поблескивает кольцо наручников, а второе кольцо защелкнуто на руке посетителя, сковывая их между собой.

— Что вы делаете? — громко вскрикнула Го Мэйжань, пытаясь резко отвести руку, но мужчина с неожиданной силой потянул ее обратно. От мощного рывка она не удержалась на ногах, завалилась вперед и приземлилась на стул возле посетителя.

— Что… что вам от меня нужно?! — закричала во все горло Го Мэйжань, не на шутку перепугавшись. Сильный страх перевесил нежелание причинить беспокойство другим посетителям. — Скорее, скорее, бегите за помощью!

Стоявшая неподалеку официантка словно очнулась от оцепенения и бросилась на кухню. Посетители ресторана стали с любопытством оборачиваться на крик.

Странный гость продолжил удерживать Го Мэйжань правой рукой; левой же он сначала стянул с головы капюшон, потом неторопливо снял маску, обнажив изуродованное лицо. По залу прокатилась волна испуганных возгласов. Некоторые впечатлительные женщины, закрывая лицо руками, поспешили выбежать прочь, бросив так и не доеденный обед.

Его лицо наводило ужас; оно могло принадлежать скорее чудовищу из кошмаров, чем человеку. Бугристое и обезображенное, неестественно искривленное, сплошь покрытое шрамами, с рассеченной надвое губой, обнажавшей десну, — смотреть на него было невыносимо. И сейчас этот человек с жутким лицом неотрывно таращился на Го Мэйжань. Оголенная десна непрерывно двигалась, придавая ему еще более зловещий вид, словно он хотел вцепиться зубами в сидящую перед ним женщину и разорвать.

— А-а!.. — истерично завизжала Го Мэйжань на одной ноте. — Кто… кто вы, черт возьми, такой? Что вам нужно?

На ее пронзительные крики из кухни выбежали несколько молодых поваров. Впереди всех мчался толстячок со свирепым лицом, сжимавший в руке большой кухонный нож.

Разглядев вблизи лицо возмутителя спокойствия, он немного опешил, но потом пересилил себя, вышел вперед и, размахивая кухонным ножом, угрожающе произнес:

— Чего тебе надо? А ну-ка отпусти нашу хозяйку!

Посетители один за другим стали спешно покидать опасное место, но несколько смельчаков все же остались наблюдать за развитием событий на безопасном расстоянии.

Мужчина ничего не ответил. Он сунул левую руку в карман плаща и вытащил какой-то предмет, зажатый в ладони.

Толстячок, напрягшись, выставил нож перед собой.

— Что там у тебя? Сейчас же дай сюда, — резко прикрикнул он. Затем обернулся к стоящим сзади и громко рявкнул: — Чего вы ждете? Вызывайте полицию!

Странный посетитель искривил искалеченный рот в слабом подобии улыбки, после чего помахал предметом, зажатым в левой руке.

— Я не могу выпустить это из рук.

Пораженный совершенно невозмутимым видом калеки и его передразниванием, толстячок ощутимо напрягся и сглотнул подкативший к горлу комок.

— Что… что это такое?

— Взрыватель бомбы. — С этими словами калека приподнял полы своего плаща. Стало видно, что на его поясе закреплена пластиковая коробка, от которой тянется провод к его руке. Затем он кратко пояснил: — Как только я разожму пальцы, бомба взорвется.

Хотя мужчина произнес это глухим, осипшим голосом, его слова долетели до каждого из присутствующих. В одно мгновение паника и крики захлестнули весь зал. Люди, забыв обо всем, наперегонки ринулись к выходу. Толстячок еще секунду поколебался, но потом все же присоединился к спасающейся бегством толпе.

Не прошло и минуты, как зал ресторана полностью опустел, остались только калека и Го Мэйжань. Та уже дошла до крайней степени отчаяния и теперь сидела с совершенно потерянным видом. У нее даже не осталось сил сопротивляться, она могла только выкрикивать вперемежку со всхлипами:

— Спасите! Спасите!

То же самое время, бизнес-центр «Лунъюй»

Подкрепление в виде Хань Хао и оперативников уголовного розыска прибыло на место, но Инь Цзяня среди них не было видно.

— А где Инь Цзянь? — Лю Сун первым делом попытался найти в толпе прибывших того, кто сейчас занимал все его мысли.

— Хотел бы я знать. — Хань Хао нахмурился. — После окончания совещания он как в воду канул. На звонки не отвечает.

— Он сбежал! Он точно причастен к убийству Сюн Юаня! — запальчиво выкрикнул Лю Сун. — Почему вы не послали полицейских арестовать его?

— Сбежал мой подчиненный или нет — не вам решать. — Хань Хао бросил на него неприязненный взгляд и резким тоном добавил: — Сейчас наша главная задача — обеспечить безопасность Дэн Хуа. Это категоричный приказ вышестоящего начальства. Надеюсь, вы хорошо это понимаете. В противном случае у меня есть все полномочия исключить вас из следственной группы!

Му Цзяньюнь решила вмешаться, пока дело не зашло слишком далеко. Она подошла и потянула Лю Суна в сторону, взглядом намекая, что ему необходимо взять себя в руки. Профайлер пока не знала, в чем кроется причина такой реакции Лю Суна, но была убеждена, что в такой решающий момент все они должны действовать заодно и не отвлекаться на внутренние конфликты.

Лю Сун сделал глубокий вдох, пытаясь подавить вспышку гнева. Он окончательно убедился в своих предположениях: Хань Хао умышленно покрывает Инь Цзяня. Даже сейчас на его бегство он смотрит сквозь пальцы. Однако Лю Сун был вынужден смириться с тем, что на данный момент не в силах повлиять на ситуацию. Тут ему вспомнилась фраза, которую произнес Ло Фэй перед тем, как уйти: «Ничего не предпринимайте до моего возвращения».

Сейчас их первоочередной задачей действительно была защита охраняемого объекта. Исход этой схватки зависел от того, удастся ли им сохранить жизнь Дэн Хуа. Эта мысль отрезвила Лю Суна лучше холодного душа.

К этому времени братец Хуа спустился на первый этаж, получив распоряжение от своего начальника привести к нему Хань Хао, чтобы вместе обсудить план защиты.

Когда Хань Хао уже собирался зайти в лифт, у него внезапно зазвонил телефон. Взглянув на номер, он увидел, что звонили из штаб-квартиры уголовного розыска. Хань Хао принял вызов.

В трубке раздался голос Цзэн Жихуа:

— Начальник Хань, кое-что случилось. — Судя по встревоженному тону парня, речь явно шла не о пустяках.

— Рассказывай.

— В ресторане «Бифанъюань» на улице Синчэн был совершен захват заложника. У преступника на теле бомба, он насильно удерживает хозяйку ресторана.

— С этим пусть разбирается местное отделение. — Хань Хао охватило невольное раздражение. — Сейчас не до этого. Не отвлекай меня по вопросам, не связанным с нашим делом!

— Но этот случай имеет к делу прямое отношение, — с еще большим нажимом произнес Цзэн Жихуа на другом конце линии. — Сотрудники отделения в индустриальном парке уже прибыли на место происшествия и установили первичный контакт с преступником. Тот выдвинул свои требования: он хочет, чтобы с ним встретились три человека.

У Хань Хао уже появились кое-какие соображения, кто бы это мог быть. Он резко спросил:

— Кто именно?

— Му Цзяньюнь, Дэн Хуа и Ло Фэй, — перечислил Цзэн Жихуа, после чего добавил: — Да, кстати, преступник не кто иной, как чудом выживший при взрыве в деле номер четыреста восемнадцать, — Хуан Шаопин.

Хань Хао замер, пораженный. После недолгого, но напряженного раздумья он отдал приказ:

— Срочно свяжись с Му Цзяньюнь и Ло Фэем; пусть они немедленно отправляются на место происшествия.

— А что насчет Дэн Хуа? — задал уточняющий вопрос Цзэн Жихуа.

— Его присутствие там абсолютно исключено, — без колебаний ответил Хань Хао. — Он — тот, кому мы должны обеспечить максимальную защиту. Как я могу позволить, чтобы он отправился в такое опасное место?

— Я могу пойти туда от лица начальника Дэна, — внезапно вмешался в разговор братец Хуа. Очевидно, он прекрасно слышал весь диалог между Хань Хао и Цзэн Жихуа. К тому же Хуан Шаопин был как раз тем, кого он искал, но так и не смог найти.

Хань Хао обернулся к телохранителю и смерил его внимательным взглядом, немало удивленный острым слухом этого человека. Против того, чтобы тот отправился на место происшествия вместо Дэн Хуа, у него не было никаких возражений. Он прекрасно понимал, что все ключевые функции охраны сосредоточены в руках этого человека. Как бы ни менялись обстоятельства, какие бы шаги ни предпринимали другие люди, он должен был охранять Дэн Хуа. От этого зависела его репутация телохранителя и его гарантированный заработок.

11:42. Ло Фэй добрался до ресторана «Бифанъюань»

Сотрудники угрозыска этого района уже оцепили место происшествия. Также учитывая вероятность, что бомба на теле преступника может взорваться, они оградили лентами стометровую зону вокруг ресторана. Несмотря на это, толпа зевак все прибывала и, вопреки уговорам, расходиться не собиралась. Репортеры со всех каналов тоже стекались сюда, спеша занять самое выгодное место для проведения репортажа с места событий.

Ло Фэй показал свое удостоверение офицеру Чэнь, отвечавшему за охрану этого места, однако тот не разрешил сразу направиться внутрь ресторана, поскольку преступник выдвинул требование, что первой на встречу с ним должна пойти Му Цзяньюнь.

Ло Фэй разыскал глазами профайлера, стоявшую неподалеку. Она как раз успела надеть специальный бронежилет, который ей вручили полицейские. Судя по всему, она настраивалась перед встречей с преступником. Ло Фэй подошел к Му Цзяньюнь и легонько похлопал ее по плечу.

Она тут же обернулась и расплылась в улыбке. В такой напряженный момент обычное похлопывание по плечу и улыбка — лучший способ приободрить друг друга.

— Не стоит волноваться, он вам не навредит.

— Нет, я волнуюсь не за себя, — Му Цзяньюнь покачала головой, бросив на Ло Фэя лучистый взгляд. — В самой большой опасности находитесь именно вы. Ведь это вы последним пойдете с ним на встречу.

Ло Фэй криво усмехнулся — никто не мог прочувствовать ту ненависть, которая искрила между ним и тем типом.

Пока он размышлял, погруженный в себя, Му Цзяньюнь уже двинулась ко входу в ресторан.

Чудовищно уродливый мужчина все так же сидел в дальнем углу зала. Для карауливших на улице полицейских это была слепая зона, которая не просматривалась снаружи. Возле него съежилась Го Мэйжань. От панического страха, что бомба может в любой момент взорваться, ее сотрясала крупная дрожь. Услышав, что кто-то зашел внутрь, Го Мэйжань резко подняла голову. На ее лице крупными буквами было написано отчаянное желание выжить.

Мужчина поднял руку, подзывая Му Цзяньюнь подойти поближе. Он был настроен спокойно, даже отчасти доброжелательно.

Му Цзяньюнь подошла и села напротив него и заложницы. Затем подняла взгляд на калеку и спросила:

— Что тебе нужно?

— У меня не было другого пути, — мужчина слегка прищурился. — Только вы можете мне помочь.

— О чем ты?

— Противник добрался до меня. Моей жизни угрожает серьезная опасность. — Калека с трудом выдавливал из себя хриплые, каркающие звуки. — Он обладает страшной силой, мне нечего ему противопоставить. Все, что я могу, — это прятаться здесь, под пристальными взглядами множества глаз. Только так я смогу выжить.

Му Цзяньюнь с сомнением смотрела на собеседника, не зная, верить его словам или нет. Даже если он говорит чистую правду, это не меняет тот факт, что он зашел слишком далеко.

— Тебе незачем убивать ни в чем не повинного человека, — сказала Му Цзяньюнь, указывая на Го Мэйжань. — Отпусти ее. Вокруг собралось так много полицейских; неужели они не смогут защитить тебя?

Го Мэйжань оживилась, услышав эти слова, обернулась и бросила умоляющий взгляд на калеку.

Но его ответ лишил дрожащую от страха заложницу всякой надежды. Он непреклонно покачал головой и произнес:

— Нет, сейчас я никому не доверяю, кроме вас.

Му Цзяньюнь горько улыбнулась. Такое доверие собеседника вызывало у нее смешанные чувства. Она не знала, стоит ли ей чувствовать себя польщенной или сокрушаться по этому поводу. Немного поразмыслив, с серьезным видом произнесла:

— Если уж ты доверяешь мне, тогда отпусти ее, возьми меня в заложницы вместо нее, и я буду рядом.

Но ее предложение было категорично отвергнуто.

— Нельзя! У вас есть более важная задача — вам необходимо как можно скорее разыскать человека, в руках которого сосредоточены все ниточки. Тем самым вы поможете мне избавиться от смертельной угрозы. Я уже говорил: ключ к разгадке кроется в деле номер триста шестнадцать о торговле наркотиками.

— Я сейчас им занимаюсь. — Му Цзяньюнь посмотрела на собеседника прямым, честным взглядом. — Притом я сдержала обещание и никого не посвятила в подробности твоей истории. Возможно, ты слишком себя накручиваешь. Дай мне больше времени — мне уже удалось обнаружить кое-какие зацепки, но нужно еще.

— Нет, я не могу больше ждать. Однако… — Мужчина внезапно перешел на шепот. — Я могу подкинуть вам новые зацепки.

— И какие же? — приободрилась Му Цзяньюнь. Новая информация была именно тем, чего она хотела добиться от собеседника.

Он повернул голову и, бросив на Го Мэйжань суровый взгляд, приказал:

— Достань то, что лежит у меня в кармане плаща.

Перепуганная пленница не осмелилась возразить ему и послушно сунула правую руку в широкий карман. Нащупав какие-то предметы, тут же вытащила их. Ими оказались сложенный конверт и перевязанный пластиковый пакетик. Следуя указаниям мужчины, Го Мэйжань передала второй предмет в руки Му Цзяньюнь.

Пакетик был плотно скручен, не давая разглядеть, что там внутри. Только лишь Му Цзяньюнь потянулась развернуть его, как была остановлена.

— Нет, сейчас нельзя открывать, — строго потребовал калека. — Когда выйдете отсюда — найдете укромное место подальше от любопытных глаз, тогда и откроете. И запомните: вам категорически нельзя показывать то, что внутри, другим людям.

«Что же там за секрет?»

Му Цзяньюнь нахмурила лоб.

— Мне идти прямо сейчас?

— Да, идите. И позовите человека Дэн Хуа, пусть заходит. — Не отрывая взгляда от Му Цзяньюнь, мужчина чуть слышно добавил: — Исход игры будет зависеть от вас.

Под странным взглядом этих налитых кровью глаз Му Цзяньюнь стало здорово не по себе. Немного помедлив, она все же поднялась и направилась к выходу, подчиняясь воле своего собеседника. Поскольку ей вручили новую подсказку, в первую очередь профайлеру не терпелось посмотреть, что же она собой представляет.

Увидев, что Му Цзяньюнь вышла из здания, охраняющий прилегающую к ресторану территорию офицер Чэнь сразу направился к ней.

— Как все прошло? Преступник потребовал что-то еще?

Ло Фэй тоже подошел поближе с крайне заинтересованным видом.

— Он не согласился отпустить заложника… Он хочет увидеться с представителем Дэн Хуа, — расплывчато ответила Му Цзяньюнь, после чего торопливо зашагала прочь сквозь толпу. Сейчас все вокруг кишело полицейскими и репортерами, так что разыскать укромное место здесь было просто невозможно. Она быстро выбежала на дорогу и поймала такси, таким образом избавившись от навязчиво преследовавших ее журналистов.

— Как это понимать? — Обескураженный офицер Чэнь неодобрительно покачал головой.

Ло Фэй тоже был немало удивлен поспешным бегством коллеги. Стоявший чуть поодаль от них весьма внушительного вида мужчина лет тридцати тоже обратил внимание на странную реакцию Му Цзяньюнь, проводив взглядом ее фигуру. На его лице отразилась напряженная работа мысли. Это была правая рука Мэра Дэна — братец Хуа.

Когда Му Цзяньюнь, сев в такси, скрылась из поля зрения толпы, он, уже ни на что не отвлекаясь, надел бронежилет и направился к ресторану «Бифанъюань». А через минуту уже опустился на стул напротив искалеченного мужчины.

— Начальник Дэн не смог прийти на встречу с вами, поэтому его буду представлять я, — произнес братец Хуа. От него веяло невозмутимым спокойствием и непринужденностью, свойственным лишь уверенным в своих силах людям. На его лице не было ни тени волнения или тревоги, невзирая ни на то обстоятельство, что перед ним сидело чудовищно уродливое существо, ни даже на то, что у противника была бомба, которая могла взорваться в любой момент.

— Я знал, что на его приход рассчитывать не стоит. Он уже давно смотрит на людей с высоты своего кошелька. — Калека выглядел ничуть не удивленным тем, кто явился к нему на встречу. Его налитые кровью глаза хитро блеснули, после чего он насмешливо добавил: — Сам братец Хуа почтил меня своим присутствием, а это уже немалого стоит…

— Э? Вы знаете, кто я? — Братец Хуа испытал невольное удивление, но на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Раньше вы носили имя Жао Дунхуа. В раннем возрасте потеряли обоих родителей, а в возрасте пяти лет попали в детский дом. Именно Дэн Хуа взял вас к себе, дал возможность получить образование. Кроме того, он не пожалел денег на ваше обучение, включая навыки рукопашного боя, вождения автомобиля и владения огнестрельным оружием. Вы, как телохранитель, по уровню подготовки ни в чем не уступаете элитным оперативникам. Поэтому неудивительно, что к Дэн Хуа вы испытываете глубокую признательность. Вы неотступно следуете за ним везде и всюду, оберегая его от опасностей. Вы даже считаете его своим отцом. — Хотя сиплый голос калеки резал слух, построение его фраз поражало своей четкостью и логичностью.

Братец Хуа с улыбкой отозвался:

— Я и не думал, что моя скромная персона удостоится такого пристального внимания.

Налитые кровью глаза внимательно наблюдали за собеседником. На секунду в них промелькнуло нечто странное, какая-то нечитаемая эмоция. После короткой паузы мужчина тихо вздохнул.

— В каком-то смысле вы с ним очень похожи.

Братец Хуа не собирался поддерживать разговор на отвлеченные темы. Его взгляд в одно мгновение стал холодным, цепким.

— А что насчет вас? Кто вы такой?

— Кто я — сейчас не важно. Главное — то, какой информацией я владею. — Мужчина не без самодовольства добавил: — Мне известны все грязные тайны дела номер триста шестнадцать о торговле наркотиками.

— Грязные тайны? — Братец Хуа холодно усмехнулся. — Прошло восемнадцать лет, кто поверит в ваши так называемые тайны? В особенности услышанные из уст инвалида…

— Да, на вашей стороне такая неимоверная сила и могущество, что мне просто нечего вам противопоставить, — сказал мужчина, уставившись на собеседника отчужденным взглядом. — Но как насчет той аудиозаписи? Способна ли она подпортить репутацию власть имущим?

У братца Хуа нервно дернулся глаз, а зрачки сузились до размера булавочной головки.

— У меня есть дубликат той записи, — с неким вызовом заявил калека, вскинув голову.

— Вы сейчас рискуете собственной жизнью, жалкой и никчемной. — Взгляд братца Хуа стал ледяным, пробирающим до костей, а в голосе прорезались угрожающие нотки. Сидящая напротив Го Мэйжань, хотя и была лишь невольным свидетелем их противостояния, побледнела от страха.

А вот жуткий монстр рядом с ней ничуть не выглядел испуганным. Из его искалеченной груди вырвался хриплый смешок, напоминающий шипение гадюки.

— Я и так уже инвалид. Последние восемнадцать лет стали для меня настоящим испытанием; я не жил, а ежедневно боролся за выживание. А все ради того, чтобы в один прекрасный день увидеть, как вскроется вся правда о деле номер триста шестнадцать. Я уже потерял всякую надежду, но недавно мне повстречался человек, которому я смог доверить эту нелегкую миссию. Она предприимчива и настроена решительно, к тому же у нее хватит смелости, чтобы разоблачить эту скрываемую много лет тайну. Я верю в эту женщину. Даже если я умру, она сможет осуществить мою заветную мечту за меня.

— Вы передали дубликат ей? — Лицо братца Хуа закаменело. Он вспомнил, как странно вела себя Му Цзяньюнь сразу после беседы с этим типом. Вспомнил пластиковый пакет, который она сжимала в руках…

Мужчина лишь хмыкнул в ответ. Он прекрасно понимал, что молчание подчас говорит лучше всяких слов.

Братец Хуа резко вскочил на ноги, впившись взглядом в собеседника, и процедил сквозь зубы:

— Ты не только сам ищешь смерти, но и ее тянешь за собой в могилу!

Выпалив эти слова на одном дыхании, он ринулся прочь из ресторана.

Стоящий снаружи офицер Чэнь вновь оказался в крайне неловком положении: уже второй человек, выйдя на улицу после встречи с преступником, полностью игнорирует любые его, Чэня, вопросы и, занятый своими мыслями, быстро покидает огороженную территорию.

Несколько молодых людей в это время стали выбираться из толпы и вскоре собрались вокруг братца Хуа. Внимательно выслушав его распоряжения, они разбились на команды по два-три человека и, запрыгнув в легковые автомобили, помчались в том направлении, в котором исчезла Му Цзяньюнь.

Проследив за отъездом братца Хуа и его парней, Ло Фэй непроизвольно сделал глубокий вдох. Наконец настала его очередь идти на встречу с этим типом.

Он не стал надевать бронежилет. Какие-то особые предосторожности были уже ни к чему. Да и потом, чем ему поможет легкий бронежилет, окажись он в эпицентре мощного взрыва? Наденет он его или нет — результат все равно будет один.

Вот так, без всякой защиты, Ло Фэй зашел в ресторан.

Калека уже ждал его, испытывая при этом смешанные чувства. Завидев в дверях его фигуру, он скривил рот в горькой усмешке.

Взгляд Ло Фэя задержался на уродливом лице мужчины. Он напряг память, пытаясь воскресить в своей голове образ из прошлого и сопоставить с тем, что он видел сейчас. Но, как ни старался, ничего не получалось. Тот взрыв до неузнаваемости обезобразил его лицо, сделав из привлекательного и незаурядного парня жуткого монстра, на которого и смотреть-то страшно.

Ло Фэй так никогда и не узнал бы, кто этот человек на самом деле. Но нестыковка во времени взрыва в конечном счете привела к разгадке тайны его личности. И пусть никто из его коллег, включая Му Цзяньюнь, не согласился с тем, что разница в две минуты действительно существовала, Ло Фэй все же был убежден: за этой нестыковкой, которой просто не должно было быть, кроется что-то важное. Он даже какое-то время тешил себя мыслью, что Мэн Юнь не погибла при том взрыве, но слепок зубов из архива Контрольного центра судебной медицины не только развеял его надежды на корню, но и напустил еще больше туману.

В полицейском рапорте было указано, что взрыв произошел в 16:13, но звук взрыва, после которого оборвалась связь, Ло Фэй услышал по рации в 16:15. Если эти два события произошли в разное время, то описанный в полицейском рапорте взрыв был настоящим, а вот услышанный Ло Фэем по рации звук вполне мог быть лишь имитацией взрыва. Но была другая загвоздка: вплоть до того момента, когда оборвалась связь, Ло Фэй непрерывно разговаривал по рации с Мэн Юнь. Это породило парадокс, противоречащий всякой логике: Мэн Юнь погибла в 16:13, но каким-то непостижимым образом продолжала общаться с Ло Фэем до 16:15.

Эта явная нестыковка буквально поставила его в тупик. Вчера днем он просидел несколько часов в своем гостиничном номере, ломая голову над этой загадкой, но так и не смог найти этому разумное объяснение. И даже начал сомневаться, не могло ли все это ему просто показаться? Может, он напрасно так уверен в собственной непогрешимости? Может, этой разницы в две минуты и не было вовсе?

И только сегодня Дэн Хуа своим замечанием невольно подкинул ему ключ к разгадке, который не только разрешил логическое противоречие, но и помог распутать хитросплетение других обстоятельств дела.

В момент своего прозрения Ло Фэй пожалел, что не додумался до этого раньше.

Человек после своей смерти, естественно, уже не мог ни с кем разговаривать. Но когда исчез сигнал рации, настенные часы в общежитии Ло Фэя показывали четверть пятого.

Этому было только одно объяснение.

Кто-то перевел время на часах!

В те года многое было не так, как сейчас. Висевшие в его комнате часы были механическими, и их требовалось регулярно заводить вручную. Ло Фэй заводил их каждый вечер, сверяясь с сигналом точного времени по радио. Если кто-то заранее перевел часы, еще до трагических событий, он тем самым создал иллюзию временного парадокса. Тот, кто это сделал, явно рассчитывал на то, что его махинации останутся незамеченными. После совершения преступления комната общежития, где висели часы, неизбежно становилась вторым по значимости местом проведения следственных действий и была бы опечатана. Ведь именно там находились важные вещественные доказательства — оставленная Мэн Юнь записка и «Извещение». Ло Фэя, как свидетеля и возможного подозреваемого, должны были надолго задержать в отделении полиции для проведения допроса. К тому времени, как он вновь вернулся бы в общежитие, никем не заводимые настенные часы уже остановились бы. Таким образом, тот факт, что часы были переведены, так и остался бы никем не замеченным.

Только поэтому Ло Фэй был убежден, что взрыв произошел, когда настенные часы показывали 16:15. Только поэтому он изводил себя сомнениями, как могла Мэн Юнь, погибшая при взрыве в 16.13, разговаривать с ним еще две минуты.

Когда Ло Фэй осознал это, в его голове тут же возник следующий вопрос: зачем кому-то понадобилось переводить часы на неправильное время?

Несомненно затем, чтобы ввести его в заблуждение.

Но кто мог это сделать?

На ум пришел самый очевидный ответ.

Юань Чжибан!

Как у соседа Ло Фэя по комнате, у него было больше всех возможностей провернуть это дельце. К тому же Юань Чжибан знал о привычке Ло Фэя ежедневно выставлять точное время на часах. И, что еще важнее, он был единственным, кроме Ло Фэя, кому было известно, насколько точно идут эти часы. Ло Фэй был убежден, что они показывают правильное время, и не стал бы ставить этот факт под сомнение. Даже разница в несколько минут могла полностью изменить его восприятие.

Но для чего это было нужно Юань Чжибану?

Если предположить, что за всей этой историей на заброшенном складе стоял Юань Чжибан, то тогда Ло Фэй, сопоставив время взрыва, сразу догадался бы, что его друг не погиб в тот день, а услышанный по рации короткий хлопок был лишь имитацией. Ведь, исходя из разговора с Мэн Юнь, Юань Чжибан находился рядом с ней, скованный наручниками и с закрепленной на теле бомбой. Если бы произошел взрыв, никто из них не смог бы спастись.

Следуя этой логике, фактически имели место два взрыва: один был настоящим, а другой — имитацией. Фальшивый взрыв, понятное дело, должен был произойти до настоящего. Когда Ло Фэй уже пребывал в ложной уверенности, что оба его близких человека погибли, у Юань Чжибана было еще несколько минут в запасе до того, как произойдет настоящий взрыв, за которые он мог избавиться от пут, скрутить Мэн Юнь и сбежать.

В таком случае у Юань Чжибана появлялся мотив для того, чтобы перевести время на часах на несколько минут вперед. Его замысел объяснялся очень просто: скрыть сам факт наличия фальшивого взрыва. У Ло Фэя при взгляде на настенные часы должно было создаться ощущение, что тот случился ровно в ту минуту, когда прогремел настоящий взрыв.

Но, как оказалось, перевод времени привел к созданию иллюзии временно́го парадокса. И Ло Фэй, ориентируясь на то время, которое показывали настенные часы, пришел к выводу, что фальшивый взрыв произошел уже после того, как случился настоящий. То есть Юань Чжибану не удалось навязать иллюзию, что это было одно событие, а не два, что вступало в противоречие с его изначальным замыслом, который предположил Ло Фэй.

Неужели Юань Чжибан не уследил за временем?

Когда Ло Фэй услышал фальшивый взрыв, переведенные вперед часы показывали 16:15. По задумке Юань Чжибана, именно это время Ло Фэй должен был считать временем взрыва, поскольку именно тогда, по его планам, должен был произойти настоящий взрыв.

Однако тот произошел в 16:13.

Разница в две минуты во времени взрыва действительно существовала.

Настоящий взрыв произошел на две минуты раньше, чем планировал Юань Чжибан!

Ло Фэй хорошо знал Юань Чжибана; в характере последнего было продумывать все до мелочей, действовать тонко и выверенно. Если это он стоял за тем преступлением, то преждевременный взрыв бомбы никак не мог быть вызван просчетом с его стороны. К тому же он продумал бы все так, чтобы исключить малейшую вероятность появления неожиданных свидетелей. А в реальности тот бродяга не только смог подсмотреть за происходящим, но и каким-то чудом выжить при взрыве!

Ло Фэй прокрутил в голове множество вариантов развития событий, пока не остановился на самом рациональном: в дело вмешались непредвиденные обстоятельства. Такие, что даже Юань Чжибан, продумывающий все так, что комар носу не подточит, не смог их предусмотреть. Именно они стали причиной преждевременного срабатывания бомбы. А Юань Чжибан, подготовивший все необходимое, чтобы инсценировать собственную смерть, не успел уйти на безопасное расстояние, став тем самым «уцелевшим», изменившись до неузнаваемости.

В то же время из-за этой досадной накладки идеальный план Юань Чжибана дал трещину. Она была практически незаметна для глаза, но ее оказалось достаточно, чтобы Ло Фэй, отталкиваясь от нее, по крупицам составил картину происходящего.

…Ло Фэй шаг за шагом приближался к задвинутому в угол столику, сверля немигающим взглядом сидящего там уродливого монстра. Когда-то они были самыми близкими друзьями, восхищались и дорожили друг другом. И этот человек замыслил убийство его любимой девушки и заставил его мучиться от незаживающих душевных ран долгие восемнадцать лет…

Все то время, пока Ло Фэй шел до столика и садился напротив мужчины, он как загипнотизированный смотрел на калеку, на его обезображенное лицо, словно пытался прочесть на нем ответы на все терзавшие его вопросы. И еще Ло Фэю хотелось увидеть, какие эмоции появятся на этом лице в этот раз — при виде его.

Однако все усилия были напрасны. Налитые кровью глаза калеки тоже неотрывно следили за ним, но само обезображенное лицо, словно покрытое застывшим слоем мертвой кожи, не выражало никаких эмоций. Ло Фэю так и не удалось прочесть по нему, что же испытывает сидящий напротив него человек.

Молчание затянулось. Наконец тот человек заговорил первым. Своим каркающим голосом, резким, невыносимым для слуха, он выдавил:

— Ты ненавидишь меня?

Ненавидишь? Ло Фэй не сразу нашелся с ответом — теперь все было не так просто и однозначно. Когда-то он пылал ненавистью к убийце, ненавидел его всем своим существом за то, что тот лишил его сразу и любимой девушки, и лучшего друга. Но открывшаяся правда заставила его пересмотреть свой однобокий взгляд на произошедшее. Все оказалось намного сложнее.

Ведь именно его лучший друг был виновен в смерти любимой.

В голове Ло Фэя царил полный сумбур. Он был не в состоянии разобраться в своих чувствах и не понимал, как связать воедино слепую ненависть к убийце с четырьмя годами дружбы и бережно хранимой памятью о ней. Смог лишь растерянно пробормотать отзывающееся болью имя:

— Чжибан…

— Ты хорошо знаешь меня. Ты должен понимать, что я вовсе не то исчадие зла, которым все вы сейчас меня видите.

— Не исчадие зла? — стиснув зубы, процедил после долгой паузы Ло Фэй. — Но ты совершил такие страшные преступления, на которые у обычного человека рука не поднимется.

Юань Чжибан медленно покачал головой, словно был в корне не согласен с обвинениями.

— Ты уже восемнадцать лет служишь в полиции, за это время арестовал уйму преступников… Ты должен понимать, что многие из них не обязательно дурные люди. Зачастую они нарушают закон, потому что у них нет иного выбора.

— Почему ты выбрал ее? Почему?!

— Мне был нужен человек, который подтвердил бы мою смерть. Только так я мог и следовать намеченному плану. Когда же до конца осознал, насколько ничтожны мои силы по сравнению с их, и решил бороться до последнего, меня уже больше ничего не удерживало. Я даже решил полностью порвать со своей прошлой жизнью и быть готовым расстаться с ней в любой момент. Естественно, мне тогда было уже все равно, что станет с Мэн Юнь, какие бы отношения вас ни связывали, — произнес Юань Чжибан с поразительным хладнокровием. И закончил безжалостным риторическим вопросом: — Ты считаешь, можно было найти более подходящие кандидатуры, чем вы с ней?

— Ради намеченного тобой плана… — Ло Фэй озадаченно покачал головой. — Чтобы стать так называемыми Эвменидами?

— Ты полагаешь, Эвмениды — это я? — Юань Чжибан еле слышно вздохнул. — Ты ошибаешься. Изначально образ Эвменид был создан именно вами; ты сам являешься их воплощением, и Мэн Юнь тоже… Скажу больше, Эвмениды живут в сердцах многих. В этом мире слишком много зла и несправедливости, вот почему людям необходимы Эвмениды, которые будут с этим бороться.

— Нет, — Ло Фэй стукнул кулаком по столу. — Людям необходим закон.

— Он не всесилен; не всегда обидчика можно наказать по закону. Власть имущие могут поставить себя выше закона, изворотливые преступники могут скрыться там, куда не дотягивается карающая длань закона. — В голосе Юань Чжибана прорезались жесткие нотки. — Эту простую истину я усвоил еще восемнадцать лет назад. Ты же сам все эти годы проработал в уголовном розыске; неужели еще не пришел к тем же выводам? Или будешь упрямо утверждать обратное, вопреки своим понятиям о справедливости, лишь потому, что я лишил тебя любимой девушки?

Ло Фэй не нашелся с ответом. Он был блюстителем закона… но разве за все преступления можно наказать по закону? Разве всегда преступник получает положенное ему наказание? Ло Фэй вовсе не был в этом уверен.

Юань Чжибан резко дернул вверх правой рукой, насильно потянув за собой руку Го Мэйжань. Та сидела с несколько очумелым видом от длительного стресса. Теперь она испуганно встрепенулась и истерически взвизгнула.

— Посмотри-ка на эту женщину, — Юань Чжибан язвительно скривил губы, кивнув в сторону Го Мэйжань. — Раньше она работала простой официанткой в этом заведении. Но, благодаря своей молодости и красивой внешности, ей удалось соблазнить владельца ресторана и увести этого бесхарактерного тюфяка из семьи; тот бросил жену и детей. Вот таким вот нечестным путем простой официантке удалось выбиться в хозяйки.

Ло Фэй перевел взгляд, в котором мелькнуло легкое презрение, на Го Мэйжань. Та, слушая, как Юань Чжибан выставляет напоказ неприглядные факты из ее прошлого, казалась одновременно растерянной и испуганной.

А Юань Чжибан все продолжал рассказывать:

— Если б дело на этом закончилось — еще ладно… Она негодовала, что бывшей жене владельца после развода досталась половина имущества. Поэтому ежедневно звонила, писала сообщения женщине, у которой сама же увела мужа, всячески донимая ее. Если говорить о совсем уж грязных непристойностях, то она даже специально рассказывала интимные подробности их жизни, чтобы досадить ей. Не выдержав позора и унижений, бедная женщина впала в глубокую депрессию и покончила с собой, наглотавшись таблеток.

Ло Фэй вытаращил глаза; презрение в его взгляде сменилось искренним негодованием.

— Ты тоже возмущен, правда? — уловил эти эмоции Юань Чжибан. — Но таких людей, как она, не накажешь по закону. Она совершила страшный проступок, однако это сошло ей с рук. Она купается в любви, украденной у своей жертвы, она проматывает состояние, которое по праву принадлежало жертве. Неужели ты, оказавшись в такой ситуации, столкнувшись с подобным не наказуемым по закону преступлением, не захотел бы, чтобы ее настигло возмездие Эвменид?

На этих словах Юань Чжибан повернулся к пребывавшей в шоке Го Мэйжань.

— Распечатай конверт, — приказал он.

Го Мэйжань не посмела перечить и послушно вскрыла конверт, который не так давно достала из кармана плаща Юань Чжибана. Внутри лежала записка всего из нескольких строчек.


«Извещение о вынесении смертного приговора

Осужденный: Го Мэйжань

Преступление: умышленное убийство

Дата казни: 25 октября

Исполнитель: Eumenides»


— Нет! — Го Мэйжань нутром почувствовала реальную угрозу, которую сулило ей это «Извещение». — Я знаю, что была не права. Я больше никогда так не поступлю… Умоляю вас, умоляю вас обоих… Сжальтесь надо мной на этот раз…

Юань Чжибан бесстрастно указал на Ло Фэя, дернув прикованную наручниками руку Го Мэйжань.

— Спроси-ка этого полицейского, сжалится ли закон над убийцей, который, уже лишив человека жизни, обещает исправиться и не повторять ошибок?

Го Мэйжань прекрасно поняла, что хотел этим сказать собеседник. Она так перепугалась, что не смогла вымолвить ни слова. Ее пробило внезапным приступом дрожи, после которого она безвольно обмякла на стуле. По ее бедрам потекли горячие струйки.

Ло Фэй тяжело вздохнул, пытаясь сосредоточиться и отрешиться от навязываемой Юань Чжибаном точки зрения.

— Эвмениды? Альтернативная закону сила, вершащая возмездие за злодеяния? Да, возможно это утопическая мечта каждого из нас. Однако… — Он покачал головой, глядя на Юань Чжибана. — Нужно быть настоящим безумцем, чтобы решиться на самом деле воплотить эту идею в жизнь! Возьмем нашу с Мэн Юнь идею; это были не более чем хулиганские проделки в нашем с ней состязании. И нам даже в голову не приходило убить кого-то ради возмездия.

— Вам это никогда не приходило в голову, потому что вы никогда не были в такой безвыходной ситуации, в которой оказался я! — Юань Чжибан повысил голос; теперь тот так резал слух, что становилось просто нестерпимо. — Да, у каждого в голове мелькают безумные идеи, но лишь единицы действительно становятся безумцами. И вовсе не оттого, что большинство людей более здравомыслящие, — нет. Просто у них отсутствуют веские причины, чтобы сойти с ума. Но у меня… у меня были на то все основания.

Юань Чжибан снова заговорил спокойно, а его нахмуренный лоб разгладился. Затем он рассказал о драматических событиях восемнадцатилетней давности, вследствие которых из нормального человека стал безумцем.

Как и подсказывал он Му Цзяньюнь, корни этой истории крылись в нашумевшем когда-то деле № 316 о торговле наркотиками. Равно как и то, на что намекнул Ло Фэю Дэн Хуа — большинству людей так никогда и не узнать, в какой степени это дело было «образцовым».

Дэн Хуа, который тогда носил имя Дэн Юйлун, было на тот момент чуть больше двадцати лет. Однако он уже успел проявить свои незаурядные умственные способности, смелость и находчивость — как раз те качества, которые присущи людям, вершащим великие дела. В деле № 316 о торговле наркотиками эти качества сыграли Дэн Юйлуну на руку, раскрыв в полной мере его потенциал и дав возможность урвать свой кусок пирога.

Когда оперативники в штатском окружили место сделки, именно Дэн Юйлун был тем, кто спровоцировал перестрелку между бандитами и полицейскими. Во время перестрелки он успел провернуть два важных дела: во-первых, неожиданно атаковал бандитов со спины, застрелив всех знающих детали сделки наркодилеров; во-вторых, успел припрятать половину всех наркотиков и наличных, которые были принесены для покупки наркотиков.

Хотя Дэн Юйлун тщательно спланировал свои действия и полагал, что он обстряпал все как надо, все же ему не удалось скрыть это от глаз Сюэ Далиня. На второй день после завершения дела тот позвал его к себе в кабинет и учинил допрос. Однако в итоге словесная перепалка закончилась совсем не так, как он ожидал. Возможно, свою роль сыграло то, что Сюэ Далинь не хотел лишаться первоклассного осведомителя, которого сам же и взрастил, или то, что проступок подопечного мог бросить тень на его репутацию, взлетевшую вверх после удачной боевой операции. Так или иначе, подвешенный язык Дэн Юйлуна сделал свое дело — ему удалось убедить Сюэ Далиня не открывать официальное расследование; взамен он дал обещание уничтожить припрятанные наркотики и разделить пополам похищенную сумму.

Но на этом история не закончилась. Наоборот, все только усложнилось, потому что в дело вмешался еще один человек. Этим третьим стала Бай Фэйфэй, выполнявшая обязанности административного помощника Сюэ Далиня. Немногим ранее технический отдел Управления закупил за рубежом партию оборудования для прослушивания; один такой аппарат предоставили Сюэ Далиню, а тот обычно сдавал его на хранение Бай Фэйфэй. Как и всем молодым, ей было интересно поэкспериментировать с невиданной ранее техникой, поэтому она иногда ради забавы включала его. Хотя ее не было в кабинете начальника во время секретного разговора между Сюэ Далинем и Дэн Юйлуном, через включенное подслушивающее устройство ей удалось понять суть разговора и сделать аудиозапись.

Бай Фэйфэй была всего лишь стажером, наивной во многих отношениях девушкой. У нее не хватало житейского опыта для того, чтобы понять, как вести себя в такой непростой ситуации. Обнаружив, что ее начальник, герой, которым она восхищалась, вот-вот пойдет на противозаконную сделку, Бай Фэйфэй пришла в крайнее замешательство. Сразу после ухода Дэн Юйлуна она, недолго думая, направилась к Сюэ Далиню и откровенно призналась, что подслушала разговор. И настойчиво убеждала его одуматься, пока не поздно, и не впутываться в сомнительные дела с Дэн Юйлуном.

Сюэ Далинь не на шутку переполошился, но не показал этого. Вооружившись терпением, он так искусно повел разговор, что Бай Фэйфэй, сама того не ведая, выложила все, что интересовало Сюэ Далиня. Он выяснил, что Бай Фэйфэй услышала этот разговор абсолютно случайно и еще не успела никому об этом рассказать. Сюэ Далинь сделал вид, что внял ее уговорам, и пообещал, как и полагается, сдать все деньги и наркотики полиции, а Дэн Юйлуна наказать самым суровым образом. Бай Фэйфэй была буквально на седьмом небе оттого, что все так разрешилось. Она даже по собственной воле вручила кассету с записью Сюэ Далиню.

Какие соображения руководили его дальнейшими действиями, осталось загадкой. Может быть, во внутренней борьбе победили алчность и честолюбие? Или он снова поддался изощренным уговорам Дэн Юйлуна? Как бы то ни было, Сюэ Далинь в итоге выбрал крайне радикальный способ, чтобы выпутаться из трудного положения, в котором оказался. Два дня спустя Бай Фэйфэй пропала по дороге с работы; позже ее тело нашли в речке в пригороде Чэнду и посчитали, что она утопилась.

Согласно показаниям Сюэ Далиня, непосредственного начальника Бай Фэйфэй, та последнее время была сама не в себе из-за разрыва со своим молодым человеком и даже неоднократно заговаривала о самоубийстве. То, что у нее были проблемы в личной жизни, подтверждали и ее однокурсники. В результате совсем скоро у всех не осталось сомнений о причинах смерти Бай Фэйфэй — она свела счеты с жизнью из-за неразделенной любви.

На голову Юань Чжибана, бывшего парня Бай Фэйфэй, обрушилась волна упреков и обвинений. И только он понимал, что его просто сделали козлом отпущения.

Ло Фэй верно подметил в разговоре с Му Цзяньюнь, что Юань Чжибан умел находить подход к любой девушке; ему нравилось знакомиться с молодыми красавицами. Когда завязывались новые отношения, его намерения были чисты, он испытывал искренние чувства ко всем своим пассиям и от всей души заботился о каждой из них. Но Юань Чжибан был всего лишь двадцатилетним парнем и не слишком ответственно относился к выстраиванию отношений, поэтому к тому времени у него уже было несколько неудачных романов. В наше время никто не обратил бы на это внимания, но в восьмидесятые годы это было чем-то из ряда вон выходящим, в связи с чем он заработал крайне сомнительную репутацию.

Поначалу в отношениях Юань Чжибана и Бай Фэйфэй все шло гладко, но со временем стало очевидно, что они абсолютно не сходятся характерами. После нескольких серьезных споров Юань Чжибан предложил расстаться. Хотя Бай Фэйфэй и не хотелось этого, в конце концов она смирилась с неизбежным. Впрочем, после расставания они не стали врагами, а сохранили хорошие дружеские отношения. Нельзя не признать, что Юань Чжибан обладал особой харизмой. Даже если девушки не могли удержать его, они по-прежнему восхищались им, доверяли ему и даже испытывали признательность. Со всеми своими прежними пассиями ему удавалось поддерживать хорошие отношения.

Поэтому версия о том, что Бай Фэйфэй утопилась из-за неразделенных чувств, могла быть убедительной для кого угодно, но только не для Юань Чжибана. Что важнее, ему не составило труда разобраться в истинных причинах смерти девушки.

Решив, что ей удалось уговорить Сюэ Далиня, она была буквально счастлива. И когда ей захотелось поделиться с кем-нибудь этой радостью, первым, чьё имя пришло в ее голову, стал Юань Чжибан. Она рассказала ему эту историю во всех подробностях, но тогда он не придал рассказу особого значения. Важно понимать, что в то время Сюэ Далинь был кумиром для курсантов полицейской академии. Тогда Юань Чжибан даже немного позавидовал девушке, что ей удалось остановить того за шаг до роковой черты.

Но ход дальнейших событий стал для Юань Чжибана полной неожиданностью. Сначала при странных обстоятельствах погибла Бай Фэйфэй, затем Сюэ Далинь неожиданно обвинил во всем Юань Чжибана. Тут не то что Юань Чжибан, один из самых выдающихся курсантов полицейской академии по специальности ««криминалистика»», а и любой дурак догадался бы, что стоит за всем этим.

Перед Юань Чжибаном встала непростая задача: как ему поступить в такой непростой ситуации?

Хотя к тому моменту они уже расстались с Бай Фэйфэй, он дал себе клятву восстановить справедливость и наказать ее убийцу. Юань Чжибан следовал определенным принципам: если он искренне влюблялся в какую-то девушку, то даже после расставания с ней никогда не забывал данных ей обещаний и не отказывался от их выполнения.

Юань Чжибан когда-то пообещал Бай Фэйфэй, что будет всегда охранять ее. Если девушку кто-то обидит, то он вступится за нее и отомстит негодяям.

Он дал слово — значит, обязательно должен был сдержать его.

Но как?

Первой мыслью Юань Чжибана, как без пяти минут выпускника полицейской академии, было попытаться восстановить справедливость законным путем. Однако все было против него: единственная улика — запись разговора — попала в руки злоумышленнику. Да и что значило его слово против слова Сюэ Далиня, влиятельной фигуры в управлении? Юань Чжибан отчетливо понимал, что, следуя букве закона, он не сможет заставить того понести положенное ему наказание.

Юань Чжибана переполняли гнев и горе, разъедавшие ему душу. Он, будущий блюститель закона, начал серьезно сомневаться во всесильности этого самого закона. Он лично столкнулся с тем, что преступники остались безнаказанными. Что в мире полно зла и несправедливости, до которых не дотягивается карающая длань закона.

Юань Чжибан ни за что не согласился бы отказаться от своих планов мести, но тогда следовало задуматься, как можно воплотить их в жизнь по-другому.

Уважаемый профессор полицейской академии, господин Лю, когда-то сказал: «У гениального следователя, как и у гениального преступника, есть много схожих черт: проницательность, внимание к деталям, склонность к риску, любознательность… Они похожи друг на друга, как две стороны одной монеты. И стремление проникнуть в мысли противника, тайком заглянуть за ребро этой монеты — их самое сокровенное и навязчивое желание, но в то же время и самое невыполнимое».

В тот момент судьба вновь подкинула в воздух «монету» Юань Чжибана, а когда та упала, то некоторое время вращалась на ребре, словно мучительно выбирая, на какую сторону ей лечь, пока в конце концов не упала темной стороной вверх.

Юань Чжибан решил своими силами покарать Сюэ Далиня и Дэн Юйлуна. Он ясно понимал, что это дорога в один конец, обратного пути не будет. Выбрав этот путь, он раз и навсегда переходил на другую сторону: из оперативника угрозыска превращался в преступника.

Неужели ему придется навсегда распрощаться с лелеемой с детства мечтой стать офицером полиции и карать преступников?

Его это абсолютно не устраивало. Он должен был найти способ совместить свои планы мести с желанием выслеживать и карать преступников. Именно в этот поворотный момент ему пришла подсказка, как же это можно сделать.

На эту мысль его навели Ло Фэй и Мэн Юнь.

Эвмениды, вымышленный персонаж, которого придумала Мэн Юнь и чьи проделки в полицейской академии многих переполошили. Шалости Мэн Юнь и Ло Фэя могли быть тайной для всех остальных, но не для наблюдательного и проницательного соседа последнего по комнате. Юань Чжибан использовал образ Эвменид как основу, преобразовав изначальную идею под свои цели и придав ей более серьезный размах. Его Эвмениды превратились из персонажа, ограничивавшегося невинными проделками, в настоящего преступника. Преступника, который живет только ради наказания самых жестоких проявлений зла.

К тому времени Юань Чжибан уже окончательно определился, какой доро́гой пойдет. Первым шагом на его пути была расправа над Сюэ Далинем и Дэн Юйлуном. После этого он решил взять на себя миссию карать отъявленных преступников, словно настоящий страж справедливости и порядка, но делая это уже по ту сторону закона.

Для этого у него было все. За четыре года в полицейской академии он в совершенстве овладел различными знаниями и умениями, в том числе теорией и практикой расследования, навыками рукопашного боя, взрывного дела, взлома замков и вождения нескольких видов транспорта. Благодаря своим врожденным способностям, он мог бы стать одним из лучших полицейских того времени.

Однако Юань Чжибан ясно представлял, насколько трудный и опасный путь его ждет. Убийство Сюэ Далиня само по себе было задачей не из простых, а уж расправа над Дэн Юйлуном — и того больше. За многие годы работы осведомителем, связанной с большим риском, Дэн Юйлун стал хитрым и осторожным, как лиса. Он постоянно был начеку и должным образом заботился о своей безопасности. Все это закрепилось в нем на уровне рефлексов, позволяя выживать в любых условиях. Если б Юань Чжибану не удалось убить его с первой попытки, тот, несомненно, предпринял бы крайне жесткие ответные меры.

Наряду с этим Юань Чжибан понимал, что хотя профессиональные знания и умения будут крайне полезны в его деле, они также могут сыграть и против него. В полиции работает немало опытных следователей, обладающих острым аналитическим умом. Любое проявление Юань Чжибаном профессиональных навыков даст полиции зацепку, по которой его можно будет вычислить. Если на него начнется охота, в какой норе он сможет спрятаться?

Всесторонне обдумав ситуацию, Юань Чжибан пришел к выводу, что существует лишь один способ решить эту задачу: он должен исчезнуть для всех.

Эвмениды должны стать чем-то, чего официально не существует. О них не должно быть никаких записей, ни одного упоминания в документах — ровным счетом ничего, что помогло бы его вычислить. В этом случае ни вездесущая полиция, ни даже самый сильный и могущественный противник ничего не добились бы, охотясь за невидимкой.

Поэтому первое, что ему необходимо было сделать, — это инсценировать свою гибель и перестать существовать для мира.

Для достижения этой цели ему нужны были невольные помощники, которые подтвердили бы его смерть. В то же время он не мог никому рассказать о своем плане.

Самыми подходящими кандидатурами для этого стали Ло Фэй и Мэн Юнь.

Разумеется, прежде всего его решение втянуть этих двоих в игру было вызвано другими, сугубо личными мотивами.

Когда Юань Чжибан окончательно и бесповоротно избрал для себя этот путь, то начал продумывать детали плана и поэтапно приводить его в действие.

Он завязал переписку с выдуманной подругой, намеренно поддерживая в письмах образ законченного негодяя, неразборчивого в отношениях. Кроме того, это был удобный отвлекающий маневр, уводивший полицию в сторону при розыске Эвменид.

Ранним утром 18 апреля 1984 года Юань Чжибан, который к тому времени научился вскрывать любые замки, бесшумно проник в квартиру Сюэ Далиня. Тот еще крепко спал и не почувствовал его вторжения. Юань Чжибан недрогнувшей рукой заколол ненавистного ему человека. Затем отыскал тайник с деньгами, скопленными Сюэ Далинем со взяток и махинаций. Этот капитал Юань Чжибан собирался потратить на скромную жизнь и финансирование дальнейших операций после своего исчезновения.

До обеда он успел припрятать эти деньги и подготовить все необходимое для выполнения плана. Затем мысленно оборвал все ниточки, связывающие его с прежней жизнью. Такова была плата за то, чтобы стать Эвменидами.

После обеда Юань Чжибан сделал вид, что пошел на тайное свидание. Прямо перед этим он перевел настенные часы в их комнате на пять минут вперед. Теперь его план был без единого изъяна, вся последовательность будущих событий стала согласованной по времени. Наряду с этим он положил «Извещение» в карманчик для почты на двери, так что любой вошедший в комнату сразу его увидел бы.

Завершив приготовления, Юань Чжибан вышел из общежития. По дороге ему удалось подстроить «случайную встречу» с Мэн Юнь и «ненароком проболтаться», куда он направляется. Он также «передал» ей просьбу Ло Фэя прийти в общежитие пораньше и подождать его там, а если она куда-то пойдет, то непременно взять с собой рацию. Накануне он смог на время взять эту рацию и вмонтировать туда небольшой заряд взрывчатки, срабатывающий от пульта дистанционного управления, а также опробовал на ней заранее подготовленный источник помех.

Войдя в их комнату в общежитии, Мэн Юнь сразу заметила лежащее на столе «Извещение о вынесении смертного приговора» и, естественно, предположила, что это очередная проделка Ло Фэя. Оставив ему записку, она тут же поспешила на тайное место встречи, о котором «случайно» проговорился Юань Чжибан во время их прошлого разговора. Добравшись до заброшенного склада, обнаружила там Юань Чжибана, прикованного наручниками к железной раме и с закрепленной на теле бомбой.

Тогда на Юань Чжибане уже была одежда, снятая с бездомного, но Мэн Юнь в диком волнении не обратила на это внимания. Она была занята тем, что лихорадочно пыталась связаться с Ло Фэем. Однако рация не могла нормально работать из-за специально наведенных Юань Чжибаном помех. Только когда, согласно его плану, настало нужное время, он убрал эти помехи. Мэн Юнь наконец смогла связаться с Ло Фэем — и состоялся их последний в жизни разговор.

В 16:10, когда Мэн Юнь, следуя указаниям Ло Фэя, уже приготовилась резать провод, Юань Чжибан с помощью пульта дистанционного управления привел в действие заряд, вмонтированный в рацию. Хотя заряд взрывчатки был крошечный, его силы хватило, чтобы вывести из строя рацию и на время оглушить Мэн Юнь.

По своей рации Ло Фэй услышал короткий, почти неуловимый для уха звук взрыва, и сразу после этого связь оборвалась. В тот момент настенные часы в общежитии показывали 16:15.

Юань Чжибан, не теряя времени, взялся за дело. Он быстро подтащил безвольное тело Хуан Шаопина, бездомного, которого он заранее связал и припрятал неподалеку. Затем приковал наручниками Мэн Юнь к Хуан Шаопину и, бросив взгляд на часы, перевел время срабатывания бомбы на 16:15. Таким образом, установленное в ходе полицейского расследования время взрыва уже не расходилось бы с показаниями Ло Фэя. Проделав все это, Юань Чжибан имел чуть больше двух минут на то, чтобы покинуть склад. Этого времени хватило бы, чтобы оказаться на безопасном расстоянии. Если бы взрыв произошел в 16:15, как и было запланировано, то для всех Юань Чжибан навсегда исчез бы из этого мира — и в то же время появились бы Эвмениды.

* * *

Да, это был идеальный план. Ло Фэй был вынужден признать данный факт, выслушав бо́льшую часть истории. Но он также знал, что при реализации этого идеального плана возникли непредвиденные осложнения.

— Что пошло не так? — не удержался от вопроса Ло Фэй. — Что все-таки это было за непредвиденное обстоятельство?

Взгляд Юань Чжибана затуманился; он снова вернулся мыслями в тот день восемнадцать лет назад. Затем поднял глаза на Ло Фэя и коротко бросил:

— Мэн Юнь. — Помолчав немного, предельно серьезно продолжил, с трудом скрывая уважение и даже восхищение: — Я недооценил ее. А она была не из тех, кого можно было сбрасывать со счетов. Мы оба пытались тягаться с ней, но в итоге никому из нас по-настоящему не удалось одержать верх.

— Что… что же она сделала? — У Ло Фэя предательски задрожал голос.

Юань Чжибан, задумчиво прищурив глаза, вновь окунулся в воспоминания. А затем продолжил свою историю, погрузив Ло Фэя в атмосферу давнишних событий.

* * *

На часах было почти 16:13, до установленного Юань Чжибаном времени взрыва оставалось всего две минуты с небольшим. Медлить было нельзя.

Мэн Юнь понемногу приходила в себя после недавнего взрыва. По ее лицу текла кровь, голова гудела, а уши были словно заложены ватой. Но, несмотря на разбитость во всем теле, она быстро приходила в сознание. И пару мгновений спустя увидела, что обстоятельства резко изменились.

Она оказалась скована наручниками с каким-то незнакомым мужчиной. Тот лежал абсолютно неподвижно, и глаза его были закрыты, так что было невозможно понять, мертв он или просто без чувств. Потом ее взгляд выхватил закрепленную на поясе мужчины бомбу. Таймер неумолимо отсчитывал последние минуты до взрыва.

Мэн Юнь предприняла отчаянное усилие и смогла кончиками пальцев дотянуться до бомбы, но и только. Она абсолютно не представляла, как ее обезвредить, к тому же у нее даже не было нужных инструментов.

Времени оставалось всего ничего. Как же ей спастись?

Мэн Юнь подняла голову и быстро осмотрелась. Заметив быстро удаляющийся силуэт, вспомнила то, что происходило перед взрывом. Совсем недавно этот человек был прикован наручниками к раме. Она громко окликнула его:

— Юань Чжибан!

Тот остановился, услышав крик Мэн Юнь, и обернулся, встретившись с ней взглядом. Пару мгновений он хранил молчание; на его лице явственно читались запоздалые стыд и раскаяние.

— Прости, — негромко произнес он, повернулся спиной и поспешил к выходу со склада.

Мэн Юнь в один миг стало все ясно — Юань Чжибан подставил ее.

— Подлец! — во все горло закричала она, испытывая неудержимый гнев и горечь от предательства. — Стой! Посмотри на меня!

Казалось, именно в этот момент в ее голосе таилась какая-то гипнотическая сила. Юань Чжибан был уже у самого выхода, но, не удержавшись, вновь остановился и обернулся к ней. В этот момент он не мог и подумать, что эта девушка станет той переменной, которая разрушит все уравнение в его идеальном плане. Он пребывал в абсолютной уверенности, что держит все под контролем.

В запасе у него было еще две минуты — достаточно, чтобы отойти на безопасное расстояние. А Мэн Юнь уже никак не смогла бы спастись. Даже потеряй он пару секунд, ничего страшного не случилось бы.

Но он все-таки недооценил Мэн Юнь — та вовсе не думала о своем спасении. Прожигая его яростным взглядом, она резко выбросила руку и схватила ведущий к детонатору провод. А в следующее мгновение изо всей силы дернула его на себя.

Юань Чжибан даже остолбенел от изумления. Только сейчас он понял — она собиралась унести его с собой в могилу! Отчаянно дернулся в попытке достичь выхода, но было слишком поздно. Он не успел сделать и шага, как раздался чудовищный взрыв, и Юань Чжибан был снесен мощной ударной волной. Это было последнее, что он запомнил до того, как сознание покинуло его…

* * *

Финальная часть истории потрясла Ло Фэя до глубины души; его захлестнула буря эмоций. На щеках пролегли две дорожки от слез. Ло Фэй вскинул голову и выдохнул — с неимоверным облегчением.

— Она погибла не по моей вине… — еле слышно пробормотал он.

Мэн Юнь погибла вовсе не потому, что он дал неверный совет. Неподъемный груз вины, который Ло Фэй нес на себе долгие восемнадцать лет, внезапно исчез. Он даже подумать не мог, что Мэн Юнь так самоотверженно пожертвовала собой. Что она сама намеренно подорвала бомбу, обменяв последние минуты своей жизни на то, чтобы испортить идеальный план Юань Чжибана.

Немного погодя Ло Фэй вытер глаза, после чего угрюмо уставился на своего бывшего друга, глухо сказав:

— Она была такой по натуре — никогда не признавала поражение. Никто не смог бы одолеть ее! В этом мы с ней одинаковы. — В его голосе звучала как гордость за свою девушку, так и неявное предостережение собеседнику.

— Да, — Юань Чжибан спокойно встретил взгляд Ло Фэя. — Я не смог одолеть ее, как не смог одолеть и тебя. Восемнадцать лет назад она отняла у меня полжизни. Теперь, восемнадцать лет спустя, по твоей вине я вот-вот лишусь оставшейся половины. Впрочем… вам также не удалось победить меня. Ты должен понимать: наше противостояние длилось целых восемнадцать лет, но кто одержит окончательную победу, пока не ясно.

«Не ясно, кто одержит окончательную победу?»

Ло Фэй с сомнением покачал головой.

— Я уже добрался до тебя. Я поставлю точку в твоем плане.

Юань Чжибан хрипло рассмеялся, скривив изуродованные губы.

— То, что ты добрался до меня, вовсе не означает, что ты добрался до Эвменид.

У Ло Фэя невольно сжалось сердце. Он догадывался, что скрывается за этими словами.

В результате того взрыва Юань Чжибан стал беспомощным калекой. Он был физически не в состоянии и дальше реализовывать свой план, поэтому выжидал целых восемнадцать лет.

За это время он мог воспитать себе преемника, который перенял бы как его знания и умения, так и образ мыслей.

Такое развитие событий уже приходило Ло Фэю в голову.

— Я смогу добраться и до него. — Его взгляд был исполнен непоколебимой уверенности в своих силах.

— Вам его не найти. — Ни один мускул не дрогнул на лице Юань Чжибана, будто он был твердо уверен в своих словах. — О нем нет никаких записей, никаких официальных данных. Как вы разыщете того, кто формально не существует?

— Дэн Хуа! Его цель — Дэн Хуа. Это та зацепка, которая приведет меня к нему. К тому же на этот раз я уже разгадал суть вашего плана, — сказал Ло Фэй с заметным нажимом.

Юань Чжибан, к его удивлению, не стал реагировать. Он разглядывал Ло Фэя с каким-то странным восхищением, словно любуясь им. Выдержав паузу, вдруг заговорил совсем о другом:

— Мне нравится то, какой ты сейчас.

Ло Фэй абсолютно не ожидал услышать такое. Он слегка оторопел, не понимая, что тот имел в виду.

А Юань Чжибан тем временем продолжил:

— Помнишь то время, восемнадцать лет назад, еще до всей этой истории со взрывом на складе, когда мы вместе учились и дружили, когда постоянно соперничали друг с другом, только чтобы выяснить, кто же из нас является лучшим курсантом полицейской академии? Мог ли ты тогда подумать, что все так обернется? Что мы будем сидеть по разные стороны стола, став непримиримыми врагами, сражаясь уже в полную силу, но не обладая решающим преимуществом друг над другом?

Ло Фэй не ответил, о чем-то напряженно размышляя.

Юань Чжибан снова заговорил:

— Я знаю, что ты думал об этом. Равно как и я. Поскольку есть нечто, что нас объединяет, определяет нас как личность — мы любим рисковать, нам нужен вызов, азарт преследования. Для таких людей, как мы, стремление схлестнуться с достойным соперником намного сильнее стремления иметь хорошего друга. Поэтому я нисколько не сомневаюсь, что ты, равно как и я, не раз представлял себе, что мы окажемся по разные стороны баррикад, будем сражаться не на жизнь, а на смерть, когда выжить сможет только один из нас.

Ло Фэй неопределенно хмыкнул. Было непонятно, согласен он с этим утверждением или нет.

— Я стал тем, кто сделал эту фантазию реальностью, — сказал Юань Чжибан со смесью удовлетворения и досады в голосе, после чего тихо вздохнул. — Только что я поймал твой взгляд — он горит азартом борьбы. Ты даже не представляешь, насколько это будоражит. Ты должен быть мне благодарен — ведь я вызвал тебя сюда, дал тебе возможность поучаствовать в этой увлекательной игре. И ты меня не разочаровал. Я тебе даже немного завидую: ты еще сможешь продолжить схватку с самым искусным противником. Что до меня, то мое время вышло, пора уходить со сцены…

Ло Фэй смерил долгим взглядом собеседника, затем раздраженно мотнул головой.

— Ты просто сумасшедший.

— Сумасшедший? — с ироничной усмешкой повторил Юань Чжибан. — В таком нездоровом обществе, в котором мы живем, это можно считать похвалой. Да, я безумец, но таким меня сделало желание покарать преступников. По сути, я и вы, полицейские, делаем одно и то же дело.

— Но мы, в отличие от тебя, никогда не убиваем невиновных! — с вызовом парировал Ло Фэй.

— Невиновных? Где ты тут нашел невиновных? — Юань Чжибан недоуменно пожал плечами. — За исключением Мэн Юнь, Чжэн Хаомина и Сюн Юаня, все убитые мной — закоренелые преступники, которые получили по заслугам. Вот скажи, если б я не убил тех троих, ты стал бы преследовать меня?

— Конечно, стал бы, — не раздумывая, ответил Ло Фэй. — Достаточно того, что ты нарушил закон.

Юань Чжибан снова резко дернул рукой, вырвав Го Мэйжань из оцепенения.

— Ладно, взгляни на нее еще раз. Представим, что я мирный законопослушный гражданин, но преступные деяния этой женщины довели меня до края, и я решился казнить ее. Застрелишь ли ты меня, чтобы помешать сделать это?

На этот раз Ло Фэй помедлил с ответом, после чего с прежней уверенностью сказал:

— Да.

— Но ты ненавидишь ее так же сильно, как и я. В душе ты тоже желаешь ее смерти. На самом деле, ты вовсе не осуждаешь меня. Однако все равно убил бы меня, потому что должен следовать своим принципам. Ты считаешь, что в большинстве случаев они работают.

Ло Фэй кивнул в ответ:

— Да.

— Я совершил то, что хотел бы сделать и ты, но не имеешь возможности. И ты все равно застрелил бы меня. Можно ли в таком случае считать меня невиновным?

Ло Фэй неопределенно покачал головой, не зная, как ответить.

— Почему сейчас ты сомневаешься? Я отвечу за тебя. В этой ситуации меня нельзя было бы считать невиновным. Мы с тобой уже по разные стороны баррикад. Мы можем восхищаться друг другом, можем даже преследовать одни и те же цели, но ради своих принципов пойдем до конца. Если мы схлестнемся в схватке, в живых останется только один из нас. Убьешь ты или убьют тебя — вот в чем суть вечного противостояния полицейских и преступников. Ради того, чтобы покарать виновных, мы готовы пожертвовать собственной жизнью; это жертва во имя блага большинства. Кто бы ни погиб в нашей схватке, он уж точно не будет невинной жертвой… — Тяжело вздохнув, Юань Чжибан продолжил: — Кроме того, я никогда не убивал мирных граждан. Даже если взять Хуан Шаопина, которого я использовал, чтобы инсценировать свою смерть, — он тоже совершил преступление, заслуживающее смертной казни.

По телу Ло Фэя пробежал противный холодок. Он не мог подобрать слов, чтобы опровергнуть логику собеседника. Действительно, они больше не были близкими друзьями, идущими плечом к плечу к единой цели. Они стали непримиримыми врагами, которые не успокоятся, пока не уничтожат друг друга. Юань Чжибан — самый настоящий убийца. Вот-вот начнется операция по освобождению заложника. Конечно, он не сдастся без боя и в итоге будет застрелен полицейскими. Разве есть такие доводы, которые смогут убедить его отказаться от кровопролития?

— То есть, если на твоем пути встанет полицейский, который либо будет угрожать тебе, либо мешать реализации твоего плана, ты без раздумий убьешь его, верно? — мрачно спросил Ло Фэй после короткого размышления.

Юань Чжибан утвердительно кивнул.

— Мы сейчас как на войне. Жертва каждого солдата не будет напрасна.

Ло Фэй криво усмехнулся:

— Тогда почему ты не убил меня?

Юань Чжибан странно посмотрел на Ло Фэя, неожиданно ответив ему единственным словом:

— Сом.

— Что? — переспросил Ло Фэй, подумав, что ослышался.

Юань Чжибан процедил сквозь зубы:

— «Эффект сома». Наверняка ты слышал об этом.

Ло Фэй опешил. Он, конечно, имел представление, что такое «эффект сома», или, другими словами, «эффект хищника». Он получил свое название благодаря одной поучительной истории, которая произошла в Норвегии. Норвежцы любят есть сардины, и свежая рыба ценится гораздо больше замороженной. Чтобы доставить ее живой на берег, рыбаки, опорожнив сеть с уловом сардин в емкость с водой, нередко подсаживают туда свирепого сома. При виде хищника сардины начинают беспокоиться и безостановочно двигаться с большой скоростью. При этом их выносливость в разы повышается, так что до берега удается довезти намного больше живой рыбы.

— Ты и есть тот самый сом. Зная, что ты охотишься за ним, он будет прикладывать максимум усилий и ни на секунду не позволит себе расслабиться. Поэтому я не дам тебе умереть… Я не смогу и дальше наставлять его. Ты же станешь для него идеальным противником — и в то же время идеальным наставником, строгим и взыскательным.

Ло Фэй, естественно, догадался, кого тот имеет в виду под словом «он». Оказавшись в глазах Юань Чжибана хищным «сомом», он не знал, стоит ли гордиться этим или искренне негодовать. Смерив собеседника ледяным взглядом, он решительно возразил:

— Ты слишком самонадеян. Совсем скоро я положу конец вашему кровавому плану, и эта бойкая «сардина» будет выловлена и подана на стол.

— Ты и в самом деле собираешься остановить меня? — Юань Чжибан облизал потрескавшиеся сухие губы. — Не дать мне убить Дэн Хуа?

— Конечно, — с твердой уверенностью заявил Ло Фэй. — Ты полагаешь, мне это не под силу?

— Под силу, я нисколько в этом не сомневаюсь. Однако ты так не поступишь… — Юань Чжибан многозначительно взглянул на собеседника. — Ты уже понял, что из себя представляет Дэн Хуа. Он убивал, торговал наркотиками, помогал создавать преступную группировку — совершенным им преступлениям нет числа. Ты и в самом деле собираешься защищать такого человека?

— Закон отмерит каждому свое наказание. Преступления Дэн Хуа — это одно дело, а ваше стремление в обход суда вынести ему смертный приговор и исполнить его — совсем другое. Ставить себя над законом и вершить собственное правосудие, лишая жизни других людей, — абсолютно недопустимо. Это идет вразрез с законом и противоречит моим принципам.

Юань Чжибан неприятно рассмеялся, обнажив белоснежные зубы. В уголках его глаз собрались лукавые морщинки. Затем он еле слышно произнес:

— Ты сейчас думаешь так лишь потому, что пока не поставлен перед сложным выбором. Легко строить из себя благородного, если у тебя широкое поле для маневра. Но очень скоро ты поймешь, что уже прижат к стенке.

Ло Фэй недоуменно нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

Юань Чжибан с улыбкой пояснил:

— Когда Му Цзяньюнь выходила из ресторана, то сжимала в руках только что полученный от меня сверток. Твоя наблюдательность всегда была на высоте, так что эта деталь вряд ли ускользнула от твоего внимания.

Вспомнив странное поведение Му Цзяньюнь перед ее уходом, Ло Фэй почувствовал легкий укол тревоги и тут же настойчиво спросил:

— Что именно ты ей дал?

— Что я ей дал, не так важно. — Лицо Юань Чжибана искривилось в злорадной гримасе, он разразился диким хриплым хохотом. — Важно то, что к этой минуте Дэн Хуа убежден: Му Цзяньюнь ушла отсюда с копией той записи.

Ло Фэй на секунду застыл от ужаса, осознав, к чему тот клонит. Потом взвился с места, в сердцах ударив кулаком по столу.

— Мерзавец! Ты… так ты хочешь погубить ее!

— Я даже пальцем ее не трону. Угроза ее жизни будет исходить от Дэн Хуа, — бесстрастно поправил Юань Чжибан.

— Ты… — Ло Фэй вышел из себя, еле сдерживая обуревавший его гнев. Перегнувшись через стол, он сгреб Юань Чжибана за ворот плаща. — Зачем ты втянул ее во все это?

Тот, неотрывно глядя на Ло Фэя и чуть помедлив, холодно отчеканил:

— Чтобы проверить, как ты выдержишь испытание выбором.

У Ло Фэя мелко задрожали руки. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог совладать с эмоциями. Выпустив из рук ворот Юань Чжибана, торопливо вынул мобильный телефон и набрал номер Му Цзяньюнь.

Раздавались гудки, но трубку так никто и не снял. Наконец послышался механический голос: «Абонент не отвечает…»

Ло Фэй вне себя от волнения брякнул телефон об стол.

— Тебе пора уходить, офицер Ло, — поторопил его Юань Чжибан, сохраняя полную невозмутимость. — Если опоздаешь, то лишишь себя права на выбор.

Ло Фэй метнул на него свирепый взгляд и в бессильной ярости скрипнул зубами. Затем, схватив телефон, бросился к выходу.

— Подожди-ка, — внезапно окликнул его Юань Чжибан.

Ло Фэй замедлил шаг и обернулся.

— Что, даже не скажешь мне «до встречи»? — Во взгляде Юань Чжибана промелькнуло что-то похожее на боль расставания с близким человеком.

Его взгляд все сказал Ло Фэю без слов: Юань Чжибан уже не выйдет отсюда живым. Этот полностью отвергший закон человек ни за что не согласится принять наказание, которое определит ему тот самый закон.

И значит, они видят друг друга в последний раз.

Этот молчаливый обмен взглядами, казалось, длился целую вечность, хотя прошла всего пара секунд. Былая дружба, долгие годы разлуки, а также гнев и ненависть — все, что связывало их, сконцентрировалось в этом коротком мгновении.

— Мы с тобой больше не встретимся, ты уже одной ногой в аду, — процедил сквозь зубы Ло Фэй, затем развернулся и широким шагом покинул ресторан «Бифанъюань».

С каждым шагом уходящего Ло Фэя Юань Чжибана неумолимо покидали силы. Он медленно откинулся на спинку стула, и уже в следующее мгновение из него будто разом выдернули стержень, крепость его духа. Он вконец обессилел, словно сдавшийся больной, чувствовавший скорое приближение смерти.

Он закончил все дела, которые хотел. В этом мире уже не оставалось ничего, за что ему следовало бы переживать. За восемнадцать лет он переделал множество, казалось бы, невыполнимых дел. Но сейчас он не наслаждался триумфом от достижения задуманного; напротив, его затопило чувство беспросветного одиночества.

Так и есть. Раз ступив на этот путь, он обрек себя на одиночество до конца своих дней.

* * *

Это был самый скверный день в жизни офицера Чэнь. Захват заложника, только что произошедший на вверенной ему территории, заставил его весь день крутиться как белка в колесе. Еще больше его вывело из себя то, что все три человека, на встрече с которыми настоял похититель, выйдя из ресторана, сразу бросались по своим делам, даже не думая уделить ему немного времени, чтобы обрисовать текущую ситуацию. Впрочем, торопливо уходящий Ло Фэй все же коротко крикнул ему:

— Отходите назад!

— Всем назад! Всем назад! — поспешно приказал своим подчиненным офицер Чэнь. Хотя он не знал, что, собственно, происходит, но хмурое и сосредоточенное лицо Ло Фэя было весьма красноречиво.

Прошло буквально несколько секунд, как раздался оглушительный грохот. Мощный взрыв полностью разнес ресторан «Бифанъюань», превратив его в груду развалин. Ударная волна прокатилась во все стороны, вдребезги разбив стекла в окрестных зданиях.

К тому времени Ло Фэй уже пересек линию заграждения и вышел на широкую улицу. От звука взрыва его сердце болезненно сжалось, он плотно зажмурился, но так и не обернулся.

Вокруг творился невообразимый хаос: кто-то кричал, кто-то в панике убегал прочь, но были и такие, кто стремился пробраться ближе к месту взрыва. Ло Фэй дошел до перекрестка и вгляделся туда, где не так давно скрылось такси с Му Цзяньюнь. Он плохо знал этот район, а такси могло укатить в любом направлении. Где же ее искать?

В тот момент, когда Ло Фэй топтался в нерешительности, не зная, что делать дальше, внезапно зазвонил его телефон. На экране высветился номер Му Цзяньюнь. Ло Фэй сразу же принял вызов, но, к его удивлению, в трубке раздался голос Цзэн Жихуа.

— Алло! Офицер Ло?

— Цзэн Жихуа? — Ло Фэй не знал, хороший это знак или плохой. Он нетерпеливо выпалил: — Где вы сейчас? И где Му Цзяньюнь?

— Мы в муниципальной больнице. С Му Цзяньюнь случилась неприятность. Твою мать!.. К счастью, я успел вовремя. Ничего серьезного. — То, что у Цзэн Жихуа непроизвольно вылетело ругательство, явно говорило о сильнейшем стрессе: видно, он еще не отошел от пережитого.

Ло Фэй тут же поймал такси и помчался в больницу. По пути он успел выслушать краткий пересказ событий.

Передав Му Цзяньюнь распоряжение прибыть к ресторану «Бифанъюань», Цзэн Жихуа, терзаемый нехорошими предчувствиями, не смог усидеть в стенах штаб-квартиры и тоже помчался на улицу Синчэн. Когда он добрался до места оцепления, то в последний момент успел заметить, как Му Цзяньюнь садится в такси. Он тоже поймал свободное и последовал за ней. Спустя буквально пару кварталов Му Цзяньюнь вышла из машины и свернула в какой-то узкий безлюдный переулок. Цзэн Жихуа не знал, зачем ей понадобилось идти туда, но по ее настороженному виду догадался, что та хочет скрыться от чужих глаз. Поэтому он не последовал за ней, а остался ждать перед входом в переулок. Немного погодя в тот же переулок зашли два молодых парня, то и дело оглядываясь по сторонам. Сначала Цзэн Жихуа не придал этому большого значения, однако вскоре из глубины переулка донесся испуганный вскрик Му Цзяньюнь. Только тут он почуял, что запахло жареным, и рванул на помощь коллеге.

Там он увидел, что Му Цзяньюнь лежит без сознания в темном закоулке, один из парней стоит на стреме, а второй в это время обыскивает бесчувственное тело женщины. Заметив примчавшегося Цзэн Жихуа, первый парень тут же метнулся навстречу, преградив ему путь. Между ними завязалась драка. После обмена ударами противник Цзэн Жихуа начал постепенно сдавать позиции. К тому времени второй парень, вскочив на ноги, громко свистнул, и они с напарником опрометью бросились наутек, оставив поле боя. Цзэн Жихуа, беспокоясь о состоянии Му Цзяньюнь, не стал их преследовать. Не теряя ни минуты, он взвалил себе на спину оглушенную женщину, выбрался из переулка и поспешил на такси в больницу. К счастью, Му Цзяньюнь отделалась лишь царапиной на голове. В больнице ей оказали первую помощь, не выявив никаких серьезных повреждений.

Услышав, что Му Цзяньюнь уже успела прийти в сознание, Ло Фэй облегченно выдохнул, кое-как уняв бешено колотящееся сердце. Поднявшись на второй этаж и дойдя до нужной палаты, он увидел лежащую на больничной койке Му Цзяньюнь. Она не сводила взгляда с окна, напряженно о чем-то размышляя. Цзэн Жихуа сидел возле нее, сжимая флакончик с сафлоровым маслом и тщательно обрабатывая им ссадины на своих руках.

— Как вы? — участливо поинтересовался Ло Фэй. Взгляды его коллег тут же обратились к нему.

— Всё в порядке. Двое воришек, чтоб их, посмели сцепиться со мной! Они что, думали, раз я технический специалист, то не умею драться как настоящий полицейский? В академии мои успехи в рукопашном бою были весьма значительны… — Цзэн Жихуа весело оскалил зубы в улыбке, снова не сдержав ругательства.

Ло Фэй и Му Цзяньюнь переглянулись; им-то было прекрасно известно, что это были кто угодно, только не простые воришки.

— Что передал вам Юань Чжибан? — не стал ходить вокруг да около Ло Фэй.

— Юань Чжибан? — Му Цзяньюнь была явно сбита с толку и уставилась на него с подозрительным недоверием на лице.

— Хуан Шаопин и есть Юань Чжибан! Позднее я все объясню. А сейчас скажите, что такое он вам передал?

С этими словами Ло Фэй торопливо подошел к окну и, прячась за шторами, выглянул наружу. Его наметанный взгляд сразу выловил из толпы нескольких молодых мужчин, под видом случайных прохожих рассредоточенных вокруг больницы и караулящих со своих позиций все входы и выходы. Сердце Ло Фэя забилось тревожно и прерывисто — они с коллегами все больше теряли контроль над ситуацией.

В это время за его спиной Му Цзяньюнь и Цзэн Жихуа приходили в себя от свалившейся на них шокирующей правды. Первая, лишь взглянув на хмурое лицо Ло Фэя, осознала всю серьезность своего положения. Она вынула из кармана записку и протянула ему со словами:

— Лишь это. Однако я сама не понимаю, что это означает.

Ло Фэй подошел к ней и взял в руки записку. В ней было всего одно слово: «Прости».

Он тяжело вздохнул и с досадой потер лоб.

Прости.

Это сказал на прощание Юань Чжибан Мэн Юнь на заброшенном складе восемнадцать лет назад, а взамен забрал у нее жизнь. Теперь он адресовал это слово Му Цзяньюнь, намеренно поставив ее под удар.

Дэн Хуа ни за что не позволит Му Цзяньюнь жить спокойно. Когда он отдаст приказ на уничтожение, приведя контролируемый им смертоносный механизм в действие, разве кто-то в этом городе сможет перед ним устоять? Как ни крути, Му Цзяньюнь не удастся вырваться из его паутины. У него не дрогнет рука подвергнуть ее страшным пыткам и мучениям, только чтобы вырвать ответ, где она спрятала копию той записи.

Но копии той записи никогда и не существовало!

Ло Фэю даже представить было страшно, какая трагическая судьба ждет Му Цзяньюнь. И он был бессилен как-то этому помешать. Существовал лишь один способ защитить ее — решить проблему в обход закона, организовав Дэн Хуа встречу со смертью.

Но это полностью противоречило принципам Ло Фэя, которым он неотступно следовал все эти годы.

Юань Чжибан поставил его перед жестким выбором: Му Цзяньюнь или Дэн Хуа.

## Глава 11


Последняя схватка

25 октября,16:11

Ло Фэй вернулся в бизнес-центр «Лунъюй». К этому времени все участвующие в операции сотрудники угрозыска и бойцы спецподразделения собрались в холле на первом этаже, чтобы выслушать детальный план Хань Хао по защите Дэн Хуа.

Лю Сун, как только заметил приближающегося Ло Фэя, тут же подошел к нему.

— Что будем делать дальше? Что требуется с моей стороны? — порывисто спросил он, отведя коллегу в сторонку.

Однако ответ Ло Фэя стал для него полной неожиданностью:

— Ничего делать не нужно.

— Как? — Глаза Лю Суна распахнулись в удивлении. — Вы велели мне подготовить почву. Я уже связался с комиссаром спецподразделения. Я в любое время могу обратиться к нему с рапортом. Какой бы сложной и щекотливой ни оказалась ситуация, мы всегда сможем с его помощью выйти на самое высокое начальство.

Ло Фэй помолчал пару секунд, обдумывая ответ.

— Пока что в этом нет необходимости… Я все расскажу сегодня вечером. — Он обвел взглядом оперативников, выискивая глазами кого-то, после чего спросил: — А где Инь Цзянь?

— Хань Хао сказал, что тот пропал. Но я уверен, что он сбежал! — выпалил Лю Сун, затем, понизив голос, добавил: — Если сейчас ничего не предпринять, то потом поймать его будет намного сложнее!

Ло Фэй с подавленным видом смотрел на Лю Суна. Как много ему хотелось рассказать… Но подходящие слова никак не шли на ум. Оставалось только похлопать парня по плечу и искренне добавить:

— Доверься мне. Я обязательно объясню тебе, что случилось с командиром Сюном.

Лю Сун досадливо хмыкнул, не понимая, что за тайну Ло Фэй так упорно продолжает скрывать. У самого него не было никаких доказательств, что Инь Цзянь вступил в сговор с врагом, поэтому, как ни крути, ему пришлось смириться с решением старшего товарища.

— Ладно, вернемся к остальным, — Ло Фэй махнул в сторону сгрудившихся оперативников. — Хань Хао сейчас поставит всем боевые задачи. Все-таки наша главная цель сейчас — это охрана Дэн Хуа.

Как раз в этот момент Хань Хао тоже заметил появление Ло Фэя. Его взгляд метнулся в их сторону.

— Офицер Ло? Что там произошло?

— Под личиной Хуан Шаопина скрывался Юань Чжибан. Он и был теми самыми Эвменидами, замешанными в двух делах восемнадцатилетней давности. Он уже мертв, но на этом преступное дело Эвменид не закончилось…

Ло Фэй кратко обрисовал ситуацию. Однако он опустил некоторые моменты, которые не стоило обсуждать при всех, включая противоправные действия Сюэ Далиня, криминальные дела Дэн Хуа и нависшую над Му Цзяньюнь опасность.

Хань Хао задумчиво резюмировал:

— Получается, сейчас нам противостоят новые Эвмениды, и та серия убийств, что произошла недавно, — их рук дело?

Ло Фэй утвердительно кивнул.

— О нем нет никаких записей, никаких официальных данных. Этот тип как бы не существует.

— Тогда подождем, пока он сам не придет к нам, — сквозь зубы процедил Хань Хао. — Сегодняшний день станет для него последним!

По настоянию Дэн Хуа, его личной безопасностью по-прежнему должны были заниматься его телохранители; полицейским же осталась внешняя охрана и тщательный досмотр всех посетителей на основных входах и выходах. В 18:30 Дэн Хуа должен был выехать из бизнес-центра в аэропорт, чтобы успеть на свой рейс до Пекина в 20:40. По результатам обсуждения плана действий было решено, что возглавляемые Лю Суном бойцы спецподразделения заблаговременно отправятся в аэропорт, чтобы обеспечить беспрепятственное прохождение всех формальностей и принять все необходимые меры предосторожности, а машины с оперативниками угрозыска будут сопровождать кортеж Мэра Дэна в качестве дополнительной охраны. Прибыв в аэропорт, Дэн Хуа будет ждать в своей бронированной машине, пока полицейские не уладят все вопросы по прохождению предполетных формальностей. Только после этого он покинет машину и по организованному специально для него безопасному маршруту проследует к пункту посадочного контроля, а затем — в зал вылета. Во время всех перемещений в аэропорту Дэн Хуа будет находиться под усиленной охраной как своих верных телохранителей, так и опытных оперативников.

На протяжении всего маршрута вероятность контактов Дэн Хуа с внешним миром планировалось свести к минимуму. Его «Бентли» должен был подъехать прямо к главному входу, так что, выйдя из бизнес-центра, ему нужно было сделать всего пару шагов, чтобы оказаться в машине. Точно так же, в аэропорту, «Бентли» должен был подъехать прямо к дверям лифта на подземной парковке, так чтобы Дэн Хуа мог сразу попасть в здание аэропорта. При посадке и высадке из автомобиля он должен быть со всех сторон окружен своими телохранителями; более того, полицейские оцепят территорию, так чтобы у посторонних даже не было шанса приблизиться к нему. С учетом всех предусмотренных мер безопасности Дэн Хуа мог чувствовать себя как за каменной стеной.

Единственным этапом, во время которого никак нельзя было избежать контакта с внешним миром, было пребывание Дэн Хуа в зале вылета. Полицейские не могли ущемлять права остальных пассажиров, запретив им доступ туда. Однако, чтобы попасть в зал вылета, необходимо было пройти предполетный досмотр. Поэтому никто из пассажиров не смог бы пронести с собой даже крохотное лезвие. Так что даже если убийца окажется неподалеку, что он сможет сделать под неусыпным надзором телохранителей и полицейских? Зал ожидания аэропорта — это замкнутое помещение, все входы и выходы охраняются. Случись что, преступник сразу окажется в плотном окружении, вырваться из которого — задача на грани фантастики.

Как ни крути, любые попытки убить Дэн Хуа были заранее обречены на провал.

Однако Эвмениды уже не раз доказывали, что могут действовать даже за гранью невозможного.

Когда боевые задачи были распределены между участниками операции, Лю Сун с другими бойцами спецподразделения тут же отправились в аэропорт. Ло Фэй и оперативники угрозыска остались в вестибюле на первом этаже дожидаться сигнала к началу действий. Ло Фэй прекрасно знал, на что сделает основную ставку убийца и где должно будет состояться главное событие сегодняшнего вечера. Стоит им установить контроль над этим местом, и у них появится шанс схватить преступника.

Хань Хао тоже с нетерпением считал минуты до наступления часа икс. У него оставался единственный шанс переломить ход игры в свою пользу. Дело зашло слишком далеко. Все мосты сожжены, отступать некуда! Чудовищное напряжение явно давало о себе знать. Белки глаз Хань Хао покраснели от полопавшихся кровеносных сосудов. Чем ближе было время посадки на рейс Дэн Хуа, тем сильнее нарастали в нем нервозность и напряжение.

Следы крови на селекторе коробки передач в полицейской машине едва не разоблачили его. К счастью, Инь Цзянь прикрыл его на совещании.

«Простая оплошность влечет за собой одну грубую ошибку за другой, засасывая в эту пропасть все глубже и глубже… Стоит один раз оступиться, как встанешь на путь, с которого уже нет возврата».

Череда ошибок уже завела Хань Хао на самое дно пропасти. Все началось с того вечера год назад…

Выпитое спиртное стало первым звеном в этой цепочке. Алкоголь затуманил разум, заметно повлияв на здравость суждений и на скорость реакции. Все это привело к тому, что обычная перестрелка в парке Шуанлушань закончилась страшной трагедией.

К тому моменту оба грабителя, Пэн Гуанфу и Чжоу Мин, были загнаны в глухой тупичок внутри декоративной горки. Хань Хао и Цзоу Сюй надвигались на них с двух сторон, перекрыв пути к отступлению. Хань Хао добрался до грабителей первым. Чжоу Мин выхватил пистолет и выстрелил, попав Хань Хао в бедро. Тот не остался в долгу, но из-за опьянения не смог среагировать с привычной для него скоростью.

Цзоу Сюй как раз обходил закрывающий обзор выступ, оказавшись прямо возле преступников. Заметив, что Чжоу Мин открыл огонь, он, недолго думая, бросился на него и сбил с ног. Именно в этот момент прогремел выстрел Хань Хао.

Выпущенная пуля прошла мимо преступника и попала Цзоу Сюю прямо в грудь, задев сердце.

Цзоу Сюя отбросило на преступника. Собрав последние силы, он накрепко придавил к земле Чжоу Мина и вырвал пистолет из его рук. Хань Хао с остервенелой яростью кинулся вперед. Испуганный воинственным пылом полицейских, Пэн Гуанфу не решился вступить в бой и бросился наутек.

Хань Хао наставил пистолет на Чжоу Мина, удерживая его на месте. Цзоу Сюю же оставалось жить всего несколько мгновений; он сделал последний вздох и затих. Видя, как на его глазах погиб боевой товарищ, Хань Хао буквально обезумел от горя. Он задрал голову и издал протяжный крик. Чжоу Мин весь съежился от страха и стал умолять пощадить его.

Однако безудержный гнев и осознание собственной вины уже полностью овладели разумом Хань Хао; все это наложилось на его опьянение, поэтому он совершенно перестал себя контролировать. Чжоу Мин уже не оказывал никакого сопротивления, но Хань Хао это не остановило. Он упер дуло пистолета в лоб грабителя и спустил курок.

Кровь брызнула во все стороны, попав на лицо Хань Хао. Это немного привело его в чувство. Он наконец осознал, что совершил ряд непростительных ошибок, и эти ошибки могут стоить ему карьеры полицейского.

Несколько мгновений он провел в мучительной борьбе с самим собой — и решил в итоге скрыть свое преступление.

Были выпущены три пули. Хань Хао сделал два выстрела, убив Цзоу Сюя и Чжоу Мина. Еще один выстрел произвел Чжоу Мин, ранив Хань Хао. Имеющихся вещественных доказательств было достаточно, чтобы полицейские сделали правильные выводы о том, что здесь произошло.

Нужно было замести следы.

Хань Хао отыскал пулю, прошедшую через тело Цзоу Сюя навылет, тщательно вытер ее и отбросил в сторону. Затем выстрелил из пистолета Чжоу Мина в каменную стену, подобрал пулю и намеренно измазал ее в крови Цзоу Сюя. Он успел провернуть все еще до того, как на звуки выстрелов прибежали патрульные из местного полицейского участка, словно сама судьба была на его стороне.

Таким образом, истинная картина событий осталась для всех тайной. Из преступника, по ошибке убившего своего товарища и самовольно расстрелявшего безоружного, Хань Хао стал героем, вернувшимся после стычки в ореоле славы. Его имя еще долго не сходило со страниц местных газет, простые люди осыпали его похвалами, а на службе он удостоился высшей награды.

Но душевные терзания Хань Хао с каждым днем лишь усиливались. Перед его глазами все еще стояла картина, как рухнул наземь застреленный им Цзоу Сюй. Он не смог стереть из памяти ощущение горячей крови Чжоу Мина на своем лице… Он не мог забыть ничего из того, что произошло в тот вечер.

Однако все это следовало оставить в прошлом, предать забвению. Когда Хань Хао сделал первый преступный шаг, утаив нелицеприятную для него правду, он уже отрезал себе путь к отступлению. Он словно одержимый стал разыскивать Пэн Гуанфу, но вовсе не для того, чтобы отдать его под суд, а чтобы собственноручно убить. Убить единственного, кроме него, очевидца тех роковых событий.

Вот только как он ни пытался, как ни бился, а найти Пэн Гуанфу не получалось. В конечном счете вмешался вышестоящий начальник, категорически запретив ему и дальше продолжать безумные поиски «обидчика». Хань Хао поневоле пришлось отложить свои маниакальные планы в дальний ящик. Позднее он стал уповать на то, что Пэн Гуанфу так никогда и не попадет в руки полиции. В этом случае его, Хань Хао, преступные деяния навеки останутся тайной.

Но судьба решила распорядиться иначе, жестоко посмеявшись над ним. Пэн Гуанфу поймала не полиция, чего так боялся Хань Хао, а кое-кто гораздо хуже. Тот, кто внушал ужас своей безумной жестокостью.

Эвмениды.

Позавчера вечером, кабинет для совещаний угрозыска

Когда Пэн Гуанфу появился на экране проектора, сердце Хань Хао мгновенно ушло в пятки. Убийца, вне всякого сомнения, уже вытянул из пленника информацию о подлинной картине событий в парке Шуанлушань. Этот тип убил всех пойманных им преступников, оставив в живых только Пэн Гуанфу. Исходящую для себя угрозу Хань Хао ощутил всей кожей.

В финальных кадрах того видеоролика убийца отрезал Пэн Гуанфу пол-языка, после чего голосом, от которого пробегал мороз по коже, произнес:

— Я даю тебе этот шанс. Надеюсь, ты им воспользуешься.

Тогда все коллеги Хань Хао решили, что этот шанс был дан Пэн Гуанфу, точно так же, как все они посчитали, что преступник отрезал ему язык, чтобы помешать выболтать полиции некоторые личные сведения о нем.

И только Хань Хао смог понять скрытый смысл сказанного.

Хотя у Пэн Гуанфу был отрезан язык, он все еще мог писать. Если б они спасли его и доставили в полицию, то он, безусловно, дал бы письменные показания о том, что в действительности произошло в парке Шуанлушань, и стер бы со своего имени клеймо «убийцы полицейского».

Поэтому шанс, данный Эвменидами, предназначался именно ему, Хань Хао! Он должен был воспользоваться им, чтобы убить Пэн Гуанфу прямо на месте. Только так он мог и дальше держать свою тайну в секрете.

Хань Хао вовсе не был глупцом. Ему, разумеется, не составило труда догадаться, что за этот шанс с него обязательно потребуют что-то взамен. Так и оказалось: вскоре с ним по телефону связался убийца по прозвищу Эвмениды и отметил несколько моментов…


— …Ты должен быть мне благодарен, ведь я не стал раскрывать твою маленькую грязную тайну. Сейчас этот шанс в твоих руках. И не мне тебе объяснять, как им следует воспользоваться.

— …Непросто?.. Да, разумеется, это задачка не из простых. Но я помогу тебе. На месте сложатся выгодные для тебя обстоятельства. Но так будет недолго. Упустишь время — и поезд уйдет. Ты должен действовать решительно, без малейших колебаний.


— …Почему ты молчишь? Еще не решился? Видимо, мне придется красочно описать последствия твоих колебаний… В один миг из героя ты превратишься в преступника. Все узнают, что именно ты убил Цзоу Сюя. Найдутся и такие подлые душонки, которые примутся строить гнусные предположения о твоих мотивах, мечтая смешать тебя с грязью. Все отвернутся от тебя. Никто не поверит в твои оправдания. А вот Пэн Гуанфу не будет сурово наказан; он будет жить дальше и со злорадной ухмылкой наблюдать за твоим падением. Но Цзоу Сюй-то погиб из-за него, это вовсе не твоя вина. И ты, зная это, позволишь ему сплясать на твоей могиле?


— …Никто не подумает на тебя. Я только что убил Хань Шаохун, и теперь все знают, на что я способен. Они будут уверены, что это моя работа. Тебе не нужно ни о чем беспокоиться. Я уже установил там бомбу. После того как ты сделаешь свое дело, взрыв уничтожит все улики.


— …Зачем мне это? Это своего рода игра. Не попробуешь — не узнаешь, чем все закончится.


Хань Хао прекрасно понимал, что его хотят подставить. Что это расставленная для него ловушка. Но у него не было иного выбора.

В шахте Хань Хао пытался отослать Сюн Юаня, не желая убивать его. Но тот был непреклонен в своем решении ни на шаг не отходить от Пэн Гуанфу. Для Хань Хао это был наихудший вариант из всех возможных. Но раз уж он предвидел и такое развитие событий, то, разумеется, подготовил план действий на этот случай.

Это решение далось ему нелегко. Но одна-единственная ошибка могла стать началом конца, повлечь за собой череду необратимых последствий, все глубже и глубже утягивая его в трясину.

Оступившись один раз, легче оступиться вновь. Одна ошибка влечет за собой другую.

Хань Хао снова убил своего боевого товарища. Только на этот раз уже не случайно, а умышленно.

Сюн Юань никак не ожидал нападения с его стороны. Хань Хао играючи перерезал ему горло ножом. Алая кровь брызнула во все стороны, немного попало и на руку Хань Хао.

Следующим на очереди был Пэн Гуанфу.

Сюн Юань рухнул наземь. Благодаря могучему здоровью и крепкому телосложению, он умер не сразу. Однако страшная рана на горле лишила его возможности сказать хоть слово. Все что он мог, это, широко распахнув глаза, сверлить Хань Хао яростным взглядом.

У Хань Хао не хватило мужества добить Сюн Юаня. Он бросился во тьму шахты, словно пытаясь сбежать из своего личного ада, но в то же время погружаясь в него еще глубже.

Взгляд Сюн Юаня преследовал его и там. Жгучий стыд и отвращение к себе набатом отзывались в голове, туманили разум. Поэтому, когда навстречу ему внезапно вышел Инь Цзянь, Хань Хао не сразу узнал его. Действуя рефлекторно, он бросился в драку. В ходе схватки Инь Цзянь испачкался кровью Сюн Юаня, брызги которой остались на руках его убийцы. Именно по этой причине на селекторе коробки передач в полицейской машине оказались следы крови.

Когда опергруппа домчалась до больницы, Инь Цзянь, уже при нормальном освещении, быстро обнаружил кровь на своей руке, и в его голову тут же закралась пугающая догадка. Он упрямо отказывался верить своим выводам, к тому же не мог найти ни одного логичного объяснения такого поступка начальника.

Все это Инь Цзянь держал в себе. Хань Хао был для него не только руководителем, но также и кумиром и наставником. Мысль о том, что этот идеальный образ разрушится на его глазах, была для него невыносима, поэтому он предпочел помалкивать о своих подозрениях.

Позднее на совещании Лю Сун поднял вопрос о следах крови, наделав шуму. И когда Хань Хао сочинил правдоподобное объяснение этому факту, Инь Цзянь остался нем как рыба.

Но Хань Хао больше не мог замалчивать происходящее. Он понимал, что Инь Цзянь обо всем догадался и заморочить ему голову уже не получится. Поэтому Хань Хао немедленно устроил с ним разговор с глазу на глаз, в ходе которого выложил своему помощнику все как есть. Поскольку Инь Цзянь был глубоко привязан к своему начальнику, он пообещал держать язык за зубами. Но в то же время категорически отказался мириться с тем, что тот продолжит свой путь по наклонной, поэтому выдвинул свое требование: Хань Хао должен немедленно сложить с себя обязанности руководителя специальной следственной группы, чтобы вновь не стать орудием в руках противника.

Однако Хань Хао уже не мог остановиться — преступник, известный как Эвмениды, не оставили «рыбке» и шанса сорваться с крючка. Еще до утреннего совещания группы он связался с Хань Хао по телефону. И этот звонок решил все.


— …В шахте была установлена видеокамера. Все, что произошло там до взрыва, записывалось и тут же передавалось на мой компьютер. Поэтому тебе придется продолжить свое участие в игре, хочешь ты того или нет.


— …Да, я знаю, что тебе не под силу убить Дэн Хуа. Его постоянно окружают телохранители, так что никто не сможет незаметно подобраться к нему и нанести удар. Разве буду я вынуждать начальника угрозыска совершать убийство на глазах у всех? Нет, я никогда не выдвинул бы такое неразумное требование. Я не хуже тебя понимаю, что ты никогда на него не согласишься.


— …Мне всего лишь нужно, чтобы ты немного помог. Ничего сложного. Когда я приду в зал вылета и буду готов действовать, мне понадобится, чтобы ты убрал в сторону нескольких полицейских. Можешь приказать им пойти проверить другое место. Это не составит никакого труда, к тому же не будет выглядеть подозрительно.


— …Как видишь, всего лишь пара пустяков, все остальное я сделаю сам. Когда придет время, я сообщу тебе в эсэмэске конкретное место, где буду стоять.


— …Это последний раунд игры. Когда она завершится, я уничтожу запись. Обещаю тебе.

Хань Хао не мог отказать Эвменидам в таком «приглашении». Но у него имелись свои соображения насчет сценария навязанной ему игры. Он не собирался наивно верить обещаниям врага. Он должен был своими руками положить конец этому безобразию, покончить с этим раз и навсегда.

Поэтому, когда Инь Цзянь попытался помешать ему, он, не колеблясь ни секунды, оглушил парня, связал и запер в шкафу в своем кабинете. Если сегодня вечером он одержит победу, то Инь Цзянь рано или поздно примет его сторону, Хань Хао нисколько в этом не сомневался.

* * *

В это же время еще один человек не мог найти себе места от беспокойства — Дэн Хуа.

Он и подумать не мог, что у той давней истории могли остаться необрезанные ниточки и что они вылезут именно теперь, восемнадцать лет спустя.

«Кем же на самом деле был тот калека? Каким боком он был причастен к делу № 418? Возможно ли, что в те годы он тесно общался с Бай Фэйфэй и узнал неприглядную правду о деле № 316 с ее слов? Убийство Сюэ Далиня и Юань Чжибана, отправленное ему “извещение” — все это было местью за Бай Фэйфэй?» Эти вопросы не переставали мучить Дэн Хуа. С другой стороны, все это больше не имело никакого значения.

Потому что этот загадочный тип уже был мертв.

По правде говоря, даже если б он не подорвал на себе бомбу, то все равно не смог бы уйти оттуда живым. Дэн Хуа загодя выдал соответствующие инструкции своему человеку, полицейскому, который в числе прочих присутствовал на месте. Стоило калеке показаться снаружи, не важно с какой целью — сбежать или добровольно сдаться, — его тут же подстрелил бы снайпер.

Вот так выглядела грозная сила Мэра Дэна в действии. В этом городе для него не было практически ничего невозможного.

И за то положение в обществе, которое он занимал сейчас, ему, пожалуй, следовало поблагодарить Эвменид, избавивших его от жесткого контроля со стороны Сюэ Далиня.

Тот слишком хорошо знал, что представляет собой Дэн Юйлун. Когда Сюэ Далинь вытащил парня из передряги и сделал своим осведомителем, уже в то время он отдавал себе отчет, что взял на воспитание настоящего хищника. К событиям в деле № 316 этот хищник уже немного подрос и почувствовал свою силу, впервые показав клыки. Но он все так же был нужен Сюэ Далиню, поэтому тот не стал прижимать его к стенке. Однако в дальнейшей работе он, несомненно, посадил бы осведомителя на более короткий поводок, сдерживая его звериную натуру. Сюэ Далинь действительно мог сделать это, ведь он был опытным «дрессировщиком» и предусмотрительно надел на него «ошейник», дернув за который, мог мгновенно усмирить непокорного хищника. Как раз в этот момент Сюэ Далинь был убит Эвменидами. Дэн Юйлун сбежал из клетки, и теперь никто не мог контролировать его действия. Он сменил имя на Дэн Хуа и занялся собственным делом.

За счет попавших ему в руки наркотиков Мэр Дэн быстро подмял под себя весь наркобизнес в провинции, который только-только начал возрождаться после многолетнего застоя. На этом ему удалось сколотить целое состояние. К тому же в свою бытность осведомителем он не только досконально изучил все полицейские приемы борьбы с преступностью, но и завел много полезных связей. Все это позволило ему без особого труда скрываться от правоохранительных органов и избегать положенного ему по закону наказания.

