# Дом на Харрен–стрит. В сетях шпионажа

Ладислас Хартман Фараго

Л. Фараго, С. Хартман. Дом на Харрен–стрит. В сетях шпионажа

Ладислас Фараго. Дом на Харрен–стрит

Глава первая. «МЯСНЫЕ КОНСЕРВЫ»

Темной глухой ночью 10 августа 1939 года ничто не нарушало тишины на Вильгельмкайзерштрассе. Только незадолго до полуночи на этой, теперь всемирно известной улице прозвучали мерные тяжелые шаги. Перед часовым у большого серого здания министерства авиации промелькнула тень высокого, худощавого человека. Неизвестный был в форме офицера СС, и потому молодой летчик–часовой торопливо приветствовал его по–ефрейторски и продолжал стоять неподвижно по стойке «смирно», пока эсэсовец не скрылся за углом Принцальбертштрассе, где находился штаб гестапо — тайной полиции Рейнхарда Гейдриха.

Войдя в здание штаба гестапо, незнакомец небрежно отдал честь охране, быстро поднялся по лестнице и устремился прямо к кабинету Гейдриха.

Нарушителем обманчивой тишины на Вильгельмкайзерштрассе был агент гестапо, некто Альфред Науйокс. Являясь слепым орудием в руках маститых хозяев, этот бывший уголовник во многом походил на «лысого мексиканца» из рассказа Сомерсета Моэма. Длиннорукий блондин с грубым и невыразительным лицом был «звездой» в армии убийц, которую содержал Гейдрих. Науйокс принадлежал к той новой категории секретных агентов гестапо, закулисная деятельность которых наложила неизгладимый отпечаток гангстеризма на тайную войну умов, издревле известную в международных отношениях.

Было уже за полночь, когда Науйокс вошел в просторный, скромно обставленный кабинет. Гейдрих усадил Науйокса в кресло против себя и сразу приступил к делу.

— Нет необходимости напоминать, — начал Гейдрих, расхаживая по кабинету, — что речь пойдет о деле, которое является строжайшей государственной тайной и поэтому потребует от вас величайшей осторожности и бдительности.

Науйокс кивнул в знак того, что понимает свою ответственность, и Гейдрих продолжал:

— Фюрер считает необходимым покончить с данцигской проблемой раз и навсегда и разгромить Польшу. День и час начала военных действий уже определены. Все готово, и нет только повода начать войну. То, в чем нуждается фюрер, найдем мы, вы и я, мой дорогой Науйокс. Мы создадим предлог для войны! Мы нападем на Польшу без объявления войны, но представим свои действия как контрмеру, оповестив мир о том, что первыми открыли огонь поляки. Но этого мало. Нужны доказательства, прямые улики, которые Геббельс мог бы показать иностранным журналистам.

После короткой паузы, которая явно была рассчитана на то, чтобы ошеломить слушателя, Гейдрих вдруг сказал:

— Мы инсценируем несколько пограничных инцидентов и представим дело так, чтобы создалось впечатление, что поляки напали на нашу границу.

Гейдрих подошел к карте и показал на ней несколько пунктов в Восточной Германии.

— Пограничные инциденты произойдут вот в этом районе: у Глейвица в Верхней Силезии, у Питшена в районе Крейцтбурга, у Хохлиндена, вблизи Ратибора, и в самом Глейвице. Около двухсот наших людей, переодетых в форму солдат польской армии, в течение нескольких часов «пошумят» и устроят пару–тройку хороших пожаров.

Тонкий указательный палец Гейдриха внезапно остановился в том месте на карте, где была надпись «Глейвиц».

— Здесь, — сказал руководитель гестапо, — находится наша радиостанция. Вам поручается организовать в этом пункте инцидент. Руководит операцией Мюллер.

Он уже получил все необходимые распоряжения. Сейчас Мюллер в Глейвице или в Оппельне. Вы должны немедленно явиться к нему. Желаю удачи.

— Благодарю за доверие, господин обергруппенфюрер. Хайль Гитлер! — произнес до сих пор не проронивший ни единого слова Науйокс. Затем он встал, щелкнул каблуками и, низко кланяясь, вышел из кабинета шефа.

Мюллер, о котором говорил Гейдрих, был одним из руководителей гестапо. С ним Науйокс встретился в Оппельне. Сразу же по прибытии Науйокса Мюллер созвал совещание своих ближайших помощников и каждому из них поставил конкретную задачу. Некто Мельхорн должен был возглавить кровавый маскарад в Питшене. В его группу входило около сотни нацистов, переодетых в форму солдат польской армии. Лангхансу поручалось совершить налет на таможню в Хохлиндене. Науйоксу Мюллер объяснил детали нападения на радиостанцию в Глейвице.

— Выберите надежных людей из отрядов СД (пять–шесть человек) и переоденьте их в форму польских солдат. В назначенный час вы нападете на радиостанцию и захватите ее. Нет необходимости долго задерживаться там. Пяти — десяти минут будет вполне достаточно, чтобы передать в эфир на польском языке призыв к войне против Германии. Здесь, в Оппельне, в тюрьме гестапо, есть несколько заключенных из концентрационного лагеря. Мы используем этих скотов, чтобы как можно нагляднее создать картину нападения поляков на радиостанцию. Перед началом операции они будут переодеты в форму польских солдат и умерщвлены. Их трупы следует оставить на территории радиостанции и создать впечатление, что эти «польские солдаты» были убиты во время нападения. Огнестрельные раны на телах этих людей — наша забота. Они послужат неопровержимыми уликами, и мы покажем их иностранным журналистам, которых Геббельс привезет из Берлина.

Мюллер сказал Науйоксу, что один из таких мертвых «поляков» с огнестрельными ранами будет предоставлен в его распоряжение.

— Между прочим, — продолжал Мюллер, — эти поляки у нас называются «мясными консервами».

25 августа Науйокс устроил генеральную репетицию «нападения», но, конечно, без трупа «поляка». Затем на несколько дней воцарилась тишина. В 11 часов утра 31 августа Науйокса вызвал к телефону Гейдрих.

— Науйокс, — сказал он, — решение принято. Операция начнется завтра в пять часов утра. Нападение на радиостанцию должно состояться в двадцать часов сегодня. Немедленно свяжитесь с Мюллером и попросите его прислать «банку мясных консервов».

В 11 часов 10 минут утра Науйокс позвонил Мюллеру в Оппельн и попросил прислать «поляка». В 7 часов вечера Науйокс отдал своей группе приказ быть готовой действовать, а спустя полчаса прибыла автомашина с «поляком». «Поляку» уже был впрыснут яд. На его теле отчетливо виднелись пулевые раны. Все лицо его было в крови. Но этот человек пока еще был жив. В 7 часов 50 минут вечера по приказу Науйокса «поляка» отнесли ко входу в здание радиостанции. Безжизненное тело положили прямо у двери.

Ровно в 8 часов вечера Науйокс отдал приказ начать операцию. Вскоре шесть нацистов, переодетых в форму польских солдат, захватили радиостанцию, и «польский» оратор подошел к включенному микрофону. Он прокричал в микрофон, что настало время начать войну против Германии, и призвал польских патриотов убивать немцев. Во время этой короткой передачи в эфире можно было услышать беспорядочную стрельбу. Это люди Науйокса имитировали перестрелку выстрелами в воздух и в «мясные консервы».

В 8 часов 7 минут спектакль кончился. Науйокс и его группа дали Гитлеру предлог начать войну. На территории радиостанции остался труп человека. Это была первая жертва второй мировой войны, поистине Неизвестный солдат.

В 5 часов утра 1 сентября 1939 года вермахт вторгся в Польшу на всем протяжении границы. В тот же момент бомбардировщики Люфтваффе появились в небе над Гдыней, Краковом и Катовицами.

В 5 часов 11 минут Гитлер выступил с обращением к вермахту и постарался оправдать начало военных действий. «Серия нарушений границы, допустить которые не может ни одна великая держава, — сказал он, — показывает, что поляки больше не желают уважать границ Германии. Настало время положить конец этому безумию. На силу мы должны ответить силой. Другого выхода нет».

Ровно через 12 часов после инцидента в Глейвице войска вермахта вторглись на территорию Польши. «Поляк» у здания радиостанции уже не был единственной жертвой войны. В 9 часов 10 минут санитарный автомобиль доставил в Глейвиц трех немецких солдат: двое из них были ранены, а третий, по–видимому, умер в пути.

Мир снова охватила война.

Для Польши война длилась только 27 дней. Никогда прежде ни одно государство не терпело поражения так быстро и бесповоротно. Как же могло случиться, задавали себе вопрос военные специалисты, что государство с 32–миллионным населением буквально растаяло под натиском немцев? Разумеется, ни один здравомыслящий человек не мог считать, что Польша сумеет самостоятельно отразить натиск гитлеровцев, но многие полагали, что поляки окажут более длительное сопротивление и немцам придется понести немалые потери.

В течение первых суток после начала блицкрига было уничтожено 75 процентов польской авиации. Нацистам удалось лишить Польшу помощи со стороны Англии и Франции, поскольку были разрушены все аэродромы, способные принять военные самолеты западных союзников. В первые же дни войны немцы сумели нарушить все коммуникации польской армии. Намеченные мобилизационным планом переброски войск и грузов по воздуху были сорваны в результате уничтожения самолетов и баз польской транспортной авиации. Мобилизационные центры и районы сосредоточения войск польской армии, о расположении которых предположительно было известно лишь высшему польскому командованию, были быстро обнаружены немецкой авиацией и подвергнуты уничтожающим налетам с воздуха. Были сожжены буквально все склады боеприпасов и горючего. Ни один сколько–нибудь крупный военный объект не избежал сокрушительного удара.

В числе других загадочных явлений примечательна судьба Ленчицы. Этот небольшой городок в Лодзинском округе с населением около десяти тысяч человек находился в стороне от военных дорог и, казалось, ничем не мог привлечь внимания агрессора. Гарнизон городка насчитывал не более ста пятидесяти солдат, но и они сразу же были отправлены на фронт. И тем не менее эскадрилья за эскадрильей появлялась над городом, пока от него остались одни только руины.

Офицеры штаба польской армии были в недоумении. Зачем нацистам понадобилось сбрасывать десятки тонн бомб на такой ничего не стоящий объект? После шестнадцати налетов загадка так и осталась неразрешенной. И только во время семнадцатого налета все стало наконец ясно. В городе внезапно раздался мощный взрыв, уничтоживший все, что оставалось в нем после предшествующих налетов. Взрывной волной были выбиты стекла во всех зданиях в радиусе около восьмидесяти километров.

Немецкая авиационная бомба вызвала взрыв крупнейшего в Польше секретного склада боеприпасов, о существовании которого было известно лишь немногим из высших польских военных руководителей. Как же узнали об этом немцы?

Косвенный ответ на этот вопрос стал известен через несколько дней после окончания военных действий в Польше. Группе иностранных корреспондентов было 'разрешено побывать в разрушенной бомбардировками Варшаве. Поездкой этой группы руководил представитель отдела печати вермахта полковник фон Ведель. Когда его попросили объяснить, каким образом Германии удалось так быстро одержать победу над Польшей, он ответил: «Мы одержали победу благодаря превосходству нашего оружия и нашей разведки».

Шпионаж всегда играл важную роль в минувших войнах, но никогда раньше военные руководители так открыто не признавали заслуг своих шпионов и их роли в достижении победы.

Трагедия Ленчицы ярко иллюстрировала то, что имел в виду фон Ведель. В течение многих лет до начала войны в Ленчице находился немецкий шпион, которому и удалось узнать тайну этого города. Ленчица стала объектом налетов немецкой авиации в первый же день войны. Склад был тщательно замаскирован. Как ни старался шпион навести немецкую авиацию на район склада, шестнадцать налетов оказались безрезультатными. Но немцы настолько верили информации шпиона, что послали свои самолеты на город в семнадцатый раз.

Подобную картину можно было наблюдать и в других районах Польши. Военные эшелоны, например, не придерживаются обычных расписаний движения поездов на железных дорогах, а пункты их назначения бывают известны лишь немногим. Тем не менее объекты на польских железных дорогах подвергались бомбардировкам с поразительной точностью. Например, 5 сентября военный эшелон вышел с центрального вокзала в Варшаве на фронт. Предусматривалось, что через 15 минут после отправления он должен прибыть на Пражский вокзал Варшавы, находящийся на противоположном берегу Вислы. Однако за несколько минут до прибытия эшелона над этим вокзалом неожиданно появились немецкие бомбардировщики и буквально стерли его с лица земли. Эшелон был задержан, и все движение на этой дороге оказалось парализованным. Один немецкий шпион, работавший в аппарате Варшавского железнодорожного узла, сумел каким–то образом передать своему командованию сведения об отправке эшелона и тем самым задержать прибытие на фронт большого количества польских войск и боевой техники.

В анналах войны открывалась новая страница. В немецкой военной мощи появился какой–то новый, невидимый на первый взгляд фактор. Секретная миссия Науйокса, открывшая путь величайшей в истории войне, стала символом войны нового образца.

Эта новая война таила в себе много загадочного и тайного. В ее недрах скрывалась новая армия, заблаговременно подготовленная к ведению не виданной до сих пор войны.

Это была армия шпионов.

Шпионаж всегда играл важную роль в войне, но такого размаха и значения, как во второй мировой войне, он не имел никогда.

Перед началом второй мировой войны один американский исследователь, изучив масштабы развития шпионажа в мире, пришел к выводу, что на земном шаре практически не осталось места, куда бы не протянула свои щупальца разведка. Профессиональные шпионы, резиденты и агенты разных мастей, осведомители, «возмутители спокойствия» и полицейские агенты наводнили земной шар.

Шпионаж достиг удивительных масштабов, хотя вряд ли его можно считать видом деятельности, которая неизбежно должна развертываться соответственно темпам развития человечества.

Глава вторая. ЛИСА В НОРЕ

31 августа 1939 года в войсках вермахта, готовившихся к вторжению в Польшу, царило необычное оживление, ощущалась предвоенная суета. Но седоволосого низкорослого человека, занимавшего огромный и безвкусно обставленный кабинет в одном из берлинских учреждений, эти волнения, казалось, не трогали. Наоборот, глядя на него, скорее можно было сказать, что он только что получил долгожданную возможность отдохнуть после напряженной работы. И действительно, для Вильгельма Канариса начало войны было своеобразной разрядкой. Он долго и упорно работал, чтобы развязать эту войну. Бои, в которых вермахту еще предстояло добиваться победы, для Канариса были уже пройденным этапом. Он и его подчиненные уже давно вели тайную войну, демонстрируя небывалое упорство и мастерство. Не раз пришлось им испытать горечь поражений, но решающую битву они все же выиграли. Именно поэтому Кана–рис был убежден, что и настоящая война будет выиграна.

Что же за человек был этот выдающийся руководитель и вдохновитель огромной тайной армии? Нет сомнения в том, что Канарис, являясь одним из самых крупных организаторов шпионажа во второй мировой войне, был весьма своеобразной фигурой. Один из видных деятелей немецкой секретной службы писал о Канарисе так: «В истории найдется немного примеров более противоречивой оценки человека, чем оценка Вильгельма Канариса, главы немецкой военной разведки».

Враги считают Канариса инициатором самых подлых преступлений гитлеровского режима, друзья — вдохновителем антифашистского движения в Германии, человеком, погибшим смертью героя и патриота. Находятся и такие люди, которые называют Канариса предателем, обвиняют его в том, что он песет прямую ответственность за поражение Германии в минувшей войне.

О Канарисе написано много разных былей и небылиц. О нем говорили как о самом загадочном и таинственном человеке в Германии в промежутке между двумя мировыми войнами. Говорят, что он был одним из любовников Маты Хари, адмиралом, который никогда не надевал военную форму, хотя почти всю свою сознательную жизнь провел на службе в немецком военно–морском флоте. О Канарисе писали и как о большом гуманисте, и как о коварном интригане.

В действительности же жизненный путь Канариса довольно обычен. Он родился 1 января 1887 года в Эплер–беке у Дортмунда, в центре Рура, в семье преуспевающего горного инженера. Еще ребенком он получил прозвище «соглядатай». Молодой Канарис поступил на службу во флот и во время первой мировой войны находился в разведывательных органах, хотя в ту пору разведка еще не стала его специальностью. Он командовал подводной лодкой, а к концу войны стал командиром линкора «Шлиссен». В начале тридцатых годов Канарис был назначен начальником военно–морской базы в Сви–немюнде. По иронии судьбы в его распоряжении оказалось несколько береговых орудий, для стрельбы из которых не было никаких объектов, кроме чаек.

Затем совершенно неожиданно Канарис сменил капитана 1 ранга Конрада Патцинга на посту руководителя абвера — немецкой военной разведки. Тогда, в январе 1935 года, Канарнсу было только 48 лет, но выглядел он гораздо старше и подчиненные называли его «стариком».

Аморальность служебной деятельности и претензии на моральную чистоту, слепая вера в судьбу и верность долгу, граничащая с фанатизмом, — таков Канарис, оппортунист, сочетавший в себе необычайную решимость и полное безволие. Характер Канариса находил отражение во всем, что он делал, даже в занятии любимым парусным спортом.

Сам Канарис выглядел сугубо гражданским человеком, и, вероятно, по этой «причине он с отвращением относился к тем из окружавших его офицерам–подчиненным, которые любили «щелкнуть каблуками» или хвастались своей выправкой. По этой же причине Канарис предпочитал одеваться в гражданское платье и окружал себя людьми, в которых трудно было узнать военных.

Кабинет Канариса на верхнем этаже здания абвера подчиненные называли «лисьей норой», и это название вполне соответствовало главной черте характера их шефа — скрытности и хитрости.

У Канариса никогда не было ни друзей, ни приближенных, которым он полностью доверял бы. Людей он не любил, зато к собакам страсть его была безгранична. В 1936 году Канарис с подложным паспортом отправился в Испанию, чтобы помочь заговорщикам в подготовке мятежа. Республиканской полиции удалось каким–то образом узнать о приезде Канариса, и все его телефонные разговоры, особенно с Берлином, подслушивались.

На посту подслушивания часто слышали, как Канарис справлялся о больной собачке. Полиция считала, что это умный код, и шифровальщики всеми силами старались разгадать тайну. Однако этого им сделать не удалось по весьма простой причине: Канарис действительно интересовался здоровьем пуделя.

Канарис являлся олицетворением самых мрачных сторон секретной службы. Он был политическим деятелем, и уже по одному этому не мог не нарушать главного правила в работе секретной службы, используя добытую его агентурой информацию в проводимых секретной службой операциях. Канарис пришел в абвер убежденным нацистом, потом разочаровался в Гитлере и закончил свою карьеру как один из активных участников заговора против нацистского фюрера. О Канарисе сейчас часто пишут, что он был одним из руководителей антифашистского движения, но его деятельность вряд ли можно признать активной. Он сквозь пальцы смотрел на то, как нацисты насаждают в абвере своих агентов, но не мешал действовать и антифашистам. Канарис пытался, и не без успеха, использовать в своих целях обе группировки.

Нацисты повесили Канариса на специально сооруженной виселице с петлей из фортепьянной струны. Такая смерть — далеко не самая лучшая судьба, на которую мог бы рассчитывать человек, но Канарис, несомненно, заслуживал такой жестокости.

Но возвратимся к 1939 году. Тогда Канарис находился в зените славы. Абвер был главной надеждой Гитлера, и Канарис служил ему верой и правдой.

В канун войны в подчинении Канариса был постоянный аппарат, насчитывавший около восемнадцати тысяч человек помимо агентуры и негласных осведомителей.

Всей деятельностью абвера руководил сам Канарис. В его ведении находилось пять отделов. Общий отдел, возглавляемый полковником Остером, осуществлял руководство агентурной сетью абвера. Иностранный отдел во главе с капитаном 1 ранга Бюкнером был, по сути дела, органом внешних сношений абвера. 2–й отдел, руководимый полковником фон Лахузеном, ведал организацией подрывной и диверсионной деятельности. 3–й отдел был органом государственной безопасности и вел контрразведывательную работу.

Вся разведывательная работа находилась в ведении 1–го отдела, или, как его называли, секретной информационной службы. В составе этого отдела было несколько подотделов (по одному на каждый вид вооруженных сил — сухопутные войска, военно–морские и военно–воздушные силы) и пять групп. Группа 10 ведала разработкой специальных видов оружия, средств микрофотографирования и тайнописи, изготовлением подложных паспортов и других документов, а также самых различных предметов, без которых невозможна эффективная деятельность разведки. Группа II занималась разработкой агентурных радиостанций и организацией агентурной радиосвязи.

Только небольшая часть личного состава 1–го отдела постоянно находилась в Берлине, размещаясь в пятиэтажном здании у Тирпицуфера. Именно эти люди руководили широко разветвленной сетью тайных агентов. Лишь некоторые из этих агентов работали на периферии постоянно, а большинство их периодически отправлялось из Берлина с заданиями в самые различные районы страны и за границу. Многие из тайных агентов абвера были добровольцами, сотрудничавшими с нацистами главным образом из симпатий к гитлеровскому «новому порядку». Были и наемные агенты, но им платили немного, исходя из той неопровержимой истины, что ценных сведений за деньги приобрести нельзя.

Насколько бы прочны ни были позиции Канариса на высшей ступеньке иерархической лестницы абвера, положение его нельзя было считать безопасным. И Кана–рис знал об этом. Он был бы никуда негодным шпионом, если бы не сознавал той опасности, которая грозила и ему и абверу со стороны Рейнхарда Гейдриха, руководителя гестапо и службы безопасности (СД).

Главной задачей абвера было обеспечение безопасности Германии от внешних врагов путем ведения интенсивной разведки и контрразведки. Служба СД, подчиненная Геидриху, была орудием борьбы с «внутренними врагами». Тем не менее сферы деятельности этих двух организаций часто соприкасались, и за кажущейся на первый взгляд атмосферой сотрудничества и дружбы между их руководителями нетрудно было разглядеть непрерывную борьбу за власть, которую вели Канарис и Гейдрих.

Гейдрих добивался роспуска абвера и хотел по крайней мере ограничить сферу его деятельности сбором военной информации. Эти намерения Гейдриха были продиктованы служебными интересами, но у него были и личные причины для неприязни по отношению к Кана–рису. Гейдрих был моложе Канариса на семнадцать лет и, как и он, начинал карьеру в военно–морском флоте. Но служба во флоте не принесла Геидриху никаких лавров. Канарис стал контр–адмиралом и вышел в отставку с почетом. Гейдрих же, еще будучи младшим лейтенантом, проворовался и был с позором уволен.

Занимая теперь высокий пост, Гейдрих все еще чувствовал себя обиженным и, видя в Канарисе представителя флота, старался стать выше его и подчинить себе руководимую им организацию.

Со своей стороны Канарис, казалось, делал все, чтобы выполнить возложенные на него обязанности и завязать дружбу с Гейдрихом. Он часто приглашал его к себе домой, уговорил поселиться неподалеку от своей виллы в пригороде Берлина. Но в действительности Канарис презирал Гейдриха и, как и подобало руководителю секретной службы, имел козырь для борьбы с ним. В личном сейфе Канариса хранился документ, свидетельствовавший о том, что у Гейдриха, этого ярого антисемита, в жилах текла и еврейская кровь.

Своеобразным противовесом абверу в нацистской партии было так называемое управление имперской безопасности, поистине всесильная организация в гитлеровском рейхе.

Возглавлял это управление Генрих Гиммлер. В его ведении было множество различных служб, выполнявших самые разнообразные задачи, начиная от вербовки и обучения персонала и кончая проведением гнусных медицинских экспериментов и опытов над людьми, главным образом узниками нацистских концлагерей. 4–й и 5–й отделы управления Гиммлера выполняли полицейские функции. 4–й отдел назывался гестапо. Его руководителем был Генрих Мюллер. Задачей гестапо было ведение борьбы с противниками режима, преследование евреев и пограничный контроль. 5–й отдел руководил работой уголовной полиции.

Разведывательной и контрразведывательной деятельностью ведали 3–й и 6–й отделы СД, которыми руководил сам Гейдрих. Шпионажем ведал 6–й отдел, большая роль в работе которого принадлежала ближайшему помощнику Гейдриха — Вальтеру Шелленбергу.

Структура и методы работы 6–го отдела СД непрерывно совершенствовались, пока он не стал, по сути дела, таким же органом секретной службы, как и абвер в вооруженных силах нацистской Германии. Хотя по численности занятых в отделе людей он уступал абверу, 6–й отдел часто полностью дублировал деятельность руководимой Канарисом организации, и нередки были случаи, когда СД бесцеремонно вторгалась в сферу компетенции военной разведки и контрразведки.

Все предпринимаемое Гейдрихом всегда отличалось сложностью и коварством замысла. Вместе с тем деятельность руководимой им службы характеризуется, исключительной жестокостью акций.

Личность самого Гейдриха всегда была окутана тайной. Во время первой мировой войны, еще не достигнув призывного возраста, Гейдрих вступил в террористическую организацию и вскоре приобрел недобрую славу профессионального убийцы. Короткой была служба Гейдриха в военно–морском флоте, где ему удалось стать только лейтенантом.

Вступив в нацистскую партию, Гейдрих работал в ее разведывательном аппарате. Шантаж — любимый прием Гейдриха — вскоре открыл перед ним возможность сделать карьеру в нацистском государстве и занять высокий пост. Гейдрих случайно узнал о том, что высокопоставленный прусский чиновник ведет тайную переписку с главным соперником Гитлера в нацистской партии, недоброй памяти теоретиком Грегором Штрассером. Гейдрих начал усиленно ухаживать за женой Штрассера и добился ее расположения. Проникнув таким образом в дом Штрассера, Гейдрих выкрал интересовавшую его переписку.

Завладев компрометирующими Штрассера документами, Гейдрих быстро выторговал себе место в мюнхенской гвардии СС. С этого момента его карьера была молниеносной. Гейдриху не было еще 27 лет, когда он стал начальником специального разведывательного отдела партии и командиром отборного отряда гитлеровцев.

В современной истории шпионажа Гейдрих занимает особое место. Его жизнь была непрерывной цепью убийств. Гейдрих отправлял на смерть людей, руководствуясь принципом: мертвый враг лучше живого. Он никогда не искал доказательств, которые могли бы спасти жизнь его жертве. Он убивал людей, к которым испытывал хотя бы малейшую неприязнь, своих коллег, которых считал опасными для личной карьеры, нацистов, подозреваемых им в неверности гитлеризму.

Успехи Гейдриха даже в довоенное время были феноменальными. Но и они не идут ни в какое сравнение с тем, чего ему удалось добиться позже. Война, развязывание которой он помог «оправдать», открыла перед Гейдрихом огромные возможности, Он ждал войны, как ждет хищник своей добычи.

Глава третья. КАНАРИС ПРОКЛАДЫВАЕТ ПУТЬ

Ганс Пикенброк выглядел преуспевающим коммерсантом, но в действительности был одним из первоклассных организаторов шпионажа. Именно он, полковник генерального штаба Пикенброк, являлся руководителем 1–го отдела, который в абвере ведал всей военно–разведывательной деятельностью. Подчиненные, среди которых Пикенброк пользовался большим авторитетом, называли его Пики и были готовы выполнить любое его задание.

Поскольку Канарис не хотел, да и не имел времени вникать во все подробности работы 1–го отдела, предпочитая заниматься политической и дипломатической разведкой, Пикенброк мог всегда самостоятельно принимать важные решения и широко пользовался этой возможностью.

В сейфах Пикенброка хранились важные секретные сведения о действительных и потенциальных противниках Германии. Поскольку получить секретную информацию из Советского Союза было трудно, Пикенброк решил пренебречь тем, что делается в этой стране. Ему, правда, удавалось время от времени засылать своих агентов на советскую территорию, но лишь немногие из них возвращались назад. Большая часть информации об СССР собиралось из сообщений советской печати, из допросов людей, побывавших в этой стране, и с помощью других пассивных мероприятий.

Пикенброк испытывал трудности получения информации и в других районах мира. Министерство иностранных дел, стараясь избежать обострения отношений с Англией, Францией и США (это делалось с целью создать атмосферу успокоения в этих странах, удержать их от вступления в войну), всячески подавляло шпионскую деятельность отдела, которым руководил Пикенброк, в этих странах. До 1936 года фактически было запрещено вести военно–разведывательную деятельность в Англии. Только в 1937 году, после личного обращения Канариса к Гитлеру, абвер получил разрешение заниматься шпионажем против Англии без каких–либо ограничений.

Менее чем за два года абвер собрал обширную информацию об Англии, в том числе подробные данные о небольшой английской армии мирного времени, военно–воздушных силах и растущем военно–морском флоте. За несколько довоенных лет специальному отделу Скотланд–Ярда удалось раскрыть несколько немецких агентов, но это были мелкие рыбешки. Крупная рыба избежала сетей. Немецкая агентура в Англии оставалась фактически не тронутой до самого начала второй мировой войны.

Англия не была главным объектом деятельности абвера. Значительно большее внимание уделялось Франции — традиционному противнику Германии, исторически служившему опорной базой немецкого шпионажа.

Тактика, которую абвер применял против Франции, не была нова. В 1869 году руководитель секретной службы Бисмарка Вильгельм Штибер перед началом франко–прусской войны отправил во Францию целую армию шпионов — свыше 30 тысяч агентов. То же самое повторилось перед началом первой мировой войны.

Накануне второй мировой войны тактика немецкой военной разведки ничуть не изменилась. Даже Черчилль оказался буквально в дураках. 15 августа, за девятнадцать дней до начала войны, Черчилль по приглашению генерала Жоржеса, главнокомандующего французской армией, совершил инспекционную поездку на укрепления линии Мажино. По возвращении в Англию Черчилль представил секретный доклад военному министерству. «Во Франции противнику не удастся добиться внезапности, — писал он. — Фронт может быть прорван только ценой огромнейших потерь в живой силе. Для достижения своей цели противнику потребуется так много времени, что нам наверняка удастся своевременно изменить общую обстановку в свою пользу».

Однако линия укреплений, которую Черчилль считал непреодолимой, к этому времени уже была прорвана, и вовсе не немецкими сухопутными армиями, а агентами Пики и Канариса.

В 1–м отделе абвера было создано специальное отделение для сбора секретных сведений о линии Мажино. Один за другим отправлялись немецкие агенты к объекту, интересовавшему нацистскую разведку. Некоторые из них были разоблачены и схвачены. Однако настойчивые усилия абвера наконец увенчались успехом: удалось завербовать двух французских офицеров, занимавших ответственные должности в войсках, оборонявших линию Мажино. От одного из них, капитана Кредля, помощника коменданта укрепленного района Метц, немецкой разведке, а точнее ее агенту альзасцу Паулю Денцу, удалось получить схему укреплений. Более полные сведения дал другой предатель — капитан французской армии Жорж Фрож. Он руководил снабжением войск на линии Мажино и по своему служебному положению мог свободно бывать на всех участках этой укрепленной зоны, имел доступ к документам о расположении войск и их численности.

Фраж с большой симпатией относился к тоталитарному режиму, установившемуся в соседней с Францией Германии. Служебное положение и политические настроения Фрожа послужили поводом для вербовки его канарисовской разведкой.

Когда немцы установили, что Фрож является выгодной добычей, им было уже совсем нетрудно заставить его работать на них. Кстати выяснилось, что Фрож испытывал большие финансовые затруднения и вообще любил деньги.

Достоверность сведений, полученных от Фрожа и Кредля, была подтверждена уже на второй день после вторжения Германии в Чехословакию и захвата немецкими войсками Праги.

Офицеры абвера, прибывшие вместе с войсками в чехословацкую столицу, имели задание захватить документы генерального штаба и, в частности, документы чешской разведки. По прибытии в Прагу немедленно был установлен контакт с одним из агентов немецкой военной разведки в чешском генеральном штабе–полковником Эмануэлем Моравецем. Он–то и привел офицеров абвера к сейфу, где чехи хранили не свою, а французскую величайшую тайну — полную схему укреплений линии Мажино.

Но как попала эта схема в сейф чешского генерального штаба? Когда чехи решили создать свою систему укреплений, аналогичную линии Мажино, чешской технической комиссии было разрешено осмотреть французские укрепления и сделать подробные чертежи. На чертежах чехи сделали свои расчеты, отметили недостатки французских укреплений и даже указали, как можно преодолеть эти укрепления.

Помимо линии Мажино, объектом действий абвера был французский военно–морской флот. От своих агентов в Бельгии отделение военно–морской разведки 1–го отдела абвера получило подробную информацию о корабельном составе и базах французского флота на всем побережье от Ла–Манша до Канн. Эти сведения собирались специальными агентами, в том числе предателями из числа французских морских офицеров. Один из них попался в сети абвера, вступив в преступную связь с некоей Лидией Освальд, специально посланной во Францию для вербовки молодого офицера, имевшего доступ к документам адмирала Дарлана, главнокомандующего французским военно–морским флотом.

Этот источник был очень ценным не только из–за важности информации, которую он мог давать, но и из–за возможности быстрой передачи полученных сведений. Однажды, когда обстановка неожиданно обострилась, Дарлан отдал приказ о мобилизационном развертывании сил флота. Агент абвера завладел этим приказом, и через четыре часа текст документа был уже в Берлине — раньше, чем приказ был получен на кораблях французского флота.

Другой агент абвера, Отто Балтс, в 1939 году доставил в Берлин документ, содержавший перечень всех французских авиационных баз и данные о самолетах, находившихся на каждой из них. Эти сведения Балтс получил от капитана французских военно–воздушных сил, работавшего в секретариате министра авиации Пьера Кота. Как и многие подобные ему, капитан стал предателем из–за своего увлечения женщинами и жажды к обогащению. Он был втянут в ловушку смазливой официанткой одного из парижских кафе, а когда она стала его любовницей, ему потребовалось гораздо больше денег, чем он имел. Вот тогда–то на сцене и появился Балтс, предложивший незадачливому французскому капитану деньги за небольшое одолжение. Так попал в руки абвера документ об авиационных базах.

Эти сведения практически исчерпывали нужды Кана–риса в разведывательной информации о Франции. Ничего другого немецкому верховному командованию не требовалось.

Хотя Франции по традиции уделялось очень много внимания, наибольшей активностью в эти дни отличалась деятельность польского отделения 1–го отдела абвера. Польша была идеальным охотничьим угодьем немецкой военной разведки. В Польше жило много немцев, и Пикенброк умело пользовался этим. Задолго до войны он создал так называемую сеть прикрытия — целую паутину тайной агентуры. Буквально на каждом объекте, представлявшем интерес с военной точки зрения, был немецкий шпион. Агентам было предписано до получения особого приказа не вести какой–либо работы и тщательно законспирироваться. Сеть предназначалась для действий во время войны.

Кроме того, Пикенброк создал в Польше специальную группу агентов для сбора информации о польской армии. Лишь немногие из этих агентов были немцами. В большинстве своем это были поляки, которые по тем или иным мотивам решили предать интересы своей родины.

В течение нескольких довоенных лет вербовщики Пи–кенброка рыскали по стране. Без особого труда им удалось привлечь к шпионской деятельности целую армию предателей. Много офицеров и видных чиновников добровольно поступили на службу в абвер. Однако в борьбе немецкой и польской разведок успехи были далеко не всегда на стороне абвера. Поляки продемонстрировали большую изобретательность в организации шпионажа. Они не раз выходили победителями в борьбе с немецкой разведкой.

Разведывательный отдел польского генерального штаба был весьма внушительной и сильной организацией. Он располагал ничуть не меньшими сведениями о Германии и вермахте, чем абвер о Польше.

Главная резидентура польской разведки против Германии находилась в Бромберге, неподалеку от границы. Она имела одиннадцать отделений, в том числе отделение в Данциге. Полякам удалось даже проникнуть в руководство данцигского отделения абвера. Они добились этого, прибегнув к испытанному историей шпионажа методу. Приманкой на этот раз. послужила секретарша одной из данцигских фирм, которая у немцев была вне подозрений.

Клара Шебинска (так звали эту женщину) была послана в Данциг специально для завязывания знакомств с офицерами абвера. Она прошла хорошую подготовку и имела в своем распоряжении подробные характеристики многих агентов абвера, которые должны были послужить объектом вербовки или получения информации. Главным достоинством Клары была, конечно, ее исключительно привлекательная внешность.

Клара часто посещала рестораны и клубы, где проводили свое свободное время агенты абвера, приобрела много знакомых среди них и скоро стала любовницей руководителя резидентуры абвера в Данциге, Действуя умело и осторожно, она получала от своего любовника обширную информацию о деятельности абвера не только в Данциге, но и в Польше.

В этой данцигской операции и в деятельности всей бромбергской сети примечательна роль одного довольно странного человека. Его звали Цихон, хотя настоящее его имя, может быть, совсем иное. Он был профессиональным военным. В польской армии его хорошо знали и ценили. Даже его враги не могли не признать, что он, несомненно, самый лучший офицер разведки в Польше. И все же он был всего–навсего майором уже в течение долгого времени.

Цихона каждый раз обходили с присвоением очередного звания, и причиной этому являлся его необычный склад характера, полное отрицание авторитетов. Он всегда оказывался личным врагом какого–нибудь влиятельного лица, путал карты других, высмеивал существовавшие в армии порядки.

Его уже давно отстранили бы от всех дел и уволили, если бы он не был так незаменим. В тот самый момент, когда принималось решение уволить его в отставку или предать суду военного трибунала, Цихон обязательно преподносил какой–нибудь сюрприз, и шум затихал.

Цихон был алкоголиком и, вероятно, лунатиком. Он пренебрегал сохранением тайны в самых секретных делах. Прибыв в Данциг, он мог, например, позвонить по телефону резиденту немецкой контрразведки и оповестить его о своем приезде. Иногда его можно было видеть дружески беседующим с этим немцем, а иногда он гневно, самыми последними словами ругал его. В этих случаях немец обычно говорил: «Этот дурак Цихон опять пьян» — и, между прочим, он был недалек от истины.

Время от времени немцы пытались проникнуть в бромбергскую сеть, использовав ту или иную слабость Цихона, и, казалось, они вот–вот добьются успеха. Но всякий раз Цихон разрушал планы немцев.

Шумную сенсацию в абвере вызвал случай, когда в Берлин от польского отделения абвера поступили сведения о том, что Цихон будто бы ищет контакта с немецкой разведкой и предлагает ей свои услуги. Вскоре выяснилось, что контактов ищет не сам Цихон, а его ближайший помощник капитан Казимир Тодолежски.

Тодолежски заявил немцам, что причиной его перехода на службу абверу является ссора с Цихоном. И действительно, отношения Цихона с Тодолежски всегда были крайне напряженными, и капитану не раз приходилось сносить обиду и оскорбления со стороны своего начальника. Вполне возможно, что Тодолежски не желал зла своей родине, но хотел как–то досадить Цихону.

Вступив в контакт с агентом абвера, Тодолежски предложил следующий план действий: он передаст абверу какую–нибудь информацию, разглашение которой поставит Цихона под подозрение. Одновременно Тодолежски рассчитывал послать в Варшаву донос на Цихона, обвинив его в связи с немцами. Навязчивость, с которой предлагал свои услуги Тодолежски, заставила немцев насторожиться. Они заподозрили, что Тодолежски действует по поручению Цихона и что действительной целью поляков является лишь дезинформация абвера.

Немцы уже совсем было собирались отказаться от услуг Тодолежски, как вдруг сами поляки показали им, что абвер ошибается в оценке его поведения. Цихон, оказывается, заметил странное поведение своего помощника и велел установить за ним наблюдение. Вскоре предательские действия Тодолежски были раскрыты, его арестовали и казнили. Поляки совершили большую ошибку, опубликовав сообщение о его казни в печати. Теперь немцам все стало ясно. Документы, полученные от Тодолежски и считавшиеся ранее дезинформирующими, были срочно извлечены из архивов и в свое время сыграли немаловажную роль в быстрой победе Германии над Польшей.

Другим важным источником информации для немцев был офицер польской армии, личность которого до сих пор сохраняется в тайне. Ему удалось избежать судьбы Тодолежски, и немцы в знак благодарности все еще держат его имя в секрете. Этот человек добровольно поступил на службу абверу и предложил завербовать еще нескольких офицеров в ряды агентов немецкой разведки. К нему, как и к Тодолежски, в абвере сначала отнеслись с недоверием и на первое предложение ответили отказом. Однако после случая с Тодолежски немцы поняли свою ошибку и приложили немало усилий, чтобы восстановить контакт с этим человеком, добровольно предложившим свои услуги. Прошло более двух лет, прежде чем абвер сумел наконец сделать это, и как раз вовремя — вторая мировая война вот–вот должна была начаться.

Затем все пошло как по маслу. Агент завербовал для немцев несколько польских офицеров, занимавших важные посты, и от них абвер постепенно получил весь мобилизационный план развертывания польских вооруженных сил.

Так организация Канариса дала Гитлеру все необходимые сведения о Франции и Польше. Восточный фланг Германии был обеспечен советско–германским договором, и единственное, в чем теперь нуждался Гитлер, — это нейтралитет Англии,

Глава четвертая. БЕЗДЕЯТЕЛЬНОСТЬ СОЮЗНИКОВ

Резким контрастом на фоне активности гитлеровских шпионских организаций была полная бездеятельность разведывательных ведомств в странах, на которые Гитлер планировал напасть в первую очередь. Более того, в некоторых странах Европы разведывательных организаций как таковых вообще не существовало.

Английская и французская разведки словно находились в спячке. Самонадеянность их руководства и отсутствие средств для ведения широкой разведывательной деятельности не могли остаться без тяжелых последствий.

Во Франции, давшей миру Жозефа Фуше, одного из самых коварных организаторов шпионажа, разведка всегда была инструментом власти, но к ней никогда не относились как к точной науке. Для французов шпионаж оставался скорее искусством. Неорганизованность государственного управления, бюрократизм чиновничьего аппарата нашли свое отражение и в руководстве разведкой. Отсутствие координации, децентрализация управления и ведомственность — вот что характеризовало французскую разведку в довоенные годы. Каждый правительственный департамент, каждый вид вооруженных сил имел свой разведывательный орган, решавший свои задачи в полной изоляции от других аналогичных учреждений и больше всего опасавшийся потерять свою автономию.

В 1939 году послами Франции в столицах крупнейших стран мира были очень талантливые люди. Такие опытные дипломаты, как Андре Франсуа–Понсе и Роберт Кулондр, являясь полномочными представителями Франции в Берлине в эти тревожные годы, сумели организовать получение нужной им информации и передать ее с соответствующими выводами в Париж. Но они не имели возможности контролировать, как эта информация использовалась.

По существовавшей во Франции традиции, разведка считалась делом вооруженных сил. Соответственно основные разведывательные ведомства страны находились в ведении военного командования.

Накануне второй мировой войны во Франции было четыре разведывательные организации, деятельность которых никак не координировалась. Во французской армии разведкой ведали 2–е и 5–е управления генерального штаба. 2–е управление решало общие задачи и в то же время служило информационным органом; 5–е управление свои усилия направляло на организацию шпионажа и контршпионажа. В военно–морских силах структура разведывательных органов была аналогична структуре армейских. Разведывательная служба министерства авиации была небольшой, но действовала лучше других. Этой сравнительно молодой организации, вероятно, удалось избежать влияния традиционных неурядиц, мешавших работе других французских разведывательных органов.

В силу своего опыта 2–е управление генерального штаба французской армии завладело ключевыми позит циями в лабиринте разведывательных служб страны. Однако эта старейшая профессиональная организация была в своей деятельности слишком далека от требований и задач времени. Поэтому, занимая ведущее место среди разведывательных органов Франции, 2–е управление, или, как чаще его называли, 2–е бюро, не раз оказывалось в трудном положении. Помимо этого, по какой–то непонятной традиции руководителями 2–м бюро всегда были офицеры сравнительно низкого ранга. До 1939 года начальником бюро являлся полковник Гоше, а затем его сменил майор Барил. В общем–то это были неплохие организаторы разведки, но влияние их оказывалось весьма ограниченным.

Очень часто им приходилось испытывать унижения и выслушивать нарекания от своих коллег, офицеров более высокого ранга, занимавших теплые местечки в канцеляриях высшего командования армии и с полным безразличием относившихся к поступавшей от 2–го бюро информации.

Гоше, например, несколько раз пытался добиться приема у генерала Гамелена, главнокомандующего французской армией, чтобы доложить ему о положении в Польше. Гоше рассчитывал, что эта информация убедит наконец Гамелена в необходимости отказаться от явно устаревшей, пассивной стратегии. Однако Гоше удалась добраться только до полковника Прео, друга Гамелена и начальника оперативного отдела штаба главнокомандующего. Прео не согласился с выводами Гоше и отказался передать Гамелену информацию, на которой эти выводы основывались.

Сами высшие руководители армии также были склонны пренебрегать выводами разведки. Например, когда генералу Вейгану представили справку о методах действий механизированных войск, в которой автор (между прочим, составителем этой справки был де Голль) предлагал полностью реорганизовать французскую армию. Вейган на полях документа написал: «Я с интересом прочел справку, но не согласен с идеей». Так этому делу был положен конец.

Выводы 2–го бюро об уроках военных действий о Польше резко отличались от выводов, которые сделало французское высшее военное командование. Но генерал Гамелен был настолько далек от разведки, что не удосужился даже перелистать документы, собранные 2–м бюро.

На службе во 2–м бюро было много офицеров, которые принимались не по деловым признакам, а по протекции генералов, занимавших важные посты во французской армии. Например, именно по такому принципу назначались военные атташе в посольства за рубежом, а ведь от них и следовало ожидать получения наиболее важной информации. Незадолго перед началом второй мировой войны военным атташе Франции в Берлине был полковник Диделе, который, как и его предшественник на этом посту, даже не знал немецкого языка. Диделе назначили военным атташе только потому, что он был близок к генералу Вейгану. В Берлине он вел разгульную жизнь, явно пренебрегая своими служебными обязанностями. Донесения, посланные Диделе в Париж, сегодня звучат как анекдот. Конечно, он не сумел собрать сведений о действительной численности и принципах боевого использования немецких танковых дивизий — тех самых соединений, которым вскоре была отведена решающая роль в разгроме французской армии.

Организационная структура и методы работы центрального аппарата 2–го бюро были далеки от совершенства, хотя Гоше и Барил приложили немало усилий, чтобы наладить дело. 2–е бюро в своей деятельности допускало много огрехов и серьезных ошибок. Например, картографическое отделение бюро выпустило карту, на которой немецкий город Аахен оказался на территории Бельгии. Железнодорожная линия Гамбург — Берлин была обозначена на карте как железнодорожная ветка с весьма малой пропускной способностью. Периодические разведывательные сводки содержали серьезные фактические ошибки и неправильные выводы. Историк Марк Блок, служивший офицером разведки во время второй мировой войны, утверждает, что такие ошибки в разведывательных сводках были одной из причин позорного поражения Франции в 1940 году.

«Разведка должна предвидеть потребности армии, — писал Блок, — и добывать информацию заблаговременно. Эта информация должна рассылаться во все заинтересованные инстанции немедленно. Наша разведка, напротив, в своей деятельности строго придерживалась установленных традицией рамок и ничего не знала о том, что нужно войскам в условиях насыщения армии средствами механизации».

Таким образом, в разведывательной службе Франции нашла отражение царившая в стране неорганизованность. И деятельность разведки только усугубляла эту неорганизованность.

Примерно в таком же положении находилась и Англия.

Для постороннего человека английская секретная служба являлась довольно расплывчатой по форме, почти фантастической организацией. Правительство упорно не желало ни подтвердить, ни признать факт ее существования, никогда открыто не обвиняло ее в ошибках и не хвалило за достигнутые успехи. Девиз секретной службы был таков: «Ничего не объяснять и никогда не извиняться». Все критические замечания в адрес секретной службы обходились молчанием, насколько бы абсурдны и оскорбительны они ни были.

Тайна, которой Англия окружала свою секретную службу, была в какой–то степени преднамеренным шагом, но больше, конечно, здесь было надуманности. Романтика шпионажа — вот что владело умами англичан, но в 1939 году, когда мир стоял на пороге новой войны, такое отношение к разведке было анахронизмом, детской игрой.

Растущее недовольство деятельностью секретной службы, которая всегда считалась важным инструментом королевской власти в Англии, заставило некоторых членов парламента нарушить традицию и открыто заявить о необходимости принять какие–то меры для оживления работы разведки.

На одном из заседаний палаты общин Джофри Мендер с чувством досады заявил, что «английское правительство часто игнорирует происходящие за рубежом события». Член парламента Лиис–Смит потребовал высвободить секретную службу из–под опеки министерства иностранных дел, поскольку дипломатические традиции и методы «идут вразрез с теми методами, которые необходимо применять против режима, подобного нацистскому».

Самым резким, как и всегда, было заявление Уинстона Черчилля, который открыто выступил с острой критикой деятельности секретной службы. 13 апреля 1939 года Черчилль на заседании парламента заявил: «За двадцать пять лет, истекших со времени начала первой мировой войны, мы обязаны были создать лучшую в мире разведку. Однако факты свидетельствуют о том, что и во время событий в Богемии, и при вторжении нацистов в Албанию правительство не имело ни малейшего представления о том, что нас ожидает».

Бездеятельность секретной службы была ощутима и в метрополии, и за ее пределами. Особенно плохо обстояли дела в секретной службе министерства иностранных дел, которая несла на себе печать всех недостатков, характерных для английской дипломатии того времени. Сотрудники секретной службы потеряли свое лицо. Их уже трудно было отличить от профессиональных английских дипломатов викторианской эпохи. Политическая разведка стала уделом руководителей департаментов и отделов министерства. В делах секретной службы царила анархия, а традиционная скрытность деятельности секретной службы являлась надежным укрытием от разоблачения этого хаоса.

Во время войны Англия всегда привлекала в ряды секретной службы лучших людей империи. Известные писатели Сомерсет Моэм и Макензи, ученые Эвинг, Хогарт и Лоуренс, политические деятели Уилсон и Кокс приглашались на службу в разведку в качестве специалистов по соответствующим областям знаний.

Но в спокойные мирные дни английская разведка полагалась на горстку профессиональных разведчиков. Некоторые из этих людей были неплохими исполнителями, получившими хорошую подготовку в легендарном «черном замке», где якобы находится разведывательная школа имперского колледжа генерального штаба. Но среди этих профессионалов, как правило, не было людей инициативных и изобретательных. Они могли только выступать в роли исполнителей.

Отрицательно сказывался на деятельности разведки и недостаток средств. В военное время Англия может, не скупясь, расходовать огромные суммы, но в мирное время бюджет страны, как правило, крайне скуден.

Перед началом первой мировой войны секретная служба получала мизерную сумму — около 47 тысяч фунтов в год, в то время как в XVIII веке Кромвель ежегодно предоставлял Джону Терло 70 тысяч фунтов. При этом следует учесть, что тогдашняя покупательная способность фунта стерлингов была неизмеримо выше.

Недостаток средств привел к трагическим последствиям. Министерство иностранных дел вынуждено было упразднить департамент политической разведки. Лучших специалистов прищлось уволить со службы. Только к 1938 году ассигнования на политическую разведку увеличились до 450 тысяч фунтов. Однако большую часть этих средств приходилось расходовать на борьбу с иностранными агентами, наводнившими английскую метрополию и другие районы империи. Лишь после захвата Гитлером Чехословакии министерство иностранных дел решило вновь создать департамент политической разведки, назначив талантливого дипломата Рекса Липера его начальником. Департамент приступил к работе лишь 10 сентября 1939 года, то есть когда Англия уже вела войну против Германии.

Создание департамента политической разведки не положило конца анархии в ведении разведывательной работу, поскольку структура секретной службы теперь только усложнилась. Липер, несмотря на его достоинства, не стал начальником секретной службы. Департамент, возглавляемый Липером, нельзя было даже назвать секретным. Настоящий руководитель секретной службы был запрятан в недрах английского бюрократического аппарата, и это сделали своевременно, так как гордиться английской разведке было практически нечем. Анархия и неразбериха были характерны в то время не только для Англии. Во многих районах мира дела обстояли еще хуже.

Секретные службы обычно заблаговременно создают сети агентов в наиболее важных районах. Иногда случается так, что эти сети не вступают в действие сразу. Они считаются лишь запасными источниками информации на тот случай, если в этом вдруг возникает необходимость.

Учитывая ограниченность ассигнований и широкие обязательства, которыми Англия была связана во многих районах мира, английская секретная служба могла содержать лишь небольшой агентурный аппарат. Министерство иностранных дел и разведывательное управление военного министерства, конечно, имели своих резидентов в Германии. Это были профессиональные, хорошо подготовленные оперативные работники разведки, действовавшие по заранее разработанному плану, независимо от временных осведомителей и агентов–добровольцев.

Время от времени службе СД и другим немецким контрразведывательным органам удавалось поймать агентов английской разведки с поличным. В 1938–1939 годах в Германии были арестованы и казнены 23 шпиона, причем все они были немцами. Большинство из них выполняло второстепенные задания английской разведки, ведя наблюдение за железнодорожными перевозками, собирая информацию о дислокации войск

И работой этих людей руководили либо военные атташе при английском посольстве в Берлине, либо английские консульства, но основная руководящая роль принадлежала так называемой континентальной секретной службе. Никогда не считалось целесообразным располагать штаб этой службы на территории страны, являвшейся главным объектом шпионажа. Наоборот, принято было создавать такой штаб под каким–нибудь надежным прикрытием в соседней дружественной стране, которая, как предполагалось, останется в войне нейтральной.

До середины лета 1938 года главной базой на континенте была Вена. Штаб континентальной секретной службы скрывался за вывеской английского паспортного бюро, которое, по традиции, находилось в ведении секретной службы. Начальником бюро был капитан Томас Кендрик, один из самых опытных сотрудников английской разведки.

В марте 1938 года немцы аннексировали Австрию, заняли Вену и начали охоту за иностранными агентами. Им не потребовалось много времени, чтобы добраться до Кендрика, который вскоре был арестован по обвинению в шпионаже. Министерство иностранных дел, как обычно, заявило протест, но единственной его целью было скорейшее освобождение Кендрика и возвращение его в Лондон. 22 августа Кендрик был освобожден и выслан из Австрии. Англичанам удалось спасти его, но руководимая им сеть, конечно, больше уже не действовала.

Центр английского шпионажа против Германии переместился в Копенгаген, но в ноябре 1938 года англичан снова постигла неудача. Датское правительство, обеспокоенное усилившейся деятельностью иностранцев на территории страны, начало самую настоящую охоту за шпионами. Был арестован некто Вальдемар Пётш. В те времена любой пойманный шпион считался немецким агентом, но допрос Пётша вскрыл весьма необычный факт: оказалось, что он работал на англичан. Датчане не хотели мешать работе английской разведки, но, поскольку оо аресте Петша уже было объявлено, пришлось все же нудить его. Судебный процесс по делу Пётша проходил на закрытом заседании, но немцам удалось завладет материалами следствия, и таким образом они узнал многое о структуре и деятельности континентальной секретной службы.

Важные сведения о деятельности английской разведки немцы получили еще из одного источника в Дании. Дело в том, что в датской полиции был специальный контрразведывательный отдел. 3–му отделу немецкой военной разведки удалось завербовать одного из ответственных сотрудников датской полиции, от которого немцы получили полную информацию о деятельности континентальной секретной службы не только в Дании, но и во всех других скандинавских странах.

После случая с Пётшем штаб континентальной секретной службы был переведен в Гаагу, где руководителем его стал Генри Стивене, майор английской армии, получивший подготовку в «черном замке». Он ведал довольно крупной организацией. В ее составе было несколько самостоятельно действовавших секций: политическая, экономическая, контрразведывательная, военная и военно–морская. Военную секцию возглавлял капитан английской армии в отставке Пейтон Бест, приехавши в Голландию еще во время первой мировой войны.

Бест руководил работой агентурной сети на территории Германии. Агенты Беста доставляли ему самую раз личную информацию военного характера. Главным связником Беста с агентурой был некий «беженец», называвший себя доктором Францем.

Голландская резидентура приобрела важнейшее значение в системе английской разведки. Своими успехами она обязана прежде всего разведывательному управлению голландской армии, которым руководил генерал Ван Оршот, сумевший организовать тесное сотрудничество б английской разведкой. Умело действовал военный атташе посольства Голландии в Берлине полковник Ян Сас, поистине выдающаяся личность в истории шпионажа.

У Саса было много друзей в вермахте. Особенно близкие отношения сложились у него с полковником Гансом Остером, начальником штаба немецкой военной разведки, одним из самых решительных и энергичных антифашистов в абвере. Остер ко многим своим знакомым и друзьям относился с подозрением, но Сас опасений у него не вызывал. Нередко Остер беседовал с ним гораздо откровеннее, чем со своими коллегами по абверу. Друзья встречались в доме Остера обычно по вечерам. Вовремя этих встреч Остер рассказывал Сасу многое из того что могло заинтересовать голландскую разведку, и полученная таким путем информация в конце концов попадала в Лондон.

Английская разведка имела свою резидентуру и в Берне но этот шпионский центр начал активную деятельность только после вторжения немцев в Голландию в 1940 году.

Эффективность работы многих резидентур снижалась в связи,с. тем, что долгие годы они находились в бездействии. Агенты утрачивали чувство ответственности, действовали нехотя и не проявляли должной инициати < - > ряда резидентур были людьми недоста < - > время < - > кации и не обладали необходимы < - >. не позволяло им должным < - > работу своих агентурных сетей. < - > Англии, ее посол в Берлине был < - > крайне недоброжелательно относившимся к разведке и весьма тенденциозно оценивавшим даже самые неопровержимые разведывательные сведения, если они в какой–то мере не подтверждали его собственного мнения по тому или иному вопросу. Таков был Невиль Гендерсон, опытный дипломат, оказавшийся неспособным оценить и понять необычную для того времени тактику нацистов в дипломатии. Руководство разведывательной деятельностью не входило в компетенцию посла. Этим занимались представители секретной службы и аппараты военных атташе, но они попали под влияние мирно настроенного посла.

15 февраля 1939 года, месяц спустя после оккупации немцами Богемии и Моравии, английский военно–воздушный атташе майор Дж. Вашел сообщил в Лондон: «С моей точки зрения, Германия вряд ли предпримет какие–либо военные действия в ближайшие два–три месяца». А 28 февраля, когда немецкие войска уже приготовились к вторжению в Чехословакию, военный атташе полковник Ф. Мэсон–Макфарлейн на запрос из Лондона дал ответ, из которого было трудно что–либо понять: «Германская армия проходит стадию эволюции, когда все необычное на самом деле ординарно. Самое трудное даже для опытного наблюдателя, — определить когда это ординарное выльется во что–то значительное. На сегодняшний день (за пятнадцать дней до вторжения в Чехословакию. — Л. Ф.) нет каких–либо признаков начавшейся мобилизации, но определенного мнения по этому вопросу у меня нет».

Подобная «информация» вряд ли могла облегчить оценку обстановки английским верховным командованием в Лондоне. 15 августа немцы практически закончили подготовку к вторжению в Польшу, и Гитлер назначил начало военных действий в Польше на 26 августа.

Как ни странно, но в этот же день в секретном сообщении английскому посланнику в Варшаве министр иностранных дел лорд Галифакс писал: «У нас сложилось впечатление, что Гитлер еще не принял определенного решения и стремится избежать войны < - > это сделать без ущерба для своего < - >

Глава пятая. ТРОЯНСКИЕ КОНИ

Перед началом войны полковник Пикенброк предо ставил в распоряжение вермахта обширную разведывательную информацию по многим вопросам. И все же, несмотря на это изобилие сведений, Гитлер очень мало знал о своих противниках. У гитлеровской секретно службы, пользовавшейся в государстве неограниченно поддержкой, тоже была ахиллесова пята — политическая разведка, всегда являвшаяся важным компонентом в общем разведывательном комплексе.

Политическая разведка, на полную прерогативу власти в которой претендовало министерство иностранных дел, попала в компетенцию руководимой Гейдрихом организации. Кроме того, политической разведкой занимались еще два полуофициальных органа: личное бюро министра иностранных дел Риббентропа и бюро иностранных дел нацистской партии, возглавляемое Альфредом Розенбергом.

Все эти учреждения вели междуусобную борьбу за обладание политической информацией. Каждый раз, когда та или иная организация пыталась создать свою собственную агентурную сеть, она наталкивалась на противодействие какой–нибудь из соперничавших организаций В результате Гитлер получал много политической информации, ценность которой была обратно пропорциональна ее количеству.

О том, как создавалась сеть политической агентуры в Англии и о методах ведения политической разведки нацистов в этой стране рассказывается в докладе, представленном Гитлеру Розенбергом: «Первые усилия отыскать в Англии прогермански настроенных людей относятся еще к 1929 году. Наш английский агент Р. в Берлине помог мне совершить поездку в Лондон еще в 1931 году. В Англии мне удалось установить ряд контактов, содействовавших достижению взаимопонимания между Англией и Германией».

Если верить Розенбергу (он, вероятно, прав, так как во время Нюрнбергского процесса представители Англии в военном трибунале признали эти показания Розенберга правильными), то, значит, руководимой им организации удалось создать из германофилов беспрецедентную в истории Англии сеть осведомителей и шпионов. «Самым важным из них, — писал Розенберг, — был майор У., офицер штаба ВВС, убежденный германофил, сторонник тесного сотрудничества Англии и Германии в борьбе с большевизмом. Через этого человека нам удалось расширить свое влияние в штабе ВВС. Королевский аэроклуб вскоре стал центром пропаганды англо–германского сотрудничества. В 1934 году майор У. побывал в Германии и был принят Гитлером».

В сети, расставленные Розенбергом и его службой, удалось заманить секретаря премьер–министра Рэмси Макдональда, одного из офицеров, порученцев военного министра капитана Макко, некоего Арчибальда Бойля, которого Розенберг характеризовал как «советника министра авиации», и многих других влиятельных лиц, в том числе политических деятелей, офицеров и членов парламента. Влияние Розенберга распространилось даже на членов королевской семьи. По крайней мере один раз Розенберг тайно встречался с герцогом Кентским, который вызвался в благоприятном свете доложить королю о позиции, занятой Германией по важнейшим международным вопросам.

Сочувствие, проявленное к Германии многими влиятельными лицами в Англии, подействовало ослепляюще на таких дипломатов–самоучек, какими были Розенберг и Риббентроп. Они считали, что симпатизировавшие им люди уже стали, как и они сами, участниками огромного заговора. Конечно, некоторые из этих англичан были глупцами, но, во всяком случае, они не хотели стать предателями.

После того как Германия оккупировала Чехословакию, люди ранее сочувствовавшие Гитлеру, поняли, какой сюрприз готовил им фюрер. Нацисты очень, быстро растеряли в Англии всех своих друзей, но ни Риббентроп, ни Розенберг, по–видимому, не осознали этого.

В оценке обстановки, подготовленной для Гитлера; министерством иностранных дел и бюро, которым руководил Розенберг, утверждалось, что Англия ведет двойную игру и Германии не следует опасаться ее вмешательства в дела на континенте. Риббентроп, в частности, писал: «Англия никогда не осмелится противодействовать фюреру, или она будет повержена, как и Польша и потеряет свои колонии. Францию же, если она попробует вмешаться, легко обескровить, прикрываясь укреплениями Западного вала».

Чтобы поддерживать у Гитлера именно это мнение о складывающейся обстановке, Риббентроп полностью узурпировал право доклада фюреру по международным делам. Он даже издал директиву, в которой указывалось: «Если я узнаю, что кто–либо из сотрудников министерства придерживается иного, чем я, мнения, этот человек будет лично мной уничтожен и всю ответственность за это перед фюрером я беру на себя».

Не удивительно поэтому, что все сотрудники немея кой дипломатической службы, дорожа своей жизнь» стали срочно приводить разрабатываемые ими документы в соответствие со взглядами Риббентропа.

В то время как нацисты ошибочно полагали, что завели себе в Англии надежных троянских коней, в их собственном лагере был не один такой конь. Англичане сумели использовать эту блестящую возможность. Люди, о которых идет речь, могли бы стать неисчерпаемы» источником ценнейшей информации о планах и намерениях высших кругов Третьего рейха. Служители католической церкви, представители немецкой знати и социал–демократы составляли эту разношерстную групп убежденных антифашистов, готовых в любую минуту оказать содействие в борьбе против гитлеризма.

К числу этих людей принадлежали такие хорошо осведомленные о делах рейха люди, как Ганс Остер, бывший немецкий посол в Италии Ульрих фон Хассель, бывший начальник генерального штаба генерал Людвиг Бек, бывший мэр Лейпцига Карл Горделер, генералы Вицлебен, Фалькенхаузен и Томас, ответственные сотрудники правительственных учреждений Донани, Мольтке и Попитц. К сожалению, их антигитлеровские настроения так и не привлекли внимания англичан.

Самой колоритной фигурой среди лиц этой группы оппозиционеров был молодой юрист Фердинанд Шлабрендорф. Несмотря на свою молодость, он уже имел большой опыт выступления против нацистов. Еще в 1928 году он смело выступал на митингах нацистов, умело разоблачал и высмеивал гитлеровских агитаторов, мужественно переносил побои штурмовиков.

Семья Шлабрендорфа издавна была связана родственными узами с английской аристократией. Одним из предков молодого Шлабрендорфа был барон фон Штокмар, английский государственный деятель, наставник королевы Виктории, сыгравший не последнюю роль в устройстве ее брака с принцем Альбертом. Поэтому заговорщики выбрали именно Шлабрендорфа для поездки в Англию, чтобы предупредить англичан о грозящей им опасности. С важной секретной информацией Шлабрендорф отправился в Лондон. Однако официальные лица английского правительства отказались принять его. С большим трудом Шлабрендорф добился аудиенции у лорда Ллойда, видного члена консервативной партии, находившегося в оппозиции правительству Чемберлена и у Уинстона Черчилля.

Шлабрендорф, излагая цели своего визита Черчиллю, чувствовал себя не совсем удобно. Ведь ему, немцу пришлось приехать в Англию, чтобы выдать самые сокровенные тайны своей родины. Сидя перед Черчиллем в его загородном доме, Шлабрендорф начал с того что заявил: «Сэр, вы должны понять, что я не нацист Я патриот». При этих словах собеседника полное лицо Черчилля расплылось в улыбке и он тихо заметил: «я тоже».

Как впоследствии вспоминал Шлабрендорф, он тогда сказал Черчиллю, что «война вот–вот начнется, причем начнется нападением на Польшу».

Однако Черчилль, получив столь важные сведения, в то время ничего не мог сделать. Миссия Шлабрендорфа окончилась полным провалом.

Перед самым началом войны английское правительство удосужилось наконец использовать беспрецедентную возможность, которой оно до этого пренебрегало. Из самого сердца абвера Остер поставлял исключительно важную информацию, используя в качестве посредников своих друзей в Дании. Но в Англии так н не сделали настоящей попытки установить надлежащую связь с Остером и его единомышленниками. Стивенсу и Бесту в Голландии было приказано установить контакт с немецким антифашистским движением, когда военные действия уже начались. С этого момента немецкие антифашисты, на которых до сих пор в Англии не обращали никакого внимания, стали играть исключительно важную роль в стратегических планах правительства Чемберлена. Уайтхолл полагал, что война, которой так не хотели противники Гитлера в Германии, позволит им (то есть антифашистам) свергнуть власть фюрера, и тогда военные действия быстро прекратятся.

Чемберлен написал воззвание к немецкому народу в котором говорилось, что английское правительство не будет считать немцев виновными в преступлениях гитлеровского режима, если они сами восстанут против власти фашистов. Дело дошло до того, что был даже намечен день высадки английских войск в Германии. Участники заговора против Гитлера должны были в ноябре поднять восстание, убить Гитлера, захватить власть в стране и заключить перемирие с Западом. Было разработано несколько вариантов плана убийства Гитлера, и многим казалось, что война закончится еще до рождественских праздников.

К сожалению, в тот момент, когда англичане решили установить непосредственный контакт с заговорщиками на арене появился Рейнхард Гейдрих. Кое–что ему было известно о заговоре, но пока еще не все. По политическим мотивам Гейдриху было невыгодно предать гласности факт участия в заговоре высокопоставленных лиц и таким образом развеять миф о немецком национальном единстве.

Поэтому Гейдрих решил нанести удар по заговору косвенно, выбрав объектом своих действий английскую секретную службу, руководившую деятельностью заговорщиков. Гейдрих знал о существовании организации Беста и о характере деятельности англичан в Голландии из материалов судебного следствия по делу Пётша.

Дополнительные сведения об организации Беста — Стивенса немцам удалось получить совершенно неожиданно от капитана 3 ранга Ричарда Протце, бывшего руководителя 3–го отдела абвера. Протце было около семидесяти лет, когда по приказу Канариса его уволили в отставку. Тогда же Канарис посоветовал Протце поселиться в Голландии и заняться там контршпионажем против английской разведки. В 1938 году Протц приехал в пригород Гааги в качестве представителя одной из немецких железнодорожных компаний.

Летом 1939 года Протц (он же «Дядя Рихард») познакомился с неким Вальбахом, голландцем по национальности. Вальбах поведал Протце, что является агентом английской разведки. Очевидно, Вальбах нуждался в деньгах и рассчитывал получить их от Протце за эту информацию.

«Сколько же англичане платят вам?» — спросил Протце, и, когда Вальбах назвал сумму, он сразу же предложил ему заключить сделку. «Я буду платить вам еще восемьсот гульденов в месяц, а за это вы будете информировать меня обо всем, что делает английская секретная служба здесь, в Голландии». Вскоре Вальбах сообщил Протце, что руководителем резидентуры английской секретной службы является Стивенс, а военную разведку в Голландии представляет Бест. Вальбах был очень трудолюбив и исполнителен. Именно из добытых им данных Канарис понял, что «Дяде Рихарду» удалось проникнуть в английскую секретную службу и получить многие компрометирующие ее деятельность сведения. Среди агентов Беста был немец, доктор Франц, выдававший себя за беженца из фашистской Германии. У Беста не было оснований как–то особенно доверять ему, хотя бы потому, что Франц был очень болтлив. Тем не менее обширная информация о вермахте, которой он снабжал Беста, всегда была точной.

В начале сентября Франц, до этого поддерживавший связь с Бестом через посредника, потребовал личной встречи с резидентом, заявив, что имеет очень важные сведения, которые может сообщить только хозяину. В нарушение всех правил Бест согласился встретиться с Францем. Немец рассказал Бесту, что вся информация, которую он передавал секретной службе, поступала к нему от майора из Люфтваффе по имени Солмс, участника антифашистского движения в Германии. Франц сообщил также, что, по словам Солмса, у него есть сведения о фактах, которые могут служить признаком свержения гитлеровского режима в скором времени. Солмс, однако, отказался доверить эту информацию Францу и просил его устроить встречу с капитаном Бестом.

Бест согласился и на эту встречу, предложив, чтобы Солмс приехал в Амстердам или в Гаагу. Когда же Солмс через Франца передал, что не может уехать так далеко, Бест дал согласие на встречу в Венло, маленькой деревушке на датско–германской границе.

Солмс оказался атлетически сложенным человеком, самоуверенным и словоохотливым. Вскоре выяснилось, что он был всего–навсего посланцем более важных лиц. Неделю спустя в Венло состоялась их вторая встреча. На этот раз Солмс уже не был так разговорчив. Он сказал Бесту, что главная его задача — заручиться поддержкой англичан в организации заговора против Гитлера, которым в Германии руководит некий «генерал». Бест, выслушав Солмса, решил проверить, говорит ли тот правду. С этой целью он задал ему несколько простых вопросов. Солмс отвечал на них быстро и уверенно, что окончательно успокоило Беста. Никаких других попыток проверить Солмса или Франца не предпринималось.

Во время второй встречи был выработан код, с помощью которого Солмс мог поддерживать связь с Бестом через Франца или по почте. Несколько дней спустя Франц сообщил Бесту, что ему звонил из Германии еще один знакомый и просил передать, что на конспиративный адрес отправлено письмо лично для Беста. Письмо было получено. В нем сообщалось, что сам «генерал» готов встретиться с англичанином, если последний сможет доказать, что является ответственным руководителем английской секретной службы. К письму был приложен текст, который Бесту предлагалось включить в передачу радиостанции Би–Би–Си, направленную на Германию. Этот текст был передан дважды 11 октября.

Солмс к этому времени уже больше не показывался в Голландии под тем предлогом, что гестапо установило за ним наблюдение. Поэтому–то, дескать, «генерал» и вынужден был действовать сам. Когда события приняли такой оборот, Бест решил доложить обо всем Стивенсу. Затем с делом познакомили руководителя голландской военной разведки генерала Ван Оршота, который поручил молодому офицеру, лейтенанту Дерку Клоппу, поддерживать связь с Бестом.

Однажды Франц сообщил Бесту, что «генерал» готов встретиться с ним. Встреча должна была состояться в 10 часов утра 19 октября в небольшой деревушке Динксперло.

Немцы прибыли в полдень с опозданием на два часа. Среди них не было никакого генерала. Два офицера, лет по тридцати, представились как лейтенанты Зайдлиц и Грош. Франц поручился за то, что это именно те лица, с которыми англичанам надлежало встретиться.

Бест пригласил гостей позавтракать в кафе. Беседа велась на немецком языке, и это могло привлечь внимание окружающих. Тогда Бест предложил перебраться в более безопасное место, к своему другу в Арнем. В происходящем было немало элементарных ошибок и нарушений правил конспирации. Поведение самого Беста далеко не соответствовало действиям профессионального разведчика.

Еще когда Бест и его спутники были в кафе, какой–то солдат голландской армии заподозрил в них шпионов и сообщил об этом полиции. Полиция нагрянула в дом друга Беста с явным намерением задержать всю группу, и только вмешательство Клоппа предотвратило крупный скандал. Интересно отметить, что появление полиции очень напугало немцев, и они даже пытались бежать. С Францем чуть было не случился обморок. Но все это не вызвало у Беста никаких подозрений.

Встреча в Арнеме оказалась для Беста бесполезной. У немцев не было никакой информации. Они имели задание лишь договориться о следующей встрече, которая, с согласия Беста, была назначена на 25 октября, а затем перенесена на 30–е. В тот же день Клопп один отправился в Динксперло, имея указание доставить немцев в Гаагу.

«Генерала» снова не оказалось среди прибывших, но на этот раз немцев было уже не двое, а трое: Грош, полковник Мартини и майор Шеммель, являвшийся, по–видимому, старшим в группе. Этот молодой человек с крупным, покрытым шрамами лицом, казалось, был хорошо информирован, решительно вел беседу и быстро завладел вниманием всех присутствовавших.

Шеммель коротко обрисовал обстановку в Германии и заявил Бесту, что от имени генерала» он может гарантировать прекращение войны, если англичане согласятся на приемлемые для Германии условия. Стивене и Бест дали Шеммелю уклончивый ответ, пообещав запросить Лондон.

Бест передал немцам агентурную радиостанцию, пользуясь которой они могли теперь поддерживать связь с англичанами. Передачи этой станции принимались на узле связи английской разведки в Лондоне двумя специально назначенными операторами — Инменом и Уол–шем. Поступавшие сообщения передавались Бесту.

Стивене и Бест получили из Лондона приказ действовать энергичнее, обращаться с немцами как можно вежливее, но соблюдать осторожность, чтобы в случае провала не скомпрометировать английское правительство. Еще одна безрезультатная встреча с немцами состоялась в Венло 7 ноября («генерал» на эту встречу снова не прибыл). Тогда–то и условились о решающей, последней встрече.

С утра 9 ноября было холодно, моросил дождь. Погода окончательно испортила настроение Бесту, который и без того был очень обеспокоен, так как в последние дни чувствовал за собой постоянную слежку. Правда, Бест никоим образом не связывал это со встречами.

В 10 часов утра Бест прибыл к Стивенсу и увидел, что его коллега тоже чем–то сильно обеспокоен. Стивене молча подошел к письменному столу, достал из ящика два браунинга и один из них протянул Бесту, жестом предложив зарядить его лежащими на краю стола патронами.

Вскоре прибыл Клопп, и группа отправилась в Венло на машине Беста, которую вел его личный шофер голландец Ян Лемменс. В пути речь зашла о возможности вторжения немцев в Голландию, и тут Стивене совершил необъяснимый поступок с точки зрения того дела, которым ему предстояло заняться. Он вынул из нагрудного кармана пиджака карандаш и на листке бумаги написал имена агентов, которых необходимо вывезти из Голландии, если страна будет оккупирована. Был ли этот листок цел, когда вся затеянная Бестом авантюра закончилась, — известно лишь Стивенсу.. Бесту кажется, что Стивене успел уничтожить свои заметки.

Около четырех часов дня Стивене и его спутники прибыли к месту встречи, к зданию из красного кирпича, в котором помещалось кафе «Бахус», в двухстах метрах от германской границы. Вокруг не было ни души, но Бест обратил внимание на то, что, против обыкновения, шлагбаум на немецкой стороне был открыт.

Затем Бест увидел на балконе второго этажа майора Шеммеля, и ему показалось, что тот машет рукой, подавая Бесту знак подъехать к кафе. В тот самый момент, когда машина поравнялась с кафе, Бест услышал крики и звуки выстрелов. Рядом с машиной Беста остановился огромный зеленый автомобиль. Он был битком набит людьми, двое из которых беспорядочно стреляли из ручных пулеметов в сторону голландской территории.

Стивене едва успел вымолвить: «Боюсь, что мы попались», как оба англичанина были схвачены. На руках у них защелкнулись наручники. Затем их грубо потащили к шлагбауму на границе, и минуту спустя они уже были в Германии. Шлагбаум медленно закрылся за их спиной.

Шофер Лемменс скоро оказался рядом с ними, но Клопп куда–то исчез. Молодой офицер, как выяснилось позже попытался бежать, но немцы открыли по нему стрельбу из пулеметов и смертельно ранили его.

Теперь стало очевидным то, что Бесту и Стивенсу следовало бы заподозрить давно: так называемый заговор являлся просто трюком немецкой разведки. Инициатором проведения этого заговора был Гейдрих, а непосредственным исполнителем- талантливый и изобретательный шпион Вернер Шелленберг.

Шелленберг мастерски сыграл роль майора Шеммеля. «Я признаю, — писал позднее Бест, — что ему удалось полностью ввести в заблуждение и меня и Стивенса, когда мы встретились с ним в Голландии. Нет ничего удивительного в том, что он был так хорошо информирован и подготовлен к операции, но этот человек — прирожденный талант, мастер конспирации».

Гейдрих одержал большую победу, хотя ему и не удалось нанести серьезного удара по антифашистскому движению в Германии. Стивене и Бест знали немного. Им не были известны настоящие руководители антифашистов, и ничего существенного на допросах в гестапо Шелленбергу они не рассказали.

Провал Стивенса и Беста вскрыл все пороки английской секретной службы, и прежде всего неподготовленность ее руководящего состава. Легкость, с которой Шелленбергу удалось заманить Стивенса и Беста в ловушку, выявляет их непригодность к ответственной работе.

После удара, который Шелленбергу удалось нанести английской секретной службе, Уайтхолл не мог больше и слышать о каких–либо делах секретной службы с немецкими патриотами, сколь бы заманчивыми ни казались их предложения. Но провал Стивенса и Беста сыграл и положительную роль. Он послужил поводом для полной реорганизации разведки в Англии и положил конец благодушию англичан. Из равновесия англичан окончательно вывел последний ход Шелленберга в этой печальной для английской секретной службы истории. Уже после того как Стивене и Бест были захвачены нацистами, Шелленберг, использовав полученную от англичан агентурную радиостанцию, передал в Лондон текст следующего содержания:

«Очень скучно поддерживать связь с тщеславными и глупыми людьми. Надеюсь, вы поймете, почему мы прекращаем наше знакомство. Привет от любимой Вами немецкой оппозиции.

Гестапо».

Этот текст был принят в Лондоне. Английский оператор даже подтвердил его получение обычным «спасибо» и, как всегда, добавил к ответу свое имя — Уолш.

Глава шестая. ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЗВОН КОЛОКОЛОВ

В начале 1937 года Гитлер разрешил Канарису создать в Англии шпионскую сеть, и адмирал с радостью взялся за дело. Оперативное руководство выполнением этой задачи было поручено полковнику Карлу Бушу, опытному разведчику, начальнику англо–американского отделения абвера.

Буш создал не одну, а две агентурные сети. В первой из них были второстепенные агенты, и в их числе — сотни немецких девушек, устроенных на работу в семьи видных английских деятелей. Как и другие шпионы, они проходили подготовку в гамбургской школе абвера, где их обучали самым разнообразным делам, начиная от приготовления английского ростбифа и кончая обращением с радиопередатчиком.

Буш считал эту сеть полезной, но был готов пожертвовать ею. Сеть давала нацистам нужную информацию, но предназначалась прежде всего для того, чтобы отвлечь внимание английской контрразведки, испытывавшей острую нехватку в людях, от другой, более важной и тщательно замаскированной агентурной сети.

Большинство агентов второй агентурной сети было «законсервировано» до поры до времени. Им было приказано устроиться в важнейших районах страны, но в мирное время не вести никакой работы. Только с началом войны они должны были привести в готовность свои агентурные радиопередатчики и развернуть активную деятельность.

К 1939 году обе агентурные сети Канариса в Англии действовали согласно плану, и обе они были раскрыты английской контрразведкой из–за маленькой парикмахерши Джордан из городка Данди в Шотландии.

Госпожа Джесси Джордан, женщина средних лет, вдова, вела тихую, спокойную жизнь в домике на Кинлок–стрит. Ее салон пользовался большой популярностью среди женщин Данди. С большой симпатией к госпоже Джордан относился — местный почтальон, всегда получавший от нее щедрые вознаграждения за доставленные письма. У Джордан же были на этот счет особые причины. Такие люди, как она, обычно получают немного писем, но Джордан вела весьма обширную переписку. Почтальон заметил это и не преминул сообщить о своих наблюдениях начальнику почтового отделения, донесение которого в конце концов попало к полковнику Хинглею Куку из контрразведывательной службы.

За госпожой Джордан установили наблюдение, и вскоре Кук узнал о ней много интересного. Было установлено, что она является вдовой немецкого офицера, погибшего на фронте во время первой мировой войны. Кроме того, выяснилось, что Джордан в 1937 году несколько раз выезжала в Германию. Хотя, по ее словам, все ее родственники проживали в Англии, госпожа Джордан получала письма из Соединенных Штатов, Франции, Голландии и даже из Южной Африки. Сама она также отправляла много писем за границу.

Переписка госпожи Джордан была подвергнута перлюстрации. То, что Кук узнал из этих писем, убедило его в том, что тихая вдова выполняет функции главного «почтового ящика» немецкой шпионской сети. Джордан арестовали, предали суду и приговорили к четырем годам тюремного заключения.

