# Шпион под подозрением. Спасские ворота

Тим Себастиан

Тим Себастиан

ШПИОН ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ

СПАССКИЕ ВОРОТА

ШПИОН ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ


THE SPY IN QUESTION


Автор приносит горячую благодарность Анни Макдермид, Питеру Гинсбергу и Роберту Микою за их помощь и поддержку.

Каролине


Эстонская ССР, Таллинн, июнь 1968

Тогда ей было шесть лет. Всего шесть, когда она стала свидетелем трагедии целого народа — трагедии, которая потом войдет в школьные учебники. Даже шестилетний ребенок понимал это. Помните те годы?

К тому времени ее старшего брата уже не было в живых. Одаренный жизнерадостный юноша, опора и надежда маленькой семьи, ушел на войну и погиб. Где, как — неизвестно; документы в архивах не сохранились.

Отец с фронта вернулся… Второй раз он вернулся уже в середине пятидесятых, с обритой головой и потухшим взглядом. Помните, какими они возвращались?

Их семья занимала положенное количество квадратных метров в коммуналке; жили они незаметно, втихомолку. А за окнами комнаты ревели моторы и лязгали гусеницы экскаваторов — за окнами строили коммунизм.

Со временем боль поутихла, притупилась, но ненависть не уходила. Ненависть ко всем, даже друзьям, даже к самой себе. Еще долго Ире казалось, что нет в целом свете никого, кто мог бы помочь, утешить, разделить чужое горе. Помните это чувство?

Редким счастливчикам удавалось встретить родственную душу в страшном мире бессонных ночей, тихих слез отчаяния и безысходности. Ире повезло: встретила таких людей.

И сейчас она вспоминала их, слушая надтреснутый перезвон курантов на площади.

Три часа ночи. Час, когда легко умереть незаметно, в тишине. Половина огромной страны забылась глубоким сном, в то время как вторая половина, уже пробудившись, бдительно охраняла покой спящих.

Синяя милицейская машина с потушенными фарами беззвучно выкатила на середину площади. Потрескивание и хриплое бормотанье автомобильной рации нарушило ночную тишину прибалтийского городка.

До официально разрешенного восхода солнца над столицей Советской Эстонии оставался ровно час.

Оба патрульных сержанта в машине застыли, как изваяния. Раз и навсегда установленный порядок плотно окутывал советскую провинцию. Даже сержанты в одинаково сдвинутых на затылок фуражках казались манекенами, а не живыми людьми.

Ира смотрела на них из окна третьего этажа. Пожалуй, удачнее места, чтобы остановиться, милиционеры и выбрать не могли.

Зябко поежившись от утреннего бриза, девушка застегнула халат.

Кроме нее в комнате был мужчина, спавший на кровати под одной простыней. Грубый и неопытный в любви, он, прежде чем заснуть, догадался лишь прошептать: «Меня зовут Дмитрий…»

Но Ира давно знала его имя. Свое дело она сделала, сейчас оставалось только ждать.

В три часа сорок минут взрывом раскрошило стекла парадного, массивную дверь сорвало с петель и выбросило на булыжную мостовую.

— …десять, одиннадцать, двенадцать… — Ира поймала себя на том, что считает вслух. — Ну, где же они, черт возьми?

И тут, словно из-под земли, появились они: к подъезду бежало не меньше дюжины милиционеров. Из переулков ударил свет автомобильных фар. Над площадью расползалось облако густого желтого дыма. В дыму замелькали фигуры жильцов из прилегающих домов.

Послышались крики и отчаянная ругань милиционеров. Похоже, представители власти растерялись, и, скорее всего, перетрусили. Один из них пытался увести с площади целую семью: завернутых в одеяла детей, мужчин в полосатых пижамах, толстую женщину в бигуди, истошно вопившую о бомбежке.

— Господи, боже ты мой, — спросонья пробормотал Дмитрий. Коммунист, пробуждающийся с именем Господа на устах…

Ирина вздрогнула. Дмитрий нашарил выключатель, но света не было. Опустившись на четвереньки, он стал вылавливать свои туфли из-под кровати.

В дверь постучали.

— Прошу не выходить из комнаты, — послышался голос перепуганного коменданта общежития. — Ничего страшного. Небольшая авария на первом этаже. Ждите, к вам придут.

Дмитрий подошел к открытому окну и, оперевшись кулаками на подоконник, выглянул наружу. Затем повернулся к Ире и спросил:

— С тобой все в порядке?


Она начала охотиться за Дмитрием Калягиным две недели назад: изучала его распорядок дня, приглядывалась к его друзьям и знакомым. Калягин жил в другом, недоступном ей мире. Высокий, русоволосый, с широкими плечами, он напоминал образцового советского рабочего, сошедшего с плаката. В свои двадцать четыре года он был на взлете комсомольской карьеры.

Обаятелен, легко сходится с людьми, не дурак выпить, отмечала про себя Ира. Настоящий ganzer-macher, как сказал ей кто-то на идиш, — «важная шишка». Словом, Калягин был идеальным объектом для вербовки: рано или поздно наступит день, когда цены ему не будет. А такой день обязательно наступит, ведь, как говорится, большому кораблю — большое плавание.

Ира наблюдала, как он мотался по митингам и собраниям, на ходу быстро и по-деловому решал вопросы в коридорах партийного института. Она отметила и то, как заботливо опекают Дмитрия шикарно одетые мужчины постарше, явно райкомовские деятели. Юноша точил молодые зубки партийного лидера. Нет, они не ошиблись, Калягин — как раз тот человек, который им нужен.

Две последние среды подряд Ира чуть ли не с боем прорывалась на дискотеку в общежитие, где он жил. Впрочем, это было не так уж трудно. Вышибалы на входе имели инструкцию пропускать всех женщин-одиночек и задерживать мужчин, если они приходили без пары. Разумеется, это не касалось членов партии; КПСС и здесь имела привилегию.

В тонкой, обтягивающей грудь кофточке Ирина выделялась на фоне других женщин, как нарочно нарядившихся на танцы в мешковатые дорогие платья. Сбившись в углу зала угрюмой группой, комсомольские функционеры придирчиво оценивали «товар». Товар был неважный: школьницы-малолетки и потасканные шлюхи с осыпающейся штукатуркой на лицах и неровными зубами, испачканными губной помадой.

Все мужчины, как один, заметили стройную брюнетку с мальчишеской челкой и волнующим взглядом. Согласно партийному старшинству право попытать счастье первым принадлежало Калягину.

Целый час Ирина танцевала только с ним, тесно прижимаясь всем телом и ласково ероша пальцами его короткую стрижку на затылке. Когда она собралась уходить, Дмитрий потянулся следом, как на веревочке. Теперь полагалось ослабить поводок, а затем, в нужный момент, подсечь.


— Что происходит? — спросил Дмитрий. — Что там затеяли эти ублюдки?.. Надо что-то делать, — произнес он сакраментальную русскую фразу. Когда происходит нечто непонятное, обязательно надо что-то делать.

Ира попыталась улыбнуться ему.

— Сейчас они будут здесь. Милиция. Проверят нас и, наверное, отпустят.

Каждые два дня она меняла квартиру, переезжая то в центр, то снова в пригород. Худенькая брюнетка в линялых джинсах и майке, все свое имущество она возила с собой в небольшой сумке. Ее нельзя было назвать красавицей: кукольное личико портили слишком крупный нос и широкий рот, но была в ней «изюминка», не оставлявшая мужчин равнодушными. Об этом Ирине говорили многие.

— Когда заарканишь его, — инструктировал Анатоль, — напросись в гости и останься на ночь. Затрахай его хорошенько, и пусть себе спит спокойно. Остальное — наше дело.

Ах, милый Анатоль, он всегда говорил только самую суть…

В коридоре послышались шаги, и в ту же секунду дали свет.

— Товарищ Калягин, откройте!

В комнату вошли двое в милицейской форме и сапогах, по виду обычные постовые. Впрочем, все они всегда выглядели одинаково. За их спинами маячила фигура коменданта общежития. Привстав на цыпочки, он пытался заглянуть в комнату.

— Калягин Дмитрий Иванович? — спросил старший из милиционеров.

— Да, это я. Проходите, пожалуйста.

Милиционеры перешагнули через порог, захлопнув дверь перед носом коменданта. Окинув быстрым взглядом комнату, старший сказал:

— Вы, конечно, слышали шум?

— Да, а что случилось? — спросил Калягин.

— Органы разбираются. К счастью, никто не пострадал. Утром вас информируют о подробностях.

«Черта с два информируют, — зло подумала Ирина. — Они в жизни не осмелятся признать террористический акт».

— А вы кто будете? — обратился к ней старший из милиционеров, доставая из кармана записную книжку. Ира уже знала, что за этим последует. — Ваши документы.

Она протянула ему свой паспорт.

— Так значит вы из Риги?

Она кивнула. Милиционер покосился на смятую постель и перевел взгляд на распахнутое окно.

— Может, вы заметили что-нибудь подозрительное на улице? — спросил он Ирину и, не дожидаясь ответа, в упор посмотрел на Калягина. — А вы?

— Нет, ничего особенного.

— Вы провели здесь весь вечер?

— Нет, мы вернулись уже в первом часу, — поспешно сообщил Дмитрий. — Точнее, в самом начале первого.

Начальник вернул паспорт Ирине, и милиционеры, козырнув, вышли.

Когда дверь за ними закрылась, Ира повернулась к Дмитрию и сказала:

— Присядь, нам надо поговорить.


Было странно наблюдать, как Дмитрий отнесся к ее словам. Удивляясь своему спокойствию, Ирина сухо поведала ему, что она дочь репрессированного еврея-отказника, что живет она по поддельным документам, что это ее друзья подложили бомбу в подъезд общежития.

Говорила она не больше трех минут, а в конце напомнила, что их имена занесены в милицейский протокол. Достаточно одного телефонного звонка из уличного автомата, за две копейки, чтобы его карьера пошла прахом. Партия не простит ему общения с диссиденткой и террористкой. А теперь, пусть он попробует донести на нее. Ну же, подонок, беги за милицией, еще не поздно!..

Но Дмитрий не пошевелился. Он сидел молча, опустив голову, словно большой ребенок, у которого отняли любимую игрушку.

Затем, когда она оделась и собралась уходить, Калягин заговорил. Говорил он очень тихо, шепотом, но она слышала каждое его слово. Он дал клятву. Она тоже поклялась, только молча, про себя. Уже наступило утро четверга.

С этого дня и до конца жизни ни он, ни она не забывали своих обещаний.


Внизу в подъезде под ногами скрипело битое стекло, пол был засыпан штукатуркой, а стены и потолок почернели от копоти. Ничего страшного, просто небольшой фейерверк. «Коммунисты любят устраивать салюты», — вспомнились слова Анатоля.

На улице группами стояли милиционеры. У тротуара приткнулась пожарная машина. Вопреки ожиданиям, никто Ирину не остановил, даже, похоже, не обратил внимания. Быстрым шагом она пересекла площадь, завернула за угол и направилась к вокзалу.

4 декабря 1990, Англия,

тюрьма Паркхерст на острове Уайт

Заключенный Джеймс Долинг, отбывающий срок за государственную измену, получал свою почту в соответствии с тюремными правилами — во вскрытом конверте со штампом тюремной канцелярии и синими карандашными закорючками цензора на страницах письма.

Через несколько месяцев он научился различать руку каждого из цензоров, а когда пометки одного из них исчезли и по тюрьме прошел слух, что тот вышел на пенсию, Долинг обратился к нему с письмом, поблагодарив за внимание и чуткость. Правда, оно не дошло до адресата, как, впрочем, и все остальные письма Долинга — таково было негласное распоряжение.

Поэтому Джеймс Долинг сначала сильно удивился, когда к нему начали поступать письма, минуя тюремную канцелярию: просто кто-то подсовывал их под дверь камеры во время прогулки.

На конвертах не значилось ни его имени, ни обратного адреса. На первый взгляд письма были странными, хотя содержали вполне четкие инструкции.

Настолько четкие, что когда «невидимка» (так поначалу окрестил Долинг их автора) стал навещать его в тюрьме, Джеймс Долинг точно знал, о чем пойдет разговор при очередной их встрече.

— Доброе утро, Стюарт, — сказал он мужчине, входящему в комнату свиданий.

— Привет, Джеймс. Как самочувствие, старина? Еще каких-нибудь пятнадцать лет, и вы покинете этот гостеприимный кров.

Долинг кисло улыбнулся. Его не обманывал дружелюбный тон посетителя, слишком хорошо он знал этих людей.

Они никогда не простят ему, будут ненавидеть до самой его смерти. Особенно этот — высокий, холеный, с упрямым подбородком и седеющими усиками отставного колониального чиновника. Дерьмо, тупица.

— Итак, что мы будем проходить на сегодняшнем уроке? — устало произнес Долинг и, стряхнув пылинку с рукава тюремной робы, откинулся на спинку металлического сиденья.

Его гость опустился на стул напротив.

— Думаю, имеет смысл вернуться к событиям прошлого лета, когда вы еще работали в посольстве в Москве. Не возражаете? — Посетитель вопросительно поднял брови. — Согласитесь, это были не худшие времена для вас, не так ли? Приятная должность начальника посольской канцелярии, красавица жена… Словом, у вас должны сохраниться самые лучшие воспоминания о том лете, верно?

Долинг удрученно опустил голову. Теперь Стюарту была видна его сильно облысевшая розовая макушка. Поникшая тщедушная фигурка предателя казалась по-детски беззащитной.

— Но ведь мы говорили об этом в прошлый раз, — жалобно протянул он. — Может, лучше я расскажу о первых контактах с КГБ?

И голосок его звучал по-детски. Это уже стало как бы ритуалом при встречах: прежде чем отвечать на вопросы, Долинг должен был немножко покапризничать.

— Ладно, — сразу согласился Стюарт, — десять минут на болтовню, а затем приступим к делу.

— Спасибо, — тихо сказал Долинг.

Они закурили и стали беседовать, словно два старых приятеля. Вернее, говорил один Долинг, а Стюарт слушал с застывшей улыбкой, откинувшись на спинку стула. Боже, как ему надоели эти предатели! И почему все они такие болтливые? Вот уже несколько месяцев он допрашивает Джеймса Долинга в тюрьме, а впереди еще долгих пятнадцать лет, в течение которых он будет вынужден по долгу службы выслушивать тошнотворную историю измены. Так зачем же спешить? Но руководство Стюарта настаивало на этих встречах — нечастых, нерегулярных, но выматывающих душу осужденному. Там, в Лондоне, считали, что в один прекрасный день предатель расколется до конца в обмен на спокойное, без нервотрепки, прозябание в тюрьме. «Может быть, они и правы, — подумал Стюарт, — только вряд ли это случится сегодня».

Спустя час он поднялся со стула, собравшись уходить. Как раз этого момента ждал Долинг.

— Разумеется, — сказал он тихо, как бы про себя, — ваш «спящий агент» в России остался цел и невредим. Ведь у вас там окопался очень ценный «крот»… — Голос Долинга окреп, в нем явственно слышались издевательские нотки. — Так зачем вы меня мучаете?

Стюарт резко обернулся в дверях.

— Что вы там бормочете?

— Не надо, Стюарт. Я же знаю, что у вас там законсервирован очень крупный агент, из высших эшелонов власти. Его завербовали еще до меня, а пару лет назад он залег на дно, так что я не смог продать его. Наверное, он по-прежнему сидит там и мечтает об Англии… Я прав, Стюарт? — Неожиданно Долинг широко улыбнулся. — И вы стали сомневаться в нем? Я не ошибаюсь?

Стюарт сочувственно покачал головой.

— Бросьте это дело, Джеймс. Приберегите к рождеству, чтобы нам было чем развлечься на праздники.

Отъехав пару миль от тюрьмы, Стюарт остановился около телефонной будки и позвонил в Лондон. К тому времени, когда он добрался до дома, в Москву уже ушла шифрованная радиограмма. Тот человек в посольстве, кому она была адресована, начал действовать немедленно.

5 декабря, Москва

Он был вынужден идти на этот контакт — срочный, неплановый, абсолютно неподготовленный, вопиюще непрофессиональный, нарушающий все правила разом. Паркер чувствовал, как пульсирует кровь в висках. Знакомый симптом! Вообще-то его учили владеть собой, но чувство страха всегда найдет лазейку.

Почему именно на него уставилась через весь зал вон та компания ресторанных завсегдатаев? Может быть, официантка уже сообщила о нем кому следует? Оставаться на месте или бежать? Хотя где спрячешься в этом городе, среди девяти миллионов равнодушных славян? До границы ближайшего дружественного государства добираться не меньше пятнадцати часов…

Усилием воли Паркер постарался снять напряжение. Спокойно, руки положить на стол, дышать глубже и реже, расслабить мышцы лица… Постепенно страх стал отпускать, и до Паркера донеслось:

— Эй, Джордж, ты что оглох? — Это был Ивэнс из посольской канцелярии, сидевший напротив. — Я уже в третий раз тебя спрашиваю, как насчет пикника на даче в следующие выходные?

— Разумеется, я «за». Извини, старик, и впрямь заложило в ушах от этого воя. — Паркер кивнул в сторону эстрады, где певица самозабвенно изливала душу прямо в микрофон. Да благословит ее Господь! В таком бедламе легко отвертеться от застольных бесед и молча жевать свой шашлык. Паркер ненавидел вечеринки сотрудников посольства, особенно в московских ресторанах. Слишком много здесь посторонних глаз, а это было против правил.

Он обвел взглядом зал, разыскивая официантку, которая передала ему записку. Посторонняя она в этом деле или одна из добровольных помощниц Саши? Черт побери, все это дурно пахнет.

— Джордж, умоляю, избавь меня от наглеца!..

Ему улыбалась Мэри Кросс, сидящая через два стула от Паркера. Харрисон из консульского отдела, сидевший напротив Мэри, нахально уставился ей в вырез платья.

Паркер, ухмыльнувшись, подмигнул своей помощнице.

— Зря ты размечталась насчет Харрисона, — сказал он Мэри. — Этот тип неопасен, по крайней мере для женского пола. Сведения верные: его жена сама жаловалась мне.

Весь стол грохнул хохотом.

Паркер было пожалел, что они не пригласили на вечеринку жен. Но теперь иное дело: если он все же влипнет, то Сузи останется в стороне. Что бы ни случилось, ее не дадут в обиду, Паркеру твердо обещали это.

Он выждал еще двадцать минут. Все в компании, похоже, достаточно набрались, чтобы не заметить его исчезновение. Их столик в углу стоял особняком в зале. «Словно в карантине, — отметил Паркер, — риск заразить местное население минимальный». Лавируя между танцующими парочками и цыганами, он направился к выходу.

В вестибюле стоял крик, несколько милиционеров сцепились с какой-то пьяной компанией. Публика вокруг гоготала. Паркер даже бровью не повел, ибо редкий вечер в московских ресторанах обходился без мордобоя — бесплатного, так сказать, развлечения отдыхающих москвичей.

Миновав невозмутимого швейцара, Паркер вышел на улицу и направился к машине. Неожиданный шум за спиной заставил его оглянуться. Трое избивали лежащего на тротуаре милиционера: двое держали за руки, а третий методично бил его ногой в лицо. Мгновенье спустя они словно куда-то провалились.

А еще через мгновенье Паркер лицом к лицу столкнулся с молодым человеком. Контакт длился, должно быть, меньше секунды. Юноша тут же исчез, слегка задев Паркера за рукав.

Сев в машину, Паркер нащупал в кармане пальто тонкий конверт из шершавой бумаги, явно местного, советского производства. Экая скотина этот Саша, совсем обнаглел, щенок! Именно так случаются провалы.


Когда он подъехал к посольству, огни уже были потушены. Милиционеры у ворот не подавали признаков жизни. Но поскольку это был автомобиль Паркера, они все же ожили, чтобы позвонить, согласно инструкции, по телефону отдела иностранной резидентуры КГБ.

Дверь открыл Дженкинс. Из-под старомодного джемпера у него торчала незаправленная пола рубахи. Под королевским гербом в вестибюле стояла электроплитка с кастрюлей: Дженкинс разогревал себе суп.

Ночью посольство с темными полотнами картин на обшитых темными панелями стенах выглядело еще внушительнее. С трудом верилось, что на дворе уже двадцатый век. Правда, бывший посол как-то пошутил, что здание посольства напоминает ему шикарный винный погреб. Но у Паркера было свое мнение на этот счет.

У себя за столом он прочел Сашину записку. Всего один раз. Сейчас углубленный анализ не требовался, суть была ясна. Как, однако, быстро все прокрутилось — запрос из Лондона по поводу Калягина, сигнал Саше, Сашин ответ. И вот он держит его в руках. Доказательство. Передать шифровку прямо сейчас или подождать до утра? Паркер решил не суетиться, в конце концов несколько часов ничего не решают.

Утром его донесение прочтут в Лондоне. Прихлебывая тепловатый чаек, будут поздравлять друг друга с тем, что московский «источник» жив и здоров. Теперь его трехлетняя «спячка» закончилась. Паркер нашел его, Паркер проверил его, а если что случится, мы здесь ни при чем. Как насчет завтрака, господа?.. Паркер запер Сашин конверт в сейфе и, повинуясь безотчетному побуждению, набрал домашний номер Мэри Кросс. К телефону никто не подходил. Паркер ждал целых пять минут, затем перезвонил. Для надежности.

Москва за окнами словно вымерла. Лишь Кремль в зареве прожекторов бодрствовал за рекой, да бдительные часовые стерегли Ленина в Мавзолее. Словно кто-то захочет украсть его темной глухой ночью.


В полночь Паркер подъехал к своему дому, желто-коричневому кубу на Садовом кольце — Грустному Сэму, как его метко прозвали квартирующие здесь иностранцы. Ведь строили здание немцы в начале пятидесятых, когда остальные державы-победительницы уже давным-давно отпустили своих военнопленных. Но на самом деле какой-то шутник просто переиначил адрес дома по Садово-Самотечной, Sadovo-Samotyechnaya, в краткое Sad Sam — Грустный Сэм.

Как в настоящем гетто здесь был лишь один вход и выход. В крошечном мирке на полсотни семей каждый был на виду у всех, и сплетничали тут ничуть не меньше, чем в московских соседних домах. «Железным занавесом» служил трехметровый кирпичный забор, на который любили забираться окрестные пацаны, чтобы хоть одним глазком взглянуть на «загнивающий» Запад: иностранные машины, контейнеры с заграничным мусором, американских мальчишек, играющих в бейсбол. И никто не ругался, не прогонял их. Московским пацанам нравилась такая постановка дел.

Сузи уже спала, измученная трехлетним сыном Стивеном. Мальчонка еще в шестимесячном возрасте поставил мать в подчиненное положение и с тех пор стойко боролся за свое право командовать. Паркер обожал сына, может быть, потому, что сначала не хотел заводить детей. Пока Сузи хлопотала о ботиночках и комбинезончиках, он просто наслаждался общением со Стивеном: забавной мимикой его мордашки, уже вполне связным лепетом, детским мироощущением, еще не тронутым ложью и пороком. Он словно очищался душой, играя с сыном.

Спал Паркер хорошо. Крепко. Да ничто и не могло потревожить его сон. Здесь в Москве к вам не ворвутся, не ограбят, не изобьют, если, конечно, не поступит специального распоряжения. В столице СССР ничего не пускали на самотек. Так что дипломат Паркер мог спать спокойно.

6 декабря

С послом Паркер повидался сразу после завтрака. В отличие от своих коллег он имел свободный доступ к начальству в любое время суток.

Сэр Дэвид Уайт встал из-за стола.

— Полагаю, нам лучше уединиться… мм-м? — сказал он и, опираясь на палку, заковылял вверх по широкой лестнице. У неприметной двери в облицовочной панели посол пропустил вперед Паркера.

— Прошу. Отпирайте вашу камеру.

Паркер вложил в прорезь пластиковую карточку и толкнул дверь. Она вела в «изолятор» — комнату, подвешенную внутри здания на распорках из специального бетона. Все строительные материалы для «изолятора» доставили дипломатической почтой из Лондона, прикасались к ним только выписанные из Англии рабочие.

Дипломаты прошли через тамбур. Паркер нажал кнопку, и внешние стены «изолятора» наполнились невнятным бормотаньем множества голосов — многократно наложенными друг на друга магнитофонными записями. Шумовой барьер гарантировал от возможного подслушивания.

Они устроились друг против друга на неудобных жестких стульях за складным деревянным столиком. Сэру Дэвиду до пенсии оставался год; склонив седую голову с безукоризненным косым пробором, он вертел очки в старчески подрагивающих руках.

— Ну, что у вас там стряслось?

Паркер вкратце поведал ему суть, выпустив имена, — пожалел старика, опасаясь, как бы того не хватил удар.

Мэри Кросс удивилась, заметив, что «изолятор» занят. Только у нее в посольстве, кроме Паркера, был ключ от секретной комнаты. Спустя двадцать минут она снова попробовала дверь, но та по-прежнему оставалась заблокированной изнутри. Похоже, в «изоляторе» шел серьезный разговор. Не страшно, она узнает в чем дело позже. Мэри была способной девушкой.

Мисс Кросс, как она представлялась, была не только самым молодым дипломатом в посольстве — всего двадцать четыре года, но и общей любимицей. Посольские мужчины млели при виде ее стройной фигурки и осиной талии, гадая, кто же тот счастливец, которого она согревает долгими русскими зимними ночами.

Приехав в Москву прошлым летом, она не обманула возлагавшихся на нее надежд: напропалую веселилась на вечеринках с коктейлями, вконец измучила посла в танцевальном зале, дочерна загорела на воскресных пикниках в Серебряном Бору, вместе с посольской молодежью устраивала по ночам нудистские купания в Москва-реке. Но при всем этом мужчин всегда держала на расстоянии. Русские шоферы прозвали ее Лебедушкой, хотя она была маленькой брюнеткой с большим ртом и вздернутым носиком.

При взгляде на ее беззаботное улыбчивое лицо с трудом верилось, что Мэри Кросс — широко образованный и очень опытный специалист. За плечами у нее был колледж Леди Маргарет в Оксфорде и годичная стажировка в Бухарестском университете.

— Почему вы выбрали именно Румынию? — спросили Мэри на собеседовании в Министерстве иностранных дел.

— Чтобы расширить свой кругозор, — ответила она с совершенно серьезным видом.

А поскольку англичане по-прежнему любят все необычное, то Румынию восприняли как нечто само собой разумеющееся и, не задавая больше вопросов, зачислили мисс Кросс на службу в министерство.

Мэри заметила Паркера, промелькнувшего мимо двери ее кабинета, и выбежала за ним в коридор.

— Моя помощь нужна?

— Нет, спасибо, все в порядке. — Отдав ключи охраннику, Паркер направился к выходу. — Хорошо повеселилась вчера вечером? — бросил он на ходу.

— Поехала прямо домой и сразу легла в кровать, — ответила Мэри самой себе, ибо дверь за Паркером уже закрылась.


Мэри Кросс сказала правду, но не всю. Она действительно поехала домой, но не к себе, и сразу легла в кровать, где ее уже ждали.

Мэри виновато вздохнула. Тяжелый случай. Мужчина, ждавший ее в постели, был не только гражданином социалистической страны; больше того — он работал в посольстве социалистической страны, что считалось непростительным грехом, влекущим автоматический отзыв. А вот этого никак нельзя было допустить.

Включив передачу, она вырулила в «саабе» на набережную и поехала к себе, решив пообедать дома.

Конечно, он заранее знал, чем все кончится. И она знала, хотя сопротивлялась изо всех сил: старалась не оставаться наедине, избегала прямых взглядов, не позволяла прикасаться к себе. Словом, делала все, чтобы не выйти за рамки обычных приятельских отношений.

Но однажды, сама того не чая, Мэри потеряла бдительность. Зашла к нему в квартиру и вдруг оказалась в его объятиях, и тут все благие намерения разом исчезли, словно испарились под горячими славянскими руками.

Оставалось ли это их тайной? Едва ли. Здесь, в России, от КГБ нет тайн. Но хватит у них теперь сил совладать с чувством, прекратить встречаться, вернуться к чисто товарищеским отношениям?

Добравшись домой, Мэри сразу же налила джина с тоником и плюхнулась на диван. Напишу обо всем маме, решила она и тут же осознала, что не на шутку обеспокоена. Всегда, попав в трудное положение, она в первую очередь думала о матери.


Быстро стемнело, хотя по часам еще был день. На улицы высыпали толпы служащих, возвращающихся с работы. Продолжали трудиться только «капиталисты» — снегоуборочные машины, алчно сгребающие стальными клешнями грязно-серую кашу с мостовой.

Министр тяжело опустился на заднее сидение потрепанной «Волги». Машина тронулась и нырнула в гущу вечернего автомобильного паводка. Министр нагнулся вперед и сказал водителю:

— Что-то душно. Выключите печку, пожалуйста.

Шофер словно не слышал его.

— Я же сказал, выключите отопление.

Каменный затылок водителя слегка пошевелился.

