# Разное

Билл Пронзини

Разное

Содержание

Хайбиндеры

Желаемое за действительное

Работа в тени

Думаю, сегодня я не повешусь

Человек, который собрал «Тень»

Из глубин

Работа в банке

И затем мы отправились на Венеру

Собираем все обратно

Загадка тюрьмы Эрроумонт

Пойманные с поличным

Кости лжеца

Уничтожение Джорджа Ферриса

Большой укус

Все рассказы перепечатаны с разрешения автора.

РАЗНОЕ

Билл Пронзини


Коллекция загадок Гордиева узла

Gordian Knot — это издательство Crossroad Press.

Первое цифровое издание, опубликованное Crossroad Press

Издание Smashwords опубликовано в издательстве Smashwords компанией Crossroad Press

Первое цифровое издание Авторские права (C) 2011 Билл Пронзини

Редактировал: Эрин Бейли

OceanofPDF.com

ЛИЦЕНЗИОННЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ

Эта электронная книга лицензирована только для вашего личного пользования. Эту электронную книгу нельзя перепродавать или передавать другим людям. Если вы хотите поделиться этой книгой с другим человеком, пожалуйста, приобретите дополнительную копию для каждого человека, с которым вы ею поделитесь. Если вы читаете эту книгу и не покупали ее, или она не была куплена только для вашего использования, то вам следует вернуться к продавцу по вашему выбору и приобрести собственную копию. Спасибо за уважение к упорному труду этого автора.

OceanofPDF.com

Познакомьтесь с автором


Список книг

СБОРНИКИ РАССКАЗОВ:

Пробег Кармоди

Файл дела

Больше случайностей

Ночной Груз

Разное

Из-за тьмы

Проблемы решены

Сценарии

Детективы

Мелкие тяжкие преступления

Подготовительные работы

Сложенная колода

ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА:

Пистолет в щеке: трогательное руководство по худшему в детективной литературе

Сын пушки в щеке

ВЕСТЕРНЫ:

Пограничная лихорадка

День Луны

Дуэль в Голд-Бюттс

Земля виселицы

Лагерь голодания

OceanofPDF.com

ОТКРОЙТЕ ДЛЯ СЕБЯ CROSSROAD PRESS

Посетите нас онлайн

Посетите наш блог и

Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы получать последние новости Crossroad Press

Найдите и подпишитесь на нас в Facebook

Присоединяйтесь к нашей группе на Goodreads


Мы надеемся, что вам понравится эта электронная книга, и вы поищите другие книги, изданные Crossroad Press. Мы стремимся сделать наши электронные книги максимально свободными от ошибок, но иногда некоторые из них попадают в конечный продукт. Если вы обнаружите какие-либо проблемы, свяжитесь с нами по адресу publisher@crossroadpress.com и сообщите нам о том, что вы нашли. Мы внесем необходимые исправления и переиздадим книгу. Мы также гарантируем, что вы получите обновленную версию электронной книги.

Если вы хотите получать уведомления о новых изданиях издательства Crossroad Press по мере их публикации, отправьте электронное письмо на адрес publisher@crossroadpress.com и попросите добавить вас в наш список рассылки.

Если у вас найдется минутка, автор будет признателен, если вы уделите время и оставите отзыв об этой книге на сайте любого продавца, у которого вы ее приобрели.

Благодарим Вас за помощь и поддержку авторов, опубликованных издательством Crossroad Press.

OceanofPDF.com

Содержание

Хайбиндеры (история о Карпентере и Куинканноне)

Желаемое за действительное

Работа в тени

Думаю, сегодня я не повешусь

Человек, который собрал «Тень»

Из глубин

Работа в банке

И затем мы отправились на Венеру

Собираем все обратно

Загадка тюрьмы Эрроумонт

Пойманные с поличным

Кости лжеца

Уничтожение Джорджа Ферриса

Большой укус (рассказ «Безымянный детектив»)

OceanofPDF.com

Хайбиндеры

(история Карпентера и Куинканнона)

За двадцать лет своей детективной деятельности Куинканнон посетил множество странных и зловещих мест, но этой майской ночью он впервые оказался в опиумном притоне. И не в одном — в четырех, пока что. На четыре больше, чем нужно.

Подвал Слепой Энни, так назывался этот. Еще один из трехсот известных подобных курортов, которые заполонили темное сердце Чайнатауна Сан-Франциско. Расположенный в Росс-Элли, он представлял собой вонючую пещеру, полную снующих кошек и желтовато-голубого дыма, который висел лентами и слоями. Дым, казалось, двигался комками, вяло на концах; его густой сладкий запах, мало чем отличающийся от запаха горелой апельсиновой корки, вывернул редко нежный желудок Куинкэннона в четвертый раз подряд.

«Джентльмен хочет курить?»

Вопрос прозвучал хрипловато-нараспев от старухи в тряпках, сидевшей на коврике прямо у двери. На ее коленях стоял поднос, полный никелей — плата за вход. Куинканнон сказал: «Нет, я ищу кое-кого», — и добавил монету в мусор на подносе. Старушка кивнула и ухмыльнулась, обнажив беззубые десны. Это было заявление, кисло подумал он, она слышала это уже сотню раз. «Слепая Энни», как и три других, в которые он заходил, были демократическим курортом, обслуживающим белых «чуваков» — хорошо одетых леди и усыпанных бриллиантами джентльменов, — а также китайских кули с привычками двадцатицентовых йенши . Обеспокоенные друзья и родственники приходили всякий раз, когда кто-то из этих случайных, а во многих случаях и не таких уж случайных, курильщиков хмеля не возвращался в назначенное время.

Куинканнон двинулся глубже в пронизанный лампами мрак. Ряды коек тянулись вдоль обеих стен, каждая была снабжена лампой с ореховым маслом, иглой, трубкой, чашей и запасом ах пин инь. Все койки на ближайшем ярусе были заняты. Большинство курильщиков лежали неподвижно, погруженные в липкий сон черной дремотой в своих трубках. Только один был белым, мужчина, который лежал, опираясь на один локоть, глупо улыбаясь, держа над пламенем своей лампы скорлупу личи с опиумом. Она издавала шипящий, хлюпающий звук, пока готовилась. Куинканнон подошел достаточно близко, чтобы определить, что это не Джеймс Скарлетт, затем повернулся к дальней стороне логова.

И вот, наконец, он нашел свою добычу.

Молодой адвокат неподвижно лежал на одной из нижних коек в задней части, его губы формировали слова, как будто он напевал себе под нос какую-то песню. Куинканнон встряхнул его, ударил по лицу. Никакого ответа. Скарлетт был серьезным наркоманом; он регулярно «глотал облако и выдыхал туман», как говорили китайцы, и на часы, а иногда и на дни, скрывался глубоко в своих несбыточных мечтах.

«Ты чертов дурак, все верно», — сказал Квинканнон глухим ушам. «Это последняя часть города, куда тебе следовало бы отправиться этой ночью. Удивительно, что ты еще не умер». Он схватил адвоката за мятый сюртук, потащил его за собой и с койки. Никто не протестовал, когда он взвалил стройное тело на плечо.

Он был на полпути к двери со своей ношей, когда его нога ударилась об одну из мчащихся кошек. Она взвыла и вцепилась когтями в его ногу, сбив его с ног. Он пошатнулся, ругаясь, на одной из коек, сбил лампу с ее края; стеклянная труба разбилась от удара, выплеснув масло и фитиль на грязный половой коврик. Пламя, которое проросло, было тонким, шатким; недостаток кислорода в комнате не позволял ему вспыхнуть высоко и распространиться. Куинканнон потушил скудный огонь, а затем напрягся в талии, поправил лампу свободной рукой. Когда он снова выпрямился, то услышал, как кто-то хихикнул, кто-то другой начал петь тихим голосом. Никто из волынщиков, чьи глаза все еще были открыты, не обратил на него ни малейшего внимания. Улыбающаяся старуха у двери тоже не обратила на него ни малейшего внимания.

Он переложил инертный вес Скарлетт на свое плечо. «Опиумные изверги, соперничество тонгов, похищение тел», — пробормотал он, шатаясь, проходя мимо ведьмы. «Ба, вот это дело!»

Снаружи он несколько раз останавливался, чтобы глубоко вдохнуть. Холодный ночной воздух очистил его легкие от дыма ахпин инь и восстановил равновесие. Он также немного вывел Скарлетт из оцепенения. Он пошевелился, пробормотал бессвязные слова, но его тело оставалось дряблым в хватке Куинканнона.

Неподалеку уличный фонарь отбрасывал слабую лужицу света; дальше по Росс-аллее, в сторону Джексон-стрит, где ждали наемный экипаж и водитель, несколько гирлянд бумажных фонарей и светящаяся жаровня одинокого уличного торговца едой открывали маленькие отверстия в темноте. Было достаточно поздно, около полуночи, так что на улице было мало пешеходов. Немногие законопослушные китайцы отваживались выходить в этот час. И не выходили за последние пятнадцать лет, с момента подъема убийственных тонгов в начале восьмидесятых. Ночи Квартала принадлежали курильщикам хмеля и игрокам в фан-тан, проституткам-рабыням, нелепо называемым «цветочными ивами», и бу- хау-дой, наемным топорщикам тонгов.

Куинканнон понес свою ношу к Джексону, его шаги эхом отдавались по грубым булыжникам. Джеймс Скарлетт снова пробормотал, достаточно близко к уху Куинканнона и с достаточной ясностью, чтобы слова — и низкий, испуганный тон, которым он их произнес — были различимы.

«Фаулер-Элли», — сказал он.

«Что это, мой мальчик?»

Стон. Потом что-то, что могло быть «синей тенью».

«Сегодня здесь их нет», — проворчал Куинканнон. «Они все черные, как задница дьявола».

Впереди он увидел возницу экипажа, который сгорбился на сиденье, одной рукой держа поводья лошади, а другой засунув ее под пальто, несомненно, опираясь на рукоятку револьвера. Квинканнону пришлось щедро заплатить ему за эту ночную работу — слишком щедро, чтобы соответствовать его бережливой шотландской натуре, хотя он и позаботился о том, чтобы миссис Джеймс Скарлетт оплатила расходы. Если бы не тот факт, что хайбиндеры почти никогда не охотятся на белых, даже пачки зеленых не хватило бы, чтобы доставить возницу в Чайнатаун в полночь.

В двадцати футах от угла Куинканнон прошел мимо одинокого продавца еды, съёжившегося над своей жаровней. Он взглянул на мужчину, отметил черную блузу кули с обвислыми рукавами, длинную косу, наклоненную и скрытую тенью голову под черной шляпой с широкими полями, увенчанной красным пучком волос. Он снова перевел взгляд на повозку, сделал еще два шага.

Продавцы еды кули не носят широкополые шляпы… один из значков высокого переплета…

Внезапная мысль заставила его сбить шаг и неловко повернуться под тяжестью Скарлетт, его рука нащупала под пальто кобуру Navy Colt. Китаец уже был на ногах. Из-под одного рукава он вытащил длинноствольный револьвер; он прицелился и выстрелил прежде, чем Куинканнон успел вытащить свое оружие.

Пуля ударила в безвольное тело Джеймса Скарлетта, заставила его дернуться и выскользнуть. Стрелок выстрелил еще дважды, громкие выстрелы раздались в тесном пространстве переулка, но Куинканнон уже падал вбок, его ноги вырвало из-под него весом опрокидывающегося адвоката. Обе пули пролетели мимо в темноте, одна с ревом отскочила от булыжников.

Куинканнон вырвался из-под путаницы рук и ног Скарлетт. Когда он встал на одно колено, он услышал удаляющийся стук шагов верхового вьюрка. Он также услышал грохот и шлепки кожи сбруи и цепей удил, отрывистый стук лошадиных копыт, когда водитель повозки резко выскочил из опасной зоны. Стрелок был смутной фигурой, мчавшейся по диагонали через Джексона. К тому времени, как Куинканнон поднялся на ноги, человек исчез в черной пасти Переулка Тряпичников.

Ярость заставила Куинканнона пуститься в погоню, хотя он знал, что это бесполезно. Другие узкие проходы открывались от Ragpickers' — Bull Run, Butchers' Alley с его запекшимися запахами птицы и рыбы. Это был лабиринт, созданный для boo how doy ; если он пытался пройти по нему в темноте, он мог заблудиться — или, что еще хуже, оказаться полностью открытым для засады. Мудрость этого наконец охладила его кровь, замедлила его и остановила на десять стержней в темном переулке. Он стоял, прислушиваясь, дыша ртом. Он все еще мог слышать шаги убийцы, но теперь они были бесцельными, затихая. Через несколько секунд они исчезли.

Он быстро вернулся на Джексон-стрит. Улица была пуста, водитель и его машина были далеко. Росс-Элли тоже казалась пустынной, но он чувствовал, как на него смотрят из-за занавесок и стекла. Жаровня в хрустальном ящике все еще горела; в ее оранжевом сиянии Джеймс Скарлетт неподвижно лежал на булыжниках, где он упал. Куинканнон опустился на одно колено, ощупывая его пальцами, мокрыми от крови. Одна пуля вошла в середину спины адвоката, раздробив позвоночник и, без сомнения, убив его мгновенно.

Если за это ответственны Квонг Док Тонг, мрачно подумал Квинканнон, война между ними и Хип Синг может разразиться в любой момент. Кража трупа Бинг А Ки была достаточно ужасной, но убийство мошенника из Хип Синг — и к тому же белого человека — было еще хуже из-за сильной угрозы возмездия со стороны полицейских рейдов и банд хулиганов из Барбари-Коста и Тар-Флэта. Короче говоря, весь Чайнатаун был пороховой бочкой с подожженным фитилем.

Зал правосудия, внушительная серая каменная громада на улицах Кирни и Вашингтон, находился в нескольких шагах от Китайского квартала. Куинканнон никогда не чувствовал себя комфортно внутри здания. Во-первых, у него было несколько стычек с городской полицией, которая не хотела, чтобы их славу украл частный детектив, который справлялся со своей работой лучше, чем они. Во-вторых, в последнее время в полиции процветала коррупция. Только в прошлом году в департаменте произошла перестановка, в результате которой были уволены несколько офицеров и клерк полиции Уильям Э. Холл. Шеф полиции Кроули утверждал, что все плохие яблоки были удалены, и теперь все чисто, но Куинканнон оставался скептиком.

Он скрыл свою нервозность от трех других мужчин, присутствовавших в кабинете начальника, аккуратно заряжая и разжигая свою любимую сигару. Один из мужчин, которого он знал достаточно хорошо, даже нехотя уважал; это был лейтенант Уильям Прайс, глава «летучего отряда» Чайнатауна, который был сформирован в попытке контролировать преступность тонг. У него были смешанные чувства к Кроули, и он совсем не любил сержанта Адама Джентри, помощника Прайса. Джентри был сварливым и не скрывал своего отвращения к летучим копам.

Низкорослый и жилистый, похожий на петуха мужчина в мундире с золотыми пуговицами, Джентри пристально следил за тем, как Куинканнон трясет серной спичкой. «За этим стоит Маленький Пит, черт возьми. Ни у кого другого в Чайнатауне не хватило бы наглости приказать расстрелять белого человека».

«Похоже, так оно и есть», — допустил Куинканнон.

«Похоже? Этот чертов дьявол контролирует все языки в Квартале, кроме Хип-Синга».

Это было преувеличением. Фонг Чинг, он же ФК Питерс, он же Маленький Пит, был могущественным человеком, без вопросов — любопытная смесь Востока и Запада, честности и лжи. Он управлял несколькими успешными предприятиями, участвовал в политике как Чайнатауна, так и города, и был достаточно культурен, чтобы писать китайские оперы, однако он управлял большей частью преступности Чайнатауна с таким умом, что его никогда не преследовали. Но его власть ограничивалась несколькими грехами и пороками тонгов. Большинство тонгов были законопослушными, самоуправляемыми и доброжелательными.

Куинканнон сказал: «Хип Синг — самый сильный соперник Пита, я с вами согласен».

«Да, и он не прочь устроить кровавую бойню в Чайнатауне, чтобы захватить его. Он представляет угрозу как для белых, так и для желтых».

«Не так уж и плохо», — сказал Прайс. «Он уже контролирует шантаж, вымогательство и рэкет рабынь, и Хип Синг не представляет для него угрозы. Азартные игры — это их игра, и при Бинг А Ки между ними никогда не было серьезных проблем. Это не сильно изменится при новом президенте Мок Дон Юэне, хотя может, если его хитрый сын Мок Куан когда-нибудь возьмет верх».

«Пит помешан на власти, — утверждал Джентри. — Он хочет, чтобы весь Чайнатаун был у него в кармане».

«Но он не сумасшедший. Он может приказать выкрасть останки Бинга — хотя даже Хип Синг не уверен, что он стоит за этим делом, иначе война была бы уже объявлена — но я не могу себе представить, чтобы он рисковал публичной казнью белого человека, ни по какой причине. Он знает, что это навлечет на нас месть за него и его приспешников. Он слишком умен, чтобы позволить этому случиться».

«Я говорю, что нет. Нет другого человека в этой крысиной норе порока, который осмелился бы сделать это».

Куинканнон сказал: «Может быть, действуют скрытые силы?»

«Вряд ли».

«Нет, это возможно», — сказал Прайс. Он провел указательным пальцем по своим густым усам. Он был крупным мужчиной, внушительным как по размеру, так и по лицу; в Чайнатауне он имел заслуженную репутацию «американского террора», результат рейдов, которые он проводил в логовища греха Квартала. «У меня было чувство, что в Чайнатауне в эти дни есть нечто большее, чем видят глаза и уши. Однако мы не узнали ничего, что бы это подтвердило».

«Ну, мне все равно, откуда там дует ветер», — сказал шеф. «Мне не нравится эта чертова стрельба сегодня вечером». Кроули был грузным шестидесятилетним, цветущим и напыщенным. Политика была его игрой; его инстинкты полицейского были подозрительны, недостаток, который иногда приводил его к необдуманным суждениям и действиям. «Бу хау дой всегда оставляли белых строго в покое. Убийство Скарлетт создает смертельный прецедент, и я не собираюсь стоять в стороне и ничего не делать».

Джентри зажег сигару; он помахал ею для выразительности, когда сказал: «Задира! Прикончи Малыша Пита и его банду, пока он не убил еще больше невинных граждан, вот что я говорю».

«Джеймс Скарлетт не был невиновен», — напомнил ему Прайс. «Он продал душу Хип Синг за опиум, защищал их палачей в суде. И он был виновен в краже тела Бинга, возможно, даже приложил руку к этому делу, согласно тому, что рассказал нам Куинканнон».

«Согласно тому, что жена Скарлетта рассказала моему партнеру и мне», — поправил Куинканнон, «хотя она ничего не сказала о реальном участии в похищении тела. Только то, что он знал о преступлении и смертельно боялся за свою жизнь. Что бы он ни знал, он держал это при себе. Он никогда не говорил о Маленьком Пите или о причале Квонг с миссис Скарлетт».

«Они все равно виновны как грех», — сказал Джентри. «Ей-богу, единственный способ обеспечить общественную безопасность — это отправить летучий отряд в штаб-квартиру тонгов и тусовки Пита. Топоры, молотки и пистолеты быстро напишут им эпитафии».

«Пока нет», — сказал Прайс. «Пока нет, без доказательств».

«Ну, тогда почему бы нам не взять отряд и не найти кого-нибудь?

«Доказательства того, что за убийством стоит Пит. Доказательства, указывающие на холодильное хранилище, где спрятаны кости старого Бинга».

«Пит слишком умен, чтобы оставлять улики, которые мы могли бы найти».

«Он такой, но, возможно, его высокие связки — нет».

«Сержант прав», — сказал шеф Кроули. «Уилл, возьми полдюжины человек и пройдись по этим местам с частым гребнем. И не слушай пустых разговоров Пита и его прихлебателей, пока ты об этом».

«Как вы и сказали, шеф», — Прайс повернулся к своему помощнику.

«Наймите переводчика и соберите людей, которые нам понадобятся».

«Сейчас же». Джентри поспешил из кабинета. Куинканнон спросил сквозь облако трубочного дыма: «Что вы знаете о Фоулер-Элли, лейтенант?»

«Фаулер-Элли? Почему вы об этом спрашиваете?»

«Скарлетт пробормотала это имя, когда я вынесла его из «Слепой Энни». Интересно, может ли это иметь значение».

«Я не могу себе представить, как это. Маленький Пит тусуется на своей обувной фабрике на Бартлетт-Элли, а в Бартлетте также находится компания Kwong Dock Company. Я знаю, что в Фаулер-Элли нет штаб-квартиры тонгов. И никакой незаконной деятельности».

«Есть ли там предприятия, которыми управляет Пит?»

«Насколько мне известно, нет. Я разберусь».

Куинканнон кивнул, думая: «Не раньше, чем я это сделаю, я готов поспорить». Он поднялся на ноги. «Я пойду сейчас, если вы не возражаете».

Шеф Кроули махнул рукой. «Мы сообщим вам, если вы снова понадобитесь».

«Вы сообщите миссис Скарлетт о смерти ее мужа?»

«Я пришлю человека». Шеф добавил с усмешкой: «Я полагаю, что она предпочла бы не слышать этого от вас, учитывая обстоятельства».

Куинканнон процедил сквозь зубы: «Думаю, что нет» и ушел.

Юридическая контора Джеймса Скарлетта находилась на южной окраине Чайнатауна, менее чем в полумиле от Зала правосудия. Куинканнон посетил унылое двухэтажное здание ранее в тот день, оставив Андреа Скарлетт с Сабиной. Тогда это место было темным и наглухо запертым; то же самое было и тогда, когда он прибыл туда через несколько минут после полуночи.

Он заплатил водителю кэба на углу, пошел обратно сквозь густые тени к входу. Размышляя, как и в такси, об инциденте в Росс-Элли. Откуда стрелок знал достаточно, чтобы устроить засаду, как он это сделал? Если он следил за Скарлетт, почему бы просто не войти в опиумный курорт и не застрелить его там? Свидетели никогда не были проблемой для наркоманов. Другое объяснение состояло в том, что следили за Квинкэнноном, хотя казалось невозможным, чтобы кто-то в Чайнатауне мог знать, что «Карпентер и Квинкэннон, профессиональные детективные услуги», были наняты миссис Скарлетт, чтобы найти и защитить ее мужа.

Затем был тот факт, что убийца сделал три выстрела, последние два из которых были опасно близки к тому, чтобы отправить Куинканнона присоединиться к его предкам. Неудачная и поспешная стрельба, вызванная темнотой? Или он тоже был целью? Что-то в стрелке тоже его беспокоило, что-то, что он не мог точно определить.

Во всем этом деле явно прослеживались скрытые мотивы.

И скрытые опасности. Он не любил быть пешкой в какой-либо интриге. Ему это нравилось почти так же мало, как быть обстрелянным, намеренно или нет, и провалить работу, которую ему поручили. Он намеревался докопаться до сути, с официальным разрешением или без него.

Немногие дверные задвижки выдерживали его служение, и та, что была в здании Джеймса Скарлетта, не была исключением. Другой адвокат занимал комнаты внизу; Куинканнон поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Дверь из матового стекла с надписью JH Scarlett, Attorney-at-Law не была заперта. Это его слегка озадачило, хотя и ненадолго.

Внутри он чиркнул серной спичкой, нашел газовый выход — здание было слишком старым и обшарпанным, чтобы в нем было электричество, — и зажег пламя. Его бледный свет показал ему пыльную прихожую с двумя столами, голые поверхности которых свидетельствовали о том, что уже давно их не занимал ни клерк, ни секретарь. Он прошел через дверной проем в святилище Скарлетт.

Его первым впечатлением было то, что адвокат был на удивление неаккуратным человеком. Несколько секунд спустя он пересмотрел это мнение; офис был обыскан в спешке, но довольно тщательно. Бумаги были разбросаны по поверхности большого дубового стола, на полу вокруг него и на полу под рядом деревянных картотек. Два ящика для картотек были частично открыты. Мусорная корзина за столом была перевернута, а ее содержимое перерыто. Полка с юридическими книгами также имела следы осмотра.

Тонкая рука высокосвязного? Возможно, хотя методы, использованные здесь, были гораздо менее разрушительными, чем те, которые обычно применяет бу-хау-дои.

Запах плесени и плесени сморщил его ноздри, когда он подошел к столу, заставив задуматься, сколько времени Скарлетт провела в этом помещении. Офис требовал хорошего проветривания, если не спички, чтобы полностью его прочистить. Нахмурившись, он перебрал бумаги на столе и под ним. Они ничего ему не сказали, кроме того, что почти все недавние клиенты Скарлетт были китайцами; ни одно из имен не было знакомым, и ни один из адресов не находился на Фоулер-Элли. Ящики стола принесли еще меньше интересного, а скудное скопление брифингов, писем и счетов в ящиках для документов также было непродуктивным. Ни в одном из них не было прямого упоминания ни о Хип-Синге, ни о Квонг-Док-тонгах, ни о Фонг-Чинге под его собственным именем или любым из его известных псевдонимов.

Единственной интересной вещью в офисе покойного мистера Скарлетта, по сути, было то состояние, в котором его нашел Куинканнон. Что искал предыдущий злоумышленник? И что бы это ни было, нашел ли он это?

Сабина уже сидела за своим столом, когда он прибыл в офис Carpenter and Quincannon, Professional Detective Services на Маркет-стрит в девять утра. Она выглядела яркой и хорошо вымытой, ее блестящие черные волосы были высоко уложены на голове и закреплены нефритовой заколкой. Как всегда, жесткое сердце Куинканнона смягчилось, а его пульс участился при виде ее. Прекрасная фигура женщины, миссис Сабина Карпентер. Несколько секунд, пока он снимал свой котелок, но не свой Честерфилд, порочная сторона его воображения снова размышляла о том, как будет выглядеть эта прекрасная фигура без юбки и жакета, блузки и кружевного нижнего белья...

Она прищурилась, глядя на него, когда он пересекал комнату. «Прежде чем мы приступим к делу», — сказала она, «я буду благодарна, если ты вернешь мне одежду».

«Э?» Внезапно тепло поползло из-под воротника Куинканнона. «Моя дорогая Сабина! Ты не можешь думать, что я...»

«Я не думаю, я знаю. Я знаю тебя, Джон Куинканнон , гораздо лучше, чем ты думаешь».

Он вздохнул. «Возможно, хотя ты часто ошибаешься в моих мотивах».

«Сомневаюсь. Была ли твоя бессонная ночь наградой твоему похотливому уму?»

«Откуда вы знаете...»

«Налитые кровью глаза в обвислых мешках. Если бы я не знал тебя лучше, я бы подумал, что ты нарушил свой обет воздержания».

«Наблюдательная девчонка. Нет, это не «Демонский ром», не нечистые мысли и не мои непонятые чувства к тебе не давали мне спать большую часть проклятой ночи».

«Что же тогда?»

«Смерть Джеймса Скарлетта и близкая смерть вашего покорнейшего слуги».

Слова поразили ее, хотя только тот, кто знал Сабину так, как он, мог это осознать; ее круглое лицо выдало лишь слабую тень удивления. «Что случилось, Джон?»

Он рассказал ей в подробностях, включая то, что его беспокоило в инциденте, и догадки, которыми он поделился с тремя полицейскими. Гладкая кожа ее лба и вокруг ее щедрого рта покрылась морщинами беспокойства, когда он закончил.

«Плохое дело», — сказала она. «И плохо для бизнеса, потерять человека, которого мы были наняты защищать, от пули убийцы. Конечно, не то чтобы вас в этом винить».

«Конечно», — саркастически сказал Куинканнон. «Но другие будут винить меня. Единственный способ исправить ущерб — найти негодяя, ответственного за это, прежде чем это сделает полиция».

«Ты имеешь в виду, чтобы мы его нашли?»

«Мы», — согласился он.

«Полагаю, для тебя это возвращение в Чайнатаун».

«Именно здесь и кроется весь ответ».

«Фаулер-Элли?»

«Если бы бормотание Скарлетт имело значение, а не было частью хмельного сна».

«Ты сказал, что он был напуган, когда произносил это имя. Опиумные сны редко бывают кошмарами, Джон. Мужчины и женщины используют это вещество, чтобы убежать от кошмаров, реальных или воображаемых».

"Истинный."

"Другие слова Скарлетт — „синяя тень“. Какая-то связь с Фоулер-Элли?"

«Возможно. Я не уверен, но я неправильно расслышал его, и фраза прозвучала как «синяя тень».

«Сказано тем же испуганным тоном?»

Куинканнон пошевелил воспоминаниями. «Я не могу быть уверен».

«Ну, у нашей клиентки, возможно, есть какие-то идеи. Пока ты будешь в Чайнатауне, я нанесу ей визит».

«Я собирался это предложить». Он не стал добавлять, что это была задача, которую он сам хотел бы избежать любой ценой. Столкновение с клиенткой, которую он подвел, сильно бы его смутило. Эта работа требовала тонкой, тактичной руки Сабины. «Спроси ее, знает ли она о каких-либо компрометирующих документах, которые могли быть у ее мужа. И где он хранил свои личные бумаги. Если бы это было не в его офисе, то тот тип, который обыскивал его до меня, мог бы не найти то, что искал».

«Я сделаю это. Кто бы это мог быть, как ты думаешь, если не один из халтурщиков Малыша Пита?»

«Я не говорю, что это не было халтурой. Просто работа, похоже, была более профессиональной, чем обычная неуклюжая тактика человека с топором».

«Можете ли вы что-нибудь вспомнить о стрелке?» — спросила Сабина. «Возможно, он был знаком миссис Скарлетт так же, как и ее муж».

«Было слишком темно, а шляпа была надвинута слишком низко, чтобы ясно рассмотреть его лицо. Средний размер, средний рост». Куинканнон раздраженно почесал свои флибустьерские усы. «И все же, в нем было что-то странное…».

«Внешность? Движения? Он что-нибудь сказал?»

«Ни слова. Чёрт возьми! Я не могу вытащить эту штуку на поверхность».

«Пусть будет так, и в конце концов это к тебе придет».

«В конце концов может быть слишком поздно». Куинканнон закрепил котелок на голове, прямо, как он всегда носил его, когда был на важной миссии. «Хватит разговоров. Я жажду действий, и я их получу».

«Надеюсь, не слишком много. Встретимся здесь в час дня?»

«Если меня к тому времени здесь не будет, — сказал Куинканнон, — то это потому, что я где-то сжимаю руками горло какого-то высокопоставленного грабителя».

Переулок Фаулера был типичным проходом Чайнатауна: узкий, кривой, заполненный мужчинами и женщинами, в основном одетыми в черную одежду низшей касты китайцев. Бумажные фонарики, развешанные вдоль шатких балконов, и светящиеся жаровни продавцов еды добавляли единственный цвет и свет в туннелеподобное пространство, которое становилось еще мрачнее из-за пасмурного неба.

Куинканнон, один из немногих белых в толпе, бродил, разглядывая витрины и верхние этажи провисших огнеупорных ловушек, крытых рубероидом и гравием. Многие из второго и третьего этажей были частными квартирами, скрытыми от глаз за пыльными, занавешенными окнами. Некоторые из деловых учреждений можно было опознать по выставленным на них товарам: рестораны, лавки трав, суконщики, овощной рынок. Другие, спрятанные за закрытыми дверями, затемненными окнами и вывесками с непонятными китайскими иероглифами, оставались загадкой.

Ничто в переулке не вызывало у него подозрений и не терзало его любопытства. Здесь не было ни штаб-квартиры тонгов, ни опиумных курортов, ни салонов фан-тан, ни домов с дурной репутацией; и ничего даже отдаленно напоминающего синие тени.

Куинканнон вернулся по своим следам через проход, остановив еще одного белого человека, которого он увидел, и нескольких китайцев. Кто-нибудь знал Джеймса Скарлетта? Белый был барабанщиком в галантерейном магазине во время своего второго и, как он, очевидно, надеялся, последнего визита в Квартал; он никогда не слышал о Скарлетте, сказал он. Все китайцы либо не говорили по-английски, либо делали вид, что не говорят.

Переулок Фаулера был открыт с обоих концов, переходя в другие проходы, но, как кисло подумал Куинканнон, уходя отсюда, по крайней мере на данный момент это тупик.

Штаб-квартира Hip Sing tong находилась на Waverly Place, когда-то называвшейся Pike Street, одной из самых печально известных улиц Чайнатауна. Здесь храмы и братские дома стояли бок о бок с опиумными и игорными притонами и яслями цветущих ив. Вчера вечером, когда Куинканнон начал свою охоту на Джеймса Скарлетта, проход был почти пуст; днем он кишел повозками, фургонами, колясками, полуголодными собаками и кошками и пешеходами-людьми. Уровень шума был высоким и постоянным, пронзительный поток, в котором доминировали ритмичные диалекты Кантона, Шанхая и провинций Старого Китая.

Через две двери от трехэтажного здания тонг находился Храм Четырех Семейств, здание такой же высоты, но с гораздо более богато украшенным фасадом, его балконы были высечены, расписаны и украшены карнизами в виде пагод. Повинуясь импульсу, Куинканнон свернул через входные двери и направился в так называемый Зал Скорби, где проводились похороны, а тела высокородных выкладывались в гробы для обозрения. Мерцал свет свечей; его охватил резкий запах ладана. Длинная комната, в данный момент пустующая, была увенчана потолком с массивной резьбой по дереву, покрытой листовым золотом, с которого свисали десятки фонарей розового и зеленого, красного и золотого цветов. В дальнем конце стояла пара алтарей с красной молитвенной скамьей перед одним из них. Меньшие алтари по обе стороны были покрыты вышитыми тканями, на которых были расставлены фрукты, цветы, свечи и урны для благовоний.

Именно отсюда две ночи назад исчезли останки Бинг А Ки, почтенного президента компании Hip Sing. Старик умер естественной смертью, и его тело, после того как его почтили пышной похоронной процессией, вернули в храм на последнюю ночь; на следующее утро его планировалось поместить на хранение в ожидании отправки в родовой дом Бинга в Кантоне для захоронения. Воры вытащили тело из гроба и скрылись где-то в ранние утренние часы — особенно смелый поступок, учитывая близость здания Hip Sing. И все же они проделали это незамеченными и неуслышанными, не оставив никаких зацепок относительно своей личности или цели.

Похищение тел было редкостью, но не неслыханным в Чайнатауне. Когда такое омерзение случалось, мотивирующим фактором почти всегда было соперничество тонгов — факт, который поддерживал утверждение сержанта Джентри о том, что исчезновение оболочки Бинг А Ки было делом рук Маленького Пита и Дока Квонга. Однако кража костей вражеского лидера без открытого признания ответственности была чертовски странным способом разжигания войны. Обычной уловкой была серия убийств ключевых фигур в соперничающем тонге местными или привозными топорщиками.

Почему же тогда, если Маленький Пит хотел начать полномасштабную войну с Хип Синг, он приказал убить белого адвоката, чтобы заткнуть ему рот, но не приказал убить также и старейшин и членов Хип Синг?

Запах рыбы был сильным в ноздрях Куинканнона, когда он вышел из храма. И вонь исходила не от рыбного рынка на противоположной стороне улицы.

Первый этаж Hip Sing Company был местом братских встреч, открытым для улицы; два верхних этажа, где велись дела тонгов, были закрыты и должны были хорошо охраняться. Куинканнон вошел свободно, прошел по коридору в большую общую комнату. Несколько мужчин в черных одеждах, в основном пожилые, играли в маджонг за столом в одном конце. Другие мужчины сидели на подушках и скамейках, потягивая чай, куря, читая газеты. Несколько человек бросили настороженные взгляды на незваного гостя фань квэя , но большинство проигнорировали его.

К нему подошел мужчина средних лет, у которого был совершенно лысый череп, если не считать длинной заплетенной косы, поклонился и спросил на ломаном английском: «Этот джентльмен что-то ищет?»

Куинканнон сказал: «Аудиенция у Мок Дона Юэна» и протянул одну из своих визитных карточек.

«Прошу вас подождать здесь, уважаемый господин». Китаец снова поклонился, унес карточку через дверной проем, занавешенный потертым шелковым гобеленом.

Куинканнон ждал. Теперь никто не обращал на него ни малейшего внимания. Он набивал трубку, когда лысый вернулся и сказал: «Вы пойдете за мной, пожалуйста».

Они прошли через гобеленовый дверной проем, вверх по лестнице, такой узкой, что Куинканнону пришлось слегка повернуть свое тело, когда он поднимался. Другой человек ждал наверху, этот молодой, коренастый, с изогнутым шрамом под одним глазом и обеими руками, спрятанными в объемных рукавах блузы. Хайбиндер на карауле: эти рукава скроют револьвер или нож или короткий острый топор, или, возможно, все три.

Пока лысый отступал вниз по лестнице, переплетчик и «иностранный дьявол» бесстрастно смотрели друг на друга. Куинканнон не собирался отказываться от своего Navy Colt; если бы кто-то попытался обыскать его, он бы вытащил оружие и рискнул. Но охранник не предпринял такой попытки. Быстрыми, скользящими движениями он повернулся и пошел боком по коридору, не сводя глаз с Куинканнона. У открытой двери в дальнем конце он остановился и встал, как будто по стойке смирно. Когда Куинканнон вошел в комнату, переплетчик заполнил дверной проем позади него так же эффективно, как любая деревянная панель.

Комната могла бы быть офисом в любом здании Сан-Франциско. Там был длинный, высокий стол, сейф, табуреты, круглый стол с чайным сервизом. Единственными восточными штрихами были красный шелковый настенный гобелен, вышитый золотыми нитями, статуя Будды и чаша для благовоний, которая источала насыщенный пряный аромат. Свет лампы освещал лицо человека, стоящего за столом, — мужчина не старше тридцати лет, стройный, чисто выбритый, его волосы были длинными, но не уложены в пучок, в западном стиле, его тело было завернуто в мантию из красного парчового шелка, которая не совсем скрывала рубашку и галстук-шнурок под ней. На одном углу стола лежала черная широкополая шляпа с красным хохолком. Куинканнон сказал: «Ты не Мок Дон Юэн».

«Нет, я Мок Куан, его сын».

«Я попросил аудиенции у твоего отца».

«Моего отца здесь нет, мистер Куинканнон». Английский Мок Куана был без акцента и точен. «Я ждал вас».

«Теперь есть».

«Ваша репутация такова, что я знал, что вы придете задавать вопросы о вчерашнем печальном происшествии».

«Вопросы, на которые вы, конечно же, ответите правдиво».

«Истина превыше всего в доме Хип Синг».

«А какова правда о смерти Джеймса Скарлетта?»

«Это было организовано Квонг Доком и их трусливым лидером Фонг Чином. Вы должны это знать».

Куинканнон пожал плечами. «С какой целью?»

«Фонг порочный и беспринципный, и его жажда власти никогда не была утолена. Он ненавидит и боится Хип Синг, потому что мы сильнее любого из тонгов под его ярмом. Он хочет уничтожить Хип Синг, чтобы он мог править как король Чайнатауна».

«Он теперь король, не так ли?»

«Нет!» — гнев Мок Куана вспыхнул, словно внезапная вспышка спички. Почти так же быстро он погас, но не раньше, чем Квинканнон успел заглянуть под маску ученого. «Он — жирный шакал в львиной шкуре, сын черепахи».

Последнее раскрыло глубину ненависти Мок Куана к Маленькому Питу; это было самое горькое из китайских оскорблений. Куинканнон сказал: «Шакалы питаются мертвецами. Мертвецы, такие как Бинг А Ки?»

«О да, вне всякого сомнения, Фонг Чинг также несет ответственность за это безобразие».

«Как вы думаете, что сделали с телом?»

Мок Куан сделал режущий жест одной тонкой рукой. «Если сосуд почтенного Бинг А Ки будет уничтожен, пусть Фонг Чинг пострадает от тысячи порезов десять тысяч раз на протяжении вечности».

«Если Хип Синг так уверен, что он несет ответственность, почему ничего не было сделано для принятия ответных мер?»

«В отсутствие доказательств предательства Фонг Чина совет старейшин постановил, что самым разумным решением будет воздержаться от объявления войны».

«Даже после того, что случилось с Джеймсом Скарлеттом? Его убийство можно было бы назвать актом открытой агрессии».

«Мистер Скарлетт не был ни китайцем, ни членом компании Hip Sing, он был просто служащим». Мок Куан достал из коробки на столе самокрутку и вставил ее в резной мундштук из слоновой кости. «Сегодня утром совет снова собрался. Тогда было решено разрешить американскому террору, лейтенанту Прайсу и его налетчикам наказать Фонг Чинга и дока Квонг, чтобы избежать пролития крови Hip Sing. Это будет сделано в ближайшее время».

«Почему вы так уверены?»

«Теперь у полиции есть доказательства вины Фонг Чинга».

«Доказательства?» Куинканнон нахмурился. «Какие доказательства?»