Как и обычно в таких случаях, были заведены дела на подозреваемых в шпионаже лиц, выявленных в результате наблюдения за госпожой Джордан. Эти люди не были арестованы, но за ними установили слежку, и вскоре контрразведка уже контролировала довольно значительную часть шпионской сети немцев.

К счастью для полковника Кука, агентуру Буша удалось раскрыть и в других районах Англии. В Портсдейле жил отставной офицер английской армии Эрвин Бэтли. Любитель природы, он собрал большую коллекцию контурных карт района, получивших довольно широкую известность.

В 1938 году в дом к Бэтли как–то постучался молодой человек и, представившись немецким туристом, путешествующим по окрестностям Портсдейла, попросил продать ему несколько карт. Бэтли сообщил об этом а полицию, а оттуда сведения попали в военную контрразведку. Турист беспрепятственно продолжал путешествовать по стране, но за ним тщательно наблюдали. Благодаря этому контрразведке удалось вскрыть крупную шпионскую организацию.

Примерно в это же время был пойман с поличным еще один немецкий шпион — английский подданный Джозеф Келли. Он работал каменщиком на строительстве нескольких военных объектов, где выкрал чертежи и продал их немцам. Прежде чем арестовать Джозефа Келли, английская контрразведка установила его связи. Одним из сообщников Келли оказался Вальтер Рейн–харт, немецкий консул в Ливерпуле, являвшийся резидентом нацистской разведки. Рейнхарта выслали из Англии. В результате наблюдения за ним были также выявлены многие агенты из руководимой им сети.

Гораздо большее значение, чем разоблачение этих и им подобных немецких агентов, имела операция, проведенная английской контрразведкой с целью внедрения своего агента в абвер. Из показаний пойманных шпионов полковник Кук узнал, что немецкие агенты проходят подготовку в школе абвера в Гамбурге. Английская контрразведка решила устроить в эту школу своего человека, молодого лингвиста.

Ему удалось устроиться на работу в школу абвера в качестве преподавателя разговорного английского языка. Он должен был заниматься с отправляемыми в Англию агентами. С этого момента английская военная контрразведка получила возможность оказывать немецким «туристам» должный прием. По прибытии в страну они сразу же попадали под наблюдение. Известно, что за выявленным шпионом легко вести слежку. Арест же шпиона почти наверняка влечет за собой замену его новым агентом, на выявление которого уходит много времени.

Смелый и изобретательный, лингвист разработал несколько вариантов передачи английской контрразведке сведений об отправке в Англию агентов абвера. Лучший из этих вариантов состоял в следующем. Агентов, которым поручалось легализоваться в Англии, лингвист знакомил с обычаями и нравами англичан. Англичане, говорил он им,, очень ценят в человеке порядочность, которая, по их мнению, определяется прежде всего материальным достатком.

Поэтому «учитель» советовал своим слушателям по прибытии в Англию сразу же открыть счет в банке. Однако этого еще недостаточно. Нужно, чтобы все окружающие узнали об их достатке, а лучшим информатором в этом отношении могла стать полиция. Чтобы добиться своей цели, рекомендовалось потерять чековую книжку и заявить об этом в полицию, которой, таким образом, станет известно о материальной обеспеченности заявителя. По крайней мере, несколько учеников лингвиста последовали его совету. В результате каждый, кто имел несчастье потерять свою чековую книжку и заявлял об этом в полицию, попадал в списки подозреваемых английской военной контрразведкой.

Из всех этих весьма разнообразных источников военная контрразведка получила массу сведений, позволивших ей составить целую картотеку немецких шпионов. Накануне войны английская военная контрразведка и специальный отдел Скотланд–Ярда имели достаточно хорошее представление об обеих агентурных сетях абвера в Англии. Всего, по их подсчетам, в Англии действовали минимум три тысячи немецких агентов, в том числе около четырехсот так называемых туристов из первой агентурной сети полковника Буша и тридцать пять шпионов, принадлежавших ко второй агентурной сети. Остальные были простыми осведомителями или пособниками немецких шпионов. Были среди них и английские фашисты и разного рода преступные элементы.

Своими успехами английская военная контрразведка и специальный отдел Скотланд–Ярда обязаны прежде всего слаженности и организованности работы секретной службы в Англии. Немалая заслуга принадлежит и руководителям этих служб. Начальником английской военной контрразведки был некий Вернон Келл, одна из самых загадочных личностей в истории шпионажа. Келл свыше сорока лет провел на работе в разведке и контрразведке, но оставался совершенно неизвестным в стране.

Руководителями управления уголовного розыска Скотланд–Ярда были Норман Кендал и Рональд Хоу. Настоящей грозой для иностранных шпионов в Англии наряду с полковником Куком являлся такой мастер своего дела, как Альберт Кэннинг, начальник специального отдела Скотланд–Ярда, который в Англии выполняет, по сути дела, функции тайной полиции.

После нападения гитлеровской Германии на Польшу все силы английской военной контрразведки и специального отдела Скотланд–Ярда были приведены в боевую готовность. 3 сентября, незадолго до истечения срока английского ультиматума Германии, в военное министерство и в Скотланд–Ярд был передан специальный закодированный сигнал. Охота за шпионами началась. Это был поистине нечеловеческий труд. В списках подозреваемых числилось свыше семидесяти пяти тысяч человек. Конечно, не все они были шпионами. Но шпионы были, причем в достаточном количестве.

В течение ночи на 4 сентября инспекторы и специальные агенты Скотланд–Ярда с помощью двух тысяч сыщиков и полисменов побывали во многих домах в различных городах страны. К утру 4 сентября 435 человек получили вежливое приглашение сотрудников Скотланд–Ярда следовать за ними в специальные пункты. В последующие дни, недели и месяцы тщательно изучалось 73 235 дел, заведенных в Скотланд–Ярде на подозреваемых в шпионаже англичан. В это же время было выявлено 69 иностранных агентов.

В отношении примерно шести тысяч человек у английской военной контрразведки и управления уголовного розыска не было прямых доказательств их участия в шпионаже против Англии. Но времени для раздумья было мало, поэтому пришлось ограничить свободу передвижения всех, кто хотя бы малейшим образом подозревался в принадлежности к иностранной агентуре.

Число шпионов, засланных Канарисом в Англию, не намного превышало число немецких шпионов, которых Келлу и Кэннингу удалось поймать.. Обе агентурные сети полковника Буша были разгромлены как раз тогда, когда в них возникла острая необходимость. Это было первое серьезное поражение Канариса.

В день начала войны начальник английского отделения в абвере капитан Вихман находился в одном из кабинетов узла связи в Гамбурге, наблюдая за работой радистов, передававших условные сигналы агентам абвера в Англии и Франции. Сигналы передавались с небольшими интервалами в течение нескольких часов и должны были послужить для агентов приказом начать действовать в соответствии с ранее переданными инструкциями.

Капитан Вихман, конечно, не знал, что почти все его агенты в Англии сидели в этот момент не у своих приемников, а в камерах Вормвудской тюрьмы, с началом войны переданной в ведение английской военной контрразведки. Поэтому Вихман нисколько не удивился, когда начали поступать ответные сигналы агентурных радиостанций, которые, правда, обслуживались радистами английской секретной службы. После длительной тренировки английские операторы научились хорошо имитировать радиопочерк пойманных немецких агентов. Подделка была настолько совершенной, что радисты абвера так и не разгадали ее.

Продолжение работы на захваченной агентурной радиостанции — излюбленный шпионский трюк, который применяется с давних времен и почти всегда успешно. Немцы даже придумали для этого трюка название Funkelspiel, что означает «радиоигра». Однако в дословном переводе немецкое выражение Funkelspiel в известной мере утрачивает свою образность, так как в действительности оно имеет подтекст: «Звон таинственного колокольчика в эфире, подобный пению соловья и являющийся как бы ловушкой для каждого, кто слушает его».

Великим перезвоном колоколов тогда завладели англичане. Они продолжали игру в течение пятнадцати месяцев, и все это время Канарис ничего не подозревал. Он даже похвастался Чиано неприступностью своей агентурной сети в Англии и особо упомянул при этом об одном агенте, который успевал сделать по двадцати пяти передач в день. Немцам было известно о провале только одного из их важных агентов, и даже этот провал они расценивали как случайный.

Во время облавы на шпионов в первые дни сентября один из маклеров лондонской биржи в девять часов утра включил свой радиоприемник, чтобы послушать передачу радиостанции Би–Би–Си. Его удивили странные помехи, возникавшие и исчезавшие через правильные промежутки времени. Так случалось каждое утро, и маклер решил обратить на это внимание Скотланд–Ярда. Для проверки послали автомашину с радиопеленгатором, с помощью которого без труда удалось отыскать источник помех. Из маленького домика, стоявшего в стороне от дороги, передатчик посылал в эфир едва различимые сигналы азбуки Морзе.

Владельцем дома оказался рядовой клерк одного из правительственных учреждений. Во время обыска у него нашли миниатюрный радиопередатчик, подобного которому в Англии никто никогда не видел. Это был одноламповый аппарат с батарейным питанием. Весь передатчик вместе с телеграфным ключом весил не более двух килограммов. Так был обнаружен знаменитый Афу, маленький «шепчущий ящичек», посылавший в эфир едва уловимые сигналы, трудно различимые в Англии, но свободно принимаемые специальной радиостанцией абвера в Гамбурге.

Клерка арестовали и приговорили к тюремному заключению, но передатчик оставили на месте. Работу на нем продолжал радист английской секретной службы. Однажды этот радист сообщил Вихману, что ему удалось достать очень важную информацию, которую он не считает возможным передать по радио, и попросил разрешения выехать в Германию, чтобы лично доставить добытые сведения.

Просьба была необычной, и для решения вопроса требовалось согласие высокого начальства. Переброска агента являлась делом нелегким. Можно было, конечно, воспользоваться подводной лодкой, но Дениц и слышать не желал о предоставлении абверу подводной лодки. С большим трудом Канарису удалось уговорить Гитлера, и тот приказал Деницу удовлетворить желание руководителя военной разведки рейха.

В начале октября агент сообщил по радио условия встречи: его надо принять на борт подводной лодки в безлунную ночь на берегу небольшого залива в Уэльсе.

В два часа ночи узкий луч карманного фонаря прорезал темноту на берегу залива и ушел в сторону моря. Каждые десять минут сигнал повторялся. Час спустя блеснул ответный сигнал. Подводная лодка подошла к назначенному месту.

Вдруг все вокруг озарилось ярким светом корабельных прожекторов. Английские эсминцы, ожидавшие в засаде появления подводной лодки, энергично атаковали противника и несколько минут спустя потопили подводную лодку.

Капитан Вихман так и не узнал, что же произошло. Он мог только предположить,, что англичане потопили лодку уже после того, как агент был принят на борт. После этого случая Дениц долгое время не соглашался Давать абверу подводные лодки.

Глава седьмая. СОЛОМИНКИ В СЕВЕРНОМ ВЕТРЕ

В списке предателей майору Вицкуну Квислингу принадлежит особое место, частично потому, что предательство его было чудовищным, а частично потому, что мотивы его действий загадочны. Квислинг был предателем, но сам этого никогда не признавал. Он считал себя вождем своего народа на его пути к земле обетованной. Что это за земля и как туда попасть, Квислинг и сам не знал.

Он родился в 1887 году в Тирдесдале в семье деревенского пастора. Городок находился в настоящей глухомани. Квислинг недолго оставался в родных местах, но черты его характера навсегда сохранили следы провинциальности. В юные годы он хотел было стать священником, но затем передумал и решил сделать карьеру в армии.

В военном училище Квислинг показал себя способным, настойчивым слушателем и по окончании учебы стал быстро продвигаться по службе. В тридцать лет он был уже капитаном норвежского генерального штаба, а затем его назначили военным атташе при посольстве Норвегии в России. После русской революции Квислинг вернулся в Норвегию и в 1922 году, уйдя в отставку, стал помощником Фритьофа Нансена. В 1927 году Квислинг снова отправился в Россию, на этот раз в качестве сотрудника норвежской миссии. Во время разрыва англо–советских отношений он представлял интересы Англии в СССР.

Как бы ни была блестяща карьера Квислинга, он никогда не переставал вызывать удивление у близких к нему людей. Когда Нансена спросили о его помощнике, великий исследователь ответил так: «Я не знаю Квислинга, ибо не могу заглянуть ему в душу».

В конце двадцатых годов карьера Квислинга стала клониться к закату. Со временем он понял, что является жертвой какого–то заговора. Шаг за шагом он собрал вокруг себя таких же, как и он, — недовольных политикой правящей клики. Среди них были видный коммерсант Хагелин и комендант норвежского гарнизона в Тронхейме полковник Конрад Сунло, известный в Норвегии монархист.

Вместе с этими людьми Квислинг создал партию Национального единства. В 1931 году он был назначен военным министром в коалиционном правительстве и сразу же направил деятельность своего ведомства на разжигание в стране военного психоза. Квислинг явился инициатором различного рода махинаций, которые пришлись не по вкусу даже терпеливым норвежцам, и вскоре был исключен из состава правительства.

Именно в этот период нацисты, искавшие себе пособников за рубежом, обратили внимание на Квислинга. Идея использовать этого обанкротившегося норвежского деятеля принадлежала Розенбергу.

В 1938 году секретарь Розенберга в качестве туриста прибыл в Осло и там встретился с Квислингом. Посланцу Розенберга Квислинг показался тогда одиноким волком, действия которого трудно было бы контролировать. По этой причине гитлеровцы решили временно воздержаться от заключения какой–либо сделки с Квислингом. Но в 1939 году положение в мире резко изменилось, и тогда Квислинг решил сам напомнить о себе Розенбергу, с согласия которого он прибыл в Берлин.

Солидно выпив на устроенном для него приеме, Квислинг изложил перед новыми хозяевами обширную программу покорения своей страны. Германия, заявил он, напрасно недооценивает Норвегию. В своем докладе Гитлеру Розенберг позднее писал: «Он (Квислинг) отметил ключевое геополитическое положение Норвегии в Скандинавии и преимущества, которые могло бы получить государство, контролирующее побережье Норвегии…» Квислинг просил Розенберга оказать помощь возглавляемой им партии Национального единства и получил на это согласие нацистского руководства.

В августе двадцать пять членов квислинговской партии тайно прибыли в Германию для обучения на специальных курсах. В то же время Розенберг усиленно предлагал услуги Квислинга различным немецким учреждениям. Он попытался заинтересовать им личный секретариат Гитлера, а также–министерство военно–воздушных сил, характеризуя Норвегию как отличную базу для аэродромов Люфтваффе. Долгое время никто не высказывал желания сотрудничать с Квислингом. Розенберг оказался в неудобном положении: он обещал Квислингу деньги, а ведомство Розенберга такими средствами не располагало.

Осенью 1939 года Розенберг нашел наконец клиента. Им оказался начальник штаба военно–морских сил адмирал Шниевинд. Командование гитлеровского флота давно лелеяло мечту получить выход в Северное море и считало Норвегию идеальной базой. Еще 10 октября 1939 года Редер во время доклада фюреру пытался уговорить его вторгнуться в Западную Скандинавию, но Гитлер в то время был занят другими планами. Тогда Редер решил предпринять кое–что без согласия Гитлера, а поэтому обрадовался, когда узнал от Шниевинда о Квислинге. Розенберг подогрел интерес Редера, обратившись к нему со специальным меморандумом, в котором дал Квислингу блестящую характеристику и изложил широкую программу действий норвежца в интересах немецкого флота.

«Согласно его плану, — писал Розенберг, — несколько специально отобранных норвежцев должны пройти в Германии подготовку, чтобы иметь возможность выполнять возлагаемые на них задачи. Эти люди получат точные указания, и им будет оказана помощь со стороны опытных членов нацистской партии. Затем они вернутся в Норвегию, где будет разработан окончательный план действий. Намечается быстро захватить в свои руки контроль над некоторыми районами Осло, в то время как немецкий флот появится у норвежской столицы по просьбе норвежского правительства (то есть правительства Квислинга)».

Далее Розенберг отметил, что «Квислинг не сомневается в успехе и рассчитывает на полную поддержку руководства норвежской армии, с которым у него уже налажен контакт».

Редер попросил Розенберга пригласить Квислинга в Берлин. 11 декабря Квислинг и Хагелин прибыли в немецкую столицу. Квислинг потребовал от своих немецких партнеров решительных действий, чтобы их не сумели опередить англичане.

Редер решил представить Квислинга Гитлеру. Но эта встреча не удовлетворила Квислинга. Гитлер так и не дал ему прямого ответа. Выяснилось, что фюрер намерен пока соблюдать условия советско–германского договора и не желает вести каких–либо разговоров о войне против СССР.

Недоверие, с которым Гитлер отнесся к Квислингу, объяснимо. Фюрер мало знал его и к тому же никогда раньше серьезно не задумывался о вторжении в Скандинавию. Кроме того, Гитлер не хотел открывать своих карт иностранцу, о котором мог судить только со слов Редера и Розенберга. Он даже подозревал, что Квислинг, возможно, ведет двойную игру, является агентом союзников и стремится из первых рук получить информацию о планах Германии.

Однако во время второй аудиенции, состоявшейся два дня спустя, Гитлер стал гораздо сговорчивее. Он согласился создать при штабе Редера специальную группу для изучения предложений и планов Квислинга. Политическими вопросами, должен был заняться Розенберг. Военные мероприятия поручалось разработать военно–морскому атташе капитану 2 ранга Шрейберу совместно с Квислингом. С точки зрения Квислинга, самым важным было обещание Гитлера предоставить ему 200 тысяч марок из фондов министерства иностранных дел. Однако министерство иностранных дел отказалось субсидировать Квислинга, считая его банкротом, который готов продать свою страну, но не в силах распоряжаться ею. Несмотря на отчаянные усилия, Розенбергу так и не удалось получить этих денег для Квислинга.

На этом дело с Квислингом кончилось. Квислинг вошел в историю как человек, предавший свою родину немецким фашистам, но в действительности он не сыграл никакой роли в установлении немецкого контроля в Норвегии. Это произошло вовсе не потому, что Квислинг не хотел помочь нацистам. Дело в том, что немцы просто не нуждались в его услугах.

До января 1940 года Канарис ничего не знал о переговорах, которые Квислинг вел с Розенбергом и Редером. Абвер вступил в игру только тогда, когда было получено донесение от одного из агентов в Метце. 4 января этот агент узнал, что французская горнострелковая дивизия снята с позиций на линии Мажино и переброшена в Англию для возможного использования в Финляндии против русских или в Норвегию для захвата Нарвика.

Это донесение попало сначала к начальнику передовой базы ВМС в Гамбурге, а тот немедленно переслал его Канарису. Канарис, в свою очередь, счел необходимым информировать об этом Гитлера. Сведения о предполагаемой высадке союзных войск в Норвегии, по–видимому, заставили фюрера изменить свое отношение к планам действий в Скандинавии. Гитлер не интере–совалвя Норвегией, но в то же время был полон решимости не допустить захвата ее союзниками.

С этого момента Норвегия постоянно находилась в центре внимания абвера. Когда началось планирование операции «Везер» 1и была сформирована специальная группа офицеров вермахта для выполнения этой задачи, Канарису удалось добиться назначения своего ставленника, капитана 3 ранга Лидига, на пост начальника разведки в этой операции. Лидиг руководил деятельностью обширной шпионской сети в Норвегии. Его агенты вели наблюдение за всем, что происходило в Осло, Бергене, Нарвике и других важнейших портах страны. Им была поставлена задача собирать информацию о движении судов, и прежде всего конвоев, отправлявшихся в Англию. С этой задачей агентам Лидига справиться было нелегко. Капитаны судов получали данные о маршруте следования и пунктах назначения всего за несколько часов до отплытия. И все же агенты Лидига действовали успешно. По утверждению абвера, полученные от Лидига сведения позволили самолетам Люфтваффе и немецким подводным лодкам за несколько месяцев 1939–1940 годов потопить суда союзников общим водоизмещением 150 тысяч тонн.

Получив специальные указания от руководства операцией «Везер», Лидиг выехал в Норвегию, чтобы лично руководить расширением шпионской сети. Вскоре агенты абвера вели сбор информации по всей территории Норвегии.

По мере развертывания подготовки к операции «Везер» интерес немцев к Квислингу таял буквально на глазах удивленного норвежца. Даже Розенберг вынужден был признать, что Квислинг мало чем мог помочь немцам. Гитлер, по–видимому, и не вспомнил о Квислинге, когда 1 марта 1940 года приказал верховному командованию быть в готовности оккупировать Норвегию и Данию. Фюрер не возлагал никаких надежд на Квислинга и тогда, когда отдавал распоряжение начать вторжение в Скандинавию в 5 часов утра 9 апреля 1940 года. Один небольшой эпизод, происшедший в Осло незадолго до вторжения немцев в Норвегию, вероятно, заставил Гитлера вспомнить о его первоначальных сомнениях в отношении Квислинга.

26 марта немецкий военно–морской атташе Шрейбер сообщил из Осло, что норвежские войска противовоздушной и береговой обороны неожиданно получили разрешение открывать огонь без согласования с высшим командованием. По мнению Шрейбера, это было вызвано тем, что норвежцы каким–то образом узнали о планах немцев. Военно–морской атташе считал, что проболтался кто–то из квислинговцев.

С этого момента Квислинг уже больше не получал информации от немцев. 4 апреля он выехал в Данию для консультации с одним немецким генералом. Во время беседы немец вынудил Квислинга признаться, что грандиозный план захвата власти в стране провалился. Квислинг буквально умолял гитлеровского чиновника как можно быстрее начать вторжение в Норвегию. Генерал и раньше считал Квислинга болтуном, теперь же он отвернулся от него — такого бесстыдного предательства не мог видеть даже убежденный нацист.

Таким образом, Квислинг потерял всякую возможность влиять на ход операции. Розенберг был отстранен от участия в планировании, а руководителем операции вместо Редера назначили генерала фон Фалькенхорста, который не пожелал иметь дело с болтуном. По указанию министерства иностранных дел, немецкий посланник в Осло Брэйер попытался тайно привлечь к пронемецкой деятельности короля Хаакона VII и министра иностранных дел Коота, давно симпатизировавшего нацистам и способного, по их мнению, возглавить коалиционное правительство страны после вторжения немцев.

В 4 часа утра Шрейбер облачился в парадную форму и отправился в порт, чтобы встретить приближавшиеся к берегам Норвегии немецкие военные корабли. По пути в порт автомашина Шрейбера проехала мимо английского посольства, и он обратил внимание на дымок, тонкой струйкой поднимавшийся над двором посольства. «Жгут документы», — подумал Шрейбер, ухмыльнувшись. Но атташе в то утро напрасно ждал свои корабли. В Осло–фиорде норвежские батареи, выполняя приказ, открыли огонь по появившимся вблизи берега кораблям немецкого флота. Корабли, которых ждал Шрейбер, были либо потоплены, либо получили тяжелые повреждения и с трудом удерживались на плаву.

В 9 часов 30 минут Шрейбер покинул порт. Вернувшись в посольство, он попытался связаться с Берлином по радио, но это ему не удалось. Тогда атташе отдал приказ начать уничтожение документов, ибо с минуты на минуту ждал появления полиции, сознавая, что Квислинг не добился успеха в своей попытке совершить переворот в стране.

После полудня в норвежской столице высадился немецкий десант. Правительство бежало из столицы на север страны. Король последовал за правительством.

В 5 часов вечера, когда город был уже фактически полностью захвачен немецкими войсками, Квислинг наконец выполз из своей норы. Влияние этого предателя было настолько незначительным, что многие немецкие генералы даже не слышали этой фамилии. Когда генерал Эбергарт прибыл в Осло и обосновался в «Гранд–отеле», Квислинг занимал номер на третьем этаже этой гостиницы. Он явился к немецкому генералу и предста–цился как новый премьер–министр страны. Эбергарт ничего не знал о Квислинге и потому решил навести о нем справки в немецком представительстве в Норвегии у посланника Брэйера, который, между прочим, чувствовал себя сильно посрамленным, после того как ему не удалось добиться от Коота и короля согласия на сотрудничество. Посланник видел в Квислинге последний шанс спасти свою репутацию. Поэтому на вопрос Эбергарта, как поступить с Квислингом, Брэйер ответил: «Да, этот человек действительно является новым премьером».

Жестокий режим, установленный Квислингом в стране, лишь нанес ущерб положению немцев в Норвегии. Квислингу не удалось поставить норвежцев на колени, и он во второй раз подвел своих хозяев.

В Дании у немцев не было Квислинга. Но там был более предприимчивый человек — Франц Лидиг. Этот хитрый и ловкий шпион показал, что является незаурядным завоевателем и стратегом. От одного из своих агентов он узнал, что управление датской армией сосредоточено в старинном форте в окрестностях Копенгагена. Если удастся захватить этот форт сразу после начала военных действий, решил Лидиг, тогда можно будет полностью парализовать датскую армию и лишить ее возможности оказывать завоевателям сопротивление. План, предложенный Лидигом, в Берлине одобрили, и, между прочим, именно так и был захвачен Копенгаген.

План, задуманный Лидигом, чуть было не сорвали. Дело в том, что антифашистски настроенный полковник Остер выдал тайну, которая касалась сроков вторжения гитлеровцев в страны Скандинавии. 1 апреля, только за восемь дней до намеченного вторжения в Данию, Остер передал датскому военно–морскому атташе информацию о планах вторжения. Такие же сведения Остер сообщил 4 апреля норвежскому военно–морскому атташе.

Норвежец, по–видимому, не поверил Остеру, ибо не удосужился даже передать информацию в Осло. Его датский коллега донес своему командованию в Копенгаген о поступивших от Остера сведениях, но ему не поверили.

9 апреля 1940 года Дания была захвачена немцами, и все произошло именно так, как планировал Лидиг.

Глава восьмая. ЗА КУЛИСАМИ БИТВЫ В ЕВРОПЕ

Между падением Польши и началом вторжения в Норвегию лежит один из самых необычных периодов истории — период «странной войны». Превратив в сентябре 1939 года Варшаву в руины, Гитлер, казалось, был удовлетворен. Однако в глубине души он был озадачен: что же делать дальше?

Гитлер, как игрушкой, играл и миром, и войной. 6 октября 1939 года он предложил Англии и Франции начать переговоры о мире. Однако это предложение было отвергнуто. В поисках других путей Гитлер вынашивал с полдюжины различных планов, все время держа своих генералов в напряжении: для каждого из его замыслов они должны были разрабатывать соответствующие планы. Так, возможная кампания в Северной Африке, нацеленная на Триполи, носила название «Санфлауэр». Операция «Альп виолет» предусматривала действия против Албании, операция «Феликс» — захват Гибралтара, а еще одна операция — вторжение в Нидерланды.

Как воронье, слетелись в это время в Берлин торгаши национальными интересами — агенты и конспираторы из Голландии, Бельгии и Норвегии. Они по дешевке предлагали Гитлеру свои страны. Из Голландии прибыл пухлый филистер с бегающими глазками по имени Антон Муссерт. Действия этой марионетки направлялись непосредственно из абвера. Из Бельгии прикатил честолюбивый, изнеженный денди Леон Дегрелле. Гитлер из всех своих планов отдал предпочтение операции «Йеллоу». В секретном приказе № 4402/39 он дал указание армейской группе «Б» генерала фон Бока «провести все необходимые приготовления для немедленного вторжения на голландскую и бельгийскую территории, как только этого потребует политическая обстановка». Вскоре был назначен и день вторжения–12 ноября.

Осуществлению планируемой кампании все время препятствовали два постоянных недуга секретной службы — задержка и утечка информации. Вторжение вновь и вновь откладывалось, а в это время подробности замысла предавались гласности.

Первыми, кто узнал об этом плане, были итальянцы. Многие из них, несмотря на существование формального союза с Германией, ненавидели нацистов. Итальянский военный атташе в Берлине сообщил о существовании такого плана бельгийскому и голландскому коллегам. Министр иностранных дел Чиано также предупредил бельгийцев и голландцев. Идя на большой риск, один из видных лидеров оппозиции в Германии министр фон Бюлов отправился в Брюссель и во время тайной аудиенции с королем Леопольдом предупредил последнего о готовящемся вторжении. И бельгийцы, и голландцы отнеслись к этим предупреждениям скептически.

Именно в это время произошло весьма необычное событие, которое должно было бы придать вес всем этим отрывочным сигналам о надвигающейся буре. 10 января 1940 года самолет Люфтваффе, пилотируемый майором Хенеманнсом, совершал перелет в Кельн. У пилота была копия плана развертывания сил армейской группы «Б» для вторжения в Бельгию и Голландию. Однако Хенеманнс не знал об истинном характере перевозимых им документов и отнесся к своей миссии легкомысленно: во–первых, взял с собой попутчика, офицера генерального штаба; во–вторых, отклонялся от курса, в результате чего сбился с пути и приземлился неподалеку от Машелона на бельгийской территории.

Хенеманнс и его попутчик, узнав, где они находятся, испугались и решили сжечь все документы. Однако случилось так, что оба они были людьми некурящими и у них не оказалось спичек. Первым человеком, приблизившимся к месту посадки самолета, был бельгиец. Хенеманнс сразу же попросил у него спички, и тот удовлетворил его просьбу. Едва Хенеманнс и его попутчик приступили к сожжению документов, как их обнаружил бельгийский патруль. Оба были арестованы. На допросе выяснилось, что майор Хенеманнс — офицер 7–й парашютной дивизии германских Люфтваффе, прикомандированный к 220–й авиационной группе, на самолетах которой предполагалось перебросить 22–ю пехотную дивизию к объектам высадки.

Документы сильно обгорели, но все–таки их удалось спасти. Это были инструкции 8–му авиационному корпусу. Документы представляли собой точную копию плана кампании.

Бельгийцы были несколько встревожены, но должного беспокойства не проявили. Они всесторонне изучили документы и в конце концов пришли к выводу, что инцидент этот является хитрой уловкой немцев, имеющей целью вселить страх в сердца бельгийцев и тем самым заставить Бельгию сохранять нейтралитет в любом конфликте Германии с Англией или Францией. Желая избежать осложнений, бельгийцы поспешно выслали непрошеных гостей в Германию, возвратили немцам заблудившийся самолет и сочли инцидент исчерпанным.

В Германии провалившаяся миссия Хенеманнса вызвала понятное беспокойство и привела к очередной отсрочке вторжения в Бельгию и Голландию. Более того, германскому верховному командованию пришлось коренным образом переработать план своих действий.

Тем временем разведка союзников строила фантастические прожекты. Были сделаны попытки установить группировку и состав войск немецкой армии, однако не предпринималось ничего серьезного для того, чтобы вскрыть намерения Гитлера, проследить за передвижением его войск и по этим признакам определить направление возможных действий Германии. В то время как Германия лихорадочно готовила кампанию на Западе, союзная разведка, успокоенная внешней бездеятельностью вермахта, пришла к выводу, что Гитлер колеблется в принятии окончательного решения, чему способствуют разногласия в верховном командовании вермахта.

Приготовления у немцев, однако, шли полным ходом. Их мучила одна проблема: как предотвратить разрушение мостов через реку Маас и канал Альберта? Если бы удалось захватить эти мосты, германская армия смогла бы решить судьбу Нидерландов в течение нескольких дней. В начале ноября в официальной резиденции Гитлера было созвано специальное совещание для обсуждения этой проблемы. Председательствовал сам Гитлер. На совещании присутствовал и Канарис. Абверу было поручено подготовить план захвата этик мостов специальными диверсионными частями, личный состав которых предполагалось переодеть в форму солдат голландской и бельгийской армий.

Вернувшись в Фушбау, Канарис запросил начальника специального склада германской разведки в Куэнзсе о наличии на складе голландского военного обмундирования. Ему ответили, что в Куэнзее имеется несколько комплектов голландской военной формы, но все они устаревшие. Необходимо было достать несколько комплектов современного голландского обмундирования, чтобы портные (заключенные концентрационных лагерей) могли сшить по ним необходимое количество комплектов обмундирования для небольшой диверсионной группы абвера.

Это задание было поручено начальнику голландского отдела абвера капитану 3 ранга Кильвену, который в свою очередь связался с Муссертом в Голландии. Голландский фюрер решил выкрасть необходимое обмундирование, придав краже вид обычного ограбления.

Бандитам Муссерта удалось добыть то, в чем нуждался Канарис, однако вор был пойман на бельгийской территории с голландским обмундированием в руках, и тайна открылась: он признался, что выполнял задание немцев и что организатор этого ограбления — Канарис.

Как это ни странно, но голландцы и бельгийцы отнеслись к этому инциденту, как к весьма забавному событию. Их больше интересовало незавидное положение незадачливого грабителя, нежели мотивы грабежа.

Канарис был вызван для доклада к Гитлеру и Герингу. Адмирал отправился на эту встречу подготовленным: в руках у него были газетные вырезки и сообщения агентов, уверяющих своих хозяев в том, что голландцы и бельгийцы ничего не подозревают.

Однако у Канариса по–прежнему не было обмундирования, необходимого для выполнения полученного задания. С целью добыть его он направил в Голландию одного из своих лучших агентов. И там, где вор потерпел неудачу, посланный абвером агент добился блестящих успехов. С помощью организации Муссерта в одну из ночей, когда склад охранялся голландским солдатом, симпатизирующим нацистам, он пробрался туда, набрал целую коллекцию голландского военного обмундирования и переправил ее в Куэизее. С этого момента планирование операции перешло в руки генерала фон Ла–хоузена, бывшего офицера австрийской разведки, который после аншлюса перешел на службу в абвер. В распоряжении Лахузена находились диверсионные части, однако их было недостаточно для выполнения такой сложной операции. Лахузен вылетел в Бреслау и там из добровольцев абвера создал под командованием лейтенанта Хокке специальный «батальон 100» для захвата моста у Маасрихта. Для захвата моста у Реннепе из своих регулярных диверсионных подразделений он создал специальный, «батальон 800» под командованием лейтенанта Вальтера.

Планировалось, что в Геннепе один из взводов «батальона 800» будет «захвачен» агентами Муссерта, одетыми в форму голландских пограничных войск. «Пленные» будут затем сопровождаться под конвоем к мосту.

Они и захватят этот мост с помощью своих конвоиров. 10 мая 1940 года, задолго до начала операции, Вальтер привел свой «батальон 800» к месту встречи с агентами Муссерта. Голландские предатели сделали вид, что разоружили «пленных», но на самом деле оставили им гранаты и автоматические пистолеты, спрятанные под шинелями. При содействии своих «конвоиров» «пленные» напали на ничего не подозревавшую охрану моста в Геннепе. Операция имела полнейший успех.

События в Маасрихте развертывались не так гладко. Это объяснялось, во–первых, тем, что добровольцы абвера из Бреслау оказались не такими сообразительными, как солдаты «батальона 800»; во–вторых, тем, что они не имели поддержки со стороны людей Муссерта; в–третьих, тем, что голландская охрана мостов оказалась бдительной и встретила «голландцев» залпами. Лейтенант Хокке был убит, и в суматохе охрана взорвала мост.

Неудача потрясла Канариса. Он понял, что не смо — ( жет теперь преподнести Гитлеру подарок, который он готовил специально ко дню вторжения. Прибыв к месту событий, он увидел целые колонны германских танков и автомашин, запрудивших дороги и ожидающих, когда саперы наведут понтонные мосты. Однако, даже несмотря на это, голландская армия быстро капитулировала. Когда пять дней спустя сопротивление голландцев было подавлено, о неудаче Канариса забыли,

Канарис был занят и другими делами: руководимый им абвер предпринял попытку свергнуть с престола королеву Вильгельмину. Предполагалось помешать королеве покинуть Голландию после вторжения в нее гитлеровских войск. Гитлер был недоволен бегством короля Хаакона из Норвегии, что явилось для него полнейшей неожиданностью и привело к серьезным политическим осложнениям во время захвата этой страны. И теперь он был полон решимости не допустить повторения подобного случая с королевой Вильгельминой. Капитан 3 ранга Протце в Вассенааре и Клевен из голландского отдела абвера получили приказ задержать королеву в Гааге. Но план этот провалился. К тому времени, когда головорезы Протце прибыли в королевский дворец, чтобы выполнить приказ Гитлера, королевы там уже не было.

Дело в том, что она обратилась к англичанам с просьбой прислать несколько истребителей для борьбы с немецкими бомбардировщиками. При переводе ее телеграмму исказили, и в Лондоне поняли, что королева просит самолет для бегства из Голландии. Поскольку послать самолет было невозможно, англичане прислали миноносец, который и должен был принять на борт королеву.

Королева, прибыв на миноносец, приказала его командиру отвезти ее в Флушинг (Голландия). Но командир корабля не смог войти в порт и в конце концов сказал королеве, что остается один выход — направиться в какой–нибудь английский порт. 10 мая в пять часов вечера усталая королева прибыла в Букингемский дворец. Она очень переживала, что оказалась за пределами своей страны в самую тяжелую для нее минуту. Таким образом, если кому–либо и удалось похитить Вильгельмину, так это англичанам. Но был ли этот шаг запланирован заранее или нет — никто не скажет даже сегодня.

Нидерланды сопротивлялись только пять дней. 28 мая капитулировала Бельгия, а затем наступила очередь Франции.

Глава девятая. ЧЕРЧИЛЛЬ У РУЛЯ

Война положила конец изоляции Черчилля. 3 сентября 1939 года он снова был введен в состав английского правительства как первый лорд адмиралтейства. Не успел он сесть в свое старое кресло перед деревянным .стендом для карты, который он поставил в служебных апартаментах первого лорда еще в 1911 году, как по флоту молниеносно распространилась весть: «Уинстон вернулся». Его присутствие почувствовалось сразу во всем, особенно в разведке.

Черчилль издавна был поклонником разведывательной службы. В первую мировую войну он установил тесный контакт с управлением морской разведки. Позднее, когда он не занимал никакого официального поста, он сохранял свою собственную секретную службу, что давало ему возможность быть в курсе всех важнейших проблем.

Первым шагом Черчилля было знакомство с деятельностью разведывательной службы. Разведывательная служба в вооруженных силах не была заражена той анархией, которая парализовала деятельность секретной службы министерства иностранных дел Англии. Эта служба, как и другие разведывательные органы вооруженных сил, испытывала острый недостаток в кадрах, но тем не менее имела в своих рядах неплохих организаторов разведки. Разведкой военного министерства руководил сорокашестилетний генерал–майор Быомон–Несбитт, разведкой ВВС — полковник К. С. Басе, достигший после войны высокого положения в разведывательной службе министерства иностранных дел.

В лице адмирала Джона Годфри морская разведка имела способного, опытного и энергичного руководителя. Вначале штат адмирала Годфри был небольшим, но очень скоро он пополнился новыми кадрами. В основном это были офицеры запаса. Многие из новых сотрудников являлись иностранными корреспондентами. На новой работе они использовали свое умение добывать информацию.

Буквально через несколько часов после прибытия в адмиралтейство Черчилль написал письмо в управление морской разведки с просьбой представить ему подробную информацию о германских подводных силах. Черчилля приятно удивила та быстрота, с которой была представлена эта информация (в течение двадцати четырех часов), и ее достоверность. Управление морской разведки сообщило, что Германия имеет шестьдесят подводных лодок, готовых к действию, и что к началу 1940 года она будет иметь еще сто.

Черчилль продолжал бомбардировать управление морской разведки запросами. 6 сентября, например, он запросил данные о положении на западном побережье Ирландии, которое, как он правильно считал, могло стать важным районом действий разведки Канариса. «Имеются ли признаки захода германских подводных лодок в ирландские бухты и фиорды?» — спрашивал он и тут же предлагал: «Следует, по–видимому, израсходовать средства на создание в Ирландии надежной агентурной сети, чтобы установить в стране наблюдение за действиями немцев». Предостережение Черчилля было своевременным, поскольку, как мы увидим далее, нейтральная Эйре стала активным фронтом тайной войны.

В одном случае Черчилль рекомендовал управлению морской разведки печатать секретные документы и наставления на специальной бумаге, изготовленной из нитроклетчатки, которая, если ее зажечь, моментально взрывается; в другом–предложил до минимума сократить количество секретных документов и ограничить круг лиц, которые имели бы доступ к ним. В то время еще ничего не было известно о применяемой абвером феноменальной системе микроточек, однако Черчилль правильно предсказал ее существование. Его острый ум умел извлекать важную информацию из обычных газетных сообщений. Об этом свидетельствует случай, происшедший накануне битвы за Европу. 30 марта 1940 года Черчилль прочитал небольшое сообщение в газете «Дейли телеграф» о том, что около двадцати германских судов, находящихся в голландских портах, очевидно, готовятся к прорыву английской блокады. Черчилль сделал из этого следующий вывод: такое большое скопление судов знаменует собой предстоящее вторжение нацистов в Голландию, и немедленно информировал о такой возможности управление морской разведки.

Став премьер–министром, Черчилль тотчас же занялся реорганизацией и улучшением деятельности английской разведывательной службы. Он сразу назначил своим личным помощником по разведке соседа по Чаруэллу и своего давнего советника майора Дезмона Мортона. Знакомство этих двух людей состоялось еще во время первой мировой войны, когда Мортон, служивший тогда в штабе фельдмаршала Хейга, сопровождал Черчилля во время его поездок на фронт. Когда в 1919 году Черчилль стал военным #министром и министром авиации, он назначил Мортона на весьма важную должность в разведывательной службе.

Их дружба сохранялась и в те годы, когда Черчилль был не у дел. В период между двумя войнами Мортон, имея на то официальное разрешение, продолжал быть источником секретной информации для Черчилля. В течение второй мировой войны Мортон оставался личным советником Черчилля по вопросам разведки и в конце войны был награжден одним из высших английских орденов.

В военном кабинете Черчилля два человека выполняли важные разведывательные функции и координировали политическое руководство с деятельностью секрет-» ной службы. Этими людьми были секретарь военного кабинета Эдвард Бриджес и помощник секретаря по военным делам полковник Эдвард Джэкоб.

Однако назначение на такие должности честных и способных людей далеко не решало вопроса. В июне 1940 года Черчилль продолжал борьбу против затхлого влияния и господства министерства иностранных дел над секретной службой. Он создал два новых высших руководящих органа секретной службы.

Одним из них был так называемый комитет трех под председательством бывшего министра лорда Суитона. Этот комитет, по идее, должен был стать высшим английским органом, занимающимся вопросами контрразведки и подчиненным непосредственно Черчиллю.

Вторым высшим органом был объединенный разведывательный комитет, в который входили начальники разведывательных организаций различных ведомств и служб. Начальники разведывательных организаций должны были встречаться, сопоставлять и оценивать разведывательные данные, полученные их организациями, и вместе со своими выводами представлять их премьер–министру и военному кабинету, с одной стороны, и имперскому генеральному штабу и командующим видами вооруженных сил — с другой.

Именно объединенный разведывательный комитет в тревожные дни летом 1940 года почти ежечасно информировал Черчилля о нацистских планах вторжения в Англию. Черчилль, правда, не всегда был доволен материалами, получаемыми от объединенного комитета. Он редко оспаривал факты, но очень часто не соглашался с выводами. Черчиллю не нравилось, когда ему давали уже обработанные разведывательные сведения. Он предпочитал получать подлинные документы в их первоначальной форме, чтобы иметь возможность самому сделать соответствующие выводы.

Под руководством двух новых комитетов разведка начала действовать как единое целое. Разведывательной и контрразведывательной деятельностью занимались секретная служба, управление военной разведки, управление морской разведки, которую возглавил капитан 1 ранга Рушбрук, разведка ВВС, руководимая Баосом, Скотланд–Ярд, а также соответствующие отделы министерства иностранных дел.

Эффективность деятельности английской секретной службы всегда зависела от того, кто ею руководил. Имя этого человека сохранялось в строжайшей тайне.

В это время на небосклоне английской секретной службы появилась новая звезда по имени Стюарт Мен–зис. В момент назначения Стюарта Мензиса на должность руководителя секретной службы ему было 44 года.

Трудно определить, что способствовало назначению Мензиса на эту важную должность. И тем не менее Англия была счастлива иметь этого человека. Он перестроил и оживил умирающую английскую секретную службу, сделав ее достойной прежних традиций. Он оставался на своем посту в течение всей второй мировой войны и в трудные годы «холодной войны» вплоть до своей отставки в 1951 году. Благодарная Англия сделала его генералом и дважды кавалером высших орденов.

Мензис был также удостоен бельгийского ордена Леопольда и получил высшие награды Голландии, Норвегии и Соединенных Штатов. Как мы увидим, он удостоен этих почестей за службу, характер которой в приказах о награждении не указан.

Вместо ушедшего в отставку генерала Келла во главе значительно расширенного 5–го отдела военной разведки был поставлен сэр Давид Петри. Будучи на пять лет моложе Келла, этот суровый шотландец принес в 5–й отдел военной разведки юношеский задор, соединенный с пытливостью полицейского и строгой дисциплиной колониального чиновника.

Но чтобы вести новую войну, помимо обновления старых организаций, следовало создать новые учреждения и ведомства. И такие учреждения были созданы очень быстро: управление цензуры почтовой связи, радиоразведка, специальное управление по борьбе с диверсантами.

Еще до падения Франции Черчилль предвидел необходимость мобилизации всех сил для оказания длительного сопротивления противнику на континенте. Он стремился создать специальные войска, которые бы изматывали противника, наносили удары по его слабым местам, причиняли ему неожиданные и ощутимые потери, собирали необходимую информацию и при необходимости могли быть немедленно брошены на защиту Англии. «Нам необходимо, — писал он своему военному помощнику генералу Исмею, — иметь ударные войска численностью по крайней мере двадцать тысяч человек, сформированные из личного состава линейных войск и готовые отразить нападение любого десанта противника с моря или воздуха». В соответствии с этими указаниями в генеральном штабе разрабатывалась тактика ведения партизанской войны. Руководил этой работой полковник Кларк, который предложил создать диверсионно–разведывательные войска, позднее получившие название «командос». Это предложение было одобрено. Кларк и его штаб получили в свое распоряжение частный дом в Гросвеноре Крешенте, где переодетые в гражданскую одежду солдаты английской армии обучались диверсионно–подрывному делу.

При проведении этих мероприятий было много курьезов. Черчилль предложил, например, вооружить отряды «командос» автоматами. Однако оказалось, что во всей Англии в то время было только сорок таких автоматов. Для организации переброски штурмовых отрядов через Ла–Манш нашли только лишь с полдюжины моторных лодок, причем в двух из них моторы не работали. Когда было решено, что при ночных действиях солдаты отрядов «командос» должны покрывать свои лица черным гримом, ни в одном из военных учреждений черного грима не оказалось и его пришлось покупать у театрального костюмера.

Вряд ли удивительно, что первый налет на Ле Тукет не дал ощутимых результатов. Добытая военная информация большой ценности не имела. Последующий налет был более успешным.

В борьбе за превосходство в воздухе исключительно важное значение приобретал радар. Поэтому в Бруневале, на французском побережье между Фекампом и Гавром, немцы создали большую радиолокационную станцию, которую впоследствии удалось обнаружить английскому агенту. 7 февраля 1942 года в район станции с самолетов был выброшен отряд «командос» численностью 120 человек. Одновременно для поддержки действий этого отряда с моря высадилось еще 32 человека. Им удалось захватить важную радиоаппаратуру и взорвать станцию. Привезенная в Англию аппаратура раскрыла некоторые наиболее тщательно охраняемые секреты немцев в области электроники.

В дальнейшем же чисто военная деятельность «командос» в значительной степени перекрыла разведывательные функции этих отрядов. Разведывательная работа фактически выполнялась другой организацией, созданной при министерстве экономической войны, а именно управлением специальных операций.

Создание управления специальных операций явилось результатом развития идеи Черчилля, которую он высказал в коротенькой записке генералу Исмею 24 июня 1940 года. «Представляется крайне важным, — писал он, — создать сейчас, пока еще не захлопнулась ловушка, организацию, которая помогала бы французским офицерам и солдатам, а также видным специалистам в области техники, желающим сражаться, бежать в те или иные порты. Необходимо создать своего рода «подпольную» железную дорогу. Я не сомневаюсь, что по ней потечет непрерывный поток решительных людей, а нам дорого все, что может пригодиться для защиты французских колоний».

Возглавил управление специальных операций генерал–майор Габбинс. В лекции, прочитанной им 28 января 1948 года, он охарактеризовал задачи управления следующим образом:

«Потрясение от первого успеха немцев было большим, особенно на оккупированных территориях Западной Европы. Франция, Бельгия, Голландия, Дания и Норвегия были ошеломлены. Только поляки сохранили присутствие духа. И тем не менее сотни тысяч людей во всех этих странах не желали признавать поражение и искали средства продолжения борьбы.

Англия находилась в положении обороняющейся стороны, и, очевидно, требовалось много времени, чтобы создать условия для вторжения англичан на континент. Пока же можно было только применять необычную тактику — наносить противнику–удары там, где это было возможно, истощать его силы и вынуждать к распылению сил. Для выполнения этой задачи и было создано управление специальных операций».

План действий этого управления заключался, по словам Габбинса, в следующем:

«Воодушевлять народы оккупированных стран и помогать им подрывать военный потенциал Германии везде, где только возможно, путем саботажа, диверсий и т. д. и в то же время создавать в этих странах внутренние силы, организованные, вооруженные и подготовленные для действий в решительный момент…»

«Старая фирма» (так называли управление специальных операций его работники) помещалась в двух домах на Бейкер–стрит. Руководство находилось в доме Майкл Хауз, а остальные работники — в доме Норгби Хауз, неподалеку от места, где якобы жил Шерлок Холмс. Для прохожих это была контора исследовательского бюро «Интерсервис ресерч бюро» — так, по крайней мере, гласила вывеска на двери Норгби Хауз. Другие отделения организации были разбросаны по всему Лондону под аналогичными прикрытиями.

Габбинс руководил фантастической тайной войной, которая, по его собственным словам, представляла собой «ежедневную борьбу с гестапо, квислингами и немецкой секретной полицией — длительную, непрекращающуюся борьбу, в которой на каждом углу, в любую минуту вас ожидали мучения, страдания и смерть».

В прошлом не было примеров, на которые Габбинс мог бы опираться в своей деятельности. Вторая мировая война была первой в истории войной, в которой организованное сопротивление на оккупированных территориях достигло таких огромных масштабов. Работа Габбинса в значительной степени осложнялась многонациональным характером действующих под его руководством сил, противоречивыми интересами эмиграционных правительств, с которыми он должен был работать в тесном контакте.

Управление специальных операций переживало периоды спада и периоды подъема. У него были и блестящие победы, и тяжелые поражения. В своей деятельности управление должно было преодолевать трудности и опасности, характерные для борьбы необученных людей против опытных профессионалов.

Большая часть деятельности управления специальных операций все еще остается неизвестной. Однако и то, что известно об управлении специальных операций, характеризует «старую фирму» как организацию, где разногласия, соперничество, хаос и невежество были частым явлением.

Некоторые из ошибок, допущенных управлением, были настолько серьезны, что стоили многих человеческих жизней.

Однако я беру на себя смелость утверждать, что эта кровь была пролита не напрасно. Я убежден, что только лишения, муки и боль могут вызвать решимость и готовность пойти на жертвы, без чего невозможно выиграть секретную войну.

Глава десятая. ТРУДНЫЕ ДНИ АБВЕРА В АНГЛИИ

После завершения военной кампании во Франции Гитлер вновь был охвачен раздумьем. Но его колебания были недолгими.

2 июля он отдал абверу приказ начать сбор необходимой информации для подготовки вторжения в Англию. 16 июля Гитлер подписал приказ № 16/40 о подготовке к десантной операции против Англии, получившей кодовое наименование «Морской лев».

Для сохранения операции в секрете были приняты строжайшие меры предосторожности. Приказ Гитлера был отпечатан только в семи экземплярах. По одному экземпляру получили главнокомандующие армией, флотом и ВВС и начальник личного штаба Гитлера генерал Йодль. Два экземпляра были направлены в отдел штаба Йодля, офицерам которого поручалась разработка плана операции. Седьмой экземпляр находился у Гитлера.

Но англичанам все–таки удалось проникнуть в тайну операции «Морской лев». Еще 27 июня Черчилль получил разведывательное донесение о том, что оперативный отдел штаба германских ВМС занят разработкой планов вторжения в Англию. Английская разведывательная машина тотчас же была приведена в действие.

Поздно ночью 6 июля полковник Джакобс передал премьеру первые документы, касающиеся вторжения. Среди них было несколько сообщений из секретных источников о том, что Англия действительно является очередным объектом действий Гитлера. Однако сведения, полученные от береговой охраны, а также от воздушной разведки, не содержали каких–либо признаков того, что немцы готовятся к вторжению.

Такая неопределенность сохранялась примерно до третьей недели июля, когда военная разведка начала выявлять части вермахта, предназначенные, по всей вероятности, для нападения на Англию. Английских офицеров, в частности, заинтересовали две горные дивизии. Было установлено, что эти соединения проходят усиленную подготовку в скалистой части французского побережья около Булони. В Булонь был послан агент по имени Бруно, который выяснил, что немецкие войска готовились к действиям в районе Фоукстона (Англия).

Английской военной разведке удалось также узнать, что к вторжению готовятся два полка парашютной дивизии численностью 5000 человек. Они должны были высадиться на парашютах в Южном Даунсе. На побережье Ла–Манша, между Остенде и Булонью, были обнаружены подразделения еще тринадцати дивизий и вскрыто сосредоточение войск в районах Па–де–Кале и в Нормандии. Береговая охрана выявила большое скопление самоходных барж и моторных лодок у французского побережья. Данные аэрофоторазведки дали документальное подтверждение нарастающей опасности.

Возникла потребность срочно высадить на французском побережье Ла–Манша агентов для выявления позиций береговой артиллерии. Некто Хатчисон знал эти районы и был специалистом по береговой артиллерии. Чтобы Хатчисона не смогли опознать, ему срочно сделали пластическую операцию, которая изменила его лицо. Еще с повязками на лице он высадился во Франции. Хатчисон отлично справился со своей задачей и вернулся с подробными сведениями о береговой артиллерии немцев, расположенной в районе Капа.

Затем секретная служба узнала феноменальную новость. Было получено сообщение о том, что Гитлер установил окончательную дату начала вторжения в Англию — 15 сентября. Высадку намечалось осуществить в районе между Фоукстоном и Истбурном, а также на побережье к северу и югу от Бритона.

Решение было принято 31 июля. Черчилль узнал об этом в начале августа. Одновременно он получил сообщение о том, что верховное командование германской армии далеко не в восторге от предстоящей кампании. 7 августа начальник генерального штаба армии генерал Гальдер выразил Гитлеру протест, указывая на то, что разработанный штабом германских ВМС план вторжения, по существу, обрекает германскую армию на уничтожение. Некоторые немецкие генералы не случайно называли операцию «Морской лев» мясорубкой.

7 сентября английская разведка донесла, что немецкие баржи и малые суда начали выдвижение к исходным пунктам. Численность Люфтваффе продолжала расти. Некоторые наблюдатели отмечали, что количество немецких пикирующих бомбардировщиков на передовых аэродромах значительно возросло.

Располагая большим количеством разведывательных данных, Англия была в состоянии заблаговременно подготовиться к предстоящей кампании. Иным было положение у немцев. У них царила обстановка неуверенности, и это объяснялось главным образом тем, что лица, занимавшиеся планированием операции, включая адмирала Шниевинда и офицеров штаба Йодля, вынуждены были разрабатывать планы, не имея полных и достоверных данных разведки.

В соответствии с указанием Гитлера полковник Буш, все еще считая, что в Англии у него имеется агентурная сеть, отдал своим агентам приказание заняться сбором необходимой информации. Но то, что он получил из Англии, было не чем иным, как перезвоном английских колоколов. Многочисленные данные оказались либо бесполезными, либо дезинформационными. Тогда Пикенброк и Буш решили послать в Англию новую группу агентов, а также развернуть разведку в Ирландии. Идея ведения разведки в Ирландии преследовала две цели: во–первых, эта страна могла быть использована как база для проникновения немецких шпионов в Англию; во–вторых, там предполагалось организовать восстание против англичан, что накануне вторжения могло серьезно ослабить позиции Англии.

Для пробы в Ирландии абвер решил применить необычную тактику — использовать шпиона, который уже однажды провалился, а именно Германа Гертца. Еще в Л935 году Гертца послали в Англию с красивой секретаршей Марианной Эмиг. Он должен был собрать сведения об аэродромах английских ВВС вокруг Лондона. Некоторые из добытых им сведений помогли самолетам Люфтваффе несколько лет спустя успешно бомбардировать город.

Но очень скоро Гертц был арестован и отсидел в тюрьме четыре года за шпионаж. По возвращении в Германию в 1939 году Гертца по указанию Буша послали в Ирландию. Он был сброшен с самолета с парашютом, но из–за ошибки пилота приземлился в Северной Ирландии. Преследуемый буквально по пятам полицией, он еле успел перебежать границу в Эйре, бросив радио и другое снаряжение. Англичане объявили о награде в сумме три тысячи фунтов за его голову. Поскольку значительная часть ирландской республиканской армии выступала против сотрудничества с немцами, Гертц оказался в Эйре на положении гонимого и преследуемого. Поэтому, когда в конце концов его арестовали, он даже почувствовал облегчение. Несколько лет он пробыл в ирландском лагере для интернированных, затем его решили передать английским властям. Накануне передачи Гертц покончил с собой.

Гертц был не единственным ирландцем среди агентов абвера. Из США в Германию, где в Куэнзее проходила подготовку небольшая группа ирландцев из республиканской ирландской армии, привезли известного ирландского эмигранта Сина Рассела. Поскольку немцы опасались, что англичане могут оккупировать Эйре или в случае успеха операции «Морской лев» перевести в эту страну резиденцию своего правительства, они считали важным ускорить восстание ирландской республиканской армии. Для доставки Рассела в Ирландию была выделена специальная подводная лодка. Но когда Рассел прибыл во французский порт Лориат, чтобы сесть на подводную лодку, он неожиданно почувствовал себя плохо. Немцы тем не менее посадили его на подводную лодку, но по дороге в Ирландию Рассел скончался.

В то время в Лондоне жил еще один ирландец, изъявивший желание сотрудничать с абвером. Этот видный ирландский коммерсант имел связи с офицерами республиканской армии и мог получать от них ценную информацию для немцев. Однако, как выяснилось, во время войны поддерживать контакт с этим агентом оказалось невозможным, как нельзя было ожидать и того, что он сумеет сохранить свои связи с армейскими кругами, не являясь военнослужащим.

Как ни важно было для немецкой разведки иметь своих агентов в Ирландии, она мало что сделала для того, чтобы решить эту задачу еще до начала войны. Теперь же Канарису приходилось импровизировать. Так, в июне 1940 года некто Ниссен, которого Канарис хорошо знал как любителя парусного спорта, получил приказание немедленно явиться в распоряжение командира «батальона 800». Абвер намеревался использовать увлечения Ниссена для переброски тайных агентов в Англию и Ирландию.

На побережье Ла–Манша Ниссену была предоставлена полная свобода действий. Он мог реквизировать любую лодку и яхту, готовить экипажи для этих судов, организовывать различного рода выезды — словом, делать абсолютно все.

Ниссен еще не закончил полностью своих приготовлений, когда его вызвали в Брест и предложили переправить в Ирландию трех агентов абвера. «После трех дней плавания, — докладывал позднее Ниссен, — я благополучно высадил своих пассажиров под покровом темноты в заливе Балтимор на юго–западной оконечности Ирландии». Переправа прошла успешно, однако эта миссия потерпела провал. Один из агентов после нескольких суток скитаний сам сдался английским властям, а два других были арестованы.

С каждой новой неудачей абвер все больше впадал в отчаяние. В панике руководители немецкой военной разведки искали новых агентов, но ни одной подходящей кандидатуры так и не нашлось. Наконец Канарису удалось найти человека, пожелавшего отправиться в Англию. Какой, однако, жалкой находкой он оказался Вальдберг (так звали этого профессионального провокатора) успешно выполнил ряд заданий абвера в Бельгии и во Франции и теперь отправлялся в Англию, не зная ни единого слова по–английски.

Еще три агента были найдены в Голландии. Правда, один из них, двадцатичетырехлетний немец, отъявленный нацист, некто Карл Майер, согласился выехать в Англию только тогда, когда ему сказали, что через 48 часов после него туда прибудут немецкие войска.

Двое других — Понс и Кибоом — были голландскими спекулянтами, которых путем шантажа уговорили выехать в Англию. Перед ними поставили выбор: либо Англия, либо нацистский концентрационный лагерь.

Помимо этих людей Канарису удалось привлечь к работе немецкого купца Карла Дрюка, швейцарского шофера Варнера Ваэлти и одну неизвестную женщину. Все они очень плохо говорили по–английски, почти не знали шпионской работы и согласились на поездку только по принуждению.

Таким образом, у Канариса была горстка шпионов: шесть мужчин и одна женщина. Правда, иногда исключительно способный шпион может в одиночку добиться фантастических успехов. Но в данном случае в завербованных абвером агентах не было ничего исключительного. Только полнейшим отчаянием, охватившим абвер, можно объяснить подбор такого рода агентов.

У абвера, однако, не было времени выбирать. Кибоом, Понс и Майер были направлены в Брюссель. В течение месяца они обучались работе на специальном радиопередатчике и азбуке Морзе. Подготовка Майера была несколько шире. Как он заявил сам, его знакомили с организацией английской армии и методами получения информации о составе и дислокации английских войск.

Семь шпионов разбили на две группы: Вальдберг, Майер, Кибоом и Понс должны были ехать на юг Англии, а Дрюк, Ваэлти и женщина — в Шотландию. 2 сентября первая группа была готова к отъезду. Перед Вальдбергом поставили задачу — определить состав войск, дислоцирующихся на южном побережье. Майер должен был собирать информацию о состоянии экономики страны и моральном духе народа. У Кибоома и Понса определенных информационных задач не было.

Добытые сведения агенты должны были передавать по радио. Снабдив всем необходимым, их посадили на рыбачью лодку и отправили через Ла–Манш. Последнюю часть пути они плыли в резиновых лодках и высадились в районе болота Румни Марш. К 4 часам утра все были на берегу. Вальдберг развернул рацию и сообщил хозяевам: «Прибыли благополучно, документ уничтожен».

Через несколько часов он послал еще одну телеграмму, но в ней уже не звучало оптимистических ноток. Она гласила: «Майер арестован. Английская полиция ищет меня. Я приперт к стене. Положение трудное». Он чувствовал, что его песенка спета, и потому закончил послание патетически: «Да здравствует Германия!»

Кибоом и Понс попались еще быстрее. Утром 3 сентября они высадились недалеко от Хита, не зная, что в окрестностях дислоцируется часть соммерсетского полка легкой пехоты. Оба агента сразу же были задержаны.

Англичане воспользовались этим случаем, чтобы прибавить новый тон к перезвону своих колоколов. В противоположность своей обычной практике они сразу же объявили о поимке шпионов и даже пошли на то, что поместили в газете снимки обнаруженных у шпионов радиоприемников. Англичане хотели создать впечатление, что такие приемники попали к ним в руки впервые.

Если раньше колокола английской секретной службы работали вяло, то теперь англичане активизировали свою дезинформационную деятельность, стремясь создать у немцев впечатление, что агентурная сеть абвера действует хорошо. Абвер с жадностью глотал получаемую информацию. В результате большая часть плана операции «Морской лев» основывалась на разведывательных данных, добытых абвером, а на самом деле умело подтасованных английской секретной службой.

Операцию «Морской лев» отложили до октября. Когда подготовка второй группы шпионов — Дрюка, Ваэлти и женщины — была завершена, решили отправить ее в Лондон через Шотландию. Дрюка и Ваэлти переправили в Норвегию, где они поступили в подчинение «Фрейлейн». На рассвете 30 сентября все они сели на гидросамолет и неподалеку от побережья Бэнффшаер пересели в резиновую лодку. До берега им пришлось добираться вплавь.

Когда они достигли берега, то увидели, что местность им совершенно незнакома. Такая неосведомленность вряд ли могла быть им на пользу. Поскольку каждому агенту предстояло действовать самостоятельно, они решили, что каждый из них будет добираться до своего пункта назначения как сумеет.

Ваэлти удалось выйти к железнодорожной станции на линии Абердин — Эдинбург. Дрюк с женщиной направились к другой железнодорожной станции. С началом войны надписи с названиями железнодорожных станций в Англии были сняты, и поэтому Дрюку, чтобы узнать, где они находятся, пришлось обратиться к одному из служащих. Железнодорожник заподозрил что–то неладное в поведении Дрюка и его партнерши и сообщил о них в полицию. Незнакомцев задержали. В результате обыска у них обнаружили пистолет «маузер» с шестью патронами в обойме, девятнадцать патронов в пальто Дрюка, электрический фонарь с маркой «Сделано в Богемии», а также другие улики.

Из полицейского участка о задержании подозрительных незнакомцев сообщили контрразведке в Лондон. Из описания внешности задержанной женщины в Лондоне сразу поняли, кто эта незнакомка. Дело в том, что мадам Эриксон (так звали эту женщину) была английской разведчицей, засланной в аппарат абвера.

Между тем Ваэлти удалось достичь Эдинбурга. Он прибыл в город в пять часов после полудня, сдал багаж, зашел в парикмахерскую постричься, а затем отправился в кино. На следующее утро ему предстояло встретиться на вокзале Виктория в Лондоне с человеком в сером фланелевом костюме со шрамом на лбу.

Пока Ваэлти был в кинотеатре, английская контрразведка, действуя на основании сведений, полученных от мадам Эриксон, сумела напасть на его след. В чемоданах, оставленных молодым швейцарцем в камере хранения, была обнаружена шпионская лаборатория. Когда Ваэлти вернулся за багажом в камеру хранения, его сразу же задержали.

После провала Ваэлти в течение всего времени, пока готовилась операция «Морской лев», абвер получал из Англии практически только дезинформационные материалы, умело составленные английской секретной службой.

Время шло, искусственный туман, обволакивающий немцев, становился все плотнее, и в конечном счете абвер оказался окончательно сбитым с толку. С поступлением каждой новой дезинформации из Англии английская оборона казалась немцам все более мощной, а их собственные шансы на успех все меньшими.

Первой жертвой легковерия германской разведки стал отдел штаба вермахта, ведавший учетом информации, касающейся группировки и состава сил противника. Накануне предполагаемого начала операции «Морской лев» этот отдел определил, что Англия располагает в общей сложности тридцатью пятью дивизиями, шестнадцать из которых дислоцированы вдоль побережья, а девятнадцать составляют стратегический резерв. В действительности же у Англии в это время было всего лишь двадцать шесть дивизий. Германская агентура доносила, что общая численность английских сухопутных войск составляет 1 640 тысяч человек, в то время как в действительности в английской армии насчитывалось менее одного миллиона человек. Эти цифры, добытые абвером, не могли не повлиять на германское верховное командование. Однако вскоре выяснилось, что растущая нерешительность немцев была вызвана не только риском, связанным с проведением такого грандиозного мероприятия. Она объяснялась еще и чем–то другим. Причиной опасений нацистов явилась явная фальшивка, разгадать которую немецкая разведка так и не смогла.

В один из летних дней 1940 года молодой человек лет двадцати восьми, занимавшийся скучной канцелярской работой в военном министерстве в Лондоне, был вызван в управление военной разведки, возглавляемое генерал–майором Бьюмон–Несбиттом. Молодого человека звали Джоном Уайтом. Майор Уайт получил задание организовать психологическую войну, но не против Германии вообще, а против германской армии.

Уайта послали в район залива Святой Маргариты (около Дувра) с задачей лично ознакомиться с вооружением располагающихся там английских войск. Паника, вызванная возможностью проведения немцами операции «Морской лев», достигла в это время в Англии своей наивысшей точки, и то, что увидел Уайт, заставило его сердце замереть от ужаса. Инспектируемый им район побережья оборонялся всего лишь одной стрелковой ротой. Вся артиллерия поддержки состояла из нескольких допотопных французских 75–миллиметровых орудий, для каждого из которых было не более десяти снарядов. Позади этой жиденькой цепочки на глубину свыше тридцати километров никаких других сил не имелось.

Вдоль берега, как обнаружил Уайт, проходили трубы, в которых через равные промежутки были проделаны отверстия. Позади этих труб находились баки для хранения горючего и насосы, подававшие в трубы смесь бензина, масла и креозота. Приспособление действовало как разбрызгиватель, используемый для поливки садов и огородов. Из проделанных в трубах отверстий вдоль всего побережья извергались струи пламени, достигавшие воды.

Когда Уайт возвращался в Лондон, эти многочисленные огненные струи никак не выходили у него из головы. Его воображение рисовало такую картину: языки пламени с берега вдруг переходят на воду и охватывают огнем весь Ла–Манш. «Зажечь море», — повторял он себе снова и снова. А что, если распространить слух, что Англия и вправду является неприступным бастионом, окаймленным огнем?

Уайт проконсультировался с экспертами, и те сказали ему, что подобная операция вполне осуществима, хотя и будет исключительно трудной и недопустимо дорогой. Тогда Уайт подготовил меморандум и представил его комитету, который утверждал все подобные мероприятия. Предложение Уайта было одобрено.

Различные органы английской секретной службы начали распространять слухи, используя для этой цели известные англичанам места действия осведомителей абвера: залы гостиницы «Гранд–отель» в Стокгольме, бары «Авенида» в Лиссабоне и «Ритц» в Мадриде, а также подобные места в Каире, Нью–Йорке, Стамбуле и Буэнос–Айресе.

Уайт и его помощник стали ждать, какой эффект произведут эти слухи. В течение некоторого времени ничего особенного не замечалось. Затем неожиданно пришло первое сообщение: сбитый в районе Кента немецкий летчик во время допроса упомянул что–то про оборону Англии путем «огня на море». Через несколько дней другой пленный летчик также заговорил об этом. После этого посыпался град сообщений. Слухи начали расползаться по всему свету.

Два случайных события придали этим слухам правдоподобность и силу, необходимые для того, чтобы они оказались эффективными. Действовавший против сосредоточения немецких десантных барж отряд английских бомбардировщиков обнаружил батальон немецких десантников, которые тренировались в районе Кале. На батальон посыпался град зажигательных бомб. Многие немецкие солдаты получили ожоги. Теперь в качестве «подтверждения» достоверности этих слухов можно было указывать на немецких солдат, лечащихся от ожогов в госпиталях Франции и Бельгии.

Почти в то же самое время к берегам Англии волнами прибило около сорока трупов немецких солдат. Это были солдаты предназначавшегося для вторжения батальона (они тренировались в посадке на десантные суда). Несколько барж с солдатами вышли в море, попали в шторм и затонули. Появление трупов немецких солдат увязали с распространявшимися слухами.

Для германского высшего командования дело принимало далеко не шуточный характер, особенно после того, как абвер получил достоверное подтверждение от своих агентов в Англии. Нет нужды говорить, что это подтверждение снова исходило из рук английской разведки.

Для некоторых немецких генералов, таких, как Гальдер, подобные слухи явились счастливой находкой, которую они могли использовать в качестве аргумента против всей задуманной операции. Даже те, кто раньше считали операцию осуществимой, теперь, видя всю эту авантюру в новом свете, перестали так думать. День начала операции «Морской лев» был снова отложен.

Насколько решающим было влияние этих слухов на ход подготовки и осуществление операции «Морской лев», сказать трудно. Однако лица, близкие к Гитлеру в те дни, полагают, что они значительно подорвали уверенность фюрера в успехе операции.

Как бы то ни было, но проведение операции «Морской лев» было отложено с сентября на октябрь, а затем на неопределенный срок. Гитлер уже больше не кричал на генерала Гальдера, когда тот 5 декабря заявил ему, что, по его мнению, осуществление операции невозможно. 9 января 1941 года Гитлер отдал высшему командованию приказ все приготовления, связанные с вторжением в Англию, приостановить, но продолжать делать вид, что подготовка, ведется, чтобы держать англичан в напряжении. Однако одурачивал этим Гитлер только самого себя.

Но и без операции «Морской лев» Англия подвергалась беспощадным ударам. С воздуха ее бомбардировали крупные силы Люфтваффе, 12 августа начавшие битву за Англию. В ночь на 25 августа на центральную часть Лондона упали первые бомбы. Выступая по радио, Гитлер истерическим голосом объявил: «Наступит час, когда один из нас будет сокрушен. Но это будет не национал–социалистская Германия». Геринг заявил, что битва за Англию будет продолжаться до тех пор, пока английские ВВС не погибнут в тщетной попытке остановить Люфтваффе и воля народа к сопротивлению не будет сломлена.

Однако Герингу, который должен был бы знать обстановку лучше других, ничего не было известно. Он не знал, чем англичане располагают и что они намерены предпринять. В получении необходимых сведений Геринг рассчитывал на военную разведку Канариса и начальника своей личной разведки полковника Джозефа Шмидта. Однако все, что он получал, было только противоречивыми слухами, источником которых являлась английская секретная служба.

Находясь в неведении, немецкие генералы спорили и делали противоречащие друг другу приготовления к большой битве. В начале сентября Ганс Шперле утверждал, что в английских ВВС осталась только тысяча истребителей. Альбрехт Кессельринг заявлял, что у англичан их почти совсем нет. Оба они ошибались. В действительности Англия имела 650 истребителей.

В течение всей битвы за Англию плохая разведывательная информация являлась роковым препятствием для немцев. «Это была битва случая и силы против науки и мастерства, — писал Честер Уилмот. — У немцев не было недостатка в храбрости, но их уверенность страдала от сознания того, что, по сравнению с противником, они слепы, глухи и немы».

Англичане направляли немцам потоки противоречивых сведений, то утверждавших, что положение в Англии неважное и что боевой дух англичан будет вот–вот сломлен, то сообщавших, что причиненный англичанам ущерб незначителен и что боевой дух их высок, как никогда.

Источники такой дезинформации были разбросаны по всему свету. Английский агент в Вашингтоне передал германскому военному атташе генералу Беттихеру сведения о том, что в Лондоне якобы не работает транспорт, царят голод и эпидемии. Германский же посланник в Лиссабоне сообщил обратное, утверждая, что получил информацию от известного португальского банкира, только что возвратившегося из Лондона (который в действительности также был английским агентом). Германский военный атташе в Софии подтвердил информацию Беттихера, а его коллега в Рио–де–Жанейро дал сведения, аналогичные информации германского посланника в Лиссабоне.

Германская разведка пыталась выудить сведения у разведывательных служб нейтральных государств. Англичане предвидели это и использовали помощь своих друзей–дипломатов. Испанский посол в Англии герцог Альба и шведский посланник приняли участие в этой игре и послали весьма противоречивые сведения министерствам иностранных дел своих стран, откуда, как они предполагали, немцы смогут добыть их.

Совершенно неожиданную помощь англичане получили от венгерского военного атташе в Лондоне. Он был сторонником нацистов и одним из немногих надежных источников, которые немцы все еще имели в Англии. В мансарде своего дома на улице Гросвенор Плейс он установил секретную радиостанцию, через которую передавал венгерскому генеральному штабу добытую разведывательную информацию. Германский агент в Будапеште переправлял эту информацию в Берлин.

Однако англичане узнали об этой секретной радиостанции, захватили ее и продолжали на ней работать.

Весной 1940 года в радиоперехватах и захваченных немецких документах стало часто появляться странное немецкое слово «кникебайн», означающее «реверанс». Предполагали, что под словом «кникебайн» следует понимать электронное оборудование, с помощью которого немецкие самолеты наводились на цели в Англии. Для этого в различных районах континента немцы соорудили специальные радиомаяки.

В дальнейшем англичане противопоставили этим радиомаякам систему электронных помех — «микон». Аппаратура «микон» принимала немецкий сигнал, искажала его и возвращала под другим углом. Результаты были положительные. Система «микон» помогала сбивать с курса немецкие самолеты. Однажды немецкий бомбардировщик, следуя по курсу, указанному измененным англичанами лучом, совершил посадку. Пилот самолета был уверен, что приземлился во Франции. Каково же было его удивление, когда ему сказали, что он привел самолет в Девоншир.

Англичане понимали, что подобное положение не может продолжаться бесконечно. Слово «кникебайн», решили они, должно быть кодовым наименованием агентурной сети, которую немцы развернули в Англии для нейтрализации системы «микон». Предполагалось, что немецкие агенты имели задачу создать в различных английских городах секретные радиомаяки для наведения немецких самолетав. На выявление германской агентуры была мобилизована вся английская контрразведывательная служба. Началась яростная охота за германскими шпионами и их радиомаяками. Однако это не дало никаких результатов.

Что же означало тогда слово «кникебайн»?

«Кникебайн» оказалось кодовым наименованием нового немецкого изобретения, дающего возможность бомбардировщикам, независимо от метеорологических условий, действовать и днем и ночью. К этому выводу пришел некий Ричард В. Джонс, помощник начальника исследовательского отдела министерства авиации.

Джонс был сразу же вызван к Черчиллю. Как писал позднее Черчилль, Джонс в течение двадцати минут тихим, спокойным голосом развертывал цепь доводов, поразительная убедительность которых ни в коей мере не уступала рассуждениям Шерлока Холмса.

По существу, Джонс был разведчиком большого масштаба, который уверенной рукой добывал сведения, раскрывающие самые сокровенные секреты противника. Источники были самые различные: протоколы допросов пленных, захваченные документы, перехваты радиограмм и телефонных разговоров, донесения цензуры.

Однажды был сбит немецкий бомбардировщик. Офицеры разведки ВВС среди его обломков нашли прибор, устройство которого было гораздо сложнее устройства приборов для ночных полетов. Прибор показали Джонсу, и тот установил, что он представляет собой шаг вперед к созданию новой системы радиоаппаратуры, которую разрабатывали немцы для наведения своих самолетов.

Джонс начал искать пленных германских летчиков, которые могли что–то знать о создаваемой системе. Через несколько дней он нашел такого человека. Им оказался пленный летчик, который подтвердил предположения Джонса. Немец признался, что Люфтваффе действительно испытывают новую систему и что она будет готова к началу большого наступления на Англию с воздуха.

Сообщение Джонса явилось толчком для активной деятельности разведки ВВС и агентуры по добыванию дальнейших сведений о «кникебайне». Вскоре разведка установила существование нескольких станций «кникебайн» в районе Дьеппа и Шербура. Постепенно, шаг за шагом, стала ясна полная картина действия этой новой радиосистемы.

Как только немецкие станции начали работу, англичане стали применять свои станции противодействия. Луч «кникебайна», против которого, по мнению немцев, бороться было бесполезно, удалось изменить и заглушить.

Немецкие летчики, вылетевшие на задание и уверенные в безукоризненном действии новой аппаратуры, были поражены, когда увидели, что все опять идет не так, как надо. Период воздушной войны, в который немцы использовали систему «кникебайн», мало чем отличался от печального для немцев периода, когда англичане применяли против них систему «микон».

Глава одиннадцатая. ИТАЛИЯ В ВОИНЕ

Италия вступила в войну 10 июня 1940 года не для того, чтобы ускорить падение Франции, а для того, чтобы извлечь выгоду из изменившегося в Европе соотношения сил. Муссолини вступил в войну с неохотного разрешения Гитлера. Фюрер считал, что какой бы фокус ни выкинул дуче, это не могло существенно отразиться на исходе войны. В этой связи он даже вспомнил злую остроту по адресу итальянцев, якобы пущенную в период первой мировой войны генералом фон Фалькенхайном. Когда в 1915 году кайзеру сообщили, что Италия решает, на чью сторону стать, фон Фалькенхайн заверил его, что это не имеет существенного значения. «Видите ли, ваше величество, — сказал он, — если они выступят против нас, нам потребуется десять дивизий, чтобы разгромить их. Если же они станут на нашу сторону, нам все равно потребуется десять дивизий, чтобы помогать им».

К весне 1941 года Муссолини считал, что каждый день, который не причинял его войскам неприятностей, является выигранным. Таким выглядел и день 24 мая 1941 года. Стояла чудесная итальянская весна. По Виа–Кондотти дефилировала нарядная публика, и ничто не говорило о том, что страна находится в состоянии войны. Но именно в этот день произошло внешне незначительное событие, которое в дальнейшем оказало влияние на судьбу Италии. В этот день начальником морской разведки Италии стал адмирал Франко Маугери.

Маугери был худощавым человеком с рано поседевшими волосами и проницательными серыми глазами, простым в обращении и очень скромным. Он работал в морской разведке и раньше, в период между 1927 и 1929 годами. Тогда итальянская морская разведка представляла собой небольшую организацию, состоявшую всего лишь из десяти офицеров и двадцати рядовых. Ни в Италии, ни за границей у нее не было ни одного агента. Занималась она в основном анализом периодически поступавших от итальянских военно–морских атташе донесений и другими обычными для разведывательной организации делами информационного характера.

В эти годы отношения между итальянским и английским флотами были исключительно дружественными. Когда перед первой мировой войной был создан итальянский военно–морской флот, предполагалось, что он будет действовать вместе с английским как его вспомогательная сила. Многие офицеры итальянского флота настолько прониклись этой идеей, что даже тогда, когда их страна отошла от Англии, продолжали считать себя почетными офицерами английского флота. Адмирал Маугери был как раз из этой проанглийской группы. Когда он стал начальником итальянской морской разведки, последняя превратилась в секретную английскую организацию, действующую в самом сердце итальянского военного ведомства и фактически выполняющую функции итальянского отделения английской морской разведки. Ни Маугери, ни его подчиненные никогда не считали свою секретную деятельность неправильной или предательской. Наоборот, они были твердо убеждены, что, помогая по–своему Англии, они спасают Италию от полного разгрома.

Когда Маугери в 1941 году вернулся в морскую разведку, в ней произошли радикальные изменения. Разведка состояла из четырех отделов и имела три организации за границей с центрами в Мадриде, Стамбуле и Шанхае (во главе каждой из зарубежных организаций стоял военный атташе). Отдел «В» служил «черной камерой» и ведал радиоперехватом. Отдел «Д» занимался непосредственно разведкой. Материалы, добываемые отделами «В» и «Д», поступали в отдел «С», который обобщал и анализировал их. Отдел «Е» ведал исключительно контрразведкой.

Начальником отдела «Д» был капитан 1 ранга Макс Понзо. До прихода Маугери Понзо создал разведывательно–шпионскую сеть в таких нейтральных странах, как Швейцария, Испания, Турция и Португалия. Разведывательная точка имелась даже в США: один из официантов, обслуживавших комнаты в гостинице «Уорд–мэн–отель» в Вашингтоне, где жили Дуайт Д. Эйзенхауэр и государственный секретарь Корделл Хэлл, был агентом Понзо.