— Регулятор сломался. — И после паузы — с притворным сожалением: — Виноват, товарищ министр.

Скажите на милость, «виноват». Холуйская рожа! Вот они, плоды перестройки. В старое доброе время шоферюга сам бы в лепешку расшибся, чтобы машина была как новенькая. Теперь же пусть хоть на ходу рассыпется, никому дела нет. Господи, ведь всего-то несколько лет прошло, а кажется, как давно это было.

Пока доехали, жара окончательно доконала министра. Шофер продемонстрировал свою наблюдательность.

— Никак заболели, Дмитрий Иванович? — участливо поинтересовался он и вышел из машины, чтобы открыть дверцу пассажиру.

— Да, неважно себя чувствую. А в чем дело?

— Ну, тогда до свиданьица. — И водитель, хлопнув дверцей, рванул с места. Министр постоял еще немного, жадно вдыхая морозный воздух, пока красные габаритные огни его персональной машины не исчезли за поворотом.


Министр Дмитрий Иванович Калягин был по-прежнему высок и русоволос, но два десятилетия партийной карьеры дали о себе знать. Лицо обрюзгло, а мягкий животик — плата за бесчисленные застолья и банкеты — уродливо нависал над брючным ремнем. Впрочем, хорошего человека должно быть много, успокаивал себя Дмитрий Иванович.

Калягин обернулся и увидел, что дежурный милиционер уже открыл дверь парадного и придерживает ее, готовый откозырять чиновному жильцу. Надо идти. Советским министрам не пристало ротозейничать на каждом углу.

Едва он закрыл за собой дверь квартиры, как зазвонил телефон.

— Добрый вечер, Дмитрий Иванович. Рад, что застал вас.

Звонил некто Перминев из протокольного отдела Совмина, неприятный тип, которого Калягин про себя называл «ищейкой». Типичный «винтик» советской бюрократической машины, Перминев занимал столь неопределенную должность, что никогда нельзя было сказать с уверенностью, подчиненный он вам или начальник. А может, он и сам не знал этого наверняка?

— Как добрались домой? Говорят, вы заболели?

Говорят. Очень удобное слово. Кто сказал и что именно — не так важно. Говорят, и все тут.

— Да нет, ничего страшного, — ответил Калягин. — Наверное, что-то съел. Лягу сегодня пораньше, завтра все как рукой снимет. Спасибо за звонок.

Положив трубку, он прошел в гостиную, зажигая по пути свет. Ему еще повезло, что совминовское ХОЗУ успело повесить в квартире великолепные чешские люстры. Новый генсек вел борьбу с излишествами.

Вообще-то в этой квартире мало что принадлежало лично Калягину. И кремовые обои, и деревянные панели на стенах, и паркетный пол, и мебель, и белье — все было казенное, кроме приемника, отличного стереофонического «Сони», купленного в закрытом магазине ЦК. Не зря он специально гонял туда несколько раз своего помощника. Сейчас, проходя мимо, Калягин нажал клавишу приемника.

Опустившись в кресло, министр огляделся вокруг словно в чужом доме. Он уже начал забываться, погружаясь в музыку Моцарта, когда внизу, на улице несколько раз подряд просигналил автомобиль, взревел мотором и смолк.


Перминев ненавидел свою работу в протокольном отделе. «Подтирание чужих задниц», — злился он. Ему казалось, что некоторые республиканские министры и впрямь не могли самостоятельно застегнуть ширинку. Если за ними не приходила машина, бедняги совершенно терялись, ибо уже забыли, как ездят в автобусе. Они заблудились бы в метро, да и пятака на проезд у них не нашлось бы. Десятилетиями они не ходили пешком, не пользовались трамваем, не встречали старинных друзей в уличной толчее…

Перминев покосился на лежащую перед ним синюю папку. Этот чухонский министр Калягин явно выделялся на фоне остальных. Постукивая кончиком карандаша по столу, Перминев пытался вспомнить, что задержало его внимание в личном деле Калягина. Он пролистнул папку скоросшивателя. Ага, вот оно: «…привык ходить пешком». Что ж, придется ему отвыкать от дурной привычки. Теперь этого прибалта будут возить в автомобиле. До конца его дней.

Перминев захлопнул папку, сунул в ящик стола и тщательно все запер. Быстрым шагом он вышел из кабинета и направился к лифтам. Скромный советский служащий с аккуратно зализанными назад волосиками. «Хорек», как его прозвали сослуживцы.


Калягин выключил приемник и пошел на кухню. В холодильнике лежали полиэтиленовые пакеты с продуктами из цековского магазина, в кастрюле на плите — свежие овощи. Можно было положиться на собственные кулинарные таланты или вызвать одну из горничных, дежуривших в здании круглосуточно, чтобы та приготовила ужин. Или исполнила иное пожелание. Здесь одиноким холостым жильцам предоставлялась полная свобода выбора.

Трель автомобильного рожка, помешавшая насладиться Моцартом, буквально потрясла Калягина. Обычный для московских улиц звук — сигнал проехавшей мимо окон машины — был для Калягина секретным позывным, азбукой Морзе. Он распознал бы его в любом шуме, расслышал бы во сне и даже на собственных похоронах, наверное, ожил бы при его звуках. Открыл бы крышку гроба и сел, прислушиваясь.

Итак, Лондон решил «разбудить» его после стольких лет «спячки»…

Неожиданно Калягин поймал себя на том, что дрожит. От него хотят получить проверочный отчет — «справку о состоянии здоровья», как они выражаются. Невидимая рука протянулась через всю Европу и постучала к нему в двери.

Калягин потянулся было раздавить неспешно крадущегося таракана, но передумал. Помилованный таракан шустро уполз за висящую на стене фотографию Кремля.

Воспоминание из детства настигло Калягина. Тогда ему было, наверное, лет пятнадцать. Он навещал мать в таллиннской больнице, где она провела почти все свои последние годы. Он заметил таракана, ползущего по стене больничной палаты и, свернув газету, уже замахнулся, как вдруг услышал голос матери.

«Не надо, сынок, — быстро сказала она. — Все-таки какая-никакая компания».


У Перминева с утра во рту не было ни крошки. Ему ужасно хотелось домой. Но черта с два его быстро отпустят. Вот так всегда: сначала промаринуют в приемной, а затем извиняются с издевательским видом. Перминев ненавидел их, хотя и отметил для себя, что стоит опробовать метод на своих подчиненных.

— Пройдите.

В дверях кабинета стоял генерал. В кабинете оказалось еще два офицера. Перминеву указали на деревянный стул у стены. Хозяева сидели каждый за своим столом. В просторной комнате, освещенной единственной лампой под дешевым абажуром, стоял полумрак. На стене висел необычный портрет Ленина — никогда раньше Перминев не видел вождя столь сурово настроенным.

— Это ваше окончательное мнение? — спросил генерал, кивнув на синюю папку в руках Перминева.

— Да, как мне кажется.

— Кажется? — Генерал брезгливо скривил губы. — Что это значит?

У Перминева перехватило дух, словно он очутился на краю пропасти. Малейший толчок, и он долго-долго будет лететь вниз. Отступать поздно.

— Нет, я уверен. Все проверено.

Генерал снял очки, взглянул на Перминева, движением брови приглашая коллег полюбоваться на незадачливого сотрудника. Где-то внизу глухо забормотали трубы центрального отопления.

— Ну, в таком случае, — сказал генерал, — можно вызывать его завтра утром. — Он испытующе посмотрел на Перминева. — Под вашу ответственность. У меня все.

Выйдя из подъезда, Перминев, не оборачиваясь, спустился к площади Свердлова и лишь здесь оглянулся. Стоял прекрасный зимний вечер — слегка морозный, синий с красными росчерками. Перминев помимо воли не мог оторвать взгляда от здания, которое он только что покинул. Нет, не зря народ мрачно шутит, что оно самое высокое в мире — с крыши Лубянки явно просматривалась Колыма.

Тем временем хозяин кабинета пожелал спокойной ночи адъютанту и остался наедине со своим помощником.

— Одной заботой меньше, что, разумеется, не дает нам права расхолаживаться. — Генерал сладко зевнул, прикрыв глаза. — Наш председатель считает, что где-то есть утечка. Буквально слышит ее — как свист воздуха из дырявой покрышки. Он хочет, чтобы мы потрясли пару-тройку деревьев и посмотрели, что с них упадет.

Помощник оживился.

— Где нам лучше начать?

— Я уже начал, — сказал генерал. — С Англии. Почему с нее? Не знаю. Просто по наитию.

— Вы имеете в виду Долинга? — спросил помощник.

Генерал открыл глаза, молча глядя прямо перед собой. Затем зевнул еще раз.


Паркер оставил машину возле гостиницы «Интурист». Здесь она привлечет меньше внимания. Судя по термометру, висящему на противоположной стороне улицы, сильно подморозило. Слякоть на тротуарах застынет. В свете уличных фонарей и витрин прохожие казались бесплотными силуэтами.

Он изрядно промерз, пока добрался до кафе «Садко» на Пушкинской улице. Паркеру не нравилось место встречи. Слишком много здесь, в центре, всегда стукачей — как штатных, так и энтузиастов, мечтающих попасть в казенную ведомость на выплату гонораров.

Саша уже ждал его. Заметив Паркера, он заказал кофе и коктейли.

— Бармен — мой приятель.

Как всегда Сашин голос звучал горячо и уверенно.

«Странная все-таки у него физиономия», — подумал Паркер. Восток явно сквозил в его чертах — в разрезе глаз, приплюснутом носе. Лицо широкое, болезненно бледное, но при этом симпатичное. Паркер припомнил, как Саша говорил ему, что приехал в столицу из Средней Азии в поисках цивилизации. Может, он думал, что ее продают вразвес в московских магазинах?

Официантка принесла коктейли — мутную сладковатую смесь из вьетнамского джина, кубинского рома и сирийского виноградного сока. Почти вся советская внешняя политика в одном стакане.

Саша жевал соломинку.

— Ты подал сигнал?

Паркер снял запотевшие с мороза очки и тщательно протер их салфеткой.

— Да, все в порядке. Но в следующий раз будет труднее. И чем дальше, тем труднее. Знаете, будто позовешь господа Бога и ждешь ответа.

Две девицы за соседним столиком громко расхохотались. Паркер резко обернулся. Девушки гадали на кофейной гуще.

— Ну, что у тебя нового? — спросил он Сашу. — Устроился на работу?

— Ага, вчера. Правда, это не настоящая работа, а так, халтура. Приятель к себе пристроил. Он в Большом грузчиком вкалывает. Только я боюсь пальцы повредить. Кто тогда будет приумножать славу моей бедной Родины? — Саша со смешком фыркнул.

— Когда ждать ответа?

— Завтра.

— Хорошо. Я пошел. Ты посиди еще немного.

Юноша, похоже, обиделся.

— Правила знаем… Между прочим, сегодня вечером я играю. — Он зарделся, как девушка. — На советско-французском конкурсе. Мы, конечно, победим их. — Он поднял глаза на Паркера. Теперь его лицо было серьезным. — Вот вам и известны все мои планы. Сегодня вечером я работаю на благо России, завтра — ей во вред. О ваших планах я не спрашиваю.

Паркер с наслаждением окунулся в морозный уличный воздух. Поток прохожих втянул его в людской водоворот. Каждый спешил, толкался, старался обогнать других.

Саша беспокоил его. Мальчик был слишком восторженным, легко возбудимым, неуравновешенным — словом, совсем не подходил на свою роль. Но он относился к категории «недовольных», как их снисходительно именовали в Лондоне. Там любили эту породу агентов — разочаровавшихся в своей стране и поэтому готовых продать ее. С ними легко работать: никаких уговоров, никаких обязательств, никаких фокусов, все начистоту. Так что люди, подобные Саше, были просто находкой.

Паркер вспомнил их первую встречу. Это был необычайный вечер. Он и еще несколько его коллег из посольства разговорились с певицей в «Национале». Приглашения они, в общем-то, ожидали, но когда оно последовало, то оказалось весьма странным: их пригласили в «артистический салон» — обшарпанную квартиру возле зоопарка. Входная дверь в «салоне» отсутствовала. Шагнув внутрь, Паркер увидел в сигаретном дыму фигуры людей, сидящих на полу у стен. Одним из них было около двадцати лет, другим явно за семьдесят. Промежуточные поколения отсутствовали.

Всем раздали кружки с кофе, и представление началось. Безработный и непризнанный поэт читал рифмованные куплеты. Две девицы терзали скрипки во имя чистого искусства. Бородатый азиат делал моментальные зарисовки мелком. Московский андерграунд. Где-то посередине ужасающей бесконечной песни под гитару Паркер обернулся и встретился глазами с Сашей, который, казалось, тоже скучал и ждал случая поболтать.

Юноша говорил о советской действительности, о том, насколько она далека от его заветных мечтаний. Еще до того, как снова взвизгнули скрипки, они условились встретиться и продолжить разговор. Паркер вынужден был удерживать мальчика на скользкой грани между обычным трепом и прямой вербовкой. Хотя, по правде говоря, тот не вызвал у него особых надежд. Саша же, напротив, мысленно поздравил себя с успешным дебютом.


В одиннадцатом часу Калягин погасил свет. Свое послание он зашифровал по памяти. Ключом служила английская колыбельная, знакомая сотням тысяч детей по всему миру. Такая простенькая и такая старомодно британская. Нужно было только переставить строчки местами в зависимости от дня недели.

Вообще-то сегодня вечером Калягин планировал выпить. А почему нет? Главное, чтобы никто не видел его пьяным. Не те нынче времена, чтобы пить в компании. Едва новый генсек въехал в Кремль, как из министерских пайков исчезла водка. Такого омерзительного зрелища в русской истории еще не было — воцарение на гребне волны из минеральных вод.

Но сегодня… Сегодня вечером раздался сигнал, и теперь нужно иметь трезвую голову.

Лежа в постели, он мысленно перебирал методы использования алкоголя в рамках советской системы. Еще в конце шестидесятых в Таллинне у него оказался конкурент на освободившуюся райкомовскую должность. Боже, как он жаждал тогда этого места! Он не просто хотел занять его — райкомовский пост был ему жизненно необходим. Первая ступенька лестницы, ведущей наверх.

Однако у его соперника по фамилии Успенский было больше шансов. Он спал с дочкой одного из членов республиканского ЦК — толстой уродливой коровищей. Успенский намекнул ей, что готов жениться, если папенька протолкнет его в райком. Дочка надавила на папашу, и тот обещал посодействовать.

Но у Калягина тоже были влиятельные друзья. «Сойдись поближе с Успенским, — советовали они, — подружись с ним. Пригласи выпить. Куда-нибудь в людное место. И напои его хорошенько».

Успенский охотно принял приглашение. Может быть, потому, что ему обрыдли вечера с папенькиной дочкой. Они направились в ресторан интуристовской гостиницы. К одиннадцати часам Успенский уже был готов. Сцепился с каким-то финном, тоже, мягко говоря, нетрезвым, запустил в него бутылкой, затем второй, а тут и милиция подоспела.

На следующий день Калягин взял слово на партийном собрании и заклеймил аморальное поведение «разложенца» Успенского. Всем стало ясно, что молодой коммунист Калягин далеко пойдет.

Любопытно, что сам Успенский отнесся ко всему философски. «Ерунда, — говорил он друзьям. — Главное — не принимать близко к сердцу».

Калягин и отсюда извлек урок. Отныне он старался не придавать вещам большего значения, чем они того заслуживали. В темноте он протянул руку к прикроватной тумбочке и нащупал под будильником узкую полоску бумаги. На одной ее стороне были две вертикальные колонки цифр — «справка» о его самочувствии.

7 декабря

В штатном расписании хозяйственного управления Совета Министров Зина Потапова занимала самую нижнюю ступеньку. Много лет назад она подписала договор, раз в год гарантировавший ей новый фартук, пару шлепанцев и… пятнадцать лет или расстрел за разглашение служебных тайн.

В целом она устраивала работодателей, и после годичного испытательного срока КГБ счел ее чистой. Даже единственное пятно в Зининой биографии — отец, скончавшийся в сталинских лагерях, — не было принято во внимание. В конце концов, у каждого в этой стране кто-то побывал там.

Но понурая тощая домработница вовсе не собиралась забывать об отце и прощать его убийц. Однажды на дне рождения у сестры, когда гости уже захмелели и запели лагерные песни, Зина разрыдалась и дала волю затаенным чувствам — горькой обиде и ненависти.

Случайно в компании оказалась английская учительница, которая была настолько поражена увиденным, что не стала хранить это в секрете.

Так для Потаповой начался длинный путь, который привел ее морозным декабрьским утром на седьмой этаж правительственного дома, в квартиру министра Калягина.

Примерно на полчаса позже ее туда же заявился Перминев. В лифте он растрепал прилизанные волосы и сдвинул набок узел галстука. Такие фокусы обычно производили нужное впечатление.

— Когда вам позвонили? — Калягин, казалось, не на шутку разозлился.

— Минут сорок назад. Вас ждут к восьми тридцати ровно. Въезд через Боровицкие ворота. Надо спешить.

Министр старался сохранить спокойствие, но унять бешеное сердцебиение не удавалось. Вот оно! Наконец-то он дождался своего часа.

Надевая пальто, Калягин наткнулся взглядом на равнодушно-пустое лицо Перминева. Ни ободряющей улыбки, ни понимания важности происходящего, ни почтительности — абсолютно никаких чувств нельзя было прочесть на физиономии этого типа.

Но даже этот хорек растерялся, когда увидел присланный За Калягиным автомобиль. Старая «волга» исчезла, словно ее не было и в помине. У подъезда ждал сверкающий лаком «зил». И пусть западным туристам он мог показаться точной копией американских лимузинов двадцатилетней давности; здесь, в России, он символизировал высшую власть.


Зина Потапова тщательно прибралась в квартире Калягина, позвонила в прачечную, чтобы забрали выгладить один из его костюмов. Какие бы чувства она ни испытывала, вычищая грязь за хозяевами жизни, работала Зина, как и всякая простая русская женщина, на совесть. Она считала, что домработницы на то и существуют, чтобы министры жили в чистоте и аккуратно одевались. Каждому свое. Кто не работает, тот не ест.

Правда, в глубине души она понимала, что стоит бросить вкалывать, как тут же за ней придут и заставят работать. Но она старалась об этом не думать.

Скоро она уйдет на пенсию, и все забудется. Если, конечно, не умрет раньше. Впрочем, Зина не рассчитывала дотянуть до старости — советский образ жизни не располагал к этому. Она давно заметила, что ее подруги, попав в больницу с одной хворобой, выписывались оттуда сразу с несколькими. Поэтому Зина твердо решила ни в коем случае не дать затянуть себя ни на больничную койку, ни на тюремную.

Может, эта отчаянная решимость помогала ей, когда она вошла в спальню министра, взяла с тумбочки будильник и, отклеив с его подставки бумажную полоску, сунула ее в носок. Лично она считала подобную предосторожность лишней, просто сделала так, как учили.

Время ее выхода из здания надлежащим образом зафиксировали дежурный в вестибюле, постовой у ворот и топтуны в штатском, прогуливающиеся вдоль автомобильной стоянки. Но поглощенная своими мыслями, Зина Потапова даже не заметила этого. Дело было в том, что вчера вечером в ее гастроном завезли помидоры, и она рассчитывала успеть занять очередь.


Челядь расшаркалась и покинула кабинет, оставив Калягина наедине с генеральным секретарем. Между ними на столе стояли две бутылки минеральной воды. Калягин старался незаметно перевести дух после длинной лестницы. Одним взглядом он охватил батарею разноцветных телефонов, ряд телевизионных мониторов, государственный флаг (портрет Ленина отсутствовал!) и чистый стол — ни бумаг, ни папок на нем не было. Крупная лысоватая голова наклонилась, приветствуя.

— Я удовлетворен вашей работой. — Голос прозвучал мягко, певуче, с легким южным акцентом. Обманчивый был голос. — Я имею в виду увеличение выпуска микротехнологической продукции. Это как раз то, в чем мы сейчас остро нуждаемся. Вы, конечно, знаете, насколько мы отстаем от капиталистических стран в этой области? — Левая бровь вопросительно изогнулась.

— Конечно, — произнес Калягин свое первое слово в этом кабинете.

— Ваши результаты и ваши планы впечатляют. Надеюсь, что они будут успешно реализованы. Во всяком случае, — губы секретаря скривились в брезгливой гримасе, — во всяком случае, более успешно, чем обещания некоторых из ваших коллег.

Калягин начал подозревать, что ему вовсе не обязательно отвечать. Генеральный секретарь обожал монологи и, Бог свидетель, умел говорить. Всего восемь лет понадобилось ему, чтобы расчистить языком путь из захолустья в столицу. Завидное красноречие.

Генсек откинулся в кресле. Калягин заметил усталость в его глазах.

— Я хочу прочесть вам небольшую лекцию, мой друг, пользуясь тем, что вы оказались здесь и у меня выдалась свободная минутка. В этом кабинете принято читать лекции, так было всегда. Вам, разумеется, известны наши слабые места. Это — низкая культура, неумение руководить, поголовная коррупция.

Калягин сглотнул под испытующим взглядом секретаря. На его глазах переписывалась история. И остальные знали о пороках партии, но так свободно говорил о них вслух только новый генсек. То ли почудилось Калягину, то ли наяву он услышал за окнами отдаленный сигнал милицейской сирены.

Трудно было не поддаться обаянию этого человека — слишком уж он отличался от своих предшественников: косноязычного Брежнева и стоящего одной ногой в Кремлевской стене Черненко. После их правления оставался один путь — наверх, ибо катиться вниз было уже некуда.

— Вы знаете, что я уже предпринял кое-какие меры. Учтите, это только начало.

Генеральный секретарь поднялся и двинулся вокруг стола. На секунду Калягину показалось, что навстречу ему вперевалку идет невесть откуда взявшийся в этом кабинете простой русский мужик. Неладно скроенный, но крепко сшитый. Уверенный в себе.

— Вы ведь не чувствуете себя стариком, не так ли?

— С каждым днем мы стареем чуть-чуть, товарищ генеральный секретарь. — И про себя: «Идиот! Надо же такую глупость сморозить!»

Секретарь кивнул.

— Я намерен омолодить страну. Мы должны работать энергично, с огоньком. Слишком много развелось кругом стариков, которые живут прошлым, поклоняются давно забытым идолам. Цитируют Ленина, а сами держат фигу в кармане. — Секретарь положил руку на плечо Калягину и легонько подтолкнул его к двери. — Мы рекомендовали избрать вас кандидатом в члены Политбюро. Голосование состоится сегодня на дневном заседании Центрального Комитета. Поздравляю.

Кровь бросилась Калягину в лицо. Он старался справиться с волнением, и не мог. «Прекрати ухмыляться, кретин, скажи хоть что-нибудь!»

— Благодарю за доверие, товарищ генеральный секретарь. Всеми силами постараюсь оправдать ваше доверие.

Как, оказывается, удобно говорить штампами, особенно если ты вырос на них, впитал с молоком матери, в совершенстве овладел тонкостями партийной литургии.

Рука генсека сжала его плечо.

— Не сомневаюсь. Я верю вам.

Тут же, как по команде, дверь кабинета распахнулась, и на пороге возникли плечистые фигуры двух сотрудников секретариата. Калягин почувствовал их молчаливое, обходительное и в то же время плотное присутствие с обеих сторон. Эти двое были профессионалами высшей квалификации.

На улице ярко светило солнце, под ногами поскрипывал снежок, тихо урчал мотором ожидающий «зил». На просторной площади между кремлевскими церквами кучками жались экскурсанты. «Забавно, — подумалось Калягину, — а ведь крест по-прежнему осеняет правителей Великой, Малой, Белой и прочих Россий».


Через двадцать минут Зина Потапова вышла из метро на станции «Комсомольская». В бесформенной шапке, в резиновых ботах, с черной хозяйственной сумкой в руках, она ничем не выделялась в утреннем потоке прохожих.

Внутри Казанский вокзал походил на кипящий котел с людской массой, являя сцену почти библейского исхода. Но большинство народа как раз никуда не ехало. Под сводами огромных залов люди сидели скучая или, забывшись в самых нелепых позах, спали на скамьях, на мраморном полу; кругом валялись сумки, мешки, чемоданы, картонные коробки. Потаповой всегда казалось, что именно так должно выглядеть чистилище — последний зал ожидания перед отправкой в рай или в ад.

Она направилась в женский туалет — ряд кабинок со зловонными, переполненными человеческими испражнениями дырками. Здесь можно было не опасаться посторонних глаз, ибо все остальные физиологические функции, кроме приведшей вас сюда, в такой атмосфере отключались напрочь. Отстояв очередь, она уединилась в кабине и, вынув из носка записку Калягина, переложила ее на дно пластикового пакета.

Инструкции были предельно просты: занять очередь в аптечный киоск, прикинувшись нездоровой, — сущий пустяк для человека, страдающего врожденной советской ипохондрией.

Она почувствовала, как у нее из руки легонько потянули пакет, словно издали услышала «извиняюсь» и успела лишь заметить удаляющуюся спину в черном плаще и кроличью шапку. Вздохнув с облегчением, Зина уступила свою очередь беспрерывно чихающей девице, посоветовав той лечить насморк травами, а не таблетками.

Затем она поспешила в гастроном, где, отстояв час с четвертью, купила два кило помидоров, половину из которых дома пришлось выбросить. Это так расстроило Зину, что она разрыдалась.


Переданная ею шифровка Калягина попала к Паркеру спустя три часа. Он сразу же поехал в посольство. Там жена посла подводила итоги турнира по бриджу. В вестибюле был слышен ее голос, перечисляющий имена победителей. В ответ из стайки посольских жен раздавались «охи» и «ахи».

«Куда бы не занесла их судьба, — подумал Паркер, — Англию они захватят с собой». Он стал нетерпеливо проталкиваться сквозь толпу.

— Эй, погоди… — окликнули его сзади.

Паркер сделал вид, что не слышит.

Чья-то рука схватила его за локоть и остановила. Паркер резко повернулся.

— Какого черта…

Это был Харрисон из консульского отдела. Умник Харрисон. Душка Харрисон, по мнению посольских дам.

— Погоди, Джордж. У тебя есть минута?

— Прости, Кевин, но я должен безотлагательно заняться одной ерундой.

— Помочь тебе? — Высокий, атлетично сложенный Харрисон вальяжно облокотился на перила.

«А ведь он карьерист, — подумал Паркер. — Везде сует свой нос, старается отличиться. Жаждет перейти из своего отдела в канцелярию. Наверное, опять собирается канючить об этом».

Паркер отрицательно покачал головой.

— Нет, не надо. Может, в следующий раз. Ладно?

В ответ он получил мимолетную улыбку — кожа на лице Харрисона как бы натянулась и тут же ослабла.

— Ладно, Джордж, увидимся позже.

Спустя полчаса Паркер прочел послание Калягина и зашифровал его кодом «Cosmic». Из принятых в НАТО, этот гриф предполагал высшую степень секретности. Даже посольский шифровальщик не знал ключа к нему.

Паркер лично проконтролировал, как шифровку ввели в компьютер. По мере ввода данных передатчики автоматически настраивались на работу в «растянутом диапазоне». Проще говоря, компьютер пошинковал радиограмму на мелкие кусочки, каждый из которых передавался в эфир на своей частоте. Только лондонский приемник со специально запрограммированным дешифратором мог собрать их воедино в исходном порядке. Своего рода электронная стенография или, для непосвященных, обычные атмосферные помехи.

Даже если русские перехватят сигналы, едва ли они смогут расшифровать их. Но если им это удастся, то Паркер очень хотел бы оказаться в этот момент где-нибудь подальше от границ Советского Союза.

У окошка дежурного стоял Харрисон в оранжевой рубашке с зеленым галстуком. Он помахал рукой. «Сразу видно, что бедняга получил плебейское воспитание», — подумал Паркер и тут же устыдился своих мыслей.


Прошло двадцать четыре часа, прежде чем Мэри Кросс успокоилась. Никто в посольстве ничего не сказал, и она решила, что все обошлось. Лазаревич оказался настоящим мужчиной, он не звонил о своих победах на каждом углу. Похоже, они снова могут время от времени завтракать вместе в «Национале», и на прощание он трижды будет целовать ее в щеку, приговаривая, что Бог любит троицу.

Матери она написала, но без подробностей: «Дорогая мамочка, какая здесь потрясающая зима, увидимся в январе, так много приходится работать…» Письмо она отвезла в швейцарское посольство, где работала ее подруга Гудрун. Та опустит его в Женеве. Конечно, можно было отправить письмо с британской диппочтой, но вдруг кому-то взбредет в голову поинтересоваться, почему она пишет матери в Будапешт, а не в Лондон, где полагается жить леди. Что она делает в Венгрии, как долго находится там? И так далее, и тому подобное.

Мэри посмотрелась в зеркало у кровати и улыбнулась. Ей понравилось то, что она там увидела. Вообще-то подобные расспросы не очень беспокоили ее. Просто мать встретила венгерского бизнесмена, вышла за него замуж и решила остаться в городе, который ей понравился. Все в рамках закона, правда, немного романтично. Но прицепиться не к чему. Хотя в Министерстве иностранных дел могут не поверить в это. Нет, они не поверят ни единому ее слову.