«Вор Квонг Дока, который застрелил мистера Скарлетта, сам был застрелен сегодня рано утром во время полицейского рейда на обувную фабрику Фонг Чинга. На квей чане было найдено письмо с фирменным бланком и подписью уважаемого адвоката».

«Какое письмо?»

«Я не знаю», — сказал Мок Куан. «Я знаю только, что Американский террор готовится провести другие рейды, которые уничтожат жизнь потомства черепахи».

Куинканнон некоторое время молчал, переваривая эту новую информацию. Если на то пошло, это усилило рыбий запах вещей. Наконец он спросил: «Чья это была идея оставить эту работу полиции? Твоя или твоего отца?»

Вопрос смутил Мок Куана. Его глаза сузились; он выдохнул дым тонкой струйкой. «У меня нет привилегии заседать в совете старейшин».

«Нет, но твой отец — да. И я готов поспорить, что ты пользуешься его доверием и его вниманием, и что твоя сила убеждения значительна».

«Такие вопросы вас не касаются».

«Они меня очень беспокоят. Меня тоже чуть не застрелили в Росс-Элли. И я не так убежден, как полиция, что Маленький Пит стоит за смертью Джеймса Скарлетта или исчезновением останков Бинг А Ки».

Мок Куан издал странный шипящий звук губами, китайское выражение гнева и презрения. В его голосе было меньше масла и больше стали, когда он снова заговорил. «Вам бы следовало поклониться превосходящему интеллекту полиции, мистер Куинканнон. Чтобы ваша кровь не запятнала переулок Чайнатауна».

«Я не люблю предупреждения, Мок Куан».

«Скромный китаец предупреждает выдающегося западного детектива? Это были всего лишь слова предостережения и благоразумия».

Улыбка Куинканнона была не более чем растягиванием губ. Он сказал: «Я не собираюсь оставлять ни капли своей крови в Чайнатауне».

«Тогда вам было бы мудро не приходить сюда снова после того, как опустился покров ночи». Его улыбка была столь же лицемерной, как и у Куинканнона. Таким же было и последовавшее приглашение: «Выпьете со мной чашечку превосходного чая из лепестков роз, прежде чем уйдете?»

«Возможно, в другой раз».

«Возможно. Хо ханг ла... Надеюсь, у тебя будет безопасная прогулка». «Здоровья и долгой жизни тебе тоже».

Выходя из здания, Куинканнон ощутил определенный подъем духа. Соленый аромат стал настолько сильным, что теперь он имел очень хорошее представление о его источнике, его виде и его причине.

«Твоя шляпа, Мок Куан, — подумал он с мрачным юмором. — В твоей проклятой шляпе!»

Сабина сказала: «Миссис Скарлетт слегла в постель с горем и утешением в виде бутылки мятного ликера. Это сделало допрос ее, мягко говоря, трудным».

«Удалось ли вам что-нибудь узнать?»

«Достаточно мало. Насколько ей известно, у ее мужа не было никаких компрометирующих документов, и она не знает, где он мог хранить такой документ. И она не помнит, чтобы он когда-либо упоминал Фаулер-Элли в ее присутствии».

«Я боялся, что так и будет».

«Судя по выражению вашего лица, ваш визит в Фоулер-Элли оказался познавательным».

«Не Fowler Alley; эта часть головоломки все еще неуловима. Мой вызов в Hip Sing Company».

Она подняла бровь. «Ты ходил туда? Я нигде не вижу колотых ран. Никаких пуль, топоров или ножей, брошенных в твою сторону?»

«Ба. Я встречал в логове львов и пострашнее Мок Куана».

«Кто такой Мок Куан?»

«Сын Мок Дона Юэна, нового лидера тонгов. Хитрый джентльмен с манией величия и жаждой власти, такой же большой, как у Малыша Пита. Если я не ошибаюсь, он убийца Джеймса Скарлетта и почти убийца вашего преданного партнера».

Другая бровь Сабины выгнулась еще выше. «Что привело вас к такому выводу?»

«Его шляпа», — сказал Куинканнон.

«Его... Ты серьезно, Джон?»

«Так никогда. Стрелок возле подвала Слепой Энни был в черной широкополой шляпе с красным, как его там называют, на макушке...»

« Мау-юнг » , — сказала Сабина.

Он нахмурился. «Откуда ты это знаешь?»

«И почему женщина не должна знать то, чего не знаешь ты? Моу-юнг — символ высшей касты в китайском обществе».

«Это я знаю», — прорычал Куинканнон. «Продавцы еды кули их не носят, и бу-хау-дои тоже. Вот что беспокоило меня в убийце с самого начала. Он был не высокопоставленным кавалером, а китайцем высшего класса, маскирующимся под такового».

«Откуда ты знаешь, что это был Мок Куан?»

«Я не знаю этого наверняка. Догадка, сильная. Мок Куан амбициозен, безрассуден, коррумпирован и безжалостен. Он жаждет империи Маленького Пита в Чайнатауне. Он, по сути, так и сказал».

«Зачем ему рисковать и убивать Скарлетт?»

«Если моя догадка верна, он действует вопреки целям своего отца и старейшин Хип Синг. Его план — позволить лейтенанту Прайсу и летучему отряду прикончить его врагов, а затем занять место Маленького Пита в качестве криминального босса — с благословения отца и тона или без него. У него, конечно, есть союзники в Хип Синг, но ни одному из них он не доверял настолько, чтобы справиться со Скарлетт. Он из тех, кто не испытывает никаких угрызений совести, совершая хладнокровное убийство».

«С двойной целью — взбудоражить полицию и заставить Скарлетт замолчать? Мок Куан тоже стоит за похищением тела, если вы правы».

«Я бы поставил на это пять золотых орлов», — согласился Куинканнон. «И еще пять — он, по крайней мере, частично ответственен за письмо Скарлетт, найденное у халтурщика из Квонг-Док, убитого полицией сегодня утром».

«Это свежие новости», — сказала Сабина. «Расскажи мне».

Он ей рассказал.

«Интересно, как Мок Куан мог устроить такую чушь?»

«Я могу придумать один способ».

«Да», — медленно сказала она, — «я тоже могу. Но доказать это может быть сложно. И дело против Мок Куана тоже».

«Я знаю это. Но должен быть способ разоблачить его, прежде чем котел выкипит. Его план безумен, но более безумные преуспели и преуспеют снова». Он начал мерить шагами кабинет. «Если бы мы только знали значение переулка Фоулера… Вам удалось осмотреть жилище Скарлетт?»

Сабина кивнула. «Скарлетт держала там письменный стол, но на нем не было ничего разоблачительного. Я узнала одну маленькую интересную вещь от миссис Скарлетт, прежде чем она уснула. Она отвечает на один вопрос, одновременно задавая другой».

"Да?"

«За ней следили, когда она пришла к нам вчера. Она собиралась упомянуть об этом факте, но была слишком расстроена из-за мужа».

«Преследовал? Не китаец?»

«Нет, кавказец. Чужой для нее».

«Как он выглядел?»

«Она не смогла его как следует разглядеть. Все, что она смогла описать, — это был мужчина в синем костюме».

Куинканнон пробормотал: «Синяя тень, да?»

«Очевидно. Еще один белый на зарплате у Хип Синга, один из союзников Мока Куана. И объяснение того, как Моку Куану удалось следить за вами во время ваших поездок по опиумным курортам».

«Ммм». Куинканнон продолжал ходить взад-вперед некоторое время. Затем он резко остановился и сказал: «Возможно, это не такой уж и маленький интересный предмет, моя дорогая».

«Ты что-нибудь придумал?»

«Скорее всего, меня укусила другая интуиция», — он потянулся за своим пальто и котелок.

«Куда ты направляешься?»

«Юридическая контора Скарлетт. Мои поиски вчера вечером были поспешными, и, возможно, я упустил что-то важное. Или, скорее, потратил время на поиски не того».

Никто больше не проходил через портал, отмеченный Дж. Х. Скарлетт, адвокат с ночного визита Куинканнона. А если кто и был, то без дальнейшего нарушения порядка в помещениях.

С трудом сдерживая нетерпение, он снова принялся за просеивание бумаг адвоката. Он внимательно изучал каждый документ, некоторые не один раз. Укусившая его догадка была довольно острая: одно имя постоянно всплывало в похожем контексте, и чем больше он его видел, тем яростнее щелкал и жужжал его проворный мозг. Когда он наконец встал из-за стола, его улыбка и богохульное ругательство, которое он произнес через него, были полны волчьего удовлетворения.

Теперь он был уверен, что знает большую часть того, что нужно знать. Единственная часть игры, которой у него не было, была та, которая ускользала от него с прошлой ночи: Фоулер-Элли.

Резкий, холодный ветер дул вдоль тесных границ переулка. Мусор кружился; мужчины с косичками и сгорбленные женщины спешили по своим делам, их было не так много, как раньше. Куинканнон чувствовал срочность в их движениях, почти осязаемое напряжение в воздухе. Распространились слухи о запланированных рейдах летучего отряда, и законопослушные стремились убраться с улиц до наступления темноты.

Куинканнон шел медленно, засунув руки в карманы своего Честерфилда, сгорбившись и поворачивая голову влево и вправо. Здания в первом квартале, с их грязными окнами и неразборчивой каллиграфией, сказали ему не больше, чем раньше. Он вошел во второй квартал, и в нем снова нарастало разочарование.

Он был на полпути, когда заметил высокую черную повозку, припаркованную перед каким-то деловым учреждением. Небольшая группа граждан стояла и смотрела, как что-то загружают в заднюю часть повозки. Куинканнон подошел ближе. Он был выше большинства китайцев; он мог видеть поверх голов наблюдателей, когда приближался. Один ясный взгляд на загружаемый объект, и он внезапно остановился.

Гроб. Катафалк.

Салон для проведения мероприятий!

Он быстро повернулся, побежал обратно по той стороне переулка, пока не добрался до просвета между зданиями. Похожий на туннель проход привел его в глубоко изрытый колеями грунтовый проход, который шел параллельно переулку Фаулера. Он сосчитал здания позади того, в котором размещалось похоронное бюро. Дверь там не была ни заперта, ни защелкнута; он толкнул ее левой рукой, выхватив свой Navy Colt правой, и вошел в мрачный коридор внутри.

Тошнотворный запах формальдегида расширил его ноздри, заставил его дышать ртом, когда он шел по коридору. Из передней части здания до него доносился напев китайского диалекта, но здесь не было ни звука.

Освещенная фонарем комната, в которую он вошел, была пуста, если не считать рядов гробов, большинство из которых были простыми, несколько из лакированного тикового дерева, которое предпочитали высокородные и богатые. Справа открывался гобеленовый дверной проем. Куинканнон подошел туда, отодвинул покрывало в сторону.

Здесь была комната бальзамирования, источник запаха формальдегида. Он пересек ее, прошел мимо металлического стола, шкафа для трав, еще одного шкафа, в котором блестели иглы, бритвы и другие инструменты похоронного ремесла, туда, где в стену был вмонтирован ряд из трех тонких хранилищ. Первое хранилище, которое он открыл, было пустым. Во втором находилось тело очень старого мандарина, чья кожа была такой морщинистой, что его можно было бы мумифицировать. Куинканнон открыл третье.

Тело в этом склепе тоже принадлежало старику, но тому, кто прожил гораздо более изнеженную жизнь. Оно было одето в искусно вышитую мантию из золотого шелка; щеки были напудрены, тонкие свисающие усы подстрижены; молитвенник все еще был зажат между узловатыми руками.

«Бинг А Ки», — пробормотал Куинканнон себе под нос, — «или я не такой уж гениальный детектив, каким себя считаю».

Он закрыл хранилище, вернулся по своим следам к дверному проему, отодвинул гобелен в сторону. И столкнулся лицом к лицу с моложавым человеком в запятнанном кожаном фартуке поверх блузки и панталон. Мужчина издал испуганное блеяние и ругательство или эпитет, которые грозили перерасти в полноценный крик тревоги. Когда он повернулся, чтобы бежать, голос только начал расти, Куинканнон ударил его стволом своего ВМС в то место, где коса соединялась со скальпом. Бегство и крик прекратились мгновенно.

Куинканнон перешагнул через упавшего китайца, поспешил через комнату с гробом в задний коридор. К счастью для него, у него хватило присутствия духа, чтобы осторожно открыть внешнюю дверь и высунуть голову, чтобы осмотреться, вместо того, чтобы бежать вперед. Это спасло его от прокола пулей какой-то чувствительной и, возможно, жизненно важной части тела.

Но как бы то ни было, стрелок, затаившийся в ближайшем дверном проеме, выстрелил слишком поспешно; пуля вонзилась в стену в нескольких дюймах от головы Куинканнона, которую он быстро вдернул обратно внутрь. Больше выстрелов не было. Он стоял напряженно, прислушиваясь. Это был стук шагов? Он снова приоткрыл дверь и высунул голову в более низкой точке, чем в первый раз.

Шаги, действительно. Убийца бежал. Куинканнон выпрямился и вышел наружу, но прежде чем он успел выстрелить, фигура в черном исчезла в проходе к переулку Фаулера.

Мок Куан, конечно, в облике хайбиндера. Тот факт, что он предпринял эту попытку убийства средь бела дня, был показателем того, насколько отчаянным его сделало открытие Куинканнона. Как и то, как малодушно он бежал после того, как его первый выстрел не попал в цель.

Вот в чем разница между деспотами вроде Малыша Пита и потенциальными деспотами вроде Мок Куана, размышлял Квинкэннон. Оба были хищными и безрассудными, но истинный тиран был слишком высокомерен, чтобы поддаться панике. Потенциального тирана было гораздо легче свалить, потому что его высокомерие было не более чем тонкой мембраной над панцирем трусости.

Когда Куинканнон прибыл в Зал правосудия, он обнаружил, что Прайс, Джентри и еще дюжина человек из летучего отряда уже готовятся к ночному штурму Чайнатауна. Подвальная комната для собраний была завалена мотками веревок, пожарными топорами, кувалдами, артиллерией и бронежилетами, похожими на кольчуги, которые носит бу-хау-дой.

Он отвел лейтенанта в сторону и быстро что-то сказал, сутью чего было то, что у него есть информация, которая сделает рейды ненужными. Пятнадцать минут спустя он снова сидел в кабинете начальника, ведя суд перед теми же тремя офицерами, что и в свой предыдущий визит. Говоря, он заметил, что выражения лиц троицы были более или менее одинаковыми: суровое и неодобрительное у Кроули, сосредоточенно задумчивое у Прайса, враждебное у Джентри.

Никто из них не прокомментировал, пока он не закончил и не откинулся на спинку стула. Затем каждый заговорил быстро по очереди. Кроули: «Это настоящая история, Куинканнон».

Джентри: «Чушь, я говорю».

Прайс: «Факт это или вымысел, мы скоро узнаем. Я хочу сам заглянуть в этот салон».

«Какая от этого польза?» — возразил Джентри. «Даже если за всем случившимся стоит Мок Куан, к тому времени, как мы доберемся туда, кости старого Бинга уже давно исчезнут».

«Я не думаю, сержант», — сказал Куинканнон. «Моку Куану, скорее всего, некуда переместить тело в кратчайшие сроки. И он не уничтожит его по той же причине, по которой не сделал этого раньше — страх перед гневом богов и всего Чайнатауна. Даже если он смог убрать тело, между ним и гробовщиком наверняка есть связи. Окажите давление на эту сторону, и его страх перед ответным ударом Тонга вытащит правду. Я ручаюсь, что весь карточный домик может рухнуть вокруг Мока Куана за несколько часов, и он знает это так же хорошо, как и я. Я не удивлюсь, если услышу, что он уже покинул город — в бегах с тех пор, как его пуля не попала мне в голову».

«Я бы тоже не стал, если вы правы», — сказал Прайс. «А я начинаю верить, что вы правы».

Шеф наклонился вперед. «Ты действительно думаешь, что Мок Куан способен придумать такую схему, Уилл?»

«Я бы не стал этого делать до сих пор. Он подлый и безжалостный, да, но и вполовину не такой умный, как Маленький Пит. И все же…»

«План был не его одним, — сказал Куинканнон. — Ему помогали в его разработке».

«Помощь? Помощь от кого?»

«Синяя тень».

«О чем, черт возьми, ты говоришь?»

«Джеймс Скарлетт сказал две вещи, прежде чем его убили. Одна была «Фаулер Элли», другая была «синяя тень». И правда в том, что он боялся синей тени так же, как и Мока Куана. Его виновное знание касалось не только похищения тела, но и личности партнера Мока Куана — человека, который следовал за женой Скарлетта в мой офис вчера и который организовал для Мока Куана слежку за мной в Чайнатауне вчера вечером».

«Какой партнер?» — потребовал шеф Кроули. «Что означает синяя тень?»

«Это означает человека в синем, который неясно виден», — сказал Куинканнон. «Не простой синий костюм, как вчера был на партнере, а синяя униформа — полицейская». Он сделал драматическую паузу. «Один из полицейских в этой комнате — сообщник Мока Куана».

Все трое офицеров вскочили на ноги как один. Джентри нацелил дрожащий указательный палец, словно это был ствол его пистолета. «Нелепая чушь! Как вы смеете обвинять одного из нас...»

«Вы, сержант. Я обвиняю вас».

Дымный воздух довольно потрескивал. Прайс и Кроули оба уставились на Джентри; глаза сержанта метали искры в Куинканнона. Жилы на шее коротышки вздулись. Его цвет был чуть менее фиолетовым, чем у баклажана.

«Это грязная ложь!» — закричал он.

«Холодный, суровый факт».

Прайс сказал со сдержанной яростью: «Вы можете доказать это утверждение, Куинканнон?»

«Могу, к вашему удовольствию. После того, как я ушел отсюда вчера вечером, я отправился в юридическую контору Джеймса Скарлетта. Их уже обыскивали некоторое время назад, вероятно, вскоре после того, как миссис Скарлетт посетила мою контору. Сначала я думал, что это сделал один из халтурщиков, охотящихся за любыми уличающими доказательствами, которые могли быть у Скарлетта. Но это было не так. Обыск не носил характера человека с клещами; он был проведен гораздо более профессионально, как и полицейский, проводящий такой обыск. Работа для джентльменов, джентльмены».

«По той же причине?»

«Скорее всего, чтобы найти доказательства его сговора с Мок Куаном. Если такие доказательства и были, Джентри скрылся с ними. Он также скрылся с письмом, написанным на бланке Скарлетт и подписанным адвокатом — тем же письмом, которое вы нашли у убитого вчера вечером халтурщика из Квонг-Дока. Убит Джентри, не так ли? И письмо, найденное Джентри позже?»

«Да, ей-богу. Правы по обоим пунктам».

«Он пытался воткнуть в меня нож!» — закричал Джентри. «Вы видели его, лейтенант...»

«Я ничего подобного не видел. Я поверил тебе на слово».

«Умная попытка ужесточить рамку против Маленького Пита», — сказал Куинканнон. «Как и постоянные призывы Джентри к вам и Шефу Кроули сокрушить Пита и Квонг Док».

«Ложь! Не слушайте его...»

Другие два офицера проигнорировали его. Прайс сказал: «Продолжай, Куинканнон».

«Когда Джентри обыскивал офисы Скарлетта, он унес все прямые улики, которые мог найти, как я уже сказал. Но он не заметил косвенных улик, столь же изобличающих. Юридические записи Скарлетта указывают, что сержант был на содержании у Хип Синг, как и сам Скарлетт, задолго до того, как Джентри и Мок Куан придумали свою схему поглощения. Он был замешан почти во всех случаях, когда Скарлетт успешно защищала члена Хип Синг. В некоторых случаях его показания — ложные или искаженные — привели к оправданию. В других случаях ясно, что он скрыл улики или подстрекал к лжесвидетельству, или и то, и другое».

Джентри направился к Куинканнону с убийством в глазах. «Если в записях Скарлетт есть хоть какая-то ложь, то это ты ее туда положил, проклятый мухоловка! Ты тот, кто пытается подставить...»

Прайс встал перед ним. «Стой, где стоишь, сержант», — сказал он голосом, не терпящим непослушания.

Куинканнон продолжил: «Еще одно доказательство: вчера вечером, если вы помните, Джентри предложил взять летучий отряд, чтобы найти доказательства вины Маленького Пита в смерти Скарлетт — фальшивые доказательства, которые он позже сам подбросил. Он также сказал: «Доказательства, указывающие на холодильное хранилище, где спрятаны кости старого Бинга». Однако, насколько нам было известно на тот момент, тело могли сжечь, или закопать, или нагрузить и сбросить в залив, или с ним сделали еще дюжину других вещей. Зачем бы он использовал конкретный термин «холодильное хранилище», если бы не знал, что именно это сделали с останками старого Бинга?»

Джентри обозвал его и снова попытался напасть . Лейтенант оттолкнул его, ни слишком нежно.

«И если всего этого недостаточно для подтверждения его двуличности», — заключил Куинканнон, «есть миссис Скарлетт. Она хорошо разглядела мужчину, который следил за ней вчера, и может легко его опознать». Это откровенная ложь, но тем не менее эффективное завершение. «У Джентри не было официальных причин следить за женщиной, не так ли, лейтенант?»

«Нет», — мрачно ответил Прайс, — «он этого не сделал».

Шеф обошел вокруг стола и устремил на Джентри пронзительный взгляд. «Проклятый халтурщик, не лучше Малыша Пита или Мок Куана — ты что, Джентри?»

«Нет! Нет, клянусь...»

«Потому что если так, то я увижу, как твою паршивую шкуру вывесят на самом высоком флагштоке в городе».

Джентри покачал головой, закатив глаза, пот блестел на лбу и щеках. Он все еще покачивал головой, когда Куинканнон благоразумно выскользнул и пошел искать тихий уголок, где он мог бы покурить трубку и насладиться своей оправданностью.

«Панцирь Джентри было не сложнее взломать, чем панцирь дандженесского краба», — сказал он Сабине некоторое время спустя. «Кроули и Прайсу потребовалось меньше пятнадцати минут, чтобы расколоть его».

«Без сомнения, с помощью мягкого убеждения».

«Вы когда-нибудь видели, чтобы синие тени использовали другой вид?»

Она рассмеялась. «Каков был его мотив? Власть и жадность, как у Мок Куана?»

«Это, и серьезные проигрыши в азартных играх. Вот почему он изначально продался Хип-Сингу. Кажется, сержант питает слабость к рулетке и фан-тану, а в азартных играх не очень хорош».

«Ну, должен сказать, что в своей игре вы весьма искусны».

«Я же это сделал, не так ли?»

«Превзойти вас может только ваша скромность», — сказала Сабина. «И все же именно благодаря вам удалось предотвратить кризис в Чайнатауне».

«Пока что. Пока не появится другой, более умный Мок Кван или что-то или кто-то другой не подожжет фитиль. Попомните мои слова — в один прекрасный день весь Квартал сгорит в огне».

«Возможно, вы правы. В любом случае, это одно из дел, которое будет облегчением, если не удовольствием, пометить закрытым. Мы, конечно, откажемся от гонорара миссис Скарлетт. Я завтра отправлю ей письмо — почему вы так на меня смотрите?»

Куинканнон был ошеломлен. Он сказал: «Отказаться от ее гонорара?»

«Это меньшее, что мы можем сделать для бедной женщины».

«Сабина, ты забыла, что в меня стреляли дважды и чуть не убили? А еще заставили бродить по низинным переулкам Чайнатауна, рыскать по опиумным притонам и врываться в похоронное бюро в поисках похищенного трупа?»

«Я не забыл».

«Ну и что? И все это, не говоря уже о том, что мы едва не порочим нашу прекрасную репутацию как детективов, не заплатив ни копейки?»

«Боюсь, что так, мой бывший шотландец. Это правильно, и ты это знаешь».

«Ба. Я ничего подобного не знаю».

Выражение ее лица смягчилось. После молчания, во время которого она, казалось, немного взвешивала и балансировала, она сказала: «Я полагаю, что ты должен получить хотя бы одну маленькую награду».

«Да? И что бы это было?»

«Вечер со мной, если хочешь. Ужин во дворце, потом представление новой оперы Гилберта и Салливана в театре Тиволи. Я хотела посмотреть «Пейшенс» с самого открытия».

Мгновенное уныние Куинканнона испарилось так же быстро, как кубик льда в печи. Улыбаясь, он сказал: «А после выступления?»

«Вы можете проводить меня до моей квартиры».

«А что после этого?»

Сабина вздохнула. «Ты никогда не сдаешься, Джон Куинканнон?»

«Никогда. Ибо мои намерения честны, мои страсти сладки и чисты. Нет, никогда, пока дыхание остается в моем теле».

Слова, произнесенные Сабиной в ответ, были искренними и явно неженственными.

OceanofPDF.com

Желаемое за действительное

Когда я вернулся с работы, как обычно, чуть позже шести, Джерри Маклин сидел, сгорбившись, на крыльце. Опустив голову, длинные руки свободно свисали между колен. Ох-ох, подумал я. Я поставил машину в гараж и пошел обратно по подъездной дорожке и через газон на территорию Маклинов.

«Привет, Джерри».

Он поднял глаза. «О, привет, Фрэнк».

«Достаточно горячо для тебя?»

«Горячо», — сказал он. «Да, горячо».

«Только июнь, а уже за девяносто каждый день. Похоже, нас ждет еще одно жаркое лето».

«Думаю, да».

«Как насчет того, чтобы зайти к нам на кружку пива перед ужином?»

Он покачал головой. Он длинный и свободный, Джерри, с шеей, которая примерно в два раза длиннее, чем у кого-либо еще. Когда он качает своей большой головой, это похоже на то, как луковичный цветок качается на конце стебля. Как всегда в эти дни, выражение его лица было угрюмым. Раньше он много улыбался, но не так много после несчастного случая. Около года назад он упал с крыши, работая строительным инспектором, повредил несколько нервов и позвонков в спине и теперь был на постоянной инвалидности.

«Некоторое время назад я убил Верну», — сказал он.

«Это правда?»

«Она на кухне. Мертвая на полу кухни».

«Угу», — сказал я.

«У нас была еще одна крупная ссора, и я пошел и достал свой старый служебный пистолет с чердака. Она даже не заметила, когда я спустился с ним, и просто снова начала на меня нападать. Я выстрелил в нее сразу после того, как она обозвала меня бесполезным бездельником примерно в тысячный раз».

«Ну», — сказал я. Затем я добавил: «Думаю, пистолет — это хороший способ сделать это».

«Лучший способ», — сказал Джерри. «Все остальные способы слишком неопределенны или слишком кровавы. Пистолет действительно лучше всего».

«Ну, мне пора домой».

«Интересно, стоит ли мне вызвать полицию?»

«На твоем месте я бы этого не делал, Джерри».

"Нет?"

«Это была бы плохая идея».

«В такой жаркий день, может быть, я...»

«Джерри!» — голос Верны из дома. Громкий и требовательный, но с нотками плаксивости. «Сколько раз мне просить тебя прийти сюда и помочь мне с ужином? Картошку надо почистить».

«Чёрт», — сказал Джерри.

Пот ручьем струился по мне; я вытер лицо платком . «Если хочешь, — сказал я, — мы можем выпить пива позже».

«Конечно, хорошо».

«Я буду во дворе после ужина. Приходи в любое время».

Его голова снова закачалась, на этот раз вверх-вниз. Затем он встал, морщась из-за спины, и поплелся в свой дом, а я вернулся и в свой. Мэри Эллен была на кухне, резала что-то мелкое и зеленое у раковины. Кинза, судя по запаху.

«Я видела тебя через окно», — сказала она. « О чем ты говорил с Джерри?»

«Угадай с трех раз».

«О, Господи. Думаю, он снова убил Верну».

"Ага."

«Где и как на этот раз?»

«На кухне. Со своим табельным пистолетом».

«Этот человек. Три раза уже или четыре?»

«Четыре».

«У других людей есть хорошие, нормальные соседи. У нас должен быть сумасшедший, живущий по соседству».

«Джерри безвреден, ты же знаешь. Он был таким же нормальным, как и все остальные, пока не упал с крыши».

«Безвредно», — сказала Мэри Эллен. «Знаменитые последние слова».

Я подошел и поцеловал ее в шею. Влажно, но все равно было довольно вкусно. «Что ты там готовишь?»

«Севиче».

«Что такое севиче?»

«Холодный рыбный суп. По-мексикански».

«Звучит ужасно».

«Это не так. У тебя это уже было».

«Мне понравилось?»

«Тебе понравилось».

«Звучит замечательно. Я собираюсь выпить пива. Хочешь ?»

«Я так не думаю». Вскоре она сказала: «Ему действительно нужно с кем-то встретиться».

"ВОЗ?"

"Джерри."

«Видите кого? Вы имеете в виду главного врача?»

«Да. Прежде чем он действительно что-то сделает с Верной».

«Да ладно, милая. Джерри даже на жука не может наступить. А Верна способна свести с ума любого мужчину. Либо она погрязла в своих уныниях, либо буйствует из-за чего-то. И она вечно говорит ему, какой он никчемный и ленивый».

«Она права, — сказала Мэри Эллен. — Он целый день только и делает, что сидит, пьет пиво и смотрит в телевизор».

«Ну, с его-то спиной...»

«Кажется, спина его не беспокоит, когда он решает поработать в саду».

«Эй, я думал, тебе нравится Джерри».

«Мне нравится Джерри. Просто я вижу сторону Верны, сторону женщины. До аварии он не был огненным шаром, и он никогда не позволял ей иметь детей...»

«Это ее история. Он говорит, что он бесплоден».

«Ну, как скажешь. Я все равно считаю, что у нее есть основания быть капризной и вспыльчивой, особенно в такую жару».

"Я полагаю."

«В любом случае», — сказала Мэри Эллен, — «ее настроение не дает Джерри права продолжать притворяться, что он убил ее. И мне все равно, насколько безобидным он кажется, он может когда-нибудь сломаться. Люди, у которых есть жестокие фантазии, часто это делают. Каждый день вы читаете о чем-то подобном в газетах или видите это в новостях по телевизору».

«В случае Джерри «жестокие фантазии» — слишком сильный термин».

«Как еще вы их назовете?»

«Он не сидит весь день, думая об убийстве Верны. Я вытянул из него так много после того, как он напугал меня до чертиков в первый раз. Они ссорятся, он выходит на крыльцо и дуется, и вот тогда он представляет ее мертвой. И то лишь изредка. Это больше похоже на… принятие желаемого за действительное».

«Даже если так, это нездорово и потенциально опасно. Интересно, знает ли Верна».

«Вероятно, нет, иначе она бы сделала его жизнь еще более несчастной. Мы и так слышим большую часть того, что она ему кричит, отсюда».

«Кто-то должен ей сказать».

«Ты не думаешь об этом? Тебе даже не нравится эта женщина». Что было правдой. Мы с Джерри были достаточно дружелюбны, вплоть до того, что несколько раз вместе ходили на рыбалку, но мы вчетвером никогда не делали парных вещей. Верна не была заинтересована.

Похоже, он не хотел иметь ничего общего ни с Мэри Эллен, ни со мной. Или с кем-либо еще, если уж на то пошло, за исключением пары старых подруг .

«Я, возможно, пойду и поговорю с ней», — сказала Мэри Эллен. «Экспресс -обеспокоенность поведением Джерри, если не больше».

«Я думаю, это было бы ошибкой».

«А ты? Ну, ты, наверное, прав».

«Значит, ты все равно это сделаешь».

«Не обязательно. Мне нужно будет подумать об этом».

Мэри Эллен пришла поговорить с Верной два дня спустя. Была суббота, и Джерри куда-то уехал на своей машине. Я был на крыльце, чинил шатающуюся ставню, когда она ушла, и все еще был там и продолжал чинить, когда она вернулась меньше чем через десять минут.

«Это было быстро», — сказал я.

«Она не хотела со мной разговаривать». Мэри Эллен выглядела и звучала раздраженно. «Она была едва ли даже вежливой».

«Вы рассказали ей о мечтах Джерри?»

«Нет. У меня не было шанса».

«Что ты ей сказал?»

«Почти ничего, кроме того, что мы беспокоились о Джерри».

«Мы», — сказал я. «Как и я тоже».

«Да, мы. Она тут же меня отключила. Как будто сказала мне заниматься своими делами».

«Ну?» — мягко спросил я.

«О, ладно, может, нам стоит это сделать. В конце концов, это ее жизнь. И это будет такой же ее вина, как и вина Джерри, если он вдруг решит воплотить свое желание в реальность».

Джерри убил Верну еще трижды в июле. Снова кухня, их спальня, задний двор. Размягчающий молоток, радиочасы, ручное удушение — так что, полагаю, он решил, что пистолет — не лучший способ. Он, казалось, становился все более и более угрюмым по мере того, как лето шло, в то время как Верна становилась все более и более угрюмой и сварливой. Волна жары, которую мы терпели, нисколько не помогала делу. Температура держалась около ста градусов половину дней в том месяце, и все были так или иначе обеспокоены.

Джерри пришел как-то вечером в начале августа, когда мы с Мэри Эллен ели фруктовый салат под большим вязом в нашем дворе. Он держал под мышкой упаковку из шести бутылок пива, а на его лице было выражение наполовину загнанности, наполовину подавленности.

«Верна снова буйствует», — сказал он. «Мне пришлось уйти оттуда. Ничего, если я посижу с вами немного?»

«Пододвинь стул», — сказал я. По крайней мере, он не собирался снова говорить нам, что убил ее.

Мэри Эллен спросила его, не хочет ли он фруктовый салат, и он ответил нет, предположив, что фрукты и йогурт не будут сочетаться с пивом. Он открыл банку и залпом выпил половину. Это был далеко не первый его напиток за день.

«Я не знаю, сколько еще я смогу выносить эту женщину», — сказал он.

«Все настолько плохо, да?»

«Это плохо. Утром, днем и вечером — она больше не дает мне ни минуты покоя».

Мэри Эллен сказала: «Ну, есть простое решение, Джерри».

«Развод? Она мне его не даст. Говорит, что будет бороться, если я подам, и заберет с меня все, что сможет, если дело дойдет до дела».

«Некоторые женщины ненавидят идею жизни в одиночестве».

Голова Джерри покачивалась на шее. «Дело не в этом», — сказал он. «Верна не верит в развод. Никогда не верила и никогда не поверит. Пока смерть не разлучит нас — вот во что она верит».

«И что ты собираешься делать?» — спросил я его.

«Чувак, я просто не знаю. Я в полном отчаянии». Он допил остаток пива в задумчивом молчании. Затем он развернулся, морщась, и встал на ноги. «Думаю, я сейчас вернусь домой. Посмотрю на чердаке».

«На чердаке?»

«Посмотрю, смогу ли я найти свой старый табельный пистолет. Пистолет — это действительно лучший способ сделать это, знаешь ли».

После того, как он ушел, Мэри Эллен сказала: «Мне это не нравится, Фрэнк. Он становится все более сумасшедшим».

«Ой, да ладно».

«Он сделает это в один прекрасный день. Попомните мои слова».

«Если ты так думаешь, — сказал я, — почему бы тебе не попробовать поговорить с Верной еще раз? Предупреди ее».

«Я бы так и сделал, если бы думал, что она послушает. Но я знаю, что она этого не сделает».

«Что же тогда еще остается делать?»

«Вы можете попробовать поговорить с Джерри. Попробуйте убедить его обратиться к врачу».

«Это не принесет никакой пользы. Он не думает, что ему нужна помощь, как и Верна».

«Хотя бы попытайся. Пожалуйста, Фрэнк».

«Хорошо, я попробую. Завтра вечером, после работы».

Когда я пришла домой следующим душным вечером, один из Маклинов сидел, сгорбившись, на крыльце. Но это был не Джерри, это была Верна. Опустив голову, руки висели между колен. Это меня так удивило, что я чуть не свернула на нашу лужайку. Верна почти никогда не сидела на их крыльце, одна или как-то еще. Она предпочитала застекленное заднее крыльцо, потому что там был кондиционер.

День был еще одним стоградусным зноем, и я устал и промок, и мне хотелось принять душ и выпить пива в худшем смысле. Но я обещал Мэри Эллен поговорить с Джерри — и меня озадачило, что Верна сидит на крыльце в таком состоянии.

Поэтому я направился прямо туда из гаража.

Верна подняла глаза, когда я поздоровался. Ее круглое, простое лицо покраснело от потливости, а бесцветные волосы висели безжизненно и прилипли к коже от пота. В ее глазах и вокруг рта было странное выражение, выражение, которое заставило меня почувствовать себя неловко.

«Фрэнк», — сказала она. «Господи, жарко, не правда ли?»

«И никакого облегчения не видно. Где Джерри?»

«В доме».

«Занят? Я хотел бы поговорить с ним».

«Ты не можешь».

«Нет? Как так?»

«Он мертв».

"Что?"

«Мертв», — сказала она. «Я убила его».

Мне уже не было жарко, как будто меня окатили ледяной водой. «Убила его? Господи, Верна...»

«Мы подрались, и я пошёл, схватил его табельный пистолет и выстрелил ему в затылок, пока он смотрел телевизор».

«Когда?» — это было все, что я смог сказать.

«Некоторое время назад».

«Полиция… вы вызывали полицию?»

"Нет.

«Тогда я лучше...»

Сетчатая дверь внезапно скрипнула и распахнулась. Я резко посмотрел в ту сторону, и Джерри стоял там, большой как жизнь. «Эй, Фрэнк», — сказал он.

Я уставилась на него с открытым ртом.

"Похоже, тебе не помешает холодненького. Тебе тоже, Верна".

Никто из нас ничего не сказал.

Джерри сказал: «Я возьму по одному для каждого из нас», и дверь с москитной сеткой захлопнулась.

Я снова посмотрел на Верну. Она все еще сидела в той же позе, опустив голову, и смотрела на ступеньки с этим странным выражением на лице.

«Я знаю о том, что он убивает меня все время», — сказала она. «Вы думали, я не знаю, не слышала, как он это говорил?»

В моей голове не было слов. Я закрыл рот.

«Я хотела узнать, каково это — убить его таким же образом», — сказала Верна. «И знаете что? Это было приятно».

Я спустился по ступенькам, начал отворачиваться. Но я все еще смотрел на нее и увидел, как она подняла голову, я увидел странную маленькую улыбку, изменившую форму ее рта.

«Хорошо, — сказала она, — но недостаточно хорошо».

Я пошёл домой. Мэри Эллен была наверху, принимала душ. Когда она вышла, я рассказал ей, что только что произошло.

«Боже мой, Фрэнк. Жара сделала ее такой же сумасшедшей, как и его. Они — двое одного сорта».

«Нет», — сказал я, — «это не так. Они совсем не такие».

"Что ты имеешь в виду?"

Я не сказал ей, что я имел в виду. Мне и не нужно было этого делать, потому что именно в этот момент в жаркой, мертвой тишине мы оба услышали треск пистолетного выстрела из соседней двери.

OceanofPDF.com

Работа в тени

Джонни Шейд прилетел в Сан-Франциско в первый день лета. Он ездил туда каждый год, когда у него были финансы; это было хорошее место, чтобы найти занятие из-за большого количества дел на съездах. Обычно он приезжал немного позже летом, где-то в середине июля, когда вокруг бродило пятнадцать или двадцать тысяч участников съездов, у многих из которых были деньги в карманах и желание выложить часть из них на покерный стол. Тогда можно было не торопиться, отсеивать бездельников и тех, у кого мало денег. Выбирай свою жертву.

Но в этом году все было по-другому. В этом году он не мог позволить себе ждать или не торопиться. У него было три тысячи в его ударе, которые он заработал в Денвере, и ему нужно было быстро превратить их в десять тысяч. Десять тысяч купили бы его в большой афере, которую Элк Трейси и еще несколько парней затевали в Луисвилле. Классическая афера большого магазина, даже более сложная, чем та, которую провернули Ньюман и Редфорд в Жало, Любимый фильм Джонни. Чтобы все правильно настроить, Элку нужна была двадцатка и орех в двести тысяч; вот почему бай-ин в десять тысяч. Гарантированный чистый выигрыш составлял два миллиона. Десять тысяч покупают сотню, минимум. Джонни Шейд был карточным механиком и шулером почти два десятилетия, и он никогда не держал в руках столько денег одновременно. Даже близко не так много.

Он был мелким мошенником и знал это. Одиночка, путешествующий по стране в одиночку, потому что он предпочитал это, ища действия везде, где мог его найти. Но это никогда не было серьезным действием, никогда не было крупным кушом. Стад и дро-игры в гостиничных номерах с марками, которые, казалось, никогда не хотели проигрывать больше нескольких сотен за один сеанс. Он был недостаточно хорошим механиком, чтобы играть даже в игру со средними ставками и надеяться уйти от ответственности за кримпы, хоп-игры, оверхенд-ран-апы, греческие сделки, хенд-маки или любые другие мошенничества с тасовкой или раздачей. У него просто не было пальцев для этого. Поэтому в основном он полагался на свою специальность, работу с тенью, за что его и прозвали Джонни Шейдом. Теперь он даже расписывался в гостиничных регистрах как Джонни Шейд, вместо имени, с которым родился. Своего рода личная шутка.