Хотя от источников за границей Понзо получал значительную информацию, самые ценные сведения он добывал в Италии. Свое внимание Понзо сосредоточил на американском морском атташе в Риме, предполагая, очевидно, что американцы, будучи, как и итальянцы, общительными, доверчивыми, болтливыми и хвастливыми, могут явиться для его людей легкой добычей.

В период между 1939 и 1941 годами американским военно–морским атташе в Риме был капитан 1 ранга Томас С. Кинкейд. Это был храбрый строевой офицер, чье имя стало широко известно в последующие годы. В его учреждении не хватало штатных работников, и, поскольку Вашингтон не мог прислать ему американцев, он был вынужден взять на работу нескольких итальянцев, причем, по крайней мере, один из них работал на Понзо. Этот итальянец занимал высокооплачиваемый пост и иногда имел доступ к сейфу атташе. Ему удалось изготовить второй ключ к сейфу, и начиная с этого времени и вплоть до момента вступления США в войну итальянская морская разведка знала содержание документов, хранившихся в сейфе Кинкейда.

В начале 1941 года Кинкейда отозвали. На его место прибыл капитан 1 ранга Лестер Макнэр, который решил завербовать нескольких платных агентов. «Свободный» шпионаж являлся любимым занятием некоторых итальянских леди, среди которых Макнэр отыскал привлекательную молодую женщину.

Ее звали синьора Элена. Эта женщина занимала в римском обществе достаточно высокое положение, чтобы развивать полезные связи, имела романтические наклонности и, когда того требовала обстановка, была щедра в излиянии своих чувств.

Но Элена не знала, как и где добыть интересовавшую Макнэра информацию, и стала шпионом–двойником. Элена пришла к Понзо, сказала ему, что является американским агентом, и предложила информировать его о тайных делах американцев и передавать Макнэру любую информацию, которую Понзо хотел бы видеть в американских сейфах. Такое решение вопроса удовлетворяло все заинтересованные стороны, в том числе и Макнэра, который так никогда и не узнал о двойной игре Элены.

11 декабря 1941 года Италия объявила войну США. Элена стала еще более ценным агентом, поскольку она была единственным шпионом, которого американская морская разведка могла оставить в Риме.

Перед отъездом Макнэр договорился с Эленой, что она будет пересылать свои донесения военному атташе США в Берне полковнику Баруэллу Легге. Было оговорено, что за информацией Элены в ее апартаменты на Лунготовере от Легге прибудет курьер. Понзо решил установить личность этого курьера: ему очень хотелось узнать, кто еще работает в Риме на Легге.

Вокруг дома, где жила Элена, были расставлены агенты итальянской морской разведки. Элена получила указание по прибытии гостя подать условный сигнал. Если курьер окажется мужчиной, вывесить в окне купальный костюм, а если женщиной — полотенце.

Агентам Понзо не пришлось долго ждать. Через некоторое время в окне появился купальный костюм. А через час из дома вышел мужчина. Агенты Понзо шли за ним по широкой, обрамленной деревьями улице, проходящей по левому берегу Тибра, до тех пор, пока не увидели, как этот человек встретился с унтер–офицером из отдела «Е» итальянской морской разведки. Эти два человека пожали друг другу руки, сели в ожидавший их автомобиль и куда–то уехали.

Агенты Понзо устроили ловушку одному американскому шпиону, а в нее попались сразу два! Причем один из них оказался доверенным лицом из отдела «Е» итальянской военно–морской разведки. Понзо рассказал об этом открытии начальнику отдела «Е», но тот встретил эту новость взрывом смеха.

— Мой дорогой Макс, — сказал он, — агент противника, за которым вы так умно следили, является агентом врага не больше, чем вы сами. Это один из моих офицеров. Американцы в Швейцарии наняли его на работу за хорошую плату.

Понзо продолжал систематически снабжать итальянский флот сведениями о передвижениях английских судов в Средиземном море. Как только английское судно пересекало Гибралтар, итальянский флот сразу же ставился об этом в известность. Итальянский консул в Алжесирасе являлся членом шпионской организации Понзо. Он жил в гостинице «Рейна Кристина», хозяин которой симпатизировал Италии и позволил оборудовать на крыше своего дома наблюдательный пункт. Пункт этот имел мощный телескоп, бинокли многократного увеличения на треножниках, хронометры и фотоаппараты с телеобъективами. На чердаке гостиницы консул имел секретную радиостанцию, с помощью которой через каждые несколько часов доносил о результатах своих наблюдений в Рим. Таким образом, Понзо почти без промедления получал сведения о каждом проходе судна через пролив.

Однако эта удивительная шпионская точка в Алжеси–расе была не чем иным, как ловким обманом, при помощи которого создавалось впечатление, что итальянская морская разведка по горло занята борьбой с англичанами. Никому не приходило в голову, что вся работа итальянской морской разведки против Англии, по существу, сводилась к этой операции. Никто не замечал, насколько активной была деятельность Понзо в Алжесирасе и насколько она пассивна в Лондоне. Во время визита в Рим адмирал Канарис похвастался графу Чиано своей агентурной сетью в Англии. Чиано вынужден был признать, что у Италии ничего подобного нет. Еще более примечателен тот факт, что капитан 1 ранга Понзо не предпринимал в отношении англичан того, что было так блестяще осуществлено им в отношении американцев.

Адмирал Маугери после войны сделал поразительное заявление. «Я, собственно говоря, — писал он, — сомневаюсь в том, что в Италии было много английских агентов. По существу, в этом не было необходимости. Английское морское министерство имело много друзей среди высокопоставленных адмиралов и непосредственно в морском министерстве. Я подозреваю, что англичане имели возможность получать достоверную информацию непосредственно из этих источников». Маугери не сказал, что его собственная морская разведка сделала много полезного для английской разведки.

На живописной старой улице Рима жил человек, который оказывал сильное влияние на Понзо. Это был Джиованни Серао, один из известнейших в Италии адвокатов, человек исключительных способностей. В круг его клиентуры входили известные в стране богатые семейства, крупнейшие итальянские корпорации и фирмы, а также целый ряд больших иностранных компаний. В течение многих лет синьор Серао был юридическим советником английского посольства в Риме и выполнял свои обязанности настолько хорошо, что был награжден английским рыцарским орденом. Он был единственным жителем Рима, получившим титул сэра, и очень этим гордился.

Серао по собственной инициативе снабжал англичан различного рода секретной информацией, которую добывал у своей клиентуры. Благодаря родственным отношениям с Понзо (он был его тестем) Серао мог также поставлять исключительно важную военную информацию. Джиованни Серао фактически являлся негласным руководителем английской секретной службы в Риме.

До прихода в морскую разведку Маугери работа Понзо на англичан носила весьма ограниченный характер. Его начальники не участвовали в заговоре, и ему приходилось действовать в одиночку. Поддерживать связь через английское посольство с началом войны стало невозможным. Серао и Понзо были вынуждены ограничить сферу своей деятельности сбором случайной информации, которую они различными способами, главным образом путем тайных контактов с английской миссией, остававшейся в Ватикане, передавали англичанам.

Англичане имели точные данные об итальянском морском флоте и считали, что серьезной опасности для английского господства на Средиземном море он не представляет. Однако имелись опасения, что итальянцы могут использовать имеющиеся у них сорок подводных лодок для действия против английских коммуникаций.

Морской разведке удалось добыть специальный код, используемый итальянскими подводными лодками. В связи с этим одному изобретательному офицеру в штабе адмирала Эндрю Кеннингхема пришла в голову интересная идея. Используя сигналы итальянского кода и имитируя итальянские команды, он вызвал одну итальянскую подводную лодку в определенное место на Средиземном море якобы для действий против торговых судов союзников. Когда эта лодка прибыла к месту назначения, ее встретили английские миноносцы. Лодка была потоплена.

Таким путем англичане стали наносить удары по подводным силам Муссолини. Возможно, это продолжалось бы до конца, если бы не случай. Англичане отдали одной из итальянских подводных лодок приказ прибыть в район, где ее поджидали английские миноносцы. Но вызываемая ими лодка в это время находилась в сухом доке в Ла Спезия. Ошибка встревожила итальянцев, и это положило конец игре. Однако итальянским подводным силам уже был причинен большой урон.

В это время в Африке Роммель наносил сильные удары по английским войскам. Снабжение войск Роммеля осуществлялось морем, поэтому деятельность секретной организации внутри итальянской морской разведки приобретала особо важное значение. 25 марта 1941 года адмирал Кеннигхем получил сообщение об угрожающем передвижении итальянского флота. В сообщении говорилось о том, что некоторые части итальянского военно–морского флота во главе с линкором «Витторио Венето» должны направиться в Эгейское море с целью отвлечь силы английского флота из района, по которому должны будут пройти итало–германские конвои. Это сообщение дало англичанам возможность одержать 28 марта победу в знаменитой морской битве у мыса Матапан.

В начале апреля данные, добытые разведкой, позволили англичанам значительно усилить свои удары по морским коммуникациям войск Роммеля в Ливии. Большую победу удалось одержать, когда группа кораблей в составе четырех миноносцев была наведена на большой караван судов противника. В ходе одной этой операции были потоплены суда общим водоизмещением 14 тысяч тонн.

Несмотря на трудности, вызванные войной, Понзо удалось наладить связь с англичанами. Агент в Берне стал своеобразным почтовым ящиком, а через некоторое время англичанам удалось создать в Риме секретную радиоточку. Перед Понзо стояла задача: найти связника для передачи сведений радисту. Его выбор пал на графиню Монтарини — англичанку, вышедшую замуж за итальянского дворянина.

Каждое утро, идя в косметический салон, графиня заходила в церковь Тринита дель Монти, а затем любовалась прекрасным видом Пиазза ди Спанья, раскинувшейся внизу, у подножия лестницы, спускающейся к церкви.

Знаменитая Пиазза — самое красивое место в Риме. В центре площади — фонтан Бернини «Ля Баркаччиа». Фонтан сделан в виде военного парусного судна, из мраморных пушек которого льется вода. К площади ведет лестница Скала ди Спанья, насчитывающая 138 ступенек.

Спускаясь по этой величественной лестнице, графиня проходила мимо молодого человека, стоящего на одной из ее ступенек. Внешне эта встреча не представляла ничего необычного. Однако это было весьма изобретательное средство связи. Ступенька, на которой молодой человек поджидал графиню, имела особое значение. Каждая из 138 ступенек в соответствии с тщательно разработанным кодом означала особое донесение. Значение ступеньки было различным. Дополнительные сведения передавались специальными сигналами: прикуривание сигареты, сморкание в платок, почесывание рукой глаза и т. д.

Графиня была не только связником. Она сама собирала много полезной информации. Косметический салон «Арден» посещали многие влиятельные женщины Рима, в том числе жены, дочери и любовницы дипломатов и офицеров держав оси. Делая прически, маникюр, они болтали и сплетничали.

Графиня нанимала мастеров, которым можно было доверять, и обучала их, как подслушивать разговоры клиенток, как задавать наводящие вопросы, не вызывая подозрения. Нередко упоминание какого–то имени оказывалось достаточным, чтобы завязался разговор. Однажды графине сообщили, что одна из клиенток попросила сделать ее особенно привлекательной: она должна встретить мужа, с которым не виделась более года. Эта женщина была женой генерала, находившегося на африканском фронте. Отрывочная информация позволяла предположить, что отзыв генерала был связан с реорганизацией итальянского командования в Ливии.

Между тем в Африке Роммель продолжал свое триумфальное шествие. Летом 1942 года он добился наибольшего успеха, разгромив 8–ю армию между Газалой и Тобруком и преследуя ее остатки почти до Каира.

Англичанам удалось приостановить его наступление у Эль–Аламейна, однако в августе Роммель перешел в наступление. На этот раз ему не удалось продвинуться дальше Эль–Аламейна. Вскоре он увидел, что его надежды покорить Египет оказались бесплодными.

Несколько факторов лишили Роммеля возможности насладиться славой: англичане использовали передышку, которую он им дал, для реогранизации своего высшего командования, назначили Монтгомери командующим 8–й армией и подбросили ему необходимые подкрепления. Не менее важен тот факт, что Роммель в это время не получал из Италии ни подкреплений в живой силе, ни материальных средств.

Немцы считали, что имеет место утечка информации. В Италию был направлен специальный отряд абвера, занимавшийся радиоперехватом и получивший задание вскрыть секретные радиостанции. Однако что–либо сделать ему не удалось. Тогда был прислан еще один отряд, на этот раз из отдела контрразведки абвера, который в тесном взаимодействии с отделом «Е» итальянской морской разведки организовал настоящую охоту на шпионов. Но источник утечки информации гак и не удалось обнаружить.

Все объяснялось довольно просто. Направляя караваны судов в Африку, итальянцы информировали об этом свое военное командование на этом континенте. Путь следования кораблей передавался шифром. Никому и в голову не приходило, что противник может прочесть эти зашифрованные сообщения. Но кто–то в Италии передал ключ от этого шифра англичанам и быстро информировал их всякий раз, когда шифр менялся.

Этим человеком до 1943 года был Понзо. Когда немцы оккупировали Рим, он уже не мог оставаться в городе.

16 октября Макс Понзо скрылся из Рима. Он благополучно прибыл в Торенто, где был встречен с распростертыми объятиями. На следующее же утро с одобрения союзников он был назначен начальником реорганизованной итальянской военно–морской разведки.

Дело в Риме оставалось в надежных руках. Адмирал Маугери ушел в подполье и стал одним из руководителей организации сопротивления в городе.

Положение графини Монтарини стало опасным. Маскарад надо было кончать. С помощью друзей графине удалось скрыться. Она нашла убежище во дворце принца Колона, где скрывалась вплоть до того дня, когда Рим был освобожден союзниками.

Глава двенадцатая. ЧУДЕСА «ЧЕРНОЙ КАМЕРЫ»

Для многих Пирл–Харбор не только позорный факт в истории США — это показатель полного провала американской разведки и подлинного триумфа японской секретной службы. Однако такая оценка событий не совсем верна. В канун нападения на Пирл–Харбор японская разведка действительно была крупной шпионской организацией, но сведения, которыми она располагала, нельзя назвать исчерпывающими. Япония имела подробную информацию о боевом составе, группировке и дислокации американского и английского флотов, равно как и многие другие данные сугубо тактического характера. Но этим осведомленность японской разведки ограничивалась. Нанеся удар по Пирл–Харбору, Япония практически израсходовала все разведывательные сведения, которыми она располагала о США.

Хваленая японская секретная служба в действительности оказалась малоэффективной: уже на следующий день после событий в Пирл–Харборе она не смогла дать своему верховному командованию сколько–нибудь полную информацию о результатах нанесенного удара. Вечером 7 декабря одного американского адмирала спросили: «Высадят ли японцы свои войска на острова?»

«Несомненно, — ответил он. — Но если они дадут нам возможность продержаться еще пару недель, мы сумеем дать отпор».

Японцы не высадили своих войск, поскольку не располагали стратегической информацией, которая позволила бы им использовать выгодную для них обстановку.

В противоположность Японии Соединенные Штаты располагали совершенно недостаточной информацией тактического характера, но в стратегическом масштаое были хорошо осведомлены, и американской разведке удалось проникнуть в самые сокровенные тайны японского правительства. Она имела в своем распоряжении лучшую в мире криптографическую службу, благодаря которой американцы могли перехватывать многие самые секретные радиопередачи японского военного командования и правительства, адресованные представителям на местах, и быть, таким образом, в курсе намерений японцев, получая данные о группировке и боевом составе японских вооруженных сил. Однако даже совершенство этих средств получения разведывательной информации не могло компенсировать недостатков, которыми характеризовалась организация обороны США в других областях.

Ценность криптографического анализа была продемонстрирована еще во время Вашингтонской конференции по морским вооружениям в 1922 году. Представители Японии прибыли на эту конференцию с весьма радужными надеждами, но им пришлось испытать горечь разочарования. Япония была вынуждена согласиться на прекращение строительства военных кораблей в течение десяти лет, на ограничение тоннажа ее военно–морских сил до 315 тысяч тонн по сравнению с 2 250 тысячами тонн, которые предусматривались для военно–морских флотов США, Англии и Франции, вместе взятых. Согласие Японии на эти условия было получено главным образом благодаря искусному ведению переговоров американской делегацией. В ходе переговоров американцы как бы предвидели каждый маневр японской делегации и наносили ей поражение за поражением. Как же это случилось?

Загадка была совершенно неожиданно раскрыта в 1930 году после опубликования книги «Американская «черная камера», написанной майором Гербертом Ярдли, бывшим шифровальщиком военного министерства и государственного департамента США. Название своей книги Ярдли заимствовал от наименования существовавшего во Франции секретного бюро, которое занималось перлюстрацией корреспонденции лиц, находившихся в оппозиции к правительству. В своей книге Ярдли утверждал, что Соединенные Штаты имели в 1922–1923 годах свою «черную камеру» и вели радиоразведку. Благодаря этому, писал Ярдли, американские дипломаты могли заранее знакомиться с секретными инструкциями, которые министерство иностранных дел Японии посылало своим делегатам на конференции.

В 1930 году, когда вышла в свет книга Ярдли, «черной камеры» в США уже не существовало. За год до этого государственный секретарь США Генри Стимсон распорядился прекратить криптографический шпионаж, заявив при этом, что «настоящим джентльменам не к лицу читать чужие письма». Ярдли возмутило решение Стимсона, и у него созрела мысль рассказать, как действовала американская криптографическая служба. Факты, приведенные в книге Ярдли, вызвали у японцев бешеную ярость. Японское правительство поспешило выступить с заявлением о денонсации договора и начало втайне готовиться к реваншу.

Разведывательной деятельностью против Японии в США в те годы ведали органы американского государственного департамента. В 1941 году не существовало специальной службы дипломатической разведки. Эти задачи выполнялись американскими представителями за рубежом совместно с другими обязанностями. В дальневосточном отделе государственного департамента было японское отделение, укомплектованное опытными специалистами. Кроме того, Соединенным Штатам посчастливилось иметь искусных дипломатов в своем посольстве в Токио. Эти люди под руководством посла Джозефа Грю собирали очень ценную разведывательную информацию.

Государственному департаменту в сборе необходимых сведений помогали и другие ведомства и учреждения американского правительства. К их числу относились:

1. Разведывательное управление генерального штаба армии, руководимое генерал–майором Шерманом Майлсом. Это управление занималось сбором, анализом и рассылкой информации о военном потенциале и военной деятельности иностранных государств. Кроме того, в его задачу входили составление и рассылка военно–топографических карт, некоторые контрразведывательные функции и организация работы военной шифровальной и дешифровальной службы.

2. Разведывательное управление штаба военно–морских сил, возглавляемое контр–адмиралом Теодором Уилкинсоном. В составе этого управления были два основных отдела. Иностранный отдел ведал сбором, анализом и рассылкой информации; континентальный отдел выполнял контрразведывательные функции.

3. Аппараты военных и военно–морских атташе при посольствах и миссиях США за рубежом. Военные и военно–морские атташе подчинялись в своей деятельности соответственно разведывательному управлению армии и разведывательному управлению ВМС. С 1938 года военным атташе США в Японии был подполковник Гарри Кресвелл. Военно–морским атташе до 1939 года был капитан 1 ранга Гарольд Бемис, а затем его сменил капитан 2 ранга Генри Смит–Хаттон.

4. Федеральное бюро расследований, возглавляемое Эдгаром Гувером. Отделением ФБР на Гавайских островах ведал Роберт Шивере. Агенты ФБР выполняли главным образом контрразведывательные функции, но попутно вели и разведывательную работу.

Кроме указанных организаций разведывательные и контрразведывательные задачи выполнялись войсковой разведкой, как правило имевшей в своем составе органы шифровальной и дешифровальной службы. Радиоразведкой в американской армии руководил полковник У. Фридман, крупнейший в США специалист по криптографии.

В составе управления связи военно–морского флота, возглавляемого контр–адмиралом Леем Нойесом, было несколько самостоятельных отделов, в том числе отдел обеспечения скрытности связи, отдел переводов и отдел криптографического анализа. В каждом военно–морском округе имелись также подразделения радиоразведки. На Гавайских островах этими подразделениями командовал капитан 2 ранга Рошфорт, которому подчинялись станции радиоперехвата, расположенные на островах Оаху и Самоа, на атолле Мидуэй и в Датч–Харборе на Алеутских островах. Радиопеленгаторные станции и станции радиоперехвата находились также в Вашингтоне, на острове Коррегидор и на западном побережье США.

Помимо военных подразделений радиоперехват осуществлялся станциями, находящимися в ведении федеральной комиссии связи.

Так в общем плане выглядела американская служба радиоперехвата к 3 января 1941 года. В этот день адмирал Ямамото закончил разработку плана нападения на . Пирл–Харбор. Об этом плане он рассказал лишь узкому кругу лиц, но каким–то образом некоторые сведения стали известны в Токио довольно многим. 27 января первый секретарь американского посольства в Токио Эдвард Крокер узнал о плане Ямамото из беседы со своим другом, перуанским посланником Рикардо Шрибером, который поддерживал связь с влиятельными лицами в японском правительстве. Крокер немедленно доложил обо всем американскому послу в Японии Грю, который незамедлительно послал в государственный департамент телеграмму следующего содержания:

«Перуанский посланник рассказал сотруднику нашего посольства, что из многих источников, в том числе и от японцев, ему известно о намерении Японии в случае войны против США нанести внезапный удар по Пирл–Харбору, использовав для этой цели все имеющиеся силы и средства. По мнению перуанского посланника, эти слухи совершенно необоснованны. Тем не менее он счел необходимым передать указанную информацию сотруднику нашего посольства».

Из государственного департамента телеграмму Грю переслали в разведывательное управление военно–морских сил для оценки сообщенных послом сведений. Большинство специалистов военно–морской разведки считало нападение Японии на США маловероятным. В заключении разведывательного управления ВМС на телеграмму Грю говорилось следующее: «Разведывательное управление ВМС считает эти слухи необоснованными.

Более того, если учесть имеющиеся сведения о группировке и планах использования японской армии и военно–морского флота, то никакой непосредственной угрозы нанесения удара по Пирл–Харбору не существует и не может возникнуть в ближайшем будущем». Это заключение было сделано 1 февраля 1941 года.

Правильность этих выводов, казалось, подтверждалась рядом косвенных доказательств. Хваленая Квантунская армия — цвет японских сухопутных войск — находилась в Маньчжурии, и, по имевшимся сведениям, командование этой армии, всегда отличавшееся большой самостоятельностью в суждениях, касающихся вопросов ведения войны, настаивало на скорейшем развязывании военных действий против русских на Дальнем Востоке.

В июне 1941 года в распоряжение США попал один очень важный документ, подтверждавший правильность тезиса о том, что Россия вряд ли явится объектом нападения Японии. Это было донесение начальника японской секретной службы в Маньчжурии (занимавшего в целях конспирации пост второго секретаря японского посольства в Тиньцзяне) министерству иностранных дел Японии. В этом донесении указывалось, что, по мнению командования Квантунской армии, нельзя доверять утверждениям немцев о быстром разгроме России. «Такие факторы, как огромная территория, — писал японский разведчик, — неисчислимые людские и материальные ресурсы и особенно приближающаяся зима, говорят о том, что нужно очень осторожно подходить к оценке вероятного исхода войны против СССР».

Начальник японской секретной службы в Маньчжурии считал, что «Япония должна занять выжидательную позицию» и «ни в коем случае не присоединяться к агрессивным действиям против России». Японии, считал он, следует сосредоточить свои усилия на урегулировании «китайского инцидента», чтобы иметь возможность использовать все свои ресурсы для нанесения удара по США.

Как же случилось, что такое откровенное и очень важное донесение ответственного руководителя японской секретной службы попало в руки американцев? Исключительно благодаря искусству американских специалистов по криптографическому анализу. США в то время снова получили возможность дешифровать дипломатическую корреспонденцию японских учреждений и ведомств. Этой работой в США занимались сотни людей, но японцы так и не сумели узнать об этом.

С развитием радиотехники войны, по меткому выражению одного из американских специалистов, превратились в состязание криптографов. С того дня в августе 1914 года, когда контролируемые немцами радиостанции в различных районах мира передали сообщение «родился сын», означавшее, что «война объявлена», уже не происходило ни одного события, которому не предшествовала бы напряженная работа в шифровальных центрах различных государств. Во многих случаях судьба войны решалась в шифровальных центрах, то есть раньше, чем на полях действительных сражений.

Криптографический анализ — очень кропотливая работа, требующая соблюдения строжайшей тайны. Рассказывая о своей работе в криптографической службе министерства военно–морского флота, адмирал Захариас 2писал: «Подолгу мы сидели молча, держа перед собой тщательно пронумерованные листы бумаги, на которых пестрели (как могло показаться, в полном беспорядке) ряды цифр и букв, и пытались найти решение загадки».

Исходный материал для работы специалистам криптографического анализа поставляли станции радиоперехвата. Все сообщения, перехваченные в четные дни месяца, поступали в органы криптографической службы военно–морского флота, а в нечетные — в органы криптографической службы армии. И те и другие дешифровали перехваченное сообщение, переводили текст на английский язык и в виде сводки печатали в четырнадцати экземплярах, которые рассылались в штабы других видов вооруженных сил, в канцелярию Белого дома и в государственный департамент.

Таким образом, высококачественная информация непрерывным потоком текла в различные правительственные инстанции. Следует еще раз подчеркнуть, что разведка только добывает информацию. Она лишена прав предпринимать какие–либо практические меры. Более того, те, кто призван оценивать информацию, встречаясь с противоречивыми фактами, в силу своего стремления избежать ошибок часто делают весьма туманные заключения и выводы.

Рузвельт, стоявший на вершине государственной власти США, не был похож на Черчилля, который весьма интересовался разведкой. Если бы Черчилль находился в Белом доме, то смог бы он не допустить катастрофы в Пирл–Харборе или, по крайней мере, уменьшить ее масштабы? Мы можем только гадать.

Во всяком случае, 2 декабря 1941 года были перехвачены важные сведения. В телеграмме из Токио посольству в Вашингтоне предписывалось приступить к уничтожению кодов. Это был явный признак того, что Япония готовилась к войне.

В телеграмме говорилось следующее:

«867. Совершенно секретно.

1. Сожгите все телеграфные коды, имеющиеся в вашем посольстве, кроме машинных и одного экземпляра кода «О» и кода сокращений «Л».

2. Немедленно уничтожьте одну кодовую машину.

3. О выполнении этих указаний донесите одним словом «Харуна».

4. Уничтожьте любыми способами входящие и исходящие документы.

5. Сожгите все коды, которые передало вам телеграфное агентство Касака. (С этого времени необходимость контакта с Мексикой, упомянутого в телеграмме № 860, отпадает.)»

Текст этой телеграммы был доложен по инстанциям в США. Данных о том, что какие–то меры были приняты в связи с этой телеграммой, нет.

Кроме сведений из этих источников, в которых отчетливо проявились намерения японцев, были получены важные тактические и оперативные данные от различных радиоразведывательных подразделений, которые вели наблюдение за передвижением японского флота.

До этого времени все попытки овладеть японским военно–морским кодом терпели неудачу. Однако, хотя американские криптографы не могли дословно знать содержание телеграфных переговоров кораблей военно–морского флота Японии, они все же могли делать по ним важные выводы.

Большую роль в этом играло подразделение радиоразведки, которое было придано командующему 14–м военно–морским районом на Гавайских островах адмиралу Блоку. Это подразделение возглавлял капитан 3 ранга Джозеф Рошфорт. Рошфорт, несомненно, был самым выдающимся экспертом–криптографом военно–морского флота, но о нем фактически никто не знал, даже на флоте, кроме небольшого круга его начальников и коллег по работе. Рошфорт был знатоком японского языка, что давало ему возможность самому переводить и оценивать перехваченные телеграммы. Он находился в Пирл–Харборе.

Во время событий в Пирл–Харборе качества Рошфорта проявились с особой силой, несмотря на то что технические средства, которыми он располагал, были устаревшими. Не хватало квалифицированных помощников, а радиоперехват производился на больших расстояниях. Все старания получить более совершенные технические средства результатов не дали, но это не обескуражило Рошфорта. Летом 1941 года с помощью адмирала Блока он провел большую работу по ремонту оборудования, имевшегося в Пирл–Харборе, и оборудовал станции радиоперехвата на атоллах Мидуэй и Пальмира.

Большинство тактических и оперативных разведывательных сведений, которые начальник разведки флота капитан–лейтенант Эдвин Лейтон докладывал главнокомандующему Тихоокеанским флотом адмиралу Хазбенду Киммелю, основывалось на информации, полученной подразделением Рошфорта.

В течение ноября Рошфорт следил за японскими ударными силами флота и делал соответствующие выводы из перехваченных радиопередач. Частые изменения в позывных сигналах и другие данные навели Рошфорта на мысль, что японцы производят тщательно продуманные передвижения флота, и убедили его в том, что надвигается что–то важное. Его ежедневные устные доклады Блоку и ежедневные письменные донесения Киммелю отражали эти мысли.

1 ноября Рошфорт впервые зафиксировал необычные приметы в деятельности японского флота. В первых числах ноября японцы ввели совершенно новые позывные для соединений действующего флота. Была перехвачена серия экстренных сообщений, переданных с главной военно–морской базы в Йокосуке командующим флотами. 3 ноября радиоразведка суммировала свои наблюдения так: «Из Токио продолжают поступать радиотелеграммы. Такой поток телеграмм беспрецедентен. Значение их непонятно. Простое изменение позывных не может вызвать такого характера деятельности. Имеется подозрение, что эти телеграммы являются периодическими донесениями определенного характера высшему командованию военно–морского флота».

1 декабря радиоразведка донесла, что японцы, очевидно, готовят какую–то крупную операцию. Было точно установлено, что японские ударные силы находятся в движении. «Суммируя все сведения, — докладывала радиоразведка, — полагаем, что крупные силы флота в составе соединений 2, 3 и 1–го флотов покинули имперские воды».

Самым зловещим из всего этого было полное радиомолчание японских авианосцев. Именно исчезновение авианосцев вызвало у Киммеля мрачное предчувствие. — Начальник разведки флота день за днем ничего не мог сказать о местонахождении авианосцев. Однажды адмирал спросил его: «Что вы можете сказать о месте пребывания авианосцев? Вы, может быть, хотите сказать, что они могут внезапно нанести удар по мысу Алмазному (юго–восточная часть острова Оаху, на котором расположен Пирл–Харбор) и что вы не знаете об этом?» «Я надеюсь, что скоро мы узнаем, где они находятся», — ответил начальник разведки флота. Об исчезнувших авианосцах ничего не было известно, абсолютно ничего, до утра 7 декабря.

Много обвинений было брошено в адрес армии и флота в связи с их неподготовленностью к войне. Однако эта неподготовленность ни в коей мере не касалась военного ведомства и органов, которые определяли государственную политику. В эти дни министерство юстиции являлось такой же частью первой линии обороны США, как и Тихоокеанский флот. В известном смысле оно было первой линией обороны США. Армия и флот еще бездействовали, когда шпионы уже делали свое дело.

Перед войной ответственность за защиту Соединенных Штатов от иностранного шпионажа не сосредоточивалась в одних руках. Не было центрального контрразведывательного органа. Эту функцию в основном выполняло федеральное бюро расследований, но армия и флот имели свои собственные контрразведывательные организации.

С сентября 1939 года, когда война в Европе уже началась,, президент Рузвельт издал директиву, в которой назвал федеральное бюро расследований центральным федеральным органом, ответственным за проведение расследований в делах, касающихся шпионажа, саботажа и нарушения закона о нейтралитете. Больше сделать Рузвельт ничего не мог. Он не имел права отдавать приказы исполнительным органам штатов, графств и муниципалитетов, а также частным промышленным предприятиям. Он только мог просить их передавать федеральному бюро расследований любую информацию, касающуюся подрывной деятельности.

Несмотря на директиву президента, неразбериха не прекращалась, что позволяло иностранным агентам действовать почти безнаказанно. Особенно плачевной была обстановка на Гавайских островах. В декабре 1941 года, когда ФБР располагало в общем 262 агентами, Гувер имел в Гонолулу только девять своих сотрудников. В военно–морской разведке Гавайского округа, которая в основном выполняла контрразведывательные функции, было только около ста офицеров и переводчиков. Контрразведывательной деятельностью занимались и армейские органы, но число сотрудников в них было крайне незначительным.

Между различными разведывательными органами осуществлялось лишь поверхностное взаимодействие. Частым явлением в их взаимоотношениях были безудержные споры и острые разногласия. Важные операции проводились при взаимном непонимании намерений заинтересованных органов. Осуществление многообещающих планов срывалось, когда соперничающие ведомства вступали друг с другом в борьбу из чисто юридических соображений.

В ноябре 1941 года, например, федеральное бюро расследований подслушало телефонный разговор японского генерального консульства в Гонолулу, в отношении которого имелись веские доказательства того, что оно является основным центром японского шпионажа на Гавайях. Единичное подслушивание дало хороший результат, но ФБР пришлось выйти из игры. Конкурирующие организации — военно–морская разведка и федеральный комитет связи — узнали об этом и заставили ФБР прекратить следствие. Затем возник спор между федеральной комиссией по связи и военно–морской разведкой. В конце концов этот спор был разрешен довольно странным образом: обеим организациям запретили заниматься этой операцией, оставив телефон генерального консульства в покое. Это произошло перед самыми событиями в Пирл–Харборе.

Обескураженный этой братоубийственной войной и не имевший возможности вести дело так, как ему хотелось, Гувер устранился от энергичной борьбы с японским шпионажем на Гавайях.

Число подозреваемых в шпионаже японцев достигало 770 человек. Федеральное бюро расследований знало этих людей и их род занятий, но не могло ничего сделать, чтобы обезвредить их.

Среди подозреваемых был некто Течибана, капитан 3 ранга японского военно–морского флота, прибывший в Соединенные Штаты в качестве переводчика посольства. В мае 1941 года ФБР получило неопровержимые доказательства шпионской деятельности Течибаны. Гувер сообщил государственному департаменту об имеющихся фактах и попросил разрешения арестовать Течибаму. 27 мая государственный департамент сообщил, что возражений не имеет. Капитан 3 ранга Течибана был арестован.

14 июня японский посол Номура посетил государственного секретаря Кордэлла Хэлла и уговорил его «в интересах развития и укрепления дружественных отношений между двумя странами» позволить Течибане уехать в Японию без суда. «Я тщательно разобрался в этом деле, — писал Хэлл, — и решил удовлетворить просьбу Номуры».

Дело Течибаны нелегко было довести до конца. ФБР, по вполне понятным причинам, огорчилось, когда увидело, что попавшая в западню птичка вылетела из клетки с одобрения государственного департамента. Учитывая такого рода обстоятельства, можно с уверенностью заявить, что ответственность за катастрофу в Пирл–Харборе ложится не только на генералов и адмиралов; в ней повинны и органы безопасности Соединенных Штатов.

После трагедии в Пирл–Харборе стало модным спрашивать высокопоставленных офицеров армии и флота, где они были, когда начали падать бомбы. Много шума подняли в связи с тем фактом, что генерал Джордж Маршалл не мог вспомнить, что он делал именно в тот момент. Армия и флот находились в полном неведении, считая, что ничего особенного в то роковое воскресенье произойти не должно. В таком положении было и министерство юстиции.

Министр юстиции Френсис Бидл находился в Детройте, Гувер — в Нью–Йорке. Ближайшие помощники последнего, включая заместителя директора ФБР Эдварда Томма, на стадионе Грифита смотрели футбольную игру между командами Вашингтона и Филадельфии.

У американских органов безопасности был свой собственный Пирл–Харбор: они были заняты братоубийственной борьбой, и поэтому у них оставалось мало времени и энергии для эффективной борьбы с внешними врагами.

Когда война началась, уже не было необходимости ставить под сомнение способность ФБР энергично бороться с иностранными шпионами и диверсантами. Эффективность контрразведывательной работы в известной мере усиливалась странной бездеятельностью противника. После войны генерал фон Лахузен, один из оставшихся в живых руководителей абвера, заявил, что такое положение существовало потому, что его организация никогда не стремилась иметь шпионов и диверсантов в Соединенных Штатах. Однако немецкая разведка не была такой неповоротливой в других странах. Ее деятельность оказывалась успешной только в тех странах, где существовали разногласия, где нацизм был популярен у основной части населения и где абвер или главное управление имперской безопасности имели возможность терроризировать местных жителей.

В 1941 году федеральное бюро расследований раскрыло в Соединенных Штатах крупную нацистскую шпионскую организацию, возглавляемую Куртом Людвигом, уроженцем штата Огайо. Организацию Людвига создал сотрудник абвера, имевший поддельный паспорт на имя Хулио Лидо. На самом деле это был Ульрих фон Остен, ветеран немецкой разведки. Его неожиданная смерть (он погиб в результате автомобильной катастрофы на площади Таймс–сквер в Нью–Йорке) привела ФБР к Людвигу и от него — к другим членам организации.

В 1940 году федеральное бюро одержало огромную победу, оказавшую благотворное влияние на успешную борьбу с немецкими шпионами в будущем. Бюро завладело одним из величайших секретов абвера — системой микроточек, используемой для передачи секретных сообщений. Летом 1942 года агенты федерального бюро расследований арестовали группу немецких диверсантов, засланных Канарисом в США на двух подводных лодках. Это была операция «Пасториус», названная так по имени первого немца, иммигрировавшего в Соединенные Штаты. В ходе этой плачевно окончившейся операции предполагалось провести акты саботажа в американской алюминиевой промышленности. Если бы она оказалась успешной, производство самолетов в США было бы сильно замедлено.

С помощью агента–двойника, до сих пор известного как ND98, федеральное бюро расследований устроило свой собственный перезвон колоколов. N098 должен был передавать информацию, получаемую от трех шпионов в Соединенных Штатах, по радио с тайной радиостанции где–то в Уругвае. Оказавшись в руках ФБР, он попросил у абвера разрешения переехать в Нью–Йорк. Там, на полуострове Лонг–Айленд, агенты ФБР поселили его в уютном домике и установили радиопередатчик, ND98 начал посылать свои сообщения 4 декабря 1941 года и продолжал это делать вплоть до мая 1945 года, когда англичане захватили радиостанцию абвера возле Гамбурга. В результате абверу было отправлено 2829 дезинформационных сообщений, а от немцев было получено 824 радиосообщения, содержавших ценную для американской, разведки информацию.

Федеральное бюро расследований проявляло значительную активность в Северной, Центральной и Южной Америке. Оно выявило нескольких крупных резидентов абвера: майора Людвига фон Болена в Чили, его преемника Бернардо Тиммермана, а также Иозефа Шторциз–ни и Отто Юбеле в Бразилии и, кроме того, рыбешку помельче в других латиноамериканских странах. Оно также приостановило большую контрабандную операцию по снабжению немцев такими редкими стратегическими материалами, как платина из Колумбии и промышленные алмазы из Венесуэлы. ФБР удалось схватить главаря шайки, английского «банкира» по имени Гарольд Эбери на его роскошной вилле в Калифорнии.

Любопытным побочным занятием ФБР в его охоте за шпионами и диверсантами была операция по поимке немецких военнопленных, которым удалось бежать из лагерей, расположенных на территории США. Одно время количество немецких военнопленных в США достигало 400 тысяч человек. В среднем в месяц убегало 75 человек. Всего за годы войны из лагерей убежало 2803 человека, и агентам ФБР удалось поймать всех их, за исключением троих — Курта Россмензла, Георга Гартнера и Курта Вестфаля. Их местопребывание до сих пор неизвестно.

Эдгар Гувер руководил этой охотой на шпионов с беспрецедентной ловкостью. В то же время он яростно боролся со шпионской истерией, которая имела место на ранних стадиях войны. Гувер решительно выступал против массовой эвакуации 120 тысяч американцев японского происхождения с западного побережья в так называемые переселенческие лагеря. В своей книге «История ФБР» он писал: «Шпионская истерия была вызвана хладнокровным расчетом некоторых людей, которые хотели переселить японцев по экономическим соображениям и в связи с расовыми предрассудками. Решение об этом переселении было принято в верхних слоях нашего государственного аппарата. И в результате десятки тысяч преданных нашей стране американцев японского происхождения отправились в печальное путешествие».

Гувер знал, что эти 120 тысяч «американцев японского происхождения» не представляли никакой опасности. Еще до войны ФБР выявило 733 японца, которых оно подозревало как потенциальных шпионов. С началом войны все они были арестованы.

Отсутствие немецкого, итальянского и японского шпионажа и саботажа в большом масштабе в Соединенных Штатах было одним из чудес войны. Помимо энергичной деятельности ФБР по ликвидации всех возможностей для шпионажа и саботажа, два других события сыграли в этом деле очень важную роль. Первое событие произошло в июне 1941 года, за пять месяцев до Пирл–Харбора, когда министерство финансов заморозило все немецкие и японские активы в США и в большинстве стран Центральной и Южной Америки. Двигательной силой шпионажа и саботажа, как известно, являются деньги. Какой бы эффективной секретная служба ни была, она не может действовать без средств.

Другое событие было поистине драматическим. Центром немецкого шпионажа в Соединенных Штатах являлось генеральное консульство Германии в Нью–Йорке. Когда за несколько месяцев до Пирл–Харбора консульство было закрыто, офицеры абвера, выступавшие в роли сотрудников консульства, должны были сжечь свои бумаги. Они позвали истопника здания, некоего Дика Голланда, и сказали ему, чтобы он разжег в печи огонь. Голланд, который наверняка был агентом ФБР, разжег огонь так, чтобы он горел только на одной стороне печи. Когда немцы принесли бумаги и отдали их Голланду для сожжения, находчивый истопник бросил их в ту сторону печи, где огня не было. И в результате бумаги, обгоревшие только сверху, попали в руки ФБР.

Среди этих бумаг был обнаружен полный список немецких шпионов и осведомителей в Соединенных Штатах.

Глава тринадцатая. ПОЛКОВНИК ДОНОВАН ОРГАНИЗУЕТ СТРАТЕГИЧЕСКУЮ РАЗВЕДКУ

Шел 1942 год. Январский день близился к концу, когда президент Рузвельт вызвал к себе в Белый дом полковника Уильяма Донована и в беседе с ним довольно резко и откровенно заявил: «У нас нет никакой разведывательной службы».

Состояние, в котором находилась разведка, и прежде всего военная стратегическая разведка США, так ярко обрисвванное президентом, было тщательно проанализировано через несколько лет после окончания второй мировой войны генералом Дуайтом Эйзенхауэром, который писал по этому поводу следующее:

«Истек целый год войны в Европе, прежде чем в США начали серьезно задумываться над плачевным состоянием обороны собственной страны… Основная причина этого была чисто психологического порядка, поскольку американцы все еще пребывали в состоянии самоуспокоения.

Даже поражение Франции в мае 1940 года не разбудило нас, не помогло полностью осознать всю глубину нависающей опасности. Отношение к разведывательной службе в военном министерстве было на редкость наплевательским, и соответственно всем видам разведки уделялось недостаточное внимание, что препятствовало конструктивному развитию и планированию этой весьма важной области военного дела. Достаточно указать на тот факт, что в период между двумя мировыми войнами не отпускалось никаких средств на создание широко разветвленной агентурной сети — базы, необходимой для деятельности любой разведывательной службы.

Наши слабые потуги в этом направлении ограничивались официальной поддержкой традиционной системы военных атташе, которых мы имели в большинстве столичных городов иностранных государств и которые назначались преимущественно из среды состоятельных офицеров, имевших высокие личные доходы, ибо содержать их за границей и финансировать их непомерно высокие расходы при отсутствии государственных бюджетных ассигнований было невозможно. Как правило, ими являлись почтенные, принятые в высшем свете джентльмены, из которых лишь немногие имели представление об агентурной разведке. Результаты деятельности этих джентльменов почти везде были плачевными, а основным критерием для назначения их на должность руководителя разведывательного отдела военного министерства США являлись не способности кандидатов, а продолжительность их службы на должностях военных атташе США в различных странах мира.

Управление военной разведки находилось в нашем генеральном штабе на положении пасынка. Это подтверждается, например, тем, что, как следствие штатных ограничений, установленных законами мирного времени, число генеральских должностей в военном министерстве было сокращено до такой степени, что во главе ряда важнейших управлений генерального штаба, в том числе и во главе управления военной разведки, стояли офицеры в звании не выше полковника. По существу, это не имело принципиального значения, ибо, конечно, всегда предпочтение отдается высококвалифицированному полковнику нежели посредственному генералу. Однако на практике армейское руководство в целом не уделяло должного внимания развитию разведывательных служб, в том числе и агентурной разведки США. . Это отношение к разведке находило свое отражение и в программах наших военных школ, где будущим офицерам рассказывали о задачах разведки и прививали навыки организации войсковой оперативной разведки, но совершенно игнорировали освещение тех или иных вопросов разведывательной службы в более широком, стратегическом плане.

Немногие военные специалисты нашего генерального штаба были способны в те годы обрабатывать и анализировать информацию, поступавшую в военное министерство, и это относится прежде всего к информации о состоянии промышленности и промышленных потенциалах разведуемых стран — информации, добывание которой стала к тому времени главной целью стратегической разведки.

В течение первой военной зимы все эти недостатки разведки превратились в серьезные помехи. В эти дни управление военной разведки было не в силах разработать четкий план работы собственной организации, определить характер информации, которая требовалась для вскрытия замыслов, целей и возможностей наших врагов. Начальник этого управления вряд ли мог что–либо добавить к тому, что он ежедневно проделывал, а именно: заходил в отдел планирования и оперативный отдел штаба и робко спрашивал, можем ли мы загрузить его какой–нибудь работой».

Эта до горечи откровенная критика разведывательной службы США Эйзенхауэром стала известна три года спустя после окончания войны. Свою злую критику Эйзенхауэр целиком направил против управления военной разведки. И это справедливо, ибо даже в начале описываемого им периода общая картина состояния разведывательного аппарата США не была такой плачевной, какой он ее изобразил, имея в виду стратегическую военную разведку. Вероятно, и Рузвельт не был достаточно хорошо информирован о–деятельности разведывательного аппарата некоторых других правительственных учреждений и организаций и потому был совершенно не прав, когда заявил полковнику Доновану, что в США не было никакой разведывательной службы. Достаточно указать, что в тот период работала на «полную мощность» и лучше, чем когда–либо ранее, служба радиоперехвата в армии и военно–морских силах США; служба, способная «читать» самые совершенно секретные телеграммы противника в любое время, когда только заблагорассудится. Именно в этот период служба радиоперехвата в военно–морских силах США начала собирать данные, которые помогли адмиралу Нимицу отплатить врагу за его нападение на Пирл–Харбор.

Пожалуй, здесь будет уместным рассказать об этом подробнее, чтобы у читателей сложилось правильное представление о роли и месте указанной отрасли стратегической разведки США, ее положительных и отрицательных сторонах в этот период.

Сразу же после нападения японцев на Пирл–Харбор перед адмиралом Нимицем встала задача вскрыть дальнейшие замыслы противника, определить направление его следующего удара против позиций США на Тихом океане. Интуиция подсказывала адмиралу Нимицу, что следующий удар японцы могут нанести по американской базе Мидуэй, находящейся на одиноком атолле того же названия, который расположен в 1900 километрах к северо–западу от Оаху. Это интуитивное предположение адмирала Нимица строилось на данных разведки. Незадолго до этого в Токио Ямамото действительно принял решение нанести удар по атоллу Мидуэй. Ямамото планировал захватить Мидуэй и уничтожить все, что осталось на плаву от американского Тихоокеанского флота. Офицеры разведки штаба Нимица были слабо подготовленными и неопытными разведчиками и поэтому допустили ряд больших неточностей в определении боевого состава японских военно–морских сил. Так, при наличии у Ямамото одиннадцати линейных кораблей разведка Нимица докладывала о наличии только двух — четырех линкоров. По данным той же разведки, у японцев не имелось легких крейсеров, а в действительности их было у них шесть. По американским подсчетам, у Ямамото должно было быть 16–24 эсминца, а в действительности их было 49; в составе японского флота было 16 подводных лодок, а американцы насчитывали 8–12. Американцы имели очень близкие к действительности данные только о количестве авианосцев и тяжелых крейсеров.

Эта недооценка сил японского флота имела для американцев скорее положительное, чем отрицательное, значение. Такой странный, на первый взгляд, вывод объясняется довольно просто. Если бы адмирал Нимиц знал, какими мощными силами в действительности располагал Ямамото, он бы дважды подумал, прежде чем отдать приказ о проведении в жизнь своего смелого, блестящего плана нанести по японскому флоту лобовой удар. Единственным мощным и грозным оружием адмирала Нимица была его служба радиоперехвата.

В начале военных действий против американцев каждому японскому флоту было выделено по нескольку шифров и кодов, которые должны были заменяться через определенные, точно установленные графиком периоды времени. Американские дешифровалыцики службы радиоперехвата с большим упорством систематически обрабатывали перехватываемые японские радиограммы. В итоге этой работы было накоплено много материалов, позволивших найти ключ к ряду японских кодов и шифров. Это привело к раскрытию замыслов японского военно–морского командования.

Общий анализ перехваченных радиопередач говорил о том, что Ямамото готовился к проведению еще одной крупной морской операции. Конечная цель этой операции в японских радиотелеграммах обозначалась условным сокращением «AF». Что же скрывалось под этим кодовым сокращением? Оно могло обозначать и атолл Мидуэй, и Гавайские острова, и Алеуты, и Новую Каледонию, и Сидней в Австралии — словом, любой стратегический пункт.

Шла весна 1942 года. Перед военно–морским командованием США стояла неотложная задача: во что бы то ни стало вскрыть истинное значение японского сокращения «AF», то есть, иными словами, вскрыть до конца замысел противника. Вот тут–то у адмирала Нимица и родилась блестящая идея. Он приказал коменданту гарнизона на атолле Мидуэй капитану 3 ранга Саймерду передать в Пирл–Харбор по радио открытым текстом, что система водоснабжения на атолле вышла из строя. Радиотелеграмма Саймерда была умышленно передана в незашифрованном виде, чтобы японцы, которые, конечно, как и мы, занимались радиоперехватом, смогли прочесть ее и сделать соответствующие выводы. В течение двух последующих дней американские подразделения радиоперехвата на Гавайях с огромным нетерпением ждали того момента, когда японцы попадутся в расставленные адмиралом Нимицем сети. И вот на третий день была перехвачена телеграмма, в которой говорилось о том, что в пункте «АР» имеются трудности в снабжении пресной водой. Итак, в результате блестяще проведенной операции Нимиц получил совершенно точные данные о том, что конечной целью подготавливаемого японцами нового удара является атолл Мидуэй, условно обозначенный японцами «AF». Служба радиоперехвата превратилась в мощное оружие, с помощью которого любое распоряжение и любая информация японцев, переданные по радио, в любой момент могли быть перехвачены и дешифрованы с предельной точностью.

Описание морского сражения, происшедшего 4 июня 1942 года, не входит в задачу настоящей книги, однако следует отметить, что адмирал Нимиц уже знал, что оно выиграно, когда рано утром 5 июля командир подразделения радиоперехвата капитан 3 ранга Рошфорт вручил ему перехваченную радиотелеграмму с флагманского корабля Ямамото, в которой содержалось следующее распоряжение командующего японским флотом: «Оккупация Мидуэя отменяется».

Ямамото был побежден американской службой радиоперехвата, а позднее он был физически уничтожен ею. Это произошло в конце весны 1943 года, почти ровно год спустя после морского сражения за Мидуэй, когда Ямамото вылетел в инспекционную поездку на Соломоновы острова. Американская служба радиоперехвата расшифровала телеграмму с точными данными о времени и маршруте полета самолета Ямамото. Органы военно–морской стратегической разведки устроили для Ямамото засаду. В инспекционную поездку он вылетел точно по графику. Самолет его был встречен в воздухе и сбит. Ямамото погиб.

На протяжении всей войны на Тихом океане американская служба радиоперехвата играла очень важную, можно сказать решающую, роль. Но однажды эта хорошо организованная служба оказалась поставленной под удар. Это случилось, когда газета «Чикаго трибюн» хвастливо разболтала, какую большую роль в деле победы в морском сражении у атолла Мидуэй сыграла служба радиоперехвата. Эта же служба стратегической разведки США была скомпрометирована еще раз, когда группа не в меру усердных агентов управления стратегических служб проникла в служебные помещения японского военного атташе в Лиссабоне, взломала сейф атташе и похитила кодовые таблицы и шифры. В обоих случаях японцам пришлось заменить коды и шифры. Третье поражение американская дешифровальная служба потерпела, когда несколько японских телеграмм, расшифрованных дешифровальной службой США, были похищены из управления военно–морской разведки в Вашингтоне. Публикация некоторых из этих телеграмм в журнале «Кольерс» фактически позволила противнику установить тот факт, что его новые коды и шифры не так надежны, как это представлялось.

После каждого нового разглашения секретных данных, касающихся работы службы радиоперехвата, последняя должна была начинать свою работу с самого начала и заново строить планы проникновения в шифровальные системы противника. Люди службы радиоперехвата были яркими звездами американской стратегической разведки в самом начале войны, но не единственными полезными людьми в нашей разведке.

В США в то время все же существовала организованная служба стратегической разведки. Руководило ею агентство «Координатор информации». Оно было создано до нападения японцев да Пирл–Харбор по инициативе Донована, который и возглавил его. Это было агентство со строго гражданским статусом, состоящее преимущественно, по выражению Джона Чемберлена, из «сотни профессоров» — группы специалистов средних лет по антропологии, экономике и другим областям знаний, сотрудничавших с молодыми инструкторами, которые носили титулы «докторов философии» и имели богатый практический опыт в протирании брюк в креслах различных библиотек.

Эти «профессора» всячески высмеивались кадровыми специалистами разведки, но на самом деле они не заслуживали этого. «Сотня профессоров» и их молодые ассистенты умело анализировали накопленные факты и знали, как выудить важные разведывательные сведения из книг, газет и журналов. Весьма успешную работу в этом направлении вело головное нью–йоркское бюро агентства, возглавляемое Уильямом Вандербильдом, бывшим губернатором штата Род–Айленд. Это бюро, предоставленное самому себе, так сказать, на условиях «самоокупаемости», занялось сбором самой различной информации из источников, которыми пренебрегали профессиональные разведчики. Оно получало информацию от частных лиц, которые обладали специальными научными знаниями, знали о важных военных объектах, установках и стратегических центрах стран — потенциальных противников. Это бюро собирало «фотографии тетки Минни» — фотографии, сделанные туристами в поездках по странам вероятных противников в мирное время, и опрашивало туристов, прибывавших из–за границы.

Позднее, во время налетов американской авиации на Германию, один из крупных заводов рейха был бомбардирован американским летчиком по фотографии, переданной ему перед выполнением задания и доставленной из архивов агентства Координатор информации по совету одного из разведчиков, знавшего о существовании такой фотографии. Этот разведчик вспомнил, что еще задолго до войны собирал для «Координатора информации» фотографии предприятий и заводов, помещавшиеся на фирменных бланках. Фотография упомянутого выше немецкого завода была сделана, что называется, с птичьего полета.

Большую помощь агентство «Координатор информации» оказало и при захвате американцами города Бон (Северная Африка). При этом была использована информация, добытая сотрудницей агентства, которая знала много иностранных языков и регулярно присутствовала на допросах французских инженеров–беженцев из Бона.

И все–таки даже при наличии всех перечисленных выше заслуг общая оценка деятельности американской стратегической разведки, данная Рузвельтом в первой половине 1942 года, была совершенно справедливой: Соединенные Штаты не имели такого разведывательного аппарата, какой требуется великой державе в наши дни для ведения «большой войны».

Наиболее активную роль в военной и военно–морской стратегической разведках США, как уже упоминалось в высказываниях Эйзенхауэра, должны были играть военные и военно–морские атташе. Однако, находясь на положении привилегированной группы, они со временем превратились в касту, которая большую часть своего времени тратила на светские развлечения. Они были склонны скорее приспосабливать свое собственное мышление и образ жизни к господствующим тенденциям в странах, где они проходили службу, чем оставаться истинными патриотами и постоянно быть начеку. Президента Рузвельта огорчала не столько неосведомленность военных атташе, сколько их очевидная предубежденность и необъективность в оценке положения в странах, где они были аккредитованы. В американских анналах истории минувшей войны нет никаких ссылок на то, как военно–морской атташе в Токио капитан 1 ранга Генри Смит–Хаттон информировал военно–морское министерство США о нападении японцев в декабре 1941 года, хотя известно, что он по собственной инициативе сжег свои шифры и секретные бумаги 5 декабря. Смит–Хаттон был ловко дезориентирован японцами, которые умело преподнесли ему отдельные факты, раскрыть внутреннее содержание которых он не смог. За несколько дней до нападения на Пирл–Харбор на улицах Токио и Иокогамы появились большие группы японских военных моряков. Они, очевидно, служили на военных кораблях, которые предположительно должны были находиться в Йокосуке. В действительности же это были солдаты сухопутных войск, переодетые в морскую форму и посланные в города для введения в заблуждение иностранных разведок.

Полковник Ейтс был американским военным атташе в Москве во время нападения гитлеровской Германии на Советский Союз. Вскоре после начала войны он вылетел в Вашингтон для доклада генералу Маршаллу. В этом докладе он дал совершенно неправильную, искаженную и тенденциозную картину положения в Советском Союзе и на советско–германском фронте. В связи с этим генерал Эйзенхауэр вспоминает один забавный инцидент:

«Пример пылкого рвения, с которым мы набрасывались на каждую жалкую кроху информации, казавшуюся нам достоверной, был еще раз продемонстрирован после прибытия в Вашингтон полковника Джона Ретея, который в начале войны был нашим военным атташе в Румынии. Полковник, энергичный офицер, один из лучших наших атташе того времени, был интернирован румынами и позднее перевезен через нейтральный порт в США.

Ретея сразу же пригласили в оперативное управление военного министерства. В своем докладе полковник Ретей заявил, что германская военная машина, с его точки зрения, еще не полностью развернута и что ее мощь настолько велика, что Россия и Великобритания, по всей вероятности, будут раздавлены этой мощью, прежде чем США смогут вмешаться и выручить их. По его подсчетам, немцы имели в то время в резерве 40 тысяч боевых самолетов с обученными летчиками.

Информация Ретея о наличии у немцев в резерве 40 тысяч самолетов вызвала в оперативном управлении явное недоверие. Мы знали, что продвижение немецких войск было только что приостановлено у стен Москвы, и были убеждены в том, что, если бы немцы в действительности обладали такой огромной мощью, о какой говорил Ретей, они не стали бы сохранять свои резервы в тот момент, когда их нужно было использовать для захвата Москвы».

Положение, создавшееся в управлении военно–морской разведки, довольно образно обрисовал в письме одному из своих друзей полковник Джон Томасон. Полковник Томасон писал следующее:

«Наше министерство чем–то очень напоминает внешние завихрения циклонической бури. Все кружится и пляшет. Адмирал Эрнест Кинг назначен начальником адмирала Гарольда Старка. Он взял на себя большую часть функций последнего. К нашей галактике добавилась еще одна планета первой величины. Обе светят, сбивая с толку штурмана.

Адмирал Теодор Уилкинсон возглавляет управление военно–морской разведки. Это третий начальник управления за последние полтора года. Капитан 1 ранга Хирд руководит иностранным отделом, а капитан 1 ранга Уоллер — внутренним. Твой старый дальневосточный отдел находится в надежных руках капитана Артура Макколама. Наши штаты непомерно раздуты. Министерство — самое настоящее пристанище для невежд со связями. По сути дела, управление военно–морской разведки не такое уж плохое, когда речь идет о сборе информации. Но что толку в информации, если она не используется?»

Авторитет управления военно–морской разведки подрывался тем, что оно занимало обособленную и довольно странную позицию и руководствовалось в своей работе явно предвзятыми, надуманными и необъективными положениями и принципами. Офицерский состав управления по традиции был настроен антикоммунистически, и потому оценка, которую давало это управление возможностям Советской Армии, была необъективной: за действительное выдавалось желаемое. Исключение составлял, пожалуй, только офицер, ведавший советским отделом. Этому человеку полагалось, так сказать, по штату знать истинное положение вещей в Советском Союзе, и он действительно знал его лучше других. Это был отпрыск большой семьи военно–морских офицеров, майор корпуса морской пехоты США Эндрю Уайли. Весь советский отдел управления состоял из двух человек: Уайли и его помощника. Отдел занимал одну комнатку, в военно–морском министерстве в Вашингтоне. Майор Уайли превратил эту комнатку в русский оазис. Будучи таким же противником коммунизма, как и другие, майор Уайли имел, однако, какую–то слабость к русскому народу в целом.

Вдохновленный замечательными достижениями советского народа в войне против гитлеровских полчищ, он украсил стены своего кабинета советскими плакатами военного времени и лозунгами, которые передавал ему советский военно–морской атташе, поставил радиолу и часто проигрывал пластинки с красноармейскими песнями.

Объективность в оценке силы Советской Армии поставила майора Уайли в положение полной изоляции от его коллег — офицеров военно–морской разведки. Уайли буквально изгнали из общества, и изгнание это зашло настолько далеко, что его имя исключили даже из списка постоянных докладчиков, информирующих о ходе войны в России на ежедневных оперативных совещаниях, проводившихся в Пентагоне. Коллеги по работе стали избегать Уайли, не желали слушать его рассказов о ходе войны в России и все чаще приглашали для этой цели офицера из управления военной разведки, который рисовал им картину положения в тогдашней России в более пессимистических тонах.

В оперативной комнате Белого дома президент Рузвельт каждое утро выслушивал охи и вздохи руководства управления военной разведки относительно положения в России. Ему были явно не по душе все эти доклады, отчасти потому, что новости были неутешительными, отчасти потому, что в эти доклады просачивались знакомые ему антисоветские мотивы предубежденности и предвзятости. В качестве иммунитета президент Рузвельт выработал в себе предубежденность и предвзятость по отношению к американской разведке в целом и к военной разведке в частности.

Отношение к разведке в Белом доме изменилось настолько, что позднее, когда разведывательная служба значительно улучшила свою работу и руководители разведки пытались убедить президента в необходимости принять ряд важных военно–политических решений, которые смогли бы приблизить конец войны, Рузвельт категорически отказался от всех предложений, потому что не доверял им. По той же причине Рузвельт настаивал на своем мнении относительно слабости движения Сопротивления в Европе, отказывался принимать на веру доклады разведки об острых разногласиях и противоречиях внутри германского верховного командования и отвергал все рекомендации о необходимости внесения изменений в формулировку о безоговорочной капитуляции, хотя данные военной стратегической разведки настоятельно требовали такого изменения.

Положение в американской разведке начало существенно изменяться после того, как 5 мая 1942 года на пост начальника управления военной разведки был назначен генерал–майор Джордж Стронг, а начальником разведки военно–морского флота — адмирал Грейн. В июне в Вашингтон был вызван капитан I ранга Захариас, которого назначили заместителем начальника управления военно–морской разведки, а полковника Уильяма Донована — начальником новой организации, получившей название «управления стратегических служб».

Генерал Джордж Маршалл избрал Стронга не потому, что тот являлся выдающимся специалистом в области стратегической разведки, а потому, что он был известен как исключительно энергичный и решительный человек. Управление военной разведки нуждалось в чистке аппарата, а провести эту чистку мог только инициативный человек, обладавший огромной выдержкой. По мнению генерала Маршалла, Стронг был именно таким человеком.

Генерал–майор Стронг превзошел все ожидания Маршалла. В качестве первого шага он предпринял поездку в Англию с целью ознакомления с характером и практической стороной деятельности английской стратегической разведки.

По возвращении из Англии Стронг приступил к созданию совершенно новой службы стратегической разведки в Соединенных Штатах. Эту реорганизацию он провел, «не наступая никому на мозоли» и «не рубя голов». Консерваторов и работников с устаревшими взглядами он оставил на своих местах, чтобы использовать их опыт и знания, но ликвидировал их влияние и командное положение.

В управлении стратегической разведки военно–морского флота капитан 1 ранга Захариас не имел за своей спиной мощной поддержки генерала Маршалла, но постепенно, шаг за шагом, и военно–морская разведка начала создавать себе хорошую репутацию. Большим недостатком в ее работе была частая смена руководства. В течение только двух лет сменились четыре начальника.

Характеризуя условия работы, сложившиеся в управлении, капитан 1 ранга Захариас писал: «Эти несколько недель работы в управлении убедили меня в том, что реорганизацию работы следует начать с ликвидации старого аппарата. Только после этого мы сможем построить новую организацию, способную решать задачи военно–морской стратегической разведки в военное время».

На новом посту заместителя начальника управления Захариас обратил внимание прежде всего на подготовку новой когорты офицеров разведки. Он сформировал свой аппарат фактически из гражданских лиц, многие из которых были «девяностодневниками», то есть людьми, окончившими специальные разведывательные школы. В местечке Фредерик (штат Мерилэнд) он создал начальную школу разведки, а в Нью–Йорке — школу повышенного типа.

Об этих днях Захариас вспоминает так: «В чем мы особенно нуждались, так это прежде всего в организации оперативной разведки, такой разведки, которая могла бы снабжать военно–морских начальников информацией, необходимой для решения оперативных задач».

Капитан 1 ранга Захариас был также повивальной бабкой при рождении в управлении военно–морской разведки новых отделов, предназначавшихся для решения особых задач, таких, как допрос военнопленных, изучение, анализ и использование захваченных документов противника, ведение «психологической войны». К этому времени относится создание в рамках управления разведки ВМФ отдела агентурной разведки. Захариас разработал ряд положений о действиях агентурных разведчиков за линией фронта и осуществил это в Китае и на фронтах в Италии. Он установил тесные связи со своими коллегами в английском адмиралтействе и организовал школы по изучению японского языка, где сотни молодых американцев изучали трудный язык в очень короткий срок.

5 сентября 1943 года Захариас был смещен с поста заместителя начальника управления разведки ВМФ и назначен командиром крейсера «Нью–Мексико». Уход Захариаса с поста заместителя начальника управления разведки ВМФ явился большой неожиданностью для всех. «Даже теперь, — писал он после войны, — я не знаю, чем было вызвано принятие такого решения и чем оно мотивировалось. Вероятно, это следует объяснить тем, что я слишком быстро продвигался и становился слишком сильным, а это не нравилось ряду не в меру амбициозных, но могущественных лиц и организаций».

Снятие Захариаса с поста заместителя начальника управления военно–морской разведки не только вызвало сожаление в разведке, но и нанесло ущерб делу консолидации наших усилий в войне.

Третьим лицом, ответственным за большие преобразования в американском шпионаже, был полковник Донован. Заняв пост руководителя управления стратегических служб, Донован, подобно волшебнику, начал вызывать, казалось, из–под земли пеструю армию шпионов и саботажников–подрывников. Он организовал их подготовку, экипировку и снаряжение. Когда же эти люди становились ненужными, Донован возвращал их к прежней скучной и однообразной жизни, а со временем и сам ушел в отставку и возвратился к тихой, размеренной жизни гражданина, почитающего законы человеческого общежития.

Причина, по которой именно Донован был избран для руководства такой работой, до сих пор остается тайной. Это была кипучая натура. В его характере не было ничего темного, низменного, подлого и грязного. Донован был скорее кротким, уравновешенным и даже наивным человеком.

Уильям Донован родился 1 января 1883 года в городе Буффало (штат Нью–Йорк). Его отец, мелкий чиновник, в какой–то степени занимался политической деятельностью в местных органах управления. Во время учебы в Колумбийском университете Донован получил прозвище «Дикий Билл», ибо был рьяным болельщиком одной известной в то время футбольной команды. Позднее он занимался адвокатской работой, а затем избрал военную карьеру. Во время второй мировой войны Донован участвовал в боевых действиях на Западном фронте и дослужился до звания полковника. За свою отвагу он был награжден медалью.

Вскоре после этого он стал вплотную заниматься вопросами ведения агентурной разведки, и это стало его любимым занятием на долгие годы жизни. Подобно большому любителю охоты за крупным зверем, полковник Донован начал заниматься охотой на людей на полях сражений по всему свету, где только вспыхивали военные конфликты.

В качестве военного наблюдателя он находился в войсках, которыми командовал адмирал Колчак. В той же роли он был в Маньчжурии в 1931 году, в Абиссинии в 1935 году и в Испании в 1936 году. Когда полковник Франк Нокс стал министром военно–морского флота, он предоставил Доновану полуофициальную должность и командировал его в Англию для изучения военной мощи Англии и ознакомления с работой ее агентурной разведки. Донован возвратился из Англии с подробным докладом о состоянии английской секретной службы. Доклад этот произвел большое впечатление на Рузвельта. В январе 1942 года Рузвельт, предложил Доновану составить план создания новой агентурной разведки, которая соответствовала бы требованиям мировой войны. «Вам придется начинать сначала», — заявил ему президент. Это слишком общее заявление президента было несколько преувеличенным, но справедливым. Оно подчеркивало срочность и важность коренного улучшения деятельности всех органов разведки США.

Через несколько месяцев Донован явился к Рузвельту в Белый дом, чтобы представить свой план. Этот план понравился президенту, он одобрил его, и 13 июня 1942 года было создано управление стратегических служб. Руководил им полковник Донован.

В управлении стратегических служб были созданы три самостоятельных отдела. В задачу самого крупного из них — отдела исследований и анализа — входило обобщение информации, собираемой из различных легальных источников: печати, радио и т. д.

Второй отдел — отдел «психологической войны» — должен был вести пропаганду среди населения и войск противника, осуществлять мероприятия, направленные на подрыв морального состояния противника любыми средствами.

Третий отдел — отдел агентурной разведки — был ядром новой организации. В распоряжении отдела были различного рода агенты — шпионы, диверсанты, операторы агентурных радиостанций и т. п. Вначале, когда управление стратегических служб было еще малочисленным, Донован насадил в нем преимущественно своих друзей, товарищей по прежней работе и знакомых. Так, Бакстон, его первый учитель шпионажа, стал его главным помощником. Из его бывшей нью–йоркской юридической конторы пришли Дюринг и Патцел. На руководящих постах в управлении были также финансисты Чарльз Уэстон и Рассел Форджен; Дэвид Брюс — зять миллионера Меллона; Асертон Ричардс — миллионер, разбогатевший на гавайских ананасах; Билл Вандербильд — наследник богатой семьи Ваидербильдов; международный адвокат с сомнительным прошлым Аллен Даллес; бывший полковник царской армии Серж Оболенский.

В ходе войны управление стратегических служб было развернуто в огромную, мощную и хорошо слаженную организацию, на которую работало около 22 тысяч агентов и в штате которой, кроме того, было около 12 тысяч человек. В штат управления входили люди самых различных профессий: от заслуженных профессоров, лауреатов Нобелевских премий до уличных мальчишек и бродяг, от смиренных священников–миссионеров до контрабандистов.

Поведение самого полковника Донована было лучшим доказательством его высоких качеств и незаурядного ума. В декабре 1942 года я встретил его в поезде, который шел в Вашингтон. Мы разговорились о войне во Франции и о том, что французы допустили большую ошибку, интернировав без соответствующего отбора, так сказать «огульно», всех беженцев из Германии и не использовав плодов этого «урожая» в борьбе против нацистов. В беседе со мной он упомянул о книге по этому вопросу, которую только что прочел и которая дала ему пищу для размышлений. Это была книга Артура Кестлера «Накипь земли». Задумавшись, полковник Донован произнес: «Я никогда не сделаю такой ошибки. Каждый мужчина и каждая женщина, вообще каждый, кто может причинить вред гитлеровцам, подорвать их силу, нужен мне». Президент Рузвельт полностью, поддерживал этот принцип Донована.

В ходе работы управление стратегических служб добилось блестящих побед, но были и досадные промахи. Процент погибших агентов, заброшенных в Тунис, например, был очень высоким, и это объяснялось прежде всего трудностями установления личных контактов в этой стране. Много агентов управления стратегических служб, заброшенных в Словакию с целью поддержки происшедшего там восстания, попало в сети противника и погибло в концентрационных лагерях из–за того, что полученные перед этой операцией данные стратегической разведки были неверными, а также из–за того,' что немцы ко времени прибытия группы американских агентов уже подавили восстание. Если во всех провалившихся по причине недостаточной подготовки операциях управления стратегических служб и не было человеческих жертв, то материальные потери по этой статье были порядка 135 миллионов долларов. И все же, несмотря на это, Донован утверждал, что расходы на его управление не так велики, что другие ведомства бесполезно тратят значительно больше средств.

Донован был неустанным рационализатором и изобретателем различного рода трюков, используемых для дела, которое только выигрывало от этого. Он создал ряд пистолетов в виде курительных трубок. Из этих трубок можно было стрелять, но нельзя было курить. Если в тылу у немцев появлялся человек с трубкой в зубах, которая не дымилась, его смело можно было принимать за агента Донована.

По инициативе Донована был разработан и использован небольшой механизм, который взрывал портфели с документами, как только посторонний пытался вскрыть эти портфели. Несколько таких взрывов оживили ряд вечеров с коктейлями в Вашингтоне, на которые работники управления стратегических служб прибывали с портфелями прямо из своих отделов. Был разработан также секретный компас, который помещался во вставном зубе. Поскольку одним из условий приема на работу в управление стратегических служб являлось наличие у агента всех зубов, при снаряжении агента таким компасом приходилось выдирать у него здоровый зуб и вставлять искусственный с потайным компасом.

Управление стратегических служб работало, конечно, под завесой глубокой тайны и строгой секретности, однако происходили и курьезные случаи. Однажды какого–то профессора срочно вызвали в Вашингтон в управление стратегических служб для выполнения одного задания. Когда же он прибыл туда, оказалось, что никто не знает о его вызове, о нем самом или о задании, которое якобы его ожидало.

Расстроенный, бедняга ходил от поста к посту, от штаба к штабу в сопровождении угрюмых патрулей, но так и не смог выяснить обстоятельств дела. Наконец настало 5 часов вечера. Большинство работников управления заканчивало работу. Тогда профессор решил позвонить самому Доновану домой. Однако дежурный офицер службы безопасности отказался раскрыть такой большой секрет, как номер домашнего телефона своего начальника.

Усталый и расстроенный, профессор вернулся к себе и в отчаянии решил позвонить другу, которому хотел излить свое горе. Каково же было его изумление, когда, перелистывая телефонную книгу, он случайно наткнулся на номер телефона и домашний адрес Донована.

Глава четырнадцатая. ДОМ НА ХЕРРЕН–СТРИТ

Через день или два после высадки войск союзников в Нормандии штаб Эйзенхауэра опубликовал сообщение о том, что солдаты–десантники союзнической армии получили в пайке различные сорта мороженого уже десять часов спустя после высадки на берег первого эшелона войск. Это коммюнике было составлено и опубликовано, конечно, только из соображений внутриполитического характера.

В действительности же операция по высадке войск союзников в Нормандии не была похожа на соревнование воинствующих шутников в остроумии и находчивости.

Когда в первый день операции первый десантник высадился на берег в Нормандии, он был один против огромных сил германской армии, против того максимума немецко–фашистских сил, который только мог быть Сосредоточен Гитлером на Западе. В действительности союзники затратили много времени на высадку войск со стороны пролива, выбрасывая человека за человеком на подкрепление уже высадившимся ранее. Даже неделю спустя после начала операции, когда численность наших войск, переброшенных в Нормандию, составляла уже 326 тысяч человек, говорить о каком–либо успехе было еще рано. В конце концов потребовалось несколько сот тысяч солдат и почти одиннадцать месяцев боев, чтобы сломить сопротивление врага, хотя его главные силы были скованы на советско–германском фронте.

Наряду с этим следует особо подчеркнуть, что в то время, когда начала развертываться крупнейшая в мировой истории десантная операция, существовал человек, один–единственный американец, чья деятельность, при условии предоставления ему должных полномочий и соответствующей поддержки, могла бы обеспечить победу над врагом без таких фантастических усилий, какие потребовались для открытия второго фронта и ведения боевых действий в Западной Европе.

Этим человеком был Аллен Даллес, бывший дипломат и в прошлом адвокат. Ом находился в те годы в Швейцарии и держал в своих руках невидимые поводья великой войны.

Задолго до начала операции в Нормандии Даллес установил личные контакты с рядом влиятельных и высокопоставленных лиц в Третьем рейхе, которые выражали желание и, казалось, были способны обеспечить победу союзникам без чудовищной операции по высадке миллионной армии союзников из Англии.

Однако заявлять сейчас, что Даллес мог один выиграть эту войну, было бы таким же преувеличением, каким глупым и наглым мог показаться вопрос: действительно ли был необходим исторический вояж союзников через пролив Ла–Манш? Однако такой вопрос, вероятно, все же можно было бы оправдать с учетом картины общего состояния дел в Германии и на оккупированных ею территориях, картины, которую хорошо представляли себе руководители союзных государств в самый канун операции.

Если рассматривать вопрос даже с чисто военной точки зрения, высадка союзников в Нормандии была им так же нужна, как пятое колесо телеге, ибо войска союзников уже были на континенте — в Италии. Поход за освобождение Европы союзники могли бы развернуть с широкого итальянского плацдарма (где у немцев было двадцать три дивизии) с целью выхода с одной стороны во Францию, а с другой — в Восточную Европу, без высадки десанта на севере Франции через пролив.

Сказанное является в известной степени плодом праздных размышлений. Значительно более важным и веским фактором, решительно говорящим против высадки союзников из Англии, было наличие другой ситуации, блестящие возможности которой, почти полностью утраченные, получили далеко не достаточное отражение в исторических описаниях второй мировой войны.

К 6 июня 1944 года вермахт уже не представлял прежней монолитной силы. В то время как боевая мощь сухопутной армии была еще исключительно высокой и немецкая армия в целом была еще чудовищной военной машиной, недовольство и отчаяние, как термиты, напали на офицерский корпус армии и гражданское руководство в глубоком тылу страны и стали разъедать их с невиданной силой. Среди все увеличивающегося числа немцев непрерывно росла решимость во что бы то ни стало прекратить войну с помощью государственного переворота, даже если это будет связано с государственной изменой, лишениями и, возможно, поражением.

Нелегко установить точное время начала распада немецкого тыла и немецкого офицерства, но вполне вероятно, что это произошло в июне 1943 года. Тогда молодой подполковник германской армии решил, что «с него хватит», что пора действовать. Это был Штауфенберг, тридцатишестилетний офицер, который решил присоединиться к подпольной организации антинацистских офицеров в вермахте. Он был отпрыском швабских дворян, и его незаурядные способности привлекали внимание высших военных чинов вермахта, где он снискал себе прозвище «молодой Шлиффен». Он воевал в Северной Африке, где был тяжело ранен во время воздушного налета, лишился одного глаза, правой руки и двух пальцев левой руки. Одно время он совсем потерял зрение. Его единственный глаз ничего не видел. Лежа в полевом госпитале, он с ужасом думал о том, что никогда уже больше не вернется к активной жизни. Там же он решил продолжать борьбу, но не с иноземными врагами, а с нацистами, которых он стал рассматривать как величайших безумцев. Весь свой гнев он обрушил против Гитлера. Им овладела мысль о необходимости убить человека, которого он считал ответственным за физические мучения, причиненные Германии, и в еще большей степени за ее моральную деградацию.

Штауфенберг был новичком в старом заговоре против Гитлера, которого давно ненавидела и презирала целая группа высокопоставленных офицеров армии. Они были твердо убеждены в том, что ликвидация Гитлера покончит с кошмаром, царившим в Германии.

Вначале они собирались схватить Гитлера и передать его верховному германскому суду для вынесения наказания за его кровавые дела. Позднее, когда такой театральный вариант оказался практически невозможным, они решили покончить с фюрером физически, то есть организовать покушение.

Арест Гитлера первоначально был задуман и подготовлен еще в 1938 году, накануне Мюнхенской конференции, группой генералов во главе с Францем Гальдером, новым начальником генерального штаба, который сменил генерала Людвига Бека, и генералом Эрвином Витцлебеном, командующим берлинским военным округом. Инициатором заговора явился Остер. Однако капитуляция Чемберлена в Мюнхене на исторической конференции смешала все карты заговора. Позже, 3 сентября 1939 года, в день начала войны на Западе, генерал–полковник Гаммерштейн–Экворд задумал арестовать Гитлера во время визита последнего к нему в штаб и ликвидировать существовавший режим, но Гитлер тогда так и не приехал.

Первое покушение на Гитлера было намечено на начало ноября 1939 года. Оно готовилось Остером с помощью Гальдера. Последний, однако, по признанию Остера, проявил малодушие, не поддержал заговор военными силами, которые были необходимы для его проведения. Кроме того, была предпринята еще одна робкая попытка произвести покушение на жизнь Гитлера в одном из пивных погребов Мюнхена. Но служба безопасности случайно напала на след заговорщиков. Были приняты строжайшие меры охраны, и убийца, подготовленный Остером, не смог даже приблизиться к Гитлеру.

Следующее покушение было запланировано на 4 августа 1941 года, но и оно не состоялось из–за внезапно принятых строгих мер по охране Гитлера.

Некоторые из заговоров против Гитлера очень напоминали театральные мелодрамы и позднее послужили сюжетом для телепередач. Так, один из заговоров предусматривал убить Гитлера во время демонстрации новой военной формы для армии. Доброволец, демонстрирующий новые модели формы, должен был иметь при себе бомбу.

Небольшая группа офицеров, которой руководил Остер, решила вплотную перейти к подготовке покушения. Руководителем этой группы был генерал фон Трешков, начальник штаба войск фельдмаршала фон Клюгге на восточном фронте. Его адъютантом был лейтенант Фабиан фон Шлабрендорф, адвокат по профессии, смертельно ненавидевший Гитлера. Его ненависть к Гитлеру не знала пределов, а его честолюбие переходило все границы, ставя иногда под угрозу весь заговор. В Берлине кроме Остера в подпольной группе был генерал Штиф, начальник организационного отдела генерального штаба.

В марте 1943 года фон Трешков получил сообщение о том, что Гитлер прибудет в штаб фон Клюгге в Смоленске с инспекционной целью. Фон Трешков тут же решил совершить покушение на фюрера. План действий был таков: самолет Гитлера намечалось сбить и уничтожить сразу после вылета из Смоленска. Затем командир кавалерийского полка Бозелагер должен был совершить «переворот» в штабе фон Клюгге и установить контроль над войсками его группы армий. Штифу поручалось захватить в свои руки руководство министерством обороны в Берлине, а Остер и его помощники должны были заниматься политическими вопросами, вступить в переговоры с союзниками и наладить политическую жизнь в стране.