С недовольным видом Мэри Кросс еще раз взглянула в зеркало и решила, что надо, пожалуй, что-нибудь надеть на себя.


Еще вчера вечером Дмитрий Калягин был заштатным министром, а сегодня попал в святая святых, сегодня он чувствовал в руках власть. Реальную власть. Его отвезли домой и поинтересовались, очень так деликатно осведомились, когда ему будет удобно переехать на новую квартиру. Если, разумеется, товарищ Калягин не возражает. По распоряжению товарища генерального секретаря ему приготовлена квартира на Кутузовском проспекте. Конечно, самому товарищу Калягину решать, где он будет жить, но городские квартиры членов Политбюро обычно расположены на Кутузовском…

Там, выстроившись в ряд, его уже встречала вся королевская рать, включая Перминева. Пар от их дыхания плыл над стоянкой автомобилей. Какая разительная перемена, какой почет. Калягин еще до конца не верил в случившееся. Но увидев их глаза, поверил. В бегающих, ускользающих взглядах он не обнаружил ни уважения к себе, ни почтения, ни революционной преданности. Он прочел в них лишь одно чувство: страх.

Раздраженный, Калягин резким жестом отпустил всех — прислугу, помощников, телохранителей, шоферов. Он не желал видеть их страх.

Дмитрия Калягина выдвинуло само время. Родись он на поколение раньше, и никому не понадобились бы его энергия, его идеи, более того, его бы, пожалуй, сочли опасным человеком. В брежневскую эпоху реформаторы не требовались.

Он вспомнил, как высшие партийные бонзы самым натуральным образом спали на заседаниях Верховного Совета. И всем было наплевать, что камеры западных репортеров демонстрируют их всему миру — храпящих, с открытыми ртами, с текущей слюной. Приезжавшие из-за границы приятели рассказывали Калягину о подобных передачах Би-Би-Си. Но все вокруг только посмеивались. Выгнать человека лишь за то, что он заснул — такое даже не приходило в голову. Кто тогда останется?

Десятилетиями из Кремля поступали одни и те же успокаивающие директивы: лодку не раскачивать, все идет прекрасно, комедия продолжается.

Даже сам Леонид Ильич, лично, принимал участие в спектакле, подписывая все, что ни клали перед ним на стол. А почему нет? В его возрасте надо иметь друзей, а не врагов. Кому захочется получить нож в спину в то время, когда в твою честь устраивают парады на Красной площади, а твои дети имеют кусок хлеба с маслом и с икрой и кое-что еще? Страна катится в пропасть? Ерунда, разве это главное?

Неизбежность перемен стала очевидной еще в конце семидесятых. Все тогда видели, как старик споткнулся на ступеньках в Вене и упал бы, если бы Джимми Картер не подхватил его под руку. Было стыдно.

Калягин вспомнил, как к нему в таллиннский райком приехал столичный деятель, который пренебрежительно отзывался о старых песочницах, засевших в Кремле. В те времена это казалось отчаянно смелым. Говоря о кремлевских старцах, московский визитер внимательно наблюдал за реакцией Калягина. Когда тот улыбнулся, а потом и вовсе расхохотался, столичный гость зашел к нему еще раз; и после, приезжая в Таллинн, он всегда встречался с Калягиным. А затем последовал вызов в Москву.

Оглядываясь назад, Калягин вспоминал этапы восхождения нынешнего генсека. Когда тот приехал в столицу из глубинки, мало кто обратил внимание на коренастого провинциала в башмаках, заляпанных черноземом. Тракторист, он и останется трактористом, думали о новичке, хотя того опекал сам Леонид Ильич, протолкнув сначала в средний, а чуть спустя — в высший эшелон власти.

Провинциал задумал, казалось бы, невозможное — плавный переход от правления стариков, увешенных орденами Ленина и военными медалями, к лидерству более молодого и более энергичного поколения. И это — в стране, где лишь смерть вождя означала перемену власти.

«Конечно же, — размышлял Калягин, — новый лидер всех обвел вокруг пальца, и в первую очередь западную прессу. Эти кретины корреспонденты, разъезжающие по Москве в своих «мерседесах» и «вольво», восторгались его головокружительным взлетом на вершину власти. Ничуть не бывало. На самом деле все было давно спланировано, передача полномочий прошла на редкость гладко для советской истории. И он, Калягин, тоже принял в этом участие».

Дмитрий Иванович прошелся по новой квартире — самому свежему свидетельству его заслуг. Здесь было все, что только можно пожелать. А если бы чего-то не хватило, достаточно было лишь намекнуть, и необходимое немедленно извлекли и доставили бы из бездонных кладовых партии. Датский порнофильм, английский футбольный мяч, бейсбольная перчатка прямо из Нью-Йорка, французский костюм… Калягин усмехнулся, забавляясь открывшимися возможностями. Да, долгий путь он проделал.

Правда, шел он не в одиночку. Все эти годы ему сопутствовала та девушка из его таллиннской квартиры. Не всегда она сама, были и другие. Но все его незримые попутчики использовали в качестве пароля ее имя — Ира. В первые годы их встречи были редкими и нерегулярными. Тогда он боялся и ненавидел «гостей». Эти паразиты вымогали информацию, факты, сплетни, требовали замолвить словечко то тут, то там. Но когда они впервые оставили его в покое на несколько недель, он почувствовал себя одиноким, никому не нужным. Разве он не давал им, то что они просили? Почему же они больше не ценят его сведения?

Как наркоман, Калягин привык к двойной жизни — обычной, спокойной, и тайной, чреватой смертельным риском. Лишившись одной, он уже не смог бы полностью ценить другую.

Постепенно он рос по службе, а начиная с определенного момента — с неожиданной быстротой. На каждом уровне его проверяли и допускали на следующий. Он досконально освоил провинциальную партийную политику, поднаторел в кознях против Москвы.

К середине семидесятых он явственно ощутил прикосновение фортуны. И они, его тайные хозяева, тоже заметили это.

Однако нужная им информация поступала к нему мучительно медленно. Все, что исходило из центра и стекалось в центр, тщательно проверялось. В течение нескольких лет он передавал сведения оборонного характера: где имеются слабые места, на кого из военных следует обратить внимание, куда лучше направить острие психологических диверсий, схемы командования, кто отдает приказы и кто может их изменить… Позже он получил доступ к секретным отчетам Центрального Комитета, и с тех пор Калягин работал уже не с людьми — он влиял на политику.

Его предупредили, чтобы он не зарывался. «Поспешай медленно, — советовали ему, — будь осторожен. Ведь ты единственный наш человек среди них, другого у нас не будет. При малейшей опасности, при малейшем подозрении замри. И молчи месяц, год, три года — сколько потребуется».

В конце семидесятых он провел первую самостоятельную вербовку, подружившись с человеком, который торговал советским оружием за рубежом и дочка которого, жившая в Таллинне, очень хотела поступить в инъяз. Калягин помог ей, а благодарный отец так и не почувствовал крючок, который он заглотил намертво.

Но лишь в начале восьмидесятых Калягин добился настоящего успеха. От него на Запад ушла уникальная информация о готовящемся срыве переговоров по ограничению стратегических вооружений в Европе, а также о том, насколько затянется демарш Советов и какие новые требования они выдвинут, вернувшись за стол переговоров.

После этого он лег на дно, лишь время от времени продолжая играть по маленькой: предупредил о готовящемся перевороте в Иране, об усилении давления на Никарагуа, о намечающемся сближении с Китаем. Узнавая об этом заранее, Запад предпринимал ответные меры, а Кремль списывал неудачи на случайность.

Калягин прошел в спальню. Сняв рубашку, он остановился напротив зеркала и лишь здесь, оставшись наедине с самим собой, позволил себе улыбнуться. В конце концов, ему было чем гордиться — с какой стороны ни взглянуть. Может, пригласить завтра поразвлечься одну из «секретуток» — девицы в цековском секретариате проверенные…

Калягин нахмурился, вглядываясь в свое отражение. Что это у него на плече? Затем резко отвернулся от зеркала. Больше он не улыбался. На плече — там, где его сжал генеральный секретарь — проступил темный кровоподтек.


В отличие от Калягина Перминев не стал откладывать удовольствие на завтра, а поехал прямиком в международный торговый центр — комплекс массивных серых зданий на Краснопресненской набережной рядом с белым домом Верховного Совета РСФСР.

Глядя себе под ноги, он молча прошел мимо толстого старика-швейцара, стерегущего вход от незваных посетителей, пересек внутренний дворик с фонтанами, синтетическими деревьями, растущими прямо из бетона, и огромными часами с петухом и шагнул в кабину прозрачного лифта.

Он уже привык к этому зданию, хотя, попав сюда в первый раз, поразился. Такой торговый центр мог быть и в Лондоне, и даже в Нью-Йорке. По дорожкам вдоль магазинов, фонтанов, каскадов, пластмассовых березок, на которых чирикали настоящие воробьи, откровенно прогуливались полуодетые проститутки. Исконная матушка-Россия была представлена здесь лишь бессловесными поломойками в платочках.

Перминев пил кофе на террасе, с интересом наблюдая, как наглые официанты издеваются над иностранцами. Ловко увертываясь от нетерпеливых клиентов, они с выражением крайней занятости бросали на бегу: «Одну минуту», — и куда-то исчезали.

За соседним столиком пышнотелая брюнетка, выглядящая в своем длинном черном платье с разрезами скорее раздетой, чем одетой, профессионально затягивала матримониальную петлю на шее разомлевшего американца. Цепко придерживая одной рукой груду пакетов с подарками и положив другую на колени мужчине, она смотрела на него такими глазами, что участь американца не вызывала сомнений.

Перминев уже собрался уходить, когда неожиданно вспомнил, что видел эту девицу раньше. На площади Дзержинского, в четвертом управлении КГБ. Тогда она была в форме, но выглядела не менее соблазнительно, чем сейчас.

Часом позже Перминев ощущал себя на верху блаженства. Под ним пружинила мягчайшая кровать, над ним извивалась в любовном танце тоненькая юная грузинка по имени Нона, которая без остановки то шептала, то вскрикивала, словно разучилась говорить нормально.

Девушка принадлежала к довольно колоритной категории советских служащих, часть из которых получала зарплату, а другие паслись на вольных хлебах. И тем, и другим разрешалось оставлять себе сорок процентов заработанной валюты в обмен на сведения, которые они добывали в постелях иностранцев. Развлечение Перминева было для нее чем-то вроде сверхурочной работы. Но с хозяевами спорить не приходилось.

Через три-четыре года большинство девушек находило себе «фирмача», желающего спасти заблудшую душу, и на выходе из Дворца бракосочетаний их уже ждала выездная виза. Совсем не плохой финал, если учесть, что молодость и красота проходят. Почему бы не позволить Западу позаботиться о бедных крошках?

Сегодня Перминев благодушествовал, и к тому были все основания. Наконец-то появилась реальная возможность поприжать своего шефа и со временем сесть на его место. У них на Лубянке такое случалось довольно часто.

Перминев смотрел в окно поверх дымящих труб и лозунгов об электрификации. Да, товарищ Калягин просто обязан поспособствовать такому преданному слуге.


Ира Николаева проснулась в отвратительном настроении. Давно уже не молодая и не стройная девушка «с изюминкой», она спала в одиночестве. Уже стемнело. Луна еще не вышла, и за окном светились лишь огоньки соседних домов. Вдаль, насколько проникал взгляд, ряд за рядом тянулись спальные корпуса микрорайона Чертаново. Один из друзей, побывавший за границей, сказал как-то: «Это похоже на Нью-Йорк, честное слово, только у нас тише».

В комнате стало прохладно. Ира, поеживаясь, прошаркала в ванную за лекарством, на ходу подвязывая резинкой длинные седые волосы. Разумеется, толку от этих таблеток не было никакого, но все вокруг говорили: «Ты должна держаться, ты просто обязана бороться за свое здоровье».

Николаева по привычке прошла на цыпочках мимо комнаты дочери, но тут же вспомнила, что Лена уехала на выходные в студенческий лагерь и вернется только завтра утром. Она толкнула дверь дочкиной комнаты.

Включив свет, Ира — в который уже раз — слегка отшатнулась при виде царящего здесь ералаша. На стенах, увешанных самодельными коллажами, сувенирами из Ялты и Одессы, открытками, плакатами, театральными программками, похвальными грамотами из школы, можно было прочесть всю немудреную жизнь советского подростка, неразрывно связанную с именем Ленина. Пионерская организация имени Ленина, ленинский комсомол, каникулы в пионерских лагерях имени Ленина, культпоходы в парки и театры имени Ленина… Жизнь в тени мертвеца. Николаева прислонилась к двери и задумалась, вспоминая.

Она вспомнила Лену грудным ребенком с легкими, как пушок, светлыми волосиками и розовыми складками от подушки на щечках. Когда ее вынимали из колыбели, дочка никак не хотела просыпаться, плакала, и слезы катились по материнской ночной рубашке.

Однажды на вечеринке где-то на юго-западе пожилая женщина, кажется, чья-то тетка, произнесла фразу, поразившую Иру. Склонившись над кроваткой расхныкавшегося ребенка, тетка сказала: «Когда человек родится, он плачет, а все вокруг смеются. Поживи с мое, детка, и когда станешь умирать, то будешь смеяться, а все кругом заплачут».

Ира закрыла дверь и вернулась в гостиную, одновременно служившую ей спальней. По телевизору передавали программу «Время». Она подошла к нему, чтобы выключить, как вдруг на экране возникло лицо человека, которого она не видела многие годы и уже не надеялась увидеть никогда. С экрана на нее словно пахнуло холодным балтийским ветром.

Ира бессильно опустилась в кресло, чувствуя, как тают в памяти годы и расстояния.

Она потрясла головой, стараясь вспомнить, что же сказали по телевизору. Боже мой, что он такого сделал, чтобы попасть в программу «Время»? Кажется, упомянули Политбюро.

Она зажмурилась, пытаясь прогнать видение, но не могла. Словно наяву увидела тесную комнату в Таллинне, всем телом ощутила шершавые казенные простыни и его грубые руки, вновь пережила нестерпимое чувство стыда, унижения.

Ира открыла глаза. Ее щеки были мокрыми от слез. Лицо с экрана исчезло, показывали какие-то трактора.

8 декабря

Лена приехала под утро. Ей еще повезло: их самолет приземлился в Домодедово в четвертом часу ночи как раз перед тем, как аэропорт закрыли — температура в Москве упала до минус тридцати и поднялся густой туман.

Лена внесла с собой в квартиру уличный мороз. Николаева поцеловала ее в ледяную щеку, почувствовав холодное прикосновение локона длинных каштановых волос дочери. Все говорили, что девочка очень похожа на мать. Потому, быть может, что никто не только не видел, но и не слышал об отце Елены.

Они сели на кухне — мать кутаясь в халат, дочь так и не сняв сапоги. На плите, посвистывая, закипал чайник.

— Что я тебе привезла, мамочка! — воскликнула Лена, доставая из сумки небольшой сверток. — Ну-ка, разверни.

Под серой упаковочной бумагой оказался кусок белого мягкого сыра. У Николаевой непроизвольно набежали слезы.

— Не знаю, дочка, можно ли мне… Что скажет Марина Александровна? Ведь она запретила есть сыр, говорит, что это плохо повлияет на мою кровь… Зря ты потратилась, — сетовала Николаева, а сама улыбалась, ласково поглаживая руку дочери.

— Все равно мы его съедим, — решительно заявила Лена. Нет, нет, ты сиди, я все сделаю сама.

Девушка была возбуждена, ее так и распирали впечатления о поездке их развеселой компании. Сегодня вечером она обязательно все расскажет Саше. Все до капельки: о новых подружках, об их нарядах, о том, как здорово провели время. И подарок Саше привезла. Ему обязательно понравится, ведь она знает Сашин вкус. Саша, Саша, Саша…

Николаева по-матерински видела, что происходит с дочерью. Этому Саше повезло, даже, пожалуй, чересчур, учитывая его нынешнее положение.

Лена выложила сыр на тарелку и поставила перед матерью. Сыр выглядел так аппетитно, что Николаева сглотнула слюну и уже потянулась отрезать себе кусочек, как вдруг на нее накатил приступ тошноты. Она едва успела отвернуться, прежде чем ее неудержимо вырвало. Когда она немного пришла в себя, то ощутила руку дочери, липкий пот, выступивший по всему телу, и страшный озноб.

Лена беззвучно плакала. Завернув сыр в бумагу, она выкинула его в мусорное ведро.

— Прости, мамочка. Это я, дура, во всем виновата.

Николаева закрыла глаза, и ее снова стошнило. Как ей хотелось попробовать сыра! Еще пару лет назад она набросилась бы на него и съела все до последней корочки. Но сейчас даже собственная рука не послушалась, отказалась прикоснуться к деликатесу, а организм покарал ее, словно чужую, жестокой болью. Только бы не умереть сейчас, она просто обязана завершить то, что задумала сегодня ночью, а там — все равно.

К полудню боль отпустила настолько, что Ира смогла улыбнуться, вспомнив о своем бунте против режима, предписанного ей Мариной Александровной. За окнами ярко светило солнышко, небо было чистым — стоял великолепный зимний денек. Николаева снова ощутила решимость. Вчера, увидев то лицо на экране телевизора, она была так потрясена, что долго не могла взять себя в руки. Чем больше она думала, тем больше возникало вопросов. Неужели ее, дуру старую, столько лет водили за нос? Но в глубине души Николаева знала, что она не ошибалась.

В полчетвертого она натянула теплые сапоги, два свитера под пальто и, попрощавшись с дочерью, спустилась на улицу. Только бы не замерзнуть, ожидая автобус.

Но автобус подошел почти сразу, и через полчаса Николаева сошла на Садовом кольце возле Театра кукол. Уже начало смеркаться, зажглись уличные фонари. Ира едва не пропустила нужный ей переулок, ведь столько лет прошло. Вот он — старый обшарпанный дом из красного кирпича. Словно ветерком повеяло от него почти забытой смертельной опасностью.

Все здесь было по-старому, знакомо поскрипывали рассохшиеся ступени деревянной лестницы, лишь надписи на стенах подъезда сменились. А вот и та дверь, даже не надо смотреть на номер квартиры… Но когда Ира позвонила, силы оставили ее, ноги подкосились, дыхание перехватило. Она хотела закричать и не смогла. Перевозбуждение и болезнь взяли свое.

Анатоль нашел ее у порога. Он втащил женщину в квартиру, поразившись, насколько она легкая. И лишь уложив на диван в своей комнате, он узнал в ней Иру.

Самого же Анатоля трудно было не узнать, несмотря на прошедшие годы, настолько необычной он обладал внешностью. Даже стоя на коленях перед кушеткой, он громадой нависал над Ирой, выставив вперед густую черную бороду и блестя огромной лысиной.

Открыв глаза, она внимательно изучала каждую черту, каждую морщину его характерного лица. Всех их он учил жизни, кормил, при необходимости защищал — в те годы это было настоящим подвигом.

Как он сказал ей тогда, в Таллинне? «До встречи на будущий год в Иерусалиме». Как и Щаранский, он выкрикнул то же самое в зале суда при вынесении приговора. Каждый раз, провожая в Израиль или в лагеря друзей, Ира слышала эти слова.

Она вспоминала печальные сборища на Ленинградском вокзале или в аэропорту. Евреи провожали еврея. Нехитрый скарб упакован в картонные коробки, перевязанные шпагатом, все нажитое распродано и раздарено, во внутреннем кармане последнего в жизни советского пиджака фотография незнакомых заграничных родственников, пара адресов и телефонов. Таможенники издеваются как хотят над жидами и предателями родины: заставляют вывернуть карманы, потом раздеться донага, подзывают кагэбэшников в штатском, чтобы те прочли найденные письма и отобрали фотографии, пинками загоняют в самолет — все делается от имени государства. Жалкая месть униженной страны, которая, захлопывая за тобой дверь, норовит прищемить тебе пальцы.

По-другому провожали в лагеря. Каждый день во дворе суда собирались родственники и друзья. И каждый день их фотографировали, проверяли паспорта. А когда подъезжал «воронок», все они громко кричали: «Мы здесь, мы с вами!»

Николаева заглянула в глаза Анатоля, пытаясь прочесть его мысли.

— Ты зачем сюда заявилась? — Постороннему тон мог показаться грубым, но она-то хорошо знала его прямолинейную манеру изъясняться.

— Ты мне очень нужен, — умоляюще сказала Ира. — Я хотела поговорить с тобой.

— Поговорить! Ты уже не девочка и знаешь правила игры. Когда лавочка закрыта — никаких контактов. Разбежались, и баста.

— Я знаю, Анатоль. — Она робко дотронулась до его руки. — Но вчера я увидела… Я растерялась. Для меня это очень важно.

Он поднялся на ноги.

— Пойду заварю чай.

Ира наблюдала за ним с дивана: кухней служил отгороженный закуток в углу комнаты. Анатоль поставил чайник на плитку, вымыл чашки в раковине. Почему он так и не женился? А может, он был женат? Никто никогда не осмеливался спросить… Интересно, как его зовут? Наверняка не Анатоль. Впрочем, какая разница? Главное, что на него всегда можно было положиться.

— Я знаю, почему ты пришла. — Анатоль вернулся к дивану и, придвинув стул, сел. Чайные чашки он поставил прямо на пол между ними.

— Так ты тоже его видел? Признайся, видел? Значит, я не обозналась.

— Ты должна гордиться. — Анатоль отвел глаза в сторону, не выдержав Ириного взгляда.

— Гордиться?! — Ира резко села на диване. — О какой гордости ты говоришь? Я отвратительна самой себе. Ты помнишь, что приказал мне сделать? А сейчас сидишь здесь и толкуешь о какой-то гордости.

Анатоль видел, как порозовели ее бледные щеки. Женщина была явно не в себе.

— Другого выхода не было, — осторожно сказал он. — Мы же тогда обо всем договорились. Все дальнейшее лишь подтвердило нашу правоту. Неужели ты не понимаешь, что твоя жертва оказалась оправданной?

— Я ненавижу себя, презираю… Ради чего я пошла на унижение? Ради людей, которых никогда не видела и не увижу. Что они дали?.. А взяли все! Ты даже не представляешь, как я тогда ненавидела тебя. Я была лишь инструментом в твоих руках, не так ли? Удобным инструментом. А я человек.

Внезапно Николаева осеклась, почувствовав новый прилив тошноты. «Надо быть спокойнее», — решила она про себя. Каждый всплеск эмоций кончался у нее одинаково.

— Ты не права, — сказал Анатоль. — Тебе… Нам с тобой давно пора забыть обо всем. Мы конченые люди. — Он вытер пот со лба.

— Да, а кто в этом виноват? — Николаева смотрела на него со злостью. — Вздумалось англичанам распустить нашу организацию, они и распустили. Только забыли предупредить об этом двух наших товарищей, и тебе пришлось устроить для них несчастный случай. Они ведь знали обо мне и Калягине. Я поймала Калягина, когда он был ничтожеством, а не важной шишкой. Послушать тебя, так он без меня не пролез бы в Политбюро.

— Мне нечего добавить. Говори, что нужно, и уходи.

«Как он сдал, — подумала Николаева. — И я уже старуха».

За окном свирепо завывал ветер, в соседской комнате играло радио. Наступил вечер — самое счастливое время для москвичей. Николаева взглянула на часы. Уже шесть.

Анатоль поерзал на стуле и улыбнулся.

— Не стоит ворошить прошлое.

Но слишком хорошо Ира знала этого человека, и его добродушная улыбка не обманывала ее.

— Тебя интересует мое будущее? Тогда поговорим о моей дочери, — сказала она, глядя ему прямо в глаза.


— Хочешь есть?

— Нет.

Он сидели уже два часа, большей частью молча. О том, что их связывало, нельзя было говорить вслух. При упоминании любого из имен автоматически включался датчик тревоги, словно вмонтированный в мозге каждого из них. И каждый знал, что на самом деле кроется под казалось бы невинным замечанием собеседника. «Идиотское положение», — подумала Ирина.

— Ты изменился, Анатоль. Я не чувствую в тебе прежней силы. Что случилось?

Он пожал плечами.

— Вернулся к прежнему ремеслу. — Анатоль кивнул на стол, где были разложены часы разных марок и размеров. — Теперь я снова часовых дел мастер.

— Ты дурак, если решил, что у тебя есть будущее. Посмотри на меня, смотри внимательнее. — Она обвела пальцем свое лицо. — Видишь, я умираю, но готова заняться чем-нибудь более интересным, чем возня с чужими часами. У меня сохранились контакты, обо мне еще не забыли.

— Тебе надо уходить, ты и так засиделась. Кто знает, может, они все еще держат меня под колпаком? Тебя кто-нибудь видел в коридоре?

Николаева встала.

— Ты не только дурак, Анатоль, но еще и трус. Трус и дурак. Что касается меня, то я так просто не сдамся.

Она тихо, как бы про себя, рассмеялась.

— Мой маленький птенчик-министр вырос в большого жирного гуся, залетевшего прямо в Кремль. Слишком много он бегал за юбками, на том и попался, не так ли? Пожалуй, пора зарезать гуся, рождество скоро. — Ее голос опустился до шепота, но, казалось, был слышен по всему дому.

Анатоль подошел к ней и положил руку на плечо.

— Убери лапы, не трогай меня…

— Ты не поняла Ира. Он на нашей стороне. Правда. Он служит им, но работает на нас. Как ты, как вы все можете забывать об этом?!

— Я все помню. — Николаева плюнула на пол. — Все.

Анатоль наблюдал из окна, как она вышла на улицу и завернула за угол. В висках гулко пульсировала кровь. В прежние времена у него было железное самообладание, но где они, эти времена? Николаева стала опасной и неконтролируемой. Сейчас она могла разрушить грандиозную операцию, начатую много лет назад. Обращаться к ее рассудку бесполезно — болезнь помутила его.

А он думал, что прошлое уже никогда не вернется. С годами исчез нервный тик, спало постоянное напряжение, люди на улице перестали казаться переодетыми агентами КГБ, засыпать удавалось без водки. Теперь налаженная жизнь дала трещину и начала рассыпаться. Анатоль знал, что ему предстоит бессонная ночь.

9 декабря

Под утро Анатоль решился. Он натянул старое черное пальто, надел потертую меховую шапку и осторожно, стараясь не хлопнуть, закрыл за собой дверь. На улице уже появились редкие прохожие.

По пустынному переулку он прошел мимо синагоги, до сих пор единственной действующей в Москве. «Сколько же робких заклинаний, сколько отчаянных проклятий слышали эти стены», — подумал Анатоль. До войны они жили неподалеку отсюда. Синагога была чистенькой и тихой — нынешнее столпотворение в ней показалась бы тогда диким. Не одну тысячу раз прошагал он по этому переулку за руку с отцом, но так и остался равнодушным к вере предков.

Колю он нашел там, где и ожидал — около дверей пивного бара. Хотя пивнушка открывалась в одиннадцать, старик уже спозаранку бродил вокруг. Анатоль надеялся на его помощь, но Коля не захотел ввязываться.

— Лучше ты ничего не мог придумать? — сказал он, отводя глаза.

— А ты бы что предложил?

— Да, тяжелый случай…

— Потому я и пришел к тебе. Раньше ты мне всегда помогал.

— Пойми, я уже не тот. — Коля исподлобья взглянул на Анатоля. — Я просто не в состоянии идти на такое дело.

Анатоль смотрел на него, словно видя впервые — приземистого, с вызывающе еврейской бородой, с большими выцветшими глазами и висящей, как у слона, морщинистой кожей.

— Я не могу брать вею ответственность на себя, — сказал Анатоль.

— Придется. Посоветоваться тебе не с кем. Стариков уже нет, а молодежь… У них свои дела.

Мимо промчалась милицейская машина, брызнув из-под колес грязью на тротуар. Анатоль молча проводил ее взглядом. Затем грустно произнес:

— Похоже, я остался один.

— Так оно и есть, дружище. Надеюсь, Господь не покинет тебя.


Эту ночь Николаева спала хорошо. Проснувшись, она ощутила прилив сил и — новый приступ ненависти. Анатоль — жалкий трус. Пусть прячется в своей конуре, как старый никому не нужный пес. Она сама разберется с Калягиным.

Лена уже ушла на занятия и вернется часам к четырем. День сегодня был особенный — они собирались пойти в гости к Марине Александровне. Лена, разумеется, потащит туда и Сашу.

«Кстати, надо бы сегодня выглядеть получше», — подумала Николаева, и ее мысли опять вернулись к Калягину.

Дай Бог памяти, когда они в последний раз виделись с ним? Боже, какая она дура! Достаточно взглянуть на свою дочь — у той прямо на лбу написан точный день и даже час.

Калягин!

Ира мысленно повторяла это имя снова и снова. Сначала она ненавидела его за то, что должна была с ним встречаться, а потом — долгие годы — за то, что его не было рядом.