Работа с тенью была хороша в небольших играх. Большинство любителей никогда не думали проверять или проверять колоду, когда он запускал новую, потому что она всегда была в целлофановой обертке с нетронутой печатью производителя. Те немногие, кто проверял карты, не замечали багор, потому что они искали пузыри, срезанные края, блокировку или вырезание — самые распространенные методы маркировки колоды. Они не знали о более сложных методах, таких как вспышка или работа с тенью. В случае Джонни они, вероятно, не заметили бы багор тени, если бы знали, не так, как он это делал.

Он довел это до уровня науки. Он разбавлял синий и красный анилиновый краситель спиртом до получения максимально светлого оттенка, затем использовал верблюжью щетку, чтобы нанести на небольшой участок рисунка на рубашке каждой карты в колоде Bee или Bicycle. Краска не будет видна на красной или синей части рубашки карты, но она слегка подкрашивает белую часть, так что вы можете ее увидеть, если знаете, что искать. И у него было зрение почти такое же хорошее, как у Кларка Кента. Он мог заметить свою работу с тенью на картах жертвы через стол при плохом освещении, даже не щурясь.

Но крупные игроки знали о работе теневых воротил, как и о любой другой афере, которую мог придумать профессиональный мошенник. Их нельзя было обмануть, поэтому нельзя было украсть их деньги. Если бы вы были Джонни Шейдом, вам пришлось бы довольствоваться мелкими игроками и бездельниками, карманными и дорожными деньгами вместо большого куша.

Он устал от игры, вот в чем дело. Он был в ней слишком долго, слишком долго жил на краю богатства, слишком долго был одиноким мошенником. Он хотел кусочек хорошей жизни. Десять тысяч покупают сотню. Со ста тысячами он мог бы путешествовать первым классом, пить вино и обедать, спать с первоклассными женщинами, не торопясь искать новые занятия — может быть, даже устроить собственную большую аферу. Или найти партнера и провернуть несколько более затейливых коротких афер. Множество вариантов, пока у парня есть реальные деньги в его ударе.

Но сначала ему нужно было превратить свои три К в Денвере в десять К. Затем он мог сесть на самолет до Луисвилля и поискать Элка Трейси. Десять дней... это было все время, которое у него было, прежде чем Элк закрыл его линию. Десять дней, чтобы выбрать правильных жертв, организовать две или три игры или сколько бы игр ему ни понадобилось, чтобы набрать семь тысяч.

Он нашел свой первый набор отметок в первую ночь во Фриско. Это было хорошим предзнаменованием. Его удача должна была измениться; он чувствовал это.

Летом почти каждую неделю в отеле Nob Hill, недалеко от Юнион-сквер, проходил съезд. Он вошел туда в эту ночь, и первое, что он увидел, был баннер с надписью WELCOME FIDDLERS большими буквами. Музыканты из провинции или, может быть, какая-то организация для людей, которые увлекаются музыкой в стиле корнбол. Как раз его тип публики. Как раз его тип бренда.

Он тусовался в баре, потягивая пиво, двигаясь, держа уши открытыми. Были определенные слова, к которым он прислушивался, и «покер» был одним из них. Один из четырех парней в кабинке использовал его, и когда он подошел ближе, то увидел, что у всех на них были значки с надписью FIDDLER, а под ними были написаны их имена и города, из которых они были. Они говорили о правильном: о покере, хвастались тем, как хорошо они в нем играют, готовились к игре. Зрелое мясо. Все, что ему нужно было сделать, это обманом пробраться среди них, получить приглашение присоединиться к игре, если обстановка и ставки были правильными.

Он был хорош в мошенничестве. У него был дар болтливости, лицо как у баптистского проповедника и обаятельная улыбка. Сначала он сел за столик возле их кабинки. Затем он умудрился толкнуть официантку и пролить свежую порцию пива, которую она им принесла. Он предложил заплатить за выпивку, сверкнул кошельком, чтобы они увидели, что он при деньгах. Немного поболтал с ними, не спеша, нащупывая дорогу.

Один из скрипачей купил ему пива, затем он купил им всем еще по кружке. Это дало ему приглашение присоединиться к ним. Он сразу же набросился на то, что сам приехал в город на съезд, старая привычка одного поля ягоды. Они пожали друг другу руки. Дэйв из Кливленда, Митч из Лос-Анджелеса, Верн из Сидар-Рапидс, Гарри из Байонны. И Джонни из Денвера. Ему даже не пришлось возвращать разговор к картам. Их не интересовали ни его съезд, ни их собственный, ни Сан-Франциско, ни какие-либо другие пустые разговоры; их интересовал покер. Он сам немного играл, сказал он. Ничего ему не нравилось больше, чем пятикарточный стад или дро. Никаких игр с дикими картами, ничего подобного; он был пуристом. Как и они.

«Мы думаем о том, чтобы устроить игру», — сказал Гарри из Байонны. «Хочешь посидеть, Джонни?»

«Думаю, я бы не возражал», — сказал он. «В зависимости от ставок. Ничего слишком дорогого для моей крови». Он показал им свою лучшую улыбку. «С другой стороны, ничего слишком мелкого тоже. Покер бесполезен, если вы не сделаете его интересным, верно?»

Если бы они настаивали на пенни-анте или лимите баксов, он бы отступил и пошел искать в другом месте. Но это были виды спорта: ставки за столом, лимит в десять баксов на ставку, никаких ограничений на повышение. Они выглядели так, будто могли себе позволить такие действия. Может, придурки-скрипачи, но хорошо одетые и достаточно обеспеченные. Он мельком увидел полный кошелек, когда Митч из Лос-Анджелеса купил еще одну партию. Может, четыре или пять тысяч на четверых.

Верн из Сидар-Рапидс сказал, что у него в комнате есть колода карт; они могли бы играть там. Джонни сказал: «Звучит неплохо. А что, если мы сходим и купим еще пару колод в сувенирном магазине? Ничто не сравнится с ощущением новой колоды через некоторое время».

Все они подумали, что это хорошая идея. Все выпили, и они вместе отправились в сувенирный магазин. Джонни оставалось только убедиться, что купленные ими карты были Bicycle, одной из двух самых распространенных марок; в его кармане лежали четыре колоды Bicycle в тонированных тонах, две с синими рубашками и две с красными рубашками. Затем они все поднялись наверх к Верну из комнаты Сидар-Рапидс, сняли пальто и куртки и принялись за дело.

Джонни некоторое время играл прямолинейно, подсчитывая карты, делая консервативные ставки, чувствуя, как играют четыре марки. Только один из них был безрассудным: Митч из Лос-Анджелеса, тот, у кого был самый толстый кошелек. Он бы хотел иметь двух или трех таких, но один был лучше, чем ничего. Один был всем, что ему было нужно.

Через полтора часа он был впереди примерно на сотню, и Митч из Лос-Анджелеса был крупным победителем, делая большие ставки, блефуя по крайней мере часть времени. Все лучше и лучше. Пора принести одну из его затененных колод. Это тоже было легко. Они позволили ему держать колоды, которые они купили внизу; для него было просто принести одну из своих собственных.

Он не открывал ее сам. Вы всегда позволяли одному из знаков сделать это, чтобы знак мог осмотреть ее и убедиться, что она все еще запечатана в целлофан с печатью производителя сверху. Печать была главной вещью для знака, единственной вещью, к которой вы никогда не прикасались, когда ремонтировали колоду. Они не учли, что вы сделали: вы осторожно открыли целлофановую обертку вдоль дна и вытащили коробку с картами. Затем вы открыли коробку с одной стороны, поддев склеенные клапаны лезвием бритвы. После того, как вы заштриховали карты, вы снова запечатали коробку резиновым клеем, вставили ее обратно в целлофановый конверт, снова согнули концы конверта по исходным складкам и снова запечатали их каплей клея. Когда вы сделали работу правильно — а Джонни Шейд был мастером — никто не мог сказать, что упаковка была подделана. Уж точно не скрипач по имени Дэйв из Кливленда, тот, кто открыл эту хитроумную колоду.

Освещение там было довольно хорошим; Джонни мог читать свою работу в тени, не более чем небрежно взглянув на руки, когда их раздавали. Он взял пару средних по размеру банков, увеличил свой выигрыш примерно до пятисот, выжидая, пока и он, и Митч из Лос-Анджелеса не вытянули большие руки в одной и той же сдаче. Это наконец произошло около 10:30, на руке валета или выше. Гарри из Байонна раздавал; Джонни был слева от него. Митч из Лос-Анджелеса вытянул полный фулл-хаус, тузы над пятерками. Джонни набрал три двойки. Когда он взглянул на остальную часть колоды, он увидел, что верхняя карта — его карта в розыгрыше — была четвертой двойкой. Прекрасно. Такая расстановка всегда была лучше, когда вы не были дилером, не должны были сдавать секунды или что-то в этом роде, чтобы выиграть банк. Просто читайте тень, и она была вашей.

Митч из Лос-Анджелеса поставил десять, Джонни поднял его, и Митч поднял в ответ. Верн из Сидар-Рапидс остался, пока двое других сбросили, что заставило Джонни улыбнуться внутри. У Верна было четыре пики подряд, и он делал ставку на дро из одной карты, чтобы заполнить рояль или стрит-флеш. Но у него не было возможности получить ее, потому что у Митча был пиковый туз, а у Джонни — пиковая девятка. Лучшее, что он мог сделать, это проигравший флеш. Джонни снова поднял, и Митч поднял в ответ, а Верн упрямо держался. В банке было почти тысяча, когда Митч наконец сделал колл.

Джонни взял только одну карту на розыгрыше, чтобы заставить остальных думать, что он ставит две пары. Митч подумал бы, что даже если Джонни поймал фулл-хаус, его ставка будет выше, потому что у него были тузы; поэтому Митч поставил бы горячо и тяжело. Что он и сделал. Верн из Сидар-Рапидс поймал свой пиковый флеш и держался там некоторое время, поднимая банк еще выше, пока он, наконец, не понял, что его флеш не побьет то, что делали Джонни и Митч; затем он сбросил. Митч продолжал работать на полную, повышая каждый раз, когда Джонни повышал, пока он не был вынужден уравнять, когда его стопка наличных сократилась до единственной десятки. Эта последняя десятка подняла общую сумму в банке до двух тысяч двухсот долларов.

Джонни ухмыльнулся и сказал: «Читайте их и плачьте, джентльмены», и развернул свои четыре двойки лицом вверх. Митч из Лос-Анджелеса не сказал ни слова; он просто бросил свои карты и оглядел остальных. Никто из них тоже ничего не сказал. Джонни снова ухмыльнулся и сказал: «Моя счастливая ночь», и потянулся к банку.

Дальше него он не продвинулся.

Гарри из Байонны сомкнул большую лапу на своем правом запястье; Дэйв из Кливленда сделал то же самое с левым запястьем. Они держали его так, его руки были заперты плашмя на столе.

«Что, черт возьми, за идея?» — сказал Джонни.

Никто ему не ответил. Митч из Лос-Анджелеса сгреб карты вместе, а затем начал рассматривать их по одной, поднося каждую карту близко к глазам.

Гарри из Байонны спросил: «Что это, работа в тени?»

«Правильно. Настоящая профессиональная работа».

«Так и думал. Я довольно хорошо замечаю блоки и вырезки. И я не чувствовал никаких волдырей, краёв или шлифовки».

«Сначала я подумал, что это может быть один из тех парней, которые рисуют белым по белому», — сказал Верн из Сидар-Рапидс. «Знаете, использовал белила на белых границах. Потом я перешел к штриховке».

«Хорошая перепечатка на коробке с картами, Джонни», — сказал Дэйв из Кливленда. «Если бы я не знал, что это поддельная колода, я бы ее не заметил».

Джонни разинул рот. «Ты знал?» — спросил он. «Вы все знали? »

«О, конечно», — сказал Митч из Лос-Анджелеса. «Как только ты подошел к нам в баре».

«Но... но почему ты...?»

«Мы хотели посмотреть, какой вы мошенник, как вы проворачиваете свои аферы. Можно назвать это профессиональным любопытством».

«Господи. Кто вы, ребята?»

Ему рассказали. И Джонни Шейд застонал и обхватил голову руками. Тогда он понял, что удача ему изменила, все верно — к худшему. Что он никогда не соберет большой куш, ни в Луисвилле, ни где-либо еще. Что он, возможно, даже не будет хорош как мелкий мошенник. Как только об этом станет известно, он станет посмешищем от побережья до побережья. И это станет известно. Эти четверо позаботятся об этом.

Они не принадлежали к какой-то провинциальной музыкальной группе. Они не были скрипачами; они были СКРИПАЧАМИ, частью недавно сформированной общенациональной профессиональной организации. Детективы по выявлению мошенничества, внутренние правоохранительные органы.

Полиция нравов. Он пытался провернуть аферу с азартными играми на съезде полиции нравов.

OceanofPDF.com

Думаю, сегодня я не повешусь

Листья на деревьях умирали.

Она, конечно, замечала это и раньше; ни ее разум, ни ее наблюдательность не были разрушены прошедшими годами. Но сегодня утром, из окна ее спальни, это казалось каким-то внезапным событием, как будто клены и японские вязы изменили цвет за одну ночь, с ярко-зеленого на красный и хрупкое золото. Еще вчера было лето, а теперь вдруг наступила осень.

Джона увезли от нее октябрьским днем. Было бы уместно, если бы осень тоже была ее временем.

«Возможно, сегодня, — подумала она. — Почему бы и не сегодня?»

Миранда еще некоторое время стояла, глядя на холодное утро, небо было скорее серым, чем голубым. Ветер трепал хрупкие листья, время от времени срывал один и кружил его на земле. Даже издалека кленовые листья напоминали иссохшие руки, их вены и скелетная структура костей были отчетливо видны. Ветер, дующий с востока на запад, разносил опавшие листья по лужайке и прилегающим к ней цветочным клумбам, сгребал их в кучи вдоль стены старого амбара.

Глядя на амбар этим утром, она почувствовала грусть. Когда-то, когда Джон был жив, пронзительный визг его электропил и тонкие, свежие запахи опилок, морилки и лимонного масла заставляли амбар казаться живым, таким же крепким и несокрушимым, как прекрасная мебель, которая вышла из его мастерской. Теперь это была провисшая оболочка, одинокое место сквозняков, теней и призраков, его высокая центральная балка напоминала перекладину виселицы.

Так мало осталось, подумала она, отворачиваясь от окна. Джона не стало много лет. Мойры не стало — вообще никого из семьи. Лорда Байрона не стало полгода, и как бы она ни скучала по компании маленького Силихэма, у нее не хватило духу заменить его другим питомцем. Исчезли и большинство ее друзей. И удовольствия от преподавания грамматики и классической английской литературы, удовлетворение от помощи в формировании молодых умов. («Нам жаль, миссис Холлидей, но вы знаете, что обязательный возраст выхода на пенсию в нашем округе — шестьдесят пять лет»). Какое-то время было несколько учеников, с которыми можно было заниматься частным репетиторством, но с прошлой весны никто не приходил. Сокращение численности учащихся в окружной библиотеке положило конец ее волонтерской работе в местном филиале. Артрит практически лишил ее возможности продолжать свои швейные проекты для бездомных детей. Даже миссис Бойер в соседнем квартале нашла кого-то моложе и сильнее, чтобы присматривать за ее двумя дошкольниками.

Одиночество было терпимым, когда она была нужна, действительно нужна. Возможность помогать другим придавала ее жизни некий смысл и цель. Теперь же она стала нуждающейся, требующей помощи с уборкой, работой во дворе, еженедельными покупками продуктов. Слишком скоро она больше не сможет водить машину, а затем окажется прикованной к дому, полностью зависящей от других. Если это произойдет...

Нет, подумала она, этого нельзя. Мне жаль, Джон, но этого нельзя.

Она снова подумала о старом амбаре, его мастерской, длинной, высокой стропильной балке. Когда стало ясно и неопровержимо, что она должна когда-нибудь сделать, не возникло никаких вопросов относительно метода. Мистер Гилберт Честертон позаботился об этом. Она купила веревку в тот самый день, и она все еще ждала там. Ей придется встать на лестницу, чтобы обмотать ею балку — нелегкая задача, хотя узел был давно завязан. Но она справится. Она всегда справлялась, не так ли? В высшей степени способная, как назвал ее Джон. Это и самая решительная женщина, которую он когда-либо знал; как только она приняла решение, ничто не изменит его. Да, и конец будет быстрым, и она не будет страдать. Никто никогда не должен страдать, когда придет время.

Ей снова вспомнились строки Честертона:

Мною овладела самая странная прихоть.

После всего

Думаю, сегодня я не повешусь.

Она впервые наткнулась на «Балладу о самоубийстве», одну из его второстепенных работ, когда была девочкой, и в этих трех строках было что-то настолько завораживающее, что она никогда их не забывала. Однажды она изменит последнюю из строк, удалив слово «не». В этот день, возможно…

Миранда вымылась, оделась и расчесала волосы, которые она оставила короткими и волнистыми, как нравилось Джону. Удовлетворенная своим внешним видом, она спустилась вниз и приготовила себе завтрак побольше обычного — яйцо всмятку к привычному чаю и тосту. Затем она вымыла посуду — руки этим утром болели не так уж сильно — и вошла в гостиную.

Джон построил там каждую палку мебели из вишневого дерева и ореха. Столы, стулья, диван и кушетка, буфет, высокий шкаф, в котором хранилась его коллекция винтовок и пистолетов. (Она ненавидела оружие, но не могла заставить себя избавиться от всего, что принадлежало ему.) Мебель ручной работы была его призванием и его хобби. Художник по дереву, Джон Холлидей. Все так говорили. Ей нравилось смотреть, как он работает, помогать ему в его мастерской и учиться у него тонкостям его ремесла.

Фотография Джона в форме ВМС была в центре каминной полки. Она подняла ее, смотрела на нее, пока его худое, темное лицо не начало размываться, затем вернула ее на место. Она вытерла глаза и посмотрела на другие фотографии в рамках, которые стояли по бокам от его фотографии.

Мать, такая стройная и хрупкая, черная бархатная камея, которую она всегда носила, скрывала жирный ожог на шее. Отец в шапочке и мантии на одной из церемоний выпуска в колледже, выглядящий так же молодо, как один из его учеников. Мойра и она сама в возрасте четырех и семи лет, все нарядились по какому-то случаю, и разве не странно, насколько красивее она была в детстве, когда именно Мойра выросла в такую прекрасную женщину? Дядя Леон, с полным ртом отвратительной трубки, которую он любил, и тетя Гвен, круглая и белая, как Пиллсбери Дафбой. Исчезли, все исчезли. Пыль. Сладко-грустные воспоминания и разбросанные пылинки.

Миранда перешла к книжным шкафам у камина. Ее вотчина; Джон никогда не был большим любителем чтения, несмотря на все ее старания. Платон, Фома Аквинский, Шекспир, Чосер. Скотт, Диккенс, Готорн, сестры Бронте, Стивенсон. Браунинг и Байрон, Элиот и Эдна Сент-Винсент Миллей. Около дюжины томов художественной и публицистики Честертона, всегда ее любимого. Оскар Уайльд, такой забавный и ироничный...

Зазвонил телефон.

Она могла услышать первый звонок, или звонок мог прозвенеть два или три раза, прежде чем она осознала это; она не была уверена. Она пошла ответить.

«Миранда, дорогая, как дела?»

«О, привет, Патрис».

«Сегодня утром ты кажешься немного меланхоличным. Все в порядке?»

«Да. Ты не должен обо мне беспокоиться».

«Но я это делаю. Ты же знаешь, я это делаю».

Миранда знала это слишком хорошо. Патрис была одной из ее самых старых подруг, но их близость не была ни глубокой, ни доверительной. Жизнь Патрис была одним длинным, гладким парусом, лишенным какой-либо трагедии; она никогда не нуждалась ни в ком, кроме своей ближайшей семьи. И с тех пор, как Миранда сама пережила трагическую потерю, дружба и забота Патрис были окрашены едва скрываемой жалостью.

«Я позвонила, чтобы пригласить тебя на обед завтра», — сказала Патрис. «Тебе нужно больше выходить из дома, и обед в Shady Grove Inn — это как раз то, что нужно. Я угощаю».

«Это очень мило с вашей стороны, но я не думаю, что смогу принять это предложение».

«Есть другие планы, дорогая?»

«Я... завтра, возможно, меня здесь не будет».

«О? Куда-то уезжаете?»

«Возможно. Пока это не совсем точно».

«Могу ли я спросить, где и с кем?»

«Я бы предпочел не говорить».

«Конечно, я понимаю. Но разговоры о чем-то заранее на самом деле не предотвращают его осуществление, понимаете?»

«Может», — сказала Миранда. «Иногда может».

«Ну, потом ты мне все об этом расскажешь».

«Это не будет секретом, Патрис. Я могу тебе это обещать».

Они поговорили еще несколько минут. Вернее, Патрис говорила, в основном о своих внуках. Миранда слушала только вполуха. Казалось, в доме сейчас довольно холодно, несмотря на то, что она включила отопление, когда спустилась вниз. Воображение? Нет, она слышала, как ветер завывает в карнизах, сильнее, чем раньше, и когда это случалось, в доме всегда было сквозняк.

Когда Патрис наконец попрощалась, Миранда вернулась в гостиную и зажгла газовые дрова в камине. Она села перед ним с открытой на коленях книгой Уайльда « Как важно быть серьезным» и попыталась читать. Казалось, она не могла сосредоточиться. Хотела бы я чем-то еще заняться, подумала она, чем-то полезным или важным.

Ну, подумала она тогда, что-то же есть, да? В амбаре?

Но она еще не была готова выйти. Пока нет. Она подняла Уайльда и снова попыталась сосредоточиться на его словах.

Она дремала, когда раздался звонок в дверь. Мечтая о чем-то приятном, о чем-то, связанном с Джоном и их медовым месяцем на Карибах, но резкий звук звонка прогнал ее прочь. Гость? У нее так редко были гости в эти дни. Перспектива ускорила ее шаги к двери.

Но это был не гость; это был Дуэйн, почтальон, на крыльце снаружи. «Доброе утро, мисс Холлидей», — сказал он. «Сегодня больше почты, чем обычно, поэтому я подумал, что принесу ее наверх, чтобы избавить вас от хлопот».

«Это было мило с твоей стороны, Дуэйн».

«В основном каталоги. Еще даже не конец октября, а у нас уже куча рождественских каталогов. Кажется, они начинают рассылать их раньше с каждым годом».

«Да, это так».

Он передал ей толстую стопку, проявляя осторожность, поскольку знал о ее артрите. «Ты сегодня выходишь, мисс Холлидей?»

«Может быть, да. Почему ты спрашиваешь?»

«Ну, на улице довольно холодно. Ветер ледяной, первое дыхание зимы. Настоящая погода для пневмонии. Лучше одеться потеплее, если вы все же выйдете».

«Я сделаю это, спасибо».

Он пожелал ей доброго утра и снова оставил ее одну.

Миранда просматривала свою почту. Конечно, никаких личных писем. Только два счета и три ходатайства, одно из ходатайств было адресовано «Маранде Холидей». Она положила счета, нераспечатанные, на кухонный стол, ходатайства в мусорное ведро, а каталоги в коробку для вторсырья.

Если не считать ветра, в доме было очень тихо.

И все еще не теплый.

И так пусто.

В своей швейной комнате она достала письмо — три страницы, аккуратно сложенные — из нижнего ящика стола. Она написала его довольно давно, но могла бы процитировать его дословно. Ветер шумно налетал, когда она начала с ним, дребезжа черепицей и ставнями, и она вспомнила, что Дуэйн говорил о том, чтобы кутаться потеплее. В шкафу в передней лежало ее самое толстое шерстяное пальто и пара перчаток на флисовой подкладке. Она накинула пальто на плечи, письмо было засунуто в один из карманов, когда телефон зазвонил снова.

«Миссис Холлидей? Это Салли Бойер?»

«Да, миссис Бойер».

«Интересно, могу ли я попросить о большом одолжении? Я знаю, что это короткий срок, и я давно не выходил на связь, но если бы вы могли нам помочь, я был бы очень признателен?» Миссис Бойер была одной из тех людей, которые превращают утверждения в вопросы, повышая вопросительную интонацию в последних нескольких словах предложения. Не раз Миранда испытывала искушение помочь ей исправить эту раздражающую привычку, но было бы невежливо поднимать этот вопрос самой.

«В чем заключается одолжение?»

«Не могли бы вы посидеть с нами сегодня вечером? У моего мужа деловой ужин, клиент с женой из Лос-Анджелеса, которые приехали без предупреждения? Ну, он считает, что мне важно к ним присоединиться, а у нашей постоянной няни сегодня репетиция оркестра, и я подумала, что вы… ?»

«Боюсь, у меня есть еще одно обязательство», — твердо заявила Миранда.

"Ты знаешь? Ты не можешь его сломать?"

«Я не понимаю, как я могу это сделать сейчас».

«Но я думал, что из всех людей именно ты… я имею в виду…»

«Да, миссис Бойер, я понимаю. И мне жаль».

«Я не знаю, кому еще позвонить», — сказала миссис Бойер. «Вы можете вспомнить кого-нибудь? Вы должны знать кого-то, какого-то другого старейшину… какого-то другого человека?»

«Я никого не знаю», — сказала Миранда. «Вообще никого».

Она попрощалась и положила трубку. Она застегнула пальто, надела перчатки своими скрюченными пальцами, затем пересекла заднее крыльцо и вышла наружу.

Ветер был порывистый и очень холодный, но она не торопилась. Не стоило торопиться в такое время. Она шла размеренным шагом по усыпанному листьями двору к амбару.

Передняя половина была в основном пыльным складским помещением, как и при жизни Джона. С правой стороны была расчищенная секция, как раз достаточно большая для ее машины; оставшееся пространство на полу было забито сундуками, коробками, выброшенными приборами, садовым инвентарем и тому подобным. Некоторые коробки находились там так долго, что Миранда уже не имела ни малейшего представления о том, что в них находится. Она прошла вдоль пассажирской стороны машины к дверному проему в центральной перегородке; открыла ее и прошла в мастерскую Джона.

Его последние несколько проектов по обработке дерева, законченные и незаконченные , были громоздкими кучами под тряпками, которые она накинула на них. Его верстак, токарный станок, настольные пилы и т. д. также были укрыты. На верстаке лежала свернутая веревка, но Миранда не пошла в том направлении. Она также не взглянула на потолочную балку в тени наверху.

В дальнем конце мастерской больше теней заполнили альков, где Джон держал свою койку и маленький холодильник. В те давние летние ночи, когда он был глубоко погружен в один из своих проектов, он спал здесь, чтобы не беспокоить ее. Теперь внутри алькова не было ничего, только голый деревянный пол на утрамбованной земле.

Миранда опустилась на колени и подняла хитроумно спрятанную навесную секцию. Под ней цветы, которые она поместила туда на прошлой неделе, уже завяли и рассыпались, пыль и лепестки были разбросаны по паре старых могил.

Так много лет с тех пор, как она нашла Джона и Мойру вместе здесь той ночью. Так много лет с тех пор, как странная прихоть охватила ее, и она сделала то, что, как она чувствовала, должна была сделать — застрелила их обоих из одного из пистолетов Джона, быстро и эффективно, чтобы никто не пострадал, когда придет время. Так много лет с тех пор, как она, в своей исключительной искусной манере, вырыла для каждого из них последнее место упокоения, а затем, используя навыки столярного дела, которым ее научил Джон, переделала пол, чтобы закрыть могилы.

Никто никогда не подозревал. Джон Холлидей сбежал с прекрасной младшей сестрой своей жены — так все думали. Какая ужасная трагедия для бедной Миранды, говорили они все. Но никто, кроме нее, не мог знать, как ужасно на самом деле остаться совсем одной, не имея никого, кого можно любить, кроме маленькой собачки, и все меньше и меньше способов искупить свой грех.

Это было бы настоящим шоком, когда жители Шейди Гроув узнали правду. И они должны были узнать ее; она слишком долго хранила тайну и не могла унести ее с собой в могилу — по словам поэта Эндрю Марвелла, в это «прекрасное и уединенное место». Она все объяснила в трехстраничном письме; это был бы ее последний акт искупления.

Джон и Мойра знали все о веревке и письме. Снова и снова она говорила им, что однажды она должна снова сделать то, что она считает необходимым. Но они так не хотели отпускать ее. Она могла чувствовать их нежелание сейчас. Эгоистично. Даже в смерти они заботились только о себе.

«Джон», — сказала она, — «это подходящий день. Разве ты не понимаешь, что я чувствую?»

Ветер снаружи скорбел.

«Мойра? Мы причинили друг другу достаточно боли. Не пора ли нам снова быть вместе?»

Последний из цветов внезапно задрожал и распался. Земля, казалось, тоже задрожала, как будто внутри нее что-то шевельнулось. Это был всего лишь сквозняк, вызванный ветром, она знала, что это не могло быть ничем иным, но это было так, как будто они сами его вызвали. Как будто они умоляли и издевались над ней, говоря совершенно ясно: «Ты не можешь оставить нас, Миранда. Кто будет заботиться о нас, когда ты уйдешь? Кто принесет цветы и не даст сорнякам разрастись вокруг нас?

"Мы нуждаюсь в тебе, Миранда. Ты знаешь это, не так ли?

Она не спорила; спорить никогда не было смысла. Она вздохнула и медленно поднялась на ноги. «В конце концов, — сказала она, — я думаю, что сегодня я не повешусь».

Она опустила откидную секцию, думая, что должна купить свежие цветы, чтобы заменить увядшие, потому что наступила осень, и в саду их не осталось. Но прежде чем звонить флористу, она позвонит миссис Бойер и скажет ей, что она все-таки сможет посидеть с ребенком сегодня вечером.

OceanofPDF.com

Человек, который собрал «Тень»

Г -н Теодор Конвей был ностальгистом, коллекционером памятных вещей, верившим в беззаботные дни своей юности, когда радио, киносериалы и бульварные журналы были основными формами развлечений, а супергерои были кумирами американской молодежи.

В сорок три года он жил один в скромной квартире в Нижнем Ист-Сайде на Манхэттене, откуда ежедневно ездил на метро на свою должность клерка в архивах Baylor, Baylor, Leeds and Wadsworth, уважаемой юридической фирмы по наследственному праву. Он был невысокого роста, лысеющий, очень полный и очень невзрачный; он не предавался ни одному из пороков, больших или малых; у него не было друзей, о которых можно было бы рассказать, и ни жены, ни, эвфемистически или как-то иначе, девушки. (На самом деле, мистер Конвей был редчайшим из людей — взрослым мужчиной-девственником.) У него не было телевизора, он не ходил в театр или кино. Его единственным хобби, его единственным источником удовольствия, его единственной целью в жизни было накопление ностальгии в целом — и ностальгии, относящейся к самому неподражаемому из всех супергероев, Тени, в частности.

Ах! Тень! Мистер Конвей боготворил Ламонта Крэнстона, любил Марго Лейн так, как он никогда не мог полюбить ни одну живую женщину. Ничто не заставляло его кровь бежать так быстро, как Тень, идущая по следу злодея, использующая Силу, которую он, будучи Крэнстоном, узнал на Востоке — Силу затуманивать умы людей, чтобы они не могли его видеть. Ничто не доставляло мистеру Конвею большего удовольствия, чем слушать завораживающий голос Орсона Уэллса, запечатлевшего Тень, как никто другой, в эфире; или читать смелые рассказы Максвелла Гранта в журнале The Shadow Magazine; или листать один из резко нарисованных комиксов о Тени. Ничто не наполняло его таким восхитительным предвкушением, как слова, произносимые его героем в начале каждого радиоприключения: Кто знает, какое зло таится в сердцах людей? Тень знает... и жуткий, леденящий кровь смех, который следовал за этим. Ничто не вселяло в него столько уверенности, как слова предупреждения преступникам по всему миру, когда каждое дело было закрыто: « Трава преступления приносит горькие плоды. Преступление не окупается. Тень знает!»

Мистер Конвей начал собирать ностальгию в 1946 году, начав с широкого спектра бульварных журналов. (Теперь у него было более десяти тысяч выпусков Wu Fang, G-8 и его Battle Aces, Black Mask, Weird Tales, Doe Savage и двухсот других.) Затем он перешел к комиксам и комиксам, к наградам всех видов и описаний — декодеры и пояса с секретными отделениями, фонарики для сообщений, шпионские сети и секретные ручки, которые писали невидимыми чернилами. В 1970-х годах он начал собирать записи таких радиошоу, как Jack Armstrong, the All-American Boy и Buck Rogers in the 25th Century. Но пока он собирал все это с энтузиазмом, он преследовал мистику The Shadow с рвением, граничащим с фанатизмом.

Он бродил по букинистическим и старьевым лавкам, изучал объявления в газетах, журналах и листах коллекционеров, писал письма, звонил по телефону, тратил каждый пенни своей зарплаты, который не шел на самое необходимое. И в конце концов он преуспел там, где ни один другой ностальгист даже близко не подошел к успеху. Он совершил выдающийся, почти сверхчеловеческий подвиг.

Он собрал полную Тень.

Не было создано абсолютно ничего о его герое — ни одного написанного слова, ни одного произнесенного предложения, ни одного рисунка или гаджета, — что не принадлежало бы мистеру Конвею.

Последний предмет, который ускользал от него так много лет, попал к нему в субботний вечер в конце июня. Он отправился в многоквартирный район Манхэттена, недалеко от Ист-Ривер, чтобы купить у частного лица редкую полоску комиксов Терри и Пираты. С полоской, аккуратно спрятанной в кармане пальто, он возвращался к метро, когда наткнулся на небольшой книжный магазинчик в подвале разваливающегося коричневого песчаника. Он был все еще открыт и незнаком ему, поэтому он вошел и начал просматривать. И на одном из загроможденных столов в задней части — там он был.

Октябрьский выпуск журнала The Shadow Magazine за 1931 год.

Мистер Конвэй испустил тихий, восторженный крик. Схватил журнал дрожащими руками, уставился на него недоверчивыми глазами, нежно открыл его, прочитал страницу с содержанием и дату, провел вспотевшими пальцами по грубой, зернистой целлюлозной бумаге. Почти идеальное состояние. Корешок не поврежден. Цвета не выцвели. И цена...

Пятьдесят центов.

Пятьдесят центов!

Слезы радости не смущаясь катились по щекам мистера Конвея, когда он нес это сокровище пожилому владельцу. Книготорговец странно на него посмотрел, пожал плечами и молча принял от мистера Конвея два четвертка. Два четвертка, пятьдесят центов. А мистер Конвей был готов заплатить сотни…

Когда он вышел в сгущающуюся тьму — к этому времени было уже почти девять — он едва мог поверить, что он наконец сделал это, что теперь он обладает всеми подвигами слова, изображения и голоса самого потрясающего мастера-борца с преступностью из всех. Его мозг кружился. Тень теперь была его ; Ламонт Крэнстон и Марго Лейн (прекрасная Марго!) — его, все его, только его.

Вместо того чтобы отправиться в метро, мистер Конвэй импульсивно зашел в небольшую закусочную неподалеку от книжного магазина и заказал чашку кофе. Затем он снова открыл журнал. Ранее он читал переиздание романа Максвелла Гранта — « Тень смеется» , — но это было совсем не то же самое, что читать оригинал, нет. Он снова погрузился в историю, смакуя каждую строчку, каждую страницу, нарастающее напряжение, кажущиеся неизбежными ловушки, расставленные для устранения Тени главными злодеями Айзеком Коффраном и Берди Кралл, крушение их коварного поддельного заговора: торжествует справедливость. Сорняк преступления приносит горькие плоды, преступление не окупается.

Мистер Конвей был настолько поглощен, что потерял счет времени. Когда он наконец закрыл журнал, он был поражен, заметив, что, за исключением человека за стойкой, в закусочной никого не было. Она была почти полной, когда он вошел. Он посмотрел на свои наручные часы, и его рот открылся от изумления. Боже мой! Было уже за полночь!

Мистер Конвей выскочил из кабинки и поспешно покинул закусочную. Снаружи его охватило дурное предчувствие. Улицы были темными и пустынными — зловещими, отталкивающими.

Он посмотрел вверх и вниз, но не увидел никаких признаков жизни. До ближайшего входа в метро было четыре квартала — короткая прогулка при дневном свете, но сейчас была почти глубокая ночь. Мистер Конвей дрожал от прохладного ночного бриза. Он никогда не любил ночь, ее звуки и запахи, ее скрытые опасности. Каждое утро в газетах появлялись истории о грабителях и ворах, рыскающих по округе.

Он глубоко вздохнул, призывая мужество. Четыре квартала. Ну, это было совсем не так уж и далеко, всего несколько минут, если идти быстро. И быстрым был его шаг, когда он двинулся по темному тротуару.

Ни одна машина не проехала; никто не появился пешком. Единственными звуками были глухие отголоски его шагов. И все же сердце мистера Конвея бешено колотилось к тому времени, как он прошел два квартала.

Он был на полпути к третьему кварталу, когда услышал приглушенные взрывы.

Он остановился, волосы на его шее встали дыбом, дрожь страха пробежала по нему. Слева от него был переулок; сообщения приходили оттуда. Выстрелы? Он был уверен, что это было именно то, что они были — и еще более уверен, что они означали опасность, внезапную смерть. Беги! — подумал он. И все же, хотя он был готов бежать, он не побежал. Он вгляделся в переулок, увидел тонкий свет в его дальнем конце.

Беги, беги! Но вместо этого он вошел в переулок, двигаясь медленно, нащупывая дорогу. Что я делаю? Я не должен быть здесь! Но он все равно продолжал идти вперед, приближаясь к узкой воронке света. Он исходил изнутри полуоткрытой двери в здание справа от него. Мистер Конвэй протянул руку и пошире открыл дверь, заглянул в то, что выглядело как склад. Стук его сердца казался таким же громким, как барабанная дробь, когда он переступил порог.

Источником света была застекленная кабина в середине склада. Темные фигуры — какие-то ящики — нависали над потолком по обе стороны. Он двинулся вперед нерешительными, осторожными шагами, не видя никаких признаков движения в окружающем его мраке. Наконец он добрался до кабинки и встал на свету. Кабинет сторожа. Он подошел поближе, чтобы посмотреть через стекло.

Крик поднялся из его горла, когда он увидел человека, неподвижно лежащего на полу внутри; ему удалось подавить его. Кровь запятнала переднюю часть хаки-форменной куртки мужчины. В него стреляли дважды.

Мертв, убит! Убирайся отсюда, вызывай полицию!

Мистер Конвэй повернулся и замер.

В трех футах от него стояла массивная фигура, глядя прямо на него.

Колени мистера Конвея подогнулись; ему пришлось упереться рукой в стекло, чтобы не упасть. Убийца! Его разум снова заставил его бежать, бежать, но ноги не слушались. Он мог только с ужасом смотреть на неуклюжую фигуру — на изможденное белое лицо под низко полевой кепкой, на глаза грызуна и жестокий рот, на зияющее дуло револьвера в кулаке.

«Нет!» — закричал тогда мистер Конвэй. «Нет, пожалуйста, не стреляйте!» Мужчина присел на корточки, вытянув пистолет перед собой.

«Не стреляйте!» — снова сказал мистер Конвэй, поднимая руки.

Удивление, недоумение и внезапно застрявший страх превратили лицо мужчины в искажённую маску. «Кто это? Кто там?»

Мистер Конвей открыл рот, затем снова закрыл его. Он едва мог поверить своим ушам. Мужчина стоял в трех футах от него и смотрел прямо на него!

«Я не понимаю», — сказал мистер Конвэй, прежде чем успел остановить слова.

Убийца выстрелил. Внезапный выстрел заставил мистера Конвея судорожно отскочить в сторону; пуля не пролетела рядом с ним. Он увидел, как стрелок отчаянно смотрит по сторонам, куда угодно, только не на него, — и в этот момент он понял, он знал.

«Вы не можете видеть я», — сказал он.

Пистолет выстрелил второй раз, но мистер Конвей уже снова двинулся. Далеко сбоку от него в стеклянной стене кабинки появилась паутина, дыра. «Черт тебя побери!» — закричал убийца. «Где ты? Где ты?»

Г-н Конвей еще мгновение стоял там, четко очерченный в свете; затем он подошел к доске, лежавшей на полу неподалеку, поднял ее. Не колеблясь, он двинулся на испуганного человека, а затем ударил его по голове; бесстрастно наблюдал, как другой упал без сознания на пол.