Бомба, с помощью которой намечалось взорвать самолет Гитлера, была спрятана в пакет весьма безобидного вида. Пакет этот передали полковнику Брандту, одному из сопровождавших Гитлера офицеров, причем ему сказали, что в пакете две бутылки коньяку. Самолет с «бутылками» и Гитлером на борту вылетел по графику, но бомба не взорвалась! Шлабрендорф срочно вылетел в Берлин и перехватил злосчастный пакет до того, как стало известно его содержимое.

Несколько обеспокоенные неудачами, заговорщики не оставляли, однако, своих планов. Выписавшегося из госпиталя Штауфенберга послали проходить дальнейшую службу при генеральном штабе. Таким образом, ему предоставлялась возможность сыграть в заговоре ведущую роль. Группа заговорщиков была довольно разношерстной по своему составу. Здесь были люди самых различных профессий и политических убеждений. Положение, которое эти люди занимали в государстве, казалось, сулило им успех.

Таково было состояние подпольного движения Сопротивления гитлеризму в Германии, когда в январе 1944 года Эйзенхауэр прибыл в Лондон, чтобы вплотную заняться подготовкой десантной операции союзников под кодовым наименованием «Оверлорд». Произвели ли на него какое–нибудь впечатление потенциальные возможности, таившиеся в брожении внутри военной верхушки вермахта, или учитывалась ли хоть в малейшей степени исторически сложившаяся ситуация, предоставлявшая советникам Эйзенхауэра прекрасные возможности собрать полную информацию по этому поводу, — неизвестно. Насколько мне удалось установить, Эйзенхауэр не приложил никаких сколько–нибудь серьезных усилий, чтобы получить специальную информацию о процессе брожения в самой сердцевине германского верховного командования. Он, казалось, не обращал никакого внимания на то, как плохо выглядели немецкие солдаты, прежде боготворившие своего фюрера, и целиком сосредоточился на чисто военных аспектах войны, которую собирался выиграть сугубо военными средствами.

Эйзенхауэр не поддавался попыткам втянуть его в политическую сферу войны. Возможность переворота в Германии как средства к внезапному прекращению войны рассматривалась на различных совещаниях в его присутствии несколько раз, но всякий раз говорилось только о возможности переворота и ни разу не приводилось точных расчетов и дат, подкреплявших осуществимость этого замысла. Так, 27 января 1944 года посол Джон Вайнант сообщил Эйзенхауэру о существовании такой возможности, но Беделл Смит наотрез отказался принимать в расчет эти соображения. Государственный секретарь Эдвард Стеттиниус 14 апреля того же года вскользь упомянул о том, что «если бы в германском генеральном штабе можно было бы добиться создания соответствующих настроений, там мог бы появиться немецкий Бадольо», имея при этом в виду какого–нибудь немецкого генерала, который, подобно итальянскому маршалу Бадольо, был бы готов преподнести союзникам судьбу своей страны на серебряном подносе. Эйзенхауэр же выразил не только сомнение в существовании такой реальной возможности, но и был вообще против каких–либо переговоров с немецкими генералами.

Президент Рузвельт поддерживал пренебрежение Эйзенхауэра к политическим аспектам и методам ведения войны. Он не верил в возможность государственного переворота в Германии. Большое влияние в этом отношении оказывал на него генерал Джордж Маршалл. Для последнего война была только столкновением армий. Он не допускал возможности иметь дело с заговорщиками, даже если речь шла о достижении победы в войне без дальнейшего кровопролития. В глубине своей души Рузвельт давно пришел к выводу, что никогда не следует иметь никакого дела с немецкими юнкерами, которые, по его убеждению, составляли ядро прусского милитаризма. Он даже не хотел, чтобы безоговорочная капитуляция Германии была достигнута благодаря заговору в этой стране, и считал, что будет лучше, если Германия капитулирует вследствие убедительной победы союзных войск.

Историческим фактом является то, что нежелание Рузвельта использовать все средства для достижения победы над врагом, включая и политические, значительно затянуло войну1.

Английское правительство, возглавляемое Черчиллем, полностью следовало в этом вопросе принципам Рузвельта, хотя исходило исключительно из своих собственных соображений. Английское правительство не хотело даже слушать сладких песенок германских «патриотов», так как не было никаких гарантий, что эти «патриоты» не превратятся в агентов–провокаторов или агентов–двойников, как это случилось в Венло.

Антигитлеровская оппозиция предпринимала энергичные меры для установления тайных связей с союзниками. Уже в октябре 1939 года, через несколько недель после начала военных действий, представитель оппозиции Иозеф Мюллер предложил установить с английским правительством постоянную связь и поддерживать ее через Ватикан. Из Ватикана Мюллер связался с Лондоном. Агент германской контрразведки предупредил Берлин о предпринимаемых Мюллером шагах, но, к счастью, сообщение агента попало прямо к Остеру, которому удалось скрыть его.

В феврале 1942 года германский дипломат фон Хас–сель, продолжая линию заговорщиков, провел в Арозе переговоры с английским послом Брианом. Однако англичанин вынужден был заявить фон Хасселю, что ему не удалось заинтересовать этим делом английское министерство иностранных дел.

В ноябре 1941 года антигитлеровская оппозиция воспользовалась помощью корреспондента агентства Ассошиэйтед Пресс в Берлине Луиса Лохнера для установления тайного контакта с Лондоном через Соединенные Штаты. В апреле 1942 года подобная же попытка была предпринята с помощью шведского финансиста Валлен–берга, а в мае германская евангелистская церковь попыталась связаться с английским правительством через английского епископа Чичестера, но министр иностранных дел Иден категорически заявил епископу, что английское правительство не интересуется этим вопросом.

В конце 1942 года у антигитлеровской оппозиции неожиданно появилась возможность установления связи с союзниками. В ноябре этого года в Швейцарию прибыл Аллен Даллес. Он поселился в Берне на улице Херрен–стрит.

Номинально Даллес был специальным помощником американского посла Гаррисона. Фактически же он являлся руководителем швейцарской резидентуры управления стратегических служб.

Аллен Даллес родился в Уотертауне в 1893 году. Он был младшим сыном пресвитерианского священника. Окончив Принстонский университет, Даллес отправился в Аллахабад (Индия) преподавать английский язык в миссионерской школе. В 1916 году поступил на дипломатическую службу и служил в Вене и Берне. После окончания первой мировой войны Аллен Даллес возглавлял ближневосточный отдел в госдепартаменте, одновременно занимаясь на факультете права вечернего университета. Получив ученую степень доктора права, Даллес покинул дипломатическую службу.

Он занялся адвокатской деятельностью в юридической фирме, возглавляемой его старшим братом Джоном Фостером Даллесом, и при этом создал себе обширную клиентуру из числа американцев немецкого происхождения. Вот почему, когда потребовался опытный человек, способный возглавить бернское отделение управления стратегических служб в Швейцарии, Донован выбрал именно Даллеса.

По прибытии в Берн Даллес решил некоторое время терпеливо выждать. Поскольку все границы Швейцарии были закрыты, он вынужден был все свои донесения и доклады передавать в Вашингтон по телеграфу. Он действовал довольно ловко и остроумно, используя предоставившуюся возможность рекламировать себя перед германским верховным командованием. Для передачи некоторых своих телеграмм в Вашингтон он умышленно пользовался таким кодом, который можно было легко расшифровать. Телеграммы эти прочли в Берлине, и они произвели там благоприятное впечатление своей объективностью, то есть оказали желаемое действие. Замысел Даллеса состоял в том, чтобы привлечь к себе внимание тех немцев, которые искали агента союзников, готового выслушать их и способного организовать свою собственную агентурную сеть.

Так Даллес создал мышеловку, к которой быстро протоптало дорожку большое число гитлеровских мышей. Поскольку большинство немецких граждан в Швейцарии находилось на службе у различных разведывательных организаций, и особенно на службе у абвера, и поскольку именно немецкая разведка имела наиболее свободный доступ к перехваченным телеграммам Даллеса, самыми первыми посетителями, так сказать, ранними пташками из той, «другой Германии», были некоторые из офицеров абвера. Среди них следует особо отметить Ганса Гизевиуса. Гизевиус был весьма противоречивой фигурой среди членов антигитлеровской оппозиции. Являясь вице–консулом при германском посольстве в Берне, он исполнял отдельные разведывательные задания. От него Даллес узнал о созревавшем заговоре против Гитлера.

Вначале февраля 1944 года заговорщики решили выступить прежде, чем союзники получат возможность высадиться в Нормандии, чтобы поставить их перед реальным фактом возникновения новой Германии, которая избавилась от Гитлера и готова заключить мир. Были произведены тщательные приготовления. Фельдмаршал Бек должен был стать главой государства, а Герделер, бывший бургомистр Лейпцига — канцлером. Фон Хассель получал пост министра иностранных дел, фон Витцлебен становился главнокомандующим вермахтом. Фон Пешков должен был стать во главе полиции.

Одно из покушений на Гитлера было намечено на 11 февраля 1944 года, но оно не состоялось, так как Гиммлер, которого также предполагалось убить в этот день, не явился на встречу с Гитлером. 9 марта было подготовлено новое покушение на Гитлера во время одного из очередных оперативных совещаний. Однако осуществить покушение не удалось из–за того, что провести убийцу на совещание оказалось невозможным. 15 мая 1944 года к антигитлеровской оппозиции примкнули фельдмаршал Роммель и генерал фон Штюльпнагель, комендант оккупированного Парижа.

Даллеса информировали о каждом шаге оппозиции в Германий. Предполагают, что он сообщал обо всем Эйзенхауэру и Доновану. Однако нет никаких данных о том, что был информирован Рузвельт. Так или иначе, президент отказался санкционировать активное американское участие в заговоре.

Даллеса бросало то в жар, то в холод. Приподнятое настроение сменялось полным расстройством. Жгучему желанию вмешаться в государственный переворот в Германии противостоял приказ из Вашингтона оставаться в стороне. Даллес, тем не менее, держал свои пальцы на лихорадочном пульсе антигитлеровской оппозиции, имея возможность оказать заговорщикам помощь, в которой они так сильно нуждались. Но руки его были связаны. Он не имел права оказывать заговорщикам какую–либо помощь, даже снабжать их запалом для бомбы или оказывать моральную поддержку. Он был подобен человеку, умирающему от жажды всего в нескольких метрах от кристально чистого источника.

Начавшаяся в Нормандии высадка союзных войск произвела на участников заговора против Гитлера ошеломляющее впечатление, и все дальнейшие попытки совершить покушение на фюрера были отложены. Только Роммель не согласился с отсрочкой и начал кампанию по подготовке покушения своими средствами. В ночь на 1 июля заговорщики решили приступить к осуществлению плана покушения на Гитлера немедленно, без проволочек.

Исполнителем покушения на жизнь Гитлера был назначен фон Штауфенберг. Чтобы он смог попасть в ближайшее окружение Гитлера, его сделали начальником штаба генерала Эриха Фромма, командующего так называемой эрзац–армией. Гитлера решили убить с помощью бомбы, содержащей около килограмма взрывчатки. Взрыватель должен был сработать через тридцать минут после снятия предохранителя. Предполагалось, что Штауфенберг внесет эту бомбу в конференц–зал Гитлера в своем кожаном портфеле. Заряд был небольшим, и весь расчет строился на том, что в бункере, где намечалось совершить покушение, ударная волна усилит эффект взрыва.

20 июля в 10 часов 15 минут утра Штауфенберг прилетел в Разеибург в сопровождении своего адъютанта — старшего лейтенанта фон Хефтена — и сразу же отправился в офицерский ресторан в гитлеровском бетонированном убежище «Вольфшанце». Там он стал ждать вызова к генералу Буле (между ними должна была состояться деловая беседа). После беседы вместе с Буле он отправился к фельдмаршалу Кейтелю. Все это время он не выпускал из рук своего портфеля. В 12 часов 20 минут должна была состояться встреча с Гитлером, к которой он полностью подготовился. Но каково же было отчаяние Штауфенберга, когда он узнал, что совещание состоится не в бункере, как обычно, где Гитлер всегда заслушивал доклады об обстановке, а в «чайном домике» — ветхом сооружении щитового типа. Это произвело на Штауфенберга удручающее впечатление, но тем не менее он все же решил осуществить задуманное. Войдя в «чайный домик», он сделал вид, что заблудился в коридорах, и забрел в какую–то боковую комнату. Штауфенбергу необходимо было уединиться, чтобы пустить в действие запальное приспособление бомбы, находившейся в портфеле.

Когда Штауфенберг вошел в зал совещания, Гитлер' сидел за столом недалеко от входа. Слева от фюрера сидел Кейтель. Он представил фон Штауфенберга Гитлеру. Для Штауфенберга не оказалось места за столом, и потому он прошел в дальний правый угол, где сидел Брандт, поставил свой портфель под стол и вышел из зала под предлогом, что ему надо срочно позвонить в Берлин и взять стул.

Вместе с фон Хефтеном он сел в ожидавшую их машину и уже миновал внешнее кольцо охраны района, когда послышался взрыв. Штауфенберг посмотрел на часы» Было 12 часов 50 минут. «Гитлера: уже нет в живых», — решил он и по прибытии в Берлин направился в министерство обороны на Бендлерштрассе. Здесь Штауфенберг узнал, что покушение не удалось и Гитлер жив.

Заговор провалился. По всей стране прокатилась волна кровавых репрессий. Нацисты устроили самую настоящую кровавую баню, которую открыли казнью Штауфенберга. В момент покушения на Гитлера фельдмаршал Бек находился на Бендлерштрассе в министерстве обороны. Впервые после своей отставки в 1938 году примерно в течение часа он был триумфатором. Только ему одному гитлеровцы позволили покончить жизнь самоубийством. Бек сильно нервничал. Он приложил пистолет к виску и выстрелил, но пуля только оцарапала кожу на виске. Затем он выстрелил еще раз и был смертельно ранен. Генерал Фромм приказал своему адъютанту прекратить страдания этого человека. Это был, пожалуй, единственный акт милосердия за весь период разгула реакции, последовавший после провала покушения на Гитлера.

В Берне Даллес занимался не только сбором информации но н созданием разветвленной сети шпионов и осведомителей. В этом деле Даллесу особенно везло. Ему удалось завербовать ряд агентов из числа руководителей дипломатической и разведывательной служб Германии.

О масштабах усилий, направленных против Третьего рейха, можно судить по «калибру» агентов, характеру информации и количеству переданных документов. Даллес как–то признался, что он получил около 2600 фотокопий оригинальных документов непосредственно из Германии.

Среди агентов американской разведки в Германии были, например, два немца, имевшие в прошлом связь с Соединенными Штатами и морально подготовленные к сотрудничеству с этой страной. Одним из них был некто Отто Киип, кадровый работник министерства иностранных дел, занимавший ответственный пост в этом ведомстве. Его еще хорошо помнят в Нью–Йорке, где он служил генеральным консулом с 1930 по 1933 год. В годы войны, когда Киип стал представителем министерства иностранных дел Германии в германской контрразведке, он являлся источником очень важной информации.

Ему удалось остаться живым и невредимым до января 1944 года, когда в его агентурную группу, носившую условное наименование «Солф–кружок», проник агент гестапо. По доносу этого агента Киипа арестовали, приговорили к смертной казни и казнили в тюрьме Плетцензее 26 августа 1944 года.

Вторым агентом–немцем был Адам фон Тротт цу Зольц, бывший советник германской миссии в Швейцарии. Летом 1939 года Тротт цу Зольц установил агентурные связи с руководителями американской разведки в Вашингтоне и поддерживал с ними связь в течение всей войны. Самая ценная информация, полученная Даллесом, поступила от Тротт цу Зольца. Как активный участник подготовки покушения на Гитлера 20 июля, Тротт цу Зольц 15 августа 1944 года был приговорен к смертной казни. Имя его нацисты внесли в «поминальник» (так цинично они называли регистрационные списки своих жертв) под номером К–2063.

Другими немецкими дипломатами, с которыми Даллес поддерживал агентурную связь и от которых получал информацию, были Ганс Берндт фон Хефтен, Рихард Кюнцер, Вернер фон Шуленбург.

Даллес никогда не раскрывал своих истинных источников информации и ограничивался только сообщением, что большая часть информации попадала к нему с помощью таинственного посредника–связника по кличке «Джордж Вуд». Вполне возможно, что «Вуд» — собирательное имя, под которым имелся в виду целый ряд осведомителей и посредников–связников.

Даллесу удалось установить агентурные отношения с одним из служащих центрального архива министерства иностранных дел Германии в Берлине, через руки которого проходили практически все документы министерства иностранных дел, направлявшиеся в подшивку на хранение. Этот агент систематически фотографировал дипломатические документы и другие материалы этого гитлеровского ведомства.

На Херрен–стрит часто разыгрывались мелодрамы, отчасти потому, что характер самой миссии Даллеса был весьма своеобразным, а отчасти потому, что Даллес в глубине души любил все. драматическое. Даллес был скорее одаренным разведчиком–любителем, самоучкой в шпионаже, чем опытным специалистом, мастером шпионских дел. Его резиденция находилась в сером доме с кованой дверью. Скромная визитная карточка на двери квартиры, занимаемой Даллесом, сообщала, что в квартире проживает Аллен В. Даллес — специальный помощник посла Соединенных Штатов.

Даллес любил работать по ночам, когда можно было немного отдохнуть от напряжения дня и когда посещавшие его доверенные лица и агенты могли беспрепятственно входить в дом и выходить из него под покровом ночи. Ежедневно в полночь Даллес связывался с Вашингтоном по трансатлантической телефонной линии и вел довольно продолжительные разговоры, используя при этом довольно несовершенный, импровизированный устный код. Пользование несовершенным кодом в телефонных разговорах привело к гибели одного весьма ценного агента союзников. Бывший министр иностранных дел фашистской Италии Чиано решил установить нелегальную связь с союзниками. Даллес сообщил об этом в Вашингтон шифрованной телеграммой. Но шифр Даллеса был раскрыт. Его телеграмму расшифровали и передали Муссолини. Чиано был казнен.

Непосредственное участке Даллес принимал преимущественно в решении срочных и сложных, «деликатных» дел. Всей же остальной оперативной работой фактически руководили его помощники, среди которых наиболее значительной фигурой был, пожалуй, немец, некто Гевернитц. Молодой Гевернитц эмигрировал в Соединенные Штаты, когда нацисты в Германии пришли к власти. В Нью–Йорке он получил работу на Уолл–стрите. Геверпитц поддерживал активную связь с Германией, где у него было много друзей, включая некоторых влиятельных служащих министерства иностранных дел. В числе других сотрудников группы Даллеса было много беженцев, которые ушли от нацистских преследований и временно жили в Швейцарии. Поскольку эти беженцы не могли надлежащим образом скрыть то обстоятельство, что они работали на Даллеса, и поскольку у них не было никаких легальных средств существования, швейцарская полиция непрерывно угрожала им выселением из страны. Проблему решили весьма своеобразно: для этих беженцев организовали «приют» в одном из предместий Берна. Беженцы были объявлены психически ненормальными и, таким образом, выведены из–под опеки швейцарской полиции. Они могли свободно передвигаться по стране, уходить из своего «приюта» и приходить в него, когда им заблагорассудится.

Помимо неоценимой повседневной работы, эта группа немецких беженцев, работавших на Даллеса, совершила самый настоящий подвиг. Все началось в январе 1945 года, когда две американские армии теснили немцев в арденнском мешке и союзники глубоко вклинились в линию Зигфрида. В Италии, однако, мощная германская армия сдерживала продвижение союзников.

Немецкими войсками в Италии командовал фельа–маршал Кессельринг, один из ближайших соратников и друзей Геринга. Политическое руководство осуществлял Рудольф Ран, личный посланник Гитлера при Муссолини. Какую–то промежуточную позицию между этими влиятельнейшими лицами занимал Карл Вольф, начальник действовавших в Италии войск СС. В прошлом адъютант Гиммлера, он был послан в Италию наблюдать за Кессельрингом и Раном. Вольф жил на широкую ногу, поселившись с целой свитой в мраморном дворце на берегу озера Гарда, неподалеку от местечка Фазано.

В кругу этих людей неожиданно появился до сих пор совершенно неизвестный человек. Это был молодой лейтенант, эсэсовец Гуидо Циммер. Ему суждено было сыграть решающую роль в событиях, которые повлекли за собой капитуляцию немецких войск в Италии. Циммер давно считал войну проигранной и надеялся, что развязка наступит весной, когда союзники наверняка перейдут в наступление. Во время визита австрийского гаулейтера к Вольфу Циммер подслушал разговор, в котором обсуждался план оставления Италии, вывода немецких, войск без боев и потерь под прикрытием непроходимого редута — альпийских гор, где нацисты планировали вести длительную оборону.

Циммер подслушал и некоторые другие секреты. Из отрывочных замечаний полковника Доллмана (начальника штаба Вольфа) Циммер сделал вывод, что Доллман также жаждет окончания войны.

У Циммера созрел блестящий план. Он знал, как связаться с союзниками. Среди его знакомых был титулованный итальянец, который вел двойную игру и «заглядывал по обе стороны забора», — барон Паралли, бывший представитель американских автомобильных компаний в Европе. Паралли был, с одной стороны, фашистом, другом Вольфа, а с другой — поддерживал связь с некоторыми либеральными кругами в Швейцарии.

Циммер рассказал Паралли о настроениях Доллма–на, о том, что среди высших чинов СС царит недовольство войной, и добавил при этом, что, видимо, и сам Вольф заражен такими же настроениями. Паралли обещал передать эти сведения союзникам. В итоге сведения о пораженческих настроениях среди даже самых отъявленных эсэсовцев попали к Даллесу.

Сообщение это не было для Даллеса неожиданностью. Его агенты уже докладывали ему о появлении явных признаков глубокого недовольства среди немцев в Италии. Даллес решил доложить обо всем этом в Вашингтон и запросить разрешение вступить в переговоры с теми немецкими руководителями, которые считали нежелательным дальнейшее пребывание немецких войск на территории Италии. Такие переговоры, несмотря на необходимость быстро принимать решения, как правило, требуют массу времени. Только 8 марта Вольф активно подключился к подготовке вывода немецких войск из Италии. В этот день он был встречен на швейцарско–итальянской границе, в районе Чиассо, и доставлен к Даллесу в Цюрих.

Даллес молча выслушал болтливого нациста, обещавшего отдать союзникам Северную Италию. Он одобрил намерения и планы, изложенные Вольфом, но ему было ясно, что у группы немецких офицеров во главе с Вольфом недостаточно сил и мало возможностей для успешного выполнения этого плана. В то же время Даллеса пугала мысль, что даже его собственный замысел был рискованным. Никогда прежде разведке не приходилось проводить таких огромных по масштабу операций. На карту ставилась судьба сотен тысяч солдат. Пожалуй, не меньшее значение имели и политические последствия операции, которую должна была осуществить агентура Даллеса. Западные союзники, как известно, обязались перед Советским Союзом не заключать сепаратного мира с Германией, а группа германских армий в Северной Италии была слишком велика, чтобы не вызвать возражений со стороны русских.

Чтобы уберечь себя от неприятностей, Даллес попросил фельдмаршала Александера, находившегося в штабе союзных войск в Касерте, назначить для участия в переговорах с немцами несколько высших офицеров. Александер согласился и поручил вести переговоры генерал–майору американской армии Лемнитцеру и генерал–майору английской армии Эйрию. Специальный отряд управления стратегических служб США тайно доставил их в Швейцарию. Они остановились в доме Даллеса на Херрен–стрит. Не обошлось, конечно, без некоторых досадных инцидентов и нарушения конспирации, которую должны были соблюдать эти делегаты. Во время длительного ожидания переговоров генерал Эйрий раздобыл себе где–то собачонку по кличке Фрицель. Вопреки правилам конспирации Эйрий иногда выходил из дома на Херрен–стрит в город, чтобы погулять с собачкой.

Вольф вызвался убедить Кессельринга в необходимости вывода немецких войск из Северной Италии. И как раз в то самое время, когда фельдмаршал, казалось, был готов согласиться с этим, его отозвали в Германию и на его место прибыл генерал фон Фитингоф, решительно отказавшийся сотрудничать в подготовке вывода немецких войск из Италии. Вслед за ним прибыл генерал войск СС Гарстер, который должен был следить за Вольфом, так же как в свое время Вольф следил за Кеосельрингом. Гарстер, которому Вольф по своей наивности признался в подготовке заговора, немедленно доложил об этом Гиммлеру, а последний приказал Кальтенбруннеру заняться этим делом и ликвидировать заговор.

Тем временем русские узнали о подготовке американцами переговоров с немецким командованием в Италии и так нажали на своих союзников, что 23 апреля Александер приказал Даллесу прекратить переговоры. Переговоры были прекращены, но лишь на несколько дней, после чего они были возобновлены, так как союзники увидели, что предложение немцев слишком заманчиво, чтобы не воспользоваться им только из–за возражений русских.

Наконец 27 апреля, то есть через три месяца после первой попытки Циммера связаться с союзниками, два представителя германского верховного командования в Италии вылетели к Александеру в Касерту и подписали по уполномочию Фитингофа и Вольфа документ о прекращении военных действий. Этот документ был доставлен в Больцано, где Фитингоф и Вольф должны были его ратифицировать, но в это время к ним прибыл нежданный гость — гаулейтер Франц Гофер из Австрии, человек, которому была поручена организация мифического редута в Австрийских Альпах. Гофер немедленно донес об обстановке Гиммлеру и Кессельрингу.

В то время как Даллес в Берне и Александер в Ка–серте ждали сообщения о том, что война в Италии окончена, в германском верховном командовании с новой силой разгорелась борьба. Кессельринг срочно вернулся в Италию, принял на себя командование и приказал арестовать Фитингофа и Вольфа. Однако приказы Кес–сельринга не были выполнены. Вольф отказался подчиниться. В 10 часов вечера 1 мая германским войскам в Италии был отдан приказ прекратить огонь. В 11 часов вечера германское радио сообщило, что Гитлер мертв, но Кессельринг все еще отказывался дать санкцию на капитуляцию войск в Италии. Наконец в 4 часа 30 минут утра он уступил и согласился на капитуляцию. Через семь с половиной часов война в Италии была прекращена.

Даллес своими действиями доказал, что секретная служба, играющая в войне такую большую роль, способна создавать из хаоса и сметения мир, умело используя заговоры в лагере противника. Таков был главный урок из операции, проведенной Даллесом, урок, которым мы пренебрегли 20 июля 1944 года в Германии и который мы, к прискорбию, недоучли летом 1945 года в Японии.

С. Хартман. В сетях шпионажа

ВСТУПЛЕНИЕ

«…Но еще более ошеломляющее впечатление на норвежцев произвел тот неопровержимый факт, что их «немецкие друзья на протяжении многих лет вынашивали планы нападения на Норвегию и превращения норвежцев в рабов. Немецкие туристы и их дети, которым добродушное население нашей страны оказывало самое теплое гостеприимство, являлись агентами разведки и выполняли секретные задания. Пользуясь нашим доверием, они изучали норвежский язык, пробирались в норвежские учреждения и предприятия, преследуя при этом единственную цель: подготовить почву для захвата Норвегии и установления в ней своего господства…»

Cуществовало и по сей день существует широко распространенное мнение, будто немецко–фашистские шпионы и агенты на протяжении многих лет собирали различные сведения о Норвегии, уточняли географические карты, составляли схемы военных сооружений, превращая нашу страну в некий видовой альбом для тех, кто готовил вторжение. Эту точку зрения разделяют не только рядовые люди, но и руководящие деятели нашей страны. И в этом нет ничего удивительного. Ведь нападение на Норвегию было проведено настолько внезапно и умело, что подействовало как гром среди ясного неба. Разумеется, такому удару должны были предшествовать длительные приготовления.

Цитированные выше строки взяты из книги бывшего президента стортинга 3К. Хамюро «Первые месяцы». Книга была написана летом 1940 года и предназначалась прежде всего для американских читателей военного времени. В 1945 году она была впервые издана в Норвегии. Однако картина, нарисованная Хамбро, более соответствует нынешней международной обстановке, чем условиям 1939 года. Шпионаж в настоящее время ведется куда более интенсивно, утонченно и уж, конечно, в более широких масштабах, чем в те времена.

Германия перед второй мировой войной действительно вела широкую разведывательную деятельность во многих странах. В некоторых из них нацисты создали «пятую колонну». Однако, учитывая военный опыт прошлого, Германия по крайней мере до середины 30–х годов не считала Норвегию страной вероятных военных действий. Поэтому деятельность германской военной разведки в Норвегии носила довольно ограниченный характер. Наша страна, так же как Швейцария, Португалия и Швеция, находилась в большой финансовой зависимости от крупных держав и использовалась в качестве арены для ведения разведки и контрразведки против других стран.

Германская миссия в Осло постоянно держала свое министерство иностранных дел и другие заинтересованные учреждения в Берлине в курсе всех текущих событий, происходивших в Норвегии, используя в качестве источника информации легальные каналы, и прежде всего норвежскую прессу. И хотя нельзя сказать, что велась какая–то более или менее всесторонняя и систематическая работа по составлению досье, картотек и т. п., тем не менее документы германского министерства иностранных дел показывают, что Германия имела отличное представление о положении в стране на основании сообщений норвежской печати. Газеты зачастую были крайне откровенны. Поэтому в целом ряде областей было совершенно незачем прибегать к какой–то особой разведывательной деятельности. Тот, кто имел хоть немного логики и был достаточно терпелив, мог из газет черпать различные интересующие его сведения. Немцам не нужно было затрачивать много усилий на то, чтобы получить хорошую информацию (впрочем, также и дезинформацию!) как о политическом, так и о военном положении страны.

Генеральные штабы всех великих держав разрабатывают свои оборонительные и наступательные планы с учетом различных политических и военных факторов. Однако Норвегия ни разу вплоть до 1940 года не являлась объектом конкретного планирования какого–либо генерального штаба. В октябре 1939 года некоторые шаги в этом направлении предприняло командование германских военно–морских сил. И это было все. Захват Норвегии фактически явился чистейшей импровизацией. В другой раз, если что–либо подобное произойдет, подготовка, конечно, будет проводиться совершенно иначе. Она будет более основательной, систематической и заблаговременной. Ведь в 1940 году нападение на Норвегию было успешным только потому, что страна оказалась очень слабой в военном отношении.

Вполне естественно, что подчас бывает весьма трудно, а может быть, и вообще невозможно добыть достоверные и сколько–нибудь исчерпывающие материалы о шпионаже великих держав в Норвегии на определенном историческом этапе развития. Однако некоторые счастливые обстоятельства, и в первую очередь поражение Германии, а также солидная сумма случайностей дали нам возможность составить довольно полную картину деятельности германской военной разведки в Норвегии перед вторжением немцев в страну в апреле 1940 года, в период военных действий после капитуляции норвежских войск 10 июня 1940 года.

При расследовании многочисленных причин, которые привели к тому, что Дания и Норвегия оказались втянутыми во вторую мировую войну, нам удалось собрать большой материал о военных приготовлениях в германских штабах, о мерах, которые были приняты в целях сохранения этих планов в глубокой тайне, в целях обмана руководителей нейтральных и враждебных государств. Кроме того, автору в немалой степени помогли откровенные и подробные беседы с некоторыми влиятельными в то время лицами вроде генерала Эриха Бушенхагена, который был начальником штаба группировки фон Фалькенхорста 4, подполковника Эриха Прука, бывшего начальника группы абвера в Норвегии, и подполковника Бертольда Бенеке, являвшегося тогда руководителем «ВО–Норвеген» 5, а позднее ставшего начальником отделения разведки при группе абвера в Норвегии.

Устные высказывания многих лиц частично подтверждены собранными документальными материалами, донесениями, военными дневниками, записками агентов разведки и другими материалами.

К рассказу о том, каким образом отдельным офицерам германской разведки обеспечивался статус дипломатической неприкосновенности, следовало бы добавить, что большинство западных держав всегда прикрывало своих разведчиков дипломатическими паспортами и званиями советников посольств и миссий.

Глава первая. НОЧЬ НА 9 АПРЕЛЯ

Под утро 6 апреля 1940 года майор Бенеке, начальник немецкой шпионской организации в Норвегии, получил из Берлина важную шифровку следующего содержания: «Два господина прибудут в 10 часов на аэродром Форнебу 6. Встречайте».

Господа прибыли точно в указанный срок и были тотчас доставлены майором Бенеке в дипломатической автомашине под номером «КД–А–66» в торговое представительство германской миссии по адресу Клингенберггатен, 7. Всю дорогу оба хранили глубокое молчание, и, только когда переступили порог торгпредства, один из прибывших господ отрекомендовался подполковником X., представителем ставки верховного главнокомандования в Берлине. Он передал майору устную инструкцию начальника центрального управления германской военной разведки адмирала Канариса: «Встречайте нас во вторник, 9 апреля, в 4.30 утра в порту Пипервикен 7. Явитесь к генералу Энгельбрехту 8на крейсер «Блюхер». Подготовьте подходящий дом для командующего и его штаба. В остальном действуйте по своему усмотрению».

Собственно говоря, никаких инструкций и не требовалось, потому что адмирал совсем недавно совершил инспекционную поездку в Осло и еще тогда предоставил Бенеке полную свободу действий. Уже за четыре недели до этого помощник торгового атташе снял несколько комнат в доме по улице Клингенберггатен, 7, для расширения торгового представительства. Из окон этого симпатичного здания, несколько возвышавшегося над другими, открывался красивый вид на крепость Акерсхюс.

Бенеке тут же собрал своих главных агентов и поручил им точно выяснить, что за немцы находятся проездом в Осло, их фамилии и возраст, а также узнать, в каких гостиницах города они остановились. Во второй половине дня 8 апреля помощник торгового атташе сообщил четырем немецким коммерсантам о том, что они должны явиться в торговое представительство германской миссии до 18 часов того же дня.

Три коммерсанта явились в назначенное время, и на сей раз Бенеке представился им как майор — представитель верховного главнокомандования.

— Положение радикально меняется, — заявил майор. — Господа считаются мобилизованными и с полуночи должны быть готовы к активным действиям. Никто не имеет права покидать канцелярию торгового представительства. Все немецкие граждане рискуют быть расстрелянными, если попадут в руки врага. Всем, кто находится здесь, будут повышены воинские звания.

Главные агенты позаботились о питании, воде и сигаретах. Было приведено в готовность все личное оружие. Бенеке подробно ознакомил вновь прибывших с обстановкой. Он обратил их внимание на то, что англичане в течение ночи, возможно, попытаются напасть на представительство. Поэтому нужно было подготовиться к обороне, особенно надежно обеспечив охрану подъездов на улице Клингенберггатен, 7.

Три коммерсанта, вначале ошеломленные свалившейся на них новостью, быстро пришли в себя. Один из них, Вериер Биркхольц из Берлина, оказался чрезвычайно энергичным человеком; он взял на себя обязанности личного адъютанта и шофера майора Бенеке.

Вечером в доме 7 по улице Клингенберггатен собралось несколько офицеров абвера. Среди других здесь были майор Эрнст Поль, вернувшийся 6 апреля из поездки в Берлин, и «доктор Дитрих», покинувший здание представительства через несколько часов, чтобы выполнить специальное задание в порту Осло. Здесь же оказался и начальник контрразведки абвера, старший правительственный советник Берг, который обычно останавливался в гостинице «Гранд–отель». Рядом с майором Бенеке сидел его телеграфист, некто Опитц, следовавший за своим начальником как тень.

Семь немцев готовили канцелярию торгового представительства к обороне, в то время как их норвежские помощники находились в засаде недалеко от здания. Им было поручено наблюдать за подступами к дому.

В подъездах через определенные промежутки времени менялись двойные посты. Но на площади Фритьофа Нансена и на улице Клингенберггатен все было тихо и спокойно. Жизнь в ночных ресторанах шла своим чередом. В «Военном обществе» адвокат Бреггер читал веселую лекцию «Застольные радости в историческом освещении», на которой присутствовали норвежский король, сотрудники генерального штаба и другие высшие военачальники. В сообщениях, регулярно поступавших в германский шпионский центр, указывалось, что норвежские войска, расквартированные в городе Осло и его окрестностях, не проявляют ни малейших признаков беспокойства. Это обстоятельство больше всего удивляло собравшихся на Клингенберггатене офицеров абвера. Хотя норвежские газеты на протяжении многих месяцев непрерывно писали о немецких военных приготовлениях, а в последние дни даже перепечатывали слухи о концентрации в Северной Германии и погрузке на суда большого количества войск и военных материалов, норвежцы, казалось, не думали об опасности. Тревожные сообщения вызвали в них совершенно противоположную реакцию. Судя по всему, именно эти многочисленные, действующие на психику газетные сообщения сделали норвежцев безучастными и равнодушными ко всему.

…Майор Бенеке стоит у приоткрытого окна, которое выходит на площадь Фритьофа Нансена. Свет в комнате погашен. Никому и в голову не может прийти, что в этом тихом и спокойном доме притаились люди, готовые ежеминутно к решительной схватке. Прохладный ночной ветер доносит приглушенный звон колокола. Полночь…

Пока все идет хорошо. Бенеке закрывает окно и диктует телеграмму: «Никаких оборонительных мер не обнаружено. Все спокойно. Д–р Альтфатер».

Аппарат Морзе стучит почти бесшумно. После того как Берлин подтверждает, что сообщение принято, в комнате воцаряется гнетущая тишина. Томительно медленно тянется время. Каждая минута кажется вечностью. Даже сам воздух в этом помещении словно пронизан напряженностью момента. Немцы чувствуют себя сидящими на вулкане. Неизвестность угнетает, изматывает нервы.

Вот, прикрывая огонь шляпой, осторожно закуривает один из офицеров. Спичка идет по рукам. Все ищут успокоения и отдыха в кольцах табачного дыма.

Полночь. В подъездах сменяются часовые. Наступает 9 апреля — день, который подведет итог утомительным неделям и месяцам беспокойной работы Бенеке. Становится немного грустно. Еще несколько часов — и он, Бенеке, сбросит с себя эту маскировку. Дипломат, торговый атташе, руководитель военной организации — все эти титулы останутся в архивах…

Около половины первого ночи. Встревоженно завывают сирены воздушной тревоги. Они заставляют людей, задержавшихся на улице, спешить домой. Чуть позднее слышатся глухие удары взрывов где–то у входа в Осло–фиорд, и снова воцаряется мертвая тишина.

Проходит еще два–три часа. Район порта по–прежнему погружен в непроницаемую тьму. В передовом штабе оперативной группы еще ничего не знают о складывающейся обстановке. Медленно приближается момент встречи майора Бенеке с генералом Энгельбрехтом.

Дипломатическая переписка

Каждый из офицеров–шпионов, находившихся в ту ночь в германском торговом представительстве, с напряжением ожидал этого утра. В предшествующие дни и недели каждый пережил много сложных, полных драматизма событий.

В один из мартовских дней норвежец Улав, один из лучших и наиболее преданных агентов майора Бенеке, сообщил ему сенсационную новость.

— Начальник управления полиции по делам иностранцев, — сказал он, — сегодня утром занимался вашим делом. Судя по его телефонному разговору, можно рассчитывать, что германской миссии завтра будет вручена нота королевского министерства иностранных дел. Очевидно, они объявят, что помощник торгового атташе Бенеке больше не является «персоной грата». Норвежское правительство потребует вашего отзыва в течение двадцати четырех часов.

Майор Бенеке немедленно отправился к германскому посланнику, чтобы информировать его о полученных сведениях.

— Что будем делать? — спросил доктор Брэйер.

— Господин посланник! Мой отъезд из Норвегии совершенно исключен. Отношения Норвегии с Германией обостряются. Я должен сообщить вам, разумеется строго доверительно, что в самом ближайшем будущем должно произойти нечто решающее. Что? Я не могу и не смею говорить об этом. Но сейчас необходимо выиграть хотя бы несколько дней. Окажите любезность, предоставьте мне свободу действий. Не могли бы вы также дать мне на время посольскую автомашину? Думаю, что я уже нашел решение…

Автомашина БМВ под номером «СД–66», принадлежавшая Бенеке, была хорошо известна в Осло. Используя автомобиль посла с одетым в ливрею шофером, Бенеке решил показать, что выполняет официальное поручение своего начальства. Поэтому он немедленно поехал к себе на квартиру, облачился в костюм для визитов и тут же отправился в «логово льва» — к начальнику центрального паспортного управления Норвегии.

Войдя в приемную, помощник торгового атташе передал свою визитную карточку. Служащий поднял на него удивленный взгляд:

— Разрешите доложить о вас?

Служащий повертелся немного в приемной и нерешительно направился к двери кабинета начальника. Бенеке бесшумно следовал за ним по пятам. Не успел чиновник закрыть за собой дверь, как Бенеке быстро перешагнул порог и стрелой прошмыгнул мимо удивленного секретаря. Начальник паспортного управления был явно ошеломлен. Воспользовавшись возникшим замешательством, Бенеке решительно захватил инициативу.

— Прошу извинить меня за то, что я вошел к вам так бесцеремонно. Я уже давно собирался к вам. Но вы, конечно, знаете, какую огромную и напряженную работу я выполняю. У меня, если можно так выразиться, постоянный цейтнот. А сегодня мой шеф, то есть господин посланник, заявил мне, что я должен вызвать сюда мою супругу. У нас еще совсем маленький сын, меньше года. Поэтому приехать раньше она не могла. Сейчас она вполне могла бы выехать, но ей не удается получить норвежскую визу. А здесь такая замечательная холменколленская 9погода. Вы знаете, я снял для семьи прекрасную виллу в Блумменхольме. Но она до сих пор пуста, без хозяйки. Будьте любезны, замолвите за меня словечко вашей миссии в Берлине. Пусть они поскорее выдадут моей жене визу. Вот здесь все данные на мою жену, ее девичья фамилия, сведения о дате рождения и анкетка на малыша. В общем, очень прошу вас: помогите моей семье переехать сюда.

Начальник центрального паспортного управления ответил не сразу. Бенеке показалось, что своим маневром он поставил своего собеседника в затруднительное положение. Видно было, что его обуревают самые противоречивые чувства и мысли. Он знал, что в доме германского торгового представительства находится шпионский центр с радиопередатчиком и радиоприемником. В то же время он никак не мог понять, почему сам шпион приходит и просит разрешения на въезд в Норвегию его семьи, и в том числе грудного ребенка. Нет, здесь что–то не так. И, задав Бенеке для приличия пару вопросов, начальник центрального паспортного управления обещал телеграфно дать указание в Берлин.

А через три дня после этого разговора жена помощника торгового атташе с ребенком и прислугой праздновала новоселье на одинокой вилле в Блумменхольме.

В связи с приездом семьи Бенеке в Норвегию полиция по делам иностранцев вынуждена была еще раз заняться изучением дела Бенеке. В конце концов нужно было разобраться, имеются ли основания для его высылки. А недели шли. И Бенеке и абвер выиграли драгоценное время.

1 апреля германская миссия в Осло получила послание королевского министерства иностранных дел Норвегии. В нем указывалось, что министерство предлагает германской миссии направить своего представителя к 11 часам 2 апреля для переговоров с начальником протокольного отдела. К назначенному времени в министерство прибыл советник германской миссии барон фон Нейгауз.

— Министерство иностранных дел, — заявил ему начальник протокольного отдела, — просило бы германскую миссию позаботиться о том, чтобы господа Бенеке и Опитц покинули Норвегию, поскольку они являются «персонами ион грата». Норвежским властям известно, что эти господа тайно пользовались радиопередатчиком для незаконных переговоров. Кроме того, некоторые лица, работающие вместе с Бенеке, подозреваются норвежской полицией в шпионаже.

Министерство иностранных дел Норвегии решило сообщить об этом миссии неофициально, не предавая гласности известные обстоятельства. Начальник протокольного отдела не настаивал на строгом выполнении указания о сроке отъезда названных господ. Он полагал, что они могут покинуть Норвегию в течение недели.

Барон фон Нейгауз слушал норвежца и делал вид, будто ошеломлен услышанным.

— Полагаю, что это достойное сожаления недоразумение, — произнес он. — Если в ваших утверждениях есть хоть небольшая доля правды, то я, безусловно, приму меры. Вы знаете, я сам часто встречался с помощником торгового атташе Бенеке, в том числе и вне службы. Это очень приятный и любезный собеседник.

— Да, — неопределенно подтвердил начальник протокольного отдела, — приятный и любезный собеседник, но…

— Господии начальник протокольного отдела, — прервал его барон, — я обещаю подробно информировать об этом деле посланника, и мы попытаемся все это проверить.

С этими словами фон Нейгауз простился и вышел из кабинета.

Сообщение фон Нейгауза вызвало в миссии большой переполох. Посол доктор Брэйер решил безотлагательно побеседовать с майором Бенеке. В первой половине дня состоялось совещание высших чинов миссии, на котором присутствовал и фон Нейгауз. Он дольше всех работал в германской миссии в Норвегии и поэтому лучше других знал положение дел. Совещавшиеся пришли к единодушному мнению о том, что нужно постараться выиграть время. Для этого было решено проделать следующее.

Миссия должна была направить министерству иностранных дел Норвегии ноту, в которой указывалось, что выдвинутые против помощника торгового атташе Бенеке обвинения являются настолько серьезными, что посланник счел необходимым немедленно лично расследовать дело. О результатах расследования норвежское правительство будет проинформировано в самое ближайшее время.

В тот же вечер доктор Брэйер отправил срочную шифровку начальнику военного отдела при министерстве иностранных дел в Берлине — человеку, который знал самые строгие тайны и который был постоянно осведомлен о планах верховного главнокомандования и его военной разведки, Упомянув о случившемся, доктор Брэйер подчеркнул, что не видит возможности договориться с норвежцами о том, чтобы господа Бенеке и Опитц остались в Норвегии. Норвежские власти располагают весьма точными данными об их деятельности. Правда, Бенеке очень сомневается в обоснованности доказательств, имеющихся в руках норвежского правительства. В связи с этим посланник предлагал следующий вариант действий.

Он брался доказать начальнику протокольного отдела министерства иностранных дел Норвегии, что ему не удалось «обнаружить каких–либо фактов, подтверждающих подозрения норвежских властей. Однако в связи с серьезностью обвинений, выдвинутых против Бенеке и Опитца, он считает необходимым прекратить их деятельность в Норвегии. Несмотря на то что эти утверждения основаны на весьма сомнительных источниках, продолжение дискуссии по этому вопросу едва ли приведет к тому, что подозрения будут сняты. Даже если это и случится, указанные лица все равно покинут Норвегию. Однако посланник должен сохранить за собой право вернуться к этому вопросу и потребовать от норвежских властей дополнительных доказательств. Далее посланник решил просить о том, чтобы ему было предоставлено право самому определить время отъезда Бенеке и Опитца в течение последующих восьми дней. Дело в том, что Бенеке должен был передать дела старшему правительственному советнику Полю. Чтобы обезопасить деятельность последнего, посланник предлагал объявить Поля сотрудником миссии. Вот полный текст этой телеграммы.

№ 436

Срочно! Совершенно секретно!

2 апреля 1940 года, 18 час. 55 мин.

Берлин, министерство иностранных дел,

советнику фон Гейден–Риншу (лично)

2 апреля в 11 часов дня начальник протокольного отдела норвежского министерства иностранных дел г–н Юханнессен пригласил г–на Нейгауза к себе и передал ему просьбу правительства Норвегии выслать из пределов страны гг. Бенеке и Опитца, поскольку они объявлены «персонами нон грата». Причиной тому является обнаружение у Бенеке и Опитца тайного радиопередатчика, который они используют для незаконных целей. Помимо этого, окружающие г–на Бенеке лица находятся на подозрении у норвежской полиции как вероятные шпионы. Министерство иностранных дел Норвегии желает уладить дело неофициальным путем, поэтому г–н Юханнессен, первоначально настаивавший на немедленном выезде г–на Бе-. неке, готов предоставить ему на это недельный срок. Учитывая точность сведений, собранных норвежцами о гг. Бенеке и Опитце, я, к сожалению, не могу даже пытаться продлить их пребывание здесь. На мой вопрос относительно источников информации, которыми пользуется норвежское правительство, г–н Бенеке ответил, что у него есть кое–какие подозрения, однако он не может сказать точно, какими обвинительными материалами располагает правительство Норвегии.

Предлагаю следующий план действий. Я буду пытаться убедить начальника протокольного отдела МИД Норвегии, что после тщательного расследования дела я не смог найти подтверждений предъявленному обвинению, но что я, принимая во внимание серьезность подозрений и не желая обострять отношения с норвежцами, предпочитаю прекратить деятельность указанных господ в Осло. Одновременно я оставляю за собой право позднее пересмотреть это дело и потребовать более веских доказательств их вины. Срок отъезда гг. Бенеке и Опитца я попытаюсь установить сам. Вероятно, удастся оттянуть его на восемь дней.

Для продолжения работы, начатой Бенеке, вполне подошел бы старший правительственный советник Поль, которого для большей легализации можно включить в состав миссии. Разумеется, в ближайшее время работать придется еще более осторожно.

Я хотел бы получить дальнейшие указания не позднее вечера 3 апреля,

Брэйер

На следующий день, поздно вечером, доктор Брэйер получил сообщение о том, что верховное главнокомандование одобрило предложенный им план действий. Посланник получил, кроме того, полномочия предпринимать любые шаги в Осло без предварительного согласования с Берлином каждого «шахматного хода». Майор Бенеке телеграфировал адмиралу Канарису, что требование о его отъезде будет отсрочено еще на несколько дней.

Ранним утром 4 апреля фон Нейгауз позвонил начальнику протокольного отдела министерства иностранных дел Норвегии и попросил аудиенцию на 11 часов того же дня. При встрече советник германской миссии точно изложил полученные им от посланника Брэйера инструкции.

— Тщательные расследования, — заявил он, — показали, что обвинения против помощника торгового атташе Бенеке и господина Опитца совершенно несостоятельны. Но после всего случившегося миссия решила не настаивать на дальнейшем пребывании этих лиц в Норвегии. Они покинут страну в кратчайший срок. Миссия оставляет за собой право установить дату отъезда, о чем министерство иностранных дел Норвегии будет поставлено в известность.

Начальник протокольного отдела Юханнессен напомнил в ответ Нейгаузу об их разговоре два дня тому назад.

— Очень, очень странно, — с сомнением проговорил он, — что германская миссия не смогла найти подтверждение выдвинутым нами подозрениям.

После того как начальник протокольного отдела пообещал выяснить, сможет ли норвежское правительство принять предложение германской миссии об отсрочке отъезда Бенеке и Оптца на восемь дней, фон Нейгауз заявил, что министерству иностранных дел Норвегии, несомненно, известно о совсем недавнем, всего две недели назад, прибытии в Норвегию супруги помощника торгового атташе с девятимесячным ребенком.

— Поездка была для них весьма утомительной. Они не смогут уехать из Норвегии, пока господин Бенеке не подготовит для них в Берлине место, где они смогли бы остановиться.

Поэтому советник германской миссии позволил себе просить министерство иностранных дел Норвегии разрешить супруге г–на Бенеке и ее ребенку временно остаться в стране.

Министерство иностранных дел ответило немедленно: господа Бенеке и Опитц должны покинуть Норвегию в течение восьми дней после 4 апреля. (По воле судьбы вид на жительство Бенеке в Норвегии, согласно отметке в его паспорте, определялся сроком ровно в два года начиная с 11 апреля 1938 года.) «Тем не менее, — говорилось в ответе министерства, — госпожа супруга помощника торгового атташе окажет большую честь, если останется с ребенком в Норвегии еще на один месяц. Разумеется, госпожа Бенеке может продолжать жить в вилле на Блумменхольме, где она будет пользоваться дипломатической неприкосновенностью». Советник германской миссии фон Нейгауз поблагодарил норвежцев за такую доброжелательность и обещал сообщить министерству иностранных дел Норвегии письменно о точной дате выезда упомянутых господ. Со своей стороны германская миссия просила Юханнессена сообщить об отъезде этих немецких граждан шведским властям, потому что Бенеке хотел бы уехать через Швецию на автомашине или поездом. Вернувшись в миссию, фон Нейгауз доложил обстоятельства дела посланнику Брэйеру, и тот немедленно направил в Берлин новую срочную депешу:

№ 458

Совершенно секретно

5 апреля 1940 года, 17 час. 05 мин.

Берлин, министерство иностранных дел,

советнику фон Гейден–Риншу (лично)

Норвежское министерство иностранных дел согласно с тем, чтобы Бенеке и Опитц… покинули страну в течение восьми дней начиная с 4 апреля. По просьбе Бенеке, его жене с ребенком разрешено остаться в Норвегии еще на месяц.

Брэйер

Пока развертывались эти события, радиопередатчик, находившийся в доме на улице Сульвиквейен, работал с полной нагрузкой. Опитцу даже некогда было спокойно перекусить. Наспех проглатывая пищу, он не снимал наушники, чтобы быть уверенным, что из Берлина не поступило новых запросов, на которые требовалось отвечать немедленно и точно. Непрерывно шла шифровка и расшифровка сообщений, ни на минуту не прекращался монотонный писк аппарата Морзе. И днем и ночью кипела напряженная работа. Автомобиль Бенеке носился от здания миссии к Блумменхольму и обратно. Между Осло и Берлином велся непрерывный радиоразговор. Вконец измученный, майор расшифровал при свете утренней зари 6 апреля последнюю телеграмму из центральной канцелярии абвера, где говорилось о приезде двух господ на аэродром Форнебу в 10 часов утра.

В первой половине того же дня Бенеке посетил доктора Брэйера и с глазу на глаз сообщил ему, что 9 апреля Норвегия будет оккупирована германскими войсками. При этом Бенеке заметил, что он не имел права извещать посланника об этом, но, учитывая происходящий обмен нотами между миссией и норвежским министерством иностранных дел, он не мог больше молчать.

Для доктора Брэйера это известие было подобно грому средь ясного неба. Берлин ни единым словом не намекал ему о подобных вещах. Посланника держали вне игры. Разумеется, он был очень благодарен майору за такое сообщение.

К концу дня германская миссия направила норвежскому министерству иностранных дел вторую ноту, в которой сообщало, что помощник торгового атташе Бенеке покинет Норвегию 11 апреля.

Итак, поединок был выигран. Чтобы не вызывать ненужных подозрений, Бенеке оставил свою жену с ребенком в критическую ночь на 9 апреля в вилле на Блумменхольме. Дом пользовался правом экстерриториальности и, следовательно, был надежно защищен от всяких случайностей. Кроме того, в доме помимо жены с ребенком и прислуги жили повариха и ее муж. Но Бенеке решил, что этого мало, и попросил свою секретаршу фрейлейн Хюллеман переночевать эту ночь в его вилле. Эта девушка была прислана в Осло адмиралом Канарисом за несколько дней до указанных событий и жила в пансионате в районе парка Фрогнер, где останавливались главным образом британские подданные.

В капкане, но поздно!

Новержская тайная полиция и полиция по делам иностранцев работали довольно энергично. Уже с конца 1937 года они не спускали глаз с германского подданного Бертольда Бенеке, называвшего себя инженером, директором и даже доктором. Этот подвижной господин, манипулировавший званиями, явно просчитался. Указывая в анкетах при посещении городов различные профессии, подозреваемый иностранец должен был вызвать подозрения полиции при просмотре анкет гостиниц и частной корреспонденции иностранцев.

Однако только после начала войны, в сентябре 1939 года, было признано необходимым установить систематическое наблюдение за действиями и маршрутами движения этого таинственного человека. Не прошло и двух недель, после того как западные державы объявили Германии войну, как в германское торговое представительство в Осло, где господин Бенеке уже давно числился помощником атташе, прибыл новый сотрудник, некто господин Опитц. В течение весны и лета Бенеке слишком редко находил время для решения вопросов торгового сотрудничества между Норвегией и Германией. Он был страстным путешественником, ездил по стране, и у него просто не хватало времени для того, чтобы заниматься многочисленными и весьма запутанными торгово–политическими делами.

Довольно скоро обнаружилось, что за помощником торгового атташе везде и всюду следует и новый сотрудник — господин Опитц. Но по–прежнему никто не знал, каковы истинные цели деятельности «коммерсанта» Бенеке.

Некоторое время Бенеке и его правая рука Опитц жили в «Гранд–отеле», затем они переселились в роскошную гостиницу поблизости от королевского дворца, но полиция никак не могла ничего заподозрить.

В течение осени были арестованы несколько норвежских немцев, которые действовали по заданиям Бенеке. В то время помощник торгового атташе вместе с Опитцем развили весьма бурную деятельность в доме по улице Конглевейен, используя для каких–то неясных целей коротковолновый радиопередатчик.

Вероятно, они узнали, что норвежская тайная полиция засекла работу радиопередатчика, так как вскоре их по этому адресу уже не оказалось. Но не прошло и нескольких дней, как полиция и спецслужба министерства обороны Норвегии снова запеленговали их, на этот раз уже на Блумменхольме. Было установлено, что в обоих этих случаях радио передавало одни и те же кодовые сигналы и шифрованные позывные. И все же норвежцы не решались побеспокоить германских «коммерсантов», потому что располагали пока еще недостаточным количеством фактов. Важно было не только покончить с незаконными действиями немцев на территории Норвегии, но, собрав веские и неопровержимые доказательства вины, поставить германскую миссию в такие условия, чтобы ей нечего было бы возразить. Действовать более решительно руководители министерства иностранных дел Норвегии в то время не хотели, пытаясь балансировать между великими державами. На этом этапе норвежцам была очень выгодна политика нейтралитета, а она требовала, чтобы с сильными державами игра велась осторожно.

Так проходили недели и месяцы.

Шведская полиция в этот период была тоже целиком занята распутыванием подобных дел. Адмирал Вернер Штеффан, военно–воздушный и морской атташе Германии в Стокгольме, в течение осени 1939 года создал широко разветвленную шпионскую сеть во всех крупных скандинавских портах. Это давало Германии возможность следить за действиями Норвегии и Швеции в торговой войне между крупными державами. Шведская полиция безопасности довольно рано напала на след предприимчивого военно–морского атташе и держала в поле зрения не только его самого, но и его агентов. И все же профессиональный опыт подсказывал норвежским и шведским руководителям, что нельзя переходить к решительным действиям раньше времени. Это, рассуждали они, наверняка помешало бы устранить зло вместе с его корнями; другими словами, преждевременные действия не дали бы возможности раскрыть всю шпионскую организацию немцев в Скандинавии. Ведь как бы там ни было, а предоставление шпионам, после того как они уже засечены, возможности продолжать еще некоторое время свою деятельность помогает лучше и полнее узнать структуру и методы действий шпионской организации.

Через некоторое время в сети, расставленные шведской полицией, попались две весьма крупные рыбы: инженер Мюллер, который обосновался в одном из железорудных районов Швеции, и врач германского посольства в Стокгольме Михаэль. Оба шпиона были преданы суду. В процессе разбирательства удалось установить, что в сентябре 1939 года «специалист» германского посольства по мореплаванию господин К. посетил Нарвик и передал инженеру Мюллеру симпатические чернила, а в марте 1940 года он же доставил германскому вице–консулу в Нарвике коротковолновый радиопередатчик. Все нити шпионажа, как сообщили шведы своим коллегам — норвежцам, явно вели к резиденции адмирала Штеффана в Стокгольме.

Но шведы считали, что им необходимо действовать очень осторожно. Положение Швеции и Норвегии в эту полную событий зиму было весьма критическим. Западные державы оказывали на них давление с целью добиться пропуска своих войск через их территорию. Эти войска предназначались для оказания помощи Финляндии в ее вооруженном конфликте с Советским Союзом. В то же время министр иностранных дел Швеции постоянно предпринимал шаги к тому, чтобы немцы оказывали со своей стороны большее давление на Москву, стремясь таким образом помочь финнам. Поэтому разоблачение адмирала Штеффана все время откладывалось. Только 21 марта, спустя восемь дней после заключения Московского договора 10, положившего конец зимней кампании, министр иностранных дел Швеции Гюнтер вручил германскому послу в Стокгольме меморандум, в котором содержалась просьба о замене в ближайшем будущем военно–воздушного и морского атташе Германии в Швеции «К сожалению, — говорилось в меморандуме, — оказалось и это можно подтвердить многими достоверными данными, имеющимися в распоряжении шведской полиции что все нити торгового шпионажа сходятся в канцелярии господина адмирала Штеффана. Министр иностранных дел Швеции желает уладить это дело миром не предавая его гласности. Однако он не рекомендовал бы германскому посольству задерживать адмирала в Швеции слишком долго. Есть опасение, что об этом деле узнает общественность и назовет вещи своими именами».

Когда немцы 9 апреля начали вторжение в Данию и Норвегию, адмирал Штеффан все еще оставался на своем посту в Стокгольме. При таком коренном изменении обстановки шведы не решились больше настаивать на высылке адмирала, хотя они имели в своих руках неопровержимые улики против него. Таким образом, наказаны были только сообщники Штеффана.

Ни норвежским, ни шведским властям не удалось изгнать из своих стран главных резидентов германской разведки. Но нужно признать, что дело с выдворением майора Бенеке уже близилось к завершению, правда, с большим опозданием. Конечно, это нисколько не меняло положения: лису нужно было посадить в клетку значительно раньше. Слишком долгое выжидание в подобных делах никогда себя не оправдывало.

Норвежская тайная полиция, без сомнения, располагала достаточными уликами, изобличавшими господина Бенеке и его секретаря Опитца. Последний, как скоро выяснилось, был весьма опытным и знающим свое дело радиотелеграфистом. Трудно сказать, отвечало ли выполняемое Опитцем задание занимаемому им положению. Мы этого не знали, как не знали и смысла многочисленных шифрованных сообщений, ушедших в Берлин в те дни. Если бы мы сумели вовремя их разгадать, то не только имели бы ответы на многие интересовавшие нас тогда вопросы, но и само положение, естественно, могло быть другим.

Итак, кем же был в действительности помощник торгового атташе Бенеке? С какими секретными поручениями он прибыл в Норвегию? Чтобы получить ответ на эти вопросы, необходимо вернуться несколько назад к рубежу 1936–1937 годов.

Таинственные самолеты над Северной Норвегией

2 февраля 1937 года германский посланник в Осло Генрих Зам направил в министерство иностранных дел в Берлин обширный секретный доклад. Копия доклада была одновременно послана германским военным атташе в Хельсинки и Стокгольме. А за месяц до этого германская миссия докладывала своему начальству о необычайно резком изменении взглядов на оборону страны у руководства Норвежской рабочей партии 11. Причины этого поворота во взглядах были вполне понятны.

Непрерывный поток сообщений о появлении таинственных самолетов над Северной Норвегией и об усилении активности великих держав в этих районах в конце концов заставил норвежцев открыть глаза на действительность и более трезво оценить обстановку, в которой для них была скрыта большая угроза. Настала пора подумать об укреплении обороны Норвегии. И надо сказать, что об этом беспокоились не только одни норвежцы. От представителей норвежских промышленных кругов посланник Зам узнал, что шведское правительство предприняло в Осло серьезные шаги с целью добиться от норвежского правительства увеличения численности вооруженных сил Норвегии. Примеру шведов последовали англичане. Согласно сведениям, полученным Замом из одного вполне достоверного источника, стоявшего близко к норвежскому генеральному штабу, британское правительство запрашивало, готовы ли норвежцы усилить свою оборону какими–либо более эффективными средствами. Если нет, то британское правительство предупреждало, что оно оставляет за собой право «взять дело обороны Норвегии в свои руки» и готово «принять необходимые для этого меры…».

Понятно, что после такого «запроса» даже наиболее яростные противники усиления обороноспособности страны должны были стать на новую точку зрения. Наш медлительный Ула Нурманн 12стал более активным. Те военные руководители, которые до недавнего времени считали, что угроза Норвегии идет главным образом со стороны Финляндии и что опасность нависла только над областью Финмарк, вскоре убедились, что над Северной Норвегией летают не финские самолеты и что не финские суда нарушают территориальные воды Норвегии. Командир 6–й норвежской дивизии генерал Эриксен 13потребовал от правительства проведения экстренных мероприятий по усилению обороны страны. Он настаивал на посылке на север торпедных катеров.

Доктор Зам нашел нужным обратить внимание на газету правой ориентации в Осло «Тиденс теин», в которой еще два–три года тому назад, а именно 28 декабря 1934 года и 19 января 1935 года были опубликованы две статьи под крупными заголовками. В первой статье «Загадка таинственных самолетов разгадана» газета подробно рассказывала о службе подслушивания, которую несут опытные радиотелеграфисты и специалисты по радиопеленгации в Осло, Вардё и Анденсе. Были перехвачены одинаковые загадочные сигналы в северной части Вестеролена и на побережье Мере 14. Оказалось, что эти сигналы очень походят на те, которые были засечены в дни появления «мистических» самолетов над Норвегией. Пеленгация показала, что передатчики находятся где–то на востоке. Вторая статья под не менее броским заголовком уже определенно утверждала, что самолеты, так же как и сигналы, посылаются русскими.

Министерство иностранных дел и военное министерство в Берлине располагали аккуратно подшитыми вырезками из газет, присланными германской миссией из Осло вместе с текущими отчетами. Все эти сведения были использованы послом в его новом отчете, поэтому фантастические утверждения и слухи, распространявшиеся ранее, приобретали теперь вид реальных фактов. Еще раньше предполагалось, что мистические радиосигналы «QUZ» и «QVZ» посылаются из Германии и носят легальный, открытый характер. Они были очень похожи на запросы самолетов о своем местонахождении. Такое толкование несколько ослабило интерес властей к этим сигналам. Но в конце концов кто–то предположил, что ночные полеты неизвестных самолетов над Северной Норвегией являлись частью военных маневров русских, целью которых было выяснить масштабы возможного конфликта на севере Европы 15. Разумеется, никто не располагал такими доказательствами, как, например, сбитый самолет или задержанный летчик с разоблачающими документами, и потому даже тон этих статей был несколько ироническим. Но, несмотря на это, многие поверили в эту мистификацию. В предвидении конфликта между крупными державами перспективы скандинавских стран выглядели малоприятными: ведь в этом случае они оказывались между двух огней.

На эти сообщения и обращал внимание своего начальства доктор Зам в объемистом докладе, посланном им в Берлин в 1937 году. Он указывал на тесную связь этих сведений с новыми сенсационными материалами, которыми располагала германская миссия.

Дело в том, что как раз в это время в норвежской прессе появилось несколько тревожных сообщений. Так, в середине ноября в Квал–фиорде (Северная Норвегия) ночью был слышен шум работающих двигателей; яркие световые сигналы замечались в этом районе и над городом Тромсё, иногда шум самолетов слышался даже над более южной областью — Сёр–Трённелаг. Были замечены также неизвестные суда с самолетами на борту у Тромсё, самолеты над районом Южный Варангер и над Северной Швецией. В уже упоминавшейся газете «Тиденс тейп» 3 декабря 1937 года была опубликована статья некоего летчика, майора Трюгве Грана, в которой он рассказывал о маневрах иностранных подводных лодок и торпедных катеров в районе норвежских островов Андэй, Квалэй, Магерэй и в Баренцевом море. Германская миссия поспешила отправить эту статью в Берлин. А за день до этого тайные немецкие агенты сообщили из Тронхейма о том, что «норвежские и английские рыбаки видели здесь чьи–то подводные лодки, эсминцы и самолеты». Майор Гран на основании собранных им сведений установил факт проведения крупных маневров в северной части Норвежского и в Баренцевом морях. Он побывал после этого на острове Андэй и беседовал с одним человеком, которому довелось встретиться с этими иностранными военными кораблями. Жители Северной Норвегии уже тогда понимали всю опасность, нависшую над той частью страны, которая находилась за Северным полярным кругом.

Германский посланник в своем отчете не мог не упомянуть об информации, полученной им от акционерного общества «Сёр–Варангер», распоряжавшегося богатейшими залежами железной руды. В этой информации говорилось о том, что «враги, насколько позволяет погода, непрерывно фотографируют производственные сооружения этих мест». Посланник далее нарисовал довольно неприглядную для норвежцев картину тех оборонительных возможностей, которые имелись в Северной Норвегии. Так, например, район расположения 6–й норвежской дивизии был удален от столицы Норвегии почти на тысячу километров. В этих местах не имелось сколько–нибудь пригодных шоссейных дорог, не говоря уж о железных. Добраться до области Финмарк можно было лишь с большим трудом. Только в течение трех летних месяцев солдаты 6–й дивизии находились под ружьем. Остальную часть года действовал один только штаб, расположенный в Харстаде. Кроме того, Зам обращал внимание начальства на тот факт, что в Финмарке действует сухой закон и запрещена продажа вина и водки. Вот почему, писал посланник, очень вероятно, что население будет приветствовать любых иностранцев, которые доставят населению алкогольные напитки.

«В общем, — делал вывод посланник Зам, — эта окраинная, полузаброшенная область является лакомым куском для русских. Необходимо поэтому обратить самое пристальное внимание на создавшееся здесь положение, тем более что Северная Норвегия имеет огромное стратегическое значение как возможная военно–морская и военно–воздушная база и как область, располагающая важнейшими полезными ископаемыми и другим сырьем».

Вместе с тем доктор Зам, будучи весьма осторожным дипломатом, предупреждал, что к сообщениям о «таинственных самолетах» и к прочим слухам следует относиться с большой осторожностью и недоверием. Однако сам доктор Зам, очевидно, придавал этим сведениям гораздо большее значение, о чем свидетельствуют те особые меры, которые он принял по собственной инициативе.

Чтобы прозондировать почву и быть лучше осведомленным о положении, а заодно и выявить лиц, на которых можно было бы опереться и использовать в случае военных действий, доктор Зам на свой страх и риск направил в Северную Норвегию доверенного человека. Берлину посланник только сообщил, что этот человек — бывший старший офицер норвежских вооруженных сил — имеет большие связи с офицерами штабов, военных округов и, как норвежский патриот и убежденный враг коммунизма, рассматривает растущую опасность с беспокойством и огорчением. В двух посланных в Берлин текущих отчетах доктор Зам вкратце рассказал начальству о методах работы этого человека.

С 7 по 23 декабря 1937 года этот офицер разъезжал по всей стране. Он останавливался в городах Тронхейм, Будё, Харстад, Сволвэр, Нарвик, Тромсё, Вардё и Киркенес и исколесил Норвегию вдоль и поперек вплоть до финской границы. В одном из отчетов он изложил содержание конфиденциальных бесед с командиром дивизии в Харстаде генералом Эриксеном, сообщил сведения, добытые им на научно–исследовательском судне «Михаэль Саре», дал подробное описание характера разведывательной деятельности русских, работы норвежской службы связи в Северной Норвегии и методов коммунистической агитации и пропаганды.

Второй отчет содержал характеристики нескольких лиц, с которыми этот агент установил контакт и на которых он опирался в своей поездке. Это были люди либо дружественно настроенные по отношению к Германии, либо явные нацисты. Особую группу в отчете составляли убежденные коммунисты. В докладе назывались имена людей, многие из которых в настоящее время являются весьма уважаемыми и почитаемыми гражданами Норвегии. Поэтому нет никаких оснований называть здесь тех, кто неведомым образом попал в список этого таинственного человека. Даже если он и был прав в отношении кого–либо из них, все равно верить этим характеристикам было нельзя, так как они были слишком тенденциозны и субъективны, особенно когда речь шла о коммунистах.

Германский посланник при всех обстоятельствах желал, чтобы его специальное доверенное лицо — этот господин Немо — продолжал свои поездки по Норвегии. Более того, посланник счел нужным сообщить ему адрес представительств и агентств некоторых германских фирм. Это делало его агента более независимым в своих передвижениях по стране и позволяло вести сбор сведений, не вызывая никаких подозрений.

Первая поездка была весьма непродолжительной. Это пока что был пробный эксперимент, и посланник решил финансировать его средствами самой миссии. Доктор Зам просил министерство иностранных дел в Берлине переслать его предложение и оба отчета норвежского агента в военное министерство Германии с целью их изучения и возможного использования.

Газетная шумиха, поднятая «Тиденс тейн»

Через несколько дней после отправки доктором Замом в Берлин объемистого пакета пресса вновь с тревогой сообщила об усилении таинственных маневров чьих–то кораблей и авиации. По словам газет, 4 февраля у Нарвика была замечена иностранная подводная лодка. В тот же вечер генерал Эриксен сделал доклад, в котором подчеркнул, что в море обнаружены дымовые сигнальные буи — неопровержимое доказательство того, что неизвестные самолеты летали с какими–то, вероятно военными, целями над Северной Норвегией. Порт Нарвик оказался в центре внимания всей мировой печати. Северная Норвегия имела огромное стратегическое значение и тем не менее в военном отношении была почти беззащитной.

В середине месяца по Норвегии прокатилась новая волна сенсационных сообщений. На севере страны по обвинению в военном шпионаже был арестован какой–то русский. Началось знаменитое «дело Белгонена». Полиция арестовала этого молодого человека в местечке Тана. При обыске в его квартире был якобы обнаружен радиопередатчик русского производства. Белгонена подвергли длительному допросу, во время которого он утверждал, что будто бы в один сентябрьский вечер 1936 года он был подобран советским пароходом в безлюдном месте на берегу Тана–фиорда. Пароход ушел в Мурманск, а в январе следующего года Белгонен также тайно высадился в пустынном месте на берегу Варангер–фиорда. Командир норвежской дивизии, который докладывал об этом деле генеральному штабу, заявил на пресс–конференции, что, без сомнения, против Норвегии затевается игра, которой нужно уделить большое внимание и проявить бдительность.

На следующий день крупнейшая в Германии газета «Фолькишер беобахтер», центральный орган национал–социалистской партии, редактировавшаяся Розенбергом, опубликовала на первой странице под огромным заголовком статью «Раскрыта шпионская сеть Москвы в Норвегии; советский шпион выдает своих наставников и их методы». А еще через два дня газета «Тиденс тейн» перепечатала выдержки из немецкой газеты и добавила, что активизация действий русских самолетов и шпионов в Северной Норвегии привлекла внимание Германии. «То, что сейчас происходит, — утверждала «Тиденс тейн», — заставляет нас сделать неприятный вывод о растущем интересе к Северной Норвегии со стороны великих держав».

Знаменательным, однако, было то, что, как выяснилось, «Тиденс тейн» выступала с подобными «разоблачениями» по указке заинтересованных лиц. Вслед за «Тиденс тейн» вызывавшие беспокойство сообщения о шпионаже и таинственных самолетах поместили на своих страницах и другие газеты, но ни одна из них не делала это столь убежденно, как она. И в этом она явно переборщила, выступив с неприятным для западной общественности разоблачением признаков английской и немецкой активности в тех же самых районах. Можно с уверенностью сказать, что именно это послужило причиной того, что немцы несколько позднее решили во что бы то ни стало установить контроль над газетой «Тиденс тейн» и кинотеатром «Кинопалеег» в Осло с целью усиления антирусской и пронемецкой пропаганды 16. В показе фашистских кинофильмов был особенно заинтересован Геббельс.

Вероятно, репортаж Трюгве Грана, опубликованный в «Тиденс тейн» от 2 декабря, вызвал у германского посланника особый интерес, потому что через несколько дней после появления статьи доктор Зам решил направить бывшего старшего норвежского офицера по кличке Немо в Финмарк для сбора информации.

Многочисленные сообщения о «таинственных самолетах» над норвежским побережьем, и прежде всего судебный процесс над Белгоненом, послужили поводом к тому, чтобы в военном министерстве Германии стали более внимательно думать о мерах, которые можно было бы принять в то время. Дело в том, что начиная с лета 1936 года германский генеральный штаб и частично военно–воздушные и военно–морские силы немцев были заняты гражданской войной в Испании на стороне Франко и не имели возможности предпринять что–либо в Скандинавии.

Ровно через два месяца после отправки в Берлин доклада доктора Зама и двух отчетов агента Немо военное министерство Германии прислало доверчивому и добродушному доктору Заму свой ответ. К его удивлению, там черным по белому значилось, что донесения агента Немо не представляют какой–либо ценности, и потому министерство считает нецелесообразным расходовать деньги на подобные эксперименты. Военное министерство дало доктору Заму понять, что оно не заинтересовано в дальнейшем получать подобную информацию.

В этом, естественно, не было ничего удивительного. Сообщения об угрожающей обстановке на севере Норвегии требовали мер гораздо более серьезных и решительных, чем те, на которые немцы могли тогда решиться. Руководство в Берлине придерживалось мнения, что нельзя поручать сбор сведений норвежцу, каких бы дружеских чувств к немцам он ни питал. К тому же собранные им сведения не считались квалифицированными. В ответ на это доктор Зам попросил направить в Северную Норвегию немецкого «специалиста».

«Создавшееся положение, — подчеркивал доверчивый посланник, — делает настоятельно необходимым установить непрерывное наблюдение в этом чрезвычайно важном как для Германии, так и для других держав районе». Посланник рекомендовал направить на вакантную должность вице–консула в Нарвике, Тромсё или Хаммерфесте чиновника, имеющего военное образование. Эта идея заинтересовала германское верховное командование. Результаты не замедлили сказаться.

Глава вторая. НЕОЖИДАННОЕ ЗАДАНИЕ

Ранним июльским утром в кабинете капитана Бенеке, начальника отдела контрразведки при штабе гарнизона города Ганновера, раздался телефонный звонок. Звонил представитель ставки верховного главнокомандования в Берлине подполковник Остер. Он передал капитану распоряжение адмирала Канариса срочно прибыть в Берлин на совещание.

Часом позже Бенеке уже сидел в самолете, который держал курс на Берлин. Ожидавшая в аэропорту Темпельхоф машина быстро доставила капитана прямо в военное министерство. Он вошел в это старинное здание; длинный, запутанный лабиринт коридоров мог стать настоящей ловушкой для того, кто посмел бы пробраться сюда незаконным путем и, наполнив свой портфель секретными документами, захотел бы выйти из этой пещеры льва. Отсюда можно было ускользнуть разве только что с помощью нити Ариадны 17. Не в этом ли крылась причина того, что адмирал Канарис решил обосноваться в столь, мягко выражаясь, несовременном и непрактичном здании? Очень может быть. Ведь не случайно эту главную квартиру абвера на Тирпитцуфер окрестили «лисьей норой».

Угрожающе скрипящий лифт медленно доставил Бенеке на пятый этаж. Капитан вошел в приемную, в которой сидели два секретаря Канариса. Верная секретарша начальника контрразведки Вера Шварте, указав капитану на дверь шефа, попросила войти.

Канарис был в синем адмиральском мундире с золотыми эполетами: вероятно, он ожидал вызова в министерство или к Гитлеру на какое–нибудь важное совещание. В иное время он всегда носил гражданский костюм. Низкорослый, несколько сутулый, он сидел за столом, вытянув перед собой худые, нервные руки. Свежее, немного красноватое лицо и светло–голубые глаза гармонировали с серебристыми волосами. Адмирал обычно разговаривал поразительно тихо и монотонно, не повышая голоса. Так было и сейчас. Он начал что–то невнятно бубнить, словно про себя, но вскоре его вызвали к фельдмаршалу фон Бломбергу. Попросив у капитана извинения и сказав, что скоро вернется, Канарис удалился.

Бенеке тем временем принялся спокойно рассматривать комнату. Кабинет начальника был обставлен весьма разношерстно и совершенно безвкусно. Тут были и дорогая старинная мебель, и канцелярский инвентарь, и много различных памятных безделушек. Все это больше напоминало музей, чем рабочий кабинет или жилую комнату. Однако стоявшая в углу железная походная кровать говорила о том, что начальник проводит большую часть времени здесь. На письменном столе покачивалась на шарнирах миниатюрная модель крейсера «Дрезден». На этом крейсере Канарис участвовал в первую мировую войну в боях у Коронеля и у Фолклендских островов. Рядом с моделью лежало массивное пресс–папье и высились три бронзовые обезьяньи фигурки на общей мраморной подставке. Смелый и пронзительный взгляд одной обезьянки был устремлен куда–то вдаль; вторая, приложив лапу к уху, напряженно к чему–то прислушивалась, а третья прикрывала лапой рот. Это был своеобразный символ разведывательной службы, которая должна смотреть, слушать и молчать…

Сидя в кабинете Канариса, Бенеке вспомнил первое знакомство с адмиралом. Это было в конце августа 1936 года, то есть ровно год тому назад. Капитан прилетел тогда в Берлин вместе с женой. На аэродроме они попали в большую неприятность, едва не стоившую им жизни: при посадке одно колесо шасси заклинилось и самолет с треском упал набок. Кое–как выбравшись из самолета, Бенеке тотчас попросил одежную щетку: ему не хотелось предстать в таком виде перед шефом абвера. Когда он вошел в кабинет, адмирал внимательно оглядел его и спросил, достал ли капитан одежную щетку и хорошо ли чувствует себя его супруга после всего, что с ними случилось. Из этого Бенеке заключил, что Канарис знает о нем все до мельчайших подробностей. Впрочем, такая осведомленность ни для кого не была сюрпризом. Собственно, занимая этот пост, он и не мог быть другим. В свое время о Канарисе рассказывали массу самых интересных историй, но одно было бесспорно: он очень хорошо разбирался в людях. Чтобы быстро создать мнение о ком–либо из своих подчиненных, Канарис при первой же встрече имел привычку внезапно ставить собеседнику совершенно не имеющие отношения к делу и часто довольно бессмысленные вопросы. Пока тот пребывал в состоянии недоумения и нерешительности, Каиарис внимательно изучал реакции сидящего перед ним человека и тут же делал о нем соответствующий вывод.

За год службы в абвере капитан Бенеке добился благосклонности Канариса и был с ним, можно сказать, в весьма неплохих отношениях. А ежемесячные совещания в Берлине, на которых обязательно присутствовали все начальники III отдела абвера и местных отделений контрразведки, помогли Бенеке еще лучше изучить своего шефа. Канарис обладал редкой способностью не замечать промахов у человека, который ему нравился. Больше того, иногда он просто прикрывал отдельные неудачи своих любимцев. Но в то же время он мог пойти на что угодно, если хотел сделать существование неприятного ему лица невыносимым. Канарис вообще был человеком с ярко выраженными антипатиями и симпатиями и при всем этом оставался крайне недоверчивым. Рассказывают, что, будучи еще начальником штаба какого–то соединения на флоте, он терпеть не мог, когда кто–нибудь из его подчиненных разговаривал с командующим в его отсутствие. Как только Канарис узнавал, что командующий хочет говорить с кем–либо из офицеров штаба, он подходил к его кабинету, как бы невзначай приоткрывал дверь и, выразив свое удивление тем, что там были люди, извинялся, почтительно кланялся и непременно входил в комнату.