Дэн Хуа трезво смотрел на вещи и понимал, что торговля наркотиками — заведомо бесперспективное дело, и долго играть с огнем у него не выйдет. Он ушел из этого приносившего баснословную прибыль бизнеса еще до того, как полиция нанесла новый мощный удар. Тогда его ближайший круг встретил этот шаг с искренним недоумением. Но позднее, когда по всей стране была развернута масштабная операция по борьбе с наркоторговлей, приспешники Дэн Хуа, благодаря его «предусмотрительности», вышли сухими из воды, тогда как подавляющее большинство других наркодилеров оказались за решеткой. Такое проявление дальновидности еще больше подняло авторитет Мэра Дэна в глазах его окружения.

В тот период Дэн Хуа начал активно инвестировать в сферу обслуживания, включая ресторанный бизнес, сауны и прочее. За счет полезных связей по обе стороны закона его бизнес быстро пошел в гору. Вскоре он открыл огромный развлекательный центр, предоставлявший полный комплекс услуг и ставший самым элитным заведением во всей провинции. Для Дэн Хуа это стало удобной базой, дав возможность расширить круг знакомств среди бизнесменов и чиновников.

Все это время он не прекращал скрытую борьбу за власть среди местных бандитов, бизнесменов и даже госслужащих. Ему не было равных в щедрости, когда он завязывал нужные знакомства, как не было равных и в жестокости, когда он расправлялся со своими противниками. Не случайно, чем выше он забирался, набирая власть и силу, тем больше у него появлялось ненавистников.

Как говорил он сам, на этой планете было полно людей, жаждущих его смерти. Поэтому письмо с угрозами от Эвменид было для него чем-то в порядке вещей. Он полжизни провел под гнетом смертельной опасности и выжил, несмотря ни на что; так почему на этот раз все должно было быть иначе?

В его арсенале был целый набор всевозможных средств и уловок, как защититься от покушений. Все они не раз прошли испытание временем и не раз спасали ему жизнь. Тем более теперь его должна была охранять еще и «доблестная» полиция.

Конечно, самым надежным его защитником всегда был и оставался братец Хуа, настоящий профессионал и преданный сторонник. Пока братец Хуа рядом, у убийцы нет ни единого шанса подобраться. Дэн Хуа был в этом полностью уверен. Поэтому он не сильно переживал за сегодняшний вечер. Ему не давал покоя другой вопрос — как быть с этой женщиной, Му Цзяньюнь.

«Если та запись действительно попала к ней в руки, тогда уж точно проблем не оберешься. Лучше закрыть этот вопрос как можно скорее. Конечно, поручить это братцу Хуа было бы намного надежнее. Вот только он должен сопровождать меня во время поездки в Пекин… Ладно, надеюсь, братец Шэн меня не подведет. Он тоже весьма способный парень, пора и ему набираться опыта… Было бы о чем переживать. После всех мыслимых и немыслимых преград, которые я преодолел, моя жизнь не может рухнуть из-за какой-то досадной ошибки восемнадцатилетней давности. Сейчас не осталось никого, кто мог бы одолеть меня, кто смог бы разрушить мою империю. Тот, кто решит встать у меня на пути, просто подпишет себе смертный приговор… Жалко лишь, что эта женщина во многих отношениях достойна восхищения».

25 октября, 18:30

В положенный срок Дэн Хуа вышел из кабинета, своего надежно защищенного укрытия, готовый немедленно отправиться в аэропорт.

Хань Хао, дежурившего в вестибюле на первом этаже, оповестили об этом заранее. Получив приказ, оперативники угрозыска немедленно приступили к действиям. Они оцепили пространство возле входа в бизнес-центр, закрыв доступ всем посторонним. Личный водитель Дэн Хуа уже подъезжал к зданию, остановив «Бентли» прямо у главного входа. Бойцы спецподразделения тотчас образовали плотное кольцо охраны вокруг автомобиля.

Чуть погодя в вестибюль спустились с десяток телохранителей в черном — все как на подбор рослые, крепкие, в отличной физической форме; движения четкие и слаженные, как в давно сработанной команде. На каждом из них были огромные черные очки, скрывающие добрую часть лица, отчего они выглядели вылитыми копиями друг друга.

Телохранители разбились на две шеренги, образовав живой коридор от лифта до автомобиля начальника. Только теперь в вестибюле наконец появился Дэн Хуа. Возле него, кроме замыкающих процессию двух молодцов в черном, шагал неизменный помощник и самый опытный телохранитель — братец Хуа. Он держался вплотную к Дэн Хуа, двигаясь с ним в одном ритме.

Подойдя к «Бентли», братец Хуа забежал вперед и распахнул заднюю дверцу автомобиля. Невзирая на напряженную обстановку, Дэн Хуа шел размеренным степенным шагом, как пристало истинному боссу, полновластному хозяину положения.

Ло Фэй стоял в сторонке, наблюдая за происходящим. Он не принимал никакого участия в охранных действиях полиции и казался ненужным балластом в проводимой операции.

Когда убийца перешел ко второму раунду своей кровавой беспощадной игры, Ло Фэй сразу смекнул, что в действиях противника есть второе дно. И все намекало на то, что от расставленной ловушки уходит незримая нить в прошлое, к причине взаимной ненависти Хань Хао и Пэн Гуанфу.

Именно по этой причине Ло Фэй решил внимательно изучить архивные материалы по делу о нападении на полицейских в парке Шуанлушань. Анализируя документы, он быстро наткнулся на явную нестыковку: оболочка убившей Цзоу Сюя пули была сильно деформирована.

Эта пуля была выпущена из пистолета Чжоу Мина, одного из преступников. Пройдя навылет, она неизбежно должна была израсходовать значительную часть кинетической энергии на преодоление препятствия в виде тела Цзоу Сюя. Даже если предположить, что далее она попала в камень декоративной горки, все равно это не могло бы вызвать столь сильную деформацию. Оставшиеся на пуле следы говорили о том, что вовсе не она была «убийцей» Цзоу Сюя.

Когда Ло Фэй проанализировал ситуацию с учетом открывшихся фактов, то сделал довольно смелый, но абсолютно закономерный вывод. Надо сказать, его видение развития событий оказалось совсем недалеко от правды. Но пока он не решился поделиться своими соображениями с кем-то еще, поскольку это было бы равноценно прямому вызову. Ведь он должен был обвинить человека, который не только являлся начальником угрозыска и руководителем специальной следственной группы, но и признанным авторитетом в полицейских кругах всей провинции.

Ло Фэй был заранее уверен, что ни один человек не согласится взяться за расследование столь щекотливого дела. У всех остальных не было ни желания, ни оснований копать под того, из кого они своими руками слепили героический образ.

К тому же дело о нападении на полицейских в парке Шуанлушань вел не кто иной, как Инь Цзянь, доверенный помощник Хань Хао. Возможно, он тоже обратил внимание на нестыковку, замеченную Ло Фэем, но предпочел сделать другие выводы. Например, предположил, что пуля была деформирована еще до того, как была выпущена из пистолета.

Подозрения Ло Фэя еще больше укрепились после произошедшего в шахте жестокого убийства. Как и Лю Сун, он нисколько не сомневался в способностях Сюн Юаня. У него просто в голове не укладывалось, как за такое короткое время кто-то смог без лишнего шума перерезать горло командиру спецподразделения.

Существовало лишь одно разумное объяснение: Сюн Юаню нанесли удар исподтишка. Причем нападавший был тем, кому тот полностью доверял и в ком не видел для себя угрозы.

Лю Сун выбрал мишенью для обвинений Инь Цзяня, тогда как Ло Фэю было очевидно, что у того не было никаких мотивов для подобного поступка. С каждым новым обстоятельством круг подозреваемых сужался, и все указывало на причастность Хань Хао. Поскольку, если Ло Фэй был прав в своих предположениях, тот ни за что не оставил бы Пэн Гуанфу в живых.

То, что Лю Сун стал на совещании обсуждать следы крови на селекторе коробки передач, дало Ло Фэю возможность проверить свои подозрения. Когда выяснилось, что кто-то поспешил избавиться от улик, стерев следы крови, Ло Фэй окончательно утвердился во мнении: Хань Хао точно был причастен к убийству Сюн Юаня, а Инь Цзянь как минимум обо всем знал.

Ло Фэй уже принял решение связаться с высшим руководством Управления, с тем чтобы официально возбудить уголовное дело и провести тщательное расследование. Он был уверен, что таким шагом сможет перемешать Эвменидам все карты, разорвав сплетенную убийцей паутину интриг и шантажа. Тогда у полиции появилась бы возможность взять реванш в этой партии и поставить жирную точку в бесславной серии поражений.

Только вот преступник сыграл на опережение, прибегнув к грязным приемам. Он поставил Ло Фэя перед мучительным выбором: лишь один из двух людей мог остаться в живых. Если Ло Фэй помешает коварному замыслу Эвменид, то Дэн Хуа будет спасен. Но тогда над Му Цзяньюнь нависнет смертельная угроза. А единственный способ спасти Му Цзяньюнь — организовать Дэн Хуа встречу со смертью…

Выходя из больницы, Ло Фэй уже определился со своим выбором.

Он приказал Цзэн Жихуа ни на шаг не отходить от Му Цзяньюнь, а той — ни в коем случае не покидать стен больницы. Ему самому было необходимо вернуться и очутиться в самой гуще событий, чтобы своими глазами увидеть, подтвердятся ли его догадки.

Прямо сейчас на его глазах Дэн Хуа садился в свой «Бентли». И хотя Мэр Дэн был исполнен величавого достоинства, Ло Фэй смотрел на него как на обреченного на смерть, жить которому оставалось считаные часы.

Убийца уже приступил к реализации своего плана. Если то, на что он делает ключевую ставку, сработает как надо, уже никто не сможет помешать ему завершить начатое.

Ло Фэй бросил взгляд на стоящего неподалеку Хань Хао. Именно тот должен быть сыграть в замысле Эвменид ключевую роль. Ло Фэй не мог представить, в чем конкретно заключается план преступника. Он также не знал, что прямо сейчас Хань Хао думает о том же, о чем и он.

Мотор мягко зарычал, и «Бентли» тронулся с места. Телохранители расселись по своим машинам, после чего взяли автомобиль начальника в кольцо. Тем временем Хань Хао с другими оперативниками погрузились в две полицейские машины, одна из которых возглавила кортеж Дэн Хуа, а вторая стала замыкающей.

На город только-только стали опускаться сумерки. Вдоль дорог зажглись яркие фонари, а прохожие слились в одну пеструю толпу.

В пути обошлось без происшествий. В 19:17 кортеж благополучно прибыл в аэропорт. Заранее приехавшие сюда бойцы спецподразделения уже приняли все необходимые меры. Они заняли один из служебных входов в здание аэропорта и блокировали его. «Бентли» припарковался прямо возле этого входа. Когда телохранители и полицейские выбрались из машин и заняли свои позиции, с переднего пассажирского сиденья вылез братец Хуа и открыл дверцу для своего начальника. Дэн Хуа еще некоторое время сидел в машине, где нацепил шляпу, медицинскую маску и черные очки. Только после этих приготовлений он вылез наружу. Надетые им вещи настолько изменили его внешность, что ни один случайный прохожий не смог бы опознать его.

Пораженный внешним видом Дэн Хуа, Ло Фэй тихонько покачал головой. Разве можно укрыться от внимательного взгляда убийцы, когда ты окружен такой толпой телохранителей и полицейских?

Братец Хуа, как и раньше, вплотную держался к своему начальнику. Остальные телохранители обступили их со всех сторон. Полицейские прокладывали им дорогу и следили за общей ситуацией. Вот так, с соблюдением всех мыслимых и немыслимых мер предосторожности, Дэн Хуа зашагал через специально отведенный для них зеленый коридор к стойке досмотра. Пройдя всей толпой предполетный контроль, они дошли до зала вылета. Оперативники предъявили свои удостоверения сотрудникам полиции в аэропорту, и те провели их внутрь через служебный вход.

Начальник линейного отделения полиции в аэропорту Чэнду, господин Ло, также получил распоряжение начальства лично проконтролировать, как будет обеспечена безопасность Дэн Хуа, когда тот прибудет на место. Он встретил их после предполетного досмотра и с улыбкой обратился к Хань Хао:

— Начальник Хань, можете считать, что ваша задача выполнена более чем наполовину. Залы вылета в аэропортах являются одними из самых безопасных мест в мире. До сих пор не было ни одного зафиксированного случая, чтобы здесь кого-то убили.

Верно, если задуматься, в зал вылета аэропорта нельзя было пронести даже крохотное лезвие. С чего было бы преступникам выбирать такое место для совершения убийства? В случае Дэн Хуа рядом с ним постоянно находились преданные ему телохранители и вооруженные полицейские.

Учитывая столь внушительную многоуровневую охрану, Дэн Хуа мог чувствовать себя здесь в абсолютной безопасности, как в самом защищенном сейфе.

На часах уже было 19:35. Примерно через полчаса должна начаться посадка на рейс до Пекина. Сотрудники аэропорта заблаговременно проверили данные всех остальных пассажиров рейса и не обнаружили среди них никого подозрительного. По прилете в Пекин Дэн Хуа в аэропорту уже ждал бы бронированный автомобиль, присланный влиятельной персоной, встреча с которой, собственно, и являлась основной целью поездки. С учетом высокого положения, которое занимала эта персона, можно было не сомневаться, что все необходимые меры для обеспечения безопасности Дэн Хуа во время его пребывания в Пекине уже приняты.

Дэн Хуа отыскал глазами ряд, где было много свободных мест, и уселся на одно из них. Телохранители тут же столпились вокруг него. Такая странная компания быстро привлекла внимание других пассажиров в зале вылета; люди стали с любопытством коситься в их сторону. Их даже не пришлось уговаривать — люди сами отсели от греха подальше. Никому не хотелось случайно быть втянутым в неприятную историю.

Хань Хао дал указания полицейским, равномерно распределив их по всей территории зала вылета. Он был уверен, что преступник обязательно заявится сюда. Хань Хао должен был держать под контролем все происходящее в зале вылета, чтобы не оставить этому типу ни одной лазейки для совершения нападения.

Преступник однозначно намекнул: он собирается убить Дэн Хуа в зале вылета. Если же того будут охранять так надежно, что он не сможет найти брешь в защите, то ему волей-неволей придется обратиться к Хань Хао и попросить убрать в сторону нескольких полицейских.

Именно это и было нужно Хань Хао.

Ло Фэй в это время внимательно следил за всеми действиями Дэн Хуа и Хань Хао. Первый был главной целью убийцы; не спускать с него глаз значило не спускать глаз с Эвменид. Ло Фэю также было известно, что в плане их противника Хань Хао играл ключевую роль; соответственно, при совершении преступления он непременно должен был проявить себя с неожиданной стороны. Поэтому Ло Фэй старался ни на секунду не упускать его из виду, чтобы добыть явные и неопровержимые доказательства его причастности к убийству.

Позволить Эвменидам совершить убийство, чтобы Дэн Хуа понес заслуженное наказание, а заодно, воспользовавшись выпавшим шансом, поймать преступника и Хань Хао с поличным, чтобы привлечь их к судебной ответственности — такова была истинная цель Ло Фэя в данной операции.

И Хань Хао, и Ло Фэй, и даже Дэн Хуа — все они сейчас высматривали в толпе одного человека.

* * *

Его еще никто не заметил, а он со своей позиции уже мог видеть всех как на ладони. Вытащил из кармана мобильный телефон и стал набирать текст эсэмэски:

«Я на месте. Мне нужна твоя помощь».

Почти сразу сообщение было доставлено адресату. Хань Хао почувствовал вибрацию телефона, загодя переведенного в беззвучный режим. Он тайком достал его из кармана и бегло просмотрел входящее сообщение. Быстро моргнул несколько раз. Затем его цепкий взгляд мельком пробежался по всему помещению. Однако с ходу вычислить преступника не получилось — подозрения вызывали сразу несколько человек.

Это мог быть парень, который только что вышел из туалета. Прежде чем занять свободное место, он подозрительно долго смотрел в их направлении. Усевшись, сразу взялся за газету, но слишком часто перелистывал страницы. Его мысли явно были заняты чем-то другим.

Или мужчина, работающий за компьютером в специально отведенной деловой зоне. Дорогой строгий костюм, начищенные ботинки — все намекало на то, что он был чиновником. Однако для чего ему понадобились огромные черные очки в закрытом помещении?

Еще один подозрительный человек стоял у окна и вот уже долгое время наблюдал за работой уборщиков на аэродроме. Но на что там было смотреть? Может быть, на самом деле он следил за ситуацией в зале вылета по отражению в стекле?

* * *

Хань Хао не мог поручить своим подчиненным проверить этих людей, поскольку нельзя было допустить, чтобы убийца, известный как Эвмениды, попал в руки полиции. Ничего не оставалось, как незаметно продолжить наблюдение за ними. В его голове шла напряженная работа; он анализировал каждую деталь, каждую мелочь, пытаясь вычислить преступника среди подозреваемых.

А в это время он сам был объектом слежки.

От внимания Ло Фэя не ускользнуло, как Хань Хао тайком вынул телефон из кармана и прочитал сообщение. Он также заметил быструю смену эмоций на его лице. Этого было достаточно, чтобы уловить главное — Эвмениды уже здесь! Ло Фэй проследил за взглядом Хань Хао, но тоже не смог однозначно определить преступника.

Хань Хао снова моргнул от неожиданности, поскольку телефон в его руке еще раз завибрировал.

На экране высветилось новое сообщение.

«Убери в сторону двух полицейских, которые стоят справа в десяти метрах от Дэн Хуа».

Хань Хао резко втянул в себя воздух. Он нашел глазами двух оперативников, о которых шла речь. Зачем убийца потребовал убрать их в сторону? Потому ли, что он сейчас находился неподалеку от них, или же потому, что планировал совершить нападение, двигаясь по этой траектории?

У Хань Хао не было времени на размышления. Сейчас ему нужно сделать вид, что он в точности следует всем указаниям противника. Поэтому он поспешил подойти к тем двум оперативникам.

— Вы оба, идите проверьте вон того мужчину в клетчатом свитере. — Хань Хао махнул в сторону пункта посадочного контроля. Описанный им мужчина как раз только что вышел оттуда и находился еще в семидесяти-восьмидесяти метрах от них.

Едва прозвучал приказ, как два оперативника двинулись навстречу указанному человеку. Хань Хао естественным образом занял их прежнее место.

Буквально сразу же ему пришло новое сообщение.

«Отлично. Когда я совершу нападение, то буду убегать через то место, где ты стоишь. Не препятствуй мне».

Хань Хао крепко стиснул зубы. «Он уже пришел? Где же он?»

Убийца, словно прочитав его мысли, прислал вдогонку еще одно сообщение.

«Я переодет в одного из телохранителей Дэн Хуа. В красной футболке под черным костюмом. Видишь меня?»

У Хань Хао ёкнуло сердце, пульс резко участился. Оказывается, он скрывается прямо у них под носом под видом телохранителя! Точно. Трудно найти более верный способ подкрасться вплотную к Дэн Хуа и нанести неожиданный удар, чем затесаться в команду его телохранителей. Все они одеты одинаково, лица частично скрыты за огромными черными очками. Их внимание полностью сосредоточено на отслеживании ситуации вокруг. Если место одного из них займет чужак, то остальные вряд ли даже заметят это.

Раз преступник смог затесаться среди них, то он смог переодеться в очки и черную форму, но, видимо, сменить одежду под ней не успел. Именно поэтому на всех остальных телохранителях надеты белые рубашки под формой, и только он один в красной футболке.

Сделав такой вывод, Хань Хао подобрался, как хищный зверь перед прыжком. Эвмениды совсем рядом! Он пробежался цепким взглядом по запястьям телохранителей. Рукава надетых на них рубашек немного выступали за манжеты пиджаков. У всех телохранителей были белые рубашки, и только один человек выбивался из общей картины.

Он стоял возле братца Хуа, не так далеко от Хань Хао, и держался немного иначе, чем остальные телохранители. Если те сканировали подозрительными взглядами все вокруг, ловя малейшее движение, то он, напротив, стоял с низко опущенной головой, отвернув лицо в сторону, будто желая спрятаться от посторонних глаз.

Сердце Хань Хао бешено забилось. Он был готов проверить свою догадку. Момент выдался подходящий — этот человек смотрел совсем в другую сторону. Хань Хао выбрал номер, с которого были отправлены последние сообщения, и быстро нажал кнопку вызова.

Он не мог отправить противнику ответное сообщение и тем самым вычислить его по реакции, поскольку это стало бы уликой против него в ходе предстоящего расследования. А вот насчет звонков можно было не переживать — имеющиеся технологии пока не позволяли прослушивать содержание всех телефонных разговоров. Если же придется объяснять, как номер Эвменид очутился в истории звонков на его телефоне, Хань Хао не составило бы труда придумать множество правдоподобных отговорок.

Лишь бы ему удалось убить этого типа… все остальные проблемы вполне решаемы. Как руководитель специальной следственной группы, он имел бы полный доступ ко всем вещественным доказательствам, включая телефон и компьютер Эвменид. Ту информацию, которая могла бы его скомпрометировать, можно было бы без проблем удалить. Даже если б у кого-то появились подозрения на его счет, то без доказательств ничего нельзя сделать.

Он должен убить преступника, известного как Эвмениды. Только с его смертью закончится этот преследующий его кошмар.

Единственная причина, почему он подыгрывал Эвменидам, — это возможность получать информацию, которая позволит выйти на убийцу и застрелить его.

Теперь Хань Хао наконец-то знал, где противник. Для нанесения решающего удара ему оставалось последнее — окончательно подтвердить свои догадки о личности подозреваемого. Пара мгновений, и вызов пошел. Но звонка у кого-нибудь вокруг Хань Хао не услышал. Очевидно, убийца тоже заблаговременно перевел телефон в беззвучный режим.

Однако полицейский мог наблюдать результаты проверки воочию. Подозреваемый сунул руку в карман и достал мобильный. Бегло взглянув на экран, тут же нажал кнопку и сунул телефон обратно.

В ту же секунду, как подозреваемый нажал кнопку на своем телефоне, исходящий вызов Хань Хао завершился. Последовал короткий гудок и автоматическое оповещение: «Извините, аппарат вызываемого абонента занят…»

Теперь все стало предельно ясно. Нельзя упускать момент — потом удобного случая может и не представиться. Больше не сомневаясь, Хань Хао широким шагом двинулся к подозреваемому.

Телохранители стали оглядываться на него, не понимая, что происходит. Братец Хуа тоже обернулся к нему, удивленно спросив:

— Начальник Хань, что случилось?

Подозреваемый, напротив, стал по мере приближения Хань Хао разворачиваться к нему спиной. Он явно хотел спрятать свое лицо от окружающих. Ни секунды не колеблясь, Хань Хао вскинул правую руку с пистолетом.

Прогремел выстрел. Пуля была выпущена с расстояния в два шага, попав точно в затылок человеку в красной майке. Тот сразу рухнул как подкошенный.

От оглушительного звука выстрела все присутствующие в зале люди словно окаменели на несколько долгих секунд — и только потом начали реагировать.

Братец Хуа стремительно налетел на Хань Хао, сбив его с ног и намертво прижав руку с пистолетом к полу. Несколько телохранителей сгрудились вокруг тела упавшего человека, пытаясь оценить тяжесть ранения, остальные же ринулись к братцу Хуа на подмогу.

Полицейские тоже пришли в движение. Они пока не понимали, что происходит, но четко знали, что ни в коем случае нельзя допустить массовой паники. Поэтому быстро стали выхватывать пистолеты, громко отдавая команды:

— Всем встать! Никому не двигаться!

— Пустите меня! — бешено заорал Хань Хао. — Это был убийца! Я подстрелил убийцу!

Два оперативника подскочили к братцу Хуа, насмерть сцепившемуся с Хань Хао, и кое-как оттащили его в сторону. Сидевший в кресле Дэн Хуа вскочил на ноги, сорвав с себя очки и маску. Он ошарашенно глянул на Хань Хао, потом перевел взгляд на лежащего в луже крови человека. На его лице отразилась смесь растерянности и ужаса.

Ло Фэй уже в следующий миг оказался рядом. Еще когда Хань Хао стал набирать номер, он понял, что что-то изменилось. Но даже предположить не мог, что Хань Хао ни с того ни с сего начнет стрелять. Все произошло буквально в одну секунду. Даже действуй Ло Фэй быстрее, все равно не успел бы предотвратить случившееся. Он бросил взгляд на снявшего очки и маску Дэн Хуа — и его сердце оборвалось, ушло в пятки.

Это был вовсе не Дэн Хуа.

Увиденное далее произвело на него эффект разорвавшейся бомбы.

Телохранители перевернули тело лежащего ничком человека и сняли с него очки. Их лица вмиг помрачнели и застыли неподвижной маской. Человек был бесповоротно мертв. Волевое лицо, брови вразлет…

Дэн Хуа!

Каким-то немыслимым образом убитым оказался Дэн Хуа.

Братец Хуа был совершенно раздавлен горем, от переполнявшего его отчаяния и ярости у него сорвался голос.

— Ублюдок!.. Ты убил начальника Дэна! Ты убил начальника Дэна!

Хотя два здоровенных оперативника мертвой хваткой удерживали его на месте, ему все же каким-то образом удалось вырваться. Он бросился напролом к Хань Хао, одержимый только одним желанием — отомстить.

Ло Фэй преградил ему путь и со всей силы врезал кулаком в скулу. От резкой боли братец Хуа несколько опомнился.

— Успокойся! — рявкнул Ло Фэй. — Уймись уже наконец!

Братец Хуа застыл в оцепенении. Оказавшийся перед ним человек своей властностью и напором полностью подавил его порыв.

— Оперативникам заблокировать входы и выходы. Никого не выпускать! Лю Сун, возьми под стражу Хань Хао! — отдал четкие приказы Ло Фэй.

Лю Сун словно только того и ждал. Он махнул своим бойцам и стремительно направился к Хань Хао. Подчиненные же последнему оперативники, напротив, мялись в нерешительности. Они уставились на своего начальника, не решаясь выполнять чужой приказ без его одобрения.

Хань Хао не отводил застывшего взгляда от тела Дэн Хуа. На его лице проступили ужас и крайнее смятение. Картина была предельно ясна: он угодил в ловушку Эвменид и, попав на чужую удочку, сам сделал последний шаг, сам произвел роковой выстрел. Он стал невольным орудием преступника, позволив ему добиться своей цели.

Убийца расправился с Дэн Хуа руками Хань Хао.

Что ему оставалось? В последней, решающей схватке он был разбит в пух и прах. Теперь уже ничего нельзя изменить. Глядя на приближающегося к нему Лю Суна, Хань Хао мрачно усмехнулся, бросил пистолет на пол и, не дожидаясь команды, сам завел руки за спину.

Оперативники угрозыска обменялись растерянными взглядами, не зная, как им следует поступить в данной ситуации.

— Чего стоите? Выполняйте приказ офицера Ло! — вдруг рявкнул Хань Хао, окончательно признавая свое поражение. Он, сам того не зная, сыграл на стороне врага. Однако он не мог допустить, чтобы преступник ушел безнаказанным. Ему ничего не оставалось, кроме как возложить свои надежды на коллегу из Лунчжоу, положиться на этого незаурядного человека. Теперь Хань Хао был рад, что такой человек оказался в их команде. Но понимание этого, к сожалению, пришло слишком поздно.

Признав за Ло Фэем право отдавать приказы, оперативники поспешили выполнить его распоряжения. Вскоре все входы и выходы из зала вылета были перекрыты. Лю Сун с двумя бойцами окружили Хань Хао и надели на него наручники. Ло Фэй стремительно подошел к задержанному, требовательно и порывисто бросив:

— Где он?

Хань Хао сразу понял, о ком идет речь. Но все, что он мог, это с горькой усмешкой покачать головой.

— Где же он? — повторил Ло Фэй. Затем он повысил голос и продолжил с напором: — Ты только что был с ним на связи. Он точно где-то рядом. Так где же?

Последние слова Ло Фэя заставили Хань Хао встрепенуться. Верно! Убийца все время был с ним на связи и, судя по его сообщениям, полностью владел обстановкой. Он точно должен быть где-то рядом.

Хань Хао заметно оживился. Он широко распахнул глаза и пробежался взглядом по залу, внезапно задержав его на одной точке.

Ло Фэй, братец Хуа, Лю Сун и все остальные проследили за его взглядом.

Уборщик, все это время мывший большие стеклянные окна, выходящие на летное поле, сейчас неподвижно стоял, приникнув к стеклу. С высоты своего огромного роста он хладнокровно наблюдал за всем, что происходило в зале. Яркий свет фар выруливающего на стоянку самолета бил ему в спину, ослепляя и не позволяя разглядеть лицо этого человека. Его громадная фигура, окутанная светящимся ореолом, на миг отразилась в стеклянной стене, источая такую невероятную силу и мощь, что всем стало откровенно не по себе.

— Это он! Это он! — Голос Хань Хао дрожал от переполнявших его ярости, муки и раскаяния.

Не успел он произнести это, как Ло Фэй и братец Хуа синхронно сорвались с места и бросились в погоню, мгновенно развив невероятную скорость. Повинуясь приказу Лю Суна, несколько бойцов спецподразделения помчались следом за ними. Пара секунд, и все они скрылись из виду, выбежав из зала.

Тот человек снаружи, казалось, напротив, никуда не спешил. Он еще некоторое время наблюдал за людьми в зале и только после этого неторопливо развернулся. Его преследователям предстояло проделать немалый путь, чтобы выбежать наружу. Когда они оказались напротив зала вылета, где до этого стоял преступник, тот уже бесследно исчез, заранее наметив пути отхода.

Бездыханное тело Дэн Хуа лежало на полу в зале вылета, вокруг него медленно растекалась кровь. Заслуженное возмездие наконец-то настигло его спустя долгие восемнадцать лет.

Эпилог

Он вышел с территории аэропорта и медленно побрел по заброшенному пустырю. По открытому пространству гулял пронизывающий ветер, но человек словно не замечал холода — в крови еще бурлил адреналин после проведенной операции.

Он мог предположить, что наверняка прямо сейчас куча народу занимается его поисками. Однако узнать, кто он такой, у них нет ни единого шанса.

Потому что его данных нет ни в одной системе, его имя не значится ни в одной записи или документе.

Восемнадцать лет назад он был обычным беспризорником, не знавшим ни ласки, ни тепла, который, того и гляди, мог сгинуть, перемолотый беспощадными жерновами общества. Так было до того дня, пока на его пути не встретился ужасный монстр, который впоследствии стал для него Наставником.

Тот помог ему осуществить затею, которой он был буквально одержим, но сам даже не знал, как подступиться к ней. После этого он преисполнился почтением и благоговением к своему Наставнику.

Наставник стал обучать его различным умениям и навыкам, чтобы потом он в свою очередь мог помочь еще большему числу людей. Таким образом, он начал свое обучение. У него были отличные природные данные, он все схватывал на лету. И ни разу не подвел Наставника.

Три года назад Наставник вручил ему список людей, совершивших тягчайшие преступления и скрывающихся от правосудия. Он начал разыскивать этих людей и применять к ним высшую меру наказания. Он со всеми справился. Грабители, насильники и убийцы становились в его руках беззащитными ягнятами, один за другим ложась под его нож. Среди посланных им «Извещений о вынесении смертного приговора» не было ни одного промаха — каждый раз намеченное наказание находило свою жертву.

Он считал, что его обучение закончено и он стал настоящим мастером. Но Наставник сказал, что еще рано. Только после того, как он убьет этого типа, сможет сам судить и карать.

Дэн Хуа.

Именно его смерть являлась обязательным условием Наставника. Но поставленная задача была поистине невыполнимой.

Он потратил почти три года, чтобы найти слабые места в его защите, но так и не преуспел. Дело сдвинулось с мертвой точки лишь месяц назад, когда он добрался до следующей жертвы из списка: Пэн Гуанфу.

От него он узнал о подробностях дела о нападении на полицейских. Это навело его на мысль, как воплотить план убийства Дэн Хуа в жизнь.

Он рассказал Наставнику о своем плане и получил добро на его реализацию. Но Наставник дал ему несколько указаний, и первым из них было убить Чжэн Хаомина, ранее входящего в состав специальной следственной группы, с тем чтобы Хань Хао клюнул на наживку и принял личное участие в расследовании этого дела.

У него возникли серьезные сомнения в оправданности такого шага, ведь Чжэн Хаомин не был в числе людей из списка. Были и другие, менее кардинальные, способы втянуть Хань Хао в расследование.

— Скоро ты станешь полноценным исполнителем смертных приговоров. Ты должен четко уяснить, что всегда будешь иметь дело с двумя противниками. Первый — преступник из списка, твоя цель, а второй — полиция, которая будет преследовать тебя. Важно не впасть в заблуждение и не забывать, что вы с полицией находитесь по разные стороны баррикад; один твой промах — и они без колебаний убьют тебя. Поэтому ты должен быть морально готов ответить тем же. Убей этого полицейского — только так в дальнейших столкновениях с полицией ты избавишься от ненужных колебаний, которые могут стоить тебе жизни.

Он согласился с доводами Наставника. Со смертью Чжэн Хаомина в качестве точки отсчета многоступенчатый план по убийству Дэн Хуа пришел в действие.

Специальная следственная группа была вновь сформирована, Хань Хао стал ее руководителем. Первая задача была выполнена.

Далее по плану шло убийство Хань Шаохун. Расправиться с ней под неусыпным надзором со стороны полиции было и правда довольно рискованной затеей. Однако этим шагом он убил сразу двух зайцев. Во-первых, это нападение послужило отвлекающим маневром, запутав полицейских. Таким образом, когда была бы разыграна карта Пэн Гуанфу, никому и в голову не пришло бы, что дело о нападении на полицейских в парке Шуанлушань фигурирует в этой истории вовсе не случайно. Во-вторых, он продемонстрировал сокрушительную силу Эвменид, тем самым создав удачное прикрытие Хань Хао для убийства Пэн Гуанфу и в то же время заставив его совершенно упустить из виду, что это была намеренная провокация.

События развивались точно по плану. Хань Хао убил Пэн Гуанфу, а Сюн Юань пал невольной жертвой, тогда как у него самого в руках оказалась видеозапись с места преступления. Тем самым он получил абсолютную власть над Хань Хао — теперь тот не мог найти себе места от лютой ненависти и дикого страха. У Хань Хао был лишь один способ вырваться из этой западни — убить его.

Именно этого он и добивался.

За последние несколько лет, хоть ему и не удалось найти слабое место в защите Дэн Хуа, чтобы нанести решающий удар, он все же смог раскопать немало полезной информации. Обычно тот крайне редко появлялся в общественных местах, а когда этого никак нельзя было избежать, в качестве дополнительной меры защиты, помимо целого отряда личных телохранителей, прибегал к одной секретной уловке — выставлял вместо себя дублера. Тот выдавал себя за начальника, переключая на себя внимание присутствующих, тогда как сам Дэн Хуа оставался незамеченным, переодетый в одного из своих телохранителей. Прожив много лет с постоянной угрозой нападения, Мэр Дэн уже привык постоянно применять эту хитроумную уловку.

Именно на этой привычке он смог наконец подловить Дэн Хуа, использовав ее в своих целях. Он устроил все так, чтобы Хань Хао ошибочно принял переодетого в телохранителя Дэн Хуа за Эвменид. Прежде чем Хань Хао позвонил ему, чтобы вычислить убийцу по номеру телефона, он успел перенаправить вызов на мобильный телефон Дэн Хуа.

Поэтому Хань Хао по незнанию пристрелил самого Дэн Хуа. Казалось бы, невыполнимая задача в итоге была решена руками руководителя операции.

Ему удалось воплотить заветное желание Наставника. Он верил, что на том свете Наставник наконец обрел покой.

Его обучение было закончено. С сегодняшнего дня он стал настоящим мастером. Теперь он ни от кого не зависел. Теперь он мог сам судить и карать.

Никто в этом мире не сможет узнать его настоящее имя, но в его силах заставить каждого узнать о нем как об Эвменидах.

На этой земле слишком много преступлений остались безнаказанными. Предстоит еще немало работы.

Но он точно со всем справится.

Это его клятва.

* * *

Ло Фэй стоял у окна в зале ожидания аэропорта. Несколько минут назад там был преступник, но сейчас его как ветром сдуло.

Однако Ло Фэй не терял надежды. Во всяком случае, ему наконец удалось разглядеть его лицо. Он нисколько не сомневался, что сможет выследить и поймать его.

Он точно не допустит, чтобы тот спокойно гулял на свободе.

Это его клятва.

* * *

Братец Хуа мчался во всю прыть сквозь сумерки. Он чувствовал, что почти на пределе, но не собирался останавливаться.

Он должен догнать этого негодяя, хотя даже не знал, в каком направлении тот скрылся.

Он точно должен настигнуть его, пусть ради этого ему придется бежать даже на край света.

Это его клятва.

* * *

Хань Хао стоял в зале вылета, ощущая на заломленных за спину руках холод наручников. Незнакомое доселе ощущение.

Сначала его обуревала ярость и отчаяние, мучительное осознание непоправимости случившегося. Теперь они постепенно схлынули, уступив место холодному расчету. Он понимал, какая расплата его ждет. Но не мог с этим смириться!

Он не мог принять такое унизительное поражение. И должен был найти выход из лабиринта отчаяния.

Может быть, у него еще остался шанс выбраться… Сейчас Хань Хао невольно порадовался, что не расправился с Инь Цзянем.

Он должен переломить ситуацию. Он должен найти этого мерзавца, унизившего его, растоптавшего его, подставившего его. Он должен своими руками разорвать его в клочья.

Это его клятва.

Игнар Йонсруд

Братство


(C)Назарова М., перевод, 2021

(C) ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

В любой сложной популяции, такой, как, например, человеческое общество, отбор — селекция — играет определяющую роль. Чем жестче селекция, тем лучше сохраняется вид. Этот отбор среди лучших, самых жизнеспособных представителей вида изначально обеспечивался самой природой и людьми, пока они действовали в согласии с ней. Первые человеческие «вмешательства» совершались отнюдь не против природы, а наоборот, чтобы помочь ее работе. Другое дело, что использовавшиеся для этого средства были грубыми, отчасти, по нашим понятиям, жестокими. Вопрос в том, не допускает ли наше время, способствующее всему слабому и немощному и уходящее тем самым в другую крайность, новую жестокость, которая может сравниться в варварстве со старой.

* * *

Йон Альфред Мьёэн умер в 1939 г.

Часть 1

## Глава 1


В полумраке стюардесса убрала поднос с нетронутой едой: копченым лососем, босфорским морским окунем и венским яблочным штруделем. Ее движения были ловкими, настолько отработанными, что она совершала их не глядя. Обслуживая пассажира, она украдкой взглянула на него и заметила то самое выражение лица, которое приводит в замешательство, если увидишь его вблизи. Оно было как на нечетком изображении монитора, но что именно в нем было не так, она уловить не могла. Когда стюардесса потянулась за бокалом с шампанским, мужчина положил свою ладонь на ее. Девушка резко отдернула руку.

Он аккуратно убрал откидной столик. Пассажиры на соседних местах спали. Тусклые отблески навигационного фонаря, мигавшего на крыле самолета, отражались в иллюминаторе. Далеко внизу, над землей светились гирлянды золотых огней. Европа. С тех пор прошло много времени. Закрыв глаза, он просунул указательные пальцы между кожей и маской и подумал о том, что осталось в прошлом.

* * *

Частицы пыли плавно оседали в воздухе. Палящее солнце было затянуто бледно-жемчужной пеленой. На высоте тысяча метров над уровнем моря простиралась степь. Воздух был разреженным. Его сопротивление при выстреле будет низким. Нельзя было представить условий лучше.

Они лежали неподвижно на каменной лестнице перед бойницей на самом верху старого минарета. Снаружи было почти сорок градусов. В башне было прохладнее, но все равно воздух плавился от жары.

Он дал глазам отдохнуть. Поморгав, перевел взгляд в тень, прекрасно зная, что Кит наблюдает в подзорную трубу. Встреча длилась уже почти четыре часа. Если губернатор хочет успеть в свой укрепленный дом до наступления темноты, то скоро будет прощаться.

Кит тронул соседа за плечо. Тот знал, что это значит, и передернул затвор. Он прицелился. Стена, которую он увидел, была некрашеной, красно-коричневой. Бритоголовый мужчина, одетый в темный жилет и светлый перахан тунбан — традиционную старинную одежду, которую предпочитают многие афганцы, — открыл балконную дверь. Это был Хассам, осведомитель, заманивший сюда губернатора.

Хассам отошел в сторону, давая возможность пожилому человеку выбрать место на балконе с коваными перилами. Губернатор Усмаль Абдуллах Камаль. Перекрестие прицела скользнуло по его коричневому тюрбану. Вниз по пышной седой бороде. Двое мужчин стояли в напряженном молчании, устремив взгляд в даль маковых полей.

Из-за отдачи снайпер потерял цель из виду, но, опустив винтовку, увидел, что пуля «Лапуа Магнум» 338-го калибра попала почти на пять сантиметров правее середины груди. Будь выстрел менее точным, жертва все равно была бы убита. Тем не менее в висках запульсировало от досады. Вместо того чтобы проделать большую красную дыру размером с апельсин в белой одежде губернатора, он разнес его грудь почти надвое. Балкон, Хассама и стену залил фонтан светло-красной крови. Тело губернатора дернулось, натолкнувшись на дверь, затем задержалось на мгновение, неестественно выгнувшись. Хрупкая деревянная конструкция, не выдержав, обвалилась. Тело рухнуло на пол, подняв вокруг себя облако пыли.

Снайпер передернул затвор. Было слышно, как на лестницу упала пустая гильза.

У ног губернатора, обутых в сандалии, сидел, сжавшись в клубок, Хассам.

То ли он молился, то ли им овладела паника, то ли он разыгрывал спектакль перед приближающимися телохранителями. Это не имело никакого значения. Снайпер отрегулировал прицел с поправкой на ветер и нажал на спусковой крючок. Мгновение — и тело Хассама завалилось на бок. На глиняной стене остался след в виде оранжево-красного нимба из месива мозгов, крови, волос и осколков черепа.

Убийца моргнул и подумал, что глаз — как фотокамера. Моргнув ещё раз, он не сразу открыл глаза, чтобы ощутить ту темноту, которая наступает, когда зеркало фотоаппарата опускается и время как будто замирает. Это был его момент, и он был запечатлен навсегда.

— Прощай, Хассам, — произнес Кит.

Снайпер завернул винтовку в полотенце. Пока Кит паковал подзорную трубу, убийца встал и поднялся на три ступени, отделявшие его от человека, лежавшего связанным в лестничном пролете. Несколько мух кружились у его лба с запекшейся кровью. Из-за повязки на глазах было невозможно определить, был ли пожилой имам в сознании. Он дышал учащенно и хрипло. Снайпер достал из кобуры пистолет. Кит покачал головой:

— В этом нет необходимости.

У минарета они пожали друг другу руки.

— Организация желает вам удачи в Норвегии, — сказал Кит.

В ответ снайпер только прошипел.

## Глава 2


— Фредрик Бейер. Через «й» после «е».

— Адрес?

— Соргенфригатен, дом шесть. Это район Майорстюен.

— В Хейнекегорен?

— Что?

— Я предположил, что вы живете в Хейнекегорен. А родились вы в …?

— Здесь, в Осло. Это имеет какое-то значение?

— Прошу прощения. Я имел в виду год рождения. Сколько вам лет?

— Сорок восемь. Мне сорок восемь.

Расположившийся на кожаном диване главный инспектор полиции потянулся своей огромной рукой за ложкой в банке с растворимым кофе, взял ее, повертел в руках и заметил на металлической поверхности выпуклой части свое слабое отражение: пряди волос на висках с едва проступающей сединой. Зато его тонкие, хорошо подбритые усы выглядели так, будто кто-то нарисовал их ему, пока он находился в состоянии опьянения.

Перед полицейским сидел штатный психолог. Над головой психолога висел постер с Эрнестом Хемингуэем с обнаженным торсом.

— Разве Хемингуэй не застрелился?

— Как и его отец.

— Не забавно ли, что психолог украшает кабинет портретом парня, снесшего себе башку?

— Думаю, не забавнее, чем то, что вы живете на Соргенфригатен249, — ответил психолог, уверенным кивком головы указав на толстую папку пациента на столе между ними.

Следователь недружелюбно фыркнул. В лучшем случае адрес был выбран произвольно.

— Бывшая жена выбирала квартиру.

— Значит, вы были женаты. Дети есть?

— Трое… двое. Я имею в виду двое.

— Так трое или двое?

— Один из них умер.

— Прошу прощения. Что с ним произошло? — Мозгокопатель с двойным подбородком потуже затянул резинкой волосы в хвост.

Сюда-то и приходили «облегчиться» полицейские со всего города. Стены комнаты были такого грязно-белого цвета, будто впитали в себя извергавшиеся здесь ежедневно миазмы злобы, связанной с чувством неполноценности и страха. Отвратительно. Кабинет психолога был не больше клетки, и Фредрику Бейеру не хватало воздуха. Фредрик поднялся с засиженного посетителями кожаного дивана, и тот заскрипел. Выпрямившись во весь рост, Фредрик почти доставал головой до потолка. Полицейский встал у окна. Желтоватые шторы хлопали по мокрому алюминиевому подоконнику.

Психолог остался сидеть спиной к полицейскому, и когда Фредрик обернулся, то увидел только хвост его секущихся волос и лоснящуюся от пота макушку. Мозг в этой голове был промаринован самыми темными тайнами полицейских. Этот парень — уличный сортир всей полиции Осло. Черта с два, да ни за что он не будет обсуждать с ним своего сына.

— Вы живете вместе с детьми?

Фредрик сощурился.

— Нет. Они живут в Тромсё. Со своей матерью Элис и ее новым мужем, — Фредрик снова скользнул на диван. В левой коленке больно хрустнуло. — Я здесь не по своей воле. К этому мне нечего добавить. Меня поставили перед выбором: или ходить к вам, или взять долгий отпуск.

Психолог провел пальцем по складке двойного подбородка.

— Потому что вы не считаете себя больным?

Тон психолога не оставлял никаких сомнений в его презрении к самодиагнозам.

— Психом? — спросил Фредрик, уставившись на собеседника. — Нет.

## Глава 3


Над железнодорожным вокзалом нависло серое июньское небо. Из окна автомобиля было видно идущих по своим делам жителей Осло с закрытыми зонтиками и всепогодными куртками. Фредрик опустил противосолнечный козырек, увидел свое отражение в зеркале и провел ладонями по короткостриженым волосам. Он достал из кармана большие новые почти квадратные очки в металлической оправе. Фредрику казалось, что в них он похож на агента штази, и ему это нравилось. Губы главного инспектора полиции вытянулись в улыбке. Он погладил усы и бросил беглый взгляд на сидевшего рядом человека.

— Кари Лисе Ветре, — барабаня большими пальцами по рулю, повторил старший инспектор полиции Андреас Фигуэрас — на этот раз чуть громче. — Разве к ней не были приставлены на какое-то время наши телохранители?

Фредрик откинул голову на деревянный массажный коврик на подголовнике.

— Из этого так ничего и не вышло.

На повороте на Конгенс-гате напарник Фредрика в знак понимания прищелкнул языком. Они направлялись в сторону безжизненного района офисов и административных зданий, куда забредают только заплутавшие туристы, залетают свободные городские пташки и где снуют офисные сотрудники среднего звена. В тоскливую часть города, которая называется Квадратурен.

— Напомни, что это было за дело, — попросил Андреас. — Что-то связанное с геями?

— Ну вроде того. Она была свидетельницей того, как у кинотеатра «Колизей» избили гомосексуальную пару. За несколько дней до суда ей позвонил мужчина и сказал, что выпустит из нее кишки, если она даст показания. Угрозы поступали в адрес нескольких человек, но, так как у нее особый статус, забили тревогу.

— Да, понятно, что к ней особое отношение. Чертовы политики, — прорычал Андреас, снимая с головы с седыми завитками очки и надевая их на нос. Андреас был на несколько лет старше Фредрика, но тем не менее его начальником был именно Фредрик.

— Есть какая-нибудь связь с этим делом? — продолжил он, когда Фредрик проигнорировал его приглашение изливать желчь на народноизбранных.

— Нет, никаких связующих нитей.

— Ведь теперь пропала ее дочь.

— Дочь и внук. Судя по всему, они состоят в какой-то общине.

— Очередное дерьмовое дело, — простонал Андреас, выпятив свой мощный подбородок вперед. В редкие минуты, когда он не был раздражен, Андреас с глубокими, как два колодца, глазами, смуглой кожей и угловатой физиономией казался самым красивым полицейским в городе.

Фредрик закрыл глаза, размышляя о женщине, с которой им предстояло встретиться. Ветре отличало чувство стиля, что так нехарактерно для норвежек. Она потерпела, как писали СМИ, сокрушительное поражение в борьбе за пост лидера Христианской народной партии и стала заместителем председателя. На экране Ветре смотрелась как политик, который ведет себя искренне и не производит при этом впечатление лицемера.

Полицейские припарковались на гравиевой стоянке около Военного общества Осло — элегантного здания правильной формы с эркером на фасаде, сообщающегося одной стеной с крепостью Акерсхюс. Одернув вельветовую куртку и заправив в джинсы белую футболку, Фредрик взглянул на своего напарника. У Андреаса было три рубашки цвета слоновой кости, три пары серых брюк и два костюмных пиджака приталенного кроя. Фредрик редко видел его в другой одежде. Андреас одевался со вкусом.

— Это церемония для ветеранов войны, — пояснил Фредрик, когда они проходили мимо двух пушек с заткнутыми дулами у входа. Внутри пахло лимоном и креветками. В большом парадном зале сидели сотни как будто высеченных из камня мужчин и несколько женщин. Охотники за нацистами, исламистами и воины-миротворцы. Министр обороны и несколько заслуженных ветеранов были удостоены почетного места под портретами королевской семьи. Кари Лисе Ветре находилась в другой части зала, где под потолком золотыми буквами был нанесен королевский призывный лозунг: «Всё для Норвегии». Она пламенно что-то обсуждала со своими соседями по столу. Первый был статным, рыжеволосым мужчиной за пятьдесят, с усами, напоминавшими жесткую щетку. Второй — дряхлым стариком. Много лет назад он, вероятно, был сильно изуродован. На его лице остались шрамы, похожие на ожоги. Кожа на больших участках головы была растянута и сморщена, как картон, который сначала намочили, а потом высушили. Белые, как известь, руки покоились на округлой рукоятке черной трости.

Прокладывая себе путь между столиков, Фредрик встретился взглядом с Ветре.

— Я комиссар полиции Бейер. Мы общались по телефону…

Политик из Христианской народной партии сдержанно улыбнулась.

— Господа, к сожалению, я должна откланяться. Бейер, это Стейн Брённер, военный историк, — представила она своих собеседников, и едва заметная улыбка тронула ее тонкие губы. — А это Кольбейн Име Мунсен. Господин Мунсен — один из наших героев Второй мировой войны.

Ветеран уставился на Фредрика ясными темными глазами.

— Бейер… — пробормотал он.

Они пожали друг другу руки. Затем старик достал из нагрудного кармана складной гребень с костяной ручкой, на которой вычурным шрифтом было выгравировано: «КИМ». Трясущимися руками он пригладил выбившиеся на затылке волоски.

Андреас ждал их в соседнем зале. Вдоль стен висели нарисованные от руки карты и портреты офицеров с мрачными лицами.

Кари Лисе Ветре решила опустить формальности.

— Я огорчена тем, что все заняло так много времени. Прошло уже больше месяца с тех пор, как я к вам обратилась.

Во взгляде Андреаса после этой фразы промелькнула тревога.

— Ваша дочь ведь взрослая женщина, — начал он. — И тем более у нас нет оснований полагать, что это как-то связано с криминалом. Так что, возможно, она просто не хочет общаться…

Андреас посмотрел на нее поверх очков и продолжил:

— …со своими родителями?

Ветре глубоко вздохнула собираясь что-то сказать, но Фредрик опередил ее.

— Мой коллега хочет сказать, что нам пришлось обратиться в несколько инстанций, чтобы соблюсти служебную тайну и прочие вещи.

Он тут же продолжил:

— И мы, и служба защиты детей обеспокоены ситуацией, сложившейся с вашим внуком. Его, кажется, зовут Уильям?

— Уильям Давид Ветре Андерсен, — подтвердила Ветре. — Ему скоро исполнится четыре.

— Верно. Ну, у службы защиты детей уже были проблемы с общиной, в которой состоит ваша дочь. Поэтому мы и начали расследование, исходя из того, что, возможно, мы имеем дело с исчезновением.

— Хорошо, — сказала Ветре, окинув Андреаса проницательным взглядом.

Они сели.

## Глава 4


Если бы ему пришлось угадывать, сколько ей лет, он бы сказал — сорок пять, но он знал, что Ветре была старше. Ей было за пятьдесят. Ее возраст использовали против нее, когда она стала всего лишь заместителем председателя партии. Темные волосы собраны на затылке, одета в облегающий серый костюм. На шее — маленький серебряный крестик.

— Я не говорила и не виделась с Аннетте уже полгода, — начала она.

Когда она села, ее голос стал еще более мрачным. Ветре стремилась продемонстрировать, что она справляется с собственными чувствами. Ничего необычного для тех, кто привык, что их выбирают. Они презирают слабость. И более всего — свою собственную.

— В большинстве случаев родители впадают в отчаяние из-за бунта детей. Дети напиваются, экспериментируют с наркотиками, занимаются сексом. Что мне об этом известно? С нами никогда такого не было. Моя дочь сердится на меня за мою, как она считает, чрезмерную либеральность. А я на нее за то, что она исчезла вместе с моим внуком. И за то, что она языкастая консерваторша, — Ветре слабо улыбнулась.

— Потому что Аннетте…

Стул скрипнул, когда она откинулась на его спинку и остановила взгляд на потолке, будто слова, которые она искала, спрятались там, под штукатуркой.

— Аннетте живет только для Бога.

У Ветре были блестящие ухоженные волосы. Каждый волосок — на своем месте. Постоянное расчесывание не оставляло челке никаких шансов к бунту.

Все началось, когда Аннетте была подростком. Она не хотела идти в церковь, потому что на дух не переносила женщин-священников, священников-геев, изменения в литургии. Аннетте считала, что церковь издевается над своим собственным Богом.

Ветре усмехнулась и покачала головой. Фредрику показалось, что морщинки вокруг ее глаз в действительности гораздо заметнее, чем во время ее выступлений на телевидении, но его поразило, насколько очевидным было сходство политика с ее телевизионным альтер эго. Скромный макияж был безупречен. Красная помада на губах символизировала доверие и тепло. И было в ней что-то еще едва уловимое. Ее помада была ровного, глубокого, чувственного оттенка и смотрелась так изысканно. Лишь при мимолетном взгляде она казалась обычной, а на самом деле ее тон взывал к подсознательному, любви и вожделению.

Действительно достойный политик.

— Тем не менее мы сохраняли некое уважение друг к другу. Сначала ее вовлекли в «Свет Господень»… В общину, как вы ее называете. И тогда все изменилось.

Рыжеволосый официант-швед подал им кофе. Пока он стоял у столика, Ветре молчала.

Семь лет назад Аннетте начала посещать богослужения в секте из Филадельфии «Свет Господень». Она бросила учебу на лаборанта всего за несколько месяцев до сдачи последнего экзамена.

— Как чертовски глупо, — добавила политик, тяжело вздохнув.

Затем Аннетте продала квартиру на Санктхансхауген — ту, что купили родители, — и переехала в общину. Там она познакомилась с Пером Улавом, отцом Уильяма. Они не хотели венчаться в церкви, но у них было что-то вроде церемонии.

— Нас не пригласили, — подытожила Ветре. Она моргнула и тонкими указательными пальцами потерла уголки глаз.

— Все, должно быть, произошло очень быстро, потому что я не могу представить, чтобы Аннетте легла с кем-то в постель, прежде чем их отношения не получили… благословения. Как вы понимаете, она не такая девушка.

— Да, кажется, на нее это не похоже.

Но счастье оказалось недолгим. Пер Улав умер сразу после рождения Уильяма. Из-за какой-то инфекции. В больнице не сказали ничего определенного. Случайность. Или воля Божья.

— Это ведь зависит от того, кого вы спросите, — задумчиво проговорила Ветре.

Андреас оторвал взгляд от записной книжки:

— Где находится община?

— В долине Маридален. В доме, который они называют Сульру. Нам с мужем не разрешают туда приходить. По словам Аннетте, никому нельзя посещать общину. Это какая-то их параноидальная идея.

Ветре вытянула пальцы, изучая свой безупречный красный маникюр.

Аннетте навещала родителей. Нечасто, но бывало. Может быть, ее трогали слезы матери, каждый раз когда та видела внука. Может быть, это были уколы совести из-за того, что она отказалась от хорошей жизни, устроенной для нее родителями. Но вот уже полгода как она не приходила. Ни слова за полгода.

— Я участвовала в дебатах на радио, где речь шла о девушках и абортах. Я против абортов. Вы вряд ли найдете кого-то в партии, кто был бы за, но я также считаю, что бывают ситуации, когда аборт может быть альтернативой. Очевидно, что Аннетте слушала эту программу. Она была в ярости, кричала и спрашивала, хотела бы я, чтобы она сделала аборт и не рожала Уильяма.

Ветре закатила глаза.

— Как будто это имело какое-то отношение к делу. Она решила, что я берусь судить творение Бога. Что я отступила от Бога. С тех пор мы не общались.

Она опустила глаза.

— В последние месяцы я звонила ей каждый день. Мы с мужем отправили ей бессчетное количество сообщений. Мы умоляли ее подать хоть какой-нибудь знак. Дважды мы приходили к дому общины, но нас грубо выгоняли. Они ставят вдоль дороги своих людей. Охранников.

Она встретилась взглядами с Фредриком.

— Из общины…


На улице Фредрику нашлось место под черным зонтиком Ветре. Они неспешно прошли вдоль каменного фасада Министерства охраны окружающей среды на улице Недре-Слоттсгате. Моросил летний дождь. Андреас отогнал машину обратно в полицейский участок.

— Что тебе известно об этой общине — «Свет Господень»? — спросил Фредрик.

— Помнишь Бьёрна Альфсена — младшего?

Фредрик покачал головой.

Бьёрн Альфсен лишился родителей и старшего брата в автомобильной аварии и, оставшись единственным наследником семейного концерна по лесозаготовкам, стал владельцем сотен миллионов. Если бы он хорошо умел обращаться с наследством, он бы и сейчас оставался одним из богатейших людей Норвегии. Но вскоре после смерти деда, в середине семидесятых, он продал все. Всего за несколько лет он умудрился промотать все семейное состояние. Вечеринки и неудачные инвестиции сделали свое дело. Он вложил крупную сумму в алмазную шахту в Южной Африке и все потерял. Альфсен сотрудничал с режимом апартеида, но местные бизнесмены обманули его. Начало восьмидесятых он провел в судах. Его преследовали банкротства и разъяренные партнеры.

Фредрик подумал, что это — проклятье богатства. Первое поколение зарабатывает деньги, второе поколение распоряжается ими, а третье — проматывает. На самом деле ничего необычного. Трудно ценить то, за что тебе никогда не нужно было бороться.

— Много лет он вел уединенный образ жизни, но в середине девяностых вдруг снова напомнил о себе в качестве влиятельного спонсора в общине пятидесятников250.

— Значит, он снова разбогател?

— Не знаю. У таких богатеньких детишек ведь всегда спрятано под подушкой несколько крон. Он стал очень консервативен в вопросах морали. Начал предъявлять некоторые требования к общинам, которые поддерживал. На эти требования многие отреагировали негативно. Отношения переросли в конфликт, и он порвал с ними. Основал свою секту.

— «Свет Господень», — подытожил Фредрик.

— Он даже называет себя пастором.

Фредрик бросил беглый взгляд на фахверковые дома251 на площади Кристианиа-торв. Здесь располагались одни из старейших построек в городе, возведенные богатыми горожанами. Сегодня уже никто и не помнит, кем были те люди. Мимо прогремел трамвай, и асфальт под ногами задрожал.

— Я помню «Свет Господень». Это было лет одиннадцать-двенадцать назад. Они выступали с каким-то жестоким протестом, да?

— Да. Против общества, которое, как они считали, находится в моральном упадке, — сказала Ветре. — Они выступали против постройки мечетей рядом с больницами, где делали аборты. Они бойкотировали венчания гомосексуалистов и митинговали рядом с церквями, где служили священники-женщины. Они считали, что Бог нас накажет. Что Судного дня не избежать… Но потом они все-таки успокоились и исчезли. Честно говоря, я думала, что секта распалась.

Они остановились попрощаться перед Стортингом252 — там, где Кари Лисе Ветре провела значительную часть своей взрослой жизни. Всю жизь на виду у людей. Фредрик подумал: каково это, когда твоя мать — общественное достояние. И действительно ли в этом все дело? Запоздалый детский бунт дочки политика?

— Почему вы называете это сектой?

— Потому что это и есть секта. Они верят, что владеют абсолютной истиной. У них сильный лидер. Они изолированы от окружающих. Считают себя пророками Судного дня.

Перечисляя каждый пункт, Ветре загибала пальцы.

— Это все как будто взято из учебника. Вы считаете, это хорошее место для воспитания детей?

И, не дожидаясь ответа, она протянула руку.

— Ну что же. Мне еще нужно выиграть выборы. Спасибо за вашу помощь. Мы это очень ценим. И мой муж, и я.

Она улыбнулась, точь-в-точь как по телевизору.

## Глава 5


Пахло плесневелой землей и жареным беконом.

Фредрик открыл окно на застекленном балконе и, прищурившись, посмотрел вниз на узкий двор. Его окутал прохладный летний воздух, и грудь покрылась мурашками. Он перегнулся через балконные перила, двумя руками поднял хлипкие цветочные ящики и поставил на бетонный пол. Вонючая коричневая жидкость потекла между пальцев ног. Растения, на которых под летним солнцем должны были появиться сиренево-синие и красные цветы, поникнув, безжизненно свисали с ящиков. Стоял ранний июль.

В стекле балконной двери Фредрик увидел свое отражение. Из одежды на Фредрике были только светлые джинсы. После подъема ящиков заболело колено, и он заметил, что хромает. Лицо Фредрика было вытянутым, с очерченными скулами. Тонкие усы, пережиток молодости, загибались к уголкам рта. Он сбривал их пару раз, но никак не мог привыкнуть к своему образу без них. Из-под густых бровей смотрели узкие глаза. «У тебя взгляд старого лабрадора, — сказала она ему, когда он лег на нее снова. — Невозможно отказать». Он знал, что она любит собак, но ему не нравилось, когда его сравнивали с ними.

Фредрик остановился в дверях кухни. Последний раз он стоял как гость в собственном доме очень давно. Фредрик жил один, но его дом был не похож на холостяцкую берлогу. Столешница была чистой, посуда стояла в посудомоечной машине, а пустые бутылки сложены в полиэтиленовые мешки. Стены выкрашены в белый цвет, кроме «фартука» над плитой, выложенного в шахматном порядке кричаще-яркой оранжево-красной плиткой. Это была ее идея. Когда она уехала, Фредрик снял плакаты с Эйфелевой башней и дымчатой кошкой с лорнетом. Фредрик хотел повесить свои, новые. Желто-черная нарисованная от руки афиша: «Роллинг Стоунз» на фоне Альтамонтского парка253 в 1969-м. Фестиваль на острове Калвойя254в 1977-м, где хедлайнером были «Смоуки» со спускающимся с неба самолетом. Но пока что стены пустовали. Она снова была здесь.

Она стояла у плиты — с ровной спиной, переходящей в большие круглые ягодицы. Он остановил взгляд на ее белых широких половинках. Одна из них была все еще красной. От ягодиц, как от устойчивого округлого основания якоря, вверх поднималась самая красивая часть ее тела. Анатомически идеальный изгиб поясницы с тонкой талией, напоминавшей по форме виолончель. Годы и беременности не прошли бесследно для ее тела: округлили его и оставили некоторые следы, словно волны в источенном кремне. «В самом соку», — разглядывая ее, прищурившись, подумал Фредрик.

— Что ты там разглядываешь?

Она перекинула волосы, небрежно собранные в хвост, через плечо, послав Фредрику подозрительный взгляд.

— О чем задумались, господин Бейер?

Элис повернулась, и он усмехнулся. В руке она держала лопатку для жарки. Элис была не совсем голой. Вокруг шеи и талии она повязала фартук — единственный на его кухне. На белом нагруднике, закрывавшем ее среднего размера груди, был изображен желтый танк, а под ним — серая голова трески. Это что, какая-то символика? В таком случае она ему непонятна.


Потом они ели в мирной тишине. После съеденного завтрака на тарелках оставались хлебные крошки, жир, следы яичного желтка и помидорные лужицы. Прихлебывая остывший кофе, Фредрик листал газету «Дагенс нарингслив», не вчитываясь в смысл. В гостиной играла музыка Дайаны Кролл из вчерашнего плей-листа. Работа по его составлению того стоила.

— Жизнь должна состоять из таких суббот, как сегодня, — сказала Элис.

Наклонившись вперед, она написала сообщение в телефоне и продолжила:

— У меня самолет через пару часов. Так что мне пора ехать.

Подняв голову, она скорчила ему мину. Он изучил ее взглядом. На бывшей жене был широкий красный топ, скрывавший ее формы. Сейчас она поедет домой в Тромсё, к Эрику. К своему новому мужу. У наружных уголков ее зеленых глаз от смеха проступали обаятельные морщинки, а на носу все еще можно было различить веснушки.

— Он понятия не имеет, что ты здесь?

— Что я сплю с тобой? Не думаю, что он может представить такое в своих самых, самых странных фантазиях.

— У тебя есть кто-то еще?

Элис моргнула, взмахнув ресницами.

— Ну конечно же нет, Фредрик.

Помедлив, она добавила:

— Должны же быть границы.

Элис оценивающе взглянула на него.

— А как дела с… ней? Как ее зовут?

— С Беттиной. С Беттиной все хорошо.

— Вы по-прежнему встречаетесь?

— Да.

— Вместе спите?

— Так точно.

— Замечательно! На нее можно положиться? — голос Элис стал выше почти на полтона.

— Вполне.

— Я забыла, чем она занимается? Она работает в полиции?

Он улыбнулся Элис. Он знал, что она знала.

— В центральном управлении.

— Ну конечно! Точно-точно.

Фредрик отодвинул деревянный стул, встал, собрал грязные тарелки. Ему захотелось сменить тему.

— Кстати, ты знала, что этот дом называется Хейнекегорен? Его назвали в честь построившего его архитектора Георга Хейнеке.

Элис вопросительно взглянула на него.

— С каких это пор ты интересуешься архитектурой?

— Мне всегда нравились красивые вещи, — сказал он, кивком головы показав в ее сторону.

Она пропустила это мимо ушей.

— Наш полицейский психолог рассказал мне об этом.

Элис обеспокоенно сморщила лоб, что ему ужасно не нравилось: «Почему он не рассказал об этом раньше? Черт возьми. Сказал только теперь».

— Ничего серьезного. У меня опять было несколько приступов. Он считает, что это страх.

Фредрик глупо улыбнулся.

— Он считает, что это связано со стрессом. Мне рекомендовали меньше работать. Так что отпуск будет очень своевременен. Жду не дождусь, когда увижу детей.

Элис посмотрела на него с сочувствием, как на беспомощного ребенка. Это значило: «Я знаю тебя. Знаю лучше, чем большинство людей. Лучше, чем все остальные. Я знаю, что живет внутри тебя».

— И как тебе этот психолог?

— Понятия не имею, я же ходил только для галочки.

Она вопросительно вскинула голову.

— Один из моих начальников оставил ему сообщение, что беспокоится за меня. Мне нужно было получить штамп, чтобы продолжить работу.

Элис надела дорогой прозрачный дождевик. Фредрик проводил ее в коридор.

— Ты поймешь, если я не приеду на похороны? Слишком долгий путь для меня и детей. Якоб и София едва с ней знакомы.

— Я на это и не рассчитывал. Я вполне справлюсь сам с похоронами матери.

Она дотронулась до его щеки.

— Беттина придет?

Он кивнул.

— Хорошо. Может быть, она все-таки не так плоха.

Элис выдавила улыбку, и они ненадолго обнялись на прощанье.

— Береги себя, Фредрик. Дети очень ждут тебя. Они скучают по отцу, знаешь ли. Позаботься о том, чтобы им было хорошо.

— Ага, — ответил он и хлопнул ее по ягодице.

Едва Фредрик успел открыть банку «Карлсберга», как зазвонил телефон. Он не стал подходить: пусть автоответчик сделает свою работу. Фредрик неспеша допил пиво и потянулся к мобильному телефону на столе.

Звонила Сюнне Йоргенсен — его начальница, одна из руководителей отдела по борьбе с насилием и преступлениями, совершенными на сексуальной почве в управлении округа Осло.

— Фредрик, позвони мне. В общине Сульру произошло массовое убийство. Я отправила за тобой машину.

## Глава 6


Тяжелые капли дождя ударяли о лобовое стекло. Дворники молотили неустанно, стряхивая воду. Едва Фредрик успел взглянуть на просторы Маридалена, как их машина уже промчалась мимо.

Около развалин церкви Святой Маргариты на северном берегу озера Маридалсванне сидевший за рулем молодой полицейский выключил синюю мигалку и снизил скорость. Хотя с Иванова дня прошло всего две недели, стояли густые сумерки.

Даже заядлые велосипедисты остались дома этим вечером.

Они свернули с главного шоссе. Чуть выше на склоне поля заканчивались и начинался густой еловый лес, сквозь который пролегала гравиевая дорога. Через некоторое время синие и красные сигнальные фонари автомобиля осветили деревья. Полицейские остановились в конце длинной череды патрульных машин и карет скорой помощи.

— Спасибо, что подвез, — поблагодарил Фредрик и взял свой дождевик с заднего сиденья.

Воздух был холодным, и запах дождя перебивал запах сырой земли и мха.

Фредрик увидел, как кто-то низкорослый со светлыми нагеленными волосами машет ему, подзывая к пушистому еловому дереву. Это была помощник комиссара полиции Сюнне Йоргенсен.

— Добрый вечер, — сказала Сюнне на вдохе.

Сверкнув зажигалкой, она выпрямилась и сделала глубокую затяжку. Сигарета потрескивала. Ее круглое лицо с маленьким плоским носом и ненакрашенными глазами на секунду стало умиротворенным. Сюнне пыталась нащупать карман в дождевике, чтобы убрать туда пачку сигарет.

— А разве он добрый? — спросил Фредрик.

Она поморщилась.

— Творятся жуткие вещи, Фредрик. У нас пять трупов. Все люди убиты несколькими выстрелами в упор. С одним расправились прямо в его спальне. Он был в пижаме. Ни раненых, ни выживших нет.

Сюнне нащупала карман.

— Аннетте Ветре среди… — начал было он.

Сюнне перебила его.

— Нет. Все убитые — мужчины. Но пока ни один не опознан.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— И ты уверена, что это Сульру? А где остальные члены общины?

Она провела языком по сережке в нижней губе.

— Над входом в главное здание большими буквами написано «Сульру», так что я вполне уверена в этом. Но здесь — ни одной живой души. Община просто-напросто испарилась.

За три затяжки Сюнне выкурила полсигареты. Она затушила окурок, снова достала пачку, засунула его туда и убрала пачку в карман.

— Пошли со мной, — сказала она, натянув капюшон на голову, и вышла в непогоду.

Они шли через лес по узкой грязной дорожке. Вскоре они пришли к изрытому участку земли, где одетые в дождевики полицейские толкались, исследуя место преступления, освещенное сине-белым светом мощных прожекторов. Участок был размером примерно с баскетбольную площадку. В конце его располагался белый особняк. Слева от него стоял небольшой красный амбар, а на мосту въезда в него двое унылых полицейских устанавливали палатку над тем местом, где лежали трупы.

Посреди поля лежали еще два трупа. Один на спине, другой на боку, с неестественно закрученными ногами. У обоих отсутствовала бо́льшая часть лиц.

— Когда это случилось? Кто сообщил? — спросила Сюнне, большими шагами обходя трупы и направляясь вместе с Фредриком к дому. — В 12:56 в аварийную службу поступил анонимный звонок. Очевидно, это своеобразная месть во имя Аллаха.

Сюнне оглянулась.

— У нас ушло некоторое время на поиски места. Сульру — это неофициальное название.

— Знаю, — пробормотал Фредрик, — значит, когда ты звонила…

— …едва успела представить картину произошедшего. Себастиан едет. Мы вовсю забили тревогу.

Над входом в дом, над деревянной дверью, висела широкая планка, на которой большими буквами было написано «Сульру». Внутри криминалисты поставили коробку с бахилами, латексными перчатками и марлевыми масками. Во всю стену узкой прихожей висела картина, на которой было изображено, как облаченный в белые одежды Иисус ступает в солнечном сиянии.

— Месть во имя Аллаха, — медленно произнес Фредрик, снимая дождевик. — Значит, это какой-то религозный протест?

— Разве не ты говорил, что эта община была очень враждебно настроена к исламу? Что они устраивали демонстрации против мечетей и всего подобного? — спросила она.

— Говорил. Но ведь массовое убийство — это уже перебор.

— Есть кое-что еще, — сказала Сюнне.

Что за сумасшествие могло привести к тому, что кто-то разыскал общину посреди леса и перерезал людей как скотину? Стоя в коридоре, Фредрик задавался вопросом, что руководило убийцей, или убийцами. И тут полицеские увидели неровный ряд крючков и бирки с именами, выведенными печатными буквами так неуклюже, словно писал ребенок. Они что, остановились и читали? Пустовавший деревянный крючок был подписан: «Аннетте», а на соседнем, прикрепленном на высоте почти метр от пола, висела кепка из зоопарка, а на бирке — надпись: «Уильям».

Должно быть, когда они прокрались внутрь, стояла мертвая тишина. Наверное, они заглянули в детскую и увидели, как аккуратно разложены по полкам все игрушки, почувствовали запах зеленого жидкого мыла на кухне, пробрались через швейную комнату, где все для шитья лежало по корзинкам, а швейные машинки были предусмотрительно накрыты пластмассовыми крышками, чтобы чьи-нибудь маленькие ручки не поранились, если вдруг кто-то из девочек или мальчиков встанет раньше взрослых. У лестницы на второй этаж они, вероятно, поняли, что все спят.

Община была беззащитна, но это их не остановило. Они пробирались все дальше и дальше — туда, где были люди.

У лестницы висела свеженаписанная картина размером примерно полтора на полтора метра. На ней был изображен Иисус в терновом венце, с раной на лбу, из которой струилась, стекая по щеке, кровь. Увеличенное изображение лица произвело на Фредрика отталкивающее впечатление. Лик был выписан столь тщательно, вплоть до каждой поры, что каждый мелкий изъян бросался в глаза.

Это было не просто чувство, когда подходишь к кому-то слишком близко.

Это было нечто бо́льшее. Акт насилия, совершенный тем, кто решил, что это изображение должно висеть здесь. Эта картина была последним предметом, мимо которого проходили жители этого деревянного дома, отправляясь спать. Каждый вечер они проходили мимо страданий Иисуса. И каждое чертово утро. Они не успевали даже почистить зубы или опорожниться, как им сразу напоминали обо всех мерзостях этого мира.

Верхняя часть лестницы переходила в широкий коридор: здесь повсюду остались следы убегавших от преследователей. Все двери были распахнуты, одежда и игрушки разбросаны вдоль стен, рамка с аэрофотоснимком хутора упала, и стекло разбилось.

— СМИ уже отметились? — спросил Фредрик.

— Нет. И мы стараемся не афишировать произошедшее. Я очень хочу сохранить контроль над местом преступления, прежде чем здесь начнут крутиться фотографы.

— Хорошо. Я должен предупредить Кари Лисе Ветре, пока до нее не дозвонились газетчики.

Они направились в комнату в конце коридора. Комната оказалась маленькой и старомодно обставленной. На окне висели белые кружевные шторы, на подоконнике цвела бегония. Одеяло лежало на полу. Хозяин комнаты — приземистый человек с бледным лицом, одетый в бело-синюю полосатую пижаму, — стоял на коленях перед кроватью, опустившись щекой на простыню. Его большие остекленевшие глаза уставились в пустоту.

— Это пастор Альфсен, — сказал Фредрик.

— Кто?

— Бьёрн Альфсен — младший. Он управлял общиной.

Склонившись, Фредрик стал осматривать труп. Голова Альфсена была с залысинами. Редкие седые волосы были коротко подстрижены. По эспаньолке Фредрик узнал в нем человека с фотографий, которые присылала ему Ветре. Прямо над правым ухом пастора была маленькая красно-черная дырочка. Матрас был залит кровью.

— Казнен за молитвой у собственной кровати, — сухо констатировала Сюнне. — И посмотри сюда.

Она достала шариковую ручку из нагрудного кармана и указала ею на смятую простыню.

Короткие пальцы пастора набухли: его запястья были туго перетянуты зеленым шелковым шарфом. Сюнне показала ручкой на шарф. Фредрик, прищурившись, разглядывал изящную белую вязь.

— Арабский, — заключил он.

## Глава 7


Когда приехали криминалисты, Фредрик все еще находился в спальне Бьёрна Альфсена, изучая содержимое книжных полок. На самой нижней лежали толстые стопки старых записных книжек, распечатки интернет-страниц и копии агитационных листовок, призывающих бороться с безбожной клоакой, в которую, по мнению общины, погрузилась страна. Еще были рецепты еды, тексты псалмов и записи проповедей, а также покрытый пылью мобильный телефон.

Четыре средние полки, как ни странно, остались нетронутыми. На каждой стояло по две фотографии. Фредрик внимательно изучил их.

На всех снимках фигурировал пастор, но люди, с которыми он был сфотографирован, были все время разные. На одном из фото он был запечатлен погожим летним днем на фоне освещенного солнцем белого дома, где теперь лежал его труп. Рубашка в красную полоску расстегнута на груди. Альфсен щурится на солнце. Некрасивый загар, кожа выглядит дряблой. Рядом стоят двое детей. Двое мужчин за тридцать. Мужчина и женщина. Аннетте и Уильям. Уильяму на вид два-три года — значит, фото сделано в прошлом году. Светловолосый улыбающийся мальчик в зеленых шортах и футболке стоит перед Альфсеном. Футболка с надписью «Господь — пастырь мой» ему явно велика. Загорелые руки пастора покоятся на плечах мальчика, а его мама сидит рядом на стуле и сжимает руку сына. Фредрик знал, что ей не больше двадцати семи, но рядом с властной фигурой пастора она выглядит совсем девочкой. Ясные глаза широко раскрыты и не сощурены от солнца, как у двух других людей на фотографии. Крупноватый нос отбрасывает тень на узкое лицо. Светлые длинные волосы Аннетте свободно ниспадают на плечи, на белое платье. Колени плотно сжаты, ноги — босые. Она была очень красивой. Молодая светловолосая копия своей матери.

Религиозные энциклопедии, книги псалмов и несколько Библий были сложены на верхней полке. Одна из книг выделялась. На потрепанном корешке золотыми буквами было написано Die Bibel255. Фредрик аккуратно достал ее и открыл. На внутренней стороне обложки кто-то написал старомодным почерком: «Professor E. Brinch. Unsere tiefste Danbarkeit. Der Wiener Gesellschaft für Rassenpflege. Wien 1936»256.

Фредрик повернулся к криминалисту, которая исследовала тело Альфсена. Она как будто спиной почувствовала на себе взгляд следователя.

— Он был убит как минимум двенадцать часов назад, — сказала она, тщательно осматривая труп. — Застрелен с близкого расстояния. Но контакта между орудием убийства и жертвой не было. Я бы предположила, что стреляли с расстояния от пяти до пятнадцати сантиметров.

Криминалист направила пинцет к входному отверстию со следами пороха.

— Мелкий калибр, но этого достаточно, чтобы пуля прошла сквозь череп.

Хотя лицо и тело криминалиста скрывала спецодежда, Фредрик узнал эту женщину. Он уже видел ее раньше на других расследованиях, но никак не мог вспомнить ее имя.

— Я переверну его и исследую выходное отверстие, но это займет время. Так что если у вас есть другие пред…

Тересе. Вот как ее звали. Тересе Грёфтинг. Вообще она судмедэксперт, но, по слухам, у нее такие патологические интересы, что она переучилась на криминалиста. Чуть за сорок, начальник группы экспертов, не замужем, растит сына-подростка.

Он проигнорировал ее слова.

— Вы говорите по-немецки?

— Ну, вообще да.

Он пробубнил текст с внутренней стороны обложки Библии.

— Профессору Э. Бринку, — перевела она. — С нашей глубочайшей благодарностью. Подписано Венским обществом расовой гигиены Вена, 1936 год». Занятный антиквариат у этого пастора.

— Да уж, и мне так кажется, — согласился Фредрик.

Когда Фредрик снова вышел на террасу, стояла ночь. Какой идиллией все это могло бы быть. Солнечный летний вечер на лужайке посреди леса. Прохладные тени. В воздухе, пахнувшем смолой и грибами, улавливались ароматы свежескошенной травы, листьев малины и свежеприготовленного клубничного морса. Ему послышались детский смех, кудахтанье кур, тихий шум из кухни в деревянном доме за его спиной. А затем эти звуки сменились гулом генераторов.

Дождь перешел в изморось, облеплявшую тело, как мокрая фольга. Над трупами в саду поставили палатку, а рядом с амбаром установили еще одну — для начальства. Так почему же всех убили здесь, на улице? Почему не в своих комнатах, как пастора? Фредрик направлялся к лежавшим на лужайке трупам, как вдруг из палатки начальства прогремел знакомый голос. Это прибыл Себастиан Косс.

В самом крупном полицейском подразделении Норвегии было три бога в отделе по борьбе с насилием и преступлениями на сексуальной почве. Всемогущий отец всех и вся, комиссар Тронд Антон Неме. Он редко показывался, но всегда незримо присутствовал среди них. Он видел все, мог закрыть глаза на самые очевидные ошибки и при этом заметить малейшие недочеты.

Но Неме не любил пачкать руки. Для этого он выбрал себе двух помощников. Одна из них — Сюнне Йоргенсен. Она прошла все ступени синей униформы и теперь была на вершине карьерной лестницы. Вторым помощником был Себастиан Косс.

Статный мужчина, юрист по образованию, он никогда не скрывал, что просто одолжил полиции пару лет своей жизни. Он был создан для того, чтобы обладать властью, деньгами и влиянием. С накачанным телом, быстрым умом, гривой масляно-желтых гладких волос и узким безупречным лицом, он вполне мог бы иметь в интернете ник «Леголас»257.

Эту пару таких разных людей поставили руководить сложнейшей работой по расследованию дел об убийствах, насилии и прочей чертовщине, которую учиняли жители Осло и гости норвежской столицы.

В одном комиссар Неме мог быть уверен. Эти два инспектора никогда не объединятся против него. Полная противоположность друг другу, как инь и янь. Супермен и Лекс Лютор258.

— Йоргенсен! Какого черта здесь делает Фредрик Бейер? Твою мать, мы не можем позволить, чтобы полицейские с неустойчивой психикой шастали по местам преступления! Я думал, что припарковал его за письменным столом в офисе в Грёнланне259.

Косс говорил громко, зычным голосом.

Фредрик заглянул в приоткрытый вход в палатку и уткнулся взглядом прямо в спину одетого в штатское Себастиана Косса. Пара прыжков — и Фредрик оказался бы рядом с ним. Он мог настигнуть его всего в два прыжка.

— Позволь объяснить тебе одну вещь, ясную как день, — прорычала Сюнне, едва достававшая помощнику комиссара до груди. — Фредрик на моей ответственности. Я ему доверяю. Так что иди к черту со своими… Их прервал громкий кашель Андреаса. Он стоял в палатке вместе с другими полицейскими, нашедшими здесь убежище от непогоды у столика в углу с большими полевыми термосами. Андреас ухмыльнулся и показал на Фредрика.

— И я рад тебя видеть, Косс, — мрачно сказал Фредрик.

Помощник комиссара проворчал что-то в ответ.

— Вот и отлично, — сказала Сюнне. — Все на выход. Фредрик, ты останься. Себастиан, — она строго посмотрела на коллегу.

Остальные полицейские неохотно потрусили мимо Фредрика к выходу из палатки. И только Андреас встретился с ним взглядом.

— Вот мудак, — пробормотал он достаточно громко, чтобы услышал Косс.

Фредрик с Коссом опустились за выцветший кемпинговый столик, на котором кто-то процарапал изображение члена с большими яйцами. Фредрик провел пальцем по неровной линии и поднял голову. Сюнне насыпала в чашки щедрые порции растворимого кофе и залила его кипятком из термоса, прекрасно зная, что Косс предпочитает чай.

— Это я нашел его, если ты не в курсе, когда он крутился вокруг мусорного ведра в комнате для допросов, не в состоянии о себе позаботиться.

Косс смотрел будто сквозь Фредрика.

— Ты что, не понимаешь, Сюнне? Парни болтают. В полиции народу нужно знать, где, кто и чем занимается. И мы все согласились с тем, что Бейера надо исключить из больших дел, которые могут… оказаться громкими. Он и сам ведь согласился с этим, насколько я помню?

Косс откинулся на спинку расшатанного стула и сложил руки на груди.

— Нельзя, чтобы там, где полно трупов, дрожали осиновые листья.

Сюнне покачала головой.

— Ты несешь такую невообразимую чушь, Себастиан. Фредрику поставили штамп, что он здоров. Ты это отлично знаешь.

Она перевела взгляд на Фредрика.

— Ты хочешь что-нибудь сказать?

— Нет. Ты попросила меня приехать сюда. Я приехал. Я ничего не имел против спокойного лета… — сказал он и повернул голову к Коссу, — за письменным столом в Грёнланне с моим делом об исчезновении. Только все дело в том, что женщина и мальчик, которых я ищу, жили здесь. Так что теперь это в некотором роде тоже стало моим делом.

Косс с недоверием уставился на Сюнне. Она тихонько покашляла, тем самым будто подтверждая слова Фредрика.

— В Сульру жила община «Свет Господень». Аннетте Ветре состояла в ней.

— Дочь Ветре из Христианской народной партии? Вот черт подери.

Спустя десять минут Фредрик и Андреас встретились на улице. Фредрик насмешливо изобразил, как мертвенно бледный Косс звонил комиссару Неме, чтобы сообщить, что дочь и внук одной из ведущих политиков страны бесследно исчезли. Новость приняли нехорошо.

— Сойдет для идиота, — тихо прорычал Андреас, направляясь к белой палатке на лужайке.

В палатке на коленях сидели два судмедэксперта, изучая труп, у которого сохранилось только полголовы. Его раздробленные ноги напоминали разбитый вдребезги часовой механизм. Один из одетых в белое людей поднялся и направился к Фредрику и Андреасу.

— Двое мужчин, обоим от тридцати до сорока, застрелены с относительно близкого расстояния из автомата. В первом две дыры, во втором — три. Это не считая пули, выпущенной в последнего, дабы помочь ему раскрыть сознание.

— Понимаю, — снисходительно отозвался Фредрик.

Он не завидовал работе этих парней. Черный юмор помогал им делать их дерьмовую работу. Обернувшись, Фредрик посмотрел на судмедэксперта. Оба трупа лежали босые, одетые в тренировочные штаны и футболки. И тела, и одежда были насквозь мокрые.

— Похоже, вам это будет интересно, — сказал судмедэксперт, показав кивком головы на несколько прозрачных пластиковых мешков, стоявших у одной из стен палатки.

В одном из них был перцовый баллончик. В другом — электрошоковый пистолет. Разряд, которым должны были обездвижить жертву, не был выпущен. Фредрик и Андреас переглянулись. Это оружие самообороны, запрещенное в Норвегии. С какой стати общине, находящейся посреди пустоши, приобретать себе такую вещь?

## Глава 8


— Фредрик Бейер! Фредрик Бейер здесь?

Одетый в белое парень в круглых очках, откинув полог палатки, заглянул внутрь.

— Это я.

— Пойдем.

Он поспешил через лужайку к палатке на въезде в амбар и, войдя внутрь, остановился у мертвых тел. Жуткое зрелище. У Андреаса перехватило дыхание.

Перед ними лежал мужчина, верхняя часть тела которого свесилась с мостика заезда в ангар. Или же Фредрику только показалось, что это был мужчина. Он раньше никогда не видел человека, так сильно изрешеченного пулями. Кости были раздроблены, кожа и мышцы — разорваны. Свитер с капюшоном превратился в месиво из плоти и крови, а от лица ничего не осталось.

— Как минимум двадцать выстрелов с близкого расстояния из автомата. Очень агрессивно, — констатировал криминалист.

Фредрик, как загипнотизированный, уставился на изуродованное тело и лишь с трудом смог оторвать от него взгляд.

— Господи.

Он взглянул на Андреаса, который, побледнев, также стоял и рассматривал труп.

На бедре погибшего виднелся электрошоковый пистолет.

— Из него стреляли?

Криминалист замешкался.

— Не уверен. Мы еще не закончили с фотосъемкой.

Фредрик наклонился к изрешеченным ногам погибшего и увидел, что пистолет разряжен. Он посмотрел на криминалистов. Парень в очках подошел ко второму трупу.

— Пойдемте. Вот что я хотел вам показать.

Он спрыгнул с мостика заезда в ангар на траву. Фредрик последовал за ним. Криминалист обеими руками отодвинул в сторону большую бетонную плиту в основании фундамента. Тяжелая конструкция поддалась, но массивные петли при этом не издали ни звука. Бетонная дверь, заложенная камнями, сливалась с мостиком заезда. Примерно тридцать сантиметров в толщину, почти метр в ширину и высотой с Фредрика.

— Что за чертовщина? — спросил Андреас, бросив взгляд на коллег.

Криминалист вопросительно посмотрел на Фредрика.

— Да. Что это за чертовщина?

За грубой бетонной дверью оказалась еще одна — блестящая стальная, в которой Фредрик увидел отражение своего удивленного лица. Сталь была матовой, гладкой — ни единой царапины. Ручки на двери не было. Вместо нее — углубление посередине металлической поверхности. На дисплее мигали шесть зеленых звездочек.

— Она открыта?

— Похоже на то, — ответил криминалист.

Фредрик натянул резиновые перчатки. В углублении не было места для пальцев, и он попробовал толкнуть дверь от себя. Она не поддалась. И тогда он увидел, что на ней нет петель. Дверь была раздвижной.

Легкого касания углубления кончиками пальцев оказалось достаточно. За дверью раздался какой-то гул, и она мягко скользнула, как японская бумажная стена. Отлитая из добротной стали, эта дверь была вдвое тяжелее обычной. За дверью оказалось круглое, чуть меньше метра в диаметре, помещение без пола. Вместо него вниз в темноту уходила закрепленная вдоль беленой бетонной стены алюминиевая лестница. Параллельно лестнице вдоль стены шел ряд люминесцентных ламп, но они были разбиты.

— Вот, возьми.

Андреас медленно протянул Фредрику карманный фонарик. Он посветил в темноту. Ему показалось, что далеко внизу видно пол.

— Спускаюсь.

Фредрик зажал фонарик в зубах. Всего пара ступенек — и звуки сверху исчезли. Единственное, что он слышал, — скрип ступеней. Но чем дальше спускался Фредрик, тем сильнее менялись звуки. Сначала был слышен низкий металлический гул, затем щелчок и, наконец, свист сжатого воздуха. Эта звуковая последовательность повторялась с интервалом в десять — одиннадцать секунд. Еще несколько ступенек — и Фредрик был на месте. Ощутив под ногами твердый пол, он инстинктивно сжался. Фредрик взял в руку фонарик и осмотрелся. От оставшихся наверху коллег его отделяло примерно шесть метров. Справа в бетонной стене находилось отверстие, за которым в темноту уходил коридор. Звук шел оттуда. Фредрик не осознавал, что находится в подвале амбара. Землей, удобренями и плесенью почти не пахло, но пахло чем-то другим, медицинским, как в больнице. Воздух был сухим. Здесь внизу было, наверное, минимум двадцать градусов. Прежде чем продолжить путь по коридору, Фредрик выключил фонарь и увидел какой-то проблеск. Он рассчитывал, что глаза привыкнут к темноте. Он прошел десять — двенадцать шагов, и коридор резко изогнулся. Он прислушался и заглянул за угол. Кромешная тьма, за исключением узкой полоски света. Как будто из приоткрытой двери.

Он подождал. Казалось, что свет оттуда мерцает в такт со звуком. На границе темноты и света, у основания пола ровные полоски света обрывались. Фредрик решил бежать вперед. Шумная дверь была оснащена вакуумным механизмом закрывания, который неприятно дребезжал, как будто ему что-то мешало. Дверь не закрывалась. Что-то лежало на проходе. Тюк. Похожее на тюк человеческое тело. Тяжелая металлическая дверь снова и снова ударялась об окровавленную голову. Фредрик поискал, за что ухватиться, и нащупал обмякшие плечи. Изо всех сил напрягшись, он перетащил тело через порог. Дверь захлопнулась, и стало темно. Фредрик наклонился, нащупал у человека пульс и послушал.

Черт.

Включив фонарь, он поспешил обратно к лестнице.

— Немедленно вызывайте скорую! У нас выживший!

## Глава 9


Спасатели работали быстро и молча.

Фредрик и Андреас вместе с двумя полицейскими с автоматами, в шлемах образовали кольцо вокруг не подающего признаков жизни мужчины. Каждый из них направил свет своего фонаря на работающие руки врачей из скорой.

Раненый был одет не так, как другие жертвы. На трупах в саду не было обуви. Очевидно, спасаясь, люди одевались в спешке. А у этого человека были зашнурованы ботинки, на джинсах был застегнут ремень, и поверх рубашки надет тонкий свитер с V-образным вырезом. Это могло свидетельствовать о том, что он бодрствовал, когда пришел преступник. Что это значит? Они были знакомы?

Голову мужчины заслоняла спина спасателя в желтом, но Фредрик успел хорошо рассмотреть мокрое лицо пострадавшего, пока пытался помочь ему дышать в ожидании врачей. Мужчина лежал с закрытыми глазами. Из приоткрытого рта выбивалась красно-белая пена. Светлые волосы были выпачканы в крови. И только по тихому, прерывистому, хриплому дыханию можно было понять, что в этом теле теплится жизнь. На вид мужчине было около сорока. Фредрика затошнило от мысли, сколько пролежал этот человек, пока тяжелая металлическая дверь плющила ткани, хрящи и череп.

Удивительная воля к жизни. Он и раньше наблюдал это — изуродованные тела на месте преступления. Скрюченные и застывшие, их можно было принять за мертвецов, но глубоко внутри, в самых недрах, тлел огонек жизни.

Но стоило ли продолжать после этого жить?

И потом он тоже встречал таких «овощей», когда брал у них свидетельские показания. На реабилитации. По шрамам и пересаженной коже можно было догадаться, что их медленно восстанавливают с помощью стальных нитей и штифтов. Но их глаза, их тихие надтрестнутые голоса, дрожь… Неловкая жалость родственников и друзей. Недержание и вонь от подгузников. Да ни черта. Ни черта оно того не стоит. Ни черта оно не стоит — такое возрождение.

— Что думаете?

Фредрик надеялся поймать взгляд врача скорой помощи, пока закрепляли ремни на носилках, но врач даже не посмотрел на полицейского. Вместо этого он сжал губы и покачал головой.

— Мы будем обыскивать остальную часть помещения с оружием. Это приказ Сюнне, — произнес Андреас и протянул ему полуавтоматический пистолет «Хеклер и Кох».

Фредрик почувствововал в руке тяжесть оружия в кобуре из синтетического материала. Он проверил магазин пистолета и надел через голову пуленепробиваемый жилет. Фредрик вспотел. До этого момента он не волновался. Но теперь он нервничал из-за оружия. Ему не нравилось ни ощущать пистолет на бедре, ни держать его в руках. Из-за этой неприязни к оружию он был плохим стрелком. Фредрик заметил взгляд Андреаса. Это был взгляд психолога. Коллега собирался задать Фредрику вопрос, но тот опередил его.

— Все нормально.

Полицейские с автоматами заняли места по обе стороны двери в коридоре. Надвинув забрала на лица, они ждали сигнала.

Дверь приоткрылась, тихо скрипнув, и их ослепил комнатный свет. Фредрик зажмурился, прежде чем снова открыть глаза. Двое полицейских уже проникли в помещение и передвигались перебежками вдоль стен с оружием наготове. Андреас стоял в дверях, держа пистолет на уровне груди.

Комната была размером со школьный класс. Стены и потолок выкрашены в ослепительно-белый цвет. Из люминесцентных ламп, расположенных на потолке в два ряда, лился яркий свет. На полу, застеленном гладким серым линолеумом, были отчетливо видны следы крови. Вдоль стен стояли рабочие столы, усыпанные битым стеклом и уставленные реагентами, емкостями с пипетками, пинцетами, пластиковыми штативами и прочим лабораторным инвентарем. В шкафах над столами находились колбы, весы, прозрачные пластмассовые чаши и множество всевозможных склянок в пластиковых контейнерах. Под столами стояли холодильники и газовые баллоны.

Без сомнения, это была лаборатория. По царившему в ней беспоряку можно было догадаться, что здесь что-то искали. Еще одна дверь в другом конце комнаты была слегка приоткрыта. Полицейские ринулись в помещение.

— Все чисто! — прорычал один из них.

Фредрик снял жилет. Хотелось пить. Сердце колотилось в груди. Дыхание было частым и прерывистым. Он вспотел.

— Что это за чертово место, — громко сказал Андреас. — Оно явно не для молебнов.

Фредрик попросил полицейских сообщить Сюнне, чтобы та вызвала группу криминалистов.

— И кого-нибудь, кто разбирается в химии. Кого-то, кто сможет объяснить мне, что значит вся эта чертовщина!

Он опустился на колени перед одним их холодильников и аккуратно потянул дверь. Пусто. Проверил следующий, затем все остальные. Везде было пусто.

— Здравствуйте, это Кари Лисе Ветре, Христианская народная партия. Спасибо за ваш звонок. К сожалению, я не могу подойти к телефону, но вы можете отправить мне текстовое сообщение, и я свяжусь с вами. Если вы представитель прессы, можете связаться с моим советником Тиной Хольтен. Хорошего дня!

## Глава 10


Герхард Мунсен сложил ладони перед собой и скользнул взглядом по конференц-залу. Он стоял молча поразительно долго.

— Политика, — начал он, — искусство возможного.

Мунсен, одетый в обтягивающий, сшитый на заказ костюм, поправил пиджак. Из-за озорного взгляда он выглядел моложе своих лет.

— Политика без результатов — не что иное как упражнение для мазохистов и бесконечный фуршет с канапе и болгарским красным вином.

Он услышал тихий смех. За круглыми столами сидели десятки политиков из Стортинга, руководителей партий и советников. Покинув сцену, оратор оказался прямо среди них и остановил взгляд на сидевших за столом перед ним лидерах партий.

— Я здесь, чтобы говорить о том, что требуется. Что требуется от вас. Что требуется, когда политики четырех гражданских партий впервые в истории нации должны объединиться и править страной. Вместе. Заниматься реальной политикой. Применять закон всемирного тяготения в политике. Проявлять умение отдавать, чтобы получать.

Заднеязычное «р» выдавало в его речи диалект260.

— Правительство, в котором не все части аппарата власти признают этот закон, будет медленно пожирать само себя.

Его улыбка торгаша обнажила белые как мел зубы.

— Пока в конце концов оно не падет замертво у ног мстительной оппозиции.

Он сделал паузу, а затем продолжил:

— Готовое к тому, чтобы его забили до смерти и сожрали.

Кари Лисе Ветре изучала лица сидевших в зале людей. Восемь лет они были грифами, оппозицией. Опросы общественного мнения свидетельствовали о том, что они хорошо делают свою работу. От скелета правительства вскоре не останется и мелкой косточки.

— В тот день, когда мы сформируем правительство, все непреодолимые разногласия между нашими четырьмя партиями должны быть устранены. Потому что у политических сорняков есть кое-что общее: они пробивают бетон, а этого не потерпит ни одно правительство. Даже нынешнее.

Он снова замолчал.

— Об этом я и хочу поговорить с вами сегодня.

Он развернулся, словно танцуя танго, и пошел обратно к сцене.

— О том дне, когда мы сформируем правительство.

Что если они на самом деле выиграют на выборах? Тогда именно с этими людьми он будет править страной. Нет. Не править. Менять. Менять страну вместе. Премьер-министр должен быть из правых. Это понятно. Их больше всех. Она остановила взгляд на Симоне Рибе. Если можно считать, что у круглого стола есть конец, то там и сидел лидер правой партии «Хёйре». Его волосы цвета перца с солью были гладко причесаны, как у многих государственных деятелей, лицо было загорелым, а зубы — идеально вычищены и отбелены. На нем был галстук королевского синего цвета и темный костюм, сидевший на нем как спортивное трико на конькобежце. Будущий премьер-министр страны.

Рибе подмигнул Кари Лисе. У него был особый дар чувствовать, когда за ним наблюдают. Его глаза хищно сощурились.

Христианская народная партия собиралась бороться за то, чтобы ее лидер Вибеке Фисквик стала министром финансов. Толстая и добродушная, в ярком костюме рядом с Рибе она была похожа на японскую иглобрюхую рыбу. Ее грудь покоилась на поверхности стола. Вибеке выросла в самом сердце фьордов западной Норвегии. Она представляла самое консервативное ядро партии. Выдержит ли она бремя такой должности — министра финансов? Ветре сомневалась в этом, но это сомнение она хранила как государственную тайну. Кари Лисе проиграла борьбу за руководящее место. Партия захотела выдвинуть Вибеке, и она должна совершить свои собственные ошибки, когда придет время.

Оратор, Герхард Мунсен, был легендой «Хёйре». Насколько она знала, он родился за границей, в Германии, но его родители были норвежцами, выходцами из среднего класса. Мунсен поступил в школу офицеров и сделал карьеру на флоте. В конце шестидесятых он удачно вложил свои средства, а в начале семидесятых, еще не завершив юридическое образование, стал миллионером-судовладельцем. Теперь он слыл баснословно богатым филантропом, известным своими щедрыми пожертвованиями. Молодые выскочки из «Хёйре» называли его участие в семинаре хеппенингом. Он был для них ветераном, стоявшим у истоков партии, с тех пор как «Хёйре» последний раз правили страной. Мунсен два года занимал кресло министра юстиции и восемь лет был членом Стортинга. Ветре прекрасно помнила, как он проигнорировал ее в коридорах парламента. Она была молодым советником. Он — экс-министром.

— Необыкновенно приятная сволочь, — сказал ее муж. Именно таким он и был.

Кто-то с силой ткнул Кари Лисе пальцем в плечо, что вывело ее из состояния задумчивости. Это оказалась Тина, ее советник.

— Вам нужно идти.

## Глава 11


Из прорези в шапке-балаклаве на них смотрели глаза, в которых не было ни капли страха — только решимость. А потом экран засыпало снегом, и все почернело.

Они стояли в самой дальней темной комнате в подвале Сульру. Мигающий красный свет в верхней части двери говорил о том, что сработала сигнализация. Пол был выстлан приглушающим звук покрытием, а под рабочим столом гудел вентилятор. Пахло расплавленным пластиком и жженой пылью: запах цифровой лаборатории. На столе стояли четыре плоских монитора с поделенными на четыре части экранами. На них выводились изображения с камер видеонаблюдения, которые община спрятала повсюду в своем владении. Андреас потратил почти час, чтобы найти отрывок видео из амбара.

— Хорошая работа. Я сообщу Сюнне, — сказал Фредрик, хлопнув его по плечу.

— Спасибо, напарник, — ответил Андреас.

Напарники. Вот кем они были. Фредрик Бейер и Андреас Фигуэрас.

В попытке успокоить жаждущих результатов политиков комиссар Неме организовал то, что он сам называл «внутренними партизанскими отрядами полиции». Маленькие тактические подразделения. Они продвигаются в расследовании быстро и без бюрократии. Расследуют и раскрывают дела. Так называемая «команда разведки». Название вдохновило и политиков, и журналистов, и тем самым, на первый взгляд, была сделана половина работы. Газеты писали, что команда состоит из «опытных, ответственных и сформировавшихся как профессионалы следователей» с сердцем полицейского, бьющимся в интересах жителей города. А в полиции все знали, что на самом деле существует только три типа полицейских, сидящих, уплотнившись, в самом углу опенспейса в Грёнланне: неспособные, невезучие и впавшие в немилость.

Андреас определенно принадлежал к последней категории. Трудолюбивый следователь, один из лучших специалистов по допросам, аналитик, обожающий сложные дела. Но Андреас был еще и настойчив, как священник, а общительным становился только на праздниках и похоронах. Его карьера застыла в мертвой точке. Замерла. Отчалила, как шлюха на второй день Нового года.

Фредрик причислял себя к невезучим. Приступы страха были его слабым местом, а слабость непозволительна в отделе, управляемом тестостероном. Но он хорошо служил в полиции много лет. «Хорошие следователи нам тоже нужны», — как-то сказала ему Сюнне, заплатив за ланч. Черт возьми, да что можно на такое ответить? Тогда-то и начались неудачи. Чтобы подсластить пилюлю, руководство разрешило ему самому выбрать себе напарника, и он взял Андреаса. Они были двумя старыми брюзгами, работавшими плечом к плечу так давно, что он едва помнил сколько. Вместе они прошли через убийства, похищения, насилие и трагедии. Вся эта чертовщина медленно отнимает у тебя жизнь, но между тем ты обретаешь друзей.

Быстро выяснилось, что «партизанам» полиции не доверяли серьезные дела. Вместо этого Фредрика как будто поставили на конвейер дел о поколачивающих своих жен мужьях, изнасилованиях на бытовой почве, жестоком обращении с детьми. Дел, в которых пострадавший был жестоко избит, а нападавший хорошо известен. Чисто символические расследования дел об изнасиловании. Быстрые дела, простые дела. Фредрик ненавидел каждый свой божий день, и Андреас ненавидел вместе с ним. Они были следователями, а не консультантами.

Но это всего лишь одна часть правды. Раз в сто лет попадались такие дела, которые снова заставляли его почувствовать себя полицейским. Ему встречались люди, пострадавшие от такой чертовщины, что он искренне желал им помочь: избитые до синяков дети и напуганные до смерти женщины. Сейчас он не в силах вынести даже мысль о еще одном таком дне, еще одном допросе с еще одним ребенком, преданным теми, кто предавать не имеет права. Это требовало слишком больших душевных затрат. Слишком много возникало вопросов, требующих ответов. Слишком много эмоций. Потому что он сам чувствовал себя одним из таких предателей.

И вот теперь — это массовое убийство. И он, черт возьми, не собирается отказываться от расследования.