Мистер Конвэй отбросил револьвер ногой и встал над ним. Конечно, придется вызвать полицию, но времени для этого сейчас было предостаточно. Медленная, мрачная улыбка растянула уголки его рта. Может быть, его замечательный подвиг собирательства, его преданность и страсть, пробудили некую сверхъестественную силу, даровавшую ему Силу, которой он теперь обладал? Ну, неважно. Ему не нужно было спрашивать почему; ему нужно было лишь прислушаться к жалобным крикам мира, охваченного беззаконием.

Глубокий, леденящий душу смех внезапно пронесся по складу. «Сорняк преступления приносит горькие плоды!» — прокричал навязчивый, уэллсовски вкрадчивый голос. «Преступление не окупается!»

И Тень завернулась в плащ ночи и вышла на унылые улицы великого мегаполиса...

OceanofPDF.com

Из глубин

Он вывалился из моря, темный и уродливый, словно существо, которое не было человеком. Существо из глубин; или джумби, злой дух суеверий Вест-Индии. Причудливые мысли, а Шеа не была причудливой женщиной. Но в эту странную, дикую ночь ничто не казалось реальным или объяснимым.

Сначала, когда луна скрывалась за бегущими облаками, она видела его как кляксу обломков на разбивающейся волне. Ранее налетевший шквал взволновал море, и волны в сторону рифа были высокими, их гребни были лишены пены ветром. Разъяренный прибой выбросил его на полоску пляжа, снова потащил обратно; другая волна подбросила его немного дальше. Затем снова появилась луна, омывая море, пляж и скалы тем морозно-белым сиянием, которое можно увидеть только на Карибах. Не обломки — что-то живое. Она увидела, как его руки вытянулись, растопыренные пальцы впились в песок, чтобы удержаться против обратного притяжения моря. Увидела, как он поднял маленькую голову над массивным, деформированным торсом, затем слабо извивался к ближайшему выступу скалы. Другая волна протащила его последние несколько футов. Он прижался к скале, неподвижно лежа, а прибой пенился вокруг него.

«Из глубины», — подумала она.

Ирония заставила ее вздрогнуть, сильнее затянуть воротник пальто вокруг шеи. Она снова подняла взгляд на скалистый полуостров дальше на юг. Мыс Уиндфлоу, где отлив у его крошечного пляжа был самым опасным на острове. Ей потребовался почти час, чтобы собраться с духом до точки, когда она была готова — почти готова выйти туда и в океан. В глубины . Теперь...

Массивные облака снова закрыли луну. В густой темноте Шеа едва могла различить его, неподвижно лежащего на мелком коралловом песке. Без сознания? Мертвый? Мне следует спуститься туда, подумала она. Но она, похоже, не могла подняться со стула.

Через несколько минут он снова двинулся: темная фигура поднялась на руки и колени, затем попыталась встать. Три попытки, прежде чем он смог удержать ноги от падения под собой. Он стоял, покачиваясь, как будто набираясь сил; наконец, шатаясь, вышел на тропу, которая вела вверх через скалы и морской виноград. К дому. К ней.

В другую ночь она бы испытала к этому времени множество эмоций: удивление, недоумение, любопытство, беспокойство. Но не в эту ночь. В ее разуме было оцепенение, как и в теле от холодного ветра. Как будто она спала, сидя на открытой террасе — как будто она уснула несколько часов назад, до того, как на закате начали собираться облака, а небо окрасилось в цвет кровавого синяка.

Надвигалась новая буря. На этот раз, судя по небу, она шла с севера. Ветер изменился, теперь он дул с северо-востока; облака раздулись и кипели в этом направлении, а воздух был заряжен. Если ветер вскоре не изменится снова, остаток ночи будет еще более диким.

На короткое время облака выпустили луну. В ее белом сиянии она увидела, как он приближается, хромая, почти волоча левую ногу. Человек, конечно, просто человек. И не деформированный: то, что делало его таким, был спасательный жилет, застегнутый вокруг верхней части его тела. Она вспомнила огни грузового судна или танкера, которые она видела на горизонте сразу после наступления темноты, перед шквалом. Неужели он каким-то образом упал за борт?

Он добрался до сада, пробирался мимо пышных деревьев и густых зарослей франжипани. Направляясь к двери в сад и кухне: она оставила там свет и жалюзи открытыми. Именно огни привлекли его сюда, словно маяк, который можно было увидеть издалека в море.

Хорошо, что она их оставила или нет? Она не хотела, чтобы он был здесь, брошенный незнакомец, раненый и нуждающийся во внимании — не в эту ночь, не тогда, когда она была так близка к тому, чтобы совершить прогулку до мыса Уиндфлоу. Но она также не могла отказать ему в доступе или помощи. Джон сделал бы это, если бы был пьян и не в настроении. Не она. Не в ее природе было быть жестокой к кому-либо, кроме, может быть, самой себя.

Внезапно Шеа вскочила со стула. Он не видел ее сидящей в беспокойной тени, и не видел ее сейчас, когда она двинулась обратно через террасу к раздвижным стеклянным дверям в спальню. Или, по крайней мере, если он ее и видел, то не остановился и не окликнул. Она поспешила через темную спальню, по коридору и на кухню. Она была на полпути к садовой двери, когда он начал колотить в нее.

Она отперла и открыла дверь без колебаний. Он прислонился к стене с лепниной, руки свисали, а тело ссутулилось от изнеможения. Большой и моложавый — вот ее первое впечатление. Она не могла ясно разглядеть его лица.

«Нужна помощь», — сказал он густым, напряженным голосом. «Побывал в воде… выброшен на ваш берег…»

"Я знаю, я видел тебя с террасы. Заходи".

«Лучше сначала возьми полотенце. Корал порезала мне ногу... кровь по всему полу».

«Ладно. Придется закрыть дверь. Ветер…»

"Вперед, продолжать."

Она закрыла дверь и пошла за полотенцем, одеялом и аптечкой. По пути обратно на кухню она увеличила температуру на несколько градусов. Когда она снова открыла ему, то увидела, что он снял спасательный жилет. Его одежда была минимальной: шерстяная рубашка в клетку, джинсовые брюки, парусиновые туфли, все поцарапанное и порванное кораллами. На талии у него был водонепроницаемый пояс в виде мешочка, похожий на пояс рабочего. Один из мешочков слегка выпирал.

Она дала ему полотенце, и когда он обернул его вокруг левой ноги, он заковылял внутрь. Она взяла его за руку, позволила ему опереться на нее, пока вела его к кухонному столу. Его плоть была холодной, сморщенной морем; прикосновение к ней вызвало у нее дрожь отвращения. Это было похоже на прикосновение к коже мертвеца.

Когда он тяжело опустился на один из стульев, она подтащила другой стул и подняла на него его раненую ногу. Он снял с себя то, что осталось от рубашки, завернулся в одеяло. Зубы его стучали.

Кофеварка привлекла ее; она налила две большие кружки. Всегда был горячий кофе, готовый и ожидающий, независимо от времени суток — она следила за этим. Она выпила слишком много кофе, намного больше, но это было лучше, чем то, что обычно пил Джон. Если она...

«Не могли бы вы это подсластить?»

Она полуобернулась. «Сахар?»

"Ликер. Ром, если есть".

«Ямайский ром». Вот что пил Джон.

«Лучшее, что есть. Отлично».

Она сняла открытую бутылку, отнесла ее и кружки на стол и наблюдала, как он подсыпал кофе, выпил, потом налил еще рома и снова выпил. Цвет вернулся на его щетинистые щеки. Он использовал часть одеяла, чтобы грубо высушить волосы.

Он был немного старше ее, чуть старше тридцати, и в хорошей физической форме: широкая грудь и плечи, мускулистые руки. Песчаные волосы коротко подстрижены, густые песочные брови, длинное лицо с подбородком, загорелое от солнца. Лицо было в порядке, могло бы быть привлекательным, если бы не глаза. Они были ярко-голубого цвета, защищенные веками, которые, казалось, постоянно опущены, как флаги приспущены, и они не моргали много. Когда глаза поднимались, чтобы встретиться и удержать ее взгляд, что-то в них заставляло ее отвести взгляд.

«Я посмотрю, что можно сделать для твоей ноги».

«Спасибо. Больно ужасно».

«Полотенце уже промокло насквозь. Ши осторожно развернула его, обнажив глубокую рану на подъеме чуть выше язычка ботинка. Она сняла ботинок и носок. Из пореза хлынуло еще больше крови.

«Выглядит нехорошо. Возможно, вам понадобится врач...»

«Нет», — сказал он, — «никакого доктора».

«Чтобы правильно закрыть рану, придется наложить швы».

«Просто промой и перевяжи, ладно?»

Она налила йод на марлевую салфетку, протерла рану так нежно, как только могла. Резкий укол заставил его втянуть воздух, но он не вздрогнул и не издал ни звука. Она положила второй кусок йодированной марли на рану и начала туго обматывать его ногу лентой, чтобы скрепить кожные лоскуты.

Он сказал: «Меня зовут Таннер. Гарри Таннер».

«Ши Клиффорд».

«Ши. Это сокращение от чего-то?»

«Это фамилия».

"Симпатичный."

"Спасибо."

«Ты тоже», — сказал он. «Очень красивая, с твоими развевающимися на ветру волосами».

Она взглянула на него. Он улыбался ей. Не ухмылкой, а просто усталой улыбкой, но это была нехорошая улыбка. У нее был хищный взгляд, как оскаленное растяжение челюстей волка.

«Без обид», — сказал он.

«Ничего не взято». Она опустила взгляд, наблюдая, как ее руки наматывают и рвут ленту. Ее разум все еще был онемел. «Что с тобой случилось? Почему ты была в воде?»

«Этот чертов шквал несколько часов назад. Налетел так быстро, что я не успел опустить геную. Волна размером с дом сбила бедняжку Wanderer в полный пролив. Меня выбросило, когда она перевернулась, иначе я бы утонул вместе с ней».

«Вы плыли один?»

«В полном одиночестве».

«В одиночку? Или просто так, на выходных?»

«Одиночка. Я вижу, ты разбираешься в лодках».

«Да. Довольно хорошо».

«Ну, я морской бродяга», — сказал Таннер. «Десять лет скитаний по островам, и это первый раз, когда меня застали врасплох».

«Так бывает. Что за ремесло было Странник?»

«Баги-кеч. Тридцать девять футов».

«Жаль потерять такую лодку».

Он пожал плечами. «Она была застрахована».

«Как далеко вы были?»

«Пять или шесть миль. Чертовски долгое плавание в неспокойном море».

«Тебе повезло, что шквал прошел так быстро».

«Повезло, что на мне был спасательный жилет», — сказал Таннер. «И повезло, что ты не спал допоздна с включенными фарами. Если бы не фары, я бы, наверное, вообще не добрался до берега».

Ши кивнула. Она оторвала последний кусок ленты и начала убирать аптечку.

Таннер сказал: «Я не видел никаких других огней. Этот дом здесь единственный?»

«Единственный на этой стороне залива, да».

«Нет близких соседей?»

«Три дома на восточном берегу, неподалёку».

«Ты живешь здесь один?»

«С мужем».

«Но сейчас его здесь нет».

«Не сейчас. Он скоро будет дома».

«Вот так? Где он?»

«В Мерривинге, городе на дальней стороне острова. Он пошел ужинать с друзьями».

«Пока ты остался дома».

«Раньше я себя плохо чувствовал».

«Мерривинг. Солт-Кей?»

"Это верно."

«Это ведь британская собственность, не так ли?»

«Да. Ты никогда здесь раньше не был?»

«Не мое место. Слишком маленькое, слишком тихое, слишком богатое. Я предпочитаю более оживленные острова — Сент-Томас, Нассау, Ямайка».

«Сент-Томас недалеко отсюда», — сказал Ши. «Туда вы направлялись?»

«Более или менее. Этот твой муж — какого он роста?»

"Большой?"

«Достаточно большой, чтобы его одежда подошла мне?»

«О, — сказала она, — да. Примерно твоего размера».

«Как думаешь, он будет против, если ты дашь мне его штаны, рубашку и нижнее белье? От моих мокрых вещей у меня мороз по коже».

«Нет, конечно, нет. Я принесу их из его комнаты».

Она пошла в спальню Джона. Запахи его одеколона и трубочного табака были там сильными; они вызывали у нее легкую тошноту. В спешке она стащила с вешалок в его шкафу пару белых льняных брюк и свитер, повернулась к комоду, когда вышла. И остановилась на полпути.

Таннер стоял в открытом дверном проеме, прислонившись к косяку, и его полуприкрытые глаза были устремлены на нее.

"Его «комната», — сказал он. «Правильно».

«Почему ты за мной пошёл?»

«Почувствовал. Так что ты с ним не спишь».

«Почему это должно вас волновать?»

«Мне, естественно, любопытно. Как так? Я имею в виду, как так получается, что вы с мужем не делите кровать?»

«Наши условия сна не имеют к вам никакого отношения».

«Вероятно, нет. Твоя идея или его?»

"Что?"

«Раздельные спальни. Твоя идея или его?»

«Моя, если хочешь знать».

«Может, он храпит, а?»

Она ничего не сказала.

«Сколько времени прошло с тех пор, как ты выгнал его из кровати?»

«Я его не выгнал. Это было не так».

«Конечно, так и было. Я вижу это по твоему лицу».

«Мои личные дела...»

«…не мое дело. Я знаю. Но я также узнаю признаки неудачного брака, когда вижу их. Плохой брак и несчастная женщина. Не можешь сказать мне, что ты не несчастна».

«Хорошо», — сказала она.

«Так почему бы тебе с ним не развестись? Деньги?»

«Деньги тут не при чем».

«Деньги имеют отношение ко всему».

«Это не деньги».

"У него есть что-то на тебя? Тогда почему бы просто не бросить его?"

Ты не разведешься со мной, Шей. Не ты, не как другие. Сначала я увижу тебя мертвой. Я серьезно, Шей. Ты моя и останешься моей, пока я не решу, что ты мне больше не нужна...

Она решительно заявила: «Я не собираюсь говорить с тобой о моем браке. Я тебя не знаю».

«Мы можем это исправить. Меня легко узнать».

Она двинулась вперед к комоду, нашла нижнее белье и носки, положила их на кровать вместе с брюками и свитером. «Ты можешь переодеться здесь», — сказала она и направилась к двери.

Таннер не пошевелился.

«Я сказал---»

«Я тебя услышал, Ши».

«Миссис Клиффорд».

«Клиффорд», — сказал он. Затем он улыбнулся, тем же волчьим жестом, который он показал ей на кухне. «Конечно, Клиффорд. Вашего мужа ведь зовут Джон, не так ли? Джон Клиффорд?»

Она молчала.

«Держу пари, что так и есть. Джон Клиффорд, Clifford Yacht Designs. Один из лучших морских архитекторов в Майами. Шикарные моторные парусники и гоночные ялы».

Она по-прежнему ничего не говорила.

«Дом в Майами-Бич, еще один на Солт-Кей — этот дом. И ты его последняя жена. Какой он, номер три или номер четыре?»

Сквозь зубы она произнесла: «Три».

«Сколько ему сейчас, пятьдесят? И стоит миллионы. Не говори мне, что ты вышла за него замуж не из-за денег».

«Я вам ничего не скажу».

Но его богатство не было причиной, по которой она вышла за него замуж. Сначала он был добр и внимателен к ней. И она была одинока после горького разрыва с Нилом. Джон открыл ей совершенно новый, захватывающий мир: путешествия в экзотические места, парусный спорт, компанию интересных и знаменитых людей. Она не любила его, но он ей нравился; и она убедила себя, что со временем научится любить его. Вместо этого, когда он раскрыл ей свою темную сторону, она научилась его ненавидеть.

Таннер сказал: «Разве одна из его других жен не развелась с ним за то, что он избивал ее, когда был пьян? Кажется, я помню, что читал что-то подобное в газетах Майами несколько лет назад. Вот почему ты несчастна, Ши? Он избивает тебя, когда выпивает?»

Не отвечая, Шеа протолкнулась мимо него в коридор. Он не пытался ее остановить. Снова на кухне она налила еще одну чашку кофе и села с ней. Даже в пальто и включенной печи ей все равно было холодно. Тепло от кружки не согрело ее руки.

Она знала, что должна бояться Гарри Таннера. Но все, что она чувствовала внутри, была глубокая усталость. Образ мыса Виндфлоу, крошечного пляжа с его коварным подводным течением, промелькнул на экране ее разума — и исчез так же быстро. Ее мужество, или, может быть, ее трусость, тоже исчезли. Она больше не могла дойти до мыса, позволив морю завладеть ею. Не сегодня вечером и, вероятно, никогда больше.

Она сидела, слушая шум ветра снаружи. Он стонал в скрученных ветвях баньяна; царапал пальмовые листья по черепице крыши. Через открытые оконные жалюзи она чувствовала запах озона, смешанный со сладкими ароматами белого имбиря. Скоро нагрянет новая буря во всей своей ярости.

Ветер не давал ей услышать, как Таннер снова вошел в кухню. Она почувствовала его присутствие, подняла глаза и увидела, что он стоит там, устремив на нее взгляд, словно зонды. Он надел всю одежду Джона и нашел пару Reebok для своих ног. В левой руке он держал водонепроницаемый пояс, который был затянут вокруг его талии.

«Рубашка немного обтягивает», — сказал он, — «но в остальном сидит хорошо. У вашего мужа хороший вкус».

Ши не ответил.

«В одежде, в домах и в женщинах».

Она отпила кофе, не глядя на него.

Таннер хромал вокруг стола и сел напротив нее. Когда он положил пояс рядом с бутылкой рома, раздувшийся мешочек издал глухой звук. «И лодки тоже», — сказал он. «Держу пари, что он оставляет свои лучшие разработки себе; он из тех, кто так делает. Я прав, Ши?»

"Да."

«Сколько у него лодок?»

"Два."

«Одна обязательно должна быть большой. Океанская яхта?»

«Семидесятифутовая шхуна, изготовленная по индивидуальному заказу».

"Как ее зовут?"

« Денежные мешки ».

Таннер рассмеялся. «Некое чувство юмора».

«Если ты так говоришь».

«Где он ее держит? Здесь или в Майами?»

«Майами».

«Она сейчас там?»

"Да."

«А другая лодка? Та, что пришвартовалась здесь?»

«Гавань в Мерривинге».

«Какая она?»

«Шлюп», — сказал Ши. «Карибская принцесса».

«Насколько большой?»

«Тридцать два фута».

«Она переплывала Ручей туда и обратно?»

«Несколько раз, в хорошую погоду».

«С вами у руля?»

"Нет."

«Ты когда-нибудь водил ее куда-нибудь один?»

«Нет. Он бы этого не допустил».

«Но ты же справишься с ней, да? Ты сказал, что разбираешься в лодках. Ты сможешь управлять этим маленьким шлюпом без всяких проблем?»

«Зачем вам это знать? Почему вы задаете так много вопросов о лодках Джона?»

«Лодки Джона, дома Джона, третья жена Джона». Таннер снова рассмеялся, на этот раз просто лаем. Волчья улыбка исказила его рот. «Ты боишься меня, Ши?»

"Нет."

«Даже немного?»

«Почему? А я должен?»

"Что вы думаете?"

«Я тебя не боюсь», — сказала она.

«Тогда как же ты мне солгал?»

«Соврал? О чем?»

«Твой муж. Старый Джон Клиффорд».

«Я не понимаю, что вы имеете в виду».

«Ты сказал, что он скоро будет дома. Но его не будет. Его нет в городе с друзьями, его даже нет на острове».

Она молча смотрела на пар, поднимающийся из ее чашки. Ее пальцы свело, как будто она могла потерять в них кровообращение.

«Ну, Шей? Это правда, не так ли?»

«Да. Это правда».

«Где он? В Майами?»

Она кивнула.

«Поехал туда по делам и оставил вас одних».

«Это не первый раз».

«Но, возможно, последний». Таннер потянулся за бутылкой рома, налил немного темной жидкости в кружку, выпил и облизнул губы. «Хочешь выпить?»

"Нет."

«Расслабься немного».

«Мне не нужно расслабляться».

«Ты сможешь это сделать после того, как я расскажу тебе правду о Гарри Таннере».

«Значит ли это, что ты мне тоже солгал?»

«Боюсь, что так. Но ты признался, и теперь моя очередь».

В темноте снаружи резко налетел ветер, хлопнув незакрытой ставней где-то в передней части дома. Дождь хлынул с внезапностью открытого крана.

«Послушайте, — сказал Таннер. — Похоже, на этот раз нас ждет большой удар».

«О чем ты солгал?»

«Ну, посмотрим. Для начала, как я оказался в воде сегодня вечером. Мой кеч-бугай не затонул во время шквала. Нет, «Странник» пришвартован у причала в Шарлотте-Амалии».

Она сидела неподвижно и ждала.

«Лодка, на которой я был, тоже не затонула», — сказал Таннер. «По крайней мере, насколько мне известно, не затонула. Я прыгнул за борт. Вскоре после того, как на нас обрушился шквал».

Ей по-прежнему нечего было сказать.

«Если бы я не выпрыгнул за борт, двое парней, которые были со мной, застрелили бы меня. Они пытались застрелить меня в воде, но кеч качало как сумасшедший, и они не могли меня разглядеть в темноте и под дождем. Думаю, они решили, что я утону даже в спасательном жилете. Или меня сожрут акулы или барракуды».

По-прежнему ничего.

«У нас возникли разногласия из-за денег. В наши дни все сводится к деньгам. Они думали, что я обманул их на двадцать тысяч долларов на Ямайке, и они были правы, я так и сделал. Они оба направили на меня оружие, прежде чем я успел что-либо сделать, и я подумал, что я покойник. Шквал спас мою шкуру. Большая волна едва не накрыла нас, сбила всех с ног. Мне удалось вскарабкаться по трапу и перевалиться через борт, прежде чем они пришли в себя».

Сильный удар дождя прекратился так же внезапно, как и начался . Кратковременное затишье: до полного разгула бури оставалось еще несколько минут.

«Я не одиночка, — сказал он, — не морской бродяга. Это еще одна вещь, о которой я лгал. Спроси меня, кто я на самом деле, Ши. Спроси меня, как я зарабатываю на жизнь».

«Мне не нужно спрашивать».

«Нет? Думаешь, ты знаешь?»

«Контрабанда. Ты контрабандист».

«Верно. Умная леди».

«Наркотики, я полагаю».

«Наркотики, оружие, спиртное, несчастные бедняки, жаждущие дышать свободно, не имея грин-карты. Назовите что угодно, я с этим справлялся. Черт, контрабанда — традиция в этих водах. Мужчины занимаются этим уже триста лет, со времен испанского Мейна». Он рассмеялся. «Современный флибустьер, вот кто я. Пират Таннер. Йо-хо-хо и бутылка рома».

«Зачем ты мне все это рассказываешь?»

«Почему бы и нет? Разве вам это не интересно?»

"Нет."

«Ладно, скажу тебе прямо. У меня проблема — большая проблема. Я спрыгнул с этого кеча сегодня вечером, имея при себе только одну вещь, помимо одежды на спине, и это были не деньги». Он подтянул к себе водонепроницаемый пояс, расстегнул мешочек, который выпирал, и показал ей, что было внутри. «Только это».

Ее взгляд зафиксировал оружие — автоматическое, большого калибра, с легкой рамкой — и скользнул прочь. Она не удивилась; она знала, что в сумке есть пистолет, когда он издал глухой звук.

Таннер положил его на стол так, чтобы было легко достать. «Мои два партнера получили мою долю в сто тысяч от пробега на Ямайке. Я могу получить их обратно, а могу и нет; они пара тяжелых случаев, и я не уверен, что это стоит риска . Но я ничего не могу сделать, пока не покину этот остров. И я не могу отказаться от привычных путей, потому что мои деньги и мой паспорт на этом чертовом кече. Видишь мою дилемму, Ши?»

«Я вижу это».

«Конечно, ты знаешь. Ты умная леди, как я и сказала. Что еще ты видишь? Решение?»

Она покачала головой.

«Ну, у меня есть денди». Снова хищная усмешка. «Знаешь, это действительно превращается в мою счастливую ночь. Я не мог бы оказаться в лучшем месте, если бы я это спланировал. Дом Джона Клиффорда, умная и красивая жена Джона Клиффорда. И неподалеку, маленький шлюп Джона Клиффорда, Карибская принцесса».

Снова пошел дождь, подхваченный ветром с такой силой, что окна задребезжали. Брызги проникали сквозь сетки за открытыми жалюзи. Ши не сделал ни малейшего движения, чтобы встать и закрыть стекло. Таннер, казалось, даже не заметил влаги.

«Вот что мы собираемся сделать», — сказал он. «На рассвете мы поедем в гавань. У тебя есть машина? Конечно, есть; он не оставит тебя в одиночестве без колес. Как только мы прибудем, мы поднимемся на борт шлюпа, и ты выведешь его. Если кто-то из твоих знакомых увидит нас и что-нибудь скажет, скажи им, что я друг или родственник, и Джон сказал, что мы можем отправиться в плавание без него».

Она тупо спросила: «А что потом?»

«Когда мы выйдем в море? Я не собираюсь убивать тебя и выбрасывать твое тело за борт, если тебя это беспокоит. Единственное, что произойдет, это то, что мы переплывем Carib Princess через пролив во Флориду. Я знаю одно местечко на западном побережье около Павильон-Ки, где можно пробраться на лодке ночью и спрятать ее так долго, как нужно».

"А потом?"

«Тогда я звоню твоему мужу, и мы делаем кое-какие дела. Как ты думаешь, сколько он заплатит, чтобы вернуть свою жену и шлюп в целости и сохранности? Пятьсот тысяч? А то и миллион?»

«Боже мой, — сказала она. — Ты с ума сошел».

«Как лиса».

«Тебе это не сошло бы с рук. Ты не мочь ."

«Я думаю, что могу. Ты думаешь, он не заплатит, потому что брак на грани развала? Ты ошибаешься, Ши. Он заплатит, все верно. Он из тех, кто не может вынести потери чего-либо, что принадлежит ему, жены или лодки, и уж точно не того и другого сразу. Плюс у него было достаточно плохой репутации; игнорирование требования выкупа навредит его имиджу и его бизнесу, и я сделаю так, чтобы он об этом знал».

Она снова покачала головой — безвольная, тряпичная кукла, покачивающаяся, словно она отсоединялась от ее шеи.

«Не смотри так жалко», — весело сказал Таннер. «Я не такой уж плохой парень, когда ты меня узнаешь, и у нас будет достаточно времени познакомиться. А когда старый Джон расплатится, я оставлю тебе шлюп, и ты сможешь отплыть на нем обратно в Майами. Хорошо? Даю тебе слово».

Он лгал: его слово ничего не стоило. Он назвал ей свое имя, название своего кеча и место его стоянки; он не оставит ее в живых, чтобы она его опознала. Не на побережье Флориды. Даже здесь.

Автоматически Шеа подняла кружку, наклонила ее ко рту. Осадок. Пусто. Она отодвинула стул, подошла к стойке и снова налила полную кружку. Таннер сидел расслабленно, улыбаясь, довольный собой. Поднимающийся пар от кофе образовал экран между ними, так что она видела его размытым, искаженным. Не совсем человеком, каким он показался ей впервые, когда он вышел из моря ранее.

«Джумби», — подумала она. Зловеще улыбаясь.

Шторм снаружи швырял в дом потоки воды. Неплотно прижатая ставня стучала, как отбойный молоток, пока ветер снова не стих.

Таннер сказал: «Будет долгая мокрая ночь». Он издал шумный зевающий звук. «Где ты спишь, Ши?»

Этот вопрос вызвал спазм по всему ее телу.

«Где твоя спальня?»

О Боже. «Зачем?»

«Я же говорил, что ночь будет долгой. И я устал, и нога болит, и я хочу лечь. Но я не хочу ложиться один. Мы могли бы начать узнавать друг друга наилучшим из возможных способов».

Нет, подумала она. Нет, нет, нет.

«Ну что, Ши? Показывай дорогу».

Нет, снова подумала она. Но ноги ее работали как будто по собственной воле, несли ее обратно к столу. Таннер подался вперед, когда она поравнялась с ним, начал подниматься со стула.

Она выплеснула ему в лицо кружку с горячим кофе.

Она не планировала этого делать, действовала не думая; это было почти таким же сюрпризом для нее, как и для него. Он закричал и потер лапой глаза, его тело дернулось так сильно, что и он, и стул опрокинулись вбок. Ши схватила автомат со стола и отступила, держа его на расстоянии вытянутой руки.

Таннер оттолкнул стул и неуверенно поднялся на ноги. Ярко-красные пятна окрасили его щеки там, где его обжег кофе; его глаза были убийственными. Он сделал шаг к ней, остановился, когда понял, что она направляет на него его собственное оружие. Она наблюдала, как он пытается вернуть себе контроль над собой и ситуацией.

«Тебе не следовало этого делать, Ши».

«Оставайтесь там, где вы есть».

«Этот пистолет не заряжен».

«Он заряжен. Я тоже разбираюсь в оружии».

«Ты меня не застрелишь». Он сделал еще шаг.

«Я сделаю это. Не подходи ближе».

«Нет, не будешь. Ты не из тех. Я могу легко спустить курок на человека. Делал, и не раз». Еще один шаг. «Но не ты. У тебя нет того, что нужно».

«Пожалуйста, не заставляй меня стрелять в тебя. Пожалуйста, пожалуйста, не надо».

«Видишь? Ты этого не сделаешь, потому что не можешь».

"Пожалуйста."

«Ты не выстрелишь в меня, Ши».

В другую ночь, в любую другую ночь, он был бы прав. Но в эту ночь...

Он бросился на нее.

И она застрелила его.

Удар крупнокалиберной пули заставил его остановиться, как будто он врезался в невидимую стену. На его лице отразилось удивление. Он сделал последний судорожный шаг, прежде чем его руки поднялись, чтобы схватиться за грудь, а колени подогнулись.

Шеа не видела, как он упал; она отвернулась. А шум и крик бури не дали ей услышать, как он ударился об пол. Когда она снова посмотрела, через несколько секунд, он лежал лицом вниз и не двигался на плитках. Ей не нужно было подходить ближе, чтобы понять, что он мертв.

В животе у нее было пустое тошнотворное ощущение. Больше она ничего не чувствовала. Она снова повернулась, и наступил пустой промежуток времени, а затем она обнаружила, что сидит на одном из стульев в гостиной. Она бы заплакала тогда, но у нее не было слез. Она выплакалась на террасе.

Через некоторое время она осознала, что все еще сжимает автоматический пистолет Таннера. Она положила его на край стола; помедлила, затем снова взяла его. Оцепенение наконец-то покинуло ее разум, быстрое освобождение, которое заставило ее мысли обрести четкость . Когда ветер и дождь снова утихли, она встала, медленно пошла по коридору в свою спальню. Она собралась с духом, открыла дверь и включила свет.

С того места, где он лежал, раскинувшись на кровати, незрячие глаза Джона уставились на нее. Пятно крови на его голой груди, подсыхая, темным светом блестело в свете лампы.

Дикая ночь, безумная ночь.

Она не один раз прошла через ад, она прошла через него дважды. Сначала здесь, а потом на кухне.

Но она не стреляла в Джона. Она не стреляла. Он пришел домой в девять, уже пьяный, и попытался заняться с ней любовью, а когда она отказала ему, он ударил ее, продолжал бить ее. После трех долгих адских лет она больше не могла этого выносить, больше не могла. Ей удалось достать револьвер из ящика тумбочки... не для того, чтобы застрелить его, а просто как угрозу, чтобы он оставил ее в покое. Но он бросился на нее, почти так же, как это сделал Таннер, и они боролись, и пистолет выстрелил. И Джон Клиффорд был мертв.

Она начала звонить в полицию. Но не стала, потому что знала, что они не поверят, что это несчастный случай. Джона любили и очень уважали на Солт-Кей; его публичный имидж был незапятнан, и никто, даже его близкие друзья, не верили в развод его второй жены или в то, что он мог когда-либо плохо с кем-то обращаться. Ее никогда по-настоящему не принимали здесь — некоторые из самых коварных богатых женщин думали, что она охотница за золотом — и у нее не было друзей, которым она могла бы довериться. Джон позаботился об этом. На ее теле также не было никаких следов, которые могли бы доказать его насилие; он всегда был очень осторожен, чтобы не оставлять следов.

Полиция острова наверняка заявила бы, что она хладнокровно убила его. Ее бы арестовали, судили, признали виновной и посадили в тюрьму, гораздо худшую, чем та, в которой она прожила последние три года. Перспектива этого была невыносимой. Именно это выгнало ее на террасу, чтобы посидеть и подумать о подводном течении в Уиндфлоу-Пойнт. В те моменты море казалось ей единственным выходом.

Теперь был другой путь.

Ее револьвер лежал на полу, где он упал. Джон дал его ей, когда они только поженились, потому что он был в отъезде; и он научил ее, как им пользоваться. Это был один из трех пистолетов, которые он нелегально купил в Майами.

Ши наклонилась, чтобы поднять его. Уголком простыни она осторожно протерла рукоятку, затем сделала то же самое с автоматическим пистолетом Таннера. Она была уверена, что этот пистолет тоже нигде не будет зарегистрирован.

Она устало вложила пистолет в руку Джона, сомкнув его пальцы вокруг него. Затем она отступила на кухню и опустилась на колени, чтобы вложить револьвер в руку Таннера. Аптечка первой помощи все еще лежала на столе; она воспользуется ею еще раз, когда закончит разговор с начальником полиции в Мерривинге.

Мы пытались помочь Таннеру, Джон и я, рассказывала она ему. И он отплатил за нашу доброту, попытавшись ограбить нас под дулом пистолета. Джон сказал ему, что мы храним деньги в нашей спальне; он вытащил пистолет из тумбочки, прежде чем я успела его остановить. Они застрелили друг друга. Джон умер мгновенно, но Таннер не поверил, что его рана была настолько серьезной. Он заставил меня перевязать ее, а затем держал на кухне, угрожая убить и меня. Мне удалось застать его врасплох и выплеснуть кофе ему в лицо. Когда он попытался пойти за мной, напряжение усугубило его рану, он упал и умер.

Если бы это был Майами или один из крупных островов Карибского моря, она не могла надеяться уйти от ответственности с такой историей. Но здесь местные полицейские были неискушенными и неопытными, потому что на Солт-Кей было так мало преступлений. Они с гораздо большей вероятностью проигнорировали бы тот факт, что Джона застрелили за два с половиной часа до Гарри Таннера. Также с гораздо большей вероятностью признали бы двойное убийство с участием незнакомца, особенно когда они расследовали прошлое Таннера, чем случайный выстрел в уважаемого жителя, который издевался над своей женой. Да, она могла бы просто уйти от ответственности. Если бы для нее осталась хоть капля справедливости в этом мире, она бы это сделала — и однажды она снова покинет Солт-Кей свободной женщиной.

Из глубины, подумала она, снимая трубку. Из глубины…

OceanofPDF.com

Работа в банке

Я стоял возле кассовых кабин, в огороженной секции, где находился стол управляющего отделением, когда в заднюю дверь банка раздался стук.

Нахмурившись, я посмотрел в ту сторону. Ну, кто, черт возьми, это мог быть? Было четыре часа, и отделение Fairfield банка Midland National Bank было закрыто уже час; казалось маловероятным, что клиент придет в столь позднее время.

Стук продолжался — довольно странный вид вызова, подумал я. Он был одновременно настойчивым и нерешительным, попеременно громким и тихим странным спазматическим образом. Я немного беспокойно взглянул на чемодан на полу возле стола. Но я не мог просто игнорировать стук. Судя по его настойчивости, кто бы это ни был, он, похоже, знал, что банк все еще занят.

Я вышел через решетку в разделительной перегородке и медленно прошел по короткому коридору к двери. Там была задернута штора на стекле — я сам задернул ее раньше, и я не мог видеть частную парковку сзади. Стук, как я понял, подходя к двери, доносился снизу, из-под деревянной панели, из-под стекла. Ребенок? Все еще хмурясь, я отдернул край шторы и выглянул.

Человек там был мужчиной, не ребенком — среднего роста, с усами, модно уложенными волосами, в деловом костюме и галстуке. Он стоял на одном колене, протянув правую руку к двери; левая рука была прижата к голове, а висок и кончики пальцев были испачканы чем-то, что казалось кровью.

Он увидел меня, выглядывающую примерно в то же время, когда я увидел его. Мы моргнули друг другу. Он сделал попытку подняться, снова опустился на колено и сказал страдальческим голосом, который едва донесся через дверь: «Несчастный случай... на подъездной дорожке... Мне нужен врач».

Я заглянул за него. Насколько я мог видеть, парковка была пуста, но с моей точки обзора я не мог разглядеть подъездную дорожку с южной стороны берега. Я колебался, но когда мужчина жалобно сказал: «Пожалуйста... Мне нужна помощь», я отреагировал импульсивно: я наклонился, отпер дверь и начал ее открывать.

Мужчина выпрямился одним плавным движением, ударил плечом в дверь и втиснулся внутрь. Край двери треснул мне в лоб и отбросил меня назад, лишив равновесия. Мое зрение на мгновение затуманилось, а когда оно прояснилось и я снова обрел равновесие, я увидел не одного человека, а двух.

Я также увидел пистолет, который уверенно держал в руке первый мужчина.

Второй, который, казалось, материализовался из ниоткуда, закрыл и снова запер дверь. Затем он тоже достал пистолет и направил его на меня. Он был достаточно похож на первого мужчину, чтобы быть его братом — среднего роста, усы, модно уложенные волосы, деловой костюм и галстук. Единственной заметной разницей между ними было то, что Один был одет в синюю рубашку, а Два — в белую.

Я недоверчиво уставился на них. «Кто вы? Чего вы хотите?»

«Ненужные вопросы», — сказал Один. У него был мягкий, хорошо поставленный голос, спокойный и рассудительный. «Должно быть очевидно, кто мы и чего мы хотим».

«Боже мой, — сказал я, — грабители банков».

«Бинго», — сказал Два. Его голос был скрипучим, как песок, трущийся о стекло.

Один из них вынул из кармана пальто носовой платок и вытер кровь — или что там было за багровое вещество — с пальцев и виска. Когда он это сделал, я понял, что его усы и волосы, как и у другого мужчины, были театрального грима.

«Просто делай то, что тебе говорят, — сказал Один, — и все будет хорошо. Разворачивайся, иди по коридору».

Я так и сделал. К тому времени, как я снова остановился перед разделителем рельсов, недоверие исчезло, и я снова обрел самообладание. Я снова повернулся к ним лицом.

«Боюсь, вы будете разочарованы», — сказал я.

«Правда ли это?» — сказал один. «Почему?»

«Вы не сможете ограбить этот банк».

«Почему мы не такие?»

«Потому что все деньги на выходные уже положены в хранилище », — сказал я. «И я уже установил замки с часовым механизмом; двери хранилища нельзя открыть вручную, а замки с часовым механизмом не откроются до девяти часов утра в понедельник».

Они обменялись взглядами. Их лица были бесстрастны, но глаза, как я видел, были прищурены и холодны. Один сказал Второму: «Проверь клетки кассиров».

Двое кивнули и поспешили через разделительные ворота.

Один снова посмотрел на меня. «Как тебя зовут?»

«Лютер Бейсингер», — сказал я.

«Чем ты здесь занимаешься, Лютер?»

«Я управляющий филиалом в Фэрфилде».

«Вы каждую пятницу так рано запираете деньги?»

"Да."

«Почему вы не работаете до шести часов?»

Я указал на тесную старомодную комнату. «Мы — небольшой филиал банка в сельской общине», — сказал я. «Мы занимаемся ограниченным бизнесом; у нас не было необходимости расширять наши часы работы».

«Где сейчас остальные сотрудники?»

«Я разрешил им уйти пораньше на выходные».

Изнутри второй из двух кассовых кабинок раздался крик: «Денежные ящики пусты».

Один из них сказал мне: «Давайте вернемся в хранилище».

Я немедленно развернулся, шагнул через ворота, вошел в клетки и повел их двоих по дорожке к внешней двери хранилища. Один из них осмотрел ее, потянул за колесо. Когда она не поддалась, он повернулся ко мне.

«Нет возможности открыть эту дверь до утра понедельника?»

«Совсем нет».

«Ты конечно об этом?»

«Конечно, я уверен. Как я уже говорил, я установил здесь замки с часовым механизмом, а также на двери во внутреннее хранилище. Во внутреннем хранилище хранятся все активы банка».

Двое сказали: «Черт. Я знал, что нам нужно было подождать, когда мы увидели это место вблизи. Что нам теперь делать?»

Один проигнорировал его. «Сколько в этом внутреннем хранилище?» — спросил он меня. «Круглые числа».

«Несколько тысяч, вот и все», — осторожно сказал я.

«Давай, Лютер. Сколько там?»

Его голос был по-прежнему спокоен и рассудителен, но он все же сумел вложить в слова угрозу. Если я продолжу лгать ему, он молчаливо говорил, что он сделает со мной неприятные вещи.