После той ночи она не позволила ему даже прикоснуться к себе. Ни разу, ибо все уже знала наперед.

Всего они виделись раз десять. А потом Ира отказалась идти к нему. Во время предыдущей встречи он заметил, как округлилась ее талия, и все прочел в ее глазах. Ира вспомнила его гнусную самодовольную ухмылку; он словно заглянул в будущее и с удовлетворением увидел там ожидающие ее беды.

А затем он исчез. Пропал бесследно как раз в тот момент, когда ей требовалась помощь после родов. Ушел, когда ей не с кем было поделиться первой радостью матери. Сбежал, когда она осталась без копейки и не имея угла, где приклонить голову.

Роддом, ЗАГС, милиция, детская поликлиника, собес, ясли, садик, школа — вся бюрократическая махина советского государства навалилась на ее плечи.

— Калягин, — простонала она снова.

Похоже, наступил его час расплатиться за все.

Ира сидела на кухне, наблюдая в окно, как малыши во дворе возятся в снегу. Рядом группками стояли их бабушки и судачили между собой. Следить за детьми, пока матери на работе, было их заботой, святым долгом, который возложило на них государство. «А как же иначе?» — удивились бы они.

У Николаевой сложилось иначе. Все с самого начала было против нее. Еще до родов, в женской консультации на нее обрушился град вопросов: кто отец? Почему вы не знаете, где он? Что-то натворил и скрывается? Почему вы молчите? Почему, почему, почему?.. Она слышала это повсюду — в яслях, в садике, в школе на родительских собраниях, на родительском комитете…

Ирина потеряла счет мелким обидам и унижениям, но чувства бессильной ярости и стыда остались навсегда. Какое право имели эти сытые лицемеры осуждать ее, ведь они сами разглагольствовали о моральном облике строителя коммунизма лишь с девяти до шести на службе, а дома, запершись, жрали друг друга поедом.

Наскоро одевшись, Николаева спустилась во двор. С ней никто не поздоровался. Поскользнувшись, она чуть не упала. Но сейчас она просто не обратила внимания на такие мелочи. Одна мысль поглощала ее: наконец кто-то заплатит за все — за ту ночь в Таллинне, за тысячи других дней и ночей.

Ближайший телефон-автомат был разбит, но следующий работал. Николаева набрала две цифры. Ответил милый женский голос:

— Ноль-два. Милиция вас слушает.

— Соедините меня, пожалуйста, с госбезопасностью.

— Извините, я не могу этого сделать. Что у вас случилось?

Николаева ожидала такого ответа. Однако «нет» в Советском Союзе редко означает действительный отказ. Обычно это приглашение к дальнейшему разговору.

— Хотите иметь крупные неприятности?

— Ждите!

Дежурная женщина-милиционер на Зубовском бульваре нажала две кнопки на пульте: первая подключала ее непосредственное начальство, вторая — систему поиска абонента.

— Ваша фамилия, имя, отчество?

Ира колебалась всего секунду.

— Николаева Ирина Дмитриевна.

— Что вы хотели сообщить? Говорите.

Замерзая в грязной телефонной будке с выдавленными стеклами, Николаева бросала в трубку бессвязные слова. Измена Родине. Предатель, стоящий в полушаге от абсолютной власти над государством. Проморгали шпиона у себя под самым носом. Ира ощущала, как нарастает напряжение на том конце провода. Почувствовав, что сказала достаточно, она повесила трубку и побрела домой. У милиции было вдоволь времени, чтобы проследить звонок, но что нового даст им эта информация? Абсолютно ничего.

Николаева уже забыла, когда в последний раз ей было так легко. Тело стало невесомым, голова ясной, ничего не болело. Да, сегодня ее звездный час — настоящий дар Божии.

Ей даже не пришло в голову, что сегодня четверг и она выполнила старую клятву, которую дала себе в тот июньский четверг в таллиннской квартире Калягина. Теперь с Калягиным покончено так же наверняка, как если бы она сама спустила курок.


Расшифровка записи ее звонка легла на стол дежурного по Московскому управлению КГБ. Майор проштамповал на папке «В разработку» и задумался, кому ее передать. Ему показалась странной одна деталь. Слишком уж отличался этот звонок от обычных доносов, столь необходимых, видит Бог, для бесперебойной повседневной работы. Зря что ли их управление поощряет откровенность жителей и гостей столицы с органами?.. Но все же звонок был необычным. Слишком много конкретных деталей и касаются они таких высоких сфер, что дух захватывает. Майор решил от греха подальше скормить дело центральному компьютеру.

Пусть там разбираются.


Начало темнеть. Пора, решил Анатоль и достал из шкафа старинную дубовую трость — подарок англичан. По его прикидкам дорога займет не меньше трех часов. Всегда полезно иметь запас времени, а главное — не пренебрегать мелочами и свято соблюдать правила конспирации. Снова его вел почти забытый автопилот.

Он спустился в метро, выбрав маршрут против потока возвращающихся с работы людей. Какой-то мужчина быстро прошмыгнул вслед за ним в соседнюю дверь вагона. Прошло целых тридцать секунд, прежде чем Анатоль осознал этот факт. По правилам полагалось прежде всего взглянуть на обувь и головной убор «хвоста». Но шапка на мужике была кроличьей, ничем не примечательной, сапоги — как на половине мужчин в вагоне: обычный москвич среднего достатка.

Войдя в вагон, мужчина сразу же уткнулся в «Советский спорт». Анатоль, не отрываясь, сверлил его взглядом, но тот даже не повел глазом в его сторону. Они оба вышли на «Маяковской». На платформе Анатоль замешкался, делая вид, что ищет что-то по карманам. Пусть любитель спортивной прессы выйдет из метро первым. Когда Анатоль оставил в покое свои карманы, незнакомец уже исчез в толпе.

На улице Анатоль влился в поток пешеходов, потом простоял двадцать минут в очереди на стоянке такси и зверски промерз. С кряхтеньем опустившись на заднее сиденье, он хрипло бросил: «Останкино», — и видя, что водитель не пошевелился, прибавил:

— Я бы хотел попасть туда еще сегодня, шеф.

На этот раз шофер молча кивнул, и машина тронулась. Анатоль посмотрел в заднее стекло, но ничего подозрительного не заметил.


Николаева и ее дочь опаздывали в гости. До нужного дома на Ленинском проспекте они добрались, уже почти поссорившись. Сейчас Ире меньше всего хотелось идти на званый ужин.

— Какой у них код? — раздраженно спросила она Лену в подъезде.

— Ну, откуда мне знать, мама? Я была тут всего один раз, да и то год назад. Ты ходишь сюда почти каждую неделю и забыла.

— Я думала, у тебя хоть что-нибудь есть в голове. Похоже, я ошибалась, — ядовито заметила Николаева.

Невесть откуда взявшийся подросток проскользнул между ними, набрал шифр и открыл дверь.

— Пожалуйста, проходите, — пригласил он, улыбаясь.

Они в растерянности уставились на мальчишку.

Марина Александровна лишь отмахнулась, когда они начали извиняться за опоздание.

— Ничего вы не опоздали, — сказала она. — Это другие пришли раньше времени.

Николаева впервые была здесь вечером, когда соседи Марины уже вернулись с работы. Из-за тонкой стены соседской комнаты доносились звуки радио, на кухне слышались чьи-то голоса. Хозяйка угадала ее мысли.

— Прелести коммунальной жизни. Едва ли Ильич представлял себе, что это такое. Даже на подселение Сталина в Мавзолей не согласился, того и выкинули.

Все рассмеялись. Николаева с любовью смотрела на Марину. Ее старинная подруга и наперсница не имела ничего общего с Ириной тайной жизнью. Марина вообще мало интересовалась политикой. Бесхитростный, добрый и надежный друг, она олицетворяла здоровое начало русского характера. Закончив медицинский институт, Марина погрязла в текучке районной поликлиники, где с каждым годом все больше времени уходило на бумаги, и все меньше — на больных.

Марина была невысокой брюнеткой с короткими прямыми волосами и бюстом, размер которого невольно внушал уважение. Жила в ней неукротимая вера в справедливость и светлое будущее. Николаева даже сказала ей однажды: «Случись атомная война, ты и тогда будешь маршировать по развалинам Москвы, призывая повышать производительность труда и дисциплину». Хотя Марина обиделась, она все же почувствовала, что по сути подруга права.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она Иру.

— Ты же знаешь, как я себя чувствую.

— Да нет, я не об этом. Боли не усилились?

— Не хочу даже вспоминать о них, хотя бы один вечер.

Николаева обвела взглядом комнату. Всего пришло восемь человек. Лена уже присоседилась к Саше, и они болтали, не замечая никого вокруг. Ира нахмурилась.

Марина взяла ее под руку.

— Тебе не нравится этот мальчик?

— Мы с ним давно знакомы. И его родителей я знала. По-моему, мальчишка обычный лоботряс. Нигде не работает, целыми днями бьет баклуши.

— Он талантливый музыкант.

— Слышала, слышала. Может, я и не права. В конце концов Лена достаточно взрослая, чтобы решать самой.

Марина вытащила на середину комнаты стол и быстро накрыла его. Выглядел он потрясающе. Николаева по собственному опыту знала, скольких часов, проведенных в очередях, стоит эта роскошь. Снова Марина будто прочла мысли подруги:

— На Западе в магазинах есть все, зато на столах пусто. У нас же на прилавках хоть шаром покати, зато столы в каждом доме ломятся.

Гости расселись по местам. Поначалу за столом ощущалась скованность, но после первых тостов она исчезла. Ведь собрались близкие друзья и добрые знакомые. Каждый тост был понятен всем присутствующим и порой выжимал слезу. В итоге все перемешалось, пили за всех и за каждого в отдельности. Марина так и лучилась счастьем. Она искренне любила их всех.

К половине девятого Николаева заметно устала.

— Прошу простить меня, друзья, но я вынуждена покинуть вас. Завтра мне предстоит тяжелый день. Спасибо за прекрасный вечер.

Марина проводила ее до лифта.

— Через часик я пошлю Лену домой. Саша проводит ее. Я не хочу, чтобы ты долго оставалась одна.

— Не надо меня опекать, я уже большая девочка.

— Спокойной ночи, дорогая. — Марина обняла ее на прощание и еще продолжала махать рукой, когда лифт уже поехал вниз.

Часом позже она зажгла свечи и выключила свет в комнате. Около пианино стоял Саша.

— Я расскажу вам одну историю, — торжественно произнес он, — а потом сыграю.

И Саша поведал о том, как будучи студентом консерватории он с друзьями случайно нашел черновик нотных записей композитора Тамарского, который покончил жизнь самоубийством. Тамарский, сказал Саша, попытался вырваться из заколдованного круга земной гармонии и создать музыку мироздания. Но когда он осознал неисполнимость мечты, то выбросился из окна девятого этажа.

Вместе с товарищами Саша расшифровал его записи, и они переправили их в Париж. Там, на вечере в Версале один известный дирижер исполнил произведение Тамарского. На следующее утро дирижер попал под колеса грузовика прямо у порога собственного дома. Произведение называется «Сатанинский концерт».

— Сейчас вы услышите его, — закончил рассказ Саша. — Я буду третьим его исполнителем.


Анатоль приехал в Чертаново, когда Николаева прощалась с компанией на Ленинском проспекте. За три дома до Ириного, он снова позвонил ей. Никто не подошел. Теперь ему могла помешать только ее дочь.

К вечеру сильно подморозило. Улицы опустели. Автобусы ходили редко. Лишь бездомная собака, свернувшаяся калачиком у бордюра, проводила Анатоля внимательным взглядом. Он прошел мимо припозднившегося пьянчужки, которого тащила домой жена, попутно награждая тумаками. В один момент Анатолю показалось, что женщина выбилась из сил и сейчас бросит непутевого благоверного головой в сугроб на обочине. Из-за этих высоких снежных валов по краям пешеходная дорожка напоминала скорее туннель.

Почти все окна в окрестных домах горели. Занавески скрывали от постороннего глаза немудреные радости обитателей спальных районов столицы — секс, телевизор, водку. Отгородившись тонкими стенами и тряпками, люди отдыхали друг от друга… Анатоль чувствовал, что его одинокая фигура бросается в глаза. Надо бы уйти с улицы. Неровен час остановит милицейский патруль, или какой-нибудь бдительный гражданин позвонит куда следует: мол, бродит под окнами подозрительный тип.

Он подошел к соседнему с Ириным дому, который смотрел фасадом на выход из метро. Хорошо бы спрятаться где-нибудь здесь… Лампочка в парадном была разбита, но света уличного фонаря хватало. Анатоль решил использовать старый трюк: лег на пол у стены, притворившись пьяным. Мимо прошел кто-то из жильцов, затем на него чуть было не наступила женщина. Но никто не удивился и не заподозрил неладное при виде старика, павшего в неравной схватке с зеленым змием. Анатоль органично вписывался в местный ландшафт.


Николаева с удовольствием вдыхала морозный воздух. Застолье измотало ее. По пути домой она все время думала о дочери, Почему Лена проводит столько времени с этим Сашей? И как ее угораздило выбрать именно его, ведь крутом столько молодых людей!

Хотя чему здесь удивляться! Мальчишка был «гаврошем» — так они звали детей, которых использовали в качестве связных. «Гавроши» шныряли повсюду, вынюхивали, следили… Словом, работали на англичан ничем не хуже взрослых.

Каждый из их организации старался жить обособленно, однако время от времени взрослые должны были встречаться. Заодно встречались и их дети. Жизненные пути подрастающего поколения пересекались, а затем и сплетались в неразрывный клубок тайн и секретов. Нравилось это Николаевой или нет, но Саша был частичкой их организации.

Когда случился провал, они разбежались кто куда. Саша не должен был возвращаться в Москву. Кстати, надо бы завтра спросить его, зачем он приехал.

Дорога домой заняла больше часа. Снова вернулась тупая боль и ее неразлучный спутник — страх. Несмотря на холод, Николаева вся вспотела, пока шла от метро. Оскальзываясь, она брела по той же дорожке, что и Анатоль двумя часами раньше. Господи, как ей хотелось лечь сейчас в сугроб, чтобы мороз наконец доел то, что не успел сожрать рак!

Заметив ее, Анатоль вздрогнул. Он поднял голову с кафельного пола и почувствовал, как затекла шея. Как раз в этот момент по лестнице спустились двое жильцов с твердым намерением прогнать алкаша из родного подъезда. Один из них обещал вызвать милицию. Слава Богу! Старая мудрость гласит: не бойся того, кто грозится, бойся того, кто не тратит времени на угрозы.

Выйдя из парадного, Анатоль оказался шагах в двадцати за спиной Николаевой. Он начал было нагонять ее, как вдруг заметил фигуру мужчины у ее подъезда. Очевидно, тот поджидал соседку, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Однако Николаева вдруг остановилась. До нее оставалось не больше пятнадцати шагов. Анатоль явственно слышал ее тяжелое дыхание и сухой кашель. Он хотел уже повернуть назад, но в этот момент человек у подъезда сорвался с места и почти бегом направился в противоположную сторону — к автостоянке. Анатоль понял, что судьба послала ему шанс.

Николаева собралась было двинуться дальше, когда дубовая палка обрушилась ей на голову. Из-за вязаной шерстяной шапки удар получился почти беззвучным. Словно с облегчением Ира опустилась на снег. Второго удара она не почувствовала. Она лежала тихо, прильнув щекой к ледяной корке на асфальте. Глаза ее были закрыты, на лице разлилась умиротворенность.

Ее душа отлетела в ту самую минуту, когда Саша взял заключительный аккорд «Сатанинского концерта». Там, в квартире на Ленинском, замерли последние звуки фортепьяно, но гости продолжали сидеть молча. Только что исполненная музыка была громкой, вызывающей, неблагозвучной. Никто не аплодировал. У каждого остался осадок, что произошло нечто страшное и непоправимое.

10 декабря

В августе 1981 года некий южно-африканский бизнесмен, талант коммерсанта в котором явно был развит сильнее, чем моральные принципы, нанес краткий визит в Бухарест. Поскольку страны социалистического содружества не поддерживали официальных контактов с расистским режимом Претории, визит этот не получил огласки.

Предприниматель из Южной Африки провел в столице Румынии сорок восемь часов, главным образом — в советском посольстве. Перед отлетом из Бухареста он отправил два шифрованных телекса — в Лондон и в Стокгольм.

Три недели спустя хозяин небольшой транспортной фирмы в Гетеборге загнал на паром свой трейлер с очередным грузом продуктов для шведской колонии в Польше. Гетеборгским таможенникам было лень ковыряться в коробках с рыбными палочками и авокадо. Искренне жалея голодных соотечественников в Варшаве, они просто махнули рукой водителю — давай, проезжай.

Сразу после того, как паром отшвартовался в польском порту Щецин, из шведского трейлера извлекли дюжину фруктовых ящиков и перегрузили их в фургон «Совтрансавто», который тут же направился в Москву. В ящиках из-под фруктов лежали два разобранных на части компьютера «Ай-Би-Эм», запрещенных к экспорту в страны восточного блока. Едва ли КГБ можно было обрадовать сильнее чем-то еще. Даже шофер фургона огреб невиданных размеров премию.

А месяцем позже собранные компьютеры освоили заранее подготовленные для них программы и принялись глотать ежедневные сводки оперативной информации, поступавшей из пятидесяти управлений МВД по всей территории СССР.

В небольшом подмосковном поселке Горки пришлось соорудить автономный генератор, причем все сорок горкинских аборигенов свято верили, что компьютеры обслуживают их новую сверхсовременную метеостанцию, и немало гордились этим обстоятельством.

Рано утром в пятницу в компьютеры поступили данные, касающиеся последнего звонка Николаевой. Они могли бы остаться невостребованными еще несколько дней, если бы не усталость программиста, дежурившего в ту ночь в Горках. Когда пришла оперативная сводка по Москве, где смерть Николаевой проходила как обычное убийство, дежурный по ошибке направил этот файл в директорию КГБ. Автоматически сработавшая система перекрестной проверки вызвала из памяти компьютера данные о звонке Николаевой, и через пятьдесят секунд поднялась тревога.


— А, черт! Где она?

— Где обычно.

Лапкин ненавидел трупы. Каждая такая находка означала, что он отправляется в дальнее путешествие без руля, без ветрил, а главное — без видимой цели. Единственное, что более или менее ясно маячило на горизонте, это обычные формальности, куча бумаг, допросы, потом еще допросы, смутные тени, тут же исчезающие, едва их коснешься.

Отстранив помощника, он рванулся из кабинета и сбежал по лестнице в подвал.

…Районное отделение милиции только начало просыпаться после обеда.

— Мне нужны факты, только факты… Впрочем, погодите. — Лапкин еще раз внимательно оглядел трех мужчин, стоящих полукругом рядом с оцинкованным столом. Над столом жужжала лампа дневного света, в углу комнаты злобно шипела электрическая плитка. Двое из троих, в серых форменных шинелях, держались робко и при появлении Лапкина приветствовали его как начальство; сержанты из опорного пункта. Но третьего Лапкин не знал.

— Лапкин Сергей Иванович, — представился он. — С кем имею честь?

Неизвестный поднял голову, но не проявил желания подойти поближе. Он был маленьким, лысоватым, с тонкими усиками и слегка свернутым набок носом.

«Неприятный тип, — невольно подумал Лапкин. — На старуху похож».

— Ковалев, — хрипло сказал незнакомец и откашлялся, прочищая горло. — Я от прокурора.

— Что-то рано ваш прокурор проснулся сегодня. — В уме Лапкин быстро прикинул время: всего-то шестнадцать часов прошло с момента обнаружения трупа, а представитель прокуратуры тут как тут. Странно. Еще не все сопроводительные бумаги пришли, а он уже подсуетился. Очень странно.

— Может, вы объясните мне, что конкретно вас интересует? — Лапкин сам понимал, насколько жалким выглядит его протест.

— Все, что мне было нужно, я уже выяснил. Мое начальство свяжется с вами позже. А пока я бы просил вас не трогать тело. — Кривоносый снова поднял глаза на Лапкина. Тот ответил пристальным взглядом, но Ковалев уже направился к выходу, застегивая пальто.

Лапкин подошел к столу и склонился над трупом. Выпрямившись, он взглянул на милиционеров. Его передернуло. Холодная полутемная мертвецкая, серые бетонные стены, бывшая гражданка Николаева, наполовину прикрытая резиновой простыней, двое перепуганных служивых.

…Он не слышал, как открылась дверь его кабинета, потому что последние пятнадцать минут непрестанно звонил, пытаясь связаться с прокуратурой. Съехав вниз по спинке кресла, уперся подошвами ботинок в стену и, зажмурившись от досады, слушал длинные гудки в трубке. Долговязый блондин лет сорока с тонкими чертами лица, весьма недовольный жизнью.

За спиной у него стоял Перминев и едва заметно усмехался. Он предвкушал небольшую потеху.


Когда они под утро вернулись из милиции, Саша сразу заснул. Лена немножко поплакала, но меньше, чем сама ожидала. Наверное потому, решила она, что ее давно подготовили к смерти мамы.

Врачи взяли за правило не говорить правду обреченным пациентам, да и родственникам они не всегда сообщали об этом. Но Лена знала, что мать скоро умрет.

Ее уже ждали два милиционера у дверей квартиры, когда они с Сашей вернулись из гостей — усталые, слегка подвыпившие, еще ни о чем не подозревающие.

Их посадили в машину и отвезли в отделение, где сразу же обрушили такой поток бумаг и вопросов, что некогда было до конца осознать трагизм случившегося. Лена даже почувствовала признательность милиционерам за это. Часа через два их отпустили домой.

Девушка открыла глаза и увидела склонившегося над ней Сашу. Он ладонью потрогал ей лоб.

— А я надеялась, что мне все приснилось.

Саша помог ей сесть, подвинув подушку под спину.

— Я знаю, сейчас тебе плохо, но это пройдет. Время — лучший лекарь.

— Да, однако умереть так… Как собаку палкой… На снегу… — Лена спрятала лицо в ладонях. — Боже, какая несправедливость!

Она отняла руки и взглянула на Сашу. Казалось, она прочла его мысли. Он, в свою очередь, заметил, как разгладилось ее опухшее от слез, усталое лицо, и на нем появилось знакомое ему выражение упрямой решимости.

— Мы найдем их, — прошептала Лена. — Обязательно найдем.

Потом Саша отвез ее к одному из своих товарищей, а сам спустился в метро и растворился в подземной толчее. Надо было кое-что обдумать, прежде чем действовать.


Помощники вышли из комнаты, бесшумно закрыв за собой двойные двери. Над столом, за которым сидели двадцать человек, повисла тишина. Все разом почувствовали едва уловимое движение головы генерального секретаря — приглашение начать заседание. Произносить лишние слова здесь было не принято.

Так для Калягина началось его первое заседание Политбюро. Почти физически он ощущал высшую власть, незримо пронизывающую этот длинный зал. Она чувствовалась в негромких репликах сидящих за столом, в их постоянной готовности моментально откликнуться на малейший жест председателя. На зеленом сукне перед Калягиным лежала папка с самыми сокровенными тайнами сверхдержавы.

На минуту он потерял нить разговора, зачарованный чередой солидных, озабоченных государственными делами лиц перед собой. На самом деле разные, они казались ему отлитыми по единой форме. За долгие годы восхождения на вершину власти характерные особенности этих людей, их индивидуальность, даже сама личность стерлись. В отличие от простых смертных они не имели на нее права, ибо олицетворяли устои. Они делали политику и руководили международным коммунистическим движением, творили будущее страны и всего прогрессивного человечества. Они принимали законы и отменяли их. Они были опасными людьми, ибо для них законов не существовало, их власть простиралась безгранично.

Сохраняя серьезность на лице, Калягин усмехнулся про себя и вновь сосредоточился на происходящем за столом заседаний.

— Итак, мы вас слушаем, товарищ генерал. — Председатель повернулся к заместителю министра обороны.

— То, о чем спрашивают меня товарищи, в настоящее время еще не представляется возможным. — Генерал поерзал в кресле и потянулся за стаканом с минеральной водой.

— Сколько вам нужно времени, чтобы все завершить?

— Трудно сказать точно. Месяца три, может, больше.

Председатель снял очки и в упор взглянул на замминистра.

— Должен вам напомнить, генерал, что ваше министерство заверяло меня, будто завершит проект к концу декабря. Или меня подводит память?

Ирония в голосе генсека прозвучала зловеще.

— Лично я никогда не разделял необоснованного оптимизма товарища маршала.

Несколько голов повернулось в сторону замминистра. Было ясно, что происходит: генерал Виктор Афанасьев, заместитель министра обороны, решил подставить под удар министра, чтобы спасти себя. Он неприкрыто намекал на некомпетентность маршала, его неспособность трезво оценить ситуацию.

В комнате стало тихо и даже как-то душно. Каждый думал о себе — любой из них в следующую минуту мог оказаться на месте Афанасьева. Здесь, больше чем где-либо, человек ощущал одиночество. Друзья оставались по ту сторону дверей, и никогда нельзя было знать наверняка, ждут ли они тебя там.

— Хорошо, мы вернемся к этому вопросу на следующей неделе. Представите отчет в письменном виде.

Рот советского лидера искривился в уже знакомой Калягину брезгливой гримасе.

Замминистра беззвучно поставил стакан на стол.

— Есть в письменном виде, товарищ генеральный секретарь.

— Вот так-то лучше. — Председатель обвел глазами сидящих. — Мы надеемся, что товарищ Афанасьев сделает правильные выводы из нашего сегодняшнего разговора.

Калягин перевел дух. Все. Расправы не будет, дело ограничилось предупреждением. Видать, не зря в аппарате прозвали их заседания «распятием».

Ну, а чего он ожидал? Задушевной беседы о внуках или о погоде в Крыму? Сюда приходят решать вопросы об использовании власти — прямом или тайном — внутри страны и за рубежом.

На сегодняшнем заседании доминировала Америка — речь шла о том, как после стольких лет гонки одним мощным рывком опередить ее в борьбе за обладание миром.

Краем уха Калягин уже слышал о новом проекте Министерства обороны, а бумаги, розданные перед заседанием, хоть и касались отдельных деталей плана, окончательно прояснили суть дела. Перелистав папку, Калягин понял, что советские специалисты постоянно охотятся за американскими спутниками-шпионами: выводят из строя разведывательную аппаратуру на их борту, засвечивают пленки, создают помехи. Американцы, в свою очередь, предпринимают ответные меры, причем обе стороны делают вид, будто ничего не происходит. Но сейчас поступило новое распоряжение, и если министерство обороны сумеет его выполнить, то американские военные спутники столкнутся с самой непосредственной угрозой уничтожения.

Через час генеральный секретарь закрыл заседание. Он стоял у окна своей кремлевской квартиры, которая располагалась этажом выше, и наблюдал разъезд соратников. Квадратные черные фигуры по очереди исчезали в чреве приземистых черных лимузинов.

Отвернувшись от окна, он поймал вопросительный взгляд жены и взял ее за руку.

— Знаешь, что говорил о них Андропов? «С виду чистые барашки, только глаза горят по-волчьи». Ему-то было легче. А мне скоро придется задрать кого-нибудь из этих «барашков». Не из кровожадности, заметь, а просто чтобы доказать, что и я умею это делать не хуже других.

Он снова взглянул за окно. Последним в машину садился Дмитрий Калягин. Разворот его широких плеч и неторопливые уверенные движения говорили о твердом характере новичка.


Лапкин с первого взгляда понял, кто перед ним. Разумеется, он не знал ни имени Перминева, ни его звания, но видел, откуда этот человек, видел ею насквозь.

«Все они словно близнецы-братья», — подумал Лапкин. Он уже сообразил, что Николаева относится к той категории граждан, которые после своей смерти становятся особенно дороги советской власти.

— Пожалуйста, проходите, садитесь, товарищ…

Приглашающим жестом Лапкин указал на стул перед своим столом.

— Спасибо, я постою. — Перминев явно издевался. — Не хотелось бы вас задерживать. Да и вообще, вам лучше забыть о моем визите. Тело старухи мы забираем. Вы его никогда не видели, и никого сегодня ночью в вашем районе не убивали. Все бумаги будут изъяты.

Перминев оглянулся через плечо. В приемной двое в штатском рылись в столе Лапкинского помощника.

— Вы не имеете права!.. — Лапкин вскочил на ноги.

Перминев шагнул ему навстречу, загораживая дорогу, и вынул из кармана темно-красную книжечку с золотым тиснением — герб в виде щита и буквы: «Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР».

— Мы-то имеем право. На все, дружок, — улыбнулся Перминев. — А ну-ка дайте мне эту папочку с вашего стола.

— Просто кошмар какой-то. Я должен доложить начальнику отделения.

— Не беспокойтесь, он в курсе. Папку, пожалуйста.

Лапкин в сердцах пустил ее через стол, и она упала прямо в подставленную руку Перминева.

— Надеюсь, вы все поняли правильно. Если хотите о чем-нибудь спросить, задавайте вопросы сейчас. Другого случая у вас не будет.