Из лаборатории он услышал голос Сюнне:

— Это центральная сигнализация. Или как там она называется. Предполагаю, что вот тут он сидел. Тюфте.

Сюнне разговаривала с Себастианом Коссом, который пришел вместе с ней. Косс окинул коллег ледяным взглядом, и они встретили его взгляд также холодно.

— Тюфте? — Фредрик посмотрел на Сюнне.

— Судя по водительским правам, так зовут раненого. Ивар Тюфте. Сорок два года.

Сюнне посмотрела на мониторы.

— У нас есть фотографии?

Фредрик и Андреас показали им видео. Камера, заснявшая преступника, была вмонтирована над дверью в амбаре. Видео длилось от силы семь секунд. На изображении появилась темная фигура с автоматом. Человек остановился и подошел вплотную к объективу. Он был высоким и крепким. Его плечи опускались и поднимались в такт с дыханием. Спокойный взгляд из прорези в шапке-балаклаве был направлен прямо в камеру. Мелькнул баллончик со спреем, а потом его изображение сменил серый снег.

Черт. Фредрик чувствовал: в этом взгляде было что-то особенное. Что-то настораживающее, таящее опасность. Людей с таким взглядом стоит обходить стороной.

— Мы установили местонахождение всех камер. Пять — в доме, три — в амбаре и восемь — снаружи. Одиннадцать из них забрызганы жидкостью из баллончика, — сказал Андреас.

Сюнне скользнула по ним взглядом.

— Зачем маленькой общине шестнадцать камер видеонаблюдения? — спросила она.

— Насколько современное это оборудование? Где они его взяли?

— Камеры маленькие и весьма дорогие, — ответил Андреас. — Это штучный товар в отрасли. Их серийные номера приведут нас к продавцу.

Себастиан Косс все еще смотрел на забрызганный спреем экран. Фредрику было интересно, заметил ли Себастиан то же «штормовое предупреждение» во взгляде человека в маске, что и он.

— Но ведь здесь нет никаких табличек? Предупреждений, что территория под видеонаблюдением? Никаких вывесок «вход запрещен»? — резко спросил Косс, оторвав взгляд от экрана.

И он уловил саму суть. Люди, которые хотят жить спокойно, всегда вешают такие таблички. Обычно этого достаточно, чтобы держать любопытных на расстоянии. Но здесь камеры были встроены в стены и спрятаны в деревьях. Скрыты от посторонних глаз. Целью видеонаблюдения в Сульру было обнаружение угрозы, настолько серьезной, что вывески не играли никакой роли. Фредрик подумал об убитых, лежащих на улице. Даже несмотря на шестнадцать камер видеонаблюдения, у них ничего не получилось.

Фредрик вернулся в лабораторию. Криминалисты перевернули там все вверх дном. По тяжелому дыханию было слышно, как они усиленно работают. Фредрик махнул старшему.

— Мы отправим все на экспертизу, но я почти уверен, что ничего не найдем. Все, что мы исследовали, очищено и стерилизовано. Здесь нет ни пылинки.

Криминалист снял капюшон и бумажным полотенцем вытер с подбородка пот, а затем, сложив его пополам, им же вытер и шею. Фредрик удрученно посмотрел на него.

— Все, что я могу сказать, — это лаборатория для производства, а не для проведения исследований.

Криминалист сел и жестом попросил Фредрика помочь ему снять костюм, потянув за сапог.

— Что вы имеете в виду?

— Здесь нет никакой литературы. Никаких записей. Везде установлено одинаковое оборудование. Здесь не проводили исследования.

Сапог расстегнулся, и в воздухе распространился тяжелый сладковатый запах пота.

— Это дает мне основания предположить следующее. Либо лабораторию вообще не использовали, либо община занималась здесь чем-то, что представляло серьезную угрозу для здоровья. Если это так, то этим объясняется чрезмерная чистота.

Фредрик почесал затылок.

— Если лабораторией не пользовались, — начал он, — почему здесь все перевернуто вверх дном?

Криминалист кивнул.

— Именно. У меня такая теория. Лаборатория действующая, и в этих холодильниках что-то хранилось. Какие-то лекарства или яды. Возможно, наркотики. Производство некоторых видов наркотиков очень опасно, если не знать, что делаешь.

Он развел руками.

— Как бы то ни было, либо лаборанты ликвидировали все вещества перед нападением, либо их похитили во время нападения.

Фредрик посмотрел на него.

— Лаборанты… — задумчиво произнес он.

— Одна из членов общины была лаборанткой. Аннетте Ветре.

На лестнице амбара Фредрика застал серый дневной свет. Пульсирующая головная боль предупреждала, что батарейка скоро сядет.

В палатке у стола с термосом ждали Сюнне и Андреас. Андреас протянул Фредрику чашку кофе. Он поднес ее к губам и подул. Его очки покрылись легкой испариной. Сквозь запотевшие стекла он рассмотрел только что вошедшую в палатку молодую веснушчатую девушку-полицейского, которая рассказывала, что все утро провела за обходом окрестных домов. Вертя в пальцах бумажный стаканчик, она застенчиво улыбнулась, заметив на себе взгляд Фредрика.

— Что сказали соседи? Они здесь вообще есть?

— Несколько жилых домов вдоль шоссе, в которых живут семьи с детьми. И еще, если пройти через лес, — небольшая ферма с северной стороны дома. Там живет пожилая супружеская пара.

И она показала в направлении фермы.

— Супруги рассказали, что община живет здесь уже много лет, но они никогда никого не трогали. По их словам, в общине от двадцати до тридцати человек, в основном молодежь и несколько детей.

— Черт, — вяло сказала Сюнне.

— Дети с родителями. Куда же они все подевались?

## Глава 12


Колеса велосипеда проваливались в глубокие ямы, размытые дождем на гравиевой дороге. На последнем подъеме дороги от Хьельсоса к холму Хьярлихетсберге он сдался и слез с велосипеда. Его дыхание было тяжелым, сердце колотилось. С опушки леса доносился сладкий запах влажной земли, а над возвышавшимся перед ним склоном нависло свинцовое небо. Он промок и чувствовал себя подавленным и замерзшим.

Поднявшись на склон, журналист телеканала TV2 Йорген Мустю прислонил велосипед к скамейке в парке, посмотрел на мокрое сиденье и остался стоять. Встреча была назначена на шесть часов. Сейчас было пять минут седьмого. Йорген обвел взглядом озеро Маридалсванне, раскинувшееся в нескольких десятках метров внизу. Серые облачка, оторвавшись от туманной завесы над долиной, блуждали над морем, как отбившиеся от стада овцы, и исчезали у берега в районе Фриша.

Ожидавший, должно быть, стоял здесь уже долгое время. Но в темной спортивной одежде, флисовой куртке и лосинах для бега, он был почти незаметен между стволами деревьев. Йорген заметил его, только поднявшись на плато. Человек был высокого роста. В руке он держал спортивный рюкзак. Йоргена поразило, в какой хорошей форме тот был для своего возраста.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он. — Я был на встрече.

Йорген выдержал паузу.

— Я совсем не из тех, кто выбирается на велосипедные прогулки в такую погоду. Моя жена думает, что я завел себе любовницу, — сказал он, поглаживая себя по округлому животу.

Одетый в темное виновато улыбнулся.

— Будем надеяться, наша встреча окажется для вас полезной, — сказал он, открывая рюкзак.

— Вы знаете Аннетте Ветре?

Йорген покачал головой.

— Неважно. Вы знаете ее мать. Кари Лисе Ветре.

Мужчина многозначительно посмотрел на Йоргена.

— На этой флешке вы найдете две фотографии. На одной — Аннетте Ветре, на второй — Мухаммед Халед Умар.

Йорген, наморщив лоб, вопросительно взглянул на собеседника: он знал этого человека.

— Мухаммед Халед Умар час назад был объявлен в розыск в связи с тем, что пятеро человек были застрелены в местечке под названием Сульру, всего в паре километров отсюда, — сказал мужчина, показав головой в направлении Сульру. — В Сульру жила община. Они называли себя «Свет Господень». Аннетте Ветре состояла в ней.

Йорген испуганно уставился на него.

— Боже правый… Аннетте Ветре? Она мертва?

— Исчезла.

Собеседник Йоргена направился к лесной дороге.

— Успеваем к вечернему выпуску новостей?

## Глава 13


Вена. Апрель 1937 г.

Он никогда никого не бил. А сейчас ударил ту, которую любил девять лет. Ударил раскрытой ладонью, со всей силы.

Грохотание тележек уличных торговцев и стук лошадиных подков по брусчатке на Малерштрассе заглушили звук шлепка. Отбили часы на Церкви Святой Анны. В маленькой квартирке пахло мылом.

— Эльза, что ты натворила?

Его произношение едва отличалось от местного. Молодой норвежец слушал звучание собственного голоса, пока хрупкая женщина с опавшим животом не выпрямилась. Щеки Эльзы Шрадер пылали огнем. Голос звучал отстраненно, как будто между нею и мужчиной была стена.

— Профессор сказал, что ты именно так и отреагируешь, но это было мое решение. Это был мой ребенок.

— Это наш ребенок.

— Это был не ребенок.

Он резко скинул чемодан с постели. Его вещи разлетелись по полу. Одежда, книги, для которых он все-таки нашел место, обувь, набор для бритья и расческа. Расческа. Он присел на колени. Пошвырял вещи в чемодан. С ненавистью посмотрел на нее. С той ненавистью, которую всегда испытывает к предателю человек, которого предали. Женщина, обещавшая быть с ним всегда, ушла.

— Я родила уродку, Кольбейн. Ей сейчас лучше.

Эльза смотрела в пол, не осмеливаясь поднять глаз, пока он не схватил чемодан и не ушел.

Это были непростые роды. Акушерка и врач говорили, что не понимают, почему малыш так долго не появляется на свет. Мужчина много часов просидел в смрадной комнате ожидания. Медсестры сновали туда-сюда, успокаивали его, каждый раз проявляя глубочайшее почтение. Оба, Эльза и Кольбейн, были уважаемыми учеными и работали на него. На знаменитого профессора Элиаса Бринка.

Ее кончики пальцев все еще хранили нежное тепло детской кожи. Он чувствовал запах новорожденного тельца, и эхо настойчивого плача, которым младенец требует материнскую грудь, отдавалось в его ушах. Но Эльза была непоколебима с того самого момента, как она, в первый раз взглянув в кроватку, увидела непропорционально большую голову, щуплые конечности и огромный половой орган.

— Почему она не умерла? Почему появилась на свет? — разревелась Эльза. Вагоны стучали по рельсам. Весенний воздух, проникавший сквозь щелку в окне, пах удобрениями и свежевспаханной землей. Он видел простых крестьян среди виноградных лоз, мужчин с запыленными лицами с сигаретой во рту, заливисто смеявшихся женщин на станции, воодушевленных предстоящей поездкой. Казалось, мир может быть только прекрасным.

Тучи над Европой сгущались. В крестьянской Норвегии было не место таким, как он. Так что пусть будет Лондон.

## Глава 14


Лондон. Февраль 1943 г.

Липкий зимний туман смягчал очертания окрестностей. Кольбейн Име Мунсен торопливо шагал по брусчатке. Оставалось пройти немало погруженных во тьму улиц до его подвальной квартиры на Риджмонт-Гарден, и у него уже не осталось сомнений в том, что его кто-то преследует.

Им снова овладело отчаяние, ведь это случалось не в первый раз. Страх накатывал и раньше, оставляя в душе глубокие раны. Однажды он бежал в панике до тех пор, пока не перехватило дыхание. В другой раз он прятался в темноте от слепящих окон миллионного города. В последний раз он просто остановился посреди лондонской ночи, представив, что таким образом сможет противостоять собственному воображению. Ведь никакого преследователя не было. Почему кто-то должен его преследовать? Ведь никто ничего не знает.

Но этим вечером его опять колотила дрожь. Сегодня все было иначе. Он был уверен, почти полностью, что на этот раз не ошибся: кто-то за ним идет.

Он сунул руку в карман выцветшей куртки и нащупал костяную ручку гребня. Сжал ее так сильно, что гравировка с его инициалами впилась в ладонь. Был бы это нож, а не этот нелепый подарок его отца к выпускным экзаменам — расческа. Кольбейн прибавил ходу.

Вечерняя лекция проходила в Галапагосской аудитории на факультете естественных наук Биркбека261. Хотя они и были коллегами, Кольбейн никогда не разговаривал со старым профессором, стоявшим на кафедре.

Нет, зачем самому именитому биологу университета тратить время на такого как он? На ничтожного магистра с навевающего сон отделения, занимающегося рептилиями амниотами? Иногда он размышлял, что за рептилией был он сам. Ящерицей, скорее всего. В Вене он щеголял, словно австралийская плащеносная ящерица — напыщенная, пестрая и самоуверенная. Но здесь он был один. Здесь нужно было сливаться с окружающей средой, как хамелеон. Никто не должен узнать о его прошлом. Никто не должен узнать. Это его уничтожит. На этот раз — навсегда.

Если бы лектор представлял, кто сидит на заднем ряду в Галапагосской аудитории, он был бы польщен. Ведь стареющий британец сам был новоиспеченным евгеником. Хотя так больше и не принято было называться. Своим учителем профессор считал Чарльза Дарвина, который утверждал, что теория эволюции применима не только к одноклеточным организмам, растениям и животным, но также и к человеку. Ведь Дарвин показал, что расы меняются, обретая в борьбе своеобразие. И это, разумеется, относилось и к человеческим расам и как нельзя лучше соответствовало теории естественного отбора — что арийская раса как единственная наиболее приспособленная, достигшая наивысшего интеллектуального и социального развития, должна править миром. Другое было бы просто насмешкой над эволюцией.

Впервые этот страх появился у Кольбейна во время лекции, когда он встретился взглядом с профессором, и тот, кажется, узнал его — возможно, вспомнив фотографию, статью или один из бесчисленных симпозиумов, где встречались поборники евгеники. Профессор перевел взгляд, но неприятное чувство от того, что его могли узнать, не покидало его.

Он поспешил вниз по каменной лестнице в подвальную квартиру. Достав из кармана ключ и вставив его в замок, Кольбейн замер как вкопанный: он увидел длинную тень. Тень принадлежала человеку, стоявшему на верхней площадке лестницы.

## Глава 15


Лондон. Февраль 1943 г.

— Нам надо поговорить, — прошептал низкий голос.

— Это ты! — тихо сказал Кольбейн.

— Наконец-то я тебя нашел, — ответил человек.

Они молча пошли пешком от Риджмонт-Гарден через Гайд-парк. Кольбейну пришлось напрячься, чтобы не отстать от почти двухметрового великана. Наконец они остановились напротив кирпичного дома эдвардианской эпохи в престижном районе Кенсингтон. Убедившись, что они одни, высокий мужчина открыл дверь.

Норвежец опустился на лавку в беленой кухне.

— Нам понадобится вот это, — сказал его собеседник. Зашторивая окно, он потянулся так, что его сшитые когда-то на заказ поношенные хлопчатобумажные брюки едва не лопнули. Что-то зазвенело. «Гленливет». Односолодовый виски.

— Они следят за тобой, Кольбейн.

Шотландский акцент был тот же, как он его запомнил. Значит, он все-таки не сошел с ума. Его действительно преследовали.

— Они…? Власти…? Ты о чем?

Джон Монкленд Эктон пристально посмотрел на него, поставил на клетчатую красно-белую скатерть два стакана для молока, откупорил бутылку и налил в каждый на два сантиметра спиртного. Ухмыльнувшись, он ничего не ответил. Лишь ухмыльнулся. Так значит, это правда. Кольбейн сбился со счета, сколько раз Элиас Бринк в гневе обвинял Джона в шпионаже в пользу Британии. И всякий раз Джон с негодованием опровергал эти обвинения: «Я предан науке. Вам лично и науке», — заверял он Бринка.

— Говорят, ты теперь называешься магистром. Что ты исследуешь, если ты хочешь, чтобы я тебе доверял? — спросил Джон.

Кольбейн достал расческу и пригладил русые волосы. Осушив стакан, он откинулся назад и почувствовал, как тепло алкоголя разливается по всему телу.

— Рептилий амниотов, — тихо ответил Кольбейн. — Ящериц и тому подобное, — добавил он, хотя Джон, конечно, и без того знал, о чем он говорил.

И это даже не было ложью. У него уже была степень магистра — его первая, которую он получил, когда занимался исследованиями в Бергенском музее.

Великан недоверчиво посмотрел на Кольбейна.

— Так значит, ты просто все бросил? С твоим талантом? С твоей славой?

— Вена — это законченная глава, — сказал Кольбейн, осушив стакан.

Джон подлил виски.

— Я ушел в тень. Мне нужна была новая страна. Новый город. Без призраков. Без прошлого.

Шотландец взглянул на него.

— И как, получилось? Все с начала?

Кольбейн фыркнул.

Джон покинул Вену вскоре после Кольбейна. Когда разразилась война, он стал дешифровщиком в британской военной разведке.

— Я работаю в особом неофициальном проекте. Нам запрещено о нем рассказывать. И о том, чем мы занимаемся, и о том, с кем работаем. Мы живем на военном объекте, и нас редко отпускают. Сейчас я здесь, потому что они думают, что я навещаю свою беременную сестру. И даже моя семья не знает, чем я занимаюсь.

Джон посмотрел Кольбейну в глаза.

— Я должен был убедиться, что за тобой нет слежки и что за мной нет хвоста. Только тогда я смог подойти к тебе. Человека в моем положении могут отдать под трибунал только за то, что я обменялся взглядом с таким, как ты.

Эти слова задели Кольбейна. «С таким, как ты». Как будто бы он ненавидел Элиаса Бринка меньше, чем какой-то самодовольный британец. Это было лишним подтверждением того, что он принял правильное решение — скрывать свое прошлое. Потому что они не поймут. Никто не поймет.

Шотландец замолчал, а затем продолжил.

— Наша работа — расшифровывать немецкие кодированные сообщения. По причине, которую я не могу тебе назвать, мы чертовски хорошо умеем это делать.

Он не хвалился. Его голос звучал, скорее, печально. Ему было нелегко говорить об этом вслух постороннему человеку, и Кольбейну стало интересно, почему тот доверился ему.

Джон поднял руку, словно прочитав его мысли.

— Сейчас поясню, — сказал он.

Он встал, подошел к висевшей у двери холщовой сумке и достал тз нее толстый конверт.

— Помнишь?

В конверте лежала латунная рамка размером с книгу с черно-белой фотографией под пыльным стеклом. На узком паспарту извилистым почерком было написано: «Вена, 1931». Кольбейн провел пальцем по лицам на фото. Ему не нужно было считать, он знал: их было восемь. Семеро студентов и один профессор на фоне больших арочных окон главного входа в здание университета, спроектированного архитектором Генрихом фон Ферстелем в 1884 году. UniversitätWien262.

На заднем плане слева стоял швед Ульф Плантенстедт с зачесанными назад темными волосами, в костюме в черную полоску и с наметившимся вторым подбородком. Рядом с ним стоял Томас — австриец, математик. Его лицо украшала борода-эспаньолка, а волосы были зачесаны на прямой пробор. Он держал во рту трубку, что придавало ему надменный вид. Рядом стоял и сам Кольбейн, с изящной прической и гладковыбритыми щеками. Он выглядел счастливым. И, надо признать, не таким уж самодовольным.

— Как давно это было, — задумчиво произнес Кольбейн.

— В апреле будет двенадцать лет, — ответил Джон.

Рядом с Кольбейном стоял Джон. Он был на голову выше других. Кудрявые волосы торчали из-под темной фетровой шляпы, вроде тех, что носили чикагские гангстеры. Лицо Джона было угловатым и уверенным. Последним в заднем ряду стоял Зигмунд — химик с красивыми темными кудрями, в круглых очках. Он был единственным человеком на фотографии в лабораторном халате.

— Ты что-нибудь о нем слышал? — спросил Кольбейн, показав пальцем на еврея на фотоснимке.

Джон мрачно покачал головой.

— Я также беспокоюсь о том, что что-то могло случиться с Любовью. Судя по тому, что я слышал, Киев лежит в руинах.

Справа на переднем плане сидела крепкая советская женщина с лошадиным лицом. Ее светлые волосы были подстрижены «под пажа», а из-под бесформенного платья торчали толстые лодыжки. Рядом с ней сидел он. Профессор. Элиас Бринк.

Кольбейн тяжело сглотнул.

Бринк был центром фотографии. Он сидел, слегка подавшись вперед, его живые глаза горели. Шерстяной пиджак в клетку сидел на профессоре безупречно. Кольбейн хорошо помнил исходивший от пиджака запах лосьона после бритья «Лентерик». В руке профессор держал диплом с надписью: «Премия Рудольфа IV за выдающиеся исследования, 1931. Профессор Элиас Бринк». Профессору было ближе к сорока. Остальные люди на фотографии были моложе.

Левая рука профессора лежала вдоль тела, рядом с рукой другой женщины, сидящей подле. Но даже если присматриваться, как много раз делал Кольбейн, невозможно было понять, касаются ли руки друг друга. Это была рука Эльзы. С прямой спиной и с плотно сжатыми коленями она позировала рядом со своим наставником. Ее взгляд был самоуверенным и игривым. Ее длинные волосы — заколоты наверх, так что была видна ее стройная надушенная шея, и только одна прядь спускалась на платье, в которое она была одета в тот день. У Эльзы было маленькое бледное лицо, узкий нос и большие чувственные глаза и губы. Чувственные — такими они были всегда. Боковой свет нежным контуром очерчивал ее грудь. Она была красива настолько, насколько некрасива была Любовь.

Над головами стоявших мужчин на фотографии тонкой тушью было выведено: «Венское братство сохранится! Вечная жизнь! Вечная слава! Ваш друг Элиас».

— Венское братство, — прошептал Кольбейн.

У него был такой вид, как будто он лицом к лицу столкнулся с привидением.

## Глава 16


Лондон. Февраль 1943 г.

Насколько Кольбейн мог судить, Джон Монкленд Эктон был гением. Джона приняли в братство профессора Бринка для ведения расчетов, прогнозирования и вычислений для новейших расовых исследований. Джон никогда не был любимчиком Кольбейна. Шотландский парень из высшего общества был для этого чересчур самодовольным и самоуверенным. Теперь Кольбейн понимал, что просто боялся его. Боялся, что широкоплечий остроумный математик станет ухаживать за Эльзой и уведет ее у него. Но угроза пришла с другой стороны.

— В корреспонденции, которую мы расшифровываем, иногда встречаются личные сообщения, — сказал Джон, пристально глядя на Кольбейна. — «Гретель опять болеет. Скучает по отцу», — привел он пример. — Это может быть секретная военная переписка, кодовые имена агентов и операций. Но, как правило, эти сообщения — именно то, чем они кажутся: вести из дома. Некоторое время назад я расшифровал одно такое сообщение.

Джон повторил его на идеальном немецком: «Любимая Э. Я так горжусь. Работаю интенсивно. Результаты присылают быстро. Братство живет. Мои самые теплые пожелания тебе и малышу ЭГ. Э.».

Кольбейн заметил, что Джон пытается распознать его реакцию.

— Оно было отправлено 12 октября 1942 года из военной комендатуры Южной Норвегии на станцию «Гейдельберг».

Кольбейн сидел молча, ожидая продолжения. Он теребил расческу, перебирая пальцами тонкие зубцы из слоновой кости. Они звучали словно арфа.

— Смутные подозрения посетили меня еще в бункере. Но когда я вернулся в казарму, я все окончательно понял. Братство. Сокращения. Э и Э. И ЭГ. Элиас и Эльза. И малыш ЭГ.?

Взгляд Джона замер на Кольбейне.

— Эльза…

Он почувствовал ком в горле.

— Эльза забеременела еще раз. Вскоре после того как ты уехал из Вены. У них с профессором родился ребенок. Сын.

Сын. Ярость медленно впивалась в него ядовитыми зубами и наконец вцепилась, как комодский варан. Он неистово сжал кулаки, вены на шее вздулись, и он почувствовал, как лицо исказилось в гримасе.

Несколько зубцов расчески сломались в его пальцах и упали на стол.

— Я знал, что у нее есть ребенок, — ответил он, обессилев. — Эльза писала мне. Значит, родился мальчик? Здоровый?

Джон тихонько кашлянул, чтобы сгладить неловкость ситуации.

— Думаю, да. Он родился, когда братство распалось. Я видел его всего однажды…

— А она когда-нибудь упоминала о своем первом ребенке? Нашем ребенке?

Джон уставился на скатерть.

— Боже, я ненавижу этого человека, — прошептал Кольбейн.

Он поднял голову.

— Так значит…

— Бринк с Эльзой возродили работу Венского братства?

Джон кивнул.

— Я нашел три сообщения, в которых говорится об этом.

Он показал на конверт, в котором лежала фотография. Кольбейн достал из конверта тонкие шелестящие листы бумаги. На каждом был штамп с надписью большими буквами: «Совершенно секретно».

— Вот первое. Отправлено 2 июня 1941 года. Полгода назад, — сказал Джон, показывая пальцем на одно из сообщений: «Приношу свою глубокую благодарность. Жду встречи. Разные мысли и предложения. Э.».

— Той же осенью, 5 сентября: «Первая поставка пришла поездом. В Греции большие возможности. Результаты тестов соответствуют ожиданиям. Э.».

Джон переместил палец на последний лист бумаги.

— И вот, накануне нового года пришло следующее: «Локуста, E24G554. Э.».

— Локуста, — тихо произнес Кольбейн.

— Локуста, — констатировал Джон. — Вот почему надо торопиться. Поэтому я и вышел на связь с тобой.

## Глава 17


— Пакистанцы, сомалийцы, афганцы, шведы и поляки. Что может быть общего в их культурах? Они все хотят смотреть свое чертово дерьмо по телевизору.

Новая параболическая антенна появилась на веранде дома прямо напротив здания полиции на улице Окебергвейен в Грёнланне. На девяти из двадцати балконов красуются огромные тарелки, направленные на юг. Сегодня они установлены у сорока пяти процентов жителей Осло. Самая точная статистика иммигрантов в городе, по мнению Андреаса.

Фредрик стоял в пустой переговорной на седьмом этаже недовольный тем, что считает антенны, вычисляет проценты и думает об Андреасе. Даже продолжительный ночной сон не изгнал из тела усталость после часов, проведенных в Сульру. Он потянулся, поправил на носу тяжелые очки и вдохнул теплый свежий летний воздух, едва проникавший сквозь приоткрытое окно. Приоткрытое ровно настолько, чтобы избежать попыток самоубийства.

За ночь непогода утихла. Теперь по небу плыли летние облака. Обычно в это время на светофоре на улице Грёнланнслейере скапливалось много машин в ожидании зеленого, но не сейчас. Не в последнюю неделю перед государственными праздниками. Всего пара машин промчались, обгоняя велосипедиста в трико и двух молодых девушек с голыми ногами, бежавших трусцой по тротуару.

Еще прежде чем за спиной открылась дверь, Фредрик услышал доносившийся из коридора баритон Себастиана Косса.

— Нам остается наблюдать за тем, во что это превратят СМИ. Пятеро убитых. Бесследно исчезла целая проклятая община. Версия об исламском следе выглядит чертовски убедительной.

Косс произнес «чертовски» с сильным акцентом на «ч»: «Ч-ч-чертовски».

Помощник комиссара полиции замолчал.

— А вот и Бейер, о котором я говорил.

Косс сделал шаг в сторону и подмигнул мужчине, шедшему следом, думая, что сделал это незаметно. Низкорослый, кудрявый, с кустистыми бровями спутник Косса решительными шагами пересек комнату.

Фредрик протянул ему руку, чтобы поздороваться. Мужчина крепким рукопожатием влажной ладони попривествовал Фредрика. На шее у коротышки висел пластиковый значок с изображением королевского льва и тремя большими буквами: СБП.

— Самир Бикфая. Служба безопасности полиции.

Он произнес это бысро и отрывисто, с интонацией, которая выдавала, что норвежский — не его родной язык. Судя по виду коротышки, он был родом откуда-то из восточной части Средиземноморья.

— Очень приятно, — без особенного энтузиазма пробормотал Фредрик, опустив глаза. Следом в комнату вошла молодая стройная женщина, ростом по плечо Косса. Ее кожа была скорее смуглой, чем темной, а черные пышные волосы были зачесаны на прямой пробор. Лицо женщины было широким, с узким выраженным подбородком и круглыми скулами. Фредрик предположил, что она родом из Пакистана или Индии.

— А это Икбаль Кафа, — сказал Косс. — Она из аналитического отдела в СБП, подчиненная Бикфаи. Кафа — специалист по исламскому фундаментализму и терроризму. Я включил ее в твою команду. Она будет связующим звеном между полицией Осло и центральным управлением в этом деле.

— Вот как? — неуверенно произнес Фредрик.

Это был новый поворот в деле.

Выдержав паузу, Самир Бикфая сказал:

— Как вы понимаете, в СБП очень серьезно отнеслись к этому случаю. Работая вместе с полицией, мы сможем более эффективно работать с потоком информации, применяя наши общие знания и опыт.

Самир, может быть, и не учил норвежский с самого детства, но его речь была образцом типичного норвежского бюрократического пустословия. Говоря это, Бикфая положил руку на нижнюю часть поясницы молодой девушки-агента, где короткий пиджак сливался с обтягивающей юбкой. Та показала ему свой маленький кулачок, решительно откинула его руку и сделала еле заметный шаг в сторону.

— Кафа Икбаль, СБП, — представилась она.

Кафа посмотрела сначала на Бейера, а потом перевела взгляд на Косса.

— Икбаль — это моя фамилия.

— Вот как, — хмыкнул помощник комиссара полиции.

— Тут написано Икбаль Кафа, — сказал Косс, показывая на ее бейдж.

— А на двери вашего кабинета написано Косс Себастиан, — парировала она. Ее рукопожатие было крепче, чем ожидал Фредрик.

— Мы будем работать вместе. Очень рада этому.

Фредрик мрачно посмотрел на Косса.

## Глава 18


Самир Бикфая предстал перед сотрудниками полиции. Когда он представлял аудитории свою точку зрения, его лицо было хмурым, а кустистые брови двигались.

— Община в Сульру находится в конфликте с одной из самых опасных религиозных структур в Норвегии, «Джамаат-и-Ислами». За этой организацией мы наблюдаем давно. Две недели назад ее главный лидер Мухаммед Халед Умар как сквозь землю провалился. Исчез.

Бикфая на некоторое время замолчал, но его мохнатые брови продолжали плавно подниматься и опускаться.

— Но начнем с жертв этого злодеяния — общины «Свет Господень».

Фредрик и Андреас сидели на заднем ряду в темной переговорной. Жалюзи были опущены, и только полоски солнца на подоконнике напоминали, что за окном — лето. В числе остальных присутствующих были следователи из Национальной службы уголовного розыска, СБП и полицейские из управления Осло. Всего не меньше шестидесяти человек. Кафа Икбаль сидела в первом ряду между Себастианом Коссом и Сюнне Йоргенсен.

Бикфая нажал выключатель около экрана, и в комнате стало темно.

— «Свет Господень» — это община, которая, как принято говорить, существовала в интернет-пространстве. У нее был сайт в интернете с конца девяностых годов.

На экране за Бикфаей появилась интернет-страница. Фредрик узнал фоновую картинку. Та самая отталкивающая картина с изображением Иисуса, которая висела на лестнице в Сульру. Но боже правый. Это изображение было еще ужаснее: картинка оживала. Кто-то очень креативный анимировал кровь, стекавшую по лицу Спасителя, так что в нижней части экрана постепенно образовывалась кровавая лужа.

Как и ожидал Фредрик, Андреас считал, что впускать молодую девушку-агента СБП в их маленькое болотце — плохая идея, и он, как мог, выразил свое отношение к этому. Сначала вздыхая и закатывая глаза, потом ответив на ее рукопожатие громким «шалом».

— В течение пяти лет «Свет Господень» организовала как минимум четыре тысячи выступлений. В интернет-газетах, на религиозных сайтах и различных дискуссионных форумах, — продолжал Бикфая. — Все это — грубые обвинения, оскорбления и угрозы от имени бога.

Бикфая сжимал в руке пульт, и было заметно, что, нажимая кнопку, он то слегка приседал, то выпрямлялся. На экране появилась подборка статей.

— Кроме того, они были заядлыми демонстрантами. Посмотрите сюда.

В статьях говорилось о демонстрациях, в которых принимал участие «Свет Господень».

— И сюда.

Как по мановению волшебной палочки, все статьи превратились в цифровую пыль, кроме одной. «Христианские фанатики дерутся с мусульманами».

Это история девятилетней давности из интернет-издания «Нэттависен». Нескольких членов общины избили после демонстрации. В тот день они, вооружившись ведрами со свиными потрохами, выкрикивали лозунги перед зданием «Джамаат-и-Ислами» и мазали двери свиной кровью.

Вероятно, этот эпизод показался Бикфаи смешным, и начальник СБП тоненько засмеялся.

— Очевидно, это и спровоцировало пару юных исламистов. Они напали с битами. Несколько человек были избиты, в том числе пострадали несколько женщин. На месте происшествия также находились дети. Трое мужчин угодили в больницу, а двоих исламистов осудили за применение насилия.

Бикфая подошел к Кафе Икбаль почти вплотную, едва не прижимаясь к ней бедрами. Голос его стал глубже.

— Менее чем через год после столкновения с «Джамаат-и-Ислами» «Свет Господень» исчез из поля зрения общественности. Ни одного публичного выступления. Никаких демонстраций. Никаких обвинений. Мы изучили интернет-поведение общины за прошлые годы. Это было несложно.

Он заправил выбившиеся полы рубашки в облегающие брюки так, что ткань туго натянулась, выделив все скрытые под ней формы.

— И знаете почему?

Бикфая продолжил, не дожидаясь ответа.

— Потому что у них ничего нет. Ничего! Ни профилей в «Фейсбуке», ни в «Твиттере», ни даже жалкого адреса электронной почты. Занимавшая публичную позицию община ушла в никуда.

Он вернулся к экрану.

— Мы считаем, что это прямое следствие столкновения с «Джамаат-и-Ислами». Драка породила реакцию: угрозы, давление, о котором они, вероятно, никогда не сообщали в полицию. Началась долгосрочная вражда.

Бикфая показал на свою подчиненную.

— Фрёкен263 Икбаль пояснит.

Кафа Икбаль провела влажными ладонями по юбке и встала. Когда она повернулась к аудитории, Фредрик попытался читать по ее глазам. Молодая девушка-мусульманка из СБП. Ей, конечно, нелегко. Он не пожалел времени на проверку ее досье. Всего три с половиной года назад она сама патрулировала улицы Осло. Потом она ушла из отдела полиции в Грёнланне, получив одну из немногих желанных должностей аналитика в центральном управлении.

Фредрик знал, что молодые полицейские испытывают, мягко говоря, смешанные чувства к следователям по уголовным делам в гражданской одежде. Ходили слухи о том, как те любят поболтать или стрельнуть жевательного табака, ожидая, когда полицейские в форме опустят для них ограждения. Им редко приходилось попотеть, но они всегда жаловались, как им тяжело. Вероятно, она презирала их, а теперь сама стала одной из них.

Фредрик увидел, что Кафа сурово взглянула на Бикфаю. Ну и мудак! Фредрик представил себе, как Бикфая «предложил Кафе попробовать себя», погладив ее по спине — как только что объезженной кобыле, все еще парализованной ударом электрического тока.

— То, с чем выступала «Джамаат-и-Ислами», как и «Свет Господень», десять лет назад, свидетельствовало о молодости и незрелости их организации. Им не хватало лидеров. Сегодня все по-другому…

Фредрику, как и всем норвежцам, было прекрасно известно о «Джамаат-и-Ислами». Это была группка озлобленных юнцов, презиравших эту безбожную страну, в которой они родились. Они презирали всех мусульман, не таких, как они, и поэтому насмехавшихся над их богом. Они также презирали общество, требовавшее от них стать норвежцами, хотя норвежцами они никогда не станут ни в своих глазах, ни в глазах тех же норвежцев. «Джамаат-и-Ислами» хотели превратить Норвегию в Арабский халифат.

— Много лет они действовали в тени, прибегая к насилию над своими противниками и членам их семей. В их распоряжении находилось незаконное оружие. У нас есть информация, свидетельствующая о террористическом заговоре.

Кафа сделала паузу и снова провела ладонями по юбке.

— Но работа по сбору веских доказательств потребует от нас больших усилий.

Она взяла пульт и вывела на экран фотографию пастора Альфсена: он стоял на коленях у своей постели мертвый. Обмотанный вокруг его запястий шелковый шарф был полностью расправлен.

— Кто-нибудь знает арабский?

Несколько человек нерешительно подняли руки.

— Это переводится примерно так, — сказала Кафа и провела лазерной указкой справа налево264.

«Дай бороться за дело Божье тем, кто готов предпочесть жизни земной жизнь вечную. Тот, кто борется за дело Божье, падет или победит, будет щедро вознагражден».

Она оглядела собравшихся.

— Это из Корана. Цитата эта появляется в двух случаях. Ее используют исламисты, чтобы оправдать жестокость, и антиисламисты как доказательство жестокости, присущей исламу.

Себастиан Косс перебил ее.

— А здесь какой случай?

Она посмотрела на него, прищурившись.

— Ну, — ответила она, вздохнув. — Это же зависит от того, какую цель ставил перед собой убийца пастора.

Косс нервно кашлянул.

Явное недовольство помощника комиссара полиции в какой-то момент позабавило Фредрика. Кафа произнесла это с нескрываемо снисходительной интонацией, но в то же время совершенно неагрессивно. Но потом до него дошло: кому придется работать бок о бок с этим самодовольным красноречивым полицейским бюрократом из СБП? Им, черт возьми, будет не Косс.

Между собравшимися разгорелось оживленное обсуждение. Выяснилось, что всем членам следственных групп, работающим над этим делом, предложили принять «даму-следователя» в свою команду, но те отказались. Они бы ни за что не согласились бы стать объектами прослушки СБП. Они знали, что за люди там сидят. Чуть за двадцать, в дизайнерской одежде, за компьютерами и с современным оборудованием для наблюдения. От этих ребят не было никакого толка, кроме как спровоцировать адвокатов запросить за свои услуги еще больше. Они не имели ни малейшего уважения к старой доброй работе полиции.

Фредрик не мог припомнить, чтобы Косс спрашивал его согласия. Так он заключил, что Кафа Икбаль была наказанием за преступление, которое, как считал Себастиан Косс, он совершил. Например, за то, что оказался в то же время в том же месте, что и Косс.

Застывший кадр изображения человека с камеры наблюдения в Сульру занимал половину экрана. Пристальный взгляд в камеру. Голова в шапке-балаклаве казалась чересчур вытянутой формы для тонкой шеи. Кафа нажала еще раз. В другой части экрана появилась паспортная фотография смуглого человека с живым взглядом, длинной бородой и гладкими черными волосами. От правого уголка рта к кадыку спускался неровный шрам.

— Это Мухаммед Халед Умар. Или эмир, как его называют. Имя при рождении — Рахим Раза Хуссейн. Тридцать четыре года, гражданин Соединенного Королевства. Последние три года живет в Норвегии. Одиннадцать лет назад эмир был осужден в Великобритании за неудачную попытку взорвать автомобиль. Тогда ему оторвало четыре пальца на левой руке: все, кроме большого. На память о том случае у него также остался шрам на лице. Он отсидел семь лет. Теперь он утверждает, что в тюрьме изучал ислам и стал правоверным.

Перенеся вес к мыскам, выступавшим за край площадки для выступлений, Кафа подалась вперед, так что кончики пальцев ее ног оказались за краем подиума. Фредрик поймал себя на мысли, что рассматривает молодую женщину. Ее изящные ноги были одеты в чулки, под юбкой проступали узкие накачанные бедра, а при ходьбе под плоским животом обозначалась темная ложбинка. Между грудей под облегающей рубашкой пролегала темная впадинка.

Он прикусил щеку и сглотнул.

— К сожалению, изображения с места преступления недостаточно качественные, чтобы делать какие-то выводы. Но, как вы видите, пристальный взгляд, большие глаза и вытянутая форма головы — это общие черты человека в Сульру и эмира. Наши специалисты, следившие за эмиром некоторое время назад, считают, что движения этих людей также похожи. Они на восемьдесят процентов уверены, что это один и тот же человек.

Кафа ехидно улыбнулась.

— И это лучшее, что мы имеем.

Прищурившись, Фредрик рассматривал фотографии. Это вполне может быть один и тот же мерзавец. Но также это может быть и кто-то другой.

Кафа снова нажала на кнопку. На экране появился еще один нечеткий снимок Мухаммеда Халеда Умара, разговаривавшего по телефону на кухне. Рукой, на которой отсуствуют все пальцы, кроме большого, он, как тюлень ластом, опирался на стол.

— Этой фотографии восемнадцать дней, и это самый свежий снимок с изображением эмира, имеющийся в нашем распоряжении. Он сделан в его квартире. Эмира не было там несколько недель. Он больше не посещает мечеть. Это дает нам основания предполагать, что он причастен к бойне в Сульру.

Следом на экране появилась копия страницы с фотографией норвежского паспорта. Его владельцу Мухаммаду Камбрани — широкоплечему мужчине с круглым подбородком — судя по документу, тридцать шесть лет, а его рост — сто восемьдесят четыре сантиметра.

— Эмир редко появляется где-то без Камбрани. Он всегда следует за ним по пятам. Камбрани родился в Норвегии, его родители — пакистанцы. Он вырос в Осло в бандитской среде и имеет две судимости за применение грубой силы и несколько судимостей за наркотики, кражи и сокрытие краденого. Сегодня он выступает в роли телохранителя и друга эмира. Как и его господин, он утверждает, что вернулся к исламу.

Кафа почти неслышно выдохнула через нос.

— Оба находятся в розыске.

## Глава 19


Сюнне Йоргенсен стояла у края овального стола. Она выкладывала на белую столешницу фотографию за фотографией и комментировала каждую.

Хенрик Грёвн.

— Двадцать пять лет. Убит на лужайке двумя выстрелами в грудь из автоматического оружия.

Нильс Бернт.

— Тридцать четыре года. Убит на лужайке тремя выстрелами из автоматического оружия в грудь и лицо.

Рабочие места Фредрика и Андреаса находились в центре опенспейса, рядом с высоким столом для переговоров. Неубранные столы, компьютерные провода, обложки, кипы документов и новомодные обтянутые красной тканью диваны — повсюду царил беспорядок. Рядом со столом стояла большая доска. Фредрик снял с нее старые фотографии, карты и планы. Новое дело нужно начинать с чистого листа. Со свежей головой. На чистой доске.

Вигго Юхан Фарульвен.

— Тридцать девять лет. Убит выстрелами в грудь, конечности и лицо на мостике заезда в амбар. Двадцать два или двадцать три выстрела из автоматического оружия.

Брюньяр Лиссемуен.

— Тридцать шесть лет. Убит выстрелом в грудь из автоматического оружия на въезде в амбар.

Бьёрн Альфсен — младший.

— Шестьдесят четыре года. Убит в спальне выстрелом в голову из малокалиберного оружия.

Ивар Тюфте.

— Сорок два года. Тяжело ранен. Лежит в больнице в Уллеволе265. Повреждена голова и верхняя часть тела. Найден в амбарном подвале.

— С этого момента они — наши работодатели, — сказала Сюнне, положив на фотографии свои мальчишеские руки.

Она переводила взгляд с одного коллеги на на другого. Следователи из Национальной службы уголовного розыска исчезли. Остальные полицейские стояли вокруг нее.

Фредрику нравился метод Сюнне Йоргенсен. Холодное, без прилагательных описание людей, чьи лица смотрели на них с поверхности стола: «Место рождения. Профессия. Дети. Семья и образование». Здесь были черно-белые фотографии на паспорт и семейные, вынутые из альбомов. Лаконичность описаний, данных Сюнне, заставляла воображение полицейских работать. Кто же тот молодой человек, сидящий с родителями на веранде в теплый день норвежского лета? Загорелый, улыбающийся, с колой, за столиком в ресторане где-то на юге. Кто тот человек, высунувший голову из окна старого фольксвагена? Побег на семейном древе, который внезапно сломали. Молодые полицейские считали такой метод мотивирующим. Для полицейских постарше этот метод позволял расставить акценты. Он нес в себе напоминание о том, что жизнь часто обрывается, когда меньше всего этого ожидаешь. Но в отделе по борьбе с насилием полицейского округа Осло к этому вопросу не стали относиться более философски.

— Варульвен266? Его правда зовут Варульвен? — вполголоса прошептал Андреас, вытянув шею вперед и обращаясь к веснушчатой девушке-полицейскому, той, что опрашивала соседей рядом с местом преступления.

Она раздраженно посмотрела на него, но по тому, как она прикусила кончик языка, можно было догадаться, что она оценила его внимание.

— Фарульвен, вы все правильно расслышали.

Ухмыльнувшись, Андреас подмигнул ей. Сюнне проигнорировала это и пустила по столу новую стопку фотографий.

— У нас нет полных сведений, но мы предполагаем, что община «Свет Господень» насчитывала от двадцати до тридцати человек. В нее входили дети, мужчины и женщины. У каждого из них есть родители, братья и сестры, которые сейчас пребывают в отчаянии и не знают, что думать. Их похитили? Они убежали? Они убиты, и их тела где-то спрятаны?

Сюнне достала пачку сигарет из нагрудного кармана просторного офисного пиджака, что означало, что она уже заканчивает свою речь.

— Перед нами — масштабное преступление. Пресса будет преследовать нас круглые сутки. Министерства, полицейский директорат267 и всякий политик с популистской жилкой будут пристально следить за нашей работой. У нас мало времени. И мы не можем позволить себе ошибиться.

До этого момента убийства в Сульру мало кого касались: только жертв, преступников и полиции. Но теперь собак спустили с поводка. Фредрик вздрогнул, увидев вчерашним вечером выпуск новостей на TV2.

Они не только знали, что дочь и внук Кари Лисе Ветре пропали. Они также знали, что применялось автоматическое оружие, и утверждали, что основной версией полиции была версия о конфликте с исламской группировкой. Утечка информации в прессу не была делом незаурядным. Необычным было обилие деталей, а это значило, что у TV2 есть очень хороший источник.

Но была и еще одна причина, не дававшая Фредрику покоя. Все, кто владел информацией, обнародованной каналом TV2, прекрасно знали, что полиция нашла в тайном подвале подземную лабораторию. Так почему тогда о подвале не упомянули ни единым словом? Возможно ли, что журналисты TV2 знали о подвале, но по какой-то причине не захотели о нем упоминать? Но журналисты терпеть не могут упускать новости. Они бы не стали приберегать эту новость на потом. Нет, в это объяснение он не верил. Тогда оставалась только одна причина. Причина, пугавшая его. Источник знал о лаборатории, но скрыл это от TV2. Так в чем была причина? Если только источнику не было известно о том, что происходило в лаборатории… Тогда получается, он знал больше полиции.

А в таких вопросах только двое знают больше, чем полиция. Жертвы и преступник.

## Глава 20


— И их стало трое. Трое негритят. Или, по крайней мере…

Сюнне бросила на Андреаса испепеляющий взгляд, и тот замолчал. Он усмехнулся, ища поддержки у Фредрика, но тот отреагировал ледяным молчанием. И хотя Андреас и Фредрик не допускали мысли о том, что их слаженный тандем можно разрушить, ни один из них не позволил бы себе издевку над напарником.

Кафа сидела в боковой части красного дивана, подперев руками голову.

— Ну что ж. Как вы знаете… — начал Фредрик, пытаясь поймать ее взгляд, — …мы полностью погрузились в расследование этого дела, так как пропавшие Аннетте Ветре и ее сын оказались среди исчезнувших членов общины.

Фредрик повернулся и пристально посмотрел на Андреаса.

— Чтобы выяснить, сбежала ли община или их похитили, мы должны знать, что за жизнь у них была до того, как они исчезли. С этим нам поможет Кафа.

Сюнне взяла слово.

— Мы изучаем все: финансы, пользование телефонами, платными дорогами… Разыскиваем друзей и знакомых членов общины, врагов и товарищей. Расследование ведет полиция Осло. Если потребуется, можно запросить результаты экспертизы из Национальной службы уголовного розыска и СБП. Над делом работают более пятидесяти следователей. Как сказал Фредрик, будет логичным, если вы сосредоточитесь на Аннетте Ветре. Если мы найдем ее, то, скорее всего, найдем и остальную общину.

Обгрызенным ногтем она ткнула в одну из фотографий на столе: лаборатория в Сульру.

— Фредрик считает, что ответ на вопрос, почему на них напали, находится здесь. Зачем им нужна была лаборатория?

Андреас не мешкал с ответом.

— Наркота. Христиане — не христиане. Бьюсь об заклад, наркота.

Андреас строил свою версию, оперируя одним из самых распространенных инструментов полиции — опытом. Хоть раз они находили лабораторию, которую не использовали бы для производства незаконных веществ? Нет. Если все было так, как предполагал Андреас, это стало бы ответом и на другой вопрос. На какие средства жила община? Тридцать взрослых и детей на маленьком хуторе в лесу. Никто из них не работал. Никаких доходов. Недостаточно собирать только красную смородину и сливы. А такой лабораторией они могли полгорода обеспечить наркотиками.

На улице из-за облака показалось солнце, и жалюзи, работавшие от пульта дистанционного управления, вернулись на место, отбрасывая тень на лицо Андреаса.

— Та женщина, политик… — начал он.

— Кари Лисе Ветре.

— Точно, Ветре. Она сказала, что Альфсен стоял во главе секты, а не общины. Теперь я увидел, где он жил, где спал. Картины, которыми он украсил свою спальню. И знаете, что я думаю?

Андреас наклонился вперед и постучал указательным пальцем по столу.

— Я вижу старую свинью, окруженную молодыми мальчиками и девочками, которые холят ее. Может, он педик? Или любил трахать детишек?

Андреас остановил взгляд на Кафе, как будто хотел убедиться, что ее не трясет от его выражений.

— И потом, могли начать с малого. Производить наркоту для себя и своих сексуальных оргий и постепенно раскрутиться.

— Так… — прервала его Сюнне. — Почему на них напали?

— Они занимались бизнесом с нехорошими людьми. «Джамаат-и-Ислами» — не первая исламская организация, финансирующая свою деятельность при помощи наркоторговли. На нити между производителем и дистрибьютором завязался узел, старая вражда выплыла на поверхность, кто-то пришел в бешенство. Они опустошили весь склад и забили всех, кто пытался их остановить. Разве не ты говорила, что этот Камбрани, телохранитель, был осужден за наркоту?

Андреас направил указательный палец на Кафу.

Заблудившаяся в мрачных бетонных стенах здания полиции муха жужжала возле кофейного пятна на столе. Кафа поймала ее и сжала в кулак.

— «Джамаат-и-Ислами» управляют люди с криминальным послужным списком. Я бы не удивилась, если бы они оказались причастны к наркоторговле, — сказала она, помедлив.

У Кафы был такой сосредоточенный вид, будто она пыталась понять, трепыхается ли еще муха.

— Допустим, христианские фундаменалисты и исламская община объединяются для тайной наркоторговли, но между ними разгорается старый кровавый конфликт. Это немного… — уголки ее рта выпрямились, — …притянуто за уши.

Кафа раскрыла ладонь. Муха была мертва. Она взяла ее за крыло, положила на пол и наступила. Фредрик не понял, действительно ли он слышал, или ему только показалось, как хрустнуло ее тельце. Андреас неслышно барабанил пальцами по столу.

— К тому же многие вопросы остаются без ответа, — продолжала Кафа. — Если за всем этим стоят обычные бандиты, почему они сообщают об убийствах? В чем смысл исламской символики? Где остальные члены общины?

Кафа медленно покачала головой, приподняла ногу и стала изучать муху.

— Эмира отличают жестокость и решительность. Но разорвать все отношения по торговле наркотиками…

Она закусила пухлую нижнюю губу так, что та побелела.

— Во всяком случае, это было бы что-то новенькое.

Кафа подрезала крылья версии Андреаса.

## Глава 21


Свежевырытая могила находилась в тени. Вокруг нее стояли пришедшие на похороны. Фредрик узнал всего несколько лиц — пару подруг матери из миссии, священника с узким лицом и серебристой бородой и Беттину.

После того как двадцать лет назад умер его отец, Фредрик остался вдвоем с матерью. Ни братьев, ни сестер, ни одного родственника, достойного упоминания. Элис и внуки ее мало интересовали. Фредрик навещал мать раз в неделю, сначала в квартире на Фрогнере, потом в доме престарелых. Их разговор завершался задолго до того, как заканчивался кофе в маленькой чашке с тонкой ручкой. Пока мать была жива, он никогда не задумывался о том, как мало у них общего, но такова жизнь. К этим визитам он относился как к мытью рук или походу в туалет. Это было необходимостью. Он делал это без радости или печали, но не делать это казалось ему неправильным. Теперь, когда ее не стало, он вдруг понял, что они всегда так жили. В детстве она была не столько родителем, сколько опекуном — справедливая и благожелательная ко всем. Но он понял, что никогда не знал женщину, которая была его матерью. Он не знал, какое у нее любимое блюдо, с кем она ходила в церковь, какие книги читала и читала ли вообще. Так кто эти люди, пришедшие попрощаться? Он понятия не имел, кого она считала своими близкими, а сама она никогда не рассказывала.

Он не будет по ней скучать, но ему будет не хватать поездок в больницу в Стейнеруде268. Пейзажей быстро сменяющих друг друга времен года. Садов и дорог, дуба во дворе и душевнобольной женщины в палате в конце коридора. Когда он в минуту близости рассказал об этом Беттине, она крепко сжала его руку и взволнованно посмотрела на него. Теперь у могилы она еще сильнее сжимала его руку, будто хотела выжать из Фредрика слезы.

Дом приюта с плоской крышей стоял стена к стене с часовней. Мебель пахла корицей и сладковатыми дамскими духами.

За фигурами собравшихся на поминки стариков Фредрик разглядел маленький портрет матери у камина. Он был сделан шесть лет назад — тем летом, когда они поняли, что она больна.

Надо было отказаться от предложения Беттины устроить поминки. Теперь он укоризненно смотрел на нее через кухонный проем. Он никогда не видел ее такой прежде. Темные волосы, обычно распущенные, были собраны серебряной заколкой, на шее висела нитка жемчуга. Простое черное платье, незаметно ушитое в талии, чтобы подчеркнуть линию ягодиц, доходило ей до лодыжек. Татуировка с изображением орла на плече была прикрыта шелковой шалью. Она стояла рядом с пожилой дамой, склонившись над термосами с кофе. Фредрик вздохнул. Новый костюм был слишком тесен в плечах. Воротник хлопчатобумажной рубашки сдавливал шею, затянутый галстук сжимал горло. Беттина посчитала, что этот костюм будет самым подходящим и ему стоит потратиться на него, ведь, как бы там ни было, это похороны его матери.

Беттина была уже немолода, но и не так стара, как он. Залегшие под глазами тени и обаятельные морщинки в уголках век теперь останутся навсегда. Он подумал, не подключить ли телефон к старенькому музыкальному центру. Немного музыки не повредит. Том Уэйтс прекрасно подходит для похорон.

— Фредрик Бейер, я полагаю?

Фредрик удивился, что не узнал его на кладбище. В элегантном темно-синем костюме, стильных очках, с белоснежными зубами, он выделялся среди других стариков. Это был Герхард Мунсен — бывший министр, судовладелец и ветеран партии «Хёйре». Они пожали друг другу руки.

— Это я. Вы знали мою мать?

— Скорее, я был знаком с господином Бейером. Я познакомился с вашими родителями много лет назад. Вы тогда только научились ходить. Ваши родители произвели на меня сильное впечатление.

Фредрик опешил. Закрытый и сдержанный — наверное, так бы он охарактеризовал своего отца. Не тот человек, который производит впечатление. Может быть, он имел в виду его мать? Она была красивой.

— Одно время я много общался с вашим отцом. И по работе, и в жизни. Наши супруги тоже были знакомы. Элизабет, моя жена, очень любила Гунхилль.

Фредрик слабо улыбнулся.

— Элизабет… ваша жена тоже здесь?

— Элизабет, к сожалению, очень больна. Но она очень хотела, чтобы я присутствовал.

Они еще раз обменялись рукопожатием.

— Спасибо, что пришли.

Мунсен не выпускал его ладонь.

— Если я правильно понимаю, вы работаете вместе с моим сыном?

Фредрик вопросительно взглянул на него.

— Себастианом. Себастианом Коссом. Над тем жутким убийством в Маридалене.

Фредрик даже не попытался скрыть изумление.

— Правда? Себастиан Косс — ваш сын? Никогда бы не подумал.

Он неестественно улыбнулся.

— Мы живем в маленькой стране.

Старый судовладелец тихонько вздохнул. В его взгляде читались отстраненность и усталость. Он выпустил руку Фредрика.

— И правда маленькая страна, — повторил он.


— Слушай, Фредрик.

Он открыл глаза. Беттина выпустила изо рта его член и подняла глаза.

— Что это был за старик?

— Старик? Какой?

— Тот, с кем ты разговаривал.

— А, этот. Просто друг моих родителей. И как оказалось, отец моего коллеги, Себастиана Косса.

— Он приятный человек.

— Косс?

— Старик. Он просто милашка.

— А Косс — просто мудак.

Он откинул голову на подголовник. Как же он устал. Он был возбужден и раздосадован. Почему она не может закончить побыстрее? Он посмотрел из окна машины на собаку, игравшую с мячом на другой стороне дороги.

## Глава 22


Служебный автомобиль «Форд-Фокус» на большой скорости мчался среди бескрайних полей. Над озером Маридалсванне лежала серая мгла. По земле стелились облака тумана. Краем глаза Фредрик заметил, что Кафа теребит свой временный пропуск в здание полиции. В машине стояла гробовая тишина, пока он не нарушил молчание.

— Косс. Себастиан. Это написано на вашей двери, — съехидничал Фредрик.

Она робко улыбнулась.

— Думаешь, это его взбесило?

— Могу заверить тебя, что да. Когда тебя ставит на место подчиненный, злоба вырывается наружу из каждой клеточки тела. Он тебя ненавидит.

— Ну и ну.

Фредрик манерно взмахнул рукой и, изображая одно из излюбленных движений Косса, провел пальцами по коротким темным с проседью волосам.

— Он всех ненавидит. Себастиан Косс — кусок дерьма. С какой стороны ни посмотри.

Кафа снова повесила пропуск на шею.

— Прямо как твой напарник, Фигуэрас. Он ведет себя так, как будто я собираюсь разрушить его брак, — холодно сказала она.

В его груди все напряглось. Он попытался собрать все свои силы, но и она тоже могла бы поднапрячься.

— Дело не в тебе, — отрезал он. — А в том, что мы бы тоже не отказались поучаствовать в обсуждении, прежде чем получить новую коллегу.

— А они просто подсунули вам эту дамочку из СБП?

Теперь уже была очередь Кафы ехидничать. Она отчетливо слышала разгоряченный спор следователей.

— Именно. В остальном же Андреасу самому прекрасно удается разрушать свой брак.

— В это несложно поверить.

Примерно через сто метров после въезда в Сульру они увидели то, что искали: синий почтовый ящик, криво висевший на столбе. Они припарковались. В лесу пахло землей и гниющей древесиной. У подножья холма деревья стояли голые, но выше по склону поднимались деревья с зелеными кронами, из-за которых проглядывало небо. В лесу царило безмолвие. Через пару минут ходьбы показался надел земли со стоящим на нем красным двухэтажным деревянным домом. За запачканным окном на пристроенной террасе сидел пожилой мужчина в инвалидном кресле. Когда Фредрик и Кафа подошли к нему, он открыл глаза.

— Вот как, — сказал он скрипучим голосом. — Так значит, вы пришли.

Его пальцы, толстые как сардельки, мирно покоились на коленях, укрытых пледом. Не успел Фредрик спросить, что старик имел в виду, как дверь на веранду отворилась, и к ним вышла сухощавая женщина. Ее седые волосы были так туго затянуты в пучок, что Фредрик не смог понять выражение ее лица.

— У нас гости, Брюньяр? — громко спросила она, положив руку на плечо старику.

Фредрик сдержанно улыбнулся:

— Я полагаю, Брюньяр и Сигне Кварвинген — это вы?

Старик не сдвинулся с места, когда Фредрик протянул ему руку. Вместо него жена подала ему свою узкую костлявую ручонку — холодную, с блестящей, как глянцевая бумага, кожей.

— Меня зовут Фредрик Бейер. Я из полиции. Это моя коллега Кафа Икбаль.

Старуха перевела взгляд с Фредрика на Кафу.

— Мы уже общались с полицией. С молодой женщиной. Белой. Мы рассказали ей все что знаем.

Сигне сложила руки поверх толстой шерстяной юбки.

— Это для нас очень ценно. Но у нас есть еще несколько вопросов о Сульру. Общине, которая здесь находится.

Женщина покачала головой и, тяжело вздохнув, открыла перед ними дверь. В гостиной стоял старый кожаный диван. На стенах висели картины — написанные маслом в пастельных тонах лесные пейзажи: озеро в предрассветных сумерках, хижина у подножья горы с водопадом.

— Мой муж рисовал, пока здоровье не ухудшилось, — сказала женщина, повернув к ним голову. Она шла впереди медленной, но твердой походкой. В узком коридоре, соединявшем гостиную с кухней, лежал шерстяной половик. «Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его и будь мудрым»269. Сигне жестом пригласила их сесть за кухонный стол и взяла из кофеварки пустую колбу. Колба наполнялась, и Фредрик заметил, что у женщины дрожит рука. Сигне извинилась пред гостями.

— Брюньяр, — тихо проворчала она.

Четыре маленьких баночки с кислицей стояли посреди стола с жаропрочной поверхностью. Стены были покрыты белой мешковиной. На одной из них, над кухонным столом, висел календарь из благотворительной организации с фотографиями африканских детей: «Лагерь беженцев в Заире». Возле раковины стояла гора немытой несколько дней посуды. Пахло вареной капустой. Фру270 Кварвинген невыносимо медленно катила инвалидную коляску супруга. Половик сильно замедлял ее движение. Она подвезла мужа к столу, и кофеварка зашипела.

— Брюньяр не очень хорошо слышит, — садясь, пояснила она.

Фредрик повысил голос.

— Как я уже сказал, мы расследуем дело о трагических событиях в Сульру. Я бы хотел расспросить вас о жителях общины.

Сигне наполнила чашки и вопросительно посмотрела на Кафу. Та улыбкой подтвердила, что ни Аллах, ни кто-то другой не будут против, если она позволит себе чашечку кофе. Пожилая женщина положила кусочек сахара в черную как смоль жидкость, поставила ее на фарфоровый поднос и опустила его Брюньяру на колени.

— Какая трагедия! И все эти исчезнувшие. Дети… — медленно произнесла она.

— Они хорошие люди, — сказал Брюньяр. — В основном держались сами по себе, но иногда заглядывали к нам с визитом. Бывает, приносили кусочек пирога. Или булочки.

Голос Сигне стал резче:

— Я искренне надеюсь, что с ними все хорошо. Убийца все еще на свободе? — спросила Сигне.

Фредрик ответил слабым кивком головы.

— Да, к сожалению. Убийца или убийцы. Мы не знаем, кто напал на хутор. Полиция задействовала большие ресурсы, чтобы раскрыть дело. Но это займет время.

Сигне тяжело вздохнула.

Фредрик перевел взгляд с Брюньяра на Сигне Кварвинген. Щелчок обогревателя под столом сообщил, что тот выключился. Или, наоборот, включился? Как и в домах других стариков, у которых Фредрик бывал за свою жизнь, температура в этом доме критически приближалась к температуре тела. Способность фру Кварвинген ходить в застегнутом на все пуговицы вязаном жакете на секунду показалась ему самой большой тайной, с которой они столкнулись. Но эту тайну, вероятно, можно было постичь. О его же тайне — охоте за исчезнувшей сектой — супруги знали мало. Они не представляли, где может находиться община, они никогда не разделяли их религиозных взглядов, ничто их не связывало, кроме случайных редких встреч в окрестностях.

— Вам не показалось, что они были с кем-то в конфликте?

Сигне мягко улыбнулась им, положив в кофе еще один кусочек сахара.

— По радио говорили, что община такая радикальная, — задумчиво проговорила она и вздохнула. — Но это не так. Это заботливая, добрая молодежь. И дети. Так ужасно, что пропали дети.

— Они не были столь радикальны?

Фредрик нагнулся вперед.

— О, нет, — ответил Брюньяр. — Они хорошие люди.


Сигне проводила полицейских к выходу. Старик остался сидеть на кухне. В коридоре Фредрик увидел что-то, что заставило его остановиться. На стене висела фотография. Аэрофотоснимок дома супругов.

— Знаешь, — сказал он, повернувшись к Кафе. — Глаза видят только то, что хотят увидеть.

Она непонимающе покачала головой.

Он показал на фотографию. Не на дом Кварвингенов, а на хутор с маленьким амбаром и домом, находившимся чуть ниже в долине. Это был хутор Сульру. В саду возвышался подъемный кран. Вокруг стояли экскаваторы.

— Этот снимок висит и в Сульру. Я видел его там, в первую ночь, только не понял, что это означает.

Он повернулся к Сигне.

— Когда была сделана эта фотография?

Пожилая женщина, прищурившись, наклонилась вперед.

— Ну… должно быть, во время перестройки здания? Лет восемь — десять назад, вроде того.

Фредрик подмигнул Кафе и щелкнул пальцем по стеклу подъемного крана, на стреле которого висел длинный белый баннер. «Акционерное общество «Монтажная компания Осло».

— Это они строили подвал, — констатировал он с довольным видом.

## Глава 23


Полицейские, охранявшие Сульру, выдали Фредрику и Кафе ключи. Они прошли в амбар, в лабораторию, а затем комната за комнатой обошли дом. Кафа долго неподвижно стояла у окна в спальне Бьёрна Альфсена — младшего, всматриваясь сквозь серую изморось вдаль: там, на другом конце долины, виднелся крестьянский хутор. Окно было приоткрыто, и в комнату проникал обжигающе холодный воздух.

— Я ценю, что ты тратишь на меня столько времени, — сказала Кафа, когда они стояли на лужайке и Фредрик описывал ей картину кровавой расправы.

Он посмотрел на Кафу. Она благоразумно отказалась от серого костюма. Вместо этого она надела короткий вязаный свитер и облегающие темно-синие джинсы, которые заправила в черные сапоги.

— Я здесь не из-за тебя, — ответил он, не сразу осознав, как грубо это прозвучало. — Я хочу сказать… Мне самому хочется в этом разобраться.

Он попытался улыбнуться.

— Первые часы на месте преступления всегда такие напряженные. Очень много впечатлений.

Он присел на корточки, опустив руки в мокрую траву. В колене неприятно хрустнуло.

— Мне нравится покой, который наступает, когда убирают тела и улики. Это как рассматривать отретушированную фотографию. Проступает все прежнее и, казалось бы, малозначимое. Таким это место было до того, как стало местом преступления. Только без людей, разумеется.

Поднимаясь на ноги, он сдержался, чтобы не застонать от боли, и отряхнул руки.

— Как поэтично, — сказала Кафа.

Он не совсем понял смысл этой иронии.

— Спасибо. Это часть старомодной профессии полицейского. Не рассказывай своему боссу, что я тебе это сказал.

Кафа фыркнула.

— Самиру? Этой свинье?

Похоже, на сердце у нее накипело, но она лишь загадочно улыбнулась. Затем, прикусив нижнюю губу, она отошла на пару шагов назад.

— Двое из пропавших мужчин — братья, — задумчиво произнесла она. — Фритьоф и Пауль Эспен Хенни. Только представь себе: сейчас их родители сидят и понятия не имеют о произошедшем.

Она откашлялась, и ее голос стал тверже.

— У преступника должен был быть пост наблюдения где-то поблизости, — решительно сказала она. — Кто-то должен был следить за тем, когда жители общины отправляются спать, когда просыпаются, кто на месте. У нападавшего была цель, и за этой целью ему нужно было наблюдать.

Кафа почесала в затылке.

— И… мне кажется, я знаю, где находился этот наблюдательный пост.

Не говоря ни слова, она развернулась и быстро промаршировала в сторону дома.

Фредрик запыхался, когда догнал Кафу в спальне пастора Альфсена. Он следил за ее взглядом, устремленным в долину.

— Вот черт, — выпалила она. — Там пожар!

Густой черный дым валил из стоявшего на другом конце долины амбара.

## Глава 24


Оттар Скарен считал, что у него было два варианта. Дождаться влажного и безветренного дня, поджечь эту хибару, вызвать пожарных и соврать. Или сделать так, как поступил бы его отец. Как, по мнению отца, должен был сделать сын. Разобрать эту фигню. Доску за доской. Использовать то, что можно, и выбросить все остальное. Как будто ему больше нечем заняться, как разбирать ветхие амбары. Он думал об этом в прошлом году, и в позапрошлом. Как поступить: как проще или как правильнее? Был еще и третий путь. Сделать, как отец: оставить эту развалюху в покое. Переложить проблему на кого-то другого. Старый козел знал, как поступить.

Такие мысли одолевали фермера, когда на опушке леса, на вершине холма, показался амбар. Скарен возвращался из конюшни, где проверял, все ли в порядке с кобылами, которых привезли из города. Но почему бы не сделать сегодняшний день особенным?

Оттар Скарен съехал на обочину гравиевой дороги, облокотился на руль и прищурился. Вот дерьмо. Он посмотрел на облезлую хибару. Бывало, что и туда вламывались. Однажды ему пришлось везти двух девчонок-подростков домой в город. В апреле они отправились в поход с палаткой в юбках и курточках, напились в стельку яблочного сидра и забрели в его амбар. Он помнил их посиневшие от холода ноги и трусы в красную крапинку.

Оттар Скарен был ростом два метра три сантиметра без обуви и весил сто сорок пять килограммов. Он прошел вразвалку по заросшей тропинке от главного дома к старому амбару. Оттар, вздохнув и выругавшись, затянул потуже ремень, чтобы с него не свалились бесформенные джинсы, когда он шел через березовую рощу. Переходя лужайку возле амбара, он нащупал в кармане связку ключей, но в этом не было нужды. Только он собрался отпереть дверь рядом с амбарной лестницей, как она отворилась. Закрыв ее за собой, он заметил, что она опять начала скрипеть. Какие странные эти старые двери. Осенью прошлого года он смазал петли и спилил влажную вспухшую древесину, чтобы дверь заходила в дверную коробку, а теперь она опять была полуоткрыта. Может, тут побывал кто-то из полиции и не запер ее, когда пошел дождь?

После того как чокнутый исламский террорист с автоматом навел на всех ужас на другом конце долины, тут повсюду мельтешили копы. Но он ничего не слышал и ничего не видел. Ничто другое, кроме себя, не интересовало Оттара Скарена. Он ничего не знал ни про какую секту и попросил их убраться к чертовой матери.

Пока он поднимался по лестнице, идущей от маленькой мастерской на второй этаж, и пролезал через люк на потолке, у него заболели ноги. Оказавшись наверху, он сделал два шага вперед. Звуки шагов тонули в гнилой соломе. Фермер подождал, пока глаза не привыкнут к темноте. Помещение освещали только редкие лучи света, проникавшие сквозь щели в крыше.

С дырявого потолка капала дождевая вода, и на шершавом полу появлялись блестящие вонючие лужицы. Капли ударялись о поверхность старых машин, столов с инструментами и ведер с краской. Их всплески, клокотание, барабанная дробь создавали какофонию. Запах химикатов и масла смешивался с запахом подвала. Оттар подумал, что надо включить свет, и потопал к несгораемому шкафу с предохранителями у стены. Остановившись у шкафа, он вздрогнул. Очень странно.

Торчавший в замке ключ дергался. Значит, колесо счетчика вращалось с внутренней стороны. Колесо счетчика, которое он сам остановил прошлой осенью, когда менял предохранители. Беспокойство Оттара росло. Нужно осмотреть другую часть амбара. Над его головой раздались какие-то звуки, что привело его в замешательство. Внезапно он почувствовал, что не один в комнате.

Оттар ударил кулаком по выключателю рядом с несгораемым шкафом. Должен был включиться свет, ведь электричество было подключено, но он не включился. Оттар услышал только частое потрескивание тока. Он повернулся всем своим большим телом, лихорадочно огляделся по сторонам, и его ослепил град искр, посыпавшийся над головой из патрона лампочки. Оттар посмотрел вверх. Лампочка разбилась, а вокруг старого керамического патрона обмоталась стальная проволока. Короткое замыкание. В шкафу что-то ударило, и предохранитель задымился. Поток искр прекратился, и от дымящегося куска провода повсюду стал распространяться запах электрической проводки и жженой резины.

Что за чертовщина! Он поспешил наружу. Надо только поднять засов на двойных дверях, и он окажется на амбарном помосте. Тут он не останется ни за какие коврижки. Когда он пробирался между кузовами машин, мимо него скользили тени. Падавшие с потолка редкие лучи света преломлялись в окнах машин, металлических коробках, зеркале над раковиной. Вот он уже близко. Обхватил засов, потянул, напрягся изо всех сил, так что мышцы вздулись при попытке поднять этот чертов засов…

Но он не сдвинулся с места ни на миллиметр. Когда он отпустил его, то понял, в чем дело. Громыхнула тракторная цепь противоскольжения. Она должна была висеть на стене у двери в амбар, но почему-то была намотана на засов и его крепления. Он оказался заперт, и теперь был только один выход — люк в полу, через который он сюда пришел. Ощущение, что он не один, все больше усиливалось. Ничего удивительного. Ведь он и был не один.

Когда он повернулся к двери, перед ним стоял человек — в темной одежде с капюшоном, высокий и крепкий. Оттар лишь мельком смог разглядеть застывшую на его лице усмешку.

Он не видел ножа, но понял, что ему пришел конец. Холодная твердая сталь скользнула в брюхо Оттара, прямо над лобковой костью, и, совершив неистовый рывок, лезвие метнулось вверх, вспарывая живот, разрывая кишки и главные артерии на пути к огромному сердцу великана.

Боли не было. Сначала Оттар почувствовал холод, потом тепло, затем стало мокро, и он провалился в пустоту.

## Глава 25


Когда пришли Фредрик с Кафой, пламя уже потухло — то ли из-за измороси, то ли из-за сырых прогнивших стен. Как бы то ни было, большая часть амбара уцелела.

Через два часа разобрали обрушившуюся крышу, и стали видны обгоревшие корпуса машин. Фредрик наклонился над кузовом старого «Пассата», и в нос ему ударили едкие пары лака. Сквозь разбитое лобовое стекло на переднем сиденье он увидел труп. От здоровенного обгоревшего дочерна тела воняло, как от свиньи, которую окунули в бензин и забыли на гриле. Плоть была вспорота от живота до груди. В кишках еще булькало.

— Несчастный случай исключается. И насчет самоубийства я тоже сомневаюсь, — сказал стоявший с другой стороны машины судмедэксперт. Им оказался все тот же шутник из Сульру, одетый в белое.

— Его и эту развалюху облили бензином. Да, надо все изучить и проанализировать с лупой размером с отверстие в заднице чихуа-хуа, прежде чем что-то утверждать, но я вполне уверен, что кто-то зарезал этого толстяка, затем полил машину каким-то горючим, поджег и смылся, — сказал он, облизывая губы. — Придется поковыряться в теле, чтобы установить его личность.

Фредрик оглянулся. Семь или восемь полицейских вместе с Кафой прочесывали уцелевшую часть амбара. После пожара в помещении все еще стоял жар, и Кафа сняла свитер, оставшись в белой облегающей футболке с влажными от пота подмышками.

— По словам соседей, на этом хуторе живет только один фермер. Он огромный, как медведь, так что, надо полагать, это он и есть, — сказал Фредрик. — Скарен, — продолжил он. — Его звали Оттар Скарен.

От запаха и вида трупа с распоротым животом тошнило, и Фредрик отошел в сторону. Кафа стояла у кучи кровельной дранки, изучая стены амбара.

— Нашла что-нибудь?

Она пожала плечами.

— Там наверху есть небольшая площадка с открытым окошком, выходящим на Сульру. Думаю, это и есть наблюдательный пункт.

На высоте в половину человеческого роста над ними находилось окно размером метр на метр. Напротив окна вдалеке виднелся покрытый деревьями склон. Поднимавшаяся на второй этаж крутая лестница трещала под весом Фредрика.

Кафа оказалась права. Это место действительно служило пунктом наблюдения. Фредрик сразу это понял. Свисавший с потолка старый провод был перерезан. Новый белоснежного цвета кабель был подсоединен к оголенному медному проводку, а другая часть перерезанного кабеля вела к мощному удлинителю, лежавшему на открытом подоконнике. Рядом с ней на пыльной поверхности остались следы штатива — какие обычно используются для установки подзорной трубы или фотокамеры.

Посмотрев в окошко, он увидел находившийся в километе отсюда деревянный дом, лужайку и амбар на хуторе Сульру. Так, значит, вот откуда велось наблюдение. Фредрик хотел позвать Кафу, но его опередил торжествующий клич.

— Фредрик! Фредрик! Посмотри!

Прямо под ним в куче дранки и гравия на коленях стояла Кафа.

— Вот зачем вернулся убийца. Вот что он искал!

В тусклом свете Фредрик не разглядел, что было в руках у Кафы.

— Она лежала здесь, в куче гравия, — прокричала она. — Какая-то сумка. В ней телефон и карта!

## Глава 26


Полицейские бежали в укрытие за контейнер, стоявший перед массивными дверями ангара. Шуршание их непромокаемых штанов напоминало стрекотание кузнечика. Под подошвами военных сапог перекатывался гравий.

Фредрик следил за происходящим сквозь закопченные окна белого фургона. Рядом с ним на расшатанном стуле сидел Себастиан Косс. Помощник комиссара полиции прошептал в микрофон:

— Начинайте.

Полицейские подняли оружие и двинулись. Из рации было слышно тихое напряженное дыхание, которое прерывалось только короткими едва слышными сообщениями.

— Чисто.

— Чисто.

Фредрик взял карту и принялся изучать ее. Тонкое красное кольцо прямо посередине между районами Кампен и Валле Хувин на востоке столицы было едва различимо. Несомненно, на карте, которую они нашли в амбаре, был обозначен старый промышленный ангар в Эншё. Бесспорно.

— Чисто!

В фургоне было жарко и душно. Двери и окна — закрыты. Никто не должен был знать, что они здесь засели.

— Чисто!

Лоб Фредрика покрылся испариной. Фредрик облизал губу и почувствовал выступившие на усах крошечные капельки пота. Пахло кожаной обувью и человеческой плотью. Фредрик нагнулся вперед и встретился взглядом с Кафой. Она неуверенно покачала головой. Прошло еще полминуты.

— Чисто!

Из рации раздался уверенный голос.

— Помощник комиссара полиции Косс. Ангар чист. Здесь пусто.

Косс медленно поднялся со стула, запустил пальцы в вспотевшие светлые волосы и, согнувшись, прошел к задним дверям фургона.

— Черт, — изрек он, распахнув двери.

Из кирпичного ангара длиной в шестьдесят метров маленькими группами выходили вооруженные полицейские. На обоих концах конька крыши возвышалось по узенькой круглой башне, а на бетоне над воротами был нанесен год постройки: 1923. Стальные двери были рассчитаны на то, чтобы в них мог заехать поезд. Старые железнодорожные рельсы почти утопали в асфальте.

— Ангаром давно не пользовались. Тут никого нет, — доложил Коссу один из полицейских, приподнимая забрало шлема и вытирая пот.

Жестом Фредрик позвал Кафу. В полумраке ангара воздух был влажным и холодным. Звуки снаружи быстро стихли. Железнодорожное полотно тянулось через весь ангар, а на полу тонким слоем лежали опилки. С потолка неподвижно свисали цепи толщиной с лодыжку. Со стальных балок под крышей доносился птичий щебет.

Молча они прошагали весь ангар, осматривая стены и потолок. Ничего. В конце ангара была бетонная стена. Три двери в ней тараном выбила группа захвата. Две из них вели в маленькие боковые комнаты. По стоявшим в них письменным столам и архивным шкафам можно было догадаться, что когда-то здесь были кабинеты. Средняя дверь была больше и, очевидно, полицейским пришлось хорошо постараться, чтобы выбить ее. Комната была размером примерно десять на десять метров, а ее верхняя часть под потолком переходила в башню. Здесь было темнее, чем в остальной части ангара. Все окна, кроме маленького окошка в башне, были заколочены, как и овальное окно в стене. Вдоль боковых стен стояли пустые деревянные стеллажи, и только на одной из полок лежал сложенный в несколько слоев войлок. На секунду Фредрик с Кафой остановились, еще раз окинув взглядом помещение. Фредрик покачал головой.

— Чисто! — передразнил он полицейских и удрученно вздохнул. — Пусть посмотрят криминалисты. Но тут ничего нет.

Кафа не ответила. Вместо этого она закинула голову и сделала глубокий вдох.

— Погоди, — сказала она, села на корточки и потрогала опилки на полу. — Ты ничего не чувствуешь? Фредрик тоже глубоко вдохнул и ничего не почувствовал.

— Здесь более влажно, чем в ангаре. Потрогай, — сказала она, протягивая ему ладонь с опилками.

Опилки в ее ладони были не такие сухие, как в остальном помещении, — липкие и сырые. Войлочная ткань на полках тоже была влажной. Должно быть, ткань до недавнего времени пролежала на полу, что не позволило влаге испариться. Кафа повернулась к Фредрику спиной и, уперев руки в бока, подняла взгляд на потолок, на башню.

— Закрой дверь, — попросила она.

Когда Фредрик закрывал покореженную стальную дверь, она заскрипела, и стало темно. Только загадочный луч света проникал через окно в башне, и пылинки плавно кружились в воздухе, как искрящиеся снежинки. Луч падал на лицо Кафы и освещал его, словно на портрете Рембрандта. Ее профиль, изгиб спины и грудь были как будто очерчены белым контуром на черном фоне.

— Кибла, — пробормотала она.

— Что-что?

— Думаю, это кибла, — повторила она, доставая телефон.

Фредрик непонимающе уставился на Кафу.

— Не понял.

Она объяснила, набирая сообщение.

— Кибла — это направление в котором поворачиваются мусульмане во время молитвы. То есть, в сторону Мекки. Думаю, единственное незаколоченное окно ориентировано на Мекку.

Спустя мгновение она посмотрела на него, улыбнувшись.

— И я права. Это кибла.

— Как ты узнала?

— Это приложение, — сказала она, показав на телефоне, — в любое время показывает мне, в каком направлении находится Мекка.

Кафа подмигнула Фредрику.

— Войлок только недавно убрали с пола. Кто-то побывал здесь, в укрытии. И они поворачивались к Мекке во время молитвы.

— Эмир и Камбрани, — констатировал Фредрик.

Кафа задумчиво кивнула.

— Вопрос только в том, сбежали ли они, когда мы пришли. Если они не знают, что мы тут были, они могут вернуться, — сказала она, застегивая куртку. В ангаре было сыро и зябко. Кафа покачала головой.

— Ну, нет, — сказала она. — Они знают, что мы тут были. Они не такие неосторожные. Но они все равно вернутся.

— Правда?

— На ткани куча следов. Частицы кожи, волосы… Она все еще лежит здесь только потому, что они убегали впопыхах. Те, кто здесь прячутся, надеются, что мы не поймем, что этой комнатой пользовались. Они придут, чтобы избавиться от улик.

— Ты, наверное, и точное время знаешь? — насмешливо спросил Фредрик.

Она посмотрела на него без тени иронии во взгляде.

— Вероятно, когда стемнеет.

Кафа уселась в углу за дверью. Оттуда ее было почти не видно.

— Полагаю, ты права, — вздохнул он.

— Попрошу Косса позаботиться о том, чтобы все выглядело так, как будто мы уехали.

## Глава 27


Он не был уверен. Фредрик упирался спиной в неровню кирпичную стену. Ноги ломило, в колене пульсировала боль, а по всему позвоночнику ныло. Свет из окна в башне, мерцая, затухал, солнце уже садилось. Попытки читать Чарльза Уилфорда271 — книгу в ридере, который носил во внутреннем кармане кожаной куртки, — только усилили нарастающую головную боль. Так хотелось помочиться, что он уже подумывал сделать это в штаны. А она? У нее что, нет физиологических потребностей? Кафа сидела в той же позе, в которой прислонилась к стене четыре часа назад.

Но она тоже подняла голову наверх. Там никого не было. Еле слышное царапанье по стеклу за ставнями, закрывавшими окно на торцевой стене. Никаких сомнений. Было похоже, что из оконной рамы вынули что-то большое и тяжелое. Тишина. Фредрик считал. Пятнадцать секунд. Тридцать. Ему показалось, что он уловил какое-то движение в щелях между досками. С подоконника по кирпичной стене посыпались мелкие камни. Последовал мощный удар. Нижняя доска заходила, и тут ее резко рвануло и отбросило. За ней отлетели еще две доски. Образовавшееся отверстие уже достигало не менее полуметра, и тут они увидели человека.

В вечернем свете Фредрик различил широкоплечую фигуру с толстой шеей. Крепко ухватившись за подоконник, человек подтянулся на руках. Сначала в окне показалась верхняя часть его тела, затем ноги. На мгновенье он присел на подоконник, а с него ловко приземлился на опилки. Фредрик напрягся. Сидя неподвижно, они с Кафой оставались незаметными, но, если бы человек зажег фонарь или даже зажигалку, он бы их увидел.

Никакого света. Вместо этого мощная фигура двинулась к полке, находившейся на расстоянии вытянутой руки от Фредрика. Казалось, их гость хорошо знал комнату. Фредрик почувствовал исходивший от него запах пота и мяса со специями. Взломщик небрежно поднял с полки кусок войлока. Фредрик приготовился. Как только громила повернется к нему спиной, поднимет руки, чтобы выкинуть в окно кусок войлока, Фредрик накинется на него и попытается уронить, подкатившись ему под ноги. И тогда уже будет неважно, сколько весит эта сволочь. Он заломит ему руку за спину, хорошенько сожмет два его пальца и будет тянуть, пока тот не заорет от хруста в плече.

Но мужчина не направился к окну. Вместо этого он остановился, положил перед собой свернутую ткань, сел на корточки, и развернул ее. Внутри лежал коврик. Он раскрутил его, отряхнул, снял обувь и опустился на колени, оказавшись спиной к Фредрику и лицом к окошку в башне. Тихо бормоча, мужчина наклонился вперед, коснулся лбом пола, затем снова сел и еще раз повторил эти действия.

Стоило ли нападать во время молитвы? Это казалось Фредрику неправильным. Перед его глазами возникла картина убийства пастора Альфсена, который был застрелен, стоя на коленях со сложенными в молитве руками. Case closed272. Фредрик оперся кулаками о бетонный пол и постарался подняться как можно более бесшумно, едва заметно перенося вес на ноги. Он постепенно менял положение своего тела, и этот подъем причинял ему боль. Ноги ломило от напряжения, от боли в колене у него посыпались искры из глаз, но все-таки он поднялся. Слегка оттолкнувшись от стены, он встал на ноги.

В темноте кажется, что ты один. Об этом тебе говорят твои глаза, но ты знаешь, что это не так.

Прежде чем Фредрик успел сделать первый шаг, мужчина резко обернулся, посмотрел ему прямо в глаза и бросился на него, как дикий кот. В его руке что-то блеснуло: изогнутый кинжал, огромный, как хлебный нож. Разрезая воздух, он едва не задел Фредрика. Тот едва успел беспомощно отпрыгнуть. Здоровяк уже стоял на ногах, пока Фредрик пытался удержать равновесие. За густой подстриженной бородой нападавшего мелькнул оскал белых зубов. Взгляд противника источал ненависть.

Кинжал снова просвистел совсем рядом. Фредрик отскочил на шаг назад. Из-за широких светлых брюк и длинной до колен верхней одежды, напоминавшей тунику, нападавший явно проигрывал в подвижности, Но это не играло никакой роли. Еще один выпад — и Фредрик уперся спиной в стену. Для маневров больше не было места.

— Стоять! Полиция. Сдавайтесь.

В пустой комнате раздался голос Кафы. Человек обернулся в замешательстве, застыл на мгновение, потом развернулся к полицейским, чтобы видеть их обоих. Кафа стояла посреди комнаты в полоске света из башенного окна.

— Это мое последнее предупреждение. Сдавайтесь.

Неуверенная усмешка заиграла на губах мужчины. Как будто он хотел что-то сказать, но не успел. Фредрик, не мешкая, изо всех сил ударил его в пах. Ботинок полицейского пропорол ткань штанов, и послышался треск рвущегося хлопка. Фредрик увидел, как глаза мужчины вспыхнули бледно-желтым, и затем его тело от удара инстинктивно согнулось пополам. Сцепив руки, Фредрик ударил его по затылку.

Мухаммад Камбрани рухнул на пол, издав глухой вздох. Фредрик выпустил струю в штаны. Твою мать, как же хорошо.

## Глава 28


Стояла полночь, когда Фредрик припарковался в полицейском гараже рядом с «Мерседесом» SLS AMG Себастиана Косса. Он не мог не восхищаться этим хищником в броне. Широкие, приятно пахнущие резиной колеса. Двери — как крылья чайки, корпус так плотно прижат к задней оси, что это создание будто вот-вот встанет на дыбы. Образец инженерных достижений. Фредрик с удовлетворением отметил брызги грязи на алюминиевом кузове.

Сдав ключи от служебного «Форда», он зашагал под дождем к станции метро «Грёнланн». Проверил телефон, на котором оказалось несколько неотвеченных вызовов с одного и того же номера. Фредрик перезвонил.

— Привет, Фредрик, — раздался высокий мужской голос в трубке.

— Ты звонил?

— Ну конечно звонил. Ты ведь понимаешь, зачем. У тебя есть время поболтать?

— Да. Есть. Сейчас? — спросил Фредрик.

— Да… Давай сейчас. Я собирался ложиться, но… Через двадцать минут? Встретимся там же? — Увидимся. Передай привет Турид.

Ничем не примечательное место. Самая маленькая и прокуренная забегаловка в западной части улицы Бокстадсвейен, где все еще можно выпить два пива по 0,5 за сотню крон. Последний раз ее красили еще задолго до принятия закона о запрете курения. Пропахшие табаком лилово-красные стены, смотрящий исподлобья парень за стойкой и остальные клиенты — все способствовало тому, чтобы случайные посетители заглядывали сюда как можно реже.

Паб находился всего в паре шагов от дома Фредрика, рядом с квартирой Йоргена Мустю и его жены Турид, поэтому они могли встретиться на полпути. Это обстоятельство Фредрик считал удобным для встречи с журналистами.

Давно они не виделись — товарищи со студенческих времен. Лучшие друзья, приятели, знакомые и снова друзья. Фредрик помнил его таким, каким он был в их первую встречу. Крепкий и жилистый от работы на домашней ферме. Восемнадцать лет работы за столом на канале TV2 не прошли для Йоргена бесследно. Его талия стала шире плеч, а кожа — дряблой и обвисшей. Только рыжие кудри и улыбка не изменились. Следователь допил бокал пива, когда в бар вошел его товарищ. Йорген снял с переносицы круглые очки и смахнул капли воды с фланелевой рубашки.

— Рад тебя видеть, — сказал Йорген.

Они обнялись по-приятельски. Пока Йорген стягивал с себя ветровку, ему под нос поставили мюнхенское темное пиво.

— Мать вашу за ногу, ну и дерьмовое лето!

Когда он опустился на стул, Фредрик спросил:

— Ну, так как тебе в кресле главы политического отдела?

— Да ты знаешь… По-крайней мере, это не похоже на работу репортера. Ответственнее и больше обязанностей, но и зарплата, и рабочее время лучше. Турид считает, что это самый правильный выбор, который я сделал с тех пор, как мы поженились… А ведь прошло уже много лет…

Они улыбнулись друг другу, и Йорген опять посерьезнел.

— После того как Турид заболела… удобно иметь фиксированное рабочее время. Но сегодня мы поговорим о твоей работе, Фредрик.

Йорген Мустю наклонился к нему.

— Это ведь совершенно безумная история.

Он тряхнул головой, так что с волос слетели капли дождя, а затем продолжил.

— Бойня членов общины, пропавшая секта, мусульманские террористы, сексапильные дочки политиков… Черт возьми, да ты видел фотки в «Дагбладе»273? Эта Аннетте Ветре — горячая штучка.

Заметив, что Фредрик не в восторге от деталей дела, представленных в СМИ, Йорген понизил голос.

— Я хотел бы знать твое мнение обо всем этом.

Фредрик задумчиво посмотрел на своего старого друга. Следователь знал, что ему можно доверять. В качестве своеобразного жеста открытости он снял с носа очки и положил на стол перед собой.

— Давай я сначала расскажу о деле, а потом отвечу на вопросы?

— Отлично, — сказал Йорген, забарабанив пальцами по столу.

Фредрик начал рассказ о казалось бы не относящемся к делу исчезновении Аннетте Ветре и о том, как все закрутилось после звонка Сюнне Йоргенсен, — беспорядке на месте преступления, исчезнувшей общине, комнате Альфсена и расстрелянных жертвах.

— Я тебе не говорил об этом. Хорошо? — сказал он вполголоса.

Йорген утвердительно подмигнул и перестал стучать по столу.

— Есть кое-что чертовски странное в освещении СМИ этого дела. Все, что я рассказал сейчас, уже известно. У вас, очевидно, есть источник, который хорошо знаком с делом. Но…

Фредрик почесал щетинистый подбородок.

— …ваш источник избирателен в информации.

Всем своим видом Йорген будто хотел сказать: «Рассказывай еще». Фредрик полагал, что его друг отрабатывал это в высшей школе журналистики, так как наблюдал его уже не раз.

— У дома в Сульру есть подвал. Тайный подвал, состоящий из лаборатории и наблюдательного пункта. Оттуда «Свет Господень» управлял множеством камер, при помощи которых велось наблюдение за хутором. Внутри и снаружи.

— Лаборатория? Но для чего?

Фредрик перебил его.

— Мы не знаем. Но там что-то происходило. Что-то очень секретное, не для посторонних глаз. Когда мы пришли, подвал был вычищен до состояния стерильности.

Фредрик посмотрел на товарища.

— Почему ваш источник не сообщил об этой тайной лаборатории?

Йорген Мустю недоверчиво взглянул на Фредрика.

— Да, почему? Это очень надежный источник, — ответил он.

По выражению лица Йоргена Фредрик понял, что тот действительно не знал ответа.

Фредрик наклонился так сильно вперед, что из-под него чуть не выскользнул стул.

— Думаю, вас используют, — сказал он.

Морщина на лбу журналиста стала еще заметнее.

— Так. И зачем?

— Затем, что кто-то решил представить эту трагедию как религиозную месть. Чтобы мы подумали, что за всем этим стоят исламистские фундаменталисты. Может быть, так и есть. Но это дело сложнее, чем кажется. В этом я уверен.

Фредрик секунду помедлил, а затем продолжил.

— В том подвале что-то происходило.

Йорген закатил глаза.

— Так ты считаешь, что пресса позволяет себя использовать? В качестве полезных идиотов? Эта песня стара как мир.

— Это твои слова. За этим стоят профессионалы, понимающие, как устроено общество, и они знают, на какие кнопки надо нажимать.

Он взглянул на пустой бокал Йоргена.

— Еще по пиву?

— Да, черт возьми, — недовольно проворчал журналист.

Когда Фредрик вернулся, Йорген выглядел очень задумчивым.

— А что насчет эмира? Мухаммеда Халеда Умара, которого вы ищете? И его телохранителя, Камбрани? Ведь единственные, кого разыскивают по этому делу, это исламские фундаменталисты?

Фредрик даже не попытался солгать.

— Мы не хотели, чтобы о них стало известно.

— Так значит, есть хорошие источники, — весело отозвался Йорген.

— Про эмира я ничего не могу сказать. Так как мы хотим с ним пообщаться, он в розыске. А Камбрани лежит в Уллеволе. С отеком яиц, судя по тому, что я слышал.

Фредрик наклонил голову к Йоргену.

— Если вы знали про эмира и Камбрани, почему не написали об этом?

— Этого я не могу сказать.

— Ага, — ответил Фредрик. — Спорю на два пива, что прямо сейчас команда операторов стоит перед обезьянником в Грёнланне. Вы пообещали ничего не печатать, пока эмира не арестуют? Так ведь?

Йорген ухмыльнулся и закатил глаза.

— Посмотрим.

Он вышел покурить. Фредрик наблюдал за ним через грязное окно, пока тот стоял под красным навесом, прячась от дождя. Полицейский надел куртку и вышел вслед за товарищем. Они стояли бок о бок, как Лорел и Харди274.

— Мне нужно знать, кто ваш источник, — сказал Фредрик.

Йорген глубоко затянулся и на выдохе ответил.

— Ни за что, Фредрик.

Его голос посерьезнел.

— Это святое. Ты знаешь.

— Ты понимаешь, что источник вас использует?

Йорген издал какие-то чавкающие звуки и косо посмотрел на друга.

— Ни за что, — повторил он, — Меня этим не проймешь. Ты приоткрыл пару дверей, и мы будем иметь это в виду. Но, твою мать, я не раскрою наш источник. Пока что у меня нет ничего, кроме твоих слов.

— Ты боишься признаться в том, что тебя использовали? — попытался Фредрик еще раз.

Йорген фыркнул.

— У всех источников есть свой интерес. И эта информация пришла с неожиданной стороны. Я могу сказать только это. Но большего ты не получишь.

Он стряхнул пепел.

— Но ведь информацию вбросил какой-то политик, из самых верхов?

Йорген ухмыльнулся.

— Тебе придется отступить, я больше ничего не скажу. А почему ты так думаешь?

— Я не думаю. Я знаю, — твердо ответил Фредрик, повернувшись к нему. — Ты слишком хорошо изучил это дело для человека, который всего лишь получил директиву от начальства. Очевидно, что ты ведешь его. А это значит, что ты или кто-то другой в твоем отделе имеет непосредственный контакт с источником. И, как мне изестно, ты занимаешься политикой, а не преступлениями.

Заходя обратно в паб, Фредрик резко остановился. Он задумчиво посмотрел на припаркованные машины на темной улице. Он заметил какое-то движение. Огни машины? Или ему показалось? Он проследовал за своим товарищем внутрь.

## Глава 29


В лезвии опасной бритвы отражалась луна. Изумленный и зачарованный ею, он на секунду замер, затем медленно повернул рукоятку, пока не увидел свое отражение. Его взгляд был мрачным и ничего не выражавшим.

Опасная бритва медленно скользила по поверхности белого, как лед, черепа. Зачерпнув воды из небольшой плошки, он стал бриться. Провел лезвием вдоль виска к тому месту, где должно быть ухо, по неровной, зарубцевавшейся коже, через которую, как сквозь тонкую пленку, проступали хрящи. Мужчина повернул голову, и мышцы шеи натянулись так, что он почти ощутил боль. Он посмотрел на бритву, потом на руку. Вода затекала в слуховой проход. Только удалив все волосы на теле, он отложил бритву и выплеснул воду. Сев на корточки, он открыл банку и указательным и средним пальцами стал втирать молочно-белую массу в кожу. Вещество должно было медленно впитаться в верхние слои кожи и сделать его невидимым.

Закончив, он поднялся, выпрямил широкую мощную спину, как орел, расправляющий крылья во время полета, и, проведя руками по гладко выбритой коже, оценил результат.

Если бы кто-нибудь в лесу наткнулся на него на гравиевой дороге, то обратил бы внимание на его обнаженное накачанное тело, крепкие ноги, лоснящуюся, как растаявший парафин, кожу, играющие под ней мускулы, идеальной формы голову без ушей, напоминавшую жемчужину. Но если бы мужчина обернулся, то человек бы отпрянул назад, не веря своим глазам и с ужасом понимая, что ему пришел конец.

## Глава 30


— Ты давно знаешь Фредрика? — вполголоса спросила Кафа.

Андреас Фигуэрас холодно посмотрел на нее.

— Да, — коротко ответил он.

Она сделала вид, что не придала значения его тону.

— Что у него случилось с ногой? Почему он хромает?

Помедлив, Андреас взглянул на своего напарника, которого они обсуждали. Фредрик был в солнцезащитных очках агента, футболке с надписью ZZ Top и поношенной вельветовой куртке, из-за чего владелец небольшого магазина «Ношк секьюрити энд Тех», где были куплены камеры наблюдения из Сульру, никак не мог понять, что перед ним сотрудник полиции.

— Ну, — сдержанно ответил Андреас. — Раз тебе с ним работать, то тебе не помешает знать, чтобы не облажаться.

Она облизала верхнюю губу. Видимо, ей и в голову не приходило, что за этим может стоять какая-то бо́льшая история, чем падение с лестницы или велосипеда. Теперь Кафа изучала Андреаса, окидывая его взглядом от коричневых кожаных ботинок и до серебристо-седых кудрей. Он понял, о чем она думает: это жест откровения, или он просто ищет способ досадить ей? Ответ прозвучал незамедлительно.

— Фредрик повредил колено, спасая своего ребенка из горящего дома.

Андреас заметил, как она вздрогнула.

— У Фредрика с женой, Элис, родился третий ребенок. Элис снова вышла на работу, а Фредрик сидел дома с малышом. Фрикк — так его звали. Пока Фрикк спал, Фредрик выбежал за какой-то мелочью в магазин за углом. Он отсутствовал не больше десяти минут, но когда вернулся, в квартире бушевало пламя. Фредрик выпрыгнул с третьего этажа с Фрикком на руках. Фрикк погиб. Фредрик повредил колено.

— Как грустно, — кротко произнесла Кафа.

Андреас сжал губы:

— Угу.

Фредрик подозвал коллег и показал им на лежавший на столе контракт и на фото человека, с которым он был заключен — лысого мужчину лет сорока пяти. Контракт был датирован двумя годами ранее. «Свет Господень» заплатил почти двести тысяч крон за покупку оборудования для видеонаблюдения. Изучив удостоверение Фредрика, продавец признался, что хорошо помнит этот заказ.

— Повторите то, что говорили про оплату.

Продавец фыркнул, как вынырнувший на поверхность кит. Очевидно, к конфиденциальности своей лавочки он относился очень серьезно.

— Да, все так и было. Они заплатили наличными. Налом.

— Налом, — повторил Фредрик. — Это привычный способ оплаты?

— Нет.

— Вы не спросили у них, почему они расплачиваются наличными?

Мужчина некрасиво ухмыльнулся.

— Это сфера безопасности. Люди приходят сюда потому, что у них есть тайны. У нас в стране что, запрещено платить наличными?

— Пока нет, — язвительно ответил Фредрик. — Вы можете описать покупателей?

— Покупателя. Он был один. Но, честно говоря, я не помню, как он выглядел. Довольно обычный парень. Разве что немного напряженный. Напряженный взгляд, если понимаете, о чем я.

— Но это был он? — вклинилась в разговор Кафа.

Изучив контракт, она показала на подпись.

Продавец сказал, что не проверял подлинность подписи, ведь покупатель заплатил налом, но все верно: это подпись принадлежала покупателю. Перу Ульсену.


Магазин находился на окраине, в промышленном районе Альфасет, в семи — восьми километрах к востоку от центра Осло. Раздобыв нечто похожее на кофе, они повернули в сторону Грёнланна. Кафа была за рулем, а Андреас на заднем сиденье раскладывал одну за другой бумаги — результат вчерашних поисков в государственных архивах.

— С именем Пер Ульсен никого нет: ни среди жертв, ни среди пропавших, — сказала Кафа.

— Может быть, это имя только для прикрытия, — пробормотал Андреас.

— Ну, может быть. Но чье прикрытие? Владелец магазина не узнал ни пастора по фото, которое мы ему показали, ни других членов общины. Нет. Я так не думаю, — сказала Кафа.

Тон ее голоса снова стал назидательным, а лицо Андреаса сделалось цвета вареного краба.

— Похоже на имя для прикрытия, — злобно повторил он.

Воцарилась тишина.

— Ну, как бы то ни было, — начал Фредрик. — Расскажи, что нашел, Андреас.

Андреас надел очки.

Пастор Бьёрн Альфсен был тот еще жук. В этом можно было не сомневаться. Андреас нанес на карту всю собственность, которой владела община, и вот что привлекло его внимание. Никто из простых членов общины не владел хоть какой-нибудь собственностью. Ни единым участком земли. Выяснилось, что если раньше все они были владельцами квартир и домов, как и все другие норвежцы, то теперь не владели ничем.

Фредрик поерзал.

— Сходится с тем, что Кари Лисе Ветре рассказывала про свою дочь. Аннетте продала квартиру в Санктхансхаугене, — сказал он, впечатленный количеством разложенных на сиденье документов.

Андреас загоготал.

— О, да нет же. Тут, я думаю, прекрасная Аннетте утаила кое-что от мамы. Ничего она не продавала. Квартира безвозмездно переписана на пастора Бьёрна Альфсена.

— Твою мать!

Андреас зачитал отрывок из документов:

— В реестре населения указано, что на его имя зарегистрированы тринадцать объектов недвижимости помимо Сульру. Только два из них, дом на полуострове Бюгдёй и дача на Тьёме, достались ему в наследство от родителей. Но на момент убийства он был владельцем пяти квартир в Осло, участка земли в Люсакере, дома в Ларвике, двух домов в Лиллехаммере, участка леса в Нур-Трёнделаге и дачи в Рьюкане. Все это — бывшее имущество членов секты, переданное Альфсену. И да, мы все проверили, — сказал он, бросив мрачный взгляд на Кафу. — Ни в одном из мест никто не живет.

— У тебя есть предположение почему?

— Да, — ответил Андреас. — Есть. Но это всего лишь предположение, — сказал он, все еще грозно глядя на новенькую. — Думаю, эти объекты недвижимости служили для пастора чем-то вроде экономической гарантии.

Поразительно то, что Альфсен не продал ничего из своих владений. Значит, община не нуждалась в деньгах. Тогда чем они платили за постройку подвала и тайной лаборатории? На что содержали более двадцати человек? Андреас всплеснул руками, чтобы показать, какой это чертовски хороший вопрос. У самого Альфсена, конечно, были кое-какие деньжата. Но такие суммы! Десятки миллионов. Андреас покачал головой. К тому же у пастора уже больше десяти лет не было счета в банке. Если и были деньги, то лежали, спрятанные в матрасе, который пока еще не вспороли.

— А как насчет Сульру? — спросила Кафа.

— Как я уже сказал, Сульру в стопроцентной собственности Альфсена. Как видно вот здесь, — Андреас развернул карту местности Маридалена, — территория Сульру довольно большая. Почти два гектара леса, к которым примыкают еще земельные участки на севере и на востоке.

— А секретный подвал?