Я вздохнул. «Около двадцати тысяч», — сказал я. «У нас нет необходимости в большем количестве. Мы...»

«Я знаю», сказал Один, «вы небольшой филиал банка в сельской местности. Сколько еще людей здесь работает?»

«Всего двое».

«Оба кассира?»

"Да."

«Во сколько они приходят в понедельник утром?»

«Девять часов».

«Как раз в тот момент, когда замки хранилища открываются».

«Да. Но...»

«Предположим, вы позвоните этим двум кассирам и скажете им прийти в девять тридцать в понедельник, а не в девять часов. Придумайте какое-нибудь оправдание. Они ведь не будут в этом сомневаться, не так ли?»

И тут до меня дошло, слишком ясно, к чему он клонит. Холодок осел на моей шее и растекся по спине. «Это не сработает», — сказал я.

Он поднял бровь. «Что не получится?»

«Похищение и удержание меня в заложниках на все выходные».

«Нет? Почему нет?»

«Кассиры поймут , что что-то не так, если я попрошу их прийти в понедельник позже».

«Я в этом сомневаюсь».

«Кроме того», — солгал я, — «у меня в доме живут жена, трое детей и теща. Ты не сможешь контролировать их всех в течение всех выходных».

«Поэтому мы не отвезем вас к вам домой. Мы отвезем вас в другое место, а вы позвоните своей семье и скажете им, что вас неожиданно вызвали из города».

«Они не поверят».

«Я думаю, они бы это сделали. Послушай, Лютер, мы не хотим причинять тебе боль. Все, что нас интересует, это эти двадцать тысяч. У нас сейчас немного не хватает наличных; нам нужен оборотный капитал». Он пожал плечами и посмотрел на Второго. «Как насчет этого?»

«Конечно», — сказал Два. «Я согласен».

«Давай снова выйдем вперед, Лютер».

Немного оцепенев, я повел их от хранилища. Когда мы вышли из кассовых клеток, мой взгляд метнулся к чемодану возле стола и задержался на нем на пару секунд. Я отвел взгляд, но недостаточно быстро.

Один сказал: «Держи его здесь».

Я остановился, полуобернувшись, и, увидев, что он смотрит мимо меня на чемодан, поморщился.

Один из них тоже это заметил. «Планируете поездку куда-нибудь?» — спросил он.

«А... да», — сказал я. «Поездка, да. В столицу штата — на съезд банкиров. Меня там ждут сегодня вечером, и если я не появлюсь, люди поймут, что что-то не так...»

«Чушь», — сказал Один. Он взглянул на Второго. «Загляни в этот чемодан».

«Подожди», — сказал я, «я...»

«Заткнись, Лютер».

Я заткнулся и наблюдал, как Два поднял чемодан на стол, рядом с табличкой, на которой было написано: Лютер Бейсингер, менеджер филиала. Он щелкнул защелками и поднял крышку.

Удивление отразилось на его лице. «Эй», — сказал он, — «деньги. Он полон денег ».

Один отошел от меня и подошел к Два, который рылся в пачках валюты внутри чемодана. Через мгновение Два замешкался, затем сказал: «Какого черта?» и вытащил мой .22 Colt Woodsman, который также был внутри чемодана.

Они оба посмотрели на меня. Я вызывающе уставился на них. Несколько секунд там было очень тихо; затем, поскольку больше ничего нельзя было сделать, я опустил взгляд и прислонился к разделителю.

«Ладно», — сказал я, — «маскарад окончен».

Один сказал: «Маскарад? Что это должно значить, Лютер?»

«Меня зовут не Лютер», — сказал я.

"Что?"

«Настоящий Лютер Бейсингер заперт в хранилище».

"Что?"

«Вместе с обоими кассирами».

На этот раз двое сказали: «Что?»

«В чемодане около восьми тысяч долларов», — сказал я. «Я вытащил их из кассы во внешнем хранилище незадолго до того, как вы появились».

«Что, черт возьми, ты нам говоришь?» — сказал один. «Ты хочешь сказать, что ты...»

«То же, что и ты, верно. Я грабитель банков». Они посмотрели друг на друга. Теперь они оба выглядели смущенными, уже не такими уверенными в себе.

Один сказал: «Я в это не верю».

Я пожал плечами. «Это правда. Мы оба, кажется, выбрали один и тот же день, чтобы ограбить один и тот же банк, только я пришел сюда первым. Я изучал это место целую неделю; сомневаюсь, что ты вообще изучал его. Спонтанная работа, я прав?»

«Черт», — сказал Два Одному, — «он является правильно. Мы только что...

«Заткнись», — сказал Один, — «дай мне подумать». Он бросил на меня долгий, испытующий взгляд. «Как тебя зовут?»

«Джон Смит».

«Да, конечно».

«Послушайте», — сказал я, — «я не собираюсь называть вам свое настоящее имя. Зачем мне это? Вы не собираетесь называть мне свое».

Один махнул рукой Второму. «Обыщите его», — сказал он. «Посмотрите, есть ли у него какие-нибудь документы».

Двое подошел ко мне и провел руками по моей одежде, проверил все карманы моего костюма. «Нет кошелька», — сказал он.

«Конечно, нет», — сказал я. «Я профессионал, как и вы. Я не настолько глуп, чтобы носить удостоверение личности на работе».

Двое вернулись туда, где стоял Один, и они шепотом о чем-то совещались, все время поглядывая на меня с подозрением.

Через две минуты Один снова оказался передо мной.

«Давайте проясним это», — сказал он. «Когда вы сюда пришли?»

«Около трех часов».

«И что потом?»

«Я подождал, пока не остался последним человеком в этом месте, за исключением Бейсингера и двух кассиров. Затем я обрушил на них Дровосека. Внутреннее хранилище уже было заперто на время, поэтому я вычистил ящики кассиров и кассовую комнату и запер их во внешнем хранилище».

«На все это у тебя ушел час, да?»

«Не совсем. Было почти четверть четвертого, прежде чем ушел последний клиент, и я некоторое время разговаривал с Бейсингером о внутреннем хранилище, прежде чем убедился, что он не сможет его открыть. Я как раз собирался уходить, когда ты пришел». Я грустно улыбнулся ему. «Это был чертовски глупый поступок, подойти к двери без пистолета, а затем открыть ее для тебя. Но ты застал меня врасплох. Этот случайный ход довольно хитрый».

«Хорошо, что у тебя не было пистолета, — сказал Два. — Ты был бы уже мертв».

«Или ты бы им стал», — сказал я.

Мы обменялись еще одним молчаливым взглядом.

«В любом случае», — сказал я наконец, — «я думал, что смогу заставить вас уйти, притворившись Бейсингером и рассказав вам о временных замках. Но затем вы начали это похищение. Я не хотел, чтобы вы забирали меня отсюда, потому что это означало бы оставить чемодан; и если бы вы действительно похитили меня, и я был бы вынужден сказать вам правду, вы бы бросили меня где-нибудь и вернулись бы за деньгами сами. Теперь вы в любом случае их получили — игра окончена».

«Это точно», — сказал Уан.

Я прочистил горло. «Вот что я тебе скажу», — сказал я. «Я поделю с тобой восемь тысяч пополам. Таким образом, мы все выйдем отсюда с чем-то».

«У меня есть идея получше».

Я знал, что сейчас произойдет, но я спросил: «Что это?»

«Мы забираем всю кучу».

«Подождите минутку…»

«У нас есть оружие, а это значит, что мы устанавливаем правила. Тебе не повезло, Смит, или как там тебя зовут. Ты, возможно, оказался здесь первым, но мы оказались здесь в нужное время».

«Честь среди воров», — сказал я. «Ха».

«Легко пришло, легко ушло», — сказал Два. «Ты знаешь, как это бывает».

«Ладно, ты забираешь все деньги. А как насчет меня?»

"А вы?"

«Могу ли я выйти отсюда?»

«Ну, мы уж точно не вызовем на тебя полицию».

«Ты оказал нам своего рода услугу, — сказал Один, — позаботившись обо всех деталях до того, как мы сюда приехали. Так что мы сделаем тебе услугу. Мы привяжем тебя к одному из этих стульев — не слишком туго, но достаточно туго, чтобы продержать тебя здесь десять или пятнадцать минут. Когда ты освободишься, ты будешь предоставлен сам себе».

«Почему я не могу просто уйти, когда это делаешь ты?»

Один из них слабо улыбнулся мне. «Потому что у вас может возникнуть блестящая идея последовать за нами и попытаться вернуть деньги. Нам бы это не понравилось».

Я смиренно покачал головой. «Это оказалось какой-то банковской аферой».

Они привязали меня к стулу за столом, связав мне руки и ноги моим галстуком и ремнем. После этого они забрали чемодан и мой Colt Woodsman, вышли через заднюю дверь и оставили меня одного.

Мне потребовалось почти двадцать минут, чтобы освободить руки. Когда они освободились, я наклонился, чтобы развязать ноги, и устало встал, чтобы развязать руки и ноги. Затем я снова сел, потянул телефон перед собой и набрал номер.

Через мгновение знакомый голос произнес: «Говорит начальник полиции Робертс».

«Это Лютер Бейсингер, Джордж», — сказал я. «Тебе лучше немедленно приехать в банк. Меня только что задержали».

Шеф Робертс был высоким жилистым мужчиной лет шестидесяти, компетентным сотрудником правоохранительных органов в своей собственной тяжеловесной манере; я знал его почти тридцать лет. Пока его двое подчиненных, Берт Янг и Фрэнк Доус — совокупность полицейских сил Фэрфилда — суетились туда-сюда, делая радиовызовы и выискивая отпечатки пальцев или улики или что-то еще, Робертс внимательно слушал мой рассказ о том, что случилось с двумя грабителями банков. Когда я закончил, он откинулся на спинку стула напротив меня и восхищенно покачал головой.

«Лютер», — сказал он, — «ты всегда был более наглым, чем любой другой человек в округе. Но это дело, безусловно, превосходит все по наглости».

«Мне следует воспринимать это как комплимент, Джордж?» — спросил я немного сухо.

«Конечно», — сказал он. «Не напрягайся».

«Дело в том, что у меня не было выбора. Либо самому притвориться грабителем банка, либо провести выходные во власти этих двух людей. И заставить их украсть все деньги из хранилища в понедельник утром — примерно сорок тысяч долларов, а не двадцать тысяч, как я им сказал».

«Повезло, что с тобой был этот твой Дровосек. Это, наверное, и было решающим доводом».

«Это, и тот факт, что я не взял с собой кошелек. Я так торопился сегодня утром, что оставил его на комоде дома».

«Как так получилось, что у тебя оказался .22?»

«В последнее время у меня заклинивает на тренировочной стрельбе», — сказал я. «Я собирался сегодня вечером отдать его в оружейную мастерскую Бена Огилви для ремонта».

«Откуда вы узнали, что эти двое не проверили банк заранее?»

«Это был простой вывод. Если бы они проверяли банк, они бы знали, кто я; им бы не пришлось спрашивать».

Робертс снова покачал головой. «Ты — нечто, Лютер. Ты действительно нечто».

«Ммм», — сказал я. «Как вы думаете, вы сможете их задержать?»

«О, мы их получим, хорошо. Описания, которые вы нам дали, довольно подробные; Берт уже разослал их в округ, штат и ФБР».

«Ладно», — я помассировал виски. «Мне лучше начать точно подсчитывать, сколько денег они утащили. Я позвонил в главный филиал в столице, и они пришлют туда своего представителя как можно скорее. Думаю, он приедет с местным агентом ФБР».

Робертс тяжело поднялся. «Тогда мы вас оставим». Он собрал Янга и Доуса и приготовился уйти. У двери он остановился, чтобы ухмыльнуться мне. «Да, сэр», — сказал он, — «больше чертовой наглости — и больше чертовой удачи — чем у любого человека в этом округе».

Я вернулся к своему столу после того, как они ушли, и позволил себе выкурить сигару. Я почувствовал огромное облегчение. Судьба, на этот раз, решила улыбнуться мне; мне действительно повезло.

Но причин для этого больше, чем думал Робертс.

Я вспомнил его заверения, что грабители банка будут скоро пойманы. К сожалению — или к счастью, в зависимости от точки зрения — я вообще не верил, что их поймают. Главным образом потому, что описание, которое я дал Робертсу, было совершенно неточным.

Я также изменил свою историю несколькими другими способами. Я сказал ему, что внешняя дверь хранилища не только была не заперта — что было правдой; несмотря на мою ложь двум грабителям, я не устанавливал ни один из временных замков — но что она была открыта, и деньги, которые они украли, были из кассы. Я сказал, что грабители принесли чемодан с собой, а не что он принадлежал мне, и что Лесник был в кармане моего пальто, когда они его обнаружили. Я опустил упоминание о том факте, что я якобы привлек их внимание к чемодану, чтобы осуществить свою уловку ограбления банка.

И я также солгал о причинах, по которым я не ношу свой кошелек и почему у меня с собой был Дровосек. По правде говоря, я оставил кошелек дома и положил пистолет в чемодан из-за импульсивной, глупой и полусформировавшейся идеи, что позже сегодня вечером я попытаюсь ограбить одно или два заведения где-нибудь в соседнем округе.

Я бы почти наверняка не пошел на эту авантюру, но дело в том, что я оказался в довольно отчаянном положении. Банковские инспекторы должны были в понедельник провести ежегодную проверку — на месяц раньше обычного, в неожиданном объявлении — и я не смог возместить все $14,425.00, которые я «занял» за последние десять месяцев, чтобы поддержать свою прискорбную склонность делать ставки на проигрыш лошадей.

Однако мне удалось в короткие сроки собрать $8,370.00, продав свою машину и маленькую лодку и избавившись от некоторых полуценных семейных реликвий. Те самые $8,370.00, которые были в чемодане, и которые я собирался положить обратно в кассу, когда прибыли двое грабителей.

Как оказалось, мне больше не нужно было беспокоиться о том, чтобы вернуть деньги или о том, что банковские инспекторы обнаружат мой грешок. Конечно, в будущем мне придется быть гораздо более осмотрительным, когда дело касается моей склонности к Спорту Королей. И я буду; я не из тех, кто совершает одну и ту же ошибку дважды. У меня может быть много наглости, как выразился Робертс, и я могу быть чем-то вроде мошенника, но при всем при этом я не плохой и не неразумный парень. В конце концов, я сэкономил большую часть денег банка, не так ли?

Я расслабился с сигарой. Поскольку я сделал свое «заимствование» из активов хранилища, не подделывая банковские записи, мне теперь ничего не оставалось делать, кроме как терпеливо ждать, пока чиновник и агент ФБР прибудут из столицы штата. И когда они приедут, я скажу им буквальную правду.

«Точная сумма кражи», — сказал бы я, — «составляет 14 425,00 долларов».

OceanofPDF.com

И затем мы отправились на Венеру

Через три недели после возвращения командира Ричарда Стайлза и майора Филипа Уэббера — экипажа из двух человек Exploration V, первого пилотируемого «суперкорабля», совершившего посадку на Венеру, — и внезапного, необъяснимого и полного отключения информации как со стороны НАСА, так и со стороны Вашингтона, утечка информации из «незапятнанного источника» сорвала крышку со всего этого. Если бы не это, новостные СМИ и население в целом могли бы не получить подробностей о миссии в течение месяцев или лет, если бы они вообще их получили.

До утечки все, что мы знали, это то, что Exploration V совершил посадку на Венеру, и в нем Стайлз и Уэббер провели около двенадцати незадокументированных часов на поверхности планеты (вся система связи корабля вышла из строя вскоре после старта); что Центр управления полетами осуществил старт и возвращение на Венеру; и что приземление было не более чем рутиной. Конечно, до этого момента поощрялось полное освещение в СМИ. Мы приземлились на Луне, и мы приземлились на Марсе, и теперь, когда правительственные металлурги разработали революционный сплав, способный выдерживать температуры свыше тысячи градусов по Фаренгейту, мы приземлились на Венере — еще один великий момент в истории Человечества. Но официальная крышка упала и запечаталась, как только сотрудники НАСА открыли капсулу. Единственным другим фактом, который мы знали наверняка, было то, что астронавты Стайлз и Уэббер живы.

В течение этих трех недель затаившееся ожидание и атмосфера опасений охватили весь мир. Почему такая секретность, почему такое молчание? Я сам задавал эти вопросы, в печати в своей синдицированной политической колонке, и боялся ответов, возможно, больше, чем кто-либо другой. Я долгое время был профессиональным скептиком, в отношении множества вещей, включая определенные «слепые» аспекты нашей реаугментированной космической программы. Мне казалось, что мы слишком много всего делали на основе недостаточных данных; наша жажда знаний иногда брала верх над другими соображениями, не последним из которых была безопасность человека. НАСА было таким же нарушителем в этом отношении, как и любое другое правительственное агентство.

The Washington Post опубликовала эту историю в редком заголовке-баннере. В течение нескольких часов она была на каждой первой странице каждой газеты в каждой стране, на каждом телевидении и радиостанции, на каждом языке.

Было два главных открытия.

Во-первых, и коммандер Стайлз, и майор Уэббер вернулись с миссии, страдая от того, что было названо «тяжелой психической инвалидностью».

И, во-вторых, утверждалось, что у НАСА есть определенные доказательства того, что на планете Венера существовала некая форма разумной жизни.

Конечно, именно последнее вызвало наибольшую реакцию и вызвало наибольшее количество пустых разговоров. Жизнь на Венере, разумная жизнь на другой планете в нашей солнечной системе; вымысел и бесконечные домыслы, по-видимому, подтвердили факт. Это была поразительная, захватывающая, несколько пугающая возможность. Как выглядела жизнь? Была ли она разумной? Если да, могли ли мы установить контакт? Будет ли она дружелюбной или нет? Какая культура могла быть на этой влажной, дымящейся, покрытой паром планете? И так далее и тому подобное.

Но одним из ключевых вопросов, по моему мнению, был: что случилось со Стайлзом и Уэббером?

Экономические, гражданские, политические и личные кризисы были забыты; все хотели знать больше. НАСА и Вашингтон сначала попытались дискредитировать отчет Post ; но, как и в случае с Пентагоновскими документами и Уотергейтом десятилетиями ранее, факты дискредитировали попытку дискредитировать факты. Общественный шум и крик были ошеломляющими, настолько сильными, что их невозможно было игнорировать. В конечном итоге НАСА и Вашингтон ничего не могли сделать, особенно учитывая тот факт, что это был год выборов, кроме как сдаться с жесткой любезностью.

Президент созвал закрытую пресс-конференцию в пресс-центре Белого дома, и мои полномочия обеспечили мне место в первом ряду. Он появился первым и сделал несколько вступительных замечаний о «серьезной важности знаний, которые могут ждать нас в безграничном космосе». После чего он благоразумно передал конференцию генералу Джозефу Медоузу в форме и с лентами, одному из ведущих людей в НАСА и руководителю программы исследования Венеры.

Для начала Медоуз распространил копии подготовленного пресс-релиза, который в типичной неопределенной правительственной манере подтверждал два основных факта, сообщенных в Post. Генерал зачитал пресс-релиз вслух; затем, с некоторой явной неохотой, он предложил задавать вопросы.

«Каковы физические характеристики жизни на Венере, генерал?»

«Я не могу ответить на этот вопрос. Мы просто не знаем».

«Однако он разумен , верно?»

«Мы считаем, что это может быть так».

«Может ли это быть разумным?»

«Мы не знаем и не можем предполагать».

«Что заставляет вас верить, что на Венере существует какая-то форма жизни?»

«У нас есть определенные фотографические доказательства, записанные автоматическими камерами на борту Exploration Five, которые подтверждают это предположение».

«Какого рода фотографические доказательства?»

«В рассматриваемом фильме запечатлена некая размытая активность на той части дневной поверхности планеты, где приземлился корабль».

«Города, вы имеете в виду? Культура какая-то?»

«Нет. Активность, движение — просто это».

«Не могли бы вы выразиться конкретнее?»

«Извините, я не могу».

«Были ли аналогичные фотодоказательства переданы камерами в беспилотных капсулах Exploration Three и Exploration Four?»

«Это не так».

«Как вы это объясните, сэр?»

«Я могу только сказать, что посадка Exploration Five произошла в совершенно ином месте на Венере, чем любая из двух других посадок. Предыдущие фотографии, а также радиолокационные карты поверхности планеты и другие зарегистрированные данные подготовили нас к мысли, что на ней не было никаких форм жизни».

«Что вы можете рассказать нам о поверхности Венеры, помимо того, что мы уже знаем?»

«На данный момент — вообще ничего».

«Планируется ли в ближайшем будущем еще одна исследовательская миссия?»

«Объявление о будущих планах будет сделано в ближайшее время».

«Если предположить, что эта форма жизни разумна, будут ли предприняты попытки установить контакт?»

«Конечно. Но у нас нет сейчас оснований для такого предположения. Мы действуем шаг за шагом».

«О командире Стайлзе и майоре Веббере, сэр», — сказал я. «Что вы можете рассказать нам о характере их болезней?»

«Боюсь, не очень много. Всесторонние испытания еще проводятся».

«Оба мужчины живы ?»

"Да."

«Какой формой психического расстройства страдает каждый из них?»

Пауза. «Состояние майора Веббера можно приблизительно описать как кататоническое; состояние коммандера Стайлза — как полукататоническое».

«Значит ли это, что вам удалось связаться с командиром?»

«Нет, это не так».

«Ну, а он хоть раз был в сознании?»

«Я не имею права отвечать на этот вопрос».

«Удалось ли вам узнать от него что-нибудь о том, что произошло на Венере?»

«Я не имею права отвечать на этот вопрос».

«Генерал, что, по вашему мнению, является причиной этих схожих психологических расстройств у Стайлза и Веббера? Исходя из имеющейся информации».

«Вся доступная информация все еще сводится в таблицы; в настоящее время мы не смогли сделать никаких определенных выводов. Однако возможно, что пространственные напряжения могут быть первичным фактором».

«Разве это не маловероятно, сэр, что два хорошо тренированных человека поддадутся пространственным стрессам одинаково и примерно в одно и то же время?»

«Существование разумной жизни на Венере маловероятно. И все же однажды это может оказаться фактом».

«А как насчет других возможных объяснений?» — спросил кто-то еще. «Могли ли эти психические расстройства быть вызваны чем-то физическим? Например, температурой поверхности в 900 градусов?»

«Отрицательно. Капсула Exploration Five не была повреждена теплом каким -либо образом; коммандер Стайлз и майор Веббер не покидали корабль и не могли быть подвержены влиянию внешних температур, находясь внутри него. И не были, как показали испытания».

«Магнитные поля или солнечные ветры, в конце концов? Атмосфера планеты состоит из углекислого газа и серной кислоты…»

«Также отрицательно. Вредные атмосферные элементы не могли проникнуть или повлиять на условия внутри капсулы».

«Есть ли у вас какие-либо соображения о том, когда был ранен каждый из мужчин?»

«Мы этого не делаем».

«Могло ли это произойти до высадки на Венеру?»

«Это маловероятно. Несмотря на сбой в работе системы связи, оба мужчины выполняли другие обязанности согласно графику».

«Но они не выполнили никаких обязанностей после того, как Центр управления полетами осуществил старт с Венеры для обратного полета?»

"Правильный."

«Затем в течение двенадцати часов, пока Exploration Five находился на самой планете, проявились психические отклонения».

«Похоже, да».

Я спросил: «Рассматривали ли вы возможность, сэр, что предполагаемая венерианская форма жизни каким-то образом ответственна за нервные срывы двух мужчин?»

«Мы это сделали, как и все остальные возможности. И мы также считаем это отрицательным. Не существует способа, которым какая-либо форма жизни, даже микроскопический организм, могла бы проникнуть через запечатывание капсулы. Инструменты Exploration Five очень сложны; они бы зафиксировали — и мы бы впоследствии нашли — любые доказательства такого проникновения».

«Можете ли вы рассказать нам, где сейчас проходят лечение коммандер Стайлз и майор Уэббер?»

«Боюсь, что нет. Это секретная информация».

«Смогут ли представители СМИ увидеть хотя бы один из них или оба?»

«В этот раз этого не произойдет».

Это было что угодно, но не просветительская сессия. Мы взяли то немногое, что Медоуз нам дал, и передали это голодному населению, но никто не был удовлетворен. Немного знаний может быть более провокационным, чем отсутствие знаний вообще, как ученые НАСА знали лучше, чем кто-либо другой; в ситуации такого масштаба это только способствовало обострению ситуации до предела.

Больше давления оказывалось со стороны групп, фракций и отдельных лиц. Политики, баллотирующиеся на переизбрание, особенно из партии, находящейся вне власти, воспользовались возможностью сделать «вопрос о жизни Венеры» важным политическим вопросом. Во всем этом присутствовала своего рода массовая истерия — дрожащее волнение, восхитительный страх. Казалось, со всех сторон раздавался безмолвный крик: «Расскажите нам самое худшее, если это так. Напугайте нас до чертиков, мы справимся. Только не держите нас в неведении».

Фурор принес результаты, в некотором роде. НАСА и Вашингтон упорно отказывались публиковать какие-либо дальнейшие подробности или приукрашивать те немногие, которые выдал генерал Медоуз. Они придерживались позиции, что когда у них будут факты, а не предположения, они опубликуют их для общественности. Но опять же, из-за политического давления и потому, что это был год выборов, им пришлось пойти на какую-то уступку. И они ее сделали.

Они согласились разрешить репрезентативному срезу СМИ увидеть (но не фотографировать) командира Ричарда Стайлза и майора Филипа Уэббера.

Я был среди семи мужчин и трех женщин, выбранных для визита в государственное медицинское учреждение в Вирджинии, в котором астронавты проходили «временное лечение». Выбор, как предполагалось, был сделан случайным образом, но, по правде говоря, были приглашены только те из нас, кто имел влияние в верхних эшелонах власти. Мне пришлось сделать два запроса и дать полдюжины обещаний, и даже тогда я не был уверен, что меня включат, пока не наступил день перед запланированным визитом.

Это было утром ровно через пять недель после возвращения Exploration V, когда сотрудники NASA, работающие в условиях строгих мер безопасности, сопроводили нас десятерых в медицинское учреждение. Внутри нас встретил доктор Бенджамин Фуллер, правительственный психолог и доктор философии, который специализировался на психических расстройствах и который отвечал за уход и лечение Стайлза и Веббера. Он дал нам короткий период вопросов и ответов, но его ответы были такими же уклончивыми, как и ответы генерала Медоуза ранее.

Нет, он не был готов сказать, отреагировал ли кто-либо из астронавтов на лечение или нет, и была ли получена от них какая-либо информация во время приземления на Венере.

Нет, на тот момент у него не было мнения относительно того, можно ли добиться полного или частичного излечения в том или ином случае.

Нет, он не имел права разглашать характер лечения, применявшегося к этим двум мужчинам.

Да, официальная точка зрения на причину их инвалидности осталась прежней: неопределенные пространственные нагрузки.

Затем доктор Фуллер провел нас через лабиринт стерильных коридоров, заполненных стерильными, пластиковыми медицинскими типами. Наконец мы пришли в большую комнату, в которой была подобие драпировки, натянутой на одну стену. Фуллер попросил нас соблюдать тишину и выстроиться в очередь, чтобы пройти мимо по одному; затем он подошел к стене и открыл драпировку.

За ним было окно — или, скорее, двухстороннее стекло, которое было окном с нашей стороны. Через стекло, когда подошла моя очередь, я увидел продолговатую белую комнату, в которой стояли кровать, два трубчатых стула и трубчатая тумбочка. На кровати неподвижно лежал майор Филип Веббер.

Если бы я не знал, что ему тридцать шесть лет, я бы подумал, что ему лет шестьдесят. Его волосы стали почти белыми, а кожа лица была дряблой, морщинистой; его глаза были пустыми и неподвижными, глубоко запавшими в глазницы. Он мог бы быть мертв, если бы не ритмичное поднятие и опускание его груди.

Я почувствовал, как у меня сжался живот, когда я посмотрел на него. Мужчина в превосходной физической форме, который прошел суровые тренировки и тестовые испытания в рамках подготовки к миссии Exploration V. Ракушка, овощ.

Как только последний из нас дошел до зеркала, Фуллер снова задернул штору и жестом пригласил нас снова выйти в коридор. Никто из нас не произнес ни слова; говорить было нечего. Мы последовали за ним в другую комнату, похожую на первую. Здесь, сейчас, мы увидим коммандера Ричарда Стайлза — самого квалифицированного человека в Америке, который был капитаном первой высадки человека на Венеру, опытного логика, технологического гения.

Мы выстроились в очередь у стены, и Фуллер раздвинул занавески.

На этот раз я был последним в очереди; но по лицам остальных, когда они отворачивались, я мог сказать, что, если уж на то пошло, Стайлз был в худшей форме, чем Веббер. Так оно и было. Когда я наконец подошел к стеклу, я увидел его сидящим на белом стуле, в профиль у подножия кровати. Его руки были так крепко сжаты на коленях, что были видны напряженные сухожилия на обоих запястьях. Только его губы шевелились, как будто он что-то бормотал себе под нос. Как и Веббер, его глаза смотрели в никуда — и, как и Веббер, он выглядел по крайней мере на двадцать лет старше своих сорока одного года.

Мой живот снова сжался. Мне вдруг захотелось выбраться из этой комнаты, из этого здания на солнечный свет. Я начал поворачивать в сторону.

Стайлз двинулся.

Он вскочил на ноги с поразительной резкостью, развернулся и сделал четыре длинных шага к стеклу. С его стороны это было всего лишь зеркало, возвращающее ему его собственное изображение, и все же он чувствовал, что кто-то там был, наблюдая за ним. Казалось, в его глазах появился проблеск интеллекта.

И рот его открылся и произнес слово.

Если он произнес это слово вслух, я его не услышала; комната, вероятно, была звукоизолирована. Но я ясно видела движение его губ и поняла — была уверена, что поняла, — что это за слово. Оно вызвало у меня озноб по спине, заставило меня невольно отступить назад.

Доктор Фуллер с мрачным лицом прошёл мимо меня и задернул штору. Когда я поймал его взгляд, он встретил мой взгляд с выражением, которое ничего не выражало. Я посмотрел на остальных, но никто из них не понял, что сказал Стайлз; я бы увидел это по их лицам, если бы они поняли.

«Дамы и господа», — сказал Фуллер в коридоре снаружи, — «я должен попросить вас ограничить ваши отчеты о том, что вы увидели здесь сегодня, фактическими впечатлениями. Безответственные предположения любого рода, особенно основанные на неопределенной визуальной интерпретации, не будут допускаться». Он смотрел прямо на меня, когда говорил это.

Когда мы вернулись в пункт отправления в центре Вашингтона, я оставил остальных, пошел в ближайший бар и выпил два двойных бурбона. Я был потрясен, сильно потрясен. Фуллер ясно дал понять, что будут серьезные последствия, если я опубликую то, что, как мне показалось, я услышал от Стайлза; но его предупреждение было излишним. Я не собирался это печатать.

Общественность имела право знать, да; они отчаянно хотели знать. Напугать нас до чертиков, мы можем это выдержать. Но могли ли они? Я не был так уверен. Смысла в этом единственном слове было достаточно, чтобы посеять семена паники.

Я собирался заказать третий напиток, когда вошел Джо Андерс . Это был еще один репортер, корреспондент UPI, которого я знал по имени. Он сел рядом со мной и заказал разливное пиво.

«Не рановато ли для вас?» — спросил он.

«Сегодня это не так».

«Все настолько плохо, да?»

"Что?"

«Вижу Стайлза и Веббера».

«Да», — сказал я. «Очень плохо».

«Хотите поговорить об этом?»

"Нет."

«Как хочешь», — сказал он и пожал плечами. «Последние какашки по ситуации с Венерой — это, в любом случае, более важные новости».

Я выпрямился. «Какие последние какашки?»

«Вы хотите сказать, что не слышали?»

«Я не звонил в свой офис. Что случилось?»

«Ну, пока это не официально, но НАСА ожидает сделать заявление в течение недели. Планируется Exploration Six, чтобы подтвердить или опровергнуть вопрос о жизни на Венере. На этот раз экипаж из шести человек, включая биолога и лингвиста. На всякий случай».

«О Боже», — сказал я.

Андерс сказал что-то еще, но я не расслышал. Еще шесть человек, подумал я. Еще шесть таких же, как Стайлз и Веббер? И сколько после этого? Сколько еще, прежде чем они приняли правду?

Если это был правда.

NASA не думали, что это так; они знали то, что знал я, конечно, но такая возможность была за пределами их коллективного научного разума. Может быть, они были правы. Я молил Бога, чтобы так и было.

Но образ лица Стайлза был острым и ужасным в моем сознании, и таким же было то слово, которое, как я думал, я слышал от него. Единственное слово, которое ничего не говорило и, тем не менее, могло рассказать все о том, что случилось с ним и Веббером, о том, что ожидало всех людей, высадившихся на Венере.

Слово «Медуза».

OceanofPDF.com

Собираем все обратно

Вы бы не подумали, что человек может полностью измениться за четыре месяца, но когда Капрелиан увидел, как Фред ДеБек вошел в Drop Back Inn, у него было живое доказательство того, что это может произойти. Он был настолько поражен, что просто стоял там за доской и смотрел с открытым ртом.

В последний раз, когда он видел ДеБека, был дождливый понедельник, точно такой же, как этот, и в ту ночь парень был настолько низок, насколько это вообще возможно, и нес груз, достаточный для двоих. Теперь он был одет в хороший сшитый на заказ костюм, выглядел трезвым и нормальным, как будто он никогда не переживал никакой тяжелой личной трагедии. Капрелиан почувствовал, как его охватило это забавное чувство воспоминаний, словно все последние семь месяцев вообще не существовали.

Ему не очень нравились такие чувства, и он отмахнулся от них. Затем он грустно улыбнулся, когда Дебек подошел и взял свой старый табурет, тот, на котором он сидел каждую ночь в течение трех месяцев после того, как однажды поздно вечером вернулся с работы и обнаружил свою жену забитой до смерти.

На самом деле, Капрелиан был рад видеть перемену в нем. Он не очень хорошо знал ДеБека или жену ДеБека до убийства; они были просто людьми, которые жили по соседству и время от времени заходили выпить. Хотя они оба ему нравились, и он довольно хорошо узнал Фреда после, пока тот пил. Вот почему перемена так его удивила. Он был уверен, что ДеБек превратится в бродягу из Скид-Роу или труп, судя по тому, как он подавлял соус; человек не мог так пить больше года, чтобы не стать тем или другим. Дело в том, что ДеБек и его жена действительно любили друг друга. Он был от нее без ума, боготворил землю, по которой она ходила — Капрелиан никогда никого так не любил, так что он не мог этого понять. В любом случае, когда ее убили, ДеБек развалился на части. Без нее, он несколько раз говорил Капреляну, он сам не хотел бы жить; но у него не было смелости убить себя. Разве что бутылкой.

Дебек сказал, что была еще одна причина, по которой он не мог покончить с собой: он хотел, чтобы убийца был наказан, а полиция его еще не поймала.

Сначала они обнюхали самого ДеБека, но у него было алиби, и, в любом случае, все его и ее друзья рассказали им, как сильно они оба были влюблены. Так что, хотя никто не видел никаких подозрительных типов в районе в тот день, когда это произошло, копы работали с теорией, что это был либо наркоман, который ворвался в квартиру ДеБека, либо подлый вор, которого она застала врасплох. Место было разграблено, и там пропали некоторые драгоценности и безумные деньги. Ее череп был раздавлен лампой, и копы решили, что она пыталась устроить драку.

Итак, ДеБек продолжал приходить в Drop Back Inn каждую ночь, напивался и ждал, когда копы найдут убийцу его жены. Прошло три месяца, а они так и не нашли парня. Как тогда казалось Капрелиану — и пока так оно и вышло — они никогда его не найдут.

В последнюю ночь, когда он видел ДеБек, Фред впервые признался в том же, а затем вышел под дождь и исчез. До сих пор.

Капрелян сказал: «Фред, рад тебя видеть. Я все думал, что с тобой случилось, ты так внезапно исчез четыре месяца назад».

«Полагаю, ты не ожидал, что я снова появлюсь, не так ли, Гарри?»

«Ты хочешь правды, я-то точно не хотел. Но ты действительно отлично выглядишь. Где ты был все это время?»

«Снова собираю все по кусочкам», — сказал Дебек. «Нахожу новый смысл жизни».

Капрелиан кивнул. «Знаешь, я думал, ты направляешься в Skid Row или в раннюю могилу, ты не против, если я так скажу».

«Нет, я не против. Ты абсолютно прав, Гарри».

«Ну, могу я предложить вам выпить?»

«Имбирный эль», — сказал Дебек. «Я больше не пью алкоголь».

Капрелиан был еще больше удивлен. Есть некоторые парни, некоторые пьяницы, которые, как вы думаете, никогда не смогут бросить, и именно так ДеБек ударил его в конце этих трех плохих месяцев. Он сказал: «Я, как владелец бара, не должен этого говорить, но я тоже рад это слышать. Если я чему-то и научился за двадцать лет в этом бизнесе, так это тому, что нельзя топить свои проблемы или печали в соке. Я видел, как сотни пытались, и ни у одного не получилось».

«Вы пытались сказать мне это дюжину раз, насколько я помню», — сказал Дебек. «К счастью, я понял, что вы вовремя успели что-то с этим сделать».

Капрелиан набрал в стакан льда и наполнил его имбирным элем из автоматического ручного дозатора. Когда он поставил стакан на стойку, один из двух работников на другом конце — единственные посетители в этом месте — позвал его, чтобы он принес еще пива. Он налил его и взял, а затем вернулся, чтобы опереться на стойку перед ДеБеком.

«Так куда ты поехал после того, как уехал четыре месяца назад?» — спросил он. «То есть, ты остался здесь, в городе, или как? Я знаю, что ты переехал из этого района».

«Нет. Я здесь не остался», — Дебек отпил имбирного эля.

«Забавно, как к человеку приходят озарения, Гарри, и забавно, как много времени это иногда занимает. Я провел три месяца, не заботясь ни о чем, спиваясь до смерти, утопая в жалости к себе; а потом однажды утром я просто проснулся, зная, что так больше продолжаться не может. Я не был уверен, почему, но я знал, что должен исправиться. Я отправился на север штата и высох в арендованной хижине в горах. Остальная часть озарения пришла там: я понял, почему я бросил пить, что мне нужно было сделать».

«Что это было, Фред?»

«Найдите человека, убившего Карен».

Капрелиан слушал с напряженным вниманием. То, во что превратился ДеБек, было не бродягой или трупом, а таким героем-возвращением, которого можно увидеть в телевизионных криминальных драмах, и которому не веришь ни на минуту. Но когда ты слышал это вот так, в реальной жизни и прямо из нутра, ты понимал, что это правда, и это заставляло тебя чувствовать себя хорошо.

Тем не менее, это было не самое разумное решение, которое мог принять ДеБек, по крайней мере в реальной жизни, и Капрелиан сказал: «Я не знаю, Фред, если бы копы не смогли найти этого парня...»

ДеБек кивнул. «Я сам прошел через все возражения», — сказал он, — «но я знал, что мне все еще нужно попытаться. Поэтому я вернулся сюда в город и начал искать. Я провел много времени в барах Тендерлойна, познакомился с несколькими уличными людьми, подружился с ними, был более или менее принят ими. Через некоторое время я начал задавать вопросы и получать ответы».

«Вы хотите сказать, — удивленно спросил Капрелян, — что у вас действительно есть информация о парне, который это сделал?»

Улыбаясь, Дебек сказал: «Нет. Все ответы, которые я получил, были отрицательными. Нет, Гарри, я не узнал абсолютно ничего, кроме того , что полиция ошибалась относительно человека, который убил Карен. Он не был ни наркоманом, ни вором, ни уличным преступником».

«Тогда кем же он был?»

«Кто-то, кто знал ее, кому она доверяла. Кто-то, кого она могла бы впустить в квартиру».

«Полагаю, это имеет смысл», — сказал Капрелян. «У вас есть какие-нибудь идеи, кто этот кто-то может быть?»

«Сначала нет. Но после того, как я провел осторожное расследование, после того, как я снова посетил этот район несколько раз, все сложилось воедино, как ответ на математическое уравнение. Это мог быть только один человек».

«Кто?» — спросил Капрелян.

«Почтальон».

« Почтальон ?»

«Конечно. Подумай об этом, Гарри. Кто еще мог бы иметь легкий доступ к нашей квартире? Кого еще могли бы увидеть соседи, входящим в квартиру, и они бы об этом не подумали или даже не вспомнили бы позже? Почтальона».

«Ну и что ты сделал?»

«Я узнал его имя и пошел к нему однажды вечером на прошлой неделе. Я поставил его перед фактом осознания его вины. Он, естественно, отрицал это; он продолжал отрицать это до самого конца».