Лапкин, не отвечая, съехал вниз по спинке кресла. Он знал, что дело об убийстве гражданки Николаевой закончено. Второй раз за время его работы длинная рука Лубянки дотягивалась до их отделения и, плотно зажав всем рты, брала, что хотела. Протестовать бесполезно.

На улице взвыл отъезжающий грузовик. Лапкин невольно выглянул в окно. Когда он повернулся обратно, Перминева в кабинете уже не было.


— Привет, Джеймс.

— A-а, это вы Стюарт. — Долинг кивнул и настороженно проскользнул в комнату. Конвоир остался в коридоре, прикрыв за ним дверь.

Долинг огляделся вокруг. Обои в цветочек, яркие занавески на окнах, пушистый серый ковер на полу.

— Что все это значит?

— Не удивляйтесь, просто мне захотелось поговорить с вами в человеческих условиях. — Стюарт пригласил его сесть на диван. — Начальник тюрьмы уехал на денек и любезно уступил нам свою квартиру, вот и весь секрет. Чаю?

Стюарт наклонился к столику и стал разливать чай.

— Вам с молоком или с сахаром? Простите, я забыл.

— И с тем, и с другим, — жадно ответил Долинг.

Стюарт подал ему чашку.

— Ну, как провели время, Джеймс? Все в порядке? Как настроение? Ни с кем, случаем, не подрались?

— Хватит трепаться. Вы ведь не для этого позвали меня сюда?

Стюарт вынул из кармана коробку и положил на стол перед Долингом.

Сейчас он придерживался одной из рекомендованных Лондоном линий поведения, которая могла помочь раскрыть Долинга, а точнее, подыскать ключ к Долингу-ребенку — одной из ипостасей предателя, которая ясно проявилась в ходе допросов на следствии. В результате душевного надлома (пришлось даже отложить суд) у Долинга произошло раздвоение личности: перед ними оказался Долинг-предатель и Долинг-ребенок, единый в двух лицах. Работать приходилось и с тем, и с другим.

— Ой, конфеты! Какая прелесть. — Долинг тут же распечатал коробку и расцвел в улыбке. — Хотите одну?

— Нет, спасибо, это все вам.

Стюарт помолчал, потом задумчиво проговорил:

— Вы меня немного испугали в прошлый раз. Мне показалось, что мысленно вы по-прежнему в Москве. Чем мы можем помочь вам?

Стюарт говорил мягко, проникновенно. Он помнил инструкцию: «Смотри, не пережми, не сломай его».

Долинг сжал виски ладонями.

— Странно, — пробормотал он. — Я все время думаю об этом, но концы с концами не сходятся. Я вот о чем: столько связных, такая прорва информации, но от кого? Меня так и не подпустили к самому центру паутины. До сих пор гадаю, кто же стоял за всем этим.

— Да зачем вам ломать голову над пустяками? Лучше думайте о тех, кого вы успели погубить. Наверное, всех и не упомните, так много их было. Могу помочь, если хотите. Андрей, Михаил, Алексей…

— Не надо, — тихим голосом остановил его Долинг. — Не в том дело, — рассеянно произнес он, глядя через окно на тюремный двор. — Я говорю, что концы с концами не сходятся. — Он отвернулся от окна. Взгляд его стал осмысленным, а голос звучал твердо: — Но они должны сойтись. Я уверен в этом. Я докопаюсь до сути.

Как и в прошлый раз Стюарт отъехал пару миль от тюрьмы и позвонил из автомата. Но на этот раз московское посольство Лондон не побеспокоил.

11 декабря

Джордж Паркер сидел в посольстве Ее Величества и писал рождественские поздравления. Последняя дипломатическая почта перед праздниками уходила сегодня днем.

Для лондонских коллег он заготовил специальный подарок — старую черно-белую открытку с видом площади Дзержинского и надписью «С Новым годом!» Простенько и со вкусом. В Лондоне должны оценить его поздравление.

Прошло шесть месяцев с тех пор, как он получил там последние инструкции. Телефонный звонок раздался, когда Паркер застегивал последний чемодан. Рядом стояли его родители, приехавшие проводить их в аэропорт. Возбужденные и обеспокоенные, они смотрели на сына, взявшего трубку.

Голос на том конце провода сказал:

— Просим вас заехать к нам по пути в аэропорт. Это займет не больше пяти минут. — И после паузы: — Извините, если побеспокоили.

Разумеется, побеспокоили! Родители совсем расстроились, а Стивен закатил истерику, пока они ждали его в машине за углом.

— Не знаю, в полной ли мере нам удалось довести до вашего сознания одну важную деталь. — Заместитель начальника свесил голову на бок, внимательно наблюдая за Паркером. Он ужасно напоминал заинтересованного ньюфаундленда. — Поэтому я решил еще раз напомнить, что среди обломков, которые вам придется разбирать после… гм… Долинга, кое-что осталось нетронутым. Вернее, кое-кто.

— Да?

— Довольно ценный парень, поверьте мне. Он занимает высокое положение. Вообще-то, мы уже давно его не слышали. Три года назад он залег в спячку. По нашей рекомендации, разумеется. В той обстановке мы боялись перегреть ценный источник. Но как бы то ни было, уверены, что он по-прежнему наш. Надеюсь, вы поняли, о чем я говорю.

Паркер понял.

— Да, еще одна тонкость. Ваш посол. Вы можете посвящать его в свои дела, но только в самых общих чертах. После того, как русские навалили кучу прямо ему на крыльцо, грех не дать старику лопату, чтобы он мог сгрести это дерьмо. Правда, на вашем месте я бы не говорил ему о нашем спящем друге. Вы меня поняли?

Паркер улыбнулся, вспомнив, как забавно при этом шеф свесил голову на другое плечо. Он так и продолжал улыбаться, когда секретарша посла вызвала его в «изолятор».


— Лондон обеспокоен. — Посол внимательно смотрел на Паркера.

— Прошу прощения, сэр, но мне казалось, что я в посольстве единственный человек, кто контактирует с моим начальством. Еще раз простите, сэр.

— Не кипятитесь, Паркер. Уж если кому из нас двоих обижаться, так это мне. Мы с Харриет едем на досуге в Хельсинки кое-что купить, а меня хватают, волокут в тамошнее посольство — потрясающее здание, между прочим, — и ведут в кабинет начальника канцелярии. Бедняжка Харриет тем временем томится в «Stockmanns». Как вы думаете, кому я понадобился? Разумеется, Харгривсу из вашей конторы, который и заявил, что Лондон обеспокоен. Они не уверены, что в деле Долинга сошлись все концы.

Паркер не на шутку разозлился.

— С Долингом покончено раз и навсегда, и они прекрасно это знают: выжали ведь его досуха во время следствия! А кроме того, не слишком ли поздно они спохватились?

— Долинг был вашим предшественником. Полагаю, мне не надо объяснять вам, что это значит. — Взгляд сэра Дэвида стал жестким. — М-м…?

— Послушайте, понятия не имею, почему они снова вернулись к этому делу. Лично я объелся им еще в Лондоне. Долинг шьет мешки на острове Уайт. Его сеть ликвидирована — большинство попало в лапы КГБ, нам удалось спасти одну Сильвию. И все, хватит об этом.

Паркер хотел было встать из-за стола, но остался на месте — в «изоляторе» не особо разбежишься. Все-таки, удивительно метко прозвали секретную комнату.

— Лондон хочет убедиться, что Долинг не выдал больше никого… Из крупных фигур.

— Кого?

— Откуда мне знать? Меня ведь не посвящают в ваши секреты.

— Мы прочесали протоколы всех допросов Долинга, разобрали их по косточкам, но не обнаружили ничего подозрительного. Я твердил им об этом, пока не посинел.

— Да не волнуйтесь, Джордж, я верю вам. Но в Хельсинки меня не покидало странное чувство. Мне показалось, что в Лондоне думают, будто кто-то благополучно проскользнул сквозь сети.

Сэр Дэвид снял очки и аккуратно положил их на стол. Его голубые глаза вопросительно смотрели на Паркера.


Леди Харриет Уайт прищурилась и, оскалившись, продемонстрировала зубы — на дипломатическом языке эта гримаса означала приветствие.

— Все в порядке, дорогой?

Сэр Дэвид, кряхтя, опустился в уродливое старинное кресло, украшенное резными виноградными листьями.

Леди Уайт подошла поближе и внимательно оглядела мужа.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — обеспокоенно спросила она.

— Да, великолепно. А ты?

Это был ежедневный ритуал. Взаимный допрос мог продолжаться часами, пока кто-то из них не выдерживал и признавался в головной боли или вросшем ногте.

— Ты чем-то взволнован, Дэвид. Не спорь, я вижу.

Стараясь прекратить разговор на эту тему, посол развернул «Правду». Но леди Уайт опустилась на колени около кресла и смотрела на мужа поверх листа. Сэр Дэвид отложил газету.

— Уверяю тебя, дорогая, у меня все в порядке.

— Гм, — леди Уайт снова продемонстрировала зубы. — Уверена, что сейчас тебе может помочь только горячий пунш.

Она поднялась и быстро вышла на кухню. Лимонный сок, коричневый сахар, бренди, горячая вода — рецепт путешествовал с ней по всему миру. Сэр Дэвид слышал, как она размешивает питье в стакане. Бедняжка! Как она старается помочь ему, вникнуть в его дела. Увы, Харриет совсем не разбиралась в политике, полагая, например, что «разрядка» означает паузу между упражнениями в аэробике.

Как много раз, оказавшись на перепутье, он хотел выслушать здравое мнение близкого ему человека, нечто большее, чем пустое: «Все образуется, дорогой» или «Не огорчайся, получится в другой раз».

Хотя надо признать, что банальные суждения и простодушие жены действовали на него успокаивающе, с ней он мог расслабиться, отдохнуть от забот.

Харриет вернулась из кухни со стаканом на чайном блюдце. Сэр Дэвид взял стакан и стал потихоньку, с наслаждением потягивать горячий напиток. Жена заметила, как дрожит его рука, но промолчала.


Почти каждый день в Москве шел снег, но это почти не отражалось на состоянии городских магистралей — днем и ночью с фанатичным упорством их расчищали снегоуборочные машины.

По случаю субботы в центре почти не было движения. Паркер не спеша ехал по набережной, любуясь зимним солнцем, заходящим за кремлевские купола. Сегодня природа расщедрилась, отпустив москвичам явно больше девяти минут солнечной погоды — среднесуточного зимнего пайка. Этим стоило воспользоваться, ибо назавтра солнышко могло и вовсе не показаться.

Паркера ожидал пренеприятный вечер — дружеский обед «а-ля фуршет» у Харрисонов. Хозяева, конечно, будут в спортивных костюмах и белых кроссовках — два этаких фонтана бодрости и здоровья. И говорить, разумеется, придется о пользе бега трусцой. Супруга Харрисона, должно быть, забрасывает картошку в кастрюлю с помощью теннисной ракетки…

С досады Паркер так резко затормозил у светофора, что машину занесло. Постовой гаишник проводил его удивленным взглядом.

Еще за дверью слышно было, как Сузи кричит на Стивена. Паркер подхватил малыша на руки и прошел в детскую, не обращая внимания на жену, продолжавшую грозить проказнику. Комната сына — уголок детства с яркими картинками на стенах и книжками про поросенка Сэма — всегда его успокаивала.

Пока он переодевался, Сузи продолжала пилить малыша. Слишком часто она стала срывать на ребенке собственное плохое настроение. В Лондоне все было по-другому. Там ей не приходилось постоянно нервничать из-за пустяков. Она прибиралась по дому, варила обеды и души не чаяла в маленьком. Все тревоги, все неурядицы оставались за порогом их дома.

Но в Москве безмятежная жизнь кончилась. Любая мелочь выводила Сузи из равновесия. Паркер вспомнил последний скандал — на прошлой неделе посольский шофер забыл отвезти ее на рынок. Жена устроила Паркеру истерику по телефону: теперь, мол, она вынуждена отказаться от прогулки с ребенком, не попадет на каток, пропустит урок русского языка… Список невосполнимых потерь был бесконечным. Два или три дня она дулась на мужа — во всем виновата его любимая Москва.

Раздался звонок в дверь. Они впустили няню Шарон — когда-то из Блэкпула, а сейчас с нижнего этажа их дома — и вышли из квартиры. Не дожидаясь лифта, спустились по лестнице и сели в машину.

Во дворе Харрисоновского дома их окутала атмосфера ностальгии по старой доброй Англии. Из его квартиры доносилась запись «Битлз» тех времен, когда поп-звезды еще носили галстук. Чистый смех, да и только. Паркер пожалел, что не захватил с собой порнофильм вместо бутылки бордо урожая 1982 года.

Харрисон приветливо улыбнулся бутылке и сказал:

— Рад тебя видеть, Джордж. Сузи, моя радость, ты все хорошеешь. Позволь-ка мне…

И он присосался своей красной рожей к бледной английской розе. Ах, тоненькая элегантная Сузи! Как она вспыхнула и затрепетала, бедняжка… Паркер оторвал жену от Харрисона и прошел с ней в комнату.

Здесь толкался народ с пластиковыми тарелками и стаканами в руках. На столе возвышалась горка нарезанного хлеба, рядом лежала половина головки стильтона.

— Привет, Джордж, — послышалось со всех сторон.

В футе от себя Паркер увидел загорелое личико Харрисоновской жены — маленький острый носик, часто моргающие глаза и мышиного цвета волосики, собранные сзади в пучок, перевязанный резинкой.

— О, привет, как дела?

Но она уже тащила Сузи к столику с напитками.

Паркер повернулся к танцующим. Посольский протокол трещал по всем швам: первый и второй секретари и советник плясали с секретаршами и машинисткой, а сбоку — в одиночку, без кавалера — вовсю старалась русская телефонистка, как бы напоминая своим видом остальным, что те находятся не дома, а за границей.

Паркер всей душой ненавидел подобные сборища. Он никак не мог привыкнуть к царящей здесь толчее. Каждый, кто проходил мимо, так и норовил зацепить его за руку, толкнуть в плечо, в спину. «Извини, старик». «Ах, простите, пожалуйста». «Разрешите пройти». «Дай дорогу, Джорджи». Все это напоминало лондонскую подземку, где тело человека принадлежит не ему, а толпе.

Паркер поежился и встряхнулся, как собака после купания. Он решил спрятаться на кухне, слишком поздно заметив, что там в углу, согнувшись, возится Харрисон.

— А, Джордж! Вот подметаю осколки. Этот козел Дженкинс раскокал бокал. Настоящий Уотерфорд, между прочим, и стоит теперь немалых денег.

Было заметно, что Харрисон сильно расстроился.

— Действительно жаль, — неуверенно посочувствовал Паркер. — Кстати, ты можешь содрать с него компенсацию. Кажется, на этот счет есть какие-то правила.

Харрисон, разогнувшись, выбросил осколки в мусорное ведро.

— Раз уж мы оказались вдвоем, Джордж, хочу попросить тебя об одолжении. Я бы очень желал хоть иногда помогать тебе в канцелярии. Готов на любую работу в любое время дня и ночи. Ты же знаешь, в нашем консульском отделе можно окончательно отупеть.

— Ну, я бы не назвал работу а канцелярии интеллектуальным занятием. Все зависит от того, чего ты хочешь добиться. Впрочем, я не против, давай попробуем — этим летом, например.

Услышав шаги за спиной, Паркер обернулся. Сзади в неловкой позе застыла жена Харрисона. Супруги смотрели на Паркера с одинаковым выражением лиц.

— Ах, простите, — смущенно пропела хозяйка и удалилась обратно в комнату.

— Послушай, Джордж, будет просто грандиозно, если ты сможешь устроить это, — просиял Харрисон. — Пойдем опрокинем еще по стаканчику, — сказал он, подталкивая Паркера к двери.

— Да я и первого не выпил, — вяло запротестовал Паркер.

Но Харрисон уже не слышал его.


По пути домой они помирились. Сузи осторожно дотронулась до его руки и сказала:

— Наверное, я страшная зануда, да?

Она взглянула на него снизу вверх широко раскрытыми виноватыми глазами. Паркер неожиданно вспомнил их первое свидание.

— Конечно, зануда, — улыбнулся он. — И всегда была такой.

Сузи некоторое время молчала. Их машина пересекла улицу Горького.

— Джордж.

— М-м?

— Я ужасно глупо веду себя здесь, в Москве, правда? Я постоянно чувствую себя не в своей тарелке. Но я исправлюсь, обещаю тебе.

Паркер положил ладонь ей на руку.

Сузи хихикнула.

— Знаешь, мне сегодня рассказали о жене одного французского дипломата. Она уже почти год никуда не выходит из дома. Боится. Целыми днями слоняется по квартире в домашнем халате, кормит кота и сама ест конфеты. Видишь, твоя женушка не совсем уж плоха, бывают хуже… Хотя, кто знает, — добавила она. — Может, такая жизнь как раз по мне?

«Что тогда говорить о моей жизни?» — подумал Паркер.

Дома они застали спящую няньку и бодрствующего ребенка. Впрочем, редко что в Москве не делалось шиворот на выворот.

Через час, отчаявшись заснуть, Паркер встал и на цыпочках вошел в детскую.

По привычке он дотронулся ладонью до лобика Стивена и тут же отдернул руку. Еще не веря себе, Паркер снова пощупал лоб ребенка. Сомнений не осталось. Малыш горел, как в огне.

12 декабря

На этот раз Перминев ни секунды не ждал в приемной. А в кабинете он даже не успел сесть, как посыпались вопросы. Здесь в полутемной комнате, освещенной одной настольной лампой, царили тревога и напряжение.

— Забрали тело? — Перминев даже не разобрал, кому из присутствующих принадлежит голос.

— Да, и все протоколы тоже. Согласно вашим указаниям.

— Хорошо. На счастье, запись звонка этой тетки сразу попала к нам, а не в МВД. Оригинальный способ — доносить нам по «ноль-два».

Голос стал жестким:

— К сожалению, она не сказала ничего конкретного. Двадцать лет назад диссиденты по заданию иностранной разведки завербовали партийного работника. Теперь шпион занимает высокий пост. Но кто он, мы не знаем.

— Я не сомневаюсь, товарищи, что со временем мы…

Голос перебил Перминева:

— Нет у нас времени. Наш председатель уже давно подозревал утечку информации из высших партийных сфер. Теперь его подозрения переросли в уверенность.

На минуту воцарилось молчание. Тишину нарушало лишь затрудненное старческое дыхание.

— Что с дочерью покойной? — обрушился на Перминева вопрос, которого он боялся.

— Ищу к ней подходы, чтобы никого не спугнуть.

— Вот как? Не забывайте, что у нас до сих пор нет ничего конкретного. Может, старуха сошла с ума, может, просто пошутила. Пока мы ничего не знаем. Как я понял, вы тоже. А сейчас оставьте нас.

Когда дверь за Перминевым закрылась, старик-генерал откинулся в кресле и зевнул. Его молодой коллега внимательно посмотрел на шефа.

— Вы, похоже, переутомились, Мэлор Иванович. Наша работа выматывает, верно?

Генерал сглотнул и закашлялся. Он расстегнул китель на животе и облегченно вздохнул. В свете настольной лампы рельефно выделялось его скуластое, заросшее седой щетиной лицо с крупным приплюснутым носом и маленькими, глубоко сидящими глазами.

— Вы даже не представляете, насколько легче было работать в начале пятидесятых, а главное — интереснее, — устало сказал генерал. — Теперь приходится считаться с условностями. Даже если человек давно созрел для предательства, его нельзя брать, пока не попадется с поличным. А до тех пор изволь выяснять, что у него на уме, как он относится к советской власти, хороший ли он работник, представляет ли реальную угрозу для госбезопасности. Скажите, кому это нужно?

Помощник презрительно поднял бровь. Он уже знал, что генерал Мэлор Иноземцев, один из самых безжалостных чекистов в их управлении, впадает в исповедальное настроение, когда хочет сделать вид, что его тревожит совесть, которой, впрочем, у него отродясь не было.

— Ну, разве я могу знать, что у вас на уме, мой друг, даже у вас? — продолжал генерал. — Может, вам уже обещана кем-нибудь меховая шуба с ленинградского аукциона или ковер из Казахстана? А если это даже так и мы расстреляем вас сегодня, кто поручится, что завтра вы не станете героем сопротивления тоталитарному режиму? Нынче ты дурак, через неделю гений. Да, времена…

Генерал сделал паузу и продолжил уже другим тоном:

— Вернемся к делу. Пожалуй, стоит тряхнуть дерево посильнее — так надо, если мы хотим спокойно уйти на пенсию. Председателю нужен результат, и мы обязаны его получить. — Генерал снова помолчал, играя карандашом. — Конечно, можно сделать англичанам взаимовыгодное предложение…

Из глубины комнаты донесся тяжелый вздох. Генерал встал из-за стола, пересек кабинет и потрепал помощника по плечу.

— Не переживайте так, мой друг, мы предусмотрели этот вариант заранее.


— Привет, Джеймс. Рад вас видеть.

Визиты Стюарта участились, и тон его, как заметил Долинг, стал дружелюбнее. Снова они взялись за него, на этот раз, похоже, всерьез.

— Кажется, вы полюбили мое общество, — сказал Долинг. — Как идут дела в Лондоне?

— Да ну их! Едва распутаешься с одной бестолковщиной, как тут же заваривается новая кутерьма. Впрочем, вы и сами знаете.

— Вы правы, Стюарт, ах, как вы правы, — с серьезным видом посочувствовал заключенный.

Они снова сидели в камере для свиданий. Лондон рекомендовал Стюарту больше не приглашать Долинга в кабинет начальника тюрьмы. «Будьте с ним вежливы, но больше не носите никаких подарков, — предупредили Стюарта. — Дайте ему почувствовать, что тюрьма — не детский сад, и строить из себя обиженного ребенка мы ему не позволим».

Но сейчас перед Стюартом сидел Долинг-предатель, самоуверенный и опасный. Очень опасный. Таким место только за решеткой.

— Вы когда-нибудь играли в шахматы, Стюарт? — неожиданно спросил Долинг.

Стюарт даже растерялся.

— Что-то не припомню, — задумчиво протянул он. — Хотя нет, однажды в детстве играл с отцом. Помнится, шел сильный дождь, и мне пришлось сидеть дома. А в чем дело?

— Надеюсь, вы помните, как ходят фигуры?

— Ну, помню. К чему вы клоните?

Впервые за долгое время Долинг почувствовал уверенность в себе. Наконец-то пришел его час диктовать условия!

— Тогда вы, наверное, знаете, что иногда приходится жертвовать королевой в обмен на ферзя противника. — Изо всех сил Долинг старался говорить спокойно. — Уверяю вас, такое происходит очень часто. Интересно, сейчас правила игры не изменились — по-прежнему размениваются ферзями?

Стюарт с любопытством смотрел на человечка в тюремной робе.

— Думаю, размениваются, — сказал он ровным голосом. — Но прежде хорошенько обдумывают свой ход.

Впервые за их сегодняшнюю встречу Долинг улыбнулся.

— Я ожидал от вас именно такого ответа.


«Вести» Сашу было сущим мучением. Легконогий, верткий, как вьюн, он стремительно прокладывал путь в вечерней московской толчее. Время от времени юноша внезапно останавливался у витрин или нырял в безлюдные переулки, но ни разу не обернулся, и филеры решили, что Саша их не заметил.

Топтунов было пятеро: двое шли за ним, трое подстраховывали их в машине и поддерживали радиосвязь с управлением. Те двое, что вели Сашу, имели наручные браслеты-передатчики и миниатюрные прозрачные наушники. С такой экипировкой они и мысли не допускали потерять объект.

Но никакая техника не могла предусмотреть, что Наташа Кравченко, хорошенькая двадцатилетняя дуреха, приехавшая из Киева погостить к московским родственникам, обомлеет при виде столичных витрин и забудет обо всем на свете. В том числе и о малышке-племяннице. Она не заметит, как девочка подойдет к краю тротуара и шагнет на проезжую часть. Не обратят на это внимания и сотни прохожих, спешащих вдоль Калининского проспекта. Она лишь услышит крик, визг тормозов и звук, который будет помнить до конца своих дней — глухой шлепок твердого о мягкое. Кагэбэшники — тоже люди, у каждого из них были свои дети, и они не могли не обернуться на крик ребенка. Этого мгновения хватило, чтобы Саша исчез.

Через восемь минут подлетела вторая машина, район перекрыли и прочесали, но Саша как в воду канул. Впрочем, чего еще можно было ждать от рядовых «наружников»? Здесь требовался специалист классом повыше.

Он и вышел из-под арки старого дома наперерез Саше, спешащему вверх по Тверскому бульвару. Человек толкнул его в подворотню, прижал лицом к кирпичной стене, и заломил тонкие музыкальные пальцы Саши с такой силой, что тот, не охнув, упал в снег на колени. Чувствовалось, что преследователь хорошо подготовился к встрече и знал самые уязвимые места объекта слежки. Еще долго щенок не сможет играть на своих фортепьянах.

Перминев отпустил Сашину руку и отступил. Юноша валялся у его ног и скулил, как побитая собачонка.


Весь прошедший день Саша прокатался в метро. Его подташнивало, болела голова, мысли путались, а надо было собраться и обдумать дальнейшие действия. Движение, пусть даже без цели, всегда помогало ему сосредоточиться.

Порой ему казалось, что вся его жизнь прошла на колесах. Он вспомнил калейдоскоп тогда еще не понятных ему, восьмилетнему ребенку, событий, сорвавших их семью с насиженного места. Лето в Москве. В квартиру вбегает отец, лицо его перекошено от страха. Мать стаскивает со шкафа чемодан. Из вырезанного внутри книги углубления появляется пачка денег, из-под деревянного плинтуса — паспорта. Так началась одиссея их семьи — долгое плавание в житейском море без порта назначения.

Лишь много лет спустя Саша понял, что произошло тогда, летом. Понял, почему они все время переезжали с квартиры на квартиру, из города в город, останавливаясь у немногословных испуганных людей, и всегда старались подгадать отъезд или приезд к темному времени суток.

Даже неискушенному ребенку казалось странным, как долго они путешествуют. Он стал бояться, что однажды они приедут на край света, и — конец. Саша еще не подозревал, что смертельная опасность подстерегала их куда ближе. Отец это понимал, но молчал.

Иногда они даже не знали, куда их везут — в крытом грузовике, в хлебном фургоне, в правительственной «волге», а один раз — в милицейском «воронке». Рука невидимой организации бережно вела их на восток и на юг, минуя крупные города, оставляя позади сонные деревеньки среднерусской равнины. Впереди открывались пустыни Средней Азии и Казахстана.

Через семь месяцев после бегства из Москвы они въехали на арбе в пригород древнего Ташкента — путешествие завершилось. Теперь их вряд ли узнали бы даже близкие знакомые — загорелых, в одежде с чужого плеча, с растрепанными ветром выгоревшими волосами.

В старой жизни остались даже их имена: Саша Трешков стал Сашей Левиным. Отец устроился на асбестовый завод, что и свело его в могилу раньше времени. Никогда Саша не слышал от него жалоб на исковерканную жизнь. Отец радовался музыкальным успехам сына и постоянно благодарил судьбу за то, что она оказалась милостивой к ним.

Позже, уже будучи тяжело больным, отец поведал Саше о своей тайне. Мучительно подбирая слова и запинаясь, он признался, что работал на британскую разведку. Он как бы исповедовался и перед лицом смерти просил у сына прощения за все мытарства, выпавшие на их долю по его вине. Временами отец называл имена и даже адреса. Правила конспирации уже не существовали для него; кто на пороге вечности думает о таких пустяках?

Отец назвал Зину Потапову, Анатоля, Николаеву и ее дочь Лену. Тонким высоким голосом, едва слышным в другом конце комнаты, он рассказывал сыну об их мужестве, находчивости, душевной теплоте. По его словам, таких сильных и самоотверженных людей он больше не встречал в своей жизни. Саша поклялся себе во что бы то ни стало найти их.

Это оказалось на удивление просто: когда ему исполнилось двадцать, талант музыканта привел его в столицу, где он разыскал Зину в квартире ее родителей, а Николаева и вовсе не меняла адреса. Тропинка, которую они ему указали, прихотливо петляя среди сплетений хитрости и осторожности, лицемерия и недомолвок, вывела к Джорджу Паркеру. На что Саша и рассчитывал.

Но сегодняшнее столкновение с Перминевым не входило в его расчеты, несмотря на то, что Саша давно приготовился к самому худшему. Кагэбэшник приказал ему во чтобы то ни стало убрать Лену из Москвы — уговорить ее уехать, обмануть, если потребуется — увезти силой. По словам Перминева здесь ей грозила смертельная опасность. В интересах дела чекистам надо было побеседовать с ней, но в спокойном месте, подальше от преступников и от милиции. «Все понял, малыш?» — заключил Перминев.

Саша знал: тот лжет с первого и до последнего слова. Но еще он знал, что Лену придется отдать. Другого выхода не было. От этого зависел его собственный план.