Андреас отыскал копию письма, в шапке которого была указана коммуна275 Осло.

— Все формальности соблюдены. То есть они запрашивали разрешение на строительство подвала в амбаре. Альфсен ничего не пишет в заявлении о лаборатории, — сказал он, помахав документом. — Коммуна одобрила ее строительство в обмен на обещание переслать чертежи. Они так и не были получены. По крайней мере, в архивах коммуны чертежей нет.

Кафа покачала головой.

— А что если недвижимость служила не в качестве экономической гарантии? Что если это квартиры для прикрытия? Просто место, где можно спрятаться, если что-то пойдет не так?

— Ты забыла об одном, — произнес Андреас твердым голосом. — Что-то пошло не так. Над ними учинили расправу.

## Глава 31


Андреас откинул голову на спинку стула, закрыл глаза и вздохнул. На него нахлынули воспоминания. Они не были неприятными или тревожными. Он вспомнил о преступлении, совершенном прошлой зимой, когда девятнадцатилетний парень пырнул ножом отца. Перед глазами так и стояли перебинтованный владелец магазина и дрожащий, мокрый от пота тринадцатилетний мальчик, у которого щека была перемазана кровью брата. Преступники. Свидетели и жертвы. Все они в каком-то смысле становились жертвами, попадая сюда, на стул напротив Андреаса.

Андреас не помнил дат. Не помнил, сколько они сидели. Он часто не помнил и голосов, а иногда случалось, что он забывал, плакали они, смеялись или только говорили. В его памяти сохранялись только образы, а для остального был диктофон. Иногда молчание бывает красноречивее слов: нервный взгляд на адвоката, щелканье шариковой ручкой и постукивание тыльной стороной ладони о ножку стула, характерное дыхание.

Андреас Фигуэрас знал, что за пределами комнаты для допросов его не любят. Резкие комментарии, конфликты, в которых он никогда не уступал, оказываясь не в состоянии справиться с гневом. Он не мог остановиться. Это порождало в нем постоянное беспокойство, и только с теми, кто принимал это его свойство, — такими, как Фредрик, — он мог поладить.

Но тут, на допросе, Андреас был одним из лучших. Ведь здесь не работали все эти сложные правила. В этой комнаты пульс замедлялся, все звуки смолкали. Здесь был только он, стол, дверь и зеркало. И человек, рассказывающий свою историю. И — да, — еще эти чертовы адвокаты.

— Я посоветовал господину Камбрани отвечать на все ваши вопросы. Он очень извиняется за то, что его действия выглядели как агрессивная самооборона от ваших коллег. Он также пояснил, что после того как двое полицейских в штатском представились, он прекратил самооборону, и после этого его обезвредили. Весьма грубо, позволю себе добавить.

Андреас не перебивал адвоката. Следователь не был с ним знаком и тут же забыл его имя. Адвокат сидел в углу, а не за столом, как все остальные на допросе, чтобы иметь зрительный контакт со своим клиентом. Андреас рассматривал Камбрани. Темная кожа лица казалась мягкой, почти бархатистой на фоне густой ухоженной бороды. Тугой воротник сдавливал шею, так что подбородок выглядел одутловатым.

— Я хочу попросить прощения у сотрудника полиции, — тихо вымолвил Камбрани. — Я испугался. Я думал, что пришли за мной. Нам так много угрожали. А после исчезновения эмира…

Не договорив, он опустил взгляд на свои пальцы, теребившие нитку, выбившуюся из застегнутого на пуговицы от груди до шеи серо-зеленого шальвар-камиза276. Андреас перевел взгляд вверх на большое зеркало переговорной комнаты, с обратной стороны служившее окном, за которым сидели Сюнне, Себастиан Косс и Фредрик.

— Где Мухаммед Халед Умар, эмир?

Камбрани угрюмо посмотрел на Андреаса, помотал головой и все-таки наконец прервал молчание.

— Я не видел его несколько недель. Понятия не имею, где он.

— Когда вы встречались в последний раз?

Вздохнув, Камбрани произнес:

— Ну… Точно не помню. Я бы сказал, три-четыре недели назад. Мы устраивали вечер, на котором выступал Умар. Не уверен, что видел его после этого.

Андреас молчал. Он заметил, как на лбу сидящего напротив него человека ровно, ритмично пульсирует выпуклая вена.

— Когда же вы обнаружили исчезновение эмира?

Арестант сложил ладони перед собой.

— Во время пятничной молитвы. Три недели назад. Мы должны были встретиться все вместе, но он не пришел.

— Почему не пришел?

Камбрани развел руками.

— Я не знаю.

— О чем вы говорили? В тот день, который, очевидно, был днем вашей последней встречи?

— Не помню. Об обычных вещах. Ни о чем особенном.

— Ничего о том, что он собирается уехать? У него не было планов отправиться куда-нибудь за город?

В ответ Камбрани лишь снова покачал головой.

— Вы говорили о Сульру?

— Нет.

— Вы говорили о «Свете Господнем»?

Камбрани не ответил. Андреас повысил голос.

— Вы говорили о ваших давних врагах из христианской общины «Свет Господень» — общины, где было совершено массовое убийство четыре дня назад? Вы говорили о них?

— Нет!

Здоровенный Камбрани ударил ладонью по столу с такой силой, что расплескался кофе, а затем вцепился в подлокотники, будто пытаясь удержать себя на месте.

— Нет, я же сказал: нет. Я не имею никакого отношения к этому гнусному делу. Я ничего об этом не знаю. Не понимаю ваших вопросов!

Камбрани беспомощно уставился на адвоката.

— Мой клиент никоим образом не причастен ни к обсуждению, ни к планированию, ни к осуществлению убийств в Сульру. Все религиозные разногласия остались в далеком прошлом. Так что если вы не можете предъявить ничего более определенного, что указывало бы на связь моего клиента с преступлениями в Сульру…

Адвокат не удосужился закончить предложение. Вместо этого он закивал, медленно поднимая и опуская тяжелый подбородок.

Андреас промолчал. Наклонившись, он достал пару бумажных салфеток из коробки, стоявшей посередине стола, положил их на пятна кофе, дав жидкости впитаться, а затем засунул их в свой бумажный стакан. Вытащив еще несколько салфеток, он вытер ими стол и также положил их в свой стаканчик, который затем скомкал и выбросил в мусорное ведро.

— Так почему вы прячетесь в промышленном ангаре в Эншё?

Краем глаза Андреас заметил, как адвокат кивнул. Камбрани ответил после небольшой паузы:

— У организации «Джамаат-и-Ислами» много врагов. Мы осуществляем религиозную деятельность на законных основаниях, и тем не менее многие нас ненавидят. Наши помещения взломали вандалы. Арендодатели могут выгнать нас из-за нашей веры, поэтому эмир попросил меня найти безопасное место, если ситуация обострится.

— Обострится?

Камбрани пожал плечами.

— Посмотрите вокруг. Религиозные и культурные конфликты могут возникать повсюду, и здесь тоже. Поэтому мы нашли ангар в Эншё. Я признаю, что не все формальности — с договором аренды и прочими вещами — были улажены, но мы над этим работали.

Андреас закатил глаза, тихо присвистнув.

— Но вы не ответили на мой вопрос. Почему вы скрывались?

Исламист снова затеребил выбившуюся нитку. А если он потянет за нитку сильнее, вдруг расползется вся его туника? Где же та ниточка, за которую нужно потянуть Камбрани?

— Не думаю, что эмир покинул нас добровольно.

— Вот как?

Мухаммад Камбрани вытянул ноги, так что из-под просторных хлопковых брюк показались синие теннисные носки и сланцы «Адидас» — любимая обувь вышедших из тюрьмы.

— Эмир не оставил бы нас вот так, не сказав ни слова.

Грубые руки Камбрани наконец успокоились.

— Я опасаюсь, что его похитили и убили ненавистники ислама. Я испугался и стал скрываться. Именно поэтому я… так отреагировал, когда меня нашли полицейские.

— Значит, эмир не жил в том ангаре?

— Нет.

— А почему вы не заявили о его исчезновении?

Андреас Фигуэрас в шахматы не играл, но участвовал в семинаре, где какой-то самодовольный тип вещал о родстве допроса с этой древней игрой. «Прежде чем перейти в наступление, нужно правильно сложить все кирпичики», — говорил он. И еще нужно позаботиться о том, чтобы у соперника никогда не появилась возможность нанести неожиданный удар. В комнате для допросов полиция всегда играет белыми. А белые ходят первыми и, значит, имеют преимущество. Только плохие полицейские уступают свое преимущество. Эти слова прозвенели в ушах Андреаса, когда он увидел надменную физиономию Камбрани.

— Но ведь я сделал это.

— Нет… — неуверенно сказал Андреас, бросив взгляд на зеркало.

— Сделал, — констатировал адвокат. — Гнусавый голос вызывал раздражение, и с этим ничего нельзя было поделать. — Если быть точным, девятнадцать дней назад. Хотя звонок был анонимным, он поступил с телефона Камбрани. С того самого, который вы изъяли. Проверьте это, а также проверьте зафиксированные вашей программой звонки.

Шах.

Андреас выдохнул через нос.

— Это дело имеет первостепенное значение для полиции Осло. Если бы в нашей базе данных хоть как-то упоминался человек, который является нашим главным подозреваемым в убийствах в Сульру, полагаю, мы бы об этом знали.

— Также полностью… — начал адвокат, но Андреас грубо перебил его. Его игра — покер. В ней можно выиграть даже с плохими картами. Надо только уметь хорошо блефовать.

— Вам не приходило в голову, что эмир ввел вас в заблуждение? Что он хочет, чтобы все выглядело как исчезновение? Что его ненависть к «Свету Господнему» и другим христианам на самом деле сильнее, чем вы думали?

Камбрани посмотрел на Андреаса ничего не выражающим взглядом.

— Нет, — сказал исламист. — Не приходило.

— Тогда как вы объясните это?

Из кожаной записной книжки Андреас достал карту, на которой заброшенный ангар был обозначен как укрытие.

— Мы нашли это в соседнем от Сульру доме. Его владельцу вспороли брюхо два дня назад.

Камбрани покачал головой.

— Аллах успокоит его душу. Я никогда раньше не видел эту карту. Зачем она эмиру? Он ведь знает, где находится ангар.

Камбрани блефует. Черт.

Андреас достал фотографию и положил ее на стол перед Камбрани. На фото стоял на коленях пастор со сложенными в молитве руками. Изображение на снимке было ничем не примечательно, если бы не слишком холодный свет и не дырка от пули над ухом пастора.

Камбрани подался вперед, изучая фотографию.

— Он… мертв?

— Мертв.

— Пусть покоится с миром, — сказал он, отложив фото. — Кто это?

— Его звали Бьёрн Альфсен. Он был пастором общины «Свет Господень».

Камбрани удрученно поцокал языком.

— Видите платок, которым связаны его руки? На нем надпись из Корана. Занятно, правда? — сказал Андреас, указательным пальцем ткнув на фото.

Камбрани помедлил.

— Этого я не знаю. Я же не следователь. Но…

Он посмотрел в глаза полицейскому.

— Это не в мусульманских обычаях. Те, кто стоят за этим, не мусульмане. Это недруги ислама.

Шахматы или покер — это уже не играло роли. Партия была сыграна.

## Глава 32


Вот дерьмо.

Фредрик наклонился, надел на руку пакет для сбора собачьих фекалий, собрал экскременты и вывернул его содержимым внутрь. Ощущения от этого были примерно такие же, как у Андреаса после вчерашнего допроса.

Фредрик вспомнил разговор с криминалистами в амбаре. В багажнике сгоревшего «Пассата» лежали остатки черной сумки, в которой оказалось большое количество пластиковых канистр, тюбиков, трубок с реагентами и чашек Петри, которые используют в лабораториях. Все это расплавилось и превратилось в единую массу. Химикалии из Сульру оказались на пепелище в Маридалене. Затем Андреас подумал о Мухаммаде Камбрани. Правда в том, что у них нет на него ни шиша. Пары недель в камере предварительного заключения хватило бы, чтобы перехитрить судью, но потом Камбрани пришлось бы отпустить. Надо найти эмира. Надо найти общину. Убийцу. Время работало против них.

Было пасмурно, и тоненькая вельветовая куртка не спасала от ветра. Наконец на улице Соргенфригатен показался частный «Форд». Кафа приоткрыла окно.

— Кто это?

Она уставилась на спаниеля с густой длинной шерстью, ушами, по форме напоминающими листья вяза, и влажными глазами.

— Это? Ее зовут Крёсус.

— Ты собираешься взять на работу свою собаку?

Фредрик фыркнул.

— Это собака Беттины. Моей… подруги. Она на семинаре, и я присматриваю за псиной. Крёсус не любит оставаться одна. У нее начинается понос.

Кафу не особенно воодушевило это объяснение.

— Ты не любишь собак?

— Я мусульманка.

— Да-да. Может, тебя утешит, что это не свинья.

Кафа закрыла окно и открыла багажник. Фредрик стукнул по стеклу.

— Извини. Она должна сидеть впереди. Видишь, ее укачивает.


Звук разрываемых газет — и на столе опять образовалась гора бумаг. Письменный стол стройподрядчика Хеннинга Скауга был липким и грязным, что происходит, когда пыль, остатки моющего средства, скотча и бумажек с напоминаниями лежат слишком долго. Но посередине оставался чистый островок, где лежала кипа документов.

— Пришлось потрудиться, чтобы найти это. Но у меня хотя бы появился повод прибраться, — сказал Скауг, наливая кофе в бумажные стаканчики.

Бывший владелец акционерного общества «Монтажная компания Осло» уселся за письменный стол и показал на пакет со сливками.

— Вам добавить? К сожалению, я теперь пью кофе без сахара.

Хеннинг Скауг и его компания обанкротились спустя несколько лет после того, как построили подвал в Сульру. Теперь Скауг работал на крупного подрядчика в Фюрусете. Пролистав костлявыми пальцами пачку бумаг, Скауг положил рабочий чертеж поверх нее.

— Этот заказ я никогда не забуду.

Ничего необычного. Работа предстояла большая, и Скауг попросил аванс. Через два часа в его офисе появились три типа с чемоданом, битком набитым банкнотами. Девять миллионов двести сорок четыре тысячи крон в купюрах по тысяче и пятьсот крон. Чувствуя себя почти гангстером, Скауг бормотал себе под нос, пересчитывая вручную деньги.

— И когда я услышал о перестрелке в Маридалене, то в глубине души заподозрил, что это может быть как-то связано с Сульру…

Он запустил кончики пальцев в узкую полоску волос над ушами, напоминавшую потрепанный венок из белых цветков оливы.

— Почему? Почему вы связали это между собой? — спросила Кафа.

— Эти люди, они показались мне…

Скауг сжал губы, подыскивая нужное слово.

— Своеобразными.

Скауг кивнул, как будто подтверждая самому себе, что именно это он и имел в виду.

— Если бы кто-то другой заявился в мой офис с чемоданом денег, я бы сразу пошел в полицию. Но эти люди… Они выглядели такими невинными. Все время без умолку болтали о боге. Такие доверчивые и добрые. Во всяком случае, на первый взгляд.

Скауг слабо улыбнулся.

— Они подавали нам свежие булочки и лимонад на ланч. Парни были в восторге. А их девочки были такие милые. Босые, в летящих платьях. Будто в сказку попал.

Выражение лица Скауга стало задумчивым.

— В сказку в духе Бергмана277.

— Но… — начала Кафа. — Это не объясняет, почему вы подумали об общине, когда услышали об убийствах.

— Сейчас дойду до этого. Вы интересуетесь кино?

Он посмотрел на Кафу.

— Нет. Ну, может быть, немного. А что?

— В фильмах Бергмана всегда есть двойное дно. Под маской идиллии всегда скрывается трагедия.

— Вы можете пояснить?

Скауг считал, что все было не так просто. Всякие мелочи, вроде старомодного языка пастора Альфсена, его способность кричать на членов общины и резко замолкать, если рабочие подходили к ним слишком быстро. Но больше всего Скаугу запомнились взгляды — любопытные взгляды жителей Сульру. Сначала он решил, что с ним флиртуют. Что имя божье на этом хуторе служит прикрытием для каких-то непристойностей, но потом стал догадываться… Изо дня в день Скауг наблюдал молодежь. Все они хранили какую-то тайну — глубокую, серьезную, важнее их самих, важнее всей общины, важнее… жизни. Божественную тайну. Спустя некоторое время он, наконец, понял, что в их глазах теплится огонек надежды. Безмолвной надежды. Что Скауг упадет на колени, попросит у Бога прощенья и станет частью общины, пока еще не поздно. Они смотрели на него так, как будто знали, чем все это кончится. И все закончилось плохо.

Скауг перевел взгляд со следователей на бумаги перед собой.

— Второе, что меня насторожил, о — сама работа. Вот инженерный чертеж, который я сделал на основе эскизов, предоставленных общиной.

Фредрик уже успел рассмотреть его. Он полностью соответствовал конструкции подземного помещения, каким он его запомнил.

Община утверждала, что ей нужен был склад, но его характеристики отвечали совершенно другим нуждам. Каменные стены должны быть толще, местами — толщиной до полуметра. Кроме того, особый акцент община делала на вентиляции и воздушных фильтрах. В итоге было решено сделать целых две системы вентиляции, независимые друг от друга. Общине нужны были мощные двойные электрические провода, канализационная система для туалетов и ванн, а двери… Да, двери были отдельной статьей. Их доставили из Швейцарии. Должно быть, они стоили целое состояние. Да. Полицейские же сами их видели. Сложная конструкция.

Фредрик наклонился вперед и сделал большой глоток кофе.

— И вы никогда не задавали вопросов? Про стены? Про двери?

— Задавали. Нам отвечали, что там будут храниться материалы, требующие тщательного температурного контроля.

Скауг поднял брови, давая понять, что спустя некоторое время нашел это объяснение неубедительным.

— И кроме того, они ведь заплатили. НДС и все прочее. Ничего незаконного в этом сооружении не было. Ну, мы и сделали то, за что нам заплатили, ни во что не вмешиваясь.

Он сложил руки на груди.

— Но знаете, что я думаю?

Фредрик и Кафа помотали головами.

— Я думаю, мы построили убежище. Там можно жить по несколько месяцев в полной изоляции от внешнего мира.

Кафа, прищурившись, посмотрела на Скауга.

— А зачем им строить что-то подобное?

Скауг уставился на стол. На его лбу проступила глубокая морщина.

— Судный день. Это и есть их тайна. Судный день.


И Кафа, и Фредрик отказались от второй чашки кофе. Скауг пожал плечами и долил себе еще. В Сульру во время проведения строительных работ жили пятнадцать — двадцать человек. В основном молодежь, несколько детей и пара пожилых людей.

— Бьёрн Альфсен?

— Нет, не он. Не тот убитый. Те были старше него. Но мы обычно обращались к Бьёрну Альфсену, пастору Альфсену. И еще к паре человек — двум другим пасторам.

Фредрик замер и оторвал взгляд от записной книжки.

— Двум другим пасторам? Каким?

Хеннинг Скауг вытащил из кипы бумаг договор.

— Так и есть. Я забыл, как их звали, но договор подписывали все трое. В этом не было необходимости — достаточно было одной подписи, — но они настояли на том, чтобы подписали все трое. Они называли себя пасторатом. Таким словом.

Скауг передал договор через стол.

Подпись Бьёрна Альфсена-младшего была мелкой и неразборчивой, но самой простой. Пер Ульсен написал свое имя с нарочито большой «П» и такой же большой «У», что бросалось в глаза на фоне других подписей. Третью подпись удалось расшифровать не сразу. Буквы стояли плотно друг к другу и были написаны с нажимом. Как будто обладатель подписи привык к тому, что ему отводится меньше места, чем хотелось бы. Это была подпись Сёрена Плантенстедта.

Сёрен Плантенстедт. Кто это такой, черт побери?

## Глава 33


Это случилось летом, в тот день, когда умерла бабушка. Именно тогда он собрался с духом. Тихо пройдя из маленькой гостиной, где лежало ее тело, по застеленной ковром лестнице в коридоре, он зашел в свою комнату. Там он вывалил содержимое чемодана на кровать. Он прожил здесь десять лет. Десять лет чемодан простоял на табуретке.

Книги и игрушки как попало рассыпались по простыне. С каждой из них были связаны воспоминания, но он не позволил себе поддаться им. Вместо этого он достал три пары нижнего белья и носков, двое штанов, два свитера, три рубашки, куртку, пару спортивных ботинок и пару обуви на выход, сложил все в чемодан вместе с Библией, паспортом и отцовскими наручными часами, открыл толстый конверт, лежавший в ящике письменного стола, и, достав из него пару купюр, засунул их во внутренний карман. Конверт он убрал в Библию. Задвинув тапочки под кровать, он подошел к зеркалу и причесал средней длины темные волосы.

Направляясь к выходу, он увидел деда — его широкую спину, будто застывшую у постели в маленькой гостиной. Скорее всего, тот слышал, как уходил его внук, но не повернулся.

Молодой человек припарковался на станции. Он прикрепил к окну автомобиля записку, а ключ оставил девушке в газетном киоске «Прессбюрон» на железнодорожном вокзале Упсалы278. На следующий день машину перегнали обратно в имение Плантенстедтов.

Той же осенью однокурсники Сёрена Плантенстедта на отделении биохимии университета Умео279 заявили о его исчезновении.

— Спустя несколько лет его ненадолго приняли на службу в Вооруженные силы Швеции полевым священником. После этого — ничего. Сейчас ему сорок пять. Ну, если он еще жив, конечно, — сказала Кафа по телефону.

— Вот как?

— Его родители погибли в автомобильной аварии, когда ему было двенадцать. Он жил у родителей своего отца, пока не умерла бабушка. С тех пор он не общался с дедом.

— Спасибо, — задумчиво проговорил Фредрик.

— Не меня благодари, — продолжила Кафа. — А своего старого друга Хассе Ханссона из полиции Стокгольма. Он поднапрягся, после того как я передала от тебя привет.

— А Пер Ульсен?

— Ничего. Пока ничего.

## Глава 34


Фредрик лежал на двуспальной кровати и не мог заснуть. Темная летняя ночь дышала свежестью после ливня, под аккомпанемент которого только что совершилось равнодушное проникновение в тело Беттины. Теперь она лежала рядом, обмякнув, с загорелым в солярии животом. Летнее одеяло прикрывало ее жилистое тело так, что видна была только голова могучего орла на плече. Он подумал о ее словах. «Ты относишься ко мне как к последней сучке. Как к шлюхе, которой можно всегда позвонить, когда тебе хочется, чтобы отсосали. Так больше не может продолжаться. Я так больше не хочу».

Пасторат. Так они называли себя. Бьёрн Альфсен-младший, Сёрен Плантенстедт и Пер Ульсен. Пасторат. Он заглянул в словарь. Это не норвежское слово, но оно используется в шведском, датском и немецком. Организационное разделение внутри общины.

Чем таким они занимались, в чем не принимали участие остальные члены общины? Что они знали такого, что было неизвестно остальным? Бьёрн Альфсен-младший был основателем, спонсором и инициатором. И он был убит. Сёрен Плантенстедт — швед, сирота из привилегированного общества, родом из имения рядом с Упсалой, бросивший учебу, чтобы стать священником. Он исчез. Пер Ульсен. Человек, по словам продавца камер наблюдения, довольно заурядной внешности. И он пропал. Взгляд, полный энергии. Вычурная подпись.

Пер Ульсен. Имя настолько обычное, что это и было необычно. Фредрик удивился, когда Кафа предоставила ему статистику. Оказалось, что в Норвегии проживает всего шестьдесят один человек по имени Пер Ульсен… Будь у него даже второе имя280, и с ним бы он был шестьдесят вторым. По версии Андреаса, их Пера Ульсена звали совсем не Пером Ульсеном. Очевидно, он взял себе псевдоним. Только зачем пастору в полузабытой общине использовать другое имя в качестве прикрытия?

Беттина приоткрыла глаза, когда Фредрик перегнулся через нее, чтобы взять завибрировавший на полу телефон.

— Работа, — прошептал он и погладил ее по лбу.

Голый, он прошел в гостиную по холодному полу. Ему казалось, что очки должны лежать где-то рядом с диваном. Но на этом месте, а не на своей подстилке, как ей положено, лежала Крёсус.

Снова звонила Кафа.

— Алло. Сейчас без десяти два.

Кафа перешла сразу к делу.

— Я еще раз проверила базу. Никаких анонимных заявлений об эмире там нет. Мухаммад Камбрани лжет.

Фредрик взял за загривок единственную в этом доме сучку, вывел на зимнюю террасу, а затем плотно закрыл дверь. Он встал за шторами и украдкой посмотрел на темные соседские окна.

— Понял. Ты поэтому звонишь?

— Нет. Вечером пришел отчет по мобильному телефону. По тому, что мы нашли в амбаре.

— И?

— Никаких отпечатков пальцев. Никаких следов ДНК. Никаких свидетельств того, что с этого телефона звонили. Ни одного сообщения. Владелец симки неизвестен.

Кафа сделала паузу.

— Но телефоном пользовались, чтобы что-то искать в интернете.

— Продолжай.

Он услышал звук мотора и голос радио на заднем плане.

— Ты где?

— В такси. Как бы то ни было, экспертиза не смогла установить, на какие сайты заходили с телефона. И также не смогла определить, когда заходили в интернет.

— Тогда откуда ты знаешь, что телефоном пользовались для интернета?

Кафа довольно хмыкнула.

— Владелец удалил все данные и списки звонков. Похоже, он использовал сильное программное обеспечение, потому что нет вообще никаких следов. Я попросила компьютерщиков попробовать другой метод.

Кафа снова выдержала паузу.

— Вместо того чтобы пытаться воссоздать ранее загруженную информацию, мы стали искать активные оболочки данных. То есть маленькие программки, которые нужны телефону, чтобы оптимально функционировать. И тут мы кое-что нашли. Телефон был настроен на поиск сетей беспроводного интернета, к которым уже подключался раньше.

— Вот как?

— Две в Стокгольме и одна здесь, в Осло. В центре. Телефон настроен на поиск закрытой вайфай-сети в «Осло-Хостеле» на улице Принсенсгате.

Фредрик не успел спросить, как Кафа уже продолжила.

— Что-то подсказывает мне, что при покупке телефона не были выставлены такие настройки.

— Так ты сидишь в такси и едешь в…

— Я уже на Принсенсгате.

— Нет уж, черт тебя подери. Останови это гребаное такси и не двигайся с места, пока я не приеду. Твою мать!

## Глава 35


Он широко шагнул, стараясь не наступить в грязную лужу на трамвайных путях, но все равно зачерпнул ботинком воды. Недовольство самоуправством Кафы нарастало все сильнее.

Фигура у стеклянной двери шагнула ему навстречу. Кафа дрожала от холода, спрятав руки в карманы короткой джинсовой куртки. Ее вид заставил его взять себя в руки: ведь девчонка все-таки позвонила. Надо ее пощадить. Он хлопнул дверью такси и вытряс воду из ботинка.

Вход в здание хостела находился на углу четырехэтажного кирпичного дома, на перекрестке улиц Принсенсгате и Шипперсгате в самой темной части центра Осло. Над входом висела камера видеонаблюдения. С Карл-Юханс-гате281 слышались крики пьяной молодежи. В остальном было тихо, как обычно в центре Осло. Трамваи уже отправили на ночевку в парк.

Фредрик и Кафа позвонили в дверь, и в коридоре зажегся свет. Тут же перед ними появился рыжеволосый парень в закатанных выше щиколоток поварских брюках. Он вопросительно посмотрел на них через стекло.

— Гости? — прошевелил он губами, не торопясь открывать. Фредрик прислонил к стеклу удостоверение.

— По-ли-ци-я.

Ночной портье впустил их и невозмутимо поплелся к ресепшен.

— Тут сегодня никакого экшна. Только туристы.

Следователи переглянулись, удивленно подняв брови.

— Что вы имеете в виду?

— Женщин, — кротко ответил портье. — Никаких проституток в номерах. Только туристы.

Он повернул к ним монитор.

— Понятно, — сказал Фредрик, прищурившись.

Около двадцати фамилий.

— Мы ищем кое-что другое, — отстраненным голосом продолжил он. — Можете распечатать мне вот это?

Когда дежурный исчез в задней комнате, Фредрик повернулся к Кафе. Она изучала доску объявлений над столом с туристическими брошюрами.

— Остальные сети в телефоне шведские, да?

— Два отеля в Стокгольме.

— Так значит, швед?

Фредрик взглянул поверх очков. Сёрен Плантенстедт был шведом.

В хостеле проживали двадцать три постояльца. Фредрик расспросил о каждом. Девять человек приехали одни, из них трое были шведами, и никого по имени Сёрен Плантенстедт.

— Можно взглянуть? — спросила Кафа.

Не дожидаясь ответа, она распахнула стеклянную дверь на лестничную клетку. Фредрик остался стоять с портье.

— У вас там висит камера. Она просто для устрашения и предупреждения?

Парень покачал головой.

— Мы используем ее в полной мере. У нас была пара случаев… Ну, вы знаете, какое тут место. У нас и внутри есть камера, — сказал он, показав на белый полукруг под потолком.

С лестницы потянул холодный воздух: Кафа вернулась.

— Пойдем? — спросил Фредрик.

Она рассеянно кивнула.

Фредрик направился к двери. Кафа не пошла за ним. Она снова остановилась у доски объявлений, достала телефон, нашла сеть и ввела указанный на доске пароль.

## Глава 36


По небу проплывали темные тучи. Ночной воздух был влажным. Погода менялась.

Кафа пересекла улицу, и Фредрик проследовал за ней. Перед узкой подворотней во дворе прямо напротив хостела она остановилась.

— Пока я ждала тебя, я заметила вот это, — сказала Кафа.

Дальнейший путь преграждали деревянные ворота. Кафа налегла на них, и между створками образовался проем.

— Пока я тут стояла, в них вошли два человека, и ни один из них не открывал ворота ключом, — продолжила она.

Фредрик осмотрел замок. Замочная скважина была забита чем-то вроде жвачки. Проход, образованный кирпичными стенами, переходил в задний двор. Кафа прошла через освещенные ворота, быстро осмотрела задний двор и вернулась.

— Что мы тут делаем? — спросил Фредрик.

— Смотри, — сказала Кафа, доставая из кармана телефон. Он все еще ловил сигнал вайфай из хостела. — Я должна была догадаться, — пробормотала она, закусив нижнюю губу. — Эмир никогда не останавливался в этом хостеле. Он просто пользовался их интернетом.

Затем она объяснила, зачем заходила в жилые помещения хостела. Она обратила внимание, что в конце каждого коридора висит беспроводной роутер, а значит, отсюда вполне можно поймать сигнал. Как и в тех квартирах, окна которых выходят на улицу. Фредрик пробежал глазами по фамилиям рядом с кнопками звонков. Два подъезда. Пять этажей.

— Кто откроет в такое время? — спросила она.

— Попробуй позвонить ему, — сказал Фредрик.

«У. Вальме». Единственный жилец, чье имя было напечатано на небольшой табличке.

— Он аккуратист, — добавил Фредрик. — И живет на первом этаже.

Полицейские позвонили в звонок. Через минуту им ответил неразборчивый ворчливый голос. Следователи представились. В замке заскрежетало, раздался щелчок — и дверь открылась. Из-за приоткрытой двери недоверчиво выглядывал пожилой мужчина.

— Мы ищем человека, который, как мы предполагаем, здесь живет, — объяснил Фредрик.

— У меня? Я живу один.

— В этом подъезде. Вы знаете своих соседей?

Ульрик Вальме знал всех своих соседей. Он не только был старожилом этого дома, но еще и отвечал за смену лампочек, и заботился о том, чтобы зимой чистили крышу, а летом убирали во дворе.

— Почему вы шастаете тут посреди ночи?

Фредрик не видел причин оправдываться.

— Тут все квартиры жилые? Кто-нибудь недавно въезжал?

Вальме медленно покачал головой.

— Нет, сюда уже давно никто не въезжал. Одна из квартир во втором подъезде сдается студентам. Там все время то съезжают, то заселяются. Владелец квартиры — какой-то сволочной адвокат.

— Вы говорите, там живут студенты?

— Они называют себя коллективом, но работают ли они или сосут члены, чтобы покупать себе барахло, я, черт побери, не знаю.

Говоря это, он не отрывал взгляд от Кафы.

— Мы осмотрим подъезд, — раздраженно сказал Фредрик.

Вальме дал им ключи, и они продолжили путь вверх по лестнице. В подъезде стояли галошницы, лежали игрушки, мешки с мусором и газеты. На большинстве дверей висели таблички с именами жильцов, ни о чем не говорящими Фредрику и Кафе. Ничего необычного. С четвертого этажа на чердак вела узкая лесенка. Вход на чердак преграждали стол, стулья и стеллажи, стоявшие перед дверью на лестничной площадке. Другой подъезд оказался точно таким же. Ничего особенного.

Фредрик и Кафа вернулись вниз к воротам.

— Что думаешь?

— Завтра пришлем сюда патруль. На всякий случай. Но… — Фредрик доверительно посмотрел на Кафу. — Все хорошие полицейские прислушиваются к своей интуиции. Иногда они попадают в яблочко. Иногда — нет. — Он пожал плечами.

— Так уж бывает.

Кафа молчала, нахмурив лоб.

— Нет, — сказала она наконец. — Я знаю, что права.

## Глава 37


В темном дворе Кафа была едва различима. Фредрик подошел к ней и увидел, что она стоит, уперев руки в бока. Ее взгляд скользил по шаткой зигзагообразной лестнице вдоль фасада. Кафа настойчиво посмотрела на Фредрика. Он вздохнул, протер очки и покачал головой.

— Ну ладно, пойдем, — только и проворчал он.

Пожарная лестница при подъеме гремела не так сильно, как он опасался. Вход на решетчатую площадку в верхней части лестницы перекрывал натянутый провод. Фредрик содрогнулся, посмотрев вниз на темный двор. Упасть отсюда — и песенка спета. Навсегда. Чертово колено болело после подъема. Им нужно было протиснуться в низкую, с метр высотой деревянную дверцу, чтобы попасть на чердак. Замка на двери не было, но вместо него в нее были вбиты два согнутых гвоздя, чтобы дверь нельзя было открыть изнутри. Сейчас шляпки гвоздей были повернуты вниз. Напарники переглянулись. Большие глаза Кафы смотрели серьезно. На границе волос и лба блестели капельки пота.

— Готова? — прошептал Фредрик.

Она утвердительно моргнула.

Открываясь, дверца тоненько заскрипела. Послышался какой-то металлический звон. Глаза постепенно привыкали к тусклому свету, проникавшему в помещение из окошка в крыше. Чердак был заставлен столами: одни столы лежал на других ножками вверх, торчавшими, словно копья. Стулья, диваны и шкафы лежали перевернутые. Пахло древесной стружкой, старой морилкой и чем-то металлическим и сладким, напоминавшим запах гнилых фруктов. Помещение разделяла на две части некрашеная деревянная стена, заканчивающаяся под коньком крыши. В стене был проход, сквозь который в одну часть комнаты попадал свет от выходившего на улицу окна в другой ее части.

Чердак тянулся по всей длине дома. Воздух здесь не отдавал ночной свежестью, а был спертым, застоявшимся. Пот катился по спине Фредрика. Он хотел снять кожаную куртку, но не хотел шуметь: что-то подсказывало ему, что нужно соблюдать тишину. Его и раньше посещало это предчувствие, и он ему доверял. Кровь стучала в висках. Пригнув голову, он пробрался вперед. Половые доски заскрипели под ним, и он остановился примерно на полпути перед проходом в стене.

Не было ни звука, ни движения, но Фредрик, ведомый каким-то интуитивным чувством, все-таки остановился. Он подал знак Кафе. Закрыл глаза и прислушался. Тишина. Он открыл глаза и осмотрелся. И тут он увидел. Темный глазок в стене, сперва показавшийся просто спилом сучка. Но это был не спил. Это было отверстие — бо́льшего размера, более ровное и округлое. Оно было заметным. Кто-то просверлил в стене дырку. Теперь Фредрик заметил даже свежие опилки на полу. А через дырку была продета тонкая нитка. Леска. Она тянулась над головой Фредрика к двери, через которую они с Кафой пролезли в комнату. Он обернулся. Кафа тоже увидела леску и аккуратно потянула ее. И вновь раздался звон металла.

Вторая часть чердака оказалась меньше, но комнатой пользовались. С протянутых вдоль стен веревок, покачиваясь, свисали ковры, тряпки и пледы. Они образовали импровизированные коридоры с подвижными стенами во всю комнату. В конце помещения справа следователи разглядели дверь.

Кафа дотронулась до плеча Фредрика и показала на стену прямо за ними, на которой висели два стальных шурупа, привязанных к леске. Вот что звенело. Шурупы служили сигнализацией?

Коллеги переглянулись.

— Дверь, — прошептал Фредрик, показав в конец увешанной коврами комнаты.

Кафа утвердительно кивнула. От коврового ворса пахло пылью и табаком.

Дверь была приоткрыта. Фредрик пнул ее ногой — и полицейские увидели еще одну комнату — квадратную, без окон. У стены они едва различили грязную белую ванну. Перед ней стояли пластиковые кувшины и заполненный мешок для мусора. Фредрик и Кафа вошли в комнату.

Фредрик Бейер был не готов к предстоящему зрелищу. К такому никогда нельзя быть готовым.


Труп в ванне был не похож ни на что из прежде виденного Фредриком.

Без сомнений, это было человеческое тело. Но мужчина это или женщина, темнокожий или белый, жертва или самоубийца? В ванне лежало сожженное кислотой желеобразное органическое нечто размером с человека. Дно покрывала кроваво-красная вязкая жидкость, в которой плавали плотные, похожие на мясо сгустки с белыми остатками костей и серые комки.

— Бог мой, — сказала Кафа, прикрыв рот рукой.

Тут в нос ударил резкий запах — сладковатый, напоминавший запах металла. Когда они пробирались к чердаку, запах был едва ощутим. Сейчас он окутал их полностью, заполнив ноздри и горло Фредрика, словно масло. Ощущение, как будто тонешь. Фредрик отвернулся и упал на четвереньки. Диафрагма выталкивала зловонный запах из легких с помощью неконтролируемых болезненных рвотных позывов. Фредрик с трудом проглотил содержимое желудка обратно. От рвотных спазмов Фредрик обливался по́том, дрожа и хватая ртом воздух. Закрыв глаза и зажав рот рукой, он восстановил дыхание, затем повернулся и снова посмотрел на содержимое ванны.

— Твою мать, ну и мерзость, — прошипел он. — Ты как, нормально?

Полицейские переглянулись.

— Кто это может быть? — тяжело дыша, спросила Кафа. Она закрыла рот воротником куртки и наклонилась к тому, что когда-то было головой. Глаз не было, остались только два зияющих черных отверстия. Нижняя челюсть ввалилась, на верхней виднелись желтые зубы.

Фредрик покачал головой и заглянул в мешок для мусора. Внутри был серо-белый порошок. Он смочил палец слюной и уже собирался опустить его туда, но передумал. Вместо этого Фредрик отхаркнул и сплюнул в пакет. Поднялся едкий густой дым.

— Известь, — произнес он. — Негашеная известь.

— Известь? — переспросила Кафа.

— Она сжигает органическую материю. Этот парень довольно быстро, кусок за куском стекает в Осло-фьорд. Если бы мы его не нашли, через пару дней им бы уже питались водоросли.

Фредрик собирался изучить сосуды с химикатами, но Кафа крепко схватила его за руку и снова потащила к ванне.

— Посмотри.

Фредрик посмотрел на то, на что указывал палец Кафы: на нечто, бывшее когда-то большими кистями рук, лежавшее вдоль разложившегося тела. Правая ладонь была сжата в кулак. А левая… Полицейские отчеливо разглядели, что кисть изуродована. На ней не хватало четырех пальцев — остался только обожженный кислотой большой.

— Вашу мать.

Фредрик знал только одного человека, у которого не хватало четырех пальцев на левой руке. Эмира. Фредрик взглянул на Кафу, хотел было что-то сказать, но от увиденного слова застряли во рту. Танцуя, как жук светлячок, над черными завитками волос у виска Кафы проплыла красная, размером с сантиметр точка.

— Ложись!

Он толкнул ее так сильно, что сам упал на спину. Он не слышал выстрелов, только звук поющего металла. Пуля просвистела между ними и ударилась о стенку ванной. По визжащему звуку Фредрик определил, что патрон — низкоскоростной.

Кафа посмотрела на Фредрика. Тот оглянулся, пытаясь встать на ноги.

— Беги! — крикнул он.

И она рванула, продираясь между ковров. Фредрик устремился за ней. Кафа отбрасывала раскачивающиеся полотнища в сторону, подлезала под ними и обегала их. Только бы добраться до второй комнаты, до прохода — и наружу, и тогда они спасены. Фредрик потерял Кафу из виду за последним, самым большим, толстым и длинным ковром. Фредрик знал: чтобы проскочить его, нужно полностью прижаться к стене. Ему мешала боль в колене. Короткие сильные ноги Кафы несли ее куда быстрее. Поэтому Фредрик удивился, когда, отшвырнув ковер в сторону, увидел, что она все еще стоит там, всего в паре шагов от него. Она сделала шаг назад. Пошатываясь, еще один. Она схватилась за дверной косяк, но не устояла, и, уперевшись ладонью в пол, попыталась удержаться. По какой-то причине Фредрик остановил взгляд на ее обнаженной худой лодыжке: она тихонько подрагивала в плотно прижатом к полу ботинке.

Фредрик заметил струю крови, только когда перевернул Кафу на спину. Он встал над ней на четвереньках, ухватив ее за воротник куртки, поднял и оттолкнулся от дверного проема. Кафа казалась почти невесомой. Большие карие глаза неотрывно смотрели на него в отчаянии и страхе. Кровь текла из пулевого отверстия в голове. Он перенес ее на руках через дверной проем и обернулся.

Позади мелькнула тень человека, одетого в черное. Он был мощный, намного крупнее и сильнее Фредрика, с овальной выбритой головой. По полу пронесся луч лазера. На мгновение Фредрику показалось, что у того человека на лице маска для ныряния, но в следующую секунду он понял, что это очки ночного видения. Один шаг из-за ковра — и здоровяк будет видеть их, как при свете дня. Фредрик закричал:

— Прекратить огонь! Полиция!

«Бах. Бах, бах, бах» — раздались в ответ выстрелы. От выстрелов тряпичные занавеси падали с тонких деревянных реек. С Кафой на руках Фредрик перебегал между нагроможденными друг на друга диванами, подушками и столами. Он не слышал, но чувствовал у своей груди клокочущее частое дыхание Кафы. У него было мало времени. Его взгляд упал на диван, запрокинутый на стол. Кафа как раз поместится под столом. Он не сможет выбраться, неся ее на себе. Это верная смерть им обоим. Он отодвинул диван к краю стола и опустил девушку на пол. Достал из внутреннего кармана мобильный и набрал номер экстренной помощи.

— Главный инспектор полиции Фредрик Бейер. В нас стреляли. Моя коллега ранена, — прохрипел он в трубку. Фредрик дважды повторил адрес, вложил телефон в руку Кафы, прикрыл ее перевернутым диваном и отполз. Спрятавшись за комодом, он прислушался. Преступник, должно быть, слышал его. Сколько еще охотник пробудет здесь? Надо постараться продержаться, пока не подоспеет подмога. Нужно выбраться наружу, иначе его убьют. И Кафу. Если она еще жива.

Из другой комнаты доносилось шипящее дыхание. По чавканью резиновых подошв можно было догадаться, что кто-то направляется к проему в стене. Фредрик отказался от мысли выбраться наружу через дверцу на чердак. Его бы изрешетили еще на полпути. Оставалась только одна возможность: дверь на лестничную площадку — туда, где была свалена мебель. Она должна была находиться где-то в другом конце комнаты.

Комод опрокинулся с жутким грохотом, когда Фредрик рванулся с места. В темноте было невозможно пробраться бесшумно. Он перевернул стол, откинул несколько стульев, стоявшие друг на друге полки грохнулись на пол.

Но не раздалось ни одного выстрела. Ни единого звука сзади. Он ринулся вперед — и вот он у цели. К стене был придвинут высокий стеллаж. Придется протискиваться между ним и стеной. Но у него получится. Здесь не так уж и узко. Шаг за шагом он протискивался между стеллажом и стеной. Фредрик нащупал дверную раму и пробежал руками по двери в поисках дверной ручки.

И тут он понял, почему убийца не стрелял, почему не преследовал его. Фредрик услышал тихое выжидающее шипение. Здесь не было никакой дверной ручки. Только дыра на ее месте и толстая доска, которой была заколочена дверь. У них не было шансов с той самой секунды, как они оказались на чердаке. Преследователь знал, что выхода отсюда нет. Теперь это лишь вопрос времени, когда его пригвоздят к стене. К горлу подступила тошнота. Стало трудно дышать. Фредрик попытался нащупать хоть что-то, хоть какую-то дырку в стене, через которую можно выбраться, но ничего не было. Только холодный металл и мертвая древесина. И… пластик. Пластик рядом с дверью. Вдоль дверной рамы. Он нащупал провод. Кнопку. Выключатель.

Пол за стеллажом скрипнул. Фредрик понял, что человек, который хочет убить его, просто ждет. Наслаждается тем, как паника овладевает Фредриком. Пора.

Фредрик нажал локтем на выключатель. Замерцало. И еще раз. Все чаще. Комната наполнилась резким холодным светом висевших на потолке люминесцентных ламп. Он уперся в стену и изо всех сил навалился на стеллаж, толкнул его что было мочи, и тот с грохотом упал на пол. За ним стоял человек.

Он был высоким, в нем было больше двух метров роста. Под обтягивающим темным свитером проступало его мощное тело. Наклонившись вперед и широко переставляя ноги, он хаотично ходил по кругу, размахивая пистолетом в правой руке, а левой протирая очки ночного виденья. Фредрика внезапно осенило, что из-за света в очках здоровяка пошла зеленоватая рябь, пока электроника искала ошибку. На несколько секунд нападавший был ослеплен. Фредрик бросился вперед и изо всех сил ударил гиганта по голове. Удар пришелся по челюсти, и громила отшатнулся, ища опоры. Фредрик сильно толкнул его плечом в грудь, схватив руку с пистолетом. Она была холодной и скользкой, как рыба. Они рухнули на пол, свалив стоявшие поблизости стулья. Фредрик надеялся, что они натолкнутся на что-нибудь большое, что лишит гиганта равновесия и отбросит его назад. Фредрик услышал звук падения сорванных с головы очков ночного видения. Ледяное ритмичное шипение было таким звучным, что Фредрик не мог не взглянуть на противника. Он встретился с ним взглядом. Второй раз за эту ночь он с трудом поверил своим глазам.

Голова вытянутой формы была без единого волоса. На лице отсутствовали даже брови и ресницы. Мертвенно-бледная землистая кожа напоминала застывший воск. Ледяные серые глаза на изуродованном лице смотрели на Фредрика. Ушей не было. На месте носа зияла неровная фыркающая дыра, и Фредрик уставился прямо на его носовой проход. Под ним зиял рот без верхней губы. Как и нос, она была отрезана, и широкий красно-белый шрам сливался с деснами. В глубине разинутой глотки вибрировал красно-белый обрубок: остатки языка, похожие на только что родившегося крысенка, полного ненависти к Фредрику.

Сцепившись, они рухнули на тонкую деревянную стену. Они налетели друг на друга не сильно, но этого было достаточно, чтобы у здоровяка перехватило дыхание. Фредрик быстрым взглядом окинул стену. Вот он. Примерно на высоте плеча из стены торчало острие гвоздя. Со всей силы Фредрик ударил о него сжимавшую пистолет руку громилы, и гвоздь вонзился в тыльную сторону ладони. Нападавший глубоко и протяжно застонал. Пистолет упал на пол. Фредрик ударил здоровяка коленом в пах, и из глотки противника вырвалось клокотание. Фредрик ударил еще раз. Что было мочи саданул громиле коленом в промежность. Он занес было ногу для еще одного удара, но, к своему удивлению, не смог пошевелить ею. Массивная рука вцепилась в его ногу, почти сомкнув вокруг нее пальцы. Фредрик упал на спину. Шансов практически не оставалось. Он ухватился за ремень противника и повалил его на себя. Тот схватил Фредрика за горло и ударил головой об пол. Сила победила. Соперник тряс Фредрика как ребенок куклу. Очки отлетели в сторону. Нужно было собраться. Схватиться за ремень. Держаться изо всех сил. Включить свой цинизм. Фредрик слабел.

Сознание полицейского уходило. Полное ненависти лицо нависало над Фредриком. Холодные руки сжимали горло.

Становилось все темнее и темнее. Свет все таял и таял.

## Глава 38


Пучина затягивала его. Все глубже и глубже.

В какой-то момент они отделились друг от друга. Тонущее судно, перевозчик на другой берег и он — качающийся на волнах, словно в невесомости, потерявшийся между жизнью и смертью. Он оттолкнулся и стал подниматься вверх. Еще раз и еще. С посиневшим лицом и со сдавленными легкими, он наконец вынырнул на поверхность и вдохнул полной грудью, разгоняя кровь, сердце и наполняя жизнью каждую клетку тела.

Он пришел в себя. Его руки были связаны. Что-то теплое, вероятно, кровь, стекало с затылка по шее. Он услышал, как хрустнули и развалились на части его очки. Сглотнул. Из-за сильной боли в гортани он чуть было снова не отправился в небытие. Одетый в темное человек стоял к нему спиной. Между ступнями у него стояла сумка, а в руках он держал прозрачный флакончик. Воняло спиртом и аммиаком. Аккуратными движениями он оттирал гвоздь в стене. Затем громила снял с пояса карманный фонарик размером с шариковую ручку и посветил им сначала на стену, потом на пол, а затем на Фредрика. Это был ультрафиолет. С его помощью преступник уничтожал следы.

Вдруг что-то другое привлекло внимание Фредрика. Сирены. Громкие отдающие команды голоса. Звучное хлопанье дверями машин. Громила склонился над Фредриком. Его зубы были стиснуты. Глаза уже больше не широко раскрыты, а сощурены. Он снова поднес руки к горлу Фредрика. Неужели это чудовище сейчас прикончит его?

Нависая над Фредриком, громила схватил шариковую цепочку, на которой висело полицейское удостоверение, и сорвал ее.

Часть 2

## Глава 39


Март того же года, ранее

— Пио. Мой дорогой, любимый Пио.

Карл Юсефсен наклонился, чтобы еще раз поцеловать своего возлюбленного в губы. Он не заметил, как тот застыл в смущении, что с ним обычно случалось. Сегодня вечером это нестрашно. Сегодня праздник. Он даже не обратил внимания на то, что Пио закурил. Карл прикрыл глаза, прислонился к стене, вдохнул свежий зимний воздух, затем открыл глаза и увидел самое прекрасное из того, что когда-либо наблюдал. Тяжелые снежные хлопья танцевали в желтом свете уличных фонарей, а потом ложились на землю, окрашивая город в белый цвет. Они падали на Пио. На его темные кудри, плечи, за воротник пуховика, таяли на гладком лице баска. Лицо Пио блестело и становилось еще, еще красивее.

— Это твой вечер, Пио. Наш вечер. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Держась за руки, они пробрались к столику в самой глубине зала, где сидели друзья партии. Опьяневшие, сегодня они поступились своими принципами и не пошли домой. Счастливые, они решили остаться, пока не включился свет и бармен не сказал им строго, но дружелюбно:

— Ну все, мальчики, вечер окончен. Здесь, по крайней мере.

И счастье как будто не собиралось заканчиваться этой зимней ночью: на улице их уже ожидало такси.

— В центр Шиена, — сказал сияющий Карл, усевшись на заднее сиденье.

Водитель повернулся. У него были светлые всклокоченные волосы и ясные улыбающиеся глаза.

— Вы Пио? Пио Отаменди из «Хёйре»?

Никто из них не отреагировал на его слова. После шести лет в политике они делили всех людей на противников, сочувствующих и товарищей по партии.

— Мой любимый сегодня стал лидером «Хёйре» в Порсгрунне, — провозгласил пьяный Карл.

— Это я знаю, — сказал водитель.

Пио снова смутился, спрятав руки в шерстяной плед на сиденье.

— Пио… Никому нет дела, — прошептал Карл и обнял его.

Баск уснул еще до того, как машина пересекла границу города. Когда они остановились на красный сигнал светофора, шофер повернулся к ним.

— Богу есть дело, — пробормотал он.

— Что?

Карл едва успел почувствовать укол иглой в ногу, как тоже уснул.

## Глава 40


— Прости меня, Якоб. Передавай привет Софии.

Телефон в руке казался тяжелым. Грустный голос эхом отдавался в пустой квартире. Элис не захотела передавать его сообщение детям. Фредрику пришлось звонить самому.

— Мне так жаль. Но вам не нужно приезжать. Нам придется отложить отпуск. Папе надо работать.

Наконец Фредрик понял, что на том конце провода его никто не слушает. Он потер глаза и положил трубку.

В квартире на Фрогнере, где Фредрик вырос, он поснимал со стен все фотографии. Книги сложил в ящик, а мебель разобрал. И только воспоминания остались на прежнем месте. Запахи. Яблочный пирог с корицей, кровь из носа и свежий асфальт.

Его матери, Гунхилль Фредесен, было девятнадцать, когда она самостоятельно пересекла Атлантику. Два года спустя уже в качестве невесты она стояла рядом со своим возлюбленным у алтаря в лютеранской церкви Святого Петра в городе Григла, штат Миннесота. Кеннет Бейер был американцем с норвежскими корнями, и познакомились они, когда он работал секретарем в норвежской делегации ООН. Фредрик появился на свет летом, когда его родители отправились в отпуск на родину, а два года спустя небольшое семейство переехало в Норвегию. Как оказалось позже, насовсем. Фредрик так и остался единственным ребенком в семье. Кеннет Бейер работал дипломатом в американском посольстве, а Гунхилль сидела дома с мальчиком.

* * *

Адвокатом оказалась длинноногая помощница адвоката в таком обтягивающем наряде, что в ее кармане едва помещались ключи от «ауди» цвета красной губной помады, припаркованного снаружи на тротуаре.

По электронной почте Фредрик сообщил, что работает в полиции. Но по ее виду было заметно, что она ждала кого-то другого, а не избитого парня с забинтованной головой и голосом, скрежещущим, как наждачная бумага по стеклу.

Пиво «Карлсберг» из упаковки по шесть банок — единственное, что он мог ей предложить. Она отказалась.

— По закону вы получаете обязательную долю наследства. К тому же ваша мать завещала вам движимое имущество в квартире, предметы искусства, кухонную утварь и мебель, если они представляют для вас материальную или духовную ценность. Остальное, то есть банковские вклады и выручка после продажи квартиры, отходит к городской церковной миссии.

— И о какой цифре идет речь?

Она достала документ и авторучку из папки в кожаной обложке.

— Ну, не так уж и много. Три миллиона на счету. И потом добавится сумма от продажи квартиры. Тут надо кое-что привести в порядок, — сказал она, скептически посмотрев на пятна на стенах.

Фредрик предположил, что и его она оценила точно так же. На нем была нестиранная рубашка с пятнами пота под мышками и дырявые синие джинсы. Кое-что надо привести в порядок.

— Где-то одиннадцать — двенадцать миллионов выйдет, — отстраненным голосом назвала она цифру.

— Ну и ну, — пробормотал Фредрик.

— Что такое?

Он широко улыбнулся.

— Ну и вы тоже должны получить свой кусочек пирога?

Помощница адвоката не ответила — только улыбнулась в ответ.

— Это тоже вам, — сказала она, протягивая ему коричневый конверт.

«Моему сыну, Фредрику Бейеру». Видимо, это мать писала уже перед кончиной, Надпись на конверте из тонкой бумаги с логотипом адвокатской конторы была сделана дрожащей рукой. Фредрик открыл его. Сверху лежала фотография, которую он сразу узнал. Все годы она висела над диваном в гостиной, пока мать не забрала ее с собой в дом престарелых. Фредрику на фото было года два или три. Он стоит на улице Драмменсвейен семнадцатого мая282, в 1960-каком-то году. Рядом с ним — родители. Худой, высокого роста отец одет в тот же костюм, в котором его потом похоронили. Во рту он держит трубку, запах которой Фредрик помнит до сих пор. Мама — в тонком светлом платье с большими круглыми пуговицами. Сам Фредрик в одной руке держит норвежский флаг, а в другой — американский. Родители улыбаются, а сын выглядит очень хмурым. Фредрик понятия не имел, кто их фотографировал. Это единственное фото с родителями тех лет.

— Как мило, — холодно заметила помощница адвоката.

— Спасибо.

Еще в конверте лежали завещание, заявление из банка и выписка со счета.

— Это какой-то вклад, — сказал Фредрик, достав выписку. — Десять тысяч крон в месяц. Это от вашей фирмы? Откуда приходят эти деньги?

Прежде чем ответить, девушка бросила взгляд на золотые часы на запястье.

— Даритель ежемесячно делал взнос на содержание вашей матери. Мы помогли переоформить этот вклад.

— Даритель? Но кто это?

— Это конфиденциальная информация. Ваша мать попросила нас не говорить. Это довольно распространенное явление, когда завещатель скрывает от наследников некоторые источники своих доходов.

Фредрик искоса посмотрел на нее. Даритель. Завещатель. Что за бред она несет?

— И тогда можно просто переоформить перевод на наследников?

— В решении вашей матери нет ничего противозаконного.

Он фыркнул.

— То есть вы знаете, кто перечислял матери эти деньги, но не хотите мне говорить.

Она поправила светлую челку. Фредрик обратил внимание на ее красный маникюр.

— Ну, лично я этого не знаю. Но знает фирма. И это не чья-то воля. Это просто вопрос полномочий. Кстати, в конверте есть еще кое-что.

Фредрик вытащил ключ без каких-либо брелоков с отметками.

— Это ключ от банковской ячейки?

Она холодно улыбнулась.

— Вы знаете, какой?

— К сожалению, нет. Ваша мать полагала, что вам доставит радость самому это выяснить.

Вот такой она и была. Его мать. И он по ней не скучает.

## Глава 41


Область от виска и выше уха на голове Кафы Икбаль была обрита. Только черная миллиметровая щетина свидетельствовала о том, что прошла тяжелая неделя с тех пор, как хирургический скальпель сделал на ее голове надрез. Восемь швов соединили две полнокровные кожные складки. Кафа смахнула слезу тыльной стороной ладони и средним пальцем прикоснулась к слезному каналу — красному мешочку в уголке глаза.

— Это пройдет? — Андреас Фигуэрас вопросительно показал на налитый кровью глаз.

Кафа осторожно улыбнулась.

— Врач говорит, что да. Просто лопнувший сосуд.

Она вздохнула.

— Мне страшно повезло, — добавила она, переведя взгляд с Андреаса на Фредрика.

Повезло. Просто счастливая случайность. И ничего больше. Пуля прошла всего в одном или двух миллиметрах от черепа, разрезав кожу головы от виска до левого уха. Шока, фонтана крови и боли оказалось достаточно, чтобы Кафа потеряла сознание.

— Не только повезло. Я очень благодарна.

Кафа положила свою ладонь на руку Фредрика. Ему стало не по себе от ее прикосновения, и захотелось отдернуть руку. Никакой гордости он не чувствовал. Они вообще не должны были оказаться на том чердаке — без оружия, никого не предупредив. «Непростительно», — как сказал Себастиан Косс. И хуже всего, что Сюнне ничего не возразила на это. Хуже всего, что и Фредрик признал, что их обоих могли убить.

Взгляд Фредрика блуждал поверх взъерошенной головы Кафы, пока не поймал шов в холщовых обоях, неровно поклеенных на стене в кухне ее трехкомнатной квартиры в районе Сагене. Ему казалось, что они сидят слишком близко друг к другу, чтобы посмотреть в глаза девушке, одетой в просторные пижамные штаны и длинную белую футболку. Намного ближе, чем в те секунды на чердаке, когда он на коленях стоял над ней и Кафа, истекая кровью, смотрела умоляющим взглядом на него, до смерти перепуганная. Тогда он знал, что надо делать. А сейчас даже не представлял, что сказать.

Андреас тихонько покашлял.

— Ну что же. Это было похоже на боевое крещение. Добро пожаловать в команду, — протягивая руку Кафе, произнес он.

Она крепко сжала ее.

— Спасибо. Я очень ценю это, Андреас.

Андреас улыбнулся и кивнул в сторону Фредрика.

— Больше всего нужно благодарить Фредрика. Он спас не только тебя. Он спас еще и расследование.

Фредрик отодвинул стул назад, от неловкости закашлял и потер переносицу. Новые очки давили на нее, хотя и были точной копией прежних.

— Эта чокнутая тварь проделала фантастическую работу, чтобы замести следы. Соседи говорят, что слышали звуки сверху на протяжении месяца, думая, что это крысы. И тем не менее мы не нашли ничего. Ничего! Ни волоска, ни отпечатка, ни кусочка одежды, — сказал Андреас, покачав головой, — Но ему все это не сойдет с рук. У нас был бы голяк на него, если бы не Фредрик.

Он рассказал о кожаном чехле, который Фредрик сорвал с ремня преступника во время схватки, и о флешке, которая была в нем.

Андреас открыл папку с документами, отодвинул в сторону вазу с увядающими цветами и разложил на кухонном столе четыре фотографии.

— Они были на флешке.

Кафа склонилась, разглядывая самую четкую из фотографий, похожую на фото из личных документов. На снимке был изображен мужчина скандинавской внешности со светлыми гладко зачесанными волосами. Глядя на его узкое вытянутое лицо, живые глаза и тонкие губы, на вид ему можно было дать лет тридцать. Еще два снимка были сделаны с камеры наблюдения в киоске. Один из них — со спины, когда человек заходил в помещение: худой, не слишком высокий, но и не слишком низкого роста мужчина. На втором снимке человека уже можно было идентифицировать. С длинными взъерошенными волосами, здесь он выглядел, как минимум, на десять лет старше, чем на фото из личных документов. Но это был один и тот же человек. На четвертом фото, с лыжной прогулки, бледный улыбающийся мужчина был запечатлен на фоне горных вершин. Он стоял в полный рост, опершись на палки. Его взгляд был таким же напряженным.

— Историю первой и четвертой фотографии мы не знаем. А двух других…

Андреас расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Они сделаны в киоске на улице Уллеволсвейен. Как видно по дате, прошлой осенью. Владелец сказал, что уверен, что записи с камеры наблюдения никому не передавались.

— Тогда как же они попали на флешку преступника? — спросила Кафа.

Андреас развел руками и посмотрел на Фредрика.

— Понятия не имею.

— Тот подонок с чердака носил эти снимки с собой. Значит, они были очень важны для него. Думаю, этот человек, — Фредрик ткнул пальцем на фото с паспорта, — и был его мишенью.

Фредрик убрал палец.

— Этот человек не похож ни на одного из членов общины Сульру. Ни на кого из жертв. Ни на кого из пропавших. Так ведь?

В первый раз за утро Фредрик встретился взглядом с Кафой.

— Но посмотри на его глаза. Единственное, что мы знаем о третьем пасторе общины, что люди обращают внимание на его взгляд.

— Пер Ульсен, — сказала Кафа.

— Пастор Пер Ульсен, — констатировал Фредрик.

Кафа сосредоточенно посмотрела на Андреаса.

— Фотографии были не защищены?

— Сама флешка запаролена, но папка с фото открыта. Там есть еще один файл, но он заблокирован. Мы пытаемся его открыть.

— Ладно. И какой там пароль?

— «Рука Господня».

— «Рука Господня», — повторила Кафа, взвешивая эти два слова. — Что это означает?

Они понятия не имели.

Фредрик вытащил из кармана пачку обезболивающего, отделил две таблетки и проглотил, запив кофе. Затем он подошел к окну и остановился, скрестив руки на груди.

— По данным судмедэкспертизы, эмир, Мухаммед Халед Умар, был убит выстрелом в голову. Эксперты считают, что он был мертв менее чем за неделю до того, как мы нашли его тело в ванне. На лодыжках и запястьях они обнаружили повреждения тканей, указывающие на то, что он был туго связан. Значит, он оставался в живых еще долгое время после похищения.

Фредрик сделал паузу, задумчиво посмотрев в окно.

— Зачем? — спросил он. — Зачем похищать приговоренного террориста? Зачем преступнику так рисковать, похищать человека, который, естественно, находится под наблюдением полиции?

Чтобы отвлечь внимание. Это стало очевидно, и теперь с этим согласились все трое. Нужно было обмануть полицию, СМИ и всех остальных, заставить поверить, что бойня в Сульру — разборка между исламскими фундаменталистами и христианами. И хотя у Фредрика и были сомнения, они все-таки пошли по этому следу.

— Думаю, их планом было держать эмира, пока не умрет Пер Ульсен. В конце концов его бы освободили, но тогда убийца был бы уже далеко. Эмира пришлось убить потому, что захват Сульру прошел не так, как планировалось.

Фредрик повернулся.

У Кафы в уголке покрасневшего глаза образовалась слезинка. Под действием силы тяжести крупная, соленая капля стекла по лицу, по теплой бархатистой коже, какой казалась она Фредрику. У подбородка слезинка приостановилась, а потом снова разогналась и провалилась в яремную ямку, оставив после себя светящийся след. Кафа, ничего не замечая, была поглощена следующим витком мысли.

— Если не брать во внимание похищение эмира, остальные улики, указывающие на исламский след, были подготовлены дилетантски — шелковый платок с цитатой из Корана и странное предупреждение полиции. Те, кто стоят за этим, рассчитывали, что распутывание этих загадок займет у полиции время.

— Значит, их целью не было очернить мусульман. Это не было акцией разжигания ненависти к исламу. Такой способ действий был выбран только потому, что организаторы знали: все, что попахивает исламским терроризмом, привлечет колоссальное внимание. Полицию нужно было вести по исламскому следу столько времени, чтобы дать преступнику скрыться.

Фредрик медленно кивнул.

— И из этого следует, что человек на фото жив. Пер Ульсен жив, но ему угрожает опасность.

Помассировав еще нывшую после травмы шею, он продолжил.

— Если бы это было не так, преступник уже давно бы смылся, а не прятался на чердаке дома в центре Осло.

Фредрик прокашлялся, поднял голову и заговорил громче.

— Преступник еще не закончил. Он нанесет еще один удар. Я предупрежу Сюнне.

Все трое слушали шум машин. Андреас порылся в своей маленькой сумке.

— По крайней мере, финансы «Света Господнего» были в полном порядке. Их счет зарегистрирован на Плантенстедта. Вот почему мы ничего не нашли на Альфсена, — сказал он, кладя на стол выписку со счета. — Семьдесят два миллиона крон, — отчеканил он каждый слог. — Нечастое снятие наличных ежегодно. Каждый раз — сотни тысяч крон. Иногда больше.

— Бо́льшая часть денег появилась на счету семь лет назад, а именно шестьдесят миллионов. Полиции удалось проследить историю этих денег до абонентского ящика в Барбадосе. Там все следы теряются.

Андреас поднял голову.

— Чья-то щедрая рука помогает «Свету Господнему».

— А мы уверены, что это не просто спрятанное наследство Бьёрна Альфсена? — спросил Фредрик.

Андреас пожал плечами.

— Сомневаюсь. Альфсен занимался странными вещами в свое время, но ничто не указывает на то, что он когда-либо пользовался услугами офшорных компаний или скрывался от налогов.

Он потер лоб.

— Нет. Думаю, деньги из какого-то другого источника.

* * *

Кафа проводила коллег до двери. Взяв Фредрика за руку, она задержала его.

— СБП разрешила мне дальше участвовать в расследовании, — быстро сказала она. — Хотя версия об исламском следе и отпала, очень хочу продолжить вместе с вами.

Он улыбнулся.

— Ну конечно.

— Спасибо, — сказала она и, притянув его ближе, быстро поцеловала в щеку.

От нее пахло апельсинами и свежескошенной травой.

## Глава 42


Стены, выкрашенные зеленой краской, были абсолютно голые, если не считать таблички на одной из них с надписью: «Бутерброды только для пациентов». Фредрик принес две чашки кофе и сел. На стуле напротив сидела молодая женщина. Казалось, что она мерзнет в тонком больничном халате. Она читала старую газету, стуча кончиками пальцев голых ног по полу.

— Полиция подтвердила, что погибший — разыскиваемый лидер исламистов, — прочел Фредрик из-за плеча Сюнне Йоргенсен.

— Нам пришлось сказать им кое-что, — констатировала Сюнне и выключила планшет.

Фредрик шепотом рассказал ей то, к чему они пришли с коллегами: что нужно ожидать нового нападения. Затем Сюнне вышла из комнаты ожидания. Сквозь дверное стекло Фредрику было видно, как приземистая, кряжистая женщина беспокойно бродит взад-вперед по комнате, приложив к уху телефон.

— Как там Кафа? — спросила она, вернувшись.

— Довольно неплохо. Она, конечно, напугана.

— Думаешь, вы сработаетесь с ней?

Фредрик понял, почему она спросила.

— Думаю, да. И я, и Андреас очень рады. Начало было не лучшим, но…

Он по-дружески толкнул ее локтем.

— Ничто так не сближает полицейских, как пуля в башке.

Больше Сюнне не стала бы спрашивать. Сюнне — она такая. И Фредрик знал, что не соврал ей. Теперь их трое. Пер, Пол и Кафа Аскеладд283, как выразился Андреас.

Кафа поцеловала его в щеку. Почему именно это ему вспомнилось, когда Сюнне спросила о ней? Какие чувства пробудило в нем это прикосновение? Он читал о таком. Постшоковая психологическая реакция. Человеку, пережившему стресс, важно выразить свою благодарность. Она поцеловала его. Это выражение дружеской благодарности. В глазах Кафы это выглядело так, как будто Фредрик спас ей жизнь. К черту, хватит думать об этом, сказал он себе. Кафа — его коллега. Молодая коллега ниже по званию. Ничего более.

Сюнне кашлянула, желая привлечь его внимание. Ее серьезное выражение лица снова вызвало в нем уколы совести. Ведь это она несет ответственность за действия Фредрика на том чердаке. Себастиан Косс позаботился о том, чтобы вновь вынести на обсуждение психологическое состояние Фредрика, но Сюнне боролась за него, защищала и, наконец, настояла на том, чтобы его не увольняли. Его неверные поступки очерняли прежде всего ее. Комиссар Неме из тех, кто запоминает ошибки.

— Прости меня. Еще раз прости, — сказал Фредрик.

Фредрик уже не был так уверен в том, что тот телефонный разговор в коридоре между Коссом и Сюнне затянулся не из-за того, что те не сошлись в его оценках, и что речь шла о нем. Судя по всему, Сюнне не собиралась рассказывать, с кем говорила и о чем, и Фредрик решил, что лучше не спрашивать.

— Забудь.

Сюнне покосилась на босую женщину.

— Одного я не могу понять, — прошептала она. — Почему он тебя не убил?

Фредрик медленно покачал головой.

— Не знаю.

Сюнне опять включила планшет.

— Вот видео из хостела.

Съемки четырехнедельной давности. На первых кадрах — мужчина, входящий в дверь: в темной одежде, лицо закрыто кепкой. Кадры с камеры в помещении были лучше. Когда он подошел к ресепшен, его лицо стало видно. Сюнне поставила на «стоп». Фредрик прищурился.

— Хм-м, — сказал он. — Форма головы похожа. Глаза не могу разглядеть… Но нос и верхняя губа…

Фредрик замешкался.

— На нем маска. Выглядит очень естественно.

— И ты думаешь, это он?

Это он. Большое мускулистое тело. Точные, плавные движения. Фредрик вздрогнул, увидев, как одетый в темное подошел к доске с логином и паролем вайфай хостела, постоял не двигаясь несколько секунд и покинул ресепшен. Все именно так, как и предположила Кафа.

— Можно позаимствовать?

Фредрик взял планшет, Сюнне непонимающе уставилась на него, но не успела спросить, как их позвали, и они вышли из комнаты ожидания.

Запах зеленого мыла, антисептических средств и разваренных овощей напомнил ему об ушедшем времени. Молчаливые сиделки несли расплескивающиеся судна. Поскрипывали двери, были слышны тихие разговоры. У позвавшей их медсестры волосы были заплетены в косу, а на нагрудном кармане приколоты маленькие часики. Она шла на два шага впереди остальных. Медсестра остановилась перед голубой дверью.

— Врач разрешил десять минут, — сказала она.

В квадратной комнате воняло мочой. Постель была пуста. У окна в инвалидной коляске сидел человек.

— Ивар? Ивар, к вам пришли.

Медсестра взяла его за руку и повернула коляску. Его голова в шлеме из пенорезины и марлевых бинтов покоилась на лежавшей на его плече подушке. Изо рта на махровое полотенце падали блестящие капли. В сонную артерию по прозрачной трубке текла жидкость.

— Ивар, меня зовут Сюнне. Я работаю в полиции.

Сюнне присела на корточки.

Ивар Тюфте не шелохнулся. Только по слегка расширившимся зрачкам можно было догадаться, что он отреагировал на полицейских. Фредрик вспомнил, каким видел его в последний раз в подвале Сульру. Не подававшее признаков жизни тело после многочисленных ударов по голове стальной дверью. Уже тогда Фредрик боялся такого исхода.

— Ивар, вы понимаете, что я говорю?

Сюнне положила руку на колени пациента рядом с его рукой. Одна кисть Ивара была целиком забинтована и лежала неподвижно. Пальцы второй руки выдергивали нитки из бинтов. Сюнне осторожно погладила его большим пальцем. Человек в коляске задышал быстрее, с усилием поднял руку и положил ее поверх ладони Сюнне.

— А-а-а, — выдохнул Тюфте.

— Ивар, мы расследуем происшествие в Сульру. Пожмите мне руку, если поняли.

Они подождали.

— Сможете пожать мою руку?

Сюнне повернулась к Фредрику.

— Никакой реакции.

Только она поднялась, как дверь за спиной приоткрылась. Врач оказался человеком маленького роста. Пожав им руки влажной ладонью, он извинился за опоздание. Полицейские стояли в изножье постели, а врач говорил быстро и тихо.

— У пациента обширные повреждения мозга. Пока мы не можем давать какие-то прогнозы.

— Что с его рукой? — спросил Фредрик.

— Он кусает ее.

Врач выжидательно посмотрел на них обоих.

— Ну что же. Теперь вы увидели его, как и хотели. Если у вас есть еще вопросы, предлагаю обсудить их в моем кабинете.

Фредрик и Сюнне переглянулись.

— Отлично, — сказала Сюнне.

Когда они повернулись к выходу, Фредрик произнес.

— Можно мне… всего пару минут? Наедине?

Врач изучающе прищурился.

— Пару минут.

Фредрик открыл папку, которую взял с собой. Вынул лежавшую сверху фотографию. Это была та карточка из личных документов с флешки. Сначала Фредрик поднес ее к глазам Тюфте и затем положил ему на колени. Калека взглядом проследил за перемещением изображения, затем опустил на фото изувеченную руку и осторожно погладил пальцем. Спустя ровно час Фредрик уже сидел в машине на парковке около больницы в Уллеволе. Он потрогал пластырь между указательным и большим пальцами. Несмотря на анестезию, боль была жгучей и режущей. Стучало в висках.

— Какого черта ты там делал? — прошипела Сюнне.

— Занимался полицейской работой.

— Врач угрожал заявить на нас. Что, мать твою, произошло?

Фредрик посмотрел на нее извиняющимся взглядом.

— У нас был разговор.

Сюнне сердито взглянула на него.

— Да ну?

— Вначале Ивар Тюфте подтвердил, что это — дражайший член общины «Свет Господень». Вероятно, один из пропавших пасторов.

Фредрик протянул ей фотографию.

— А потом он подтвердил, что этот человек пытался его убить.

Он вернул ей планшет.

— Тот самый, что напал на нас на чердаке. Я показал Ивару видео из хостела. Тогда-то он и завопил и начал неистово кусать мою руку.

## Глава 43


Уксусная кислота успокоила воспаленную десну. Запах обострил обоняние.

Он пожевал маленький кусочек ткани, пока язык не набух и не онемел. Потом он еще раз обмакнул ткань в жидкость бронзового цвета и пососал.

Норвегия оправдала его ожидания. Летом людей было мало, все разъехались в отпуска. Маленькая хижина в лесу находилась далеко в глуши. Здесь его никто не потревожит несколько недель. Вообще он собирался использовать это место как склад, но ситуация изменилась. Началась охота на охотника.

Стены он закрыл черным пластиком, а на земляной пол положил войлочный ковер. Ни кровати, ни стула, ни стола — только черная сумка и чемодан с оружием. Электричество он протянул от будки у дороги. На сумке стоял маленький компьютер. Мигающий сигнал показывал, что компьютер в спящем режиме. Он еще раз посмотрел видео из Сульру. Сомнений нет. Объект находился на хуторе, когда был послан сигнал начинать, а через двадцать четыре минуты его уже не было.

Пастор, лежавший на постели, клялся, что ничего не знает, но его нельзя было оставлять в живых. Сторож в подвале, судя по всему, выжил, и охотника это удивило. Человеческая способность к выживанию иногда поражает. Это приходило ему в голову в те редкие моменты, когда он видел свое отражение в зеркале.

Те четверо в саду не давали ему покоя. Не из-за угрызений совести, а только из-за количества. Из-за числа жертв поднялось много шума. Он едва не потерял сознание от электрошокера. К счастью, разряд электропистолета попал в жилет, и это в значительной степени смягчило удар. Забавнее всего оказалось то, что обойму в стрелявшего он опустошил из-за непроизвольного сокращения мышц. Остальные застыли на месте при виде своего товарища, разорванного на куски. Но было уже поздно.

Жестяная крыша дребезжала на ветру. Он поставил ноутбук на колени и включил его. Подождал, пока появится линия ввода, набрал пароль и приложил большой палец к считывателю. Через пятнадцать секунд на экране появилось невыразительное лицо Кита.

— Да?

Пальцы заскользили по клавиатуре.

Хотя прошло уже столько лет с тех пор, как ему отрезали язык, именно это он больше всего ненавидел в себе. Они лишили его дара речи, и теперь он вынужден сидеть, склонившись над клавиатурой, словно имбецил.

— Жду приказа.

— Почему ты не убил их?

Он помедлил, а затем стал печатать.

— Возникла непредвиденная ситуация.

Кит уставился на него, прищурившись.

Он снова склонился над клавиатурой. Он писал долго, и ответ пришел не сразу.

— Вот как. Я сообщу об этом в Организацию.

Кит смотрел в камеру.

— Вся эта ситуация приняла очень скверный оборот. Что найдет полиция?

Он покачал головой.

— Ничего, кроме исламиста в ванне, — написал он.

Он поискал верные слова, прежде чем продолжить.

— Фотографии объектов. Но они не смогут их правильно интерпретировать.

Пауза.

— Все данные лаборатории уничтожены.

— Ты допустил ошибку, — язвительно сказал Кит. — Флешка… Мы подозреваем, что ты недооценил противника. Кое-кто в Норвегии испугался. Они пристально следят за происходящим и в ярости из-за всего переполоха, что потребует еще большей работы. Что если бы тебя поймали?

Человек в хижине зашипел, склонился над клавиатурой и стал печатать еще быстрее.

— Меня не поймают!

Он посмотрел Киту прямо в глаза.

— Сценарий с исламским следом должен был отлично сработать, но разведка оказалась никуда не годной. Объекта не оказалось на месте. Мне пришлось импровизировать.

Он опустил взгляд и опять услышал голос Кита.

— Есть еще кое-что. Возникла проблема в связи с Афганистаном. Губернатор, который… умер на балконе.

Человек с отрезанным языком поднял голову, внимательно слушая.

— Тебя заметили до того, как ты покинул провинцию. Кто-то сообщил властям, что между твоим нахождением там и смертью губернатора существует связь.

— Это должно меня беспокоить? — написал он.

Кит холодно посмотрел на него.

— Мы работаем над этим, но приходится поломать голову. Слишком многое идет не так, Стаффан.

Кит тяжело вздохнул.

— Как бы то ни было, Организация уверена, что должна быть еще одна лаборатория. Операцию нужно завершить.

Мышцы на лице вокруг зияющей дыры на месте рта напряглись.

— Это меня радует.

Кит оскалился в улыбке и исчез.

## Глава 44


— Комиссар! Войдите! — рявкнул Фредрику показавшийся в коридоре Себастиан Косс. Фредрик повернулся и увидел пылающее лицо помощника комиссара полиции. Рукава итальянской костюмной рубашки были закатаны до локтей, а стильная прическа впервые за все время выглядела слегка растрепанной. В кабинете уже было полно народу. Андреас сидел на двухместном диване у стены. Сюнне стояла у приоткрытого окна и курила. Перед письменным столом стоял Тронд Антон Неме, комиссар полиции. За столом стоял стул с высокой спинкой, на которой висел пиджак Косса. Неме был единственный в комнате одет в униформу. На пару лет старше Фредрика, он был известен как самый быстрый, хитрый и сильный полицейский в своем поколении. Взгляд его холодных голубых глаз был лишен чувства юмора и сострадания. Себастиан Косс, насколько ему было знакомо это чувство, питал к этому человеку симпатию.

Андреас протянул ему листок бумаги. Фредрик стал читать, приглаживая пальцами усы.

«От души рады, что порвали с сектой», — гласил заголовок. Следом шла ключевая фраза: «Покинувшие общину рассказывают о:

• Страхе смерти

• Пропавших друзьях

• Тайных ритуалах общины»

Фредрик закашлялся, прекрасно понимая, что все присутствующие пытаются угадать его мысли по выражению его лица.

Год назад супружеская пара, Аннабель Вихе (34) и Бернхард Кнутсен (37) порвали с сектой «Свет Господень». Теперь они с ужасом следят за тем, как полиция безрезультатно разыскивает их старых друзей. Они также смертельно напуганы тем, что устроившие бойню в общине охотятся и за ними. — «Полиция не делает ничего, чтобы защитить нас», — говорят супруги.

Фредрик поднял глаза.

— Это что за бред?

— Да, что за бред, Бейер? — негромко в сердцах повторил Косс. — Я тебе расскажу! Это вступление к статье, которую TV2 выложили на свой сайт сегодня после обеда.

Его голос становился громче.

— Интервью с Вихе и Кнутсеном покажут вечером в новостях.

Теперь он уже хрипел.

— А их репортер уже едет сюда, чтобы взять у нас интервью об этом деле!

Косс ударил по столу ладонью с такой силой, что стоявшая на нем позолоченная лампа зазвенела.

— Вот что за бред. Какого черта я должен узнавать о ходе дела из новостей по телевизору?

Фредрик встретился с ним взглядом. В его глазах сверкали искры недоверия и презрения. В этом, черт побери, не было его вины. Фредрик Бейер и Себастиан Косс разъяренно смотрели друг на друга, пока тишину не нарушил их начальник.

— TV2 связались со мной час назад, — мрачно произнес Неме.

— Косс, отвечающий за правовую сторону вопроса, встретит журналиста на ресепшен. Сюда его пускать нельзя.

Неме взглянул на Косса, давая понять, что решение окончательное и обсуждению не подлежит.

— Я бы лучше поручил это тебе… — продолжил он, кивая в сторону Сюнне, и провел пальцем по подбородку, ямка на котором была такой глубокой, будто вырублена топором.

— …или тебе.

Он показал на Фредрика.

— …но пока я не узнаю, кто предатель, будем следовать предписаниям.

Глаза Косса горели, но он сохранял молчание.

— Бо́льшую часть отрыжки этих бывших сектантов комментировать нет необходимости. Но они придут с конкретными обвинениями, и я, а следовательно, и все мы предстанем в негативном свете.

Неме рассматривал свои грубые ладони.

— Покинувшие общину сказали, что связывались с нами. Просили о помощи.

Он взглянул сначала на Фредрика, затем на Сюнне, которая выбросила окурок и закрыла окно.

— В таких делах, как это, у нас нет права на ошибку. Вы вообще в курсе, чего стоит нам это дело? Сколько задействовано ресурсов? Сколько грабителей, воров и насильников разгуливают на свободе, потому что я должен ставить в приоритет все, что в наших силах, чтобы найти этого сумасшедшего убийцу?

Большими шагами Неме направился к двери. Там он развернулся и приложил палец к своему седому виску.

— Так что смотрите у меня. И хватит меня бесить, черт бы вас побрал. Я ясно выразился? Йоргенсен? Бейер?

И, не дожидаясь ответа, он вышел. Дверь осталась открытой, и Неме продолжил свою тираду уже в коридоре.

— Отыщите эту гребаную общину, — взревел он.

Полицейские какое-то время стояли молча, пока не заговорила Сюнне.

— Судя по журналу звонков из центральной аппаратной, телефонный звонок с номера покинувших общину был переведен на общий номер вашей рабочей группы через два дня после бойни. Что вы об этом знаете?

Фредрик посмотрел на Андреаса. Тот покачал головой.

— Что-то я не заметил, чтобы нам кто-то звонил, — сказал Андреас раздраженно.

Фредрик повернулся к Коссу и пожал плечами.

— Сорри. К нам такие звонки не поступали.

— Твою мать! — вскричал Косс, резко взмахнув кулаком.

— Тогда я предлагаю попытаться выяснить, с кем они разговаривали, — сказала Сюнне.

— Угу, — ответил Фредрик. — Вызовем их на допрос.

— В этом нет необходимости, — продолжила она. — Они уже здесь.

## Глава 45


Лондон. Февраль 1943 г.

В комнате для допросов висела стеклянная лампа мятно-зеленого цвета, освещавшая болезненным светом четверых собравшихся.

Майор разведки Герберт Гоуэн открыл пачку «Данхилла». Он запустил в нее большой и указательный пальцы левой руки, высыпал табак из пачки, затем выбрал комочки размером с горошины, придал им форму шариков и набил ими короткую трубку эбенового дерева.

— Ну что же, господа. Давайте подведем итоги. Вы, герр Эктон…

Джон кашлянул и перебил его.

— Доктор Эктон. Но теперь я получил звание лейтенанта и служу в Блетчли-парк284.

— Верно, — помедлив, записал майор и продолжил. — Вы, лейтенант Эктон, связаны с британской разведкой и много лет проработали в тайных службах Его Величества. Вы, доктор Мунсен, норвежец. Вы работаете в колледже Биркбек в составе Лондонского университета в качестве специалиста по морской биологии и не имеете никакого отношения к правительству в изгнании или организованному им движению сопротивления.

Это прозвучало как обвинение. Кольбейн ковырял поверхность стола.

Гоуэн положил трубку рядом с листом бумаги, на котором делал записи. За его спиной у двери, ведущей в аналитический отдел разведки, сидел худой капрал с тоненькими усиками. В течение двух часов допроса выражение его лица оставалось неизменным.

— И вы оба были вхожи в одно и то же общество расовой гигиены в Вене. Будьте так добры и просветите нас о составе, — майор отлистал несколько страниц назад, — этой вашей венской группы?

Джон и Кольбейн переглянулись. Кольбейн взял слово.

— Что же, — начал он, взяв карандаш из углубления посреди стола. — Если позволите.

* * *

Из окон столовой на втором этаже они наблюдали, как оранжевый отсвет зимнего солнца перетекает в лиловый, перед тем как на город опустится ночная тьма. Голые ивовые кроны Гайд-парка сливались с кирпичными постройками Кенсингтона. Ароматный гуляш, в котором мяса было больше обычного, был вкусным.

— Расскажите об уходе из братства.

Глаза майора Гоуэна сузились. Капрал ушел. Вместо него рядом с майором стоял офицер с норвежским флагом на плече. Бледнокожий человек представился полковником Хасле из Верховного командования Вооруженных сил. Он положил руки на лежавший перед ним на столе конверт и, благоговейно рассматривая свои короткие пальцы, слушал.

— Профессор Элиас Бринк создал Венское братство в середине 1920-х, — начал Кольбейн.

Он закрыл глаза и продолжил.

— Первым большим проектом братства было описать различие человеческих рас.

Норвежский полковник поднял глаза и удивленно посмотрел на него.

— Надбровные дуги, формы носов и подобное? — предположил он.

Кольбейн несколько раз кашлянул в знак того, что он среди тех, кто считает расовые исследования более сложной наукой, чем это кажется на первый взгляд.

— Ну, и это в том числе. Но мы углубились в медицинскую сторону расовой биологии. К примеру, некоторые расы переносят отдельные болезни лучше, чем другие. Возьмите хотя бы испанку. В Скандинавии смертность среди лапландцев от нее была намного выше, чем среди шведов и норвежцев. Этносы по-разному реагируют на медицинские средства, на ядовитые и различные питательные вещества.

Он глубоко вздохнул.

— Мы, ставшие частью Венского братства, искренне желали сделать мир лучше. Мы хотели систематизировать расовые различия во благо человечества. Внести вклад в разработку вакцин, приспособленных к этносам, давать советы каждому этносу по поводу болезней и применения лекарств и питательных веществ с витаминами… Да. Так и было. Но если у кого-то достаточно знаний, чтобы создать лекарство, у него также достаточно знаний, чтобы создать яд.

Виновато улыбаясь, он потер ладони.

Теперь заговорил Джон.

— Профессор Бринк был очень увлечен вопросом человеческой дегенерации. Многие исследователи считают, что современная медицина позволяет выживать слишком многим больным. Тем, кто, по словам Дарвина, должны проиграть в борьбе за выживание более сильным индивидам. Но вместо того чтобы умереть, эти выродки размножаются. Профессор считает, что эта порча генов разрушительна для человеческого рода.

Джон посмотрел в глаза норвежскому полковнику.

— Конечно, он подслушал эту идею в политических и научных кругах Берлина. Со временем мы поняли, — Джон бросил взгляд на Кольбейна, — что задачей Венского братства стало обосновать это положение.

Кольбейн опустил глаза и приглушенным голосом продолжил после Джона.

— Мне очень стыдно признавать, что я позволил овладеть собой тлетворному влиянию славы, потерять свободу человека науки, поддаться манипуляторским речам профессора Бринка. Но в конце концов мы все-таки разошлись. Наши разногласия стали слишком непреодолимы. Венское братство разделилось на тех, кто поддержал Гитлера, тех, кто был против него, и тех, кто отказывался принимать, чтобы мы занимались политикой в той же мере, что и наукой. До смерти напуганный, что дело всей его жизни пойдет прахом, профессор Бринк предложил пакт. Восемь членов братства расстались, заключив соглашение, что каждый был волен уехать и работать над собственным проектом. Проект расовой биологии Венского братства они обязались заморозить, до тех пор пока мир не будет готов к этому, и тогда они возобновят работу Бринка.

Кольбейн покашлял.

— Мы находимся здесь по той причине, что Элиас Бринк вместе со своей ассистенткой Эльзой Шрадер нарушили пакт. Профессор опять ставит эксперименты. На людях.

— И вы обосновываете это, если я правильно понял, тем перехваченным кодовым словом. Локуста? — спросил норвежский полковник. — Что оно значит?

— Это отравительница императора Нерона, — ответил Джон.

Офицеры удивленно подняли брови.

— Локуста была галльской женщиной, известной на всю Римскую империю своими знаниями о растениях и травах. Однако она решила использовать их для приготовления смертоносных ядов. В пятьдесят четвертом году после рождества Христова она отравила императора Клавдия по поручению его жены Агриппины. Таким образом императором стал незаконнорожденный сын Агриппины, Нерон. Он покровительствовал Локусте, пока его самого не приговорили к смерти. Тогда казнили и Локусту.

Джон наклонился вперед над столом.

— Это стало нашим выражением в братстве: «Действовать в пользу Локусты». Оно означало, что мы наблюдали за течением недуга не чтобы победить его, а чтобы изучить, какие расы более подвержены заражению и болезни. Мы разрабатывали яды. Искали вредоносное вместо исцеляющего. Эльза Шрадер и Элиас Бринк используют это выражение в общении.

Норвежский офицер открыл конверт. На бумаге остались жирные пятна от его пальцев. Две фотографии скользнули на стол. На первой были запечатлены заснеженные ели. Под деревьями зияла яма, а рядом с ней лежал голый мужчина.

Кольбейн рассмотрел второе фото. Это был увеличенный фрагмент первого снимка, с изображением торса мужчины. На нем мужчина лежал с закрытыми глазами. Определить возраст человека — светлокожего, не худого и не толстого — было трудно. У него были короткие темные волосы, покрывавшая лицо седая щетина и тело почти без волос. Плоский нос на широком лице делал его похожим на монгола. Никаких заметных изъянов не было.

— Этим фотографиям едва месяц. Их сделали рядом с лагерем для военнопленных в деревне Листа, на самом юге Норвегии. Наши люди докладывают о довольно высокой смертности даже для лагеря с русскими пленными. Этот лагерь построен иначе и управляется иначе, чем любые другие из тех, что мы видели в Норвегии.

Хасле опустил руки.

— Управляет лагерем не немецкий эсэсовский командир и не представитель «Национального единения»285. И не офицер из батальона «Хирд»286, а доктор.

— Немцы зовут его герр доктор Элиас Бринк.

## Глава 46


Сбежавшие из секты. Почему он не подумал об этом? Это же так очевидно. Всегда есть те, кто сбежал из секты. Редко одно бывает без другого. Это как соитие и зуд после, подумал Фредрик.

Аннабель Вихе и Бернхард Кнутсен сидели в коридоре рядом с комнатой для допросов. Кнутсен вытянул свои тощие ноги и нервно барабанил пальцами по выпуклому животу.

Когда Фредрик и Андреас поздоровались с Бернхардом и Аннабель, мужчина сделал небольшой шаг вперед, а женщина, наоборот, немного отступила назад. Аннабель была пышнотелой блондинкой с челкой до самых бровей. В ложбинке ключицы утопал крестик, а хлопковая футболка, хоть и была просторной, плотно обтягивала ее округлую грудь.

— Так-так. Что же, начнем с самого начала?

Пара уселась по одну сторону прямоугольного стола, а Андреас и Фредрик — по другую.

— С удовольствием.

Прошло уже одиннадцать лет с того дня, как Бернхард Кнутсен впервые встретил Сёрена Плантенстедта и Бьёрна Альфсена. Было лето. Кнутсен, тогда еще студент, работал волонтером в кафе, где собирались наркоманы. Пасторы остановили его на улице Карл-Юханс-гате и спросили, знает ли он, что абортированные эмбрионы могут жить еще несколько дней после удаления из утробы. Бернхард этого не знал и позже выяснил, что это ложь.

— Меня прельстили не их радикальные суждения. Дело было в невероятном ощущении общности. Мы вместе жили. Вместе ели и спали. Мы отдали общине все, чем владели, а община заботилась о нас, — объяснил он, задумчиво проведя рукой по нижней губе. Для меня фундаментализм всегда был стеной, на которую тяжело вскарабкаться.

Всего через пару недель юный студент, обучавшийся в университете по программе «Барневарн» на специалиста по социальной помощи и поддержке детям и подросткам, переехал в Сульру. Там он познакомился с также вновь прибывшей шведкой Аннабель из Норрчёпинга и примерно двадцатью другими членами общины. Некоторые из них были старше Бернхарда, но большинство — моложе. Всех их прельстили откровенные речи пастора, который порвал с движением «Филадельфия» и основал «Свет Господень», так как считал, что уже созданными общинами не руководила божья воля. Истинная божья воля. Сёрен Плантенстедт появился пару лет спустя. Эти двое были лидерами. Пасторами.

Сложив руки на круглом животе, Бернхард задумчиво смотрел перед собой.

— Тогда это харизматичное церковное движение было сильным. Кто-то должен был подняться. Встать и рассказать обо всем плохом, что вот-вот произойдет в нашем обществе.

Эту миссию и взял на себя «Свет Господень». Члены этой общины регулярно выходили на демонстрации, а когда не митинговали на улице перед больницей или мечетью, писали письма. Они рассылали политикам цитаты из Библии и участвовали в дискуссионных форумах в сети. Работали днем и ночью.

Фредрик плеснул теплой воды в пластиковые стаканчики.

— Но потом что-то произошло? Что-то заставило вас уйти с улиц?

— Не что-то. Кто-то.

Бернхард и Аннабель переглянулись.

— Пер Ульсен. Или папа Пер, как мы его называли.

Андреас разложил фотографии с флешки на столе.

— Это Пер Ульсен?

Оба кивнули.

— Это не Сёрен Плантенстедт?

— Нет, — сказали они в один голос.

— Сёрен маленький, темноволосый и крепкий. А это Пер, — добавила Аннабель

Фредрик взглянул на своего одетого с иголочки коллегу, и Андреас ответил ему взглядом. Их предположение подтвердилось. Человек, за которым охотится убийца из Сульру, — таинственный пастор Пер Ульсен.

— Тогда давайте послушаем про этого папу Пера, — сказал Андреас.

Был канун рождества, и все члены общины, кроме пасторов, находились в большой гостиной. Прошло два с половиной года с тех пор, как Бернхард переехал в Сульру. Когда Альфсен и Плантенстедт сели, как обычно, во главе стола, взрослые члены общины замолчали. За столом определенно было приготовлено место еще для кого-то. Здесь всегда рассаживались по рангу, определявшемуся тем, как долго человек пробыл в общине и каким доверием Бьёрна Альфсена и Сёрена Плантенстедта он пользуется.

Два пастора вошли в гостиную. Как обычно, они поприветствовали собравшихся и попросили наполнить бокалы вином. Затем Бьёрн взял слово: «Дорогая семья. Сегодня наши сердца переполняет радость. Не только из-за рождественского послания и рождения Христа, но и рождения у нас. В нашей семье. Сегодня нас больше не двое, а трое пасторов в общине, принадлежащей Богу. Разве сегодня не лучший день, чтобы отпраздновать триединство?

Затем Сёрен Плантенстедт открыл дверь на кухню, и мужчина лет тридцати пяти, со светлыми взъерошенными волосами и ясными глазами, разведя руки для объятий и улыбаясь, подошел к собравшимся.

— Дети божьи. Мои дети! — сказал он. — Вместе мы встретимся с Господом.

Потом, обходя сидящих, он обнимал и целовал каждого, прежде чем сесть. Он был похож на пророка.

— Когда на тебя смотрел Пер, было такое чувство, — Бернхард задумчиво сжал губы, — будто ты стоишь в центре всего. Сильное чувство. Пер был эрудированным человеком. Он обладал харизмой духовного лидера, как будто он общался с каждым человеком напрямую.

Той весной община не выходила на демонстрации. Мало кто из ее членов тосковал по тем временам, когда приходилось стоять на холоде и терпеть крики, плевки или сочувствующие взгляды. Все так и продолжалось бы, пока этот вопрос не вынесли на обсуждение и папа Пер не ответил, что то время закончилось и что летом в Сульру приедут рабочие, а общину ждут дела поважнее.

— Почему вы звали его «папа Пер»?

Фредрику показалось, что такое обращение к Перу намекает на какое-то кровное родство.

Аннабель и Бернхард пожали плечами.

— Не знаем. Это Сёрен и Бьёрн ввели в употребление.

— Чем он занимался перед тем, как приехал в Сульру?

Они понятия не имели. В общине вопросы задавал папа Пер, а не наоборот.


Фредрик извинился, вышел из комнаты для допросов в сообщавшееся с ней темное помещение. Раздражение тлело в нем с самого выговора в кабинете Косса. Теперь оно требовало выхода. Через одностороннее стекло он видел, как шевелятся губы Бернхарда Кнутсена. Тот сидел, наклонившись вперед. Коричневые, цвета дубовой коры волнистые волосы покрывали голову, чем-то напоминавшую растущую луну. Аннабель, откинувшись на спинку стула, сидела, опустив плечи и беспрестанно разглаживая свободную юбку пастельных тонов. Фредрик не слышал их речь. Микрофоны были выключены. Тем не менее зеленый треугольник на мониторе показывал, что идет запись.

Фредрик отыскал нужный номер в телефоне.

— Здравствуйте. Йорген Мустю, канал TV2…

— Привет, — мрачно сказал Фредрик и беззвучно ударил кулаком по стене. — Это я.

— Привет, Фредрик, — радостно откликнулся Йорген. — У тебя такой голос, будто у тебя умер домашний питомец. Если бы я не знал, что единственные живые организмы, которые живут у тебя дома, — это постельные клещи и мандавошки, я бы заволновался. В чем проблема?

— Проблема в том, что ты — ненадежная сволочь. Почему ты не сказал мне? Я рассказал тебе про лабораторию. Я открыл для тебя коробку с печеньем, черт подери!

На мгновение Йорген замешкался. Его голос стал резче.

— О чем не сказал, Фредрик? О том, что вы опять не перезваниваете свидетелям? Или предупредить, что мы готовим новость? — Он сделал длинную паузу. — Думаю, насчет этого ты был в курсе.

Фредрик сглотнул и ответил.

— Нет, — сказал он. — Мы не были в курсе.

Он кашлянул.

— Мы не можем найти это обращение. Мне бы очень хотелось, чтобы ты позвонил. Несмотря ни на что. С твоей стороны это была бы очень приятная, — Фредрик сделал ударение на последней фразе, — дружеская услуга.

Йорген молчал. Фредрик ожидал в ответ каких-нибудь громких слов, что он просто делал свою работу, и, между прочим, чертовски хорошо ее делал, но ничего подобного не последовало.

— Отлично, — ответил Йорген. — В следующий раз позвоню. Ладно?

— Ладно.

Фредрик стал ходить туда-сюда по комнате.

— Есть еще кое-что, Йорген. То, о чем мы говорили в последний раз. Источник. Женщин и детей по-прежнему ищут. Шесть человек убиты. Я сам видел Ивара Тюфте. Он сильно… искалечен.

Журналист тяжело вздохнул.

— Фредрик. Я не выдам источник.

— Ты берешь на себя большую ответственность, — холодно сказал Фредрик. Достаточно холодно, чтобы произвести нужный эффект.

— Ты делаешь свою работу, Фредрик, а я свою. Так и должно быть.

— Ты же видишь, что он обвел вас вокруг пальца, пустив по этому мусульманскому следу?

Йорген фыркнул.

— Нас обманули, и вас обманули. Не слишком ли многого ты требуешь? Чтобы наш источник знал больше полиции?

Фредрик вздохнул.

— Будь осторожен. Это очень опасные люди.

— Спасибо за заботу, — сухо сказал Йорген.

— Передавай привет Турид.

— И ты передавай этой, кто там у тебя…

Разговор в комнате для допросов продолжался. Фредрик выключил диктофон и вернулся к допрашиваемым.

## Глава 47


Бернхард Кнудсен рассказал, что, когда подвал под амбаром был готов, пасторы разделили взрослых на группы: для работы в подвале в амбаре и в доме. И хотя вслух об этом не говорилось, было очевидно, что среди этих групп существует определенная иерархия. Членов «подвальной» группы не было с раннего утра до позднего вечера, и только вечером община собиралась вместе. Если к ним приближался кто-то из других групп, они сразу же переключались на обсуждение всякой ерунды. Посвященные потеряли интерес к непосвященным.

Можно было бы предположить, что в общине начнется разлад, но случилось обратное. Некоторые, как братья Хенни из группы, работавшей в амбаре, далеко пошли, чтобы доказать свою преданность папе Перу. Да, хорошие были ребята, Фритьоф и Пауль Эспен из Хёнефосса. Пауль Эспен с одной из девушек родили сына. Мальчик появился на свет прямо на хуторе, и его назвали Йоханнес. С кривой ухмылкой Бернхард добавил, что служба защиты детей не была от этого в восторге.

Братья организовывали молитвы, брали на себя дополнительные обязанности и вели урок Библии для детей. Однажды папа Пер объявил, что отныне братья Хенни будут участвовать в работе в подвале. Так что это было возможно. Тем, кто истинно верит и усердно трудится, Бог ниспошлет благодать.

Аннабель была в группе, работавшей в доме, а Бернхард — в группе, трудившейся в амбаре. Они стирали одежду, готовили еду, стригли лужайку, выращивали овощи и кормили животных. В них пылал огонь общности. Общины. Но папа Пер искал другой огонь, божественный. Искал тех, кто горел за Слово. Одно правдивое слово.

Фредрик наклонился над столом.

— Каково было назначение тайного подвала?

— Хотите верьте, хотите нет, — ответил Бернхард, — мы понятия не имеем. Никто из нас там не был. Никогда. Это было запрещено.

Фредрик опустился обратно на стул и удрученно посмотрел на Андреаса, шлепнув себя по ногам. Аннабель вздохнула и с такой силой потянула за крестик, что Фредрик испугался, не порвется ли цепочка.

— Так кто входил в «подвальную» группу?

— Конечно, пасторы. И братья Хенни. Ивар Тюфте работал там.

Тот самый Ивар, что чудовищно искалечен убийцей. Они как старые друзья и добрые христиане навестили его в больнице. Это было их долгом. Но Аннабель думает, что он даже не понял, кто они такие. Он только сидел, не переставая кусать забинтованную руку. Они помолились за него и ушли. В «подвальной» группе также состояли Нильс, Вигго Юхан и Брюньяр. И еще Пер Улав. Но он умер. То есть он раньше состоял.

Аннабель перестала теребить крестик и снова принялась разглаживать юбку. Что-то неестественное было в этом движении.

Фредрик быстро прошелся по именам.

— Значит, из тех, кто был в «подвальной» группе, трое убиты при нападении, один умер от болезни, один получил серьезные травмы, повлекшие угрозу жизни, и двое, братья Хенни, пропали. Плюс пасторы. Все так?

Вдруг Аннабель подняла взгляд.

— А эта новенькая! Дочка политика, Аннетте! Она пришла к нам позже всех. Папа Пер говорил, что группа собрана. Мы не должны были принимать новых членов, но потом появилась Аннетте. Думаю… Пер говорил, что Аннетте нужна ему. Она тоже была в «подвальной» группе.

Аннетте Ветре была последней, кто переехал в Сульру. Вскоре она и Пер Улав объявили о помолвке, и солнечным майским днем, пахнущим вишневым цветом и телятиной на гриле, сыграли свадьбу в саду Сульру. Прежде чем они пошли в свою новую, отдельную спальню, Аннетте была с пастором Альфсеном.

— С пастором Альфсеном?

Бернхард покачал головой. Аннабель закрыла глаза.

— Я не знаю. Я никогда не выходила замуж в Сульру, — сдержанно ответила она, уставившись на пластиковый стаканчик перед собой.

— Вы наверняка понимаете, что мы имеем в виду, — подхватил Бернхард. — У Бьёрна Альфсена это было что-то вроде ритуала. Таким он был. Он же был основателем общины. Пастор Бьёрн… Я не думаю, что он был так близок к Богу. Сейчас легко понять, что у Бьёрна была только община, а у Пера — вера.

— А Сёрен?

— Сёрен был связующим звеном, «склеивал» друг с другом.