"Конец?"

«Когда я его убил», — сказал Дебек.

Шея Капрелиана похолодела. «Убил его? Фред, ты же не серьезно! Ты на самом деле его не убивал ...»

«Не звучи так шокированно», — сказал Дебек. «Что еще я мог сделать? У меня не было доказательств, я не мог отвезти его в полицию. Но я также не мог позволить ему уйти от ответственности за то, что он сделал с Карен. Вы понимаете это, не так ли? У меня не было выбора. Я достал пистолет, который подобрал в ломбарде, и выстрелил в него — прямо в сердце».

«Боже мой», — сказал Капрелян. «Боже мой».

Дебек перестал улыбаться и нахмурился, уставившись в свой имбирный эль; он замолчал и внезапно стал каким-то угрюмым.

Капрелян осознал, насколько тихо, и включил телевизор. Пока он это делал, двое рабочих встали со своих стульев на другом конце бара, помахали ему и вышли.

ДеБек вдруг сказал: «Только тогда я понял, что это не мог быть он».

Капрелян отвернулся от телевизора. «Что?»

«Это не мог быть почтальон», — сказал Дебек. «Он был левшой, а полиция установила, что убийца, вероятно, был правшой. Что-то в угле удара, который убил Карен. Поэтому я начал думать, кто еще это мог быть, и тогда я понял: мальчик, доставляющий продукты. За исключением того, что мы использовали двух доставщиков продуктов, двух мальчиков, и оказалось, что оба они были правшами. Я поговорил с первым и был уверен, что это был он. Я застрелил его. Потом я понял, что ошибался, это был другой. Я застрелил и его».

«Эй», — сказал Капрелян. «Эй, Фред, что ты говоришь ?»

«Но это были не курьеры». Глаза Дебека ярко сверкали. «Кто же тогда? Кто-то другой из района… и до меня дошло, я понял, кто это должен быть».

Капрелян все еще не совсем понимал, что он слышит. Все происходило слишком быстро. «Кто?» — спросил он.

«Ты», — сказал ДеБек, и только когда он вытащил пистолет, Капрелян наконец понял, что происходит, во что на самом деле превратился ДеБек после этих трех скорбных, алкогольных месяцев. Только к тому времени было уже слишком поздно.

Последнее, что он слышал, были голоса по телевизору — криминальная драма, одна из тех, где убивают жену парня, а он идет и находит настоящего убийцу, а в итоге оказывается героем как раз к последней рекламе...

OceanofPDF.com

Загадка тюрьмы Эрроумонт

я встретил человека, назвавшегося маловероятным именем Бакмастер Гиллун, в конце лета 1916 года, на втором году моего пребывания в качестве надзирателя тюрьмы Эрроумонт. В старых кирпичных стенах тюрьмы, которая располагалась на мысе с видом на небольшую извилистую реку в двух милях к северу от деревни Эрроумонт, не было жилых помещений, поэтому я снял коттедж в самой деревне, недалеко от таверны, известной как Hallahan's Irish Inn. Именно в этой таверне и в результате взаимной страсти к пиву Guinness и игре в дартс мы с Гиллуном познакомились.

Как мужчина он был таким же невероятным, как и его имя. Ему было около тридцати, он был невысоким и почти болезненно худым; у него был стеклянный глаз и висячие и нелепые усы в восточном стиле, он носил английский твид, безвкусные цепочки часов Albert и клетчатые шотландские кепки, и всегда носил с собой полдюжины блокнотов с отрывными листами, в которых он постоянно и тайно что-то записывал. Он был начитан и эрудирован, имел репертуар непристойных историй, который мог бы соперничать с любым водевилем в стране, и, казалось, никогда не испытывал недостатка в наличных деньгах. Он жил в пансионе в центре деревни и утверждал, что пишет для дешевых журналов — Argosy , Adventure , All-Story Weekly , Munsey's . Возможно, так оно и было, но он упорно отказывался обсуждать какие-либо свои произведения или разглашать свой псевдоним или псевдонимы.

Он был сдержан в разглашении любой личной информации. Когда возникали личные вопросы, он ловко менял тему. Поскольку он говорил без акцента, я принял его за американца. Из случайных комментариев и наблюдений мне удалось узнать, что он много путешествовал по миру.

За девять десятилетий моей жизни на этой земле я никогда не сталкивался с более захватывающей и тревожной загадкой, чем этот человек, чей путь пересекся с моим на несколько коротких недель в 1916 году.

Кто и что такое Бакмастер Гиллун? Возможно ли, чтобы одна загадка была привлечена и мотивирована другой загадкой? Может ли то, что кажется естественным и случайным, быть результатом, а не сверхъестественными силами? Эти вопросы мучают меня шестьдесят лет с тех пор, как мы с Гиллуном оказались вовлечены в то, что казалось совершенно загадочным преступлением.

Все началось 26 сентября 1916 года — в день запланированной казни в тюрьме Эрроумонт осужденного убийцы по имени Артур Тисдейл.

Незадолго до полудня того дня разразилась гроза без предупреждения. С черного неба лил дождь, и молнии трещали низкими рваными вспышками, которые создавали иллюзию ударов по невидимым объектам прямо за тюремными стенами. Я уже страдал от нервного напряжения, как это всегда бывало в день казни, а гроза добавляла мне дискомфорта. Я провел ранний полдень, сидя за своим столом, глядя в окно, слушая неумолимое тиканье моего Сета Томаса, желая, чтобы казнь поскорее закончилась, и чтобы было восемь часов, когда я должен был встретиться с Гиллуном в Hallahan's на Гиннесс и дартс.

В 3:30 прибыли двое гражданских, которые вызвались быть свидетелями повешения. Я провел их в комнату ожидания и попросил подождать, пока их не вызовут. Затем я надел плащ и зашел в кабинет Роджерса, начальника охраны, и попросил его сопровождать меня в сарай для казни.

Сарай был относительно небольшим, построенным из кирпича с жестяной крышей и располагавшимся в углу тюрьмы между текстильной фабрикой и литейным цехом. Он освещался фонарями, подвешенными к стенам и стропилам, и содержал только ряд стульев для свидетелей и высокую постоянную виселицу в дальнем конце. К северной стене сарая была пристройка, в которой находилась камера смертников. Как было принято, Тисдейла перевезли туда пятью днями ранее, чтобы он ожидал надлежащего судебного разбирательства.

Он был особенно порочным и злым человеком, Тисдейл. Он хладнокровно убил трех человек во время неудавшейся попытки ограбления в столице штата и был всем, что угодно, только не образцовым заключенным во время своего месячного заключения в Эрроумонте. Как правило, я испытывал определенное сострадание к тем, кого приговорили к повешению в моей юрисдикции, и в двух случаях я говорил с губернатором в пользу помилования. Однако в случае Тисдейла я признал, что продолжение его жизни не послужит доброй цели.

Когда я пришел к нему накануне вечером, чтобы спросить, не желает ли он увидеть священника или заказать что-нибудь особенное на свой последний ужин, он с почти маниакальной яростью проклинал меня, Роджерса и весь тюремный персонал, поклявшись отомстить нам всем из могилы.

Я ожидал, что, когда Роджерс и я вошли в камеру смертников в десять минут четвертого, мы найдем Тисдейла примерно в таком же состоянии. Однако вместо этого он впал в острую меланхолию; он лежал на своей койке, поджав колени и тупо уставившись глазами в противоположную стену. Двое охранников, приставленных к нему, Холлоуэлл и Грейнджер (Грейнджер также был назначенным государством палачом), сказали нам, что он был в таком состоянии уже несколько часов. Я заговорил с ним, снова спросив, не желает ли он посоветоваться со священнослужителем. Он не ответил, не пошевелился. Я спросил, есть ли у него какие-нибудь последние просьбы, и желает ли он надеть капюшон для своего последнего пути к виселице и для казни. Он не ответил.

Я отвел Холлоуэлла в сторону. «Возможно, лучше использовать капюшон», — сказал я. «Так будет проще для всех нас».

«Да, сэр».

Роджерс и я вышли из пристройки в сопровождении Грейнджера для окончательного осмотра виселицы. Веревка уже была повешена, а узел палача завязан. Пока Грейнджер убеждался, что они надежно закреплены, я отпер дверь под платформой, которая открывалась в короткий проход, заканчивавшийся узкой кабиной под ловушкой. Платформа была построена на высоте восьми футов от пола, чтобы предсмертные муки осужденного были скрыты от свидетелей — гуманный жест, который соблюдался не во всех тюрьмах нашего штата, и за который я был благодарен.

После того, как я провел обычный осмотр кабинки и снова запер дверь, я поднялся по тринадцати ступенькам на платформу. Ловушка под рычагом виселицы управлялась рычагом, вмонтированным в пол; когда Грейнджер нажимал на рычаг, ловушка открывалась. Как только мы попробовали и переустановили ее, я объявил, что все готово, и послал Роджерса вызвать гражданских свидетелей и тюремного врача. Было 4:35, а казнь должна была состояться ровно в пять часов. Накануне вечером я получил телеграмму от губернатора, в которой сообщалось, что нет ни малейшего шанса на отсрочку.

Когда Роджерс вернулся со свидетелями и доктором, мы все заняли стулья в ряду, расставленном примерно в сорока футах напротив виселицы. Время шло напряженно; снаружи гремел гром, сильный дождь барабанил по жестяной крыше, а жуткие тени не полностью рассеивались светом фонаря, минуты перед казнью были особенно тревожными.

Я держал карманные часы открытыми на колене, и в 4:55 я подал сигнал охраннику у двери пристройки, чтобы тот вызвал заключенного. Прошло еще три минуты, а затем дверь снова открылась, и Грейнджер с Холлоуэллом привели Тисдейла в сарай.

Трое мужчин мрачной процессией шли к ступеням виселицы: Грейнджер в черном плаще палача, Холлоуэлл в форме охранника цвета хаки и фуражке, Тисдейл между ними в серой тюремной одежде и черном капюшоне. Ботинки Тисдейла волочились по полу — он был неподвижным, несопротивляющимся грузом, пока они не достигли ступеней; затем он немного поборолся, и Грейнджер с Холлоуэллом были вынуждены усилить хватку и почти нести его на виселицу. Холлоуэлл держал его, сползая на ловушку, пока Грейнджер торжественно надевала петлю ему на шею и туго ее затягивала.

Стрелки на моих часах показывали пять часов, когда, как предписано законом, Грейнджер произнес: «Хотите ли вы сказать последние слова, прежде чем вынесенный вам приговор будет приведен в исполнение?»

Тисдейл ничего не сказал, но его тело содрогнулось от страха.

Грейнджер посмотрел в мою сторону, и я поднял руку, чтобы обозначить окончательное разрешение. Он отступил от Тисдейла и положил руку на рычаг разблокировки. Когда он это сделал, снаружи раздался долгий, раскатистый раскат грома, который, казалось, сотряс крышу сарая. Холодок коснулся моего затылка, и я беспокойно поерзал на стуле.

Как только звук грома стих, Грейнджер перекинул рычаг, и Холлоуэлл отпустил Тисдейла и отступил назад. Ловушка с грохотом открылась, и осужденный рухнул вниз.

В тот же момент мне показалось, что я увидел слабое серебристое мерцание над отверстием, но оно было таким кратким, что я принял его за оптическую иллюзию. Мое внимание было сосредоточено на веревке: она на мгновение заплясала под тяжестью тела, затем натянулась и замерла. Я тихонько устало вздохнул и подался вперед, пока Грейнджер и Холлоуэлл, оба отвернувшиеся от открытой ловушки, молча отсчитывали прошедшие шестьдесят секунд.

Когда минута истекала, Грейнджер поворачивался и шел к краю ловушки. Если тело висело вяло, он подавал мне сигнал, чтобы тюремный врач и я могли войти в кабину и официально объявить Тисдейла мертвым; если тело все еще билось, указывая, таким образом, что шея осужденного не была сломана при падении — ужасная перспектива, но я видел, как это происходило — давали больше времени. Это звучит жестоко, я знаю, но таков был закон, и его нужно было соблюдать без вопросов.

Но реакция Грейнджера была столь необычной и столь бурной, что я немедленно вскочил на ноги. Он вздрогнул, словно его ударили в живот, а его лицо исказилось в выражении недоверия. Он упал на руки и колени у передней части ловушки, когда Холлоуэлл подошел к нему и наклонился, чтобы заглянуть в проход.

«Что случилось, Грейнджер? — крикнул я. — В чем дело?»

Через несколько секунд он выпрямился и повернулся ко мне. «Вам лучше подняться сюда, надзиратель Паркер», — сказал он. Его голос был пронзительным и дрожащим, и он схватился за живот. «Быстрее!»

Мы с Роджерсом обменялись взглядами, затем побежали к ступенькам, поднялись по ним и поспешили к ловушке, остальные охранники и тюремный врач следовали за нами. Как только я посмотрел вниз, настала моя очередь недоверчиво уставиться, воскликнуть против того, что я увидел — и чего я не увидел.

Петля палача на конце веревки была пуста. За исключением черного капюшона на земле, кабина была пуста.

Невероятно, но тело Артура Тисдейла исчезло.

Я сбежал по ступеням виселицы и нащупал ключом дверь платформы. У меня была смутная отчаянная надежда, что Тисдейл каким-то образом выскользнул из петли, и я увижу его лежащим внутри, у двери — эта небольшая часть прохода была окутана тьмой и не совсем проницаема сверху, — но его там не было. Проход, как и кабинка, был пуст.

Пока я звал фонарь, Роджерс поднял веревку, чтобы осмотреть ее и петлю. Мгновение спустя он объявил, что ее не трогали никаким образом. Когда охранник принес фонарь, я приступил к тщательному осмотру местности, но в стенах прохода или кабинки не было никаких свободных досок, а пол был из цельного бетона. На полу я обнаружил тонкую полоску дерева длиной около дюйма, которая могла быть там раньше, а могла и не быть. Кроме этого, не было ни пряди волос или нитки. А черный капюшон вообще ничего мне не сказал.

Казалось, Тисдейл или его останки просто не могли выбраться оттуда или быть вывезены оттуда.

Я постоял мгновение, глядя на мерцающий свет фонаря, слушая далекие раскаты грома. Умер ли Тисдейл на конце веревки палача? Или ему каким-то образом удалось обмануть смерть? Я собственными глазами видел, как он провалился в ловушку, видел, как веревка заплясала, а затем натянулась под тяжестью его тела. Должно быть , он испустил дух, сказал я себе.

Дрожь пробежала по моей спине. Я вспомнил угрозы Тисдейла отомстить из могилы, и у меня возникла иррациональная мысль, что, возможно, что-то потустороннее было ответственно за явление, свидетелями которого мы стали. В конце концов, Тисдейл был злобной личностью. Мог ли он быть настолько злым, что сумел призвать Силы Тьмы, чтобы спасти его за мгновение до смерти — или забрать его душу и тело в мгновение после нее?

Я отказывался в это верить. Я практичный человек, не склонный к суевериям, и мне всегда было свойственно искать логическое объяснение даже самому необычному происшествию. Артур Тисдейл исчез, да; но за этим поступком не могла стоять ничего, кроме земной силы. Это означало, что живой или мертвый, Тисдейл все еще был где-то внутри стен тюрьмы Эрроумонт.

Я встал, вышел из прохода и отдал распоряжение о тщательном осмотре территории тюрьмы. Я приказал передать стражникам на вышках, чтобы они удвоили свою обычную бдительность. Я заметил, что Холлоуэлла не было среди собравшихся охранников, и спросил, куда он делся. Один из других сказал, что видел, как Холлоуэлл выбежал из сарая несколькими минутами ранее.

Нахмурившись, я обдумывал эту информацию. Может, Холлоуэлл что-то предчувствовал или даже увидел и неразумно отправился расследовать самостоятельно, а не довериться остальным из нас? Он работал в тюрьме Эрроумонт меньше двух месяцев, поэтому я знал о нем сравнительно немного. Я попросил, чтобы его нашли и привели в мой кабинет.

Когда Роджерс, Грейнджер и другие охранники ушли, я проводил двух гражданских свидетелей в административное здание, где попросил их остаться, пока тайна не будет объяснена. Когда я мрачно устроился за своим столом, ожидая Холлоуэлла и сообщения о поиске территории, я ожидал такого объяснения в течение часа.

Однако я не мог ошибаться сильнее.

Первое событие произошло через тридцать минут, и оно было почти таким же тревожным, как исчезновение Тисдейла из кабинки виселицы. Один из охранников принес новость о том, что за штабелем пиломатериалов в пристройке между сараем для казней и литейным цехом обнаружено тело. Но это было не тело Артура Тисдейла.

Это был Холлоуэлл, заколотый шилом.

Я немедленно пошёл. Пока я стоял под залитым дождём навесом, глядя на окровавленный перед бедняги Холлоуэлла, в моей голове роились новые тревожные вопросы. Был ли он убит, потому что, как я сначала подумал, он либо увидел, либо интуитивно почувствовал что-то, связанное с исчезновением Тисдейла? Если это так, то что бы это ни было, умерло вместе с ним.

Или, возможно, он сам был замешан в исчезновении и был убит, чтобы обеспечить его молчание? Но как он мог быть замешан? Он был на моих глазах все время на платформе виселицы. Он не сделал ничего подозрительного, не мог каким-либо образом, как я мог себе представить, помочь в этом деле.

Как Тисдейл смог пережить повешение?

Как он мог избежать не только виселицы, но и самой казни?

Единственным объяснением, казалось, было то, что свою извращенную месть осуществлял не живой Артур Тисдейл, а мертвец, которого Силы Зла приняли в свои объятия и наделили земными силами.

Чтобы развеять темные размышления в моем сознании, я лично контролировал ход поиска. Зубцы молний раскалывали небо, а гром продолжал стучать по крышам, пока мы переходили от здания к зданию. Ни один уголок тюремного комплекса не избежал нашего внимания. Ни одно потенциальное место для укрытия не было упущено. Мы зашли так далеко, что проверили наличие туннелей в рабочих зонах и в отдельных камерах, хотя я дал указание провести именно такой поиск всего несколько недель назад в рамках моей программы безопасности.

Мы ничего не нашли.

Живой или мертвый, Артур Тисдейл больше не находился в стенах тюрьмы Эрроумонт.

Я покинул тюрьму в десять часов вечера. Больше ничего нельзя было сделать, и я был полон такой депрессии и беспокойства, что не мог вынести и минуты, проведенной там. Я, конечно, обдумывал возможность связаться с губернатором и, мудро или нет, решил пока не делать этого. Он сочтет меня сумасшедшим, если я попрошу о помощи в поисках человека, который был повешен в пять часов вечера по всему округу или штату. Если в течение следующих двадцати четырех часов не произойдет никаких новых событий, я знал, что у меня не будет иного выбора, кроме как объяснить ему ситуацию. И я не сомневался, что такое объяснение без Тисдейла или останков Тисдейла будет стоить мне моего положения.

Перед уходом я поклялся всем хранить тайну, сказав, что я отниму работу у любого, кто выдаст прессе или широкой общественности информацию о событиях дня. Последнее, чего я хотел, — это распространение слухов и всеобщая паника в результате этого. Я предупредил Грейнджера и других охранников, которые контактировали с Тисдейлом, быть особенно осторожными и оставил сообщение, что со мной следует немедленно связаться, если до утра будут какие-либо дальнейшие события.

До этого времени я мало думал о своей безопасности. Но когда я добрался до своего домика в деревне, я обнаружил, что воображаю угрозу в каждой тени и звуке. Расслабиться было невозможно. Через двадцать минут я почувствовал, что мне нужно уйти, чтобы найти дружелюбное лицо. Я сказал своей экономке, что буду в ирландской гостинице Халлахана, если кто-то за мной заедет, и поехал на своем «Паккарде» в таверну.

Первым, кого я увидел, войдя, был Бакмастер Гиллун. Он сидел один в угловой кабинке и что-то писал в одном из своих блокнотов, под локтем у него стояла кружка разливного Гиннесса.

Гиллун всегда был очень скрытен в отношении своих блокнотов и никогда не позволял никому увидеть хотя бы слово из того, что он в них записывал. Но он был так поглощен, когда я подошел к кабинке, что не услышал меня, и я случайно взглянул на открытую страницу, на которой он писал. На странице было всего одно вопросительное предложение, ясно читаемое его смелым почерком. Предложение гласило:

Ифаджимбук стоит один у моря в ночь, когда поет темная луна. Сколько песчинок в одном из его следов?

Это предложение всегда преследовало меня, потому что я не могу понять его значение. Я понятия не имею, что такое джимбак, за исключением, возможно, вымышленного создания, и все же этот отрывок не был похож ни на один, который когда-либо появлялся в таких периодических изданиях, как Argosy или Munsey's .

Гиллун почувствовал мое присутствие через секунду или две и ударил по этой шлюхе-ноутбуку. Свирепая гримаса пробежала по его обычно спокойным чертам. Он раздраженно сказал: «Читать через плечо мужчины — отвратительная привычка, Паркер».

«Извините, я не хотел вас совать...»

«Я буду благодарен вам, если в будущем вы будете более уважительно относиться к моей личной жизни».

«Да, конечно». Я устало опустился на кабинку напротив него и заказал «Гиннесс».

Гиллун изучал меня через стол. «Ты выглядишь изможденным, Паркер», — сказал он. «Что тебя беспокоит?»

"Ничего."

«Все есть что-то».

«Я не имею права это обсуждать».

«Это как-то связано с казнью в тюрьме Эрроумонт сегодня днем?»

Я моргнул. «Почему ты так думаешь?»

«Логичное предположение», — сказал Гиллун. «Вы явно расстроены, и тем не менее вы человек, который живет тихо и не страдает от явных личных проблем. Вы начальник тюрьмы Эрроумонт, и факт казни общеизвестен. Вы обычно приходите в гостиницу в восемь часов, и тем не менее вы появились сегодня только после одиннадцати».

Я сказал: «Хотел бы я обладать твоим математическим складом ума, Джиллон».

«В самом деле? Почему это?»

«Возможно, тогда я смогу найти ответы там, где их, кажется, нет».

«Ответы на что?»

Подошел официант с моим «Гиннессом», и я с благодарностью сделал глоток.

Гиллун смотрел на меня с пронзительным интересом. Я избегал его одноглазого взгляда, зная, что уже сказал слишком много. Но в Гиллуне было что-то, что требовало доверия. Возможно, он мог бы пролить свет на загадку исчезновения Тисдейла.

«Ну, Паркер, ответы на что?» — повторил он. «Что-то случилось в тюрьме?»

И, конечно, я ослабел — отчасти из-за разочарования и беспокойства, отчасти из-за того, что возможность того, что я никогда не узнаю эту тайну, казалась большой и болезненной. «Да», — сказал я, — «в тюрьме что-то произошло. Что-то невероятное, и я имею это в виду буквально». Я сделал паузу, чтобы тяжело вздохнуть. «Если я расскажу вам об этом, дадите ли вы мне слово, что вы не позволите этому выйти за пределы этого стола?»

«Естественно». Гиллун наклонился вперед, и его здоровый глаз заблестел от предвкушения. «Продолжай, Паркер».

Сначала более или менее спокойно, а затем с возрастающим волнением, по мере того как я заново переживал события, я продолжил рассказывать Гиллуну все, что произошло в тюрьме. Он слушал со вниманием, ни разу не перебивая. До той ночи я никогда не видел его возбужденным, но когда я закончил, он изрядно ерзал. Он снял свою шотландскую кепку и провел рукой по своим тонким каштановым волосам.

«Увлекательная история», — сказал он.

«Более подходящим словом было бы «ужасно».

«И это тоже, да. Неудивительно, что ты расстроен».

«Это не поддается объяснению», — сказал я. «И все же оно должно быть. Я отказываюсь принимать сверхъестественные последствия».

«На вашем месте я бы не был столь скептичен в отношении сверхъестественного, Паркер. В своих путешествиях я сталкивался с множеством вещей, которые не могли быть удовлетворительно объяснены ни человеком, ни наукой».

Я уставился на него. «Значит ли это, что ты веришь, что исчезновение Тисдейла было организовано силами, выходящими за рамки человеческого понимания?»

«Нет, нет. Я просто сделал обдуманное замечание. Вы рассказали мне все подробности произошедшего?»

«Я так думаю».

«Подумай еще раз — будь уверен».

Нахмурившись, я еще раз пересмотрел события. И мне пришло в голову, что я забыл упомянуть о коротком серебристом мерцании, которое появилось над ловушкой в тот момент, когда Тисдейл нырнул в нее; я, по сути, совсем забыл об этом. На этот раз я рассказал об этом Гиллуну.

«Ага», — сказал он.

«А? Это имеет значение?»

«Возможно. А можно поподробнее?»

«Боюсь, что нет. Это было так недолго, что я принял это за оптическую иллюзию».

«Вы не видели других подобных проблесков?»

"Никто."

«На каком расстоянии от виселицы вы сидели?»

«Примерно сорок футов».

«Есть ли в сарае электрическое освещение?»

«Нет, фонари».

«Понятно», — задумчиво сказал Гиллун. Он схватил один из своих блокнотов, открыл его, заслонил от моих глаз левой рукой и начал писать карандашом. Он писал без остановки добрых три минуты, прежде чем я начал раздражаться и беспокоиться.

«Джиллун», — сказал я, — «прекрати эту чертову писанину и скажи мне, что у тебя на уме».

Он не подал виду, что услышал меня. Его карандаш продолжал царапать бумагу, заполняя очередную страницу. За исключением движения правой руки и одной стороны рта, покусывающей край усов, он был неподвижен, как каменная глыба.

«Чёрт возьми, Гиллун!»

Но прошло еще десять секунд, прежде чем карандаш замер. Он уставился на то, что написал, а затем поднял глаза на меня. «Паркер», — сказал он, — «у Артура Тисдейла была торговля?»

Вопрос застал меня врасплох. «Торговля?»

«Да. Чем он зарабатывал на жизнь, если зарабатывал вообще?»

«Какое отношение это может иметь к произошедшему?»

«Возможно, очень много», — сказал Гиллун.

«Он работал на текстильной фабрике».

«А в тюрьме есть текстильная фабрика, верно?»

"Да."

«Есть ли у него запасы шелка?»

«Шелк? Да, иногда. Что-?»

Я не закончил то, что собирался сказать, потому что он отгородился от меня и продолжил писать в своем блокноте. Я подавил ругательство от раздражения, сделал большой глоток Гиннесса, чтобы успокоиться, и приготовился потребовать, чтобы он рассказал мне, какую теорию он придумал. Однако прежде, чем я успел это сделать, Гиллун резко закрыл блокнот, выскользнул из кабинки и навис надо мной.

«Мне нужно будет увидеть место казни», — сказал он.

"Зачем?"

«Подтверждение некоторых фактов».

«Но...» Я поспешно встал. «Вы подозревали возможный ответ, это ясно», — сказал я, «хотя я не могу понять, каким образом, на основе информации, которую я вам дал. Что это?»

«Я должен увидеть сарай для казней», — твердо сказал он. «Я не буду высказывать преждевременных предположений».

Мне пришло в голову, что этот человек немного сумасшедший. В конце концов, я знал его всего несколько недель, и с самого начала он был определенно эксцентричным во многих отношениях. Тем не менее, у меня никогда не было причин сомневаться в его умственных способностях до этого, и аура самоуверенности и уверенности, которую он излучал, была сильной. Поскольку я так отчаянно хотел разгадать загадку, я не мог позволить себе не потакать, по крайней мере на время, единственному человеку, который мог бы это предоставить.

«Хорошо», — сказал я, — «я отвезу вас в тюрьму».

Дождь все еще лил черными потоками — хотя без грома и молнии — когда я обогнул последний изгиб подъема на мыс. Свет фонаря нечетко мерцал в тюремных сторожевых вышках, а голые кирпичные стены имели неприятный маслянистый блеск. В этот час ночи, в шторм, место казалось отталкивающим и окутанным человеческим отчаянием — атмосфера, которую я раньше не ощущал за те два года, что был его надзирателем. Странно, как соприкосновение с неизвестностью может изменить перспективу и разбудить страхи, которые лежат на дне души.

Рядом со мной Гиллун не разговаривал; он сидел прямо, положив руки на блокноты на коленях. Я припарковался на небольшой стоянке напротив главных ворот, и после того, как Гиллун аккуратно спрятал блокноты в свой дождевик, мы побежали сквозь ливень к воротам. Я сделал знак охраннику, который кивнул под капюшоном своего непромокаемого плаща, позволил нам войти, а затем быстро закрыл за нами железные половины и вернулся в тепло сторожки. Я повел Гиллуна прямо через территорию к сараю для казней.

Охранники, которых я разместил внутри, казались нервными и благодарными за компанию. Теперь стало холоднее, и, несмотря на то, что все фонари были зажжены, казалось, что стало темнее и тенями становилось все более беспокойно. Но прежняя аура духовной угрозы пронизывала воздух, по крайней мере, на мой взгляд. Если Гиллун и заметил это, то не подал виду.

Он не терял времени, перейдя к виселице и поднявшись по ступенькам на платформу. Я последовал за ним к ловушке, которая все еще висела открытой. Гиллун заглянул в кабину, встал на четвереньки, чтобы прищуриться в прямоугольные края отверстия, а затем поднял веревку палача и изучил петлю. Наконец, с удивительной ловкостью, он спустился в кабину, попросив фонарь, который я принес для него, и провел несколько минут, ползаясь носом к полу. Он нашел тонкую щепку дерева, которую я заметил ранее, изучил ее в свете фонаря и бросил в карман своего твидового пальто.

Когда он вышел через проход, на его лице было выражение смешанной ярости и удовлетворения. «Постойте минутку, ладно?» — сказал он. Он поспешил туда, где были расставлены стулья для свидетелей, затем крикнул: «На каком из этих стульев вы сидели во время казни?»

«Четвертый слева».

Гиллун сел в это кресло, достал свои блокноты, открыл один и наклонился над ним. Я ждал с растущим волнением, пока он записывал заметки на бумагу. Когда он снова поднял глаза, мерцающий свет фонаря придал его лицу спектральный оттенок.

Он сказал: «Пока Грейнджер надевала петлю на голову Тисдейла, Холлоуэлл держал пленника в ловушке — это правильно ?»

"Это."

«Стой так, как стоял Холлоуэлл».

Я подошел к краю проема, слегка повернувшись на четверть оборота.

«Вы уверены, что это была именно та позиция?»

"Да."

«Что сделал Холлоуэлл, когда ловушка захлопнулась?»

«Отошел на несколько шагов», — продемонстрировал я.

«Он отвел глаза от ловушки?»

«Да, он это сделал. И Грейнджер тоже. Это стандартная процедура».

«В каком направлении он смотрел?»

Я нахмурился. «Я не совсем уверен», — сказал я. «Мое внимание было приковано к ловушке и веревке».

«Ты отлично справляешься, Паркер. После того, как Грейнджер кинул рычаг ловушки, он остался стоять рядом с ней?»

«Пока он не отсчитал шестьдесят секунд, да».

"А потом?"

«Как я вам говорил, он подошел к ловушке и заглянул в кабинку. Опять же, это стандартная процедура для палача. Когда он увидел, что она пуста, он издал шокированный возглас, опустился на колени и наклонился, чтобы посмотреть, не выскользнул ли Тисдейл из петли и не упал ли он или не заполз в проход».

«В какой части проема он встал на колени? Спереди, сзади, с одной из сторон?»

«Спереди. Но я не вижу...»

«Не могли бы вы проиллюстрировать?»

Я проворчал, но сделал, как он просил. Около тридцати секунд прошло в тишине. Наконец я встал и повернулся, и, конечно, обнаружил, что Джиллон снова пишет в своем блокноте. Я спустился по ступеням виселицы. Джиллон закрыл блокнот и встал с видом растущей срочности. «Где может быть Грейнджер в этот час?» — спросил он. «Все еще здесь, в тюрьме?»

«Сомневаюсь. Он пришел на дежурство в три и должен был уйти в полночь».

«Нам необходимо найти его как можно скорее, Паркер. Теперь, когда я разгадал эту загадку, нельзя терять времени».

«Вы решили это?»

«Я уверен, что это так». Он поспешил выйти из сарая.

Я чувствовал себя ошеломленным, когда мы пересекали залитый дождем комплекс, но позитивный настрой Гиллуна вселил в меня похожее чувство срочности. Мы вошли в административное здание, и я повел его в кабинет Роджерса, где мы обнаружили его готовящимся к отъезду на ночь. Когда я спросил о Грейнджере, Роджерс сказал, что он выписался примерно пятьдесят минут назад, в полночь.

«Где он живет?» — спросил нас Гиллун.

«В Хейнсвилле, я думаю».

«Мы должны немедленно отправиться туда, Паркер. И нам лучше взять с собой полдюжины хорошо вооруженных людей».

«Вы действительно верите, что это необходимо?»

«Я согласен», — сказал Гиллун. «Если нам повезет, это поможет предотвратить еще одно убийство».

Шестимильная поездка в деревню Хейнсвилл была полна напряжения, которое еще больше усиливалось из-за грязных дорог и проливного дождя. Гиллун упорно отказывался комментировать дорогу, считает ли он Грейнджер виновной или невиновной стороной, или подозревает ли он, что найдет Артура Тисдейла живым — или мертвым — в доме Грейнджера. Он сказал, что позже будет достаточно времени для объяснений.

Сгорбившись над рулем Packard, чувствуя двух вооруженных до зубов тюремных охранников на заднем сиденье и фары машины Роджерса, которая ехала следом, я не мог не задаться вопросом, не выставляю ли я себя призовым дураком. Предположим, я ошибся в своем суждении о Гиллуне, и он все-таки был тупицей? Или благонамеренным дураком в своем собственном праве? Или, что хуже всего, мистификатором?

Тем не менее, пути назад уже не было. Я уже давно принял на себя обязательство. Каким бы ни был исход, я твердо отдал судьбу своей карьеры в руки Бакмастера Гиллуна.

Мы въехали на окраину Хейнсвилля. Один из охранников, ехавших с нами, жил там и направил нас по главной улице к повороту сразу за церковью. Переулок, в котором жил Грейнджер, сказал он, был на два квартала дальше и на один квартал восточнее.

Рядом со мной впервые заговорил Джиллон. «Я предлагаю припарковаться подальше от дома Грейнджера, Паркер. Не стоит объявлять о нашем прибытии, останавливаясь перед домом».

Я кивнул. Когда я свернул на полосу, я съехал на обочину и выключил фары. Машина Роджерса ехала сзади, фары тоже мигали. Мгновение спустя восемь из нас стояли плотной группой на дороге, закутавшись в дождевики и вглядываясь в полосу.

В квартале было четыре дома, по два с каждой стороны, на большом расстоянии друг от друга. Пара слева от нас, за которой тянулись открытые луга, были темными. Самый дальний из двух справа тоже был темным, но в более близком в одном из окон спереди горел свет. Густой дым вырывался из его трубы и закручивался в небытие завывающим ветром. Огромный дуб затенял передний двор. По ту сторону заднего двора роща покачивающихся сосен вырисовывалась силуэтом на фоне черного неба.

Охранник, живший в Хейнсвилле, сказал: «Это дом Грейнджера, тот, что светится».

Мы сошли с дороги и двинулись по травянистой равнине к соснам, а затем через них к коттеджу Грейнджера. От точки за домом, дав указания остальным ждать там, Гиллун, Роджерс и я двинулись вниз мимо старого каменного колодца и через мокрые заросли сорняков. Шум бури заглушал наше приближение, когда мы шли гуськом по одному, Гиллун молчаливо взял на себя руководство, вдоль западной стороны дома к освещенному окну.

Гиллун просунул голову в раму, чтобы осторожно заглянуть внутрь. На мгновение он отступил назад и жестом пригласил меня занять его место. Когда я отошёл туда, где мог заглянуть, я увидел, как Грейнджер расслабленно стоит перед камином, подталкивая кочергой пылающий огонь, не полностью состоящий из поленьев — там что-то ещё, почерневший кусок, уже сгоревший до неузнаваемости, поглощалось. Но он был не один в комнате; за ним наблюдал второй человек с выражением сосредоточенной злобы на лице и старым бескурковым револьвером, заткнутым за пояс брюк.

Артур Тисдейл.

Я испытал смесь облегчения, ярости и решимости, когда отошел, чтобы дать Роджерсу его очередь. Было очевидно, что Грейнджер был виновен в соучастии в побеге Тисдейла, и я всегда любил и доверял этому человеку. Но я предполагал, что у каждого есть своя цена; я, возможно, даже имел мимолетное удивление относительно того, какой может быть моя собственная.

После того, как Роджерс посмотрел, мы втроем вернулись на задний двор, где я сказал ему подготовить остальных людей для атаки на коттедж спереди и сзади. Затем Гиллун и я заняли позицию в тени за каменным колодцем. Теперь, когда моя вера в него, по крайней мере, была оправдана, я почувствовал огромную благодарность — но сейчас было не время ее выражать. Или задавать какие-либо вопросы, которые вертелись у меня в голове. Мы ждали в тишине.

Менее чем за четыре минуты все шесть моих людей окружили дом. Я не слышал, как те, кто был спереди, ворвались внутрь, но те, кто был сзади, быстро вошли в заднюю дверь. Вскоре звук выстрелов пистолетов перекрыл крик бури.

Мы с Гиллуном поспешили внутрь. В гостиной мы обнаружили Грейнджера, сидящего на полу у очага, уткнувшегося головой в руки. Он не был ранен, как и никто из охранников. Тисдейл лежал прямо за входом в центральный коридор. Передняя часть его рубашки была в крови, но он получил лишь поверхностное ранение плеча и ругался как сумасшедший. Я помню, как думал, что он будет жить, чтобы снова быть повешенным в сарае для казней в тюрьме Эрроумонт.

Шестьдесят минут спустя, после того как Тисдейла поместили под усиленную охрану в тюремный лазарет, а молчаливого Грейнджера заперли в камере, Роджерс, Гиллун и я встретились в моем кабинете. Снаружи дождь ослабел до мороси.

«Итак, Гиллун», — начал я, «мы в большом долгу перед тобой, и я признаю это здесь и сейчас. Но объяснения давно назрели».

Он улыбнулся с видом человека, который только что пережил волнующий опыт. «Конечно», — сказал он. «Предположим, мы начнем с Холлоуэлла. Вы задаетесь вопросом, был ли он подкуплен Тисдейлом — и помогал ли он в побеге. Ответ — нет: он был невинной пешкой».

«Тогда почему его убили? Месть?»

«Вовсе нет. Его жизнь была отнята — и не в том месте, где позже было обнаружено его тело, — чтобы изначально можно было реализовать трюк с побегом. Это был один из главных ключей к успеху плана».

«Я не понимаю», — сказал я. «Трюк с побегом уже был выполнен, когда Холлоуэлла закололи».

«А, но этого не произошло», — сказал Гэллун. «Холлоуэлл был убит до казни, где-то между четырьмя и пятью часами».

Мы уставились на него. «Джиллун», — сказал я, — «Роджерс, я и еще пять свидетелей видели Холлоуэлла внутри сарая...»

«А ты, Паркер? Место казни освещается фонарями. В темный полдень, во время грозы, видимость ненадежная. И ты был в сорока футах от него. Ты увидел мужчину среднего роста, одетого в форму охранника, с фуражкой охранника, надвинутой на лоб, — человека, которого ты не имел никаких оснований считать не Холлоуэллом. Ты принял его личность как должное».

«Я не могу оспаривать логику этого», — сказал я. «Но если вы правы, что это был не Холлоуэлл, то кто это был?»

«Тисдейл, конечно».

«Тисдейл! Ради Бога, мужик, если Тисдейл выдавал себя за Холлоуэлла, кого мы видели в качестве Тисдейла?»

«Никто», — сказал Гиллун.

У меня отвисла челюсть. Наступила тяжелая тишина. Наконец я нарушил ее, воскликнув: «Вы хотите сказать, что мы не видели, как в пять часов вечера повесили человека?»

"Именно так."

«Вы хотите сказать, что мы все стали жертвами какой-то массовой галлюцинации?»

«Конечно, нет. Вы видели то, что, как вы считали, было Артуром Тисдейлом, так же, как вы видели то, что, как вы считали, было Холлоуэллом. Позвольте мне снова напомнить вам: освещение было плохим, и у вас не было оснований в тот момент подозревать обман. Но подумай, Паркер. Что на самом деле делал видите? Фигура человека с черным капюшоном, покрывающим голову, поддерживаемая двумя другими мужчинами. Но видели ли вы, как эта фигура шла или слышали, как она говорила? Вы когда-нибудь различали идентифицируемую часть человеческого существа, например, руку или открытую лодыжку?

Я на мгновение зажмурился, мысленно переосмысливая события в сарае. «Нет», — признался я. «Я не различил ничего, кроме капюшона, одежды и обуви. Но я видел , как он боролся у подножия виселицы, и как его тело содрогнулось на ловушке. Как вы это объясните?»