Здесь, за городом, казалось, что снега и безмолвие окутали всю Россию.

Уже смеркалось, когда Калягин подъехал к даче заместителя министра обороны. Выйдя из машины, он помедлил перед крыльцом. Под ногами поскрипывал снежок, пар от дыхания всплывал вертикально вверх, вокруг, как зачарованные, замерли березки. Калягин попытался представить себе необозримые просторы сельской России, испокон века безучастной к городской суете, именуемой политикой. Отряхивая снег с ботинок, он еще раз удивился, зачем этот старый боров Афанасьев пригласил его в гости.

Хозяин прошаркал ему навстречу, приветственно кивая.

— Как хорошо, что вы приехали, дружище. — Он протянул Калягину пухлую потную ладонь. — Добро пожаловать в мои пенаты. Правда, девочек и рулетку не обещаю, но все остальные удовольствия гарантирую. — Афанасьев подмигнул. — Для дорого гостя ничего не пожалею.

Калягин даже растерялся, когда в гостиную вошла жена Афанасьева. Лет на двадцать моложе генерала, статная блондинка с высокими скулами и яркими пухлыми губами, она поневоле притягивала мужской взгляд. А эта очаровательная манера слегка наклонять голову набок при разговоре…

— Жаль, что мой муж не пригласил вас раньше, — сказала она, смерив Калягина оценивающим взглядом.

— Я и теперь благодарен ему за приглашение.

— Чепуха. Такие люди, как мы, должны держаться друг за друга. Отныне мы будем видеться часто.

Калягин чувствовал себя неловко, сидя между супругами на диване. А после четвертой рюмки водки его кольнуло знакомое чувство тревоги. Он вдруг вспомнил давнюю, еще таллиннскую инструкцию своих британских партнеров: «Вы подписали бессрочный контракт. Не воображайте, что сможете выйти из игры, когда устанете; не расслабляйтесь ни на секунду, иначе — смерть».

Калягин потряс головой, отгоняя эти мысли. С облегчением он услышал приглашение перейти в столовую.

Комната была обставлена светлой финской мебелью. На столе, застеленном белоснежной скатертью, яркими пятнами выделялись темно-синие салфетки. Под потолком тянулись массивные балки красного дерева. В углу горел низкий широкий камин, рядом лежал круглый итальянский коврик. Чувствовался безукоризненный вкус.

— Позвольте я добавлю вам этой подливки к семге. — Хозяйка так умело наклонилась к нему с соусником, что взору Калягина открылись ее прелести. Привычной границы загара на ее груди он не обнаружил.

— Спасибо, очень изысканное блюдо.

— А вы ожидали, что я угощу вас бычками в томате? — Афанасьева высокомерно поджала губки. — Мой супруг, между прочим, командует самой мощной армией в мире.

Вздернув подбородок, она пристально посмотрела Калягину в глаза.

— Министр — пустое место, все решает Виктор, — добавила она.

Афанасьев со стуком положил вилку.

— Дмитрия Ивановича не надо учить политграмоте, дорогая. — Генерал усмехнулся. — Кстати, мы ведь поклялись ни слова не говорить о политике сегодня вечером. И не будем… Мой дорогой Дмитрий, я хочу поднять этот тост за то, что ты не побрезговал посетить наш скромный приют. — Широким жестом Афанасьев обвел обшитые мореным дубом стены.

Все трое подняли бокалы.

— За здоровье Дмитрия Ивановича, — эхом отозвалась жена Афанасьева. — Если мы можем быть чем-нибудь полезны для вас, — она сделала выразительную паузу, — в любое время дня и ночи, только скажите слово.

Промокнув губы салфеткой, она словно стерла улыбку с лица. Прислуга убрала посуду. Генерал поднялся и, прихватив бутылку с вином, вышел из-за стола.

— Если не возражаешь, перейдем в мой кабинет, прикончим эту бутылочку, а заодно моего коньячку попробуешь, — сказал он Калягину. — Кстати, расскажешь о своих. Твой отец, кажется, работал в Сталинграде? Я ведь там тоже служил.

Калягин тоже встал, но жена Афанасьева осталась сидеть.

— Виктор, что за манеры? Просто хамство с твоей стороны уводить от меня нашего гостя. К тому же, я еще не закончила есть. — Она подняла бокал, любуясь вином на свет. — Прости меня, дорогой, но…

С неожиданной прыткостью она выскочила из-за стола и загородила мужу дорогу.

Калягин вежливо улыбнулся, хотя почувствовал, что назревает скандал.

— Я полагала, что мы поговорим втроем, в гостиной.

— Нет, — хмуро отрезал Афанасьев. — Шла бы ты спать. Наши разговоры только нагонят на тебя скуку. Я же сказал, тебе будет неинтересно… — Он повелительно мотнул головой, приказывая жене посторониться. Но та не шелохнулась.

Калягин начал смутно догадываться, что сейчас произойдет. Рука генерала дернулась. Еще не веря своим глазам, Калягин успел только ахнуть, как широкая лапа Афанасьева с размаха накрыла правую щеку жены. Пощечина прозвучала в комнате оглушительно. Женщина тонко, как ребенок, вскрикнула и выбежала вон. Калягин слышал ее торопливые шаги по лестнице.

Генерал повернулся к Калягину. На лбу Афанасьева блестели крупные капли пота.

— Прошу прощения за маленькое недоразумение, — тяжело отдуваясь, сказал он. — Ты не женат, но должен знать, чего они все стоят, эти бабы. Время от времени полезно напоминать, кто в доме хозяин. Им это только на пользу.


Движения на трассе почти не было, когда «зил» Калягина возвращался в Москву. Второй час ночи, добропорядочные люди давно спят. Калягин чувствовал себя отвратительно. Сумбурный вечер окончательно измотал его. Хотя, не исключено, что случайная цепь событий на даче замминистра могла быть тонко разыгранным спектаклем.

Одно он знал наверняка: Афанасьев хотел заручиться его поддержкой, намекая ему на всяческие выгоды при согласии и недвусмысленно обещая крупные неприятности в случае отказе. Причем свои условия Афанасьев излагал по-солдафонски грубо, с матерком.

От водки с вином язык у генерала стал заплетаться, а после коньяка Афанасьев окончательно перестал соображать.

Сначала он заговорил о спутниковом оружии, но сбился, потеряв мысль. Вместо этого он забормотал, что его министр — старая перечница и одной ногой стоит в могиле. Он только обещает кому ни попадя мир во всем мире, а тянуть воз и получать все шишки приходится ему, Афанасьеву.

Калягин устроился поудобнее на сидение, чтобы вздремнуть до дома. Ему страшно не хотелось впутываться ни в какие интриги, но прямо отказать он не мог.

Слишком хорошо он помнил, кто вытащил его наверх. Кто разыскал его в Таллинне и возился с ним столько лет, каждый раз направляя в нужную сторону и подталкивая на следующую ступеньку, когда требовалось; кто приготовил ему в Кремле кусок заветного пирога власти. Сначала негласный покровитель носил лейтенантские погоны и ездил в армейском «козле» с брезентовым верхом. Потом пересел в старую «волгу», потом — в генеральскую «чайку» с депутатским флажком на стекле. Калягин всегда звал его просто по имени — Виктор. Виктор был умен и изворотлив, щедро давал, не требуя ничего взамен. Ничего, кроме преданности. Об этом он напоминал Калягину не раз.

При встрече в Москве, Виктор не захотел вспоминать об их старых отношениях. «Пусть это будет нашей маленькой тайной. Не стоит ворошить прошлое». На том и порешили.

Но сейчас Виктору, похоже, снова понадобился преданный помощник.

Калягин не заметил, как заснул.


В зеркало Афанасьева видела мужа, в нерешительности застывшего на пороге спальни. Она сидела за туалетным столиком, расчесывая длинные волосы. Генерал тупо смотрел, как следом за расческой обнажается полная белая шея, и ладони его потели.

Жена слегка повела головой в знак того, что видит супруга.

— Что стоишь столбом? Боже, ну и вид у тебя.

Афанасьев сделал несколько шагов в комнату и стал расстегивать брюки.

— Виктор, ты сошел с ума! — укоризненно воскликнула супруга, обернувшись. — Впрочем, ты уже давно свихнулся на этом, — добавила она и снова повернулась к зеркалу.

Афанасьев стоял, как оплеванный.

«Что она со мной вытворяет? — подумал он. — Я заправляю всей долбаной советской армией, а моя собственная жена превратила меня в клоуна!»

— Мне показалось, что он клюнул, — пробормотал он вслух и попытался улыбнуться.

— Конечно, клюнул. Ты что, считаешь меня неспособной справиться с этим желторотым? Я сумела стреножить тебя, старого дурака, а твой Калягин мне на один зуб. — Она снова принялась расчесываться. — Сущее развлечение.

— Что ты собираешься делать?

— Выжду денек и позвоню ему. Пожалуюсь, какой ты тиран. Он, разумеется, пожалеет меня. А потом, — Афанасьева усмехнулась, — потом мы с ним встретимся, и он — твой.

— Великолепно, дорогая. — Афанасьев положил руку ей на плечо и бессмысленным пьяным взглядом уставился в зеркало. — Только не тяни.

— Я сама знаю, что мне делать и когда, — сказала женщина и, поведя плечом, стряхнула его руку.

13 декабря

Утром Калягин проснулся сразу, будто его толкнули. Половина седьмого. На кухне он неожиданно встретил Зину Потапову, которая готовила ему завтрак. Ее перевели на новое место вслед за Калягиным, ничего не объяснив, не спросив согласия и даже не предупредив заранее — кто-то подписал соответствующую бумагу, и Потапова очутилась на Кутузовском проспекте. Спорить тут бесполезно, ответ последует один: так надо.

Зина в цветастом фартуке стояла у плиты, помешивая кашу. При виде ее приземистой крепкой фигуры Калягин улыбнулся. Надежная у него хозяйка — сама Россия-матушка.

Ровно в восемь тридцать он вышел из квартиры. Автомобиль у подъезда уже прогревал мотор, дым из выхлопных труб стелился по замерзшему асфальту двора.

Потапова смотрела из окна, как Калягин сел в машину и уехал. Встретившись на кухне, они улыбнулись друг другу, и каждый занялся своими делами. За все утро они обменялись лишь парой фраз.

— Как сегодня на улице? — спросил Калягин. Вот уже больше года каждое утро она слышала от него один и тот же вопрос.

— Холодно, — ответила Зина, — а к вечеру, обещают, еще подморозит.

Как хотелось Калягину просто по-человечески сказать Зине: «Я рад, что ты снова со мной». Увы, он мог передать ей это только взглядом. Откровенничать в квартире, стены которой нашпигованы микрофонами, не стоило.

Тайное подслушивание считалось пережитком сталинской эпохи. Престарелый вождь любил вечерами прослушивать записи интимных разговоров своих ближайших соратников. Но после его смерти никто даже не заикнулся, что надо бы убрать микрофоны. Старая аппаратура верно, хотя и не совсем надежно, продолжала вести круглосуточное наблюдение. Каждый новый лидер на словах осуждал незаконную практику подслушивания, но на деле поощрял ее. Вечерние развлечения в Кремле остались прежними.

Зина принялась подметать в комнатах, еще раз поблагодарив судьбу за нежданный-негаданный перевод на Кутузовский. «Такое везение за деньги не продается», — ехидно подумала она и замурлыкала под нос давно забытую мелодию. Молодой человек, слушавший ее шестью этажами выше, еще не родился, когда эта песенка была в моде.

Прибравшись в квартире, Зина спустилась в лифте к завхозу, чтобы узнать, где здесь прачечная. Еще не дойдя до его двери, она услышала из-за нее шум голосов и смех. Толкнув дверь, Зина осторожно заглянула внутрь.

Первое, что она увидела, было огромное старинное кресло, в котором на коленях пожилого мужчины сидела толстуха с копной соломенных волос. Она хохотала так, что по ее щекам текли слезы. Хозяин кабинета с красным лицом что-то пел. Из кухни выскочила молоденькая девица, но увидев Потапову, взвизгнула и бросилась назад. На столе надрывался крошечный транзисторный приемник. Зрелище напоминало сцену из театральной комедии.

Завхоз поднял стакан и прицелился поверх него взглядом в Потапову.

— Заходите смелее, Зинаида Дмитриевна. Сегодня у меня день рождения. Присоединяйтесь к нашей теплой компании и выпейте рюмочку за мое здоровье. Негоже отрываться от коллектива.

Потапова испуганно покосилась на дверь.

— Не бойтесь, — успокоил ее завхоз. — Хозяева укатили на службу. В доме осталась только охрана, да и они сейчас придут вмазать по сто грамм. Ну, проходите же, садитесь. — Он пощекотал блондинку подмышкой, и та, совсем обессилев от смеха, сползла на пол.

Без особого желания Зина решила остаться на полчасика. Стоя в сторонке, она наблюдала, как уборщицы лихо чокаются рюмками с водкой, раскачиваясь в такт музыке. Это были настоящие москвички, зубастые, нахальные, острые на язык.

— О мужиках задумалась, красавица?

Давешняя блондинка с соломенной гривой окинула Потапову ироническим взглядом. При виде покрасневшей Зины все вокруг захохотали.

— Тут этого добра хоть завались, только пожелай, — добавила подруга блондинки, с которой они сидели в обнимку. — По крайней мере, с виду похожи на мужиков, а как на самом деле, мы еще не пробовали. Едва доходит до этого самого, пугаются — смотреть тошно.

— Как бы не так, — раздался голос самой старшей из женщин, тощей изможденной клячи с остатками былой красоты. — Некоторые из них не только желтые дырки в снегу могут делать своим прибором. Советую поберечься, голубушки, иначе они ощиплют вас так, что только пух да перья полетят.

С визгливым смехом и кудахтаньем женщины углубились в детали.

— И откуда ты все знаешь, старая кобыла? Ведь в последний раз ты держалась за мужика еще до революции. — Блондинка залилась таким смехом, что по ее пухлым щекам снова потекли слезы.

— Ха, думаешь только ты такая неотразимая? Между прочим, один тутошний старичок снял специально для меня квартиру — наше любовное гнездышко. Ну, что ты на это скажешь, толстозадая?

Блондинка по-прежнему кисла от смеха.

— Что скажу?.. Я скажу, что тебе это приснилось, старая кошелка. Наверное, таракан во сне заполз тебе кое-куда и пощекотал, вот ты и размечталась сдуру. — И толстуха полезла на стол. Пошатнувшись, она выпрямилась и стала дирижировать в такт музыке.

Внезапно все смолкло. В наступившей тишине блондинка еще некоторое время продолжала размахивать руками.

— Веселимся, девочки? — В дверях стоял коротенький человек в сером костюме. Он повел бровью, заметив управдома, спрятавшегося под столом, и поправился: — Девочки и мальчики… Все, бал окончен. Пора на работу. Наш долг — окружить заботой и вниманием руководителей родной партии и правительства. Или они этого не заслуживают? Ну, так как?

Когда все высыпали в коридор, кто-то дотронулся до Зининой руки.

— Помнишь, я проболталась о квартире? — шепнула ей перезрелая красотка, спорившая с блондинкой. — Запомни адрес: Грузинский переулок четыре, квартира три. Хотя и сдается мне, что этот козел вонючий уже кого-то другого туда водит, но… — Она, приложив палец к губам, хитро подмигнула Потаповой.


Николаеву хоронили на новом участке кладбища, больше похожем на пустырь. Ветер со снегом сек лица и жег глаза плачущих.

Сюда, в дальний конец кладбища, подъехала черная «волга»-фургон. Двое местных могильщиков вытащили из нее гроб и тут же в один голос потребовали прибавки «за холод». За гробом шли Лена с Сашей, а следом за ними Марина Александровна с приятелем-евреем, который должен прочесть каддиш. Он читал молитву, прикрыв рот шарфом. Сквозь ветер доносились лишь отрывки слов. Лена совсем окоченела. В какой-то момент показалось, что слышно, как с соседнего военного аэродрома взлетает самолет. На секунду ей почудилось, что она вырвалась из своей плоской двухмерной жизни, похожей на рыхлую землю на могиле матери, и насовсем улетает из этой страны.

Лена размышляла над тем, что ее мама хотела бы услышать над своей могилой. У нее-то самой наверняка нашлись бы подходящие слова. Русский язык богат готовыми фразами на все случаи жизни. Но как Лена ни мучилась, нужные слова не находились.

Саша взял Лену под руку с одной стороны, Марина Александровна с другой, и повели ее, безвольную, по дорожке мимо памятников и крестов с надписями и портретами. В конце аллеи их ждало такси с включенным мотором и радиатором, укутанным стеганым одеялом. По пути домой не было сказано ни одного слова.

14 декабря

Ночи сменяли одну другую, сливаясь в бесконечный кошмар. Анатоль стал бояться дневного света. В темноте, скорчившись под одеялом, он мысленно путешествовал в прошлом страны и своем собственном, часто не разбирая, где кончается одно и начинается другое.

Временами он вскакивал с постели весь в поту и дрожащий. На ватных ногах шел ставить чайник, но, выпив глоток, выливал остальное в раковину и снова заворачивался с головой в одеяло, прячась от наступившего дня. Он часто плакал, а один раз расхохотался и не мог остановиться, пока не забился в истерике и, позабыв где он и кто он, стал звать давно умерших людей.

Его разум бунтовал против убийства, кипел при мысли о предательстве, заставившем нарушить самый святой запрет — не посягать на чужую жизнь. Предательстве, разбившем его с таким трудом налаженную жизнь.

На четвертые сутки он очнулся. Обессиленный, лежал, прислушиваясь к тишине. Где-то в коридоре хлопнула дверь, с нижнего этажа донесся женский голос.

Николаева была права в одном: все люди делятся на бойцов и на трусов, середины не бывает. И он из одной крайности скатился в другую.

Двадцать лет назад он создал в Москве агентурную сеть с десятками информаторов и надежнейшей системой конспирации, которая гарантировала центру организации безопасность при аресте любого из рядовых ее членов.

Безопасность! Анатоль рассмеялся. Они настолько уверовали в свою неуязвимость, что проморгали целую кучу предателей, которые благодаря Лондону свободно проникали и без помех орудовали в их организации. Пока КГБ тщетно пытался внедрить предателей в диссидентское движение, англичане сделали это за чекистов.

Анатоль зашелся в мучительном приступе кашля. Уронив голову на согнутый локоть, он шарил рукой по подоконнику, пока не наткнулся на замерзшее изнутри оконное стекло. Наковыряв ногтем ледышек, прижал их ко лбу.

Анатоль вспоминал, как он жил все эти годы после провала организации. Уцелели только он и Николаева, да еще двое или трое связных. Около десятка товарищей было схвачено, но гораздо больше погибло, оказав сопротивление при аресте. Мир так и не узнал об этой трагедии. Уцелевшие забились по щелям. Анатоль спрятался у родственников в Киеве, остальные — кто где. Закон выживания гласил: все связи порвать, никаких контактов в будущем, на прежнее место не возвращаться ни под каким видом. Анатоль нарушил правила — через семнадцать лет вернулся в квартиру отца, где его и нашла Николаева.

Старик-отец уже умер, но как раз к приезду Анатоля его комната оказалась пустой. Старые хозяева выехали, а ордер еще никто не успел получить. Приятель Анатоля быстренько обработал молодящуюся пятидесятилетнюю блондинку из ЖЭКа. Цветы, конфеты, парочка нежных вечеров возымели действие — жэковская Дульсинея слегка подправила бумаги, и Анатоль въехал в комнату.

Воспоминания не мешали его мозгу автоматически подбирать факты, анализировать, укладывать в соответствующие ячейки памяти, опять извлекать их оттуда, сравнивать, выискивая между ними противоречия и пробелы.

Анатоль собрался было снова прилечь, но в этот момент перед ним прошла неясная тень. Он подскочил в кровати, сбросив одеяло на пол. Какие слова Николаевой поразили его в тот вечер? Ах, да. «У меня сохранились контакты», — вот чем она похвасталась. Но никаких контактов не могло быть. Вообще никаких! Что же она имела в виду? Бравада стареющей больной женщины или нечто более серьезное?

Пошатываясь от слабости, Анатоль добрался до своей кухоньки в углу комнаты и открыл бутылку минеральной воды. Что если Николаева успела осуществить свою угрозу? Тогда грандиозная операция, которую они готовили целых двадцать лет, лопнет, как мыльный пузырь. Как предупредить англичан? Вопросы, вопросы… Они молотом стучали в голове.

Больше часа Анатоль просидел на кровати, не чувствуя, как тянет холодом из щелей в оконной раме. Наконец-то у него появилась ясная цель. Задергивая занавеску, он машинально отметил, что уже вечер. Пока глядел в окно на темную улицу, его мысль окончательно оформилась.

Он почувствовал, как сердце впрыснуло в кровь порцию адреналина — нет, не теперешнего, выдохнувшегося, а старого, выдержанного годами борьбы, крепкого, как марочный коньяк. Видать, напрасно ему казалось, что бойцовский запал утрачен навеки. Как бы не так! Семнадцать лет и семнадцать зим не пощадили его памяти, но сохранилось то, что забыть невозможно. Анатоль стал торопливо одеваться. Свет голой, без абажура, лампочки под потолком отражался от его лысины, обрамленной длинными космами волос.

В коридоре и на лестнице ему никто не встретился, но пройти через двор он не рискнул, вылез из окна парадного в соседний переулок.

До Серебряного Бора Анатоль добирался целых четыре часа. Тем временем разыгралась настоящая метель. Ветер рвал полы пальто, сыпал снег горстями за шиворот, сразу же заметал следы. Автобус, в котором Анатоль ехал один, еле тащился сквозь снежную пелену по вымершим улицам. Остановки с трудом узнавались по смутным силуэтам домов. Наконец автобус остановился, и водитель сказал в микрофон:

— Все, хватит, еду в парк. А ты, мужик, как знаешь. — И добавил официальным голосом: — Прошу освободить салон.

Автобус уехал, Анатоль остался один. Минуту он постоял, осматриваясь вокруг, затем тронулся, проваливаясь в наметенные ветром сугробы. Ни сил, ни тепла в его немеющих ногах не оставалось, лишь в мозгу пульсировали слова древней молитвы — по-детски наивной мольбы к Всевышнему отвести беду и пустить врагов по ложному следу. Анатоль, конечно, понимал, что лишился права о чем-либо просить своего Бога, но ему было все равно. Другого Бога он не знал.

Вот, наконец и долгожданная аллея, ведущая к берегу реки. Через пятьсот метров Анатоль свернул налево и побрел по снежной целине между деревьев. Теперь он был похож на снеговика, решившего прогуляться по ночному зимнему лесу. Наверное, звери чуяли путника, но ни одна человеческая душа не разглядела бы его в белесой мгле. Он молил Бога, чтобы старый сарай лодочной станции оказался на своем прежнем месте и нетронутым.

Анатоль, конечно, не слышал, как кремлевские куранты пробили полночь. В эту минуту он, едва держась на ногах от слабости и волнения, поднимался по ступенькам крыльца лодочной станции.

Одним движение Анатоль сорвал замок и нырнул в дверь. Вой ветра остался снаружи. Анатоль сделал несколько шагов в кромешной тьме и, споткнувшись о какие-то доски, с размаха упал, ударившись головой о край стола. В последний момент он успел подумать, что Господь все-таки решил его наказать за все.

Очнувшись, Анатоль ощутил невыносимую боль, пульсирующую в висках. Хотя прошло столько лет, он отлично помнил это место. В последний раз он был здесь летом, еще молодой, энергичный, с головой ушедший в борьбу и живущий таким накалом страстей, что погасить их смогли лишь прошедшие десятилетия.

Тем летом все сложилось иначе. Стоял жаркий августовский день, и Анатоль страшно спешил. Тогда ему казалось, что жизнь вот-вот закончится. С Ленинградского вокзала, где он целый час напрасно прождал Сильвию, Анатоль рванулся домой. По инструкции нужно было выйти на связь на следующий день в то же время, и так — четыре дня подряд. Что делать дальше, инструкция умалчивала.

Пробегая по двору, где как обычно играли дети и судачили кумушки, он краем глаза заметил два креста, нарисованных мелом сверху на левой половинке дверей парадного. Два обычных крестика. Анатоль был настолько уверен, как, впрочем, и все они, в собственной неуязвимости, что запросто мог не взглянуть на дверь подъезда и пропустить предупреждение о смертельной опасности. Он с лету остановился, как вкопанный, еще не веря своим глазам и не замечая, с каким любопытством кумушки уставились на странного соседа. Его первой мыслью было: ошибка, совпадение, — просто ребятишки, балуясь, разрисовали мелом дверь. Но присмотревшись, он увидел, что крестики обведены кругом — тем самым случайность исключалась.

Сигнал имел только одно значение: беги немедленно. Спасайся. Других инструкций больше не будет. Никогда.

В отдалении за стенами сарая послышался вой. «Должно быть, бродячая собака, а, может, волк», — подумал Анатоль, вглядываясь в чернильный мрак за грязным оконным стеклом сарая.

В тот день он мотался, как угорелый, зная, что от этого зависит его жизнь. Через три ступеньки взлетел к себе домой, побросал в старый чемодан вещи, прихватил с собой объемистый пакет, завернутый в полиэтилен, и рванулся сюда, на лодочную станцию. Он еще надеялся, что здесь его будут ждать Андрей или Сильвия. Но, как и сейчас, он не встретил тут ни души. Тогда Анатоль соорудил тайник и спрятал в него пластиковый пакет, хорошенько запомнив приметы. Он действовал строго по инструкции: «Никогда не уничтожайте аппаратуру, спрячьте ее. Обязательно наступит момент, когда она может пригодиться. Не забывайте, где вы ее спрятали, сколько бы ни прошло лет».

«Они могут гордиться таким учеником», — усмехнулся про себя Анатоль, представив себя со стороны.

На грязном полу промерзшего сарая сидит весь зеленый от страха мужик с бородой — пай-мальчик, всегда прилежно учивший уроки… Он беззвучно расхохотался и продолжал смеяться, пока не потекли слезы.

А ведь, положа руку на сердце, он не сомневался, что найдет пакет на месте. Там лежала загерметизированная двумя прижимными винтами металлическая коробка, завернутая в толстую полиэтиленовую пленку и для надежности еще залитая сверху смолой. Все это Анатоль сделал собственными руками.

15 декабря

На рассвете милицейский патруль заметил старика, ковылявшего по льду замерзшей реки. Он нес подмышкой какой-то сверток. Милиционеры решили, что это один из чудаков, занимающихся подледным ловом, и проводили его равнодушным взглядом.

«Моторола» была чудом британской радиотехники шестидесятых годов и предметом гордости английских инженеров, сумевших приспособить обычную портативную рацию «уоки-токи» для разведывательных целей. Ее переделали для передач азбукой Морзе и снабдили телеграфным ключом. Работала «Моторола» в любительском шестиметровом диапазоне, мощность ее не превышала четырех ватт, а радиус действия — трех миль. Этого вполне хватало. Передатчик предназначался для коротких сеансов связи — максимум пятнадцать-двадцать секунд — с использованием сокращенного кода.

А когда эксперты решили, что и такой вид связи опасен, ибо не исключался перехват, «Моторолу» рекомендовали использовать лишь в двух случаях: для намеренной дезинформации контрразведки противника или для вызова резидента условным сигналом на встречу в заранее оговоренное место.

Ценность передатчика состояла в его простоте. Он был заранее настроен на частоту пятьдесят четыре мегагерца, а антенной мог служить кусок обычной проволоки.

Поначалу были трудности с питанием — пальчиковые батареи в Москве так просто не купишь, — но если удавалось их достать, то «Моторолу» можно было спрятать в портфель или хозяйственную сумку и безбоязненно выходить на связь прямо с улицы, из магазина, из едущего автобуса или такси.

Так Анатоль и поступил: вечером послал в эфир шифровку о встрече условным кодом «ZA» из такси, сворачивавшего с площади Революции на проспект Маркса.

Через миллисекунду на другом берегу Москва-реки, в британском посольстве, заработал цифровой детектор, зафиксировав частоту передачи и ее содержание. Диапазон УКВ прослушивался круглосуточно, изо дня в день, из года в год, и хотя мало кто воспринимал всерьез такую предусмотрительность, считалось, что раз аппаратуру завезли в посольство, то она должна работать.


Саша распрощался с ней на пороге контрольной зоны Шереметьево-1. В такси на пути в аэропорт Лена все хныкала, что не хочет улетать.

— Зачем, Саша? Вдруг тебе понадобится моя помощь?

— Поверь, так будет лучше. К тому же ты скоро вернешься.

Из-за стекла пассажирского загона Лена смотрела ему вслед, надеясь, что он обернется и помашет ей на прощание. Но он не обернулся.

Как быстро все произошло: Саша позвонил ее двоюродной сестре в Мурманск и договорился, что Лена прилетит погостить, затем они отстояли два часа за билетом в трансагентстве, и вот она улетает. Что поделаешь, Саше виднее.