Аннабель кивнула, соглашаясь с мужем.

— И поскольку папа Пер никогда не говорил, что с этим так называемым ритуалом что-то не так, все так и происходило, — сказал Бернхард.

— Но Сёрен и папа Пер не участвовали в …?

Аннабель покачала головой, но ответил за нее Бернхард.

— Нет. Непохоже, что их интересовало плотское.

Вздохнув, Фредрик откинулся назад. Вытянул ноги вперед и продолжил.

— Имя Э. Бринк вам о чем-нибудь говорит?

Нет…

— У пастора Альфсена была старая немецкая библия. Ее подарило профессору Э. Бринку Венское общество расовой гигиены.

У Бернхарда был такой вид, словно он не был уверен, что Фредрик не шутит.

— Пастор Альфсен был, конечно, своеобразным человеком. Но чтобы иметь отношение к расовой гигиене… Нет, не думаю.

Андреас сменил тему.

— А потом вы покинули общину?

Он посмотрел на Аннабель.

— Да. Год назад, — ответила она.

— Почему вы это сделали?

— Не… — начал Бернхард, но Андреас прервал его резким движением руки.

— Мы были любовниками последний год в Сульру. Хотели пожениться. Но не там. Я не хотела выходить замуж там, — сказал Аннабель.

Бернхард положил руку на ее колени.

— Мы поженились в мае. В нашей новой общине.

— Поздравляю.

— И осталось последнее. Вы сказали TV2, что обращались в полицию, но мы вам не помогли?

— Все так, — ответила Аннабель.

— Вы помните, с кем общались?

— Да. Это была иностранка. Или нет, она говорила по-норвежски, но у нее было иностранное имя. Я его записала.

Аннабель Вихе открыла кошелек, достала маленькую бумажку и передала через стол.

— Икбаль, вот ее фамилия. Кафа Икбаль.

## Глава 48


По пути к выходу Аннабель Вихе зашла в туалет. Фредрик ждал ее, пока Андреас провожал ее мужа в гараж. Супругов должны были отвезти в отель, отчасти из соображений безопасности, но в основном из-за прессы, чтобы никто не обвинил комиссара Неме в бездействии, как когда дело впервые попало к нему на стол.

Фредрик хотел было нажать кнопку лифта, но Аннабель остановила его.

— Есть еще кое-что, — сказала она.

— Так-так?

Она осмотрелась по сторонам: в коридоре они были одни.

— Бернхард не должен узнать. Он не должен узнать, — произнесла она умоляющим голосом.

То, что Аннабель скрывала какую-то историю, Фредрик заподозрил уже по пути в комнату для допросов. Историю помрачнее той, что рассказал ее муж. Историю измены. Измены, в которой она винила себя. Измены, которую, по ее мнению, Бернхард никогда бы ей не простил, даже если бы очень захотел.

Пастор Бьёрн конечно же не принял то, что Бернхард с Аннабель стали любовниками. Бьёрн пришел к Аннабель сразу, как только узнал об этом. Сказал, что самое важное — это не само вступление в брак, а то, что они двое теперь вместе. В этом смысле.

Аннабель смахнула слезинку с уголка глаза. Женщина вся дрожала, и Фредрик с трудом мог разобрать ее слова.

— Он заставил меня… Отвел меня в тот самый подвал. В… это же была лаборатория, правильно? Он показывал мне какие-то трубки — такие, толщиной в палец…

— Пробирки.

— Да, пробирки. Он сказал, что они… — он произнес это так странно, — что они содержали что-то божественное. «Божье спасение», — так он назвал это. И еще он сказал, что я должна… Чтобы Бог спас и нас с Бернхардом, я должна… У нас был оральный секс.

Она выплюнула это слово, как будто так и не смогла отмыть рот от того, чем наполнил его пастор.

Много раз. Он забирал меня к себе в комнату. Днем, когда мужчины работали. И заставлял меня смотреть, как спит с другими.

Прокашлявшись, Аннабель продолжала:

— Лиза соглашалась на это. И Аннетте. Я должна была сидеть на стуле у стены, пока они… Аннетте была как будто в трансе. Она занималась этим, как животное. Они… занимались… То, чем они занимались, ненормально. Она даже не дождалась, пока Пера Улава похоронят.

Она заплакала, уткнувшись в рубашку Фредрика.

— Бьёрн Альфсен был очень, очень плохим человеком, — прошептала она ему в плечо.

— Я так и думал, — ответил Фредрик, приобняв ее.

## Глава 49


Тина Хольтен откинулась на спинку скамейки в тени осин. Ее сумки лежали на столе. Она воспользовалась паузой, чтобы намазать лицо кремом для загара. Перед ней раскинулся зеленый луг, тянувшийся до самых валунов внизу, у воды. Там лежали те, кто пришли в молодежный лагерь партии не только ради учебы перед предвыборной кампанией.

Но большинство молодежи толпилось вокруг начальника. Заместитель руководителя Христианской народной партии Кари Лисе Ветре только что закончила выступление и раздавала всем рукопожатия, когда Тина услышала звонок. По рингтону — старой песне Селин Дион — она узнала звонок своего телефона. Скрытый номер.

— Здравствуйте, это Тина?

Пауза. Молчание в трубке затянулось, прежде чем собеседник возобновил разговор. Это был тихий женский шепот.

— Тина Хольтен? Вы работаете у Кари Лисе Ветре?

— Все верно, — замявшись, ответила Тина.

— Это Аннетте. Аннетте Ветре. Мама там?

Тина, хватая ртом воздух, резко поднялась. Сердце застучало.

— Аннетте? — наконец отозвалась она.

Тина посмотрела вдаль, на Кари Лисе. Та была окружена молодежью.

— Мне только нужно… Она сейчас с другими людьми… Одну секундочку…

Тина быстро зашагала по направлению к начальнице. Попыталась поймать ее взгляд.

— Я не могу долго разговаривать. Понимаете? Просто скажите маме, что я приеду домой. Хорошо? Скажите, что мы с Уильямом приедем домой к маме с папой. Хорошо?

Высокий женский голос в трубке дрожал. Посреди лужайки Тина остановилась. Кари Лисе посмотрела на нее. Тина помахала ей трясущейся рукой. По выражению лица начальницы было понятно, что та поняла: речь пойдет о чем-то важном.

— Скажите маме, что она не должна, не должна ничего говорить полиции. И никому другому, — прошептала Аннетте.

Кари Лисе пробивалась сквозь толпу к Тине. Сама Тина была не в состоянии пошевелиться.

— Я еще перезвоню на ваш телефон. Ее номер на прослушке. И папин тоже. Скажите, что я люблю их, и что Уильям их любит, и что я позвоню завтра. Хорошо? Мы приедем завтра.

Когда Кари Лисе Ветре схватила телефон, связь уже прервалась.

## Глава 50


Йорген Мустю обожал, когда все кипело. Когда ведущий новостей Хеннинг Херловсен врывался в кабинеты и ходил между столами, громко крича заместителям «мудак» и «гондон». Когда журналисты неслись со своих рабочих мест в редакцию с телефоном у уха и записной книжкой в руке. Он радовался, когда вспыльчивые консультанты лаялись с сучками из пиара из-за того, что их начальники выглядели по телевизору идиотами.

Именно поэтому предобеденное время, после утренних встреч, когда репортеры уезжали готовить новости к вечернему выпуску, было самым плохим. Тогда стук клавиатуры затихал, болтовня за столами переговорных прекращалась, а какофония звонков мобильных телефонов умолкала. Пульс новостной редакции снова учащался, когда редакторы спускались в лифте, направляясь домой. Тогда наступало время, когда просыпались «темные звери» — те, что делали новости.

Это дело доставляло Йоргену гораздо больше удовольствия, чем он сам мог себе в этом признаться. Это был его источник. Он узнавал все первым. Именно из-за него TV2 было лучше, чем VG, «Дагбладе», «Афтенпостен» и NRK287в освещении убийств в Сульру — общине, о которой теперь знает вся Норвегия.

Тяжелой поступью Йорген Мустю шагал по бесшумному офису. Постучавшись, он вошел и закрыл за собой дверь. Это был кабинет новостного редактора Карла Сулли. Тот сидел, читая газету «Финансависен» и поедая свой обычный сэндвич с креветками из столовой. Сулли поднял глаза на Йоргена, но не начал разговор, пока его собеседник не опустился в стоявшее за столом кресло.

— Итак, — начал Сулли. — Есть какие-нибудь подвижки по делу о конфликте в следственном управлении?

Йорген, мысли которого в этот момент были далеко, уставился на Карла.

— Мы ведь обсуждали это утром на встрече редакторов.

— А-а, ну да. Картина более-менее проясняется, — ответил Йорген отстраненно.

Кудрявый рыжеволосый начальник отдела, сложив руки на столе, наклонился вперед.

— Но есть еще кое-что… Я должен обсудить это с тобой.

Сулли опустил газету и встретился взглядом с Йоргеном. Он увидел, что Йоргена что-то беспокоит, а Карлу Сулли не нравились страдающие сотрудники, и Йорген это знал. Это всегда мешало хорошему делу.

— Это касается источника. Главного источника, — сказал Йорген.

— Вот как?

— Полиция хочет знать, кто это.

Сулли посмотрел на него, нахмурив лоб.

— Ну… тут же нет никакой проблемы. Просто сказать «нет».

Йорген положил руки на колени.

— Полиция считает, что источник может знать, где находится остальная часть общины, и что у него могут быть сведения о преступнике. О том или тех, кто стоит за всем этим.

Карл Сулли никогда не умел скрывать свое раздражение. Его шея, гладко выбритые щеки и виски вспыхнули, как степной пожар. Сощуренные глаза на мальчишеском лице сузились, как при анафилактическом шоке, а дыхание стало прерывистым.

— Они хотят вызвать нас? Привлечь к суду?

Йорген покачал головой.

— Нет, такого они не говорили.

Сулли непонимающе уставился на него.

— Тогда в чем проблема? Источник — это святое! Ты что, не помнишь? Первый урок в высшей школе журналистики.

«Финансависен» упала на сэндвич.

— Ты даже мне не хочешь рассказывать, кто твой источник. А теперь ты хочешь выдать его полиции? Ты что, совсем долбанулся?

Йорген засопел так, что в ноздрях заклокотало. Он пытался сохранять спокойствие, но ему становилось все жарче. Сначала ссора с Фредриком, а теперь еще и проповедь от этого жабенка? Должен быть какой-то предел.

— Сидя на информации, представляющей угрозу для жизни, мы берем на себя огромную ответственность. Подумай только, а что если кого-то убьют из-за того, что наш источник знает что-то, что следует знать полиции? Я, мать твою, не уверен, что готов мириться с этим!

Сулли небрежно отложил газету в сторону, встал и ударил кулаками по столу.

— Мы — четвертая власть, мать твою! Мы независимы. Неужели ты думаешь, что кто-нибудь когда-нибудь поверит TV2, если мы выдадим источник в таком деле, как это? Черт тебя побери, я поверить не могу, что это вообще пришло тебе в голову, — Сулли рвал и метал. — Мы должны заявить на Фредрика Бейера и всю хренову полицию Осло: они самым бессовестным образом оказывают на нас давление.

Он грохнул кулаками по столу так, что зазвенело блюдце.

— Я говорю «нет». «Нет» и еще раз «нет»! Забудь об этом. Ты понял меня?

Йорген встал. С усилием сглотнул и прошипел, как шипит масло на сковородке.

— Я именно так и сказал Фредрику. Но я собираюсь связаться с источником и вежливо попросить его сходить в полицию. Если это приведет к тому, что мы потеряем его как источник, пусть так и будет.

Карл Сулли не изменился в лице. Они не отрывали глаз друг от друга, ожидая, что один из них уступит, и продолжали стоять как упрямые козлы. Сулли понял, что Йорген не изменит своего решения.

— Отлично, — коротко сказал он.

Йорген развернулся и вышел.

Ответ на сообщение пришел мгновенно.

— Встреча будет очень кстати. Мне тоже нужно кое-что обсудить с вами.

## Глава 51


Три часа простояв на коленях, Фредрик сдался. Лег на жесткий красный диван, скинул летние туфли и вытянул больную ногу вдоль спинки. Фредрик поерзал, ища удобное положение: диван напомнил ему классический образец кожаной мебели — непременно коричневого цвета — той эпохи, когда комфорт не был главным для человека. Свернув свою рабочую синюю клетчатую рубашку, Фредрик соорудил себе из нее незамысловатую подушку и подложил ее под голову.

Так он лежал и смотрел, как Андреас собирал увеличенные фотографии на паспорт, сотни которых были разложены на полу между офисных столов. Было уже поздно, и в офисе они остались одни.

— Ты выяснил, что случилось с обращением сбежавших из общины? Тем, которое приняла Кафа? — спросил Андреас, якобы невзначай.

— Я над этим работаю, — пробормотал Фредрик.

Андреас поднялся, снял черный пиджак со спинки стула и демонстративно отряхнул его, тем самым будто заявляя, что не позволит запятнать свое имя тайнами Фредрика.

— Косс уже достал своими расспросами. Хочет узнать, что они сказали. Он утверждает, что запись допроса искажена. Ведь вторая половина отсутствует? Та часть, где они рассказывают, что говорили с Кафой… — продолжил он.

Даже после многочасовой возни на полу сливочного цвета рубашка напарника Фредрика почти не помялась. Фредрику было интересно: где, черт возьми, Андреас находит рубашки такого качества и при этом не становится похож на этого павлина Косса. Андреас бесконечно долго надевал пиджак, уставившись на Фредрика.

— Это звучит неправдоподобно, — фыркнул Фредрик. Он понял, что разговора не избежать. — Я хочу сначала поговорить с Кафой. Прежде чем узнают остальные.

— К черту Косса, — фыркнул Андреас и доверительно понизил голос. — Ты только смотри, чтобы она не начала тобой манипулировать, используя ораторское искусство и взгляд своих огромных миндалевидных глаз.

— Нет никакой опасности, — глухо ответил Фредрик.

В коричневый конверт отправилась определенно самая толстая пачка паспортных фотографий. «Неактуальные» — фломастером подписал Андреас и демонстративно запихнул их в ящик. Вторую по толщине стопку он также поместил в конверт. «Неправдоподобно», — подписал он и положил его на стол. Последнюю стопку, которую с трудом можно было назвать стопкой, так как в ней было всего пять фотографий, полицейский чинно прижал к груди, сел на стул на колесиках и подкатился к Фредрику.

— Не думаю, что он есть на каком-то из этих фото, — мрачно сказал он.

Фредрик откинул голову назад и, потянувшись и расправив спину, чтобы боль в колене хоть немного утихла, смерил своего коллегу взглядом.

Всего в Норвегии шестьдесят один человек по имени Пер Ульсен. Кроме того, есть еще четыреста пятьдесят девять мужчин с фамилией Ульсен и двойным именем, в состав которого входит имя «Пер». Последние три часа Фредрик рассматривал фотографии всех этих людей. Пятеро из них имели черты, общие с его Пером Ульсеном. Пастором Ульсеном. Папой Пером. Человеком, который, по их предположениям, и был настоящей целью убийцы в Сульру.

— Мы должны снова вызвать беглецов из секты, — сказал Фредрик. — Они его знают. Для них это будет проще.

Андреас не ответил. Вместо этого он достал фото мужчины лет тридцати — светловолосого, с продолговатым лицом.

— Это вполне может быть он. Похож, но в то же время не очень. Посмотри на его глаза. В них нет… нет такого огня, понимаешь? Этот просто… обычный парень.

Фредрик опустил ноги на пол. Андреас с самого начала говорил, что Пер Ульсен — ненастоящее имя. Наверное, он был прав.

— Давай больше не будем тратить на это время, — сказал Фредрик, раздраженно махнув рукой. — Ты сказал, что просматривал интернет-форумы?

Андреас принес папку и ноутбук и сел рядом с Фредриком. Он изучил все дебаты в интернете, в которых участвовал «Свет Господень». Он составил список всех остальных, кто участвовал в этих самых дебатах. Должна же была секта каким-то образом спровоцировать того, кто напал на них. Страница за страницей интернет-ников. Большинство из них, очевидно, псевдонимы.

— Длинный список, — смиренно сказал Фредрик, взяв папку в руки. — Так что ты извлек из него, Андреас?

Сложно было проследить какую-то закономерность. Одни пользователи демонстрировали небывалую активность. Другие писали реже, но вели себя довольно по-идиотски. Кто-то был очень активен всего пару месяцев, в то время как другие писали много лет подряд. Андреас покачал головой.

— Если не знать, что искать, трудно понять, с чего начинать.

Фредрик кивнул.

— Отложим это пока.

Он уже собирался захлопнуть папку, когда один человек привлек его внимание. Он писал под ником. От него было не слишком много комментариев, но он много лет участвовал в дискуссиях по ряду тем.

— Вот этот, — сказал Фредрик, ткнув пальцем в листок. — Что у тебя есть на него?

Андреас наклонился и набрал ник пользователя на компьютере.

— «Рука Господня», — пробормотал он. — Вот он. «Рука Господня» участвовал в ста четырнадцати дебатах, среди которых был также и «Свет Господень». Он производит впечатление очень религиозного человека, с хорошими знаниями по теологии. В основном он разделяет мнение общины, а основная масса его ответов крутится вокруг конца света, скорого возвращения Иисуса, Судного дня, наказания всех в мире безбожников и так далее, — быстро прочел Андреас.

Он оторвался от монитора.

— Звучит пугающе. Но поверь мне, когда прочтешь эти дебаты, понимаешь, это еще вполне нормальная точка зрения. Таких людей навалом.

Андреас вопросительно посмотрел на него.

— Что тебя тут удивило?

Фредрик встретился взглядом с коллегой.

— Ты что, не помнишь тот пароль? К флешке с чердака? «Рука Господня».

Андреас посмотрел на него круглыми глазами.

— Вот черт!

Фредрик схватил телефон и собирался позвонить Кафе, но вспомнил, что она все еще на больничном. Она интуитивно отреагировала на пароль и правильно догадалась. «Рука Господня» — это не случайно выбранный пароль. Это псевдоним в сети того человека на фотографиях с флешки. Человека, в котором сбежавшие из секты узнали пастора Пера Ульсена. Пророка Судного дня.

## Глава 52


Тина Хольтен снова посмотрела на часы. Перед ней на площади собралась новая группа туристов. Они фотографировались, позируя около бронзового тигра, а затем слились с толпой на улице Карл-Юханс-гате с ее уличными торговцами, музыкантами и попрошайками. Тина уже почти сорок пять минут сидела на лестнице перед центральным вокзалом Осло. Ее спина затекла.

Этот летний день был как и все другие летние дни норвежского лета. Утреннее солнце сменили бело-серые облака. После звонка Аннетте Ветре прошло два часа. Аннетте говорила в спешке, но решительно, как человек, осознавший, что отсутпать некуда.

Они договорились, что Тина заберет Аннетте с сыном на центральном вокзале, отвезет их домой к своей начальнице Кари Лисе и ее мужу в Крингшо. На этом задача Тины будет выполнена.

Тина уже жалела, что согласилась. Она не понимала, как такая разумная женщина, как Кари Лисе Ветре позволила уговорить себя не звонить в полицию, когда речь идет об убийстве. Пяти убийствах. Шести, если считать мусульманина в ванне. Тина осмотрелась. На площади катались несколько скейтеров. Сидела кучка вялого вида наркоманов. Группа девочек в синих свитерах возвращалась с турнира по гандболу. Все остальные хаотично перемещались. Никто не следил за ней. Она чувствовала себя почти в полной безопасности, и тем не менее кожа головы под темными кудрями стала влажной и липкой. У Тины возникло острое желание расчесать ее ногтями обеих рук, как случалось с ней всегда, когда она совершала какую-то глупость.

Телефон Тины завибрировал. Звонили со скрытого номера.

— Слушаю.

В трубке заговорили шепотом.

— Это я. Вы ведь на машине, да?

— Да, конечно. Как мы договорились. Она стоит…

Аннетте перебила ее.

— Подхватите нас на станции Сульбротан. Будем там через двадцать пять минут.

— Но…

Тишина. На заднем фоне Тина услышала шум медленно шедшего по рельсам поезда. Сульбротан? Она даже не знает, где это.

Тина быстро пошла к парковке. Хотела позвонить Кари Лисе, но передумала.

Оказалось, что Сульбротан — это станция сразу за Кольботн Эстфолдской железнодорожной ветки. Свернув с автомагистрали, Тина увидела Аннетте и Уильяма. Мальчик сидел на руках у матери и лизал мороженое. На Аннетте были большие солнцезащитные очки на пол-лица. Багажа не было.

— Привет. Это я, Тина, — представилась женщина, высунув голову из приспущенного окна автомобиля.

Но вместо того чтобы встретиться с Тиной взглядом, Аннетте беспокойно огляделась вокруг. Тина уже собиралась было выключить двигатель, как Аннетте наклонилась и подняла очки. Красивое лицо с тонкими чертами, знакомое Тине по фотографиям, выглядело бледным и опухшим от слез. Растрепанные светлые волосы были собраны в хвост.

— Привет, — улыбнулся мальчик и помахал мороженым.

Тина тоже улыбнулась ему. Аннетте снова надвинула очки на нос. Было заметно, как за темными стеклами бегают ее маленькие зрачки.

— Вы одна? — прошептала Аннетте.

Тина кивнула.

— Никакой полиции?

Тина покачала головой.

Только чавканье Уильяма нарушало тишину, пока они проезжали мимо цветущих садов, зеленых полей и лесов. И хотя на автомобильном стекле был опущен противосолнечный козырек, Аннетте оставалась в очках. Слезы ручьями бесшумно катились по ее щекам.

— У меня есть бумажные полотенца, — предложила Тина, показав на сумку на полу у ног Аннетте.

— Спасибо, — всхлипнула та. — Простите меня. Вы, наверно, думаете, что я сошла с ума.

Аннетте высморкалась.

— Я не решилась выйти на «Осло С». Там слишком много народу и повсюду стоят камеры. Поэтому мы сели на пригородный поезд на другой стороне перрона.

Аннетте присползла на сиденье, прячась от проезжающих машин. Она положила ладони на грудь поверх просторной хлопчатобумажной футболки и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.

— Я не знаю, что мне делать, — прошептала она, взглянув на Тину и тихо всхлипнув.

Тина посмотрела в зеркало на мальчика. Он мирно глядел в окно, посасывая палочку от мороженого. Тина положила руку на колено Аннетте и погладила ее, пытаясь утешить. Тина почувствовала, что девушка дрожит.

— Ваша мама позаботится о вас, — успокаивала она ее. — Кари Лисе благоразумна. Она знает, что надо делать.

Аннетте всхлипнула.

— Знаю, — сказала она, вдруг задрала фуболку и вытащила из-за пояса джинсов конверт. Тина обратила внимание на то, как плотно он набит.

— Сможешь присмотреть за этим для меня? Всего пару дней.

Не дожидаясь ответа, Аннетте засунула конверт в бардачок. Тина вопросительно взглянула на нее.

— Да… Наверное, смогу…


Особняки Крингшо расположены у леса, почти рядом с пригородом. Летом сады здесь ломятся от яблок и слив и дымят грили. А зимой здесь на дорогах становится небезопасно из-за огромных внедорожников, за рулем которых сидят состоятельные чиновники, водрузившие на крышу своих авто футляры с лыжами. Они обосновались в этой части города вместе с жаждущими внимания СМИ представителями образованных слоев общества и уставшими от СМИ телезвездами. Здесь и жила Кари Лисе Ветре.

Машина Тины свернула с трассы «Ринг-3» и маленькими улочками поехала к озеру Согнсванн. Тина открыла окна. В садах играли дети. Пахло шиповником. Они миновали человека, гуляющего с немецким догом. Солнце слепило глаза.

— Все-таки сегодня хороший день, — сказала Тина, ободрительно улыбнувшись.

Она даже не успела нажать на тормоз. Прямо в лобовую часть ее машины врезался темный фургон, неожиданно выехавший им навстречу. Столкновение было не фатальным, но достаточно сильным, чтобы сработали подушки безопасности. Тину отбросило назад. В один миг все вокруг померкло. Солнечный свет исчез. Отголоски мощного удара сотрясли ее тело, утонувшее в раскрывшейся подушке, но она не почувствовала боли. Она ничего не почувствовала. В нос ударил резкий запах бензина. Тина услышала крик ребенка. Нога застряла между педалей. Вот теперь она почувствовала боль.

— Нет. Пожалуйста. Нет. Нет, нет, нет…

Это кричала Аннетте. Тина подняла голову. Все вокруг поплыло, но она все же смогла различить фургон: он сдал назад и теперь стоял поперек дороги. Водительское кресло пустовало. Что случилось? У водителя закружилась голова?

Вдруг в боковом зеркале что-то промелькнуло. Тина забеспокоилась. Туман в глазах рассеялся. Легкие наполнились воздухом, как будто в груди что-то отпустило. Тина повернула голову и увидела мужчину: он стоял и смотрел на нее в окно автомобиля. Когда они встретились взглядом, она оцепенела. Круглые серые мертвые глаза, как объектив камеры, изучали ее из-под балаклавы.

Машину сильно тряхнуло, и дверь вырвало у самого основания. Огромная рука в перчатке, сомкнувшись на шее Тины, потянула ее из машины. У Тины мелькнула мысль, что ключица сейчас оторвется — с такой силой он вцепился в нее. С огромным усилием женщина отстегнула ремень безопасности и ударила напавшего на нее свободной ногой. Перед тем как человек в балаклаве вышвырнул Тину из машины, та услышала хруст лодыжки зажатой между педалями ноги. Рот Тины наполнился кровью. Она лежала животом на асфальте, уставившись на начищенные армейские сапоги. Ее штаны были мокрые. Она обмочилась. Неужели это конец?

Больше всего Тине хотелось закрыть глаза, свернуться калачиком и закричать. Кричать и кричать, пока он не прикончит ее, кричать так громко, чтобы ни боль, ни страх не смогли пробиться через громкий звук, который заполнит ее голову. Но она даже не пискнула. Тина была не в силах даже моргнуть. Она смотрела перед собой выпученными, как у рыбы, глазами. Человек в маске направил пистолет через открытую дверь на всхлипывавшую Аннетте и, не произнося ни слова, заставил женщину идти в фургон. Нависавший над Тиной гигант ушел. Дверь в машину хлопнула, мотор заревел, и фургон исчез.

И тут Тина закричала что было мочи. Приподнявшись на локтях, она с воплем перевернулась, заглянула в машину и внезапно затихла. В автомобиле сидел Уильям и держал сломанную палочку от мороженого.

— Мама, — тихо сказал мальчик. — Мама.

## Глава 53


Шотландия. Лето 1943 г.

Все, что Кольбейну Име Мунсену разрешили взять с собой, прежде чем два солдата с винтовками увезли его на вокзал Кингс-Кросс, — это чемодан с вещами. На вокзале его ожидал полковник Хасле. Вместе они сели на поезд.

Дорога предстояла долгая, и полковник позаботился, чтобы они ехали в отдельном купе. В пути они коротали время за разговорами. Хасле хотел узнать все о профессоре Элиасе Бринке, об исследовании рас и о Венском братстве. И Кольбейна словно прорвало. Он говорил беспрестанно о том, что долгое время держал за семью печатями. Слова хлынули из него потоком, и он почувствовал, что на душе у него стало легче. Он плакал, рассказывая об уродстве дочери, которую отправили в спецучреждение. Его ногти со всей силой впивались в ладони, когда он говорил про Эльзу, Бринка и ребенка, который родился у них.

В конце Хасле спросил его:

— Какие чувства вы испытываете к профессору Бринку?

Кольбейн долго молчал. Указательным пальцем он провел линию на запотевшем от дыхания окне поезда. За горной пустошью виднелось Северное море глубокого синего цвета. Он вспомнил о своей родине, оставшейся на противоположном берегу.

— Я ненавижу его. И буду ненавидеть до самой смерти.

Полковник задумчиво посмотрел на него.

Наконец они добрались до Абердина. У автомобиля, который ожидал ученого, они распрощались.

Поездка Кольбейна окончилась в крошечном шотландском рыбацком городке Баки, протянувшемся с севера на восток. Кольбейн получил комнату в кирпичном доме с видом на море. Здесь он мог каждый день прогуливаться среди норвежских рыбаков и их семей, сбежавших из Норвегии от нацистов. Здесь он мог каждую ночь лежать без сна, уставившись в потолок, ничего не чувствуя, никому не нужный.

Дни превратились в недели, а весна сменилась холодным, неприветливым летом. В один из июльских дней появился полковник Хасле.

Я здесь, чтобы просить у вас помощи. Вы нужны вашей родине.

Кольбейн вместе с Хасле сидели на венских стульях у маленького камина в гостиной. На потолке висела парафиновая лампа.

— Элиас Бринк вернулся в Норвегию в 1938 году. Там он вступил в «Национальное единение». С помощью своих контактов в Германии он пробрался на высокие должности. В том числе некоторое время он был деканом естественно-научного факультета Университета Осло.

Во время разговора полковник массировал щеки кончиками пальцев. Из-за пасмурного шотландского лета его лицо приобрело нездоровый оттенок — как у больной свиньи.

С мая 1941-го профессор руководил лагерем военнопленных Эстхассель в Листе, на полуострове на западе от Линдеснеса. Бринк сотрудничал с Эльзой, которая занималась исследованиями в Институте кайзера Вильгельма в Гейдельберге. Судя по тому, что раскопала британская разведка, она провела долгое время на отдаленном греческом острове.

— Ваш бывший коллега по Венскому братству, доктор Эктон, принимает участие в исследованиях, которые там проводятся.

— Я знаю, что там происходит, — ответил Кольбейн спокойным равнодушным голосом.

— Эльза и Элиас проводят эксперименты. Он разрабатывает препараты в Норвегии, а затем тестирует их на чистокровном населении. Об этом мы мечтали в братстве.

Кольбейн достал гребень и причесал темно-русые волосы.

— Вы хотите отправить меня в Норвегию?

— Как вы к этому отнесетесь?

— Здесь у меня нет никакой жизни. В Норвегии я всего лишь тень воспоминаний. Мои родители мертвы. Моего ребенка забрали, моя невеста оставила меня.

Он сжал кулаки.

— Это опасная операция, — сказал Хасле. — При нормальных обстоятельствах наши люди в Сёрланне могли бы наблюдать за вами или, если бы возникла необходимость, нанести удар Бринку. К сожалению, обстоятельства таковы, что большую часть боевой группы «Три» пришлось распустить. Нашему движению Сопротивления в регионе сломали хребет.

Хасле наклонился вперед.

— Мы хотим, чтобы вы наблюдали и докладывали о происходящем в лагере. Вас перебросят в приемный пункт в Южной Норвегии.

Так Кольбейн Име Мунсен стал участником движения Сопротивления.

## Глава 54


Кари Лисе Ветре с потухшим взглядом встретила полицейских в дверях с внуком на руках. Она не стала оправдываться. Только констатировала, что надо было предупредить полицию.

Час спустя Фредрик стоял, засунув большие пальцы рук в карманы брюк, и смотрел, как техники аккуратно вытаскивают на буксире темно-синий «Ситроен» Тины Хольтен. Передний бампер был разбит. Цветной пластик с фар остался лежать на асфальте. Улицу оцепили полицейскими ограждениями. Поблизости стояли жители окрестных домов и журналисты и наблюдали за происходящим. Ничего подобного раньше не случалось в Крингшо. Закатав брюки, Андреас сидел на корточках на том месте, где стояла машина. Направляясь к нему, Фредрик старался скрыть свою хромоту, иначе сообразительные журналисты, если бы узнали его, догадались бы, что это как-то связано с Сульру.

— Прямо посреди чертова жилого квартала, — рявкнул Фредрик.

Обернувшись, Андреас поймал его взгляд.

— Смотри, — сказал он.

Он ручкой показал на черную коробку размером со спичечный коробок. Вокруг улики начертили жирный белый круг. Фредрик узнал в маленькой стальной коробочке устройство слежения, при помощи которого человек, похитивший Аннетте Ветре, наблюдал за передвижением машины.

— Что-нибудь еще?

— Да, — поднимаясь, ответил Андреас с загадочным выражением лица. Он открыл крышку пластиковой коробки, стоявшей на обочине. Такие коробки они использовали для хранения улик.

— Черт подери, тут такое, скажу я тебе.

Он вытащил прозрачный полиэтиленовый пакет, в котором лежал конверт.

— В больнице Тина Хольтен объяснила нашим ребятам, что Аннетте передала это ей. Мы нашли это в бардачке. Взгляни.

Фредрик достал из пакета пухлый конверт, взвесил его в руке и заглянул внутрь. Нахмурившись, он отвел нос.

— Что… Что это?

Содержимое конверта было похоже на иссохшую улитку. Коричнево-белого цвета, с резким запахом, напоминавшим мясной. Фредрик осторожно потряс конверт и повертел его перед собой, чтобы рассмотреть странную находку.

— Вот так дьявольщина! — вырвалось у него. — Отправь это на экспертизу. Я хочу знать, кому, черт возьми, принадлежит этот мизинец.

Фредрик увидел на экране телефона три пропущенных вызова. Все с одного номера. Ему совершенно не хотелось перезванивать, но, глубоко вздохнув, он взял себя в руки.

Голос Сюнне Йоргенсен был скрипуче-мрачным, как в те дни, когда она перешла с сигарет с фильтром на самокрутки.

— Как Кари Лисе Ветре могла поступить так по-идиотски? — неистовствовала она.

Фредрик не ответил.

— Подумай, как это выглядит со стороны. Ведущий политик, который не доверяет полиции в таком чрезвычайно важном деле.

Он застонал.

— Так, мать твою, не пойдет, — рявкнула она.

Фредрик осторожно покашлял.

— По ее словам, ее отговорила Аннетте. Кари Лисе говорит, что о приезде Аннетте знали только она, ее муж и Тина Хольтен.

Затем Фредрик рассказал Сюнне о передатчике.

— Аннетте была убеждена, что телефон матери на прослушке. Поэтому она настояла на том, чтобы действовать через Тину, — сказал Фредрик. Он провел рукой по волосам и заметил, что вспотел. — Если Аннетте права, то преступнику ничто не мешало прослушивать и телефон Тины, — добавил он.

Голос Сюнне Йоргенсен был ледяным.

— Ты в это веришь? Что кто-то прослушивает телефон передового, избранного народом политика и ее помощника? Кто же, если так?

Фредрик не ответил.

— Заходил босс, — наконец сказала Сюнне. — И он приходил не с поздравлениями. По его словам, речь о доверии и о последствиях. Ты понимаешь, что это значит, Бейер? На Неме чертовски давят, знаешь ли. Скоро он проявит свою решительность, и, похоже, не удастся отделаться малой кровью.

Она положила трубку. Фредрик заметил, что Сюнне назвала его по фамилии.

## Глава 55


Чердак оказался меньше, чем ему запомнилось. Воспоминания о торчащих, как копья, ножках стола, нагроможденных диванах и сваленной вдоль стен мебели поблекли под светом полицейских прожекторов. Вдруг этот чердак стал совершенно обыкновенным чердаком, где мебель была всего-навсего вечным памятником плохому вкусу. В каждом втором доме был чердак с точно такой же сваленной на нем мебелью.

Полицейских встретила работавшая на месте преступления следователь Тересе Грёфтинг — та самая криминалист, обследовавшая спальню пастора Альфсена в Сульру. На этот раз Фредрик вспомнил ее имя. Мешковатую одежду сменили белая футболка и узкие джинсы, обтягивавшие сердцевидной формы ягодицы.

— Это невероятно, — сказала она, показывая на стену лазерной указкой. Вот гвоздь, о который ты ударил его руку. Идеально чистый. Чтобы стереть органические следы, он использовал смесь спирта, аммиака и кислоты, в основном серной. Мы не можем найти вообще ничего.

— Совсем ничего? — спросила Кафа и почесала под шапкой голову. Шапка прикрывала резинку, на которой крепилась повязка над левым глазом.

Это был первый рабочий день Кафы после больничного. Казалось, ее совершенно не взволновало возвращение на место, где ее чуть не убили. На место, где их с Фредриком сплотила смертельная опасность.

— Что еще вызывает недоумение, — продолжила эксперт, откинув челку набок. — Кровь. Кровь. Везде кровь. Она провела указкой по всей стене. — Мы видим, что это кровь, но ничего не можем о ней сказать. Ни о группе, ни о ДНК. Отсутствует клеточная сруктура. Это одна «нечитаемая» масса. Он вымыл из себя все, по чему его можно опознать. Это действительно… поразительно. Я ничего подобного не видела.

Фредрик поймал себя на мысли, что не разделяет восторга Тересе Грёфтинг. Ему хотелось уйти отсюда.

— Это сложно — так замаскироваться?

Криминалист медленно покачала головой.

— Не сложно, но затратно по времени и предполагает колоссальную самодисциплину.

Они шли от района Квадратурен к Карл-Юханс-гате. Фредрик снова почувствовал свою хромоту и попытался скрыть ее. Полицейские присели за столик под навесом в кофейне. Фредрик ел водянистый овсяный маффин, а Кафа ковырялась в пластиковой миске с фруктовым салатом. Она достала из сумки несколько листков бумаги — вырезки из расписания поездов NSB288.

— Когда я сидела дома, и под конец мне стало скучно, я немного изучила вот это, — сказала она, будто считая необходимым оправдываться.

Таблица показывала, какие поезда останавливались на станции Сульбротан в час перед исчезновением Аннетте Ветре. Их оказалось всего три. Одна из строчек была подчеркнута.

— В 14:28 поезд из Вестфоллбане прибыл на пятый путь вокзала «Осло С»… А в 14:36 с шестого пути отправился пригородный поезд на Ши. В 14:54 он прибыл в Сульбротан.

Кафа подняла глаза и взглянула на Фредрика.

— Аннетте сказала Тине, что просто перешла перрон, верно?

Фредрик кивнул. Другие два поезда, которые останавливались в Сульбротане, не стояли на перроне одновременно с другими поездами на «Осло С». Фредрик склонился над таблицей и стал изучать расписание. Поезд вышел из Шиена, затем, миновав Порсгрунн, проследовал через города Вестфолла и сделал остановки в Драммене и Аскере. Фредрик провел пальцем по листку.

— Значит, ты думаешь, — он встретился с Кафой взглядом, — что в одном из этих городов находятся остальные члены общины?

Кафа улыбнулась, довольная, что он понял.

— Вполне естественно предположить, что они держатся вместе.

— А что если их держат в плену?

— Не думаю. Если они там не по собственной воле, то я не понимаю, зачем Аннетте так беспокоилась, чтобы полиция ничего не узнала. Должно быть другое объяснение.

Кафа откинула челку со лба, покосившись на Фредрика.

— Я спросила Андреаса, почему ты хромаешь. Он рассказал мне о твоем сыне. Фрикке. Мне очень жаль.

Сначала Фредрик удивленно уставился на нее. Затем отодвинул блюдце в сторону, глубоко вздохнул и сложил руки.

— Да. Представляю, каково вам, новичкам, слушать эту историю.

— Что случилось?

— Ты правда хочешь услышать? Это не слишком приятно.

Фредрик не помнил, каким был тот день. Совсем. Но тогда была середина июня, и, очевидно, деревья должны были утопать в роскошной зелени. Мягкий аромат лета проникал в комнату через балконную дверь. А в гнездах ласточек, которые располагались прямо над окном их спальни, кипела жизнь. Тем летом они не строили никаких планов. Но вот что случилось тогда — по крайней мере, так об этом рассказывали другие.

Элис уехала по делам в школу. Она работала учителем, но все еще находилась в декретном отпуске. Был последний учебный день, и ее класс переходил в среднюю школу. Фредрик проводил Софию на занятия. Они с классом собирались на барбекю. Затем он с Фрикком в коляске отвел Якоба в детский сад, забрал на почте посылку и пошел домой. Весна для Фредрика выдалась напряженной, и день, проведенный с сыном, вносил разнообразие в его будни. Он пообещал Элис встретить семью в чистом, опрятном доме с готовым домашним обедом. Поэтому, когда Фрикк, как обычно, уснул перед обедом, Фредрик побежал в магазин за углом. Он так уже делал и раньше. И Элис тоже. Дообеденный сон для Фрикка — святое, и это было так замечательно. Если он спал, то спал крепко.

Пожар, видимо, произошел от взрыва. Как показало следствие, он начался по причине возгорания электрического оборудования на кухне. В старом доме были деревянные полы и потолки. Стены из ДСП обклеены обоями.

— Когда я нашел Фрикка, он был уже мертв. Отравился дымом.

Фредрик снял очки и вытер уголок глаза.

Хранить воспоминания о только что начавшейся жизни очень непросто. Ведь поначалу все дети так похожи, тем более что этот ребенок был третьим. Фредрику было стыдно, но это правда. Он смутно помнил, как выглядел Фрикк и каким он был. Но одно воспоминание у него сохранилось, и оно трогало до слез всякий раз, когда он думал об этом. Как сильные маленькие ручки хватали его указательный палец, и малыш Фрикк изо всех сил тянул за него, чтобы достать до папы, а когда Фредрик помогал ему, улыбался своей трогательной беззубой улыбкой.

— Ты испытываешь чувство вины? — спросила Кафа.

Поначалу ничего другого, кроме вины, и не было. Но постепенно она, как болячка на ране, медленно подсыхая, утолщается, затвердевает, и, когда нарастает новая плоть, наконец отваливается.

— Вина — как луна. Она не светит постоянно. Но она всегда на небе. И хуже всего, что по ночам.

— Тебе неприятно говорить об этом?

— Никто больше не задает вопросов. Большинство, с кем я общаюсь сейчас, даже и не знают, что я когда-то был отцом троих детей. А те, кто знали, уже забыли. Когда проходит время, это остается важным только для тех, кого напрямую касается.

— Поэтому вы развелись? Ты и его мать?

Фредрик вздохнул.

— Конечно. Ведь я потерял ее сына.

Он глубоко вдохнул и махнул рукой.

Все стало просто. Он видел разного рода отношения. Удачные и неудачные. С отпечатком недоверия и уважительные. Счастливые и несчастливые. Фредрик всегда знал, что у них с Элис счастливый брак. В их лучшие дни они жили в любви и редко объясняли причины своих конфликтов отрицательными качествами друг друга.

Смерть Фрикка изменила многое, но она не изменила сущность Элис. Она никогда не укоряла мужа. Она заботилась о нем, утешала и прошла через его самообвинение и самоанализ.

Как ему пришло в голову оставить Фрикка одного? Да, это было не в первый раз, но о чем он думал? Вопросы задавала не она. Только он самому себе. Это только усиливало его страдания, и он не находил в себе сил собраться с духом. Долгое время сильной приходилось быть Элис, и она потеряла уважение к нему, а он — к ней. Вот почему их отношения пришли к концу.

Осталась только необходимость в сексе. Чтобы иногда напоминать себе о запахах, вкусах, о мягкости и твердости друг друга. А потом каждый уходил к себе.

— А сейчас у тебя кто-нибудь есть?

— У меня есть… подруга.

Фредрик покачал головой. Откашлялся. Ему нужно было кое о чем спросить Кафу.

— Слушай, Кафа. Раз уж мы тут откровенничаем.

Он посмотрел на нее. Джинсовая куртка на узких спортивных плечах. Волосы собраны в неаккуратную косу, торчащую из-под шапки как кусок веревки.

— Да?

— Ты видела репортаж о покинувших секту?

— Конечно.

— Женщина, Аннабель Вихе, утверждает, что она связывалась с нами.

Кафа нахмурила лоб.

— Она сказала, что говорила с тобой, — медленно продолжил он.

— Да… Вполне возможно. В первые дни на нас обрушился шквал телефонных звонков, — Кафа почесала голову под шапкой. — Думаю, мне поступал этот звонок, да. На меня перевели из центральной аппаратной. Женщина со шведским акцентом сказала, что была членом общины. Я внесла эту информацию в базу. Что-то не так?

Фредрик сжал маффин в мягкой бумажке в руке с такой силой, что тот превратился в кашу.

— Ты уверена, что внесла информацию в базу?

— Да.

— Сейчас ее там нет.

## Глава 56


Андреас сообщил о ситуации сухо и жестко: «Фредрик. Сюнне временно отстранена от расследования. Косс победил».

Себастиана Косса вызвали к комиссару. Ситуация обострилась, когда люди Сюнне Йоргенсен не смогли найти пропавшую общину. Неме считал, что Сюнне защищает своих следователей и их безрезультатную работу. Из базы исчезла информация. Аннетте Ветре была похищена. Убийца с чердака буквально ушел из-под носа. Все это — результат неверных решений, которые были приняты с благословения Сюнне Йоргенсен. Разразился скандал. Косс с жадностью вцепился в открывшуюся перед ним возможность и через четверть часа уже направлялся в кабинет Сюнне.

— Ты отстранена от расследования, — констатировал Косс.

Завтра подробности дела попадут на страницы газет. Специальный отдел будет изучать, не был ли нарушен закон. Неме нашёл козла отпущения. Вот так он и проявил свою решительность.

Кроме сидевших на траве высокого прихрамывающего мужчины в коричневой вельветовой куртке и невысокого роста крепко сложенной женщины в толстовке с капюшоном, в парке возле Волеренгской церкви не было ни души. В тени елей, росших на западной стороне построенного больше века назад гранитного здания, Фредрик ждал, что Сюнне Йоргенсен прервет молчание, но она только курила, глядя на выкрашенные светлой краской деревянные домики вниз по склону. Время от времени Сюнне нервно тушила окурки пальцами и складывала резко пахнувшие бычки перед собой на траве.

Они сидели достаточно близко, чтобы он мог обнять ее. Но это было бы не совсем в его стиле. Да и не в ее тоже. Она убрала пачку сигарет в карман и заговорила.

— Этому расследованию кто-то намеренно препятствует, Фредрик. Подробности дела просочились в прессу. Расследование пошло по ложному следу. Из базы пропала информация.

Голос Сюнне сорвался, зазвучав высоко и надрывно, и она взглянула на Фредрика.

— Камбрани говорил правду. С его телефона поступали звонки в полицию, именно в тот момент, когда, как он утверждает, он стал разыскивать эмира. Как он и сказал на допросе. Но эта информация тоже бесследно исчезла. Я отказываюсь верить, что два важных факта в деле, таком как это, просто берут и исчезают сами собой.

Фредрик посмотрел Сюнне в глаза. Ее лицо выражало задумчивость.

— Вопрос только в том, — сказал он, — как глубоко нужно копать. Не может быть, чтобы за всем этим стоял только один убийца из Сульру. Есть кто-то еще. Кто-то еще, кому это выгодно. Думаешь, это кто-то из наших ребят? Полицейский?

— Или женщина-полицейский, — сказала Сюнне, толкнув его в бок. Ее голос снова стал серьезным. — Ты доверяешь Кафе?

Фредрик вздохнул.

— Да. Пока что доверяю. Это же она приняла тот звонок от покинувших общину. Информацию, пропавшую из базы.

Сюнне посмотрела на него вопросительно.

— Косс утверждает, что кто-то «подредактировал» диктофонную запись.

— «Подредактировал»… — Фредрик потер нос. — Это я остановил запись. Косс, похоже, собирается во что бы то ни стало прищучить кого-нибудь. Мне хотелось бы, чтобы он прищучил того, кого следует.

— Он уже прищучил меня, — устало пробормотала Сюнне.

Перед ними прошла группа детей из детского сада в желтых светоотражающих жилетах. Следователи встали и пошли. Сюнне закурила новую сигарету.

— Почему ты доверяешь ей? Кафе?

Он задумался.

— Потому что… Потому что мне кажется неправдоподобным, что она сливает информацию. Она не производит такого впечатления.

Сюнне скептически посмотрела на него.

— А какое впечатление тогда она на тебя производит? Уж не влюбился ли ты?

Он покачал головой.

— Ну уж нет, знаешь ли. Я ей в отцы гожусь.


Кафа позвонила, когда Фредрик парковал машину в полицейском гараже. Он не стал отвечать. Пусть Принс289 допоет «Raspberry Beret», и тогда он перезвонит.

— Ты дома? Разве ты не говорил, что вечером будешь работать?

— Говорил, — ответил он, растирая пальцами глаза под очками. — Я ездил на задание. Есть новости?

Новости были. Полиция нашла фургон, в котором увезли Аннетте Ветре. Кафа проявляла невероятный энтузиазм по этому поводу.


Она помахала Фредрику, подзывая его к своему офисному столу: там его поджидала чашка горячего кофе. Кафа сняла шапку, и повязка чуть не соскользнула с головы, но удержалась благодаря резинке.

— Машина пуста и выгорела дотла. Я только что оттуда. Она стоит на обочине в Нурьмарке, недалеко от озера Рюпетьерн. Сегодня вечером проезжавший мимо велосипедист заметил дым.

— Хорошо, — рассудительно отозвался Фредрик и подул на кофе, так что на усах от пара образовались крошечные капельки.

Машина принадлежала прокатной компании «Автомобили Экерна». Это шарашкина контора. Ее машины частенько появлялись на радаре, когда не слишком успешные средней руки мошенники попадались с поличным. Компания сдавала в аренду автомобили, как старые и основательно потрепанные, так и суперсовременные спортивные тачки кричащих цветов из высшего ценового сегмента.

— Они подтвердили, что машину не вернули, как было согласовано в договоре.

— Ладно. Отлично. И кто ее арендовал?

— Вот тут-то и начинается самое интересное, — продолжала Кафа. — В фирме говорят, что это был не один человек. Их было двое. Маленький полный парень и еще один высокий крепкий тип. Высокий стоял на улице и ждал, пока его подельник расплатится картой.

— Картой? Так у нас есть его данные?

Теперь Фредрик понял, почему Кафа так воодушевилась. Она живо кивнула.

— Я не знаю его имени, еще не успела проверить. Только что получила копию его кредитки.

Она повернула монитор к Фредрику. Полицейский застыл на месте. Его рот медленно приоткрылся. Фредрика обдало потом. В голове помутилось. Дыхание перехватило. К горлу подступила тошнота.

Кредитка принадлежала Йоргену. Его другу юности, журналисту с TV2, Йоргену Мустю.

## Глава 57


Монотонное жужжание газонокосилки навевало сон.

За последние ночи Кари Лисе Ветре мало спала. Не могла уснуть. Но усталость в эти вечерние часы ее все-таки одолела. Она зевнула и потянулась. Рядом с черным двухэтажным особняком, где жили супруги Ветре, время от времени среди фруктовых деревьев мелькала фигура мужа Кари Лисе. Вчера он постриг живую изгородь и прополол клумбу с розами, посаженными женой. А позавчера — помыл и отполировал машину. Кари Лисе не видела, чтобы ее муж улыбался, кроме тех моментов, когда играл с внуком. Тогда лицо его прояснялось, и они обменивались кратким, полным надежды взглядом. И снова расходились. Когда они находились вместе, воспоминания о пропавшей дочери накатывали с двойной силой. У мужа Кари Лисе был свой метод. У нее — свой. Она думала о политике.

Когда они узнали, что дочь и внук пропали после бойни в Сульру, Кари Лисе твердо сообщила партии: «Я продолжаю работать как прежде». А что теперь, когда их внук мирно играл на втором этаже, а Аннетте отрезали от них и похитили? Кари Лисе должна работать. Она не переставала казнить себя за то, что послушалась испуганной дочери и не сообщила в полицию.

Она положила последние фрикадельки в кастрюлю и, подождав, пока вода закипит, добавила к ним макароны. Кари Лисе раздвинула кухонные шторы и посмотрела на небо. Оно было темным и тяжелым. Отложив порцию Уильяму, она вышла в коридор и позвала внука. Тот ответил, что идет, и Кари Лисе снова обрадовалась, услышав его голос. Затем она отправилась на веранду, где сидел охранявший их широкоплечий полицейский.

— Пойдемте, поешьте с нами.

— Спасибо, но я поем, когда меня сменят, — ответил он, улыбнувшись.

— Да перестаньте. Уильям будет дуться, если вы не поедите с нами.

Сидя за обеденным столом, Бьёрн Улав Ветре вопросительно посмотрел на супругу. Когда Уильям так и не пришел, трое взрослых приступили к ужину. Но прошло уже десять минут, а внук так и не объявился.

— Мне пойти и привести его?

— Ешьте, ребята. Я схожу, — сказала Кари Лисе, поднявшись из-за стола.

Когда она собиралась спускаться по лестнице, на нее нахлынуло ноющее предчувствие. Коридор с низким потолком показался ей теснее обычного. Ее взгляд скользнул по стенам с поблекшими детскими фотографиями Аннетте. И тут Кари Лисе поняла, что не так. Дверь в комнату Аннетте была закрыта. Она была уверена, что вставила в дверной проем газету, чтобы услышать, если внук позовет ее. Кари Лисе резко распахнула дверь. Уильям улыбнулся ей.

— Привет, бабушка.

У нее не хватило сил ответить. Она только испуганно смотрела туда, где на цветастом ковре сидел высокий мощный мужчина, а на коленях у него — ее четырехлетний внук. Вокруг них были разбросаны лего, машинки и пластмассовые животные. Окно с предохранителем от детей позади них было распахнуто. Человек был одет в черное. Темная шапка, низко натянутая на выпуклый лоб, доходила прямо до выпученных глаз, уставившихся на Кари Лисе. Мужчина приложил палец к губам. И тут она заметила, что приятные черты его лица — на самом деле маска. От переносицы до подбородка. Точная имитация лица. Но вблизи было прекрасно видно, что лицо лишено мимики и асимметрии, которые и делают нас уникальными.

Его желтая, как воск, кисть руки лежала на спине Уильяма. Она была достаточно большой, чтобы указательный и большой пальцы могли сомкнуться на горле мальчика. В другой руке мужчина держал пакет с конфетами. Кари Лисе Ветре смотрела, как внук достает из полного сладостей пакета одного мармеладного крокодила за другим. Когда Уильям попытался протянуть крокодильчика бабушке, человек решительно притянул мальчика обратно, и во взгляде Уильяма мгновенно появилось волнение. Мужчина кивком указал на прозрачный пакет на полу прямо перед Кари Лисе. Она обессиленно опустилась на колени и вытащила из пакета фотографию мужчины. Кари Лисе узнала его. Это была одна из тех фотографий, которые показывал ей Фредрик Бейер. Фредрик называл его Пером Ульсеном. Он был одним из пасторов Сульру. Фотография была подписана: «Бёрре Дранге». В пакете лежал еще один предмет: диктофон. Он выскользнул в руку Кари Лисе.

Человек в черном, опуская Уильяма на пол и поднимаясь, не отводил взгляда от Кари Лисе. А затем он плавно выскользнул в окно и исчез.

## Глава 58


В столовой дома на Майорстюен даже не было слышно дыхания четверых собравшихся. Голос на записи был нетвердым и высоким. В короткие, неестественные паузы между словами было слышно прерывистое дыхание говорящего. «Кари Лисе Ветре, если вы хотите увидеть свою дочь, вы должны, используя свои связи, найти этого человека. Он называет себя Пером Ульсеном, но его имя — Бёрре Дранге. Срок — семьдесят два часа с этого момента. Если до истечения срока вы не свяжетесь с нами, то больше никогда не увидите Аннетте. Если предупредите полицию, то тоже никогда не увидите Аннетте. Свяжитесь с нами по адресу электронной почты на обороте фотографии».

— Бог мой, — сказала Турид Мустю, зажав рот рукой.

Фредрик нажал на «стоп» и положил диктофон на стол.

— Сомнений нет, — сказал он, сочувственно посмотрев на Турид.

Та покачала головой.

Голос на записи принадлежал Йоргену Мустю.

— Мы предполагаем, что Йоргена держат в плену вместе с Аннетте Ветре, — сдержанно произнесла Кафа.

Фредрик сбился со счета, сколько раз он сидел здесь, в этой столовой, в большой пятикомнатной квартире на Майорстюен, недалеко от его собственной. Здесь они ужинали, праздновали детские дни рождения, делили горе и радость. Как часто он откидывался на спинку того же самого стула, на котором сидел сейчас, вытягивал длинные ноги, поднимал стакан и смотрел на облупившуюся штукатурку на высоком потолке. Сегодня потолок был холодным и недружелюбным, точно как Турид, которая обвиняла Фредрика в том, что сообщением о похищении мужа он как будто принес в ее дом нечто зловонное и мертвое, и Фредрик понимал ее. Взгляд Турид беспокойно блуждал по комнате в поисках чего-то незыблемого, знакомого, обнадеживающего и в конце концов все-таки остановился на нем. С исчезновения Йоргена прошло три дня. С тех пор никто его не видел.

Фредрик посмотрел еще на двоих сидевших за сосновым столом. Рядом сидела Кафа, а на другом конце стола, склонившись, стоял Карл Сулли, новостной редактор TV2. Его обычно пухлые щеки обвисли. Ему явно было несладко.

Прямо напротив Фредрика сидела Турид. Она откатилась на инвалидной коляске от стола, подальше от сочувственных лиц, к открытой балконной двери. Турид стояла так близко к балкону, что на ее согнутую шею попадала изморось.

— Анализ записи показал, что она сделана в помещении. Судя по тону, человек читает с листа. И похоже, что ваш муж, Йорген… Он под сильным давлением, — продолжила Кафа, теребя свою повязку на глазу.

Предупреждение было вполне ясным. Убийца из Сульру мог в любое время напасть на Кари Лисе Ветре и ее близких.

— Но зачем он забрал Йоргена? Я не понимаю, что сделал Йорген?

Турид повернулась к Фредрику. Ее голос звучал надрывно, и она уже не сдерживала плач.

— Фредрик… Фредрик, я не понимаю. Почему они забрали Йоргена?

Он хотел встать и успокоить ее, но Кафа, положив руку ему на плечо, незаметно покачала головой. Может быть, она и права. Он должен сохранять некоторую дистанцию. Если он примет это слишком близко к сердцу, это может повлиять на его способность здраво мыслить. А это не принесет им пользы.

— Мы делаем все, что можем, Турид, — сказал Фредрик. Затем он встал и все-таки присел перед ней на корточки.

— Правда в том, что мы пока сами этого не знаем. Но, конечно, мы думаем, что это как-то связано с его работой над этим делом. Может быть, он обнаружил что-то или кого-то. Он ничего тебе не говорил?

Турид покачала головой.

— И в день своего исчезновения тоже ничего?

— Нет.

— Не называл ничьих имен?

Она фыркнула и улыбнулась сквозь плотно сжатые губы.

— Ты же знаешь, что он никогда бы этого не сделал. Он профессионал в своем деле, — сказала она, бросив враждебный взгляд на редактора TV2.

— Бёрре Дранге. Имя, которое зачитал Йорген. Ты знаешь, кто это? Когда-нибудь слышала это имя раньше?

Турид снова покачала головой, всхлипнула и еще крепче вцепилась в подлокотники.

— Вы сказали, что думаете, будто похититель — тот же человек, кто напал на вас? — вдруг спросила она.

Фредрик посмотрел на Кафу. Его взгляд выражал отчаяние.

— Зачем он заставляет Йоргена читать это?

— Чтобы продемонстрировать власть. Чтобы показать, что в его руках жизнь и смерть. Это предупреждение для нас, для полиции — держать дистанцию, — сказала Кафа все тем же рассудительным тоном. — Ну и… кто-то же отрезал язык этому мерзавцу, — добавила она.

Фредрик поднялся и посмотрел на Карла Сулли.

— Мы ввели вас в курс дела потому, что вы — работодатель Йоргена. Это понятно? Если хоть одно слово из того, что было сказано в этой комнате, появится в новостях, то это будет не последний отрезанный язык в этом деле, черт побери. Я ясно выразился?

Было видно, что Сулли стало не по себе. Неловко обняв отчаявшуюся жену Йоргена Мустю, редактор сразу же занял такое место, чтобы от полицейского его отделял стол. Жесты Сулли было несложно прочитать, и Фредрика взбесила его трусливость. И все-таки Фредрик прекрасно понимал, что не стоит выражаться таким образом. В нем говорил его собственный подступающий страх утечки информации, страх снова облажаться. Теперь, когда Сюнне нет, под ударом был он.

Сулли угрюмо покачал головой и расстегнул верхнюю пуговицу на дизайнерской рубашке.

— Вы вполне ясно выразились, еще по телефону. Я не нарушаю договор, — сказал он, вытаращив глаза.

— Что вам известно об источнике?

— Ничего. Кроме самого Йоргена, об источнике никто ничего не должен знать. Это было неукоснительным требованием Йоргена. Которое я, к сожалению, принял.

И все же Фредрик не мог не испытывать некоторой симпатии к этому парню. Йорген никогда не скрывал своего презрения к молодому, холеному, талантливому журналисту, перепрыгнувшему его по карьерной лестнице. Сулли было до боли известно, что худшие его качества были предметом частых обсуждений в этой комнате. А теперь он здесь, в роли заботливого работодателя, хотя и он, и Турид знали, что это не так.

— Обычно мы так не делаем, — добавил он. — Но здесь дело серьезное.

Он посмотрел Фредрику в глаза.

— Если речь пойдет о выкупе…

Посмотрев на Турид, Фредрик перебил собеседника.

— Давайте обо всем по порядку. Что было в тот день, когда Йорген исчез?

— Я знаю только, что он планировал встречу с источником. Но вышло ли что-то из этого, я сказать не могу. Йорген пошел на ланч и больше не вернулся.

## Глава 59


Листа. Октябрь 1943 г.

— Нет. Нет. Нет! Не надо! Не меня, — надрывался чей-то голос в темном еловом лесу.

Военнопленные в грубой тюремной одежде выстроились в десять рядов, по семь — восемь человек в каждом, глядя в бритый затылок друг другу.

Заморозки наступили почти на месяц раньше обычного, и за ночь лужа грязи покрылась ледяной корочкой. Кольбейн, как обычно, лежал в укрытии в густом ельнике за небольшим холмом, за которым располагался лагерь. Здесь он проводил каждый день с биноклем и записной книжкой, с тех пор как приехал в Листу — туда, где норвежское побережье делает изгиб и уходит на север.

Укрытие Кольбейна находилось примерно в двадцати метрах от полуметровых пеньков, отмечающих начало вырубки вокруг лагеря Эстхассель. Лагерь располагался на окраине небольшого густого леса, который называли «Марка». От моря этот лес отделяла полоса пустошей и пастбищ длиной всего в сто пятьдесят метров, так что даже в чаще, между стволов, где мхи и папоротники устилали землю зеленым ковром, был слышен запах моря, сгнивших водорослей и овечьего помета. На западе от леса находилась бухта Нурьхассель, а на востоке — пляж Аустхассель.

Среди деревьев, на полях и пустошах, словно налитые груди, возвышались бетонные бункеры и огневые позиции артиллерии. Это было единственное место в Норвегии, где немцы построили самые мощные оборонительные укрепления. При их строительстве использовался труд русских военнопленных. Атлантический вал Гитлера, как называли укрепления, начинался на севере у берегового форта в Киркенесе и тянулся на юг в Сен-Жан-де-Люз. Здесь нацисты собирались остановить вторжение союзников. Нацисты знали, что это произойдет, но не знали, где именно, так что сюда хлынули немцы. Они приезжали в туго набитых грузовиках, на перегруженных телегах, запряженных лошадьми, напивались в стельку и стреляли птиц в рощах, занимались боевыми тренировками и спали с деревенскими девчонками на сеновалах.

Было еще темно, когда Кольбейн заметил, что что-то изменилось на сторожевой башне посреди лагеря, возвышающейся над так называемым рабочим бараком. Обычно отсветы ее прожекторов беспокойно блуждали туда-сюда, как голодные гиены, по гравийной площадке вокруг четырех бараков с заключенными. Но этой ночью свет был неподвижно направлен на вход в лагерь, как будто чтобы создать ложное впечатление спокойствия. Кольбейн увидел свет карманных фонарей и услышал шепот и недовольное рычание собак в тугих намордниках. Когда показался первый луч солнца, Кольбейн увидел его: он стоял к нему спиной на бетонной площадке у рабочего барака, лицом к бегущим солдатам. Он был в белом лабораторном халате. Его светлые волосы были тщательно зачесаны набок, ноги широко расставлены, а руки сплетены за спиной. Элиас Бринк был ни высоким, ни низкорослым. Он был худым, узкоплечим, с прямой спиной. Кольбейн вздрогнул, увидев столпившихся вокруг профессора простых солдат, как командный состав подходит к Элиасу все ближе, как по мановению руки толпа приходит в движение. Элиас Бринк напоминал дирижера в оркестре. Кольбейн уже видел это раньше.

Солдаты приступили к делу. Немая сцена сменилась кипящим действом. Послышались сигнальные свистки, солдаты сняли с собак намордники, и под низкими тучами раздался злобный собачий лай. Солдаты с гавкающими псами ворвались в барак. Оттуда послышались грохот и крики, и сначала по одному, а потом небольшими группками пленные побежали сквозь гущу лающих собак и охранников. В окнах других бараков показались бледные испуганные лица. Пленные быстро заняли свои места, построившись в ряды, и встали как вкопанные. Нельзя было смотреть по сторонам. Стоявший в дверях солдат с триумфом поднял вверх провисший войлочный мешок. Трофей. Что могло быть в этом мешке? Пара сухих батонов хлеба? Лопата? Ржавый нож?

Бринк поднял вверх кулак и вытянул указательный палец. Солдат со всей силой швырнул мешок о землю и показал на одного из пленных. Двое солдат вытащили его из молчаливой безвольной толпы людей и потащили к рабочему бараку. Элиас Бринк развернулся и пошел вслед за ними в сопровождении охраны. Крики ужаса пронеслись по лесу.

— Не за этим ли ты пришел сюда?

Кольбейн отложил бинокль, надел шерстяные варежки, затем повернулся и посмотрел на соседа, который протянул ему фляжку. Холодные голубые глаза, лениво наблюдавшие за лагерем, теперь проснулись. Кольбейн почувствовал резкий запах одеколона после бритья, поднимавшийся из-за воротника сине-серой норвежской униформы «Хирда» с вышитой на рукаве эмблемой с надписью «Нурланн». Между ними лежала трость, на которую сосед Кольбейна опирался при ходьбе. Округлый набалдашник эбенового дерева был похож на человеческую кость. От этой мысли Кольбейна передернуло. Хьелль Клепсланн был нацистом, а лагерь Эстхассель — его рабочим местом. Прошло четыре с половиной недели с их первой встречи.

Кольбейн добрался до Абельснесса во Флеккефьорде в зловонном багажном отделении рыбной шхуны. Кивая головой, он слушал рассказ рыбака о том, что его контактом в Листе будет преданный член «Национального единения».

— Он, разумеется, нацист. Но он ненавидит Элиаса Бринка, — рассказал рыбак.

— Я, конечно, могу ему доверять? — спросил Кольбейн.

Человек из «Хирда» появился во Флеккефьорде через два дня. Рыбак ушел в море, и Кольбейн выполз с чердака, только когда человек в униформе третий раз нажал на клаксон в машине. Это был условный сигнал.

— Клепсланн. Хьелль, — сказал солдат, протягивая Кольбейну руку в тугой кожаной перчатке.

Вместо того чтобы принять рукопожатие, Кольбейн замер. У пришедшего на поясе висел пистолет «Люгер Парабеллум», а такое оружие немцы выделяли не любому норвежскому нацисту. Что это на самом деле за человек?

Кольбейн подумал о вымышленном имени на поддельных документах, лежавших в кармане. Но какое это имело значение? Его послали сюда в качестве шпиона. Он это знал, и нацист тоже это знал. Если уж умирать, то со своим именем.

— Кольбейн. Меня зовут Кольбейн Име Мунсен. Не желаете глоток кофе, чтобы согреться?

Хьелль Клепсланн задумчиво восседал за рулем отремонтированного «Остина», пока тот, пыхтя, двигался к вершине горы Федахея. Поездка заняла чуть более двух часов. Иногда нацист издавал шипящий звук — нечто среднее между пением себе под нос и бормотанием, и Кольбейн не отрываясь смотрел на него, на его еле заметно двигавшиеся узкие губы. Судя по копне светлых волнистых волос, коротко постриженным седым вискам, выраженному подбородку и острому носу, Хьеллю, как предположил Кольбейн, было около сорока пяти. На последнем отрезке пути Хьелль Клепсланн объяснял дорогу к маленькой хижине, где будет жить Кольбейн. Сам Клепсланн жил в Вансе — поселке, который они только что проехали. Убедившись, что слежки нет, Клепсланн и Кольбейн вошли в хижину.

## Глава 60


Ступни ныли, но Фредрик не двигался с места. Он стоял у доски в переговорной. Стоял там так долго, что мог восстановить каждую деталь вокруг даже с закрытыми глазами.

Прямо перед ним на доске висели распечатанные стоп-кадры — снимки с видеокамер в хостеле Осло. На них был тот, кто напал на них с Кафой, тот, кто, по их подозрениям, стоит за убийствами в Сульру, тот, кто, как они предполагали, похитил Аннетте Ветре и Йоргена Мустю. Рядом с ним — увеличенное фото Мухаммеда Халеда Умара, эмира, подозреваемого в преступлении, но оказавшегося жертвой. Короткая синяя стрелка указывала на сопровождавшего его Мухаммада Камбрани и других членов «Джамаат-и-Ислами». Справа от исламистов к доске была прикреплена красными магнитами серия фото из Сульру. На них были запечатлены прихожая с вешалками и хаотично разбросанная на втором этаже обувь, пастор Альфсен на коленях у постели и лаборатория, разные аэрофотоснимки и карты коммуны. По краю доски Кафа написала: «Акционерное общество “Монтажная компания Осло” — построили подвал, “Норвежские системы безопасности и техника” — камеры видеонаблюдения, прокат машин “Автомобили Экерна” — фургон». На другой стороне доски, слева, висели фото погибших в Сульру: искалеченный Ивар Тюфте и крестьянин Оттар Скарен, маленькие фотографии членов общины, и на самом верху — фото Аннетте и Йоргена.

Черным фломастером Фредрик обозначил связь этих людей с Турид Мустю, Кари Лисе Ветре, ее мужем и внуком Уильямом. Всех их соединяли линии. Сейчас главное найти место ему. Бёрре Дранге. Папе Перу. Перу Ульсену. Третьему пастору. Человеку, чей приход изменил всю жизнь общины. Чей псевдоним в интернете — Рука Господня. Где его место в этой загадке?

Фредрик открыл глаза, сделал шаг вперед и переместил изображения убитого Мухаммеда Халеда Умара и остальных исламистов на край доски. Затем он освободил на доске место рядом с нападавшим на Сульру. Вот здесь. Место Бёрре Дранге — в центре этой загадки. — Во всей стране — всего два человека по имени Бёрре Дранге.

Встав у доски, Фредрик оглядел присутствующих поверх очков и направил тонкую указку на фото Дранге. На стульях, похожих на насесты, сидели следователи и руководители экспертно-криминалистических подразделений. Сзади них с кислой миной стоял Себастиан Косс, а рядом с ним — сам комиссар полиции. Неме положил палец на ямку на подбородке и держался петухом. В самом конце комнаты, около окна, сидел Андреас с серебристыми кудрями и Кафа с чашкой кофе. Кафа пришла вместе с мужчиной, который теперь стоял, опершись на подоконник, и что-то шептал в трубку, зажав пальцем ухо. Коротышка, начальник СБП с суровыми бровями. Самир Бикфая.

— Одному из них тридцать восемь лет. Зарегистрирован по адресу в Фоллу, работает врачом в частной клинике. Трое детей, шесть лет женат. Мы выбрали о нем информацию, которая может совпадать. Его возраст почти совпадает с возрастом человека, которого мы ищем, а в остальном мало похожего.

Он сделал короткую паузу.

— Как бы то ни было, Кафа проверит его завтра утром.

Фредрик кивнул коллегам. Неме оглянулся на Кафу, и Фредрик мог поклястся, что та покраснела.

— Без подкрепления? — раздался глубокий, как из рекламы, голос начальника.

— Изначально без подкрепления, да…

Косс перебил его.

— Мы еще раз обсудим это, Бейер.

Неме довольно сморщил нос. Фредрик пожал плечами — для него это не имело никакого значения — и продолжил.

— Так вот… Пока Кафа, вместе с подкреплением из отделения полиции в Фоллу, навестит этого Бёрре Дранге, мы с Андреасом нанесем визит другому. Без подкрепления.

Он попытался изобразить нечто похожее на улыбку.

— Второй кандидат представляет загадку. Здесь, в Осло, в Рёа, живет Бёрре Дранге, которому, по данным Управления регистрации населения, шестьдесят восемь лет. Но, по сведениям налоговой инспекции, ему сорок пять. Ни налоговая, ни Управление не смогли найти объяснение этому несовпадению. Нигде нет ни одной фотографии, никакой информации в реестре населения, никакой истории переездов, ничего в статистике штрафов.

— Адрес электронной почты, которым пользовалась Ветре, отследить не получилось, — объяснил Фредрик. — Войти в эту почту можно из любого интернет-кафе или с мобильного, и хотя технически возможно ее хакнуть, полиция не стала этого делать, чтобы остаться незамеченной. Этот адрес — единственная возможность общаться с похитителем. Они хотели оставить себе канал для связи с ним. Неме прищурился и моргнул. Это означало: «Умно».

После доклада Фредрика руководители подразделений и начальство расположились за круглым столом.

— Похититель дал срок Кари Лисе Ветре в трое суток, чтобы найти Бёрре Дранге. Осталось сорок часов. Я считаю, что Ветре должна связаться с вымогателем как можно скорее и попросить больше времени и информации о Бёрре Дранге, прежде чем дать ему окончательный ответ. — Фредрик поправил очки на носу и продолжил. — Если похититель настроен серьезно, то пойдет на это. Он не может не понимать, что нужно время, чтобы добыть информацию, о которой просит.

Краем глаза Фредрик увидел, что Неме поднял руку.

— Почему он вообще решил, что Ветре может самостоятельно выследить частное лицо, без помощи полиции? Это говорит о том, что похититель плохо представляет себе норвежское общество, — проворчал он.

Фредрик кивнул.

— Я тоже так считаю. Но действительно ли это указывает на то, что он переоценивает возможности влиятельного политика? Или это значит, что ситуация с похищением не настоящая?

Он пожал плечами и продолжил.

— Мы не знаем этого. Вот почему я настоятельно рекомендую работать над продлением срока. На данный момент ситуацией управляет похититель.

Фредрик считал, что важно относиться к этому делу как к обычному похищению. Нужно потребовать доказательств того, что Аннетте и Йорген живы, выяснить, есть у похитителя другие требования: нужны ли ему помощь в эвакуации, еда, лекарства и тому подобное.

— Мы должны сделать все возможное, чтобы подобраться ближе к этому парню. Все, чтобы локализовать место, где держат Ветре и Мустю.

Фредрик поискал глазами взгляд начальника.

— Нам нужно понять, зачем он охотится на Бёрре Дранге.

Задумавшись, Неме в ответ сощурился и повернулся к Себастиану Коссу, стоявшему у другого края стола рядом с Самиром Бикфаей.

— Я так понимаю, что у вас с СБП другое представление?

Косс злобно посмотрел на Фредрика и произнес:

— Главной задачей Бейера и его команды было локализовать Аннетте Ветре и ее сына еще до начала этой трагедии. Эта работа, — он притворился, словно подыскивает нужное слово, — не принесла плодов. Мы также не подобрались ближе к похитителю, после того как Бейер и его неопытная коллега из СБП наткнулись на укрытие преступника в ходе несанкционированной акции, которая могла стоить им обоим жизни. Если бы нападавшего схватили там, всей этой шумихи удалось бы избежать.

Себастиан Косс явно желал отрубить Фредрику голову, и Фредрик был не готов к этой борьбе. Сюнне не было, и это ослабляло его положение, к тому же Фредрик не знал, сколько коллег поддерживали его. Кроме того, Косс привел неопровержимый аргумент. Расследование длилось уже две недели, и они все еще не знали, где находится секта. Не знали, для чего нужна была лаборатория в подвале. Они заблудились в погоне за преступником, а в его цели они были уверены только потому, что тот сам раскрыл ее. И это факт. Факт также в том, что Йорген исчез, а чувства, которые руководили Фредриком в поисках товарища, могли повести его по ложному пути.

Косс явно искал конфронтации, открытого боя. Но этого не произойдет. И Фредрик поднял ладони, кротко улыбнувшись.

— Ну, тогда послушаем твой план.

На мгновение показалось, что Косс потерял равновесие, готовясь к удару. Но он быстро взял себя в руки и продолжил, приковав взгляд к Фредрику.

— Я хочу сказать, что предложение Бейера приведет как раз к тому, чего мы хотим избежать, — подвергнет опасности жизни заложников. Нет никаких причин подвергать обструкции ясное требование захватчика. Вместо этого мы подыграем ему. Договоримся о встрече. И тогда нанесем удар по похитителю.

— А вы не думаете, что он будет готов к этому? — спросила Тересе Грёфтинг, глава команды криминалистов.

— Конечно, будет. Но не к такой мощи, с которой мы ударим. Мы выведем его из тени и спровоцируем на ошибку. Он ошибется, и тогда он в наших руках.

Кивком Косс передал слово Самиру Бикфае.

— Кари Лисе Ветре ответит на сообщение завтра вечером, — сказал тот со свойственной ему специфической интонацией. — Сейчас мы готовим фальшивые фотографии Бёрре Дранге. Пошлем ему парочку в качестве небольшого «тестового образца».

Бикфая изобразил пальцами кавычки. В его внешности было что-то неподдельно комичное. Поверхность стола доходила Бикфае до груди, а густые брови поднимались и опускались в такт тому, как он излагал свои соображения.

Планировалось, что затем Ветре предложит похитителю встретиться на площади рядом с оперой в Бьёрвике. Ветре должна будет убедить его в непричастности полиции.

Тересе Грёфтинг громко кашлянула.

— Рядом с оперой? Посреди толпы людей? Это огромный риск.

Бикфая покачал головой, так что его кудрявые волосы заволновались.

— Именно, — сказал он. — Как нам известно, мы имеем дело с человеком, который хорошо представляет себе методы работы полиции. Он подумает точно так же, как и вы, — Бикфая прищурился, пытаясь рассмотреть имя на бейдже Тересе, — Грёфтинг. Похититель решит, что это не похоже на работу полиции: полиция никогда не стала бы так рисковать. И тогда преимущество будет у нас.

Подняв брови, Бикфая добавил, что если убийца что-то заподозрит, то полиция сможет изменить план.

— Тем временем мы начнем планировать акцию на площади Кирстен-Флагстадс-пласс.

— А Кари Лисе Ветре? — спросил Фредрик. — Что она думает про этот план?

— Она в курсе. Кари Лисе Ветре примет любой план, который комиссар полиции сочтет лучшим, — сказал Косс, самоуверенно покосившись на Неме.

## Глава 61


Утреннее солнце светило в спину. Кафа подъехала на велосипеде. Фредрик ждал ее в галерее за пропускными пунктами, время от времени посматривая на диваны, медленно заполнявшиеся людьми. Кафа все еще носила на глазу черную повязку. Вид у нее был не особенно выспавшийся. Она поприветствовала его, помахав серой папкой.

— Ты что такой задумчивый, Фредрик?

Он покачал головой.

— Да все эта операция с оперой.

Продолжать свою мысль Фредрик не стал. Нелояльность не ценилась в этих коридорах. Он — ее начальник и, если начнет делиться своими мрачными мыслями, только поставит ее в неудобное положение. Фредрик фыркнул и передернул плечами, как делал всегда, когда заканчивал свои дела в туалете.

— Понимаю, — сказала Кафа, улыбнувшись.

Прежде чем лифт начал движение, Кафа открыла свою папку.

— Этой ночью мы закончили анализировать данные операторов сотовой связи членов общины, — начала она. — Всего у нескольких из них были телефоны: у Аннетте Ветре и еще у пары человек. Телефонами пользовались редко. Ни по одному из них не звонили в ночь убийства, — продолжила Кафа, расстегивая светлую летнюю куртку.

Кафа совсем перестала носить тот черный костюм и ту юбку до колен, которые были на ней в первые дни в Грёнланне. Обтягивающие джинсы шли ей куда больше. Фредрику нравилось наблюдать изгибы ее тела.

— А пасторы?

Она вытащила из папки документ.

— У каждого из пасторов был свой телефон. Они значительно усложнили работу следователей, купив кучу сим-карт разом и зарегистрировав их все на имя общины, но покинувшие общину члены указали, какие из номеров были номерами пасторов.

— И какие?

— По информации мобильных операторов, пасторы звонили много и в основном друг другу. Мы, конечно, проверили всех тех, с кем они говорили, но не нашли ничего необычного. За исключением одного, — Кафа покосилась на Фредрика. — В ночь нападения на Сульру два телефона были выключены. Телефон Бьёрна Альфсена, который мы нашли в его спальне, и Бёрре Дранге. А вот Сёрен Плантенстедт пользовался своим. Несколько раз.

Кафа порылась в бумагах.

— Посмотри. Два разговора, в шесть утра, то есть после нападения. Первый разговор прошел через базовую станцию в Аскере. Второй, через пару минут, — через Лиер. Телефон выключили примерно при пересечении границы коммуны Холместранн, в Вестфолле. — Она сделала короткую паузу. — Значит, Сёрен Плантенстедт двигался на юг по трассе E18. Так как он один из двух выживших пасторов, есть основания полагать, что он перемещался вместе с пропавшими членами общины.

— А с кем он говорил?

— Оказывается, номер, на который он звонил, — это номер одной из других сим-карт, приобретенных на общину. Но этим номером раньше ни разу не пользовались.

— А мог у них быть номер для экстренных вызовов? Может, он говорил с другими членами общины, сидевшими в другой машине? — предположил Фредрик.

— Это можно предположить. Но все куда удивительнее.

Кафа показала на код.

— Эта последовательность цифр — характерная особенность базовой станции, покрывающей Сульру. Сёрен Плантенстедт звонил кому-то, кто находился в Сульру.

Фредрик непонимающе покачал головой.

— То есть… члены секты связывались с кем-то в Сульру спустя несколько часов после того, как на них напали?

Кафа торжествующе прикусила губу. Фредрик был впечатлен. Версия Кафы о том, что члены секты находятся в одном из мест по магистрали Вестфоллбане, получила подтверждение. Почему Сёрен Плантенстедт, покидая Осло, разговаривал по телефону с кем-то, кто все еще находился в Сульру? Был ли это Бёрре Дранге? Или члены общины?

Фредрик по-дружески хлопнул Кафу по спине, и они оба отметили про себя, каким неестественным вышел этот жест.

— Спасибо, — кашлянула Кафа.

Андреас стоял у рабочего места Фредрика и ждал его. Увидев идущих вместе Фредрика и Кафу, он сделал такое выражение лица, как будто только что выиграл пари, но, ничего не сказав, снял очки для чтения и стал тщательно их протирать.

— Всплыли новые интересные детали по мобильным, — сказал Фредрик, раздраженный многозначительным выражением лица коллеги. — Кафа только что меня проинформировала.

— Отлично, — скупо ответил Андреас, подняв очки на голову.

Фредрик уставился на него в ожидании.

— У тебя что-нибудь есть?

Он кивнул.

— Палец. Тот мизинец в конверте.

— Так-так.

— В лаборатории сказали, что он принадлежит мертвому мужчине.

Уже во второй раз за утро Фредрик не был уверен, что правильно понял.

— Что ты имеешь в виду, как это — мертвому мужчине?

— Работа с ДНК занимает много времени, так что личность пока не установлена. Но одно в лаборатории утверждают точно. Когда этот палец отрезали, его владелец был мертвее, чем палестинский мирный договор.

## Глава 62


Краска на фасаде желтого дома в Рёа облезла, сад казался неухоженным, мусорный бак был переполнен. На первом и втором этажах жили люди, получавшие социальное пособие. Хозяин, Бёрре Дранге, занимал подвал. К двери его жилища вели несколько бетонных ступеней. Фредрик и Андреас переглянулись и постучали в квартиру. Спустя полминуты они услышали, как кто-то возится с замком. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и в проем из-за замочной цепочки выглянул пожилой человек.

— Слушаю.

— Бёрре Дранге?

— А кто его спрашивает?

Следователи показали свои документы.

— Мы можем войти и поговорить с вами?

Бёрре Дранге пристально изучил их удостоверения и открыл дверь.

Время в подвале будто остановилось. В прихожей висела выцветшая бамбуковая занавеска. Старик помахал полицейским, приглашая за собой в коридор, выкрашенный темной морилкой. От его лысой макушки отражался свет потолочной лампы. На облицовочных панелях были развешаны тарелки с красочными изображениями шхун. На полу в гостиной лежал толстый коричнево-белый ковер. Старик показал на кожаный диван винно-красного цвета и предложил полицейским кофе. Те согласились.

Единственным источником дневного света были два вытянутых окна под потолком. Стоявшие на подоконниках бутылки разных размеров и цветов отбрасывали на пол длинные плавающие тени. На потолке висела латунная люстра, а на низком столике у стены, где большинство людей поставили бы телевизор, стояла большая модель танкера. Танкер был около метра в длину, верх его был желто-белым, а низ под ватерлинией — красным. У прохода на кухню стоял коричневый глобус. Его Северное полушарие поднималось, обнаруживая внутри шара пыльные бутылки с джином и яичным ликером.

Бёрре Дранге вошел в гостиную с маленькими фарфоровыми чашечками на подносе.

— Вы моряк? — спросил Андреас, показав на танкер. Он повернулся к свету и прочитал надпись на одном из бортов корабля: «M/S Pallas».

Старик утвердительно покашлял.

— Я был моряком двадцать два года, — сказал он, наливая кофе и доставая пачку самокруток из кармана. Затем он стряхнул старый пепел и крошки с серых запятнанных тренировочных штанов и ловкими пальцами стал скручивать папиросу.

— Когда старушка померла, я смог пристать к берегу.

Его голос был хриплым. Фредрик не был уверен, была ли это шутка, и глуповато улыбнулся.

— Вы испанец?

— Прошу прощения?

Моряк пристально посмотрел на Андреаса.

— У вас не совсем норвежская внешность. И имя у вас вроде как испанское, верно?

— Да, — ответил Андреас. — Фигуэрас. Дела давно минувших дней. Мой дед из Чили.

— Сильные гены, — констатировал моряк.

— Мы пришли, чтобы внести ясность в одно дело, — вступил Фредрик.

Дранге перевел на него взгляд.

— По данным реестра населения, здесь живут два человека по имени Бёрре Дранге. Вы и еще один мужчина лет сорока пяти.

Дранге закурил, прежде чем ответить. В свете бензиновой зажигалки стало очевидно, какого землистого оттенка была его кожа. Пенсионер, моряк, он нечасто бывал на улице.

— Нет, — ответил он.

Фредрик откинулся на спинку дивана и взял чашку с блюдца.

— Прошу прощения. Это, наверное, звучит глупо, но вы уверены?

Фредрик отхлебнул кофе из маленькой чашечки.

— На сто процентов, — ответил моряк.

Они молча рассматривали друг друга. Наконец Фредрик повернулся к Андреасу.

— Ну что же? Значит, мы пришли по ошибке.

Андреас медленно кивнул.

— Судя по всему, да. Извините за беспокойство, — сказал он, вставая и протягивая руку.

Старик удивленно посмотрел на них.

— Могу поинтересоваться, в чем дело?

Фредрик сдержанно улыбнулся.

— Мы ищем человека по имени Бёрре Дранге. Но он значительно моложе вас.

Моряк на пенсии проигнорировал протянутую руку Андреаса. Вместо этого он задумчиво взглянул на полицейских и с усилием привстал с дивана.

— Подождите, — сказал он. — Присядьте.

Через дверной проем на кухню они увидели, как Дранге снял с двери холодильника газетную вырезку. Вернувшись в гостиную, он протянул Фредрику пожелтевший хрупкий кусок бумаги. Объявление о смерти. О смерти Бёрре Дранге. Судя по объявлению, он умер шесть лет назад в возрасте тридцати девяти лет. Надпись гласила: «Море дает, и море забирает. Мой сын. Глубоко скорблю. Бёрре». И крест.

— У вас был сын, которого звали Бёрре Дранге? И он умер?

Старик будто поник.

— Бёрре погиб в Северном Ледовитом океане. Он был ученым. Упал за борт, как мне сказали. Но его тело так и не нашли. Мне сказали, это было научно-исследовательское судно. Ночью. В Северном Ледовитом, — Старик опустил глаза. — Я думал, вы поэтому пришли. Что вы нашли его. — Его голос стал отрешенным.

— У вас… у вас есть фотография сына?

Фотография нашлась. Снимок был старым: похоже, он был сделан сразу после окончания учебы. И еще была вырезка из газеты с заголовком: «В Вооруженные силы требуются талантливые выпускники Норвежского технического института», а под ним — крупнозернистое фото улыбающегося Бёрре Дранге. Изображение было нечетким. Старым и пожелтевшим. Но Фредрик не сомневался. Светлые волнистые волосы. Взгляд. Осанка. Он узнал эти глаза. Лицо. Это был их Бёрре Дранге. Пер Ульсен. Пастор. Фредрик передал вырезку Андреасу, и тот тихо присвистнул. Фредрик попросил Дранге рассказать, как он узнал о смерти сына.

— Да и рассказывать особо нечего. Мне позвонили. Полицейский, который сказал, что Бёрре умер, не мог даже рассказать мне, где или почему это произошло. Почему он оказался на палубе посреди ночи в шторм в Северном Ледовитом океане? Он сказал, что мне сообщат, если его найдут. — Старик покачал головой. — Думаю, они меня обманули. Думаю, Бёрре покончил с собой. Прыгнул. А они не хотели расстраивать старика.

— Почему вы так думаете?

Дранге замолчал, положил сигарету в серебряную пепельницу на столе и снова зажег ее. Тлеющие хлопья сухого табака и бумага для самокруток приземлились ему на колени, но он не обратил на это внимания.

— Что-то такое было в голосе звонившего. Что-то звучавшее… неправильно. Я ведь знал своего сына. Человек крайностей. Как и его мать.

Бёрре Дранге стал отцом Бёрре Дранге в двадцать три года, когда направлялся из Индии в Великобританию — перевозил упаковки чайных листьев. Это был его шестой год на корабле. Мать захотела назвать ребенка в честь мужа, по которому она так сильно скучала. Когда Дранге приехал домой в то Рождество, ему очень понравилось, что маленький Бёрре лежал в колыбели рядом с их кроватью. Бёрре — младшему было шестнадцать, когда мать повесилась в гостиной. В этой гостиной, на крюке от люстры, и нашел ее Бёрре, обрезал веревку и вызвал похоронную машину. Он же послал телеграмму отцу. Но когда четыре дня спустя Бёрре — старший в приличном костюме оказался в Форнебю290, ему пришлось заказывать такси только себе. Сын переехал в отдельную квартиру.

— Понимаете, Бёрре считал, что мне следовало быть рядом. Он обвинял меня в том, что Будиль… заболела и умерла. Хотя никогда и не говорил этого напрямую. После похорон я вернулся домой насовсем. Бёрре окончил гимназию и поступил в Норвежский технический институт в Тронхейме. Он стал биохимиком. Мы виделись по несколько раз в год.

Дранге открыл раздвижную дверь в коричневом стеллаже и достал толстую бумажную папку. Бормоча, он листал страницы, пока не нашел то, что искал. Отдельный листочек. Свидетельство о смерти. Полное имя сына — Бёрре Андреас Дранге. Причина смерти — утонул. Дата — июнь. Профессия — неизвестно. Место жительства — неизвестно. Место смерти — неизвестно. Тело не найдено, но человек объявлен погибшим. Свидетельство не подписано, но штамп Управления регистрации населения от июля того же года стоит.

— Вы сказали, что ваш сын был связан с наукой? Он был ученым?

Дранге кивнул.

— Да. Он был очень способный.

— Тогда почему здесь это не написано?

Старик пожал плечами.

— Вы не спрашивали?

— А у кого мне спрашивать? Это просто пришло мне в почтовый ящик.

— Вы много общались с Бёрре в последние годы?

Он снова покачал головой, запустив в ухо крючковатый палец.

После института Бёрре был принят на службу в Вооруженные силы и переехал на север. Иногда они общались по телефону, и Бёрре рассказал, что у него появилась девушка. Американка. И что его переведут. После переезда Бёрре навестил отца всего однажды. За четыре или пять лет до смерти.

— Это был последний наш разговор.

Фредрик перевел взгляд с Андреаса на старого моряка.

— Мы мало общались, — тихо произнес он.

Старик встретился с ним взглядом.

— Это был выбор Бёрре, — отчетливо проговорил он. — Он никогда не давал мне своего телефона. Или адреса.

— И вы… вы сказали, что не знаете, чем он занимался в Северном Ледовитом?

Старик помотал головой.

— Нет. Понятия не имею. Я ни о чем подобном не слышал.

— А эта девушка… Кто она такая?

— Ее звали Лиза. Фамилию не знаю. Они были вместе несколько лет. Она посылала мне рождественские открытки. Американцы — они такие, немножко чудные.

И прежде чем Фредрик успел спросить, Дранге вытащил из папки две красные открытки с танцующими Санта-Клаусами. Текст на обеих был одинаковый, короткий и не особенно личный. «Happy x-mas. Lot’s of love. From Lisa & Børre»291. Обе открытки были проштампованы перед Рождеством, в Арвидсьяуре, в Швеции. Отправлены двенадцать и тринадцать лет назад.

— Швеция?

Дранге пожал плечами.

— Не знаю, — ответил он. — Может, они были в отпуске или еще чего.

— Может быть, — неуверенно протянул Фредрик. — Странное место для отпуска. Во всяком случае, два года подряд.

Он выпрямился, допил кофе и кашлянул.

— И последнее, о чем я хочу вас спросить. Вы сказали, что Бёрре был похож на свою мать. Человек крайностей. Что вы имели в виду?

Дранге посмотрел на него. У Фредрика было такое чувство, что тот пытался прочитать мысли в голове полицейского.

— А почему вы так интересуетесь Бёрре? — контратаковал он. — Вы нашли его?

Фредрик мягко улыбнулся и покачал головой.

— Нет, Дранге, к сожалению, мы не нашли его. Я даже не знал, что у вас был сын, а что он умер — тем более. Его имя всплыло в одном деле, над которым мы сейчас работаем.

— Бёрре… сделал что-то не так перед своей смертью?

Фредрик решительно покачал головой.

— У нас нет никаких доказательств этому. Мы только изучаем все всплывающие имена.

На лбу у Бёрре Дранге залегла глубокая морщина. Как будто объяснение не показалось ему заслуживающим доверия.

— Бёрре был очень умным. Еще будучи ребенком. Но он был… мямлей, как сказали бы многие. Его не особенно занимали футбол, машины и прочие обычные увлечения всех мальчиков. Став постарше, он вдруг стал социалистом. Это его полностью поглотило. Он только об этом и говорил. Но потом потерял интерес к этому и решил заниматься наукой. Стать ученым. Важнее всего стала учеба. Последний раз, когда я его видел, когда он приехал в тот раз, все опять поменялось. Он стал более… благоговейным. Сказал, что нашел бога. Стал христианином, — Дранге задумался. — Вряд ли можно сказать, что он впадал в крайности. Но у него все время появлялись новые увлечения. Бёрре впитывал все интересующее его. А если ему что-то не удавалось, он страшно разочаровывался и злился на самого себя и всех вокруг. Вот что я имел в виду.

Он замолчал на секунду и продолжил.

— Самоедство он унаследовал от матери. Характер — от меня.

## Глава 63


Листа. Ноябрь 1943 г.

Единственным местом, где Кольбейн Име Мунсен чувствовал себя относительно спокойно, была землянка.

По словам нациста Клепсланна, это обиталище с каменными стенами построили как пороховой склад для пирата Петера Весселя Торденшельда еще в восемнадцатом веке. Землянка был сделана как продолжение покрытого травой холма. Трава покрывала ее стену и крышу, создавая с природой единый ландшафт. Можно было легко пройти по ее крыше даже не зная, что под тобой находится чье-то спальное место. Вход был закрыт поросшим мхом деревянным щитом размером примерно метр на метр, за которым скрывалась деревянная дверь — ненамного больше. Но в землянке потолок плавно становился выше, и перед кроватью, примерно в пяти метрах от входа, Кольбейн мог выпрямиться в полный рост. Чтобы впустить свет в жилище, он вытаскивал пару кирпичей из стены. Этими же окошками он пользовался, чтобы выветрить дым от костра. Не было ни стола, ни стульев, только три больших деревянных ящика с маркой «L. O. Smith — Абсолютно чистая водка». На одном Кольбейн сидел, на другом ел, а третий использовал для сушки одежды и пистолета. Когда шел дождь, утоптанный пол становился влажным.

По приказу полковника Хасле, он вел журнал. В нем он фиксировал свои наблюдения и умозаключения, накопившиеся в конце постепенно сокращавшегося светового дня, проведенного в укрытии под елями у лагеря для военнопленных Эстхассель. Кольбейн оставлял записи в непромокаемой кожаной сумке под камнем у ручья, где по утрам набирал воду и справлял нужду. Когда он возвращался, записей не было, а на самом дне сумки лежала чистая бумага. Иногда вместе с консервами, табаком и хлебом. Случалось, Кольбейн также находил там чистое белье или кусок мыла. Он не знал, кто забирает его записи, и даже не думал об этом. Если все пойдет как надо, он все узнает в свое время. Если нет, то лучше и не знать.

Шло время, и постепенно Кольбейн стал замечать, как растет его недовольство собой. Можно было легко сосчитать всех пленных, которые входили в барак Элиаса Бринка, а позже их трупы загружали в грузовик. Но что происходило внутри? Чем на самом деле занимался Бринк?

Это терзало его. Они договорились, что он будет продолжать свою работу с отчетами еще полтора месяца и таким образом позаботится о том, чтобы в тот день, когда немцев уничтожат, Элиас Бринк не избежал наказания за свои злодеяния. Это казалось неправильным. Слишком многое могло произойти за это время. Неужели он уедет отсюда, не удостоверившись, что Элиас Бринк за все поплатился?

Он жил здесь уже шесть недель. Половина срока. Каждый вечер он заполнял свой журнал, как и сегодня, пока его не настигло осознание всего происходящего и не обдало ледяным ужасом. Не было слышно ни звука, не было ни одного движения при лунном свете, которые отличались бы от тех звуков и движений, с которыми он научился жить. И все же он приподнялся, отложил карандаш и заглушил парафиновую лампу, схватил кольт и резко направил его на вход в пещеру.

Пистолет, всего несколько недель назад казавшийся таким тяжелым и неуправляемым в руке, теперь твердо указывал на низкую дверь. Костер тлел, медленно наполняя комнату дымом. И тут исчезли последние сомнения. Кто-то ходил по замерзшей крыше. Его шаги были нерешительными. Тяжелыми и медленными.

— Кольбейн!

По лесу разнесся громкий гнусавый крик. Щит перед дверью отодвинули в сторону. Деревянная дверь распахнулась. Щурясь и кашляя, Хьелль Клепсланн пробрался в землянку, пытаясь разогнать дым перед лицом. Его волосы были всклокочены больше обычного.

— Год, — простонал южанин сквозь дым. — Сегодня уже год как, ёссинг292, на тракторном заводе в Спартановке большевики, наконец, разделались с Хьеллем. Сегодня ровно год как меня отослали домой с поля боя у Сталинграда. Спасибо дьяволу за это.

Бросив вперед себя трость с массивным набалдашником и локтями протискиваясь в дверь, он снова выругался.

— Проклятая нога, — пробубнил Хьелль, возвращая деревянный щит на место.

Кольбейн зажег парафиновый фонарь и выпустил из-под колбы дым. Южанин оперся на трость и встал в полный рост. Это был первый раз, когда Кольбейн видел его без формы. Одетый в серые брюки из плотной хлопчатобумажной ткани и толстый свитер, покачиваясь, на расстоянии он казался менее устрашающим.

Кольбейн разозлился.

— Ты что, пил, Клепсланн? Зачем ты пришел сюда? Что-то случилось?

Они никогда не встречались и не общались нигде, кроме как под елью около лагеря. Это было условием самого нациста. Хьелль Клепсланн доковылял до ящика, служившего столом. Он поставил трость к стене, засунул обе руки в глубокие карманы штанов, из одного из них вытащил пистолет, а из второго — плоскую, наполовину полную бутылку «Данцигер Гольдвассер». Резко отодвинув бумаги Кольбейна в сторону, он положил оружие и поставил бутылку на коробку между ними. Затем он достал две маленькие стопки, поплевал в них и вытер каждую подкладкой кармана штанов. Хьелль уселся на ящик из-под бутылок, и тот затрещал.

— Случилось то, — начал он, — что в гости приехала сестра Ранди. А когда к Ранди приезжает, — он икнул и заговорил громче, — сестра, да, тогда Хьелля выгоняют. Ведь Хьелль пьет. Не то что этот Видар. Потому что, когда, — он опять икнул, — Хьелль поехал в Советский Союз драться… Тогда этот Видар поехал в Кристиансанн, чтобы стать банковским служащим, — он закашлялся. — И этот Видар не пьет, — Хьелль сделал задумчивое выражение лица, — потому что ему, Видару, не нужно пить.

Кольбейн по-прежнему молчал, уставившись на Хьелля. Клепсланн откинулся назад, грея пальцы над колбой парафиновой лампы, затем открыл бутылку, наполнил стопки, осушил свою и наполнил заново. Вторую он подвинул Кольбейну.

— Что с ним случилось?

Клепсланн непонимающе поморгал. Помотал головой.

— С кем?

— С тем человеком на плацу. С русским, которого отвели в барак Бринка.

Нацист откинулся на каменную стену и уставился на свои кулаки.

— А, — протянул он, потеряв интерес, — Этот… Пленных, которые нарушают правила, наказывают. Они знают это, и мы знаем это. Пленные, планирующие побег… Они оказываются первыми в очереди к доктору.

— Так просто?

— Так просто.

Кольбейн покачал головой.

— Та операция, которую проводит здесь Элиас Бринк… Нельзя никого обвинять в том, что они хотят сбежать.

Глаза нациста вспыхнули.

— За то, что доктор делает, доктор отвечает, — угрюмо сказал он.

Они молча уставились друг на друга. Клепсланн отпил из своей стопки, ударил ею об стол и уставился на Кольбейна.

— А ты никогда не делал того, о чем сожалеешь, ёссинг?

Кольбейн выдохнул, но слова не шли с языка. Он попытался еще раз. Он чувствовал, как грудь распирает от черной ярости. Кольбейн уставился на стоявший между ним и Хьеллем ящик.

— Пятнадцать лет, — медленно ответил он. — Пятнадцать лет — вот о чем я жалею. С того самого дня, как я встретил Элиаса Бринка.

— Хочешь излить душу? — спросил нацист.

Кольбейн покачал головой. Он отрегулировал фитиль на лампе, взял свою стопку, понюхал содержимое и стал рассматривать мерцание золотых хлопьев, напоминавших осеннюю листву, медленно падавшую в однородную жидкость. Затем Кольбейн сделал глубокий вдох и, запрокинув голову, залпом осушил стопку.

— Элиаса Бринка нужно остановить. И ты должен мне помочь.

Только около полуночи Кольбейн выполз из землянки вслед за солдатом из «Хирда». Он протянул ему перчатки, трость, пистолет и пустую бутылку. В желтом свете луны они пожали друг другу руки. Когда солдат скрылся в лесу, Кольбейн забрался обратно в землянку.

Через шесть часов он проснулся. Было все еще темно. Выбравшись наружу, он потянулся, и холодный свежий воздух наполнил его тело жизнью.

В свете луны он нашел ручей, справил нужду и набрал воды для утреннего умывания.

Возвращаясь в землянку, он отметил, что вокруг необычно тихо — ни звука. Даже мелкие грызуны не носились по лесу и сонные вороны не покачивались на ветках. Ни дуновения ветра. Только громкий хруст сломанной ветки.

## Глава 64


Была полночь, и в офисе кипела жизнь. Тактики из Национальной службы уголовного розыска собрались в группу, каждый со своим компьютером. Самир Бикфая выглядывал из-за плеч двух подтянутых парней из СБП. Включенные мониторы освещали темные лица, а посередине у большого круглого стола стоял Себастиан Косс.

Фредрик с Кафой сидели в конце зала. Из распахнутого окна веяло теплым ночным воздухом. Многие ненавидят осень, впадают в депрессию от зимней темноты и отчаянно ждут первых признаков поздней северной весны. Но для Фредрика не было ничего хуже, чем знойные летние ночи. Именно такая ночь была его первым отчетливым воспоминанием после того, как он похоронил своего сына. Теперь вид ярко-зеленых деревьев на фоне вечернего неба, отяжелевших от пышной листвы, аромат сирени и щебетание мелких пташек были всего лишь напоминанием о том, что лучшее уже позади, а впереди — только тлен и холодная зима. Для Фредрика летняя ночь была предупреждением о том, что его ждет.

Он только что рассказал Кафе об их встрече с Бёрре Дранге, когда к ним подсел Андреас. Он переговорил с сотрудником Управления регистрации населения. Хотя Дранге уехал из дома в возрасте шестнадцати лет, он никогда не был зарегистрирован по другому адресу. Они подтвердили, что выписывали то свидетельство о смерти. Должно быть, произошел сбой в системе.

— Сбой в системе? — Фредрик удивленно посмотрел на Андреаса.

— Управление регистрации населения фиксирует факт смерти и выдает свидетельство о смерти. Факт смерти подтверждают врачи. А в таких делах, когда труп не найден, факт смерти должен быть установлен либо решением суда, либо иным образом. Только тогда Управление выдает свидетельство.

— А в этом деле было по-другому?

Андреас помотал головой.

— Нет. У них один единственный документ. Только свидетельство о смерти, которое они сами выписали. — Он поправил полы пиджака. — Сотрудница, приятная женщина, также обратила внимание на две вещи. В свидетельстве о смерти, выданном на имя Бёрре Дранге, значится только месяц смерти — июнь, а сам день смерти отсутствует. По ее мнению, ни один норвежский бюрократ не пропустил бы такое. Она уверяла меня, что в свидетельстве о смерти обязательно должна стоять дата.

— Само собой, — сухо добавил Фредрик.

— Сотрудница Управления регистрации населения недвусмысленно дала понять, что кто-то пошел против системы, а на это никто бы не пошел без явного распоряжения сверху.

Андреас поднял очки на голову, прежде чем продолжить. Фредрик увидел, как сильно устал его коллега. И при этом он знал, что его напарник обожает эту часть работы — копать, анализировать и оценивать. Наконец-то они снова разрешают загадки.

— Такое свидетельство не выдадут уже через месяц после смерти. Такие вещи требуют тщательного рассмотрения дела. Должно быть принято решение. Должна иметься документация. А здесь все это отсутствует.

Фредрик откинулся на спинку стула, тяжело вздохнул и снова вспомнил о лете за окном.