Бенеке всегда старался точно соблюдать все неписаные «правила» шефа. А у Канариса было много таких причуд. В большой корзине в углу кабинета лежали две маленькие собачки — Сабина и Каспер, любимицы Канариса. И горе тому, кто не оказывал им должного внимания! Чтобы получить признание хозяина, нужно было прежде всего снискать расположение его собак. Адъютант Канариса, долговязый майор Енке, всегда возмущался тем, что единственной его обязанностью, даже в заграничных поездках, была забота о собачках.

Когда Канарис вернулся из военного министерства, он нашел капитана Бенеке играющим на полу с болонками. Видимо очень довольный таким поведением подчиненного, адмирал опустился на стул. Несколько минут он сидел молча, сосредоточенно думая о чем–то, вероятно, принимал важное решение. Затем он прямо приступил к делу:

— У меня есть для вас специальное задание. Я согласен с майором Пфульштейном. Вы должны получить более четкий район действий, чем остальные офицеры отдела III–F. Ганновер для вас слишком тесен. Поэтому я решил направить вас, Бенеке, за пределы Германии — в Норвегию. Международная обстановка сейчас настоятельно требует этого. Вы будете работать против Советского Союза и Великобритании. Явитесь ко мне через четырнадцать дней и расскажете, как вы намерены решить эту задачу…

Уже на следующий день в нескольких ганноверских газетах можно было прочитать объявление о том, что одна супружеская пара ищет преподавателя норвежского языка. А ровно через 24 часа уроженка норвежского города Берген дала семье Бенеке свой первый урок. Капитан вдруг начал восстанавливать связи с теми из своих друзей, которые занимались торговлей, судоходством и рыболовством. У многих он просил рекомендательные письма. Когда это было нужно, Бенеке разъезжал на автомашине по всей Германии, завязывая знакомства с нужными людьми. Многие говорили, что господин Бенеке едет в Норвегию на отдых и хочет одновременно изучить эту страну и ее народ. Разумеется, Бенеке выяснил, с какими деловыми кругами, видными семьями и влиятельными норвежскими лицами он сможет общаться. Стремясь выполнить свою задачу как можно лучше, Бенеке не ограничился предварительным знакомством только со столицей Норвегии и такими крупными ее городами, как Берген и Тронхейм. Он раздобыл адреса видных людей и в мелких городах: Кри–стиансанне, Мандале и Лиллесанне на побережье Скагеррака и даже за 68–й параллелью в городах Вардё, Вадсё и Киркенесе. Ему удалось приобрести около 30 рекомендательных писем. При этом лишь несколько человек из числа его самых близких друзей знали о действительных намерениях Бенеке. Он был осторожен в выборе тех, кому можно довериться.

И друзья помогли. Особенно удивил Бенеке директор отделения фирмы Руршталь в провинции Рейн–Вестфалия А. Г. Виттен, подаривший капитану 100 визитных карточек, на которых Бенеке значился техническим консультантом одного из крупнейших сталелитейных заводов Германии. Это была блестящая находка. Но чтобы выступать в качестве генерального агента той или иной крупной германской фирмы, ему нужно было хотя бы минимально ознакомиться с промышленно–торговым делом и, кроме того, разыскать представителей соответствующих организаций в различных городах. И, надо признать, Бенеке в этом преуспел.

Когда четырнадцать дней истекло, капитан, как было условлено, снова отправился в Берлин. Он рассказал Канарису свой план и похвастался рекомендательными письмами, пачкой визитных карточек и теми сведениями о Норвегии, которые сумели дать ему друзья и знакомые.

Канарис с интересом выслушал доклад капитана. Бенеке просил не менее шести недель для детального ознакомления с Норвегией. Адмиралу это показалось многовато, однако он согласился с доводами капитана.

— Поездка потребует большого багажа, мой адмирал, — как бы невзначай заметил Бенеке. — Мне понадобится много разной одежды, а также смокинги, рубашки и прочее. А все это стоит денег.

И он без дальнейших церемоний попросил адмирала разрешить ему использовать 1000 марок на личные расходы.

Канарис усмехнулся и нажал кнопку.

— Будьте добры, попросите ко мне интенданта, — сказал он вошедшей секретарше.

Несколько минут прошло в молчании. Появился интендант.

— Дорогой Теппеп, вы, конечно, уже слышали, что наш капитан Бенеке едет в Норвегию. Он будет в отъезде шесть недель. Сейчас он зайдет к вам, чтобы получить необходимую валюту. Ему будут нужны не только норвежские, шведские и датские кроны, но и английские фунты ь даже американские доллары. А когда вернетесь, — продолжал адмирал, уже обращаясь к Бенеке, — назовете общую сумму израсходованных денег.

И он снова повернулся к интенданту:

— Денежные отчеты капитана Бенеке я буду подписывать сам. Об ответственности можете не беспокоиться.

Интендант не смог скрыть своего удивления; его ужаснуло такое легкомыслие адмирала и откровенное пренебрежение святыми для него бухгалтерскими законами. Но, сделав недовольную мину, он не проронил ни слова. Отвесив подчеркнуто вежливый поклон, интендант покинул кабинет…

Итак, Бенеке отправился в Норвегию. Теперь это был уже не капитан германской армии, а зажиточный турист, обладатель солидного багажа, ушедший на пенсию крупный промышленник, который в качестве акционера поддерживает связи со сталелитейными предприятиями Европы. Именно поэтому его сильно интересует шведская железная руда и порт Нарвик, через который ведется ее транспортировка…

«Промышленник»

«Германия изучает район Балтийского моря и Скандинавию, имея в виду использовать эти районы в тотальной войне», — писала «Правда» 7 августа 1937 года 18, то есть как раз в те дни, когда офицер абвера Бертольд Бенеке начал разъезжать по Норвегии в качестве представителя германской сталелитейной промышленности. В то время немецкие самолеты и военные корабли наносили частые визиты в города и порты норвежского побережья. Даже сам военный министр фон Бломберг посетил с непонятными целями город Нарвик и совершил «инспекционную поездку» по Уфутенской железной дороге.

Норвегия рано или поздно должна была стать яблоком раздора. Учитывая эти обстоятельства, германское верховное главнокомандование вынуждено было срочно послать в Норвегию специального человека, чтобы следить за развитием событий непосредственно на месте и чтобы при необходимости заблаговременно подать сигнал тревоги.

Еще 3 августа 1937 года из полицейского управления города Кристиансанна в министерство юстиции и полиции пришло секретное письмо. В конце его рукой начальника городской полиции Руннинг–Тэннесена было приписано:

«Хотя до настоящего времени нет каких–либо веских доказательств незаконности действий человека, взятого нами под наблюдение, однако я считаю, что его поведение здесь довольно подозрительно и дает серьезную пищу для размышлений. Я имею в виду его, по–видимому, незаконное снабжение валютой, а также производимые им зарисовки, непрерывные поездки по стране неоправданно частую переписку с матерью в Германии. Я не вижу никаких оснований для того, чтобы этот человек оставался и дальше в пределах нашей страны. Время, когда мы были доверчивы и наивны, давно прошло. Я советую выслать фон С. из Норвегии».

Несмотря на то что в письме не было достаточно убедительных доказательств, за исключением нескольких, пусть и обоснованных, подозрений, оно было переслано в центральное паспортное управление со следующей припиской министра юстиции: «Министерство находит, что не следует давать разрешение Генриху фон С. на дальнейшее пребывание в Норвегии».

Да, норвежцам действительно было над чем задуматься. В одну из воскресных прогулок ранним летом того же года государственный архивариус Якоб Фриис встретил в окрестностях Кристиансанна одного немца, который, как выяснилось из разговора, проявлял особый интерес к животному миру и жизни населения в доисторическую эпоху. Словоохотливый немец поведал Фриису, что он якобы работает сейчас над большим романом на эту тему. Завязалось знакомство, и Генрих фон С. — так звали немца — признался, что был бы счастлив показать архивариусу свою рукопись. Однако после более глубоких размышлений доверчивый чиновник пришел к выводу, что незнакомец, с которым он столкнулся, мог быть шпионом. По крайней мере, именно об этом писал Фриис спустя много лет в газете «Дагбладет» (3 марта 1954 года). Ему показалось слишком подозрительным то обстоятельство, что человек удовлетворял свои исторические интересы с помощью вполне современной топографической карты и внушительного бинокля. Генрих фон С. обозревал окрестности с высокого плато, откуда открывался прекрасный вид на фиорд и вход в гавань. Об этом Фриис еще тогда сообщил в личном письме своему партийному товарищу и другу Трюгве Ли, занимавшему в то время пост министра юстиции. Через несколько дней Фриис получил негласное поручение. Управление полиции города получило приказ внимательнее следить за немцем и контролировать его почту. Переписка Генриха фон С. с матерью в Германии носила, казалось, чисто личный характер. Но неоднократное повторение одних и тех же фраз и предложений в разных письмах вызвало подозрение. И 3 августа полиция решила выдворить слишком любопытного «палеонтолога» из пределов страны. Приблизительно в это же время адмирал Канарис направил в Норвегию нового «туриста».

Капитан Бенеке приехал в Норвегию в мирное время и, естественно, намеревался пробыть здесь столько времени, сколько требовалось для того, чтобы ближе познакомиться с жизнью страны и почувствовать себя более свободным в общении с населением. Только при этом условии он, в случае большой войны и предположительного нейтралитета Норвегии, смог бы использовать все важнейшие каналы нейтральной страны для сбора военной информации. Его вторая задача состояла в том, чтобы установить «деловые контакты» с постоянно действующей в Норвегии разведывательной сетью потенциальных противников Германии и, по возможности, завербовать их агентов на службу абверу. В дальнейшем таких агентов–двойников предполагалось снабжать сведениями, которые в глазах их хозяев выглядели бы вполне достоверно, но в действительности были бы фальшивыми. Немецкие специалисты в этой области делали это превосходно. В подобной практике нередко ' случалось, что первое время агент–двойник передавал своим хозяевам абсолютно точные материалы и сведения. Это делалось для того, чтобы военные и политические руководители противной стороны, проверив сведения и убедившись в их достоверности, признали своих агентов преданными людьми, а источники информации — первоклассными. Разумеется, успех оказывался еще большим, если доверие начальства к своим агентам, завербованным разведкой противника, не подрывалось в течение долгого времени. Тогда удавалось эффективно дезинформировать противника всякими фальшивыми и уводящими в сторону сообщениями.

В немецкой военной терминологии эта работа обозначалась как «деятельность III–D 19. В германском генеральном штабе еще во время первой мировой войны для этого было создано специальное управление. Тогда немцам посчастливилось завербовать к себе на службу одного сотрудника русского посольства в Копенгагене. Прибалтиец немецкого происхождения, он поставлял генеральному штабу русских такие «информации и секретные данные», которые фабриковались офицерами германского генерального штаба с единственной целью: сбить русских с толку.

За три года до отъезда Бенеке в Норвегию его будущий шеф Рихард Протце, или Дядюшка Рихард, как его часто называли сослуживцы, вместе со своей теткой — фрау Леной, известной в абвере под кличкой «Мадмуазель Доктор», раскрыл очень опасную польскую шпионскую организацию, возглавлявшуюся неким ротмистром Юреком фон Сосновским. Пробыв почти 10 лет в Берлине, Сосновский сумел войти в близкие отношения с представителями многих влиятельных немецких кругов. Благодаря исключительному умению угадывать победителя на скачках и своей привлекательной внешности Сосновский попытался глубоко проникнуть в тайные дела рейхсвера. Соблазнив двух молоденьких генеральских дочек, служивших секретаршами в германском военном министерстве, и сфотографировав своих любовниц в положениях, мало подходящих для опубликования, этот польский купидон обеспечил себе отличных агентов. Летом 1934 года ему удалось добыть копию плана военной операции Германии против Польши и переправить его курьером в Швейцарию. Вскоре после этого Сосновский и его знатные дамы были арестованы при весьма трогательных обстоятельствах — поздней ночью в салоне ротмистра, а 16 февраля следующего года топор палача прервал жизнь Ренаты фон Натцмер и Бениты фон Фалькенхейн. Сам ротмистр был приговорен к пожизненному заключению, но вскоре передан Польше в обмен на троих немецких агентов. Это было первое дело, раскрытое Канарисом на посту начальника абвера. Отдел III–D в соответствии со специальными требованиями германского генерального штаба быстро сфабриковал тогда новый план военной операции против Польши.

И снова, но теперь уже через другого польского шпиона, работавшего одновременно на немцев, эти сведения и схемы были переданы в руки командования Войска Польского. Между тем поляки направили в Швейцарию двух своих экспертов для определения подлинности и ценности плана операции, добытого Сосновским. Этот план, судя по его основным стратегическим направлениям, как полагали специалисты, не мог быть разработан германским генеральным штабом. Зато план, сфабрикованный немцами, был признан поляками подлинным и положен в основу всей оборонной подготовки и строительства укреплений в Польше. Когда германские танки и пехота, поддержанные крупными соединениями авиации, перешли в сентябре 1939 года границы Польши, они точно, без отступлений, следовали плану, разработанному германским генеральным штабом и попавшему в руки Сосновскому. А тот в это время за свою «плохую работу» уже четвертый год томился в тюрьме!

Именно эта форма контршпионажа была излюбленным приемом адмирала Канариса. Поэтому, принимая решение направить капитана Бенеке в Норвегию, начальник абвера предполагал, помимо всего прочего, использовать и такую возможность, разумеется, если позволит ситуация. Вполне понятен поэтому и выбор Канарисом человека такого типа, как Бенеке, обладавшего незаурядными артистическими способностями, умением приспосабливаться к обстановке и спокойно ожидать момент, когда он сам и его связи могут оказаться полезными.

Бенеке являл собой человека весьма оригинального во всех отношениях. Темные, резко выделяющиеся на бледном лице усы подчеркивали насмешливый прищур его веселых карих глаз. Он не был похож на немца и поражал всех горячим, почти южным темпераментом. Часто в беседах он удивлял окружающих своими неожиданно странными идеями, которые, словно вихрь, налетали на него и так же быстро уносились прочь. Бенеке очень любил поддразнивать и даже злить собеседников. Как ярко выраженный индивидуалист, он презирал схемы и ограничения. Происходя из богатой купеческой семьи в Бремене, он был типичным представителем своего сословия. Его изысканные манеры делали его похожим на англичанина, и в абвере об этом знали.

С малых лет, и особенно с тех пор, как он побывал за границей, Бенеке привык вращаться в обществе. Гнетущей работе информатора, выискивающего сведения из газет и журналов, он предпочитал приятные беседы, хороший коньяк и гаванские сигары. Он никогда не проявлял обычную для немцев скрупулезность и систематичность в подготовке к очередному заданию, но часто прибегал к интуиции, а иногда и к невинной выдумке. Однако, если его знания, навыки и способности подвергались настоящему испытанию, он неплохо импровизировал, давая волю своей богатой и даже несколько несдержанной фантазии. И при всем этом он мог сохранять человечность. Бенеке никогда не боялся отстаивать свои взгляды, хотя это часто приводило его к стычкам с власть имущими. Так, его выступление против Квислинга летом 1940 года было подобно ушату холодной воды на голову некоторых высокопоставленных особ. Но Бенеке всегда удавалось выпутываться из самых рискованных положений. Он походил на кошку, которая, падая, всегда встает на все четыре лапы.

Бенеке обладал на редкость изворотливым умом. В одно мгновение он мог сделаться по–детски наивным, чтобы в следующий миг осуществить ловкую аферу, которая в одно и то же время могла показаться и подлостью и рыцарским подвигом. Очень часто собеседники Бенеке сами шли в его сети, веря утверждениям, будто во всем, что он делает, им руководит человечность. Он умел убедить людей, что в его действиях нет ничего плохого, даже если они и носят шпионский характер. Возможно, сила его доводов в том и состояла, что он имел индивидуальный, необычный для нас подход к решению проблем. Разумеется, он вряд ли достоин того, чтобы о нем слагать легенды, но весь склад его характера, исключительная хитрость и необычное для немца пренебрежение к властям и прусским порядкам делали его, пожалуй, самой оригинальной и колоритной фигурой из всех главных действующих лиц немецкой разведки в Норвегии до и после вторжения.

Итак, первая поездка Бенеке по Норвегии продолжалась около шести недель. Все это время он разъезд жал по стране, постоянно завязывая новые знакомства, вел важные наблюдения, и во всем этом ему помогали полученные от немецких друзей–промышленников рекомендации, доверительные письма и визитные карточки, которые действовали, как волшебное слово «сезам». Изредка он посылал письма жене, в которых восторженно делился впечатлениями о своем путешествии; иногда отправлял открытки друзьям и знакомым, как это делают все туристы и общительные люди. Но срок турне истек, и однажды капитан снова появился в своем кабинете, в штабе гарнизона Ганновера. О прибытии он доложил майору Пфульштейну.

— Ну, как поездка? — спросил его начальник штаба.

— Очень много интересного. Но для доклада о самой работе и моих впечатлениях как сотрудника III–D мне хватит и трех–четырех страниц.

В письменном докладе Бенеке сообщал, что портовые города Норвегии кишат англичанами, что их специально засылают туда под видом разных консулов, вице–консулов и просто служащих и что они устанавливают там связи с издателями, редакторами, журналистами и даже с офицерами и высшими чиновниками полицейского аппарата. Он отмечал также, что в Осло сфера деятельности и круг знакомств англичан гораздо обширнее, чем у немцев. Эти английские консулы, вице–консулы и еще бог знает какие «должностные лица» работают на английскую разведку — Интеллидженс Сервис. «Кажется, мне удалось напасть на следы их влияния на норвежскую прессу, — писал Бенеке. — Это подтверждается тем фактом, что газеты Норвегии стали теперь все чаще и чаще распространяться о немецких шпионах».

«Нужно помнить, — продолжал капитан, — что в Норвегии издается бесчисленное множество газет. Даже небольшие города с населением всего 1500–2000 жителей имеют не менее двух газет, выражающих мнение правящих политических партий. А в хорошем обществе каждого такого города или порта, как правило, есть две семьи, которые группируют вокруг себя настоящие политические фракции. Это серьезно облегчало мою работу, так как рекомендательные письма нередко открывали мне доступ в оба враждующих лагеря.

Уже на десятый день моего пребывания в Норвегии я заметил, что определенные лица начали усиленно интересоваться моей персоной. Очевидно, была установлена и слежка. Две женщины пытались выудить у меня легкомысленные высказывания, но я был с ними лишь подчеркнуто вежлив и любезен…

…За мной следила и норвежская полиция по делам иностранцев. Она проявила исключительный интерес к содержимому моих чемоданов. Работа выполнялась корректно и со знанием дела…»

Свой доклад Бенеке закончил следующими словами: «Я установил связи как с англичанами, так и с некоторыми норвежцами. В Осло я, между прочим, познакомился с весьма симпатичным английским пресс–атташе. В дальнейшем постараюсь использовать его в своих интересах».

Прочитав доклад, майор Пфульштейн удивился его краткости и немедленно вызвал капитана к себе.

— Послушайте, Бенеке, — обратился к нему майор, — а вам не кажется, что доклад о шестинедельном пребывании и всего на четырех страницах — это слишком мало?

— Хорошо, — спокойно ответил Бенеке. — Я напишу еще один отчет, обычный доклад, где изложу все детали и особые наблюдения.

Майор остался очень доволен, когда спустя два дня он ознакомился с новым докладом Бенеке. Этот доклад произвел большое впечатление и в Берлине. Адмирал Канарис выразил капитану свою благодарность в письменном виде, а копию доклада разослал для ознакомления в различные службы абвера. Одновременно капитан получил приказ прибыть в Берлин и поделиться своими впечатлениями на совещании высших офицеров ставки верховного главнокомандования.

В столице Бенеке пробыл недолго. Сразу же после совещания он получил другое задание — совершить новую, более длительную поездку по Норвегии. Теперь ему разрешили взять с собой и жену, что было до сих пор неслыханно в абвере. Многие открыто высказывали свое недовольство, у других это событие вызвало лишь улыбку. Но Канарис понимал, что этот шаг Бенеке был объективно оправдан, и немедленно пресек всякие кривотолки и козни.

Супруги Бенеке сняли меблированную виллу в предместье Бергена, откуда Бенеке совершал свои частые вылазки. Для отвода глаз и по некоторым другим причинам он иногда брал в поездки н свою жену. Это было тем более необходимо, что его супруга обладала блестящей памятью, прекрасной способностью регистрировать в уме все виденное и особенно четко, как и полагается всякой чувствительной женщине, отмечать детали. Во время второго путешествия Бенеке удалось наконец осуществить и свою заветную мечту: ему было разрешено тратить 1000 марок ежемесячно на личные нужды. Это давало ему возможность без всяких угрызений совести сочетать полезное с приятным.

Секретное совещание в Берлине

Едва ли стоит входить во все детали деятельности Бенеке в Норвегии. Многие люди, встречавшиеся на его пути и плененные обходительностью капитана, охотно отвечали на его вопросы и тем самым оказывали ему косвенную помощь. Даже германский посланник в Норвегии доктор Зам, вначале не догадывавшийся о настоящей миссии «инженера» Бенеке, немало ему помогал. А тот очень хорошо играл свою роль технического консультанта крупного сталелитейного треста и акционера различных концернов. Он производил видимость состоятельного человека, использующего свой отпуск для деловых поездок то па юг, то на север до Нарвика и еще дальше — в Страну полночного солнца.

Однажды вечером — это было поздней осенью 1938 года — «инженер» вместе с секретарем миссии бароном Нейгаузом был приглашен на квартиру к германскому посланнику. Многие недели до этого Бенеке скитался по стране и потому искренне обрадовался предоставившейся возможности побыть среди соотечественников, с которыми можно говорить более или менее открыто. Да, там он отдохнет от мыслей о задании, от маскировки, от постоянного напряжения нервов, необходимого разведи чику, чтобы не проронить неосторожного слова или замечания, забудет на время опасность быть разоблаченным.

Сильный снегопад задержал Бенеке на пути из Лил–лехаммера. Приехав в Осло, он только на минуту забежал в «Гранд–отель», чтобы переодеться. Ртуть в термометре опустилась намного ниже нуля. С Осло–фиорда дул резкий ветер, бросавший в лицо колючую снежную крупу. Тем более приятным показалось капитану тепло уютной квартиры посланника, когда он через несколько минут вошел в здание германской миссии на улице Драмменсвейен. Посланник Зам, или, как его называли друзья в Германии, длинный Зам, радушно приветствовал Бенеке. Вскоре гостей позвали к столу, и понимающий толк в этих делах Бенеке убедился, что слухи об особенной кухне Зама вполне справедливы.

После ужина завязалась оживленная беседа. Разговор шел главным образом о различных экономических вопросах. Дипломатов интересовало, какое впечатление произвела Норвегия на их компетентного соотечественника. Бенеке охотно делился своими наблюдениями.

После кофе госпожа Зам и секретарь посольства покинули компанию, а посланник и Бенеке уютно расположились у камина, в котором весело потрескивали дрова. Капитан испытывал истинное наслаждение: здесь он сможет наконец спокойно отдохнуть, здесь не нужно прятать лицо от резких порывов колючего ветра с моря, заставляющего тревожно дрожать кроны деревьев и вызывающего своими унылыми злобными завываниями настороженность и страх. Такая обстановка сближает людей. Момент несомненно подходящий для маленького сюрприза. Но может ли он, Бенеке, поведать посланнику хотя бы часть своих секретов? Собственно говоря, он не должен ничего ему говорить. Таков закон его службы. Но Бенеке знал, что адмирал Канарис, когда речь шла о деле, не был педантом и всегда поощрял тех подчиненных, которые в нужный момент действовали не по шаблону.

В течение вечера Бенеке хорошо изучил посланника. Он чувствовал, что доктор Зам, выражаясь осторожным языком дипломатов, довольно критически относился к Гитлеру. Секретом полишинеля было то, что антинацистские настроения доктора Зама явились поводом для перевода бывшего президента сената города Данцига с должности бургомистра Берлина на политически безопасный пост посланника в Осло.

Бенеке наконец решился и в ярких выражениях рассказал посланнику о своей настоящей работе. Посланник оживился. Было видно, что рассказ разведчика удивил и в высшей степени заинтересовал его. Отбросив всякие церемонии, посланник тут же задал Бенеке очевидно крайне волновавший его вопрос. Ему хотелось знать, какие выводы сделал Бенеке из своих наблюдений. Бенеке удачно сымпровизировал что–то, и разговор принял еще более откровенный характер. Доктор Зам стал выяснять, что может сделать миссия для облегчения работы Бенеке и как это выполнить. Ведь, собственно говоря, дипломат и разведчик делали одно общее дело. А Бенеке сумел убедить посланника, что задание, которое он выполняет, не связано с непосредственным ущербом для Норвегии.

— Нельзя ли устроить вас где–нибудь консулом или генеральным консулом? — предложил посланник.

— Нет, — подумав, ответил Бенеке. — Это было бы нецелесообразно. В этом случае я был бы привязан к одному месту. А это не входит в мои планы.

И действительно, будучи, например, генеральным консулом в Бергене, Бенеке не смог бы внезапно появляться то в Нарвике, то в Тронхейме или в Ставангере. Это могло показаться подозрительным, и полиция по делам иностранцев навострила бы уши. Таким образом, речь могла идти только о той или иной должности в аппарате самой миссии. Может быть, в качестве пресс–атташе? Впрочем, нет. Это — сфера деятельности партийных функционеров и прежде всего представителей внешнеполитических организаций.

«Как же быть?» — думал посланник, и вдруг его лицо осветилось улыбкой.

— Постойте, — сказал он, — Бенеке, ведь у вас же коммерческое образование, а официально вы значитесь консультантом сталелитейного треста. Ничего не будет странного, если дипломированный инженер станет помощником торгового атташе.

Да, это было наиболее подходящее прикрытие. Тем более что несколько дней тому назад миссия получила сообщение из Берлина о том, что доктор Мангельсдорф будет переведен из Стокгольма в Осло в качестве торгового атташе. И это было как нельзя кстати, потому что такой крупный специалист мог один справиться с делами, а Бенеке получал необходимую ему свободу передвижения и действий.

Так провидение в лице доброжелательного шефа миссии дало в руки капитана крупную козырную карту, сыгравшую несколько позднее, на одном важном совещании, решающую роль.

Спустя две недели Бенеке вернулся в Ганновер. Там он узнал, что его уже перевели в Берлин, так как новое задание выходило за пределы функций местного офицера отдела III–D. А еще через некоторое время адмирал Канарис созвал у себя секретное совещание. Присутствовали майор Енке — личный адъютант Канариса, он же начальник отдела кадров абвера, подполковник Остер — начальник организационного отдела, полковник Ганс Пикенброк — начальник разведывательного отдела, подполковник Рудольф Бамлер — начальник отдела контрразведки и майор Иоахим Роледер — бывший непосредственный начальник капитана Бенеке. Роледер заменил Рихарда Протце, который вместе со своей теткой был направлен в Голландию для руководства деятельностью немецкой разведки против Франции. В совещании принимали участие и офицеры — порученцы Гитлера и фон Риббентропа, а также три офицера отдела III–D, не считая Бенеке.

— Господа, — обратился Канарис к последним четырем офицерам, — я должен сообщить вам нечто совершенно новое и важное. Вам надлежит отправиться в те страны, в которых вы время от времени работали до сих пор, а именно — в Египет, Грецию, Румынию и Норвегию. Каждый из вас назначается руководителем разведывательной организации в соответствующей стране. Думаю, что не стоит объяснять вам, что это значит. Офицер, который поедет в Египет, будет работать под видом коммерсанта и создаст в Каире торговую фирму. Руководитель разведки в Румынии назначается помощником военного атташе в Бухаресте, а офицеры, направляющиеся в Грецию и Норвегию, будут работать консулами. Имеются ли у вас какие–нибудь замечания?

Слово попросил капитан Бенеке.

— Господин адмирал, — сказал он. — Подробные сведения, которые я накопил о положении в Норвегии, дают мне право утверждать, что в качестве консула я не смогу пользоваться необходимой свободой передвижения. Я прошу поэтому разрешить мне отправиться в Норвегию по дипломатической линии в качестве помощника торгового атташе при нашей миссии в Осло. Для этого мне, разумеется, нужен дипломатический паспорт.

Офицер–порученец Риббентропа вскочил и назвал это предложение неприемлемым и даже откровенно фантастическим.

— Нельзя злоупотреблять дипломатическим статутом, — заявил он, — и позволять офицерам абвера действовать под маской торговых атташе. Если начальник разведывательной организации будет разоблачен, это может привести к серьезным осложнениям.

Вот тут–то Бенеке и пустил в ход свой главный козырь.

— Две недели тому назад, — невозмутимо ответил он представителю министерства иностранных дел, — я беседовал по этому поводу с нашим посланником в Норвегии доктором Замом. Он согласен с моим предложением!

Канарис улыбнулся и, обернувшись в сторону застигнутого врасплох порученца от Риббентропа, произнес:

— Все возражения со стороны вашего министерства вы должны уладить сами. Возможно, было бы лучше, если бы вы отправились туда немедленно. Сошлитесь на беседу капитана Бенеке с посланником. Я думаю, будущему помощнику торгового атташе достаточно будет четырехнедельных курсов в Берлине. Ведь у капитана многолетний опыт торговой и экономической деятельности…

И, повернувшись с довольным видом к Бенеке, Канарис добавил:

— Сообщите посланнику, что вы прибудете в Норвегию в качестве помощника торгового атташе ровно через пять недель.

Бенеке пришлось немало потрудиться в министерстве иностранных дел, чтобы усвоить весь круг обязанностей торгового атташе. Затем ему было присвоено звание майора, и с кличкой «доктор Альтфатер» («Старик»), которой он должен был подписывать донесения.абверу, Бенеке взял курс на Норвегию.

1 декабря германская миссия в Осло объявила о прибытии в Норвегию нового помощника торгового атташе. Весьма скоро состоялась аудиенция в королевском дворце. Так руководитель германской разведывательной организации в Норвегии стал дипломатом.

«Организация» Бенеке

После прихода к власти Гитлера в 1933 году абверу не разрешалось вести шпионаж в Великобритании. Только в 1936 году, то есть почти одновременно со вступлением Германии в демилитаризованную Рейнскую область, ограничения в этом вопросе подверглись пересмотру. Абвер мог теперь использовать легальные каналы, по засылка тайных агентов через Ла–Манш по–прежнему исключалась. Это необычное явление можно было объяснить только предвзятым отношением Гитлера к Великобритании, его уверенностью в том, что ему удастся прийти к полюбовному соглашению с англичанами о разделе сфер влияния. Однако к осени 1937 года, а другими словами, к тому времени, когда капитан Бенеке уже выполнял в Норвегии свое первое «контрольное» задание, этот запрет начал терять силу.

В своей книге о германской военной разведывательной службе бывший руководитель разведки в Стамбуле гамбургский адвокат Пауль Леверкюн писал, что засылка агентов в Великобританию была чрезвычайно трудным делом. Во–первых, следить за подступами к острову было значительно легче, чем обеспечивать непроходимость сухопутных границ. Во–вторых, каждый англичанин, независимо от того, из каких слоев населения он происходит, испытывает врожденную страсть к детективным историям и сам может быть неплохим детективом.

И не случайно, что Конан Дойль, отец современной детективной литературы, и Эдгар Уоллес — оба были англичанами. Средний англичанин, как бы вежлив он ни был в обращении с людьми, встречает всех иностранцев с недоверием.

Адмнрал Канарнс прилагал все усилия к тому, чтобы найти решение, которое позволяло бы даже в напряженное время, при мобилизации, и в случае начала войны продолжать сбор информации в прежних масштабах. Поэтому было очень важно создать плацдармы в нейтральных странах, в особенности в странах, находившихся в близких экономических и других связях с государствами, которые больше всего интересовали германскую разведку, но сами, вероятно, остал–ись бы вне конфликтов между великими державами.

В частной беседе, состоявшейся 14 октября 1953 года, ныне покойный генерал Курт фон Типпельскирх, который перед войной был в генеральном штабе начальником отдела, занимавшегося изучением армий западных государств, заявил автору этих строк следующее:

— В августе — сентябре 1938 года можно было, исходя из технических и организационных соображений, ожидать сравнительно близкого начала войны. Имея в виду эту возможность, адмирал Канарис и создал в странах Европы свои разветвленные организации.

В политическом отношении Норвегия принадлежала к странам западной ориентации. Но для германского абвера она представляла собой прежде всего трамплин на Восток. Именно отсюда открывались возможности для проникновения в глубь «русского сфинкса» 20.

Подполковник Эрих Прук, бывший вто время начальником группы «Восток» в управлении абвера, рассказывает, что именно он предложил адмиралу Канарису создать разведывательную организацию в Норвегии. Характерно, что для подобных «организаций» вовсе не нужно было использовать офицеров–профессионалов. Для этой цели вполне годились лица, занимавшиеся торговыми и другими делами; в общем, любые проверенные люди, которые, будучи офицерами резерва, имели бы подходящую гражданскую профессию. Это было необходимо для того, чтобы они могли обосноваться в чужой стране на более или менее продолжительный срок. Разведывательные организации являлись административными базами абвера в нейтральных странах и создавались там, как правило, еще в мирное время. Если в случае войны Германия оказалась бы отрезанной от некоторых стран, с которыми она поддерживала связи, базы абвера стали бы ее опорными пунктами.

Генерал–лейтенант фон Бентивегни, бывший начальник отдела контрразведки у адмирала Канариса, рассказывает, что организация такой «базы» в Норвегии диктовалась целым рядом практических соображений. Так, например, возникла необходимость иметь специальные «административные центры» для упорядочения вопросов вознаграждения и общего руководства теми офицерами, которые уже работали в стране или прибывали сюда впервые. Разведывательные организации обычно создавались при наличии двух и более офицеров, особенно когда в одном районе действовали офицер разведки и офицер контрразведки. Но никто из офицеров, связанных с «организацией», не мог работать против страны, в которой он находился. Это была одна из заповедей Канариса.

Бенеке был направлен в Норвегию еще при предшественнике фон Бентивегни — подполковнике Бамлере, пробывшем на этом посту до 1 марта 1939 года. По мнению Бентивегни, не было необходимости придавать миссии Бенеке политический характер. Очень возможно, что абвер установил, что разведка других стран, и в первую очередь Великобритании, использует Норвегию в качестве арены для ведения военной разведки против Германии и что эти страны забрасывают своих агентов в Германию через Норвегию или вербуют норвежцев и иностранцев, проживающих в Норвегии, для своей разведывательной службы.

Деятельность Бенеке ни при каких обстоятельствах не могла быть направлена против Норвегии; он должен был работать только против обосновавшихся в Норвегии разведывательных организаций третьих стран. Таким образом, как неоднократно подчеркивал Бентивегни, сама Норвегия являлась только «районом операций». Другими словами, разведгруппа в Норвегии была создана в расчете на предстоящие события и в какой–то мере под давлением обстоятельств. С одной стороны, было гораздо лучше и проще держать здесь одного человека в течение длительного времени. Пребывание в стране без твердо определенного задания облегчает возможность изучения народа и условий его жизни. Правда, результаты часто бывают обратно пропорциональны расходам, но зато шансы быть раскрытым остаются минимальными. А в задачу всякого разведчика как раз и входит сохранение себя до тех пор, пока не разразится война. Кроме того, содержание в любой стране одного человека обходится недорого. Но с другой стороны, и это, пожалуй, главное, создание в стране разведывательной организации серьезно облегчает деятельность офицеров–разведчиков, позволяет подготовить «базу», которую всегда можно расширить.

Двуликий Янус

Ясно, что первое время после аудиенции у короля Бенеке пришлось заниматься делами торгового представительства, но при этом он не забывал и своих обязанностей как руководителя разведгруппы. Такое положение требовало, чтобы он надел маску двуликого Януса 21. Подлинные цели пребывания Бенеке в Норвегии должны были сохраняться в абсолютной тайне в узком кругу сотрудников германской миссии в Осло. Помимо доктора Зама в тайну были посвящены только секретарь миссии фон Нейгауз и торговый атташе доктор Мангельсдорф. Это было необходимо, так как в противном случае нельзя было бы избежать различных столкновений и даже ссор. Бенеке мог уделять доктору Мангельсдорфу и делам торгового представительства лишь очень немного времени. Он был целиком поглощен организацией поездок по стране, заводил нужные ему знакомства и т. п.

Когда Бенеке возвращался из своих многочисленных поездок, он охотно, с глазу на глаз делился впечатлениями с доктором Замом. Именно это обстоятельство посланник ценил больше всего, и, само собой разумеется, отношения между ними с каждым днем становились все более тесными. Руководство абвера вряд ли одобрило бы действия майора, посвящавшего в свои дела постороннего свидетеля. Но Бенеке считал себя ответственным только лично перед Канарисом и спокойно продолжал работать так, как хотел. И надо сказать, что, доверившись посланнику, Бенеке не проиграл: доктор Зам, как правило, давал ему очень полезные советы, касавшиеся отдельных деталей выполняемых майором задач, и указывал ему лиц, которыми стоило заняться.

Устраивая прием, посланник очень часто спрашивал Бенеке, кого тот хотел бы пригласить к столу. Правда, во время больших официальных торжеств особые интересы руководителя нелегальной разведки, естественно, не могли учитываться, и согласно дипломатическому табелю рангов помощник торгового атташе должен был сидеть за столом довольно далеко. Но это не имело значения, потому что, если нужно было свести Бенеке с кем–нибудь из гостей, доктор Зам исключительно ловко делал так, чтобы после официальной части приема нужное лицо оказывалось около столика или стула помощника атташе. А уж что может быть лучше беседы за чашкой кофе с хорошим коньяком, когда тебя не стесняют чересчур разговорчивые соседи.

Много интересных знакомств завязал Бенеке на этих приемах. Среди лиц, с которыми он встречался, бывали и иностранцы, находившиеся в Норвегии по торговым делам, и сотрудники итальянского и финского посольств. Но особенно высоко ценил Бенеке знакомство с британским пресс–атташе. Это был не только приятный собеседник; майор знал, что англичанина волнуют те же вопросы, которыми интересуется и он сам. В свою очередь и пресс–атташе догадывался, какими «торговыми делами» занят Бенеке. Но, боясь собственного разоблачения, англичанин не посмел разоблачить офицера управления Канариса. Тем более он не мог представить норвежским властям изобличающие Бенеке доказательства. Ведь майору не составляло особого труда помешать противнику в этом, а в случае необходимости он мог прикрыться своей дипломатической неприкосновенностью. Это значительно облегчало положение Бенеке. Кроме того, Бенеке отлично усвоил заповедь разведчика, гласящую, что, чем наглее и самоувереннее держит он себя во вражеском окружении, тем меньше улик оказывается у его противников.

Марина

В пансионате г–жи Бертельсен по улице Бюгдэй–алле жила одна бывшая балерина, державшая напротив, в Автомобильном пассаже, танц–класс. Марина Ли, так звали эту женщину, была хорошо знакома со многими влиятельными людьми, и ее танц–класс всегда был полон учеников. С помощью искусных женских чар и умения нравиться мужчинам ей удавалось скрывать недостатки техники и отсутствие таланта. Большое обаяние Марины позволяло ей располагать к себе не только учеников, но и многих коллег. Даже завзятые знатоки искусства Терпсихоры, поддаваясь очарованию, невольно переоценивали ее способности. В сущности, Марина Ли была настоящим хамелеоном. Она могла меняться в зависимости от окружающей обстановки, показывая все новые и новые стороны своей удивительной личности, но никогда не раскрывая своего настоящего лица.

Бертольд Бенеке познакомился с ней в Бергене еще в апреле 1939 года. Марина обучала там нескольких учеников танцам, и Бенеке, воспользовавшись свободным вечером, как–то решил ближе познакомиться с этим видом искусства. Старая хозяйка дома, где остановился Бенеке, еще накануне рассказала ему, что Марина пишет небольшие скетчи и водевили для театров и концертных групп и разъезжает с ними по всей Норвегии. По просьбе капитана хозяйка пригласила Марину после спектакля к себе домой и познакомила их. А через день Бенеке уже сам пригласил Марину на концерт.

Возвратившись с концерта, они просидели вдвоем до глубокой ночи. Марина стала ближайшим другом и сотрудницей Бенеке, его лучшим агентом.

Так постепенно Бенеке увеличивал круг завербованных им агентов. У него был свой особый подход к каждому из них, и это позволяло ему довольно удачно вести игру. Вплоть до начала войны в сентябре 1939 года он не прибегал к помощи немецких агентов, и это, несомненно, способствовало тому, что норвежской тайной полиции и полиции по делам иностранцев было трудно найти то звено, которое замыкало бы круг деятельности «помощника торгового атташе».

Наиболее ценными помощниками Бенеке стали Марина и один молодой австриец Эммерих Неймейер, с которым Бенеке познакомился еще в 1938 году. В начале 1935 года Неймейер вместе со своим братом приехал в Норвегию из Голландии. По всей вероятности, братья бежали из Штирии после убийства Дольфуса 22и неудавшегося государственного переворота. Через Швейцарию и Францию они добрались до Голландии, намереваясь отсюда просить политического убежища у русских. Попав затем в Норвегию, Эммерих Неймейер почему–то никуда больше не поехал, а получил здесь постоянный вид на жительство и стал работать на одном из крупнейших предприятий страны. В феврале 1938 года, то есть в то время, когда Германия объявила об аншлюсе Австрии, включив ее в гитлеровский рейх, бывший социал–демократ и пацифист Неймейер познакомился с Бенеке.

Неймейер

Бенеке умел собирать плоды, когда они уже созрели. Люди, подобные Неймейеру, были самым ценным материалом для вербовки агентов: ведь они почти всегда были известны в стране, приютившей их, как признанные пацифисты и антинацисты.

Казалось бы, что именно поэтому Неймейер и не подходил для роли агента. Но Бенеке все рассчитал. После долгих скитаний у Неймейера появилась сильная тоска по родине. Австрия существовала теперь только как часть Германии. В Норвегию Неймейера привели революционный темперамент и желание бороться против диктатуры. На этом длинном пути он изведал судьбу эмигранта, человека без родины, почувствовал себя деревом с подрубленными корнями, увидел, что отстает от жизни. Его все глубже засасывала скука провинциального города. Знакомство же с Бенеке открывало перед мим возможность снова начать жить в напряженной борьбе. Все, за что он до сих пор боролся, стало иллюзией. Но Бенеке сумел внушить ему, что его существование может снова получить конкретное содержание в службе новой «великой родине», в борьбе с «империализмом западных держав» 23.

У Бенеке не было своих людей среди членов НС 24, или норвежских нацистов. Адмирал Канарис не желал использовать иностранных нацистов на службе в абвере. Об этом он на ухо говорил своим ближайшим сотрудникам, и его аппарат вел себя в этом вопросе весьма последовательно. Кроме того, использовать членов НС в интересах Германии было довольно опасно, так как в случае провала (а норвежским властям ничего не стоило раскрыть подобные связи) германские наставники неизбежно оказались бы в тюрьме. Поэтому Бенеке мог вести вербовку агентов главным образом среди антибритански настроенных кругов или же среди антикоммунистов. Таким образом ему было, бесспорно, легче скрывать свое истинное лицо.

Первоначально планировалось, что деятельность Бенеке не должна направляться против Норвегии. Этой стране отводилась роль промежуточной станции для проникновения в Великобританию и Советский Союз. Первое время важнейшим направлением был Восток. Поэтому Бенеке придавал большое значение своему знакомству с Мариной Ли, которая благодаря своей деятельности имела связи со многими русскими.

Почти всегда опасно использовать женщину в качестве разведчицы, потому что женщина, бессознательно или боясь признаться в этом самой себе, действует, побуждаемая чувствами. Одна лишь Мата Хари 25была в этом смысле приятным исключением. Марина, обладая экзотической внешностью и очаровательными манерами, также выгодно отличалась от других разведчиц. Она умела нравиться всем мужчинам. Многие артисты и художники в Осло просто восхищались ею. Но она умела и владеть собой. У нее чувство никогда не брало верх над разумом. Она, как никто, была способна дразнить мужчин своим безразличием, и это сражало многих. Ей нравилось завлекать мужчин в свои сети, подчинять их своей воле. Флирт был ее могучим оружием.

Но у нее была одна большая слабость: она страстно любила роскошь и часто позволяла себе довольно странные капризы. Особое удовольствие она получала оттого, что заставляла подолгу ожидать у своего дома по улице Хафрс–фиорд такси, вызванное прислугой по ее приказу. Расположившись поудобнее в глубоком кресле перед окном, она с истинным восторгом наслаждалась беспокойством шофера такси, с недоумением поглядывавшего на дом и на включенный счетчик. Затем, сев в машину, она через 300–400 метров вдруг приказывала остановиться, выходила и шествовала по тротуару, постукивая острыми каблучками своих модных туфелек. Это была ее манера демонстрировать свою зажиточность. Прекрасным для нее было только то, что стоило много денег. Все, что было дешево, не вызывало у нее никаких эмоций. Таков был идеал ее жизни, ее существования.

Вполне понятно, почему Бенеке заинтересовался этой балериной. Он должен был готовить связи на Восток. И нельзя не признать, что связи с Мариной были ему весьма и весьма приятны. Майор стал питать к Марине еще большие симпатии после того, как она рассказала ему о своей довольно трагической судьбе, о том, что ее родители — русские дворяне — были убиты в России во время революции 1917 года, когда ей было только 15 лет. Затем, выйдя замуж за норвежского коммерсанта, она уехала в Норвегию.

Именно это и заставило Бенеке установить деловые отношения с Мариной. Она охотно согласилась помогать Бенеке и тем самым связала себя с германской разведкой.

Между тем в течение лета и осени 1939 года международная обстановка еще больше обострилась. Майор Бенеке постоянно находился в разъездах. Он появлялся то в Западной, то в Южной Норвегии, чтобы наладить агентурную сеть против Советского Союза.

23 августа Германия и Советский Союз заключили пакт о ненападении. Одним из последствий этого акта было обещание немцев прекратить свой шпионаж против СССР, в которое никто не верил.

Глава третья. ГЕРМЕТИЧЕСКИ ЗАКУПОРЕННАЯ СТРАНА

31 августа, за день до начала второй мировой войны, норвежские газеты опубликовали интервью с начальником центрального паспортного управления Констадом. Проверка отъезжающих за границу и прибывающих в страну лиц стала, по заявлению Констада, более строгой, чем когда бы то ни было раньше. Правда, было всегда нелегко пробраться в Норвегию нелегально. Сейчас, как никогда, требовалось, чтобы все документы были в идеальном порядке. В случае войны контроль должен был стать еще более строгим. Констад несколько самоуверенно полагал, что Норвегия превратится в некую герметически закупоренную страну для всех, кроме норвежских граждан и тех, кто прибывает в страну законным путем.

— Впрочем, — сказал Констад, — именно сейчас большое число иностранцев просит разрешения на въезд в Норвегию.

Начальник паспортного управления всего лишь за несколько дней до этого имел телефонный разговор с норвежским посольством в одной из стран, которое было буквально завалено просьбами о визах. Констад ке сказал, какую страну он имел в виду, однако норвежцы, без сомнения, догадывались, что речь идет о Германии. Норвежские власти согласились тогда на порядок оформления виз, предложенный немцами и заключавшийся в том, чтобы не требовать от каждого лица отдельной визы, а ограничиваться лишь ходатайством германского министерства иностранных дел о лицах, занесенных в общие списки. Это был® началом вторжения немцев в Норвегию.

Для полиции по делам иностранцев настала горячая пора. Сомнительные иностранцы, по мнению Констада, не имели никакой возможности надолго задерживаться в Осло, не рискуя «попасть на крючок». Контроль осуществлялся систематически.

Обострение международной обстановки перед началом второй мировой войны побудило отделение абвера в Гамбурге ускорить создание германской агентурной сети в странах Скандинавии для наблюдения за движением судов в Северном, Балтийском и Норвежском морях. В важнейшие портовые города Скандинавии — Берген, Кристиансани, Осло, Гётеборг и Скаген были засланы новые агенты или привлечены к разведывательной деятельности сотрудники германских консульств. Эти «официальные представители» поддерживали ежедневную неофициальную связь с разведывательными центрами в Германии. Как следует из высказываний Герберта Вихмана, бывшего в то время начальником отделения абвера в Гамбурге, в Скандинавии удалось создать довольно плотную сеть наблюдательных постов, которые позволяли следить за движением почти всех судов. Особо важное значение придавалось оперативным донесениям о конвоях судов, следующих в Великобританию, об их составе и времени выхода из портов. Эти донесения были настолько точны, что 10–й воздушный корпус генерала Гейслера, если позволяла погода, вел весьма эффективную борьбу с конвоями. В течение зимы было потоплено судов общим водоизмещением свыше 150 тыс. тонн.

В начале войны Германия имела очень небольшое число подводных лодок, с помощью которых нельзя было контролировать все важные порты. Тем большее значение приобретали бомбардировщики и самолеты–торпедоносцы. Решение этой важной задачи было возложено прежде всего на 10–й воздушный корпус, базировавшийся на аэродромы в районе Гамбурга.

В Берлине пристально следили за развитием событий на Севере с самого начала войны. За два дня до нападения на Польшу германский посланник в Осло доктор Зам направил министерству иностранных дел Германии в высшей степени тревожную шифровку. Посланник недвусмысленно предупреждал, что Норвегия и Швеция в любое время могут оказаться между жерновами великих держав, хотя в данный момент и Лулео и Нарвик, через которые идет железная руда, пока находятся вне опасности.

В середине дня 30 августа 1939 года из Норвегии в Берлин пришла еще одна телеграмма, которая была немедленно разослана соответствующим военным штабам. В ней значилось следующее:

«Наше доверенное лицо, близко стоящее к штабу военно–морских сил Норвегии, сообщило, что в случае войны англичане немедленно займут Кристиансанн, с тем чтобы держать подступы к Осло–фиорду в своих руках и оказывать давление на Швецию. Великобритания откажется от планов овладения Нарвиком, если будет заключен договор с русскими.

Норвежское правительство, узнав об этих слухах от капитана английского судна, послало соответствующий запрос в Лондон. Однако британское правительство до сих пор не дало вразумительного ответа. В норвежских кругах считают, что Кристиансанн действительно может быть оккупирован».

Эти слухи вполне могли быть правдоподобными, потому что англичане уже прибегали к подобным мерам в годы первой мировой войны. В Германии об этом хорошо знали, да и сами англичане никогда этого не отрицали. Вероятно, это и послужило поводом для активизации действий абвера в сентябре 1939 года. При этом агентам была поставлена задача подтвердить сообщения, полученные гросс–адмиралом Редером. 10 октября 1939 года, основываясь на дополнительных данных разведки, Редер поставил скандинавский вопрос перед Гитлером. Норвегия стала военной мишенью Германии. Это случилось всего за несколько недель до начала зимней кампании между Финляндией и Советским Союзом. Известно, что эта война явилась для западных держав не только решающим предлогом к вмешательству в дела скандинавских стран, в том числе и в советско–финляндские отношения, но и предоставила Западу желанную возможность запустить свои руки в железорудные районы Швеции. Боязнь того, что Англия и Франция еще больше укрепят свои позиции на севере Европы, заставила Германию изменить свои планы в отношении Скандинавии.

Спустя неделю после начала войны майор Бенеке направил одного молодого человека в Южную и Западную Норвегию. Ему было поручено уточнить имевшиеся у абвера сведения о том, что некоторые норвежские граждане негласно состоят на службе у англичан. Это особенно касалось редактора газеты «Федрелаисвеннен» («Друг отечества») и одного инженера, проживавшего на окраине Ставангера. Этим инженером абвер интересовался больше всего. Агент выполнил поручение. Подозрения абвера подтвердились. Требовались самые энергичные меры, чтобы нейтрализовать английских агентов в наиболее важных портовых городах на юге и западе Норвегии.

Через несколько дней в торговое представительство германской миссии в Осло прибыл новый сотрудник. Разведывательная группа Бенеке получила первоклассного радиста, без которого не может существовать никакая шпионская организация. Звали нового сотрудника Эрих Опитц. Его тайная радиостанция в небольшом чемоданчике была доставлена в германскую миссию вместе с дипломатическим багажом.

В последний свой приезд в Норвегию Бенеке и его секретарь поселились в «Гранд–отеле», заняв ряд комнат на верхнем этаже с окнами на площадь Эйдсволла.

В условленное время Опитц устанавливал на балконе антенну, так, чтобы она не была заметна с улицы или с соседних балконов. И здесь, в самом сердце норвежской столицы, два раза в сутки Опитц связывался по радио с главной квартирой абвера в Берлине. Правда, вначале его попытки не были успешными: связь затрудняли атмосферные помехи, и прежде всего северные сияния. Эти неудачи вконец измотали нервы Опитцу и Бенеке, который вынужден был играть роль пассивного наблюдателя. Поэтому когда однажды Опитц, вбежав в его кабинет, радостно объявил, что связь наконец налажена, у майора словно гора свалилась с плеч. Их напряженный труд был вознагражден. Ежедневное рискованное развешивание антенны почти на виду у всех, да еще в постоянно переполненной гостинице, оказалось не напрасным. Разведчики убедились, что передатчик исправен.

При передаче сведений Опитц пользовался очень своеобразным и в то же время простым кодом. Ключом служили несколько книг из дорожной библиотеки секретаря: веселый роман, сборник рассказов и приключенческая повесть. Зашифровка сообщений производилась следующим образом. В книгах были выбраны определенные словосочетания и фразы. Если Опитц передавал, например, группу цифр: 1–34–13, это означало, что нужно взять «первую» книгу, раскрыть ее на 34–й странице и прочесть подчеркнутое в строчке 13. Разумеется, такой шифр предохранял шпионов от всех неожиданностей, и вместе с тем его не нужно было прятать в подошве или в каблуке.

В октябре стало ясно, что конфликт между материковым исполином и маленькой Финляндией неизбежен. Бенеке, придумав какой–то подходящий предлог, сел на поезд и уехал через Лапландию в Рованиеми, где располагался штаб командующего финской северной группировкой. Несмотря на то что Бенеке предварительно договорился по телефону о встрече, командующего в штабе не оказалось: он выехал в Салла 26. Это говорило о том, что приближаются серьезные события. Помощник торгового атташе направился вслед за командующим и вскоре разыскал его. Они знали друг друга уже давно, и полковник в тот же вечер пригласил Бенеке в офицерское казино. Настроение было подавленным, разговор — серьезным. Он касался только одной темы — обострений в отношениях с Советским Союзом. Немцы совершенно не представляют себе, насколько сильны русские, утверждали финские офицеры, какими мощными вооруженными силами и снаряжением они располагают. Очень серьезного внимания заслуживают и их военно–воздушные силы. В случае войны Советский Союз способен выставить до 35 тысяч самолетов, заявляли офицеры. Постепенно беседа сделалась более оживленной, и офицеры, не стесняясь Бенеке, открыто заговорили о сугубо специальных вещах.

— Странно, — заметил один из офицеров, — что вы, господин Бенеке, так интересуетесь этими вопросами и так хорошо осведомлены о всех делах.

И он с улыбкой посмотрел на немца, который понял, к чему тот клонит.

— Ничего странного, — невозмутимо сказал Бенеке, — наоборот, все очень просто. Хотя я сейчас и служу помощником германского торгового атташе в Осло, но, как вы, вероятно, знаете, я старый военный, майор запаса. Так что нет ничего удивительного, если меня интересуют военные вопросы.

Финны оценили откровенность Бенеке. Всякие подозрения рассеялись, и разговор принял дружеский характер. Было уже далеко за полночь, когда Бенеке простился с хозяевами. Беседа заставила его глубоко задуматься. Он сидел в автомашине и пытался собраться с мыслями, но не мог: мешали мириады комаров. Было почти безнадежно защищаться от этих безжалостных насекомых. Они действовали вслепую. Едва Бенеке успевал раздавить одного, как в следующее мгновение на его месте оказывались два других.

Бенеке еще раз до мельчайших подробностей восстановил в памяти весь разговор с финнами и стал набрасывать в уме примерную схему подробного доклада в Берлин. Разумеется, центральным пунктом доклада будут 35 тысяч русских самолетов, готовых подняться в воздух в любое время. В конце он отметит, что хотя в его задачу не входит предпринимать поездки в Финляндию, но эта импровизация оказалась весьма полезной, В этом было главное.

Однако позднее выяснилось, что не все придерживаются того же мнения. Бенеке послал в Берлин свой доклад, а ровно через неделю из главной квартиры абвера пришло сообщение о том, что германский военный атташе в Хельсинки направил в Берлин официальную жалобу на помощника торгового атташе. «Во–первых, — говорилось в жалобе, — совершенно недопустимо, когда торговый представитель, не понимая всей сложности международной обстановки, позволяет себе вести разговоры на военные темы, да еще в другой стране. Во–вторых, «доклад», представленный Бенеке абверу, основан, мягко выражаясь, на пустых слухах и изобилует домыслами. Что же касается сведений о русских военно–воздушных силах, то добродушный коммерсант проявил чрезмерный либерализм в отношении нулей…»

В разгар спора, разгоревшегося вокруг последнего поступка Бенеке, в Осло для проведения важной конференции прибыл сам Канарис. Таким образом он мог более подробно ознакомиться с мотивами и результатами поездки своего сотрудника в Финляндию.

Бенеке, со своей стороны, воспользовался случаем, для того чтобы еще раз попросить адмирала прислать ему двух новых сотрудников. Он особенно настаивал на присылке военно–морского офицера, который мог бы взять на себя вопросы, связанные с навигацией. Но у Канариса еще не было подходящей кандидатуры. Затем Канарис, Бенеке и прибывший с адмиралом старший офицер разведки направились в «Мавританский холл» гостиницы «Бристоль». По дороге Бенеке сообщил высоким гостям, что эта гостиница известна как центр британских разведчиков из Интеллидженс Сервиса. Такое сообщение не могло не вызвать у адмирала страстного желания провести там приятный вечер.

Глава четвертая. МИССИЯ РАСШИРЯЕТСЯ

В конце сентября доктор Генрих Зам внезапно заболел. Застарелый хронический аппендицит дал вспышку. Последовала операция, которая вызвала осложнения, и 3 октября сотрудники миссии узнали печальную новость: доктор Зам скончался. Опубликованный в газетах бюллетень о болезни наводил на мысль, что здесь не все чисто и что доктор Зам стал первой «дипломатической» жертвой Гитлера во второй мировой войне. Германский посланник в Осло отнюдь не питал симпатий к той политической системе, которая вовлекла Германию и большую часть мира в новую, тяжелую войну. Может быть именно это и сделало его неугодным лицом для руководства Третьего рейха или для фон Риббентропа и его тайного штаба. Пожалуй, даже сам Бенеке не смог бы этого опровергнуть.

В качестве преемника доктора Зама в Осло прибыл доктор Курт Брэйер, бывший советник германского посольства в Париже. Майор, естественно, вначале беспокоился, как будет реагировать новый посланник на его тайную разведывательную деятельность. Но тревожился он напрасно. К большому счастью для Бенеке, Брэйер оказался таким человеком, который заменил доктора Зама во всех отношениях. Бенеке почти не составило труда убедить нового посланника и в том, что можно избежать дипломатических осложнений путем разумных и осторожных действий. В результате все формы сотрудничества Бенеке с посланником остались прежними. Доктор Брэйер был информирован о поездках майора и его тайной миссии. И, как утверждал Бенеке, между ним и посланником очень скоро установилось полное взаимопонимание и доверие.

Помимо смены посланников в германской миссии в Осло на улице Драмменсвейен в течение осени и зимы произошли и другие события, немало потревожившие обычное спокойствие дипломатов. Увеличился персонал миссии, были арендованы новые помещения. В конце августа в Осло прибыл новый атташе «по вопросам культуры», приезд которого изрядно увеличил количество седых волос на голове посланника. В первых числах ноября в Норвегии появился некто капитан Шпиллер, новый военно–воздушный атташе. Во второй половине ноября в помощь адмиралу Стеффану был прислан капитан 3 ранга Шрейбер, который уже через несколько недель стал самостоятельным германским военно–морским атташе в Норвегии. Без сомнения, он имел особые полномочия от самого гросс–адмирала Редера. Бенеке рассказывал, что перед приездом Шрейбера в Норвегию миссия получила необычайно много телеграмм и директив, где сообщалось о предстоящей ему работе. По словам Бенеке, Шрейбер был позером и гордецом. Майор не скрывал, что этот моряк сильно раздражал его, и очень скоро между ними вспыхнула открытая вражда. Вероятно, в известной мере это было обусловлено и вечной неприязнью армейцев к морякам, существующей почти во всех странах мира. Кроме всего прочего, Шрейбер был женат на дочери адмирала Шеера, прославленного немецкого флотоводца времен первой мировой войны. Гросс–адмирал Редер и адмирал Шеер вместе учились в морском кадетском корпусе, были хорошими друзьями и не удивительно, что дети Шеера называли Редера дядей. Разумеется, женившись на дочери Шеера, Шрейбер стал для Редера чем–то вроде племянника. Капитан всегда пользовался именем «дяди» как рекламой или парадной вывеской, и это раздражало майора Бенеке до крайности. С величайшей неохотой и нежеланием он «содействовал» военно–морскому атташе в его работе. Как только темпераментный майор начинал подозревать, что военно–морской атташе направляет начальству в Берлин добытые им сведения, выдавая их за свои, его охватывал приступ дикого бешенства. И однажды он не выдержал.

Руководство абвера запросило по телеграфу более подробные сведения об одном деле, краткое сообщение о котором военно–морской атташе направил незадолго до того в Берлин. Надо отдать ему должное: Шрейбер был проворнее Бенеке в передаче сведений, так как коротковолновый радиопередатчик абвера был всегда перегружен. Иногда майору подолгу не удавалось отправить шифровку. Однажды между ними произошла по этому поводу стычка, и с тех пор майор предпочитал не сталкиваться более с военно–морским атташе. Как рассказывал сам Бенеке, все попытки Шрейбера к сближению он отражал стереотипными и довольно резкими ответами: «К сожалению, мне некогда!» или: «Об этом мы поговорим позже!»

Такое упорное сопротивление майора постепенно на^ чало действовать Шрейберу на нервы. В конце концов он не нашел другого выхода и подал адмиралу Редеру жалобу на торгового атташе. Последствия не заставили себя ждать. Редер связался с Канарисом. И хотя начальник абвера не зависел по службе от командующего военно–морскими силами, Канарису не удалось избежать крупного разговора с гросс–адмиралом, который у Гитлера был на очень высоком счету. Поскольку Канарису все равно нужно было обсудить с майором Бенеке некоторые важные вопросы, он сам спустя несколько дней после встречи с Редером вылетел в Осло. Здесь Канарис нанес визит Брэйеру и узнал от него, что отношения посланника с Бенеке по–прежнему оставались хорошими, как и при его предшественнике докторе Заме.

Затем Канарис имел беседу со Шрейбером, в ходе которой капитан всячески изворачивался и вилял, пытаясь свалить вину на Бенеке.

— Разумеется, все это мелочи, — сказал ему на прощание Канарис. — Нужно прежде всего думать о деле. Вы должны сотрудничать!

Таким образом, Канарис как будто наладил отношения Бенеке с военно–морским атташе, но это было только внешне, потому что вражда между ними не только не исчезла, но приняла еще более острый характер.

Шпион под маской скупщика рыбы

Еще в первой половине октября 1939 года адмирал Канарис заслал в Норвегию одного особо секретного агента. Поводом для его засылки послужило следующее событие.

Однажды в сентябре 1939 года генерал–полковник Кейтель, начальник штаба ОКБ, получил от директора известного в рыбной промышленности акционерного общества «Дейче Хохзеефишерей» в Свинемюнде секретное послание. В нем говорилось, что фирма в течение некоторого времени вела письменные переговоры с норвежскими рыботорговцами в Тронхейме и косвенно с норвежскими властями, имевшими отношение к рыболовству, об одном великолепном проекте. Речь шла об импорте в Германию свежемороженой рыбы. Переговоры уже достигли той стадии, когда можно было посылать специальную делегацию для завершения переговоров. Директор «Дейче Хохзеефишерей» Ролофф намекал Кейтелю, что было бы неплохо включить в делегацию в качестве ее члена одного военного наблюдателя.

Естественно, Кейтель не мог отказаться от такого выгодного случая. Он вызвал к себе адмирала Канари–са, которого это дело касалось непосредственно, и поручил ему подготовить человека. В тот же день адмирал пригласил к себе коммодора Германа Боде. Этот моряк стал «безработным» с началом германского нашествия на Польшу. Сейчас ему представлялась возможность совершить воздушную прогулку на север, в страну с довольно прохладным климатом. Дело, которое ему поручалось, было также весьма «прохладным»: он должен был стать специалистом по глубокому замораживанию рыбы и одновременно… шпионом.

Профессиональные навыки для этого Боде получил в Свинемюнде, а кстати там же прошел и полный курс рыбного дела. Предполагалось, что в первое время своего пребывания в Норвегии Боде будет заниматься преимущественно рыбным делом. Это было нужно для того, чтобы войти в курс событий, акклиматизироваться и установить связи. Когда Канарис давал инструкции, он не думал, что возникнет необходимость повременить с выполнением сразу двух функций.

Одновременно с началом работы «краткосрочных курсов», то есть примерно 20 сентября, директор Ролофф запросил для себя и своего секретаря (так официально назывался теперь бывший моряк) визу на въезд в Норвегию. По странной иронии судьбы Центральное паспортное управление в Осло отказало директору Ро–лоффу в визе. Поэтому для ведения первой части переговоров в качестве единственного представителя германского акционерного общества «Дейче Хохзеефишерей» пришлось выехать одному секретарю. Разумеется, это серьезно связывало свободу действий разведчика. Но возможности установления контактов от этого, конечно, не исчезли. Как бы то ни было, но первые недели, предназначенные для разведывательной деятельности, были буквально выброшены на съедение рыбам.

10 октября Боде прибыл в Норвегию и пробыл здесь в обшей сложности шесть недель. Один из высокопоставленных норвежцев помог ему войти в жизнь деловых кругов и познакомиться с представителями высшего общества норвежской столицы.

С помощью некоего директора N., имевшего обширный круг знакомых и очень гостеприимный дом, Боде установил неплохие связи и в Бергене. Чересчур разговорчивый норвежец в беседах с Боде о закупке рыбы часто касался и политических вопросов. Разумеется, Боде вел себя крайне осторожно, не давая собеседнику никакого повода для подозрений относительно своего истинного лица.

Когда Герман Боде направлялся в Норвегию, в Германии еще не было принято окончательное решение о военном нападении на эту страну. Но вопрос о создании германских баз в Норвегии уже обсуждался гросс–адмиралом Редером и его штабом, и заключения по нему были представлены Гитлеру. Боде, конечно, об этом не знал. В его задачу входило в первую очередь выяснить через норвежцев, нет ли у англичан каких–нибудь планов военного или политического нажима на Норвегию, с тем чтобы перетянуть ее на сторону союзников. Для этого Боде совершал многочисленные поездки вдоль побережья Норвегии, во время которых он и вел свои наблюдения.

Через несколько дней после прибытия Боде в Осло в норвежской прессе появились довольно прозрачные высказывания о состоянии береговой обороны и военно–морского флота Норвегии. Командующий военно–морскими силами Норвегии адмирал Диесен провел инспекцию береговых укреплений Бергена, Кристиансанна и посетил 25 из 70 кораблей береговой охраны. «Положение далеко не блестящее, — писал адмирал в своем отчете. — Единственное светлое пятно — это личный состав батарей береговой обороны и экипажи кораблей. Однако не следует делать тайны из того, что наш флот оснащен устаревшими кораблями, которые не выходили в море, пожалуй, с 1918 года. Возраст наших кораблей составляет в среднем около 65 лет. Нельзя также отрицать, что сильно устарела и большая часть нашей военной техники».

Достаточно было прочесть эти строки, чтобы исчезли всякие сомнения в том, что оборона Норвегии находилась в катастрофическом положении. Своим заявлением адмирал Диесен хотел, по–видимому, воздействовать на общественное мнение, чтобы тем самым побудить правительство принять меры по усилению обороны и увеличению военных ассигнований. Но офицеры германской военной разведки, заброшенные в Норвегию, почерпнули из этого заявления ценный материал для своих донесений, а посольство всех стран — интересные вырезки для досье.

Через некоторое время директор Ролофф получил наконец визу, а вместе с ней и возможность внести свой личный вклад в «переговоры о свежемороженой рыбе». Что же касается Боде, то это развязало ему руки для более тщательного выполнения своих разведывательных задач. Хорошо изучив положение в Норвегии, Боде вернулся в Берлин за дальнейшими инструкциями.

Как раз в эти дни началась русско–финская война, которая во многом повысила бдительность норвежцев. В последующие недели обстановка еще более обострилась.

В одну из срочных поездок в Берлин, в первых числах наступившего 1940 года, Боде получил от Канариса новые инструкции. Боде ставились следующие задачи: 1) держать командование ВМС в Берлине в курсе дела о всех нарушениях норвежских территориальных вод англичанами; 2) уточнить пути движения английских морских конвоев и особенно места, где они остаются без прикрытия со стороны военных кораблей (оказалось, что это происходит у Флорэ 27); 3) выяснить, как относятся к Германии и Англии норвежские судовладельцы и шкиперы и будут ли они продолжать фрахтовые рейсы в Германию при усиливающемся давлении со стороны англичан; 4) установить, как намерены вести себя норвежские военно–морские силы и коменданты норвежских береговых укреплений при нападении на них со стороны англичан или немцев; будут ли они стрелять и в тех и в других.

Последний вопрос коммодор Боде выяснил еще в первый период переговоров о закупке рыбы. Два норвежца, которые помогли германскому разведчику получить эти сведения, даже не подозревали о настоящей миссии г–на Боде. Надо сказать, и сам он не дал для этого ни малейшего повода. Он просто захотел вдруг уточнить в связи с переговорами о рыбе «некоторые общие политические вопросы». Для этого он был представлен одному известному промышленнику в Бергене. В беседе Боде как–то случайно коснулся .норвежской политики нейтралитета. Дело происходило после инцидента с судом «Альтмарк» 28, и норвежцы сочли вполне естественным желание торгующей с ними страны знать, как будет вести себя Норвегия, если подобная ситуация возникнет вновь.

— Вы полагаете, что норвежцы будут стрелять боевыми снарядами? — спросил секретарь Боде.

— Не считайте мое мнение, — ответил ему высокопоставленный норвежец, — ни авторитетным, ни тем более официальным. Однако я лично убежден, что норвежцы откроют огонь при всех обстоятельствах. Вполне возможно, что по германским кораблям они будут стрелять боевыми снарядами, а по английским — холостыми.

Не удивительно, что коммодор Боде тотчас послал в Берлин донесение, в котором подробно изложил эту часть беседы. Именно это донесение и сыграло решающую роль в принятии командованием германских военно–морских сил решения о том, что до открытия огня германские военные корабли будут входить в норвежские порты под британским флагом. Единственным исключением был порт Нарвик, где лучше всего было использовать свой собственный флаг. Это до некоторой степени оправдывалось дружественными отношениями к немцам со стороны коменданта района полковника Сюндло.

Серьезно заблуждаются те, кто думает, что иностранные шпионы получают наиболее ценную информацию благодаря своей хитрости, ловким выдумкам и широко организованной агентурной сети. Вышеприведенная беседа является одним из многих примеров того, что нет необходимости ходить за водой к реке через ручей…

К зиме 1939/40 года абвер уже прочно обосновался в германской миссии в Осло, создав там свою разведывательную организацию. Во второй половине февраля во всех отделениях миссии имелись активные агентурные группы. В это же время все германские шпионы в Норвегии получили распоряжение действовать независимо от постоянных представителей абвера в Норвегии и свести к минимуму всякие связи с миссией во избежание лишних подозрений. Это было вызвано тем, что, по имеющимся данным, постоянные сотрудники миссии давно находились под наблюдением норвежской тайной полиции. Кроме того, нельзя было забывать и об английской разведывательной службе — Интеллидженс Сервис. В начале марта 1940 года Боде совершил поездку в Хортен 29, чтобы уточнить на месте сведения о батареях береговой артиллерии. Ему удалось, как он сам рассказывал, получить доступ в интересовавшие его места и составить подробные схемы расположения позиций . береговых орудий и торпедных батарей. В своем донесении Боде предостерегал Берлин против недооценки опасности при форсировании пролива Дрёбак 30. Можно представить себе его ужас, когда он впоследствии, то есть 9 апреля, узнал, что крейсер «Блюхер» был направлен командованием именно в эту «львиную пасть».

Глава пятая. МАЙОР ПРУК ПРИЕЗЖАЕТ В НОРВЕГИЮ

29 января 1940 года секретарь майора Бенеке явился в контору своего шефа и коротко сообщил: «К нам едут гости. Берлин направляет в торговое представительство делегацию в составе двух человек. Нам не советуют встречать их в аэропорту, но просят ожидать их в миссии завтра в 13 часов».

Распоряжение было, несомненно, разумным, так как майор Бенеке все больше привлекал к себе внимание норвежских властей, которые подозревали, что на территории германской миссии работает тайный коротковолновый радиопередатчик. Между прочим, и сам посланник, боясь осложнений, уже не раз просил помощника торгового атташе вынести свою штаб–квартиру за пределы посольских владений. Поэтому Бенеке ничего не оставалось, как пуститься на поиски подходящей резиденции. Через некоторое время ему удалось снять красивую виллу с чудесным садом в районе Блуммен–холма, на улице Сульвиквейен. Бенеке с Опитцем тут же переселились из роскошного особняка миссии, где они жили последнее время, в эту виллу. Хозяйкой ее оказалась немка из Гамбурга, состоявшая в браке с норвежцем.

Сразу после переезда Бенеке приобрел огромный современный радиоприемник, а секретарь установил на крыше прекрасную антенну, с тем чтобы многочисленные гости дома могли поразвлечься музыкой в то время, когда Опитц не поддерживал связь с Берлином.

30 января Бенеке встретился с прибывшим из Берлина новым сотрудником торгового представительства — правительственным советником Полем. Под этим именем в Норвегии начал работать новый агент Канариса — майор Прук. Задание, которое Прук получил в Берлине, было весьма ответственным. Дело в том, что верховное главнокомандование немцев получило сообщение об усиливающейся активности союзников в Норвегии. И в норвежской столице и в портовых городах юга и запада страны появилось много англичан в военной форме. Это, по всей вероятности, было связано с решением англичан прочно обосноваться в Норвегии. Поэтому Прук 27 января был вызван к начальнику разведотдела полковнику Пикенброку, который приказал ему выехать в Норвегию и установить, как далеко идут намерения англичан в этой стране. Но прежде всего ему было поручено в наикратчайший срок добыть фактические сведения, которые требовались генеральному штабу для осуществления вторжения. Помочь ему решить эту задачу должен был майор Бенеке, который, как никто другой, знал обстановку в стране.

«Специалист по Востоку»

Кто же был этот офицер, которому поручалось выполнить важное шпионское задание в Норвегии?

Эрих Прук был давно связан с Канарисом. Еще в 1936 году он уже значился в списках абвера как специалист по Востоку. В первую мировую войну он служил при штабе германских войск, оккупировавших район Бобруйска. После окончания войны он принялся за изучение славянских языков в Берлинском университете. Больше всего Прука интересовал вопрос об освободительной борьбе украинского народа. И, как он сам рассказывал, первые два года, уже будучи сотрудником абвера, он продолжал интересоваться этими проблемами, несмотря на то что они совершенно не относились к его сфере деятельности. Знания, которые он получил по национальному вопросу в России, сыграли немалую роль при оценке положения в других странах.

Вначале Прук работал в так называемом юго–восточном секторе абвера. Как раз в тот период на повестке дня стояли проблемы Судетских земель и аншлюса Австрии. Именно в это время и выполнил Прук два своих первых разведывательных задания.

В 1938 году Прук уже возглавлял группу «Ост» в центральном управлении абвера в Берлине. В сферу его деятельности теперь вошли Финляндия, Советский Союз, а также Турция, Иран, Афганистан, Китай и Япония. Остальная часть мира, где преобладали англосаксы, входила в группу абвера «Вест», которой руководил майор Маурер. В последнюю группу входила Дания и страны Скандинавского полуострова. Финляндия с точки зрения разведки не принадлежала к странам Скандинавии, а входила в одну группу с Советским Союзом.

Прук весьма скептически воспринял новость о том, что Германия через бывшего министра обороны Норвегии Квислинга намерена вмешаться во внутренние норвежские дела. Он впервые услышал об этом сразу же после визита Квислинга в Берлин в декабре 1939 года. Однако в тот период Прук вообще не предполагал, что ему очень скоро придется непосредственно заниматься этим вопросом. Да и вряд ли можно было подумать, что он, специалист–восточник, будет переброшен в Норвегию. Правда, разведывательная организация в Норвегии во главе с Бенеке, созданная по предложению Прука, подчинялась группе «Ост» в центральном управлении абвера, и это свидетельствовало о том, что деятельность организации Бенеке была направлена не против Запада, а против Востока.

Поэтому для Прука было большой неожиданностью, когда 27 января 1940 года его вызвали к начальнику, полковнику Пикенброку, и приказали срочно готовиться к поездке в Норвегию. Он не вполне понимал, почему руководство абвера посылало в Норвегию его, руководителя группы «Ост». Ведь тем самым оно вырывало его, как говорится, с корнем из этой группы. Однако этот выбор диктовался определенными причинами.

Во–первых, Прук как старший офицер разведки был на очень хорошем счету. Во–вторых, не нужно думать, что, выбирая его, абвер рисковал ослаблением разведывательной службы на Востоке. Адмирал Канарис, по словам Прука, придерживался довольно распространенного в то время мнения о том, что после заключения 23 августа 1939 года договора о ненападении с Советским Союзом и последовавшего затем раздела Польши опасность новой войны с русскими не только значительно уменьшилась, но, возможно, и совсем исчезла. Об этом говорило и то, что Гитлер обещал прекратить шпионаж против Советского Союза. Немалую роль играли и установившиеся между Канарисом и японским военным атташе генералом Осима (позднее он стал послом Японии в Берлине) дружественные отношения, благодаря которым адмирал глубоко верил в солидарность японцев. Канарис полагал, что скрытое давление Японии на Советский Союз будет мешать русским принять должные меры обороны в Западной Европе. Что же касается симпатий адмирала Канариса, то они были направлены исключительно на Запад. По словам Прука, шеф абвера не только мало интересовался восточными проблемами, но и почти не понимал их.

30 января майор Прук с документами на имя правительственного советника министерства торговли Поля вылетел из берлинского аэропорта Темпельхоф в Норвегию.

Много лет спустя в беседе с Пикенброком, состоявшейся 23 октября 1957 года, автор этих строк задал бывшему генералу следующий вопрос: «Почему запрос на визу для г–на Поля был направлен норвежским властям 5 января 1940 года, т. е. еще тогда, когда сам Поль ничего не знал о предстоящей ему поездке?» Пикенброк ответил, что еще в конце 1939 года он узнал, что Гитлер серьезно обдумывает планы подготовки вторжения в Норвегию. До тех пор Норвегия была, пожалуй, одной из немногих стран, которой уделялось меньше всего внимания. И следовало ожидать, что вскоре будет отдан приказ о развертывании разведывательной деятельности в Норвегии. Нужно было подыскать подходящее лицо, заготовить ему новые документы, позаботиться о визе, выяснить возможности его легализации при посольстве или найти другие формы маскировки. И действительно, решение Гитлера стало известно за много дней до 27 января 1940 года, когда Кейтелем была подписана соответствующая директива.

Одновременно с Пруком в Норвегии появился еще один специальный немецкий агент, старший лейтенант К., морской летчик и навигатор, который должен был помогать Пруку, занимавшемуся в первую очередь сухопутными военными вопросами. Старший лейтенант прибыл в Норвегию под своим собственным именем, Герман К., но в абвере он носил кличку «доктор Дитрих». С этого момента все трое — Бенеке, Прук и старший лейтенант К. — занялись исключительно выполнением задания, возложенного на них верховным главнокомандованием. Разумеется, это резко изменило разведывательные функции майора Бенеке. Его работа в качестве руководителя разведгруппы сама по себе не была направлена против Норвегии. Эта страна служила для него только промежуточной базой для установления шпионских связей с Востоком и Западом. Отныне активный шпионаж против Норвегии становился его главной и единственной задачей. Совершенно ясно, что накопленные Бенеке данные и установленные им связи приобретали огромное значение. Не меньшую ценность представлял и собранный Бенеке архив вырезок из норвежских газет, особенно по военным вопросам. Здесь были также интересные сведения об отдельных политических и иных деятелях Норвегии. Еще в 1938 году было начато создание широкой агентурной сети абвера в Осло. В последние месяцы перед вторжением эта работа стала особенно активной. Пришлось немало потрудиться, так как генеральный штаб в Берлине располагал очень скудными данными о Норвегии. Когда Прук незадолго до отъезда в Норвегию посетил 12–й отдел (по изучению иностранных армий Запада) генерального штаба, чтобы выяснить, какими материалами здесь располагают о Норвегии, начальник отдела после минутного колебания вытащил из ящика тощую, покрытую толстым слоем пыли папку под названием «Ориентировочные данные о Норвегии». Папка содержала в основном маловажные, довольно старые сведения. Не оставалось ничего иного, как импровизировать, хотя, по сути дела, доступ к любой информации был свободен.

Согласно плану германские войска должны были высадиться в нескольких портах Норвегии. В задачу Пру–ка входило добыть схемы, описания и фотографии этих портов, подходов к ним, расположенных поблизости фортов и крепостей, подъездных путей к портам, железных дорог, электростанций, а также данные о внутренних водоемах, которые могли быть использованы для посадки гидросамолетов.

По прибытии в Осло Прук сразу же занялся исследованием окрестностей города. После этого он отправил донесение, в котором сообщал, что ему не представляется возможным выполнить последнюю часть задания, и просил освободить его от этого.

Живя в гостинице «Мишунсхотеллет», он однажды воспользовался случаем и перелистал справочник телефонных абонентов. В разделе «Телефоны военных лиц и организаций» он нашел довольно интересные сведения и адреса и сделал вывод, что аналогичное положение с телефонными справочниками должно существовать не только в Осло, но и по всей Норвегии. Естественно, он попросил Опитца раздобыть ему телефонные справочники важнейших норвежских городов и областей. Из них по приказанию майора были сделаны необходимые выписки и данные о штабах дивизий, полков, подразделений снабжения, военных складах и т. д. Это давало возможность Пруку беречь время и внести определенную систему в свои наблюдения за объектами.