— Тебе надо сменить обстановку хоть ненадолго, — решительно заявил Саша. — Когда вернешься, мы продолжим наши поиски.

У нее не было сил спорить.

Через полтора часа ТУ-134 прорезал низкие облака над побережьем Баренцева моря, и Лена увидела в иллюминатор чистое голубое небо. Весь полет ее не покидало чувство, что все будет хорошо.

С этим же чувством она спускалась по трапу самолета и шла через летное поле, но на выходе из аэропорта у нее словно что-то оборвалось внутри — дорогу преградили милиционеры. Вежливо откозыряв и представившись, они проводили ее в свою машину. Лена подчинилась молча. Быстро темнело. Сквозь грязные стекла автомобиля девушка вглядывалась в сумерки полярной ночи, и ей казалось, что еще долго она не увидит яркого солнца.

Машина остановилась возле одного из шести многоэтажных домов, расположенных на сопках вокруг футбольного стадиона. На белом снежном поле копошились черные фигурки детей, оттуда ясно доносились их крики и смех. Лена кляла себя, что не запомнила номер квартиры, куда ее привели, и лишь потом сообразила: на двери вовсе не было таблички с номером.

Милиционер указал ей на кресло в маленькой комнате, оклеенной блеклыми желтыми обоями.

— Прошу вас обождать здесь.

— Обождать чего? — спросила его Лена.

— Скоро все разъяснится. — С этими словами милиционер промокнул усы тыльной стороной ладони и вышел.

Лена слышала грохот его сапог на лестничной клетке, потом загудел лифт, внизу в подъезде хлопнула дверь — и все, наступила тишина.

«Все в порядке, ничего страшного не случилось, — убеждала она себя. — Они ведут себя на редкость вежливо и предупредительно. Наверное, это связано с мамой. Может быть, уже нашли ее убийц».

И тут Лена заметила телефон на столике в углу комнаты. Порывшись в сумочке, девушка нашла номер сестры и сняла трубку.

Телефон не работал.


В трех километрах от Лены, там, где дорога из Мурманска сворачивает на Североморск, ее сестра открыла дверь своей квартиры, взяла у почтальона телеграмму, расписалась за нее, прочла и в сердцах скомкала бланк. Типичные фокусы этих москвичей! Сначала «встречай», потом «извини, не приеду». Им дела нет, что она истратила уйму денег в центральном гастрономе «Арктика» и наготовила на целый полк. Даже креветок, дура, купила, чтобы показать сестре, как живут в Заполярье. Что теперь с ними делать? Псам, что ли, скормить?

Она развернула «Полярную правду» на странице объявлений. «Студент, тридцати лет, ищет подругу, интересующуюся театром».

«Как же, студент, это в тридцать-то лет», — хмыкнула она про себя, но все же отметила строчку красным крестом.

Когда она дочитала «Полярную правду», на полях газеты красовались уже четыре крестика. Настроение слегка поправилось. Может, на этот раз ей повезет?

Она прошла на кухню, наложила в тарелку креветок, приправила майонезом. Наплевать на талию, и на всех родственников наплевать!..

…Обе сестры вздрогнули одновременно: на город внезапно обрушился шквал.

16 декабря

— Что у нас есть по «Единорогу»? — Генерал Иноземцев поднял взгляд на помощника. После бессонной ночи на столе генерала царил беспорядок: россыпь скоросшивателей, ворох компьютерных распечаток, грязные чашки из-под кофе.

Клевавший носом лейтенант встрепенулся.

— «Единорог» выходил в эфир несколько раз в конце шестидесятых, с тех пор о нем ничего не было слышно. По мнению четвертого управления работал кто-то из местных, скорее всего связной агентурной сети англичан. Передачи прекратились сразу после того, как мы взяли одну из их групп. Вы наверняка слышали об этом деле, это был крупный успех.

Генерал усмехнулся.

— Не только слышал, мой юный друг, но сам лично вел это дело. Мы приняли его у военной разведки, точнее, едва успели перехватить, прежде чем они окончательно провалили операцию. К счастью, наш человек в ГРУ вовремя успел предупредить нас.

Иноземцев встал из-за стола и подошел к окну. Внизу на площади застрял троллейбус. Его водитель тянул за веревки, стараясь попасть штангами на провода. «Влип, бедолага, — подумал генерал и шумно вздохнул. — Впрочем, не он один».

— Что слышно от англичан? — спросил он помощника.

— Ждем их ответа со дня на день. Похоже, они никак не решатся.

Лейтенант поерзал на стуле. Когда имеешь дело со старым недоноском, лучше не открывать всех своих карт.

Генерал потер лоб.

— Перминева ко мне. Если будут новости, сразу же докладывайте.

Иноземцев зевнул и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза. Тело требовало отдыха, но мысль его продолжала работать.


Паркер обвел взглядом собравшихся. Сгрудившись вокруг стола, они напоминали ему галок, сидящих на заборе. В темных костюмах, с мелкими острыми чертами лиц, они нетерпеливо, по-птичьи крутили головами. Тусклый свет в «изоляторе» явно не красил его посетителей, к тому же сейчас здесь было не продохнуть: секретную комнату строили из расчета на двоих, а набилось сюда четверо.

Паркер уже жалел, что собрал коллег — посвящать посторонних в такие дела вообще-то не полагалось. Строго говоря, даже посол был здесь лишним; тем не менее Паркер решил сообща обсудить ситуацию, как это принято в его лондонской конторе. Благоразумная Мори Кросс должна была уберечь их от опрометчивых решений, а посольский шифровальщик Джим Фаррар — ввести в курс кодов и триодов. Впрочем, Паркер сомневался, нужны ли им будут технические подробности вообще.

Фаррар важно кивнул и обвел присутствующих кончиком карандаша.

— Все ото настолько нелепо, что просто не верится, — сказал он. — Я имею в виду передатчик. Такое старье уже давно выкинули на помойку, даже в России. Даже их любительские радиостанции в этих… Ну, как их здесь называют?.. Рабочих клубах, что ли?

— Здесь их называют профсоюзами, — заметил Паркер. — Точно так же, как у нас в Англии.

— Ага, профсоюзами. Ну, в общем, понятно, что я хотел сказать. Чертовщина какая-то, да и только.

— Итак, вы полагаете, что мы имеем дело со шпионом-любителем? — осведомился сэр Дэвид. — Скажите, а не мог он просто прикинуться дилетантом? Я вот о чем спрашиваю: не заметно ли было в его действиях каких-либо черточек профессионала?

Фаррар почесал за ухом.

— Не знаю что и ответить вам, сэр. Конечно, если взглянуть с этой стороны… Ведь составить-то и послать шифровку этот малый сумел, к тому же передача велась с быстро движущегося объекта. Вот, пожалуй, и все, что я могу вам сказать, сэр. А выдумывать не в моих правилах.

— Все правильно, мистер Фаррар, — кивнул посол. — Спасибо вам большое за то, что нашли время проконсультировать нас. Всего доброго.

Паркер с удивлением отметил, что старик решил взять бразды правления. Джим Фаррар вспыхнул — он никак не ожидал, что его попросят выйти вон.

— Да, конечно… Так я того… пошел. Пока.

Когда двери тамбура закрылись, посол, поморщившись, произнес:

— Ну, а теперь прошу высказать ваши соображения.

Оставшиеся в «изоляторе» задвигались, устраиваясь поудобнее, и облегченно вздохнули, словно Фаррар унес с собой неприятный запах. Паркер открыл скоросшиватель в мягкой обложке:

— Знаете, что это был за шифр? — Он поднял голову и поочередно взглянул на собеседников. — Ему больше двадцати лет. Последний раз им пользовалась в 1968 году группа местных агентов, которые были на связи с нашим посольством. В том же году они попали в лапы КГБ, хотя не исключено, что кому-то удалось спастись. Мы, естественно, об этом ничего не знаем и никогда не интересовались их судьбой. Даже в те годы правила игры были довольно жесткими. Они неплохо работали: в основном собирали информацию да предприняли одну-две попытки перспективного внедрения. Если не ошибаюсь, именно тогда была принята программа таких внедрений.

Паркер замолчал, углубившись в чтение папки. Неожиданно перед ним забрезжила разгадка странной радиограммы.

Тем временем посол повернулся к Мэри Кросс.

— А вы что скажете, Мэри?

— По-моему, типичная провокация. Все признаки налицо. Теперь они ждут нашей реакции, а по ней постараются нащупать подходы к агентам МИ-6.

Паркер продолжал молча листать скоросшиватель.

— Значит, вы советуете не обращать внимания, сделать вид, будто ничего не случилось?.. — переспросил посол, вопросительно взглянув на Паркера. Брать на себя ответственность сэру Дэвиду явно не хотелось.

Но Паркер не слышал его. Внизу очередной страницы он наткнулся на абзац, посвященный шифру ZA — шифру, которого не знал даже искушенный в тайнописи Фаррар. Когда Паркер дочитал до конца, он почувствовал, что у него пересохло во рту.

— У вас есть дополнения, Джордж? — Сэр Дэвид кивнул на папку в его руках. Похоже, посла вполне устраивала позиция Мэри Кросс.

— Нет. — Паркер захлопнул папку. — Здесь одно старье. Инструкции как пользоваться микрофотоаппаратами и тому подобная ерунда.

Сэр Дэвид взглянул на часы и встал из-за стола. Без десяти шесть — время отправляться в объезд посольств, где начинаются дипломатические приемы с коктейлями.

— Кажется, больше ничего срочного нет, — сказал он. — Остальное отложим на утро.

За окнами стояла кромешная тьма. Москва словно вымерла, скованная морозом. Паркер подождал, пока все сотрудники разойдутся по домам, и спустился в подвал, где стояли сейфы посольского архива. Минут сорок ушло на то, чтобы найти и перетаскать нужные папки с документами в, свой кабинет на первом этаже. Задернув тяжелые бархатные шторы на окне, он зажег настольную лампу и постоял Несколько секунд, прислушиваясь. Потом запер дверь, сел за стол и, взяв верхнюю папку, сдул пыль с обложки.

Страниц в папках не хватало — следственная комиссия поработала на славу. Сразу же после разоблачения Долинга из Лондона под маркой инспекции Министерства иностранных дел нагрянула бригада из трех следователей, которые скрупулезно, строка за строкой, прочесали всю разведывательную документацию. Днем они проверяли допуски сотрудников посольства, шныряли по их квартирам, беседовали с женами, а по ночам рвали страницы из папок с грифом «совершенно секретно», расправляясь с документами с тем ожесточением и беспощадностью, которые обычно сопутствуют крупным провалам. Всю переписку Долинга, его заметки, записные книжки, телефонные номера, любой клочок бумаги, имевший касательство к предателю, рассматривали чуть ли не под микроскопом.

Некоторые из документов отослали в Англию с дипломатической почтой. Но времена в Лондоне наступили скверные — никто никому не доверял. К тому же по новым правилам полагалось всячески избегать централизации разведывательных данных. Хранить информацию следовало на местах, где она добывалась, и передавать в центр по мере надобности. Штаты курьеров и сортировщиков диппочты сокращались. По новой логике московские разведданные надежнее было хранить в Москве.

По вырванным страницам Паркер мог проследить ход расследования. Едва лондонские специалисты затронули агентурную сеть Долинга, как полетели головы. Впрочем, они зря старались: сразу после разоблачения Долинга КГБ прошелся частым бреднем по Москве, Ленинграду и еще трем городам. А через сорок восемь часов после первых задержаний и допросов с пристрастием последовала новая волна арестов. Но лондонские визитеры строго следовали букве инструкций и сразу по прибытии в Москву потребовали послать в эфир сигнал тревоги на тот случай, если кто-то из агентов еще уцелел на свободе и мог их услышать. Оставаться джентльменами до конца было главным правилом британской разведки.

Паркер зевнул и потер глаза. Можно себе представить, что за неразбериха творилась тогда.

Время от времени каждый человек испытывает внезапное предчувствие беды, которое, к счастью, редко оправдывается. То же чувство кольнуло Паркера, когда зазвонил телефон — черный телефонный аппарат городской линии. Не брать трубку нельзя, ибо в посольстве светилось только его окно — даже с улицы было видно, что Паркер на месте.

Звонила жена:

— Стивену хуже. Приезжай немедленно.

Уже положив трубку, Паркер сообразил, что никогда раньше Сузи не говорила с ним таким требовательным тоном.


На заднем сиденье «роллс-ройса», мчащегося по скоростной полосе Калининского проспекта, посол Великобритании сэр Дэвид Уайт обнимал свою «душечку». Прием в испанском посольстве закончился, теперь их ждал австралийский посол.

Сэр Дэвид благодушествовал и даже позволил себе взасос поцеловать женушку в шею, но Харриет не шевельнулась.

— Послушай, дорогой, в последние дни нам никак не удавалось поговорить, — прошептала она, — а мне надо столько тебе сказать.

— Ну так пользуйся моментом. Слушаю тебя, дорогая, — шепнул он в ответ и снова поцеловал жену. Харриет отвернулась и уставилась в окно автомобиля.

— Я изо всех сил старалась привыкнуть к московской обстановке. Но здесь все такое серое, скучное. — Она повернулась к мужу. — Нельзя ли нам досрочно уйти в отставку или придумать что-нибудь еще?

Сэр Дэвид взял жену за руку.

— Мне казалось, что тебе здесь нравится. По крайней мере ты всегда об этом говорила.

Харриет рассмеялась.

— А что еще прикажешь делать? Каждый раз заливаться горючими слезами в ответ на вопрос: «Как поживаете»?

— Но что конкретно тебя не устраивает? Ты же как будто не скучаешь.

— Да, конечно, только изо дня в день повторяется одно и то же: занятия идиотской икебаной, идиотская прогулка, идиотская гимнастика… Будь они прокляты!

— Тише, тише, старушка. — Сэр Дэвид кивнул в сторону русского шофера.

— Вот то-то и оно, нам даже поговорить нельзя. Впрочем, тебя это кажется не беспокоит. Помнишь, как мы жили до приезда сюда? У тебя всегда находилось время поболтать со мной, помечтать о маленьком домике в Уилтшире или где-нибудь еще… Ты же обещал, Дэвид! Говорил, что у нас обязательно будет домик.

Посол отпустил ее ладонь, но теперь Харриет завладела рукой мужа.

— Ведь наши планы не изменились? Правда, Дэвид? Просто не знаю, как бы я жила, если бы не надежда на будущее.

Машина остановилась. Кто-то открыл дверцу и внутрь ворвался гул толпы у посольских ворот, так что Харриет осталась в сомнении, правильно ли она расслышала ответ мужа.


Чем выше кабинет, тем труднее в нем уединиться. Эта мысль пришла на ум Калягину, когда он рассматривал батарею разноцветных телефонов на тумбочке рядом со своим рабочим столом.

Каждый из телефонных аппаратов символизировал ту или иную степень власти. Стоило только поднять трубку, и в считанные секунды его соединят с любым городом, заводом, с глухой заставой на монгольской границе. Слыша в трубке дрожащие, срывающиеся от волнения голоса, Калягин почти наяву видел испуганные, покрытые потом лица отвечавших. Еще бы, звонок из Кремля! Из самого Политбюро! От Таких звонков даже тундра дрожит. Не только судьба, но порой и сама жизнь зависела от неустойчивой, с помехами, телефонной связи длиной в десятки тысяч километров.

Первые несколько дней Калягин чувствовал себя неуютно в новом кабинете с высокими лепными стенами. Для начала ему вежливо предложили на выбор шесть портретов Ленина. Теперь Калягин понимал, что его власть почти безгранична, но еще не знал, как ей пользоваться.

Он вспомнил слова своего старого наставника Афанасьева. Тот поучал новичка:

— Если тебе что-то нужно, никогда не стесняйся, требуй. Допустим, тебя не устраивает отчет. Вызови человека, который его написал и заставь переделать. Не нравится сегодняшний номер «Правды», звони прямо главному редактору, пусть оправдывается. Не бойся, что тебя неправильно поймут, это наше внутреннее дело. Ты один из отцов семейства и должен следить за порядком в доме. Так что валяй, бери трубку и воспитывай, — тут Афанасьев хихикнул. — Вот и весь секрет нашей работы.

Калягин в ответ лишь пожал плечами.

— Нет, я серьезно, — продолжал Афанасьев. — Помни лишь одно. Над тобой стоит десяток начальников, и каждый из них возглавляет свой клан, у каждого друзья в Москве, в Ленинграде, да где хочешь, хоть на Камчатке. Полезно их знать, чтобы случайно не перейти им дорогу. Держи ухо востро, на секунду зазеваешься, и тут же по твою душу придут трое: один с топором и двое с носилками. — Афанасьев опять захихикал и поперхнулся; отхаркнув мокроту, он проглотил ее. — Ставки в нашей игре, дорогой товарищ, максимальные.

Это Калягин знал и сам. Если его и раньше подпирала все новая и новая информация для Лондона, то сейчас открылись такие горизонты, что дух захватывало.

Любой из документов, ложившихся ему на стол, представлял собой фрагмент головоломки, сам по себе ничего не говорящий большинству неосведомленных. Каждая страница, да что там, каждая строчка содержала сырые, несистематизированные разведданные. Из докладов партийной номенклатуры в Советском Союзе, из отчетов представительств за рубежом, из донесений разведки и контрразведки складывалась грандиозная картина советской политики, поражавшая воображение.

Понадобились бы годы, чтобы впитать всю информацию, потом годы, чтобы ее осмыслить. Впрочем, для тех же целей хватало ежедневных справок, поступавших каждому члену Политбюро. Только теперь Калягин до конца понял всю сложность государственной машины. Полмира презирало их за глупость и разгильдяйство, смеялось над дебильными колхозниками, гоняющими за водкой на тракторах. Интересно, что бы они запели, довелись им хоть одним глазком заглянуть в документы, лежащие перед Калягиным: политические обзоры, материалы утечек прямо из Белого Дома и из Лондона, да-да, Лондона. Калягин представил, как вытянулись бы их лица, и ухмыльнулся.

Он предпочитал не рисковать. Из открывшейся сокровищницы Калягин потихоньку таскал только самые лакомые кусочки, отдавая предпочтение аналитическим обзорам и долгосрочным прогнозам, а не голым фактам, утечку которых легко проследить. Но лучшие перлы Калягин приберегал напоследок, понимая, что рано или поздно его карьере разведчика должен прийти конец.

О дальнейшей судьбе переданной информации он не знал: обратной связи не предусматривалось, движение на его улице было односторонним. Ни благодарностей, ни поздравительных открыток к праздникам, ни премий за успехи в работе не полагалось. От него ничего не просили, не требовали, ничего не приказывали и не заказывали. Заглатывали все, чем бы он ни разжился. Но до сих пор, насколько Калягину было известно, он не подводил англичан. Он вкалывал сразу на двух работах и обеими гордился.

С раннего утра до поздней ночи Дмитрий Иванович не разгибал спины за столом своего кремлевского кабинета. Совет Афанасьева пригодился — теперь Калягин по двадцать раз на день звонил по телефонам. Своими вечерними звонками он будил чиновников на Дальнем Востоке, где уже наступало утро. Растерянные, плохо соображающие со сна, они забавляли Калягина.

Он научился требовать, приказывать, даже запугивать. И результаты не замедлили сказаться. В Грузии взяли мафиозную группу производителей наркотиков, и двое из тамошних высших партийных чинов расстались с партбилетами. Не выходя из своего кабинета, Калягин путем сложных расчетов и логических построений обнаружил одну из потемкинских деревень, обилием которых славилась советская экономика. Заводу отпускали фонды и лимиты, рабочие получали зарплату, план производства из года в год перевыполнялся; беда только, что этого завода не существовало в природе.

Калягин торжествовал.

Единственное что портило ему настроение, так это навязчивость Перминева, постоянно путавшегося под ногами. Этот хорек получил повышение и был назначен помощником к Калягину. Все контакты Калягина теперь шли через Перминева, обойти его было невозможно. Афанасьев предупредил Калягина: «Говорят, у Перминева есть высокий покровитель, и это не ты».

Без двух минут восемь в кабинете Калягина зазвонил зеленый телефонный аппарат производства западногерманской фирмы «Сименс». Этот телефон прямой связи никогда не звонил, потому что даже в кремлевском списке абонентов его номер отсутствовал.

— Это Ирина Афанасьева.

Голос был ровный, спокойный.

— Я узнал. — Калягин выпрямился в кресле.

— Между прочим, могли бы и поздороваться.

— Простите, заработался.

— Я могу перезвонить попозже, если…

— Нет, пожалуйста, не надо. — Невольно Калягин представил ее припухшие губы, загорелую грудь под платьем… В нем проснулось желание.

Голос Афанасьевой смягчился:

— Я не хотела мешать вам, но все же решила позвонить, чтобы извиниться за вчерашнее.

— Ну, что я могу сказать? По-моему, то, что случилось…

— …было обычной супружеской размолвкой? — перебила его Афанасьева. — Вы это имели в виду?

— Я… Я…

— Если бы все было так просто! К сожалению, в последнее время подобные сцены повторяются слишком часто. Впрочем, не хочу обременять вас чужими семейными проблемами.

Наступила очередь Калягина оправдываться.

— Что вы, пожалуйста, не расстраивайтесь. Я провел чудесный вечер.

— А я нет. Впрочем, винить мне некого, кроме самой себя. Надеюсь, что несмотря на недоразумение, мы с вами снова увидимся.

— Я тоже на это надеюсь…

На секунду в трубке возникла пауза. Калягину даже показалось, что их разъединили. Но тут же раздался щелчок, и вновь послышался ее голос:

— Завтра, в пять часов.

— Простите, плохо слышно! — Калягин почувствовал, как заливается краской.

— Я сказала: завтра в пять. Не опаздывайте.

Он ждал продолжения, но Афанасьева положила трубку.

Калягин неожиданно засуетился, схватил пальто в охапку и как-то украдкой проскользнул через приемную. Ни с того, ни сего он почувствовал себя виноватым.


Они встретились во дворе дома на Кутузовском. Будто случайно; просто двое руководителей страны вышли подышать свежим воздухом после сытного обеда.

Гуляли недолго. Взяв Калягина за руку, Афанасьев увлек его в сумрак под аркой. На минуту они пропали из поля зрения телевизионных камер.

Уже во второй раз генерал начинал этот разговор. И опять Калягина поразило, как сильно Афанасьев ненавидит генерального секретаря. Казалось, его отвращение растет не по дням, а по часам. Калягин даже не удержался и удивленно покачал головой в ответ на тирады замминистра.

— Времени не осталось, — говорил Афанасьев.

— Для чего?

Но генерал прижал палец к губам.

Теперь их успели найти инфракрасные камеры, но на экранах можно было разглядеть лишь облачка пара от дыхания двух силуэтов.

Они зашли в парадное, кивками поздоровавшись с охраной. В высоком, отделанном полированным мраморов вестибюле, как в храме, царила благоговейная тишина.

Дверь лифта с грохотом захлопнулась, и допотопная кабина поползла вверх.

— Что с космическим оружием? — шепотом спросил Калягин.

Афанасьев помедлил с ответом. Он повернулся к Калягину и внимательно посмотрел на него. Нос генерала был красным от холода.

— Он хочет сбить американский военный спутник.

— Я знаю, но когда?

— Перед Новым годом.

— А ты против? — Вопрос вырвался у Калягина помимо его воли.

— Конечно, нет, — поморщился Афанасьев. — Я просто не уверен, что оружие сработает…

Лифт остановился, дверь со скрипом открылась, и генерал, подцепив Калягина под руку, увлек его за угол коридора на лестницу. Здесь Афанасьев, отдуваясь, остановился.

— Понимаешь, наш генсек решил прощупать Штаты. Он считает, что их старик-президент — размазня, горазд только болтать об империи зла. Понял, куда он клонит?

Калягин кивнул.

— В общем, ему нужен крупный инцидент, чтобы сообразить, на что можно рассчитывать. Все они так поступают, едва дорвутся до власти. Так легче определить курс дальнейшей внешней политики. Получится нечто вроде заявления правительства. А если американский спутник даст сдачи, то наш хозяин прикинется казанским сиротой, начнет извиняться, мол, случилось недоразумение, пообещает международное сотрудничество для предотвращения подобных накладок в будущем. Западная публика охотно клюет на такие штучки.

Генерал помолчал, поковыряв в ухе.

— Дело в том, что американцы — лопухи, и всегда были такими. Они никогда не атакуют нас из-за одного вшивого спутника. Ты только погляди на них! Возьми тех же фермеров, совсем осатанели от жадности, на все готовы, чтобы только их президент не срезал поставки зерна в Советский Союз. Ну, не идиоты ли?

— В чем же тогда дело?

— А дело в том, дорогуша, что с нашим хваленым космическим оружием только на уток охотиться, а не на американские спутники. Что ни испытание, то неудача.

— А как же отчеты? Я сам читал…

Калягин был потрясен.

— Мы подделываем их. Ты что, нас за дураков принимаешь? Кому захочется собственной рукой выписать себе путевку на Колыму? В общем, мы настолько в этом увязли, что обратной дороги нет.

Афанасьев насторожился, прислушиваясь. Сверху на лестнице раздались голоса и шаги спускающихся людей.

— Ты должен помочь, — шепнул он Калягину. — У тебя тоже нет выхода.

Не прощаясь, Афанасьев повернулся спиной к Калягину и направился к своей двери. Калягин остолбенело глядел ему вслед.


Целыми днями Лена наблюдала в окно за чайками, кружащими над домами. Вслед за бурей наступили удивительно тихие дни. Постучав кулачком, Лена раскачала покрытые коркой льда шпингалеты и открыла двойную оконную раму. С карниза на улицу обрушился снежный водопад. Из распахнутого настежь окна обожгло таким холодом, что у нее перехватило дыхание и выступили слезы.

Первые часы своего вынужденного затворничества Лена провела в одиночестве. Из кресла пересела на диван, потом прилегла. Проснулась она от того, что ее трясла за плечо какая-то женщина: уже наступило утро и пора завтракать. Пожилая говорливая толстушка с прямыми черными волосами, собранными в пучок, и родинкой размером с копейку на подбородке сказала, что ее прислали ухаживать за Леной.

— Видишь, здесь не так плохо, верно? А? И за полярным кругом люди живут, милая. Уж мы-то умеем встретить гостя, правда? А?

«Типичное село, — подумала Лена, — и несет какую-то чушь». Но все же улыбнулась в ответ на добродушный говор тетки. Девушка не заметила, как у той сузились глаза, не придала значения тому, что поначалу пустой разговор постепенно принял вполне определенное направление, не обратила внимание на кассетный магнитофон, вдруг появившийся на столе между ними.

Лена уютно, с ногами, устроилась на диване. Она пила кофе и отвечала на расспросы доброй женщины. Ту интересовало прошлое Лены; по мере того, как наркотик всасывался в Ленину кровь, вопросы домработницы становились все более конкретными. А Лене хотелось говорить, говорить, говорить… В конце концов она перестала говорить, она запела и, подряд, одну за другой, пела все песни, которые знала.


С первого взгляда Паркер понял, что у сына очень высокая температура. Мальчуган тяжело дышал, щеки его пылали.

Паркер выключил ночник у кроватки Стивена и на цыпочках вышел в коридор. Сузи возилась на кухне.

— Что сказал доктор?

— Ты же знаешь, что за фрукт этот Стилз… «Немного аспирина, побольше жидкости, а если ребенку станет хуже, привезите его ко мне». — Сузи была очень зла. — Привезите! На улице минус двадцать, а у мальчика температура под сорок. Господи, кто прислал этого коновала в посольство? Сегодня утром я была в яслях, там тоже им недовольны. Похоже, ему все до лампочки. Кстати, шведы рассказывали, что в городе появился инфекционный менингит. Что если наш Стивен им заразился?

Паркер не привык видеть Сузи такой суровой и решительной, за последние несколько часов с ней произошла разительная перемена.

— Мы ведь даже не сможем вывезти его домой самолетом, если он подцепил эту заразу, — сказала Сузи.

Паркер обнял ее за плечи и увлек за собой в гостиную.

— Завтра я повидаюсь со Стилзом и вправлю ему мозги. Не расстраивайся, все будет хорошо.

Позже, когда Сузи ушла спать, Паркер остался сидеть в кресле, рассеяно слушая неумолкающий гул автомобильного движения по Садовому кольцу. Под окнами бесконечной колонной с ревом шли грузовики, ползли снегоуборочные машины; казалось, что они сутки напролет так и колесят по кругу, никуда не сворачивая.

Паркер вспомнил, как трудно ему было ориентироваться в Москве в первые дни после приезда. Дорожные знаки и указатели словно специально повесили так, чтобы водитель не сразу их заметил. Летом город был серо-желтым, с чахлой зеленью, пыльными разбитыми дорогами, тенистыми двориками, где старики пересидели Октябрьскую революцию, а теперь молодежь пряталась от прелестей социалистического рая. На одних домах висели таблички с номерами, на других отсутствовали. На вопрос, как пройти, прохожие только пожимали плечами: либо действительно не знали, либо не хотели отвечать. В девятимиллионном городе можно было заблудиться, как в лесу.