— Отец Дранге рассказал, что Бёрре Дранге служил в Вооруженных силах. Я свяжусь с ними, — сказал Андреас. — Проверю, что у них есть в архивах на него. Отпечатки пальцев, группа крови, история болезни…

Кафа посмотрела на коллег.

— Так чем же занимался Дранге, с тех пор как окончил учебу в Норвежском технологическом институте и до того как был признан погибшим четырнадцать лет спустя? И почему он объявлен мертвым, если у нас есть и свидетели, и документы, которые говорят, что он жив? Кто признал его погибшим? Почему он сменил имя?

— И не менее важно, — добавил Фредрик. — Почему на него охотится серийный убийца? — Он уставился в потолок и закрыл глаза. — Бёрре Дранге — это ключ к загадке, — тихо прошептал он. — Все началось с него.

Больше всего Фредрику сейчас хотелось поехать домой. Руки и ноги отяжелели, в глазах пульсировало — последнее предвестие головной боли.

Кафа встала и пошла к своему рабочему месту. Фредрик собирался сделать то же самое, но его удержал Андреас.

— Есть еще кое-что, — сказал он. — Ты должен взглянуть, Фредрик.

— Так что же?

Андреас включил компьютер и открыл папку. Четыре фотографии. Серия снимков с интервалом в пару секунд.

Фредрик содрогнулся, узнав себя и Йоргена Мустю. Йорген стоял и курил. Они стояли у их паба на Майорстюен. Фотографии были сделаны в тот вечер, когда Фредрик рассказывал Йоргену про расследование. На последнем фото был один Фредрик. Смотрел прямо в объектив камеры. Он вспомнил этот момент. То чувство, как будто за ним наблюдают.

— Откуда это?

— Помнишь последний файл на флешке? Который мы никак не могли открыть?

Фредрик кивнул.

— Это его содержимое. Мы взломали пароль сегодня вечером, — Андреас осмотрелся по сторонам и продолжил. — Я хотел показать тебе это прежде, чем мы сообщим Коссу. Ведь это касается лично тебя.

Фредрик стал разглядывать фото. Лицо Йоргена. Улыбающееся и расслабленное. Интересно, как там сейчас дела у друга?

— Спасибо, — задумчиво проговорил он.

— Какой был пароль?

— «Вялый», — ответил Андреас.

— А за ним длинный бессвязный набор цифр, знаков и букв.

— «Вялый»?

Андреас пожал плечами.

Их прервали внезапные аплодисменты. Себастиан Косс хлопал, чтобы привлечь всеобщее внимание. Фредрик встретился с ним взглядом, и Косс помахал ему, подзывая к себе, почти дружелюбным жестом. Помощник комиссара полиции был воодушевлен. На столе перед ним лежала карта и аэрофотоснимки здания Оперного театра в Бьёрвике.

— Мы были правы, — сказал он.

Под «мы» он имел в виду себя, Бикфаю и Неме.

— Похититель согласился на встречу с Кари Лисе Ветре. Около Оперного театра завтра в десять утра.

## Глава 65


Ослепительно белое здание Оперного театра Осло поднималось над мутными водами гавани, как самолет-невидимка. В архитектуру и каррарский мрамор были вложены нефтяные деньги. Только вблизи можно увидеть, что броского вида здание не белое. Мрамор был серым, с черными вкраплениями, пятнами кофейного цвета и древесными бежево-желтыми оттенками. Но доминировал все-таки серый цвет: все мыслимые оттенки этого самого заурядного цвета.

В течение ночи полицейские проверяли урны. Поисковые собаки обнюхивали подол юбки бронзовой скульптуры оперной сопрано Кирстен Флагстад. Полицейские, переодетые строителями, проверяли, чтобы ни одна из тяжелых каменных плит, грубых чешуек на коже здания театра, не была сдвинута с места. За площадью перед главным входом с помощью подзорных труб и оптических прицелов снайперских винтовок SIG — Sauer SSG 3000 велось наблюдение. В северо-восточной башне бетонного здания портового склада лежала в засаде группа снайперов. Построенное в стиле необарокко здание протянулось на сто сорок метров вдоль набережной Толлбюкая к западу от Оперного театра. Расстояние от башни до мраморной скамейки около главного входа в театр составляло двести тридцать метров. Здесь должна была состояться встреча. Несложная задача для тренированного стрелка, даже сейчас, против утреннего бившего в глаза солнца.

Второй снайпер и его наводчик расположились еще ближе к месту встречи, на крыше отеля «Опера» рядом с Центральным вокзалом, чтобы вести наблюдение за зданием Оперного театра с северной стороны. На верхнем этаже отеля находится номер 1001 — номер «Лебединое озеро». На крыше отеля у этого номера есть своя маленькая терраса, а между террасой и краем крыши идет узкий проход, покрытый гравием. Только низкий, высотой до лодыжки алюминиевый бортик позволяет, наслаждаясь лучшим в городе видом на здание Оперного театра, не выпасть и не разбиться об асфальт. Снайпер стоял одним коленом на гравии. Солнце светило сбоку. Ветер почти стих. Пока была видна цель, промахнуться было невозможно.

Сложность заключалась в том, что похититель и Кари Лисе Ветре будут среди других людей.

Фредрик находился в фойе Оперного театра под толстой крышей, уходившей вверх под углом от основания здания к входу в зал. Чтобы ограничить проход, всю зону фойе накрыли плотным синим полимерным материалом и обклеили табличками о технической профилактике с надписью «Ремонтные работы. Вход запрещен». В тесноте Фредрик испытывал чувство клаустрофобии и сильно потел. Рядом с ним сидел Себастиан Косс. За ними стояли четверо до зубов вооруженных полицейских из группы захвата в масках и униформе.

— Что думаешь?

Фредрик прижал телефон к уху, откинулся на спинку приставного стула и зашептал. Андреас долго молчал, прежде чем ответить.

— Чертовски трудно сказать. Это же долбаный муравейник. Снайперы замучаются целиться.

Андреас вместе с Кафой были в номере отеля, находившегося этажом ниже номера, в котором расположились снайперы. Ее глазная повязка свисала с края длинной подзорной трубы, через которую они наблюдали за площадью перед главным входом в здание театра.

Вероятность того, что похититель уже находится где-то в толпе людей, была очень высока. По подсчетам Фредрика, на площади находились примерно шестьдесят-семьдесят гражданских. А если учитывать людей, перемещавшихся по проходу, расположенному по поверхности поднимавшейся под углом вверх крыши, то и того больше. Прибывшие на автобусах туристы группами шагали за экскурсоводом с белым зонтиком. Шли семьи с колясками и студенты в наушниках. Какие-то люди уже сидели у мраморной стены, где через двенадцать минут появится Кари Лисе Ветре. Часы показывали 09:38.

Прямо сейчас она сидит в метро где-то между станциями «Национальный театр» и «Стортинг». Через две минуты сорок секунд она сойдет на Железнодорожном вокзале и решительно, но не слишком быстро, направится через «Осло С», пересечет улицу Дроннинг-Эуфемиас-гате и затем перейдет короткий пешеходный мост, связывающий Оперный театр с районом порта Осло. Добравшись до бронзовой статуи, она или сделает короткую остановку или пойдет прямо к мраморной скамейке. Если она остановится, это будет означать, что она узнала своего преследователя.

Похититель должен быть схвачен после того, как они разойдутся. Стрельбу откроют только в случае угрозы жизни.

Фредрик покосился на своего соседа. Как и у Фредрика, у Косса в ухе был наушник. Но в то время как Фредрик повесил кожаную куртку на спинку стула и надел пуленепробиваемый жилет поверх рубашки, Косс не снял куртки. Из-за жесткого жилета под ней он не мог согнуться и сидел в неудобной позе, но светлые волосы были, как обычно, зачесаны назад, и он не скрывал самодовольства. Пока не отдан был приказ заглушить радиосвязь, голова Косса медленно покачивалась из стороны в сторону в такт передававшейся по рации информации. Так композитор одобрительно кивает на главной репетиции своего нового творения.

Наблюдение за операцией велось при помощи двух мониторов, передававших изображения с камер видеонаблюдения у здания Оперного театра. Главной задачей четырех полицейских из группы захвата было защитить Ветре, если она прижмет левый локоть вплотную к телу, таким образом включив сигнализацию, прикрепленную к левой лямке ее бюстгальтера.

Фредрик слегка пошевелился, и тут тишину нарушил приглушенный голос по радиосвязи:

— Начинаем, — сообщил он.

Это был сигнал, что Кари Лисе Ветре вышла из метро. Фредрик снова проверил время. Прошло две минуты и сорок пять секунд.


Кари Лисе Ветре думала, что ей будет страшно. Но после того как одетый в темное человек ворвался в ее дом, ею постепенно все больше и больше овладевала ярость. Злость на себя. На мужа. На бога и полицию. Злость на Аннетте.

На перроне она удержалась от разглядывания людей вокруг. Кто-то из них каждую минуту докладывает о ней руководителю операции. Кари Лисе боялась, что кто-нибудь помешает намеченному плану. Как заместитель главы Христианской народной партии, она и не ожидала другого. Она — известное лицо, и если ты долгое время выступал по телевидению, люди узнают тебя. Кари Лисе уже привыкла останавливаться и болтать с незнакомыми, обнимать их или прогонять скандалистов, и ей достаточно было встретиться с ними взглядом, чтобы понять, как пойдет разговор. Сейчас этот уникальный навык только мешал ей. Повсюду мелькали чьи-то лица. Узнают ли ее в больших круглых солнечных очках? Она не смогла бы отличить избирателей от полицейских, а тем более распознать его. Стоит ли он где-то здесь и следит за ней? Сидит ли он у нее за спиной в вагоне?

Увидев, как люди беззаботно прохаживаются по площади перед театром, она успокоилась. Полиция не стала рассказывать ей о месторасположении снайперских засад, но не нужно иметь военную подготовку, чтобы догадаться, что они находятся в одном из высотных зданий на северной стороне площади. Она изо всех сил старалась не смотреть по сторонам, пересекая мраморную площадь и усаживаясь посередине каменной скамейки.

Оставалось только ждать.

Сначала он не узнал ее. Солнцезащитные очки закрывали верхнюю часть ее лица, а пышные волосы были убраны под просторное пестрое пончо. На плече у Кари Лисе висела кожаная сумка.

На секунду ему показалось, что она остановилась у бронзовой статуи, но она только сбавила скорость и посмотрела поверх очков.

Оставалось девять минут. Ветре была на месте. Поставив у ног сумку, она сидела на скамейке спиной к Оперному театру. Полицейские в штатском начали движение. Одна из групп, женщина и мужчина, толкали детскую коляску с оружием под одеялом вдоль береговой линии к мраморному мостику. Другая группа направлялась к южному входу у основания расположенной под углом крыши. Мужчина сел на свою кожаную куртку. Оружие было спрятано в маленьком рюкзачке его девушки.

Фредрик снова посмотрел на часы. Шесть с половиной минут.

У нее не было никаких сомнений до этого момента. Комиссар полиции, его помощник Косс и тот румяный коротышка из СБП были так уверены в своем плане — спровоцировать похитителя на открытой местности. Кари Лисе не думала о том, что будет, если все пойдет не по плану. Не думала о последствиях для Аннетте в том случае, если похититель разгадает их замысел. Запрещала себе это делать. В этот раз она должна положиться на полицию. Но теперь ее удивило, что в окружении полицейских и множества ничего не подозревавших туристов она была совсем одна. Кари Лисе Ветре почувствовала страшное одиночество. Грубый пластик под лямкой бюстгальтера натирал кожу. И тут издалека донесся звон курантов на здании ратуши.


Пройду я сквозь сияющий восторг,

Всем существом в бытийственной волне,

В разомкнутый божественный простор

Под бой часов в воскресной тишине293.


Это из Бьёрнсона294.

Пробило десять часов.


Шесть минут одиннадцатого. Фредрик положил свои наручные часы между мониторами. Он видел, как растет беспокойство Ветре. Сев на скамейку шестнадцатью минутами ранее, она откинулась назад. Что-то самоуверенное было в этом движении. Сейчас она сидела, склонившись вперед, сгорбившись. Сняла солнцезащитные очки, вытерла лоб и снова надела их. Даже камеры наблюдения весьма среднего качества не могли скрыть следов беспомощности на ее лице. Долго это продолжаться не может. Они стали искать. Изучали лицо за лицом. Искали нестандартное поведение, большие сумки, резкие движения. Что они пропустили? Себастиан Косс барабанил пальцами и нарушил свой же приказ соблюдать тишину по рации, попросив отчитаться все группы, не находившиеся на площадке перед Оперным театром.


— Кари Лисе Ветре? Это же вы политик?

Это все-таки произошло. Ее узнали. Девушка стояла прямо за ее спиной и понимающе улыбалась. Ветре предположила, что ей чуть за двадцать. Красивая и худенькая. В ней было что-то легкомысленное и студенческое.

— Я видела про вас по новостям. И про вашу дочь. Надеюсь, все разрешится, — сказала девушка.

— Я… — начала Ветре. Выпрямилась. — Спасибо, очень приятно. Прошу прощения. Не хочу показаться невежливой, но я кое-кого жду.

Девушка покачала головой.

— Это я должна извиниться. Не хочу вам мешать. В любом случае, вот ваш телефон.

Ветре вопросительно посмотрела на нее.

— Он лежал здесь. На земле. На нем ваше имя.

Девушка протянула ей черный телефон. Ветре никогда раньше его не видела. Сзади к нему был приклеен кусок желтого скотча с надписью большими буквами: «КЛВЕТРЕ».

— Спасибо, — неуверенно отозвалась Ветре.

Как только она взяла его в руку, он запищал. Сообщение.

— Ну что же, хорошего дня, — сказала девушка.

Но Кари Лисе Ветре этого не услышала. Вместо этого она уставилась на телефон. Открыла сообщение. Прошла секунда или две, прежде чем она поняла, что там было написано.

Это была фотография. На фоне — небо, холодное и голубое, и там, где горизонт встречался с фьордом, голубой цвет становился теплее. Она разглядела здание Оперного театра, расположенное примерно по центру фотографии, и поняла, что фотограф стоял у нее за спиной. Она повернулась и посмотрела на отель возле «Осло С».

Фотографию сделали сверху. С правой стороны вдоль крыши шла узкая уложенная гравием терраса. На террасе на коленях стояли двое одетых в темное мужчин. Один из них смотрел вниз на здание Оперного театра через прицел винтовки. Второй сидел за подзорной трубой. По отсвету на фотографии было понятно, что она сделана через оконное стекло. В нижней части снимка было всего одно слово: «Бабах».

## Глава 66


Листа. Ноябрь 1943 г.

Удар сбил его с ног. Ничего не различая перед собой в темноте, упал наземь ничком возле землянки. Только он попытался повернуться на бок и достать из-за пояса пистолет, как на него навалилось чье-то тяжелое тело. Чья-то рука вцепилась Кольбейну в волосы, оттянула голову назад и ударила ее о замерзшую землю. Чьи-то колени давили ему на поясницу. Кожа на лице Кольбейна лопнула, лицо залило кровью. Он почувствовал во рту горький вкус мха. Ему заломили руки за спину и заковали запястья в холодные стальные наручники. Чьи-то сильные руки потянули его вверх. Кольбейн, шатаясь, пытался зафиксировать взгляд на фигуре, которую он различал перед собой, но его ослепил яркий свет фонаря. Он видел перед собой только мелькающие тени.

— Смотрите-ка, — послышался тоненький голосок.

Слепящий свет исчез. Проморгавшись, Кольбейн увидел толстого коротышку в фуражке ленсмана295. Его глаза выражали испуг. Коротышка держал в руках кольт Кольбейна и, пыхтя в топорщащиеся усы, никак не мог разрядить обойму.

— Обыщите его.

Полицейский грубо похлопал Кольбейна по ногам, паху и торсу.

— Сколько вас тут? С кем ты сотрудничаешь?

Ленсман потряс полы куртки Кольбейна и продолжил на южном диалекте, растягивая гласные:

— Как тебя зовут? Что ты тут делаешь?

— Я один, — ответил Кольбейн.

— Ложь.

Ленсман повернулся к одному из полицейских.

— Асбьёрнсен. Поставь двоих на вахту. Когда рассветет, мы прочешем всю рощу. Свеннсен и Хауг, вы обыщите землянку. Все, что может нас заинтересовать, изымите. Когда закончите, мы взорвем это дерьмо.

Он перевел взгляд обратно на Кольбейна.

— Такое барахло нам в Листе не нужно. Взорвем его к чертям.

Он сплюнул.

— Асбьёрнсен! Уведи его.

Двое полицейских конвоировали Кольбейна, а ленсман, сопя, шел сзади. Когда завелся мощный мотор, яркие фары осветили гравиевую дорогу. Они подошли ближе к темному фургону, и Кольбейн увидел еще двоих в полицейской форме. Рядом с ними стояла молоденькая девушка в белой шапке. На вид ей было лет пятнадцать — шестнадцать. Красивое узкое лицо было в веснушках. Ленсман крепко схватил Кольбейна за шею, толкнул в спину и подставил его лицо под свет.

— Вот этого ты видела, Карен?

Девочка дрожала, но Кольбейн не знал, из-за него ли или из-за грубого обращения, которому он подвергся. Ладошками, одетыми в голубые вязаные варежки с узором в виде снежинок, она терла себе плечи. Отведя взгляд, она ответила.

— Да. Это он.

— Уверена?

— Да. Я уверена.

— Точно-точно уверена, девочка моя?

Кольбейн вздрогнул. Голос показался ему знакомым. В полоске света Кольбейн сначала увидел форменные штаны, а затем человек сделал шаг вперед. Хьелль Клепсланн прижимал трость к груди.

— Да, отец. Я точно уверена. Абсолютно точно.

Карен Клепсланн подняла глаза на отца и улыбнулась.

## Глава 67


Когда Кари Лисе Ветре повернулась и посмотрела прямо на снайперов на крыше отеля, Фредрик понял, что что-то пошло не так. И тут же в ухе запищало. Сигнализация. С этого момента он уже больше не был зрителем. Время пришло. Ладони вспотели, кровь стучала в висках. Полотно полимерного ограждения из-за скопившегося на нем конденсата слегка вибрировало. Фредрику не хватало кислорода. Фредрик вскочил, опрокинув стул, увидел, как группа захвата направляется к проему в ограждении и побежал за ней, держа руку на висевшей на поясе кобуре с полуавтоматическим пистолетом Heckler & Koch.

В считанные секунды летнюю идиллию сменили хаос и испуганные лица. Девушка, обратившаяся к Ветре, лежала на животе на мраморной площадке и кричала. У нее на спине сидел одетый в штатское полицейский, прибежавший с крыши. Он надевал на девушку наручники, а его напарница, приставив пистолет к голове задержанной, приказным тоном кричала столпившимся вокруг них людям:

— Полиция! Все назад! Это полицейская операция!

— Полиция! — взревели полицейские из группы захвата.

Толпа с недоверием уставилась на четырехглавое чудовище: полицейские в масках, подняв винтовки C8 и автоматы MP5, выскочили из здания Оперного театра. Двое из них толкнули Ветре за мраморную скамейку и встали над ней живым щитом. Двое других двинулись в разных направлениях по площади перед театром, держа оружие перед собой.

Как только паралич от испуга прошел, люди побежали. Они бежали от кричащих вооруженных полицейских к мраморному мосту и вверх по наклонной крыше Оперного театра. Из колясок спешно доставали орущих детей. На площади валялись опрокинутые бутылки с водой, книги и рюкзаки. Взгляд Фредрика упал на зеленое яблоко. Кто-то только что успел откусить от него кусочек, и теперь оно медленно катилось вниз, в противоположную сторону от всех бегущих. Царивший хаос был пиром для сидевшего в засаде. Бомба в сумке. Нож в спине, снайпер или осатаневший психопат с винтовкой. Люди не чувствовали, что им угрожает опасность.

— Черт, — бормотал Фредрик. — Черт, черт. Черт!

Ждать, пока площадь обезвредят, пришлось бы чересчур долго. Они были слишком уязвимы. Фредрик подбежал к полицейским, стоявшим над Ветре.

— Поднимите ее на ноги! Нужно увести ее отсюда!

Полицейские схватили Кари Лисе Ветре. По подбородку женщины из рассеченной губы текла кровь. Солнцезащитные очки слетели с лица. Взгляд Кари Лисе был испуганным, полным замешательства. Ее темные волосы были пыльными и всклокоченными. Фредрик побежал к входу, распахнул аварийную дверь и лицом к лицу столкнулся с Себастианом Коссом, у которого глаза чуть не вылезали из орбит.

— Был выстрел? Был выстрел? — прокричал Фредрику помощник комиссара.

— Не знаю, — взревел Фредрик в ответ и оттолкнул Косса.

— Сюда, — завопил Косс, показывая на огороженную зону гардероба.

Мимо Фредрика и Себастиана Косса прошла Ветре в сопровождении полицейских. Фредрик снова повернулся к Коссу.

— Там на улице гребаный цирк.

Косс вопросительно посмотрел на него.

— Так какого черта сработала сигнализация? Почему она запустила сигнализацию?

— Не знаю. Ты сам все видел. Она с кем-то говорила, и потом…

— Выясни! — зарычал Косс.

И не успел Фредрик ответить, как помощник комиссара полиции выбежал из фойе, на полной скорости устремившись к толпе у мраморного моста.

Кари Лисе Ветре сидела вместе с полицейскими под низким потолком театрального гардероба и уже не казалась перепуганной до смерти. Уставшая и взмокшая от пота, с бледным лицом, она прижимала к губе марлевую повязку. Двое полицейских сняли с себя шлемы, защитные очки и маски. Свет в помещении был приглушенным, и звуки с улицы едва слышались.

Фредрик встал перед Кари Лисе.

— Вы ранены?

— Нет. Я… я только ударилась об землю.

Он говорил тихо, но настойчиво.

— Что произошло? Что хотела та девушка? Почему вы включили сигнализацию?

— Она… Там был…

— Там было вот это, — сказал один из полицейских, протягивая мобильный телефон. — Он лежал на земле рядом с ней.

— Я… — политик сильно закашлялась, но овладела голосом. — Она дала мне этот телефон. Та девушка сказала, что я его потеряла. Посмотрите сообщение.

Фредрик посмотрел на фотографию.

— Ох, черт, — сказал он и повернулся к сидевшему рядом полицейскому — широколицему парню, у которого на лбу выступили капельки пота.

— У вас есть связь со снайперами на крыше отеля?

С этими словами Фредрик вытянул руку с телефоном так, чтобы полицейскому было видно. Не изменившись в лице, тот попытался связаться с коллегами. После двух попыток он отрицательно покачал головой.

— Фотографию прислали с открытого номера.

— Что?

Полицейский пальцем показал на телефон, и Фредрик понял, что он имеет в виду. Похититель прислал им свой номер телефона.

Фредрик положил мобильный на пол и попросил их присмотреть за ним, пока не вернется. Полицейские приступили к досмотру граждан. Для этого людей собрали на другой стороне моста. На середину опустевшей площади у Оперного театра пригнали машину командования. Сидевшая на пассажирском сиденье женщина-полицейский передавала сообщения по рации. Косса нигде не было видно.

Фредрик остановился у машины — за ней виднелся отель — и позвонил. Наконец ответил Андреас.

— Ну и бардак! Никто по связи ни хрена не знает! Что там у вас?

— Не знаю, — быстро ответил Фредрик. — Знаю только, что вы в опасности.

## Глава 68


Из коридора отеля доносилось только тихое, монотонное жужжание вентиляционной установки. Когда Андреас с Кафой стояли на пожарной лестнице, на самом верхнем этаже. Андреас окинул Кафу быстрым взглядом. Кафа, обливаясь по́том, прислонилась к стене, направив пистолет в пол. В ее сжатых руках он казался таким большим. Глаза Кафы, один покрасневший, а другой — белый, были широко раскрыты. Взгляды полицейских встретились, и Кафа кивнула. Затем Андреас боком прошел в коридор с поднятым пистолетом. Кафа последовала за коллегой. Проход был пуст. Полицейские посмотрели на рекламный плакат на стене, висевший примерно в пятнадцати метрах от них. В конце коридор поворачивал налево. Здесь находился номер «Лебединое озеро» с выходом на террасу. Андреас побежал вперед, мимо окна, выходящего на Оперный театр. Он бежал, пока не уперся в стену. Андреас осмотрел поворачивавший налево короткий отрезок коридора. Все чисто. Кафа сразу же подошла к Андреасу и встала у окна. Именно здесь должен был стоять фотограф.

У края покрытой гравием крыши стояли на коленях двое полицейских. Один с винтовкой, второй с подзорной трубой. Рукояткой пистолета Кафа громко постучала в окно.


Фредрик ждал у патрульной машины звонка Андреаса.

— Да?

— Все нормально. Проблемы с рацией. Команда снайперов была без связи почти четверть часа. Но теперь вроде бы все наладили.

— А фотограф?

— Никаких следов. Мы прочесали весь этаж. Ничего. Испарился.

— Отлично, — задумчиво произнес Фредрик.

Его знобило, будто у него жар. Что же происходит? Чего он не понимает?

Кари Лисе Ветре по-прежнему сидела в гардеробе. Кто-то принес стол, кофе и воду. Ее верхняя губа опухла и покраснела. Себастиан Косс сидел на тонконогом металлическом стуле рядом с ней. Его куртка висела на спинке, а под пуленепробиваемым жилетом на голубой шелковой рубашке под мышками образовались темные круги.

— Женщина, которая дала ей телефон, не имеет к этому никакого отношения. Она перепугана до смерти и утверждает, что нашла его на полу. Я ей верю, — сказал Косс.

— Долго пролежать он там не мог, — сказал Фредрик и повернулся к Ветре. — Вы видели кого-то, кто…

Она растерянно посмотрела на него и едва заметно покачала головой.

— Нет.

— Совсем никого?

Она снова покачала головой.

Косс вышел из-за стола и позвал с собой Фредрика. К ним направлялся Самир Бикфая. Он протянул Коссу прозрачный пластиковый пакет с тем самым телефоном.

— У нас нет информации по номеру, с которого прислали фотографию, — сказал Бикфая. — Иностранная сим-карта. Активирована три дня назад. Определение базовой станции займет еще немного времени. И места, где находился отправитель, когда отсылал это фото.

— А что с телефоном?

— О его краже заявлено полгода назад. Оригинальную симку, конечно же, вынули. Также найдена карта оплаты мобильной связи без указания имени.

— Так что будем делать? — спросил Косс, переведя взгляд с Бикфаи на Фредрика. — У нас есть прямой номер преступника.

Бикфая самодовольно хлопнул в ладоши. Посмотрел на одного, затем на другого.

— Пошли со мной.

Он отвел их к туалетам. В центре стильно оформленного женского туалета стоял большой стол. На нем стояло несколько компьютеров, мониторов и серверов. Трое операторов возбужденно что-то обсуждали, и никто из них не поднял глаз, когда вошли полицейские. Шлемы и пуленепробиваемые жилеты лежали на полу.

— Мы готовы отследить его разговор, — приглушенно сказал Бикфая. — Если он ответит, мы сможем быстро определить его местоположение. Мы уже подключились к ближайшим базовым станциям.

Фредрик отрицательно покачал головой. Это опрометчиво. Как бы он хотел, чтобы здесь оказалась Сюнне.

— Мы ограничены во времени. Я считаю, надо звонить, — сказал Косс.

Бикфая был явно доволен.

Фредрик схватил Косса за локоть.

— Но это же именно то, чего он от нас хочет! Он же не по ошибке послал нам свой номер?

Себастиан Косс резко вырвался, раздраженно помотал головой и поднял дрожащий указательный палец.

— Мы не знаем об этом! Возможно, он запаниковал, увидев снайперов. Преступники не очень-то хотят вступать в борьбу с отрядом «Дельта», — он направил палец прямо в лицо Фредрику. — Ты, мать твою, не умеешь принимать решения в таких ситуациях! Закрой свой рот! — Затем он понизил голос. — Слушай меня! Речь идет о жизни заложников. Если мы потеряем похитителя сейчас, мы можем потерять его навсегда! Там же, черт подери, твой друг, разве нет?!

Фредрика переполнял гнев, у него в голове будто шипели сотни пузырьков лимонада. Его глаза стали как щелки.

— Зачем он отправил нам свой номер? Зачем прислал фотографию? Правила этой игры диктует похититель!

Косс проигнорировал слова Фредрика.

— Мы сделаем это сейчас же. Он не знает, что у нас есть возможность отследить его так быстро. Он не ожидает этого.

Он повернулся к Бикфае.

— Звоним.

Седые кудри начальника СБП затряслись. Бикфая поднял телефон, подсоединенный черным кабелем к одному из компьютеров.

Фредрик изо всех сил замотал головой.

— Что если этот телефон…

Косс вытянул ладонь прямо к лицу полицейского, взял телефон у Бикфаи, нажал на кнопку и приложил к уху.

— …ловушка?

— Идет гудок.

Раздался глухой взрыв, как хлопок бумажного пакета. Пол задрожал, а мониторы замигали.


Фредрик Бейер бежал. Вокруг него была тишина.

Он видел, как бегут другие. Спецназовцы. Полицейские в фойе. Все окна у главного входа были разбиты вдребезги. Первый звук, который услышал Фредрик, был хруст стекла под ногами. А потом как будто кто-то прибавил громкость. Кто-то кричал. Выли сирены. Отдавались приказы. Фредрик почувствовал странный запах миндаля и моторного масла. Это был запах взрывчатки, и он усиливался. На улице сквозь пелену летавших в воздухе мелких жженых частиц краски и мраморной пыли едва проглядывало солнце.

На воздух взлетела патрульная машина. Большую часть боковых стен и крыши уничтожил взрыв, но передние сиденья и бампер были на месте. И тут он увидел ее. Офицера, командующую операцией, что сидела в машине. Она лежала рядом со скамейкой, на которой недавно сидела Кари Лисе Ветре. Двое полицейских в черной боевой униформе спецназа склонились над женщиной. Из ее уха текла густая красная кровь. Женщина крепко сжимала руку одного из полицейских. Ее бледная кожа лоснилась. Фредрик пошел дальше. Прямо под его ногами лежала рука. Тонкая, белая, голая ручка. А рядом с машиной — нижняя часть тела, оторванная взрывом примерно на уровне пупка. Толстые ноги, штаны разорваны. Фредрик увидел пенис жертвы. Полицейский остановился у багажника машины. На него налипла кровь, куски кожи, пучки волос и частицы человеческого жира. В багажнике лежали останки тел. Бо́льшая их часть, во всяком случае. Узнать Аннетте Ветре было просто. Тело без руки, внутренности торчали из-под хлопковой футболки, но череп был более-менее в сохранности. С Йоргеном дела обстояли хуже.

Его раздробленный череп с рыжими кудрями нашли только вечером, когда водолазы вели поиски в бассейне фьорда.

Часть 3

## Глава 69


Она наклонилась вперед и стала рассматривать себя в зеркале.

Глаза были подведены более тонкой линией, чем обычно. Брови казались светлее. Верхняя губа была все еще припухшей.

Слезы были вытерты, но впадины, которые они оставили под глазами, не исчезнут никогда. Так и должно быть, и ей нечего стыдиться.

Вырез узкого шерстяного черного платья приоткрывал ключицы. На шее висел крестик. Платье было длиной до лодыжек. У двери стояли лакричного цвета туфли. Перед тем как выйти из ванной, Кари Лисе Ветре накинула на плечи шелковую шаль и застегнула браслет серебряных часов на запястье.

Спускаясь по лестнице, она услышала тихие разговоры, а завернув за угол, заметила, что супруг подал лимонад в бокалах для шампанского. Даже сейчас было что-то комичное в этом зрелище: лидер партии «Хёйре», человек, который готовился стать следующим премьер-министром, заливает в себя фруктовую газировку. Как всегда безукоризненно одетый, Симон Рибе стоял с прямой спиной на одервеневших ногах, положив одну руку на поясницу. Увидев Кари Лисе, он быстро поправил галстук и уважительно склонил голову. И даже ее руководитель, лидер Христианской народной партии Вибеке Фисквик, сумела одеться скромно по такому случаю.

— Дорогая Кари Лисе. Мои соболезнования, — сказала Вибеке, отставила свой стакан в сторону и взяла ее за руку, многозначительно качая головой из стороны в сторону. Ветре сделала усилие, чтобы сдержанно улыбнуться в ответ. — Мы с тобой. Всей партией.

Вибеке переполняли чувства, и она, высморкавшись в бумажную салфетку, осторожно смахнула слезы с ресниц.

— Спасибо, Вибеке, — ответила Кари Лисе.

Рибе взял ее за руку и обнял.

— Наши глубочайшие соболезнования.

Кари Лисе перевела взгляд с Вибеке на Рибе.

— Ну что ж, осталось только пережить это?

Рибе слегка приобнял ее, а Вибеке шла на шаг позади. Кари Лисе открыла двери веранды.


Как только раздвинули шторы, началось неистовое щелканье камер. В саду толпилось как минимум пятьдесят журналистов. Окна дома выходили на улицу, где обычно было тихо, но сегодня фургоны телеканалов стояли на обочинах, микроавтобусы с видеооборудованием припаркованы задом к подъездам, а соседи столпились в ожидании представления.

Фредрик ждал вместе с Андреасом. На газоне перед ними все кишело журналистами. По склону, ведущему к дому супругов Ветре, были натянуты ленточные ограждения.

Андреас наклонился к Фредрику и прошептал:

— Я получил ответ от Вооруженных сил. Насчет Дранге. Отпечатков пальцев у них нет, но мне удалось достать старый образец крови. Еще со срочной военной службы. Сейчас работаем над профилем ДНК.

— Отлично. Здорово, черт возьми.

Рядом стояла команда TV2. Среди телевизионщиков Фредрик узнал Бенедикте Штольц — молодую женщину-репортера, лет тридцати, с осиной талией. Ей досталась неблагодарная работа заполнять своей болтовней пустоту перед пресс-конференцией. Все журналисты и сотрудники канала надели на руку черные повязки в память о Йоргене. Перед прямым эфиром Бенедикте подняла свою повязку повыше, чтобы зрители видели ее.

— Все случилось в доме за моей спиной. Полиция сообщила, что незнакомый мужчина ворвался в дом заместителя руководителя Христианской народной партии Кари Лисе Ветре, сюда, в этот мирный район особняков в Крингшо в Осло, и угрожал политику Стортинга и ее внуку. По словам полиции, это послужило прямым поводом для проведения операции, завершившейся трагически у здания Оперного театра в Осло четыре дня назад. Позавчера полиция подтвердила, что бомба была заложена в одну из их машин, а также что при взрыве погибли Аннетте Ветре, дочь Кари Лисе Ветре, и опытный политический журналист TV2 Йорген Мустю. Насколько известно TV2, полиция считает, что похититель — тот же человек, что угрожал Кари Лисе Ветре.

Штольц на мгновение умолкла, отвернув от камеры свое симпатичное лицо, и светлый локон упал на лоб. Очевидно, она получила сообщение по наушнику. Затем она быстро обернулась.

— Итак… Похоже, Кари Лисе Ветре вместе с лидерами партий «Хёйре» и Христианской народной партии, Симоном Рибе и Вибеке Фисквик выходят из дома. Нас предупредили, что Вибеке Фисквик собирается прокомментировать эту трагедию, — она снова быстро оглянулась. — Да… сейчас начинается пресс-конференция, нам только что сообщили… послушаем, что они скажут.

Прямо за ограждением, перед ухоженной клумбой с розами, стояли, как букет цветов, кричащие наперебой микрофоны. Советник Ветре по политическим вопросам Тина Хольтен ожидала там, приставив свои костыли к яблоне. Рядом с ней переминался с ноги на ногу Себастиан Косс. Бегающий взгляд Косса говорил о том, что ему явно не по себе. Хольтен подождала, пока подойдут все трое политиков, и, шагнув вперед к группе микрофонов, поприветствовала их и передала слово Ветре.

Ветре заговорила негромким твердым голосом.

— Дорогие друзья. Вначале я бы хотела воспользоваться случаем и поблагодарить за все то тепло и сочувствие, которое мы получаем — мой внук, мой супруг и я сама. Нам приходят сообщения отовсюду, от знакомых и незнакомых, от товарищей по партии и политических противников. Сообщения, полные любви и заботы. Это согревает наши души. Дает нам силы в это непростое время.

Говоря это, Ветре сложила руки. Ее лицо было серьезным, но спокойным, и она держалась уверенно.

О смерти дочери ей сообщил Фредрик. От этих слов она рухнула на мраморный пол и, скрючившись и поджав ноги, завыла и заскулила, обхватив живот руками. Фредрик знал, каково это. Он сам когда-то пережил это.

— Как вы уже знаете, наш внук Уильям сейчас живет у нас. И вам также известно, что он пережил тяжелую травму. Поэтому я решила выйти из предвыборной борьбы, попросила свою партию предоставить мне отпуск, чтобы целиком и полностью сосредоточиться на семье, — она бросила быстрый взгляд на Вибеке Фисквик. — В Хёнефоссе сидят родители в ожидании своих сыновей, Фритьофа и Пауля Эспена Хенни. Они надеются услышать новости о своем внуке Йоханнесе. И они не одни. Мы с мужем шлем наши самые теплые слова всем родственникам членов общины — тем, кто по-прежнему живет в неведении, не зная, где находятся их близкие. И, конечно же, тем, кто потерял своих близких, когда напали на Сульру, — она откашлялась. — Многие из вас просили разрешения сфотографировать и снять на видео наш дом, и многие просили об интервью. Я надеюсь, это удовлетворит ваши просьбы, так что в ближайшее время нашу личную жизнь оставят в покое. Я никому не собираюсь давать интервью, ни до, ни после выборов в Стортинг. Спасибо.

Она уже собиралась отойти в сторону, как вверх взмыли несколько рук и какой-то репортер выкрикнул:

— Как вы оцениваете действия полиции во время операции на крыше здания театра?

Тина Хольтен собиралась подвести к микрофонам Себастиана Косса, но Ветре развернулась. На секунду она задумчиво остановила взгляд на журналисте и подняла глаза.

— Я не держу зла на полицию. Это дело рук сумасшедшего, непредсказуемого человека, — Она продолжила тихим голосом. — Никто, кроме него, не несет вины за то, что мой внук и двое детей Йоргена Мустю будут расти без матери и отца, так сильно их любивших.

Затем место Кари Лисе занял Косс. Вытерев влажные руки о пиджак, он начал свою речь с того, что подчеркнул, как полиция рада такому вниманию прессы к этому делу.

Фредрик закатил глаза.

— Многое я комментировать не могу из-за тайны следствия. Но тем не менее я внесу ясность в отдельные моменты.

Косс оглядел собравшихся. Их общее настроение было под стать хмурому небу над их головами.

— Мы пока не знаем, когда Аннетте Ветре и Йоргена Мустю посадили в полицейскую машину. Мы также не знаем, как это могло произойти. Но предварительные результаты вскрытия показали, что в момент наступления смерти они оба находились под действием сильного наркоза.

Косс сделал ударении на слове «сильного». Он поднял глаза от своих записей и продолжил.

— То есть они были без сознания несколько часов перед взрывом и во время него.

Он сделал еще одну короткую паузу.

— Также я могу подтвердить, что мы связываем эти похищения с бойней в Сульру в Маридалене. Как вам известно, Аннетте Ветре состояла в общине, которая там жила. Мы по-прежнему очень заинтересованы в контакте со всеми ее членами. Поэтому настоятельно просим всех, кто находился в Сульру, как можно скорее обратиться в полицию. Это касается также и тех, кто обладает любой информацией о них.

Косс поднял ладони к прессе.

— На этом все. Спасибо.

## Глава 70


Кафа ждала коллег у машины. Глазную повязку она уже сняла насовсем. Кафа нетерпеливо помахала полицейским, приглашая в машину.

— Вы знаете про дело Пио? В Телемарке.

Фредрик вопросительно посмотрел на нее.

— Ну да, — неуверенно ответил он. — Про это же все знают? Педики? Местный политик, пропавший зимой?

Кафа сложила ладони.

— Именно, — начала она. — В марте после проведенной в городе вечеринки бесследно исчезла пара: Пио Отаменди и Карл Юсефсен. Вместе с товарищами по партии из «Хёйре» Порсгрунна они отмечали избрание Пио местным лидером.

— Точно. Так и было, — сказал Фредрик.

Свидетель рассказал, что они пропали после того, как сели в такси. Машина позже была найдена в лесной роще недалеко от Шиена. Краденый «Мерседес» с фальшивым знаком такси на крыше.

— Десять минут назад звонили из лаборатории. Угадайте, кому принадлежит палец, который Аннетте Ветре отдала Тине Хольтен в машине? — Она перевела взгляд с Фредрика на Андреаса. — Карлу Юсефсену, любовнику Пио Отаменди. Эти два дела связаны.

* * *

Час спустя Фредрик сидел на террасе одного из ресторанов на площади Юнгсторге. Напротив него сидела Беттина. Она сняла через голову белую офисную блузку, положила на стол и осталась в черном топике с изображением языка Роллинг Стоунз во всю грудь. Топ был с глубоким вырезом, и морщинки между грудей на загорелой коже Беттины напоминали карандашные штрихи. Орел с татуировки на ее руке свирепо смотрел на Фредрика. Беттина отстранила под столом руку Фредрика.

— Хорошо, что у тебя нашлось время поесть, — сдержанно сказала она.

Уже два раза на этой неделе он отказывался от встречи. Беттина считала, что ему нужно поговорить о потере старого доброго друга Йоргена, но Фредрик так не считал. Наверное, и сегодня стоило найти отговорку. Беттина была в плохом настроении. Она — та, с которой он встречается, или просто спит, или кем ее теперь считать, — хотела знать, что он думает, и если не о Йоргене, то о них. А у него для нее не было никакого ответа.

Уже прошел почти год с их знакомства, и они оба были согласны жить каждый для себя, но постепенно это перетекло в нечто иное. В ванной поселилась ее зубная щетка. На полочке появились ее духи и косметика. Ящик освободился от его носков и заполнился женским бельем. Ключ, который он дал ей на время, нашел свое место на ее связке.

Ему нравилось спать с ней. Так обстояло дело. Но она хотела услышать определенно не это.

Она считала, что заслуживает большего. Да это же ясно как день, что новый этап уже за дверью. Разве не так обычно развиваются отношения? Любые отношения развиваются на основе взаимного уважения, и, как бы то ни было, она уже слишком стара для дурачеств. Он не может не понимать этого.

Когда Беттина наклонилась поискать солнцезащитные очки в сумке, он заглянул за пояс ее брюк, из-под которых показались трусы-стринги. Выпрямившись, Беттина посмотрела прямо в глаза Фредрику.

— Я хочу, чтобы мы жили вместе.

## Глава 71


Листа. Ноябрь 1943 г.

Он пришел. Через полтора дня после того, как Кольбейна заключили в камеру в подвале выкрашенного в белый цвет дома ленсмана.

Кольбейн прилег на узкий настил. Лунный свет, проникавший в оконную щель, рисовал светлые полоски на бетонном полу. И тут он услышал, как отодвинули железный дверной засов. Послышалось поскрипывание подошв на лестнице. Зажегся свет. Их было несколько, и он услышал, как они остановились у входа в его камеру. Кольбейн неотрывно смотрел на сырую каменную стену.

— Итак…

Это был писклявый голос ленсмана.

— Вон он лежит.

Тишина.

Не видя смысла притворяться, Кольбейн сел, поднял голову и посмотрел на вошедших.

Рядом с ленсманом стоял он — профессор. Штаны были заправлены в сапоги для верховой езды, кожаное пальто, наподобие тех, что носили офицеры СС, доходило до колен. Элиас Бринк улыбался. Его черные глаза горели. Кольбейн почувствовал, как сильно у него в груди забилось сердце, и прикусил щеку. Рот наполнился вязкой, обволакивающей все горло слюной.

Профессор смочил языком палец и пригладил светлую челку набок. В свете лампочки на потолке тень его тонкого прямого носа падала на узкие губы.

— Это было в его кармане, — нервно сказал ленсман, заметив мрачное напряжение, повисшее в воздухе. Бринк, взяв расческу Кольбейна в руку, секунду рассматривал нанесенные на нее инициалы, раскрыл ее, снова сложил и убрал в нагрудный карман.

— Кольбейн… — прошептал он сухим голосом. Он несколько раз тяжело вздохнул, вытащил пачку сигарет из нагрудного кармана, постучал ею по тыльной стороне ладони. Докурив сигарету, он затушил ее ногой о землю, обслюнявил большой палец левой руки и снова пригладил челку.

— Он пойдет со мной.


Элиас Бринк припарковался у главных ворот лагеря военнопленных. В бледном лунном свете Кольбейн взглянул на рощу, где лежал, наблюдал, записывал и мерз. Теперь он своими глазами увидит, что происходит за колючей проволокой. Наверное, это станет последним, что он увидит.

Над зданием горчично-желтого цвета посреди лагеря возвышался сторожевой пост. Прожекторы рядом с ручным пулеметом тусклым светом освещали белый деревянный дом Бринка и ведущую к нему гравиевую дорожку. Жилище профессора располагалось на невысоком холме за лагерем. Перед домом темнел небольшой участок сада. Из окна спальни на втором этаже доктор мог обозревать все свое маленькое королевство. Как только Элиас Бринк и Кольбейн вышли из машины, двое молодых, едва за двадцать, солдат открыли перед ними ворота.

— Это мой гость, доктор Мунсен. Он будет жить в бараке для рабочих. В комнате рядом с лабораторией. Проследите, чтобы комнату подготовили, — распорядился Бринк по-немецки.

— Слушаюсь, доктор комендант, — ответил один из них, отдавая честь.

Бринк посмотрел на часы на запястье. Простая немецкая солдатская модель.

— Без десяти два. Пойдемте, доктор Мунсен.

Учитель Кольбейна плавно двинулся по гравиевой дорожке, сгорбив спину. Он переступал, как кошка на охоте, едва отрывая ступни от земли. С обеих сторон возвышался забор с протянутой по верху колючей проволокой. За забором виднелись безмолвные, мрачные бараки пленных.

Элиас провел Кольбейна в маленькую комнатку без окон, освещавшуюся единственной бледной лампочкой на потолке. Ее стены были голые, за исключением зеркала над белой раковиной. Элиас Бринк и Кольбейн сели за шаткий стол посреди комнаты.

— Ты плохо выглядишь, Кольбейн.

Кольбейн посмотрел на свои руки. За эту осень кожа огрубела, покрылась порезами и ранами, под ногтями скопилась грязь. Ему только сейчас пришло в голову, что он не смотрелся в зеркало с тех пор, как уехал из Шотландии. Целую вечность. Он рукой провел по щеке. Первое время в землянке он брился ежедневно. Потом — пару раз в неделю. А теперь… он уже не мог вспомнить, когда последний раз пользовался бритвой.

— Что ты здесь делаешь?

Элиас провел рукой по своим ухоженным волосам. Стараясь казаться дружелюбным, он натянуто улыбнулся, обнажив передние нижние зубы.

— Ты нарушил пакт, — тихо ответил Кольбейн, опустив глаза. — Помнишь? Братство должно было уйти на покой, до тех пор пока все его члены снова не соберутся. Ты нарушил пакт. Ты вместе с Эльзой.

Во время разговора Кольбейн все время смотрел на стол, который слегка покачивался, оттого что Элиас барабанил по нему пальцами.

Элиас Бринк торопливо спросил, сохраняя теплые нотки в голосе.

— Откуда ты знаешь об этом?

Кольбейн замялся. Больше всего ему хотелось сказать правду. О тайных сообщениях и о Джоне. Чтобы Элиас понял, что его раскрыли. Чтобы понял, что теперь, когда все скоро закончится, его песенка будет спета. Но этого делать было нельзя. Это бы подвергло опасности Джона и всю операцию в Греции, частью которой он и сам являлся, по словам полковника Хасле.

— В этом лагере умирает так много людей. Это не осталось незамеченным. И когда всплыло твое имя, со мной связались. Британцы хотели узнать мое мнение, — он откашлялся. — И мое мнение таково, что ты нарушил пакт.

Кольбейн кожей головы чувствовал взгляд Элиаса. Они сидели молча, пока Элиас наконец не подытожил.

— И вот ты сидишь здесь.

Кольбейн поднял голову. Лицо Элиаса теперь казалось крупнее, чем когда они садились за стол. Их взгляды встретились.

— Я считал трупы. Я видел, чему ты подвергаешь этих людей. Я задокументировал твое зло, Элиас.

Его дыхание участилось. Какой будет реакция Бринка? Он был готов к тому, что Элиас накинется на него и убьет прямо здесь и сейчас.

Дверь открылась. Вошла маленькая женщина лет сорока, одетая в форму пленных. Элиас быстро и ритмично забарабанил указательным пальцем по столу в знак своего нетерпения. Опустив голову, она молча прошла к столу, поставила на него две высокие чашки, и тут же поспешила обратно, вернувшись с пузатым чайником. По ее симпатичному, застывшему, как у куклы, лицу, обрамленному поседевшими у висков волосами и испещренному морщинами, было видно, что раньше она была красивой. Она поставила чайник между чашками и, снова потупившись, закрыла за собой дверь. Элиас, перестав случать, налил чая сначала себе, а потом Кольбейну, поднял свою чашку и отпил.

— Гребаная война, — прошептал Элиас. — В Вене чай был ароматный. Помнишь? — он посмотрел прямо на Кольбейна. — Пах абрикосом. Запах, от которого в комнате, в лекционном зале воцарялась атмосфера спокойствия. Ты знаешь, что Адольф Гитлер каждый день прогуливается в «чайный дом» на холме Моозланеркопф в Баварских Альпах, когда посещает свою резиденцию Бергхоф? Только для того чтобы насладиться чашечкой чая, — он покачал головой. — В одном могу заверить тебя. Там фюреру не подают эту бурду.

Элиас втянул чай между зубов и тут же выплюнул. Затем он наклонился, чтобы стянуть с себя сапоги для верховой езды.

— Зло, — фыркнул он. — Как это старомодно, Кольбейн, как не провиденциально. Пусть священники и политики занимаются этим. — Бринк вытянул ноги. — Ты же сам все видел? В лаборатории. Славянская раса. Сильная и выносливая, но безмерно тупая. Ненадежная рабочая сила. А евреи? Паразиты, питающиеся всем созданным нами. Негроиды? Настолько нецивилизованные, что веками позволяли европейцам использовать свои земли и людей, не в силах оказать сопротивление? — Он поднялся. Встал перед зеркалом и тонкими пальцами провел по щекам.

— И в центре этой никуда не годной генетической массы стоит северная раса. Германцы. Арийцы. Это мы! Цивилизованные. Умные. Сообразительные и думающие. Если человеческий род выживет, то это должны быть только арийцы! — Профессор повернулся и выкрикнул. — Крысы и вши! Они размножаются бесцеремонно быстро. Быстрее, чем антилопы. Быстрее тигра или совы. В конце концов, останутся только они, а не германцы. Это же всего-навсего чистая математика, — он сделал паузу, пригладил челку набок, и подытожил, холодно и формально. — Это не вопрос идеологии. Это вопрос гигиены.

Элиас снова тяжело опустился на стул. Он откинулся назад и сложил руки на груди. Собеседники посмотрели друг на друга. Кольбейн заметил во взгляде Бринка презрение.

— Так что не начинай эту болтовню про зло. В лаборатории не существует никакого зла. Есть только факты. Факты, наблюдения, гипотезы и опыты. Пакт? Это был мой пакт. Мое исследование. Мои результаты и мои успехи. А на твоем месте мог бы оказаться кто угодно, — изрек он.

Элиас Бринк снова выдержал долгую паузу, скорчил гримасу и тяжело вздохнул. Затем он снова встал, покряхтывая, повернулся к Кольбейну спиной и, подойдя к стене, провел пальцем по доскам. И тут его голос зазвучал в полную силу.

— Национал-социалисты хотят начать заново, Кольбейн. Новый мир. Новая цивилизация. А чего хотят британцы? Ничего! Они хотят сохранить мир таким, какой он есть. Евреи из высшего класса хотят сохранить свои унаследованные привилегии, пока мир загнивает на корню. Открой глаза. И ты увидишь, Кольбейн, — Элиас повернулся, прислонился к стене и продолжил. — Чем была Германия в 1928 году? И чем стала страна, когда мы покинули Вену, десять лет спустя? Перемены, Кольбейн. Воля и вера. Сила и способность доводить дело до конца.

Нахмурив лоб, профессор окинул Кольбейна изучающим взглядом, а затем сделал примирительный шаг вперед с поднятыми, как у спасителя, руками.

— Ответь мне честно. Разве имеет значение, умрут ли эти люди здесь или на поле боя? Это не гражданские. Не женщины и не дети. Это солдаты. Мужчины, вооружившиеся, чтобы пожертвовать своей жизнью. Но вместо того чтобы умереть за человеконенавистнический большевизм, они умрут за человечество. Их жертва — это брусчатка на дороге к новому старту. К лучшему миру, где будут править те, кто должен. Где те, кто создан для службы, будут служить. — Он кротко улыбнулся. — Мы восстановим естественный порядок. Есть ли что-то более прекрасное, за что можно умереть? — Бринк покачал головой. — И ты называешь это злом?


Кольбейна отвели в маленькую комнатку без окон. На узкой металлической кровати лежала рабочая роба и полосатый костюм. В дверях появился он. Хьелль Клепсланн. Он поставил поднос с едой на пол. Жидкий суп и немного хлеба. Кольбейн попытался уловить его взгляд, но член «Хирда» сделал два решительных шага назад, закрыл дверь и повернул ключ в замке.

## Глава 72


Новостной редактор TV2 Карл Сулли уставился ничего не выражающим взглядом в окошко на входной двери.

Турид Мустю подкатилась на инвалидной коляске и, перегородив собой проход, открыла дверь. Дети были у бабушки и дедушки, но она была не в силах пригласить его в квартиру.

— Похороны прошли достойно, — сказал он хмуро и передал ей картонную коробку. — Здесь его вещи.

Она не ответила. Вместо этого она принялась рыться в коробке. На дне пальцы нащупали холодный металл. Это была шкатулка, которую Йорген просил забрать, если что-то случится. — Она посмотрела на Сулли.

— Спасибо, Карл. Спасибо тебе за всю помощь и прекрасную речь на похоронах. Я знаю, что вы с Йоргеном не всегда… — Она запнулась.

— Были лучшими друзьями, — закончил Сулли за Турид, уставившись на нее все тем же бараньим взглядом.

— Но я глубоко уважал его как журналиста.

— Увидимся, — сказала Турид.

Она положила шкатулку на колени и откатилась на коляске в маленький кабинет Йоргена. Турид не в силах была убраться здесь, так что повсюду царил привычный беспорядок. На письменном столе стояли чашки из-под кофе, тарелки, лежали журналы и вырезки из газет по делу Сульру. Те фрагменты, которые Йорген посчитал интересными, были подчеркнуты и выделены. Турид открыла ящик стола и нашла ключ. Она знала, что он лежит там. Затем Турид отперла шкатулку.

В ней едва помещалась папка-скоросшиватель, лежавшая сверху. Турид полистала ее. Сфальсифицированные результаты голосования. Больные нефтяники. Ложный диагноз — рак. Все его старые дела. Статьи, которые сделали его карьеру. Здесь он хранил имена скрытых источников. Тут был врач, давший ему поддельные истории болезни. Адвокаты, слившие судебные документы. Советник по политическим вопросам, узнавший, что лидер партии, имеющей большинство голосов в фюльке, укрывался от налогов. Вот они. Все те, кто рисковали своей работой и положением, дружескими связями и семейными узами по тем или иным причинам. Папка была не толстой, и в ней ничего не было о Сульру. Турид разочарованно захлопнула ее, решив, что вечером отправит в камин.

На дне шкатулки лежал телефон. Она включила его. Пароля не было. Вздохнув, Турид подумала, что Йорген никогда бы не сдал экзамен на тайного агента. Телефоном пользовались исключительно летом и только для звонков по одному номеру. Последний раз в день исчезновения Йоргена пришло сообщение. Турид прочла его: «Встреча будет очень кстати. Мне также нужно кое-что обсудить с вами».

Она зажмурилась, взяла телефон в обе руки и крепко сжала его. Затем открыла глаза и, убедившись, что звонит со скрытого номера, нажала кнопку вызова.

Пошли гудки. Один гудок. Два. На третий трубку сняли.

— Симон Рибе. Слушаю вас?

## Глава 73


Когда Фредрик раздвинул шторы, утреннее солнце едва показалось над раскинувшимся от Телемарка до Вестфолла спящим лесом, и от отеля все еще тянулась длинная тень. Головная боль не отпускала. Он почти не поспал.

Фредрик посмотрел в окно и оглядел непривлекательный, закованный в камень и бетон центр Порсгрунна. Именно в этом городе последний раз видели ту пару геев. Кафа изучила расписание поездов, и ее выводы дали полиции все основания полагать, что перед похищением Аннетте Ветре ехала в Осло в поезде железнодорожного направления «Вестфолл». Порсгрунн был как раз одним из пунктов этой ветки.

На парковке перед продуктовым магазином, шестью этажами ниже, стоял автомобиль Себастиана Косса, его «черная пантера». Фредрик поднял взгляд и увидел реку, исток бассейна Телемарка, последний ее отрезок до впадения во Фрейр-фьорд. Жители Порсгрунна называли ее рекой Порсгрунна, а жители Шиена — рекой Шиена.

Фредрик никогда не понимал, почему два развивавшихся вместе города до сих пор не объединились. У каждого городка была своя футбольная команда. Каждый из них насчитывал несколько тысяч жителей и оба населенных пункта питали друг к другу презрение. Шиен взрастил Видкуна Квислинга296, а Порсгрунн был больше известен благодаря производству унитазов.

Все это Фредрик пытался объяснить Кафе во время изнурительной двухчасовой поездки на юг от Осло. Но по виду Кафы было понятно, что ей это не особенно интересно. Закатное вечернее солнце переливалось красно-оранжевыми оттенками, и когда они только проехали поворот на Тёнсберг, позвонила Турид.

Секретным источником Йоргена оказался Симон Рибе. Лидер «Хёйре» был информатором журналиста TV2. Фредрик сбился со счета, сколько раз за последние двенадцать часов он задавал себе эти вопросы. Йоргена убили потому, что он мог выдать Рибе? Откуда у Симона Рибе такая подробная информация о проводимом расследовании? Кто его информировал? Рибе только получал информацию или и передавал ее? Он же вот-вот должен стать следующим премьер-министром, черт возьми.

Фредрик повернулся к Порсгрунну спиной и закрыл глаза.

Видар Сага облысел и отрастил живот. Фредрик отметил это, когда час спустя рядом с отелем здоровался за руку со своим старым однокашником.

— Черт, Бейер. Давно не виделись, — сказал старший инспектор полицейского округа Телемарк.

На носу Видара, имевшем форму картошки, красовались большие круглые очки.

— О да. Не меньше двадцати лет. Полжизни.

— Аминь, — ответил Сага, поправляя полицейскую фуражку.

Сага обожал полицейскую форму.

Фредрик представил Кафу. Прежде чем встретиться с ней взглядом, Сага окинул взглядом ее облегающие джинсы и свитер с широким горлом.

— Точно. Вот как нынче выглядят агенты из центрального управления. Приятно узнать, — сказал он таким тоном, что Фредрик не вполне понял его. Что он имел в виду, пол, стиль одежды или цвет кожи?

— А так, насколько я понимаю, выглядят полицейские средних лет из регионального управления, — молниеносно отреагировала Кафа.

Ее взгляд скользнул с бледно-розовой шеи Видара, напоминавшей сардельку, вниз к его животу, вываливавшемуся из форменных брюк.

Сага посмотрел на Кафу исподлобья, прежде чем протянуть ей руку размером с хоккейную перчатку.

— Хе-хе, — усмехнулся он.

Отель находился всего в паре сотен метров от заведения, где в последний раз, пять месяцев назад, видели Карла Юсефсена и Пио Отаменди.

— Они пропали сразу после закрытия. Такси стояло там, — сказал Сага, махнув рукой в сторону площадки прямо у входной двери. — Это видно на записи с камер наблюдения банка, прямо напротив вон той улицы, — Он показал. — К сожалению, расстояние слишком большое, чтобы рассмотреть детали. Единственное, что удалось рассмотреть, — что водитель был один.

В полицейской машине Фредрик сел на переднее пассажирское сиденье, а Кафа — сзади. Когда они пересекли реку и взяли курс на запад мимо старых кирпичных зданий фарфоровой фабрики Порсгрунна, Сага рассказал, что расследование застопорилось.

— Ведь служба уголовного розыска уже побывала здесь, — произнес Сага с интонацией, отличающей провинциальных полицейских. Он помотал головой так, что щеки заколыхались. — Мы искали врагов. Давних любовников. Бывает же, что некоторым семьям не нравится, если рядом с ними живет… голубой. Но кажется, проблема не в этом.

— Что вам известно о пропавших?

— Ну, Карл Юсефсен родился в Мушёене. Саам297, тридцать пять лет. По профессии пекарь. Работал в пекарне в Шиене. Родителей нет, но есть сестра и брат. Оба живут на севере. Пио Отаменди… Ему сорок три. Баск, из Бильбао в Испании… Довольно известный политик. Во всяком случае, здесь. Всенародный любимец. Кроме политики занимался импортом вина. На него нет никаких взысканий, кроме штрафа за неправильную парковку.

— И долго они вместе?

— Да, как минимум десять лет. Поначалу то сходились, то расходились. Они приехали сюда из Осло семь — восемь лет назад.

— То, что они геи… — начал Фредрик — Могло ли это кого-нибудь спровоцировать? Вне семьи?

Полицейский раздраженно заворчал.

— Не думаю. Точно нет. Ничто не указывает на это. Цивилизация идет вперед. В провинции тоже.

Дальше они ехали молча. Узкие извилистые дороги привели их в лес на западе от Порсгрунна. Через три или четыре километра они свернули с главной дороги и поехали по поднимавшейся в гору ухабистой гравиевой дорожке через хвойный лес. Наконец Сага остановился на открытом месте, перед полуразрушенным гаражом из гофролиста. — Это здесь, — сказал Сага. — В нем мы нашли машину. Старый «мерин». Конечно, не такой люкс, как тот, что прикупил себе ваш начальник.

«Мерседес» обыскивали люди из службы уголовного розыска. Место, где он был найден, тоже. Машина краденая, и они предположили, что водитель был в перчатках, потому что нашли отпечатки пальцев только тех двоих пропавших. На полу лежала разбитая ампула. Видар Сага вытащил из пластиковой папки фотографию. На ней была изображена синяя стеклянная капсула размером с детский палец.

— В ампуле содержатся остатки усыпляющего вещества. Серебряную фольгу на ней проткнули, очевидно, иглой шприца. По мнению людей из лаборатории, непохоже, что это произведено промышленным способом. Они считают, что кто-то изготовил это для личного пользования.

Сквозь гравий и по периметру гаража пробивались сорняки. Сага подошел к двери и наклонился, чтобы дотянуться до мощного навесного замка, находящегося у земли, и Фредрик на мгновение засомневался, сможет ли коллега самостоятельно подняться. Гараж был абсолютно пуст.

— Кому принадлежит гараж? — спросила Кафа, входя внутрь.

— Коммуне. Раньше тут хранили снегоочистители, щебень и подобные вещи. Машину обнаружили случайно. Гараж собирались снести.

Солнечный свет проникал сквозь трещины в крыше и падал на бетонный пол тонкими полосками. Пахло старым маслом и влажной землей.

— Никаких следов не нашли? Вообще ничего?

Кафа недоверчиво покосилась на Сагу. Он медленно покачал головой.

— Немного, во всяком случае. Мы нашли отпечаток сапога в слякоти снаружи, но мы не можем выяснить, что это за сапог. Это точно мужской размер, и ребята из уголовного розыска предполагают, что его обладатель должен весить от семидесяти пяти до девяноста пяти килограммов. Но… не забывайте, это было весной. Снег, грязь и жуткие погодные условия. Это вполне может быть след одного из пропавших.

Видар Сага уперся руками в бока и посмотрел на Кафу. Та бросила на него ответный взгляд. Фредрик вышел на солнце.

— Больше ничего?

— Ничего.

— Какого телосложения были пропавшие?

Сага глубоко вдохнул носом.

— Какого телосложения? В смысле? Вполне обычного, как я полагаю. Обычные взрослые мужчины. Не толстые и не худые.

— Значит, логично предположить, что, во всяком случае, Пио Отаменди и Карл Юсефсен сюда не заходили, — констатировала Кафа.

— Как так?

— Ведь если похититель нес их сюда, то он должен весить намного больше девяноста килограммов. Верно?

— А зачем ему было нести их?

— Потому что в машине нашли разбитую капсулу с наркозом.

На некоторое время Видар Сага замолчал.

## Глава 74


Он ступал по мягкой лесной земле, среди лиственных деревьев, елей и сосен, боровшихся за свое преобладание на низких склонах. Эта местность была исхоженной, так что он рисковал с кем-нибудь столкнуться. Поэтому он двигался осторожно, пока не оказался в тени. Здесь он начал спускаться, лавируя по каменистому склону вниз, к основанию горы. Там и находился вход в бомбоубежище.

В его голове пронеслись обрывки воспоминаний об Афганистане. О тех днях, которые он провел в ямах, пещерах и на отвесных горных склонах. Он, Кит и оружие. Ожидание машины в колонне. Человек с седой бородой. Агент НАТО, живший в укрытии у разводивших коз крестьян. Девушка в поясе смертника.

Здесь он был один, а Кит — всего лишь лицом на экране. Он не думал, что им снова случится работать вместе, ведь операция по устранению губернатора в Кандагаре была завершающей.

Он до конца не понимал, как так получилось, что он подключился к плану покушения на губернатора. Но за одну вещь он себя проклинал — за то, что они оставили живым того пожилого имама в минарете. Это было ошибкой. Ошибкой Кита. Организация засветилась, и это было опасно для рядовых членов, таких, как он. Он знал: он хорош, но не незаменим.

Натянув над собой камуфляжную сетку, он открыл черную сумку, расстелил на земле непромокаемую ткань и положил на нее перед собой карабин M4A1 и магазины. Кобуру с чешским пистолетом CZ 75 специального выпуска он разместил рядом со взрывчаткой. Затем он проверил, хорошо ли заправлены в сапоги военные штаны, надел через голову бронежилет, прикрепил к поясу кобуру с пистолетом и фляжку с водой и наконец оттянул на лице маску. Когда он напрягался, между ротовым отверстием и силиконом образовывался конденсат. Он старался не оставлять следов.

Великан сел в позу лотоса и положил компьютер на колени. По сигналу Кита он начнет операцию.

Совсем недавно преследовали его. Вся операция оказалась под угрозой срыва, и на него открылась охота. Это заставило его действовать. И тогда к нему пришла мысль. Он не только отведет от себя внимание полиции, но хитростью заставит ее себе помогать, чтобы выследить свою цель. Так же, как когда Аннетте Ветре включила свой телефон в поезде по дороге в Осло, она тем самым выдала свое местонахождение тем, кто уже знал, как надо искать. Его план сработал. Его не волновали мольбы Аннетте о пощаде, и ее обращенный к богу взгляд, когда он причинял ей боль и подвергал унижению. Его не волновало, что она кусала губы, так что из распухшего рта текла кровь: только бы не выдать место, где прячется секта.

Он стер с подбородка блестящую каплю.

Что он чувствовал, когда выходил со станции «Осло С» и телефон в его кармане завибрировал? Когда за спиной раздался глухой взрыв? Он торжествовал.

В Порсгрунн его привела полиция. После всех неудач их новый начальник, Косс, не выпустил бы расследование из своих рук. Так что, когда роскошный «Мерседес» помчался на юг, оставалось только сесть ему на хвост.

На парковке у отеля он увидел, как уехали толстяк, хромой и пакистанка, и последовал за ними. Когда в лесу, у дороги, он увидел ржавую табличку «Склад “Кверндаммен”», все встало на свои места. Он оставил невежд из полиции заниматься своими делами, а сам свернул к складу. С первого взгляда было понятно, что это бомбоубежище. В последние годы в этой стране было продано много таких помещений, оставшихся со времен холодной войны. Безмолвных каменных гротов. Всегда с одинаковым освещением и постоянной температурой. Забытых и невидимых. Со стенами толщиной в десяток метров. Идеальное место для тех, кому есть что скрывать.

Для таких, как пасторы общины «Свет Господень».

* * *

С величественной ратуши Порсгрунна открывался великолепный вид на городскую реку, но из окон сервисного центра коммуны, находившегося в кирпичном здании-коробке, если пройти пару шагов вниз по улице Стургата, вид закрывал фасад другого дома, расположенного на противоположной стороне улицы. Для Фредрика и Кафы это не имело никакого значения. Фредрик изучал планы местности в отделе строительства и недвижимости. Кафа говорила по телефону с Андреасом.

Где могли спрятаться члены секты? Щуплая инженер коммуны, встретившая полицейских, покачала головой, когда те рассказали ей о цели визита. Теперь же она сидела за компьютером, бросая недовольные взгляды на Фредрика. Фредрик повесил вельветовую куртку на спинку стула, положил длинные ноги прямо на стол и запустил руки в седеющие темно-каштановые волосы, тем самым давая понять, что не собирается уходить.

Судя по расписанию на двери, сервисный центр закончил работу несколько часов назад.

— Ведь планы местности есть в электронном виде, — попыталась предложить инженер, но Фредрик пресек ее попытку, так как ему нужно было составить полную картину окрестностей, а для этого нужно держать в руках план на бумаге.

Кафа закончила говорить с Андреасом, наклонилась к Фредрику и прошептала:

— Думаю, мы нашли!

Он вопросительно посмотрел на нее.

Андреас проверил все операции по снятию наличных со счета общины, которые Сёрен Плантенстедт совершал в филиалах банка за пределами Осло. Летом семь лет назад пастор снял триста тысяч крон в банке в Тёнсберге. Несколько часов спустя он снял столько же в Порсгрунне.

— Так-так…

— Мы поискали сделки о покупке недвижимости в этой местности стоимостью примерно шестьсот тысяч крон, — продолжала Кафа. — Мы ничего не нашли. Но по белозубой улыбке Кафы было понятно, что это еще не все. — И Андреас расширил поиск. И оказалось, что Плантенстедт снял еще двести тысяч. За полнедели до этого в Осло. —

Она положила свой планшет на стол.

— Вот, посмотри.

Там оказался список договоров о продаже собственности семилетней давности. Кафа указала на подчеркнутый фрагмент текста: «Продавец, норвежское государство, передал «Склад “Кверндаммен” в собственность покупателю “Сулуринвест” за семьсот пятьдесят тысяч крон».

— Сулуруинвест, — сердито сказала Кафа. — Сулур. Сульру?

— Твою мать, ясно как день.

Фредрик поднялся и подошел к инженеру коммуны. Она посмотрела на него поверх очков, фальшиво улыбнулась и сделала вид, что не заметила возбуждения Кафы.

— Мне нужны чертежи, — сказал Фредрик, — склада «Кверндаммен». И еще сделайте мне копию договора о его купле-продаже.

Она взяла планшет из его рук. Прищурилась. Крылья носа приподнимались и опускались, как кусочки бекона на горячей сковороде.

— Чертежи я найду. А вот договор… это займет время. Ведь часть этой местности не относится к нашей коммуне, видите, — сказала она, ткнув пальцем на экран.

Фредрик снисходительно улыбнулся.

Через полчаса она вернулась из архива и бросила на стол договор купли-продажи. Документ был подписан Пером Ульсеном.


Солнце скрылось за гребнем холма. Был поздний вечер, когда железная ручка бронированной двери повернулась на треть круга, издав громкий лязгающий звук. Когда она остановилась вертикально вниз, металлический замок открылся с глухим щелчком.

Он ждал. Хотя светло-желтая краска на двустворчатой стальной двери облупилась и двери основательно проржавели, было видно, что они сделаны на случай ядерной войны, и беззвучно взломать их невозможно. Да это было и не нужно, ведь прошло уже больше месяца с тех пор, как секта стала скрываться. А месяц в изоляции ослабляет способность оценивать ситуацию, и он знал об этом. На опушке леса рядом с входом он обнаружил сломанные ветки, раздавленные окурки и свежие следы на влажной земле. Там внутри был кто-то, кто тайком выбирался наружу подышать свежим воздухом и поймать пару лучей солнца. Выследить его было лишь вопросом времени.

Вход на склад выглядел как вход в тоннель, над которым был сооружен бетонный свод для защиты от падающих камней. За десятки лет свод порос мхом. Его первой мыслью было, что вход под видеонаблюдением, но потом он понял, что это не так. По крайней мере, снаружи камер не было. Современная камера наблюдения может привлечь внимание. А то, чем занимались члены секты за этими дверями, держалось в строжайшей тайне. Он привалился к горному склону и занял позицию у стальной двери. Он уперся одним коленом в выступ, а на другое колено поставил локоть руки с пистолетом, чтобы сохранить устойчивость при выстреле.

Вышедший из тоннеля мужчина проявил бо́льшую неосторожность, чем предполагал великан. Жаждя увидеть дневной свет, не оглядевшись по сторонам и не закрыв за собой дверь, человек в капюшоне достал из кармана куртки сигарету и поднес ее ко рту. Выстрелы через глушитель были все же чуть слышны, но убийца знал, что их звук не разнесет эхо в горах. Он выстрелил дважды: первый раз в затылок, второй — между лопаток.

Когда вторая пуля попала в цель, мужчина опустился на колени и упал вперед, тихо шлепнувшись о поросшую мхом каменную площадку.

Убийца повернулся, сделал три быстрых шага в сторону и прицелился в проход, ведущий внутрь горы. Там было пусто. Единственное, что донеслось до него из прохода, — слабое движение спертого воздуха.

Проход был достаточно широк, чтобы в него могла заехать машина, а белые бетонные стены достигали примерно четырех метров в высоту и уходили под самый потолок с вышедшей на поверхность в результате буровзрывных работ горной породой. Сверху свисали алюминиевые лампы, развешанные на расстоянии пяти метров друг от друга. Он насчитал пять штук. В конце прохода он увидел двустворчатую стальную дверь — того же типа, что и входная. Человек в черном засунул пистолет обратно в кобуру, ухватил мертвое тело за воротник и резким движением закинул себе на плечи, затем закинул на плечо карабин и вошел внутрь.

Убийца бросил тело в темный угол рядом со входом. Труп ударился о бетонный пол, и послышалось тихое журчание. Рукой в перчатке громила схватил убитого за челюсть и повернул к себе лицом. Молодой парень. Моложе его самого. Наверное, чуть за тридцать. С бородой и большими голубыми глазами, выпуклыми, как у спящей лошади. Его волнистые волосы слиплись от крови, струившейся из отверстия во лбу величиной с грецкий орех. Светлая мозговая масса стекала на густые брови, а изо рта торчала обломанная сигарета. Он узнал его. Фритьоф Хенни, один из ядра секты, «подвальной группы» — так, по словам Кита, они себя называли. Убийца вытер испачканные кровью пальцы о капюшон свитера, закрыл за собой дверь и, сняв карабин с предохранителя, быстрым шагом направился по проходу.

Подойдя к следующей стальной двери, он сел на корточки и прислушался. Дверь была приоткрыта. Ни звука. Громила потянул на себя тяжелую дверь. Показавшийся перед ним коридор был той же длины, что и предыдущий. Но здесь полы были устланы ковровыми дорожками, а на стенах висели открытки с видами Гренланна298 в рамках. Здесь ощущалось на пару градусов теплее.

Он закрыл дверь и прокрался в помещение. Эта часть была явно жилой.

На обеих боковых стенах было по двери, и еще одна широкая дверь находилась в конце прохода. Он начал справа. Спальни. Все три пустые. Дверь в конце прохода была заперта.

Значит, путь дальше всего один. Дверь-вертушка на стене слева.

Великан снова сел на корточки и прислушался. Ему показалось, что он слышит тихий разговор. Аккуратно сняв рюкзак со взрывчаткой, он осторожно толкнул дверь. Она легко поддалась. Громила вошел в большую продолговатую слабо освещенную комнату. Темные пластиковые стулья с блестящими алюминиевыми ножками лежали вверх ногами на столах из жаропрочного пластика, стоявших на неровно уложенном линолеуме. Чей-то высокий мужской голос позвал:

— Фритьоф?

Двухметровый великан инстинктивно встал, вскинул карабин и распахнул дверь. Через прицел он увидел комнату шириной семь — восемь метров, длиной — около тридцати. Столы и стулья занимали две трети обеденного зала. Перегородка была сдвинута к кухне. Прямо перед стойкой для раздачи еды под свисающей с потолка лампой — единственным источником света — сидели двое мужчин. Справа в стене находилась дверь: единственный путь для побега, насколько он мог разглядеть. Он открыл огонь.

Несмотря на глушитель, выстрелы эхом отразились от бетонных стен. Первый заряд попал в человека, сидевшего к нему спиной. Полголовы исчезло в красном фонтане крови. Качнувшись корпусом вперед, мужчина свалил стоявший перед ним стол. Второй человек, сидевший напротив, опрокинулся назад и спрятался за упавшим столом.

Великан, отняв глаза от прицела, быстро огляделся и, увидев цель, стремительно направился к центру комнаты. Перед ним скользила лазерная точка. Столы и стулья закрывали от него цель, но это не имело значения. Выходов было всего два: дверь в стене и дверь сзади. Громила замедлился и расслабил мышцы спины, рук и шеи.

Он хорошо изучил людей и знал, что преследуемый будет убегать, и это то, что ему нужно — обозревать путь, по которому будет уходить жертва. Когда страх, наконец, победит, лежащий в укрытии человек, закончив свою жалкую молитву, которую он, вероятно, читал, бросится к двери справа, с обоссанными штанами и слезными всхлипываниями. Но он не пробежит даже середины пути до двери, когда пули разорвут на кусочки его сердце и легкие. Он умрет, с глазами, полными ужаса, сверкающими в свете потолочной лампы.

Человек в черном снял со стола стул, сел на него и наслаждался своим представлением. Теперь он разглядывал лежавшее в шести — семи метрах от него тело, изрешеченное пулями.

Пули не причиняют боли. Не сразу. Сначала наступает паралич, как от тупого удара лыжным ботинком. Или как от удара битой. Такого сильного, что тело вышибает, и боль невозможно почувствовать — только увидеть перед глазами белый фейерверк в красном тумане. Сигналы, поступающие в мозг от разорванных в клочья частей тела, так вопиюще непонятны для него, так нераспознаваемы им, что он отключается. Но природа берет верх. И тут приходит боль.

Выстрел был таким сильным, что его отбросило к стене. Карабин M4 выскользнул из рук. Чтобы не упасть, он приподнял руки и растопырил пальцы, пытаясь удержать равновесие. В тот же момент он ощутил во рту сладковатый привкус крови и заметил на правом плече пылающую головешку.

Рука дернулась, и он, подавшись всем телом вперед, приземлился головой на линолеум. Удар был несильным и не свалил громилу с ног, а лишь помог его сознанию проясниться. Его подстрелили. Его подстрелили. Сзади. Он не понимал как: за ним все было чисто. Там не должно никого быть. Он перевернулся и встретился взглядом с человеком, которого несколько секунд назад собирался убить.

Сёрен Плантенстедт поднялся из-за опрокинутого стола. Застывшим взглядом, пожелтевшими от ужаса глазами Плантенстедт уставился на громилу.

— Сёрен! Пауль!

Великан оторвал взгляд от Плантенстедта и повернул голову. У двери, через которую он сюда вошел, стоял стрелявший в него. В руках у него был полуавтоматический «Глок». Это он. Ошибиться невозможно, хотя лицо — на фотографиях, что показывал Кит, гладко выбритое — и заросло бородой. Светлые непослушные волосы были грязными. Он был бледен и смотрел на громилу в упор. Бёрре Дранге закричал:

— Сёрен! Пауль!

Сёрен Плантенстедт оперся об опрокинутый стол, и в груди у него заклокотало. Он отполз и его стошнило оранжево-белой пенистой жидкостью.

Дранге прошел всю комнату. Остановился. Подождал, пока Плантенстедт приподнимется и вытрет глаза и рот. Убийца увидел, как двое пасторов посмотрели друг на друга. Плантенстедт был перепуган до смерти. Второй был спокоен как слон. Спокоен и решителен.

— Убирайся отсюда, — прошипел Дранге Плантенстедту, взмахом ствола указывая на дверь. Дранге выдохнул и рукавом темно-синего свитера вытер со лба пот. Сощурившись, он шагнул к убийце.

— Сейчас ты умрешь, дьявол!

От мощного грохота металла они оба вздрогнули. Пастор повернул голову на звук, и великан в черном понял, что это его шанс. Бросившись вперед, он пробивал себе дорогу под столами головой и нераненым плечом. Рядом с ним падали стулья, но он услышал три коротких резких выстрела из «Глока». Ни один не попал в цель. Он пополз дальше. Остановился, прислушался и продолжил. Затем он снова остановился, и к нему пришло озарение. Озарение, которое он ощущал все те разы, когда лицом к лицу сталкивался со смертью, и смерть уступала. Он понял, что он один. Стрелявший в него сбежал. Он поднялся.

Визжащий звук донесся со стороны прохода. Запахло паленой краской и жженым металлом. Кто-то резал створки ведущей в жилую часть стальной двери мощной пилой. Он повернулся и побежал, на ходу пристегивая карабин к лямке жилета. Побежал тем же путем, что и человек, которого он пришел убить.

## Глава 75


— Еще двое, — простонал Фредрик.

— Что за мерзавец тут побывал?

Фредрик посмотрел на Кафу. Та стояла, склонившись над убитым в столовой. Напротив Фредрика за одним из столов сидел Себастиан Косс. Лицо помощника комиссара было осунувшимся и бледным. Косс провел руками по волосам, устало посмотрел на Фредрика и молча покачал головой. Тишину нарушила Кафа.

— Это братья, — тихо сказала она. — Тот у входа — Фритьоф Хенни. А этот, — она показала на труп у стойки раздачи, — он сильно изуродован, так что тут немного сложнее. Но я думаю, это Пауль Эспен Хенни. — Она откашлялась. — Их родители живут в Хёнефоссе.

— Нужно отправить туда кого-нибудь, — обессиленно произнес Косс. Он посмотрел на Фредрика и пожал плечами. — Да?

— У него есть сын, — сказал Фредрик. — У Пауля Эспена Хенни есть маленький сын. Покинувшие общину рассказывали. Его зовут Юханнес.

Вдруг они услышали за спиной звук открывающейся двери-вертушки. Трое вооруженных полицейских вошли в столовую. Их черные шлемы с большими дугообразными забралами висели у них на поясе. Главный, казалось, не знал, к кому обратиться. Фредрик подозвал его к себе.

— Ничего, — таков был краткий отчет полицейского. — Мы патрулируем снаружи. Пока ничего.

Спецназовцы прибыли из Осло на вертолете примерно в то же время, что и полиция Телемарка, которой пришлось прорезать внешние двери, чтобы проникнуть внутрь. Фредрик шел за полицейскими по пятам, пока те, обезвредив взрывчатку С4 в маленьком рюкзаке в коридоре, зачищали комнату за комнатой. Взрывчатка принадлежала к тому же типу, что и использовавшаяся для взрыва у Оперного театра. В горной пещере размещались три спальни с ваннами и туалетами, столовая и большой склад за самой дальней широкой дверью.

— Я хочу вам кое-что показать, — сказал командир спецназа.

Кафа и Фредрик проследовали за ним. У стальной двери, отделявшей жилое помещение от ведущего к выходу прохода, полицейский остановился.

— Посмотрите сюда, — сказал он, вставая на колени.

Тяжелая стальная пластина отстояла примерно на сантиметр от бетонного пола. По пластине и полу проходила белая силиконовая нить толщиной с волос.

— Это система сигнализации. Нить была прикреплена к двери вот тут. — Полицейский показал на крошечный крючок на двери, в нескольких сантиметрах от пола. С него свисал завиток обгоревшей силиконовой нити. Другой конец исчезал в дырке в стене. — Нить такой длины, что дверь можно открыть примерно на пятнадцать сантиметров, прежде чем она задымится.

Полицейский в форме повернулся к Фредрику, почесывая коротко стриженную голову. — Но чего я не могу понять, так это куда передается сигнал. Мы прочесали весь склад дважды и не обнаружили ни звуковых, ни световых сигналов. Черт подери, не понимаю, почему.

— Тогда проверим еще раз, — сказал Фредрик.

Они начали со спален. Три комнаты в ряд, в каждой по две кровати. Фредрик взглянул на Кафу. Слишком мало кроватей, чтобы вместить всех пропавших членов общины. Полицейский позвал их в комнату, находившуюся посередине. Там он указал на дверцу между кроватями, похожую на дверь шкафа. Полицейский рассказал, что за ней находится аварийный выход, через который можно попасть в коридор, ведущий на поверхность в противоположную от главного входа сторону. Они открыли дверь. Поверхность образовавшихся в результате буровзрывных работ стен и потолка в узком коридоре была необработанной. Было влажно, и температура была не больше семи — восьми градусов тепла. На потолке висели тусклые лампочки. Шаги полицейских отдавались гулким эхом в коридоре. Полицейские прошли десять метров и оказались у стальной двери.

— Это дверь на главный склад. Сам коридор тянется примерно еще на пятьдесят метров. В его конце — мощная дверь, которая выходит наружу. Она была открыта, — сказал полицейский.

— Через нее они и сбежали, — медленно произнесла Кафа.

Они вошли в пустое помещение склада. Высота потолка здесь составляла не менее пятнадцати метров. По сравнению с жилыми помещениями в горе, температура здесь была намного комфортнее. Воздух был сухим. Дверь, в которую вошли полицейские, захлопнулась за ними.

— Обратите на это внимание, — сказала Кафа.

Двое других уставились на нее.

— Здесь повышенное давление. Поэтому дверь так сильно хлопает. У вас уши не закладывает? — Оба неуверенно кивнули. — Из-за повышенного давления загрязненный воздух снаружи не проникает сюда. Это необходимое условие, например, в случае радиоактивного загрязнения после ядерного взрыва. Многие убежища так построены. Но поддерживать такие установки дорого. Обычно это оборудование включают, только если есть реальная угроза загрязнения, — она помедлила. — Подобная установка работала и в Сульру, — добавила она.

Когда полицейские вернулись, Себастиан Косс с кислой миной сидел за тем же столом в столовой.

— Садитесь, — подозвал их помощник комиссара.

Это прозвучало одновременно как приказ и просьба. Фредрик демонстративно повернулся спиной к полицейским, налил две чашки горячего кофе из термоса и затем передал их на стол. Кафа смущенно поблагодарила. У Косса играли желваки. Он уставился на Фредрика. Полицейские рассказали об аварийном выходе.

— Значит, мы предполагаем, что здесь жили максимум шесть человек, — заключил Косс. — Двое убиты. Следовательно, от двух до четырех — в бегах.

— Есть основания думать, что здесь жила и Аннетте Ветре с Уильямом. Она так же, как и братья, принадлежала к «подвальной» группе внутри секты, — вставила Кафа.

Косс посмотрел на нее. В его взгляде читались, скорее, усталость и опустошенность, чем недоброжелательность.

— Похоже на правду.

— Сёрен Плантенстедт, так как он звонил со своего телефона на шоссе E18 после бойни, братья, Аннетте и Уильям — получается, пять человек. Последним остается Бёрре Дранге? Значит, в бегах оба пастора? — предположила Кафа.

Косс не ответил. Вместо этого он заговорил приглушенным голосом.

— Это подводит меня к следующему вопросу. Что, черт возьми, здесь произошло? — Помощник инспектора так сильно ударил пальцем по столу, что Фредрик испугался, не сломал ли он его.

— Есть только два возможных варианта, — сказал Фредрик. — Либо внутренняя разборка, либо на них напали.

— Нет, — решительно отрезала Кафа. — Есть только один возможный вариант.

Косс удивленно посмотрел на нее. Фредрик знал: Косс не привык, чтобы полицейские не соглашались со своим начальством. Боссу это не нравилось. Фредрик также подозревал, что на этот раз Косс сделает исключение, большое исключение, если это будет в его, Косса, интересах.

— Сначала убили Фритьофа Хенни. Он был убит выстрелами в затылок и спину у бункера. Это доказывают следы крови у входа. Верно?

— Да… — пробормотал Косс.

— Его, скорее всего, застали врасплох. Нападавший спрятал труп внутри, но у него не было времени стереть кровь. — Кафа перевела взгляд с Косса на Фредрика. — Значит, кто-то поджидал Хенни снаружи. Тот, кто не мог войти. Кого не приглашали. Нападение.

Все промолчали, и Кафа продолжила.

— Когда нападавший открыл вторую дверь, сработала сигнализация, но он не знал об этом и продолжил путь в столовую, где застрелил Пауля Эспена Хенни в затылок и спину. Все пули сидят в теле глубоко, поэтому я предполагаю, что Хенни сидел спиной, когда по нему открыли стрельбу. Значит, его тоже застали врасплох.

Фредрик заметил, как поднялись брови Косса. Он был явно впечатлен.

— Так?

— И вот эти следы крови. — Кафа встала, указав на стену. — Здесь стреляли в еще одного человека. Думаю, в нападавшего. — Фредрик не смог сдержать улыбку.

— И? Почему ты решила, что это кровь третьего человека? — спросил Косс.

— Пауля Эспена Хенни застрелили из автоматического оружия, — сказала она. — Посмотрите на пулевые ранения. И на брызги крови.

Она обошла вокруг одного из следователей, стоявшего на коленях у тела на месте преступления. Косс и Фредрик поднялись со стульев. Вся столешница была залита кровью. Брызги крови тянулись через всю кухню. Затем Кафа подошла к стене.

— А здесь, наоборот, всего несколько маленьких кровавых лужиц на полу и следы мелких капелек на стене. — Она показала пальцем на след на бетоне, примерно в полутора метрах справа от кровавого пятна. — А вот и пуля. Девять миллиметров. Значит, оружие было ручным.

Кафа отошла назад.

— Фритьофа Хенни застрелили из пистолета снаружи. Это логично, потому что нападавший, находясь в укрытии, мог атаковать, только когда это позволят расстояние и время. Не думаю, что сильно ошибусь, если скажу, что он использовал глушитель. Потому что если бы выстрелы услышали и его заметили, то не осталось бы времени, чтобы спрятать труп, — Быстро отпив кофе, Кафа продолжила. — А здесь, внутри, он не знал, чего ожидать, и поэтому использовал автоматическое оружие. Он подкрался и застрелил Пауля Эспена Хенни перед тем, как его самого застали врасплох и подстрелили, здесь, у стены. Это дало пасторам возможность сбежать. Нападавший последовал за ними единственным возможным путем отхода, чтобы не столкнуться с нами.

Косс и Фредрик переглянулись, и Косс нерешительно заговорил.

— Посмотрим, — медленно сказал он. — Посмотрим, что покажет экспертиза. — И потрусил прочь от них.

Фредрик ухмыльнулся.

— Если ты права, то мы стоим на пороге прорыва, — тихо сказал он. — Если ты права, и кровь на стене принадлежит нападавшему, у нас есть шанс идентифицировать его.

## Глава 76


Фредрик проснулся, резко открыв глаза. Он почти не спал. Только дремал, перебирая в мыслях то, что увидел на складе. Или, вернее сказать, то, чего не увидел.

И еще он никак не мог не думать о том, почему двое геев вообще там оказались. Где они? Или хотя бы их трупы? Есть ли еще какое-то укрытие?

Что-то не складывалось. Это мучило его все время, и теперь он понял, в чем дело. Взрывчатка. C4 — это боевое взрывчатое вещество, которое не так-то просто достать. Так как C4 было использовано при взрыве у Оперного театра, Фредрик предположил, что и здесь оно было у террориста с собой. Так зачем ему понадобилась взрывчатка? Его целью не мог быть взрыв дверей бомбоубежища. Это было бы слишком шумно, и у пасторов тогда было бы полно способов убежать или организовать защиту. Также в намерения террориста не входило взрывать весь бункер. Для этого у него было слишком мало взрывчатки. Значит, его целью было что-то другое. Внутри горы нужно было что-то разнести, стереть с лица земли. Так, чтобы это невозможно было обнаружить.

Подожди-ка, подожди-ка. Стереть с лица земли? Он сел в постели. Все еще была ночь. Часы показывали без десяти четыре. Они кое-что упустили. И теперь он знал, что именно. Фредрика осенила одна мысль, и ему совсем расхотелось спать. Он встал и окинул взглядом из окна спящий город. Полностью уверенный в своей правоте, Фредрик поставил чайник. Затем он пошел в ванную принять душ, чтобы прогнать сонливость. Обернув полотенце вокруг торса, Фредрик сел за письменный стол и только тогда развернул чертежи. Ему достаточно было только взглянуть на них, чтобы убедиться. Все было так чертовски очевидно. Это было у него прямо под носом. Весь этот чертов день, а он не увидел.

Кафа ответила на телефонный звонок сонным, удивленным голосом.

— Главный склад, Кафа. Он слишком маленький.

Он не дал ей времени собраться с мыслями и продолжил.

— Я сейчас смотрю чертежи. Судя по плану, он должен быть намного больше. В бомбоубежище есть потайная комната. Туда должен быть вход с главного склада. В еще одну лабораторию.

Кафа выдохнула.

— Так… так. И? — пробормотала она и, слегка покашляв, спросила. — Почему ты думаешь, что это лаборатория?

— Повышенное давление. Оно не для того, чтобы препятствовать проникновению загрязненного воздуха снаружи. Оно для того, чтобы препятствовать распространению загрязненного воздуха внутри. Воздуха из лаборатории. Чтобы обеспечить вывод воздуха из лаборатории на поверхность.

— Так, — повторила она. — И в чем смысл этого?

— Я ни черта не знаю. Встречаемся через десять минут в лобби и пойдем выяснять. Позвони парням из отряда спецназа, а я предупрежу Косса.

Поиски потайной двери заняли у них час. Дверь была хорошо спрятана.

Фредрик ошибся только в одном. Дверь находилась не на главном складе. Возведенная там стена оказалась толстой и прочной, и они уже стали обсуждать, не проще ли разрезать бетон, но тут Кафа позвала с кухни.

Фредрик, Себастиан Косс и четверо из отряда «Дельта» осторожно прошли мимо криминалистов, по-прежнему работавших в столовой. Труп Пауля Эспена Хенни уже лежал на носилках, накрытый простыней. Растекшуюся по полу мозговую массу еще не убрали.

Кухня была продолжением столовой. Здесь размещались полки, столы, посудомоечные машины, две широкие плиты, морозильники и холодильники. Все из блестящей нержавеющей стали. На полках под толстым слоем пыли стояли сотни чашек, тарелок и стаканов.

Кафа указала на то, что выглядело как отверстие в вентиляционной шахте — на высоте примерно два с половиной метра от пола, над одним из холодильников. Кафа провела ногой по полу. Линолеум пошел волнами — верный признак того, что холодильник передвигали.

Фредрик принес стул и, встав на него, дотронулся рукой до решетки воздуховода.

— Воздух тянет из кухни, — сказал он.

Кафа выразительно посмотрела на остальных.

Никто не пытался замаскировать современную, покрашенную белым лаком металлическую дверь на стене за холодильником. Дверь была заперта, но спустя четыре минуты газовый резак закончил работать, и полицейские услышали тихий поющий звук упавшего на пол стального цилиндра. Отряд «Дельта» надел противогазы и занял позиции: по одному бойцу встало с каждой стороны двери, и двое — перед дверью, готовые к штурму.

Фредрик с Кафой надели кобуры с пистолетами, а Косс через голову натянул бронежилет. Короткостриженый командир отряда смотрел на них в ожидании сигнала от Косса. Когда Косс кивнул, он выбил дверь и ворвался в темноту.

— Полиция! — прокричал он.

Едва только двое полицейских с флангов сделали шаг вперед, как их отбросило мощным взрывом. Они приземлились на спину, свернувшись, словно оглушенные ударом каракатицы.

За ослепляющей вспышкой света последовал оглушительный грохот. Все кинулись на пол. Фредрика моментально обдало потом. Барабанные перепонки сдавило, кровь застучала в висках. Он набрал в легкие воздуха и задержал дыхание, до смерти перепугавшись, что его стошнит, если он выдохнет. В руках и ногах закололо, стало холодно. Страх парализовал его тело. Пространство перед ним сжалось. Темные стены сомкнулись. Поле обзора сузилось. Так не пойдет. Он заметил, что Косс смотрит на него сквозь облако пыли. Фредрик потянулся вперед, уперся ладонями в пол и встал на четвереньки. Ему показалось, что он слышит крик. Это был не его крик. Фредрик сосредоточился на дыхании. Короткими глотками. Вдох. Выдох.

Фредрику Байеру было тринадцать, когда у него появился первый проигрыватель. Иногда он крепко прижимал большой палец к бумажному кругу в центре пластинки. Тогда пластинка переставала вращаться, и музыка затихала. Потом он опять отпускал круг. Его всегда завораживал этот момент. Доли секунды, и скорость возвращалась. Как будто время останавливалось, и нужно было всего лишь мгновение, чтобы оно снова пошло.

Так он почувствовал себя, открыв глаза. Он сделал вдох, и его легкие наполнились пылью и кислородом. Фредрик поднял голову.

Вся стена перед ним перекосилась и потрескалась. Дверную коробку, вероятно, вырвало, потому что дверь была приоткрыта и взвывала каждый раз, когда вакуумный насос пытался затянуть ее обратно. Двое полицейских, которых отбросило взрывной волной, уже поднялись и склонились над коллегой, лежавшим на полу перед ними. Это был полицейский, бросившийся вслед за командиром отряда.

Кафы и Косса не было. Мимо Фредрика пробежал один из криминалистов. Его белый комбинезон был забрызган на груди кровью. Спущенный капюшон напоминал бело-зеленый горб. Фредрик заметил дефибриллятор в его руке. Криминалист скользнул за дверь и исчез в темноте.

И тут Фредрик моментально пришел в себя.

Пистолет был все еще в кобуре на бедре. Одежда взмокла от пота и стала холодной. Сердце уже не колотилось как бешеное. И тут к Фредрику пришло осознание момента. Органы чувств запечатлевали все происходящее, а мозг все фиксировал. Фредрик опустил очки обратно на нос и начал двигаться.

Пробираясь вперед, он встретился взглядом с лежавшим на полу полицейским. Тот был в замешательстве и ярости. Коллеги перевязывали его лодыжку, а к подбородку он прижимал бинт.

— Держи! — призывно крикнула Кафа.

Фредрик встал в дверном проеме, прислонившись к косяку. На полу в темном узком коридоре, идущем вдоль кухонной стены, сидели Себастиан Косс с криминалистом. Между ними лежал командир группы захвата. Пробегавшая мимо Кафа дала Фредрику мощный карманный фонарь.

— Я принесу лампу. Скорая уже едет.

Косс с криминалистом срывали одежду с груди раненого, и пока Косс быстрыми резкими движениями делал тому массаж сердца, криминалист пытался закрепить электроды на волосатой груди с желтоватой лоснящейся кожей. Глаза пострадавшего были закрыты. Когда Кафа вернулась с мощной галогеновой лампой, электроды были уже на месте. В ярком свете Фредрик увидел, что левую ногу полицейскому оторвало примерно в области колена. Обрубок туго обвязали полотенцем. Правая нога была цела, но изогнута под кривым, неестественным углом у голени.

— Это была натяжная проволока. Как та, что в коридоре, — сказала Кафа.

Они сидели по обе стороны уцелевшей ноги и разрывали на ней ткань брюк.

— Проволоку закрепили внизу на стене. Думаю, это была мина.

Кафа посмотрела на Фредрика. Ее лицо было забрызгано мелкими каплями крови. Взгляд больших темных глаз был ясным и незамутненным. Она быстро и сосредоточенно работала руками, пока не обнажилась сломанная голень с торчавшей из раны белой костью.

— С тобой все в порядке? — тихо спросила она.

Фредрик кивнул.

— Я не мог дышать несколько секунд. Должно быть, пыль попала в легкие.

Как только они вынесли раненого в узкий коридор, прибыли врачи скорой помощи.

— Я поеду с ним в больницу. Вы остаетесь здесь. Полиция Шиена в пути, саперов предупредили. Пусть никто больше не двигается с места, пока я все не проверю. Чтобы больше никаких операций «Сульру» от вас двоих. Это вам не личная месть! Вам понятно?

Покрытые пылью всклокоченные пряди волос свисали с головы Себастиана Косса. Рукава рубашки были закатаны до локтей. В белых латексных перчатках он был похож на биржевого маклера на поле боя. Посмотрев на коллег со строгим прищуром, он развернулся и исчез.


В другом конце расположенного за кухонной стеной узкого, семь — восемь метров в длину и едва метр в ширину коридора находилась дверь — такая же, как только что взорвавшаяся.

Кафа стояла, сложив руки за спиной, и изучала высокий потолок. Она все еще была в бронежилете, надетом поверх спортивной куртки, а на бедре поверх джинсов висел пистолет. На шее у нее, как и у Фредрика, болталась кислородная маска с воздушным фильтром.

В свете прожектора было легко разглядеть, где находился эпицентр взрыва. Примерно на метр в глубину коридора, в двадцати пяти сантиметрах от пола, бетонная стена потрескалась и покрылась копотью. На месте взрыва образовалось углубление: там и была заложена мина. Где, черт побери, община «Свет Господень» достала это? Фредрик провел рукой по волосам. Они стали тяжелыми от пота и пыли.

Кафа пинцетом достала из ноги осколки мины и собрала их в прозрачный пакет. Оторванную взрывом ногу полицейского увезла скорая, но окровавленные куски одежды и лоскуты кожи все еще лежали в луже крови.

— Не хочешь оставить эту работу экспертам?

— Мне нужно чем-то занять себя, — пробормотала она.

Не дожидаясь ответа Фредрика, она повела головой, как олень при смене ветра. Жестом Кафа попросила Фредрика помолчать. В этом не было необходимости. Он тоже это услышал. Слабый звенящий щелчок. Фредрик пробрался к закрытой двери в конце коридора. Звук повторился. Громче.

— Звук идет оттуда, — сказал Фредрик. — Что-то… бьется?

Кафа не ответила. Щелчки были непостоянными и разными по силе.

— Заходим, — сказал Фредрик.

— Но… Косс явно дал понять, что…

— Ты только что вернулась на работу, побывав в сантиметре от того, чтобы тебе снесли башку. Мой друг убит. Одного из наших коллег только что разорвало на куски. Срать я хотел на что, что говорит Себастиан Косс. Это, мать его, стало очень личным делом. Ты знаешь так же точно, как и я, что этот звук издает человек. Мы заходим.

Кафа с сомнением посмотрела на коллегу, когда тот, проносясь мимо, заглянул в столовую. Скоро прибудет местная полиция. Тогда они возьмут на себя командование операцией. Фредрик знал, что тогда они уже ничего не смогут сделать. Ничего без подкрепления. Он повернулся, достал пистолет из кобуры и натянул маску на рот и нос.

Кафа уже стояла наготове.

## Глава 77


Листа. Ноябрь 1943 г.

В комнате без окон Кольбейн потерял счет времени. Час казался минутами. Минуты были вечными.

Девять ночей прошло с тех пор, как Кольбейна поместили в комнату рядом с лабораторией. Каждое утро Хьелль Клепсланн, угрюмый и серьезный, будил его, подавая завтрак на подносе. Сухой хлеб с селедкой. Они ни разу не перекинулись ни словом.

После завтрака приходил Элиас. Кольбейн умывался в комнате, где они пили чай. Остальное время они проводили в лаборатории.

Военнопленные были всего лишь серыми тенями за немытыми окнами. Прямоугольная комната была размером восемь на двадцать метров. Кольбейн измерил ее шагами. Помещение разделяла на две половины стальная столешница почти во всю длину комнаты. У двери она была завалена документами и энциклопедиями. Посередине стола было место для проведения вскрытий с углублением для стока жидкостей из тела. У края стола находилось рабочее место профессора. Под столом стоял сейф, а вдоль стен были расставлены кости: пальцы, бедра, черепа, ключицы. Некоторые были помечены числовым кодом и надписью. «00100434 Центральная Европа. Апрель 1942», «00200430 Советский Союз, Восточный Урал. Май 1942», «Hg» — ртуть, было написано на одной необычного цвета кости.

Каждый день ближе к полудню Клепсланн приносил на подносе ланч и газеты, которые Элиас забирал с собой в дом. Профессор проводил дни за чтением, ведением записей и контролем своей работы. Он часами сидел на своем рабочем месте, ел бутерброды и выглядывал на улицу с задумчивым выражением лица.

В один из первых дней он подозвал Кольбейна к себе. Профессор послюнявил большой палец и пригладил челку набок.

— Ты общаешься с кем-нибудь из остальных?

— Нет, — солгал Кольбейн.

— А я общаюсь, — признался Элиас, хотя его не спрашивали. — С Эльзой.

Кольбейн заметил, как профессор изучает его лицо в поисках проявлений гнева, ненависти или отчаяния. И правильно делал. Были ли профессор с Эльзой в отношениях, когда она еще была с ним? Была ли Эльза неверна ему? Эти вопросы тлели в душе Кольбейна очень долго. Но в одном он поклялся себе. Что не доставит Элиасу Бринку удовольствия осознания, какую боль он ему причинил. Поэтому Кольбейн встретился с профессором пустым взглядом.

— Остальные… разбрелись. Джон уехал в Шотландию. Ульф вернулся в Швецию. Томаса призвали. Еврей, наверное, прячется с крысами. Лошадиная Морда просто исчезла, — сказал Элиас.

После этого разговора Кольбейн с Элиасом почти не обмолвились ни словом. Не то чтобы Кольбейн не хотел. Он чувствовал необходимость понять. Понять, почему профессор уговорил Эльзу забрать у него дочь. Понять, почему Элиас положил глаз на Эльзу, когда мог выбрать кого угодно. Кольбейн хотел узнать, текло ли зло по жилам Элиаса уже тогда, когда он взял его под свое крыло в Вене. Сам ли Элиас выбрал свой путь, или путь выбрал его? Вопросов было так много. Только Кольбейн не знал, с чего начать. Слова не находились. И профессор тоже хранил молчание.