Затем «правительственный советник» Поль, он же майор Прук, пустился в многочисленные поездки по стране. Он исколесил всю Норвегию вдоль и поперек, руководствуясь при этом «Бэдекером» — известным карманным справочником туристов.

Способы получения сведений так же многообразны, как сама жизнь, но любой способный офицер–разведчик придает особое значение тем сведениям, которые публикуются в открытых печатных изданиях. Не всякий, однако, умеет правильно подобрать данные. Ведь нужно подать их так, чтобы убедить тех, кто будет осуществлять решающие оперативные мероприятия на основании этой информации.

Не сразу и не вдруг приходит к разведчику этот навык. Большую помощь ему могут оказать в этом деле энциклопедические и другие справочники. Здесь иногда случаются удивительные курьезы, и то, на что разведчик тратит массу сил и времени, оказывается давно напечатанным в этих книгах и брошюрах. Так, например, расположение форта Муссен, охраняющего вход в порт Тромсё, было совершенно неверным в «Ориентировочных данных» генерального штаба и абсолютно правильным в брошюре для туристов, валявшейся в читальне одной из гостиниц города Тромсё.

В одну из своих поездок в Тронхейм майор Прук решил погулять на свежем воздухе, чтобы разогнать усталость. Вдруг он услышал звуки горна и четкие шаги людей. Это очередной наряд караула покидал казарму. Майора вдруг охватило непреодолимое желание следовать за строем солдат: так он делал не раз в далекие дни своего детства, но на сей раз им руководили несколько иные мотивы. Идя за строем, он наблюдал, как в четырех местах был сменен караул. Так Прук без труда запомнил места расположения важнейших военных сооружений в Тронхейме.

Однажды вечером Прук сидел в маленьком кафе в городе Стейнхьере. За соседним столиком оживленно беседовали. Молодая дама с грустью рассказывала о том, что ее любимый уехал далеко, далеко. «Куда же?» — спросил собеседник. «Охранять Финмарк 31. С ним уехали и многие его товарищи». Пруку ничего не стоило сделать вывод, что большая часть гарнизона Стейнхьера передислоцирована на север. Это говорило о том, что норвежцы готовятся к войне против Советского Союза и, вероятно, не думают, что Южная Норвегия подвергается какой–либо опасности 32.

Находясь в Нарвике, Прук вместе с одним из сотрудников местного германского консульства совершил пешую прогулку по окрестностям города. Они поднялись на вершину горы Фагернесфъеллет, откуда открывался прекрасный вид на город и фиорд. Осматривая местность, Прук как бы невзначай спросил своего попутчика:

— Если бы вам приказали установить зенитную батарею, чтобы защищать город и порт, куда бы вы ее поставили?

Попутчик не знал ни профессии, ни задания Прука; он был весьма удивлен и смущен этим вопросом. Но когда Прук превратил все это в шутку, его собеседник внимательно посмотрел вокруг и махнул рукой в ту сторону, где кончалась пристань. В том месте высились большие кучи железной руды.

— Давайте сходим туда, — предложил Прук.

Они спустились вниз и быстро прошли через весь город. Ровно через полчаса они вышли к указанному попутчиком Прука месту и, к большому удивлению попутчика, оказались прямо перед норвежской зенитной батареей. Ему было совершенно непонятно, каким образом Прук, шедший впереди, так уверенно нашел эту батарею. Попутчик просто не заметил, что Прук обнаружил среди других телефонных проводов на столбах один, отличающийся от других защитной окраской. Для Прука этот полевой кабель был лучше всякого дорожного указателя.

Как правило, деятельность иностранных разведок всегда окружена ореолом таинственности. И действительно, простому смертному трудно пробраться сквозь стену, окружающую этот заманчивый и в то же время опасный мир. Разумеется, там часто происходят фантастические вещи. Безусловно, там сидят хитрые головы, которые тщательно обдумывают, каким образом лучше всего добыть те или иные сведения, обмануть своего противника или застать его врасплох. Но и там люди часто обращаются к самым простым и обыденным средствам. День за днем они кропотливо подбирают камешки разрозненной мозаики, стремясь составить целую картину. Опыт показывает, что простейшие методы быстрее приближают разведчика к цели. Порой самые секретные сведения лежат, как говорится, прямо под носом. Их можно найти повсюду. Нужно только обладать способностью внимательно наблюдать за ходом событий и сопоставлять факты.

Особенно важно для немцев было составить хорошие схемы и карты портовых сооружений. В этом отношении Пруку невероятно повезло: значительную часть сведений, в которых он нуждался, он нашел отпечатанными типографским способом в виде недорогих книг и справочников. Однажды, покупая, как обычно, немецкие и норвежские газеты в киоске Нарвесена напротив здания стортинга, он увидел на прилавках справочник «Вем–ва–вур». 33Немного полистав его, Прук купил эту книгу. Она оказалась очень ценной. В ней подробно описывался каждый более или менее крупный норвежский город, приводились прекрасные схемы портовых сооружений и т. д.

Справочник «Вем–ва–вур» ушел прямо в Берлин. Вслед за справочником были приобретены отличные фотооткрытки. Они продавались в писчебумажных магазинах и киосках буквально на каждом шагу. На этих открытках были изображены и города, и их окрестности, а самое главное — порты и портовые сооружения. И, пожалуй, немцы даже зря направляли в Норвегию своих специалистов по фотографированию с воздуха.

Примерно в середине февраля полковник Беппо Шмид, начальник разведотдела главного штаба германских ВВС, получил сообщение о том, что Гитлер планирует оккупацию Норвегии. К этому времени необходимо было собрать многочисленные данные о норвежских военно–воздушных силах, их организации и дислокации. Чтобы обеспечить себя сведениями и основными материалами для подготовки к действиям против Норвегии, Шмид осуществил ряд мероприятий.

Надо сказать, что немцы к тому времени уже имели значительный опыт в проведении аэрофотосъемки и, кроме того, располагали отборной группой летчиков и аэрофотографов, а также специальным научным отделом, занимавшимся анализом и каталогизированием тысяч фотоснимков, которые поступали сюда непрерывным потоком.

В связи с планами оккупации Норвегии в Кенигсберге при штабе командующего ВВС был срочно создан отдел рекогносцировок. Четырехмоторные самолеты FW–200, которые и так имели достаточно большой радиус действия, были оборудованы дополнительными топливными баками. Отдел получил задание фотографировать особо важные районы и объекты Норвегии, в том числе аэродромы, береговые укрепления Осло и окрестностей, все побережье от столицы до Бергена, подходы к порту Тронхейм, крепость и береговые укрепления у входа в порт Нарвик в Уфут–фиорде.

Плохая погода в феврале и в первой половине марта не только затруднила, но и сделала невозможным выполнение поставленной задачи. Но с середины марта метеорологические условия улучшились, и в течение нескольких дней задание было выполнено. Полеты над Балтийским морем, Ботническим заливом, над Швецией и Норвегией проходили теперь точно по расписанию без каких–либо происшествий или потерь.

Затем последовали научные анализы, подготовка топографических карт и схем. После вторжения выяснилось, что значительная часть важных материалов, собранных абвером, не была известна военно–воздушным силам. Это случилось из–за того, что в своей пресловутой директиве под № 1 Гитлер еще раньше запретил всем знать больше, чем это было необходимо для выполнения непосредственной задачи. Следствием этого было то, что офицеры германской военной разведки в Норвегии посылали свои донесения полковнику Пикенброку, а тот, имея строгий приказ направлять сообщения из Норвегии только в особый отдел, который впоследствии возглавил фон Фалькенхорст, больше никого не ставил о них в известность. Инструкции были настолько строги, что, например, помощник Пикенброка Менцель не имел права читать те донесения, которые поступали от непосредственно подчиненного ему старшего лейтенанта К. («доктора Дитриха»). Запрещалось сообщать информацию даже тем исполнителям, которые по оперативным причинам особо нуждались в ней. Поэтому ни главный штаб ВВС, ни генеральный штаб сухопутных сил, ни главный штаб ВМС никогда не посвящались в те материалы, которые Пикенброк передавал особому отделу. Такой порядок обеспечивал абсолютное сохранение тайны. А строжайшая тайна должна была явиться решающей предпосылкой для того, чтобы достичь внезапности при вторжении в Данию и Норвегию.

Помимо уточнения географических карт отдельных районов страны и научного анализа аэрофотоснимков нужно было ликвидировать все «белые пятна» на карте. Для этого нужно было провести разведывательные операции непосредственно в стране. Это удалось сделать довольно быстро и без особых затруднений через капитана Эберхарда Шпиллера, который еще в октябре 1939 года был аккредитован в германской миссии в Осло в качестве военно–воздушного атташе. До этого, в 1938–1939 годах, Шпиллер являлся помощником военно–воздушного атташе Германии в Лондоне и имел определенный опыт в деле сбора военной и иной информации «дипломатическим путем».

Находясь в Англии, он часто брал напрокат спортивный самолет, прикреплял к нему снизу специальный фотоаппарат и подолгу летал над страной. Во время своих «прогулок» на небольшой высоте он пользовался случаем, чтобы добыть для германского генерального штаба подробные снимки участков побережья Ла–Манша и многих районов Уэлса. Так действовал не только Шпиллер. Примерно в то же время помощник французского военно–воздушного атташе в Берлине также брал напрокат небольшой спортивный самолет и систематически, каждое воскресенье, фотографировал город и его окрестности (конечно, если позволяла погода). Фотопленка заботливо упаковывалась и отправлялась с дипкурьером в Париж. Но однажды атташе получил приказ немедленно вернуться во Францию. По случаю отъезда руководство главного штаба германских ВВС устроило небольшой прием. Когда гости уже сидели за кофе и подходило время прощаться, начальник германской разведки отвел француза в сторону. Ему не хотелось, чтобы его французский коллега вернулся в Париж, не будучи в курсе событий. Неписаные правила солидарности в разведке требовали, чтобы помощник военно–воздушного атташе Франции знал, что германской разведке очень хорошо известно о его необычной страсти к аэрофотосъемке. Каждый его шаг находился под тщательным наблюдением. Когда перед взлетом проверялся самолет, то одновременно с поворотом пропеллера для запуска двигателя представитель Люфтваффе заклеивал объектив фотоаппарата темным лоскутом. А приветствуя атташе с благополучным возвращением и отвлекая его внимание, немцы удаляли этот лоскут. Господину атташе следовало бы приготовиться к тому, что его деятельность в Германии будет довольно «темной главой» и что при возвращении во Францию ему придется отвечать на очень многие вопросы.

Капитан Шпиллер получил директиву во время беседы в Берлине. В его задачу входило добывание подробных сведений об аэродромах, личном составе вооруженных сил, вооружении и снаряжении, заводах, местах, пригодных для высадки десантов с моря и с воздуха. Результаты своих наблюдений он должен был сравнивать с фотоснимками германского генерального штаба. В дополнение к этому Шпиллеру поручалось выяснить, насколько серьезным будет сопротивление норвежцев германскому вторжению.

Шпиллеру повезло больше, чем его французскому коллеге. Да и пользоваться самолетом в Норвегии ему не пришлось. Несмотря на крайнюю нехватку времени, ему удалось, используя только автомашину и поезд, а также приятное общество разговорчивых норвежцев, выполнить свое задание в районах Осло, Кристиансанна, Ставангера и Бергена. Сведения, которые он представил Берлину в письменной и в устной форме, оказались крайне полезными для подготовки вторжения. В противоположность Ричарду Шрейберу, германскому военно–морскому атташе в Норвегии, Шпиллер обращал особое внимание на то, что норвежцы вполне способны организовать серьезное сопротивление немцам при их вторжении в страну.

Штаб военно–воздушных сил пытался добывать информацию и через аппарат Канариса. При этом преследовались почти те же цели, которые были положены в основу директивы, данной Шпиллеру, хотя деятельность абвера была более широкой и охватывала всю Норвегию. Но для помощи своим коллегам у людей абвера, вероятно, не хватало времени. Во всяком случае, военно–воздушные силы получили от агентов абвера в Норвегии всего лишь несколько разрозненных сведений.

Важным источником информации для главного штаба германских ВВС были географические общества и научные учреждения, располагавшие различными специальными материалами о Норвегии. Немалую роль в этом деле сыграл военно–воздушный атташе Германии в Стокгольме адмирал Стеффан. Он сумел получить ряд точных сведений о структуре норвежских военно–воздушных сил и их размещении. Результаты были, правда, весьма незначительны.

Штаб германских ВВС детально изучил всю имеющуюся в его распоряжении свою и иностранную специальную литературу о норвежских военно–воздушных силах, аэродромах и аэродромных сооружениях. Результаты оказались неплохими. Далее было приобретено большое количество фотографий и других материалов по авиации у Люфтганзы и у других гражданских авиационных компаний.

Когда после оккупации Норвегии штаб германских ВВС суммировал результаты разведывательной и информационной службы, то был сделан следующий вывод.

Сведения о вооруженных силах и их технической оснащенности были в основном правильными. Аэрофотосъемка дала блестящие результаты. Все сведения, обобщенные в брошюре «Военно–воздушные силы Норвегии и ее зенитная артиллерия», были доведены до офицеров–летчиков и зенитчиков заблаговременно, до нападения на Норвегию.

История с симпатическими чернилами

Зимняя война между Финляндией и Советским Союзом поставила Скандинавию в центр событий. На полуострове резко активизировали свою деятельность разведки великих держав. Немцы страшно боялись, что англичане и французы воспользуются случаем и захватят шведские железные рудники под предлогом оказания помощи Финляндии. Однако уже в первой половине марта появились признаки того, что скоро между Советским Союзом и Финляндией будет заключено перемирие. Германское верховное командование опасалось, что западные державы воспользуются тем, что Финляндия формально еще находится в состоянии войны, и проведут операцию по захвату Нарвика и шведских железорудных районов. Поэтому капитан 1 ранга Боде, «секретарь» немецкой делегации по закупке мороженой рыбы, получил задание выяснить, не наблюдается ли в районе Уфут–фиорда передвижение британских кораблей и судов. Боде обратился к норвежским властям с просьбой разрешить ему посетить этот центр норвежской рыбной промышленности. Просьбу его тотчас же удовлетворили, и секретное задание было выполнено, но увы! — на норвежском судне и за счет норвежского государства.

Вскоре абвер получил сведения, что в высокогорной гостинице в Финсе «Хейфьельх–отель» (Юго–Западная Норвегия) проживает много англичан; они ходят там на лыжах, причем некоторые из них носят военную форму. Естественно, руководство абвера заинтересовалось этим и поспешило выяснить официальным путем причину пребывания английских военных на территории Норвегии. Министерство иностранных дел Норвегии ответило быстро. Ответ гласил: «Британские солдаты направляются в Финляндию. В Норвегии они находятся в течение нескольких дней, чтобы привыкнуть к скандинавскому климату». Разумеется, такой ответ только усилил подозрения немцев о начавшемся скрытом проникновении англосаксов в Скандинавию.

Почти одновременно с этим стало известно, что британское представительство в Норвегии сильно увеличило свой штат. Об этом сообщали германские консульства в Кристиансанне, Ставангере, Бергене, Тронхейме, Нарвике и Тромсё. Во всех этих пунктах англичане учредили так называемые пароходные агентства и сняли дополнительные помещения, откуда они могли следить за передвижениями судов на море. В большинстве случаев это были гостиницы, потому что они, как правило; располагались на берегу, поблизости от порта. Так, англичане абонировали «Виктория–отель» в Ставангере и «Мишунс–отель» у Немецкой пристани в Бергене. Это наводило на мысль о том, что англосаксы готовят высадку десантов.

Но одних этих фактов было недостаточно для руководства абвера, чтобы забить тревогу в Берлине. Создание пароходных агентств не обязательно было связано с планами вторжения. Было немало безобидных для Норвегии задач, которыми эти агентства могли заниматься. Так, например, агентства могли оказывать содействие конвойной службе англичан. Суда сосредоточивались в гаванях и принимались британскими кораблями охранения за пределами трехмильной зоны. Кроме того, агентства могли вести наблюдение за судами, перевозившими шведскую железную руду.

Беспокойство по поводу пароходных агентств появилось у немцев еще в ноябре 1939 года, когда немецкая газета «Дейче альгемейне цейтунг» сообщила в корреспонденции из Осло, что состав английских консульских учреждений непомерно возрос. «Каждому ясно, — подчеркивал корреспондент, — что речь в данном случае идет об английских морских офицерах. Во всех портовых городах эти господа создали английские контрольные посты — так называемые пароходные агентства. Конечно, именно здесь сходятся нити английского шпионажа. Даже непосвященным мирным жителям западного побережья Норвегии этот шпионаж резко бросается в глаза», — писал корреспондент. Далее в статье говорилось, что шпионская деятельность англичан не ограничивается простым наблюдением за судами. В Тронхейме, например, были замечены сотрудники пароходных агентств, которые разъезжали по окрестностям с записными книжками и карандашами. Они интересовались товарными поездами на станциях, их грузом, местом назначения и т. п.

Главный редактор упомянутой немецкой газеты был одновременно и пресс–референтом адмирала Редера, поэтому все подобные сведения немедленно попадали в соответствующие военные инстанции. Норвежские газеты, в свою очередь, неоднократно перепечатывали эти сообщения немецких газет. Пожалуй, Прук был прав, когда рассказывал, что такие сведения способствовали усилению тревоги у руководства в Берлине и что именно они были причиной его отправки в Норвегию.

Вторая половина марта и первые дни апреля были, пожалуй, самыми напряженными для офицеров германской разведки, действовавших в Норвегии.

Спустя два дня после заключения мира между Финляндией и Советским Союзом, а именно 15 марта, германский посланник попросил «доктора Дитриха» тайно выехать в Нарвик и передать консулу Вуссову портативную коротковолновую радиостанцию для использования в случае необходимости. Передатчик был упакован в чемодан, который оказался необычно тяжелым. В Нарвике какой–то человек в форме, обративший на это внимание, любезно предложил немцу свою помощь. «Доктор Дитрих» решил, что человек, несший его чемодан, был полицейским, и искренне наслаждался мыслью о том, что его шпионскую рацию несет сам блюститель закона. В действительности же это был кондуктор поезда, который воспользовался случаем подработать. Красивая форма кондуктора сбила немецкого шпиона с толку. В то же время он не заметил, что к моменту прибытия поезда на перроне уже был представитель тайной полиции. Полицмейстер Нарвика получил сообщение о прибытии «доктора Дитриха» через своего коллегу в Стокгольме.

От консула Вуссова «доктор Дитрих» узнал, что норвежская полиция накануне осведомлялась о нем. Инженер Карл Мюллер, представлявший абвер на железорудных разработках в Елливаре и в Нарвике, был арестован за шпионаж и сидел в норвежской тюрьме. На допросах он показал, что еще в сентябре 1939 года некий господин К. передал ему симпатические чернила и соответствующие инструкции. «Доктор Дитрих» понял, что за ним установлена особая слежка. Нельзя было терять ни минуты. Передав рацию, он тут же выехал в Стокгольм, чтобы доложить обо всем адмиралу Стеффа–иу. Между тем за деятельностью адмирала уже внимательно следила шведская полиция безопасности. Узнав, что Мюллер выдал его как поставщика симпатических чернил, «доктор Дитрих» по совету адмирала немедленно вернулся в Берлин. О приеме, оказанном ему Кана–рисом, нетрудно догадаться. «Дитрих» получил длительный «отпуск» в Германии.

16 марта, то есть через три дня после того как Финляндия и Советский Союз заключили мир, немецкое генеральное консульство в Бергене направило миссии в Осло срочную шифровку следующего содержания:

«Вчера пароход «Метеор» Бергенского пароходства доставил из Англии приблизительно 300 английских и французских солдат. По имеющимся слухам, «Метеор», якобы зафрахтованный Англией, возвращается для доставки сюда новых подразделений союзных войск.

После заключения перемирия в Финляндии эти действия англо–французов выглядят весьма подозрительно».

Это сообщение серьезно обеспокоило немецкого посланника. Он дал его прочитать майору Пруку, который в это время случайно находился в здании миссии. Доктор Брэйер позвонил генеральному консулу и по его осторожным завуалированным фразам понял, что все в консульстве серьезно встревожены и совершенно не знают, что предпринять. Там опасаются, что прибытие «Метеора» — это начало вторжения союзников. Он узнал, что прибывшие на «Метеоре» французские солдаты, одетые в одинаковые синие лыжные костюмы, разместились в гостинице «Бристоль».

Майор Прук в этот же вечер сел в бергенский поезд и уже на следующее утро провел рекогносцировку на месте, и прежде всего, конечно, в гостинице «Бристоль». Правда, никто из сотрудников генерального консульства не хотел идти в гостиницу, и Прук вынужден был сделать это сам. В один из своих прошлых визитов в Берген он случайно познакомился со служащим администрации гостиницы. На него именно он и рассчитывал. Выяснилось, что в гостинице находятся около ста альпийских стрелков, в том числе — несколько офицеров. Они прибыли в Берген на пароходе под видом инженеров и техников и направляются в Финляндию. Служащий гостиницы шутя добавил, что ребятам не повезло, так как не успели они сойти на берег, как им сообщили о заключении Московского мира. Вскоре, однако, они получили телеграмму из Франции — ждать новых приказов. Все это походило на правду. Наблюдательному разведчику было нетрудно догадаться, что это за «инженеры» и «техники». Зайдя в гардеробную комнату, где аккуратными рядами висели их головные уборы, Прук установил, что они сшиты в Тулузе по армейскому заказу. Ни одного англичанина в «Бристоле» не оказалось.

В этот же вечер Прук выехал обратно в Осло и сообщил результаты своих наблюдений доктору Брэмеру. Посланник тут же отправил шифрованную телеграмму в Берлин, где сообщал об обстановке, сложившейся в Бергене. 23 марта генеральный консул Кюхлер телеграфировал, что французы покинули гостиницу «Бристоль» в неизвестном направлении. Ранним утром того же дня нескольких французов видели садящимися в поезд Берген — Осло.

Во время беседы между Гитлером и гросс–адмиралом Редером, состоявшейся 26 марта, то есть в тот самый день, когда Гитлер окончательно решил предпринять вторжение в Данию и Норвегию и назначил срок — между 8 и 10 апреля, Редер заявил, что существует серьезная угроза оккупации Норвегии англичанами. Он указал также и на большую группу французских офицеров, прибывших 15 марта в Берген, что наряду с другими сообщениями подтверждало намерения союзников провести операцию до заключения финско–русского мира. Однако Редер сомневался в возможности немедленной высадки британского десанта.

В связи с этим разговором Гитлера с Редером телеграммы об альпийских стрелках представляли особый интерес. 27 марта Кюхлер снова телеграфировал: «Французы покинули Берген несколько дней тому назад. Место их нахождения неизвестно. Новые французские или английские подразделения пока не замечены». 29 марта это сообщение было переслано верховному главнокомандованию и командованию военно–морскими силами.

Немало времени немцев пугала эта история с французскими альпийскими стрелками, которых приняли за скрытый авангард союзных войск, подготовленных для вторжения.

Агенты абвера и раньше неоднократно обращали внимание на небольшие группы английских военнослужащих, появившихся в некоторых городах Норвегии. Все эти люди носили повязки Красного Креста, но их военная выправка заставляла сомневаться в их принадлежности к медицинскому персоналу. В связи с этим германская миссия направила министерству иностранных дел Норвегии официальный запрос. Ответ был довольно туманным. В нем лишь утверждалось, что речь идет об английских солдатах медицинской службы, а также сообщалось, что они находятся в стране проездом и направляются в Финляндию.

Закупщики рыбы и шпионы

Между тем в Бергене сложилась довольно своеобразная обстановка. В городском суде в те дни слушалось вызвавшее много шума шпионское дело. Дело в том, что один из командированных сюда немецких закупщиков рыбы, некто Хиллегард, был арестован по подозрению в шпионаже. В связи с этим все немецкие закупщики рыбы не хотели иметь дела с бергенскими и молэйскими рыботорговцами.

25 марта Германия официально прекратила закупку рыбы в Бергене и Молэйе. Об этом открыто заявил прибывший в это время в Берген новый представитель. Условием возобновления коммерческих дел он поставил освобождение своего коллеги, находившегося в предварительном заключении. Одновременно немцы увеличили закупку рыбы в других городах. Не удивительно, что власти в Бергене и в Молэйе были серьезно уязвлены тем, что эта несправедливость касалась только их. На деле же это был точно рассчитанный тактический маневр немцев, результатом которого явилось обращение представителей деловых кругов Бергена в министерство торговли с требованием помочь в разрешении этого конфликта, из–за которого мог пострадать весь экспорт рыбы из этого района. Однако немец освобожден не был, и вывоз рыбы из Бергена так и не возобновился. 9 апреля жителям Бергена было уже не до рыбы. Интересно, что приговор по делу Хиллегара был вынесен тогда, когда немецкие войска уже занимали Южную Норвегию.

Где «Эйдсвол» и «Норге»?

Ранним воскресным утром в конце марта невысокий человек с орлиным профилем не спеша прошел вдоль причалов порта Тромсё, вышел в город и, миновав центральные улицы, поднялся на холм. Он ждал экспресс на Тронхейм и, пользуясь хорошей погодой, очевидно, решил погулять на свежем воздухе. У иностранца было тяжело и неспокойно на душе, и потому царившая вокруг тишина и слабый бриз, ласкавший его лоб и волосы, были ему особенно приятны. Он взобрался на довольно высокую плоскую гору, и перед его глазами открылась сказочная панорама с прекрасным видом на фиорд. Бросив свой взор направо, он увидел два военных корабля, уходивших на юг.

Он сразу вспомнил, что незадолго до этого рассказывал ему немецкий военно–морской атташе: два броненосца, составлявших основное ядро норвежских военно–морских сил, покинули военно–морскую базу Хортен и ушли в неизвестном направлении. Еще раз взглянув на корабли, незнакомец опознал их: это были броненосцы «Эйдсвол» и «Норге». Насколько он знал, каких–либо других крупных кораблей Норвегия не имела. Иностранец выбрал лучшую позицию, чтобы точно определить, в каком направлении они идут. Да, сомнения не было: военные корабли действительно шли на юг.

Через два часа он уже сидел в вагоне экспресса, а через день увидел эти корабли, стоящими на рейде у Нарвика. Вряд ли это было апрельской шуткой. Норвежцы явно готовились к худшему, выслав свои броненосцы для прикрытия главного порта страны, через который шел вывоз руды.

Генеральный консул Вуссов передал иностранцу зашифрованную радиограмму, которую тот быстро расшифровал. Консул видел, как изменилось лицо посетителя.

— Случилось что–нибудь, господин майор? — осторожно спросил консул.

— Слабо сказано, господин консул, — ответил иностранец. — Я немедленно должен быть в Осло. Прибыл адмирал Канарис. Он инспектирует нашу организацию. Сейчас он ждет меня с докладом.

Но что делать! Так быстро доставить Эрнста Поля, а точнее Эриха Прука, в Осло мог бы разве только самолет, а в то время постоянной воздушной связи здесь еще не существовало. Следовательно, Прук не мог прибыть на совещание к назначенному сроку. Поэтому он попросил консула Вуссова сообщить в Осло о своей задержке шифровкой по радио.

Майор доехал экспрессом до Тронхейма, а там пересел на поезд, идущий на Осло. Лишь 3 апреля вечером вернулся он в столицу. Здесь он узнал от Бенеке, что Канарис хотел лично выслушать доклад Прука о сложившейся обстановке. Для какой цели адмирал совершал эту поездку, Пруку стало ясно лишь после того, как он на следующее утро прибыл рейсовым самолетом в Берлин. Там от самого Канариса он и узнал о причинах этой поездки адмирала.

Надо сказать, что в Берлин майор Прук приехал по собственной инициативе. Для этого у него были свои основания. Еще в Осло, сразу же по возвращении из Нарвика, Прук имел серьезный разговор с военно–морским атташе Шрейбером, в ходе которого выяснилось, что за время отсутствия майора военно–морской атташе почувствовал себя хозяином положения. Он сделал так, что в случае немецкого вторжения в Норвегию Прук оказался бы в подчинении Шрейбера. Атташе, не таясь, рассказал об этом Пруку и в подтверждение своих слов сослался на устное распоряжение Канариса. Пруку это было не по душе. Мысль о том, что он в случае войны должен будет подчиняться военно–морскому атташе, буквально выводила его из себя. Это объяснялось вовсе не тем, что Шрейбер был очень молодым офицером, пришедшим из резерва. Главное состояло в том, что атташе злоупотреблял своим положением, занимаясь партийно–политическими интригами и стремясь выведать для немцев норвежские внутриполитические секреты. Он был — и в этом мнения Бенеке и Прука совпадали — больше политиком, чем разведчиком, и, вероятно, поэтому сам посланник Брэйер испытывал к нему открытую неприязнь.

Окольными путями агенты абвера узнали также, что немалую роль в разведывательной деятельности немцев в Норвегии играл некто Шейдт, собиравший сведения для организации Розенберга 34.

Все это, вместе взятое, и заставило Прука спешно вылететь в Берлин. Там, на месте, ему удалось убедить Канариса в бессмысленности такого положения и добиться отмены приказа о его подчинении Шрейберу. Правда, первые минуты беседы с Канарисом были для Прука не из приятных. Неожиданный визит майора Прука возмутил адмирала. Но, выслушав Прука, Канарис смягчился и в конце беседы открыл ему большой секрет. Оказывается, вопрос о вторжении был уже решен: оно должно было начаться через каких–нибудь пять–шесть дней. Именно эта близость вторжения и волновала Канариса: он боялся, что Прук не сумеет вовремя вернуться в Осло. Хотя и были приняты все меры предосторожности, но разве можно быть полностью уверенным в том, что об этом не узнают за границей? Тем более что уже началась погрузка войск и снаряжения, да и воздушное сообщение между Норвегией и Германией вот–вот прекратится. И надо же, чтобы в такое время майор был здесь!

Однако неожиданный приезд Прука оказался весьма полезным. Он получил указание посетить оперативный штаб группы генерала фон Фалькенхорста и генерала Дитля. Интересно, что до этого дня Прук совершенно не знал о существовании какого–либо особого штаба, готовящего вторжение.

В этом штабе его ждала приятная неожиданность. Старший офицер штаба фон Фалькенхорста оказался его хорошим другом. Это был подполковник Гартвиг Польман, который не замедлил воспользоваться удобным случаем, чтобы получить от своего старого приятеля ряд более подробных справок о Норвегии.

— Как, ты думаешь, отнесутся норвежцы к вторжению? — без околичностей спросил он Прука.

— Не знаю, — откровенно признался Прук. — Могу только сказать, что недавно в норвежских газетах появилась статья одного их полковника об оборонительной стратегии норвежцев. Он сказал приблизительно следующее: «Мы будем вести сдерживающие бои малыми силами на побережье для выигрыша времени, с тем чтобы сосредоточить главные силы во внутренней части страны и активно защищать горные районы Норвегии».

Польман вовсе не ожидал такого ответа. Он был явно обескуражен.

— Слушай, — сказал он серьезно, — а ведь это будет самое неприятное из того, что может с нами произойти.

— А что ж, разве ты не знаешь, что от противника всегда надо ожидать самого худшего? — в тон ему ответил Прук.

— Ну, а каковы вообще настроения у норвежцев? — переменил разговор Польман. — Склоняются ли они больше к англичанам или к нам?

— Знаешь, — задумчиво произнес Прук, — я бы так вопрос не ставил. Здесь не в этом дело. Я, например, убежден, что норвежцы совершенно серьезно стремятся к нейтралитету. Для Норвегии главное — торговля, и мы никогда не должны об этом забывать. Те, кто торгует с Германией, разумеется, примут нашу сторону, если их заставят выбирать, кому из воюющих держав быть в Норвегии. Но те, кто связан с англичанами, предпочтут английскую оккупацию.

После этого Польман и начальник штаба, присутствовавший при разговоре, одновременно заинтересовались вопросом о том, под каким флагом немецкие военные корабли должны войти в норвежские воды, и не лучше ли использовать британский флаг.

Сказав, что он полностью сознает, насколько важен правильный ответ на поставленный вопрос, майор Прук после недолгого размышления посоветовал, чтобы немцы использовали свой собственный флаг.

— Высшее руководство Норвегии, — добавил он, — при всех обстоятельствах отдаст приказ открыть огонь. Как и насколько этот приказ будет выполнен, зависит от того, кто его отдаст. Если это будет человек, который не хочет стрелять в немцев, он, несомненно, откроет огонь по англичанам. Но возможно и обратное. И по–моему, тут может быть только одно логическое решение: пусть наш флот входит в норвежские воды под своим флагом.

— А что вы думаете о норвежских береговых укреплениях? — спросил Прука начальник штаба полковник Бушенхаген. — Военно–морской атташе сообщал, что они почти все устарели. Ведь они построены еще в 1905 году, когда норвежцы опасались нападения Швеции.

— Я никоим образом не разделяю мнения военно–морского атташе, — резко ответил майор. — Основу этих укреплений составляют хорошо укрытые в горах доты с большим сектором обстрела. О таких дотах можно только мечтать. А если у них есть современные огневые средства, то вряд ли можно сказать, что норвежские береговые укрепления устарели. Я не знаю, правда, какими орудиями они оснащены, но думаю, что там установлены не только пушки образца 1905 года.

На это Бушенхаген и Польман возразили, что, например, подводная батарея у Дрёбака вооружена старыми, малоподвижными торпедными установками.

Чувствуя, что эти данные идут от Шрейбера, Прук опроверг и это возражение. По его мнению, у Дрёбака наверняка будут использованы современные установки и торпеды. В любом случае даже старые торпеды будут представлять большую угрозу, так как ширина прохода там не превышает 500 метров.

Заканчивая разговор, Польман заметил, что он очень хотел бы быть в Осло хотя бы за день до начала вторжения, и попросил Прука оказать ему помощь в изучении местных условий.

После этого Прук посетил генерала Дитля, который был рад услышать, что майор только что побывал в Нарвике. Указывая на большую карту на стеке, он попросил Прука подробнее описать ему местность и задал некоторые вопросы о рельефе, условиях высадки и других особенностях района Нарвика. Потом он стал расспрашивать майора о военном коменданте Нарвика полковнике Сюндло. Прук не был знаком с полковником лично, но знал, что майор Бенеке высоко ценил коменданта как военного специалиста и считал его офицером исключительно корректным и дружески настроенным по отношению к немцам. Но как он будет вести себя во время немецкого вторжения, Прук, естественно, не знал.

Сведения о броненосцах «Эйдсвол» и «Норге» оказались исключительно важными для генерала Дитля, так как его войска должны были захватить Нарвик и обеспечить удержание железной дороги, по которой шел вывоз шведской железной руды. Он немедленно передал эти сведения капитану 1 ранга Бонте, который через четыре дня должен был взять на себя командование крупным отрядом эскадренных миноносцев и на виду у британского флота прорваться к Нарвику.

Собираясь уходить, Прук рассказал Дитлю о том, как разгневался Канарис из–за столь неожиданного приезда майора в Берлин. Генерал сразу же понял, чего хочет от него Прук, и немедленно позвонил Каиарису.

На своем австрийском диалекте он принялся всячески расхваливать майора Прука за то, что тот дал ему исключительно важную и свежую информацию. Это, конечно, смягчило гнев Канариса.

Вопрос о возможном использовании немецкими кораблями британского флага был поднят незадолго до встречи офицеров штаба фон Фалькенхорста с майором Пруком. Бушенхаген впоследствии рассказывал, что когда генерал Титтель, который должен был командовать немецкими войсками, оккупирующими Западную Норвегию, узнал от адмирала Шмидта, что немецкие корабли должны идти к берегам Норвегии под британским флагом, он был потрясен и возмущен до глубины души. Это противоречило его понятиям чести. В свою очередь и Бушенхаген был немало удивлен, услышав такую новость. Он в общем разделял мнение генерала Титтеля и обещал доложить об этом фон Фалькенхорту. Последний, узнав об этом, попросил своего начальника штаба выяснить этот вопрос у генерала Йодля в имперской канцелярии. Но не успел Бушенхаген заикнуться об этом, как йодль резко оборвал его.

— Мне об этом известно. Но вопрос может быть решен только верховным главнокомандованием, — заявил Йодль. — Подобные меры осуществлялись и раньше, например при форсировании пролива во время первой мировой войны. Что касается предстоящих военных действий, то генералу фон Фалькенхорсту и его штабу нечего беспокоиться о соблюдении международного права. В настоящее время ведется тотальная война, и главное в ней — победа.

Пример, на который сослался Йодль, совершенно не мог служить прецедентом. Как сказал в личной беседе с автором этих строк генерал Бушенхаген, обстановка была абсолютно иной. Будучи нейтральной страной, Голландия информировала тогда Великобританию о проходе через пролив немецких судов, стремившихся прорвать блокаду. Она сделала это в расчете на то, что британские подводные лодки потопят немецкие суда. Налицо было действие, несовместимое с положением нейтральной страны. При таких обстоятельствах использование национального флага чужого, да еще нейтрального государства не могло считаться нарушением международного права.

Как бы то ни было, заявление Прука привело к тому, что в самый последний момент вопрос был пересмотрен. Германское командование отказалось от своего плана, и было принято решение, что все суда пойдут под немецким флагом.

Шпионаж в Дании

В 1954 году в Англии вышла в свет чрезвычайно интересная книга под названием «Германская военная разведка». Она была написана одним из руководителей абвера, в прошлом — гамбургским адвокатом Паулем Леверкюном. В свое время этот сотрудник Канариса руководил резидентурой абвера в Стамбуле. Наряду с другими интересными сведениями в его книге содержатся важные подробности о немецком шпионаже в Дании. Здесь раскрывается потрясающая картина того, как легко было шпиону в Дании получить секретные сведения военного характера. Это тем более странно, что датская контрразведка накануне второй мировой войны заслуженно пользовалась хорошей репутацией.

Во второй половине января 1940 года разведывательным центром в Гамбурге было получено донесение о том, что с французского фронта в районе Меца отводятся части альпийских стрелков. По слухам, их направляли в Великобританию для последующего ведения боевых действий где–то в Северной Европе. Важность этого донесения подчеркивалась тем, что оно было получено от агента, который уже не раз доставлял немцам надежный материал. Несмотря на то что по франко–германской границе тогда проходил фронт, а агент не имел радиопередатчика, это донесение было получено в Гамбурге через четыре дня после его отправки.

Примерно в то же время один из старших офицеров разведки гамбургского центра составил интересный рапорт о выполненном им задании. Он писал, что в конце февраля 1940 года ему неожиданно передали приказ срочно прибыть в Берлин для установления связи с учреждением, зашифрованным как «группа особого назначения 31». Это был только что созданный «рабочий штаб», о котором он до сих пор ничего не знал, так как при его организации были приняты самые строгие меры предосторожности.

В ходе строго конфиденциальной беседы с офицером генштаба разведчику, о котором идет речь, было поручено в течение месяца подготовить точный разведывательный доклад о Дании. До этого момента какой–либо военный шпионаж в Дании не велся. Несмотря на то что офицер из Гамбурга не получил на этот счет каких–либо подтверждений, у него сложилось впечатление, что донесение о переброске альпийских стрелков в Великобританию имело связь с полученным им заданием.

Он вернулся в Гамбург и сразу же приступил к выполнению своего задания. Первое, что надо было сделать, это заполучить боевой устав датской армии. Для этого следовало использовать так называемых законсервированных агентов, которых немцы держали наготове для связи с нейтральными странами и возможными враждебными странами на случай войны и закрытия границ. Такие агенты были своевременно засланы и в Данию. Гамбургский разведывательный центр немедленно связался с этими агентами и приказал им собрать сведения о вооруженных силах страны, узнать все возможное об их вооружении и тактике. Кроме того, необходимо было выяснить, в какой степени датчане заминировали важнейшие коммуникации, идущие от границы на север, и приняты ли другие специальные меры безопасности на случай возможного нападения Германии. Впоследствии, в беседе с автором этой книги, упомянутый офицер упорно доказывал, что датская контрразведка и полиция наблюдения ничего не знали о деятельности абвера вплоть до самого нападения. По его мнению, это доказывалось тем, что все немецкие агенты, выполнив задание, в полной сохранности вернулись в Германию.

В результате беспрерывной работы, которая велась в течение целого месяца, немцам удалось составить полное представление о дислокации датских вооруженных сил.

В целях более оперативного использования разведывательных данных войсками, предназначенными для захвата Дании, этот офицер принял на свой риск решение направить офицеров разведки из датской секции гамбургского центра прямо в действующую армию. Это был первый случай, когда люди абвера приняли непосредственное участие в боевых действиях. Позднее такой порядок был принят во всех немецких группах армий. Это было тем более удобно, что разведывательная деятельность касалась страны, расположенной по соседству.

Глава шестая. ТУМАН РАССЕИВАЕТСЯ

В начале ноября 1939 года штаб 21–го немецкого армейского корпуса размещался в гостинице «Гербрехт» в небольшом прирейнском городишке Бахарахе. Корпус до этого участвовал в польской кампании, а теперь должен был действовать во втором эшелоне ударной группировки Рундштедта, готовившейся к наступлению на Седан. Этой операции немцы отводили важное место в своих планах войны на Западе. Задача группы армий состояла в том, чтобы прорвать линию Мажино — мощнейший оборонительный вал, созданный Францией в предвидении войны с Германией. Для того чтобы лучше подготовиться к этой операции, немцы провели на полигоне Графенвер, расположенном юго–восточнее Байрёйта, показательные корпусные учения. Здесь были возведены сооружения, копировавшие участок линии Мажино. Главное внимание во время этих учений уделялось использованию искусственного тумана для незаметного нападения на французские укрепления. Надо было выяснить, не явится ли искусственный туман серьезным препятствием и для наступающей стороны.

Этими учениями руководил командующий армией генерал фон Фалькенхорст. Здесь были и его ближайшие помощники: начальник штаба армии полковник Эрих Бушенхаген, старший офицер штаба подполковник Гартвиг Польман и другие офицеры. Остальная часть штаба в составе приблизительно 25 офицеров оставалась в Бахарахе.

В полдень 20 февраля фон Фалькенхорст с двумя офицерами, пробившись через глубокие сугробы, вышли к самым железобетонным укреплениям учебной линии Мажиио. Генерал был недоволен медленными темпами «наступления». Ввиду предстоящего наступления на Западе это нужно было делать быстрее. Вдруг где–то поблизости затарахтел мотоцикл. Ехавший на нем посыльный лихо спрыгнул с него и, подойдя прямо к генералу, вручил ему донесение. Это был срочный приказ из Берлина, в котором фон Фалькенхорсту предписывалось немедленно прибыть в ставку Гитлера. Удивлению Фалькенхорста не было предела. Но, поразмыслив, он решил, что Гитлер, вероятно, пожелал узнать, как проходят учения. В спешке полковник Бушенхаген и подполковник Польман подготовили генералу все данные о результатах учений. А во второй половине дня фон Фалькенхорст, захватив с собой документы, уже мчался на автомобиле в Берлин. Между тем учения в Графенвере продолжались как ни в чем не бывало.

На следующий день в Графенвер на имя полковника Бушенхагена пришла телеграмма следующего содержания: «Обстановка изменилась. Выезжайте немедленно Бахарах. Подробности на месте. Фалькенхорст».

Обескураженный Бушенхаген передал руководство учениями подполковнику Польману, а сам ранним утром следующего дня выехал на автомашине в Бахарах, К вечеру он уже был в гостинице, где расположился штаб корпуса. Не успел он выйти из машины, как рядом резко затормозила еще одна. К удивлению Бушенхагена, из нее вышел фон Фалькенхорст.

Генерал отдал приказ выставить усиленные посты вокруг гостиницы: никто не должен был подслушать их беседу. Пройдя к себе в комнату в сопровождении Бушенхагена, генерал плотно прикрыл за собой дверь, многозначительно посмотрел на начальника штаба и сказал:

— Дорогой Бушенхаген, держитесь крепче за стул. Мы оккупируем Норвегию!

Вот что рассказывает сам фон Фалькенхорст о событиях тех дней. Когда он по вызову прибыл в имперскую канцелярию, там уже находились генерал–полковник Мильх и совершенно неизвестный ему майор артиллерии. Фон Фалькенхорст был принят первым и представлен Гитлеру в его большом рабочем кабинете. Кроме него здесь были генералы Кёйтель и Йодль.

Кейтель рассказал Гитлеру, что фон Фалькенхорст в 1918 году занимал пост начальника штаба у генерала фон дер Гольца во время похода в Финляндию 35и принимал участие в разработке плана операции. Гитлер попросил фон Фалькенхорста рассказать о военных действиях в Финляндии в 1918 году, о системе обеспечения войск и действиях флота. После этого Гитлер подвел его к большому столу, на котором были разложены карты.

— Сейчас, — сказал он, — нужно решить примерно такую же задачу. Вам предстоит оккупировать Норвегию.

Здесь же фон Фалькенхорст узнал, что англичане также намереваются закрепиться в Норвегии. Для этого они уже заключили с норвежским правительством соответствующие договоры. События в Йёссинг–фиорде, когда англичане взяли на абордаж немецкое судно «Альтмарк», устранили всякие сомнения относительно английских планов. Надо было спешить, чтобы опередить англичан. Таким образом, вопрос об оккупации Норвегии становился наиболее актуальным для немцев.

На Европейском театре военных действий Скандинавия занимает фланговое положение. Если бы англичане укрепились в Норвегии, то это дало бы им возможность контролировать Швецию и Балтийское море. А надо сказать, что Германия почти не имела средств для защиты побережья Балтийского моря. Здесь не было ни тяжелой береговой артиллерии, ни каких–либо серьезных укреплений. Высадив десанты на побережье Балтийского моря, англичане могли без особого труда достичь Берлина — сердца Германии. Тогда оказались бы напрасными не только победа над Польшей, но и вся подготовка к походу на Запад. Для этого англичанам нужно было только нанести фланговый удар через Норвегию.

Кроме того, Германии была крайне необходима шведская железная руда. Так как шведский торговый порт Лулео и северная часть Балтийского моря замерзали в зимние месяцы, то поставка руды целиком зависела от пропускной способности порта Нарвик. Если бы англичане закрепились на норвежском побережье, то движение судов вдоль побережья и транспортировка руды были бы нарушены. Англичане могли захватить и южные порты Норвегии; тем самым они блокировали бы выходы из немецких портов, а над немецким подводным флотом нависла бы смертельная опасность. Немцы в свою очередь понимали, что до тех пор, пока они не захватят Норвегию и Шотландию, свобода передвижения их судов и кораблей будет ограничена.

Поэтому–то Гитлер и решил внезапным ударом овладеть главными портами в Норвегии. Ведь приближался срок начала наступления на Западе, а для этого прежде нужно было обеспечить свой северный фланг. Командовать группой войск, оккупирующих Норвегию, Гитлер поручил генералу фон Фалькенхорсту, в распоряжение которого выделялось пять пехотных дивизий. Предварительные планы были уже подготовлены. Главное внимание обращалось на крупные города и порты. Гитлер подчеркнул еще раз, что этот план должен держаться в абсолютной тайне. Это была основа удачи. Фон Фалькенхорст поднял руку и поклялся, что не проронит ни слова из того, что он здесь услышал.

После того как совещание закончилось, фон Фалькенхорсту сообщили, что к 17 часам того же дня он вновь должен быть в ставке. К этому времени он должен был продумать, как использовать свои пять дивизий, а также подготовить вчерне план действий. Генерал–полковник Кейтель, провожая его, выразил свое удивление по поводу столь быстрого решения Гитлера. Ведь до беседы фюрер желал лишь поговорить с фон Фалькенхорстом и просто составить мнение о нем.

Так как фон Фалькеихорст никогда раньше не бывал в Норвегии и мало знал об этой стране, он зашел в первый лучший книжный магазин и купил там отличный карманный путеводитель. Затем он поднялся в свой номер в гостинице, быстро просмотрел основные разделы путеводителя, изучил карты и в основных чертах продумал, каким образом следует выполнить поставленную задачу.

В 17 часов фон Фалькенхорст вновь прибыл на совещание к Гитлеру. Там он в общих чертах изложил свой план. Оказалось, что в главных моментах его соображения совпали с результатами, к которым пришел во время своей работы «рабочий штаб», разрабатывавший операцию. Гитлер сразу же одобрил план фон Фалькенхорста и дал указание продолжать работу на его основе.

В заключение Гитлер спросил фон Фалькенхорста, нет ли у него каких–либо особых пожеланий. Единственное, что попросил фон Фалькенхорст, — это получить разрешение взять из своего штаба нескольких офицеров. Гитлер согласился, чтобы он взял с собой пять человек.

Учения в Графенвере были прекращены, и участвовавшие в них старшие офицеры получили приказ немедленно явиться в Бахарах. Помимо своих четырех сотрудников, работавших с ним во время учений с искусственным туманом, фон Фалькенхорст привлек к выполнению новой, секретной задачи капитана Эгельгафа, офицера разведотдела своего штаба. Через день вся группа на двух автомашинах прибыла в Берлин и остановилась в гостинице «Эспланада».

Утром следующего дня, 24 февраля, фон Фалькенхорст и его начальник штаба явились к генерал–полковнику Кейтелю для получения более подробных сведений о предстоящей задаче и решения вопроса о месте работы группы. Они узнали, что будут работать самостоятельно как отдельный штаб, но в целях сохранения тайны их прикомандируют к оперативному штабу на Бендлерштрассе 36.

25 февраля офицеры не работали. Было воскресенье. В этот день все пятеро получили приглашение от немецкого пароходства «Гамбург — Америка» на киносеанс. Им показали старый туристский фильм о Норвегии. Поскольку никто из них не бывал в Норвегии, кинокартина помогла им составить некоторое представление о стране, которой они в ближайшее время должны были уделить все свое внимание.

План вторжения совершенно непригоден

В понедельник фон Фалькенхорст и его сотрудники разместились в указанных им комнатах штаба на Бендлерштрассе, получив наименование «группа 21». Лишь одна из дверей выходила прямо в коридор, но и та была анонимной — без всякой таблички. Остальные двери были заделаны. Генералу отвели самую дальнюю от двери внутреннюю комнату, где он целиком ушел в чтение книг о Норвегии. В следующей комнате, соединявшейся со всеми другими, расположился Бушенхаген, начальник штаба, а в первой от двери трое остальных офицеров. Всю работу — техническое исполнение проектов, писем, приказов, составление списков, заклейку и опечатывание пакетов, списывание документов в архив — короче говоря, всю конторскую работу, вплоть до самой простой, делали сами офицеры. Все документы на отсылку в другие учреждения или в другие отделы штаба запечатывались в двойные конверты и скреплялись семью печатями. Только сами офицеры этой группы могли быть посыльными и курьерами. Никаких стенографов или машинисток здесь не было; неумелые офицерские руки заправляли в машинки ленты и копирки и медленно выстукивали текст, в лучшем случае двумя пальцами. Несмотря на это, подготовительные работы шли необычно быстро. Начиная работу на Бендлер–штрассе, никто из этих офицеров не думал, что окончательный приказ Гитлера о нападении будет отдан через 36 дней, а вторжение начнется на 43–й день.

Когда генерал фон Фалькенхорст и его начальник штаба получили 24 февраля 1940 года директиву от начальника главного штаба вооруженных сил (OKW) генерал–полковника Кейтеля, оказалось, что ранее созданный так называемый «рабочий штаб» уже в течение 14 дней занимается подготовкой оперативного плана захвата Норвегии.

Этот «рабочий штаб» начал свою деятельность 5 февраля и состоял из представителей всех видов вооруженных сил во главе с капитаном 1 ранга Теодором Кранке. Военно–воздушные силы представлял полковник Роберт Кнаусс, работавший ранее в дирекции Люфтганзы; группу офицеров сухопутных войск возглавлял майор Вернер фон Типпельскирх. Эти три офицера осуществляли всю подготовительную работу. Самыми различными путями они обеспечивали себя необходимыми картами и определенным минимумом военных данных о Норвегии в ожидании материалов от направленного в Норвегию офицера разведки.

Наибольшие трудности вызывала добыча сведений о норвежских казармах и местах расположения войск. Однажды майор Типпельскирх случайно узнал, что норвежский стортинг опубликовал некоторые статьи военного бюджета. Одно из лейпцигских издательств включило их в специальную подборку. Поэтому в Лейпциг срочно был направлен офицер группы. Это «открытие» оказалось в высшей степени полезным. Из опубликованной статьи были выловлены многие недостающие сведения. Большую помощь оказал штабу один геолог из Ганновера, который пробыл в Норвегии в общей сложности 3–4 года и знал многие ее районы. Его вызвали в Берлин, попросив захватить свои дневники, чертежи и карты, и взяли с него присягу о неразглашении тайны. Ему предоставили отдельную комнату, где он занимался тщательным анализом имевшегося у него материала. Подобные импровизации помогли создать в какой–то степени приемлемую, но, естественно, в высшей степени примитивную основу для выработки планов на первом этапе подготовки операции.

Инцидент с «Альтмарком» заставил Гитлера форсировать подготовку плана вторжения. Он запросил у «рабочего штаба» данные о ходе разработки плана и потребовал закончить его побыстрее. Капитан 1 ранга Краике ответил, что план будет готов через несколько дней.

Когда фон Фалькенхорст принял командование и направил такой же запрос своему «малому штабу», ему ответили, что проект оперативного плана будет представлен в готовом виде ровно через час. Но как только генерал познакомился с проектом, у него сразу же появились серьезные возражения. Как рассказывал впоследствии автору этих строк адмирал Кранке, генерал заявил, что не может утвердить этот план, так как он абсолютно непригоден. Кранке дал указание уничтожить план, но одну копию он оставил для архива.

Через несколько дней фон Фалькенхорст вновь обратился к капитану 1 ранга Кранке. Он получил приказ явиться на доклад к Гитлеру и хотел еще раз просмотреть план.

— Какой же в этом смысл, господин генерал, — сказал Кранке. — Ведь план никуда не годится!

Но фон Фалькенхорст настоял на своем.

В 16 часов 29 февраля его вызвали к Гитлеру. В 18 часов он вернулся обратно и радостно сообщил, что фюрер согласился с планом. Отвечая на вопрос Кранке о том, как ему удалось составить новый план за такое короткое время, генерал улыбнулся и сказал, что речь шла не о новом плане, а о старом, в который следовало лишь внести предложения «рабочего штаба». Фактически же оперативный план существенным изменениям не подвергся; были заменены и скорректированы лишь некоторые детали. Так, например, были усилены войска, предназначенные для захвата Осло и аэродрома Форнебу.

Утверждая план, Гитлер вновь подчеркнул необходимость сохранения абсолютной тайны относительно предстоящей оккупации Норвегии. Гитлер намеревался в течение ближайших дней дать принципиальные указания в связи с готовящейся операцией.

План вторжения немецких войск в Норвегию отнюдь не носил на себе печать какой–то особой проницательности его составителей. Основные направления и распределение усилий диктовались самой географией Норвегии, расположением ее городов, очертаниями фиордов и рельефом.

Самое главное — тайна

Генерал Гейслер вместе со штабом 10–го авиакорпуса размещался в верхних этажах гостиницы «Эспланада», одной из самых фешенебельных в Гамбурге. В нижних этажах текла своим чередом гостиничная жизнь; люди там спокойно отдыхали и веселились. Но вход на предпоследний этаж был закрыт, а все офицеры штаба пользовались входом через кухню. Это было одно из основных дополнений к общему камуфляжу.

В конце марта в один из вечеров случилось так, что в дверь, ведущую в штаб, постучал какой–то незнакомец. У него был солидный чемодан и сумка. Он сказал, что хотел бы переночевать, и сослался на предварительный заказ. Офицер, открывший дверь, молниеносно оценил сложившуюся обстановку. Он попросил нежданного гостя войти, провел его в одну из маленьких комнат, в которой никто не работал. Здесь имелась кровать и кое–какая обстановка. Пожелав незнакомцу спокойной ночи, офицер ушел и немедленно сообщил своему начальнику о случившемся. Поскольку никто из посторонних не должен был заподозрить, что в этой части гостиницы течет иная, отличная от обычной жизнь, было решено любыми средствами поддержать у незнакомца соответствующую иллюзию. Офицеры устроили так, что утром незнакомцу кофе был подан прямо в номер. Все получилось как нельзя лучше, и незнакомец покинул гостиницу в отличном настроении, очень довольный предоставленными ему удобствами и обслуживанием.

Гитлер внимательно следил за тем, чтобы никто не смог узнать больше и раньше, чем это было нужно для выполнения поставленной задачи. Поэтому фон Фалькенхорст и сотрудники его штаба не знали всего, что делается в целях подготовки к нападению на Норвегию.

В первых числах февраля 1940 года начальник штаба Геринга полковник Ешоннек вызвал к себе бывшего морского летчика полковника Рота. Ему было приказано выяснить, сколько подготовлено специальных поплавков для возможного их монтажа на самолеты Ю–52 и В–32. Рот быстро получил необходимые сведения и уже на следующий день мог дать ответ. Однако назвать точную цифру было трудно, потому что большая часть этих поплавков еще не была вывезена с промышленных предприятий. В штабе Геринга полковник Рот узнал о возможной оккупации Норвегии. В связи с этим ему была поставлена задача: собрать все годные авиаморские средства для организации снабжения войск во время их вторжения в Норвегию. Для выполнения этой задачи в наикратчайший срок полковник попросил дать ему соответствующие полномочия. Но прежде чем получить их, он должен был дать письменное заверение в том, что он никому, даже своему непосредственному начальнику, ничего не скажет о готовящейся оккупации Норвегии.

Роту пришлось принять некоторые чрезвычайные меры. Несколько десятков «Хейнкелей–50» были срочно переоборудованы для полетов над морем. Эти 85–90 самолетов были разделены на три группы и размещены соответственно на острове Нордерней, в Киле и в Травемюнде, близ Любека. Все специальные поплавки, которые можно было найти, были конфискованы независимо от того, кому они принадлежали, — военным школам, воинским частям или промышленным предприятиям. Самолетами «Хейнкель–50», Бе–138 и Дорнье были произведены эксперименты с целью их использования для переброски войск через море.

Самолеты должны были быть полностью готовыми к вылету по получении приказа. В Травемюнде полковник Рот ночами просиживал в ангарах аэродрома, наблюдая за тем, как группа техников и столяров переоборудовала кабины самолетов. Необходимые приспособления для кабин были заранее опробованы на всех самолетах. При этом большое внимание уделялось тому, чтобы к утру оставить машины в том же виде, в каком они были накануне вечером.

10 марта полковник Рот был направлен в качестве руководителя морских перевозок в штаб 10–го воздушного корпуса. Это были последние дни работы штаба. Люди не отдыхали ни днем ни ночью. Разрабатывались организационные вопросы, обсуждались мельчайшие детали плана, теоретически обосновывались многие вопросы, составлялись четкие инструкции о порядке подчиненности в каждом районе, рассчитывалось время прибытия и высадки в опорных пунктах — в Ставангере, Бергене, Тронхейме и Нарвике в первые дни вторжения.

В один из последних дней февраля 1940 года начальник радиотехнической разведки 1–й воздушной армии полковник Отто Кюне получил приказ прибыть на совещание в штаб на Бендлерштрассе. Там он был принят генералом фон Фалькенхорстом и полковником Бушен–хагеном, которые в доверительной форме информировали его, генерала Дитля и еще нескольких офицеров о предстоящих действиях.

Вернувшись в штаб армии, Кюне зашел к своему начальнику генерал–полковнику Штумпфу, чтобы попрощаться. Генерал был страшно удивлен и возмущен тем, что его ближайший сотрудник покидает его без всяких объяснений. Генерал не мог понять, что происходит. Виданное ли дело, чтобы подчиненный не мог сказать своему начальнику, куда он едет?! Но, к сожалению, полковник Кюне не имел права сообщать генералу что–либо, касающееся его нового назначения. Генерал пришел в ярость, изрыгнул поток ругательств по поводу такой наглости и выгнал Кюне за дверь. Полковник чувствовал себя несправедливо обиженным, но ничего не мог поделать: у него был строжайший приказ молчать обо всем, что он знает. Лишь через много недель, уже после того как Штумпф принял от генерал–полковника Мильха командование вновь созданной 5–й воздушной армией и прибыл в Гамбург, он снова столкнулся с полковником Кюне, и тот сообщил ему о причине разыгранной им «мистерии». Таким образом, генерал–полковник смог убедиться в том, что его бывший подчиненный обладал блестящей способностью не разглашать тайну. А знать это было тем более полезно, что пути их вновь сошлись.

Этот факт — лишь один из многочисленных примеров того, насколько тщательно оберегалась немцами военная тайна. Больше того, если бы, например, генерал–полковник Штумпф после прощания с Кюне обратился для проверки фактов к Герингу, его вопрос вызвал бы глубочайшее изумление, на лице генерал–фельдмаршала, ибо в конце февраля — начале марта сам главнокомандующий Люфтваффе и министр авиации не имели ни малейшего представления о том, какая планомерная и широкая подготовка ведется к нападению на Данию и Норвегию. Правда, начальник штаба Геринга был посвящен в оперативный план «Везерюбунг» 37, но Гитлер потребовал, чтобы тот ни слова не говорил об этом своему могущественному шефу. Секретность соблюдалась строжайшим образом, и это было вполне оправданно, но, конечно, не обходилось и без недоразумений.

Для выполнения поставленных задач полковнику Кюне нужен был довольно солидный аппарат. Без него никакие планы не имели значения. Нужно было срочно начать обучение офицеров и солдат, отработать методы прокладки кабельных телефонных линий на большие расстояния по суше и по морю. Для сохранения секретности Кюне направил специальную комиссию на Балканы, поручив ей важную задачу — проложить связь через Дарданеллы. Для техников это явилось первоклассной тренировкой, а когда связисты возвратились с Балкан — это было уже в начале апреля, — всех их совершенно неожиданно направили в Данциг и приказали погрузиться на судно, идущее в Норвегию.

Все эти мероприятия координировал штаб генерала фон Фалькенхорста. Первую скрипку здесь играл полковник Бушенхаген. Он должен был позаботиться не только о том, чтобы не позволить нижестоящим чинам штаба и армии разузнать что–либо о готовящемся плане. Самым важным во всем этом камуфляже было стремление сохранить подготовку в тайне от противника.

Чем меньше времени оставалось до нападения, тем труднее было скрываться и таиться. Поэтому решено было начать крупную отвлекающую кампанию, которая нарастала бы по мере усиления подготовки к операции «Везерюбунг».

В первые недели работы штаб должен был тщательно замаскировать все свои действия с помощью некоторых пассивных отвлекающих мер. Даже закупка карт и справочников была продумана и распределена между несколькими магазинами Берлина. Немало их было приобретено и в провинции.

Куда труднее было найти соответствующее число переводчиков с норвежского и датского языков. Но хотя это был сложный вопрос, о средствах его решения беспокоиться не приходилось. В военных газетах были опубликованы сообщения о приеме на курсы усовершенствования чешских, хорватских, венгерских, датских, норвежских, шведских, финских, русских, испанских и английских переводчиков. Все подавшие заявления были срочно вызваны в Берлин и после проверки зачислены слушателями. Естественно, брали лишь тех лиц, кто уже владел соответствующим языком и кому оставалось лишь подучить военную терминологию. Нужно сказать, что эта попытка немцам не совсем удалась. Так, есть документы, говорящие о том, что незадолго до 9 апреля датский военно–морской атташе сообщал в Копенгаген, что в Берлине начали работу краткосрочные курсы переводчиков со скандинавских языков. Но странно, когда военные атташе северных стран узнали об этом, они не придали этому никакого значения. Ведь одновременно немцы готовили и переводчиков с арабского и турецкого языков!

В тех случаях, когда кое–кто из высокопоставленных офицеров, не знавших истинных целей ведущейся подготовки, проявлял чрезмерное любопытство и спрашивал полковника Бушенхагена, что все это может означать, он отводил такого человека в сторону и на ухо, осторожно произносил: «Строго доверительно и между нами. Готовимся против Болгарии!» И, как правило, этот человек свято хранил «тайну».

Но как бы ни были продуманы меры предосторожности и отвлекающие действия, они не всегда давали положительный результат. Это очень хорошо показывает один небольшой эпизод.

7 апреля штаб фон Фалькенхорста перекочевал из Берлина в Гамбург, собираясь разместиться в той же самой гостинице «Эспланада», где штабная группа 10–го авиакорпуса находилась уже с рождества. Разумеется, все офицеры были в штатском, на машинах красовались гражданские номерные знаки, да и сами машины были подобраны так, чтобы придать им максимально «гражданский» вид. И вот, въехав в центр Гамбурга, Фалькенхорст и Бушенхаген услышали вдруг чеканный шаг марширующих солдат. Их удивлению не было границ, когда мимо них с развевающимися знаменами, с оркестром впереди, стройными рядами прошли подразделения эсэсовского полка «Герман Геринг». Полковник Бушенхаген вежливо подозвал одного полицейского к машине и попросил его объяснить, ради чего сегодня такой парад.

— Это солдаты полка «Герман Геринг», — ответил полицейский, — они только что прибыли в город.

«Черт побери, — выругался про себя Бушенхаген. — Ведь этот полк будет участвовать в операции против Норвегии!» Бушенхаген знал, что этот полк получил строжайшее предписание проходить город маленькими группами, не привлекая к себе внимания. И разместиться он должен был в пригороде Гамбурга. Вместо этого командование полка решило покрасоваться перед населением Гамбурга.

В штабе уже готовились к самому худшему. Но все волнения оказались напрасными. До самого Гамбурга полк следовал, соблюдая скрытность. А то, что солдаты вошли в город так открыто, пожалуй, только еще больше запутывало противника. Иногда и откровенность может стать хорошим камуфляжем и ввести в заблуждение того, кто к этому не готов.

Большая часть альпийских горных стрелков генерала Дитля была переброшена в Берлин из Южной Германии в самые последние дни марта. Но появление их здесь сразу же вызвало разные слухи. Для чего понадобились эти альпийские стрелки в предместьях Берлина, где отнюдь не было гор? И всякий толковал это по–своему, внося много вздора и кривотолков и это, конечно, не способствовало сохранению в тайне планов немецкого командования. Но еще хуже было то, что любвеобильные горные стрелки не сдавали письма, адресованные своим подругам, в ротную канцелярию, а опускали их в обычные почтовые ящики. Таким образом, письма ускользали от военной цензуры. Это заставило Бушенхагена действовать быстро и решительно. Он связался с начальником берлинской почтовой службы и под каким–то благовидным предлогом задержал отсылку всей почты на три самых критических дня.

«Восстание» генералов

Когда полковник Рот прибыл в штаб 10–го авиакорпуса, разместившегося в гамбургской «Эспланаде», он обнаружил, что подготовка к нападению на Данию и Норвегию идет полным ходом. 5 марта генерал Гейслер и его начальник штаба были вызваны на совещание в Берлин. Здесь Геринг и его начальник штаба предложили 10–му корпусу совместно со штабом фон Фалькенхорста и руководством военно–морской группы «Север» адмирала Карльса в кратчайший срок подготовить оккупацию Дании и Норвегии. Срок был указан жесткий — 2–3 недели, не больше. По мнению генерала Ешоннека, имелась вполне реальная угроза того, что англичане вскоре высадятся в Норвегии, поэтому немцы должны были поторопиться и начать Операцию сразу же, как только порты Балтийского моря, и особенно Штеттин, освободятся ото льда. Окончательную дату высадки корпус должен был получить за 7 дней до ее начала.

Генерал Гейслер, возглавивший воздушную часть операции против Норвегии, как и полковник Рот, был когда–то морским летчиком, но в 1934 году был переведен в военно–воздушные силы. С 31 августа 1939 года он командовал 10–й авиационной дивизией, сформированной им в Северной Германии. В конце 1939 — начале 1940 года 10–я авиационная дивизия была преобразована в 10–й авиакорпус. Это преобразование фактически свелось к тому, что старший офицер штаба был назначен начальником штаба, а некоторые подразделения несколько пополнены людьми. С военной точки зрения эти изменения не имели никакого значения, просто преобразование дивизии в корпус импонировало тщеславию Геринга. Теперь у него в распоряжении было несколько корпусов. Это придавало ему больший вес как главнокомандующему германскими военно–воздушными силами.

Во время подготовки к Норвежской операции Геринг снова показал, сколь неприязненно он относится к военно–морскому флоту, и прежде всего к его главнокомандующему адмиралу Редеру. И сейчас Гейслеру вспомнилась одна забавная история, случившаяся задолго до начала войны. Он сам был ее очевидцем. Гитлер инспектировал флоты в Киле. Геринг сопровождал его. Они оба стояли на ходовом мостике «Шлезвиг–Гольштейна». По случаю визита фюрера производилась стрельба из крупнокалиберных корабельных орудий по управляемому по радио старому военному судну, которое для большей плавучести было наполнено пробкой.

Гитлер догадался, что не следует прикладывать бинокль к глазам до залпа. Он спокойно ждал, пока не увидел взрыв снарядов, и только тогда поднял бинокль. Увидев результаты стрельбы, он в восторге, как мальчишка, захлопал себя по ляжкам. Бинокль был ему больше не нужен. Геринг же поднес бинокль к глазам еще до залпа, и, когда громыхнули орудия, вздрогнувший в его руках бинокль оставил у него на лбу небольшую ссадину. Пока он успел оправиться от испуга, смотреть было уже не на что. В бешенстве Геринг закричал: «Задрипанный флот! Неумехи!» Он снова попытался было что–то рассмотреть, но безрезультатно. Так и остался он стоять с биноклем в руках, удивленно взирал на то, как его фюрер в безудержном восторге хохочет и бьет себя по ляжкам. Геринг, по–видимому, так и не понял, чем вызван этот восторг.

Этот случай больно задел самолюбие Геринга, и он старался отыграться на моряках и армейцах. После того как Фалькенхорст 29 февраля 1940 года добился одобрения Гитлером плана, подготовленного его «рабочим штабом», началось то, чего он, конечно, не ожидал. Невероятно, но именно теперь, когда фюрер согласился со всеми планами, вокруг них началась непонятная, но очень бурная возня. Уже 1 марта возникли неприятности. Главнокомандующий сухопутными войсками Браухич не соглашался отдать войска, намеченные для участия в операции. Ни Браухич, ни начальник генерального штаба Гальдер не имели ни малейшего желания впутываться в «авантюру на Севере». Только после долгих разговоров йодлю, которого поддержал Кейтель, удалось убедить Браухича в необходимости выделения войск. Правда, генерал Фалькенхорст получил далеко не те дивизии, о которых он мечтал. Но и то, что было передано в его распоряжение, оказалось довольно сносным.

За протестами со стороны сухопутных войск последовали возражения командования ВВС. Генерал Ешоннек был против ослабления авиации, действующей на Западе, так как решающие события, по его мнению, должны были произойти именно там. В результате штабу Фаль–кенхорста пришлось довольствоваться меньшим количеством авиации. Узнав о том, что Ешоннек выделил Фалькенхорсту авиационные части, Геринг пришел в бешенство. Он пошел прямо к Гитлеру и выразил возмущение тем, что кто–то позволяет себе распоряжаться соединениями его Люфтваффе. Он наговорил много колкостей в адрес генерал–полковника Кейтеля и потребовал сократить участие военно–воздушных сил в Норвежской операции.

На следующий день, 3 марта, новости с Севера снова привели Гитлера в раздражение. Разведка доносила, что опасность высадки англичан в районе Нарвика и железорудных районах резко увеличилась. Наряду с этим, как сообщал советник германской миссии в Осло фон Нейгауз, появились слухи о возможном изменении состава норвежского правительства. Предполагалось, что новое правительство возглавит лидер правой партии «Хейре» Хамбро и председатель левой либеральной партии «Венстре» Мовинкель. Эти деятели, по мнению Нейгауза, не будут препятствовать высадке англичан. Гитлер решил действовать быстро, чтобы опередить англичан.

Но Геринг еще больше заупрямился и ни в какую не соглашался передавать своих людей и технику в подчинение армейскому генералу Фалькенхорсту. В конце концов пришлось принять компромиссное решение. Соединения авиации, предназначенные для действий в Норвегии, останутся в распоряжении 10–го авиакорпуса, а Фалькенхорст и его штаб будут всякий раз обращаться к командованию корпуса с заявками на их использование.

Гросс–адмирал Редер, узнав о спорах между Фалькенхорстом и Герингом и о принятом компромиссном решении, пришел к выводу не передавать военно–морские силы в ведение армейского командования. И здесь все дело свелось к установлению порядка запросов на использование сил флота. 4 марта Гитлер в дополнение к основной директиве от 1 марта об операции «Везерюбунг» отдал ряд распоряжений и приказов о порядке ее проведения.

3 марта Фалькенхорст и Бушенхаген были снова на докладе у Гитлера. Фюрер весьма раздраженно потребовал ускорить планирование операции, чтобы она могла начаться уже 15 марта. Англичане ни в коем случае не должны высадиться раньше немцев. Как Фалькенхорсту, так и Бушенхагену было ясно, что требования Гитлера были нереальны. Нельзя было подготовиться к крупномасштабным действиям за столь короткий промежуток времени. К тому же западная часть Балтики еще не очистилась ото льда. Командование флота попыталось было перевести три из 12 эскадренных миноносцев из Данцига в Киль, но вынуждено было отказаться от этой идеи. Короче говоря, если бы англичане несколько поторопились с высадкой десантов в Норвегии, план операции «Везерюбунг» не дал бы ни малейшего шанса на успех.

Гитлер чрезвычайно боялся этого, и он потребовал от штаба Фалькенхорста разработать минимальный вариант плана, который мог бы быть осуществлен в кратчайший срок, если англичане все–таки высадятся на западном побережье Норвегии в течение ближайших 2–3 недель. Этот экстренный вариант плана подготавливался не столь тщательно, как основной план: на это не было времени. План–минимум предусматривал высадку десантов лишь в Южной Норвегии с последующим продвижением высаженных войск на север по хорошо налаженным коммуникациям. Весь расчет строился на том, что англичане не будут продвигаться в глубь страны.

В бой, но не с китами

Перед командованием ВМС возник целый ряд сложных проблем, которые были решены при содействии военно–морского офицера связи в оперативной группе 21, возглавляемой Фалькенхорстом. Самыми важными задачами флота считались захват Нарвика и Осло.

Зимой 1939/40 года крейсер «Лютцов» ремонтировался на верфи в Данциге. Командование флота хотело использовать его в морских операциях весной 1940 года. Его командир, капитан 1 ранга Тиле, прилагал все силы к тому, чтобы быстрее вернуть корабль в строй. Предполагалось, что уже в феврале крейсер Прорвется в Северную Атлантику. Тиле ставил перед собой цель — захватить одну или несколько китобойных флотилий западных держав, которые вели промысел в Антарктике. Он рассчитывал одновременно получить и топливо с танкера, который должен был подойти из Арубы. Но выполнить этот план Тиле не удалось. Ему была поставлена другая задача: ближайшей целью «Лютцова» стали берега Норвегии. Акцию же против английского китобойного флота Тиле пришлось уступить капитану 1 ранга Людеру. Немцы захватили танкер и несколько китобойцев. Это позволило обеспечить потребности Германии в китовом жире в течение нескольких месяцев.

Крейсер «Лютцов» не пошел в 1940 году в рейдерское плавание по Атлантике. Вместо этого его командиру капитану 1 ранга Тиле было поручено возглавить часть морской операции против Норвегии — проникновение в Осло–фиорд и захват порта Осло. Эта часть операции наряду с ударами с моря по Нарвику и Тронхейму была наиболее важной, поскольку здесь военные цели смыкались с политическими.

Капитан 1 ранга Август Тиле был назначен командиром крейсера «Лютцов» 30 ноября 1930 года. В то время крейсер назывался «Дейчланд» и в списках германского флота числился «карманным линкором». Поскольку риск потери корабля в Норвежской операции был весьма велик, а Гитлер никак не хотел, чтобы корабль под названием «Дейчланд» потонул, «карманный линкор» был превращен в крейсер и переименован.

Боевая группа, предназначавшаяся для захвата Осло, включала кроме «Лютцова» легкий крейсер «Эмден», небольшое число торпедных катеров, минных тральщиков и сторожевых судов.

В конце марта, как только улучшились навигационные условия, «Лютцов» был переведен в Киль. Почти за неделю до начала наступления Тиле получил приказ немедленно перейти в Внльгельмсхафен для усиления группы ВМС, которой предстояло захватить Тронхейм. «Лютцов» должен был доставить в Тронхейм 400 солдат и офицеров из состава десанта. В дальнейшем Тиле разрешалось взять курс на Ян–Майен и выйти в рейд по Атлантике. В операции же против Осло вместо «Лютцова» командование флотом решило использовать тяжелый крейсер «Блюхер», который еще не вполне был готов к боевым действиям. Корабль был спущен на воду летом 1937 года и 20 сентября 1939 года включен в состав ВМС. 3 апреля командир «Блюхера» капитан I ранга Вольдаг доложил командованию, что корабль готов к выполнению боевых заданий.

Между тем 30 марта контр–адмиралу Оскару Кум–метцу было приказано возглавить часть морской операции в Осло–фиорде.

Вечером 4 апреля адмирал Кумметц поднялся на борт «Блюхера», выходившего в море «на маневры». Утром 6 апреля крейсер вошел в Свинемюнде.

А в это время на «Лютцове» произошло следующее. При осмотре крейсера в порту Вильгельмсхафен в фундаменте одного из двигателей неожиданно обнаружились трещины. Конечно, заделать эти трещины ничего не стоило, но верфь не могла гарантировать, что временные швы продержатся больше 14 дней. Сделав переход к Тронхейму со скоростью не более 18–19 узлов, «Лютцов» должен был вернуться в Киль или Вильгельмсхафен для ремонта в доке. При этом крейсер рисковал встретиться у Шотландских островов с многочисленными английскими кораблями.

Капитан 1 ранга Тиле попросил командование флота вновь пересмотреть вопрос о «Лютцове». Это было в 17.00 6 апреля. Ответ пришел немедленно и был кратким: «Вернуть «Лютцов» в группу «Осло»!» После наступления темноты крейсер принял на борт альпийских стрелков генерала Дитля и, выйдя в море, за одну ночь прошел мимо устья Эльбы и прибыл в Киль. Это объясняет, откуда в Осло появились альпийские стрелки.

Перестройка плана повлекла за собой ряд изменений оперативно–тактического характера. Так, планом предусматривалось выделение двух эскадренных миноносцев для захвата порта Ондальснес. В этом важном пункте следовало высадить 500 человек, которые овладели бы портом и конечной станцией железной дороги через Домбос. В связи с передислокацией «Лютцова» подразделения, предназначенные для захвата Тронхейма, были сокращены на 400 альпийских стрелков. Военно–морское командование должно было поэтому отказаться от использования двух эскадренных миноносцев против Ондальснеса и включить их в тронхеймскую группу.

«Экспорт в Советский Союз»

Первый крупный прыжок в Норвегию должен был произойти на военных судах и самолетах. Это, естественно, не позволяло взять с собой тяжелое оружие и снаряжение. Поэтому для решения этой части задачи было необходимо использовать торговые суда. Эти суда следовало заранее направить в соответствующие порты, с тем чтобы в решающий момент их можно было использовать в нужном месте.

Суда, предназначавшиеся для снабжения войск в Южной Норвегии, были распределены по различным портам Балтийского моря. Официально же было объявлено, что эти суда следуют в Восточную Пруссию, поскольку требовалось «разгрузить железнодорожный транспорт». Это выглядело вполне достоверно, тем более что из–за непогоды в Померании близ Кестлина вышел из строя важный железнодорожный мост. Шведский консул в Штеттине официально осведомился у немецких портовых властей о том, что мог означать этот массовый заход торговых судов в порт. Он тревожился за безопасность своей страны. Ему была представлена официальная версия о разрушенном мосте у Кестлин'а.

На самом же деле все суда направлялись в сторону Борнхольма. На каждом судне находился представитель верховного командования, которому было дано право изменить курс, когда судно будет вблизи Борнхольма. При прохождении судном определенного района представитель верховного командования должен был распечатать переданный ему в ставке конверт. Когда это было сделано, все удивились, увидев внутри на записке только одно слово: «Ирландия».

Это сообщение было немедленно доведено и до сведения солдат. Итак, все решили, что им предстоит нанести фланговый удар по Англии.

Более сложной проблемой являлось обеспечение переброски тяжелой артиллерии и снаряжения на западное побережье Норвегии, а точнее, в Берген, Тронхейм и Нарвик. Выполнить эту задачу должны были суда, вышедшие в море еще 3 апреля. Они находились там в течение уже нескольких дней, рискуя быть задержанными англичанами. Если бы оружие, транспортные средства и другое снаряжение было обнаружено, провал был бы стопроцентным. Тогда–то и возникла идея об «экспорте в Советский Союз». Прикрываясь договором между Германией и Советским Союзом, немцы официально сослались на то, что вышедшие в море суда везут «товары, купленные Россией по контракту». Разумеется, немцы не поставили русских в известность об этих «поставках», поскольку они и не думали их выполнять.

Технические трудности в этом весьма щекотливом деле помогла преодолеть одна гамбургская фирма, уже изрядно набившая себе руку на подобных «торгово–по–литических операциях» во время гражданской войны в Испании. Это была известная фирма Фельтен и Ашпор–вис. Часть территории гамбургского порта была совершенно изолирована, и здесь сосредоточивались грузовые суда, которые должны были якобы порожняком идти обратно в Нарвик за рудой. В начале апреля пушки и другое военное снаряжение было тайно погружено в трюмы. Сверху пришлось насыпать слой кокса. Было объявлено, что груз кокса пойдет в Советский Союз через Мурманск. На упаковке были тщательно сделаны русские надписи, а на пушках для пущей важности значилось, что их получателем является Красная Армия. Но капитанам не пригодились эти «русские наклейки». Суда, за исключением той части, которая была потоплена, благополучно прибыли в порты назначения,

Глава седьмая. ПРЯМО В ЦЕЛЬ!

Несмотря на то что штаб Фалькенхорста и верховное командование приняли все меры к тому, чтобы никто не узнал о предстоящем захвате Дании и Норвегии, полностью предотвратить утечку информации не удалось. Особенно опасной была непроизвольная болтливость самих немецких военных руководителей, которые, оставаясь глубоко лояльными, не могли не похвастаться своей осведомленностью среди своих сослуживцев и друзей.