«Просто. Как и все остальное, иллюзия. В заранее задуманное время Грейнджеру и Тисдейлу нужно было только замедлить шаг и толкнуть фигуру своими телами, чтобы создать впечатление, что сама фигура сопротивляется им. Тисдейл один использовал тот же метод на ловушке».

«Если вы утверждаете, что эта фигура была каким-то манекеном, то я не могу в это поверить, Гиллун. Как манекен можно заставить исчезнуть легче, чем человека?»

«Строго говоря, это был не манекен».

«Тогда что, черт возьми, это было?»

Гиллун поднял руку; он, казалось, был в полном восторге. «Помните, я спрашивал, есть ли у Тисдейла профессия? Вы ответили, что он работал на текстильной фабрике, на что я спросил, есть ли на тюремной текстильной фабрике шелк».

«Да, да, я это помню».

«Ну же, Паркер, дай волю воображению. Каково одно из применений шелка — лакированного шелка?»

«Не знаю», — начал я, но не успели слова слететь с моих губ, как ответ сам собой возник в голове. «Боже мой, воздушные шары!»

"Точно."

«Фигура, которую мы видели, была воздушный шар ?»

«По сути, да. Нетрудно сшить и связать большой кусок шелка в грубой форме человека. Если надуть его до пластичного состояния гелием или водородом и смотреть при плохом освещении с расстояния сорока футов или лучше, полностью закрывая его одеждой и капюшоном, придавленным парой обуви и крепко удерживаемым двумя мужчинами, эффект может сохраняться.

«Ручная работа была выполнена Тисдейлом в относительной уединенности камеры смертников. Материал, несомненно, был предоставлен с тюремной текстильной фабрики Грейнджером. Как только шитье и завязывание были завершены, я полагаю, Грейнджер вынес изделие из тюрьмы, покрыл его лаком и позже вернул обратно. Естественно, его не нужно было надувать, пока не наступила казнь. Что касается того, где был получен газ, я думаю, что в тюремной литейной мастерской должен был быть баллон с водородом».

Я кивнул.

«В любом случае, между четырьмя и пятью часами, когда все трое были одни в пристройке для смертников, Тисдейл убил Холлоуэлла шилом, которое ему дал Грейнджер. Затем Грейнджер перевез тело Холлоуэлла за штабель пиломатериалов на небольшое расстояние и, вероятно, также вернул газовый баллон в литейный цех. Шторм обеспечил бы всю необходимую защиту, хотя даже без него риск был оправданным.

«Как только Грейнджер и Тисдейл принесли фигуру из воздушного шара на виселицу, Грейнджер, как палач, осторожно накинул петлю на голову. Ты сказал мне, Паркер, что он был последним, кто осматривал петлю. Пока он это делал, он вставил в волокна на внутреннем дне ту острую щепку дерева, которую ты нашел в кабинке-ловушке. Когда он натягивал петлю, он следил за тем, чтобы щепка касалась поверхности воздушного шара, так что когда ловушка срабатывала и воздушный шар падал вниз, осколок проникал в шелк. Звук сдувающегося воздушного шара незначителен; шторм делал его еще тише. Танец веревки, конечно, был вызван выходящим воздухом.

«В течение последующих шестидесяти секунд шар полностью сдулся. В тот момент в кабинке не было ничего, кроме связки одежды, шелка и обуви. Снять все, кроме капюшона, чтобы завершить трюк, было достаточно простым делом. Вы рассказали мне, как это было сделано, когда упомянули серебристое мерцание, которое вы видели над ловушкой.

«Это мерцание было кратким отражением света фонаря от куска тонкой проволоки, прикрепленной к одежде и к воздушному шару. Грейнджер спрятал проволоку в руке и размотал большую часть семи-восьмифутовой катушки, прежде чем бросить рычаг ловушки.

«После того, как он встал на колени спиной к креслам свидетелей, он просто открыл переднюю часть своего плаща. Несомненно, это сделало что-то вроде выпуклости, но внимание было сосредоточено на других вещах. Вы заметили, Паркер, и это была полезная подсказка, что Грейнджер, казалось, держался за живот, как будто его вот-вот стошнит. На самом деле он сжимал сверток, чтобы он не выпал из-под плаща. Позже он спрятал сверток среди своих вещей и вынес его из тюрьмы, когда уходил с дежурства. Это был тот сверток, который мы видели горящим в камине в его коттедже».

«Но как же Тисдейл выбраться из тюрьмы?»

«Самый очевидный способ, который только можно себе представить», — сказал Гиллун. «Он вышел через главные ворота».

"Что!"

«Да. Помните, он был одет в форму охранника, предоставленную Грейнджером, и бушевала буря. Когда мы впервые приехали сегодня вечером, я заметил, что привратник, казалось, стремился вернуться в свою сторожку, где было сухо. Он едва взглянул на вас и не задал мне ни одного вопроса. В таком случае очевидно, что он не стал бы допрашивать кого-то, кто носил надлежащую форму и отводил глаза, когда называл имя Холлоуэлла. Охранники еще не были предупреждены, и у привратника не было причин подозревать обман.

«Я подозреваю, что, выйдя, Тисдейл просто взял машину Грейнджера и поехал в Хейнсвилл. Когда Грейнджер сам вернулся с дежурства, я бы предположил, что его подвез домой другой охранник, используя какой-то предлог, чтобы объяснить отсутствие собственной машины.

«Я на самом деле не знать, конечно, что мы найдем Тисдейла у Грейнджера; я сделал логическое предположение в свете других фактов. Поскольку Грейнджер был единственным живым человеком, который знал, как был организован побег, я рассудил, что человек в кругу Тисдейла не захочет оставлять его в живых и уязвимым для признания, какие бы обещания он ни давал Грейнджеру.

«Если Тисдейлу так легко удалось сбежать, почему он решил провернуть все эти трюки с воздушным шаром? Почему он просто не убил Холлоуэлла с помощью Грейнджера, а затем не покинул тюрьму до казни, между четырьмя и пятью?»

«О, я полагаю, он думал, что странные обстоятельства исчезновения, по всей видимости, повешенного человека дадут ему достаточно времени, чтобы убраться из этой непосредственной области. Если бы вы были сбиты с толку и озадачены, вы бы не подняли тревогу немедленно, тогда как вы бы наверняка это сделали, если бы он просто исчез из своей камеры. Кроме того, перспектива оставить всем вам наследие тайны и ужаса давала ему извращенное чувство мести».

«Вы блестящий человек», — сказал я ему, откидываясь на спинку стула.

Гиллун пожал плечами. «Для решения таких головоломок нужна логика, а не гениальность, Паркер. Как я уже говорил тебе сегодня вечером, не всегда разумно сбрасывать со счетов сверхъестественное; но в случае, когда нет явных доказательств существования сверхъестественного, ответ обычно заключается в какой-то форме иллюзии. Я сталкивался с рядом, казалось бы, невероятных событий, некоторые из которых были даже более озадачивающими, чем это, и большинство из которых были связаны с иллюзией. Я ожидаю, что в будущем я столкнусь и с другими».

«Почему ты так говоришь?»

«Кажется, через некоторое время человек способен предугадывать места, где они произойдут», — сказал он как ни в чем не бывало, — «и, следовательно, быть готовым бросить им вызов».

Я моргнул ему. «Ты имеешь в виду, что интуитивно чувствовал , что что-то подобное произойдет в тюрьме Эрроумонт? Что у тебя есть некое предвидение?»

«Возможно. Возможно, нет. Возможно, я не более чем бульварный писатель, который любит путешествовать». Он одарил меня загадочной улыбкой и поднялся на ноги, сжимая в руках свои блокноты. «Я не могу говорить за тебя, Паркер», — сказал он, — «но, кажется, я приобрел сильную жажду. Ты случайно не знаешь, где можно купить Гиннесс в это время?»

Неделю спустя, внезапно и без предупреждения, Гиллун покинул деревню Эрроумонт. В один день он был там, на следующий его не было. Куда он пошел, я не знаю: я его больше не видел и не слышал о нем.

Кто и что такое Бакмастер Гиллун? Возможно ли, чтобы одна загадка была привлечена и мотивирована другой загадкой? Может ли то, что кажется естественным и случайным, быть результатом, а не сверхъестественными силами? Возможно, теперь вы поймете, почему эти вопросы терзают меня все шестьдесят лет с тех пор, как я его знал. И почему меня преследует тот единственный отрывок, который я случайно прочитал в его блокноте, отрывок, который может содержать ключ к Бакмастеру Гиллуну:

Ифаджимбук стоит один у моря, в ночь, когда поет темная луна, сколько песчинок в одном из его следов?…

OceanofPDF.com

Пойманные с поличным

Когда я в ту пятницу в четыре часа дня свернул с дороги, проезжая мимо кипарисов, толстый маленький человек в сером костюме как раз закрывал входную дверь моего дома. Удивление заставило меня моргнуть: он был совершенно незнакомым человеком.

Он увидел машину в тот же момент, напрягся и украдкой огляделся, словно ища путь к спасению. Но ему некуда было идти; дом был двухуровневым, построенным на краю обрыва и окруженным известняковыми выступами и густой растительностью. Поэтому он просто стоял там, пока я тормозил перед крыльцом, расправил плечи и натянул улыбку, которая выглядела искусственной даже с расстояния в тридцать футов.

Я вылез и побежал туда, где он был. Его улыбка померкла, несомненно, потому, что мое удивление сменилось гневом, и потому, что я довольно крупный мужчина, три дюйма выше шести футов, вес 230; я играл в футбол четыре года в колледже и двигаюсь как лайнбекер, которым я был раньше. Что касается его, он был не таким уж и большим — просто толстый маленький человек, мягкий на вид, с круглыми розовыми щеками и проницательными глазами, в которых теперь было нервное опасение.

«Кто ты?» — потребовал я. «Какого черта ты делал в моем доме?»

«Ваш дом? А, тогда вы Джеймс Лумис».

«Откуда вы это знаете?»

«Ваше имя на вашем почтовом ящике, мистер Лумис».

«Что ты делал в моем доме?»

Он выглядел озадаченным. «Но я не был в твоем доме».

«Не надо мне этого. Я видел, как ты закрывал дверь».

«Нет, сэр, вы ошибаетесь. Я как раз отходил от двери. Я позвонил, но ответа не было...»

«Слушай, ты», — сказал я, — «не говори мне, что я видел или не видел. У меня со зрением все в порядке. Теперь я хочу объяснений».

«На самом деле, тут нечего объяснять», — сказал он. «Я представляю компанию Easy-Way Vacuum Cleaner Company и зашел спросить, не...»

«Давайте посмотрим на документы, удостоверяющие личность».

Он порылся в кармане пиджака, вытащил маленькую белую визитку и протянул ее мне. На ней было написано, что он Моррис Твид, продавец компании Easy-Way Vacuum Cleaner Company.

«Я хочу увидеть ваши водительские права», — сказал я.

«Мои, э-э, водительские права?»

«Ты меня услышал. Выкладывай».

Он еще больше занервничал. «Это очень неловко, мистер Лумис», — сказал он. «Понимаете, я, э-э, потерял свой кошелек сегодня утром. Очень досадно...»

Я схватил его за переднюю часть пальто и сгреб материал в пальцы; он издал забавный скрипучий звук. Я подвел его к двери, протянул свободную руку и попробовал ручку. Заперто. Но это ничего не значило, так или иначе; на двери есть кнопка, которую можно повернуть изнутри, так что вам не придется использовать ключ, когда вы выходите.

Я посмотрел на панель сигнализации, и, конечно, красный свет не горел. Твид, или как его там, не смог бы тихо выйти через входную дверь, если бы система была в рабочем состоянии. И за исключением моей экономки, которую я знаю много лет и которая заслуживает доверия, я был единственным, у кого был ключ от сигнализации.

Толстый коротышка слабо пытался отпустить мою хватку на своем пальто. «Послушайте, мистер Лумис», — сказал он полуиспуганным, полувозмущенным голосом, — «вы не имеете права быть со мной грубым. Я не сделал ничего плохого».

«Это мы еще посмотрим».

Я проводил его обратно к машине, вытащил ключи из замка зажигания, вернул его к двери и включил сигнализацию. Загорелся красный индикатор, что означало, что система все еще функционирует. Я нахмурился. Если она функционировала, как этот толстый человечек проник внутрь? Ну, вероятно, были способы, с помощью которых умный грабитель мог обойти систему сигнализации, не повредив ее; возможно, это был ответ.

Я снова выключил его, отпер дверь и ввел его внутрь. В доме стоял слабый затхлый запах, как бывает в домах, которые долгое время были закрыты; я отсутствовал восемь дней, в запланированной десятидневной командировке в Нью-Йорке, а моя экономка приходит только раз в неделю. Я провел его в гостиную, усадил в кресло, а затем подошел и открыл французские двери, ведущие на балкон.

На обратном пути я окинул взглядом комнату. Все было там, где и должно быть: консольный телевизор, стереооборудование, моя небольшая коллекция восточных предметов искусства на полках-разделителях. Но больше всего меня беспокоило то, что находилось в моем кабинете, в частности, конфиденциальные записи и бухгалтерские книги, запертые в стенном сейфе.

«Ладно, ты», — сказал я, — «сними пальто».

Он моргнул мне. «Мое пальто? Серьезно, мистер Лумис, я не...»

«Сними пальто».

Он посмотрел на мое лицо, на кулак, который я держал перед его носом, и снял пальто. Я проверил все карманы. Шестьдесят пять долларов в серебряном зажиме для денег, носовой платок и горсть визитных карточек. Но это было все; там не было ничего моего, кроме, возможно, денег. Я перебрал визитные карточки. На всех были названия разных компаний и разных людей, и ни одна из них не была дубликатом той, которую он мне вручил снаружи.

«Моррис Твид, да?» — сказал я.

«Эти карты мне дали клиенты», — сказал он. «Мои карты в моем кошельке, все, кроме той, которую я вам дал. И я уже сказал вам, что сегодня утром потерял свой кошелек».

«Конечно, ты это сделал. Выверни карманы брюк».

Он вздохнул, встал и переложил три четверти, дайм, пенни и ключницу на журнальный столик. Затем он вывернул все карманы наизнанку. Ничего.

«Повернись», — сказал я ему.

Когда он это сделал, я обыскал его так, как это делают копы в кино. Ничего.

«Это все недоразумение, мистер Лумис», — сказал он. «Я не вор, я продавец пылесосов. Вы меня обыскали довольно тщательно, вы знаете, что у меня нет ничего, что принадлежало бы вам».

Может, и нет, но у меня было чувство, которое говорило об обратном. Слишком много всего в нем не сходилось, и был тот простой факт, что я видела, как он выходил из дома. Назовите это интуицией или как угодно: я чувствовала, что этот толстый человечишка что-то у меня украл. Не просто пришел украсть, потому что он, очевидно, уходил, когда я пришла. У него было что-то мое, все верно.

Но что? И где это было?

Я вернул ему пальто и наблюдал, как он его надевает. На его лице отразилось приближающееся облегчение, когда он сгреб ключи и мелочь; он думал, что я его отпущу. Вместо этого я схватил его за руку. Тревога сменила облегчение, и он издал еще один из тех скрипучих звуков, когда я подтолкнул его через комнату и вниз по коридору к самой маленькой из гостевых ванных комнат, той, где вместо окна был вентилятор.

Когда я втолкнул его внутрь, он споткнулся, восстановил равновесие и повернулся ко мне. «Мистер Лумис, это возмутительно. Что вы собираетесь со мной делать?»

«Это зависит от обстоятельств. Может, сдадут тебя полиции».

«Полиция? Но вы не можете...»

Я вынул ключ из внутреннего замка, закрыл за ним дверь и запер ее снаружи.

Я немедленно спустился в свой кабинет. Печать Матисса была на месте, а дверь сейфа за ней была закрыта и заперта; я набрал комбинацию, распахнул дверь. И выдохнул, затаив дыхание: записи и бухгалтерские книги были там, точно такими же, какими я их оставил. Если бы эти вещи попали в чужие руки, я был бы, как минимум, серьезно смущен и, в худшем случае, открыт для шантажа или возможных уголовных обвинений. Не то чтобы я был вовлечен в что-то конкретно противозаконное; просто некоторые из людей, для которых я настраивал бухгалтерские процедуры, были вовлечены в определенную внезаконную деятельность.

Я просмотрел другие вещи в сейфе — $2000 наличными, некоторые драгоценности и личные документы — и все они были там, нетронутые. Ничего, как выяснилось, не пропало и с моего стола. Или откуда-либо еще в кабинете.

Нахмурившись, я обыскал остальную часть дома. На кухне я обнаружил то, что могло быть следами отмычки на боковой двери. Я также обнаружил — как ни странно — электроизоляционную ленту на проводах охранной сигнализации снаружи, ленту, которой там не было до моего отъезда, и которая могла быть использована для ремонта перекрестного замыкания системы.

Чего я не нашел, так это отсутствия чего-либо. Абсолютно ничего. Каждая ценная вещь, каждая неценная вещь была на своем месте.

У меня появились сомнения. Может быть, я все-таки ошибался; может быть, это было просто большое недоразумение. И все же, черт возьми, толстый человечек был здесь и лгал об этом, у него не было документов, он был нервным и скрытным, а сигнализация и боковая дверь, похоже, были взломаны.

Мне пришла в голову серия невероятных объяснений. На самом деле он ничего не крал, потому что у него не было времени; он вломился сюда, осмотрел место и собирался уйти с намерением вернуться позже на машине или фургоне. Но грабители так не действуют; они не совершают два похода в дом, когда они могут с тем же успехом сделать один, и они не выходят через входную дверь среди бела дня, ничего не прихватив с собой. И, если уж на то пошло, они не тратят время на ремонт систем сигнализации, которые они перепутали.

Он не был вором, а бродягой, чья единственная причина вломиться сюда — провести несколько дней за мой счет. Только бродяги не носят опрятные серые костюмы и не разбираются в охранных сигнализациях. И они не оставляют вашу кладовую полной и не убирают за собой.

Он не был вором, а частным детективом, или наемником, работающим на грани закона, или, может быть, даже убийцей; он не пришел сюда, чтобы что-то украсть, он пришел сюда, чтобы что-то оставить — доказательства моей нелегальной деятельности, бомбу или какую-то другую смертельную ловушку. Но если ничего не пропало, то здесь не было и ничего, чего бы здесь не должно было быть; я бы так или иначе нашел это, если бы оно было, как бы тщательно я ни искал. Кроме того, в моем сейфе уже были улики, я был очень хорош в своей работе и хорошо ладил со своими клиентами, и у меня не было личных врагов, которые могли бы желать моей смерти.

Ничего не имело смысла. Единственное объяснение, за которое я продолжал цепляться, не имело смысла. Зачем грабителю чинить сигнализацию перед тем, как уйти? Как вор мог что-то украсть, если ничего не пропало?

Разочарованный и злой, я вернулся в гостевую ванную и отпер дверь. Толстый человечек стоял у раковины, вытирая пот с лица одним из моих полотенец. Теперь он выглядел менее нервным и встревоженным; в выражении его лица была какая-то решимость.

«Ладно», — сказал я, — «выходи оттуда».

Он вышел, настороженно глядя на меня своими проницательными глазами. «Вы наконец убедились, что я не вор, мистер Лумис?»

Нет, я не был удовлетворен. Я подумывал приказать ему раздеться, но это показалось мне бессмысленным; я уже обыскал его, и искать было просто нечего.

«Что ты здесь делал?» — спросил я.

«Меня здесь не было до вашего прихода». В его голосе снова послышалось негодование. «Теперь я предлагаю вам отпустить меня. У вас нет ни права, ни причины держать меня здесь против моей воли».

Я снова сжал кулак и потряс им перед его носом. «Мне что, надеть на тебя наручники, чтобы узнать правду?»

Он вздрогнул, но лишь на мгновение; у него было достаточно времени, чтобы подкрепить свою храбрость. «Это было бы неразумно, мистер Лумис», — сказал он. «У меня уже есть основания для встречной жалобы против вас».

«Встречная жалоба?»

«За домогательства и, весьма вероятно, за похищение. Физическое насилие только усугубит обвинение в совершении тяжкого преступления. Я намерен подать встречную жалобу, если вы вызовете полицию или поднимете на меня руку».

Гнев улетучился из меня; я почувствовал себя опустошенным. Преимущество у толстого коротышки. У него были основания для встречной жалобы, ладно — более веские основания, чем у меня против него. В конце концов, я насильно привел его сюда и запер в ванной. А обвинение в совершении тяжкого преступления против меня означало бы неблагоприятную рекламу, не говоря уже о полицейском внимании. В своем бизнесе я определенно не мог позволить себе ни того, ни другого.

Он поймал меня, и он это знал. Он сухо сказал: «Могу я уйти или нет, мистер Лумис?»

Я ничего не мог сделать. Я отпустил его.

Он быстро прошел по дому, двигаясь так, как это делает кто-то в знакомой обстановке. Я последовал за ним на крыльцо и наблюдал, как он спешит по подъездной дорожке, ни разу не оглянувшись. Он почти бежал, когда исчез за завесой кипарисов.

Я вернулся в дом и налил себе двойной бурбон. Я никогда не чувствовал себя более разочарованным в своей жизни. Толстый коротышка украл что-то из моего; иррационально или нет, я чувствовал это с еще большей убежденностью, чем прежде.

Но что же ценного он мог взять?

И как он мог это взять?

Я узнал об этом на следующее утро.

В 10:45 раздался звонок в дверь, когда я работал над одним из своих счетов в кабинете. Когда я вышел и открыл дверь, то обнаружил хорошо одетую пожилую пару, оба сияли, и ни одного из них я раньше не видел.

«Ну», — весело сказал мужчина, — «вы, должно быть, мистер Лумис. Мы — Парментеры».

"Да?"

«Мы просто зашли еще раз осмотреться», — сказал он. «Когда мы увидели вашу машину у входа, мы надеялись, что она принадлежит вам. Мы хотели встретиться с вами лично».

Я непонимающе посмотрел на него.

«Это такое восхитительное место», — сказала его жена. «Мы не можем вам передать, как мы им довольны».

«Да, сэр», — согласился Парментер, «мы поняли, что это место для нас, как только ваш агент показал его нам. И такая разумная цена. Да мы с трудом могли поверить, что это всего лишь 100 000 долларов».

После этого было много замешательства, за которым с моей стороны последовали неверие, гнев и отчаяние. Когда я наконец во всем разобрался, это свелось к следующему: Парментеры должны были встретиться здесь с моим «агентом» вчера днем, чтобы вручить ему кассовый чек на 100 000 долларов, но не смогли приехать в то время; поэтому они отдали ему чек вчера вечером в их нынешнем доме, а он в свою очередь передал им копии нотариально заверенного договора купли-продажи с моими подписями. Подписи, конечно, были поддельными, но смогу ли я доказать это в суде? Смогу ли я доказать, что я не сговаривался с этим фиктивным агентом по недвижимости, чтобы обмануть Парментеров на шестизначную сумму денег?

О, я узнал о толстом человечке, ну да. Я узнал, какой он умный и дерзкий. И я узнал, насколько я ошибался — и насколько я был прав.

Он ничего не крал из моего дома.

Он украл всю проклятую дом.

OceanofPDF.com

Кости лжеца

« Извините. Вы играете в кости лжеца?»

Я посмотрел на мужчину, сидящего через два стула справа от меня. Он был примерно моего возраста, около сорока; среднего роста, среднего веса, каштановые волосы, средний цвет лица — на самом деле довольно невзрачный тип, если не считать приятной и обезоруживающей улыбки. Дорого одетый в костюм от Армани и шелковый жаккардовый галстук. Пьет белое вино. Я никогда раньше его не видел. Или видел? В нем было что-то знакомое, как будто наши пути где-то пересекались, раз или два .

Но не здесь, в Tony's. Tony's — это бар в пригородном торговом центре, который обслуживает покупателей из крупных универмагов и продуктовых магазинов, окружающих его. Я заходил туда не чаще пары раз в месяц, обычно, когда Конни просила меня забрать что-нибудь в Safeway по пути домой из Сан-Франциско, иногда, когда у меня было поручение в субботу. Я знал нескольких постоянных клиентов в лицо, и в любом случае там никогда не было многолюдно. В тот момент там было всего четыре посетителя: невзрачный джентльмен и я на табуретках, и молодая пара в кабинке сзади.

«Я играю, на самом деле», — сказал я парню. И довольно неплохо, хотя я не собирался в этом признаваться. Мы с Liar's Dice были старыми знакомыми.

«Не хотите ли выпить?»

«Ну, мой обычный предел — один…»

«Тогда за купюру на ваш следующий визит».

«Ладно, почему бы и нет? Сегодня вечером мне повезет».

"А ты? Хорошо. Должен предупредить тебя, я очень хорош в этой игре".

«Я и сам не так уж плох».

«Нет, я имею в виду, что я очень хорош. Я редко проигрываю».

Это было такое замечание, которое бы меня задело, если бы оно было сказано хотя бы с долей самонадеянности. Но он не хвастался; он просто констатировал факт, упоминая особое умение, которым он по праву гордился. Поэтому вместо того, чтобы раздражать меня, его замечание вызвало во мне желание проверить его.

Мы представились; его звали Джонс. Затем я позвал Тони, чтобы он принес стаканчики для игральных костей. Он принес их, подмигнул мне, сказал: «Азартных игр больше нет» и вернулся в другой конец бара. Строго говоря, встряхивание кубиков за напитки и/или деньги незаконно в Калифорнии. Но никто не обращает особого внимания на подобные законы о запрете нарушать общественный порядок, и большинство владельцев баров держат стаканчики для игральных костей под рукой для своих клиентов. Игра стимулирует бизнес. Я знаю это, потому что в свое время принимал участие в нескольких турнирах по игре в кости для отважных лжецов.

Как и все хорошие игры, кости лжеца довольно просты — по крайней мере, в правилах. У каждого игрока есть стакан с пятью костями, которые он вытряхивает, но держит закрытыми, чтобы только он мог видеть, что выпало лицом вверх. Затем каждый делает заявление или «вызов» по очереди: один кубик, два кубика, три кубика и так далее.

Каждый вызов должен быть выше предыдущего и основываться на том, что игрок знает, что у него на руках, и что, как он думает, у другого — на общей сумме десяти кубиков. Он может лгать или говорить правду, как ему больше нравится; но чем лучше он лжет, тем больше у него шансов на победу. Когда один игрок решает, что другой лжет или просто превысил законы вероятности, он говорит: «Поднимайся», и затем оба показывают свои руки. Если он прав, он выигрывает.

Помимо умения быть умным лжецом, вам также необходимо хорошо разбираться в математических шансах и уметь «читать» выражение лица противника, интонацию его голоса, язык его тела. Те же навыки, которыми должен обладать опытный игрок в покер, что является одной из причин, по которой эту игру также называют покером лжецов.

Джонс и я бросили по одному кубику, чтобы определить, кто будет ходить первым; у меня был самый высокий результат. Затем мы встряхнули все пять кубиков в наших чашках, ударили ими по бару. У меня выпало четыре тройки и двойка.

«Ваше дело, мистер Квинт».

«Один пять», — сказал я.

«Один шесть».

«Две двойки».

«Две пятерки».

«Три тройки».

«Три шестерки».

Я подумывал позвонить ему, так как у меня не было шестерок, а ему нужно было бы три, чтобы выиграть. Но я не знал его методов и вообще не мог его прочитать. Я решил продолжать играть.

«Четыре тройки».

«Пять тройников».

«Шесть тройников».

Джонс улыбнулся и сказал: «Поднимайся». А у него была всего одна тройка (и ни одной шестерки). Я назвал шесть тройок, и в наших объединенных руках было всего пять; он был победителем.

«Вот вам и удача», — сказал я и подал знак Тони принести еще одно белое вино для мистера Джонса. Повинуясь импульсу, я решил, что второй «Манхэттен» мне не повредит, и заказал его тоже.

Джонс сказал: «Может, сыграем еще раз?»

«Два напитка — это определенно мой предел».

«За десять центов, значит? Пятаки или пенни, если вам так больше нравится».

«Ой, я не знаю…»

«Вы хороший игрок, мистер Квинт, и мне нечасто попадается кто-то, кто может бросить мне вызов. Кроме того, у меня есть страсть и влечение к лживым костям. Не побалуете ли вы меня?»

Я не видел в этом ничего плохого. Если бы он хотел играть на более крупные ставки, даже по доллару за раздачу, я бы принял его за мошенника, несмотря на его костюм от Армани и шелковый галстук. Но сколько можно выиграть или проиграть, играя по никель или дайм за раздачу? Поэтому я сказал: «В этот раз ты первый», — и взял свой стаканчик для игральных костей.

Мы играли больше получаса. И Джонс был не просто хорош; он был сверхъестественным. Из почти двадцати пяти рук я выиграл две — две. Можно было бы списать часть разницы на удачу, но недостаточно, чтобы изменить тот факт, что его мастерство было выдающимся. Он, безусловно, был лучшим, с кем я когда-либо сталкивался. Я бы поставил на него на турнире где угодно и когда угодно.

Он был хорошим победителем, также: без злорадства или упреков. И хороший слушатель, тот тип, который кажется искренне (хотя и поверхностно) заинтересованным в других людях. Я не часто бываю общительным, особенно с незнакомцами, но я обнаружил, что открываюсь Джонсу — и это несмотря на то, что он все время избивал меня.

Я рассказал ему о Конни, о том, как мы познакомились, и о втором свадебном путешествии, которое мы совершили в Лейк-Луиз три года назад, и о том, что мы планировали на нашу двадцатую годовщину свадьбы в августе. Я рассказал ему о Лизе, которой было восемнадцать, и которая училась на первом курсе в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Я рассказал ему о Кевине, которому сейчас шестнадцать и который является капитаном своей школьной бейсбольной команды, и о матче с пятью хитами и двумя хоумранами, который он провел на прошлой неделе. Я рассказал ему, каково это — работать инженером-конструктором в одной из крупнейших инжиниринговых компаний в стране, о мучительном недовольстве и желании когда-нибудь стать своим собственным боссом, когда у меня будет достаточно денег, чтобы позволить себе рискнуть. Я рассказал ему о ремонте нашего дома, о лодке, которую я думал купить, о том, что я всегда хотел попробовать полетать на дельтаплане, но так и не набрался смелости.

Бог знает, что бы я еще мог ему сказать, если бы не заметил вежливого, но слегка скучающего выражения на его лице, как будто я сообщал ему факты, которые он уже знал. Это заставило меня осознать, как много я болтал, и немного смутило меня. Мне никогда не нравились люди, которые без умолку говорят о себе, как будто они — центр всей вселенной. Я и сам умею хорошо слушать; и, насколько я знаю, Джонс был гораздо интереснее пресного Джеффа Квинта.

Я сказал: «Ну, хватит обо мне. Теперь твоя очередь, Джонс. Расскажи мне о себе».

«Если хотите, мистер Квинт». Все еще очень официально. Я пару раз просил его называть меня Джеффом, но он этого не делал. Теперь, когда я об этом подумал, он не упомянул свое собственное имя.

«Чем ты занимаешься?»

Он отложил свой кубок с костями в сторону. Я был рад это видеть; я уже достаточно проиграл, но не хотел быть тем, кто сдастся. И становилось поздно — на улице уже темно — и Конни наверняка будет гадать, где я. Несколько минут послушать историю его жизни, подумал я, просто из вежливости, а потом —

«Начнем с того, — говорил Джонс, — что я путешествую».

«Работа в сфере продаж?»

«Нет. Я путешествую, потому что мне нравится путешествовать. И потому что я могу себе это позволить. У меня есть независимые средства».

«Вам повезло. Во многих отношениях».

"Да."

«Европа, южная часть Тихого океана — все экзотические места?»

«На самом деле, нет. Я предпочитаю США»

«Какая-то конкретная часть?»

«Куда бы ни привела меня моя фантазия».

«Трудно представить, чтобы чья-то фантазия привела его в Бейпорт», — сказал я. «У тебя есть здесь друзья или родственники?»

«Нет. У меня дела в Бэйпорте».

«Дела? Я думал, ты сказал, что тебе не нужно работать...»

«Независимый означает, мистер Квинт. Это не исключает цели, направления в жизни».

«Значит, у тебя есть профессия?»

«Можно и так сказать. Профессия и хобби вместе взятые».

«Вам повезло», — снова сказал я. «Что это?»

«Я убиваю людей», — сказал он.

Я думал, что ослышался. «Ты... что?»

«Я убиваю людей».

«Боже мой. Это что, шутка?»

«Вовсе нет. Я совершенно серьезен».

«Что ты имеешь в виду, ты убийство люди?"

«Именно то, что я сказал».

«Ты пытаешься сказать мне, что ты… какой-то наемный убийца?»

«Вовсе нет. Я никогда никого не убивал ради денег».

«Тогда почему…?»

«Неужели ты не можешь догадаться?»

«Нет, я не могу угадать. Я не хочу угадывать».

«Назовите это личным удовлетворением», — сказал он.

«Какие люди? Кто?»

«Никто конкретный», — сказал Джонс. «Мой процесс отбора совершенно случаен. Я тоже в этом очень хорош. Я убиваю людей уже… посмотрим, девять с половиной лет. Восемнадцать жертв в тринадцати штатах. И, о да, Пуэрто-Рико — одна в Пуэрто-Рико. Я не против сказать, что я даже близко не подошел к тому, чтобы меня поймали».

Я уставился на него. Мой рот был открыт; я знал это, но я не мог разжать челюсти. Я чувствовал, как будто реальность внезапно ускользнула от меня, как будто Тони подсыпал в мой второй Манхэттен какой-то изменяющий сознание наркотик, и он только сейчас начал действовать. Джонс и я все еще сидели в компании, теперь на соседних табуретах, он улыбался и говорил тем же низким, дружелюбным голосом. На другом конце бара Тони нарезал лимоны и лаймы на дольки. Три кабинки были заняты, люди смеялись и наслаждались друг другом. Все было так же, как и две минуты назад, за исключением того, что вместо того, чтобы я рассказывал Джонсу о том, что он недовольный инженер-конструктор, он спокойно рассказывал мне, что он серийный убийца.

Я наконец закрыл рот, как раз достаточно, чтобы сглотнуть в пересохшее горло. Затем я сказал: «Ты сошел с ума, Джонс. Ты, должно быть, сошел с ума».

«Вряд ли, мистер Квинт. Я такой же нормальный, как и вы».

«Я не верю, что вы убили восемнадцать человек».

«Девятнадцать», — сказал он. «Скоро будет двадцать».

«Двадцать? Ты имеешь в виду… кого-то в Бейпорте?»

«Прямо здесь, в Бэйпорте».

«Ты ожидаешь, что я поверю, что ты собираешься выбрать кого-то наугад и просто... хладнокровно убить его?»

«О нет, тут есть нечто большее. Гораздо большее».

«Еще?» — тупо спросил я.

«Я выбираю человека наугад, да, но осторожно. Очень осторожно. Я изучаю свою цель, слежу за ним, пока он занимается своими повседневными делами, узнаю о нем все, что могу, вплоть до мельчайших подробностей. Затем начинается игра в кошки-мышки. Я не убиваю его сразу; это не дало бы достаточного, э-э, удовлетворения. Я жду… наблюдаю… планирую. Возможно, для пущей остроты я открываюсь ему. Я даже могу быть настолько смелым, чтобы сказать ему в лицо, что он моя следующая жертва».

У меня по коже головы побежали мурашки.

«Дни, недели… затем, когда жертва меньше всего этого ожидает, выстрел, толчок из ниоткуда перед приближающейся машиной, шприц с дигиталином, вколотый в тело на многолюдной улице, имитируя сердечную недостаточность. Есть много способов убить человека. Вы когда-нибудь задумывались, сколько существует разных способов?»

«Ты... ты не говоришь...»

«Что, мистер Квинт? Что я выбрал ты?"

«Джонс, ради Бога!»

«Но я это сделал», — сказал он. «Ты будешь двадцатым номером».

Одна из моих рук дернулась вверх, ударила его по руке. Непроизвольный спазм; я не жестокий человек. Он даже не вздрогнул. Я отдернул руку, увидел, что она дрожит, и крепко сжал пальцами скошенный край стержня.

Джонс отпил вина. Затем он улыбнулся и подмигнул мне.

«Или, с другой стороны, — сказал он, — я могу лгать».

"… Что?"

«Все, что я вам сейчас сказал, может быть ложью. Я мог и не убить девятнадцать человек за последние девять с половиной лет; я мог и не убить никого вообще».

«Я не... Я не знаю, что ты...»

«Или я мог бы сказать вам часть правды… это другая возможность, не так ли? Частично факт, частично вымысел. Но в таком случае, что есть что? И в какой степени? Я представляю для вас смертельную угрозу или я не более чем человек в баре, играющий в игру?»

«Игра? Что за бред...»

«Тот самый, в который мы играли все это время. Кости лжеца».

«Игральные кости лжеца?»

«Моя собственная особая версия, — сказал он, — разработанная и усовершенствованная за годы практики. Идеальная форма игры, если я сам так говорю, — захватывающая, непредсказуемая, полная интриг и смертельной опасности как для меня, так и для моего противника».

Я покачал головой. В голове у меня кипела неразбериха; я не мог до конца понять, что он говорит.

«Я не знаю больше, чем вы, в данный момент, как вы сыграете свою роль, мистер Квинт. Вот в чем заключается волнение и опасность. Вы отнесетесь к тому, что я сказал, как к блефу? Можете ли вы позволить себе пойти на такой риск? Или вы будете действовать, исходя из предположения, что я сказал чудовищную правду или, по крайней мере, ее часть?»

«Черт тебя побери…» Слабые и бесполезные слова, даже для моих собственных ушей.

«А если вы мне поверите», — сказал он, — «какие действия вы предпримете? Нападете на меня, прежде чем я смогу причинить вам вред, попытаетесь убить меня… здесь и сейчас, в этом общественном месте, возможно, при свидетелях, которые поклянутся, что нападение было неспровоцированным? Попытаетесь проследить за мной, когда я уйду, нападете на меня в другом месте? Я вполне могу быть вооружен и отлично владеть пистолетом. Пойти в полицию… с дико звучащей и необоснованной историей, в которую они наверняка не поверят? Нанять детектива, чтобы выследить меня? Попытаетесь выследить меня сами? Джонс — это не мое настоящее имя, конечно, и я принял меры предосторожности, чтобы никто не узнал мою настоящую личность. Вооружитесь и оставайтесь начеку, пока, если и когда, я не сделаю шаг против вас? Как долго вы сможете прожить под таким сильным давлением, не совершив фатальной ошибки?»

Он сделал драматическую паузу. «Или — и это самая захватывающая перспектива из всех, которую, я надеюсь, вы выберете — вы организуете умную контратаку, состоящую из лжи и обмана собственного изобретения? Можете ли вы действительно надеяться победить меня в моей собственной игре? Вы осмелитесь попробовать?»

Он поправил узел галстука быстрыми, ловкими движениями, улыбаясь мне в зеркало за барной стойкой — не той приятной улыбкой, что прежде. В этой улыбке были акульи зубы. «Что бы ты ни делал, я узнаю об этом вскоре после этого. Я буду ждать... наблюдать... и я узнаю. А потом снова настанет моя очередь».

Он соскользнул со своего стула, встал позади меня. Я просто сидел там; было такое ощущение, будто я был парализован.

«Ваше дело, мистер Квинт», — сказал он и исчез в ночи.

OceanofPDF.com

Уничтожение Джорджа Ферриса

Миссис Бересфорд и миссис Ленхарт сидели вместе в гостиной, вязали и обсуждали рецепты фруктового пирога, когда вбежал мистер Паскотти. «Есть большие новости», — сказал он. «Мистер Феррис умер».

В глазах миссис Бересфорд появился блеск. Она посмотрела на миссис Ленхарт, заметила такой же блеск и сказала мистеру Паскотти: «Вы ведь сказали мертв, не так ли?»

«Мертв. Убит».

«Убит? Ты уверен?»

«Ну», — сказал мистер Паскотти, — «он лежит на полу своей комнаты, весь в крови, с большим ножом, торчащим из груди. Как еще это можно назвать?»

«О, да», — согласилась миссис Ленхарт. «Определенно убийство».

Миссис Бересфорд отложила вязание и сложила руки на своей похожей на полку груди. «Как вам удалось его найти, мистер Паскотти?»

«Случайно. Я шел в туалет…»

«Туалет», — сказала миссис Ленхарт.

«—и я заметил, что его дверь открыта. Он никогда не оставляет дверь открытой, ни когда он здесь, ни когда его нет. Так что я хороший сосед. Я заглянул внутрь, чтобы проверить, не случилось ли чего, и вот он, весь в крови».