В лаборатории Кольбейна никто не беспокоил. Элиас только безразлично махал рукой, когда Кольбейн рассматривал его дневники, изучал бутылки с химикатами на полке и открывал ящики для хранения архива. Здесь было все. Весь архив Венского братства, вся их корреспонденция и рабочие записи. Профессор не раскрывал цели, зачем он держит его здесь. И Кольбейн читал. Исследования, которыми занимался профессор, в реальности были простой формой экспериментов. Элиас разделил пленных на группы по расовому признаку. В одном из бараков он держал советских солдат восточноазиатского происхождения. Во втором жили латыши, а в третьем — военнопленные из украинских степей. Месяц пленные сидели на экстремальных дозах витамина А. Сильные повреждения селезенки и печени в первой группе. Меньшие повреждения внутренних органов с явными физическими изменениями, такими, как выпадение волос и изменение цвета кожи, во второй группе. Самый высокий показатель смертности — в третьей. Через два месяца в питьевую воду начали добавлять ртуть. Депрессия, галлюцинации, кашель с кровью и мышечные судороги, должно быть, превращали жизнь пленников в ад. Далее эксперимент продолжился. С витамином Д. С железом. С цинком. С различными дрожжевыми грибками. С лекарством от сифилиса — «Сальварсаном».

Никакой методики не было, только опыты шаг за шагом. Химикалии, лекарства, питательные соли тестировались на пленных, как на крысах. Выбывших заменяли новыми. Здесь не было медпункта. Только наблюдательный пункт, и это логично. Если хочешь увидеть эффект от передозировки, разве не целесообразно будет изучить симптомы? Кольбейн удивился, как далеко это от той систематичности, которую Элиас проповедовал в лаборатории в Вене. Даже под конец. Методика, которая завела их слишком далеко. И тем не менее чтение полностью поглотило Кольбейна. Более полной задокументированной базы расово-биологических различий он никогда не видел.

Когда закончился ужин девятого дня, профессор встал и подошел к нему.

— Вечером мы празднуем День покаяния и молитвы с нашими немецкими друзьями. Тебя ждут в доме, — сказал он.

## Глава 78


Когда Фредрик навалился на дверь, раздался слабый шум, и на бетонную стену упала полоса яркого света. Он аккуратно осмотрел дверной проем на предмет натяжной проволоки.

— Все чисто, — наконец прошептал он.

Они прислушались. Стук звучал громче. Он приоткрыл дверь еще на десять сантиметров. Полицейские еще раз осмотрели дверную раму. Еще пять сантиметров — и этого оказалось достаточно, чтобы в дверь смогла протиснуться Кафа. Она прижала пистолет к ноге и широко раскрытыми глазами посмотрела на Фредрика, дыхательной маской уткнулась ему в грудь и скользнула в проем.

— О господи.

Он услышал, как тяжело она задышала. Ее лицо показалось в проеме.

— Можешь заходить.

Комната была размером со спортзал. С потолка свисали люминесцентные лампы, свет которых отражался в блестящей алюминиевой столешнице посреди комнаты. Вдоль стен — такие же полки, инструменты и холодильники, что и в Сульру. Лаборатория. Перед одной из длинных стен была построена перегородка высотой около двух метров. В ней было три двери, которые вели в маленькие изолированные комнаты. В нос ударил резкий запах дезинфицирующих моющих средств. К нему примешивался другой запах — сладковатый, тошнотворный, трупный. На полу перед алюминиевой столешницей была расстелена белая полиэтиленовая скатерть, а на ней — расчлененные останки мужчины. Голова с темными прямыми волосами лежала лицом вниз, а ниже шла темно-красная поверхность тела, на которой виднелись затылочный позвонок и пищевод. Нижняя часть тела была отрезана прямо под пупком, на пять сантиметров ниже бедер. Лодыжки и пара ступней. Грудина была разъята и раздроблена. И вот оно. Пара рук. На левой не хватало мизинца. На столешнице стояла электрическая машина для резки мяса и костей.

Взгляды Кафы и Фредрика встретились. Фредрик крепче сжал прохладную рукоятку пистолета и с усилием сглотнул. Они обошли столешницу с обеих сторон. Кафа — с внешней, вдоль полок и шкафов, а он — с внутренней. Проходя мимо расчлененного трупа, он не мог не смотреть на него. В открытой грудной клетке все еще находились легкие и сердце, а зеленовато-красный желудок сполз вниз, испачкав чистую поверхность среза, и лежал на скатерти, словно ссохшаяся волынка. Уже проявлялись признаки разложения. Фредрик сглотнул и отвел взгляд. Стук по металлу теперь был отчетливо слышен. Он доносился из-за первой двери.

Полицейские осмотрели лабораторию вдоль и поперек и убедились, что больше здесь никого нет.

Они открыли один из холодильников с двойными дверями, стоявший у стены. Он был набит всякой всячиной. В одной его части помещались сотни пробирок толщиной в палец, установленных в хрупкие пластиковые держатели. Пробирки были закрыты синими крышками. В них находилась жидкость, похожая на воду. В другой части штабелями стояли чашки Петри, по десять штук на полке. Некоторые были пустыми, в других находились разные вещества. Содержимое некоторых было похоже на маленьких медуз, в других серо-белые сгустки напоминали плесневые грибы и засохшую сперму. Кафа закрыла холодильник и посмотрела на коллегу. Им больше было не нужно говорить что-то друг другу. Теперь они наконец-то все узнают. «Тук, тук, тук», — раздавался звук. Фредрик указал на дальнюю дверь.

— Начнем с той. Дверь, со стороны которой доносится стук, оставим напоследок.

Фредрик встал в стойку, обеими руками держа пистолет перед собой. Никакого страха. Ни капли пота, ни стука сердца. Стволом пистолета он подал сигнал Кафе, и та резко открыла дверь. Комната оказалась маленькой и темной. У кирпичной стены стояла дровяная печь. Самые крупные части тела, лежавшие у полицейских за спиной, как раз поместились бы в ее квадратную топку.

Следующая комната оказалась складом, на стенах которого висели полки, а на полках размещалось лабораторное оборудование.

Стук прекратился. Фредрик принял стрелковое положение. Кафа посмотрела на напарника. Она была напряжена до предела. Лоб блестел, нижняя челюсть выдвинута вперед. Она ждала знака, чтобы открыть последнюю дверь.

Стены и потолок здесь, как и в двух других комнатах, были из белого гипсокартона, но они были закрыты стальными решетками. Вдоль стен висели узкие нары. Мощный обогреватель обеспечивал уровень температуры выше двадцати градусов. Дверь, снаружи казавшаяся хлипкой, изнутри была укреплена толстой стальной пластиной, а ручка была оторвана.

Никакой опасности, что голый мужчина на больничной койке посреди комнаты убежит, не было. Он лежал на матрасе, обернутом полиэтиленом, а со спинки кровати свисала простыня в желтых пятнах. Мужчина был среднего роста, его кожа, когда-то свежего оливкового цвета, была болезненного белого оттенка. Грязные темные кудри спадали на истощенное лицо, покрытое водяными волдырями. Там, где волдыри лопнули, сочилась липкая желтая масса. Хуже всего было с лицом, но и руки, и грудь, и ноги также были покрыты гнойными волдырями размером с кофейные зерна. Дыхание было тихим и прерывистым, из почти пустой капельницы на металлическом штативе текла прозрачная жидкость в вену на его руке. От вони Фредрика затошнило. Он почувствовал запах испражнений, мочи и сально-сладковатый запах гноя. Когда человек открыл глаза и увидел их, то приподнял руки вверх и тут же опустил. Наручники на щуплых запястьях зазвенели о стальную койку.

— Это Пио, — тихо прошептала Кафа. — Мы нашли Пио Отаменди и Карла Юсефсена.

Все последующее для Фредрика происходило как в тумане. Приехала местная полиция — одетые в желтое сотрудники с оборудованием для обнаружения опасных инфекций. В телефоне раздался злобный голос Себастиана Косса. Он был раздражен и учащенно дышал. Косс сообщил, что полицейский из отряда специального назначения умер.

— Ты видел это?

Ее голос вывел Фредрика из оцепенения. Фредрик повернулся к Кафе. Глазам было больно от яркого света лаборатории. Он сощурился, пытаясь разглядеть то, что она держала в руках. Фотографию.

— Она висела на стене над микроскопом вон там, — сказала она, указывая на место.

Черно-белое фото. Восемь человек. Пятеро стоят, трое сидят. Сняты перед монументальным зданием, которое он не узнавал. Все стоящие — мужчины. Четверо в темных костюмах. Пятый — с темными кудрями и в круглых очках был облачен во что-то наподобие врачебного халата. Все улыбались. Один курил трубку.

Перед стоящими сидел мужчина: очевидно, он был центром снимка. Он был несколько старше остальных, может быть, чуть за сорок. Мужчина слегка наклонился вперед и пристально смотрел в объектив. По обе стороны от него сидели женщины. Разные, как день и ночь. Одна некрасивая, угловатая и невыразительная. Вторая — изящная и кокетливая. «Вена 1931» было написано в правом углу, и далее: «Венское братство сохранится. Твой друг Элиас».

Фредрик непонимающе покачал головой. Кафа перевернула фотографию. На обороте на светло-коричневом фоне тонким твердым почерком было написано восемь имен.

Кафа прочла вслух:

— Слева направо: Ульф Плантенстедт, жив. Томас Бергман Хагелин, мертв. Кольбейн И. Мунсен, мертв. Джон Монкленд Эктон, мертв. Сигмунд Блатт, мертв. Любовь Пасечник, предположительно жива. Элиас Бринк, жив. Эльза Шрадер, мертва.

Фредрик нахмурился.

— Ульф Плантенстедт? — медленно повторил он.

— Меня это тоже поразило, — сказала Кафа.

Фредрик взял у Кафы фото, еще раз перевернул его и стал изучать полного молодого человека в темном костюме в полоску.

— Это не может быть случайностью, — продолжил он.

Это не могло быть совпадением. Они охотились за Плантенстедтом. Сёреном Плантенстедтом. Это отнюдь не обычная фамилия. Может быть, сын? Внук?

Кафа поняла ход его мыслей.

— Родители Сёрена Плантенстедта умерли, — сказала она. — Помнишь, мы говорили об этом? Перед тем, как на нас напали на том чердаке?

Фредрик едва покачал головой.

— Родители Сёрена Плантенстедта погибли, когда мальчику было двенадцать. Автомобильная авария. После этого он переехал к бабушке с дедушкой. И сбежал от деда, когда бабушка умерла.

Фредрик собирался вернуть Кафе фотографию, когда, вдруг что-то почувствовав, еще раз перечитал имена на обороте. Он посмотрел на мужчину, стоявшего по центру. Среднего роста, темно-русые волосы, хитрая улыбка на губах.

— Кольбейн И. Мунсен, — вдруг воскликнул он. — Я видел его. Он не умер. — Он сделал шаг назад и посмотрел на Кафу. — Он был на собрании ветеранов в Военном обществе Осло. Очень старый. Герой войны или что-то в этом духе. Мы с Андреасом опрашивали там Кари Лисе Ветре. Он сидел за столом рядом с ней.

## Глава 79


Над водой висело низкое небо. Фредрик стоял на берегу реки с пригоршней мелких камешков в руке. Он лег только под утро и уснул беспокойным, полным видений сном.

Фредрик бросил пару камней в бурлящий поток у берега. Камни подхватило течение, и они опустились на дно, полностью предоставленные судьбе. На часах было почти четыре.

Фредрик все еще пытался переварить увиденное. В кровати, в комнате пленника, в лаборатории. Один расчленен, второго сожрала болезнь. Это изменило все.

До сегодняшнего дня он искал тень. Убийцу с непонятным мотивом, который перерезал часть маленькой общины на богом забытом хуторе. Секретный подвал, сектантские настроения и приготовления к Судному дню — он конечно понимал, что здесь что-то не так. Но такое? Община «Свет Господень» похищала, пытала и убивала невинных людей…

Фредрик ощутил в ладони округлый гранитный камешек, сделал шаг назад и прицелился в старый столбик, вбитый в грязное дно реки.

Он повторил вслух: «Община похищала, пытала и убивала невинных людей».

Камень приземлился в нескольких метрах от цели.

А что же насчет того, кто на них охотился? Убийца из Сульру, монстр без лица, чуть не снесший голову Кафе и убивший Аннетте Ветре. Человек, похитивший и убивший его друга Йоргена. Кто он, черт возьми? Зло или добро?

Теперь, по крайне мере, Фредрик понимал, почему на Сульру напали. Кто-то знал, чем занималась община. И кто-то был готов пожертвовать многими человеческими жизнями, чтобы то, что происходило в Сульру и в бомбоубежище, никогда не стало известным. Зло изгоняется злом.

В эти утренние часы он также понял, что знает еще одно имя с той фотографии. Элиас Бринк. Фредрик был так вымотан, что не сразу увидел связь. Та старая Библия, которую он нашел в спальне пастора Альфсена. «Professor E. Brinch. Unsere tiefste Danbarkeit. Der Wiener Gesellschaft für Rassenpflege. Wien 1936». Какое отношение ученый-евгеник из тридцатых имеет к ужасам, происходившим в бункере?

Фредрик оставил себе белый блестящий кварцевый камешек примерно в сантиметр размером, а остальные выбросил.

Кафа и Косс рассказали Фредрику последние новости во время их короткой поездки из Порсгрунна в Шиен.

— Кровь в столовой принадлежит двум разным людям, — сказал Косс. — Один из них — Пауль Эспен Хенни. Второго человека, чья кровь была на стене, мы пока не смогли идентифицировать. Отправили запрос в Интерпол, — продолжил он.

— Значит, ты была права, Кафа. Это кровь преступника.

Фредрик краем глаза заметил белозубую улыбку на лице Кафы, снял сильно заляпанные очки и протер их о рубашку.

— Может быть, и так, да, — сказал Косс и добавил, что специалисты скоро займутся изучением улик, найденных в лаборатории.

Полицейские остановились перед железнодорожной станцией. Кафа не по своей воле должна была вернуться в столицу, чтобы помочь Андреасу с аналитической работой.

— Это была осколочная мина, находившаяся на вооружении у армии, — сказала она, повернувшись, чтобы видеть Фредрика на заднем сиденье.

Тот удивленно поднял брови.

— Не думал, что у Вооруженных сил есть осколочные мины. Разве их использование не запрещено международным правом?

Кафа пожала плечами.

— А у них их и нет. Судя по серийному номеру, эту мину уничтожили десять лет назад.

Полицейские молчаливым взглядом проводили Кафу, когда она, съежившись, потрусила под мелким дождем. Косс вставил ключ в замок зажигания. Он тоже не слишком много спал. Глаза отяжелели, и лицо имело желтый оттенок.

— Я только не могу понять, как убийце удалось прийти туда быстрее нас, — сурово произнес Косс. Он завел двигатель, и они поехали в сторону городской больницы.


Единственное окно кабинета главврача Маргрете Ханссон выходило на асфальтированную площадку.

За столом стояли два стула, и Косс сел на один из них. Фредрик остался стоять и рассматривал старые стальные шприцы, висевшие на стене в рамке. Дверь за его спиной была открыта, и в комнату вошла невысокого роста крепкая женщина лет шестидесяти с седыми короткострижеными волосами. Она моментально закрыла за собой дверь. Фредрик подумал, что это, очевидно, профессиональная деформация тех, кто работает в инфекционном отделении.

Маргрете Ханссон не поздоровалась и вместо этого плюхнула свой зад на стоявший за письменным столом стул наподобие табуретки. Затем она нацепила на кончик носа тонкие очки.

— Прошу прощения, что заставила вас ждать, — сказала она тихо. — Мы весь день сидим на совещаниях. Это неординарная ситуация для нас, — продолжила она.

— Я помощник комиссара полиции Себастиан Косс, — начал Косс. — А это мой коллега, главный инспектор полиции Фредрик Бейер. — Он бросил холодный взгляд в сторону Фредрика.

— Вы можете сообщить нам новости?

— У пациента оспа, — проговорила она.

Косс попытался учтиво кивнуть, но что-то в тоне врача заставило его вздрогнуть.

— Вы хоть понимаете, что это значит?

Множество напастей поражало род человеческий. И оспа, возможно, худшая из них. Только в прошлом столетии вирус уничтожил по меньшей мере триста миллионов человек. В пять раз больше жертв Второй мировой войны.

Заблуждение считать, что великих инков в шестнадцатом веке истребили испанцы. За них всю работу сделала болезнь, которую они привезли с собой: невероятно заразная оспа. Среди населения, никогда не подвергавшегося эпидемиям, смертность была катастрофическая. От шестидесяти до девяноста пяти процентов. Девятнадцать из двадцати заразившихся не выживают. И если население уже подверглось эпидемии, нужно знать, что один из троих умрет, если подхватит эту заразу.

Болезнь начинается с жара, головной боли и озноба. Затем тело покрывается красной сыпью, которая позже развивается в водянистые волдыри. Даже на ладонях и ступнях. На языке и во рту. У некоторых случаются сильные внутренние кровотечения, кто-то умирает от кровотечений печени, желчного пузыря или яичников. Многие из выздоровевших до конца жизни мучаются от жутких шрамов. Часто люди слепнут вследствие инфекции в роговице, а некоторые становятся калеками.

В 1796 году британский врач Эдвард Дженнер разработал первую эффективную вакцину. Говорят, что ни один человек не спас больше жизней, чем он. Дженнер решил изучить, почему английские доярки так хорошо выглядят. Они почти никогда не заражались этой болезнью, поэтому мало у кого из них была натуральная оспа. Дженнер заметил, что вместо этого доярки были подвержены коровьей оспе. А коровья оспа протекает намного мягче и обладает потрясающим свойством: как только ты переболел ею, у тебя вырабатывается иммунитет к натуральной оспе.

В 1796 году Эдвард Дженнер ввел инъекцию гноя крупного рогатого скота, больного коровьей оспой, под пораженную оспой кожу восьмилетнему мальчику из бедной семьи Джеймсу Фиппсу. Мальчику стало плохо, но утром он пошел на поправку. А полмесяца спустя врач подверг мальчика заражению оспой. Если бы Дженнер ошибся, он бы рисковал потерять ребенка. Но он не ошибся. На протяжении всей своей нищей шестидесятипятилетней жизни в качестве садовника Эдварда Дженнера Фиппса заражали снова и снова. Но он ни разу не заболел.

— В 1970 году норвежский студент медицинского факультета заразился оспой в Афганистане. Спустя двадцать пять суток он умер в больнице Копенгагена, став последним норвежцем, павшим жертвой этой болезни. Последняя естественная вспышка оспы произошла в Сомали в 1977-м. А в 1978-м умерла британский фотограф, заразившаяся оспой в лаборатории. Она также заразила свою мать, но та выжила. В 1980 году Всемирная организация здравоохранения провозгласила мир свободным от оспы, — объяснила Маргрете Ханссон.

Двое следователей посмотрели на нее.

— Значит, тот человек, — произнес Себастиан Косс, показывая большим пальцем, — Пио Отаменди, заражен болезнью, которой больше не существует?

— Было бы неправильно говорить, что ее не существует.

— Но вы только что сказали, что…

Ханссон перебила его.

— Официально в мире существует два образца вируса. Один в лаборатории США, второй в лаборатории в России.

— Зачем? — спросил Косс.

Теперь ответил Фредрик.

— Оспа — это биологическое оружие. Смысл был в том, чтобы обе страны уничтожили друг друга, но никто из них этого не сделал. В девяностые годы стало известно, что русские ведут разработки этого вируса, чтобы сделать его сильнее. Можно предположить, что американцы делали то же самое.

Главный врач подняла голову и посмотрела на них.

— В научных кругах мы опасаемся, что террористы или государства с большей политической нестабильностью, чем Россия и США, обладают вирусом. Потому что сегодняшняя ситуация во многих отношениях намного опаснее, чем когда-либо. Опаснее, чем мы смеем себе представить, — сказала она, глубоко вздохнув. — В Норвегии власти перестали вакцинировать от оспы в 1976 году. И все те, кто были привиты тогда, уже утратили иммунитет. Огромная часть мирового населения никогда не подвергалась заражению. Случись эпидемия, она поразит так же, как поразила индейцев пятьсот лет назад. Это новая чума.

Главврач Маргрете Ханссон откинулась на стуле и скрестила руки на груди.

— Как вы понимаете, у нас был напряженный день.

## Глава 80


Фредрик потер ранку на руке. Через неделю у него будет иммунитет.

Ему выдали пару белых штанов и футболку. Теперь он смотрел на обмундирование, лежащее перед ним в шкафчике: желтый защитный костюм, медицинская шапочка, маска с защитным экраном, запакованным в стерильный пластик, перчатки и обувь. Медсестра помогла ему с одеждой.

— Пио Отаменди очень болен. Мой прогноз — он, скорее всего, не выживет. Но он в сознании. Один из вас сможет провести у него в палате пять минут. Пять минут, — предупредила Маргрете Ханссон.

Угрюмо кивнув, Косс согласился. Фредрик думал, что Косс захочет допросить Отаменди сам, но тот необычайно смиренно делегировал выполнение задания Фредрику.

— Думаю, у тебя такие вещи лучше получаются, — сказал он.

Когда из шлюзовой камеры вышел следователь, Пио Отаменди слабо моргнул. Пио был все так же покрыт язвами, но, несмотря на это, Фредрику показалось, что он выглядит намного лучше, чем двенадцать часов назад. На Отаменди была чистая бело-голубая больничная пижама. Его помыли, раны обработали. Пио лежал с подсоединенной к руке капельницей, а измеритель пульса монотонно пищал. Двое сиделок у постели сдержанно поприветствовали Фредрика и покинули помещение.

— Меня зовут Фредрик Бейер, — сказал он. — Я из полиции. Я один из тех, кто нашел вас вчера.

Все его нутро противилось прикосновению к заразному телу. Тяжело сглотнув, он сумел положить одетую в перчатку руку на руку Пио. Прикосновение пробудило больного, и баск медленно повернул к полицейскому свое лицо.

— Я мечтал увидеть в той двери кого-нибудь. Кого-нибудь, кроме… него. Того дьявола.

Голос Пио был сухим и писклявым. Хотя грамматически речь Пио была безупречной, его произношение слегка хромало. Больной схватил Фредрика за руку.

— А Карл? Где Карл? Никто не хочет говорить мне, как там Карл.

Фредрик встретился взглядом с Пио. Черные глаза Пио Отаменди потускнели. Фредрика предупредили, что нужно отвечать, что с Карлом все в порядке.

— Карл… Я не знаю. Мне не известны последние новости. Его перевезли в Осло.

И это было правдой. Карла перевезли в Осло. Чтобы судмедэксперты провели вскрытие.

— Там у них работают лучшие люди, — прошептал Пио.

Фредрик кивнул.

— У нас там лучшие люди, — повторил он.

— Они сказали, у меня… оспа? Small pox, да? La viruela?

Больной недоуменно посмотрел на Фредрика.

— Да.

Пио Отаменди не помнил, как его похитили. Но он хорошо помнил, как очнулся крепко привязанным к кровати, где его и нашли. Карл лежал на соседних нарах. Их разделили позже, только через несколько недель. И он помнил сторожившего их человека. Его светлые всклокоченные волосы. Тот сидел в ногах кровати и улыбался, наклонившись вперед. Его глаза светились, но их взгляды никогда не встречались. Он смотрел будто сквозь собеседника. Он заговорил с Пио и Карлом лишь однажды.

— Вы живете во грехе, — сказал он. — Так же, как вы отвернулись от Бога, Он отвернулся от вас. Но Господь милостив. Даже для тех, кого он оттолкнул от себя, у него есть план. Все мы — часть божьего плана, — сказал он, таким образом оправдывая свои злодеяния.

Пио предполагал, что с тех пор, как они первый раз переболели оспой, прошло несколько месяцев. Они поправились и снова заболели. Светловолосый давал им еду, брил их, мыл, вытирал экскременты и вставлял катетеры в уретру. Иногда он что-то напевал, но никогда не говорил. Если они кричали, он позволял им кричать. Когда паника, одиночество и страх накрывали их и они метались по кроватям, пытаясь высвободиться из наручников и кусая языки до крови, он позволял им бушевать. Как только они приходили в сознание, как только спасение становилось лишь смутным воспоминанием в бреду, он вытирал им пот и клал им на лоб холодные компрессы.

— Он никогда не называл своего имени?

— Нет.

— Это был он? — Фредрик показал фотографию Бёрре Дранге.

— Да.

— Вы хоть раз видели каких-то других людей?

— Нет.

Но Пио слышал женский голос. Так ему казалось. Но это могло и присниться.

— Вот почему Аннетте Ветре сбежала, — сказал Фредрик уже в машине. — Она увидела это безумие и убежала.

Должно быть, Бёрре Дранге неверно оценил Аннетте. Он, наверное, думал, что ее фанатизм был так силен, что решился показать ей свои изуверские творения, своих заложников на грани смерти. Поэтому Аннетте отрезала палец с трупа Карла Юсефсена, чтобы предоставить доказательство.

Фредрик помассировал щеки. Кожа была небритой и шершавой.

Услышав этот скрежещущий звук, Косс повернул голову.

— Где, черт возьми, Бёрре Дранге достал вирус оспы? И зачем? Что он собирался с ним делать? Пытать других педиков?

Фредрик не ответил. Вместо этого он громко, смиренно вздохнул. Для него это было очевидно. У Бёрре Дранге были далеко идущие планы время от времени похищать и умерщвлять голубых. Он проводил эксперименты. В лаборатории, в контролируемых условиях он изучал последствия разных болезней. Так, чтобы знать, что произойдет в тот день, когда Господь велит ему выпустить вирус.

Все еще шел дождь. Смеркалось, и за стеклом машины проплывали зажженные уличные фонари. Телефон завибрировал. Фредрик узнал номер TV2. Сначала он хотел отклонить вызов, отложить телефон, чтобы дать мыслям передышку, но что-то все-таки заставило его ответить. Он включил громкую связь, чтобы Косс тоже слышал.

— Да?

— Фредрик Бейер?

— Да.

— Это Карл Сулли. Новостной редактор на TV2. Мы встречались дома у Турид и Йоргена Мустю. После…

— Да-да. Я помню, — ответил Фредрик.

— Мы весь день пытались дозвониться до того, кто отвечает за расследование убийств в Сульру. Но никто не ответил.

Фредрик покосился на Косса. Тот пожал плечами.

— Слушаю вас.

— Я звоню сообщить, что мы знаем, что стрельба в бомбоубежище в Порсгрунне связана с бойней в Сульру. Мы в курсе, что двое членов общины убиты. Братья Пауль и Фритьоф Хенни. Также говорят, что при каком-то взрыве погиб полицейский?

— Ну да, — ответил Фредрик.

Косс крепче сжал руль.

— Откуда вам все это известно?

— Этого я сказать не могу.

Теперь ему это было и неважно. После того как несчастных родителей братьев Хенни навестили священник и двое полицейских, выяснить это было только вопросом времени. Такие слухи распространяются как чума. Он спросил как бы между прочим.

— Так зачем вы мне звоните?

Карл Сулли выдержал небольшую паузу.

— Можете называть это услугой. Я знаю, что вы злились на Йоргена из-за того дела с покинувшими секту. Думаю, будет правильно… проинформировать вас, перед тем как пустить в эфир важные новости. Кроме того, само собой, мы хотим услышать комментарии полиции.

— Так-так, — повторил Фредрик. — Я не собираюсь ничего комментировать или подтверждать. Так что если вы звоните за этим, можете просто забыть. Верный адрес — Себастиан Косс. Он ответит, если захочет говорить с вами.

Косс покачал головой. На другом конце молчали.

— Отлично, — сказал Фредрик, уже собираясь положить трубку, но вдруг передумал.

— Слушайте, Карл. Знаете, что?

— Нет.

— Это было не бомбоубежище. Это горный склад.

— Так?

— Правда должна быть правдой, так ведь?

— Ну да.

— И там были еще двое. Пио Отаменди и Карл Юсефсен. Политик-гей и его партнер. Юсефсен был мертв. Отаменди жив. Их пытали.

Карл Сулли разинул рот от удивления так, что они услышали это по телефону. Косс чуть не свернул с дороги.

— Не звоните мне больше, — сказал Фредрик и положил трубку.

Смесь недоверия, гнева и замешательства на уставшем лице Косса заставила Фредрика почувствовать некоторое облегчение.

— Надо было покончить с этим, — сказал он. — Это все равно будет завтра на пресс-конференции. Теперь тебе не придется не спать ночью и думать, что же сказать.

Так у Косса появился еще один повод ненавидеть Фредрика.

## Глава 81


Будто самолет накренился носом к земле. Небо исчезло за облаками, корпус машины занырнул в серый туман, а затем внезапно показалась земля — темная, ровная и печальная. Так ощущал себя Фредрик, когда проснулся.

В дверь уже давно стучали, а на часах только пробило восемь. Фредрик опять не успел отдохнуть.

— Вашу мать, — пробормотал он, увидев коллегу в приоткрытую дверь.

На Видаре Саге была черная полицейская фуражка, а поверх форменной рубашки — кожаная куртка. Его сощуренные, заплывшие жиром глаза смотрели на Фредрика, а брови блестели от пота: невозможно было себе представить, чтобы он поднялся по лестнице. Сага протолкнулся мимо Фредрика и взглядом обшарил комнату. «В поисках миски с гостиничным шоколадом», — подумал Фредрик.

— Ночью мне позвонили.

Фредрик вопросительно посмотрел на него.

— Кое-кто хочет с нами встретиться. Кто-то, кто чертовски боится умереть.

Видар Сага сидел за рулем. Они ехали в Шиен.

— Помнишь, там был пожар?

Фредрик пожал плечами.

— Разве не все время что-то повсюду горит?

— Пожар в церкви, — сказал Сага полуобиженным тоном. — Церковь в Йерпене. Несколько лет назад.

До Фредрика дошло.

— Думаю, помню. Умышленный поджог?

Сага решительно закивал, и его щеки застряслись.

— Я был ответственным следователем в том деле. Много общался со священником. Или священницей, или как, твою мать, ее там называют. Женщиной-священником. — Он засопел от негодования. — Сигрид, — продолжил он. — Ее зовут Сигрид Хансен. Это она мне позвонила.

Больше Сага ничего не сказал, пока они не повернули к серой средневековой церкви в паре километров от центра Шиена.

— Здесь похоронен Квислинг, — просветил он Фредрика, бросив взгляд на каменную плиту у парковки. — И его жена.

Женщина-священник ждала у церковной лестницы. Она бросила взгляд на часы, когда полицейские вышли из машины.

— Хорошо, что вы так быстро приехали, — серьезно произнесла она и заговорила тише. — Он пришел позавчера. Он перепуган до смерти. Думает, что власти убьют его.

Она посмотрела на полицейских, соединив свои большие ладони, будто умоляя подтвердить, что это не так. Фредрик попытался придать лицу надлежащее выражение, а Сага надвинул очки на нос, напоминавший по форме картошку.

За ними громко захлопнулась дверь. Беленые стены контрастировали с темными скамьями. На мгновение Фредрик подумал, что церковь пуста. И тут он заметил движение впереди, у алтаря. Когда они были в центре зала, человек поднялся. Сутулясь, он проковылял к ярко-красной дорожке посередине прохода.

Это был невысокий крепкий мужчина с горящими маленькими глазками, одетый в темный пиджак, черные брюки со стрелками и кожаные ботинки.

Священник приободряюще кивнула ему и отошла в сторону.

— Это те полицейские, о которых я вам рассказывала, — сказала она, посмотрев на Сагу. — Я им доверяю.

Фредрик протянул человеку руку. Тот нерешительно сделал то же самое.

— Фредрик Бейер. Главный инспектор полиции.

Уголки рта мужчины поднялись в перекошенной усмешке. — Сёрен Плантенстедт, — представился он. — Полагаю, вы меня ищете.

Трудно было поверить, что стоявший перед ним человек был пастором в общине, авторитетом и лидером. Он был похож на оборванца. Кожа имела нездоровый оранжеватый оттенок, верхняя губа опухла. Щетина хаотичными пятнами покрывала щеки и подбородок, а рукопожатие с Плантенстедтом напомнило Фредрику выжимание жирной губки для мытья посуды. Отпустив руку, Плантенстедт часто заморгал, выпучил глаза, и его губы скорчились в непроизвольной гримасе. Затем он провел ладонями по темным средней длины волосам.

Сигрид Хансен отвела их в сакристию299, где стояли квадратный стол и четыре стула. На столе в серебряном подсвечнике горела парафиновая свеча.

Они сели. Фредрик напротив Плантенстедта. Священник и Сага — по бокам. Сигрид положила свою руку на бледную руку пастора. Тот долго ковырял вышивку на скатерти указательным пальцем. Наконец Плантенстедт поднял голову и посмотрел прямо на Фредрика.

— Кто этот человек без лица?

Он говорил отстраненным, но в то же время твердым голосом. В его словах звучали отголоски шведской интонации.

— Кто ненавидит и убивает нас?

Фредрик изучающе посмотрел на пастора. На лбу Плантенстедта выступил холодный липкий пот. Он что, не знает? Неужели не знает? Или просто притворяется дурачком? Представление в разгаре?

Фредрик решил проигнорировать вопрос.

— Где Бёрре Дранге?

Пастор замотал головой. — Я… я не знаю. Мы… мы потерялись при побеге. Нас преследовали. На нас охотились. Монстр.

Выдержав несколько секунд взгляд Фредрика, Плантенстедт начал неконтролируемо моргать. Его лицо исказил тик. Голова снова упала вперед, и пастор разразился всхлипывающим сопливым плачем.

— Хорошо, — сказал, наконец, Фредрик. — Расскажите мне, что случилось той ночью в Сульру.


Даже ливень не заглушал томных стонов, всхлипывания и стука ножек кровати о деревянную стену.

Плантенстедта мучило, что Бьёрн Альфсен-младший позволяет себе эти вольности, но папа Пер попросил его игнорировать их, и он послушался. Несколько минут он лежал и вертелся в кровати, представляя себе пару в соседней комнате. Потом он закрывал глаза и задремывал поверхностным, беспокойным сном. Когда в дверь постучали, он пребывал как раз в таком состоянии. Спросонья он перепутал стук со стонами, повернулся на бок и не просыпался, пока крепкий светловолосый человек не положил ему руку на плечо и не потряс его.

— Мне нужно уехать, — быстро прошептал папа Пер, глядя на Плантенстедта широко открытыми глазами и отрывисто дыша. На нем была тонкая куртка, надетая поверх шерстяного свитера.

Для Сёрена Плантенстедта не было новостью, что папа Пер уходил и приходил, когда ему было удобно. Это было его право. Пер слушался Господа. Господь привел папу Пера к ним. Господь передавал им свои поручения через него. И тем не менее, позже он снова думал об этом моменте. Было тогда что-то в его глазах. Пера, всегда излучавшего спокойствие, наполненного только Богом, что-то мучило. У него был высокий голос. Слова лились быстрым потоком.

— Я в Порсгрунне. На всякий случай.

На всякий случай? Папа Пер без запинки прочел список имен.

— Других не впускать.

— «Подвальная» группа? — спросил Сёрен, потирая глаза. Пастор кивнул, а затем быстро поцеловал Плантенстедта в лоб.

— Да хранит вас Бог.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не знаю. Бог говорил со мной, — ответил Пер.

И тут же исчез. Сёрен Плантенстедт прислушался: скрип подошв на деревянной лестнице и стук входной двери вдалеке. Из-за стены раздавался глубокий монотонный храп. Он повернулся на бок и уснул. На этот раз крепко.

Его разбудили крики с улицы — резкие и испуганные, как будто животного, и он не мог разобрать, кто кричит, мужчина или женщина. Сёрен Плантенстедт сел в постели и увидел красный свет. Маленькая красная лампочка сигнализации над дверью замигала. Но он не выбрался из постели, не побежал испуганно к окну, не скорчился в лихорадочной молитве. Он положил руки на одеяло и стал ждать. Он никакой не герой. Ему там делать нечего. Пусть все случится по воле божьей.

Кричала женщина. Теперь он услышал это. Ее взвизги заглушали проливной дождь. В соседней комнате началась какая-то возня. Послышались приглушенные, серьезные голоса взрослых. Затем — звонкие испуганные голоса детей. Дверь распахнулась. Аннетте. Она держала на руках Уильяма. Светлые волосы мокрыми неопрятными прядями спадали на ее влажное лицо. Глаза были широко раскрыты, а губы побелели. Она была в одной белой футболке и трусах. Сквозь влажную ткань он увидел проступавшие крупные темные соски.

— Вы нужны нам, — тихо сказала она. — Пера нет. А Бьёрн… Пастор Альфсен мертв.

Это был первый из последних дней.

На самом деле все были подготовлены. Они обсуждали, планировали и готовились. Маленькая группа взрослых и детей, дрожавших на кухне. Женщины достали сумки с одеждой, туалетными принадлежностями, лекарствами и спасательным оборудованием. Мужчины стояли у окна и смотрели мимо своих мертвых братьев по общине на уже заведенные машины.

Единственным неподготовленным был он. Он ни разу не думал, что именно ему придется стоять перед ними. Он должен рассказать, кто поедет, а кто останется. Его ладони вспотели. Дети не отрывали от него глаз, пока он тщетно пытался совладать с мышцами, заставлявшими нервно двигаться уголки рта. В конце концов, он приложил к щеке руку, и подергивания прекратились. На его месте должен был стоять папа Пер. Или Бьёрн. Бедный Бьёрн.

Фредрик тихонько покашлял, и выражение лица Плантенстедта перестало быть отстраненным. Он сильно заморгал и вернулся к ним в сакристию.

— Вы сказали, — произнес Фредрик, покосившись на блокнот, где Сага делал записи. — Первый из последних дней?

Следователям не удалось разгадать, что таит в себе взгляд пастора. Он казался одновременно гордым и триумфаторским, потерянным и нервным. Сёрен Плантенстедт задержал дыхание, готовясь что-то сказать, но промолчал. Затем он поморгал и начал заново.

— Судный день, — сказал он. — Судный день.

Он поднял голову и посмотрел Фредрику прямо в глаза. — Вы христианин? Верующий?

Фредрик медленно покачал головой.

— Не особенно, — ответил он.

Глаза Плантенстедта слабо заблестели. — Мы… Мы, верующие, — сказал он, бросив взгляд на священника. — Мы, верующие, с нетерпением ждем Судного дня. Ведь именно в судный день Царство небесное распахнет свои двери. В Судный день чистое отделится от нечистого. Все добро будет вознаграждено. Все зло будет наказано. — После сильного приступа тика он продолжил. — В наше безбожное время большинство людей забыли, что на самом деле несет за собой Судный день. Как будто это что-то опасное. Что-то негативное. СМИ пишут о кометах Судного дня. Бактериях. Люди думают, что Судный день — конец всего.

Плантенстедт сразу успокоился.

— Но Судный день — это именно Судный день. День, когда все виновные будут обречены на вечную боль и погибель. День, когда невинные родятся заново. Для нас, верующих, это не конец. Это начало. — Он встретился взглядом с Фредриком. — В Сульру мы не боялись Судного дня. Мы ждали его с нетерпением.

Фредрик прищурился.

— Но, — произнес он вопросительно. — Первый из последних дней? Что вы имеете в виду?

Взгляд Сёрена Плантенстедта перестал блуждать. Дыхание замедлилось, тик отступил.

— Я имею в виду, что пришло время конца. Судный день грядет.

## Глава 82


— Благословение. Вам так не кажется?

Бьёрн Альфсен-младший посмотрел на него и улыбнулся. Они сидели на одной из скамеек в Лёвебаккене, маленьком парке возле Стортинга. Холодный воздух прогрелся, как только выглянуло весеннее солнце и залило столицу золотым светом. Сёрен не успел ответить, когда они оба заметили направлявшегося к ним человека. Хотя «направлявшийся» — неверное слово. Стройный мужчина шествовал. Они даже не успели встать, как он уже оказался перед ними, держа под мышкой кожаную папку.

— Бёрре Дранге, — сказал он, протягивая руку. Бьёрн, проигнорировав этот жест, сделал длинный шаг вперед и обнял Дранге.

— Рука Господня, — сказал он радостно. — Мы так ждали встречи с тобой.

Тучный пастор долго держал Дранге в своих обьятьях и наконец отпустил.

Бёрре Дранге повернулся к Плантенстедту. Сёрен никогда раньше не видел таких сияющих глаз, и в это мгновенье они прожгли его душу.

— А вы, должно быть…

— Сёрен, — сказал он. — Сёрен Плантенстедт.

Святящееся лицо Бёрре Дранге растянулось в улыбке. Светлые взъерошенные волосы переливались, как лучи солнца. — Так, значит, это вы — орудие Господа, — сказал он со сладостью в голосе.

Плантенстедт бросил неуверенный взгляд на пастора Бьёрна. Это была его идея встретиться с человеком из интернета, говорившим возбужденным голосом.

— Ульф Плантенстедт. Я хорошо знаком с подвигами вашего деда, — сказал он, крепко сжав его руку. — Бог сообщил мне, что он был отцом вашего отца. Тогда я и понял Его желание. Что я должен проявиться. Что община «Свет Господень» — это и моя община тоже. Что в нас троих живет новое святое триединство, — он схватил руку Плантенстедта обеими руками. — Я биохимик. Как и вы, — сказал он, дружелюбно подмигнув. — Неисповедимы пути господни.


— Он дал мне кольцо. Судя по всему, оно принадлежало моему деду. Не знаю, откуда оно у него. И я не спрашивал. Мы с дедом… никогда не были в особенно хороших отношениях. Больше у меня нет этого кольца.

Он помедлил.

— А пастор Альфсен получил Библию, — сказал Фредрик. — Старую немецкую библию. Так?

Плантенстедт в замешательстве посмотрел на него. — Да… Откуда вы знаете?

— Кто такой Элиас Бринк? Что это за «Венское братство»? — Фредрик посмотрел на него.

Плантенстедт снова покачал головой. — Я… я понятия не имею. Я никогда не слышал ни о каком братстве. Или… о человеке, которого вы называли.

— У Бёрре Дранге была фотография. Старая фотография «Венского братства». Ваш дед есть на этом фото.

Сёрен Плантенстедт поднял голову и уставился в побеленный потолок сакристии.

— Об этом я ничего не знаю. Я таких фотографий не видел.

Фредрик удрученно покачал головой, и Плантенстедт продолжил свое повествование.

Бёрре Дранге переехал в Сульру только через полгода после встречи в Лёвебаккене. На Рождество. Тогда он сменил имя. Пер Ульсен. Он выбрал себе это имя, потому что оно было таким заурядным. — Все дело не во мне, — сказал Пер, — Все дело в Боге. Я всего лишь орудие в его руках. Глас божий и орудие.

Плантенстедт нахмурил лоб.

— Он хотел, чтобы дети называли его папой Пером. И потом его так стали звать и все остальные. Ведь им он и был. Отцом всем. Папой Пером.

Дни в Сульру уже не были такими, как раньше. Поначалу только пасторы знали, что начало конца уже наступило. Земля очищалась с помощью болезней. ВИЧ. Атипичная пневмония. Птичий грипп. Эбола. Это был божественный план. Но это было ничто по сравнению с тем, что их ожидает. Чума, не похожая ни на что из когда-либо пережитого родом человеческим. Чума, которая отделит верующих от неверующих. Мусульман от христиан. Зло от добра.

— Бог готовит свою паству к концу света. И Он говорил с нами через Пера, чтобы мы смогли подготовиться.

Его голос стал кротким.

— Так же, как Бог позволил Ною построить свой ковчег, чтобы спастись от Всемирного потопа, Он позволит правоверным дожить до Судного дня.

— То есть вам?

— Нам.

Ответ Плантенстедта не был ни шутливым, ни ироничным. Фредрик отодвинул стул, поднялся, снял коричневую вельветовую куртку и повесил ее на крючок у двери. Затем он медленно обошел вокруг стола. Священник с Сагой посмотрели на него, в то время как Сёрен Плантенстедт продолжал сидеть, уставившись на поверхность стола.

Фредрик остановился за его спиной.

— Эти приготовления, — медленно произнес он, поглаживая себя по усам. — В чем они заключались?

Сёрен даже не попытался уйти от ответа.

— Папа Пер предвидел, что на Сульру нападут. Бог сказал ему, что когда это произойдет, все мы узнаем, что это первый из последних дней. Поэтому мы готовились. Установили сигнализации. Камеры. Приобрели средства защиты. Таковы последние дни, — сказал он отстраненно. — Воцарится война. А люди божьи уязвимы. Человек слаб. Он чувствует зависть. Гнев к тем, кто обрел спасение.

— А лаборатория в Сульру? Для чего она была нужна?

Пастор сдержанно засмеялся.

— Для вакцин. Мы готовили вакцины. Тысячи доз. К тому дню, когда придет чума. — Он посмотрел на священника, ища понимания. — Я же сам биохимик. Но это Бёрре показал нам, как это делать, — сказал он.

Фредрик вопросительно покачал головой.

— Но зачем вам нужны были вакцины? Если чума отделит зло от добра? Христиан от мусульман?

Голос пастора снова стал кротким.

— В дождливую погоду мы надеваем резиновые сапоги и берем зонт. Верно?

Напускная кротость, подумал Фредрик. Фальшивка. Он снова обошел стол. Облокотился о спинку стула. Его голова оказалась на одном уровне с головой Плантенстедта.

— Была еще одна лаборатория, — мрачно сказал он, делая ударение на каждом слоге.

Он вглядывался в постоянно меняющееся выражение лица сидевшего перед ним человека. Скрытная и в то же время самоуверенная манера поведения Плантенстедта раздражала Фредрика. Фредрик резко выпрямился и стукнул обоими кулаками по столу с такой силой, что стоявший на нем подсвечник закачался.

— Смотри на меня, когда я с тобой говорю, черт тебя подери!

Сёрен Плантенстедт посмотрел на него испуганными, широко раскрытыми глазами.

— Была еще одна лаборатория! В убежище! Где вы, Бёрре Дранге и оставшиеся члены вашей проклятой общины месяцами мучили и пытали двух человек. Один из них мертв, а второй умирает. И вы еще спрашиваете, почему за вами охотится сумасшедший мерзавец?

Фредрик стоял, наклонившись вперед, и наслаждался песней, которая крутилась у него в голове. Пастор недоверчиво посмотрел на него. Растерянно покачал головой. Один уголок его рта стал влажным от слюны.

— Нет, — пробубнил он, быстро качая головой. — Нет. Я не могу ничего сказать. Я не могу ничего сказать. Это неправда. Это не так. — Он закрыл лицо руками. — Нет, — захныкал он.

Фредрик дождался, пока Плантенстедт перестанет дрожать.

— Через несколько часов после бойни вы звонили кому-то, кто находился в Сульру. Кому? Где остальная часть общины?

Плантенстедт медленно положил ладони на стол. Его взгляд стал холодным, отстраненным.

— Я хочу поговорить с адвокатом.


В полицейской машине Фредрик сел на заднее сиденье рядом с пастором. Сёрен Плантенстедт склонил голову к окну и, водя пальцем по стеклу, наблюдал за серыми облаками над полями.

— Они были… гомосексуалистами…

Его голос выражал равнодушие. Фредрик не смог определить, вопрос это или утверждение.

— Как дела у того… кто еще жив?

— Его зовут Пио. Пио Отаменди, — тихо ответил Фредрик. — Плохо. Они думают, что он умрет.

— Значит, такова воля Божья, — ответил Плантенстедт.

Фредрику захотелось размозжить его башку о дверь.

## Глава 83


— Вы хотели получить информацию о Венском братстве?

— Все верно, — ответила Кафа. Она протянула фотографию Стейну Брённеру, и он достал пару хлипких очков.

Пока Стейн изучал фото, ее взгляд скользил по узкой полоске солнечного света, проникавшего в зазор между шторами. Луч скользнул по письменному столу в темных разводах, осветил пятна на восточном ковре на полу и переместился на стену с некрасивым портретом Отто Рюге — генерала, возглавившего битву против немцев в 1940 году. Рядом с портретом висели плоские британские настенные часы, так громко тикавшие, что ощущалась каждая проведенная здесь секунда. Время идет. Похоже, это то, чему так любят искать подтверждение все историки.

Кафа сидела перед заваленным бумагами письменным столом, а крепкий мужчина выкатил из-за стола офисный стул. Так ей стало видно больше, чем только его рыжеволосую голову.

Это Фредрик попросил ее связаться с Брённером, тем военным историком, которого он встретил на собрании Военного общества, когда общался с Кари Лисе Ветре и ветераном Кольбейном И. Мунсеном. С тем Кольбейном И. Мунсеном, чье имя написано на обороте старой фотокарточки, которую они нашли в лаборатории бомбоубежища.

— Знаете, — сказал он, нахмурившись, — свидетели того времени вымирают. — Он отложил фотографию.

— Этот снимок сделан перед Университетом в Вене, — констатировал он. Откинулся назад, сложил руки на груди и начал рассказ.

В середине 90-х годов XIX века в том районе Осло, который теперь называется Вика, родился человек. Тогда район назывался Пипервика, город — Кристианией, и повсюду вокруг были ужасные трущобы. Его окрестили Элиасом Бринком, но он поменял написание фамилии с Brink на Brinch300 той осенью, когда пошел учиться. Он происходил из нижайших низов, но у него был удивительный ум. Такой острый, что Королевский университет Фредерика — нынешний Университет Осло, пояснил Брённер, — дал ему стипендию. Он поехал в Австрию, чтобы закончить свою работу над кандидатской диссертацией по биологии. В неспокойной Вене Бринк нашел еще две страсти, кроме своего предмета. Женщин и политику. 18 марта 1925 года было основано Венское общество расовой гигиены. Состоялась торжественная церемония в бальном зале в университете Вены. В числе гостей был доктор Элиас Бринк, поскольку Бринк был нацистом, приверженцем евгеники и одним из величайших ученых своего времени.

Стейн Брённер многозначительно посмотрел на Кафу поверх очков.

Молодой Бринк видел своей задачей представить миру самую полную Encyclopedia Homo Sapiens из всех когда-либо собранных. Карту всех человеческих рас в мире. Физиологическую, психологическую и культурную. Все началось с фиксации отдельных фактов. Стандартных значений, таких как рост и вес, цвет кожи, форма головы, форма тела, размеры лба и носа. Постепенно они описали волосяной покров на теле, оформление половых органов, мышечной и жировой массы, репродуктивный потенциал и языки. Они вели умные исследования, тестировали органы чувств, болевой порог, регистрировали культурное происхождение и письменный язык.

— Короче говоря, это описание рас не знало себе равных. Для выполнения этой работы Бринк набрал себе группу ученых. Они назвали себя Венским братством.

Военный историк так любовно погладил себя по торчащим усам, что Кафе стало неловко. «Усач» — так называл его Фредрик? Может быть, усы — его эрогенная зона?

— Но Бринк не успокоился на простой фиксации отличительных расовых черт. Он хотел научиться извлекать из этого пользу. Пользоваться этим как мерой расовой гигиены, чтобы устранить народы, так нелюбимые нацистами. Евреев. Цыган. Славянские народы и прочие Untermenschen301.

Брённер рассеянно покачал головой.

Их методы были жестокими. Они проводили эксперименты на пленных, на пациентах психиатрических больниц и на психически недоразвитых. Тестировали ядовитые вещества и заражали людей различными болезнями. Они задокументировали, что лечебные средства оказывают разное действие на людей разных рас. И не только лечебные средства. Некоторые расы воспринимали питательные вещества лучше других. Витамины. Соли. Вакцины. Яды.

— И это было еще до начала войны! — Он стукнул ладонью по столу.

Нахмурившись, Кафа посмотрела на него. Кое-что она не понимала. Если Кольбейн Име Мунсен занимался такими жестокостями, что он делал на мероприятии для норвежских ветеранов войны?

Брённер снова поднял фото и коротким пальцем ткнул в лоб Бринка.

— Во время войны профессор командовал лагерем русских военнопленных в Листе. Количество смертей было ужасающим. Настолько огромным, что вмешались норвежские власти в Лондоне. Они связались с Кольбейном Име Мунсеном.

Стейн Брённер показал на симпатичного улыбающегося мужчину с косым пробором на голове.

— Кольбейн много лет состоял в Венском братстве. Но в конце концов он осознал, куда все это ведет. Перед войной он вышел из братства и уехал в Лондон. Потом его послали в Листу в качестве агента. Там он понял, что то, чем они занимались до войны, было детским лепетом по сравнению с бесчеловечностью, которую творил Бринк. Наш собственный доктор Менгеле302. Наконец Кольбейну дали зеленый свет из Лондона, и он провел операцию. Он спас много жизней.

— А что случилось с Элиасом Бринком?

— Он исчез. Там разгорелся сильный пожар, и Бринк исчез в пламени. У Кольбейна с того случая до сих пор остались шрамы. За тот подвиг его наградили. Можно сказать, что ему хватило ума выбрать правильную сторону, пока на это еще было время.

У двери Кафа поблагодарила Стейна Брённера за помощь.

— Слушайте, я кое-что вспомнил, — Брённер не отпускал ее руку. — Не только Кольбейн Име Мунсен хорошо знает эту историю. Вам надо поговорить с его сыном.

— С его сыном?

— С Герхардом Мунсеном.

— С политиком? Судовладельцем?

— Именно. Это сын Кольбейна.

— Ничего себе. Спасибо, — обескураженно ответила Кафа.

Она вышла на покрытый гравием плац перед старой военной казармой в крепости Акерсхюс303, где находился кабинет историка. Герхард Мунсен. Сын Кольбейна Име Мунсена. Она достала телефон. Фредрик едва успел ответить.

— Ты говорил, что Герхард Мунсен был на похоронах твоей матери?

— Да.

— И тогда он рассказал, что он отец Себастиана Косса?

— Да, и что?

— Кольбейн Име Мунсен — дед Себастиана Косса!

Они оба замолчали: Кафа — в Осло, а Фредрик — в Порсгрунне. И Венское братство, и община в Сульру по своей сути были одним целым.

Община была избрана Богом. Элиас Бринк принадлежал избранной арийской расе. И в то время как секта считала, что ей угрожает религиозный и моральный упадок, успешные в размножении недочеловеки были угрозой для der Űbermensch304. Нацисты и фундаменталисты пришли к одинаковому окончательному решению: проводить опыты над небольшим количеством людей, перед тем как устроить массовое убийство или самопроизвольную смерть. В этом и есть спасение. Чума или газовые камеры. Идеология или религия. Какая на самом деле разница?

## Глава 84


Листа. Ноябрь 1943 г.

На воротнике пиджака была именная нашивка, но имя предыдущего владельца на ней разобрать было невозможно. Брюки были коротки, а рукава жали.

— Готов?

Его ждал Хьелль Клепсланн. Стояла теплая погода, моросил дождик. В наледи отражался свет прожекторов. В прихожей их встретил пробуждающий аппетит аромат жареного лука, мяса и только что зажженных сигарет. В камине в гостиной потрескивал огонь. В столовой сидели мужчины в форме.

— Господа, вот он. Мой студент, мой коллега и мое дитя. Брут.

Губы Элиаса скривились в полной ожидания улыбке.

Немцы тихо засмеялись. Элиас проводил Кольбейна к свободному месту на краю стола красного дерева, сервированного белым фарфором, изысканными серебряными приборами и хрустальными бокалами. Сидящий ближе всех к Кольбейну офицер поднялся, щелкнул каблуками и протянул ему руку. Он был одного роста с Кольбейном. Узкие глаза офицера уставились на сидевшего за столом через круглые очки. Лет ему было, наверное, чуть за тридцать.

— Это комиссар уголовной полиции и гауптштурмфюрер305 Рандольф Фернер. Он отвечает за операции Гестапо в Кристиансанне и Сёрланне, — произнес Элиас по-немецки.

Фернер равнодушно обменялся с Кольбейном слабым рукопожатием. Рядом с офицером сидел его ассистент. Оба носили значки СС на воротниках униформы. Другие двое были офицерами Вермахта306.

— Капитан Генрих Виллюбер руководит постройкой морских оборонных укреплений в этом районе и активно использует рабочую силу лагеря, — сказал Элиас.

Толстый лысый немец протянул Кольбейну бледную бескровную ладонь.

— Ходят слухи, что на самом деле вы считаете, что я злоупотребляю рабочей силой лагеря, — сказал он, разразившись громким смехом. Остальные снисходительно заулыбались. Кольбейн повернулся к последнему гостю профессора Бринка.

— Роберт Ницке, обер-лейтенант. Он руководит всеми рабочими лагерями здесь, в Листе.

Темноволосый Ницке не поднялся. Вместо этого он перегнулся через стол, и Кольбейн вздрогнул, пожимая ему руку. У человека, насмешливо смотрящего на него, не доставало двух фаланг на безымянном пальце. Ладонь его была в шрамах, грубой и шишковатой. Немец задумчиво разглядывал Кольбейна, подпирая рукой подбородок.

— И какова ваша оценка исследований, которые здесь проводятся, герр доктор Мунсен?

— Ну что же, — медленно заговорил Кольбейн. — Профессор Бринк — ведущая величина в этой области, с тех пор как я начал на него работать. Более пятнадцати лет назад. Евгеника — разносторонняя наука. И сложная, — он поднял голову и посмотрел Элиасу в глаза. Профессор стоял у другого конца стола и внимательно слушал. — Не буду лгать. Я обеспокоен некоторыми методами, которые здесь применяются. Но есть все основания полагать, что они приведут к научным результатам быстрее, чем можно было бы ожидать в мирное время.

— Хм, — произнес Ницке, бросив взгляд на Элиаса. — Какой дипломат этот ваш мальчик на побегушках.

Элиас Бринк сделал жест рукой, приглашая Кольбейна сесть. Сам он остался стоять. Элиас поблагодарил всех присутствующих за то, что навестили его дом, который он называл имением Эстхассель, и пожелал всем наслаждаться днем покаяния и молитвы.

— Так мы отмечали его на Малерштрассе, — завершил он, остановив взгляд на Кольбейне.

Постепенно гомон за столом стал громче. Гости ели свежевыловленную рыбу, жареное мясо косули и морошковый мусс. Пили французские вина и коньяк. Кольбейн не видывал такого обеда еще со времен Вены.

В какой-то момент он понял, что они больше не одни. Послышался чей-то смех. Смех молодой девушки доносился из гостиной. Как по сигналу, офицеры встали из-за стола и прошли в гостиную. Норвежки уже были знакомы с офицерами. Немцы и пять девушек собрались перед столиком в гостиной, держа в руках по бокалу шампанского. Элиас остался стоять в дверном проеме за спиной Кольбейна.

В центре стоял Виллюбер, собиравшийся открыть бутылку шампанского. Пробка выскочила, издав слабый шипящий звук, и осталась в руке офицера.

— О… Хенрик. Она должна была стрельнуть. Мы же на празднике! — выкрикнула одна из норвежек на удивительно хорошем немецком.

У нее были вьющиеся темно-каштановые волосы и ровные белые зубы. Ее бледно-желтое летнее платье облегало лишний валик выше бедер, а ее пышная и высокая грудь, самоуверенная улыбка и животный блеск в глазах напомнили Кольбейну о хюльдре307. Она крепко схватилась за толстую руку Виллюбера.

— Знаешь, как говорят, Марианне, — ответил Виллюбер, повернув одутловатую шею, и их лица приблизились друг к другу. — Она должна звучать, как стон удовлетворенной женщины.

Девушки отреагировали на его вздорное сравнение криками, а та, которую звали Марианне, строго потрясла указательным пальцем перед пухлыми губами Виллюбера. Затем она позволила ему обслюнявить ей руку и сделала несколько нетвердых шагов назад к камину.

И тут Кольбейн заметил ее. В большом кожаном кресле у огня сидела изящная юная девушка. Ее взгляд был одновременно заинтересованным и отстраненным. Так кошка наблюдает за игрой маленьких собак. Каштановые с рыжеватым оттенком волосы едва доходили ей до плеч. В отличие от остальных девушек, она была одета в более темное, длинное и значительно более дорогое вечернее платье. На ее тонкой шее висела тоненькая золотая цепочка с одной единственной жемчужиной размером с горошину. Ее красивое узкое лицо кого-то напоминало Кольбейну. «Похожа на Эльзу», — пришло ему в голову.

Пока унтер-офицеры несли из столовой стулья, Виллюбер расположился у камина.

— Пора начинать веселье! — завопил он.

Тихоня Фернер сально покосился на девушек, а Виллюбер исчез в прихожей. Девушки восторженно захлопали и поправили летние платья, перед тем как сесть. Вернувшись, Виллюбер украсил свою лысую голову светлым лисьим мехом. Вместо офицерского пиджака он набросил на плечи белую шелковую шаль. В руке он держал красное перо длиной в полметра, а во рту — зажженную сигарету. Он сильно заморгал и заговорил высоким сиплым голосом.

— Какой прекрасный вечер, господа. И дамы…

— Разве ты не в Лондоне трахаешь евреев? — заорал Ницке.

Виллюбер проигнорировал его и жеманно носком ботинка очертил на полу полукруг, наклонился, подкинул шаль и покрутил широким задом в офицерских брюках. Затем он окинул взглядом офицеров и, игриво приложив указательный палец к нижней губе, начал хриплым голосом:


Ich bin die fesche Lola, der Liebling der Saison!

Ich hab’ ein Pianola zu Hans’ in mein’ Salon

Ich bin die fesche Lola, mich liebt ein jeder Mann

Doch an mein Pianola, da laß ich keinen ran!308


Ничего изящного в этой сцене не было. Кольбейн моргнул и мысленно перенесся в то время, когда в первый раз услышал эту пленительную мелодию. Фильм назывался Der blaue Engel309, они смотрели его в кинотеатре вместе с Элиасом и Эльзой в парке Фолкспратер в Вене.


Ich bin die fesche Lola, der Liebling der Saison!


Теперь песню подхватили и остальные офицеры, и Виллюбер повернулся к Ницке, раскачивающемуся в такт с мелодией на деревянном стуле за столом в гостиной. Он уселся к офицеру на колени и приложил крепкий поцелуй на его лоб. Девушки захлопали, и Ницке хорошенько схватил коллегу за ягодицы и потряс их, прежде чем немец опять засеменил в прихожую.

Единственным человеком, не принимавшим участие в шумном представлении, была девушка с рыже-каштановыми волосами. Она только осторожно похлопала. Кожа на ее тонких руках была белоснежная, а под одеждой была едва заметна грудь. Она улыбалась улыбкой женщины гораздо более молодой, чем та, для которой было сшито платье. Элиас уверенно положил руку на плечо Кольбейна и кивком головы показал на нее.

— Красивая? — прошептал он, пробрался через комнату и сел на подлокотник рядом с ней. Он положил руку на ее затылочную ямку, и она, прикрыв темные глаза, стала мечтательно покачивать головой из стороны в сторону.

Атмосфера постепенно менялась, становясь пьяной и грубой. Офицеры завели стоявший в углу граммофон, а воздух отяжелел от сигаретного дыма. Пышка Марианне уселась на колени к капитану Виллюберу, и он без стеснения запустил руку ей под платье. Ницке и ассистент Фернера сидели на диване в окружении девушек. Там они все вместе развлекались игрой, лепя из смоченных слюной кусочков салфетки половые органы.

Элиас снова обратил внимание на Кольбейна, продолжавшего стоять в дверном проеме. Элиас встал и жестом попросил девушку в вечернем платье подойти к нему. Он подвел ее к Кольбейну. Девушка казалась почти пристыженной.

— Давайте присядем в столовой, — сказал Элиас.

По дороге к выходу он прошептал Кольбейну на ухо:

— Немцы любят такое. Им это нужно. Очень большая ответственность и тоска по семьям.

Элиас выдвинул из-за обеденного стола стул, предлагая девушке сесть. От нее исходил аромат лета — столь слабоуловимый, будто розовой водой был смочен лишь кончик ее пальца.

— Кольбейн, это Карен.

Карен? Карен. Ну конечно. Теперь он узнал ее. Вблизи стали заметны ее маленькие детские веснушки. Это Карен Клепсланн. Дочь Хьелля Клепсланна. Девочка, сдавшая его. Она смущенно улыбнулась и протянула ему руку. Кольбейн пожал ее, так, как будто у него в руке только что вылупившийся птенец воробья.

— Доктор, — сказала она, слегка склонив голову.

— Фрёкен, — ответил он.

— Пока фрёкен, но осталось недолго, — вмешался Элиас — Мы поженимся, как только Карен можно будет по возрасту. Тогда я заберу своего сына у Эльзы в Германии, и мы все втроем переедем сюда, в имение Эстхассель. Здесь ребенку будет хорошо, правда, Карен?

Элиас погладил ее по очерченным скулам. Она покраснела и потупила взгляд.

У Кольбейна перехватило дыхание. Горло сжалось, а сердце заколотилось как кузнечный молот. Нетрудно было понять, чем занимался Элиас. Он задирал его, как терпеливый гриф раненого человека. Профессор хочет сломать его. Какой метод лучше? Эльза? Или девочка, которая сдала его? Или напоминание о ребенке Эльзы и Элиаса? Очевидно, куда вел этот разговор. Профессор хотел напомнить ему о его искалеченной дочке, чтобы нанести Кольбейну смертельный удар. Поставить на колени. Унизить.

У Элиаса Бринка было полно времени, и он не скрывал свое наслаждение этим подспудным поединком. Кольбейн, сглотнув с усилием, заставил себя встретиться взглядом с профессором.

— А как же Эльза?

— Эльза, — повторил Элиас, улыбнувшись почти смущенно. — Так будет лучше. Элиас сейчас живет у своих бабушки с дедушкой в Бортфельде, пока Эльза в Греции. Он уже большой парень. Пять лет. Ни один ребенок не должен расти без отца. И Карен этого хочет. Она ждет не дождется стать матерью моему мальчику. Она будет любить его так же, как если бы он вышел из ее собственной утробы.

Ни один ребенок не должен расти без отца. Да как он смеет. Кольбейн снова проглотил свою злобу. Нельзя поддаваться.

— Элиас? Ты назвал своего сына Элиасом?

— Это Эльза выбрала. Элиас Герхард Шрадер. В честь ее брата и меня. — Улыбаясь, он покачал головой. — Знаешь… Эльза в некотором смысле эмоциональна. Как большинство женщин. Она даже рассматривала имя Кольбейн. Когда была беременна от тебя, разумеется. Еще до того, как она узнала, что это девочка. И что она уродец. — Улыбка незаметно перешла в животный оскал. — Можешь себе это представить? Немецкий ребенок по имени Кольбейн? — он громко рассмеялся. — Нет, так не пойдет… Хорошо, что ничего из этого не вышло.

Пахло нечистотами. Лаяла собака. Хьелль Клепсланн швырнул Кольбейна в камеру.

## Глава 85


Они свернули с трассы E18, и Себастиан Косс сбавил скорость, но не настолько, чтобы капли дождя перестало сдувать ветром с окна его «Мерседеса». На переднем пассажирском сиденье сидел, вжавшись в кресло, съежившись от страха, Фредрик. Они ехали с суицидальной скоростью с того самого момента, как Фредрик сообщил Коссу о старой фотографии Венского братства и о Кольбейне Име Мунсене на снимке. Нарушить молчание должен был Косс. Он сделал это только когда они проехали указатель, сообщающий, что они находятся в Хортене.

— Насколько вообще можно доверять твоему историку?

Фредрик улыбнулся про себя. Очевидно, это было горькой пилюлей для Косса. Сначала узнать правду. Потом жить с тем, что и Фредрик в курсе. Ничего хорошего для семейной саги — иметь расового исследователя прямо над головой в фамильном древе. Но Косс застал Фредрика врасплох.

— На самом деле… я не удивлен, — сказал он рассудительно. — Я знал, что он был ученым и участвовал в сопротивлении. Но ни о каком братстве я никогда не слышал. Мои отец и дед никогда не были близки.

В Хортене их поездка закончилась в промышленном районе у Бромсъюре, южнее старой верфи. Помощник комиссара припарковался у низкого кирпичного здания. У главного входа, рядом со стеклянной дверью, в алюминиевой рамке была вывеска «Норвежская биолаборатория».

— А военный историк знал, что я внук Кольбейна Име Мунсена? — вдруг спросил Косс.

— Нет. Но он знал, что Герхард Мунсен — его сын. А твой отец был на похоронах моей матери недавно. Там он рассказал, что ты его сын.

Прошла секунда, прежде чем до Косса дошел смысл сказанного.

— Понял. Ты знаком с моим отцом?

— Нет. Но, судя по всему, он был знаком с моими родителями. Сейчас их обоих нет в живых.

Косс открыл дверь, похожую на крыло чайки, и посмотрел на него.

— Отец спрашивал о тебе, точно.


На ресепшен их пропустил охранник. Полицейские оказались в неприятном светло-зеленом помещении с пластмассовыми пальмами и кофейным автоматом, производившим грязноватую водичку. Пока охранник пошел сообщить об их приходе, Фредрик повернулся к Коссу.

— Кажется, все нити ведут от Венского братства к общине Сульру. Мне нужно поговорить с твоим дедом. Ты мог бы организовать нашу встречу?

Косс долго смотрел на него. Выражение его лица прочесть было невозможно. Затем он пожал плечами и покачал головой.

— Да. Но он чудаковатый старый черт. Я просто предупреждаю тебя.

Заведующая лабораторией Петра Йоханссен оказалась щуплой женщиной лет сорока. С серьезным выражением на своем плоском лице она проверила документы полицейских. Затем она взглянула на охранника и позвала Фредрика и Косса за собой по коридору. Только отойдя на безопасное по слышимости расстояние, она остановилась.

— Результаты анализов весьма тревожные. Речь идет о явной угрозе здоровью человека.

Себастиан Косс нетерпеливо покашлял.

— Это нам известно. У выжившего обнаружили вирус оспы.

Она невыразительно посмотрела на него.

— Все еще хуже, — сказала она. — Намного хуже.

Петра Йоханссен проводила полицейских в пустую комнату с окном во всю стену, выходившим в лабораторию. За стеклом стоял ряд пластиковых стульев. Там было как минимум пятнадцать рабочих мест, но работали всего два человека, одетые в защитные костюмы. Фредрик даже не видел, мужчины это или женщины, когда сотрудники покосились на них из-за микроскопа. Йоханссен, облаченная в лабораторный халат, сложила руки на груди и встала перед стеклом.

— В моей области мы боимся делать поспешные выводы, — медленно начала она, переводя взгляд с одного полицейского на другого.

Косс забарабанил пальцами по сиденью стула.

— Но, основываясь на полученной информации, я не нахожу другого объяснения. — Она нажала на кнопку выключателя, и окно потемнело и стало непрозрачным.

То, что они нашли в Порсгрунне, было настоящим террористическим оружием. Все необходимое, чтобы парализовать общество. Посеять страх, смерть, неуверенность, анархию.

Петра Йоханссен повернулась к Коссу.

— Сказать, что был выявлен вирус оспы, будет верно, но все-таки неточно. Мы нашли три вируса оспы. Три различные ветви одного вируса. И это никакая не случайная мутация. Эти варианты кто-то разработал.

— Зачем… — начал Косс. — Зачем кому-то это делать?

Йоханссен подняла ладони.

— Чтобы повысить смертность, — сказала она мрачно. — Я поясню.

Петра Йоханссен сравнила это с антибиотиками. Ученые и медицинские компании постоянно производят новые формы антибиотиков. Дело в том, что бактерии постоянно вырабатывают иммунитет к существующим антибиотикам. Это бег наперегонки. Борьба в духе Дарвина, между человеком и бактерией.

Если распространить три различных вируса оспы среди населения, шансы выжить значительно сокращаются. Человек может противостоять одному вирусу, но не другому. В этом случае бактерией является человек. Оспа нападает на человека, как антибиотики нападают на бактерии. Если человек не погибнет от первого варианта, то должен сработать следующий.

Она выпрямилась.

— На мой взгляд, эти находки доказывают, что кто-то готовился к глобальному биологическому террору.

— Боже мой… — простонал Косс.

Глава лаборатории замолчала, дав полицейским время переварить информацию, прежде чем продолжить. Потому что это еще не все. Прямо перед их приходом она общалась с Институтом судмедэкспертизы. Карл Юсефсен умер не от оспы.

— Что? — вырвалось у Косса.

— Он умер от сибирской язвы. Сибирская язва в легких.

— Сибирская язва? Это та штука, которую террористы подкладывают в конверты, чтобы убивать людей?

Петра выдержала паузу.

— Все правильно. Кроме того, мы идентифицировали еще одну болезнь. — Она пожала плечами, практически оправдываясь. — Сап.

Косс вопросительно посмотрел на нее. — Сап? Что это такое, черт побери?

— Сап — это болезнь животных, — вмешался Фредрик. — С довольно высокой смертностью, если не ошибаюсь. Дай ей договорить. Какова общая картина?

Косс раздраженно посмотрел на него, но ничего не сказал.

— Оспа, как вы знаете, — это вирус. Очень заразный вирус, с потенциально высокой смертностью. Сибирская язва и сап, напротив, бактериальные болезни.

Она перевела взгляд с одного на другого и объяснила очевидное. Эти болезни не встречаются вместе в естественной среде. Их объединяет только одно. Все три являются биологическим оружием.

Она сложила руки на животе и уставилась на Фредрика.

— У вас есть дети?

Фредрик кивнул.

— Как бы вы отреагировали, если бы разразилась эпидемия оспы? Это известное биологическое оружие. В течение недели люди начнут умирать. Сначала десятки, в инфекционных отделениях больниц. Затем сотни. Все больше и больше больных. В специальных отделениях больше нет мест, сотрудникам больниц не хватает средств индивидуальной защиты. Мы перестанем контролировать ситуацию. Болезнь может быть повсюду. В любом скоплении людей. Малое количество доступных вакцин будет на вес золота. — Петра Йоханссен сделала паузу. — И посреди всего этого целенаправленно распространят сибирскую язву. Она будет в вентиляционном отверстии в метро. В больницах. В учреждениях. А что если все это будет происходить, когда в сельском хозяйстве зверствует эпидемия сапа? Поголовье истребляется, трупы животных сжигают прямо на земле? Вдоль дорог? — Она развела руками. — Вы перестанете ходить на работу. Вы не отпустите детей в школу. Возможно, вы уедете из города. В дом в лесу? Люди будут запасать все, что смогут достать. Из магазинов исчезнут продукты. Прекратится водоснабжение. Не будет электричества. Остановятся системы канализации.

Фредрик посмотрел на Косса. Его лицо снова приобрело нездоровый блеск. Петра Йоханссен продолжала.

— Паника охватит всех. Вас. Тех, кого вы любите. Всех, кого вы знаете. Всю Норвегию.

Молчание.

— Тотальный хаос. Речь идет о теракте апокалиптического масштаба, — медленно проговорила она.

— Судный день, — пробормотал Фредрик. — Первый из последних дней.

Она проводила их до парковки.

— Как вы считаете… за всем этим может стоять один человек? Или небольшая группа? Как община Сульру?

Петра Йоханссен покачала головой.

— Нет. Это невозможно. Мы говорим о чем-то гораздо большем, где задействовано значительное число высокообразованных людей с доступом к передовым технологиям, масштабным ресурсам и, что не менее важно, располагающих временем. Большим количеством времени. Возможно, десятками лет. Трудно себе представить, — она покачала головой, — чтобы что-то подобное могло произойти без участия властей страны.

## Глава 86


Сёрена Плантенстедта положили в психиатрическое отделение больницы Телемарка. Он не спал, не ел и не разговаривал. Два дня он только сидел, смотрел в потолок и бормотал. Бессвязно и бессмысленно.

Когда медсестра зашла к нему на третье утро, его постель была пуста. Но она услышала, как кто-то напевает в ванной. Перед зеркалом стоял Сёрен Плантенстедт. Он был одет, причесан и чистил зубы. Пастор повернулся.

— Я готов. Скажите полиции, что я готов.

Фредрик Бейер стоял у окна и смотрел на машины за окном, рассеянно теребя распахнутые шторы.

Полицейский участок Грёнланна — это современное добротно построенное кирпичное архитектурное сооружение на западной стороне реки Фалькумэльва. Река образует естественную границу между городом и деревней. Протекая северо-западнее Шиена, своими изгибами она напоминает кишку. Западнее полицейского участка расположена возвышенность, наполовину застроенная частными домами, наполовину заросшая. Взгляд Фредрика скользнул по горе, внутри которой произошел взрыв, полуголым стволам сосен и кустарникам, напоминающим свиную щетину.

Кафа с Андреасом выехали из Осло рано. Примерно через десять минут Сёрен Плантенстедт будет сидеть на том стуле, где сейчас сидела Кафа. Она с Коссом будет стоять за односторонним зеркалом в соседней комнате, пока Фредрик с Андреасом будут вести допрос.

— Речь должна идти о Дранге, — сказала Кафа из-за стола за его спиной. — Он не должен пуститься в разглагольствования о самом себе и о Боге. Фундаменталисты любят превозносить самих себя в пустой болтовне. Мы должны узнать, где скрывается остальная часть общины. Узнать, есть ли еще склады с вирусом. Узнать их план. Выяснить конкретную информацию.

Краем глаза Фредрик заметил, что Андреас теребит пуговицы желто-белой рубашки: знак того, что он размышляет. Андреас при этом не говорил ни слова.

Фредрик разглядел Плантенстедта, съежившегося в проехавшей в гараж полицейской машине. Фредрик пересек комнату и остановился рассмотреть ее единственное настенное украшение — нарисованный в академическом стиле акварельный пейзаж Скагена с золотистыми песочными пляжами, темно-синим океаном и мутными чайками в оранжево-красном закате. Отвратительная картина. Фредрик отвернулся.

Андреас отодвинул свой стул назад и изучающее посмотрел на Кафу поверх очков.

— У нас есть какая-нибудь приманка? Станет ли он общаться с нами?

После совместной работы по поиску бомбоубежища в Порсгрунне Андреас с Кафой достигли перемирия. Они все еще соревновались в погоне за лучшие и наиболее внушающие доверия версии. Но теперь Фредрик отметил не без доли гордости, что они приобрели определенное уважение к мнению друг друга. Он остановил взгляд на Кафе. Она перегнулась через стол. Фредрику почему-то вспомнился тот раз, когда она поцеловала его.

— А может стать проблемой, — сказала она. — Если он связывает себя с террористическими планами Дранге, если действительно думает, что грядет Судный день, будут сложности. Он примет свою судьбу. Чем больше мы будем давить, тем больше он закроется в себе. Религиозные экстремисты смотрят на все наказания как на подтверждение воли божьей. Бог проверяет их, потому что они его избранные. Классическая «Уловка-22».

Фредрик слушал и думал, что они идут по ложному следу. Сёрен Плантенстедт пришел к ним рассказать о Бёрре Дранге. О биологическом оружии и планах на Судный день. Возможно, Плантенстедт сам еще не знал этого, но именно это он и собирался сделать. Фредрик был уверен в этом. Пастора беспокоила судьба Пио Отаменди и Карла Юсефсена. Независимо от того, как сильно ему промыли мозги. Было что-то в этом человеке, что говорило: он не считает это правильным. Фредрик заметил неконтролируемое сокращение мышц лица. Как будто неслышимый остальным внутренний голос пастора кричал ему правду изо всех сил. В конце концов, ему придется прислушаться к этому голосу. Только так он обретет покой.

— Сыграем на его чувстве вины.

Коллеги прервали обсуждение и посмотрели на него.

— Не забывайте, что Плантенстедт больше, чем просто пастор-фундаменталист. Он еще и человек с высшим биохимическим образованием. Его религиозность основана на интеллекте, а не только на эмоциях. Он и сам знает, какие ужасы сотворил. В нем борются мораль и вера. Вот здесь и будем копать.

В дверь тихо постучали, и показалась голова полицейского.

— Арестант и его адвокат прибыли.

Сёрен Плантенстедт передвигался по комнате так, как это делают ночные грызуны. Дешевый пиджак сменила куртка. Пастор рьяно чавкал жвачкой. Он никак не показал, что узнал Фредрика, и, сдержанно и как-то странно улыбаясь, подал ему руку.

— Это Андреас Фигуэрас. Мой коллега. Мы надеемся на…

Дальше Фредрик не договорил.

Потому что голова Сёрена Плантенстедта взорвалась.

Никак иначе описать это нельзя. Как только Фредрик начал говорить, пастор посмотрел на него. И когда их взгляды встретились, головы уже не было. Ее снесло.

Высокоскоростная пуля попала в висок. Весь череп до челюсти был разорван, обнажив изогнутый ряд нижних зубов. В горле, как в засорившемся унитазе, забулькала густая красноватая жидкость, и яркая кровь из аорты фонтаном забила на полметра вверх. Она окрасила в красный цвет письменный стол, блокнот, стулья, адвоката, Фредрика Бейера и Андреаса Фигуэраса.

Красный, как закат на полотнах художников скагенской школы310.

## Глава 87


Душ в подвале здания полиции. Темная кровь и светлая мозговая масса вперемешку с водой. Светло-красные пятна на белой плитке.

С горного хребта он смотрел прямо на здание полиции. Оконное стекло было пробито одной идеально попавшей в цель пулей. С внутренней стороны оно было затянуто толстым белым пластиком, чтобы фотографы из прессы «не обжирались» со своими трехсотмиллиметровыми объективами.

В бахилах и синих латексных перчатках, Фредрик присел на корточки у поредевшей ели как можно ниже, насколько позволяло больное колено. Он изучил землю под нижними ветками, сломанные сучья, следы носков сапог на влажной земле, углубления от локтей. Здесь он лежал.

Отсюда убийце нужен был всего один выстрел. Расстояние составляло меньше ста пятидесяти метров. Было безветренно и облачно. Жалюзи, которые обычно опускали, когда пользовались комнатой для допросов, не работали. Фредрик подумал, что его собственная голова, должно быть, тоже находилась под тем оптическим прицелом. Пуля прошла меньше чем в полуметре от него. Он выжил потому, что убийца решил, что он будет жить. Снова.

— Нужно думать масштабнее, — прокричал он через плечо. Кафа была где-то за его спиной. Не дожидаясь ответа, Фредрик продолжил. — Этот парень. Он переходит черту. Мы не можем даже представить себе его ответные шаги. На что он готов пойти, чтобы добиться своего… Напасть на отделение полиции, — Фредрик встал. — Нам не хватает фантазии. — Он повернулся и посмотрел прямо на Кафу. — Мысленно этот человек находится не в Норвегии. Он в зоне боевых действий. Он действует так, потому что привык действовать в боевых условиях. Мы ищем кого-то с военным опытом. Специального солдата, наемника… не знаю. Что-то в этом роде.

Их разговор прервал крик. За ленточным ограждением стоял Андреас и звал их к себе. Фредрику все еще казалось, что в волосах коллеги вспыхивают кроваво-красные отсветы.

— Он исчез прямо с этой парковки, — сказал Андреас. — Свидетель говорит, что видел, как одетый в темное мужчина садился в маленькую красную машину. На нем была удлиненная одежда и сумка.

— Отлично, — задумчиво сказал Фредрик. — Прошло два часа. Мерзавец может быть где угодно. Поехали домой, — сказал он, вздохнув.

## Глава 88


Дороги, ведущие из Грёнланна в столицу, петляли через светло-зеленые лиственные леса, темно-зеленые хвойные и по пересеченной местности. Маршрут был длинным, а плечо болело, но это не имело значения. Пусть дорога займет столько времени, сколько нужно. Он размышлял о своих победах и поражениях.

Его тяготили сомнения с тех самых пор, как он увидел пастора через свой идеально отрегулированный оптический прицел. Только тогда он признал, что данные были верны. Плантенстедта действительно отвели в комнату на втором этаже здания полиции. Но автоматические жалюзи можно было опустить, лишь воспользовавшись компьютерной сетью полицейского участка.

Ожидая, он размышлял. Каковы шансы, что следователи опустят жалюзи? Наверное, пятьдесят на пятьдесят? Но это ведь не группа захвата и даже не патруль. Работа этих людей — не останавливать насилие и убийства. Эти люди приходят уже после, и они не думают о безопасности. Он в значительной степени изменил процентное соотношение своего предположения и оказался прав. Ему повезло. Как в прошлый раз, в бомбоубежище, повезло им.

Операция в Порсгрунне была серьезным шагом назад. Не только потому что его унизили. Подстрелили. Что он оставил следы своей крови. Не только потому что он потерпел неудачу в ликвидации цели. Но больше всего потому, что он не смог уничтожить лабораторию.

Пастор — этот злобный мерзавец — спрятал вход в нее, а полиция его отыскала. Нашли вирусы. Бактерии. И тех педиков — мертвого и умирающего. Так ему и надо, этому пастору. Даже его застали врасплох. Приятно было почувствовать уважение к кому-то, даже к полиции. Нечасто такое бывало. В этой жизни добиваются чего-то только те, кто делает все возможное. Долго и трудно, пока работа не будет выполнена. Такие, как он сам.

Устранить Сёрена Плантенстедта было необходимо, чтобы ослабить давление со стороны Кита. Сделать работу над ошибками. Они были очень недовольны тем, какой оборот приняла эта операция. Но это не он решил, что операция будет проводиться в одиночку. Это решил Кит. И те, кто отдавал приказания Киту. Организация.

Полиция узнала о биологическом оружии, и это изменило все. Но для него это стало облегчением. Теперь хранить эту тайну — больше не его работа. Он мог сконцентрироваться непосредственно на своем объекте.

Стрелять из винтовки AWSM, опираясь на раненое плечо, было больно. Но он попал с одного выстрела. Ему оставалось только закрыть глаза, ощутить легкую боль от отдачи в глазу и проглотить вкус крови во рту. Прощай, пастор Плантенстедт.

Остался еще один.

## Глава 89


Имя рядом с массивной дверью красного дерева было написано позолоченными буквами, высокими и тонкими, как спички. Они постучали, и замок тихо щелкнул.

Стены приемной были отделаны палисандром311. Овальная, как миндальный орех, комната пахла сладковатым деревом. На полу лежал толстый красный ковер, который прекрасно поглощал звуки и вместе с висевшими на стене портретами шестерых мужчин в золотых рамах придавал приемной солидности. Посередине комнаты за точеным столом сидела секретарша — тощее существо с очками на самом кончике носа. Она гармонично вписывалась в интерьер, словно была частью датского дизайна комнаты. Оторвавшись от маленькой клавиатуры перед тоненьким, как бумага, монитором, она посмотрела на полицейских. Посреди стола лежал черный кожаный коврик, а на нем простая писчая бумага. «Симон Рибе. Адвокат Верховного суда312. Депутат Стортинга. Адвокатская фирма «Riebe & Co».

— Кафа Икбаль и Фредрик Бейер?

— Все верно.

— Проходите. Он ожидает вас, — сказала она, рукой указав на дверь кабинета у себя за спиной.

Портрет Симона Рибе висел ближе к двери. А напротив висели портреты пяти его праотцов. Словно в противоположность им, портрет лидера партии «Хёйре» был выполнен в модернистской манере, нарочито темными и светлыми мазками, подчеркивающими его угловатое лицо. Освещение было мрачным. Хотел ли Рибе этим портретом сказать что-то о своей личности или о том, что страна, в которой он живет, обычно управляется социал-демократами, трудно было определить.

Только Фредрик собирался постучать, как дверь открылась. Показался советник Симона Рибе, Рубен Андерсен, которого Фредрик видел по телевизору.

— Проходите, — пропищал он, выставив вперед свою физиономию и старомодно склонив голову.

В отличие от приемной, кабинет Симона Рибе был правильной геометрической формы. Комната была прямоугольной, а в конце ее за письменным столом восседал Симон Рибе. За его спиной возвышался стеллаж с книгами. На одной из стен длинные оранжево-коричневые бархатные шторы обрамляли широкое окно, выходившее на Музей современного искусства Аструп-Фернли в квартале Тьювхольмен.

Строгую геометрию комнаты нарушала метровая белая мраморная статуя — изящная женская фигура. Вылепленный от бедер до шеи с плавными изогнутыми контурами торс с усеченными поднятыми вверх руками передней частью был обращен к стене. Линия изгиба, идущая от ягодиц, перетекая в спину и затем в шею, свидетельствовала о том, что перед зрителем истинное произведение искусства. Изваяние помещалось напротив окна на пьедестале из черного, как нефть, камня.

— Это Арп313, — сказал мужчина с пепельно-седыми волосами, поднимаясь из-за стола.

Симон Рибе был высокого роста, как и Фредрик, и безукоризненно одет. Он улыбался с самоуверенностью, фундаментом которой был капитал и идеальные зубы. Они пожали друг другу руки, и политик жестом пригласил следователей присесть в кожаные кресла перед столом, а советник остался стоять за ними.

— Вы не рассказывали мне, что она персидская принцесса, — начал разговор Рибе, наливая кофе в белые фарфоровые чашки.

— Спасибо, — смущенно ответила Кафа, поспешив добавить. — Но у меня пакистанские корни. Не персидские.

— Красота не знает границ, — сказал Рибе с улыбкой, передавая им чашки.

Советнику он не налил кофе, а свою чашку наполнил лишь наполовину, добавив в нее кипятка из серебряного кувшина. Затем Рибе откинулся на спинку кресла и вопросительно посмотрел на полицейских.

— Итак… — сказал он. — Чем могу быть полезен?

Осторожным движением Фредрик отодвинул чашку в сторону. Рибе положил руки одна на другую перед собой на столе, и следователь не мог не восхититься идеальной формой его ногтей.

— Мы здесь потому, что у нас есть основания полагать, что вы информировали о деле Сульру журналиста Йоргена Мустю, — Фредрик сделал короткую паузу, чтобы посмотреть на реакцию Рибе. — Убитого около здания Оперного театра.

Рибе поднял правую бровь.

— А чем… обосновано это предположение?

Его тон был таким, словно Фредрик предложил ему встретиться на площади Юнгсторге314 поесть кебаб.

— Мы знаем, что Мустю звонил вам несколько раз за лето. И вы отправляли ему текстовые сообщения. Последний раз — в день его исчезновения, — ответил Фредрик, изо всех сил стараясь сохранить нейтральный тон беседы.

— Понимаю, — сказал Рибе. Он опустил взгляд на пиджак и смахнул с него невидимые соринки. — Ну что же. Дело в том, что весной у меня украли телефон. Конечно же я знаю Мустю, который освещал работу Стортинга, но я никогда, повторяю, никогда не был для него никаким источником. И уж конечно же в этом деле. Деле Сульру. Откуда у меня может взяться информация о нем? Я политик, а не полицейский следователь. — Он покачал седой головой и доверительно посмотрел на советника. — Полагаю, здесь кто-то пытается сыграть с нами шутку, — закончил он, откинувшись на спинку.

Прежде чем Фредрик успел что-либо сказать, Рубен Андерсен вытащил из папки два документа, наклонился и положил бумаги на стол.

— Читайте, — пропищал он не слишком дружелюбно.

Фредрик достал из внутреннего кармана очки. Первый документ оказался копией заявления в полицию, датированного всего парой дней до первого звонка на телефон Йоргена. Второй — квитанцией за новый телефон.

— Вот как, — сказал Фредрик, изучив их. — Вы не заблокировали телефон после кражи?

Рибе улыбнулся.

— Нет, к сожалению. Мы были вовсю заняты планированием предвыборной кампании. Да и не только этим. Еще разработкой нашей новой правительственной политики.

Рибе снова перевел взгляд с полицейских на советника, явно намекая на то, что Фредрик никак не сможет понять, что это означает.

— В таких случаях подобные мелочи… Быстро забываются.

Фредрик показал на Андерсена через плечо.

— Я подумал: не поэтому ли вы держите при себе таких, как он?

Писк из-за спины свидетельствовал о том, что Андерсен обиделся. Рибе поднял брови и громко засмеялся. В это время он повернул чашку на сто восемьдесят градусов, так что ее ручка указывала прямо на грудь Фредрика.

— Уж не под подозрением ли я?

Фредрик пропустил это мимо ушей.

— Вы знали, что мы придем с этим вопросом? Раз все бумаги лежали готовые?

— Предпочитаю толковать это как «нет», — ответил Рибе и продолжил. — Это было нетрудно. Мы, политики, всегда должны держать все дела в порядке. На нас много кто охотится. Пресса. Политические противники. Всезнайки, — он многозначительно посмотрел на Фредрика. — Мы находимся в том занятном положении, когда вынуждены документально подтверждать свою невиновность, — он перевел взгляд с Фредрика на Кафу. — Своего рода политическое сальто-мортале.

Примерно полминуты они сидели, не отрывая глаз друг от друга. Фредрик подумал, что Симон Рибе выглядит моложе, чем на собственном портрете. Вероятно, в этом и была его цель. Это помогало Рибе казаться вне времени. Во всяком случае, это точно не было совпадением. В этом кабинете вообще не существовало никаких совпадений.

— Должен сказать, я удивлен, что вы решили впустую потратить утро в моем кабинете. Вся нация ожидает от вас, что вы отыщете эту общину, знаете ли…

Слова Рибе повисли в воздухе. Фредрик сдержанно улыбнулся.

— Нация также ожидает, что найдут виновных. Знаете ли.

На этом Фредрик встал и протянул политику руку.

Рукопожатие Рибе было ледяным.

— Приятно было познакомиться, фрёкен Икбаль, — сказал политик. — Рубен вас проводит.

## Глава 90


Ответ был прямо у них перед носом. Он понял это, стоя у доски в полицейском отделении, с копией заявления Симона Рибе в руках. Он знает, где скрывается община!

Девять минут спустя Кафа, заведя двигатель служебной полицейской машины, сидела за рулем и направлялась через Тёйен в сторону площади Карл-Бернерс-пласс, пока Фредрик пытался отрегулировать сиденье. Опять это чертово колено.

Серый день готов был вот-вот превратиться в тягостный вечер, и парк Тёйен за окном выглядел совсем бесцветным, если бы не пара бегунов.

Кафа резко нажала на тормоз, чтобы пропустить переходившего улицу Финнмарксгата пешехода.

— Что? Откуда ты знаешь?

Наконец сиденье встало на место.

— Я давно это знаю. И ты, кстати, тоже. Просто мы этого не понимали.

— Так-так?

— Плантенстедт звонил на анонимный номер, абонент которого находился в Сульру. Номер, принадлежавший общине, но никогда ранее не использовавшийся. Так ведь?

— Да, и?

Она посмотрела на него, удивленно подняв брови. Фредрик достал снятую с доски в полицейском участке карту.

— Андреас сказал, что Сульру — это большой хутор с двумя земельными участками на севере и востоке. — Он развернул карту местности Маридалена. — Но что же располагается в ста метрах к северу от Сульру? — Он сам ответил на свой вопрос. — Там уже есть дом! Муж с женой Кварвинген. Старики из соседнего дома.

Он с силой ткнул пальцем в бумагу.

— Вот оно. Черным по белому. Дом Кварвингенов находится на участке Сульру.

В машине повисло молчание.

— Бо́льшая часть секты и не покидала Сульру, — тихо сказал Фредрик. Анонимный номер принадлежит Кварвингенам.

— Господи, — наконец произнесла Кафа, с силой ударив по рулю.

Подрядчик, построивший подвал, Хеннинг Скауг. Он же говорил, что в Сульру жила пожилая пара. И покинувшие общину Аннабелль и Бернхард сказали то же самое. Что большинство членов общины — молодежь, но были и старики. На кухне была куча грязной посуды, когда мы их допрашивали. И старик сам тогда сказал: «Вот вы и пришли». Как будто это был только вопрос времени. А мы все это просто пропустили.

Сульру все еще охраняли двое вооруженных полицейских. Они стояли на том же месте, где Фредрика пропустили за ограждение полтора месяца назад. Целую вечность назад. Он вспомнил, как Сюнне ждала его, укрываясь от проливного дождя, под елкой с промокшей сигаретой.

Полицейскую палатку убрали. Трава выросла, а сад окутал пьянящий аромат спелых груш. В сумерках они нашли за домом усыпанную хвоей тропинку и пошли по ней на север. За лужайкой показался темный, безжизненный фасад дома. Последний раз, когда они здесь были, Брюньяр Кварвинген сидел в инвалидной коляске на террасе и дремал. Дом выглядел нежилым и мрачным. Подойдя ближе, Фредрик и Кафа заметили, что за шторами на окнах горит свет.

Постояв совсем недолго, они услышали детские и женские голоса и заметили, что в окнах мелькают темные силуэты.

— Ужинают, — сказала Кафа.

## Глава 91


Зазвонил рабочий телефон Фредрика Бейера. Андреас бросил на него быстрый взгляд. Пусть сработает автоответчик. Через две минуты снова раздался звонок. Андреас потянулся и поднял трубку.

— Фредрик? — сухо спросил мужской голос.

— Это Фигуэрас. Его коллега. Андреас Фигуэрас.

— Андреас. Это Хассе. Хассе Ханссон. Национальная служба уголовного розыска Стокгольма. Länga sen315.

— Да. Давно не виделись, — ответил Андреас.

— У нас есть совпадение по вашей пробе крови.

Андреас вскочил. Так резко, что стул перевернулся.

— Да ты что?

— Человека, которого вы ищете, зовут Стаффан Хейхе.

— Так. Что-нибудь еще?

— Гражданин Швеции.

У него есть личный идентификационный номер316.

— Я только что узнал имя. От этого парня за километр разит тайнами. Ни адреса, ни телефона. У него нет ни счета в банке, ни истории переездов.

— Твою мать, — сухо ответил Андреас. Хассе на другом конце хрипло проворчал.

— Привет Фредрику от меня. Скажи ему, что я продолжаю копать. У монстра есть имя. Стаффан Хейхе.

## Глава 92


Он постучал кулаком по двери, выкрашенной белой краской.

— Это Фредрик Бейер. Из полиции, — прокричал он.

Вдруг весь шум изнутри затих. Звонкий детский смех прекратился, и воцарилась полная тишина.

Он постучал еще раз.

— Откройте. Я знаю, что вы дома.

Замок загремел.

В дверном проеме показалось бледное лицо Сигне Кварвинген. Как и в прошлый раз, ее волосы были собраны в тугой пучок. Она недоброжелательно сощурилась. Между ними позвякивала толстая дверная цепочка.

— Да?

— Сигне, как вы помните, мы уже встречались. Я следователь из полиции, так же как и Кафа Икбаль, которую вы тоже должны помнить.

Он отвел плечо, так чтобы женщина увидела коллегу.

— Мы знаем, что вы с мужем взяли на себя большую ответственность. Мы знаем, что вы были частью общины, и что женщины и дети оттуда живут и прячутся у вас.

Сигне Кварвинген, не изменившись в лице, недружелюбно посмотрела на него в ответ.

— Я также думаю, что вы не отдаете себе отчет в том, что долго это продолжаться не может. Впустите нас, чтобы мы смогли поговорить. — Фредрик взглянул на нее. — Буду с вами честен. У меня нет с собой постановления на обыск. Так что вламываться в дом мы не будем. Но я могу достать его в любую минуту.

— Так достаньте вашу бумажку, — сказала она и начала закрывать дверь, но вместо щелчка замка полицейские услышали низкий голос.

— Сигне.

Это был ее муж. Брюньяр.

— Он прав, — вяло сказал он. — Подумай о детях. Подумай, что, если кто-то и правда придет… Мы не сможем противостоять, Сигне. Мы не справимся.

Послышались недовольное сопение и возня у замка. За спиной Сигне Кварвинген стоял Брюньяр. В прошлый раз он выглядел ветхим стариком, дремавшим в инвалидной коляске. Сейчас же за женой стоял высокий в синем комбинезоне и рубашке в красную клетку пожилой мужчина, державший в руках двуствольный дробовик со взведенными курками. Он напомнил Фредрику постер в кабинете полицейского психолога с изображением Хемингуэя.

— Сегодня утром я видел, как играют две косули — здесь, недалеко на поле, — и подумал, как удивительно все происходит. Мы запираем детей в доме, а природе нет никакого дела. Ее дети бегают на свободе. Я подумал, что если сегодня случится нечто особенное… это должно быть потому, что Бог так пожелал, — Брюньяр серьезно посмотрел на Фредрика. — Вы думаете, что так пожелал Бог, Фредрик Бейер?

Фредрик посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Я мало знаю о Боге, Кварвинген. Но хорошо бы для начала опустить это ружье.

Люк в подвал был спрятан под ковриком у кухонного стола, в том самом месте, где пару недель назад они пили кофе. Брюньяр Кварвинген отодвинул стол, встал на колени и сильными пальцами поднял люк.

— Все нормально, — пробормотал он в щелку. — Тура и Лиза, выходите.

Полицейские заглянули в темноту. Снизу на них смотрели бледные лица. Фредрик насчитал пять женщин и по меньшей мере столько же детей. Это было похоже на сцену времен войны. Маленькие перепуганные детские лица в подвале. Его это неприятно резануло. На лестнице стояли грязные тарелки, кастрюли и приборы. Посуда от ужина, которую они так быстро припрятали. Все поднялись наверх.

Сигне Кварвинген, стоявшая в дверях на кухню, провела детей в гостиную. Самым маленьким было не больше года или двух, старшим — ближе к десяти. Сигне и трое женщин пошли с детьми. Двое остались. Брюньяр закрыл люк, подвинул на место стол и поставил на него кофейные чашки.

— Выпьем по глотку? — сказал он, скорее констатируя, чем спрашивая.

Фредрик утвердительно кивнул и обратился к Кафе.

— Позвони Коссу. Попроси его прислать микроавтобус. — Он повернулся к Брюньяру, все еще продолжая говорить с Кафой. — Пусть они не торопятся. Скажи ему, что ситуация у нас под контролем.

Пока Кафа вышла позвонить, Фредрик присел к двум женщинам.

— Это Тура и Лиза, — сказал Брюньяр, неспеша разбираясь с кофейником. — Тура замужем… Тура была замужем за Паулем Эспеном.

Пауль Эспен Хенни. Один из братьев, убитых в Порсгрунне. Фредрик сжал губы, попытавшись выразить во взгляде сочувствие к женщине.

— Сожалею, — сказал он.

— Пауль Эспен был отцом одного из тех мальчиков, которые только что здесь пробегали мимо, — продолжил Брюньяр. — Йоханнес. Ему всего три. Мы пока ему не рассказывали, так что…

— Я позабочусь о том, чтобы передать эту информацию, — тихо сказал Фредрик, посмотрев Туре в глаза. — По моему опыту — нужно сказать. Чем раньше, тем лучше.

Женщина закрыла лицо руками.

— Я знаю, — тихо заплакав, она задрожала.

Тура была полной женщиной. Густые светлые волосы обрамляли ее круглое, как футбольный мяч, лицо. Фредрик предположил, что ей чуть за тридцать. Вторая женщина, гладившая ее по спине, была на пару лет моложе. Он сразу понял, кто это такая. Безотказная любовница Бьёрна Альфсена, о которой рассказывали покинувшие общину. Это она, по словам Плантенстедта, спала в комнате Альфсена в ночь его убийства. Фредрик перегнулся через стол и посмотрел на Кафу, которая уже успела вернуться и стояла с Брюньяром у кухонного стола.

— Скоро приедут наши коллеги. Они отвезут вас в безопасное место. Там вам не нужно будет прятаться, — сказал он, попытавшись дружелюбно улыбнуться. — Нам необходимо поговорить со всеми вами. И со взрослыми, и с детьми. У нас много вопросов. Обстоятельства, которые вам известны, могут ближе подвести нас к напавшему на вас человеку, — он посмотрел прямо на Туру. — К убийце вашего мужа.

Фредрик опять повернулся к Лизе.

— Полагаю, вы видели преступника той ночью?

Худенькое тельце Лизы задрожало, а глаза наполнились слезами. Она обеими руками схватила перекинутую через плечо темно-русую косу, и ее маленькие кулачки заскользили по ней, пока не дошли до низа. Тогда женщина снова схватила косу и стала ее тянуть. В этом движении было что-то самоистязающее. Крупные слезы текли по ее бледным щекам. Лиза вытерла нос тыльной стороной ладони, обтерла влажную руку о рубашку и ответила твердым голосом.

— Да.

И она рассказала все.

Лиза ничего не заметила. Ни того, как открылась дверь в спальню. Ни того, как внутрь пробрался высокий человек. Ни того, как он приставил глушитель ко лбу пастора Альфсена. Когда она проснулась, пастор лежал на полу, а огромный человек сидел на его спине. В нем все было огромным. Голова, торс, руки. На нем была темная одежда и что-то наподобие лыжной маски на голове… балаклава.

— Он надавил пальцем на глаз Бьёрну, и пастор сказал, чтобы я сидела тихо и не смотрела. И мне пришлось сидеть у двери, лицом к стене. Он заткнул мне рот, связал руки и ноги. На голову надел наволочку. Потом он заставил…

Неухоженные брови домиком придавали лицу Лизы выражение вечного счастья, близкое к фривольному и соблазнительному, даже несмотря на слезы. Как будто прочитав его мысли, она смочила языком указательный палец, пригладила брови и закрыла лицо ладонями.

Пастора заставили читать вслух бумагу. У него так сильно дрожал голос. Там был вопрос о коде к подвалу. И о папе Пере. Человек хотел знать, где он находится. А пастор не мог ответить на это.

Лиза всхлипнула. — Потом… я услышала удар. Как будто захлопнулась книга. — Слезы лились по щекам бесконечным потоком. — Он застрелил Бьёрна. Казнил его.

Фредрик понимающе покачал головой.

— Тот подвал. Для чего он использовался?

Обе женщины покачали головами. То же самое сделал Брюньяр.

— Мы построили убежище. Место, где можно спрятаться. Чтобы когда… если придет Судный день. Мы там никогда не были. Нас поделили на группы. Мы…

Фредрик прервал ее.

— Знаю. А ваш муж? — обратился он к Туре. — Он никогда не говорил, чем занимался там?

— Нет, — сказала она, решительно покачав головой. — Никогда.

На мгновение все затихли. Кафа сделала шаг вперед.

— По-прежнему не хватает одного человека. Того, с кем бы мы очень хотели пообщаться, — сказала она. — Бёрре Дранге. Человека, называющего себя папой Пером. Пером. Пером Ульсеном.

Женщины быстро переглянулись.

— Мы знаем только то, что видели в новостях. У нас нет с ним связи со дня нападения.

Тура повернулась к Брюньяру. Тот пару раз кашлянул в знак подтверждения сказанного.


Около микроавтобуса в свете фар полицейской машины стоял Себастиан Косс. Фредрик остановился и посмотрел на ничего не выражающие лица за стеклом. Дверь закрылась, и автобус уехал.

— Стаффан Хейхе, — тихо сказал Косс.

— Тот, за кем мы охотимся, — откликнулся Фредрик, так как Андреас уже позвонил ему. Он пошел к парковке.

— Бейер?

Косс позвал его.

— Пио Отаменди умер. Час назад в больнице в Уллеволе.

## Глава 93


Воздух был освежающе влажным. Это была не совсем морось, но влаги было достаточно, чтобы на стеклах очков образовалась тонкая завеса. Фредрик застегнул молнию на кожаной куртке, засунул руки в карманы и неспешным шагом направился из района Майорстюен через центр в Грёнланн. Вообще-то ему хотелось заткнуть уши наушниками и предаться музыке Оскара Даниэльсона. Stockholm i mitt hjärta317. Но он пока не спешил. Он достаточно долго проработал в полиции, чтобы отказывать себе в удовольствии послушать звуки ночного Осло. Праздные гуляки все еще брели домой спать. Бомбилы в поисках последнего пассажира сбавляли скорость, а когда Фредрик проходил мимо пары уставших проституток, они без особого энтузиазма подзывали его: «Hello handsome»318.