Однажды в конце марта старший офицер секретного отдела оперативного управления ВМС капитан–лейтенант Паппе, проживавший в районе Фронау в Берлине, пришел на работу в крайнем раздражении. Альпийские стрелки, предназначенные для действий в Северной Норвегии и временно расквартированные в том же районе, буквально штурмовали книжные магазины, скупая все карты и карманные справочники по Норвегии. Когда подумаешь о том, как тщательно «рабочий штаб» Фалькенхорста избегал того, чтобы покупать более одного экземпляра путеводителя Бедекера в одном и том же районе города или в одном и том же городе, становится понятным, что это подействовало на Паппе, как взрыв бомбы. Примерно так же восприняли эту новость и штабы, ответственные за планирование операции.

Из высших кругов сразу же последовало указание о тщательном, но, естественно, секретном расследовании обстоятельств дела. Вскоре выяснилось следующее: один командир батальона альпийских стрелков, полностью убежденный в том, что целью предстоящей операции является Шотландия — а это было сказано ему в целях дезориентации, — решил в свою очередь «отвлечь внимание» своих не в меру любопытных подчиненных от «истинных намерений» командования. Поэтому он и назвал солдатам такой объект нападения, который, по его мнению, был абсолютно невероятным. Но, как видите, сам того не желая, он попал точно в цель!

О том, что эти события не ускользнули от внимания нейтральных государств, свидетельствуют донесения миссий северных стран в Германии своим правительствам, в которых упоминается о пребывании альпийских стрелков во Фронау. Но опыт показывает, что противник и нейтральные государства начинают бить тревогу лишь тогда, когда информация становится более солидной.

В один из последних дней марта на аэродроме Фюлсбюттель под Гамбургом был обнаружен целый ряд ящиков, на которых крупными черными буквами было четко выведено: «Люфтваффе — для Тронхейма». В ящиках оказались карты, которые предназначались для штабов военно–воздушных частей, разместившихся в Тренделаге. Это была явная небрежность и преступная в таких делах беззаботность.

За несколько недель до этого в штабе ВВС узнали об одном очень неприятном событии. Один из новых самолетов Ю–88, принимавший участие в нападении на английскую военно–морскую базу Скапа–Флоу, на обратном пути совершил вынужденную посадку в Дании, в Лолланде. Экипаж самолета пытался поджечь машину и бежать, но это не удалось, и теперь немцы страшно боялись, что через датчан в руки врага попадут какие–либо секретные сведения.

17 марта в полдень начальник отдела саботажа абвера получил приказ уничтожить самолет любой ценой. В тот же вечер пять специалистов–разведчиков выехали поездом в Киль. Троим из них было поручено выброситься с парашютом в районе посадки самолета, а двое других должны были подойти к Лолланду на небольшом моторном боте и высадиться там под прикрытием темноты. Но этот план сорвался. Командующий военно–морскими силами в Киле генерал–адмирал Карльс, сыгравший центральную роль в подготовке плана вторжения, боялся серьезных политических последствий высадки диверсантов на датской территории и не разрешил мотоботу выйти в море. Тогда отдел саботажа предложил направить туда небольшую группу диверсантов легальным путем. Но на это ушло бы много времени, а между тем день начала вторжения приближался. В этих условиях было принято решение «не тревожить спящих собак».

Через несколько дней пришел рапорт, в котором говорилось, что шведский консул в Штеттине обратился к немецким властям с запросом, не предвещающим ничего хорошего. Он заметил, что одно немецкое частное судно производило погрузку на борт больших брикетов сена. На судне был поднят флаг государственной службы, что и явилось поводом для подозрений. Капитан судна был тотчас же вызван для объяснений к начальнику порта. Когда его спросили, на каком основании он считает возможным поднимать на частновладельческом судне флаг государственной службы, капитан признался, что сделал это ради того, чтобы не привлекать внимания таможни. Таким образом, рокировка на одном фланге поставила под удар другой.

Штаб генерала Фалькенхорста, который должен был обеспечить координацию действий сухопутных, военно–морских и военно–воздушных сил, почти ничего не знал о тех сведениях, которые поступали к высшим кругам. Особенно слабо штаб был ориентирован в вопросах общей и военной политики Германии.

О важнейших политических решениях были осведомлены лишь некоторые работники оперативного отдела штаба. Так, 26 марта представитель ВМС в штабе Фалькенхорста капитан–лейтенант Юнге получил очень тревожное сообщение. Из одной английской шифровки стало известно, что английские войска уже погружены на суда для проведения операции под кодовым наименованием «Стрейтфорс». Эти суда направлены в один из шотландских портов и ожидают там выхода в море. Это было первое четкое сообщение о подготовке англичан к высадке в Норвегии.

Юнге поспешил к генералу Йодлю, которого он с трудом разыскал в берлинском ресторане «Траубе», и сообщил ему о содержании телеграммы. Оба были обескуражены этой новостью и тем, что ничего не могли предпринять в данный момент. Западная Балтика еше не очистилась ото льда: выходы из немецких портов были пока блокированы.

28 марта штаб Фалькенхорста донес наконец руководству, что подготовка к операции закончена и лед в западной части Балтики не препятствует движению кораблей. Можно было начинать вторжение. Но никаких приказов от Гитлера не поступило, и некоторые из офицеров штаба почувствовали, что англичане опередят немцев и высадятся на западном побережье Норвегии.

Последние сообщения вызвали настоящую тревогу. Лишь в воскресенье, 31 марта, капитан–лейтенант Юнге узнал, что Гитлер назначил на 1 апреля совещание командиров соединений и частей, участвующих в операции. А между тем среди офицеров ВМС появились признаки полного безразличия к предстоящей операции. В разговоре с Бушенхагеном капитан 1 ранга Кранке заявил, что, например, адмирал Шмундт, который должен был возглавить военно–морские соединения в операции против Бергена, относится к своей задаче отрицательно. Некоторые военно–морские офицеры считали, что немецкий флот обязательно понесет большие потери в этой авантюре. А это, в свою очередь, приведет к тому, что немецкий флот может быть нейтрализован и не примет участия в борьбе с великими державами.

Было ясно, что кое–кому из офицеров придется сделать внушение для поднятия настроения. Для этого руководство обратилось к фюреру. Гитлер немедленно вызвал к себе на совещание 1 апреля почти всех старших офицеров всех трех видов вооруженных сил. Он позволил каждому высказаться о том, как он намерен решать поставленную перед ним задачу. Время от времени Гитлер задавал вопросы, а затем произнес большую речь, в которой он подчеркнул необходимость проявлять крайнюю решимость, а в случае сопротивления уничтожать врага без сожаления. Поход на Норвегию, заявил он, может стать решающим для исхода всей войны.

На следующий день, во вторник 2 апреля, Гитлер собрал у себя в имперской канцелярии командующих флотом и авиацией, а также Фалькенхорста в качестве руководителя оперативной группы 21 и начальника его штаба полковника Бушенхагена, с тем чтобы принять окончательное решение относительно времени начала операции.

Гитлер потребовал, чтобы начальник штаба сделал общий обзор предстоящей операции. Когда полковник Бушенхаген закончил свое сообщение, Гитлер неожиданно спросил его:

— Как вы думаете, полковник, когда самое позднее можно отменить операцию?

Начальник штаба не был подготовлен к подобному вопросу. Он полистал свой оперативный план и, помедлив, ответил:

— Самое позднее — за пять дней.

Гитлер подумал и через несколько минут отрывисто произнес:

— Назначаю 9 апреля днем начала вторжения.

Штаб генерала Фалькенхорста предлагал начать операцию 8, 9 или 10 апреля. Гитлер выбрал среднее. Последующие события показали, что этот выбор оказался чрезвычайно удачным. Некоторые называют это интуицией. Однако следует отметить, что еще 2 апреля у Гитлера была мысль отказаться от этой операции. Самоуверенность Гитлера в день совещания не говорит ни о наличии интуиции, ни о большой решимости фюрера. Для него было свойственно колебаться до последней минуты. Об этом свидетельствует, например, и такой факт. Когда в 1936 году немцы готовились оккупировать Рейнскую демилитаризованную зону, Гитлер позаботился и о контрприказе об отводе немецких войск в случае малейшего сопротивления французов. А в ходе военных действий в Норвегии, особенно во время кризиса у Нарвика 14–15 апреля, Гитлер совершенно растерялся, показав многим свое внутреннее убожество.

9 апреля в 04.00 по норвежскому времени все германские силы должны были выйти на исходные позиции. Военная машина заработала. Следовало решить тысячи малых и больших вопросов, увязать звенья в единую цепь событий и претворить в жизнь намеченный план. Нужно было втайне перевезти войска из внутренних районов страны к исходным портам, погрузить их на суда, заранее направить в порты Западной Норвегии военные транспорты, замаскированные под торговые пароходы.

С математической точностью было рассчитано, когда различные соединения должны были выйти из Германии и прибыть на исходные позиции в море у Нарвика, Тронхейма, Бергена, Ставангера, Кристиансанна и Осло.

Упомянутые выше «экспортные группы» вышли в море еще 3 апреля. Это были торговые суда с военной техникой и снаряжением, предназначенным для войск, которые должны были овладеть Стаиангером, Тронхеймом и Нарвиком.

Через четыре дня, 7 апреля, в 05.10 утра линейные корабли «Шарнхорст» и «Гнейзенау», крейсер «Хиппер» вместе с 12 эскадренными Миноносцами взяли курс на север. На борту эскадренных миноносцев находились войска, которым предстояло захватить артиллерийские позиции при входе в Нарвик, овладеть городом и установить контроль над районом вывоза шведской руды.

Крейсеру «Хиппер» совместно с рядом более мелких соединений предстояло войти в тронхеймский фиорд и захватить этот стратегически важный район.

8 апреля в 00.40 крейсеры «Кёльн» и «Кенигсберг» в сопровождении нескольких более мелких единиц вышли из Вилыельмсхафена и взяли курс на Берген. А крейсер «Карлсруэ» с группой других кораблей направился к южному побережью Норвегии, в район Крисгиансанна.

В этот же день, утром 8 апреля, объединенная эскадра, именуемая группой V, вышла на север. Первым в группе V, направлявшейся к Осло–фиорду, шел тяжелый крейсер «Блюхер», за ним следовали крейсер «Лютцов», легкий крейсер «Эмден», три торпедных катера, несколько минных заградителей и другие легкие корабли.

«Топ сикрет» 38

В один из последних дней марта 1940 года майор Ханс Шлеебрюгге, командир 1–го батальона 139–го пехотного полка, был вызван в ставку верховного командования на Бендлерштрассе в Берлине. Полковник Бушенхаген принял его и попросил торжественно поклясться нигде ни единым словом не упоминать о том, что он сейчас узнает. Ему доверялась исключительно важная тайна и поручалось ответственнейшее задание. Майор узнал, что через несколько дней военно–воздушные, военно–морские и сухопутные силы Германии начнут операцию, имеющую целью установить контроль над Норвегией, прежде чем там высадятся войска западных держав. Наиболее важным и, к сожалению, одновременно наиболее трудным объектом операции был Нарвик.

Этому району больше, чем какому–либо другому, угрожали англичане. Превосходящие силы английского флота могли свободно контролировать все северное побережье Норвегии. Не исключалась и возможность того, что, овладев Нарвиком и заняв дорогу Елливаре — Килруна, англичане были способны приостановить жизненно важные для Германии поставки железной руды. Задача заключалась в том, чтобы пройти через боевые порядки англичан и любой ценой задержать английские военно–морские силы на подступах к Уфут–фиорду или в самом фиорде. Очевидно, что 10 эскадренных миноносцев с двумя линейными кораблями было недостаточно для достижения этой цели. Линейные корабли могли прикрыть эсминцы только на переходе к Уфут–фиорду, но, войдя в него, они попали бы в ловушку и стали бы превосходной мишенью для английской авиации.

Благодаря морским путеводителям и донесениям агентов, которые следили за рудовозами, стало известно, что на обоих берегах Уфут–фиорда расположены тяжелые артиллерийские батареи. И Фалькенхорсту пришла на ум смелая идея: обеспечить контроль над ними. Если бы это удалось, немцы с самого начала получили бы возможность держать английский флот на безопасном расстоянии от Нарвика, так как расположенные на побережье и скрытые в горах, ущельях и мощных дотах тяжелые береговые орудия норвежцев были сильнее корабельной артиллерии.

Майору Шлеебрюгге разрешалось отобрать на свой выбор наиболее пригодных для выполнения этой задачи альпийских стрелков — не более 200 человек. Кроме того, в его распоряжение поступала группа морских артиллеристов, которые уже были выделены. За два дня до начала операции «ударная группа» Шлеебрюгге должна была погрузиться на эскадренный миноносец «Ганс Людеман» и, высадившись на берег, овладеть батареями у Рамсунна на южном берегу Уфут–фиорда. Район был обозначен на карте, которая была ему тут же вручена.

Выполнение параллельной задачи выпало на долю второй «ударной группы старшего лейтенанта Оберштейнера. Ему и его солдатам' предстояло захватить и обеспечить контроль над несколькими батареями на северном берегу Уфут–фиорда. Оперативно Оберштейнер подчинялся при выполнении этой задачи майору Шлеебрюгге.

Батареи нужно было взять с ходу и сразу же передать их морским артиллеристам, для того чтобы последние могли открыть заградительный огонь на подходах к Нарвику. В случае непредвиденных затруднений группе следовало прибегнуть к военной хитрости и использовать английский флаг. Бушенхаген добавил, что нельзя допустить уничтожения или вывода орудий из строя противником. Это означало бы провал не только местной операции. Это могло бы оказаться роковым для всего похода на север.

Изучение морских карт показало, что высадить солдат прямо с эскадренных миноносцев на берег невозможно, не рискуя попасть под прицельный огонь батарей. И все же в случае сопротивления норвежцев лучше всего было направить эсминцы прямо к берегу и жертвовать кораблями, с тем чтобы избежать потери момента внезапности.

С этого момента началась форсированная подготовка. В условиях соблюдения строжайшей секретности солдат обучали действиям в самых различных условиях. Прежде всего была разработана специальная инструкция, в которой объяснялось, каким образом быстро и легко обезвредить противника, как высадиться с эсминца прямо на гладкие скалы, а может быть, прямо на снег или лед. Альпийские стрелки тщательно проверили свое зимнее снаряжение. Однако они не знали точно, будет ли операция проводиться в условиях севера. Поэтому одновременно были проведены учения в естественных условиях. И здоровяки–альпийцы, не имевшие ни малейшего представления, к чему их готовят, сменяли упражнения на обычной местности и упражнениями на искусственном снегу и льду с головокружительной быстротой. Постепенно они достигли такого совершенства, что молниеносно меняли зимнее снаряжение на летнее и обратно. Интенданты на эскадренных миноносцах получили приказ взять на борт как зимнее, так и летнее снаряжение для альпийских стрелков и артиллеристов.

Шлеебрюгге и Оберштейнер были единственными из альпийских стрелков, кто знал, что им предстоит. Естественно, им приходилось туго, когда любопытные солдаты, удивленные разнообразием учений, задавали им назойливые вопросы. Подготовкой этих «ударных» интересовался лично Гитлер. Для него составляло особую радость давать указания по частным вопросам в таких разбойничьих акциях; это создавало атмосферу, сходную с периодом борьбы партии за власть, разжигало его гангстерскую фантазию.

Однако применить «тактику ночного вора» в данном случае, у Нарвика, было не так легко. Помимо громадных расстояний операция была сложна уже потому, что у ее участников не было ясного представления о характере местности, а также ввиду полного незнания условий, в которых придется действовать.

Военная «фата–моргана»

В 03.00 7 апреля командующий флотом свел оба линейных корабля и 12 эскадренных миноносцев в одну эскадру. Через два часа эскадра взяла курс на север. Первые сутки переход не был осложнен ничем. Но у норвежского побережья суда попали в полосу шторма. Качка была настолько сильной, что бравые альпийские стрелки, никогда не знавшие головокружения, почувствовали себя плохо. Мучения, вызванные морской болезнью, заставили их забыть о том, какие трудные задачи им предстоит выполнить. О том, что их ожидает, они узнали только на вторые сутки пребывания в море. В ночь на 9 апреля, когда корабли начали приближаться к берегу, шторм утих и море стало более сносным. Альпийские стрелки начали понемногу приходить в себя. Когда эскадренные миноносцы были уже у входа в Уфут–фиорд, руки людей потянулись к биноклям. Линейные корабли уже давно отделились от группы, и эсминцы продолжали двигаться самостоятельно. Сейчас нужно было определить место для высадки десанта с двух эскадренных миноносцев. Нигде не было видно никаких признаков жизни, никаких батарей, даже одиночной пушки. Конечно, норвежцы здорово замаскировали свои позиции, да на такой местности это и не было трудно. Вряд ли можно было надеяться обнаружить противника до подхода вплотную к берегу.

В то время как остальные 10 эсминцев на полном ходу продолжали идти в глубь фиорда, «Ганс Людеман» и другой корабль отклонились соответственно вправо и влево и стали осторожно подходить к берегу. В соответствии с пометками на картах они как раз находились в районе расположения батарей. Был отдан приказ подготовиться к высадке и штурму. Десантники надели каски, примкнули штыки к карабинам, каждый положил в сапог по ручной гранате. Использовать их инструкция запрещала, но нужно было быть готовыми ко всему. Часть солдат была вооружена автоматами.

«Ганс Людеман» осторожно шел вдоль скал. Было нелегко найти естественную площадку для высадки десанта. Наконец корабль подошел к берегу. На животах поползли солдаты к указанной цели. Время шло, но норвежцы по–прежнему не подавали никаких признаков жизни. Может быть, тут и нет никаких батарей? Может быть, высадка произошла не там? Может быть, из–за тумана неправильно определен район высадки?

Один за другим были прощупаны разные направления. Солдаты с трудом шли в глубоком снегу; тяжело давался каждый шаг. Громоздкое снаряжение заставляло людей часто ползти на четвереньках. Все дальше и дальше в глубь полуострова прокладывался этот трудный путь. Пустынная равнина угнетала своим однообразием. Отсутствие всякой жизни особенно подчеркивал легкий туман, низко стлавшийся над землей. Несмотря на многочасовой переход, не было обнаружено ничего живого. Единственным живым существом, с которым столкнулись солдаты, была дряхлая старуха.

Сконфуженно возвращались альпийские стрелки па эскадренный миноносец. Никаких результатов. Что скажет Берлин, если узнает, что задание не выполнено, что операция потерпела фиаско? Еще и еще раз Шлеебрюгге высылал подвижные группы на поиски батарей. Прошло еще несколько томительных часов. Наконец пришло сообщение от командования из Нарвика: всем погрузиться на корабль и идти в город. Такой же приказ был отдан и людям Оберштейнера. Этой группе повезло больше, чем людям Шлеебрюгге: им по крайней мере удалось найти фундамент для берегового артиллерийского орудия. Возникло подозрение, что немцев одурачили. А спустя несколько дней через норвежские круги удалось установить, что ни к югу, ни к северу от входа в Уфут–фиорд вообще не было никаких батарей.

Решение этой загадки оказалось простым. Еще в 1912 году в норвежский парламент было внесено предложение разместить артиллерийские батареи по обе стороны от входа в Уфут–фиорд, хотя и не совсем там, где было отмечено на немецких картах. Во время первой мировой войны были предприняты некоторые попытки обеспечить артиллерийское прикрытие Уфут–фиорда. Было даже установлено несколько орудий. Но дальше этого дело не пошло, и остальные орудия пролежали годы у причалов в Рамсунне, ибо ассигнования на оборону Норвегии в междувоенные годы не позволили даже доставить орудия к месту назначения, а тем более соорудить позиции. Это была, по существу, настоящая трагикомедия, особенно если учесть, что пушки, пролежав в Рамсунне с начала первой мировой войны, в феврале 1940 года были отправлены на юг для установки в крепости Бергена. Очевидно, там оказались более настойчивые люди.

В данном случае немецкий шпионаж оказался слишком эффективным, а немецкая основательность чересчур солидной. Прежде всего немцы не учли в достаточной степени норвежский характер и не подумали о том, что в Норвегии между решением правительства и претворением его решения в жизнь дистанция огромного размера.

Перед нами своеобразный пример военного парадокса, когда отсутствие укреплений может стать плюсом, хотя этот печальный случай и не стоит возводить в норму. То, что не были обнаружены артиллерийские укрепления, на которые так уверенно рассчитывали немцы, явилось для немецкого командования неприятным эпизодом. Это было тем более неприятно, что немцы не знали теперь, как остановить военно–морские силы англичан на подходах к Нарвику.

Через несколько дней, 13 апреля, англичане одержали крупную победу в Уфут–фиорде и в море у Нарвика, что в дальнейшем позволило им высадить десант и прижать войска генерала Дитля к шведской границе.

Несуществующие норвежские батареи, обнаруженные немецкими шпионами, оказались для этой операции настоящей «фатой–морганой».

Хлороформ и военная хитрость

Если было важно проследить за каждой малейшей деталью штабной подготовки похода на Данию и Норвегию, то после 2 апреля не менее важно было и максимально замаскировать следы подготовки самой операции в Германии. Переброска войск к портам и погрузка на суда в поздние вечерние часы и по ночам вызывали большие трудности. А представьте себе трудности переброски немецких войск к датской границе! Ведь к началу молниеносной операции, рано утром 9 апреля, они должны были находиться у самого Юлланда 39.

Чтобы скрыть то, что происходит в действительности, все передвижения войск осуществлялись под видом маневров. Войсковые подразделения были одеты в выходную форму; повсюду бросались в глаза посредники с белыми повязками на рукаве. Учения проводились так, чтобы никто не подумал, будто северному соседу что–то угрожает. Даже самый наблюдательный вражеский глаз не приметил бы ничего необычного на датско–германской границе. Строжайшим образом проверялась и военная корреспонденция. Каждое нарушение установленных правил пользования полевой почтой рассматривалось как государственная измена. При переездах на поездах и в автобусах никому из военнослужащих не разрешалось высовываться из окна в головном уборе. Запрещалось ставить на вагонах какие–либо знаки или надписи Офицеры контрразведки самым тщательным образом следили за тем, чтобы правила секретности скрупулезно соблюдались.

Командиры частей и подразделений томились в ожидании конца «учений», не зная, когда их наконец погрузят в эшелоны и подтянут к самой датской границе. Железнодорожные машинисты вели поезда, не имея никакого представления о том, куда идет данный состав. Им назывались лишь такие пункты, которые ничего не говорили о конечной цели. Обычно на самых заброшенных станциях поезд останавливал представитель штаба группы 21. Он предъявлял свой документ, передавал старшим офицерам по поезду приказы и карты с обозначением дальнейшего маршрута. И будьте добры, выполняйте…

Незадолго до того, как немецкие войска пересекли границу и вторглись в пределы Дании, на основные военные объекты и узловые станции проникли диверсанты из полка «Бранденбург». Прибегнув к военной хитрости, с помошью хлороформа они ликвидировали датских часовых. И когда к этим объектам подошли основные немецкие силы, они не встретили никакого сопротивления. Немцы позаботились и о том, чтобы датчане не взорвали важный железнодорожный мост у Вординг–борга. В 03.00 9 апреля группа немецких парашютистов выбросилась здесь и, перебив часовых, захватила мост.

В самый разгар сосредоточения сил, 8 апреля, случилось нечто совершенно непредвиденное. Пароход «Рио–де–Жанейро», на котором в Норвегию направлялись немецкие войска, был торпедирован у южного побережья Норвегии. Солдат и военное имущество удалось выгрузить на берег. Берлин был в смятении. Теперь норвежцы обязательно узнают, в чем дело, тем более что всего лишь за несколько дней до этого норвежские власти интернировали немецкую подводную лодку 1Л–21, севшую на мель у Линдеснеса. Если бы норвежцы прислушались к заявлениям некоторых спасенных немецких солдат, они поняли бы, что их ожидает. Ведь солдаты говорили, что направлялись к Бергену для защиты норвежцев от «опасных англичан».

Разумеется, предательством тут и не пахло. Просто экипаж и все находившиеся на судне солдаты были специально дезориентированы. Сначала «Рио–де–Жанейро» держал курс на Борнхольм, а когда судно вошло в датские проливы, представитель командования сообщил любознательной команде, что они идут в Ирландию. Эта иллюзия должна была поддерживаться у людей до утра 9 апреля. Но произошло неожиданное. Пароход был торпедирован польской подводной лодкой.

Прибывший к месту высадки полицейский инспектор попытался узнать, куда эти господа военные держали путь. Среди спасенных оказалось много таких людей, которые понимали, что интересы родины окажутся в величайшей опасности, если в нейтральном государстве узнают, что немцы готовят удар в спину англичанам через Ирландию. И поэтому кто–то решил выдумать историю, которая звучала бы убедительно и вместе с тем направляла бы норвежцев на ложный путь.

— Так куда же вы направлялись? — задал свой вопрос полицейский инспектор.

— В Берген, в Берген, защитить Норвегию от англичан, — послышалось в ответ.

Почему норвежцы ничего не предприняли ни в Бергене, ни в других местах, неизвестно, но, во всяком случае, немецкое командование зря проклинало моряков с «Рио–де–Жанейро» за то, что они не могли держать язык за зубами.

В общем, операция развивалась плохо. У Оскарс–борга немцы потеряли крейсер «Блюхер», и был момент, когда казалось, что вторжение близко к провалу не только на море, но и в воздухе. В то время, когда немецкие самолеты уже летели на Ольберг и Ставангер, как предусматривалось программой, в главную штаб–квартиру в Гамбурге из Норвегии пришла шифровка, адресованная парашютным войскам, уже находившимся на пути к Осло: «Возвращайтесь из–за погоды». И командование 10–го авиакорпуса, засевшее в «Эспланаде», не сумело придумать ничего лучшего, как телеграфировать уже вылетевшей эскадре: «Всем возвратиться». Это было сделано по приказу Геринга. Он не хотел зря рисковать специальными войсками, которые должны были понадобиться во время предстоящего похода на Запад.

Таким образом, важнейшая часть операции «Везерюбунг» оказалась на грани полного провала. Запланированный десантный удар с воздуха по Осло запаздывал на целых 50 минут. А когда командиры самолетов получили приказ о возвращении, вообще стало непонятно, что делать дальше. Тем большим было удивление в главной штаб–квартире, когда через час пришло сообщение о том, что три самолета все же приземлились на аэродроме Форнебу. Приказ о возвращении был отменен. Парашютисты, которые уже вернулись в Ольберг, получили приказ вылететь вновь.

Оказывается, транспортная группа 103, стартовавшая на 20 минут позже самолетов с парашютистами, не выполнила приказа Геринга. Группа подчинялась не генералу Гейслеру, а начальнику «воздушного транспорта» подполковнику Габленцу из штаба Фалькенхорста. Поэтому вторая волна самолетов продолжала свой полет к Осло и захватила аэродром Форнебу. Командир этой группы — капитан Вагнер — погиб в бою.

То, что у немецких военно–воздушных сил в этой операции не было единого командования, объяснялось просто. Еще в начале марта Геринг категорически отказался подчинить свои части общеармейскому командованию. В результате боевые авиационные части остались в подчинении генерала Гейслера, а все воздушно–транспортные части, действия которых были скоординированы с операциями флота, перешли в ведение группы генерала Фалькенхорста. Морской транспорт подчинялся полковнику Роту, а сухопутный, включая и авиацию, — подполковнику Габленцу.

Когда готовились планы операции, предполагалось, что парашютные войска обеспечат захват Форнебу, с тем чтобы последующие транспортные самолеты могли свободно приземляться на нем. Теперь же этот график полетел к чертям. Штабы частей оказались далеко позади, а высадившиеся нуждались в едином руководстве. Поэтому в Осло срочно перебросили 3–й батальон 324–го пехотного полка вместе с полковым штабом.

Этот эпизод красноречиво свидетельствует о том значении, которое могут иметь случайности. Из–за тумана вся техника могла оказаться совершенно неиспользованной. Если бы транспортные группы вернулись, как это предписывалось в телеграмме, то это могло бы повлечь за собой с самого начала серьезные последствия и могло бы значительно затормозить использование района Осло немецкими боевыми и транспортными самолетами для действий в Центральной и Северной Норвегии.

Военный мундир в багаже дипломата

Старшего офицера штаба генерала Фалькенхорста подполковника Хартвига Польмана предполагалось послать в Осло вместе с частью штаба на крейсере «Блюхер». Но незадолго до начала операции у Бушенхагена на этот счет возникли некоторые сомнения. Ведь в данном случае успех его миссии полностью зависел бы от случайностей войны. Куда надежнее заранее послать в Осло офицера, знавшего весь план действий. А задача Польмана состояла в том, чтобы сориентировать посланника и установить связи с военными властями Норвегии после оккупации. Если же норвежцы продолжат борьбу, Польман обязан будет создать нечто вроде первого эшелона штаба для получения сообщений и передачи дальнейших приказов.

Абвер предлагал заслать подполковника Польмана в Норвегию с фальшивым паспортом и под чужим именем. Но Польман предпочел обычный паспорт, в котором были бы даны правильные сведения, за исключением военного звания. Вместо этого ему был «присвоен» титул его брата — советник министерства внутренних дел.

Люди Канариса работали исправно. За несколько дней до 9 апреля настоящего министерского советника Польмана посетил представитель верховного командования, от которого Польман получил настоятельный совет «исчезнуть» на несколько дней как из своей конторы, так и из дома. Начальству он должен был сказать, что неожиданно выезжает в служебную поездку, но не сообщать ни цель поездки, ни ее продолжительность. Указание было выполнено безупречно. Тем самым удалось обезопасить миссию подполковника на случай возможных контрольных запросов со стороны консульских и дипломатических органов северных стран.

Подполковник Польман выехал из Берлина 7 апреля утром вместе с генералом Химером, имевшим точно такое же задание в столице Дании. Вместе с ними выехали три секретаря миссий, которые в своем дипломатическом багаже везли военные мундиры офицеров, инструкции посланникам и карты главных районов операции.

Поездка оказалась весьма приятной. Для Польмана и Химера было заказано отдельное купе в вагоне первого класса. Около полудня господа офицеры пересели на паром в Варнемюнде, направлявшийся в Гессер. В это время подполковник, вероятно, вспоминал поездку на этом же судне четыре года назад, когда он со своей женой праздновал присвоение ему звания майора. Проезжая мимо важных военных объектов, Химер и Польман внимательно следили за тем, не появилось ли каких–нибудь признаков того, что датчане знают о предстоящих событиях. Но все было спокойно. Даже у большого моста у Вордингборга, который вскоре должен был попасть в руки немецких парашютистов, не было видно ни одного охранника.

В Копенгагене компания разделилась. Польману оставалось еще несколько часов до отхода поезда, и он решил совершить прогулку по тихим воскресным улицам датской столицы. Секретарь миссии Шумбург остался охранять дипломатический багаж. Польман шел и думал о том, что через 36 часов эти спокойно идущие мимо него люди станут свидетелями ужасных событий.

Поздно вечером Польман и Шумбург сели в поезд и через час уже были на пароме, курсирующем между Хельсингёром и Хельсингборгом. Было интересно смотреть на освещенные дома по обе стороны пролива под чистым звездным небом и представлять себе, как все это будет выглядеть через день. В Балтийском и в Северном морях к Норвегии уже шли немецкие корабли. Самолеты и солдаты в Северной Германии ожидали боевого приказа.

В дипломатическом портфеле Шумбурга лежала карта, на которой были обозначены все важные здания Осло. В нем была и справка на трех машинописных страницах, содержащая основные сведения и характеристики, которые штаб получил от абвера о норвежских военных и политических деятелях, а также о членах королевской семьи. Это был подручный материал, с помощью которого Польман собирался выполнять свое особое задание в первые часы вторжения.

Наконец подполковник и секретарь миссии пересекли границу Норвегии. Они были единственными пассажирами, которые знали, что мирная жизнь этой страны продлится не больше 24 часов.

«Забытый» шпион

Вечером 6 апреля «секретарь делегации по закупке рыбы» Боде был приглашен на веселую пирушку к одному зубному врачу в Тронхейме. Он танцевал с молодой симпатичной норвежкой, когда его внезапно вызвали к телефону. На проводе был консул Нольде. Он выразил сожаление, что вынужден побеспокоить Боде. Сказав, что у него есть некоторые вопросы в связи с выполнением договора об импорте мороженой рыбы, консул дал понять, что им необходимо срочно встретиться для беседы.

Было уже 11 часов вечера, и Боде с досадой подумал, что консул выбрал крайне неудачное время для беседы. Однако он покинул общество, извинившись и сказав, что служба обязывает. Через полчаса он уже был у Нольде. Консул получил шифрованную телеграмму из министерства иностранных дел в Берлине, в которой говорилось, что Боде должен явиться к генеральному консулу Кюхлеру в Бергене ровно в 11.00 9 апреля. Боде понял, что предстоит что–то очень серьезное. Но догадаться о масштабах предстоящего он, конечно, еще не мог.

В тревоге Боде позвонил в порт, но ему сказали, что из–за тумана рейсовый пароход вряд ли сможет выйти в Берген, поэтому Боде сел на поезд и 8 апреля утром прибыл в Осло. Бреясь в номере «Гранд–отеля», он прочитал первые газетные сообщения о том, что большая рруппа немецких транспортных судов прошла через датские проливы. С этого момента Боде уже не сомневался в том, что предстояло. Он поспешил в миссию. Обстановка там была исключительно напряженной. Генеральный консул Кюхлер как раз совещался с посланником Брэйером. Боде сообщил Кюхлеру, что он получил указание прибыть к нему в Берген до полудня следующего дня.

— Прекрасно, — обрадовался Кюхлер, — мы поедем туда вместе сегодня вечером.

В 5 часов утра 9 апреля поезд прибыл на станцию Воссеванген. Там произошла какая–то задержка. Поезд долго не отправляли. Через некоторое время на станцию прибыл штаб норвежской дивизии из Бергена с дивизионной кассой. Немцы догадались, что произошло, и были уверены, что сейчас их арестуют. Но ничего подобного не произошло, и Боде успел даже связаться по телефону со станции с одним из своих агентов в Бергене. Естественно, Боде был страшно взволнован и хотел все знать точно. Может быть, англичане подошли первыми? Ответ агента его успокоил. Через некоторое время было объявлено, что поезд может следовать дальше, и вскоре Боде и Кюхлер благополучно прибыли в Берген.

Однако здесь разведчика ждало разочарование. Из Берлина не было никаких инструкций. Ровно в 11 часов он представился адмиралу Шрадеру, командующему группой немецких военных кораблей, вошедших в Берген. Но и тот не имел никаких указаний для офицера разведки. Боде был явно «забыт» руководством в Берлине.

Но это не смутило бывалого немецкого шпиона. Он тут же начал организовывать резидентуру абвера и позаботился о том, чтобы арестовать представителей Интеллидженс Сервис. Их имена и адреса он узнал еще давно. В отеле «Терминус», где находились англичане, была конфискована большая картотека, которая, по словам Боде, свидетельствовала о том, что норвежские полицейские власти постоянно информировали англичан о немцах, разъезжавших по Норвегии, сообщали им время их прибытия, отъезда и т. п.

Глава восьмая. «БЛЮХЕР» НЕ ПРИШЕЛ

В том, что Канарис был раздражен самовольным «визитом» майора Прука в Берлин, не было ничего удивительного. Дело осложнялось тем, что во второй половине марта в Берлине внезапно появился и «доктор Дитрих», он же капитан К., офицер военно–морской разведки, срочно выехавший из Норвегии через Нарвик и Стокгольм. Норвежская полиция установила за ним слежку, и ему грозил арест. Некоторое время капитан К. провел в своей семье в Кенигсберге, а 4 апреля получил приказ выехать в Осло, хотя и не был информирован о том, что в самом ближайшем будущем предстоит вторжение в Норвегию. Канарис предвидел возможность его ареста норвежцами и поэтому счел нужным ни о чем не информировать его. Тот факт, что оба самых нужных ему офицера покинули Норвегию, никак не устраивал шефа абвера, тем более что в Германии им сейчас абсолютно не следовало быть.

Утром 6 апреля Прук также вылетел в Осло. Его с нетерпением принял посланник, буквально закидавший его вопросами о том, что слышно в Берлине о вторжении, назначен ли день высадки и т. д. Но строгая директива, данная Пруку начальством, запрещала ему информировать доктора Брэйера. Это было поистине забавно. Офицер германской разведки ничего не мог рассказать официальному представителю немецкого государства в Норвегии о предстоящих событиях. В этой обстановке майор должен был мобилизовать всю силу своих сдерживающих центров, чтобы устоять перед атаками посланника, пытавшегося выудить из него важные сведения.

Из разговора Прук понял, что посланник уже что–то знает, и был этим немало удивлен. А удивляться было нечему: в тот же самый день, но чуть пораньше, майор Бенеке, попавший в трудное положение, «неофициально» намекнул Брэйеру о готовящихся событиях. Зная, что норвежцы готовы выдворить его из своей страны, Бенеке решил посоветоваться об этом с посланником.

Хотя Прук должен был держать посланника в неведении, он имел право сообщить точное время начала операции некоторым ответственным офицерам абвера и, в частности, представителю контрразведки старшему правительственному советнику Бергу, офицеру разведки ВМС «доктору Дитриху», а также своему коллеге майору Бенеке, который, кстати, в это же утро получил указания по радио непосредственно из Берлина.

Руководство абвера не дало никаких директив о действиях своего нового органа в Норвегии после начала операции, но майору Пруку было поручено возглавить его, обосновавшись в конторе торгового представительства на улице Клингенберггатен, 7. Ему также было сказано, что вместе с воинскими частями туда прибудут лица, предназначенные для развертывания Бергенского и Тронхеймского отделов организации абвера в Норвегии. Эти отделы должны были подчиняться центральному аппарату в Осло.

8 апреля утром Прук должен был встретить своего друга подполковника Польмана на Восточном вокзале и оказать ему помощь в изучении местной обстановки. А в это время «доктора Дитриха» срочно вызвали к военно–морскому атташе. На «Дитриха» возлагалась ответственная задача обеспечить проводку крейсера «Блюхер» в порт до самой крепости Акерхюс. Рассказывая «Дитриху» о его задании, капитан Шрейбер очень живо нарисовал картину того, как будет происходить захват города.

— Я уверен, — сказал он, — это будет нечто вроде демонстрации флага, ну примерно то же самое, что было в прошлом году при взятии Праги.

Когда подполковник Польман в сопровождении сотрудника министерства иностранных дел Шумбурга прибыл в Осло, его, как было условлено, встретил на Восточном вокзале сам Прук. В течение дня оба знакомились с городом и окрестностями, и Прук рассказал вновь прибывшему о важнейших военных объектах, коммуникациях и местах высадки. Они поднялись на гору Экеберг, к самым воротам расположенного здесь мореходного училища, откуда открывался хороший вид на гавань и фиорд.

По пути Польман сообщил, что он находится в очень затруднительном положении. Он — гость посланника, и доктор Брэйер явно связывает его прибытие с предстоящим немецким вторжением, поэтому он будет всячески пытаться выведать у него подробности. Но у Польмана есть строгая инструкция — молчать и передать посланнику секретный пакет не раньше 23.00 8 апреля.

«Доктор Дитрих», получив задание, спросил военно–морского атташе, как ему действовать. Ответ был в духе капитана Шрейбера:

— О, это вы решайте сами!

Когда–то «доктор Дитрих» был морским летчиком. Теперь ему предстояло испытать роль шкипера. Он поехал в гавань. Из сообщений гамбургского отдела абвера он знал, что высадка десанта готовится самым тщательным образом. Работавший там капитан 1 ранга Вих–ман заблаговременно выяснил, какие немецкие торговые суда должны выйти в порты Южной Норвегии в течение второй недели апреля. В случае войны можно было ожидать, что норвежские портовые власти опечатают и возьмут под контроль все радиотелеграфные станции на этих немецких судах. Поэтому было необходимо снабдить их особыми, секретными приемопередатчиками. Для этой цели был выбран портативный передатчик«AFU», каким обычно снабжались немецкие тайные агенты. Его можно было упаковать в небольшой чемодан и использовать независимо от судового радиотелеграфа.

«Доктору Дитриху» было нетрудно сориентироваться среди небольшого числа немецких судов, которые находились во второй половине дня в порту. Он имел документы судоходного инспектора и мог вести переговоры с капитанами судов. Одним из крайних у причала стоял пароход «Виддер». «Доктор» быстро договорился с капитаном, чтобы его доставили на судно на моторном катере. Поднявшись на борт, он сразу прошел в радиорубку.

— Ну что, получили вы передатчик «AFU?» — обратился он к радисту.

— Так точно, — отрапортовал радист, который был послан на пароход из резидентуры в Гамбурге.

«Доктор» попросил его связаться с Гамбургом и проверить надежность связи. После этого он договорился с капитаном, что прибудет на судно сразу после полуночи. Цели своего визита он ему, конечно, не сообщил. Таким образом, к приему «Блюхера» все было готово.

Выйдя из порта, «доктор Дитрих» направился на улицу Клингенберггатен, 7, где у него в полночь было назначено свидание с тремя другими «коммивояжерами» из числа завербованных майором Бенеке. Окна дома выходили в ту сторону, где был расположен аэродром Форнебу. Чуть правее, на крышах соседних домов, были видны автоматические зенитные установки норвежцев, а дальше, за ними — часть крепости Акерхюс и портовые сооружения. Немцы решили оставаться в рабочих кабинетах всю ночь, до утра. В 5.00 утра, одновременно с началом вторжения, должна была заработать и новая «военная организация» абвера.

Задолго до рассвета со стороны моря послышалась отдаленная канонада. Все сразу же подумали, что немецкие корабли попали под огонь норвежских кораблей или береговых батарей. Но точно никто ничего не знал. Напряжение росло.

Перед рассветом «доктор Дитрих» покинул своих коллег, проник в порт и поднялся на борт «Виддера». Когда появился «Блюхер», он установил связь с Гамбургом и начал сообщать начальству о происходящем. Сообщения посылались с паузами в несколько минут, сначала зашифрованные, а затем и клером. «Дитрих» тщательно прокомментировал посадку самолетов ВВС и сообщил о контрмерах, принятых норвежцами. С борта парохода он имел прекрасный обзор всей припортовой части Осло, аэродрома и его окрестностей. С момента появления над Осло первого немецкого самолета до исхода дня 3 апреля Гамбург получил примерно 250 донесений, которые были тут же препровождены в управление абвера в Берлине, а оттуда — в ставку верховного главнокомандования.

Приблизительно через час после поступления первых донесений ставка запросила Гамбург о том, кто дает эти «замечательные» сообщения. Отвечая на телеграфный запрос, «доктор Дитрих» отстучал: «Старший лейтенант К…ф».

Это были первые сведения об обстановке в Норвегии, полученные ставкой после начала наступления, и они были куда более исчерпывающими, чем донесения оперативного штаба Фалькенхорста. Можно смело сказать, что если бы не импровизированная информационная деятельность «доктора Дитриха», то гибель «Блюхера» и срыв графика высадки воздушного десанта создали бы для ставки верховного командования в Берлине и штаба фон Фалькенхорста в гамбургской «Эспланаде» исключительно большие трудности.

Было уже около половины седьмого, когда офицеры абвера, сидевшие на Клингенберггатен и ничего не знавшие об обстановке, увидели несколько транспортных самолетов, заходящих на посадку на аэродром Форнебу. Спустя несколько минут низко над городом прошли новые самолеты.

На улице перед домом и на площади Фритьофа Нансена собралось много людей. Но они мгновенно разбежались, едва увидели немецкие бомбардировщики. Они спикировали на крепость Акерхюс. Две бомбы взорвались на крепостной площади, другие — где–то в стороне. Затем на какое–то время в городе воцарилась жуткая тишина. Никто из абверовцев на Клингенберггатен не знал, что Осло уже в руках победителей, а выйти на улицу они не решались. Лишь в 17.00 руководители военной организации абвера в Норвегии покинули свое закамуфлированное убежище и направились в германскую миссию.

Квислинг — английский агент

Жители Осло еще долго не могли прийти в себя. Им казалось, что все это — сон. Почти молниеносно щупальца Гитлера опутали норвежскую столицу. Первые серо–зеленые шинели появились на центральной улице Осло уже в 12 часов дня. Это были трое солдат с легким пулеметом на треноге. Вокруг них тут же столпился народ. Одни глазели, другие отчаянно ругались, более осторожные проходили мимо. Обстановка была действительно невероятной и вместе с тем почти гротескной. Одного немецкого подполковника по пятам преследовали несколько падких до сенсаций американских репортеров. Им повезло: они наткнулись на представителя командования, а точнее, на самого подполковника Польмана, который милостиво разрешил американцам пользоваться кинокамерой. Так возник фильм, в котором были запечатлены и посадка самолетов на аэродроме Форнебу, и поднятие флага на здании германской миссии. Некоторые события происходили так быстро, что журналисты несколько раз просили подполковника «повторить сцены», с тем чтобы можно было запечатлеть все.

Едва уразумев смысл происшедшего, жители Осло услышали в 19 часов 32 минуты по радио голос Квислинга. Он сообщил, что взял власть в свои руки, и потребовал прекращения борьбы. Выступление Квислинга оказалось неожиданным сюрпризом не только для самих норвежцев, но и для немцев. Майор Бенеке лучше других был осведомлен о Квислинге и сразу же понял, какой губительный вред может причинить норвежский майор немецким интересам. Именно Бенеке подготовил и передал главному командованию точные характеристики и свои предварительные соображения в отношении руководящих норвежских политиков и военных. Между прочим, против фамилии Квислинга там стояло буквально следующее: «Известен как фанатик, не играет никакой роли».

В это время Бенеке был целиком занят решением военных задач. Нужно было срочно расширять агентурную сеть, посылать своих людей с разведывательными целями по всей стране, и прежде всего в Конгсвингеру и к шведской границе, с тем чтобы как можно больше узнать о дислокации и передвижениях норвежских войск, о настроениях шведов и о соотношении сил.

11 и 12 апреля немцы были готовы покончить с Квислингом. Бенеке использовал малейший повод для того, чтобы втиснуть в свои донесения любые доводы о том, какую опасность для немцев представляет деятельность Квислинга. 13 апреля он собственноручно подготовил рапорт о новом «главе правительства». В этом рапорте о Квислинге не было сказано ни одного положительного слова.

Бенеке знал, что его сведения будут использованы на самом высшем уровне, и прежде всего для информации фон Фалькенхорста и его штаба, а также германского уполномоченного на переговорах со специальными представителями из Берлина. И Бенеке не мог не использовать этот шанс.

Сведения о том, что Квислинг до того, как вошел в состав правительства от крестьянской партии, предлагал коммунистам, а позднее и социалистам, свои услуги в качестве «военного организатора», должны были, по мнению Бенеке, резко снизить интерес к нему со стороны германского генерального штаба. Обе партии отказались в свое время от его «услуг» и считали его закамуфлированным английским шпионом. Уже одно это начисто лишало его всякого доверия немцев.

Майор Бенеке не удовольствовался только этими «разоблачениями». Как следовало из его рапорта, Квислинг в свое время являлся центральным объектом очень крупных газетных скандалов. И майор тщательно перечислил их все.

В соответствии с выводами Бенеке правительство Квислинга создавало для Германии исключительно большие трудности. Такого рода мнения он слышал от представителей всех слоев населения. Настоящие друзья Германии, писал он, глубоко потрясены приходом Квислинга к власти. «Мы так верили в Германию, — заявляют они, — в ее величие и силу. Но тот, кто посоветовал Германии иметь дело с Квислингом, очевидно, является агентом Британии».

В день вторжения Бенеке случайно разговорился с одним норвежцем, и тот поведал ему, что сотни молодых норвежцев отправились из Осло на север, чтобы продолжать борьбу. Один «вполне заслуживающий доверия и рассудительный человек» сказал Бенеке, что норвежский народ отнюдь не желает воевать с Германией, но он пойдет на борьбу с Квислингом.

14 апреля в 15.30 майор Бенеке закончил подготовку очень важного рапорта, который был немедленно передан фон Фалькенхорсту и доктору Брэйеру.

В рапорте, между прочим, говорилось, что часть военных и гражданских лиц, покинувших Осло в первые дни после вторжения, вновь вернулась в столицу. Это касалось прежде всего молодежи, выехавшей в Нордмарк и в направлении Хенефоса. По мнению Бенеке, главной причиной их возвращения являлись слухи о смещении правительства Квислинга. Для доктора Брэйера, только что начавшего переговоры с приехавшим из Берлина вице–статс–секретарем Хабичем, это был прекрасный аргумент в пользу отставки Квислинга.

Через день после этого Квислинг был вынужден уйти с политической сцены, и был создан административный совет.

16 апреля Бенеке подготовил новый рапорт, в котором он опять коснулся своей излюбленной темы о Квислинге, хотя тот уже ушел в отставку. В этом рапорте Бенеке сообщал, что в течение своего многолетнего пребывания в Норвегии он не встретил ни одного офицера, который питал хотя бы малейшее уважение к Квислингу. Более того, норвежские офицеры считали оскорбительным выполнять приказы, подписанные Квислингом. Бенеке полагал, что именно из–за Квислинга, выступившего в новом, административном совете с планом демобилизации, смена правительства не оказала никакого положительного влияния на норвежскую армию. За день до этого кронпринц Улаф вновь выступил с призывом к сопротивлению. И в этой речи не было недостатка в ссылках на предателя норвежского народа Квислинга.

Бенеке и Прук

Еще до 9 апреля Бенеке как–то сказал майору Пруку, что Гитлер в случае оккупации Норвегии будет рассматривать Квислинга в качестве «своего человека». Хорошо зная норвежские условия и отношения норвежцев .к Квислингу и его партии «Национальное единение», Бенеке сильно сомневался в том, что этому человеку может быть предоставлена верховная власть в побежденной стране. Он говорил, что уже собрал кое–какой материал и будет продолжать собирать его, с тем чтобы в благоприятный момент убедить Гитлера в абсолютной непригодности Квислинга к этой роли.

Доклады о Квислинге поступали в Берлин от агентов абвера еще задолго до вторжения; Немало постарался в этом отношении и Бенеке. Видимо, Берлин серьезно интересовался этим человеком, надеясь его использовать.

Сфера деятельности абвера в то время была вообще–то чисто военной. Но весьма специфические условия, возникшие в связи с выступлением Квислинга 9 апреля, привели к тому, что офицерам Канариса довольно основательно пришлось заняться политическими вопросами. Это было необходимо еще и потому, что немецкому генеральному штабу нужно было рассматривать некоторые политические вопросы в качестве звена военного анализа обстановки.

С 9 апреля майор Бенеке стал руководить отделом разведки новой организации абвера в Норвегии. Его непосредственный начальник майор Прук в первое время целиком посвятил себя административным вопросам и почти не вмешивался в сферу деятельности Бенеке, особенно когда дело касалось Квислинга. Но подходили они к этому вопросу по–разному. Хотя Прук и разделял мнение своего коллеги в отношении Квислинга, он строга придерживался правил своей службы: регулярно отправлял сведения и доклады через официальные каналы и был всегда формально корректен. Бенеке, напротив, отличала крайняя темпераментность. Он в основном следовал собственным соображениям и в борьбе против Квислинга не стеснялся прибегать даже к иезуитским методам, считая, что цель оправдывает средства. Поэтому доклады, которые получал фон Фалькенхорст и его штаб от отделения абвера в Норвегии, в ряде случаев были инспирированы человеком, руководствовавшимся собственной политической интуицией, не останавливавшимся ни перед чем, чтобы довести свою точку зрения до логического конца. Это свидетельствует о том, что отдельные лица очень часто представляют собой важнейший ключ к пониманию борьбы за власть и обострению противоречий в вопросе о формах политического правления.

В гостинице «Д'Англетер»

Может показаться странным, что Бенеке так долго мог вести свою в высшей степени личную игру, используя для этого маску абвера. Частично это объяснялось тем, что Бенеке, может быть, несколько утрированно, выражал мнение большинства немецких военных о Квислинге. Не менее важной в этом отношении была и позиция, занятая адмиралом Канарисом. Как Канарис, так и Пи–кенброк, начальник отдела разведки абвера, располагали весьма серьезными разоблачительными сведениями о бывшем норвежском министре обороны. Разумеется, они не могли разглашать эти данные: служба обязывала сохранять все в тайне, но эти сведения дали им возможность составить определенную точку зрения о Квислинге. Вот, например, что рассказывает генерал–лейтенант Пи–кенброк о своей секретной встрече с Квислингом в гостинице «Д'Англетер» в Копенгагене за несколько дней до вторжения.

«В воскресенье 31 марта 1940 года Гитлер пригласил меня в рейхсканцелярию и поручил через три дня встретиться с Квислингом в гостинице «Д'Англетер» в Копенгагене. Встреча была назначена на 15.00. Гитлер сказал мне, что Квислинг желает дать сведения о дислокации и составе вооруженных сил Норвегии, о крепостях и артиллерийских позициях у входа в порты и фиорды. О результатах встречи с Квислингом я должен был по возвращении доложить адмиралу Редеру. На беседе у Гитлера присутствовал только его адъютант, генерал Шмундт.

В условленное время в вестибюле гостиницы я встретился с Квислингом, которого я узнал по фотографии. Мы вместе поднялись в его номер. Кроме нас, в комнате не было никого.

Квислинг начал беседу с резких выпадов против англичан, которые своей экономической политикой хотели бы поставить Норвегию в зависимое положение, унизительное для норвежской нации. Он высказал мнение, что в ближайшее время нужно ожидать высадки английских десантов в Норвегии и что в интересах Норвегии было бы лучше, если бы немцы опередили англичан. Затем Квислинг заявил, что немцам лучше всего высаживаться не только в Южной Норвегии (Осло — Берген), но и в Северной (Нарвик). Вопрос об артиллерийских батареях при входе в Уфут–фиорд не затрагивался. Квислинг высказал мнение, что для Германии высадка и закрепление в Нарвике имели бы решающее значение. Но германский военно–морской флот, очевидно, не в состоянии осуществить это: у него едва ли найдется достаточное количество сил. Я подумал, что в этом вопросе он, по–видимому, прав, но счел себя неправомочным разговаривать с Квислингом о планах, выработанных верховным главнокомандованием, и тем более разглашать их главную идею.

На вопрос об эффективности сил норвежской обороны Квислинг ответил лишь тем, что указал на их слабую готовность, объяснив это нехваткой людей для весенних полевых работ. Затем он дал мне сведения о фортах на подступах к Осло и к Бергену. Если германские корабли появятся неожиданно, то, по мнению Квислинга, береговые батареи не успеют открыть огонь. Он предполагал, что коменданты крепостей сначала попытаются получить одобрение таких действий со стороны верховных властей. Рассказывая об Осло–фиорде, Квислинг заявил, что он не может быть заминирован на большом протяжении. Суда должны проходить свободно.

Он дал также неплохие сведения о норвежских аэродромах. И, кроме того, усиленно подчеркивал, что в различных воинских частях имеется большой процент военных, принадлежащих к его партии, которые не окажут немцам серьезного сопротивления.

Мне кажется, что результаты этой беседы, продолжавшейся полтора часа, были весьма незначительны. У меня создалось впечатление, что Квислинг не был готов отвечать на чисто военные вопросы, но он охотно сообщил о том, что знал. Возможно, он ждал, что мы сообщим ему некоторые детали наших планов».

В тот же день, когда Пикенброк был вызван к Гитлеру в рейхсканцелярию, адмирал Канарис лично прибыл в Осло, чтобы провести «последнюю инспекцию» перед вторжением. Его попытки встретиться с майором Пруком и получить от него последние данные о положении в стране не удались, потому что Прук находился в Северной Норвегии.

Канарис, проживавший в «Гранд–отеле» под именем старшего правительственного советника Фукса из Берлина, имел три важные встречи с военно–морским атташе Шрейбером, который охарактеризовал майора Бенеке как «пустого человека». Шрейбер заручился обещанием адмирала о том, что с началом операции он, Шрейбер, будет возглавлять весь военный аппарат абвера в Осло. Это привело к тому, что Прук 4 апреля сломя голову вылетел в Берлин за указаниями.

1 апреля Бенеке, получивший точные сведения о попытках норвежского министерства иностранных дел выслать его из страны, обсудил с Канарисом наиболее приемлемые контрмеры. Вместе с командором Мейснером, представителем контрразведки, Канарис направился позавтракать в ресторан «Спейлен». Во время завтрака он незаметно наклонился к Мейснеру и почти с сожалением сказал:

— Дело зашло слишком далеко. Акцию, к сожалению, остановить нельзя.

Затем он съязвил по поводу глупости дипломатов (вероятно, имея в виду и военно–морского атташе), считавших, что норвежцы не окажут сопротивления. Хотя Канарис был противником нападения на Норвегию, он безоговорочно выполнял свои обязанности. Своими рапортами он попытался было воздействовать на руководство и уговорить его отказаться от намеченной акции, но его настойчивые указания на то, что английский флот готов к выходу в море, не подействовали. Они лишь укрепили Гитлера в его решении нанести удар.

3 апреля, в тот самый вечер, когда Пикенброк встречался с Квислингом в Копенгагене, полковник Остер, начальник оперативного отдела абвера, посетил голландского военного атташе в Берлине майора Саса и обронил в беседе с ним первое, правда не совсем ясное, предупреждение о предстоящем нападении немцев на Данию и Бельгию. Двумя часами раньше бывший норвежский военный министр, майор Квислинг, просил немецкий генеральный штаб начать вторжение в Норвегию, чтобы опередить англичан. Предупреждение полковника Остера не было ходом в борьбе за Норвегию, это, скорее, был шаг в направлении свержения нацистского режима.

НС — прорастающее семя нацизма

Сразу же после ухода Квислинга с поста премьер–министра и создания административного совета доктор Брэйер был отозван в Берлин в распоряжение министерства иностранных дел. Фон Фалькенхорст считал, что германская администрация в Норвегии должна быть организована так же, как в Бельгии в 1914–1918 годах, то есть во главе с гражданским чиновником, но под наблюдением главнокомандующего. Боясь влияния каких–либо партий на военное сопротивление норвежцев, Фалькенхорст послал по телеграфу настоятельную просьбу в Берлин — не лишать его возможности мирного урегулирования конфликта путем введения гражданской администрации.

Единственным ответом была телеграмма от 21 апреля: «Рейхскомиссар Тербовен с сопровождающими лицами прибудет сегодня на аэродром Форнебу в 10.00. Полицейские отряды высадятся в норвежских портах сегодня на рассвете».

Эти последние слова телеграммы из штаб–квартиры Гитлера вызвали в штабе Фалькенхорста большое недовольство и возмущение. До сих пор из портовых городов Норвегии не поступало никаких сообщений. Вскоре выяснилось, как рассказывал Прук, случайно присутствовавший в штабе при получении неприятной телеграммы и поэтому с особым интересом следивший за развитием событий, что гестаповцы и штурмовики действительно высаживаются в небольших рыбачьих поселках, не ожидая подхода немецких войск. Фалькенхорсту не оставалось ничего иного, как примириться со свершившимся фактом.

После прибытия в Норвегию гестапо и СД перед абвером встала задача найти новые формы работы и сотрудничества между исполнительным аппаратом Тербовена и военным командованием. На долю Прука выпало установление связи с оберштурмбанфюрером Штальэкером. Они договорились строго разграничить сферы деятельности. Всеми военными вопросами должен был заниматься абвер, всеми гражданскими — гестапо.

Размещение в Норвегии органов нацистской партии привело, как и предвидели руководители абвера, к целому ряду осложнений. Вот .что рассказывает в этой связи сам Прук:

«Однажды вечером вместе с несколькими офицерами из моего управления я сидел в ресторане отеля «Бристоль». Я обратил внимание на столик, неподалеку от нашего, где сидела весьма сомнительная компания безусых юнцов и совсем молоденьких девиц. Они явно не гармонировали со строгой обстановкой «Бристоля».

С удивлением я обнаружил, что эти наглые и шумливые юнцы говорят по–немецки.

— Вы, видимо, не знаете, что это за люди? — спросил меня один из офицеров, капитан контрразведки, заметив мой озадаченный взгляд.

— Нет, — ответил я.

— Это арьергард СД — провокаторы и потаскушки. Они повсюду следуют за СД и всегда готовы выполнить свое особое задание».

Через несколько дней после прибытия Тербовена в Осло он пожелал лично встретиться с Пруком. С согласия Фалькенхорста доктор Штальэкер представил Прука Тербовену в его кабинете в здании стортинга. К удивлению Прука, Тербовен попросил Штальэкера оставить их наедине, и у них состоялась почти полуторачасовая беседа.

Тербовен вначале попросил рассказать ему о предыстории оккупации Норвегии. Затем он заинтересовался настроениями, царящими среди норвежцев. Прук отвечал откровенно. Норвежцы чувствовали себя лучше при вермахте, чем при гражданской власти. Об этом свидетельствуют первые донесения о настроениях в народе. Норвежцы — свободолюбивый народ. Это доказано историей. Прук хотел бы предупредить против всякого вмешательства во внутренние политические дела Норвегии.

На совет не вмешиваться в норвежские дела Тербовен ответил, что другие офицеры, также хорошо знающие Норвегию, придерживаются иного мнения. Затем разговор перешел на Квислинга.

Говоря о сторонниках «иного мнения», рейхскомиссар, видимо, имел в виду военно–морского атташе Рихарда Шрейбера. Прук так прямо и спросил у него. Тербовен кивнул, соглашаясь, и в свою очередь спросил Прука, знает ли он имперского уполномоченного Шейдта, личного представителя Розенберга в Норвегии.

— Пока что удалось избежать встречи с ним, — ответил Прук.

После такого искреннего ответа Тербовен стал более откровенен и дал понять Пруку, что он не в восторге, как он выразился, от этой пары. Потом Тербовен попросил Прука высказаться о политической атмосфере в стране.

— Расскажите мне об этом подробнее. Ведь вы уже здесь давно.

— Мне кажется, — начал Прук, — что если немецкое командование придает значение установлению хороших отношений с норвежцами, то лучше всего было бы отказаться от Квислинга как от главы правительства. Это вызовет у большей части норвежцев самый решительный протест и даже может иметь роковые последствия для военной обстановки. Я располагаю многочисленными данными на этот счет. Их собрал мой сотрудник, некто майор Бенеке. Он много лет провел в стране и имеет широкие и надежные связи.

Тербовен спокойно слушал его, не перебивая. Изредка задаваемые вопросы свидетельствовали о том, что он готов поддержать ход мыслей разведчика. И когда Прук кончил, рейхскомиссар сказал:

— В противоположность капитану 3 ранга Шрейберу я согласен, что было бы наиболее целесообразно изолировать Квислинга и поставить во главе «Нашунал самлинг» другого лидера. Я буду этому содействовать. Но я не думаю, что фюрер нас поддержит. Имейте в виду, фюрер дал ему обещание. Да и отказаться от «Нашунал самлинг» мы не можем ни при каких обстоятельствах: ведь это прорастающее семя национал–социализма в Норвегии.

В последних словах Тербовена выразилось главное в политической линии немцев летом и осенью 1940 года. Нет сомнений, однако, что высказываниям Прука он придавал большое значение, тем более что они подчеркивали общее мнение сотрудников германской миссии о Квислинге.

«Карл Юхан» в опасности

По старому военному правилу главнокомандующий и его начальник штаба не должны одновременно выезжать на новый командный пункт. Это делается для того, чтобы в случае опасности они не могли оба выйти из игры. Генерал Фалькенхорст должен был выехать в Осло уже в первой половине дня 9 апреля. Но случилось так, что крейсер «Блюхер» был потоплен. Высадка десантов с воздуха шла не так, как намечалось в плане, поэтому отъезд Фалькенхорста пришлось отложить на целые сутки.

К вечеру 10 апреля обстановка еще более осложнилась. В штабе беспокоились, что организовать руководство операциями из Осло не удастся, и Фалькенхорст решил выехать один, без штаба. Он вылетел на север вместе с генерал–адмиралом Бёмом, командующим немецкой эскадрой в Норвегии.

Вместе с «Блюхером» погибли основные директивы и важнейшие оперативные документы. Технические средства связи также оказались на дне Осло–фиорда. Сама столица Норвегии была отрезана от внутренних районов страны. Осуществить в этих условиях централизованное управление войсками вторжения из Осло не было никакой возможности.

Полковник Бушенхаген вместе со штабом остался в Гамбурге. Пришлось прибегнуть к импровизации. По телефону Бушенхаген связался со .ставкой в Берлине и получил от генерал–полковника Кейтеля разрешение остаться в Гамбурге вместе со всеми сотрудниками штаба. В городе имелась отличная система связи, позволявшая поддерживать относительно постоянный контакт с действующими войсками.

Потеряв в течение первых суток вторжения много военных кораблей и транспортов, немцы решили реорганизовать всю систему транспортировки войск. Чтобы свести до минимума людские потери, пришлось снимать людей с судов, перевозить их по железной дороге к пунктам сбора в Дании (Фредриксхавен и Скаен), а оттуда перебрасывать их в Южную Норвегию и Эстланнет 40на небольших быстроходных судах, имевших достаточную скорость, чтобы не стать добычей вражеских подводных лодок. Так возникло регулярное «маятниковое» сообщение между Данией и Норвегией, дополняемое напряженной работой военно–транспортной авиации.

Эта реорганизация затронула и повседневную жизнь в Гамбурге. Все гражданское движение по городской железной дороге было прекращено, чтобы обеспечить непрерывную доставку войск к вокзалам и аэродрому Фюльсбюттель. Теперь командование воочию убедилось, насколько необходимой была Дания как перевалочный пункт.

12 апреля стало известно, что руководство операциями перемещается в Осло. В связи с этим полковник Бушенхаген приказал подполковнику Габленцу подготовить к следующему утру транспортный самолет с необходимым истребительным прикрытием.

Ранним утром 13 апреля весь штаб собрался на аэродроме Фюльсбюттель в трех километрах от Гамбурга. На бетонированную дорожку вырулил Ю–90, крупнейший в ту пору немецкий транспортный самолет, поднимавший 36 пассажиров.

Вначале машина должна была совершить пробный взлет. Взревели моторы. Самолет поднялся и через несколько секунд на глазах у ошеломленного начальника штаба врезался в землю. Не оставалось ничего иного, как подготовить новый Ю–90. Через час на площадке уже стоял новый гигант. Но в самый последний момент пилот заявил Бушенхагену, что пеленговый прибор сдан на проверку, а без него полет немыслим.

Бушенхаген не на шутку рассердился и поспешил к центральному зданию аэропорта. Ему навстречу вышел подполковник Габленц. Он тоже был вне себя.

Через час был подготовлен знаменитый «Гинденбург» 41. Офицеры группы 21, морской офицер связи, командор Кранке, офицер разведки капитан Эгельгаф поднялись на борт. Было ровно 9 часов утра. Самолет вырулил на взлетную полосу. В этот момент сидящие в самолете заметили, что бетонная полоса под самолетом стала какой–то чересчур неровной. Самолет несколько раз подпрыгнул и грузно опустился на левое колесо. Крыло задело о землю и с треском развалилось.

Тогда Бушенхаген принял смелое решение. Он заказал машины и вместе со всеми сотрудниками штаба возвратился в гамбургскую «Эспланаду». Вновь устанавливаются антенны и радиопередатчики. Начиная с 10 часов руководство операциями в Норвегии возобновляется из Гамбурга.

Тем временем подполковник Габленц получил приказ обеспечить новый самолет (уже четвертый) и сообщить, когда все будет готово. Около 13 часов он доложил Бушенхагену по телефону:

— Все в полном порядке, если на этой земле вообще можно что–либо предусмотреть заранее.

Все вновь тщательно упаковывается. В бешеном темпе автомашины вновь мчатся к Фюльсбюттелю.

Но начальник штаба не хочет больше рисковать. Водители машин получают приказ ждать до тех пор, пока самолет не поднимется и не исчезнет в облаках. Наконец Ю–90 благополучно взлетает. Никакие истребители его не сопровождают.

Полет до Осло занимает два часа. Но, как говорят, уж если кому–то не везет, то не везет до конца! Самолет идет на снижение на аэродром Форнебу, выписывая замысловатые петли. С максимальной осторожностью летчик пытается найти свободный просвет между беспорядочно разбросанными на аэродроме самолетами. Машина приземляется. Но вовремя затормозить не удается: у самолета еще слишком большая скорость. С грохотом Ю–90 врезается в скалу у границы аэродрома. Офицеры в беспорядке валятся друг на друга. К счастью, все обходится синяками и царапинами. Подоспевшие автомашины забирают людей и мчатся к центру Осло, где в одном из отелей разместился генерал Фалькенхорст.

Через 12 часов после этого драматического прибытия штаба в Осло Бушенхаген получает срочное сообщение о взрыве Люсакерского моста. Речь идет о мосте на дороге, по которой в Осло перебрасываются свежие части с аэродрома Форнебу. Диверсанты сделали удачный выбор. Но полностью ли разрушен мост? Согласно телеграмме он поврежден лишь частично. Слава богу! Иначе это грозит серьезной задержкой в развертывании войск.

Рано утром полковник Бушенхаген докладывает о случившемся шефу. Генерал Фалькенхорст в бешенстве:

— Черт возьми! — кричит он. — Нужно что–то немедленно предпринять. Надо задушить сопротивление в зародыше!

Капитан Эгельгаф получает задание срочно составить проект обращения к населению с предупреждением против всяких попыток саботажа и диверсий в оккупированных районах. Через некоторое время проект готов. Штаб понимает, что речь идет о довольно солидном блефе, но какие–то меры принять нужно, иначе сопротивление будет расти, а это грозит проигрышем всей операции.

Телеграфное донесение летит в Берлин. Вскоре приходит указание согласовать текст обращения со штабным юристом. Текст срочно отдается в печать, и уже на следующее утро весь город пестрит угрожающими плакатами: «Будут расстреляны те, кто…»

Тем временем штаб Фалькенхорста разработал и другие меры. Необходимо было составить список видных норвежских граждан–жителей Осло, чтобы использовать их для пресечения саботажа. Угроза о заложниках повисла над головами жителей норвежской столицы.

Можно было предположить, что норвежское население поймет, что за угрозой репрессий и расстрела заложников скрывалась слабость оккупантов. Но этого не случилось. Угроза была расценена как свидетельство жестокости и беспощадности немцев. Эта реакция населения помешала сделать правильный вывод из того, о чем говорилось в плакатах, а именно, что немцы в Норвегии стояли на очень слабых ногах. Только сейчас, много лет спустя, можно понять, как близко немцы были к военному поражению в Норвегии. От агентов абвера продолжали поступать тревожные донесения о растущем сопротивлении, о том, что мобилизация в Норвегии продолжается. Одновременно пришло и сообщение о высадке англичан в Ондальснесе. Наступил самый критический момент.

Глава девятая. «ЗОНТИКИ» С НЕБА

После взрыва Люсакерского моста в ночь на 14 апреля сотрудники немецкого штаба в Осло были весьма возбуждены. Этому немало способствовали и сообщения о положении в других районах Норвегии. Правда, немцам удалось закрепиться в городах, захват которых предусматривался планами командования. Однако эти далеко выдвинутые вперед группировки были разрознены и не имели взаимной связи. Фалькенхорст понимал, что это были в лучшем случае «ласточкины гнезда», прилепившиеся к скалам Норвегии. Обращаясь к своим войскам, норвежский генерал Рюге писал тогда в одном из приказов: «Помните, что немцам также нелегко. Они разбросаны по всей стране изолированными группками. Связь между ними поддерживается только воздушным путем. Все дороги перекрыты норвежскими подразделениями».

Ухудшению обстановки способствовало и английское радио, умело использовавшееся для ведения психологической войны и дававшее дезориентирующие сведения. В результате возник типичный оперативный кризис действующей армии, какие нередко случаются на определенных стадиях крупных операций: заранее подготовленные прекрасные планы не выдержали встречи с жизнью, и все перепуталось.

Воздушная рекогносцировка помогла штабу Фалькенхорста оценить опасность, которая грозила немецким войскам на западном побережье Норвегии. Продвигающиеся на юг немецкие части могли остаться без снабжения, а высадившиеся в Ондальснесе англо–французские войска могли прорваться к Тронхейму. Только сейчас Бушенхагеи понял неправильность отказа от операции против Ондальснеса.

Это понимал и майор Прук. Он считал Ондальснес воротами, открывающими путь на Домбос. Еще в феврале он направил обстоятельный рапорт в Берлин, в котором подчеркивал важность захвата порта и города в случае вторжения. В дальнейшем удержать Ондальснес было бы нетрудно даже силами небольших подразделений.

В беседах с полковником Бушенхагеном и подполковником Польманом 5 апреля вопрос об Ондальснесе подвергся тщательному обсуждению. Штаб поддержал мнение Прука. Однако уже 6 апреля возникло непредвиденное осложнение. Крейсер «Лютцов», включенный в состав группировки, предназначенной для нападения на Тронхейм, вышел из строя из–за неисправности машины. Времени для организации высадки альпийских стрелков уже не оставалось, поэтому солдаты генерала Дитля были направлены в Осло. Оставшуюся часть судов и войск пришлось сосредоточить только для захвата Тронхейма и Тренделага. Брешь, возникшую в планах после выхода «Лютцова» из строя, заполнить было нечем, а потому захват Ондальснеса пришлось отложить до лучших времен.

13 апреля Гитлер получил сообщение о том, что в направлении Ондальснеса движутся крупные английские военно–морские силы. Это известие пришло одновременно с сообщением о том бедственном положении, в котором оказались под Нарвиком альпийские стрелки генерала Дитля. Фюрер растерялся. Однако на сей раз английские корабли прошли мимо Ондальснеса. Они подошли к нему только через пять дней.

Между тем все внимание командования в Берлине и Осло привлек Домбос — крупный железнодорожный узел в Южной Норвегии. Постепенно он стал центром всех военных планов. Если бы союзникам удалось прорваться к Домбосу из Ондальснеса, немцы потерпели бы полное поражение. Это лишило бы их возможности установить связь между Тронхеймом и Осло, а также между Бергеном и Осло. Эти магистрали нужно было захватить во что бы то ни стало. Все понимали, что если Домбос будет под контролем немцев, это оградит Осло и Тронхейм от угрозы нападения англичан и французов с суши.

В 11.00 14 апреля штаб Фалькеихорста получил по радио приказ фюрера: немедленно начать выброску воздушных десантов в районе железнодорожного узла Домбос и разрушить железнодорожное полотно, чтобы помешать продвижению англичан, высадившихся 13 апреля в Ондальснесе.

Для выполнения этой задачи Фалькенхорст располагал немногим: двумя воздушнодесантными ротами в составе трех офицеров и 165 рядовых, транспортной группой из 15 самолетов и одним звеном самолетов–штурмовиков.

Домбос находился далеко за передним краем противника, в 230 километрах по прямой от передовых отрядов немецких войск у озера Мьоса. Потребовалось бы несколько педель, чтобы прийти по суше на помощь десанту. Почти идеальное место для выброски десанта было найдено у Оматы, на довольно высоком плато, ограниченном с трех сторон отвесными скалами. С него можно было держать под контролем и железную дорогу и шоссе.

В 14 часов из района Домбоса возвратился посланный туда самолет–разведчик. Сводка была плохой: над долиной Гудбраннсдален нет видимости.

В 17.15 первый Ю–52 все же поднялся с десантом на борту с аэродрома Форнебу и исчез в облаках. Звену самолетов–штурмовиков была поставлена задача бомбардировать Домбос вслепую. Вслед за первым транспортным самолетом ушли и другие.

Вечером они возвратились и сообщили, что после долгого полета вслепую им удалось пробиться сквозь облачность. Часть самолетов не смогла найти Домбос и сбросила десант наугад. В результате многие солдаты попали в плен. Те же самолеты, которые, несмотря на низкую облачность и плохую видимость, нашли цель, попали под сильный зенитный огонь. Один «юнкере» сгорел, прежде чем десантники успели воспользоваться парашютами. Только небольшой отряд в составе двух офицеров и 61 солдата смог собраться в восьми километрах к югу от Домбоса. Там он и занял временную оборону. О выполнении основной тактической задачи — перерезать железнодорожную линию — не могло быть и речи. Правда, отряд выслал несколько ударных групп и взорвал в нескольких местах полотно, что причинило немалые трудности противнику. Но подкреплений отряд не получил, плохая погода помешала подбросить солдатам боеприпасы и продовольствие по воздуху из Осло. Через пять дней этот отряд вынужден был сдаться.

Из 15 транспортных самолетов восемь были сбиты или погибли при вынужденной посадке, а один приземлился даже в Швеции, где и был интернирован.

Человек, в руках которого сходились все нити, — начальник штаба Бушенхаген — рассказывает, что потери, понесенные немцами под Домбосом, были небольшими по сравнению с тем, что было поставлено на карту. Немцы должны были овладеть позицией, которая являлась ключом, открывающим ворота в Центральную Норвегию. Нужно было действовать незамедлительно.

В личных мемуарах главнокомандующего норвежской армией генерала Рюге полковник Бушенхаген спустя много лет прочитал исключительно интересное описание событий, относящихся к норвежской стороне в тот напряженный день 14 апреля. Король Хокон со своей свитой и в сопровождении генерала Рюге находился тогда на пути к Ондальснесу. В это время несколько детей подбежали к генералу Рюге и рассказали, что видели какие–то «зонтики», падающие с неба. Всем сразу стало ясно, что речь идет о немецких парашютистах. Маршрут следования короля был немедленно изменен.

Самое главное — лед

Установление контакта между группировками в Южной Норвегии и в области Тронделаг было предпосылкой начала похода Гитлера на Бельгию, Голландию и Францию. Первоначально предполагалось начать кампанию на Западе через 4–5 дней после нападения на Данию и Норвегию, но события развертывались иначе.

В течение 14 и 15 апреля у Домбоса были сброшены две роты парашютистов. Они сражались отчаянно, но не смогли оказать сопротивление превосходящим силам норвежцев.

Фалькенхорст энергично пытался подбросить туда подкрепления. Но Геринг был против этого. Тогда штаб в Осло решил форсировать наступление вдоль озера Мьоса, захватить Лиллехаммер и затем рывком продвинуться вдоль железной дороги до Винстры и таким образом помочь немецким солдатам у Домбоса.

Наступление по обоим берегам Мьоса развивалось медленно. 3–й батальон 340–го мотопехотного полка застрял у Страндлекка. Узкие берега Мьосы, зажатого горами, почти лишали немцев мобильности. В этих условиях оперативный отдел штаба Фалькенхорста предложил разрубить одним махом этот узел и произвести высадку десанта прямо у Лиллехаммера, в тылу у норвежских войск. В случае удачи немцы получили бы решающий исходный пункт для прямого наступления на Домбос. Предполагалось, что парашютисты внезапным ударом должны были с ходу занять Лиллехаммер. Фалькенхорст запросил поддержки у командования ВВС и послал телеграмму в Берлин. Ему нужна была всего одна воздушнодесантная рота.

Одновременно штаб отдал приказ о приведении в боевую готовность к 18.00 16 апреля батальона у Фор–небу, с тем чтобы по первому сигналу солдаты могли погрузиться на транспортные самолеты. Они должны были приземлиться на озере Мьоса сразу же после занятия парашютистами Лиллехаммера, а затем вместе с ними подавить сопротивление противника и быстро продвинуться вдоль железной дороги к Домбосу.

Майор Бенеке узнал об этих планах, когда приказ был уже подписан и приготовления к новой операции шли полным ходом. Майор, конечно, понимал, как необходима помощь десанту у Домбоса. В любое время можно было ожидать высадки союзников в Троиделаге, стратегическом центре Норвегии. Кроме того, ходили упорные слухи о том, что англичане закрепляются в Оидальснесе (на самом деле они высадились только 18 апреля). Но несмотря на все это, Бенеке пришел в ужас, услышав о планах генерального штаба. Он–то хорошо знал условия на Мьосе. В центре озера проходит сильное течение. Зимой при метровом льде оно неопасно. По воскресеньям крестьяне ездят через озеро на санях в церковь в Лиллехаммере или Хамре. Но ведь сейчас середина апреля, лед начинает подтаивать, ручьи в долинах вздуваются. В первой половине мая они сольются в бурные реки.

Бенеке обратился к начальнику штаба. Посадка тяжелых самолетов на Мьосе — величайший риск. Лед не выдержит. Было бы безумием подвергать самолеты такой опасности. У самых берегов лед еще, может быть, и выдержит, а отдельные лыжные патрули смогут перейти через озеро. Но каждый «юнкере», который приземлится не у самого берега, обречен на гибель. А о том, чтобы переправить через озеро крупную технику, не говоря уже о танках, не может быть и речи. Лед в центре озера уже разрушен течением и не выдержит нагрузки.

Полковник Бушенхаген вызвал к себе двух офицеров, в том числе разведчика капитана Эгельгафа. По их мнению, опасения Бенеке были беспочвенными. Это подтверждали все фото воздушной разведки. На ледяном покрове не было замечено ни одного темного пятна. Командир дивизии генерал Пелленгар также произвел разведку и с тем же результатом.

Но майор Бенеке упорно стоял на своем. Он просил, чтобы наступление было отложено на сутки. Тем временем он документально подтвердит свои опасения. Но Бушенхаген не мог ждать. Нужно было действовать как можно быстрее. Был дорог каждый час, ибо положение у Домбоса становилось все отчаяннее.

— Хорошо! — сказал Бенеке. — Я представлю вам доказательства. На какое время я могу рассчитывать?

Бенеке тут же собрал своих лучших сотрудников, объяснил им суть дела и поставил задачу — к вечеру выяснить, возможно ли перебросить по мьосскому льду танки и бронетранспортеры.

Задача оказалась весьма трудной и опасной. Дороги к северу от Осло были забиты войсками, медленно передвигавшимися в снегу и грязи. Агенты Бенеке должны были пройти немецкий передний край под видом беженцев, для чего он выдал всем соответствующие документы.

Среди семи агентов, получивших эту задачу от Бенеке, была одна женщина. Это была Марина Ли, спустя несколько недель сыгравшая решающую роль в последней фазе боя за Нарвик. Она обнаружила поразительную способность трезво оценивать обстановку даже там, где это не всегда удавалось опытным мужчинам–разведчикам.

…Три автомашины с шестью мужчинами и одной женщиной покидают Осло. Медленно тянется время. Успеют ли? Уже давно стемнело. Бенеке с нетерпением ожидает возвращения агентов. Через полтора часа истекает срок. Проходят еще томительные полчаса. Опасения майора усиливаются с каждой минутой. Он мечется по комнате, курит одну сигару за другой. Еще сорок минут, еще тридцать пять. Ожидание невыносимо…

Вдруг за окном взвизгивают тормоза. У подъезда две машины. Из них выходят пятеро, в том числе Марина.

Обессиленные, они бросаются в кресла и, тяжело дыша, начинают рассказ о своем драматическом путешествии. Оказывается, подъезжая к немецким линиям, они подверглись обстрелу. Еле–еле .удалось заставить солдат прекратить огонь.