Миссис Бересфорд немного поразмыслила. Джордж Феррис был жильцом их меблированных комнат в течение шести месяцев, за это время он умудрился посеять хаос в том, что раньше было мирной и приятной обстановкой. Она и другие жильцы пожаловались домовладельцу, но домовладелец жил в другом месте и решил не придавать значения тому, что он назвал «мелкими разногласиями между соседями». Ему также, похоже, нравился мистер Феррис, с которым у него были мелкие деловые отношения до выхода Ферриса на пенсию и которого он считал обладателем искрометного чувства юмора. Этот недостаток в его суждении о человеческой природе сделал его меньшинством из одного, но в этом случае мнение меньшинства было законом.

Проблема с мистером Феррисом была в том, что он был любителем розыгрышей. Не просто любителем розыгрышей от случая к случаю; о, нет. Постоянным, бесконечным, безжалостным любителем розыгрышей. Практический шутник заглавными буквами и курсивом. Сахар в солонке; молотый черный перец в чае. Яйца всмятку заменены на яйца вкрутую. Чистящее средство для кухни заменено на порошок для зубных протезов. Четыре белые крысы выпущены в столовой во время ужина. Фотографии обнаженных женщин, вклеенные в старый ящик мистера Типтона Естественная история Журнал. Подушки-пупсики, стекающие стаканы с водой, мохнатые пауки и резиновые ножки-сороконожки по всем стенам и мебели. Эти и еще сотня других унижений — потоп, лавина глупых и детских шалостей.

Стоит ли удивляться, подумала миссис Бересфорд, что кто-то его наконец прикончил? Нет, не стоит. Уничтожение Джорджа Ферриса, шутника, было на самом деле актом великого милосердия.

«Кто мог это сделать?» — спросила миссис Ленхарт через некоторое время.

«Любой, кто живет здесь», — сказал г-н Паскотти. «Любой, кто когда-либо провел десять минут с этим психом».

«Вы не думаете, что это был злоумышленник?»

«Кто мог захотеть вторгнуться в это место? Нет, я думаю, это был кто-то из нас».

«Вы не имеете в виду кого-то из нас ?»

«Что, вы или миссис Бересфорд? Милые вдовы, как вы? Такая мысль никогда не приходила мне в голову, поверьте».

«О, спасибо, мистер Паскотти».

"За что?"

«Комплимент. Ты сказал, что мы были милыми вдовами».

Г-н Паскотти, который был холостяком почти семь десятилетий, выглядел несколько смущенным. «Вы не должны беспокоиться — полиция тоже не будет вас подозревать. Им придется быть сумасшедшими. Полицейские сегодня забавны, но они не сумасшедшие».

«Но они могут заподозрить вас», — сказала миссис Бересфорд.

"Я? Это смешно. Я просто нашла его по дороге в туалет..."

«Туалет», — сказала миссис Ленхарт.

«Я просто нашел его. Я не делал его в крови».

«Но они могут подумать, что это сделали вы», — сказала миссис Бересфорд.

«Никаких шансов. Феррис был на десять лет моложе меня, а у меня артрит настолько сильный, что я даже не могу громко постучать в дверь. Так как же я мог воткнуть ему в грудь большой нож?»

Миссис Ленхарт поправила драпировку шали. «Знаешь, я правда не могу себе представить, чтобы кто-то здесь делал что-то подобное. Ты можешь, Ирма?»

«На самом деле, — сказала миссис Бересфорд, — я могу. У всех нас есть скрытые сильные стороны и возможности, но мы не осознаем этого, пока не окажемся в ситуации, когда нам придется их использовать».

«Это очень глубоко».

«Конечно, так и есть», — сказал г-н Паскотти. «Это также правда».

«О, я уверен, что это так. Но я все же предпочитаю думать, что это был злоумышленник, который послал мистера Ферриса к его награде, какой бы она ни была».

Г-н Паскотти указал на окна гостиной и солнечный свет, льющийся через них. «Средь бела дня», — сказал он. «Разве злоумышленники вторгаются среди бела дня?»

«Иногда они это делают», — сказала миссис Ленхарт. «Помните, в прошлом году полиция допрашивала всех на предмет незнакомцев в районе? Была серия дневных краж прямо на бульваре Хоторн».

«Так что это мог быть злоумышленник, я признаю это. Мы скажем полиции, что мы так думаем. Почему кто-то из нас должен страдать за то, что мы сделали этого психа мертвым?»

«Разве не пора нам это сделать?» — спросила миссис Бересфорд.

«Сделал? Сделал что?»

«Скажите полиции, что мы думаем. После того, как мы скажем им, что мистер Феррис лежит в своей комнате с ножом в груди».

«Вы правы, — сказал мистер Паскотти, — пора. Давно пора. В такой теплый день, как этот, со временем с трупами что-то случается».

Он повернулся и направился к телефону. Но прежде чем он успел до него дотянуться, из передней прихожей внезапно донесся шум. Сначала миссис Бересфорд показалось, что это серия странных фырканий, хрипов, кашля и вздохов. Однако когда все эти звуки слились в узнаваемый рев, она поняла, что слышит дикий смех.

Затем в комнату вошел Джордж Феррис.

На нем была старая толстовка и пара старых комбинезонов, и оба они, как и сказал мистер Паскотти, были все в крови. В левой руке он держал зловещий на вид и также очень кровавый нож. Его пухлое лицо было искажено выражением веселья, граничащего с экстазом, и он смеялся так сильно, что слезы текли по обеим щекам.

Миссис Бересфорд уставилась на него, открыв рот. То же сделали миссис Ленхарт и мистер Паскотти. Феррис посмотрел на каждого из них, и то, что он увидел, заставило его забиться еще сильнее.

Шум продолжался около пятнадцати секунд, затем перешел в новые всхлипы, хрипы и вздохи и, наконец, прекратился совсем. Феррис вытер мокрое лицо и взял под контроль дыхание. Затем он указал на алые пятна на своей одежде. «Куриная кровь», — сказал он. Он указал на оружие, зажатое в левой руке. «Трюковой нож», — сказал он.

«Шутка», — сказал г-н Паскотти. «Это все была шутка».

«Еще одна шутка», — сказала миссис Ленхарт.

«Еще одно унижение», — сказала миссис Бересфорд.

«И вы на это попались», — напомнил им Феррис. «О, боже, вы на это попались! Видели бы вы ваши лица, когда я вошел». Он снова начал хихикать. «Это мой лучший на данный момент», — сказал он, «никаких сомнений. Мой лучший на свете. Да, ей-богу, я не думаю, что доживу до лучшего».

Миссис Бересфорд посмотрела на миссис Ленхарт. Затем она посмотрела на мистера Паскотти. Затем она взяла одну из своих спиц и посмотрела на пухлого джокера через ее острый блестящий кончик.

«Мы тоже, мистер Феррис», — сказала она. «Мы тоже».

OceanofPDF.com

Большой укус

(рассказ «Безымянный детектив»)

я положил красную королеву на черного короля, взглянул на Джея Кохэлана через открытую дверь его кабинета. Он снова зашагал взад и вперед перед своим столом, его руки были в постоянном беспокойном движении по бокам. Кабинет был устлан ковром; его шаги не издавали ни звука. Не было слышно никаких различимых звуков нигде, кроме слабого щелчка и шлепка, когда я перевернул карту и положил ее. Офисное здание ночью — одно из самых тихих мест. Жутковато, если вы проводите достаточно времени, слушая тишину.

Трой. Девятка бубен. Двойка. Валет пик. Я как раз собирался жениться на валете с красной дамой, когда Кохалан перестала мерить шагами комнату и подошла к двери. Он некоторое время наблюдал за мной, его руки все еще делали маневры совка-лопаты — крупный мужчина лет под тридцать, красивый, если не считать слабого подбородка, теперь немного вспотевший и растрепанный.

«Как вы можете просто сидеть и играть в карты?» — сказал он.

На это было несколько ответов. Годы слежки и унылая рутина. Мы ждали всего около двух часов. Деньги, пятьдесят тысяч пятидесятками и сотнями, не принадлежали мне. Я не волновался, не расстраивался и не боялся, что что-то может пойти не так. Я пропустил все это и вместо этого ограничился нейтральным ответом: «Пасьянс хорош для ожидания. Отвлекает мысли от часов».

«Уже больше семи. Какого черта он не звонит?»

«Ты знаешь ответ на этот вопрос. Он хочет, чтобы ты потел».

«Садистский ублюдок».

«Шантаж — это такая игра», — сказал я. «Мучайте жертву, подчиняйте ее волю своей».

«Игра. Боже мой». Кохалан вышел в прихожую и начал расхаживать там, перед столом своей секретарши, за которым я сидел. «Это сводит меня с ума, пытаться понять, кто он, как он узнал о моем прошлом. Ни намека, ни разу, когда я с ним говорил. Но он знает все, каждую чертову деталь».

«Скоро вы получите ответы».

«Да». Он резко остановился и наклонился ко мне. «Слушай, это должно закончиться. Ты должна остаться с ним, проследить, чтобы его арестовали. Я больше не могу».

«Я сделаю свою работу, мистер Кохалан, не волнуйтесь».

«Пятьдесят тысяч долларов. У меня чуть сердечный приступ не случился, когда он сказал мне, что именно столько он хочет на этот раз. Последний платеж, сказал он. Какой ужас. Когда-нибудь он вернется за еще. Я знаю это, Кэролин знает это, ты знаешь это». Снова шагает. «Бедная Кэролин. Возбужденная, эмоциональная… ей стало еще тяжелее. На этот раз она хотела, чтобы я пошла в полицию, я тебе говорила?»

«Ты мне сказал».

«Наверное, мне следовало это сделать. Теперь мне придется платить посреднику за то, что я мог бы получить бесплатно… без обид».

«Ничего не принято».

«Я просто не мог заставить себя сделать это, войти в Зал правосудия и признаться во всем полицейскому. Было достаточно сложно позволить Кэролин уговорить меня нанять частного детектива. Та проблема, когда я был ребенком... это уголовное преступление, меня все еще могут привлечь к ответственности за это. И это может стоить мне работы, если это всплывет. Я прошел через ад, рассказывая Кэролин в самом начале, и я не вдавался во все грязные подробности. И с тобой тоже. Полиция... нет. Я знаю, что этот ублюдок, вероятно, выболтает всю историю, когда его арестуют, попытается утащить меня за собой, но все равно... я продолжаю надеяться, что он этого не сделает. Ты понимаешь?»

«Я понимаю», — сказал я.

«Мне не стоило платить ему, когда он выполз из леса восемь месяцев назад. Теперь я это знаю. Но тогда это казалось единственным способом не разрушить мою жизнь. Кэролин тоже так думала. Если бы я не начал ему платить, половина ее наследства уже не исчезла бы…» Он позволил остальной части речи затихнуть, некоторое время походил в горьком молчании и снова начал. «Я ненавидел брать у нее деньги — ненавидел , как бы она ни настаивала, что они принадлежат нам обоим. И я ненавижу себя за это, почти так же, как ненавижу его. Шантаж — это самое страшное преступление, за исключением убийства».

«Не самое худшее, — сказал я, — но достаточно плохое».

"Этот имеет чтобы это стало концом. Пятьдесят тысяч там... это последнее из ее наследства, наши сбережения. Если этот сукин сын ускользнет, мы будем уничтожены. Вы не можете этого допустить.

Я ничего не сказал. Мы уже проходили все это раньше, и не раз.

Кохалан позволила тишине восстановиться. Затем, пока я тасовал карты для новой руки, «Эта моя работа, вы могли бы подумать, что она хорошо оплачивается, не так ли? Мой собственный офис, секретарь, должность руководителя, счет расходов... выглядит хорошо и звучит хорошо, но это чертов тупик. Младший менеджер по работе с клиентами, застрявший в корпоративном среднем звене — это все, что я есть и когда-либо буду. Шестьдесят тысяч в год брутто. А Кэролин зарабатывает двадцать пять за преподавание. Восемьдесят пять тысяч на двоих, без детей, это кажется много, но это не так, не в наши дни. Налоги, высокая стоимость жизни, вам приходится экономить, чтобы что-то отложить. А затем какая-то глупая ошибка, которую вы совершили в детстве, возвращается, чтобы преследовать вас, истощает ваше будущее вместе с вашим банковским счетом, терзает ваш разум, так что вы не можете спать, едва можете работать... понимаете, о чем я? Но сначала я не думал, что у меня есть выбор, я боялся потерять эту паршивую работу, попасть в тюрьму. «Между молотом и наковальней. Я все еще так себя чувствую, но теперь мне все равно, я просто хочу, чтобы этот подонок получил по заслугам…»

Повторяющийся лепет, вызванный его беспокойством. Его рот выглядел влажным, а его глаза постоянно перескакивали с меня на другие точки в комнате.

Я сказал: «Почему бы тебе не сесть?»

«Я не могу сидеть. Мои нервы на пределе».

«Сделайте несколько глубоких вдохов, прежде чем начнете задыхаться».

«Слушай, не говори мне, что...»

Телефон на его столе зазвонил.

Внезапный шум дернул его наполовину, как будто от удара током. В тишине, которая последовала за первым звонком, я услышал резкий хрип его дыхания. Он оглянулся на меня, когда звонок зазвонил снова. К тому времени я тоже был на ногах.

Я сказал: «Давай, отвечай. Сохраняй голову».

Он зашел в свой кабинет, снял трубку сразу после третьего гудка. Я рассчитал время снятия трубки так, чтобы не было второго щелчка на открытой линии.

«Да», — сказал он, «Кохалан».

«Ты знаешь, кто это». Голос был резким, приглушенным, неотчетливо мужским. «Ты получил пятьдесят тысяч?»

«Я же говорил, что сделаю. Последний платеж ты мне обещал…»

«Да, последний».

«Где на этот раз?»

«Золотые ворота. Кеннеди Драйв, перед загоном для бизонов. Выбросьте его в мусорный бак рядом со скамейкой». Кохалан наблюдал за мной через открытую дверь. Я покачал головой. Он сказал в трубку: «Мы не можем сделать это в другом месте? Там могут быть люди...»

«Не в девять вечера»

«Девять? Но сейчас только начало седьмого...»

«Ровно в девять. Будь там с деньгами».

Линия оборвалась.

Я взял трубку. Кохалан все еще стоял у своего стола, держась за трубку, как утопающий держится за спасательный круг, когда я вошел в его кабинет. Я сказал: «Положите трубку, мистер Кохалан».

«Что? О, да…» Он опустил трубку. «Боже», — сказал он тогда.

«С тобой все в порядке?»

Его голова качнулась вверх-вниз пару раз. Он провел рукой по лицу, а затем качнулся к тому месту, где лежал его портфель. Пятьдесят тысяч были там; он показал их мне, когда я только пришел. Он поднял портфель, поставил его обратно. Еще раз потер лицо.

«Может быть, мне не стоит рисковать деньгами», — сказал он.

Он не разговаривал со мной, поэтому я не ответил.

«Я могу оставить его здесь, где он будет в безопасности. Положил туда телефонную книгу или что-то еще для веса». Он опустился в свое кресло за столом; снова выскочил, как чертик из табакерки. Он был так туго натянут, что я почти слышал, как он напевает. «Нет, что со мной, это не сработает. Я не соображаю. Он может открыть кейс в парке. Неизвестно, что он будет делать, если денег там не будет. И они должны быть у него, когда придет полиция».

«Вот почему я настоял, чтобы мы пометили некоторые купюры».

«Да, конечно, я помню. Доказательство вымогательства. Хорошо, но ради Бога, не дайте ему уйти от ответственности».

«Ему это не сойдет с рук».

Еще один отрывистый кивок. «Когда ты уезжаешь?»

«Прямо сейчас. Оставайся на месте как минимум до восьми тридцати. Тебе понадобится не больше двадцати минут, чтобы дойти до парка».

«Я не уверен, что смогу выдержать здесь еще один час ожидания».

«Продолжай говорить себе, что это скоро закончится. Успокойся. В том состоянии, в котором ты сейчас находишься, тебе вообще не следует садиться за руль».

«Со мной все будет в порядке».

«Возвращайтесь сюда сразу после того, как сделаете высадку. Вы услышите от меня, как только у меня будет что сообщить».

«Только не заставляй меня ждать слишком долго», — сказал Кохалан. А затем, снова и снова, про себя: «Со мной все будет в порядке».

Офисное здание Cohalan находилось на Kearney, недалеко от того места, где работает Керри в рекламном агентстве Bates and Carpenter на Lower Geary. Она была у меня на уме, когда я ехал в Geary и поворачивал на запад к парку; мои мысли побудили меня снять телефон в машине и позвонить в квартиру. Ответа не было. Как и я, она много работает сверхурочно по ночам. Удивительно, что нам удается проводить так много времени вместе.

Я набрал ее личный номер в B & C и услышал ее голосовое сообщение. В пути, вероятно, так же, как и я. Фары пересекают темный город. Городские ночные гонщики. За исключением того, что она ехала домой, а я был на пути к тому, чтобы прижать к ногтю художника-вымогателя для платящего клиента.

Это заставило меня задуматься о том, какую работу я делаю. Один из недостатков ночной езды по городу заключается в том, что она иногда дает выход задумчивому самоанализу. Пропуски следов, расследования страховых исков, проверки биографий сотрудников — это мясо моего бизнеса. Раньше в такой работе были некоторые вызовы, требовалось некоторое творческое маневрирование, но сейчас это не более чем рутинная беготня (моя) и много компьютерного времени (Тамара Корбин, мой ассистент-технократ). Я не могу использовать свою голову так часто, как раньше. Моя проблема, по мнению Поколения X Тамары, заключалась в том, что я был «ретро-мудаком», тоскующим по старым временам и старым привычкам. Это правда; я так и не смог хорошо адаптироваться к переменам. Детективный рэкет просто не так удовлетворяет или стимулирует после тридцати с лишним лет и с новым набором правил.

Но время от времени случается дело, которое будоражит соки — дело с искрой и жаром, и гораздо более высоким уровнем удовлетворения, чем заурядные вещи. Я живу ради таких дел; они удерживают меня от того, чтобы все бросить и уйти на пенсию пораньше. Обычно они связаны с каким-то тяжким преступлением, а иногда с шепотом, если не с криком, об опасности, и позволяют мне использовать весь свой набор функциональных мозговых клеток. Например, это дело Кохэлана. Оно мне понравилось, потому что шантажисты занимают высокие позиции в моем списке никчемных подонков, и мне чертовски нравится их уничтожать.

Да, этот мне очень понравился.

В парке «Золотые ворота» много дневных достопримечательностей — музеи, крошечные озера, волнистые газоны, ветряные мельницы, дендрарий, — но туманной ноябрьской ночью это в основном пустое зеленое место, через которое можно пройти по пути куда-то еще. В основном пустое, потому что в нем есть свои ночные обитатели: бездомные сквоттеры, не все из которых безобидны или не употребляют наркотики, и хищники, рыщущие по его раскинувшимся акрам теней и ночных форм. В такую ночь здесь также царит атмосфера одинокой изоляции, туман скрывает городские огни и превращает уличные фонари и проезжающие фары в сюрреалистические размытые пятна.

Загон для бизонов находится на западном конце, менее чем в миле от океана — наименее посещаемая часть парка ночью. Когда я спускался по Кеннеди Драйв, поблизости не было ни движущихся, ни припаркованных машин. Мои фары высветили забор с северной стороны, холмистое пастбище за ним; мусорный бак и скамейка были примерно на полпути, на краю велосипедной дорожки, которая идет параллельно дороге. Я проехал мимо, ища место для парковки и ожидания. Я не хотел сидеть на Кеннеди; одинокая машина рядом с точкой сброса будет слишком бросаться в глаза. Мне нужно было сделать это правильно. Если что-то покажется некошерным, все может пойти не так, как предполагалось.

Идеальное место оказалось примерно в пятидесяти ярдах от мусорной бочки, напротив загона для кормления буйволов — узкой дороги, ведущей к Anglers Lodge, где город поддерживает пулы для заброса, на которых рыбаки могут практиковаться. Никто, скорее всего, не пойдет туда ночью, а деревья и кустарники граничили с одной стороны, тени были густыми и плотными. Kennedy Drive все еще была пуста в обоих направлениях; я проехал мимо знака Anglers Lodge и поехал по дороге, пока не нашел место, где можно было развернуться. Затем я выключил фары, сделал разворот и покатился обратно в густые тени. Оттуда я мог достаточно ясно видеть точку сброса, даже несмотря на низко висящий туман. Я выключил двигатель, рухнул на сиденье, прислонившись спиной к двери.

Ни один детектив, ни государственный, ни частный, не любит слежку. Скучное, нудное, мертвое время, которое может быть буквально занозой в заднице, если оно длится достаточно долго. Этот был не так уж плох, потому что был коротким, всего около часа, но время все равно отставало и ползло. Время от времени мимо проезжала машина, ее фары отражались, а не сверлили стену тумана. Те, кто двигался на запад, могли мельком увидеть мою машину в темном силуэте, когда проезжали, но никто из них не был полицейским патрулем, и никто другой не был достаточно любопытным или продажным, чтобы остановиться и провести расследование.

Светящийся циферблат моих часов показывал без пяти девять, когда появился Кохалан. Ожидаемо рано, потому что он так хотел поскорее покончить с этим. Он спустился слишком быстро для таких условий; я услышал визг тормозов, когда он развернулся и качнулся, чтобы остановиться около мусорного бака. Я видел, как он вылез и побежал через тропинку, чтобы спрыгнуть, а затем побежал обратно. Десять секунд спустя его машина пронеслась мимо того места, где я прятался, снова двигаясь слишком быстро, и скрылась.

Девять часов.

Девять ноль пять.

Девять ноль восемь.

Фары пронзили мимо, этот набор направлялся на восток, машина была низкой и маленькой. Она медленно катилась, пока не оказалась напротив бочки, затем резко вильнула поперек дороги и скользнула на кривую остановку, ее стоп-сигналы мигали кроваво-красным. Я выпрямился, положил руку на ключ зажигания. Дверь открылась, но свет внутри не загорелся, и водитель выскочил в спешке, громоздкий и неразборчивый в тяжелом пальто и каком-то головном уборе; подбежал к бочке, выхватил портфель, помчался назад и швырнул его внутрь; запрыгнул следом и рванул с места. Быстро, даже быстрее, чем ехал Кохалан, задняя часть машины немного вильнула, когда шины боролись за сцепление на скользком асфальте.

Я выехал на Кеннеди и в погоню за ним уже через несколько секунд. Я не мог ехать в темноте, окутанной туманом, не включив фары, и в дальнем радиусе действия фар я видел другую машину примерно в ста ярдах впереди. Но даже когда я ускорился, я не мог подобраться достаточно близко, чтобы прочитать номерной знак.

Там, где Драйв разветвляется на восточном конце загона для бизонов, спортивная работа сделала крутой поворот налево, снова мигая стоп-сигналами, фары рыскали, пока водитель боролся за контроль. Петляя вокруг озера Шпрекельс, чтобы выехать из парка на 36-й авеню. Я повернул примерно на половине скорости, но все еще видел его, когда он скользнул направо на красный свет на Фултон, едва не столкнувшись со встречной машиной, и исчез на востоке. Я даже не пытался больше не отставать. Если я продолжу преследование, кто-то — невиновная сторона — может быть ранен или убит. Это было последнее, чего я хотел. Скоростные погони на автомобилях — для чертовых дураков и создателей банальных голливудских фильмов.

Я остановился возле перекрестка Фултон, все еще находясь в парке, и позвонил по автомобильному телефону своему клиенту.

Кохалан закатил истерику, когда я рассказал ему, что произошло. Он обозвал меня всеми возможными именами, наименее оскорбительным из которых было «некомпетентный идиот». Я просто позволил ему выплеснуть свою ярость. Не было никаких оправданий и смысла тратить свое собственное дыхание.

Наконец он исчерпал свои оскорбления и перешел к причитаниям. «Что мне теперь делать? Что мне сказать Кэролин? Все наши сбережения пропали, а я до сих пор не имею ни малейшего понятия, кто этот шантажист. А вдруг он вернется за добавкой? Мы даже дом продать не смогли, капитала почти нет…

Вскоре он тоже побежал туда. Я подождал секунд пять в тишине. Потом: «Ладно», — и тяжелый вздох. «Но не ждите, что я оплачу ваш счет. Можете, черт возьми, подать на меня в суд, и вы не сможете выжать кровь из репы». И он ударил трубкой мне в ухо.

Какой-то Кохалан. Какая-то работа.

Многоквартирный дом находился на Локаст-стрит, в полуквартале от Калифорнии, недалеко от Пресидио. Построенный в двадцатые годы, судя по его богатому фасаду; когда-то чей-то скромно богатый частный дом, давно разделенный на три этажа студий и однокомнатных квартир. В нем не было гаража, что вынуждало его жильцов — как и большинство из тех, кто жил в соседних зданиях — парковаться на улице. Не было законного места ни в этом квартале, ни в следующем, ни где-либо поблизости. Вернувшись на Калифорнию, я поставил свою машину в автобусную зону. Если я получал штраф, я получал штраф.

Не так уж много шансов, что мне понадобится оружие для остальной части, но иногда неприятности приходят, когда их меньше всего ждешь. Поэтому я отстегнул .38 Colt Bodyguard из-под панели, сунул его в карман пальто, прежде чем выйти на прогулку по Локасту.

В здании был крошечный вестибюль с обычным набором почтовых ящиков. Я нашел кнопку 2-C, нажал на нее. Это была щекотливая часть; я рассчитывал на то, что один голос звучит почти как другой по домофону. Оказалось, что это вообще не проблема: ящик для криков молчал, а вместо этого почти сразу же зажужжала дверная защелка. Уверенно. Высокомерно. Или просто глупо.

Я толкнула дверь, слегка цинично улыбаясь, и поднялась по лестнице на второй этаж. 2-C была первой квартирой справа. Дверь открылась как раз в тот момент, когда я подошла к ней, и Аннет Байерс высунула голову и с волнением в голосе сказала: «Ты сделала действительно хорошо…»

Остальное отвалилось, когда она взглянула на меня; волнение сменилось замешательством, заморозив ее в полуоткрытом дверном проеме. У меня было время приблизиться к ней, упереться плечом в дверь, прежде чем она успела решить отскочить и захлопнуть ее у меня перед лицом. Она тихонько заблеяла и попыталась пнуть меня, когда я втиснул ее внутрь. Я схватил ее за руки, оттолкнул, чтобы она отстранилась. Затем я толкнул дверь каблуком.

«Я начну кричать», — сказала она. Дрожащая бравада, ничем не подкрепленная. Теперь ее глаза были напуганы. «Эти стены тонкие, как бумага, а у меня сосед — коп».

Последняя часть была ложью. Я сказал: «Продолжайте. Будьте моим гостем».

«Кем ты себя возомнил, черт возьми...»

«Мы оба знаем, кто я, мисс Байерс. И почему я здесь. Причина там, на столе».

Невольно она взглянула налево. Квартира была студией, а кухонька и столовая были там. Портфель стоял на обеденном столе, его крышка была поднята. Я не могла видеть, что внутри, оттуда, где я была, но мне это и не нужно было.

«Я не понимаю, о чем вы говорите», — сказала она.

Она вернулась не так давно; она все еще носила тяжелое пальто и головной убор, шерстяную шапку-чулок, которая полностью скрывала ее светлые волосы. Ее щеки пылали — холодная ночь, жажда денег, теперь страх. Она была достаточно привлекательна в слишком зрелом смысле, достаточно умна, чтобы удержаться на работе в туристическом агентстве в центре города, и достаточно безнравственна, чтобы иметь проблемы с полицией Сан-Франциско до этого. Ей было двадцать три года, она была разведена и, очевидно, чокнутая: ее арестовывали один раз за хранение и один раз за попытку продать небольшое количество метамфетамина тайному полицейскому.

«Считаешь деньги, да?» — спросил я.

"… Что?"

«Что ты делал, когда я позвонил. Пятьдесят тысяч полтинниками и сотнями. Все на месте, согласно плану».

«Я не понимаю, о чем ты говоришь».

«Ты уже это говорил».

Я немного отодвинулся, чтобы лучше рассмотреть студию. Ее телефон лежал на барной стойке, которая отделяла кухню от гостиной, один из тех беспроводных телефонов со встроенным автоответчиком. Гаджет рядом с ним был, очевидно, портативным кассетным плеером. Она не потрудилась убрать его перед уходом; не было причин, или так она тогда подумала. Кассета все еще была внутри.

Я снова посмотрел на нее. «Должен признать, ты неплохо водишь. Но чертовски безрассудно, как ты вылетела из парка на красный свет. Ты едва не столкнулась с другой машиной».

«Я не знаю, что...» Она замолчала и отступила на пару шагов, потирая рукой щеку, ее язык делал маленькие щелчки между губами. Теперь она доходила до того, как все пошло не так, в какие неприятности она попала. «Ты не мог последовать за мной. Я знаю, что ты этого не сделал».

«Совершенно верно, я не мог и не сделал этого».

«Тогда как…?»

«Подумай об этом. Ты поймешь».

Небольшая тишина. И: «О Боже, ты всё это время обо мне знала».

«О тебе, о плане, обо всем».

«Как? Как ты мог? Я не...»

Внизу внезапно раздался звонок.

Ее взгляд дернулся мимо меня к домофону рядом с дверью. Она всосала нижнюю губу, начала ее грызть.

«Ты знаешь, кто это», — сказал я. «Не пользуйся домофоном, только открывай дверь».

Она сделала то, что я ей сказал, двигаясь медленно. Я пошел в другую сторону, сначала к барной стойке, где вытащил кассету из кассетного плеера и сунул ее в карман, затем к обеденному столу. Я опустил крышку портфеля, щелкнул защелками. Я держал портфель в руке, когда она снова повернулась ко мне лицом.

Она спросила: «Что ты собираешься делать с деньгами?»

«Верните его законному владельцу».

«Джей. Это принадлежит ему».

Я ничего на это не сказал.

«Тебе лучше не пытаться оставить их себе, — сказала она. — У тебя нет никаких прав на эти деньги...

«Ты тупой ребенок, — с отвращением сказал я, — ты тоже».

Она перестала смотреть на меня. Когда она начала открывать дверь, я сказал ей нет, подожди его стука. Она стояла ко мне спиной, сгорбившись. Она больше не боялась; тупое смирение взяло верх. Для нее, как я думал, деньги были единственным, что когда-либо имело значение.

Костяшки пальцев постучали в дверь. Она открыла ее без малейшего колебания, и он ворвался, быстро говоря, как он делал, когда был взвинчен. «О, детка, детка, мы сделали это, мы справились», и он схватил ее и начал тянуть к себе. Вот тогда он и увидел меня.

«Привет, Кохалан», — сказал я.

Он застыл на три-четыре секунды, его глаза широко распахнулись, затем он высвободился из рук женщины и стоял, уставившись на меня. Его рот работал, но ничего не вышло. Маниакальный, как ад, в своем офисе, весь на нервах и болтающий без умолку, но сейчас он был безмолвен. Ложь была для него легкой; правду приходилось вытаскивать.

Я сказал ему закрыть дверь. Он сделал это автоматически и, рыча, повернулся к Аннет Байерс. «Ты позволила ему следовать за тобой домой!»

«Я не знала», — сказала она. «Он уже знал обо мне. Он знает все».

«Нет, ты врешь…»

«Ты был чертовски умен, ты все просчитал. Ты не обманул его ни на минуту».

«Заткнись». Его взгляд метнулся ко мне. «Не слушай ее. Это она меня шантажировала...»

«Прекрати, Кохалан», — сказал я. «Никто тебя не шантажировал. Ты здесь мастер шантажа, ты и Аннет — маленькая хитрая схема, чтобы забрать деньги твоей жены. Ты не мог просто так отобрать у нее все, и ты не мог получить ничего из этого, разведясь с ней, потому что наследство супруга не является общей собственностью в этом штате. Поэтому ты состряпал фальшивую аферу с шантажом. Что вы двое планировали делать со всеми ста тысячами? Сбежать куда-нибудь вместе? Купить кучу хлама для перепродажи, попытаться сорвать еще больший куш?»

«Вот видишь? — с горечью сказала Аннет Байерс. — Видишь, умник? Он все знает».

Кохалан покачал головой. Он уже оправился от своего первоначального шока; теперь он выглядел пораженным, и его нервы снова были на пределе. Его руки начали повторять этот трюк с ковшом-лопатой по бокам. «Ты мне поверил, я знаю, что ты поверил».

«Неправильно», — сказал я. «Я тебе не поверил. Я лучший актер, чем ты, вот и все. Твоя история звучала неправильно с самого начала. Слишком замысловатая, полная неправдоподобий. Пятьдесят тысяч — слишком большой шантаж для любого преступления, кроме убийства, и ты поклялся мне — и твоей жене тоже — что не виновен в тяжком преступлении. Шантажисты редко работают с большими кусками. Они медленно и равномерно пускают кровь своим жертвам, маленькими кусками, чтобы они не поддались на уловку. Мы просто не поверили в это, никто из нас».

«Мы? Господи, ты имеешь в виду… тебя и Кэролин… ?»

«Верно. Твоя жена — мой клиент, Кохалан, а не ты, поэтому я никогда не просил у тебя гонорар. Она появилась в моем офисе сразу после того, как ты пришел в первый раз; если бы она этого не сделала, я бы, наверное, пошел к ней. Она все время была подозрительной, но она дала тебе шанс проявить себя, пока ты не ударил ее суммой в пятьдесят тысяч долларов. Она предположила, что у тебя тоже может быть роман, и мне не потребовалось много времени, чтобы узнать об Аннет. Ты и понятия не имел, что за тобой следят, не так ли? Как только я узнал о ней, мне было достаточно легко сложить все остальное воедино, включая забавную историю с передачей денег сегодня вечером. И вот мы здесь».

«Черт тебя побери», — сказал он, но в его словах не было тепла. «И ты, и эта фригидная сука».

Он не говорил об Аннет Байерс, но она воспользовалась возможностью снова его раскритиковать. «Умный парень. Большой гений. Я же говорил тебе просто взять деньги, и мы с ними сбежим, не так ли?»

"Замолчи."

«Не говори мне заткнуться, сукин сын...»

«Не говори этого. Я дам тебе пощечину, если ты это скажешь».

«Ты никого не ударишь, — сказал я. — Пока я рядом».

Он вытер рот рукавом куртки. «Что ты собираешься делать?»

«Как ты думаешь, что я буду делать?»

«Вы не можете пойти в полицию. У вас нет никаких доказательств, это ваше слово против нашего».

«Опять не так». Я показал ему активируемый голосом диктофон, который весь вечер прятал в кармане. Высокотехнологичное, современное оборудование, любезно предоставленное Джорджем Агонистесом, коллегой P1 и экспертом по электронике. «Все, что было сказано в вашем офисе и в этой комнате сегодня вечером, здесь. У меня также есть кассета, которую слушала Аннет, когда звонила ранее. Отпечатки голоса докажут, что приглушенный голос на ней принадлежит вам, что вы разговаривали сами с собой по телефону, отдавая себе приказы и указания. Если ваша жена захочет выдвинуть обвинения, у нее будет более чем достаточно доказательств, чтобы упрятать вас обоих».

«Она не будет выдвигать обвинения», — сказал он. «Не Кэролин».

«Может и нет, если ты вернешь ей остаток денег. Что ты и малышка тут еще не просрали».

Он снова прикрыл рот рукавом. «Я полагаю, вы собираетесь отнести портфель прямо ей».

«Ты правильно полагаешь».

«Я мог бы остановить тебя», — сказал он, словно пытаясь убедить самого себя. «Я такой же большой, как ты, моложе — я мог бы отобрать это у тебя».

Я положил диктофон обратно в карман. Я мог бы показать ему .38, но вместо этого ухмыльнулся. «Давай, попробуй. Или отойди от двери. У тебя пять секунд, чтобы принять решение».

Он двинулся втроем, когда я направился к нему. Боком, подальше и от меня, и от двери. Аннет Байерс издала резкий, презрительный смешок, и он повернулся к ней — кто-то его собственного размера, чтобы столкнуться с ним. «Закрой свой глупый рот!» — закричал он на нее.

"Заткнись, большой человек. Ты и твои блестящие идеи".

«Черт тебя побери…»

Я вышел и закрыл дверь, чтобы не слышать их злобных, ноющих голосов.

Снаружи туман сгустился почти до моросящего дождя, засасывая тротуар и превращая ряды припаркованных вдоль обочин машин в двухмерные черные фигуры. Парковка была в таком почете в этом районе, что теперь машина, темная и тихая, была припаркована вторым рядом поперек улицы. Я быстро пошел в Калифорнию. Никто, включая полицию, не беспокоил мои колеса в автобусной зоне. Я запер портфель в багажнике, вошел внутрь. Короткий звонок Кэролин Кохалан, чтобы сообщить ей о моем прибытии, короткая поездка к ее дому у зоопарка, чтобы доставить пятьдесят тысяч, и на ночь я закончу.

Только она не ответила на звонок.

Забавно. Когда я звонил ей раньше из парка, она сказала, что будет ждать моего следующего звонка. Нет причин для нее выходить из дома в это время. Если только...

Христос!

Я выскочил из машины и побежал обратно по Локаст-стрит. Темная машина все еще была припаркована вторым рядом со зданием Аннет Байерс. Я въехал в вестибюль, прижал палец к кнопке звонка 2-С и оставил ее там. Никакого ответа. Я дернул дверь — она была плотно заперта — и начал тыкать по кнопкам на всех остальных почтовых ящиках. Затрещал домофон; чей-то голос сказал: «Кто это, черт возьми?» Я сказал: «Полиция, вызовите меня». Ничего, ничего, и вот наконец раздался звук открывания двери; я сильно ударил по двери и ринулся в вестибюль.

Я был у подножия лестницы, когда сверху раздался первый выстрел. Еще два выстрела последовали один за другим, четвертый — когда я поднимался на площадку второго этажа.

Ворчливые голоса, звук открывающейся где-то двери, и я оказался в 2-С. Дверь там была закрыта, но не заперта; я выбил ее ногой, держась сзади с .38 в руке для самозащиты. Но в этом не было необходимости. К тому времени все уже было кончено. Слишком поздно и все кончено.

Все трое лежали на полу. Кохалан лежал на спине рядом с диваном, кровь заливала его лицо, он не двигался. Аннет Байерс лежала окровавленная и стонала у обеденного стола. А Кэролин Кохалан сидела спиной к стене, длинноствольный .22 на ковре рядом, плача глубокими прерывистыми рыданиями.

Я крепко навалился на дверной косяк, в ноздрях вонь кордита, горло полно желчи. Говорю себе, что это не моя вина, что я никак не мог знать, что дело не в деньгах, а в том, чтобы вернуть их, что для нее важно — большая выгода, самый большой укус. Говорю себе, что я ничего не мог сделать, чтобы предотвратить это, и вспоминаю, о чем думал в машине ранее, о том, как я жил ради таких случаев, как мне этот очень нравился...

OceanofPDF.com

Все рассказы перепечатаны с разрешения автора.

«The Highbinders». Авторские права (C) 1998 принадлежат Pronzini-Muller Family Trust. Впервые опубликовано в Carpenter & Quincannon, Professional Detective Services.

«Выдавать желаемое за действительное». Авторские права (C) 1999 принадлежат семье Пронзини-Мюллер «Доверие». Впервые опубликовано в Irreconcilable Differences.

«Работа тени». Авторские права (C) 1993 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine.

«Думаю, сегодня я не повешусь». Авторские права (C) 2000 принадлежат Pronzini-Muller Family Trust. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine.

«Человек, который собрал „Тень“». Авторские права (C) 1971 Mercury Press, Inc.; пересмотренная версия авторские права (C) 1988 Билла Пронзини. Впервые опубликовано в The Magazine of Fantasy & Science Fiction.

«Из глубин». Авторские права (C) 1994 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine.

«Ограбление банка». Авторские права (C) 1978 Билла Пронзини. Впервые опубликовано в Журнал «Mystery» Эллери Куина.

«И затем мы отправились на Венеру». Авторские права (C) 1980 The Mercury Press, Inc. Впервые опубликовано в The Magazine of Fantasy & Science Fiction.

«Собираем все по местам». Авторские права (C) 1976 Davis Publications, Inc. Впервые опубликовано в журнале Alfred Hitchcock's Mystery Magazine.

«Загадка тюрьмы Эрроумонт». Авторские права (C) 1976 Davis Publications, Inc. Впервые опубликовано в журнале Alfred Hitchcock's Mystery Magazine.

«Пойманный на месте преступления». Авторские права (C) 1978 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine.

«Игральные кости лжеца». Авторские права (C) 1992 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine.

«Уничтожение Джорджа Ферриса». Авторские права (C) 1980 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine.

«Большой укус». Авторские права (C) 2000 принадлежат Pronzini-Muller Family Trust. Впервые опубликовано в The Shamus Game. OceanofPDF.com