Оказавшись в безопасности за бетонными стенами здания полиции, Фредрик поднялся по лестнице на седьмой этаж. Там он беззвучно проскользнул мимо двери в кабинет Себастиана Косса. Из кабинета доносился низкий баритон Себастиана и глубокий бас комиссара Неме. Фредрик не смог разобрать слова, но понял, о чем они говорят. СМИ созвали на пресс-конференцию в восемь часов, где будет обнародована вчерашняя находка. Община найдена. Женщины и дети живы. Под искусным руководством Неме Себастиану Коссу удалось сделать то, что не получилось у других до него.

Фредрик заперся в одной из тускло освещенных переговорных. Он выключил мобильный, положил очки на стол, накрылся курткой, опустился на стул, закрыл глаза и уснул. Дома ему мешало спать посапывание в подушку спящей Беттины и храпящая в углу Крёсус. Здесь было спокойно.

Через полтора часа он проснулся от болтовни в коридоре. Часы на стене показывали восемь двадцать четыре. На мгновение он подумал было включить телевизор и посмотреть конец пресс-конференции, но сил не было. Вместо этого он прижал плечом к уху телефонную трубку. Фредрик предполагал, что он должен быть на месте.

— Ханссон. Kriminalpolisen319. — ответил хриплый голос на певучем смоландском320.

— Хассе… — удовлетворенно сказал Фредрик. — Ты никогда не спишь.

На секунду наступила тишина, и Хассе на другом конце усмехнулся сиплым голосом.

— Черт возьми, Фредрик. Как хорошо услышать твой голос.

Прошло уже девятнадцать лет с их первой встречи. Тогда Фредрик должен был познакомить с несколькими малосимпатичными сторонами ночной жизни Осло компанию новичков-полицейских. Четырем — пяти наивным полицейским и ему, шведскому полицейскому из Стокгольма, переехавшему к своей норвежской жене и только что сдавшему экзамен в полиции. Всем своим видом он напоминал сибирскую лайку, а от его громкого смеха сотрясался воздух. Когда явишийся первым на рождественскую вечеринку гость распластался на асфальте, их с Фредриком взгляды встретились, и они стали друзьями. Брак Хассе распался, и он уехал домой, но они с Фредриком продолжали дружить.

— Стаффан Хейхе, да… — медленно произнес Ханссон. Фредрик услышал стук табакерки о стол. — Гражданин Швеции, сорок один год. Родился в многодетной семье в религиозной общине в Готланде. Отслужив в армии, стал солдатом подразделения парашютистов-десантников. Служил в Югославии во время войны на Балканах. И там, — Хассе Ханссон перебил самого себя. — Это не пища для полицейских отчетов, — сказал он более проникновенным тоном. — Ничего из этого. Официальную версию мой босс пришлет твоему, поговорив со своим боссом. И один черт знает, что из того останется в истории. Но это правда. Hela skiten321, понимаешь? Это между нами, по-дружески. Хорошо?

— Само собой. Рад, что ты заморочился.

Ханссон приветливо загудел.

— С превеликим удовольствием, — тихо ответил он и, кашлянув, начал заново. — У Säpo og killarnadäruppe322 выступает пот на верхней губе от одного только упоминания имени Хейхе. Этот парень едва ли существует. Если он повернется и pruttar323, это можно будет расценивать как информацию. Он делал для Швеции такое, чего Швеция не делает. Понимаешь?

Фредрик понимал.

Стаффан Хейхе — специальный солдат, изначально обученный в качестве снайпера, рассказал Хассе. Его любимое оружие — винтовка AWSM. Патроны 338-го калибра «Лапуа Магнум». Его изуродовали во время войны на Балканах. Обстоятельства этого происшествия все еще находятся под грифом top secret324. Хассе воспользовался кое-какими услугами у своего старого знакомого в МУСТе. Militäraunderrrätelse-och-säker-betstjänsten325. Официально ни Швеция, ни подразделения ООН не проводили никаких секретных операций в Югославии, так как это были просто миротворческие силы, но история такова, что кто-то воспользовался возможностью, которую дала война, чтобы разобраться со старой враждой, тянущейся с советских времен.

— Какое отношение к этому имеет МУСТ?

— Не знаю. Но у них в архиве есть папка на Хейхе.

Хейхе попал в плен к боснийским мусульманам при выполнении задания. Его пытали в отместку за то, что он прикончил местного контрабандиста. Три дня спустя его освободила команда ООН под руководством шведов. Он был без ушей, носа, верхней губы и языка. Его отправили в Стокгольм на лечение на частном самолете. Почему его нельзя было перевезти просто на обычном рейсе ООН, никто не знает.

Выйдя из больницы, Хейхе несколько лет жил гражданским в Стокгольме. В этот период на него много раз заявляли. Он выглядел не совсем как обычный человек на улице, и его описание возникало во многих делах. Тяжких преступлениях. Беспорядки в городе, изнасилования, в том числе проституток. Но никаких имен.

— Неизвестный преступник. Неизвестный преступник. Неизвестный преступник, — прочел Хассе.

— Кто-то его прикрывал? — спросил Фредрик.

Хассе Ханссон покашлял.

Несмотря на все свои ранения, Хейхе был настроен вернуться на военную службу. Но, по официальной версии, у него это не получилось. Он стал обузой для шведских Вооруженных сил.

— По официальной версии?

— Последние десять — двенадцать лет Хейхе как сквозь землю провалился. О нем ничего не слышно. Если все связи разорваны, зачем молчать? — риторически спросил Хассе, потому что он все-таки кое-что откопал.

— Ты слышал про Усмаля Абдуллаха Камаля?

— Вообще никогда.

Усмаль Абдуллах Камаль был одним из самых страшных людей в Афганистане. Будучи губернатором Кандагара, крысиной норы для террористов, контрабандистов оружия и торговцев наркотиками, он стоял за серией убийств и покушений. Камаль ненавидел иностранцев, завоевавших его страну, и его целью было уничтожить влияние, которым обладало НАТО в этой провинции. Он считался ведущим игроком Талибана. Потом что-то случилось. Что — до сих пор неясно. Но весной Камаля убили. Это произошло в маленьком городке примерно в часе езды от Кандагара. Самое странное в том, что убит он был в доме одного из ведущих игроков НАТО в провинции. Все указывает на то, что они собирались вести переговоры или заключить какой-то договор, когда снайпер лишил Камаля жизни.

— В документе НАТО, носящем гриф «совершенно секретно», есть указание на Хейхе. Мне пришлось по-настоящему надавить на своего человека в МУСТе, чтобы узнать об этом. О том, что силы НАТО имеют на него, там не сказано ничего, кроме того, что они называют достоверными показания свидетеля.

— Значит, Хейхе работал солдатом в Афганистане всего пару месяцев назад?

— Det verkar så326.

— Вот дерьмо.

Кафа Икбаль плохо спала этой ночью, беспокойно переворачиваясь с боку на бок то во сне, то наяву. Следовало ли им рассказать женщинам в общине о Бёрре Дранге? Были ли женщины и дети действительно в опасности? В такой опасности, как они сами думали?

Если Стаффан Хейхе действительно хотел перерезать всю общину «Свет Господень», то возможности лучше, чем первая ночь в Сульру, ему бы уже не представилось. Вся секта была в сборе, все чувствовали себя в безопасности — изолированы, одни в богом забытом месте. И тем не менее большинству он позволил выжить. Каким бы он ни был жестоким. А он был жестоким… Случайно от его руки никто не пал. Так почему женщины и дети все-таки спрятались в доме Кварвингенов? Если были не в курсе зверских планов Бёрре Дранге?

Без двадцати шесть Кафа встала. Она чистила зубы всего полминуты, только чтобы избавиться от неприятного привкуса во рту, затем надела тренировочные лосины и взяла курс на север. В предрассветных сумерках она побежала через Бьёльсен вдоль реки Акерс-эльва к району Нюдален, а оттуда — к южной оконечности озера Маридалсванне и дальше — по лесной дороге, идущей вверх к восточному берегу озера. Кафа энергично преодолевала подъемы в гору. На холме Хьярлихетсберге она остановилась. Теперь окончательно рассвело под серой грудой облаков, скрывающих от жителей Осло солнце. Кафа посмотрела на воду и вздрогнула от холодного северного ветерка, который скользнул по ее потному телу. Утолив жажду, она побежала дальше. Около часовни на северной стороне озера Маридалсванне она обычно поворачивала обратно на юг. Но вместо этого сегодня утром, поняв, куда ведет дорога, она продолжила свой путь дальше на север. Ей встретились первые машины со спешившими на работу из пригорода людьми в центр Осло, и она взбежала на вершину холма, где перед ней раскинулась долина.

Отсюда до Сульру было не больше двадцати минут пробежки. Кафе нужно было вернуться в дом Кварвингенов.

* * *

— Сёрен Плантенстедт, — вдруг сказал Фредрик. — Он ведь тоже работал в шведских вооруженных силах. Могли ли Плантенстедт и Хейхе встречаться раньше?

Раскатисто откашлявшись, Хассе Ханссон гаркнул:

— Нет.

Эта мысль тоже пришла ему в голову. Но факт в том, что Плантенстедт был жалким военным священником в воинской части недалеко от Мальмё. Хассе общался с его начальством. Те рассказали ему, что быстро поняли: Плантенстедту в бою делать нечего. Поэтому Плантенстедт был не больше чем подушкой для слез для восемнадцатилетних мальчишек, скучавших по дому. Не было ни единой точки соприкосновения между элитным солдатом уровня Хейхе и офисной крысой вроде Плантенстедта.

— Так кто же сегодня оплачивает услуги Хейхе?

Хассе, конечно же, не знал. Многие готовы заплатить за человека с умениями Хейхе. Советники по безопасности, те, кто нуждается в защите, вербовщики солдат. Или просто те, кто хочет избавиться от кого-нибудь. Все остальное — вопрос совести Хейхе и его алчности.

— А если у него нет никакой совести?

Хассе Ханссон засопел, как больной астмой морж. Удар табакерки был таким громким, что Фредрику показалось, как будто Хассе ударил ее о телефонную трубку. Видимо, в этот момент Хассе отчаянно мечтал о настоящей глубокой затяжке. Фредрик понадеялся, что он не будет этого делать. У Хассе была хроническая обструктивная болезнь легких.

— Честно говоря, не уверен, что смогу добыть еще что-то. Кто-то весьма влиятельный запер историю жизни Стаффана Хейхе в темной комнате, — Хассе заговорил тише. — Не забывай, что эти killarna327 — сливки Вооруженных сил. Они получают тайные награды на секретных церемониях. От имени Швеции они проводят операции, о которых никто никогда не узнает. Покушения. Поддержка террористических организаций. Продажа оружия. Наркота… До тех пор, пока это приносит пользу хорошему делу. Именно эти ребята разбивают яйца в омлет, — он посмеялся над своей формулировкой. — В качестве благодарности государство заботится о том, чтобы они жили в мире, в котором обвинения в изнасиловании пропадают, свидетели забывают, а имена стираются.

Фредрик поблагодарил товарища и положил трубку. Он встал и посмотрел на часы: пока еще слишком рано отправляться на задание. В столовой он съел бутерброд с холодным яйцом и анчоусом и пошел к метро.


Деревянный дом в лесу сверкал от росы.

Кафа что было сил бежала последние километры. Ей пришлось проползти по траве мимо ежившихся от холода полицейских.

Теперь она с ключами в руке в одиночестве стояла перед домом супругов Кварвингенов. Она перегнулась через ленту полицейского ограждения и открыла дверь. В прихожей все еще пахло едой. В гостиной висели блеклые картины Брюньяра Кварвингена, и Кафа заново остановилась у аэрофотоснимка Сульру в коридоре на кухню. Ответ крылся в деталях.

Именно детали она и искала. Накануне вечером что-то случилось, что не укладывалось в общую картину. Она еще не понимала, что это, но эта мысль уже посетила ее ночью. Ей что-то показалось. Поэтому, когда Кафа вошла в кухню, стало ясно: искать нужно вовсе не детали. Все было и так очевидно.

Кастрюлька с картошкой, вчера стоявшая на столешнице, была переставлена и теперь стояла на плите. В ней были остатки серой застывшей овсянки. Кафа осторожно потрогала ее мизинцем. Каша еще была теплой. Кто-то был здесь после того, как они с Фредриком вчера поздним вечером заперли входную дверь.

Кафа повернулась. У стены, под кухонным столом, лежал белый осколок фарфора. Кафа открыла дверцу шкафа под раковиной. В мусорном ведре были еще осколки одной из чашек, из которых они пили кофе вчера вечером. И тут она поняла, почему ей было так неспокойно. Подвал. Они не проверили подвал. Не удостоверились, что в подвале пусто.

Вот что означал этот осколок фарфора. Кто-то открывал крышку люка изнутри. Стол, стоявший на ней, опрокинулся, и чашка упала на пол. Она отодвинула стол, отбросила коврик и открыла крышку.

Как же быстро старик позвал женщин и детей выбраться и ловко закрыл крышку люка прямо у них на глазах. Брюньяр Кварвинген обманул их теперь уже дважды, но третьего раза не будет. В шкафу Кафа нашла свечку и несколько спичек. И решительно спустилась по лестнице. Подвал оказался размером с кухню. Потолок был низким, так что едва можно было встать в полный рост. Земляной пол покрывал толстый шерстяной ковер. На потолке висела лампа на батарейках. Кафа включила ее.

Комната явно была предназначена для укрытия. В углу у лестницы лежали взрослые настольные игры и несколько детских. Рядом были сложены большие бутылки с водой. Два старых кресла-пуфа и кухонный стул стояли посреди комнаты, а вдоль дальней стены были прибиты полки. Крупы, консервы, супы в пакетиках, овощи в банках и сушеные фрукты. Стопка ковров, подстилок для сна и спальных мешков. На всем подписаны имена. Кафа прочла: «Пер». Верхний спальный мешок принадлежал Бёрре Дранге. И что-то лежало сверху. Библия. Потрепанная. Синей ручкой с внутренней стороны обложки было написано «Принадлежит Перу Ульсену».


Поезд метро остановился на станции Ламбертсетер, и Фредрик направился широкими шагами мимо торгового центра вдоль шоссе. Его высокая фигура выделялась на фоне низких светлых кирпичных зданий, домов на четыре семьи, небольших особняков и таунхаусов первого города-спутника Осло. Вокруг были сады, разросшиеся живые изгороди и пахучие фруктовые деревья. Небо сменило оттенок на сероватый, и Фредрик почувствовал спиной волну тепла. Семь минут пешком — и Фредрик был на месте. Спустившись с небольшой горки, он свернул на боковую улочку и снова взобрался на небольшой склон. Вот и он. Дом номер 31. Зеленый домик расположился на пригорке в самом низу склона, а узкая гравиевая дорожка вела от ворот в коричневом заборе через заросший сад к белой входной двери.

* * *

Бёрре Дранге пробыл здесь всю ночь.

Кафа провела пальцем по золотистому срезу тоненьких бумажных листочков. Страницы распались на введении в книгу Иова Старого завета. Причиной тому послужила лежавшая внутри фотография с изображением дома. Низкий зеленый домик на пригорке рядом с ломившимся от плодов садом. Гравиевая дорожка ведет прямо к входной двери. На коричневой штакетной изгороди висит почтовый ящик, на замке которого жирным черным фломастером написано: «К. Мунсен».

Она звонила и звонила. Зачем, черт подери, Фредрик отключил мобильный?


Дверь открыл человек в синей рубашке и джинсах. Мужчина в одноразовых перчатках телесного цвета назвал свое имя и представился соцработником. У него была густая растрепанная борода, а светлые волнистые волосы торчали из-под темной кепки в разные стороны. Голубые глаза соцработника вопросительно уставились на Фредрика, и тот объяснил, что ему нужно.

— Кольбейн не в лучшей форме. Но вы попробуйте, — сказал он, впустив следователя в дом.

## Глава 94


Прихожая была маленькой, и они оказались на некомфортно близком друг от друга расстоянии. Старые деревянные стены потемнели от времени. Только крошечное окошко у двери пропускало в дом свет. Только когда Фредрик повесил свою кожаную куртку, соцработник открыл дверь, ведшую во внутреннюю часть дома.

— Кольбейн только что перенес тяжелое воспаление легких, — прошептал он.

Они оказались в узком коридоре. Слева располагалась кухня, справа — кабинет. На стене в рамке под стеклом висел пожелтевший листок. Фредрик прищурился и под изображением королевского льва прочел: «Мы, Хокон, Король Норвегии, объявляем, что Кольбейн Име Мунсен награждается Королевской медалью за заслуги перед Отечеством во время войны 1941–1945 гг.». Ниже — подпись самого короля, датированная 10 мая 1946 года. Бронзовая медаль с изображением профиля короля и красной лентой с желтыми полосками висела рядом. Здесь же стоял холодильник с ручкой, похожей на ручку от двери автомобиля старой марки.

— Сюда, — тихонько кашлянув, пригласил соцработник, и Фредрик вошел в кабинет.

Тут царил хаос. Все стены закрывали книжные полки, на окне висели коричневые тяжелые шторы, и комната освещалась одной только красной тканевой люстрой на потолке. У окна стоял письменный стол, а на нем — стопки книг. Были там и известные философские труды, но большинство книг — сугубо научная литература. Медицина, биология и химия. В основном на немецком. На полу стояли коричнево-серые, переполненные такими же книгами коробки. По узкому проходу между ними они прошли в гостиную, где лежал Кольбейн Име Мунсен. Еще в метро Фредрик вспоминал их первую встречу, его дрожащие, беспокойные руки и ясные черные глаза.

То, что он увидел, весьма отличалось от увиденного в прошлый раз. Жизнь в старике, лежащим под шерстяным пледом на диване, едва тлела. Кольбейн Мунсен лежал на боку, повернутый пострадавшей от огня стороной головы с деформированным бесцветным ухом к Фредрику. Похожие на жидкие водоросли растрепанные волосы спадали на шею, а крылья носа подрагивали, как озерная гладь при ветре, меняющем направление. Мунсен не заметил вошедших в комнату, и Фредрик стал рассматривать фотографии на бюро у стены. Самая большая — свадебная. По прическе невесты и бакенбардам жениха можно было сделать вывод, что фото сделано в семидесятые в элегантной гостиной в стиле барокко. Женихом был Герхард Мунсен, сын Кольбейна Име Мунсена, и вид у него был суровый и гордый. Невеста — худенькая, красивая, с длинными светлыми волосами и непринужденным выражением лица. На соседнем снимке в тощем прыщавом лопоухом конфирманте328со средней длины волосами, в белой рубашке с короткими рукавами Фредрик узнал Себастиана Косса. Фотография пробудила во Фредрике такое же чувство, как когда сталкиваешься с хорошим коллегой в дверях туалета в полицейском участке, и запах рассказывает неоспоримую историю о том, что только что здесь произошло, и дает тем самым грубый переизбыток информации. На третьем фото были две девочки, похожие как две капли воды, тоже в возрасте конфирмации, стоявшие на тополиной аллее. Скулы, цвет волос и прямые носы они унаследовали от своей матери. Очевидно, близнецы — сестры Косса.

Человек на диване глубоко вздохнул.

Фредрик повернулся, увидел прислоненную рукоятью к кровати трость и не смог скрыть восхищения. Нижняя часть, судя по всему, эбенового дерева была отрезана и заменена стальной гильзой. Основательное полированное древко ручки завершал шар размером с кулак.

Соцработник придвинул к кровати инвалидную коляску — единственное в комнате сиденье.

— Кольбейн, — тихо сказал он, наклонившись над стариком и поцокав языком, чтобы привлечь его внимание. — Кольбейн, к вам пришли. Полицейский. Он говорит, вы с ним знакомы.

Фредрик сел. Мунсен открыл глаза и уставился на посетителей стеклянным взглядом. Его глаза были подернуты серо-синей пеленой, напоминавшей смешанную с водой муку.

— Бе-е-ей… — пробормотал старик, вынув руку из-под пледа и потянувшись к Фредрику.

Полицейский взял старика за руку. Она была холодной и костлявой.

— Бе-е-ей… — прошептал он снова. Слюна скопилась в уголке рта. Однажды он уже произносил его имя. В Военном обществе Осло. Он был определенно в сознании, раз помнил не только встречу, но и имя.

— Он… — Фредрик повернулся. — Давно он так плох?

Соцработник почесал бороду и покачал головой.

— Врач считает, он на пути к выздоровлению. К вечеру он обычно немного оживает.

— А его семья знает, что он в таком скверном состоянии?

— Это мне неизвестно. Но коммуна сможет обеспечить ему все необходимое. Одного Кольбейна мы не оставим. Могу вам гарантировать.

Фредрик нахмурился, наклонившись к старику.

— Кольбейн? Вы понимаете, что я говорю?

Старик посмотрел на него и отхаркнул, но ничего не ответил. Рукопожатие ослабло.

— Я должен задать вам несколько вопросов о Венском братстве. Вашей работе там.

— Да-а-а… — простонал человек на диване. — Wien… Land der Berge…329

Фредрик непонимающе посмотрел на него.

— Land am Strome…330

Соцработник наклонился. Фредрику показалось, что в его взгляде появилась настороженность. Разговор слишком тяжелый для старика?

— Кольбейн не любит говорить об этом времени, — прошептал он, подойдя так близко, что Фредрик спиной ощутил тепло его тела.

— Слушайте, мы могли бы немного поговорить наедине?

Соцработник на секунду замялся, а потом едва заметно ухмыльнулся.

— Конечно. Прошу прощения. Пойду приберусь в кабинете. Позовите, если что-то понадобится.

К раздражению Фредрика, он не закрыл за собой дверь. Но взглянув еще раз на человека на диване, Фредрик понял, что это все равно не важно. Бледно-розовые губы старика дрожали, тело Кольбейна Име Мунсена было дряблым, очень дряблым, а лицо — таким же пучеглазым, как и у тех, что сидят у всех на виду в коридорах домов престарелых.

— Очень досадно узнать, что вы так заболели, — сказал Фредрик.

Мунсен харкнул и сделал движение головой.

— Я… наверное, вернусь к вам позже.

Старик крепче сжал руку полицейского, и желтый ноготь врезался Фредрику в кожу запястья.

— Это касается проводимого расследования. Если вы подумаете, то не вспомните ли имя Бёрре Дранге или общину под названием «Свет Господень», я бы очень…

Ветеран войны повернул голову и посмотрел на Фредрика.

— Что?

— Бе-е-ей-ер… — медленно прошипел Кольбейн, и его веки снова опустились.

Когда Фредрик поднялся, соцработник стоял в дверях, и вид у него был встревоженный.

— Думаю, я должен попросить вас уйти. Кольбейн недостаточно здоров для допросов, — резко сказал он.

Фредрик пожал плечами.

— Да, похоже на то.


Выйдя на улицу, Фредрик вдохнул в легкие холодный свежий воздух, и в голове у него прояснилось.

В атмосфере маленького домика было что-то странное. Что-то в мрачных стенах и в увядающем старике ему очень не понравилось. Едва ощутимый запах гниения. Стоит ли ему сообщить Коссу о том, как сильно болен его дед? Как могло случиться, что Кольбейн Име Мунсен живет в таком ветхом доме, в то время как его сын — процветающий судовладелец, депутат Стортинга и бывший министр? Как там сказал Косс? Они мало общаются, Герхард Мунсен с отцом?

Фредрик прислонил голову к оконному стеклу в вагоне метро. Нет. Это не его дело. Там был врач, и соцработник тоже там. Несмотря на то что семье следовало бы быть там, Мунсен не предоставлен сам себе. Это не работа Фредрика — звонить кому-то.

Звонить?

И тут он вспомнил, что после утреннего сна в здании полиции он ни разу не включал телефон.

Кафа оставила три сообщения. В последнем ее голос дрожал.

Главный инспектор полиции Фредрик Бейер видел больного старика, соцработника, дом в беспорядке и упадке. Но после разговора с Кафой все предстало в ином свете. Он увидел Бёрре Дранге в перчатках, кепке и с бородой и вспомнил настороженность в его глазах, когда стал задавать ему вопросы о Венском братстве, испуг, когда спросил о нем. Фредрик увидел старика, беззащитного и умоляющего. Дом, но не в беспорядке, а который только что перевернули вверх дном.

— Забери меня в Хельсфюре, — пробормотал он сквозь сжатые губы.

## Глава 95


Листа. Ноябрь 1943 г.

Кольбейн Мунсен внезапно проснулся, услышав, как поворачивается в замке ключ. Он все-таки задремал. Странно. Он был уверен, что этой ночью не заснет.

Дверь медленно открылась. Тень осторожно вошла и закрыла за собой дверь. Только после этого зажегся свет. Хьелль Клепсланн был одет в форму «Хирда», на поясе висел «люгер»331. Трость он прислонил к стене. В руках у него была одежда и рюкзак.

— Здесь все, что тебе нужно, — Клепсланн посмотрел на него ничего не выражающим взглядом. — Деньги, маршрут поездки и документы. Если остановят, ты едешь в Кристиансанн на примерку очков. Все есть в документах. Там ты найдешь бакалейную лавку Гунды Хансен и спросишь, не хочет ли кто-нибудь купить пачки сигарет, которые я положил в рюкзак. Дальше с тобой свяжутся. Это все, что я знаю. Там еще две ручные гранаты и пистолет. На случай…

Пока Клепсланн говорил, Кольбейн одевался. Немецкая военная форма пришлась ему впору. На плече была нашивка со званием унтер-офицера, и он проверил, соответствует ли это званию на фуражке.

— Все сообщения переданы дальше? — спросил Кольбейн.

— Все передано дальше.

Перед тем как выключить свет и пробраться в лабораторию, Кольбейн подошел к Клепсланну.

— А твои?

— Карен в безопасности. Ее мать сейчас тоже едет туда. Если все пойдет по плану, будем в Швеции через пару дней.

— Спасибо за сотрудничество, — сказал Кольбейн, протягивая Клепсланну руку.

Темные фигуры, выбирая безопасный путь между лучами света блуждающих прожекторов, пробрались в лабораторию. Кольбейн на четвереньках подполз к сейфу под рабочим столом. Сел на корточки. Повернул колесо и набрал шифр: 0–0—1—0–0—4—3–4. Не открывается.

— Доктор меняет числовые коды, используя только номера костей на полках, — прошептал он через плечо и попробовал снова.

Щелчок. Кольбейн повернул ручку и открыл. «Советский Союз, Восточный Урал, 1942 год», — пробормотал он и повернулся к Клепсланну.

— Сколько у нас времени?

— Сейчас четверть четвертого. Смена караула через пятнадцать минут.

— Хорошо. Это все что мне нужно.

В сейфе были сложены бежевые папки с документами. Кольбейн вытащил их, прочел надписи на обложках и быстро пролистал первые страницы.

— Что ты ищешь?

— Готовые отчеты, подтверждающие связь с Эльзой, его ассистенткой в Греции. Доказательства того, что они ставят опыты над местным населением, отравляя питьевую воду, — ответил он.

Он выбрал две папки и сложил их в мешок. Документы, бумажку с маршрутом и деньги он поместил в нагрудный карман.

— Все, что создало Венское братство, находится в этой комнате. Все научное наследие Элиаса Бринка. Его жизнь как ученого закончится этой ночью. Его жизнь как человека закончится, когда завершится эта чертова война. Этих отчетов достаточно, чтобы отправить его на виселицу.

— Рад слышать, — пробормотал Клепсланн.

— Твоя радость даже близко не сравнится с моей, — ответил Кольбейн.

Нацист осторожно прокрался к двери. Там стояла канистра с бензином, и его сладковатый, пронзительный запах распространился по лаборатории. Он начал с окон, облил жидкостью пол, стальную столешницу, стены и бумаги. Когда Клепсланн закончил, Кольбейн был почти готов. — Жду снаружи, — сказал нацист.

— А что с охраной башни?

— Им хватит дел с тушением пожара, и мы в суматохе убежим.

Клепсланн вышел в прихожую. Кольбейн прихватил с собой еще пару папок, которые могли бы заинтересовать британцев и, чтобы они влезли, вынул из рюкзака гранаты. Стоя на коленях, он закинул рюкзак на спину и проверил, хорошо ли сидят лямки. Кольбейн сделал глубокий вдох. Осталась еще одна вещь. Мгновение, которого он так боялся.

Он встал и подошел к шкафу для хранения архива в конце комнаты. Элиас никогда ничего не выбрасывал. Значит, они должны быть где-то здесь. Поиск не занял и минуты. Три письма. На первом — почтовый штемпель от июля 1937-го. На последнем — от июня 1942-го. Все три подписаны Landes — Heil — und Pfegeanstalt Bernburg. «Государственный санаторий и психиатрическая лечебница в Бернбурге». Кольбейн вскрыл последнее письмо. Оно было адресовано Элиасу Бринку и не содержало ничего, кроме серой бумажки. Свидетельство о смерти. Безымянная девочка, пять лет. Воспаление легких.

## Глава 96


Сколько времени прошло? Сорок минут? Сорок пять?

Кафа Икбаль припарковалась на другой стороне улицы, и вместе с Фредриком они быстрыми шагами пошли по гравиевой дорожке. Фредрик сжимал в руке широкую рукоять полицейского фонарика. Понял ли Бёрре Дранге, что его раскрыли? Может быть. Значит, нужно обезвредить его как можно скорее.

Глубоко вдохнув, Фредрик сильно, но ненастойчиво постучал. Когда костяшки пальцев дотронулись до двери в третий раз, она поддалась и открылась. Они заглянули в темную, неприятную прихожую.

— Дверь была открыта, когда ты ушел? — прошептала Кафа.

Он не помнил. Они прислушались. Никаких шагов по полу не слышно.

— А ты точно уверен, что это был Бёрре Дранге?

— Я позвонил в социальную службу. У Кольбейна Име Мунсена нет соцработника, — угрюмо пробормотал он.

Кафа быстро накрыла своей рукой его руку. Их взгляды встретились.

— Есть кто-нибудь? Мунсен? Это Фредрик Бейер. Полиция.

В кабинете на полках не было книг. Все они вместе с журналами и газетами валялись на полу. Не останавливаясь, Фредрик прошел дальше в гостиную. Тихо выругался. Диван был пуст. Кольбейна Име Мунсена не было, и только смятая подушка свидетельствовала о том, что голова старика покоилась на ней меньше часа назад. Инвалидной коляски не было, только трость старика осталась лежать на столе.

— Черт, — пробормотал Фредрик и распахнул следующую дверь. За ней оказалась спальня. Посреди комнаты стояла односпальная неубранная кровать. Рядом — маленький ночной столик, а на нем — два знакомых ему предмета. Первый — стеклянная ампула с усыпляющим веществом, похожая на ту, что полицейские нашли в машине, в которой похитили Карла Юсефсена и Пио Отаменди. В шприце, лежавшем рядом, все еще оставалось достаточное количество жидкости. Старику, вероятно, не потребовалась большая доза. Второй знакомый предмет — расческа, сложенная так, что зубцы были спрятаны, а на боку выгравированы инициалы «КИМ». Мунсен пользовался ею тогда, в Военном обществе.

— Черт, — повторил Фредрик.

На двери в другом конце комнаты, которая вела в кухню, висело зеркало. Фредрик повернулся, заметив, что Кафа больше не следует за ним.

— Кафа?

— Я здесь! В кабинете.

— Он забрал с собой старика. Накачал его и забрал с собой!

Фредрик ревел, шагая по дому.

В кабинете Кафа сидела перед книжной полкой. Отодвинув стопку книг в сторону, она надела перчатки и повернула пожелтевшую первую страницу трухлявой книги к Фредрику. «Норвежская программа расовой гигиены», Йон Альфред Мьёэн.

— Тут много такого, — медленно произнесла Кафа. — Это… — продолжила она, помахав листочками, которые держала в руке, — лежало внутри.

За нижней книжной полкой стеллажа в стену был вмонтирован сейф. Маленький, едва вместивший бы стопку журналов. Пока на полке стояли книги, его не было видно. Фредик заглянул внутрь. Пусто.

— Должно быть, он нашел то, что искал, — сказал он удрученно, закрывая лоб руками. Ему не верилось, что он упустил Бёрре Дранге. Что не распознал его за большой бородой. Он же смотрел ему прямо в глаза. В пристальные, горящие глаза пастора.

— Какой же я чертов идиот, — тихо простонал он. — Какой же идиот.

Кафа успокаивающе погладила его по спине.

— Глаза видят только то, что хотят увидеть, — сказала она. — Помнишь, как ты сказал мне это? Когда мы в первый раз пришли к супругам Кварвинген?

На кухонном полу находился люк в подвал. Фредрик открыл его. Кафа взяла у него фонарь и посветила в полутьму. Лестницы не было, только крутая стремянка с широкими ступеньками. Они оба легли на живот. В нос ударил запах мокрой бумаги и плесени. Два небольших окошка бледно освещали некрашеный каменный пол, на котором повсюду стояли полуоткрытые, распухшие от бумаг картонные коробки. Фредрик уже собирался спуститься, как Кафа схватила его за руку.

— Смотри!

Она выключила фонарь. В луче света из окон он увидел то, что увидела Кафа. В саду кто-то был. Темная бесформенная тень скользнула по полу подвала.

Они едва успели подняться на колени, как в коридоре раздались шаги. Дверь в прихожую быстро открылась и снова закрылась.

Там стоял он.

## Глава 97


Полоска света скользнула по коридору с низким потолком, и Фредрик с Кафой увидели возвышавшуюся в полный рост мужскую фигуру. И хотя человек стоял к ним спиной, сомнений у Фредрика не осталось. Горло сжалось, и он не мог дышать.

Стаффан Хейхе издал тихий шипящий звук. Стаффан обернулся. Серебристая полоска света очертила кобуру с пистолетом. Когда, как и Фредрик, он наклонился и стал читать пожелтевший листок на стене, черты его лица стали более четкими. Он был почти похож на человека. Его прямой нос и верхняя губа казались практически натуральными. На монстре была маска.

Как он нашел это место, Фредрик даже не представлял, но было очевидно, что наемного убийцу привела сюда охота за Бёрре Дранге. Также было очевидно, что через одну или две секунды Хейхе повернется и увидит их. Он стоял в четырех метрах от них. Нужно было действовать. Мозг надрывался. Посылал сигналы ногам, рукам, что нужно подняться и броситься на стоявшего перед ними человека. На этот раз все получится. Фредрик не знал, откуда ему это известно. Но он знал.

Но как человек, будучи едва в состоянии дышать, может напасть на здоровенного монстра? Голова Фредрика взрывалась. Стены перед ним как будто исчезли. Коридор сузился. Капли пота потекли по носу, ладони впечатались в пол. Он сломался.

— Фредрик! Помоги мне!

Это кричала Кафа.

С усилием он поднял голову и разглядел девушку, как та мощным ударом карате засадила мужчине, выше ее как минимум на полметра, по почкам. Стаффан громко застонал и издал звук, похожий на тот, как когда льют холодное масло на раскаленную сковородку. На мгновение его колени подкосились. Кафа тут же начала нещадно бить Хейхе фонарем, нанося точечные удары. Фредрик поднялся на ноги и услышал звук разбившегося стекла: на пол упала военная награда.

Фредрик бросился вперед, и, как оказалось, вовремя. Похоже, нервные окончания ног Хейхе отреагировали на удар по почкам. Казалось, на мгновение он утратил контроль над ними и замешкался. Но в больших серых глазах не было страха. Только ненависть, ярость и недоумение. Опрокинувшись назад, он выставил перед собой руки, чтобы защищаться от болезненных ударов, и в какой-то момент ему удалось ухватить Кафу за запястье. Фредрик видел, что Хейхе упал на книги, и у Кафы не было шансов удержаться на ногах или вырваться. Напрягшись всем своим здоровенным телом, громила рванул щуплую девушку вверх и швырнул о стену. Кафа с грохотом ударилась о нее, и в ее груди заклокотало.

Хейхе лежал на спине, и тут Фредрик накинулся на него. Фредрик оскалился, в то время как противник, в ничего не выражавшей силиконовой маске, с застывшей улыбкой на искусственных губах, уставился на него. Полицейский бил по бесчувственному лицу что было сил. Безволосые брови и лоб сморщились. Фредрик решил не останавливаться до тех пор, пока эта тварь не перестанет дышать. Он бил и бил. За Йоргена. За Аннетте. За маленького Уильяма и крошку Йоханнеса. По виску, по лицу, по горлу и по перевязанному плечу. Силиконовая маска сбилась в черную чавкающую дыру между тем местом, где должен быть нос, и верхней губой. И с каждым ударом Фредрик чувствовал, как лицо и шею противника покрывают брызги теплой липкой крови. И только пустые глаза, как на стоп-кадре, смотрели на Фредрика. Этот взгляд заставил его сомневаться, притупил бдительность, и Фредрик слишком поздно заметил опасность. Вдруг его джинсы над коленом оказались распороты, и вместо белой кожи там зазияла дыра, прямо над его коленной чашечкой.

— У него нож!

Краем глаза Фредрик увидел, что Кафа бросилась на руку Хейхе и дугой согнулась над ним. Она не смогла предотвратить удар, но изменила направление лезвия, чтобы блестящее острие темного охотничьего ножа не вонзилось ему в горло. Нож вонзился ему в плечо с такой невероятной силой, что прорезиненная для защиты от скольжения рукоятка уперлась в кость. Фредрика отбросило назад. Сначала от силы удара, затем от страха, и под конец — от боли. У него перехватило дыхание. Он смотрел на рукоятку, торчащую из куртки, в нескольких сантиметрах от лица, но ничего не мог сделать.

Фредрик лихорадочно пополз назад, по окровавленным разорванным книгам и журналам, пока спиной не уперся в стену, и пятился, пятился, как умирающая, загнанная в угол мышь. В глазах потемнело.


— Отойди от моего напарника! Смотри на меня, чертов урод! Смотри на меня!

Кафа взревела, и одетый в черное монстр повернулся к ней. Она поднялась на ноги и попятилась в сторону гостиной. Человек встал на четвереньки, вытер лицо ладонью и застывшим взглядом уставился на Кафу. Ударить сейчас, когда он стоит к ней лицом, было бы бессмысленно: залитый кровью пол с разбросанными на нем журналами и стопками книг был скользким. Если он схватит ее за ногу, то переломит пополам. Побег — тоже не выход. Расстояние до двери от него было ближе, чем от Кафы. И к тому же… Если она убежит, Фредрик умрет.

Когда вдруг Стаффан Хейхе вскочил с колен и зашипел на нее, она резко увернулась, вбежала в гостиную и схватила со стола трость. Когда она повернулась, он уже стоял в дверях, держа в руке силиконовую маску. Теперь она была больше похожа на кусок резины. Из черной носовой дыры сгустками текла кровь. Зубы за отсутствием верхней губы белели, как клавиши пианино, а обрубок языка застыл, будто выражая немую угрозу. Громила сделал шаг вперед, выпустил из рук маску, и та выскользнула, как молочная пенка. У Кафы мелькнула мысль, что он схватится за пистолет на бедре, и она приготовилась налететь на него. Но вместо этого он зарычал от ярости и с завыванием ринулся к ней, выставив перед собой руки — наподобие того, как отцы играют с детьми.

Кафа отпрыгнула в сторону и, перевернув трость, схватила ее за тонкий стальной конец. На рукояти трости был массивный шар, тяжелее и больше бильярдного. Стаффан Хейхе мог быть каким угодно огромным, но если бы у нее получилось нанести точный удар, то она завалила бы противника. Но она не попала. Потому что Хейхе был не только огромным, но еще и ловким. Кафа только успела увернуться от его длинных рук.

Теперь спиной к кабинету стояла Кафа. Человек в черном, покачиваясь, переступал с ноги на ногу. Решив, что он не будет оттеснять ее в коридор, так как там выход, Кафа сделала выпад вперед, целясь в перевязанное плечо Хейхе. Громила увернулся, и она промахнулась. Но вместо того чтобы затормозить, Кафа не удержалась и подалась всем телом за тростью. Она замахнулась еще раз, уже не с той силой и меткостью, но удар застал противника врасплох. Кафа попала тростью прямо по одному из зияющих отверстий, где должны были бы находиться уши монстра. Он сделал несколько неуверенных шагов и потерял равновесие.

Кафа подняла трость. Скрюченный Хейхе посмотрел на нее, закачался, а потом замер. Как будто раунд этого смертельного танца закончен, и сейчас будет следующий. Ритм замедлился. Тоны стали глубже. Звук — громче. Оркестр готовился к кульминации произведения.

Стаффан Хейхе встал в полный рост. Он был таким высоким, что едва не цеплял потолок. Затем он отвел назад сначала больное плечо, потом — другое и расправил грудь. И хотя его лицо было изуродовано, Кафа прочла на нем пронзительную боль. Ночная бабочка, освободившаяся от кокона. Так болезненно. И так легко.

Он больше не был агрессивен. Не был молниеносно быстр или неожиданно ловок в движениях. Хуже. Он стал опаснее. Решительность стала его силой. Кафа собрала всю свою силу и меткость и нанесла еще удар. Он отразил его, защищаясь только одной рукой, а вторую держа на ухе. Кости затрещали, но он устоял и не дрогнул. Хейхе схватил трость и притянул с ее помощью Кафу к себе, вцепился в горло девушки и стал ее избивать. Еще и еще, поврежденной рукой.

Фредрик услышал тишину. Никакого тяжелого дыхания Кафы. И никакого шипящего дыхания громилы в черном. Вместо этого — ничего. Сначала ничего. Затем послышался низкий ревущий звук. Фредрик насквозь промок от пота. Он закрыл глаза. Пульс, биение которого отдавалось в висках, плече и руках, медленно пришел в норму. Фредрик отклонил голову назад, сжал зубы и обеими руками изо всех сил потянул рукоятку ножа.

Еще никогда ему не хотелось так громко кричать. В глазах потемнело, он ощутил соленый вкус крови в иссушенном рту. Он опустил веки, и перед глазами от боли у него поплыли круги. Красные. Оранжевые и желтые. А потом исчезли, как тлеющий пепел. У него получилось вдохнуть, открыть глаза и посмотреть. Он посмотрел на зазубрины ножа, который он только что вынул из собственного тела. Плечо болело, а грудная клетка была залита липкой кровью. Он попытался пошевелить рукой. К его удивлению, она его слушалась. Адреналин притупил боль. Фредрик встал на колени и посмотрел вдаль перед собой. Он замер, вдохнул и поднялся. Взвесил нож в руке.

Нетвердыми шагами он пошел на звук. Гостиная напоминала поле боя. Фотографии Герхарда Мунсена, Косса и сестер разбитые лежали на полу. Стол был опрокинут, а на диване, растеклось кровавое пятно в форме спрута. Звуки шли из спальни. Фредрик пробрался вперед и заглянул в дверной проем. Кафа лежала в изголовье кровати. Ее руки и ноги были связаны, глаза полуприкрыты, а из носа текла кровь. Верхняя губа Кафы была разбита, но девушка дышала. Фредрик немного подвинулся и увидел его, в изножье кровати. Его лоснящееся тело было повернуто к Фредрику спиной.

Хейхе стянул через голову свитер. Его правое плечо было перевязано. Звук, который услышал Фредрик, оказался звуком клейкой ленты, которой Хейхе обматывал раздробленную руку, с перерывами постанывая. Не то от боли, не то от гнева. Крепко схватив рукоятку ножа, Фредрик медленно досчитал до трех и распахнул дверь. Стаффан Хейхе поймал взгляд Фредрика, смотревшего в полуоткрытую дверь на кухню, в зеркале. Гигант встал и повернулся.

Его глаза были как у раненого медведя. Он смотрел то на нож, то на Фредрика. Из зияющей дыры на лице громилы все еще капала кровь, зубы были розовато-красными, а в груди что-то клокотало.

Они бросились друг на друга. Фредрик попал, почувствовав, как нож врезался в бледно-желтую плоть руки. Но убийца навалился на него. Он был на самом деле слишком силен. Слишком тяжел. Слишком целеустремлен. Одна сплошная воля. Рукой, обмотанной скотчем, громила прижал руку Фредрика с ножом к полу и, удерживая его в таком положении, извернулся, сел противнику на грудь, затем медленно наклонился вперед и предплечьем зажал полицейскому горло.

Теплая светлая кровь хлынула из ножевой раны и залила Фредрику глаза. Он в панике заморгал, чувствуя, как Хейхе все сильнее сжимает его горло. Фредрик не мог дышать. Он судорожно заколотил руками по воздуху. Фредрик терял контроль. Все потемнело…

— Стаффан Хейхе!

Высокий, испуганный женский голос. Хейхе остановился, ослабил хватку и выпрямился. Казалось, он удивился, услышав свое собственное имя. Удар.

Хейхе все еще сидел на груди у Фредрика, но удушающая хватка ослабла. Убийца растерянно посмотрел в пространство, повернул голову и взглянул на Кафу. Вся в крови и клейкой ленте, она, пошатываясь, стояла возле кровати. Красная пена капала с ее подбородка на куртку. Она пристально, ненавидяще посмотрела на него в ответ.

— Получай. Сволочь.

Хейхе сразу как будто потерял интерес к Фредрику. Его зрение расфокусировалось, громила нагнулся вперед, уперся ладонями в пол, пытаясь подняться, но соскользнул вниз. Фредрик был слишком слаб, чтобы защищаться, но убийца и не пытался его ранить. Только снова встать. Он откатился в сторону. Встал на колени, упал, и вот, наконец, у него получилось. Хейхе сделал два шага в сторону и повернулся к двери в кухню.

Из его шеи торчал шприц, засаженный вертикально до упора. Гигант потерял равновесие и снова повернулся к полицейским, сделал несколько нетвердых шагов назад, в кухню. Он перевел взгляд с Фредрика на Кафу и потянулся за пистолетом в кобуре. Фредрик едва сумел поднять голову. Монстр издал тихий скрипучий звук обрубком языка, вытащил оружие и замахал им. Затем он сделал еще шаг назад и закрыл глаз, пытаясь прицелиться. Еще один нетвердый шаг. И упал.

Люк в подвал посреди кухни был все еще открыт. Хейхе споткнулся о него, завалился назад, ударился головой и приземлился на каменный пол.

## Глава 98


21 мая, 13:54 EDT332

УБИТ НАРКОГУБРЕНАТОР

«Ассошиэйтед пресс»

КАНДАГАР, Афганистан. 19 мая в Кандагаре (Афганистан) был убит печально известный губернатор Кандагара Усмаль Абдуллах Камаль. Согласно нескольким независимым источникам, Камаль был ликвидирован снайпером во время визита к одному из лиц НАТО, с которым велись переговоры, Хассаму Али. Сам Али также был убит во время беспорядков, возникших после выстрела снайпера.

Губернатор связан с рядом убийств и похищений в регионе. Он считается одной из ключевых фигур в торговле оружием и наркотиками в Южном Афганистане. Усмаль Абдуллах Камаль был ярым противником западного вмешательства в афганские дела. Местные власти с недоверием относятся к информации о том, что он находился дома у представителя НАТО. Представители НАТО в Афганистане отказываются комментировать ликвидацию губернатора, но подтверждают, что Усмаль Абдуллах Камаль мертв.

## Глава 99


Кафа аккуратно промокнула салфеткой верхнюю губу. Разделенная надвое черной болячкой, губа вздулась и была похожа на клюв. Читая сообщение информационного агентства почти трехмесячной давности, Кафа брызгала слюной на каждом шипящем слоге.

— Согласно отчету полиции, убийца стрелял из минарета. Там был найден старый имам, избитый и связанный, — сказала она.

Кафа сидела у постели Фредрика в одном из корпусов больницы Уллевол. Когда она помогла ему сесть, он почувствовал прикосновение ее теплых рук. Кафа опустилась на неудобный пластмассовый стул у кровати, и они просидели так довольно долго. Они рассматривали друг друга, оба в своих мыслях о том, каким образом они все-таки остались живы, пока Кафа не открыла сумку и не достала документы от СБП.

— В башне была найдена пустая гильза, — продолжила она. — 338-й калибр, «Лапуа Магнум». Любимое оружие Стаффана Хейхе. Та же, что снесла голову Сёрену Плантенстедту.

Фредрик прокашлялся. Он зажал рукой гортань, чтобы было не так больно говорить. После попытки Хейхе задушить его, горло Фредрика болело так, будто он проглотил кислоту. Как можно более сжато он повторил то, что ему рассказал Хассе Ханссон. Что силы НАТО в секретном документе указывали на Стаффана Хейхе как на убийцу.

— Губернатора застрелили всего за шесть недель до бойни в Сульру. Должно быть, Хейхе оттуда сразу приехал в Норвегию, — сказала она.

— Но зачем он убил губернатора талибов, который тайно встречался с людьми из НАТО для ведения переговоров? Кто может быть в этом заинтересован?

Этого они никогда не узнают. Кафа протянула ему документ. Это была распечатка из электронной почты. Местный полицейский недавно объявил, что за покушением стоит пастух. Пастух, случайно убитый в перестрелке всего несколько часов спустя после того, как он признался в убийстве. Мотив — размолвка между семьей пастуха, выращивавшей опийный мак, и кланом, к которому принадлежал губернатор. Имя отправителя стерто, но информация, согласно этому короткому сообщению, была перехвачена сотрудниками разведки в Кабуле. Расследование завершено.

Постепенно навалилась усталость. Фредрик закрыл глаза и вспомнил утреннее посещение туалета. Кашлем и резкими движениями он убедил медсестру, что не собирается отливать в блестящее холодное судно, которое она подставила под его зад. В зеркале туалета его встретила бледная страшная рожа. Сальные пряди волос, как пакля, свисали с головы. Борода выглядела как чертополох, а когда-то аккуратно подбритые усы стали взлохмаченными и жиденькими. Очки давили на нос. Раненое плечо было замотано тугим бинтом, как и колено. Шея была красно-синего оттенка. Приступы кашля одолевали через неравные промежутки времени, и он всякий раз орал как резаная свинья.

— Через день — два станет лучше, — сказала молодая медсестра, поддерживая Фредрика над унитазом. Со скучающим видом она передала ему пачку одноразовых перчаток, оценивая, сможет ли он сам управлять струей.

— Будем надеяться, — пробормотал Фредрик в ответ.

Кафа покашляла, и Фредрик снова открыл глаза.

— Врачи говорят, что на коже и жировой ткани Хейхе имеются следы обработки химикатами, — сказала она. — Часто, вероятно, ежедневно, он мазал кожу раствором хлора с алкоголем, разбавленным водой. Потом втирал в себя какую-то смесь животного жира и мела.

Фредрик с недоверием посмотрел на Кафу.

— Жировая масса смешивалась с потом и отмершими частицами эпителия. Нутряное сало практически полностью скрывало собственный запах тела Хейхе. Пока сало впитывалось в кожу, пот и кожный жир соединялись с сухим мелом и образовывали сероватый мерцающий налет. Чтобы те, кто ищут отпечатки пальцев, группу крови или ДНК, не могли ничего узнать.

Фредрик попытался издать шипящий звук, выражая удивление.

— Вот почему мы не нашли его следов. Пока его не подстрелили и мы не получили доступ к незагрязненной крови, — сказала Кафа.

Она встала, положила руку на шею напарнику и осторожно приподняла ему голову, поправляя подушку. Касание было нежным и дающим энергию.

— Как его состояние?

Она убрала волосы набок и показала на потолок.

Едва живой Стаффан Хейхе лежал двумя этажами выше. При падении он сломал несколько шейных позвонков. Ходить он больше не сможет. Ножевое ранение руки было пустяковым, как и плечевая рана. Также у него была раздроблена другая рука и проломлен череп после удара Кафы тростью. Он лежал с отеком мозга без сознания. Врачи сказали, что пока не знают, насколько сильно поврежден его мозг.

Фредрик серьезно посмотрел на Кафу.

— Но он выживет?

Кафа покачала головой.

— Они не знают.

— Надеюсь, черт подери, что он выживет. Есть же заказчик, — сказал он хрипло.

Кафа встретилась с ним взглядом.

— Которого выдаст Стаффан Хейхе?

Фредрик сжал губы.

— Начинаешь иначе смотреть на мир, когда просыпаешься и понимаешь, что проведешь остаток жизни в инвалидной коляске и в тюрьме.

Фредрик изучающе прищурил глаза. Только теперь, едва выжив в той накрывшей его приливной волне насилия, он захотел признать то, что уже так давно знал. Быстрый ум и острый язык. Приятное тело с округлыми формами. Даже ее лицо, изуродованное шведским наемным солдатом, не мешало Фредрику считать Кафу привлекательной. Если бы не было так адски больно, он бы симулировал новый приступ кашля. Только чтобы еще раз ощутить ее руку на своей спине.

Он не был влюблен. Это слово слишком мелкое. Теперь, когда он спас ее жизнь, а она спасла его, между ними появилась неразрывная связь.

Его взгляд остановился на букете роз, украшающем подоконник.

— «Люблю тебя. Позвони, когда проснешься. Твоя Беттина (и Крёсус)» было написано на открытке, которую он опустил обратно в конверт. В каком-то смысле он был рад, что Кафа работает в СБП и вернется туда, когда все закончится. Ему нужно время. Пространство.

— Разве ты не должна быть на работе, искать Мунсена и Дранге?

Кафа оторвалась от телефона.

— Только что на склоне холма у шоссе Моссевейен обнаружили труп пожилого мужчины. Похоже, без одежды.

## Глава 100


Когда она ушла, Фредрик испытал одновременно облегчение и тоску. Он закрыл глаза, хотел сном изгнать из тела боль и усталость, но на ночном столике завибрировал телефон. В мире был всего один номер, на который он готов был сейчас ответить. Именно он и высветился на дисплее.

— Привет, папа, — прозвучал заплаканный голос на другом конце. — Мама не разрешала нам позвонить раньше. Она сказала, что ты должен отдыхать. Мы так рады, что ты жив!

Услышав голоса ребят, Софии и Якоба, Фредрик почувствовал одновременно тепло и прилив сил. Они слушали его, как взрослые взрослого, когда потребовали от него подробного разъяснения случившегося во время схватки с «сумасшедшим убийцей». И как дети они не успокаивались, пока он несколько раз убедительно не повторил, что убийца больше никогда никому не причинит вреда. Наконец трубку выхватила Элис.

— Боже, Фредрик. Какое счастье, что ты жив. Господи!

Он еще раз рассказал о кровавых минутах в квартире Кольбейна Мунсена. Между различными проявлениями шока и ужаса бывшей жены он проглотил последнюю болеутоляющую таблетку, уже давно дожидавшуюся своего часа. Когда он закончил свой рассказ, Элис глубоко вздохнула.

— Слушай, Фредрик. Я должна тебе кое-что сказать. Я уже давно об этом знала, но из-за того что… Раз тебе пришлось работать летом и ты не смог провести отпуск с детьми, как ты понимаешь, это создало некоторое… Это было немного непредвиденно для Эрика и для меня, и для детей. Конечно, поэтому я не нашла тогда возможности…

Фредрик благоразумно промолчал. Дело было в том, что Эрик, новый муж Элис, получил работу в Осло. Должность какого-то директора в Министерстве образования. Честно говоря, Фредрику было абсолютно наплевать, где работает Эрик. Но последствия этого означали кое-что и для него. Потому что они решили переехать в свой дом. В Осло.

— Вот, теперь ты знаешь.

Фредрик не смог уснуть. Кафа, Беттина и Элис. Дети. Боже мой. Какое потрясающее сочетание.

Ему нужно подумать о чем-то другом. Он сел в кровати. Комната поплыла у него перед глазами, но вскоре замерцавшие перед ним звездочки рассеялись, и он опустился на холодный пол. Фредрик прошаркал к окну и раздвинул темно-синие шторы. Он думал, что уже наступил вечер, но, посмотрев на больничные корпуса, понял, что сейчас еще день. Он надел халат и положил телефон в карман.

В коридоре было тихо. Фредрик сдержанно улыбнулся медсестре за стеклом. Он боялся, что эта властная женщина уложит его обратно в постель, но она только улыбнулась в ответ. Выйдя из лифта, он увидел широкие лестницы, ведущие на верхний этаж, и двойные двери в коридор, ведущие в то отделение, куда он шел. Сестринский пост № 2. У дверей два человека в костюмах разговаривали с врачом. В черных куртках, черных брюках, кожаных ботинках, белых рубашках и темных галстуках. Охранники из СБП. Пройдя мимо, Фредрик поздоровался, но они его не заметили. Видимо, приняли его за обычного пациента.

Зайдя внутрь, Фредрик поковылял по бело-желтому коридору. Он различил несколько одетых в белое фигур в кабинете и медсестру, исчезнувшую в одной из палат с судном и полотенцами в руках. Мимо Фредрика провезли на коляске не подающего признаков жизни человека. Завернув за угол в конце коридора, Фредрик прибыл на место. Двое полицейских в форме сидели на венских стульях и смотрели на дверь.

— Добрый день, — прошептал Фредрик.

Они не ответили.

— Я полицейский. Фредрик Бейер. Ранен при задержании человека, которого вы охраняете.

Они встали и поздоровались.

— Я должен посмотреть на него, — прохрипел он. Полицейские неуверенно переглянулись. Но прежде чем они успели ответить, за спиной Фредрика в коридоре прозвучал знакомый баритон.

— Фредрик. Рад тебя видеть.

Себастиан Косс.

— Заходил к тебе в палату, чтобы поздороваться. Не нашел тебя там и догадался, что ты тут.

Фредрик утвердительно покашлял, прикрыв ладонью рот. Косс открыл перед ним дверь, ведущую в узкий короткий коридор. Доступ к пациенту преграждала дверь с окном. Через стекло Фредрик увидел постель, на которой лежал Хейхе. Рядом стояла медсестра и делала заметки в блокноте, изучая показания окружавших пациента аппаратов.

— Его всю ночь оперировали. С трудом удалось сохранить ему жизнь. Мы решили освободить все отделение. Вечером всех пациентов переведут отсюда.

— Хорошо, — пробормотал Фредрик. Он понимал ход мыслей Косса и комиссара Неме. Стаффан Хейхе представлял значительную опасность для своих заказчиков. Не исключено, что кто-нибудь мог попытаться убрать его с дороги. Только полиции было выгодно сохранять жизнь этому мерзавцу.

— Мы хорошо продвинулись за последние дни, — сказал Косс. — Я ценю ваш вклад. Твой и Кафы. Мы наконец нашли общину. И теперь у нас есть преступник.

«Мы»? Фредрик не ответил. Он рассматривал человека на кровати. Видно было только лицо в профиль, тело было аккуратно накрыто одеялом. Над головой висел прозрачный мешок, из которого пациенту поступала жидкость. Даже через дверь было слышно его тяжелое дыхание. Фредрик вздрогнул, взял себя в руки и остановил взгляд на изуродованном лице.

— Кто прислал тебя, наемный убийца? — прошептал он, упершись головой в стекло.

Он не обратил внимания на взгляд Косса. Вместо этого продолжал стоять, наклонившись вперед, положив на стекло обе ладони. Кто нанял убийцу? Фредрик медленно повернул голову, не отрывая от двери лба, и посмотрел прямо на Косса.

— Нам надо подумать, как заставить этого дьявола без языка заговорить, — тихо сказал он, как будто обращаясь к самому себе. — Кто захотел принести в жертву столько жизней, чтобы никто не узнал о страшных планах секты?

На мгновение Фредрику показалось, что у Косса забегали глаза.

— Да, — сказал Косс. — Кстати, у нас появилась информация от шведов. У них не так много есть на этого Хейхе. В девяностые годы он служил в шведских Вооруженных силах. Его лицо пострадало во время операции ООН в Югославии. Какой-то несчастный случай. После этого, похоже, он действовал самостоятельно. Некоторое время жил в Стокгольме. Потом просто пропал. Последние десять — пятнадцать лет нет никаких его следов.

— Вот как, — сказал Фредрик. — Уверен, что они ничего не скрывают?

— Да… — В голосе слышалось и раздражение, и вопрос. — Зачем им это надо?

— Да, — устало ответил Фредрик. — Зачем им это надо?

Двое полицейских, один в халате и тапочках, второй — в одном из множества своих сшитых на заказ костюмов, поймали свой взгляд в отражении в стекле. Молчание прервал Косс.

— Сюнне Йоргенсен возвращается, — произнес Косс нейтральным тоном. — Обвинение снято. Специальный отдел закрыл расследование. Какое-то время у нее будет меньшая занятость. Пока она заканчивает учебу и получает диплом юриста.

— Хорошо, — отсутствующе отозвался Фредрик. Мысли его были в другом месте. Ему нужно было кое-что обсудить с помощником комиссара.

— Я подозреваю, что твоего деда, Кольбейна Име Мунсена, похитил Бёрре Дранге. Думаю, Кольбейн был чем-то накачан, когда я там был.

Косс простонал, явно недовольный выбором темы для разговора.

— Кафа мне рассказала об этом.

— У него был сейф, — продолжил Фредрик. — Потайной сейф. Похититель нашел его. Ты не знаешь, что в нем могло быть?

Себастиан Косс повернулся к Фредрику.

— Нет, — ответил он. — Выздоравливай.

Косс повернулся на каблуках и вышел.


Фредрик долго рассматривал находившегося без сознания человека. Одеяло поднималось и опускалось, было слышно монотонное хрипящее дыхание и писк сердечного монитора. Фредрик перевел взгляд на лоб Хейхе. Питающие его организм пластиковые трубки были воткнуты прямо в черную дыру посреди лица. Неожиданно завибрировал мобильный. Кари Лисе Ветре.

Хотя Стаффан Хейхе и находился под воздействием сильных препаратов, Фредрик на всякий случай ответил приглушенным голосом.

— Да?

— Фредрик? Фредрик Бейер? Мне сообщили о случившемся. Рада, что вы живы, — сказала Ветре.

Фредрик пробормотал «спасибо».

— Я должна поговорить с вами об одном деле.

На секунду она замолчала.

— Аннетте была беременна. Аннетте была беременна, когда ее убили.

## Глава 101


Листа. Ноябрь 1943 г.

Один немецкий солдат распахнул дверь, а второй ударил его прикладом винтовки. Кольбейн упал на спину в прихожей. В носу пульсировало. Казалось, что череп сжимает мозг. Рот наполнился кровью, а для сбитых с толку органов чувств запах бензина казался чересчур навязчивым.

— Ах ты чертов идиот, — зашипел знакомый голос, и Кольбейн получил тяжелый удар по руке.

Это Элиас ударил его тростью Хьелля Клепсланна и наступил на Кольбейна.

— Внесите его, — закричал он по-немецки, — Внесите предателей!

Двое солдат, пятясь задом, втащили его в лабораторию. Только ударившись о стену, ему удалось удержать равновесие. Один немец держал его, пока второй, тот, что ударил его прикладом, упирал ствол ему в живот. Клепсланна ввели с руками за головой. Третий солдат с силой давил пистолетом ему в шею.

— Черт! Черт! Черт!

Увидев свою лабораторию, Элиас пришел в ярость. От скользивших по стенам теней, игравшего в разлитом бензине света и разбросанных на полу мокрых документов ощущение хаоса только усиливалось.

— Чертовы идиоты! — закричал он снова и посмотрел сначала на Клепсланна, потом на Кольбейна. Затем он с чудовищной силой ударил тростью о стол. Трость затрещала, и Элиас отбросил ее в сторону. Он схватил карандаш и направил его в грудь Клепсланну.

— Это Ницке посоветовал мне приглядеть за тобой, Клепсланн. Из-за твоего нерасположения… неприятия… наших с Карен планов.

С лицом бордового цвета и стиснутыми зубами Хьелль Клепсланн сжал кулаки так сильно, что костяшки, казалось, распухли.

— Карен — еще ребенок! — прорычал он. — Ты загнал ее в угол. Когда она была беззащитна. Одна с матерью, пока я боролся за родину на восточном фронте.

Солдат за спиной Клепсланна поднял пистолет, готовясь ударить того рукояткой по голове. Но Элиас поднял карандаш.

— Подожди.

Он перегнулся через стол. Голос был тихий. Глумливый, как крик чайки.

— Ты знаешь, что я трахаю ее, Хьелль? — Он облизал верхнюю губу. — Ты знаешь, что я трахаю ее? Я трахаю ее снова и снова, пока она не начнет стонать… Умоляя меня остановиться… — Он подался вперед. Глаза его были выпучены. — Знаешь, что я делаю тогда, Хьелль? Я обещаю ей, клянусь честью, что, если она не даст мне трахнуть ее еще раз, обо всем узнает Хьелль. Тогда Хьелль узнает, что его дочь — блудница, — он замычал как теленок и обслюнявленным пальцем пригладил челку набок.

— И мы трахаемся еще раз.

Рукоятка пистолета немца угодила Клепсланну прямо по правому уху. Удар был таким сильным, что верхняя часть ушной раковины отвалилась от головы и повисла, как ухо лабрадора. Кровь залила лицо и поверхность стола. Но удар не остановил Клепсланна. Он бросился через стол и схватил Элиаса за горло. Поднял его на полметра от пола и бросил на рабочий стол, чтобы прикончить.

Стороживший Кольбейна солдат уперся прикладом винтовки в свое плечо. Пуля попала нацисту в левый локоть, пройдя всего в нескольких сантиметрах от лица Элиаса. Разорвав руку надвое, она вошла дальше в предплечье, раздробила кость и превратила обе конечности Клепсланна в пару болтающихся щупалец. Но его напряженные, как скрипичные струны, пальцы продолжали при этом сжимать горло ученого. Под фырканье полузадушенного Элиаса один из немцев с трудом оттащил Клепсланна от профессора. Клепсланн был почти без сознания от боли.

Только когда Хьелль Клепсланн уже лежал, крепко привязанный к столу, Кольбейн увидел, что карандаш Элиаса был воткнут тому в грудь, и никто не собирался его вынимать. Клепсланн моргал и всхрюкивал. Дышал быстро и сбивчиво. Элиас наклонился над ним.

— Теперь мы квиты, Клепсланн? — проклокотал он. — Ты останешься в живых ради Карен. Это подарок от меня. Тестю. — Элиас отвернулся и тяжело откашлялся, прежде чем повернуться обратно. — Несмотря ни на что мы поженимся. И заведем детей.

Раненый никак не отреагировал на эти слова. Вместо этого он только харкнул и еле слышно зашептал. Элиас склонил ухо к окровавленной голове, и голос Клепсланна вдруг зазвучал отчетливее.

— Карен в безопасности. Она никогда не станет твоей.

Элиас на мгновение замер. Затем выпрямился. Сделал шаг назад и сказал равнодушно:

— Смотри сюда.

Профессор сел на корточки и открыл шкаф под столешницей. Когда он поднялся, в руке у него была серебряная колба размером с указательный палец. Он протянул ее стоявшему рядом с ним солдату. Затем Бринк открыл ящик и достал стеклянную пипетку. Жидкость была похожа на воду. Элиас наклонился к голове Клепсланна. Большим пальцем он оттянул нижнее веко правого глаза и опустошил пипетку.

Поначалу было трудно заметить какой-нибудь эффект. Было видно лишь блестящую влажную струйку, бегущую к отсеченному уху. Обычная слеза. Но потом Хьелль Клепсланн заморгал. Быстро и бесконтрольно. Дыхание стало учащенным и прерывистым. Мышцы разбухли, а связывавшие тело веревки натянулись, пока не затрещали. Напрягшись что было сил, Клепсланн попытался подняться, толкаясь плечами и пятками. Он выгнулся дугой, а затем его тело снова ослабло, и он выгнулся снова. Связанный свернулся клубком. Его дыхание перешло в фырканье. Живот вздулся, в кишках взревело, и комната наполнилась зловонием вырвавшейся наружу поносной жижи. Длинное тело снова согнулось, искромсанные руки сильно, ритмично стали биться о стальной стол, а из гортани вырвались писклявые, отчаянные звуки. Тело ослабло. В горле глухо заклокотало. Голова съехала набок, и густая темная кровь потоком потекла изо рта.

Все заняло не больше двух минут. Глаза мертвеца уставились на Кольбейна и стороживших его солдат. Правое ухо было коричнево-красным из-за лопнувших сосудов. Левое раздулось и походило на камбалу.

Предсмертная агония закончилась. Даже Элиаса это зрелище поразило, и он наморщил лоб.

Солдат, державший Кольбейна, ослабил хватку. Человек с винтовкой не отрывал взгляда от мертвого тела, а немец с серебряной колбой в руке застыл, прикрыв рукой рот. Его светлое юное лицо приобрело пепельно-серый оттенок.

Следующим на столе должен был оказаться Кольбейн. Он понял это. Его будут пытать как Клепсланна. Пытками из него буду вытягивать, куда он собрался и кто ему помог. Элиас не проявил бы милосердия.

За все эти годы Кольбейн уже почти смирился с потерей дочери. Он редко вспоминал об этой утрате. Она была такой маленькой, когда Эльза отдала ее. Хотя то, что малышка находится в пансионате, и заставляло его страдать всю жизнь, знать о том, что она жива и о ней заботятся, было для него константой, чем-то неизменным. А теперь она умерла. Его маленькая доченька зарыта в темную землю, а на могильном камне даже не нацарапано ее имя. Все в нем перевернулось в один момент. Всей тяжестью на него навалилась тоска. Можно было просто умереть. Но не от его руки. Он забрал у него все. Неужели Элиас Бринк напоследок заберет у него и жизнь? Нет. Этого он не сделает.

Он бросился вперед, собираясь проползти между ног остолбеневшего немца с колбой в руках.

— Остановите его, — взревел Элиас по-немецки, пока Кольбейн полз вперед. Солдат, оказавшийся между ним и немцем с винтовкой, попытался пнуть Кольбейна по лодыжкам, но поскользнулся на разлитом бензине и бумаге и со всей силы грохнулся на пол. Вон там, прямо около сейфа, лежали гранаты. Кольбейн схватил одну из них, вытянул чеку и бросил назад. Вторую гранату он взял в руку, на четвереньках пополз по направлению к Элиасу под стол, чтобы укрыться за сейфом.

— Граната! — закричал один из немцев. — Scheiße333, — завопил другой. Солдаты кинулись по скользкому полу к двери. Кольбейн вытащил чеку второй гранаты и бросил ее к выходу. Лежавший на полу немец взревел. Граната приземлилась где-то между его ног. — Nein, nein, nein!334

Взрыв. Длинный стальной стол сорвало с винтов. Кольбейн услышал тяжелый шлепок, когда тело Хьелля Клепсланна рухнуло на пол. Стекла задребезжали. Бумаги, инструменты, книги и мебель разбросало по сторонам. Кольбейн съежился под смертельным дождем. Но стальной сейф принял удар на себя, и попадавшие в Кольбейна предметы уже рикошетили от потолка, утратив разрушительную силу. Немец на полу перестал кричать. Снова громыхнуло. На этот раз шум и сила взрыва показались еще больше, и единственное, что различил Кольбейн, — высокий поющий звук. И кипящая волна опустилась на него. Он встал на колени. Ад. Стена с входной дверью обрушилась, и куски крыши заблокировали выход. От взрыва загорелся бензин. Вся стена пылала. Пол лизали языки пламени. Дерево потрескивало, и валил густой темный дым. Людей не было видно. Нужно было найти другой выход. Прямо перед ним лежало мертвое тело Клепсланна. Веревки, которыми он был привязан к столу, лопнули от взрыва. Труп упал на живот. Словно голые ветки, осколки вонзились в изувеченное тело. В самоотверженной попытке не повредить тело еще больше, Кольбейн осторожно перелез через него. Вонь поноса была такой сильной, что из глаз хлынули слезы. Кольбейн прочистил рот и горло от скопившейся слизи. На ладонях и коленях дополз до края стола. Отсюда до дальней стены было два метра, а дальше можно было выскочить в окно. Рядом вовсю пылал шкаф Элиаса для хранения архива, источая пары пузырящегося лака. Уже горела стена. Кольбейн поднялся, сделал шаг назад, вытер глаза и припустил. Сейчас или никогда.

— Черта с два! — донесся до него рев, и он тут же ощутил колющую боль в лодыжке.

Вместо намеченного полета через окно головой и ладонями он влетел в нижнюю часть горящей стены. Подползший человек схватил его за ногу одной рукой, а второй потянулся к его паху. Кольбейн в панике стал отбиваться, пытаясь высвободиться. Одновременно он пытался задействовать руки, чтобы оттолкнуться от пылающей стены. Потом каблуком попал во что-то мягкое. Схвативший его за ложыжки человек ослабил хватку. Кольбейн поднялся на ноги.

Перед ним стоял Элиас Бринк. Наклонившись вперед и широко расставив ноги, весь в крови, пыли и копоти, в левой руке он держал скальпель.

— Ты сгоришь здесь, — заорал он.

Кольбейн отпрыгнул назад.

— Помнишь завтраки? Каждый вечер, после того как ты запирал меня в камере, я копировал твои заметки. Каждое утро Хьелль выносил их отсюда, аккуратно сложив на подносе с завтраком. Все узнают, что ты такое, — прокричал Кольбейн.

Элиас съежился. Бросился вперед и прицелился скальпелем в Кольбейна. Тот отпрянул, и лезвие прорезало воздух всего в паре сантиметров от его груди.

— Ты убийца. Детоубийца. Твоя жизнь кончится или здесь, или на эшафоте, все равно. Но ты умрешь, Элиас. И твое имя будет навсегда опозорено.

Вдруг за спиной Элиаса раздался трескучий хлопок — взорвались несколько колб с жидкостью.

Кольбейн инстинктивно пригнулся и посмотрел на пол. Ему требовалось оружие, какой-нибудь предмет, чтобы удержать безумца на расстоянии. Вот оно. Он вдруг увидел то, что нужно. Сломанную трость Хьелля Клепсланна. Видимо, ее отбросило взрывом через всю комнату. В том месте, где она треснула, торчали острые, как шило, щепки. Кольбейн наклонился, схватил ее и почувствовал в руке прохладную рукоятку эбенового дерева.

Элиас выпрямился и совершил еще один выпад вслепую. Кольбейн сделал еще один длинный шаг назад. Трость была тяжелой, шероховатой и твердой. Жар от стены за его спиной был едва выносим. Пламя окутало Кольбейна неожиданно.

Рюкзак! После того как он полежал на спине в луже бензина в прихожей, горела не только стена за спиной. Горел он сам. Он не почувствовал боли. Только сильный жар. Кольбейн наклонил плечо к бедру, снял лямку, ухватил рюкзак снизу и другой рукой перевесил его на живот. Смоченные бензином горящие ошметки ткани колыхнулись вперед, и Элиас завопил от боли. Кольбейн ринулся вперед, прикрываясь рюкзаком, как горящим щитом. Он попал Элиасу по животу. Элиас упал назад, и Кольбейн навалился сверху. Бринк завыл, когда Кольбейн придвинул рюкзак к его лицу и ударил. Осколки трости упали на пол. Элиас схватил рюкзак и отбросил его.

Они лежали лицом к лицу. Вся левая часть лица Элиаса сгорела дочерна. Черная кожа под мочкой уха свернулась, как пергамент, но глаза оставались прежними. Жадными, горящими, полными ненависти. Вопрошающими.

— Эльза, — прошипел Кольбейн. — Мою дочь звали Эльзой. Как и ее мать.

Их взгляды встретились в последний раз.

Кольбейн поднял трость, воткнул и попал. Воткнул и попал. Снова и снова.

Стало темно и тихо. Наступил покой.

## Глава 102


Вид висевшего на горном склоне тела Кольбейна Име Мунсена был ужасен. Расстояние что до вершины горы, что до канавы под ним было примерно одинаковым.

Нельзя сказать, что труп был совсем без одежды. На нем были пижамные штаны. Зацепившись ими за защищавшую от камнепада сетку, дряблое тело болталось вниз головой. Пижамные брюки натянулись на лодыжках, как при прыжке. Руки повисли, половые органы вывалились к пупку. Кафа, хотя и испытывала омерзение, не могла отвести взгляд от тощего пениса с обтянутой сморщенной крайней плотью головкой, похожей на лесной орех.

— Нам поступило сообщение от автомобилиста, — сказала стоявшая рядом с Кафой сотрудница полиции, показывая на машину на обочине. — Он рассказал, что мужчина, шатаясь, вышел из кустов. Потом бросился вниз и… да, повис.

Хотя Кафа никогда не видела старика живым, его тонкая кожа была в волдырях, на голове и груди — шрамы после пожара, изувеченное левое ухо и кривой нос, она узнала его. В сумерках, на обрыве у шоссе Моссевейен, откуда открывался вид на остров Ульвёйа и пляж Нурьстранн, висел тот старый герой войны. Кафа сделала снимок на телефон и отправила его Фредрику.

— Работа тут более-менее окончена. Осталось дождаться эвакуатор, — сказала сотрудница полиции.

— Вышел, шатаясь… — удивленно сказала Кафа. — Один?

Она кивнула.

— Так говорит свидетель. Но… все случилось слишком быстро, конечно. И он был за рулем, поэтому следил только за дорогой.

Отсюда до дома Кольбейна Мунсена в Ламбертсетере было чуть больше километра. Полицейские еще продолжали опрашивать соседей, но пока что никто из них не видел, как Мунсена вывозили из дома. Бёрре Дранге тоже никто не видел.

Кафа еще раз посмотрела на старика на склоне горы. Его глаза были закрыты, из головы текла тонкая струйка крови.

— Хорошо, — кратко сказала Кафа. — Позвоните мне, если найдется свидетель.

Сотрудница полиции остановила ее.

— Вам бы не помешало… взять выходной. Или, может …? — она многозначительно показала на опухшую губу, разбитые щеку и нос.

Кафа попыталась улыбнуться.

— Все не так ужасно, как выглядит, — прошепелявила она и вытерла слюну в уголке рта.


За фруктовым садом дом Кольбейна Име Мунсена у подножья склона в Ламбертсетере был едва различим в темноте. Единственным очевидным доказательством произошедшей здесь схватки, в которой Кафа и Фредрик чуть не лишились жизни, было желтое ленточное ограждение на замке. В прихожей у Кафы появилось такое чувство, будто она находится в доме, который больше ничей. Бездушный. Как и его владелец, висящий над Мусвейен. И где был Кольбейн Име Мунсен в сутки перед исчезновением? Перед тем как приехать сюда, Кафа остановилась на вершине склона. За дорожным ограждением росли редкие деревья и кустарники. Между дорогой и обрывом шли два железнодорожных пути. Как, черт побери, Дранге удалось затащить столетнего старика в эти кущи? Кафа осторожно прошла в маленький домик. Последствия вчерашнего погрома остались нетронуты. На полу в кабинете валялись запачканные кровью книги и журналы. Кровавый след тянулся из кабинета в гостиную. След Фредрика.

Кафа осторожно легла у книжной полки и заглянула в пустой сейф. На пыльном дне остался круглый след — очевидно, от небольшой бутылки или резервуара размером с медицинский флакон. Вдоль правой стены пыли не было. Видимо, здесь что-то лежало. Может быть, книга? Пачка денег или старых писем?

Взявшись за ручку, Кафа аккуратно прикрыла дверцу сейфа. Сейф оказался старого образца, с колесом шифра посередине. Он был вмонтирован прямо в стену, и на нем не осталось никаких следов взлома.

Когда Кафа шла через гостиную, у нее под ногами хрустело стекло. На полу в спальне лежали остатки скотча, который сорвал с нее Фредрик. Она вспомнила звук падения Стаффана Хейхе. Как будто отламываешь бедрышки хорошо прожаренной курицы. Зазвонил телефон. Это был Фредрик.

— Я спал, — просипел он. — Только сейчас увидел фото.

— И что думаешь?

— Это он. Сомнений нет. Это Кольбейн Име Мунсен. Есть телесные повреждения?

— Нет. Заметных нет. Небольшая рана на голове. Но он так высоко висел, что я не смогла проверить как следует.

— Как бы то ни было, это он. Нам следует предупредить Косса.

Фредрик тяжело задышал.

— Я был наверху и видел его. Хейхе, — сказал он сосредоточенно.

Кафа ничего не ответила.

— Ладно, неважно. Ты знаешь, где меня найти.

— Выздоравливай, — сказала Кафа.

— Спасибо. Кстати, видел твоих коллег.

— В смысле?

— Охранников, приставленных к Хейхе.

Кафа замолчала.

— Нет, — медленно проговорила она. — Ты ошибся. В Уллеволе нет никого из СБП. Охрана — это ответственность полиции Осло.

Фредрик Бейер расшторил окно. Стемнело. Наступил вечер. Скоро Стаффан Хейхе останется единственным пациентом во втором отделении.


Ему было наплевать на медсестру. Наплевать на саднившее плечо. На порвавшиеся швы над коленом и теплую липкую кровь на ноге, окрасившую его пижаму в красный. Он не стал дожидаться лифта. На сестринском посту № 2 не было ни души. Фредрик распахнул двери в коридор. Пробежал мимо палат и душевой. Завернул за угол. В самом конце коридора он увидел несколько человек в белых халатах. Дверь в палату Хейхе была открыта. Охрана ушла. Фредрик закричал, зовя охранников. Неужели они не слышат его?

Вспышка. Мощный слепящий поток бледно-желтого света. И грохот.

## Глава 103


Изогнутые металлические ручки на продольной стороне гроба напоминали застывшую улыбку. На крышке лежал скромный венок, а из него торчала белая орхидея. Цветов было немного.

Священник — сухощавый мужчина с опущенными уголками рта. В трескучих колонках раздавался его тонкий голосок. Закрыв глаза, сложив руки и изо всех сил напрягая горло, он пытался заглушить орган. Когда трубы затихли, священник, как подобает пастырю, раскинул руки и оглядел всех тридцать приглашенных.

— Я уволилась.

Кафа Икбаль перегнулась через церковную лавку. От нее исходил сильный аромат, насыщенный феромонами. Кафа положила свою руку рядом с рукой Фредрика. Его коляска стояла в среднем проходе, потому что он не хотел привлекать внимание. Они сидели на самом заднем ряду. Андреас сидел перед ними.

— Сюнне попросила меня пойти работать к вам. — Кафа не убирала руку. Фредрик положил свою руку поверх ее.

— Кольбейн Име Мунсен. Бог дал ему долгую жизнь. Две мировые войны. Последняя покрыла его, как и многих, шрамами. Шрамами, которые навсегда оставили отпечаток в душе Кольбейна и его близких.

Он говорил с характерным для духовного сословия заднеязычным «р». Священник сделал паузу, посмотрев на Герхарда Мунсена, сидевшего впереди вместе с сыном, Себастианом Коссом, и дочерьми-близнецами.

— Мы должны чествовать своих героев. Тех, кто пожертвовал, кто сделал верный выбор, непростой выбор, когда тьма опустилась на страну. — Священник остановил взгляд на органных трубах под потолком.

— Лицом к лицу со злом, Кольбейн избрал правильный путь, не сомневаясь и не колеблясь. Он боролся за свое отечество и за своего Бога.

Священник богобоязненно посмотрел на потолок. Его зрачки были едва различимы. Фредрик закрыл глаза. Треск из колонок опять напомнил о произошедшем взрыве.

Газовый баллон очень медленно наполнял палату Стаффана Хейхе кислородом. Вероятно, утечка произошла несколько часов назад. Может быть, дней. Но в какой-то момент огнеопасного газа в воздухе стало так много, что достаточно было искры.

Из-за чего именно произошел взрыв, неясно. Может быть, из-за ошибки в заземлении. Искра в одном из аппаратов жизнеобеспечения? Комната была так разрушена, так выгорела, что эксперты не смогли ответить на этот вопрос. Единственное, что они установили точно, это что взрыв произошел за секунды до того, как туда должен был войти Фредрик. Осколки стекла, металла и обломки дерева разорвали бы его на куски.

Полицейские, охранявшие палату, тоже могли благодарить бога. К счастью, они находились в другом конце коридора. Медсестре потребовалась их помощь, чтобы что-то поднять. А медсестра, присматривающая за Хейхе? Она вышла в туалет. Какое благоприятное стечение обстоятельств. Фредрик предположил, что человек у алтаря назвал бы это чудом.

И Фредрик тоже избежал взрыва. Теперь он со звоном в ушах сидел здесь в коляске. Все тело болело. Черт побери, как же все болело. Грудь. Сердце. Живот и голова. И по наставлению врачей, Фредрик должен был соблюдать полный покой. Поэтому он, сидя на койке, смотрел телевизор. Он никогда не забудет ту пресс-конференцию в здании полиции.

Черт, как же больно.

## Глава 104


Себастиан Косс вел пресс-конференцию. Слева от него возвышался комиссар полиции Тронд Антон Неме. Рядом с ним сидел Самир Бикфая, а справа от Косса — Сюнне Йоргенсен. Косс начал с того, что дело против Сюнне закрыто. Тщательно проведенное расследование специального отдела пришло к выводу, совпадавшему с давно сложившимся мнением руководства полиции: Сюнне нельзя было обвинить в ошибках, допущенных на начальных этапах следствия. Реакция Косса на утечку информации по делу в прессу была жесткой:

— Отсутствие слаженности в работе, — прошипел он.

Сюнне и Косс переглянулись. Они оглядели друг друга как девочки-подростки, которые наблюдают за бело-серой липкой жидкостью, сочащейся из презерватива после плохого секса. Затем Косс повернул голову к Неме.

— Мы с удовлетворением заявляем о прекращении расследования. Но перед закрытием этого непростого дела мы хотим рассмотреть и прояснить некоторые детали. Это дело об убийстве было одним из самых масштабных и жестоких из тех, с которыми сталкивалась полиция Осло. Расстановка приоритетов комиссаром полиции повлияла на конечный результат, — произнес Косс, оглядев собравшихся.

По словам Косса, в ходе полицейского расследования выяснилось, что Сёрен Плантенстедт, пастор общины «Свет Господень», похитил, подверг пыткам и убил любовную пару — Пио Отаменди и Карла Юсефсена. Также Плантенстедт установил бомбу, в результате взрыва которой погиб полицейский Ронни Бергер, когда полиция прорвалась в укрытие в бомбоубежище в Порсгрунне.

Мотивом преступления послужила ненависть. В течение многих лет Сёрен Плантенстедт испытывал глубокую неприязнь к гомосексуалистам. Этим убеждением он поделился с другими членами общины. Но следствие установило, что он действовал в одиночку, и больше подозреваемых в этом деле нет.

Косс выпрямился, повысил голос и уставился в камеры и на стоявших за полицейскими человек двадцать журналистов.

— В свою очередь, Сёрена Плантенстедта убил Стаффан Хейхе во время допроса в отделении полиции Шиена, — Косс сделал паузу, дав прессе время переварить информацию. — Как уже упоминали многие СМИ, Сёрен Плантенстедт и Стаффан Хейхе — оба граждане Швеции. Мы тесно сотрудничаем со шведской полицией. Она обнаружила, что Плантенстедт и Хейхе отслужили в шведских Вооруженных силах в одно и то же время. Вероятно, там они и познакомились. Но когда Плантенстедт узнал, что Хейхе гомосексуалист, очевидно, он стал травить его, создав тем самым для Хейхе большие проблемы в карьере. Это спровоцировало у Стаффана Хейхе психоз, который с каждым днем прогрессировал.

Вытерев уголок рта, Себастиан Косс продолжал.

— Следствие также установило, что Хейхе год назад выследил и начал планировать убийство Плантенстедта — человека, который, по его мнению, сломал ему жизнь. — Голос Косса сделался мрачным. — Хенрик Грёвн, Нильс Бернт, Вигго Юхан Фарульвен, Брюньяр Лиссемуен и пастор Бьёрн Альфсен-младший были убиты, когда Стаффан Хейхе напал на жилище общины Сульру, в Маридалене, чтобы устранить Сёрена Плантенстедта. Тогда Ивар Тюфте был серьезно ранен.

Косс бросил беглый взгляд на лежавший перед ним листок бумаги и продолжил. Он рассказал, что Сёрену Плантенстедту повезло избежать покушения и скрыться в убежище общины в Порсгрунне вместе со своими приближенными, Аннетте Ветре, ее сыном Уильямом и братьями Хенни. В Порсгрунне Аннетте Ветре случайно стало известно о злодеяниях Плантенстедта в отношении гомосексуальной пары. Она покинула убежище, чтобы связаться с полицией, но была похищена и позже убита после несостоявшейся попытки Стаффана Хейхе надавить на нее и узнать, где скрывается Плантенстедт.

— Аннетте Ветре пожертвовала жизнью ради общины, — сказал Косс, понизив тон. — Ее убили вместе с вашим коллегой — журналистом, глубокоуважаемым профессионалом Йоргеном Мустю. В ходе расследования выяснилось, что Мустю находился в непосредственной связи с Сёреном Плантенстедтом. И когда Мустю отказался сообщить Стаффану Хейхе, где скрывается его источник, тот убил и его. Члены общины Пауль Эспен Хенни и Фритьоф Хенни были убиты во время нападения Стаффана Хейхе на бомбоубежище в Порсгрунне.

Косс расстегнул верхнюю кнопку рубашки и, начав от переносицы стирать блестящую пленку со лба, ладонью пригладил волосы назад.

— Как всем вам известно, на прошлой неделе Хейхе погиб во время взрыва в больнице Уллевол. По этому глубоко… трагическому случаю уголовное дело заведено не будет. После обсуждения с генеральным прокурором полиция решила завершить расследование.

## Глава 105


Церемония прощания у могилы закончилась быстро. Фредрик попросил Кафу с Андреасом подождать у машины. Затем он подкатил свою коляску к «Мерседесу» Себастиана Косса.

Помощник комиссара щеголевато вышагивал под руку с женой по пологому гравиевому склону к парковке. Она, естественно, была высокой блондинкой и писаной красавицей. Он не выглядел особенно огорченным смертью деда. Заметив Фредрика, он остановился. Косс оставил жену в компании своего отца и уверенными шагами направился к коллеге.

— Бейер! Спасибо, что пришел. — Его голос был на полтона выше обычного.

Фредрик перешел сразу к делу.

— Вчерашнее представление, Косс… Я даже не думал, что когда-нибудь увижу нечто подобное. Не здесь. Не в Норвегии. — Он отхаркнул на гравий. — Стаффан Хейхе не проводил никакого акта мести по отношению к Сёрену Плантенстедту. И ты это знаешь. За шесть недель до бойни в Сульру он находился в Кандагаре. В Афганистане! Хейхе никогда не встречался с Плантенстедтом в Вооруженных силах.

Взгляд Косса потемнел. Он застегнул пуговицы на пиджаке.

— А эта история о ненависти к педикам, — вырвалось у Фредрика. — Я, в отличие от всех остальных, работавших с этим делом, встречался и со Стаффаном Хейхе, и с Сёреном Плантенстедтом. Стаффан Хейхе был пантерой. Плантенстедт — крысой. Пастор никогда бы не осмелился угрожать такому человеку, как Хейхе, — Фредрик фыркнул. — Секта производила биологическое оружие. Они собирались устроить Судный день! А вы сфабриковали историю, чтобы скрыть это? Объясни мне, что происходит?

Себастиан Косс остановился в паре шагов от него и нагнулся с ледяным выражением лица.

— Расследование завершено. Оно завершено, потому что расследовать больше нечего, — Он делал ударение на каждом слове. Косс поднял длинный указательный палец и поднес к носу Фредрика. — Одна! — прошептал он. — Одна. Сраная. Белая. Ложь. Мы не стали рассказывать, какой ад террористы «Света Господнего» планировали устроить всем нам. Иногда, Бейер, бывает так, что цель важнее средства. Опасность миновала. Все причастные мертвы. Нет никаких причин сеять панику. От этого никому не будет пользы. Никому.

Фредрик уставился на него, не веря своим ушам.

— А как же Бёрре Дранге? Что, черт подери, насчет Бёрре Дранге? Вы просто взяли и проигнорировали этого парня. Это же… безумие. Он же, черт возьми, убил твоего деда?

Загорелое на солнце лицо приобрело красный оттенок. Глаза Косса сузились еще больше. Еще больше почернели.

— Дело в том, что ты ошибаешься, Бейер. Бёрре Дранге мертв. Бёрре Дранге умер шесть лет назад. В Северном Ледовитом океане. Именно так, как рассказал его отец. Именно так, по документам Управления регистрации населения. Именно потому как в этом деле не обнаружено ничего другого. Правда в том, Бейер, что ты гоняшься за призраком, — Косс наклонился так близко, что Фредрик почувствовал его горячее мятное дыхание. — Ты называешь себя следователем, Бейер. Несмотря на это ты игнорируешь самый основополагающий вопрос из всех. Зачем. Зачем кому-то желать смерти моего деда? Какой мотив у твоего призрака?

Фредрик почувствовал, как земля под ним задрожала.

— Прошлое, — сказал он с отчаянием. — Их связывает прошлое, Косс. Разве ты не видишь сходства? Между той чертовщиной, за которой стояло Венское братство, и той, которую хотела устроить секта Сульру? Но больше мы уже никогда об этом не узнаем. Потому что убийство твоего деда отнесли к несчастному случаю, а следствие закрыли!

Косс покачал головой.

— На пресс-конференции мы привели свои доводы, основанные на поддающихся проверке достоверных уликах. Это называется современным полицейским расследованием, Бейер.

На мгновенье Фредрик застыл с открытым ртом и в недоумении покачал головой.

— Ты что… тупой?

Он же сам видел Бёрре Дранге. Одетого соцработником Кольбейна Име Мунсена. Они нашли его библию в доме Кварвингенов. Его спальный мешок. Покинувшие секту подтвердили, что он существует. Черт возьми, да у них же есть фотографии этого мерзавца с камер видеонаблюдения! Флешка. Что еще им нужно? Стаффан Хейхе охотился за Бёрре Дранге. Бёрре Дранге — связующее звено между сектой и Венским братством. Это Бёрре Дранге обеспечил вирусы и бактерии. Это же, мать его, так очевидно.

— И этого человека ты просто отпустишь?

Носком своего на заказ сшитого ботинка Косс прочертил узкую полоску на гравии. Символ пропасти между ними.

— Он представился — соцработник?

Фредрик простодушно посмотрел на Косса.

— Значит тебе просто кажется, что это Бёрре Дранге. В доме моего деда всегда царил хаос из книг, журналов и прочего чтива. Кольбейн Име Мунсен был старым больным человеком, заблудившимся и упавшим с обрыва.

Выпрямившись, Косс продолжил.

Покинувшие секту подтвердили, что в Сульру жил человек. Человек по имени Пер Ульсен. Пастор Пер Ульсен. В найденной Библии было указано имя «Пер Ульсен», и именно Пер Ульсен подписывал юридические документы общины.

— И причина этого в том, что Пер Ульсен — это его имя.

Фредрик не знал, что и сказать. Он ожидал оправданий. Просьбы держать рот на замке. Даже угроз, что его карьера тихо загнется, если он не подчинится. Но никак не этого.

— Кто вбросил имя Бёрре Дранге? — Себастиан Косс сам же ответил на собственный вопрос. — Стаффан Хейхе, в сообщении для Кари Лисе Ветре. Охотясь на Сёрена Плантенстедта, он дал нам этот след, прекрасно понимая, что все наши ресурсы будут брошены на поиск этого несуществующего человека. Чтобы он сам мог действовать в невидимой зоне и нанести удар с открытого фланга. Ты попался в эту ловушку и выставил Плантенстедта Хейхе. И это стоило пастору жизни. — Косс стряхнул с брюк пыль. — Неужели ты не понимаешь, насколько это очевидно?

Косс напомнил Фредрику, что тот ведь сам сказал, что Плантенстедт показался ему сумасшедшим, фанатиком.

— По образованию Сёрен Плантенстедт был биохимиком. Какова вероятность, что появится еще один биохимик, такой же гениальный, такой же чокнутый и возьмет на себя роль Бога? — Косс фыркнул. — И тогда, ты, Бейер, допускаешь большую промашку, когда ловишь Плантенстедта. Я сам читал отчет. Ты спрашиваешь, где Бёрре Дранге. — Косс сложил вместе ладони. — В тот момент Сёрен Плантенстедт понятия не имел, кто такой Бёрре Дранге. Но он понял, что это его шанс свалить вину на кого-то другого. Указать другого в качестве мозга всех террористических операций. Человека, которого не существует! Он просто тебе подпевал. Заставил тебя поверить в тобой же предложенные объяснения. В то время как на самом деле все это было одной сплошной ложью, приправленной деталями, которые ты же ему и приподнес на блюдечке. Примерно так… работают гадалки.

Фредрик не заметил, как у него из носа потекла кровь.

— Что Стаффан Хейхе делал у моего деда? Не знаю. Но на фото, которое вы нашли в лаборатории, видно, что пастор Плантенстедт глубоко восхищался работой, в которой участвовал мой дед до войны. Вот она, твоя связь.

— А что тогда с Пером Ульсеном? — Фредрик услышал собственный голос, пищащий как автомобильная покрышка в кипящем масле. — Мы просто позволим ему исчезнуть?

— Сказать тебе честно, Бейер? Пер Ульсен меня не интересует. Следствие окончено. Двое подозреваемых, Плантенстедт и Хейхе, мертвы. Их нельзя привлечь к ответственности. Пер Ульсен закона не нарушал.

Эти слова посыпались на Фредрика как мокрый снег. Бесполезно. Что бы он ни говорил, Косс не послушает. Всю вину возложили на двух человек, которые уже не могли себя защитить. Он попытался сделать вдох, но легкие уже были полны воздуха. Только крик мог помочь ему освободиться от всей тяжести.

— А что насчет эмира? Что насчет фермера, которого освежевали на сеновале? На пресс-конференции ты ни словом о них не обмолвился.

Косс покачал головой.

— Хейхе убил их. Эмира он убил, чтобы сбить нас со следа. Оттар Скарен убит, потому что он наткнулся на Хейхе в сарае. Он убил их, чтобы ускользнуть. — Косс тяжело задышал. — Это не только мое мнение. Спроси СБП. Спроси Неме. Спроси Сюнне Йоргенсен. Все они разделяют мою точку зрения.

На этом разговор был окончен. Косс сел в машину и завел двигатель. Фредрик посмотрел на него через открытую дверь пассажирского сиденья. Мотор мощного автомобиля загудел, как осиное гнездо. Косс наклонился к Фредрику.

— В этом нет злонамеренной конспирации. Мы всего лишь стерли то, чего там никогда не должно было быть.

Они услышали шаги по гравию. Косс заговорил тише.

— Я не хотел так… нападать. Никто ни в чем тебя не обвиняет, Фредрик. Ты следовал инстинктам. Ты остановил Стаффана Хейхе. Когда ты выпишешься, тебя ждут новые дела. А под этим подведем черту. Мы учимся, исправляем ошибки и продолжаем. Так ведь?

Фредрик посмотрел на него опустошенно. Он был вымотан. Абсолютно вымотан. У него не было сил, чтобы сформулировать свои мысли, чувства или выразить их словами.

Супруга Косса — женщина с внешностью модели — полным сочувствия взглядом посмотрела на Фредрика в коляске и изящно скользнула в спортивное купе. Тыльной стороной ладони Фредрик вытер под носом кровь.

— Выздоравливайте, — сказала она, улыбнувшись.

Дверь, по форме напоминавшая крыло чайки, закрылась.


— Вы знали?

Кафа не ответила. Она по-прежнему не отрывала взгляда от серо-голубого асфальтового покрытия.

— Вы знали, что будет? На пресс-конференции?

Она взглянула на отражавшегося в зеркале Андреаса, сидевшего на заднем сиденье, и быстро кивнула.

— Да. Более или менее. Нас проинформировали на утреннем собрании.

— И что… Что вы думаете?

Тень от солнцезащитного козырька упала на ее лицо. Андреас нагнулся вперед между сидений и, по-прежнему молча, показал на кожаную сумку в ногах у Фредрика.

— Взгляни туда. Это отчет о вскрытии Стаффана Хейхе. Труп сгорел дотла. Абсолютно неопознаваемый. Невозможно было сделать ни одного анализа. Ни ДНК, ни крови, ничего. Труп расслоился, как уголь.

Седеющий Андреас положил руку на плечо Фредрику.

— Стаффан Хейхе потратил жизнь, чтобы довести до совершенства способность быть невидимым. И даже умерев, он не оставил после себя ни единого следа, который можно обнаружить. Все его тайны улетучились вместе с дымом. Вся наша надежда выяснить, кто его нанял, превратилась в дым, — Фыркнув, Андреас продолжил. — Как вспыхнувший на газу хрустящий хлебец. Это очень необычно.

Фредрик потер глаза под очками.

Кафа тихо покашляла.

— Ты знаешь, какая температура нужна, чтобы довести человеческий труп до такого состояния?

Он откинулся на подголовник и посмотрел на тянувшиеся вдоль дороги к центру печальные офисные здания.

— Что и говорить, ничего я не знаю, Кафа. — Фредрик слабо улыбнулся. — Но, полагаю, ты знаешь?

## Глава 106


Осень

Ветер с Осло-фьорда усилился, запел в кронах лип, и над головой зашелестела желто-коричневая листва. С каждым его дуновением с деревьев облетали все новые и новые листья и порывисто опускались на мягкую лесную почву.

После дежурного рукопожатия они брели молча. И только когда между деревьями стало видно озеро, она нарушила молчание.

— Все было так, как я и думала, — медленно проговорила она.

В ее голосе не было грусти. Она просто констатировала. Они остановились у низкого строения на самом краю мыса Хюкодден, откуда открывался вид на фьорд — на Форнебю на западе, мыс Несоддтанген на юге — купальни Видкуна Квислинга.

— Сожалею, — сказал он.

— Тут не о чем сожалеть, — ответила она. — Это просто факт.

Кари Лисе Ветре отошла от него на пару шагов. Одетая в толстое шерстяное пальто, она стояла спиной к лесу и смотрела на неспокойное море, правой рукой заслонив глаза от солнца. Ветер играл в ее темных волосах.

— Плоду было шесть недель. Видимо, это случилось… прямо перед нападением на Сульру. Примерно тогда, когда мы с вами встретились первый раз.

Она повернулась и посмотрела прямо на него. Фредрик расстегнул молнию на воротнике и вдохнул холодный соленый морской воздух. Пахло птичьим пометом и высохшими водорослями. Фредрик выбросил белый блестящий кварцевый камешек, который катал в руке.

— Шесть недель, — повторил он. — Может быть, Аннетте и сама не знала?

Ветре пожала плечами.

— Может быть, — в уголках ее красивых глаз проступили морщинки, как при улыбке. — Знаете, что самое забавное?

Он покачал головой.

— Я сказала вам, что моя дочь — не из тех девушек. Что ей бы в голову никогда не пришло заниматься чем-то таким. Мне…

Она сделала шаг вперед, и они оказались на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

— Мне и грустно, и радостно думать об этом… Мы думаем, что знаем своих детей, — сказала она.

Ветре протянула Фредрику папку с документами. Они медленно зашагали обратно той же дорогой, которой пришли.

— Вам идет, — сказала она, дотронувшись до его руки. В руке Фредрик держал трость эбенового дерева с шишковатым, похожим на шар набалдашником и стальным наконечником. Он уже привык ею пользоваться.

Вернувшись на парковку, они еще раз пожали друг другу руки. Шофер открыл перед Кари Лисе дверь. Она села в машину и помахала Фредрику. Он наклонился.

— Прощайте! И удачи в работе!

Фредрик Бейер дождался, пока черная машина министра уедет и, наконец, открыл папку. Ее содержимое состояло из трех листков. На одном из них вверху был логотип Института судмедэкспертизы. Информация была изложена кратко.

«Объект 1. Нерожденный ребенок, плод (6 недель). Более 99,997 % вероятности, что человек под персональным номером 251068 28356 — его биологический отец.

Объект 2. Уильям Давид Ветре Андерсен (4 года). Более 99,997 % вероятности, что человек под персональным номером 251068 28356 — его биологический отец».

Второй документ — свидетельство о рождении. Оно принадлежало Бёрре Андреасу Дранге. Персональный номер 251068 28356.

Эпилог

Серифос, Греция. Ноябрь 1943 г.

Предательство.

Солнце скрылось за гребнем холма, и до темноты оставался всего час. Из входа в пещеру он заметил рыбацкую лодку, медленно скользившую по лазурно-голубой глади к группе белых, как мел, домов в глубине бухты. Луна уже светила над Хорой — средневековым городом, прочно обосновавшимся на горном склоне над бухтой Ливадия, чтобы обеспечить себе защиту от пиратов, грабителей и вторжения войск.

Против немецкой военной машины у них не было шансов. Такое расположение города не защищало их и от эпидемий, почти непрерывно опустошавших греческий остров в последние годы.

Кто предал его? Знали ли это вышестоящие?

С горного склона, где он стоял, примерно в полутора километрах от белых, как мел, домиков, не было видно ничего, кроме коричнево-зеленого проблеска между строениями, когда по улицам прошагали солдаты. Злобный лай овчарок, отражаясь от хребта на другой стороне бухты, доносился до него эхом.

Они обо всем заранее договорились… Когда опустилась тьма, вечером после операции, он навестил местного связного в последний раз. Оружие, деньги, провиант и оборудование были переданы. Уже вернувшись в пещеру на рассвете, он понял: что-то пошло не так. На сторожевом посту, расположенном на осыпи на высоте сто метров, никого не было. Немцы все-таки нашли их? Из пещеры забрали американское оборудование. На месте остались только его рюкзак, спальный мешок и пара банок с консервами. Тефтели в соусе. Его любимые. И записка. На рюкзаке прикреплена записка. «Sorry».

Sorry? Черт.

Какое-то движение. Эльза. Она лежала в пещере так, что солдаты видели ее, но тем не менее достаточно далеко, чтобы можно было разглядеть детали. Приблизившись, он услышал ее дыхание. Быстрое и влажное, через нос. Во рту — кляп. Солдаты «коммандос» надели на нее поверх одежды серо-зеленый комбинезон. Просторный, слишком большой, скрывавший изгибы фигуры. Она лежала на боку. Руки были связаны за спиной и веревкой соединены с лодыжками. Выглядело это очень неприятно.

Он встретился с ней взглядом. Она узнала его. Она не казалась ни злой, ни испуганной. Только удивленной. И красивой. Даже сейчас. Узкое светлое лицо, тонкий нос, полные губы и темные волосы. Он сел на колени у ее головы. Провел по ее щеке указательным пальцем. Она дрожала.

Это было последнее мгновение. Они не произнесли ни слова.

Значит, они все-таки возьмут ее с собой.

Не будет никакого военного трибунала в Лондоне. Эльзу Шрадер не привлекут к ответственности. Теперь он понял это. Ей только придется сменить работодателя. Джон Монкленд Эктон поднял рюкзак, свернул спальный мешок и стал дожидаться темноты.