Только один человек из пяти остается спокойным и сдержанным. Это Марина. Она подтверждает рассказ своих спутников и дополняет его:

— Крестьяне прямо умоляли нас отказаться от нашего плана — проехать по льду. В прошлое воскресенье, говорили они нам, соседи с западного берега побоялись ехать на санях в церковь в Лиллехаммере. Им пришлось идти в обход за много километров и переправиться через озеро в северной части. Говорят, что в следующее воскресенье и этот путь станет непроходимым. В общем, до чистой воды в церковь никто не пойдет!

Бенеке благодарит своих измученных сотрудников, но просит их быть наготове, если начальник штаба пожелает лично с ними побеседовать. Затем он мчится в штаб. Ровно в 17.00 он уже у полковника Бушенхагена. Полковник внимательно выслушивает его рапорт.

— Как я и предвидел, господин полковник, — докладывает Бенеке, — лед на всем озере, от Эйдсволла на юге до Лиллехаммера на севере, тонкий и ноздреватый. Снег на середине озера — влажный, талый. В заливах и вдоль берега толщина льда не более 30–40 сантиметров. Местные жители предупреждали агентов, выдававших себя за беженцев, ни в коем случае не ходить через лед.

Выслушав майора, полковник подходит к двери и просит дежурного офицера вызвать капитана Эгельгафа. В комнате воцаряется тишина. Бушенхаген склоняется над картой, делает пометки. Появляется Эгельгаф. Не поднимая головы от карты, Бушенхаген просит майора повторить свое сообщение. Затем он крепко жмет ему руку.

В 17.50 Бенеке получает дополнительное сообщение от своего агента в Эйдсволле: «Состояние льда на Мьосе исключает форсирование озера. Это подтверждают местные жители. У Эйдсволла уже чистая вода».

Вслед за этим начальник оперативного отдела штаба подписывает приказ: «Операция «Лиллехаммер» отменяется по техническим трудностям. 1–й батальон 349–го мотопехотного полка возвращается в пункт 153».

Этим коротким приказом и завершилась, пожалуй, самая опасная глава в истории оккупации Норвегии немецкими войсками. Разрозненные их группировки у Тронхейма и Осло не наладили связи друг с другом вплоть до ночи на 30 апреля. Зато штаб избежал фатальной ошибки, больших потерь людского состава и техники, а также потери престижа.

Под мантией священника

Ранним утром 16 апреля Бенеке узнал, что штаб Фалькенхорста намеревается решительными действиями сломить сопротивление противника в Телемарке путем наступления на Рюкан. Это ставило под угрозу разрушения наиболее современные объекты норвежской промышленности, и в первую очередь исключительно важные заводы по производству тяжелой воды, а также создавало опасность больших потерь для немецкой армии.

Бенеке с помощью своих агентов выяснил обстановку и настроение норвежских войск и населения. Он узнал, что новости туда попадали только по радио, причем в основном от эмигрировавшего в Лондон правительства. В результате этого у населения и солдат в Рюкане сложилось впечатление, что дела немцев в Норвегии исключительно плохи и что англичане уже пришли норвежцам на помощь. Все здесь считали, что буквально через несколько дней, а может быть, и часов англичане сбросят немцев в море, и там их добьет военный флот союзников.

По данным абвера, причина сильного сопротивления норвежцев в Телемарке заключалась еще в том, что они не знали политической и общей обстановки в Осло и других оккупированных районах. Не знали, в частности, что в Осло уже создан административный совет, взявший на себя функции правительства, поэтому Бенеке предложил не посылать в Рюкан самолеты с бомбами, что могло лишь усилить сопротивление, а направить туда самолеты со свежими газетами из Осло, чтобы способствовать пораженческим настроениям населения.

Это было тем более необходимо, что солдаты и жители Рюкана не могли слушать радио Осло, которое находилось под немецким контролем. Руководство движением Сопротивления, державшее в своих руках все электростанции района, прекращало подачу электроэнергии каждый раз, когда радио из Осло начинало передавать новости.

Штаб Фалькенхорста согласился в течение нескольких дней посылать в район Рюкана самолеты со свежими газетами из Осло вместо бомб. 50000 экземпляров различных газет было доставлено туда по воздуху. Никогда раньше столичные газеты не попадали в Теле — марк столь быстро. Кроме того, немцы сбросили на Рюкан более 3 миллионов листовок. Одновременно Бенеке направил в Телемарк своих лучших агентов для «просветительской деятельности».

Через две недели эта «кампания» была выиграна. Немцы спокойно подошли к Рюкану, а 4 мая овладели городом. Потери составили всего 50 человек. Промышленные объекты в районе города были сохранены. Значение этого успеха подтвердилось позднее, когда большая часть тяжелой воды была отправлена в Германию для опытов по производству атомной энергии и атомных бомб.

Такова немецкая версия захвата Рюкана. Норвежская же история включает в себя рассказ о некоем капитане Финне Нагеле, которому удалось заставить ленсманна 42района Тинносет сообщить немцам, что дороги на Рюкан непроходимы. В результате этого немцы стали дожидаться прибытия самоходного парома. Этот ход дал норвежцам возможность выиграть более суток и организовать эвакуацию…

Примерно в это время группировка Дитля у Нарвика оказалась в затруднительном положении. Почти невозможно было направить туда подкрепление и снабжение. В связи с этим Бенеке выработал программу из трех пунктов: 1) обеспечить прибытие в Нарвик людей, которые своим присутствием подняли бы боевой дух солдат; 2) парализовать боеспособность норвежских войск ложными сообщениями о положении в остальной части Норвегии; 3) попытаться раздобыть точные данные о планах и намерениях противника через норвежскую и английскую миссии в Стокгольме. По мнению Бенеке, именно там находилась главная квартира, организовывавшая сопротивление в районе Нарвика.

…Бенеке сидит в казино для немецких офицеров. За столом идет оживленный разговор о том, что было бы крайне желательно направить в Нарвик через Швецию санитарный поезд и одного или двух полевых священников. Генерал Дитль настоятельно просит прислать одного евангелического и одного католического священника. Санитарный поезд уже стоит наготове в Германии. Но шведы тянут и ставят свои условия: никто из немцев не должен следовать с поездом Красного Креста. Немцы возражают, ссылаются на международные конвенции, но шведы непоколебимы. Они могут предоставить собственный санитарный поезд от парома в Треллеборге.

Тем временем католический полевой священник получает приказ направиться в Осло, чтобы попытаться получить там разрешение на выезд. Но шведское консульство отклоняет просьбу. Если шведское и германское правительства договорятся, то священник, может быть, получит разрешение следовать с поездом Красного Креста в качестве единственного немца–пассажира. «Может быть, — подчеркивают шведы, — ибо в Швеции есть свои католические полевые священники».

В Германии возмущены поведением шведов. Не меньше возбуждены и офицеры в штабном казино в Осло, где присутствует и полевой священник. Беиеке беседует с ним. Вдруг майора осеняет идея.

— Вот что, патер, — говорит он священнику, — готовьтесь к отъезду послезавтра. Моя машина доставит вас в Халден. Оттуда рукой подать до шведской границы, а там вы можете садиться в санитарный поезд. Однако вам нужен министрант 43. Завтра утром он сам найдет вас.

Священник с сомнением смотрит на разведчика. Все сидящие за столом также удивлены. Но прежде чем кто–нибудь успевает задать вопрос, Бенеке покидает казино.

У майора есть один агент. До войны он был корреспондентом многих видных газет, в том числе и некоторых шведских. Он работал несколько лет в Стокгольме, там у него есть влиятельные друзья. Он имеет связи даже в шведском генеральном консульстве в Осло.

После беседы с Бенеке корреспондент пишет статью. В трогательных выражениях описывается положение под Нарвиком, где молодые, полные сил австрийские горные стрелки мучаются от ужасных ран без медицинской помощи и священника. Положение требует, чтобы так называемый нейтралитет уступил место человечности. В течение недели германское правительство пыталось получить разрешение на транзит через Швецию поезда Красного Креста и одного католического священника, но безуспешно.

На следующее утро агент Бенеке появился с этой корреспонденцией–просьбой в шведском генеральном консульстве. Если в течение второй половины дня не будет выдана шведская транзитная виза и обещание свободного проезда для католического полевого священника и его помощника, то эта статья будет сегодня же разослана во все крупные газеты мира.

В тот же день священник и его спутники получают визу. Через три дня немецкий поезд Красного Креста направляется в Швецию. К немецкому персоналу присоединяются и несколько шведских медсестер.

А между тем у Бенеке еще одна удачная находка. Один из лучших его агентов — австриец и к тому же когда–то в Штирии имел дело с церковью. И Бенеке превращает его в служку. Пятилетнее пребывание в Норвегии, конечно, не стерло его австрийский диалект, и он усердно им пользуется, чтобы не возбудить подозрений. Ни у кого из шведов не возникает и мысли, что «служка» бегло говорит по–норвежски и по–шведски.

Поездка через Швецию до норвежской границы продолжалась 36 часов. А через несколько дней майор Бенеке доложил полковнику Бушенхагену, что получил от священника сообщение о благополучном прибытии в Нарвик вместе со своим помощником.

— Но, — добавил майор, — ему, пожалуй, придется подыскать себе нового.

Заметив удивленный взгляд полковника, Бенеке объяснил:

— Мой человек чувствовал себя неважно еще перед отъездом. Если я не ошибаюсь, то, кажется, он жаловался на недомогание и во время путешествия в санитарном поезде. Так что шведы не особо удивятся, если он попросит разрешение вернуться.

Несколько дней спустя «служка» вернулся из Нарвика под охраной шведских часовых. Его две поездки через Швецию дали ему возможность сделать многие важные наблюдения и имели большое значение для немецкой разведки и штаба в Осло. Но, конечно, не менее важно было установить и прямой контакт со штабом генерала Дитля.

Величайший риск

Когда Гитлер решился оккупировать Данию и Норвегию, то предполагалось, что решающее наступление на Западе начнется 4–5 дней спустя. Но крейсер «Блюхер» был потоплен у Оскарсборга, а королю и правительству Норвегии удалось ускользнуть из петли, которая готовилась для политического руководства страны. В довершение всего на арене появился Квислинг, который еще больше увеличил гнев и сопротивление норвежцев. Разделаться с Норвегией оказалось значительно труднее, чем думалось.

Уже в первые дни операции Гитлер был почти готов отказаться от Нарвика и Северной Норвегии. Когда он через две недели после вторжения посылал в Норвегию рейхскомиссара Тербовена, то серьезно опасался, что старое правительство, то есть правительство Нюгордсволла, объявит генеральную забастовку и парализует транспортную сеть, а союзники осуществят высадку во многих пунктах норвежского побережья под прикрытием своего мощного флота.

В это время, к 20 апреля, в Норвегии действовали сравнительно малочисленные и изолированные друг от друга горстки немецких войск. Эта изолированность была предметом постоянных тревог командования. Нужно было во что бы то ни стало обеспечить связь Осло — Тронхейм и Осло — Берген. До этого Гитлер не хотел отдавать приказа о наступлении на Западе.

Одним из ключевых пунктов в немецкой стратегии был Тронхейм. Город представлял собой заманчивые ворота для нападения британского флота, и немецкая ставка была весьма озабочена развитием событий в Тронделаге. Высказывались, в частности, опасения, что студенты Высшей технической школы в Тронхейме начнут забастовку, которая вызовет цепную реакцию во всей стране. Этого боялся и штаб в Осло, когда на немецкое командование свалилась новость о взрыве Люсакерского моста. Но опасения были напрасными. В то время никто не думал о пассивности как оружии. Лишь теперь, много лет после того как окончилась война и стали доступными архивы немецкого генерального штаба, понятно, какие возможности имела тогда беззащитная Норвегия, чтобы вставлять палки в колеса агрессору. Только сейчас становится понятно, насколько агрессор зависел от коммуникаций, насколько опасной была бы генеральная забастовка на транспорте. Автор пишет эти строки не для того, чтобы критиковать позицию и действия норвежских патриотов в 1940 году. Но поучительно знать, что даже великой державе нелегко добиться военной победы в нашей растянутой вдоль побережья и бедной коммуникациями стране.

7 августа 1940 года, то есть через два месяца после того, как король и правительство направились в Англию, командующий наземной службой германских ВВС генерал Китцингер выступил перед начальствующим составом ВВС и представителями из Берлина с докладом об опыте Норвежской операции. В этом докладе хорошо отражено то, с какими трудностями встретилась немецкая авиация, насколько вся армия зависела от работы транспорта и промышленности Норвегии, сколь уязвимой была вся германская военная машина для саботажа и забастовок. Китцингер даже утверждал, что генеральная забастовка могла бы парализовать всю операцию в течение первых же 24 часов.

— Норвежская операция, — сказал генерал, — была величайшим военным риском в истории войн. Со стороны ВВС она была подготовлена за восемь недель. Площадь Норвегии больше площади Италии, но население менее 3 миллионов. Непосвященным трудно попять, какие колоссальные расстояния нужно преодолевать в этой стране. Береговая линия составляет 3000 километров, расстояние от Осло до Киркенеса по прямой более 1500 километров. Метеорологические условия — хуже не придумаешь: погода постоянно меняется, большая часть гористых районов в течение многих месяцев покрыта снегом. Лед на озерах держится до мая. Шоссейная и железнодорожная сеть развита слабо. Перевозки осуществляются по побережью, а главным образом — по морю.

Во время перехода в Норвегию многие немецкие суда были торпедированы. Боевые части не попали в намеченные районы. Штаб ВВС, следовавший на «Блюхере», стал жертвой торпед в Осло–фиорде. Потребовалось несколько дней, чтобы вновь создать штаб в Осло.

Такова была обстановка, когда генерал Китцингер принял командование в Осло, четыре дня спустя после того, как первые немецкие солдаты вступили на норвежскую землю.

Войска генерала Фалькенхорста вели бои в окрестностях Осло. В ночь на 14 апреля был взорван мост вблизи Осло. Позиции немецких войск расширялись очень медленно. Норвежцы собрались с силами и продолжали борьбу. Главный штаб в Гамбурге не имел контакта с частями, действовавшими в Норвегии. Плохая связь не позволяла руководить операциями из ставки в Берлине.

В докладе генерала Китцингера прямо указывалось, какое большое значение в самый разгар операций придавали немцы расширению норвежских аэродромов и строительству новых. Но даже это не помогло бы немцам удержаться на севере, если бы союзники столь неожиданно не отвели свои войска на западный фронт. Строительство немцами аэродромов на севере Норвегии было необходимой предпосылкой для их успеха. Без них операция была бы проиграна еще до отхода англичан. Две записи из дневника, приведенные ниже, весьма наглядно свидетельствуют о настроениях немцев на двух критических стадиях битвы за Нарвик. 30 апреля генерал Йодль писал, что, когда Гитлер получил сообщение об установлении связи между войсками в Нарвике и Осло, он был буквально вне себя от радости.

Ловкий обманный маневр

После того как немцам удалось установить связь между своими войсками в Осло и Тронхейме, были приняты необходимые меры, чтобы бросить все силы на Нарвик. Три дня спустя штаб Фалькенхорста получил сообщение о том, что войска союзников оставили Нам–сос. Это позволило направить подкрепления на север Норвегии наземным путем. Штаб пришлось перенести из Осло в Тронхейм, ближе к фронту. В середине месяца Фалькенхорст со своим штабом перебрался в Тронхейм и разместился в отеле «Британия».

Хотя положение в Южной Норвегии прояснилось, ситуация на севере все еще вызывала тревогу. Вечером 4 мая шифровка характеризовала положение у Нарвика как напряженное. Через два дня оно стало критическим. На следующий день Фалькенхорст направил в Берлин пространный отчет о предполагаемой численности норвежских и союзных войск на этом участке фронта. Он писал, что командир 6–й норвежской дивизии генерал Флейшер — офицер с большим организаторским талантом, а его дивизию в норвежских военных кругах называют отборной. Далее он сообщал, что объединенные норвежские, французские и польские войска могут в любой момент начать наступление на группировку Дитля и оттеснить ее в Швецию.

В ответ на это донесение Фалькенхорст получил из Берлина 8 мая новую пилюлю. Оказывается, фюрер решил отправиться в Норвегию с визитом, чтобы лично ознакомиться с положением дел. Фалькенхорсту приказывалось немедленно связаться с рейхскомиссаром Тербовеном и обеспечить достойный прием фюрера в Фор–небу.

Это известие потрясло всех и привело генерала Фалькенхорста в полное отчаяние. Поездка Гитлера в Осло в разгар самых сложных военных операций была бессмысленной. Правда, несколько дней назад была установлена связь между Осло и Тронхеймом. Англичане оставили Намсос. Но еще шли бои в Северной Норвегии, да и воздушное сообщение между Норвегией и Германией было далеко не безопасным. Штаб не мог ручаться за жизнь фюрера. Ведь даже значительно менее важным персонам не советовали пользоваться самолетом для поездок в Норвегию, если это не вызывалось крайней необходимостью. А поездка Гитлера вряд ли диктовалась необходимостью.

Рейхскомиссар Тербовен совсем не был заинтересован в приезде Гитлера. До сих пор ему как–то удавалось держать Квислинга в вожжах. А четыре дня назад в Осло прибыл «для инспекционной поездки» начальник штаба Альфреда Розенберга, чтобы поддержать Квислинга и выяснить возможность его возвращения к политической жизни. Рейхскомиссара бесили все эти попытки руководства сорвать его собственный план. План этот заключался в том, чтобы «навести порядок» в Норвегии, найти какую–то приемлемую систему и возможно быстрее вернуться в Рур и Рейнскую область, где его ожидали большие задачи, связанные с предстоящим походом немцев на Запад. И вдруг ни с того ни с сего Гитлер собирается в Осло! И конечно, во время встречи с Квислингом он позволит норвежскому фюреру снова стать у руля. Норвежцы наверняка взбунтуются, и тогда у него, Тербовена, не будет шансов на возвращение в родной Рур.

Военное командование придавало не меньшее значение тому, чтобы бывший норвежский военный министр вновь не появился на политической арене. На норвежцев Квислинг действовал, как красная тряпка на быка. Ничто и никто, пожалуй, не мог так усилить движение Сопротивления, как Квислинг. А кто знает, чем кончится визит Гитлера? Фюрер чувствовал себя в долгу перед Квислингом за те предупреждения и советы, которые он получил в канун рождества 1939 года.

Рейхскомиссар и его заместитель Вегенер советовали сделать все возможное, чтобы Гитлер не приехал. Фалькенхорст и Бушенхаген со своей стороны также предприняли все, чтобы этот «государственный визит» не состоялся. Но начальник штаба Гитлера отверг все возражения. Визит должен был состояться. Кроме того, йодль попросил не вмешиваться в планы верховного командования.

Тербовену ничего не оставалось, как приняться за выработку подробной программы посещения Гитлером столицы Норвегии. Опыт у него по этой части был немалый. Ведь в Руре и в Нюрнберге ему не раз приходилось организовывать «партийные праздники». В 1934 году фюрер был даже гостем Тербовена во время его свадьбы. Поэтому он очень хорошо знал привычки и прихоти Гитлера.

Итак, программа расписана по минутам. Полиции в Осло дано указание держать наготове достаточные силы и поставить заграждения на указанных улицах и подъездных магистралях. За два дня до визита Гитлер посылает своего шеф–летчика, полковника Баура, в Гамбург, чтобы лично проконтролировать подготовку к полету.

Баур прибывает на аэродром Фюльсбюттель и, не называя имен, ставит в известность о своем задании только одного человека — начальника аэродрома. Последний видит, как затем разворачивается бурная деятельность — принимаются широкие меры безопасности, закупается большое количество спасательных надувных костюмов и прочего оборудования. Начальник аэродрома начинает понимать, с кем связаны эти необычные приготовления, тем более что метеорологам дается задание составить самые надежные прогнозы на утро 10 мая.

Поздней ночью 9 мая полковник Баур, усталый, возвращается в свою скромную гостиницу на аэродроме Фюльсбюттель. Кажется, все готово. Важное задание продумано до мелочей. Три самолета стоят наготове в ангарах. Баки заправлены.

В пять часов утра на его ночном столике звонит телефон. Заспанный полковник берет трубку. Слышен голос адъютанта Гитлера подполковника фон Белова:

— Минуту. С полковником будет говорить фюрер.

— Все ли подготовлено к старту? — спрашивает Гитлер.

— Так точно, мой фюрер!

— Отлично. А теперь, дорогой Баур, слушайте вот что…

И полковник узнает, что в эти минуты немецкие танки и самолеты пересекают границы Голландии и Бельгии. Наступление на Запад началось. Его, Баура, послали в Гамбург, чтобы отвлечь внимание противника от подлинных планов Гитлера. Сейчас полковнику надлежит немедленно прибыть в ставку. Он понадобится фюреру как летчик.

В тот же час генерал Йодль сообщает по телеграфу штабу Фалькенхорста, что, к сожалению, визит Гитлера не состоится. Наступление на Западе успешно развивается.

Этот широко задуманный трюк с детальной подготовкой визита фюрера в Осло имел только одну цель — сбить с толку западные державы относительно сроков нападения на Голландию, Бельгию и Францию. Гитлер пережил уже немало сюрпризов при подготовке большого и, как он полагал, решающего похода на Запад и потому счел нужным принять особые меры, чтобы замаскировать свои планы. Особое место отводилось поездке Баура в Гамбург. Разведка противника, без сомнения, следила за каждым шагом личного пилота Гитлера. И, судя по всему, в Осло не было недостатка в любопытных, которые всевозможными путями могли узнать такую сенсационную новость.

Нужно сказать, что все удалось как нельзя лучше. Гаулейтер Вегенер, заместитель Тербовена и специальный представитель партийной канцелярии в Норвегии, до сих пор пребывает в уверенности, что визит действительно намечался.

В эту напряженную игру и была втянута Норвегия — четыре недели спустя после того, как мы подверглись нападению и были «оккупированы» под покровом темноты. Отныне нам отводилась роль пешки в большой шахматной игре.

Глава десятая. БЕЛЫЙ САМОЛЕТ В СЕВЕРНУЮ НОРВЕГИЮ

В один из первых дней мая 1940 года бывшая актриса, а теперь энергичная владелица магазина в Осло узнала весьма тревожные новости. В тот же вечер она пригласила 2–3 своих молодых друзей и по секрету сообщила им об услышанном. Здесь пахло опасностью. Но конкретных данных было маловато. Говорили, что в небольшом ресторанчике в Вестканте 44проходят важные совещания. Речь идет об установлении тайных связей с королем и о еще более широких планах.

В последующие дни два приятеля энергичной дамы подолгу обедают в этом ресторанчике. Сама же она проводит часы за ширмой, чтобы не упустить шанса получить какую–либо информацию.

7 мая в газете «Афтенпостен» появляется заметка о том, что немецкое командование предоставляет санитарный самолет в распоряжение норвежского Красного Креста для использования его на севере. Слухи и предположения начинают обретать реальность. И когда друзья начинают взвешивать все «за» и «против», вспоминают все попытки ликвидировать короля во время налетов на Нюбергсунд и Эльвёрсум 11 апреля, им становится ясно, что немцы готовят новое покушение. Одну из главных фигур в подозреваемом заговоре неоднократно видели в одном из домов для престарелых, беседующей с какими–то иностранцами.

Маленькая группа встречается все чаще и чаще, чтобы обменяться новостями и сопоставить наблюдения. Последняя новость получена от сотрудника норвежского Красного Креста. «Подозрительная фигура» встречалась с руководством Красного Креста. Сотрудник Красного Креста опознал в «подозрительном» немецкого майора Бенеке, резиденция которого находится на Клингенберггатен, 7, где расположена и штаб–квартира немецких шпионов.

Майские дни 1940 года были полны тревог и поражений. Все центральные пункты в Южной Норвегии находились в руках захватчиков. Войска оккупантов вытеснили союзников из Ондальснеса. 2 мая англичане оставили Намсос. На следующий день столичные газеты сообщили о том, что войска союзников покинули Южную Норвегию. Затем появились сообщения о том, что премьер–министр, министр иностранных дел и министр обороны бывшего правительства выехали в Лондон. Генерал Рюге был взят на борт английского судна и фактически является чуть ли не пленником англичан. Многие начали уже верить в скорый мир. Ходили слухи о том, что делегация стортинга должна выехать в Тромсё, чтобы начать переговоры с королем.

Но на самом деле бои в Северной Норвегии, и особенно у Нарвика, продолжались. И только сами немцы знали, сколь малы у них здесь шансы на победу.

7 мая в газетах Осло появилась сенсационная новость. «Немецкое командование, — говорилось в одной из статей, предоставило самолет «Вако» в распоряжение норвежского Красного Креста для санитарных полетов в Северную Норвегию. Он доставит ценные медикаменты норвежцам, находящимся в зоне военных действий. Самолет может вылететь в ближайшие дни с норвежским пилотом и механиком».

Что скрывается за этим новым ходом немцев? Чем объяснить, что вермахт, который ведет упорные бои с норвежскими и союзными войсками в Северной Норвегии, вдруг согласился послать в стан противника самолет Красного Креста с медикаментами и перевязочным материалом? Не может быть, чтобы немцы так «подобрели». И еще одна новость — немецкое командование разрешает норвежцам в Южной Норвегии, ничего не знающим о судьбе своих сыновей и дочерей, отцов и матерей на севере, послать с этим самолетом письма. Но сделать это нужно быстро, письма должны быть доставлены в канцелярию Красного Креста в течение 48 часов. И письма посыпались: их было около двух тысяч. А объяснялось все довольно просто. За несколько часов до опубликования газетами сообщения о самолете майор Бенеке посетил штаб Фалькенхорста. Он попросил капитана Эгельгафа доложить о его приходе начальнику штаба.

— Як вам с одним предложением, господин полковник, — деловито начал Бенеке. — Вы, наверное, помните, что четыре моих самолета конфискованы в ангарах в Хортене. Так вот, я поручил норвежцам отремонтировать самый крупный из них — «Вако». Сейчас он стоит примерно в 60 километрах отсюда как новенький. Он выкрашен в белый цвет, а на фюзеляже и крыльях у него намалеваны красные кресты. Давайте сделаем так. Генерал Фалькенхорст подарит этот самолет с грузом медикаментов и перевязочных материалов президенту норвежского Красного Креста, с тем чтобы самолет возможно быстрее вылетел в Тромсё.

Полковник не понимает, куда клонит Бенеке. Но майор невозмутимо продолжает:

— Два норвежских летчика согласны полететь на этом самолете. Остается получить разрешение и предупредить нашу авиацию. Наиболее целесообразно, пожалуй, было бы дать самолету немецкий эскорт до Мушэена или Будё. Противника следует предупредить об этом заблаговременно через прессу, по телефону и радио. Нужно обеспечить, чтобы сообщения повторялись несколько раз. Нейтральный статус самолета не должен быть нарушен.

Бушенхаген, кажется, начинает понимать.

— Остается еще одно дело. Одновременно с этим родственникам норвежских солдат в Северной Норвегии будет предложено послать письма своим близким на севере — для этого будет создана специальная контора. Нам, конечно, нужно исходить из того, что в письмах не будет нападок на оккупационные власти, и оставить за собой право цензуры. Я очень много жду от этой меры, господин полковник. Это подействует. И может быть, сопротивляющиеся норвежцы быстрее согласятся заключить мир.

Полковник Бушенхаген обещает доложить генералу о предложении Бенеке.

— Но когда же можно будет это осуществить?

— Если я получу сегодня же письмо генерала к президенту Красного Креста, то завтра утром газеты уже смогут поместить соответствующие сообщения. Я позабочусь, чтобы самолет был доставлен сюда и ошвартован в порту.

Через час Бенеке получает письмо за подписью генерала. Сообщение для прессы он подготовил заранее, размножил и развез по редакциям вечерних газет.

Тем самым майор поставил норвежский Красный Крест перед свершившимся фактом. Заседание правления Красного Креста было назначено на следующее утро. Майор переоделся в темный штатский костюм, который должен был сыграть роль овечьей шкуры.

На заседании царила ледяная атмосфера. Многие удивились, увидя Бенеке в штатском. Майор подчеркнул, что он намеренно пришел в штатском, чтобы не создалось впечатления диктата и чтобы руководство Красного Креста не подумало, будто речь идет о приказе. Немецкое командование руководствовалось исключительно соображениями гуманности! Говоря все это, Бенеке в душе отнюдь не был уверен в положительном результате заседания. Он заметил, как сдержанны присутствовавшие. Он боялся, что президент может отказаться. Это было бы нежелательной потерей престижа и времени.

В конце концов Красный Крест с благодарностью принимает предложение. Как гуманистическая организация, Красный Крест не может предположить обман и не принять самолет с такими дорогими медикаментами, как инсулин.

Через три дня газеты сообщают, что санитарный гидросамолет готов к вылету в Тромсё. Он совершит перелет над горами в Тронхейм, где пополнит запас горючего. Оттуда самолет полетит вдоль побережья к Будё, а затем в Тромсё — конечному пункту.

Для Бенеке наступают напряженные дни. Нужно проинструктировать людей, подготовить самолет и проконтролировать письма. Майор, конечно, понимает, что возможен только выборочный контроль. Он предупреждает своего норвежского помощника, что должны посылаться письма, содержащие только правдивые сведения о положении в Южной Норвегии. Всякое отклонение будет рассматриваться как саботаж. В результате конфискуется только одна открытка. В самом ее начале крупными корявыми буквами написано: «Эти свиньи разрешили нам писать, так послушай правду…»

При подготовке этой «экспедиции» возникло непредвиденное осложнение: началась борьба за место пассажира. Полярный исследователь Хельге Ингстад выразил пожелание лететь на север с поручением от административного совета. Но один из норвежцев, принимавший усердное участие в отправке самолета, возразил, и нашему знаменитому путешественнику пришлось отказаться от самолета и выехать машиной в Тронхейм, откуда, как предполагалось, самолет должен был забрать его вторым рейсом. Но второго рейса не получилось…

Тем временем Бенеке через своих многочисленных норвежских друзей узнал, что в Осло есть влиятельные люди, пытающиеся установить контакт с королем и прекратить сопротивление. Целая делегация стортинга сидела, так сказать, на чемоданах. Но Берлин еще не давал разрешения на поездку. И вообще не было ясно, сможет ли она когда–нибудь выехать.

Нужно было действовать решительно и смело. Обстановка для этого вполне созрела. Среди норвежского офицерства усилилось пораженчество, особенно после поспешной эвакуации союзников из Ондальснеса и Намсоса. Вся Южная Норвегия выбыла из игры. Боевые действия теперь продолжались только у Нарвика и Бьернефьеля.

Бенеке понимал, насколько важно установить связь с королем. Только король и никто иной мог признать новое правительство, утверждал советник миссии фон Нейгауз, с которым майор поддерживал тесный контакт. Административный совет выполнял чисто управленческие функции. Он не имел под собой никакой основы и не был способен найти такое политическое решение, которое было угодно немцам и которое могло положить конец военным действиям.

Следовательно, все дело было в короле. Гитлер в своей директиве от 2 апреля — за неделю до нападения дал строгое указание военному командованию ни при каких обстоятельствах не упускать норвежского короля. Поэтому военно–воздушный атташе капитан Шпиллер еще 9 апреля присоединился к роте парашютистов, в задачу которой входил захват короля и доставка его в Осло, захочет он этого или нет. Однако норвежцам удалось организовать оборону у Мидтскуга, где Шпиллер был смертельно ранен во время подноски боеприпасов. Попытка захватить короля сорвалась, и Хокон VII выехал на север.

Куда же девался Хокон? Этот вопрос командование непрерывно ставило перед Бенеке в первые дни вторжения. Майор каждый день сообщал о передвижениях беглого монарха и его семьи. Но вот уже несколько дней даже Бенеке не мог с уверенностью сказать, где находится король. 4 мая миссия получила телеграмму о том, что слухи о переходе короля и правительства в Швецию необоснованны. Шведский министр иностранных дел категорически опроверг эти слухи. Но где же все–таки был король? 6 мая фон Нейгауз сообщил, что король якобы серьезно болен, но место его пребывания неизвестно. На следующий день появились слухи о том, что правительство Норвегии покинуло страну и выехало в Лондон.

Дни, когда Бенеке работал над своим планом посылки самолета Красного Креста на север, были, пожалуй, самыми напряженными после первых дней вторжения. Немцы пребывали в неведении относительно того, какую позицию заняли норвежские политические и военные руководители после эвакуации союзников из Южной Норвегии. Было ясно, что наступил кризис. Активность различных кругов в Осло говорила о том, что настроения норвежцев скоро резко изменятся. Нужно было ковать железо, пока оно горячо.

Вначале Бенеке решил установить контакт с кронпринцем Улафом, ведя одновременно «психологическую войну», то есть направляя на север страны медикаменты, и особенно так нужный там инсулин 45. Бенеке внимательно следил за норвежской прессой. Еще до нападения немцев на Норвегию в газетах оживленно дебатировался вопрос о необходимости санитарного самолета для обслуживания населения Северной Норвегии. Инициатором этого дела был генеральный консул Эллеф Рингнес, который через отделение Красного Креста в Вестре собрал для этого значительные средства. Однако полковник Гулликсен, инспектор норвежских ВВС, отклонил предложение авиакомпании «Видере» о таком самолете. Гулликсен не хотел, чтобы частные средства вкладывались в проект, который был лишь первой попыткой.

Бенеке понял, что здесь были богатые возможности для игры на чувствах. Ему удалось даже втянуть в игру генерального консула Рингнеса. Но 8 мая ситуация несколько изменилась. В телеграмме, отправленной в тот день в Берлин, барон фон Нейгауз сообщил, что от епископа Бергграва он узнал, что больной король находится в Тромсё. Все другие слухи были неверными. Таким образом, немцы узнали, что король еще в Норвегии, хотя и неизвестно где. Вероятно, заявление епископа следовало рассматривать как опровержение слухов о том, что король смертельно болен и уже покинул Норвегию.

В той же телеграмме от 8 мая фон Нейгауз сообщил, что четыре депутата стортинга, остававшиеся в Осло в качестве членов комиссии по переговорам, собираются выехать в Тромсё, чтобы уговорить короля начать мирные переговоры с Германией.

От Бенеке Нейгауз узнал, что с помощью санитарного самолета, а также пилота и бортмеханика, которых ему удалось найти, майор рассчитывал возобновить прерванные переговоры с королем, убедить его в том, что норвежцам лучше будет вступить в переговоры с немцами в Южной Норвегии, чем сражаться вместе с англичанами в Северной Норвегии. Короче говоря, Бенеке попытался сделать то, что не удалось военно–воздушному атташе Шпиллеру.

В течение 9 и 10 мая оказалось, что план о посылке делегации стортинга на самолете в Северную Норвегию не реализуется. Бенеке начал обдумывать другие варианты. Удастся ли ему найти собственного «парламентера», который сможет «уговорить» короля прибыть на этом же самолете в Осло? Таков ведь был смысл указаний Гитлера. Но как осуществить такой план? Бенеке решил не открывать карт норвежцам, с которыми он сотрудничал до последнего момента.

События 10 мая заставляют немецкого разведчика действовать еще быстрее и решительнее. Утром этого дня немецкие войска в сопровождении завывающих самолетов–штурмовиков переходят границы Голландии и Бельгии. Сейчас немцам вдвойне важно вывести из войны Норвегию. Бенеке отдает приказ немедленно доставить гидроплан «Вако» в Осло. Утром 11 мая самолет уже отшвартован на базе у Грессхолмера — белая птица с яркими знаками Красного Креста.

Майор мобилизует всех своих агентов, чтобы установить точное место пребывания короля и кронпринца. Ему известно только, что они были в Тромсё. Но говорят, что в самом городе их нет.

Когда на королевский дворец упали первые немецкие бомбы, король со свитой выехал в Мольде, а оттуда на военном корабле в Тромсё. Начиная со 2 мая он вместе с кронпринцем жил в маленьком загородном домике губернского врача Дюбвада Холмбу в долине Молсэльв–дал. Были приняты соответствующие меры маскировки, и даже самый внимательный глаз не смог бы определить, какие знатные гости здесь живут.

Майор Бенеке считал, что все в полном порядке, и отнюдь не подозревал о бурной активности одной небольшой «частной» разведывательной группы, которой даже удалось кое в чем нарушить планы майора. В субботу 11 мая в газетах «Афтенпостеп» и «Нашунен» появились настораживающие заметки: «Санитарный самолет готов к вылету. Он может стартовать в любое время».

Упомянутая группа разведчиков–любителей решает: «Нужно что–то предпринять!» Необходимо прежде всего помешать тому, чтобы самолет повели летчик и бортмеханик, специально отобранные Бенеке и его агентами. Нужно раскрыть глаза руководству Красного Креста. Напряжение растет. В конце концов бывшая актриса и ее приятель, тоже актер, разными путями направляются в город, чтобы предупредить кого нужно. Приятель актрисы спешит в больницу Красного Креста, чтобы рассказать обо всем главному врачу Холсту. Но оказывается, Холст только что вернулся из Ондальснеса и делает сложную операцию. Она займет час, а то и два. А здесь дорога каждая минута. Завтра — воскресенье, и найти нужных людей будет еще труднее. Говорят, что вылет самолета назначен на воскресенье утром. Нужно во что бы то ни стало предотвратить катастрофу.

Президента Красного Креста найти не удалось. Тогда актер подумал о Хельге Ингстаде — человеке твердого и решительного характера. К счастью, тот в это время сидел в дирекции Красного Креста. Актер вложил в свой рассказ о готовящейся махинации весь свой драматический талант.

— Нужно что–то делать. Помогите! — закончил он.

Молчаливый и рассудительный полярник не прерывал собеседника, пока тот не кончил. А потом коротко сказал:

— Ладно. Я позабочусь об этом. Ни пилот, ни бортмеханик, подобранные немцами, не полетят…

В воскресенье с самого утра летчик возится у самолета, готовя его к вылету. Наконец все сделано. Тяжелый груз и бензин распределены равномерно. У гидроплана хорошая остойчивость. В это время на пирсе у пришвартованного самолета появляется высокий худой норвежец. Спокойно осматривает самолет, удовлетворенно похлопывает его по крылу.

— Ну что ж, — невозмутимо бросает он изумленному летчику, — все превосходно. Моя фамилия Лунд, Ханс Лунд. Бывший лейтенант. Сейчас я сяду в кабину и полечу на север.

Удивленный и сбитый с толку, летчик не верит своим ушам. Но ему ничего не остается делать, как подчиниться. Документы Лунда в порядке. Агент майора уступает место в кабине лейтенанту. Он не знает, какие превратности ему уготованы, иначе он бы не ругался, а благодарил судьбу за то, что она помешала ему совершить эту поездку в Тромсё.

И самолет поднимается с Грессхолмена с бывшим лейтенантом Хансом Г. Лундом за штурвалом и Финном Карлсеном в качестве бортмеханика. Стоило видеть сцену прощания, когда немецкий резидент, натянуто улыбаясь, прощально машет своим норвежским «друзьям», скрывая в душе ярость и разочарование. Ведь в самую последнюю минуту люди Бенеке заменены новым экипажем. Бенеке не знает, что Хельге Ингстад накануне рассказал обо всем руководству Красного Креста, и оно попросило компанию «Видере» найти нового пилота и бортмеханика.

Два дня спустя в газете «Тиденс тейн» появилась заметка о том, что самолет, несмотря на непогоду, благополучно прибыл в Тронхейм. Оставался предпоследний этап на пути в Тромсё. И тут самолет словно канул в воду. Проходили дни, недели, но о самолете не было никаких сообщений. Бенеке тревожился. Может быть, самолет разбился или был сбит по ошибке, несмотря на непрерывные сообщения, посылаемые немецким командованием и Красным Крестом норвежским военным и гражданским властям в неоккупированной части Северной Норвегии?

Начальник разведки организовал розыски самолета по радио, рассчитывая одновременно и на пропагандистский эффект. Было послано прямое обращение к норвежскому правительству в Тромсё. Но конечно, оно осталось без ответа. Лишь через четыре недели — после ухода союзников из Северной Норвегии и капитуляции остатков норвежских войск 9 и 10 июня — Бенеке удалось узнать кое–что о судьбе самолета. Вот что писал он в донесении командованию: «Как только самолет достиг территории, контролируемой норвежско–английскими войсками, его перехватили два норвежских военных самолета, которые, угрожая ему пулеметами, эскортировали его до Тромсё, где он сразу же был задержан. Экипаж (пилот и бортмеханик) были взяты под стражу. Им было строго приказано не покидать дома, где их разместили. Между членами норвежского правительства и главнокомандующим норвежскими войсками генералом Рюге возник спор, в результате чего летчики через две недели были освобождены, а 1500 писем розданы адресатам. Конфликт между норвежскими властями и присланные письма подействовали в задуманном нами направлении».

Первым, кто заподозрил, что дело нечисто, был министр юстиции Терье Волд. Он быстрым решением перечеркнул планы немецкой разведки. Операция отнюдь не была столь удачной, как утверждал Бенеке. Норвежские власти в свободной Северной Норвегии не могли не знать, что в Тромсё направляется санитарный самолет из оккупированной южной части страны. О самолете много говорили и писали. Этой «экспедиции» придавалось огромное значение, и правительство, судя по всему, рассматривало этот вопрос. Было решено, что прилет самолета нежелателен. Это распоряжение было передано главнокомандующему генералу Рюге, который отдал приказ не пропускать самолет через границу без эскорта.

Лейтенант Лунд и бортмеханик Карлсен были посажены в тюрьму в городе Будё. У них отобрали принадлежащие им вещи, а также важное письмо президента норвежского Красного Креста к властям Северной Норвегии. Но Лунд имел одно устное сообщение, которое его друзья просили передать лично генерал–лейтенанту Рюге.

После того как пленные более точно объяснили цель своего полета, было решено, что они полетят в Тромсё в сопровождении военного гидросамолета, который встретит их у южной границы. Ханс Г. Лунд, ныне подполковник, рассказывает: «Эскортирование было нелегким делом. У военного гидроплана была столь малая скорость, что мы должны были много потрудиться, чтобы не улететь. Летчик умолял нас не увеличивать скорость».

В Тромсё Лунд и Карлсен были вызваны к генерал–лейтенанту Рюге. Генерал присутствовал в качестве зрителя, а допрашивали задержанных его начальник штаба и адъютант. Когда допрос был закончен, генерал задал несколько дополнительных вопросов и, наконец, обратился к Лунду с вопросом, которого тот ждал уже давно:

— Кто дал вам секретное поручение и в чем оно состоит?

— Сообщение адресовано вам, господин генерал, и я хотел бы передать его немедленно. Его дали мне немецкие власти.

— Прошу вас.

— У немецкого командования в Норвегии имеются превосходящие силы. Чтобы избежать ненужного кровопролития, немецкое командование хотело бы установить контакт с верховным норвежским командованием.

Генерал задумался, но ничего не ответил. 1 июня местные органы Красного Креста в Северной Норвегии получили лекарства для распределения. Но к этому времени союзники уже решили покинуть Норвегию, чтобы защищать свои интересы на других фронтах. Они прежде всего боялись нападения немцев на Англию.

Налет на американских дипкурьеров

20 мая 1940 года капитан 1 ранга Пушбах, негласный сотрудник отделения абвера в Осло, получил задание, достойное морского волка и пирата. Майор Бенеке придумал новый, очень хитрый план, для осуществления которого ему были нужны решительные и смелые люди. Это было весьма и весьма деликатное дело, но решать его следовало дерзко. Судя по всему, Пушбах был вполне подходящим для этого человеком и имел в подобных операциях немалый опыт. В октябре 1939 года, командуя броненосцем «Дейчланд», он захватил в Атлантике американское торговое судно «Сити оф Флинт» и пытался доставить его в Германию, пользуясь норвежскими нейтральными водами. Однако 3 ноября, когда немцы довольно легкомысленно бросили якорь в Хаугесуне, норвежские власти конфисковали судно. «Сити оф Флинт» был возвращен владельцу, а капитан Пушбах и экипаж его броненосца интернированы и посажены в крепость Конгсвингер.

В крепости капитан просидел, томясь от безделья, целых пять месяцев, пока комендант не разрешил ему и его офицерам совершить 5 апреля небольшую прогулку в Осло, взяв с них честное слово, что они вернутся обратно. Пушбах рассказывает, что ни он, ни его спутники не представляли себе, что произойдет с ними в ближайшие дни. Вечером 8 апреля немецкие моряки заметили за собой слежку. Поняв, что полиция ходит за ними по пятам, они решили оторваться от преследователей. Незаметно нырнув в метро, немцы сели на холменколленский поезд. Доехав до конечной остановки, они сломя голову помчались обратно в центр и явились в германскую миссию на Драмменсвейен, где их приветливо встретил военно–морской атташе.

Они пришли туда весьма кстати. Атташе сказал, что в самое ближайшее время они смогут принести пользу фатерланду. Так капитан Пушбах очутился в самой гуще событий.

Вместе с офицерами броненосца «Дейчланд» здесь оказались также командир и половина экипажа подводной лодки «U–21», затонувшей у Линдеснеса 27 марта 1940 года. Подводников разместили в отеле «Слемдал», где они и провели последние две недели перед вторжением. С разрешения норвежских властей и с помощью германской миссии моряки экипировались у «Гунериуса Петерсена» 46и, таким образом, встретили 9 апреля в штатском платье.

В последующие дни Пушбаха использовали для выполнения многих заданий. Но только план, о котором майор Бенеке в один из майских дней поведал капитану, дал ему возможность во всей полноте показать свои гангстерские способности. От того, что рассказал ему Бенеке, у Пушбаха зачесались руки: теперь–то он не упустит американскую добычу, после того как с первой пришлось без сопротивления расстаться в Хаугесунском порту.

В план Бенеке был посвящен и капитан Дембах, представитель ВВС в контрразведке. Эта тройка обсудила все детали плана.

На следующий день Пушбах и Дембах выехали поездом в Кристиансанн в сопровождении двух норвежцев — агентов абвера и одного моряка с «U–21».

Тем временем командор Кранке, начальник штаба германских ВМС в Осло, дал указание военно–морским властям в Вестланнет 47разрешить американским дипкурьерам отправить 18 мешков почты, прибывших на пароходе «Мостун», в Стокгольм, Хельсинки и Москву. Американский пароход был задержан в Кристиансанне после того, как норвежское правительство конфисковало его груз как контрабанду. Немцы не решились конфисковать судно, но задерживали груз как норвежскую собственность. Груз был столь ценным, что Гитлер оставил за собой право самому решить его судьбу.

Американские курьеры, посланные из Осло за почтой, целую неделю просидели в Бергене со своими мешками, ожидая, когда закончатся военные действия и они смогут покинуть вынужденный карантин. Наконец они получили радостную весть о том, что все в порядке и они могут ехать. Правда, железнодорожное сообщение с Осло еще не было восстановлено, но военно–морское командование обещало доставить их по воздуху на аэродром Хьевик у Кристиансанна уже на следующий день. Курьерам предложили поэтому переночевать в городе.

На аэродроме Хьевик прибывший туда капитан Дембах нашел неожиданную помощь в лице… самого обер–группенфюрера Гейдриха — заместителя рейхсфюрера СС Гиммлера! Гейдрих нашел идею абвера блестящей и сразу же понял, что в случае удачи операции адмирал Канарис пожнет лавры. А Канарис — его большой противник, и ему бы этого очень не хотелось. Поэтому Гейдрих, не говоря ни слова представителю абвера, послал в Осло телеграмму криминалрату Фемеру, предупреждая его, что нужно быть наготове.

В тот же вечер самолет с американскими дипкурьерами приземляется на аэродроме Хьевик. К сожалению, сейчас на аэродроме нет машин, которые доставили бы курьеров в город. Но после утомительного полета неплохо было бы выпить, и двух американцев окружают величайшим вниманием. Гейдрих — радушный хозяин. Он обильно угощает гостей отличными винами.

Никто из американцев не подозревает, в каком обществе они находятся. У США нет никаких конфликтов с Германией, и поэтому можно спокойно выпить пару–тройку рюмок в приятной компании.

Наконец приходит автомобиль. Проверив, надежно ли уложены в багажник и на заднее сиденье все 18 мешков, повеселевшие американцы прощаются с не менее веселыми хозяевами.

Идиллическая, но пустынная дорога ведет к городу. Машина мчится через молчаливый вечерний лес. Ничто не напоминает о войне. И вдруг после крутого поворота раздается грозное: «Стой!» Приходится подчиниться. Завалы из деревьев поперек дороги не оставляют никаких шансов. Нападающие в масках рвут дверцы, выволакивают насмерть перепуганных американцев из машины, толкают их в канаву. Начинается драка. Но положение курьеров безнадежно. Воздух оглашается проклятиями и ругательствами. Чей–то кулак бьет в лицо одному из американцев. Курьеров скручивают, завязывают глаза, суют в рот кляп и отводят в лес. Привязанные к деревьям, американцы слышат, как бандиты разбирают завал. Слышен звук заводимого мотора. Еще минута — и автомобиль с ценным грузом исчезает…

Только на рассвете немецкий полицейский патруль, который «случайно» проходит мимо, натыкается на измученных американцев и доставляет их вначале в госпиталь в Кристиансанне, а затем к начальнику местной контрразведки. А утром 23 мая молодцеватый капитан Пушбах возвращается в канцелярию абвера на Клингенберггатен, 7, и докладывает майору Бенеке об успешном выполнении задания. Бенеке ожидает воз« вращения командора Мейснера из Берлина, чтобы обрадовать его сюрпризом, — такие вопросы входят в компетенцию Мейснера как начальника контрразведки.

Вечером Мейснер возвращается после трехдневной поездки в Берлин несколько раньше, чем ожидалось. На Форнебу его встречает Пушбах. Морской волк чуть не лопается от восторга.

— Майор Бенеке приказал нам захватить американскую транзитную диппочту. Мы отлично провели операцию. Захвачено 18 мешков. Превосходно, не правда ли?

— Превосходно?! Да вы что, с ума сошли? — рявкает на него Мейснер.

У Мейснера волосы встают дыбом. То, что Бенеке вторгся в его компетенцию, почти не играет роли по сравнению с тем, что может произойти из–за всего этого. Это же международный скандал! На карту поставлены крупнейшие политические интересы. Сомнительно, удастся ли выпутаться из этой истории. Однако нужно что–то предпринять, и как можно быстрее. Время не терпит…

Мейснер мчится в Осло. По дороге Пушбах рассказывает ему некоторые подробности налета. Бенеке приказал захватить диппочту и направить ее в Берлин. Майор говорил, что эти мешки для Германии дороже золота. Выполнение задания будет большой заслугой перед фатерландом. Вместе с Пушбахом в нападении принимали участие три норвежца; своими дикими криками и норвежскими ругательствами они насмерть перепугали бедных дипломатов. Это сбило американцев с толку и относительно национальности нападавших. 18 мешков диппочты хранятся сейчас на окраине Осло, в одной из вилл на Слемдале,

Мейснер заехал за майором Бенеке в канцелярию абвера на Клипгенберггатен и приказал ехать прямо к вилле. Гордый как петух, Бенеке первым вошел в дом. Он еще не понял, что так взволновало Менснера.

— Эти мешки — чистое золото, — торжественно произнес Бенеке.

— Нет, — возразил Мейснер, — золото это то, что вы мне рассказываете. А это нужно немедленно все возвратить!

Мейснер тут же позвонил группенфюреру Мюллеру–начальнику гестапо в Осло, который, как понял Мейснер, был заинтересован в этом деле.

— Майор Бенеке украл американскую диппочту и собирается отослать ее в Берлин, — срывающимся голосом сказал он в трубку.

— Но, капитан, это же чудесно! Мы направим в Берлин специальный самолет. Вы станете популярны. Фюрер оценит это.

— У меня совсем другое мнение, господин группенфюрер. В лучшем случае к нам попадут союзные коды. Но какая в них польза? Их сразу же заменят новыми. Зато дело может иметь плохие последствия, в том числе и для нас с вами.

А тем временем начальник СД в Осло, получив сообщение Гейдриха о том, что нападение увенчалось успехом, приказал криминалрату Фемеру немедленно отправиться в канцелярию абвера, сломать печати на мешках и ознакомиться с их содержимым. Логично было ожидать, что в диппочте будут найдены интересные отчеты и важная политическая информация. Чрезмерно честолюбивый Гейдрих горел желанием лично доставить Гитлеру столь деликатный материал.

Однако и Фемер не был убежден, что Гейдрих действует правильно. Диппочта была отправлена из Вашингтона много недель назад, и информация вряд ли могла быть свежей.

Фемер поспешил к Мейснеру, и оба направились к начальнику СД в Осло, чтобы протестовать против вскрытия почты. Им удалось убедить начальника СД, однако тот счел естественным доложить об этом группенфюреру СС Мюллеру. Тот также согласился, что это дело весьма рискованное, но со своей стороны он не хотел мешать Гейдриху.

Сотрудники абвера в Осло немедленно установили связь с адмиралом Канарисом, и, к удивлению Бенеке, он дал строгое телеграфное указание немедленно вернуть американцам диппочту и постараться, по возможности, загладить эту печальную главу в истории абвера.

Совершенно понятно, что в таком деликатном и своеобразном деле всегда существует много версий. Естественно, что каждый из действующих лиц — в зависимости от своей роли и взглядов — пытается приписать себе честь организации того или иного разведывательного спектакля. Так, командор Мейснер утверждает, что он единолично распутал это дело. Но как бы то ни было, после встречи Мейснера и Фемера, которые знали друг друга по прежней работе в Свинемюнде и Берлине, где они выполняли разведывательные задачи — соответственно для абвера и СД, — почту пришлось возвратить владельцам.

Поздно ночью Мейснер без предупреждения едет к американскому временному поверенному в делах. Слуга будит Кокса, который с восторгом узнает, что диппочта в полной сохранности. Он может заверить командора, что если все печати нетронуты, то дело не приведет ни к каким дипломатическим осложнениям.

Мейснер рассказывает Коксу, что чудовищное нападение на американских дипломатов совершили беглые норвежские солдаты. Несмотря на то что большие силы прочесали всю местность между Хьевиком и Кристиансанном, схватить виновных, к сожалению, не удалось. Но самое главное — диппочта в полной сохранности.

Из машины приносят мешки. Мистер Кокс тщательно проверяет все печати. Все они целы — судя по всему, никто даже не пытался их сломать.

Осмотр каждого мешка — тяжкое испытание для нервов командора Мейснера. Каждый раз, когда Кокс говорит, что печати целы, у немца отлегает от сердца. Вот уже внесены все мешки. Слава богу! Немец вздыхает облегченно. Но рано, слишком рано! Оказывается, принесено всего 16 мешков, не хватает еще двух. Мейснер бросается к машине, но там пусто. Немец вновь и вновь лихорадочно пересчитывает мешки — справа налево и наоборот, но результат тот же: нет двух мешков!

Хуже не придумаешь. Это наглядное опровержение его выдумки о норвежских солдатах.

— Но, может быть, было шестнадцать мешков? — осторожно спрашивает Мейснер.

Но Кокс уверен, что их было восемнадцать.

Секунды кажутся вечностью. Мейснера покидает последняя надежда. Офицер отсутствующим взглядом смотрит на свой автомобиль на улице. Вдруг что–то словно подталкивает его. В глазах зажигается надежда.

Грузный немец вихрем спускается вниз, бежит по садовой дорожке, достает ключ и открывает багажник. И там… лежат два мешка и, как кажется Мейснеру, самодовольно улыбаются. Запыхавшийся, но счастливый, командор сам вносит этот ценный груз в здание миссии — два мешка, содержимое которых могло легко превратиться в динамит, если бы их не нашли.

Но злоключения Мейснера на этом не кончаются. Мистер Кокс должен с сожалением констатировать, что обе печати сломаны. Итак, все напрасно! Минуты тянутся как часы. Но к счастью, содержимое мешков не тронуто.

Драматизм ситуации подействовал и на американца. Счастливый исход дела создает приподнятое настроение. Мистер Кокс, в пижаме и халате, предлагает как следует выпить за успешное завершение дела. И вот руководитель немецкой контрразведки и американский временный поверенный в делах еще добрых полчаса сидят в гостиной и наслаждаются виски.

И все же инцидент не остался без дипломатических последствий. То обстоятельство, что два мешка оказались открытыми, привело к обмену нотами между США и Германией. 3 июня американский временный поверенный в Берлине поднял этот вопрос перед немецкими властями. Тактика немцев заключалась в том, чтобы затянуть дело и создать видимость тщательного расследования. В действительности министерству иностранных дел пришлось немало поломать голову, чтобы свести концы с концами, после того как Мейснер очень точно и без промедления вернул мешки, но не позаботился придумать приемлемой «легенды». Американцы недоумевали. Каким образом удалось немцам так быстро найти мешки? Это пахло мистикой…

Риббентроп ждал две недели. 16 июня он дал указание своему министерству направить американской миссии следующий ответ:

«В связи с инцидентом (у Кристиансанна) местные оккупационные власти начали расследование. Это расследование привело к тому, что виновные найдены и уже привлечены к ответственности. Немецкие оккупационные власти позаботились о том, чтобы мешки с диппочтой были возвращены полностью и в целости. Курьерам были возвращены отобранные у них документы и другое имущество.

Бандитское нападение вызвано, очевидно, тем, что деятельность полиции на оккупированной норвежской территории еще не вошла в нормальное русло».

Так закончилась афера, организованная Бенеке. Но она могла вызвать бурю, если бы Мейснер не вернулся раньше времени в Осло и мешки были бы переправлены в Берлин.

В Нарвик через Осло

Шла вторая неделя мая. Как обычно, в вилле Бенеке на Сульвиквейен, 13, по вечерам собиралось много гостей. После ужина Бенеке любил посидеть у камина. Однажды он пригласил на ужин Марину Ли. Майор, всегда веселый и любящий пошутить, был в этот вечер очень серьезен. Они сидели в углу гостиной.

— Марина, — сказал вдруг Бенеке очень тихо, — перед нами стоит чрезвычайно сложная задача, может быть, самая сложная из всех. Мы обязательно должны проникнуть в определенные круги Стокгольма. Когда я говорю «мы», я имею в виду себя и вас, Марина. Мы должны выполнить одно крайне трудное задание.

— Я слушаю вас, майор.

— Вы сами слышали, насколько оживилась сейчас агентурная деятельность в Швеции и Норвегии. Два дня назад наши специалисты запеленговали тайный радиопередатчик в Стокгольме. Нам удалось раскрыть код, и нам многое стало известно. Однако разоблачение агентурной сети противника — не самое главное. Сейчас важнее другое — всеми средствами выправить тяжелое положение Дитля у Нарвика. Он не имеет связи с нашим командованием и ничего не знает о планах союзников. У абвера есть веские доказательства, что в Швеции находится группа высокопоставленных английских и французских офицеров. Хотя шведы и сохраняют видимость нейтралитета, угрозы Гитлера могут заставить их занять позицию, враждебную нам. Тогда при всех обстоятельствах Франция и Англия окажут Швеции вооруженную помощь, особенно из–за руды. Сейчас очень важно установить контакт с этой группой, которую можно назвать главным командованием союзников в Стокгольме.

Марина, не произнося ни слова, с напряжением слушала Бенеке.

— Выполнение этой задачи, — продолжал майор, — связано с большим риском для вас. Успех зависит от того, удастся ли вам установить связь с кем–либо из ваших влиятельных знакомых в Стокгольме.

Прошло несколько минут, прежде чем Марина подняла на майора свои большие зеленоватые глаза.

— Я поеду, майор, и попытаюсь помочь, но при одном условии. Вернее, это просьба. Если я вернусь и все сойдет хорошо, я хотела бы покинуть Норвегию и переехать в ту страну, которую я выберу.

Бенеке кивнул и обещал немедленно переговорить по этому поводу с Канарисом. А на следующий день Марина исчезла из Осло.

…Аэродром Форнебу украшен флагами. Кругом сверкают золотые и серебряные погоны, блестят пуговицы, кокарды. В Осло возвращается генерал Дитль — герой Нарвика, вошедший в него лишь после того, как союзники неожиданно отступили и тем самым вынудили норвежцев сложить оружие.

Он подходит к генерал–полковнику Фалькенхорсту. Генералы обмениваются рукопожатиями. Вдруг Дитль вытягивает шею и, глядя поверх голов, ищет кого–то по сторонам. Дважды обводит он взглядом присутствующих.

— Но где же мадам Марина? — спрашивает он у Фалькенхорста.

Тот растерян. Он вопросительно смотрит на своего начальника штаба. Полковник Бушенхаген подходит к нему и шепчет на ухо:

— Это сотрудница майора Бенеке.

— О, господа, — растроганно говорит Дитль, — если бы, не она, я не был бы сейчас с вами.

Этими несколькими словами сказано все о значении секретной миссии Марины Ли в Стокгольме. Благодаря ей генерал Дитль и его группировка спаслись из, казалось, безвыходного положения. Канарис выполнил свое обещание. Еще до прибытия Дитля в Осло Марина Ли была отправлена самолетом через Берлин в Барселону.

Несколько месяцев спустя, 28 февраля 1941 года, майор Бенеке, уже будучи в Берлине, написал письмо генералу Фалькенхорсту и предложил представить к награде ряд его бывших норвежских сотрудников. В их числе он назвал и Марину.

Последний раз Бенеке встретил Марину в Берлине 22 июня 1941 года — в день нападения Гермгнии на Советский Союз. Они вдвоем сидели у радио, когда была передана эта новость.

— Боже мой, — тихо сказала Марина. — Неужели у нас так и не поняли, что такое Россия? Ведь это — конец Германии!

Глава одиннадцатая. СОМНИТЕЛЬНЫЕ ИСТОЧНИКИ

В первых числах июля бывший германский военно–морской атташе в Норвегии капитан 3 ранга Шрейбер, ставший к этому времени руководителем «политической канцелярии» при генерал–адмирале Бёме, получил анонимный доклад о Квислинге.

Прочитав его, он был потрясен. Он никогда не слыхал подобных обвинений. А поскольку они были направлены против человека, которого поддерживал и он сам и командование германских ВМС, то немудрено, что капитан пришел в ярость.

Хотя доклад и не был подписан, капитан ни на минуту не сомневался в том, кто является его сочинителем: майор Бенеке, начальник разведывательного отдела абвера. Шрейбер прекрасно понимал, что доклад преследовал цель — подорвать авторитет Квислинга как политического лидера и возможного премьер–министра Норвегии.

Шрейбер тут же позвонил майору Бенеке в его канцелярию и попросил объяснить, на чем основаны утверждения его доклада. Майор не пожелал раскрывать источники и сказал лишь, что сведения он получает от вполне солидных доверенных людей. Но военно–морской атташе не удовлетворился этим неопределенным ответом и потребовал назвать фамилии. На это Бенеке, отличавшийся не меньшим упрямством, чем его морской коллега, заявил, что он вообще не обязан раскрывать своих агентов и просил бы не вмешиваться в сферу его действий.

Это окончательно взбесило морского атташе.

— Я буду ждать ответа в своей канцелярии ровно один час, — закричал он в трубку. — Потрудитесь сообщить мне за это время имена и фамилии этих ваших доверенных лиц. Чтобы все знали, из каких сомнительных источников черпает абвер свои сведения.

Но майор и не подумал явиться или позвонить в канцелярию морского атташе. Зато через 10 минут Шрейберу позвонил начальник штаба генерала Фалькенхорста. По ошибке доклад о Квислинге был послан адмиралу Бёму, и штаб просил военно–морского атташе содействовать возвращению доклада. Шрейбер заупрямился, поэтому полковник Бушенхаген, начавший разговор в довольно резком томе, перешел к уговорам. Он предлагал замять это дело. Шрейбер не соглашался. Он хотел выяснить, какой источник лег в основу доклада. Об этом следовало доложить в Берлин. Военному и политическому руководству будет небезынтересно узнать, из каких каналов идет информация генералу Фалькенхорсту и его штабу.

А в это время в канцелярии штаба военно–морских сил появился один посетитель, некий норвежский чиновник. Шрейбер попросил его по–дружески узнать, кто представил данные для доклада.

— Но только не выпускайте из рук этот доклад и постарайтесь по возможности вернуться через час, — добавил он удивленному норвежцу.

Услужливый норвежец не нашел ничего лучшего, как обратиться непосредственно к Квислингу, который сразу определил источник. Доклад был составлен на основании одной из книг писателя Нурдаля Грига.

Как только военно–морской атташе получил это интересное разъяснение, он направил посыльного в ближайший книжный магазин, приказав купить эту книгу. Через некоторое время посыльный вернулся с пустыми руками. Книга была распродана. Посыльный пытался най~ ти ее в других магазинах, но везде получал один и тот же ответ: «Продано!» Шрейбер усмотрел в этом заговор и правильно решил, что майор Бенеке позаботился о том, чтобы злополучная книга была скуплена или изъята из продажи. Нужно было положить конец таким действиям абвера. Германия ведет войну, и нужно заниматься делом, а не охотиться за литературой. Посыльный был направлен в один из крупнейших книжных магазинов, причем Шрейбер одновременно позвонил владельцу магазина и пригрозил, что если книга не будет у него через 15 минут, магазин будет закрыт. Это подействовало.

Целых два часа Шрейбер составлял злобный доклад гросс–адмиралу Редеру. На одну сторону страницы он выписывал выдержки из книги Нурдаля Грига, а на другую — «доклад» майора Бенеке. Обе части повторяли друг друга слово в слово. «Бенеке, — писал морской атташе, — опустил только те места, которые могли бы создать выгодный образ Квислинга. В то же время он подчеркнул наиболее грубые обвинения, приведенные в книге Нурдаля Грига».

Это сочинение с комментариями Шрейбера было передано командующему германскими ВМС в Норвегии адмиралу Бёму, которого все это ужаснуло не меньше, чем его подчиненного. Он в свою очередь направил доклад прямо гросс–адмиралу в Берлин.

Вскоре грянул гром. 7 июля Бенеке получил от Ка–нариса телеграмму, в которой сообщалось, что он отстраняется от работы в отделении абвера в Норвегии, а 16 июля гросс–адмирал Редер писал адмиралу Бёму в Осло следующее: «Дело майора Бенеке закончилось его переводом в Германию. Нужно принять его отставку. Я потребовал от адмирала Канариса установить, что послужило причиной подобного поведения Бенеке и кто поставлял ему эти материалы».

Двумя днями позднее Хагелин, замещавший Квислинга во время пребывания последнего в Берлине, доложил Альфреду Розенбергу и Редеру: «Сегодня мы получили сообщение, что в Осло действует некий майор Бенеке. Он якобы является сотрудником 1–го отдела абвера в Осло. По имеющимся данным, Бенеке в течение пяти лет выступал в роли торгового атташе в Норвегии и по–прежнему занимается норвежскими торговыми вопросами. Этот майор Бенеке сам называл себя «душой оппозиции Квислингу». Несколько дней назад Бенеке заявил одному из моих людей, что, если Квислинг когда–либо придет к власти, он покинет страну в знак протеста».

Учитывая традиционные противоречия между армией и флотом, которые в данном случае в результате горячих столкновений и диаметрально противоположных взглядов на Квислинга еще более усилились, лучше всего рассмотреть версию каждой стороны.

После 10 июня, когда все союзные войска эвакуировались из Норвегии, а норвежская армия подписала акт о капитуляции и сложила оружие, спешка в работе германской военной разведки прекратилась. У майора Бенеке появилось время и возможности для более близкого ознакомления с политическим положением в стране и внимательного наблюдения за поведением Видкуна Квислинга.

И вот через некоторое время Бенеке обнаружил, что норвежский майор снова мутит воду. В самом деле, после капитуляции Норвегии рейхскомиссар Тербовен хотел только одного — поскорее создать с помощью стортинга приемлемое для обеих сторон правительство и вернуться в Германию. Но камнем преткновения для норвежцев, ведущих переговоры, продолжал оставаться Квислинг. Раздоры зашли так далеко, что 30 июня Тербовену удалось выманить Квислинга в Германию. Через многочисленные каналы абвера и, между прочим, через доктора Штальэккера, ярого сторонника замены Квислинга Ионасом Ли на посту председателя «Нашунал самлинг», Бенеке узнал, что акции Квислинга стоят весьма высоко, несмотря на его «высылку» из Норвегии. Он никак не хотел отказаться от права руководить нацистской партией и подчеркнул это в своем письме Штальэккеру от 1 июля.

В начале июля Бенеке получил от Фалькенхорста указание подготовить подробный секретный доклад о Квислинге для высшего руководства в Берлине. Майор хорошо знал отношение норвежского народа к Квислингу. Ненависть к нему дошла до того, что однажды, когда •пронеслись слухи о том, что Квислинг станет главой правительства и что его поддерживает в этом гросс–адмирал Редер, по всему городу появились плакаты. На них крупными буквами стояло: «Редер — за Квислинга, Квислинг — за Редера» 48.

Бенеке попросил своего секретаря заложить в машинку пять экземпляров и одним залпом продиктовал доклад. Не проверяя, он тут же подписал оригинал.

— Четыре копии пусть остаются здесь. Письмо немедленно отнесите в штаб главнокомандующего и вручите лично капитану Эгельгафу. Он ждет.

Оставшись один, майор положил одну копию доклада в бронированный сейф и запер его. Затем сам сел к пишущей машинке и на трех конвертах напечатал адреса.

Вечером Бенеке отправился в офицерское казино. Там были генерал Фалькенхорст и почти все работники его штаба. Майор сел рядом с капитаном Эгельгафом. Тот сразу же обратил внимание на необычную молчаливость Бенеке.

— Что–нибудь случилось, майор? — спросил он участливо.

— Можно сказать, да, мой дорогой Эгельгаф, — грустно ответил Бенеке. — Знаете, что я сделал? Не упадите со стула. Три копии секретного доклада, который вы получили сегодня во второй половине дня, я отправил на свой риск заказной почтой: один — адмиралу Бёму, остальные — двум генералам ВВС без указания отправителя. Я чувствую, что за этот доклад мне попадет. Но я должен был что–то сделать. Все должны узнать, что такое этот Квислинг.

Молодой офицер генерального штаба заметно встревожился и попросил разрешения сообщить об этом своему шефу. Полковник Бушенхаген вместе с генералом Фалькенхорстом сидели в дальнем углу казино. Эгельгаф отвел полковника в сторону и стал ему что–то говорить. Бенеке заметил, что полковник слушал с большим интересом и все время поглядывал в сторону майора. Увидев, что Эгельгаф кончил, Бенеке встал и сам подошел к ним.

— Вы отправили только три экземпляра? — прямо спросил майора Бушенхаген.

— Да.

— Ну что ж, господа генералы, конечно, не вернут почты, не прочитав ее. Пусть так. Это будет им полезно.

В первой половине следующего дня генералы ВВС, не возражая и не задавая вопросов, вернули письма по просьбе Бушенхагена. Но до адмирала Бёма заказной пакет, судя по всему, еще не дошел. Капитан Эгельгаф был у адъютанта адмирала Бёма и у его начальника штаба. Он даже сделал запрос на полевой почте. Но о заказном письме никто ничего не слышал. Тогда Бенеке попросил Эгельгафа позвонить Шрейберу, племяннику гросс–адмирала. Тот согласился. При разговоре присутствовали многие офицеры штаба.

— Господин капитан! — начал Эгельгаф. — Я звоню от имени начальника штаба, полковника Бушенхагена. Адмиралу Бёму ошибочно послано заказное письмо. Полковник просит его вернуть.

Все видели, каким громадным усилием воли Эгельгаф сдерживает себя. Но вот он не выдержал и закричал в трубку:

— Господин капитан! Я дословно повторяю сказанное вами: «Секретный пакет лежит у меня. Наконец–то я могу сломать шею вашему дружку Бенеке!» Это — ваши слова. Я прекращаю разговор и немедленно докладываю обо всем полковнику Бушенхагену.

Трубка с треском падает. Капитан покидает кабинет. На лестнице слышны голоса. Кто–то открывает дверь. Капитан Шрейбер сталкивается с капитаном Эгельгафом, только что вышедшим из кабинета полковника.

— Дорогой Эгельгаф, — пытается остановить его Шрейбер, — вы меня неправильно поняли. Я хотел…

Эгельгаф, хотя он гораздо моложе Шрейбера и занимает более низкую должность, холодно обрывает Шрейбера:

— Я отлично понял вас, господин капитан. Бенеке вызывают к полковнику. Бушенхаген обещает сделать все возможное, чтобы помочь разведчику. Но не следует недооценивать связей этих господ!

— Вы понимаете, — сокрушенно вздыхает полковник, — рапорт уже отослан гросс–адмиралу. Учитывая ваше крайне отрицательное отношение к Квислингу, нужно ожидать, что он доложит об этом деле Гитлеру…

Становится ясно, что весьма влиятельные круги разворачивают активную деятельность, пытаясь свалить резидента. Все чаще и чаще возникают слухи о военном трибунале. Гитлеру якобы уже доложили, что майор Бенеке сочинил убийственный пасквиль на Квислинга, чтобы парализовать его как политического лидера в Норвегии. А ничто не возмущает фюрера так, как подкоп военных под политиков. Этого он совершенно не выносит.

Сам майор не принимал особо близко к сердцу эти тревожные слухи. Он уже привык, как кошка, сброшенная вниз, всегда становиться на ноги. Но однажды в его кабинете раздался звонок. Капитан Эгельгаф просит майора спуститься в офицерское казино.

Бенеке чувствует, что дело принимает серьезный оборот.

— Дорогой Эгельгаф, я готов ко всему. Что у вас нового?

— Завтра, ровно в десять утра, вылетает курьерский самолет. Вы летите с ним. Курс на Берлин, аэродром Штаакен.

— Ну, а дальше?

— Майора встретят на аэродроме… Бенеке испуганно переводит дыхание.

— Да, положение, оказывается хуже, нежели я ду« мал. Кто же встретит? Почетный караул? Или, может быть, эсэсовцы?

— Нет, майор. Вас встретит подполковник.

— Вот как? Значит, трибунал? Сразу по прибытии? Странно. Послушайте, Эгельгаф, не уходите, пока не придет полковник.

Капитан Эгельгаф меряет шагами пустой зал казино с непокрытыми столиками и–перевернутыми стульями, Видно, что он хочет что–то сказать, но не решается. Вдруг он резко останавливается и подходит вплотную к майору:

— Собственно, я не имею права говорить вам этого, но думаю, что шеф не будет против, если я сообщу вам строго доверительно. Полковник сегодня говорил с Берлином, с адмиралом Канарисом. Оба они предпринимают все, чтобы избавить вас от трибунала. Но есть приказ командования, и он пока остается в силе. Итак, завтра вам придется вылететь.

— Ну что ж. Я буду на аэродроме за десять минут. Будьте любезны, после моего вылета сообщите об этом моей жене на Бломменхолмене…

В 9.55 большой автомобиль полковника Бушенхаге–на подъезжает к Форнебу. Начальник штаба, капитан Эгельгаф и фон Добински, военный юрист штаба, выходят из машины. Бушенхаген внимательно смотрит на майора. Затем медленно говорит:

— Майор Бенеке! Внимательно выслушайте то, что я сейчас зачитаю. От этого многое зависит. К сожалению, я не могу дать вам копию…

В пространном документе, где суть дела разбита на параграфы и полна оговорок, говорится о проступке майора. Исходя из обстоятельств дела, сочтено целесообразным наложить на него 10 суток домашнего ареста.

Бенеке понимает: его хотят спасти от военного трибунала. Полковник Бушенхаген засовывает папку в портфель:

— Берлин настаивает, чтобы вы летели на этом самолете. Однако генерал Фалькенхорст считает, что это дело относится к его юрисдикции. Вы сами понимаете. А пока — сердечное спасибо от имени генерала.

Фон Добински также произносит несколько слов:

— Мы испробовали все возможности. Был заявлен резкий протест против допроса вас в Берлине. Но, к сожалению, приказ остается в силе. Вы должны лететь…

Бенеке поднимается по трапу, поудобнее усаживается в кресло. Самолет отрывается от земли, делает два круга над Форнебу, словно прощаясь, и берет курс на юг.

Разведчик откидывается в кресле, мысли возвращаются ко многим опасным, но уже выполненным заданиям и эпизодам, приятным часам в вилле на Бломменхолмене. Бенеке вспоминает Марину. Он никогда не забудет последнюю поездку вместе с ней в Олесунд в сопровождении агентов Улафа, Неймайера и Биркхольца.

В Олесунде они предполагали организовать «экспедицию» в Исландию, чтобы выяснить, что намереваются предпринять англичане после оккупации острова.

И Бенеке восстанавливает в памяти весь этот эпизод.

«Рыбацкое счастье»

Чтобы никто не помешал Бенеке и его спутникам, они выехали на рыбалку и даже нашли время забросить сеть и полюбоваться отливающей серебром пойманной рыбой. Это был настоящий отдых для измотанных нервов.

Но не прошло и часа после их возвращения, как в квартиру к майору ворвалась Марина и сообщила, что жизнь его висит на волоске. Брат рыбака, возвращавшийся с рыбалки немного позднее всей группы, был захвачен английской подводной лодкой. На борт его шхуны поднялись офицер и пять матросов. Они искали немецкого офицера–разведчика, который, по их сведениям, должен был находиться на этой шхуне. Рыбак отрицал это, и англичане обыскали всю шхуну. Когда же тщательные поиски не привели к результату, они выбросили весь улов за борт, чтобы убедиться, что легендарный майор не прячется под рыбой. Англичане весьма наивно полагали, что под полутонной сельди кто–нибудь сможет выжить, даже такой крепкий человек, как Бенеке.

Короче говоря, несмотря на все старания, Интеллидженс Сервис так и не смогла ликвидировать немецкого шпиона. А теперь он попал в лапы к своим. Даже самые смелые попытки штаба Фалькенхорста вряд ли спасут его. Трибунал. Разжалование. Сорвут погоны и выгонят со службы. Майор живо представил себе, как это произойдет.

На аэродроме Штаакен Бенеке встретил пожилой подполковник. Он представился майору и пригласил его в свою машину. В дороге они не обменялись ни единым словом. Машина остановилась у знакомых ворот штаб–квартиры абвера. Неужели так бесславно кончится его служба у Канариса? А через несколько минут адмирал пригласил удрученного Бенеке к себе.

Вялое пожатие руки, взгляд ясных голубых глаз. В кабинете еще несколько начальников отделов и полковник Пикенброк. Канарис приступает к делу. Он кратко повторяет обстоятельства бандитского налета на американских курьеров у Кристиансанна. Бенеке следовало бы знать, что адмирал категорически не одобряет подобные действия. Но в общем Бенеке понимает, что адмирал настроен миролюбиво и что сильной грозы не будет. Адмирал хочет теперь знать, что еще произошло. Он подтверждает, что желание Марины исполнено. После блестящей поездки к Дитлю через Швецию ей разрешено поселиться в Испании, в Барселоне.

Бенеке с нетерпением ожидает услышать о деле, которое, собственно, и является причиной его срочного вызова в Берлин. Кажется, адмирал собирается менять тему. Но в это время входит ординарец:

— Господин адмирал, самолет в Румынию готоз. Автомобиль ждет вас.

Канарис встает и обращается к Пикенброку:

— Пикки, по остальным вопросам поговорите с Бенеке сами. — И, повернувшись к майору, добавляет: — Есть вопросы?

— Да, мой адмирал, — отвечает Бенеке. — Разрешите спросить, где мне надлежит отбыть десять суток домашнего ареста? В моей квартире в Берлине ни души. Может быть, мне остановиться в гостинице?

— Нахал, — добродушно бросает Канарис. — Все эти годы вы мучили меня просьбами об отпуске. Сейчас можете получить этот отпуск и даже провести его на вашей вилле в Осло, с женой и ребенком. Но даже во время отпуска не забывайте, что в Осло у вас есть такие друзья, которые с удовольствием сломали бы вам шею.

Это были прощальные слова адмирала. Полковник Пикенброк приглашает Бенеке в свой кабинет, расспрашивает его о работе в Норвегия.

— Послушайте, Бенеке, а вы вообще–то знаете, кто эти ваши влиятельные враги в Осло?

Бенеке вопросительно смотрит на полковника.

— Ну, ладно. Выкурите сигаретку, а я пока продиктую срочное письмо.

С этими словами полковник пододвигает майору портсигар. На столе остается кипа бумаг.

В соседней комнате Пикенброк что–то диктует своему секретарю. Бенеке слышит его шаги и голос. Его взгляд падает на документы. На первой странице он видит свое имя, обведенное синей рамкой и жирно подчеркнутое красным карандашом. Ага, вот в чем дело. Бенеке берет документы и читает. Это письмо капитана 3 ранга Шрейбера гросс–адмиралу Редеру, донесения агентов, письмо самого Редера, пометки о том, что письма докладывались Гитлеру. И еще один документ, который заканчивается энергичными словами: «Все это доказывает, что майор Бенеке руководил заговором против Видкуна Квислинга».

Полковник Пикенброк возвращается. Он ни о чем не спрашивает, только говорит, что его ждут дела и он, к сожалению, должен распрощаться с майором.

Генерал–фельдмаршал и 900 марок

Майор Бенеке отсидел положенные 10 суток домашнего ареста. Это время он использовал, в частности, для того, чтобы бомбардировать начальника хозяйственного управления абвера письмами и добиться покрытия его расходов по перевозке жены, ребенка и няни в Осло в марте для «лучшей конспирации».

Война в Норвегии закончилась, начались будни, и от бухгалтерии стали поступать сухие и неприятные счета. Майор пробовал спорить, но начальник бухгалтерии оказался не поддающимся ни на какие уговоры и ничего не хотел слушать. В конце концов Бенеке решил пойти выше и послал обстоятельное письмо генерал–фельдмаршалу Кейтелю с тремя подробными приложениями, где в деталях описал подвиги своих агентов под его руководством. В конце письма он изложил просьбу о выплате ему 900 марок «для компенсации больших служебных расходов в Норвегии».

Благодаря этому делу о 900 марках, которые, кстати, так и не были ему выплачены, майору представилась отличная возможность описать свои подвиги. Именно это письмо и послужило основой для настоящей книги.

Когда американцы в 1945 году вошли в Западную Германию, то в сейфе ганноверского отделения абвера была найдена копия длинного рапорта майора Бенеке о Квислинге, того самого рапорта, который он анонимно послал командованию и который чуть не подвел его под военный трибунал.

Однажды, уже в годы оккупации, майора попросили явиться к соответствующим союзным властям. Он отправился туда в тревоге, но встретил там столь радушный прием, на какой в те дни вряд ли мог рассчитывать бывший офицер абвера.