Зимой улицы превращались в сплошной каток, покрытый жидкой грязью. Многочисленные башни и башенки монументальных сталинских домов нахлобучивали шапки из серого снега. Лишь вдали от городов и подальше от шоссе еще можно было встретить белый снег.

Под его тяжестью гнулись ветви елей, а между деревьев по снегу разбегались стежки следов лесных обитателей — лис, волков, медведей, белок, лосей, да кое-где вились охотничьи тропы. Русский лес. Арена безмолвной борьбы не на жизнь, а на смерть… Паркера безотчетно влекла эта страна, где человек постоянно борется с суровым климатом. Тысячи квадратных миль безлюдных пространств. Степи и тундра, где затерялись бы целые государства. Безмолвная, загадочная страна, хозяева которой скрываются за кремлевской стеной, окруженной частоколом ухоженных елочек. Если подойти к стене поближе и прислушаться, кажется, что слышишь шепот властителей державы.

И вот откуда-то из самой гущи бессловесной людской массы один человек пытается докричаться до Паркера. Он не сомневался в искренности автора радиограммы. Слишком жалко она выглядела, чтобы быть подставкой. К тому же, веяло от нее какой-то детской непосредственностью. Взять, например, подпись под шифровкой — «Единорог». Детский сад, да и только.

Паркер достал из ящика стола фонарик и прошел в комнату Стивена. Там, на полке над кроваткой сына, он нашел книжку, которую искал, и вернулся в гостиную.


Вел за корону смертный бой со Львом Единорог.

Гонял Единорога Лев вдоль городских дорог,

Кто подавал им черный хлеб, а кто давал пирог,

А после их под барабан прогнали за порог.


Вот-вот, под барабанный бой. Паркер подошел к окну. Заснеженные крыши домов с редкими дымками из труб сверху казались одинаковыми, но под одной из этих крыш притаился «Единорог». Двадцать лет назад его прогнали из города: теперь он вернулся.

17 декабря

Десять минут ушло на то, чтобы в предрассветных сумерках откопать из-под снега машину, еще две минуты — побрызгать антиобледенителем на стекла, и уже в шесть пятнадцать Паркер въезжал в ворота посольства.

Стивен всю ночь прометался в жару; Сузи не находила себе места. Паркер хотел остаться дома — как отец он был просто обязан остаться, но именно сегодня могла раскрыться загадка странной радиограммы.

Посольские шоферы деревянными лопатами расчищали двор от снега и приветливо помахали Паркеру, карабкавшемуся по сугробу перед парадным входом. Сквозь дверные стекла в вестибюле был виден Дженкинс. Привратник стянул через голову свой любимый джемпер, набросил на плечи форменную куртку и, зевая, поковылял открывать дверь. Глаза его были заспанными, на подбородке проступила седая щетина.

— А, мистер Паркер! С добрым утром, черт бы его побрал. Каторжная погода, верно, сэр?

Паркер молча кивнул ему и быстрым шагом направился влево по коридору в канцелярский отдел посольства. Папки с документами лежали в шкафу, где он их вчера оставил. Паркер внимательно осмотрел свой стол и задвижки на окнах кабинета.

Двумя часами позже Мэри Кросс принесла Паркеру кофе в его персональной чашке с большой буквой «С» на боку. Началась обычная утренняя текучка посольских дел.

— Совещание в девять, не забыл, Джордж? Похоже, ты серьезно увяз в этом деле. — Мэри кивнула на ворох папок и конвертов на столе. Паркер поднял взгляд на Мэри, с удовольствием вдыхая свежий утренний запах ее духов, и невольно залюбовался длинными локонами каштановых волос своей помощницы.

— Нет у меня времени заседать. Прикроешь, Мэри? Сходи на совещание одна, ладно? Я действительно увяз по самые уши.

Было, наверное, уже десять часов, когда Паркер во второй раз оторвался от стола; ему показалось, что он слышит бой кремлевских курантов за рекой. Но, скорее всего, ему просто почудилось, ибо в этот момент он наконец нашел нужную страницу и нужный абзац. Ага, вот ты и попался, Единорог! Попался, голубчик! Господь все видит. Как ты не прятался, старый хрен, Джордж Паркер нашел тебя и теперь желает с тобой побеседовать.

Кофе уже давно остыл, но это пустяки. Паркер торжественно поднял чашку, словно салютуя Единорогу: «Твое здоровье, старина!»

Верно, оказывается, учили Паркера: разведка — не что иное как умение читать, читать между строк и извлекать по крупицам истину. Отделять ее от плевел лжи, отмывать от грязи бесполезной информации. Вот и сейчас перед ним лежали сведения, очищенные от двадцатилетних напластований, свеженькие, как будто полученные с утренней почтой.

Паркер еще раз проверил расчеты: время передачи, день недели, последний знак в радиограмме — все совпадало! Ключ к расшифровке был перед ним на раскрытой странице папки. Если все верно — а ошибка исключалась, — до встречи с Единорогом осталось два часа.


Наступила пятница, для Анатоля — последний день четырехдневного цикла, отведенного, согласно шифровальному блокноту, для встречи с резидентом. Четыре дня подряд ты ходишь в один и тот же час на одно и то же место, а затем сматываешь удочки. Так гласила инструкция.

Повторить вызов резиденту и назначить новое место и новую дату для встречи можно было лишь через десять дней. Но ждать нельзя, через десять дней будет поздно, чертовски поздно. Как себя вести в подобных случаях, Анатоля не проинструктировали. А на его вопрос, что делать, если обстоятельства сложатся катастрофически и экстренная встреча с резидентом станет жизненно необходимой, твердо ответили, что умный человек не загонит себя в тупик.

«Нет, надо идти», — убеждал себя Анатоль. В конце концов, обратной дороги у него нет, даже остановиться на полпути он не имел права. Он помнил, как растерялся, выслушав безаппеляционный ответ, и его собеседники наверняка это заметили. В тот день, глядя в зеркало, Анатоль впервые смачно обозвал себя «шпионом».

Уже надев шапку и сунув руку в рукав пальто, Анатоль замер. Погоди, не торопись. Надо присесть, как это принято перед дальней дорогой, и помолчать минуту. Вспомнить прошлое, подумать о настоящем, помолиться в душе о будущем. Иначе пути не будет.

Анатоль присел на краешек разобранной постели, обхватив руками крупную лысую голову. За его спиной громоздилась в раковине гора грязной посуды, по которой разгуливали тараканы. Внезапно он поднял лицо, уставившись в потолок, и улыбнулся. Ему привиделась давнишняя сцена: он, еще молодой человек прощается с отцом — их крепкое объятие заменяет мужчинам невысказанные слова взаимной любви.

Через минуту Анатоль уже был на улице, канув в полуденную толпу прохожих.


Главный вход, третий ярус, четвертая лестница от финишного столба. Хотя за двадцать лет все могло измениться; например, трибуны могли перестроить. Кроме того, лестницы стадионов, как известно, время от времени обрушиваются. Но в глубине души Джордж Паркер верил в успех. Место для встречи было идеальное. Шутка сказать, московский ипподром! Единственное место в Советском Союзе, где можно открыто играть на деньги. Отличное место!

Свою машину он оставит у Хаммеровского центра, оттуда возьмет такси. Наплевать, что все таксисты обязаны доносить о своих пассажирах-иностранцах. На бега или на хоккей ходить никому не запрещается, что здесь такого?

Паркер, уже одетый, шел по коридору, когда сзади послышалось:

— Джордж, погоди минутку! — Его догоняла Айлин, одна из младших сотрудниц канцелярии. — Слава Богу, что я успела поймать тебя. Звонит твоя жена, Джордж. Кажется, что-то случилось.

Паркер взглянул на часы. До встречи оставался час с четвертью — время еще было. Он вернулся и взял трубку.

Стивену стало хуже. Срочно приехавший Стилз поставил диагноз — менингит. Сомнений не оставалось: сильная головная боль, высокая температура, мышцы шеи одеревенели. Уже вызвали «скорую», но когда та появится — неизвестно.

Паркер присел рядом с телефоном. Мысли его разбегались.

— Джордж, ты меня слышишь? Ты должен немедленно приехать! Стилз не говорит по-русски. Из нас троих только ты знаешь язык.

Паркер отчаянно пытался найти выход из тупика. Он представил себе маленькое личико Стивена на носилках, рыдающую Сузи, лопочущих на непонятном языке санитаров, которые отбирают из рук матери кричащего ребенка и захлопывают перед ее носом дверь больничного отделения. Словно наяву Паркер слышал удаляющийся плач сына, которого уносят куда-то вглубь темного коридора. Его сына, его кровинушку… А на другом конце Москвы Паркера ждал человек, умолявший о встрече, от которой зависела жизнь этого человека и Бог знает скольких еще людей.

«Джордж Паркер, ты должен сделать правильный выбор, только помни при этом, что пройдут годы, ты станешь дряхлым и немощным, но и тогда будешь обречен помнить о своем сегодняшнем выборе».

Он нажал кнопку внутренней связи.

— Пригласите ко мне Мэри Кросс. Поскорее, пожалуйста.

К внешним, вне стен посольства, операциям Мэри никогда не привлекали, и вот почему: скромная, застенчивая, с гладкими круглыми щечками, так легко вспыхивающими чисто английским румянцем, она, по мнению Паркера, стала бы настоящим подарком для КГБ.

…Мэри Кросс с трудом проглотила стоявший в горле комок и опустилась на диван.

— Я не справлюсь, Джордж.

— Не болтай чепухи, Мэри. Я бы не просил тебя, если бы мог послать другого. Но в том-то и дело, что выбора нет — ни у меня, ни у нашего «приятеля».

— Повтори, пожалуйста, пароль.

«Господи, — подумал Паркер, — глухому проще объяснить».

— Возьми себя в руки, Мэри. Контакт должен быть максимально кратким. Вы обменяетесь парой слов, и он исчезнет, быть может, навсегда. Теперь слушай меня внимательно и запоминай. Ты спросишь его: «Ну как, выиграли?». Он должен ответить: «Нет, вчера было лучше». Вот и все, просто двое завсегдатаев обменялись впечатлениями. Заберешь у него то, что он даст, и сразу уходи.

— А если он вообще там не появится?

— Пусть у тебя об этом голова не болит. Вернешься в торговый центр, и все. Да, кстати, смени свои шпильки и вообще оденься попроще. Найди чего-нибудь у секретарши посла. И поторопись.

— А сам ты куда спешишь?

— Я спешу в больницу, чтобы убедиться, что мой сын еще не умер.


Ждать им пришлось в мрачном больничном коридоре, тускло освещенном редким пунктиром казенных неоновых ламп. Только здесь можно было присесть на стулья, расставленные вдоль стен. Прямо напротив Паркера висел плакат: «Здоровый ребенок — будущее народа». Паркер исподтишка разглядывал других ожидающих в коридоре. Рядом с ним тихо плакала молодая женщина с малышом на коленях. Крошку нисколько не волновали слезы матери, он весело играл погремушкой.

Медицинские сестры, забравшие Стивена из кареты «скорой помощи», подтвердили самые худшие опасения Паркера: увезли сына в палату для тяжелых больных. Мальчик уже не плакал, он молча смотрел с каталки на склонившиеся лица родителей и, казалось, не узнавал их. Маленькое личико выглядело пугающе спокойным, словно он был где-то далеко-далеко. Паркера передернуло при мысли о тех, неизвестных ему, родителях, которые в приемном покое навсегда прощались со своими детьми. Сколько их было?

Он покосился на жену. Сузи отрешенно смотрела в пространство, зажав подмышкой сапожки Стивена и судорожно сжимая в руках его шубку. Не хочет разговаривать с ним? Наверное. Может, она уже никогда не захочет говорить с ним.

Ничего кроме ненависти и злобы Паркер сейчас не испытывал. Зачем он принял предложение поехать в Москву? Ради чего он рискует благополучием своей семьи, что заставляет его рисковать жизнью собственного ребенка так же хладнокровно, как его коллеги играют жизнями чужих людей? Все, хватит! Чем бы теперь все ни кончилось, он выйдет из игры.

В Лондоне сильно ошибаются, если думают, что такую службу можно совмещать с личной жизнью.

«Ваша семья послужит вам отличным прикрытием, — убеждало его начальство. — Кто заподозрит счастливого отца семейства? В шпионы идут одиночки, неудачники, разные подонки, у которых по определению семьи быть не может. Вас ждут прекрасные перспективы!» До сих пор в ушах у Паркера звучал тот вкрадчивый голос.

— Please come with me.

Женский голос, должно быть, дважды повторил ему приглашение, прежде чем Паркер очнулся от своих мыслей. Над ним склонилась женщина лет тридцати в белой шапочке и белом халате с большими накладными карманами. Ее лицо сразу понравилось Паркеру.

— Please, Mr Parker, just a moment, — снова сказала она, и только тут Паркер понял, что именно поразило его в первый момент. Врач совершенно чисто говорила по-английски.


Все было так, как описал Паркер, за исключением одной детали: ипподром кишел милицией.

Сверху Мэри Кросс хорошо видела, как милиционеры прокладывают путь сквозь толпу на трибунах, время от времени останавливаясь, чтобы проверить документы. Всего Мэри насчитала пять парных патрулей, а кроме них у выходов на трибуны торчали еще милицейские офицеры. Прямо пред ней стоял какой-то пожилой мужчина с биноклем, причем рассматривал он явно не беговую дорожку.

Боже мой, до чего же она замерзла! В такой мороз лучше не высовывать носа из дома. Похоже, Единорог так и поступил. Мэри взглянула вниз, где к заезду готовились тройки. Злые порывы ветра бросали сухой снег прямо в зашоренные глаза лошадей. Каково было скотине, если даже на закрытой от ветра трибуне зуб на зуб не попадал?

Тройки с санями выравнивались на старте. Все кругом заорали, засвистели, и в этот момент Мэри заметила внизу на трибуне какую-то суету. Сверху перемещения милиционеров были видны, как на ладони. Явно по команде они рванулись с разных сторон, сжимая кольцо вокруг заранее намеченной жертвы. Одновременно в толпе зрителей обособилась небольшая группка людей, которая тут же словно взорвалась изнутри и бесследно растворилась в людской массе. «Ипподромная мафия, мелкие жучки и прочее жулье», — подумала было Мэри, но сообразила, что вряд ли московская милиция дала бы им уйти, если уж затеяла такую крупную облаву.

Лишь заглянув вниз на лестницу, которая просматривалась вплоть до выхода с ипподрома на первом этаже, Мэри поняла действия милиции. Там, у турникетов, выстроилось подразделение внутренних войск в зимней форме с опущенными наушниками шапок. Некоторые из солдатиков смущенно улыбались.

Давешний пожилой мужчина заметил их тоже. Он прошел за спиной Мэри, и она неожиданно услышала вопрос. Обычные, ничего не значащие слова могли донестись от кого угодно из толпы и адресоваться не Мэри, а тоже кому угодно. Совпадение или ей просто почудилось? Обернувшись, она оказалась лицом к лицу с тем самым пожилым мужчиной в старом черном пальто и с сосульками на усах и бороде. Глаза его настороженно улыбались.

— Вы хотели меня о чем-то спросить, девушка?

Несмотря на зверский холод, Мэри почувствовала, что краснеет.

— Я… Я хотела сделать ставку.

Она постаралась собраться. В конце концов, русский язык был ее коньком. Главное только не запутаться в идиомах, которым так богат «великий и могучий». Тем временем мужчина уже отвернулся от нее.

— Ну как, вам повезло? — быстро проговорила Мэри ему в спину. — Ну как, выиграли?

Улыбка исчезла из его глаз, по лицу пробежала чуть заметная тень, но Мэри уловила ее.

— Может, вы не откажетесь погреться чайком? — сказал он. — Я угощаю.

— Конечно, — ответила Мэри.

Мужчина, взяв ее за руку, стал прокладывать путь сквозь беснующуюся толпу игроков.

В парной теплоте кафе, пока они стояли за чаем, Анатоль успел внимательно рассмотреть ее. Про себя он отметил, что малышка неплохо поработала над своей внешностью. Застиранные синие джинсы и старенькое верблюжье пальто ниже колен можно было купить в Москве на любой барахолке. Такой наряд хоть и выделял ее из толпы ипподромных завсегдатаев, но не настолько, чтобы сразу бросаться в глаза. Надо же, через столько лет они послали к нему девчонку прямо со школьной скамьи. Впрочем, и на том спасибо — хоть одна ниточка появилась. Боже мой, все повторяется заново.

Руки его дрожали, когда он брал стаканы с чаем и передавал мелочь через прилавок. Разумеется, свободных мест за столиками не было. Впрочем, к чему рассиживаться, когда предполагалась встреча накоротке. Похоже, эта мысль пришла им обоим одновременно.

— Что означает эта милицейская возня? — шепотом спросила Мэри, когда они пробрались в дальний угол кафе и прислонились к стене.

— Русская милиция не любит, когда в одном месте собирается слишком много народа, — сказал Анатоль. — Кстати, именно поэтому мы здесь и встретились.

— Не поняла.

— А вы подумайте: будет ли кто выслеживать шпионов в милицейской вотчине? — Анатоль ухмыльнулся. — Я хочу дать вам один совет, девушка. Никогда не бойтесь легавых, которых вы видите; опасайтесь тех, которых не видно. Однако, ближе к делу. — Теперь Анатоль начал говорить быстро. — Как я понимаю, вы лишь связная. Не обижайтесь, пожалуйста, просто я привык разбираться в людях. Мне необходимо поговорить с вашим шефом. Назовите мне имя, любое, на которое он отзовется.

— Можете звать его Джорджем, но… — Через плечо мужчины Мэри увидела входящих в кафе двух милиционеров.

Взгляд ее, должно быть, изменился, потому что собеседник, не оборачиваясь, схватил ее за руку и сжал ладонь в своей лапище. Затем оттолкнулся от стены и быстро пошел к выходу. Когда милиционеры отвернулись, чтобы проверить документы у кого-то из посетителей, он проскользнул за их спинами и вышел из кафе. Мэри Кросс даже удивилась, как легко он двигался.

Лишь опустив взгляд на свою руку, она заметила маленький клочок бумаги, приклеенный к ладони.


— Садитесь, пожалуйста, мистер Паркер. — Врач указала ему на деревянный стул напротив своего стола. — Мне показалось, что вы хотели поговорить со мной.

— Вы так любезны, доктор… И по-английски говорите блестяще.

— Мне повезло. Я попала в группу по обмену медработниками между нашими странами и целый год провела в Лидсе. Однако оставим мой английский.

Женщина посмотрела прямо в глаза Паркеру.

Не вижу необходимости скрывать от вас, что ваш сын находится в очень тяжелом состоянии, а у нас в больнице нет лекарства, которое могло бы помочь ему. Я уже пыталась дозвониться в Министерство здравоохранения и узнать, где можно достать этот препарат, но министерство молчит.

Врач устало покачала головой. Паркеру вдруг показалось, что она не в первый раз ведет подобный разговор с родителями больных детей.

— Пока мы не получим ответа из Минздрава, не могу сказать вам ничего утешительного. Состояние вашего сына пока стабильное, но без медикаментозного лечения око в любой момент может ухудшиться. Сейчас мы пробуем сбить ему температуру, но если к вечеру не будет лекарства… А вам не удастся его достать — по своим каналам? Только, пожалуйста, поймите меня правильно. Мы со своей стороны делаем все возможное.

— Насколько серьезно состояние моего сына? — Паркер впился взглядом в доктора.

— Он может умереть. Вы должны это знать. Лично я никогда не понимала, зачем скрывать от родителей правду.

«Почему она такая бледная? — подумал Паркер. — Наверное, целыми днями не выходит из отделения, годами не видит солнца в зените — только восходы и закаты. Жизни вне больничных стен она, по-видимому, не понимает».

Паркер знал, как тяжко и самоотверженно вкалывают советские врачи, но сейчас он встретился не только с высоким чувством профессионального долга, но и с желанием во что бы то ни стало помочь иностранцу, выглядеть в его глазах компетентным специалистом; проглядывало здесь, чего греха таить, и стремление быть с ним на равных.

Врач передала Паркеру бланк рецепта.

— Здесь то, что необходимо. Если вам удастся достать лекарство сегодня, то наши шансы резко возрастут.

Половина второго. В посольстве обеденный перерыв. Господи, сделай так, чтобы кто-нибудь снял трубку!

— Посольство закрыто на обед. Пожалуйста, перезвоните в четырнадцать тридцать. — Паркер узнал голос Ирины, советской телефонистки в посольстве.

— Алло, Ирина, не вешайте трубку. Это Джордж Паркер. Соедините меня с канцелярией. Поскорее, пожалуйста.

— О, мистер-р Пар-ркер-р, — промурлыкало в трубке. — Одну секунду.

— Харрисон? Слава тебе, Господи! Это Паркер.

— А, привет, Джордж. Тобой тут интересовалась парочка каких-то людей. Когда ты будешь, старик?

— Еще сам не знаю. Я сейчас у сына в больнице. А теперь слушай внимательно и записывай.

Посольский курьер привез в больницу посылку с лекарством в начале шестого. На улице уже стемнело. Джордж Паркер и его жена молча сидели в коридоре, слушая нарастающий в вечерний час пик шум транспорта за стенами больницы. Тяжелые грузовики ревели на подъеме, буксуя в снежной грязи. В отдалении отрывисто и хрипло прогудел поезд. В какие дали он увозил людей из столицы?..

Неожиданно Паркеру пришла мысль, насколько плохо они знают эту страну — все эти советологи, аналитики, специалисты по космической фотосъемке… Ну что они могут знать о людях, живущих здесь? Например, о таких, как Единорог?

Курьер поздоровался и присел рядом. Он был новичком в посольстве. До этого Паркер видел его только один раз.

— В итоге мы нашли его во французском посольстве, — курьер кивнул на сверток у себя на коленях. — Обратиться бы туда сразу, но вместо этого все пытались узнать, откуда вылетают ближайшие самолеты, чтобы заказать там лекарство. Вот на что, скажу вам честно, сэр, ушел весь день.

Курьер бросил осуждающий взгляд на чету Паркеров.

— Спасибо за хлопоты, — воскликнул Паркер. — Я ваш вечный должник. — И, схватив у курьера сверток, он бросился искать врача.

Та без слов взяла пакет и побежала по коридору в развевающемся халате. Провожая ее взглядом, Паркер автоматически отметил, какие у нее тонкие ноги.


С ипподрома Анатоль вышел беспрепятственно. Это обнадеживало: значит, солдаты с милицией разыскивали не его. Должно быть, ловили дезертиров — в последние дни по Москве прошел слух о побеге группы новобранцев из Кантемировской дивизии. А поскольку эта знаменитая танковая дивизия охраняла спокойствие лично товарища генерального секретаря, то не мудрено, что ищейки так и рвались с поводка.

Миновав турникет на выходе с ипподрома, Анатоль ни разу не оглянулся. С замирающим сердцем он быстро шел по Беговой, безуспешно пытаясь остановить такси — в пятницу вечером, да еще в такую погоду, зеленый огонек в центре Москвы едва ли встретишь.

Страшно хотелось пить. Анатоль остановился у сине-бело-красного киоска «Пепси» и, купив бутылку, тут же осушил ее прямо из горлышка. Приторно-сладкая жидкость напомнила ему неожиданно о девушке с ипподрома.

Странно, почему на встречу послали именно ее — такую зеленую, неопытную? Хотя держалась она молодцом, по крайней мере Анатоль не заметил, чтобы она боялась или просто нервничала. Пожалуй, она вела себя даже чересчур спокойно, словно это ее не касалось. По-русски она сказала всего-то несколько слов, но правильно и без акцента.

Впрочем, англичане всегда отличались хорошей языковой подготовкой. Их новый современный центр обучения расположен, кажется, в Биконсфилде. Анатоль однажды видел фотографии этого города в иностранном журнале. Милый уютный городишко, и название у него хорошее: по-русски — «Поле маяков»… За три тысячи миль от Биконсфилда Анатоль брел к метро.

В пятницу вечерний час пик начинается рано, и Анатоль вместе с толпами спешащих домой людей пересек Москву из конца в конец один раз, другой. По пути он поднимался на эскалаторах и снова спускался на платформы, пересаживался из метро в автобусы и обратно, входил и выходил из вагонов в последний момент, когда двери уже закрывались. Он нахально прижимался вплотную к мало-мальски подозрительным личностям, провоцируя их раскрыться.

Было уже около семи, когда он открыл дверь своей комнаты. Не включая света, Анатоль взял стул, сел у окна и стал наблюдать за улицей.

Долгие годы работы при скудном освещении испортили его зрение, но не настолько, чтобы он перестал доверять собственным глазам. Напротив, он всегда считал, что верить следует только тому, что видишь.

А видел он следующее. Метрах в пятидесяти от его дома, на той же стороне улицы стояла машина иностранной марки, какой именно, Анатоль не разобрал, потому что она была уже засыпана снегом. Но на лобовом стекле — это было видно невооруженным глазом — протаяло окошко. Анатолю даже показалось, что в нем белеет чье-то лицо.

Впрочем, время сомнений для него уже прошло. Все стало ясно. Целых пять минут Анатоль просидел неподвижно. Внизу на улице по-прежнему не было видно ни души, не проехало ни одной машины. Неужели за те несколько часов, что он отсутствовал, весь огромный дом вымер?

Если сидеть тихо, то, может, все обойдется? Может, они и не придут? Они ведь не знают, что он дома. Если за ним и следили, то потеряли его в метро или на улице. Как он вошел в подъезд тоже, наверняка, никто не видел. Ведь до сих пор к нему не пришли, даже не постучали. Дверь заперта, надо только сидеть тихо-тихо, им надоест ждать и они уйдут восвояси… Но Анатоль знал, что старается обмануть сам себя — никуда они не уйдут.

Слишком хорошо он их изучил еще тогда, двадцать лет назад, чтобы отдаться им в руки живым. Анатоль встал и огляделся вокруг. Он представил себе, как будет выглядеть его комната после обыска. Допустим, все из нее вывезут. Где оставить свое последнее послание? Что написать?

Размышлял он недолго. Затем с полки над кроватью взял карандаш и в темноте, почти на ощупь, сделал на стене около двери короткую надпись. Удовлетворенно вздохнув, он включил свет и вернулся к окну.

К подъезду неторопливо приближались сразу трое. Один вышел из-под большого платана на противоположной стороне улицы, двое других — по виду обычные прохожие — вдруг резко свернули на свет, зажегшийся в его окне.

Анатоль не спеша натянул перчатки, открыл оконные рамы и влез на подоконник. Страха не было, он ощущал лишь огромную усталость — не столько физическую, сколько душевную. Трудно было собраться с мыслями. Выпрямившись во весь рост, он взглянул вниз во двор. Умирать в комнате ему не хотелось, слишком она напоминала ему мышеловку. Разве он крыса?..


Мэри Кросс не стала выходить из машины. Она просто включила дворники, смахнувшие со стекла рыхлые хлопья снега. На улице ничего не изменилось, по-прежнему было тихо и безлюдно. Она включила передачу и свернула из переулка по направлению к набережной.


По опустевшему коридору вдруг засновали люди: на ночное дежурство заступала новая смена врачей, медсестер, нянечек. В гулкой тишине громко слышались их приветствия. Некоторые вежливо здоровались с Паркером и Сузи — единственными посетителями в коридоре.

— Ты должен найти доктора! — Паркер почувствовал прикосновение влажной ладони жены.

— Зачем? Если что-то изменится, нам и так сообщат.

Паркер старался казаться спокойным, но чувствовал, как в нем нарастает ярость. С тех пор, как подоспело лекарство, прошло уже несколько часов. Помогло ли оно Стивену? Почему его не пускают к сыну? Что они позволяют себе? Он, между прочим, английским дипломат, а не какой-нибудь там… Или для них это ничего не значит?

Гнев завладел Паркером: он вскочил на ноги, лицо его горело, по спине стекали капли холодного пота.

— Пойду-ка поищу доктора, — сдерживаясь, сказал он и решительно зашагал по коридору.

За дверями, перегораживающими коридор, взгляду Паркера открылась уходящая вдаль череда палат. Свет здесь был поярче. Он метался из палаты в палату, не находя Стивена среди одинаковых, болезненно изнуренных детских лиц на подушках, и уже был готов сорваться в истерику.

— Я ищу своего сына, его фамилия Паркер! — крикнул он в лицо встретившейся медсестре.

— Вам здесь нельзя находиться. Это запрещено.

— Я должен увидеть сына! Ну, пожалуйста.

— За справками обращайтесь в приемный покой на первом этаже.

— Я… Я…

Но сестра уже перешла на крик. Паркер сначала застыл, ошеломленный ее напором, а затем понуро поплелся назад. Наконец он на своей шкуре испытал, что значит быть просителем в этой стране.

Кто-то поймал его руку, и, обернувшись, Паркер увидел знакомую женщину-врача. Сейчас она показалась ему еще более хрупкой и еще более утомленной.

— А я шла к вам. Давайте, зайдем сюда.

Она пропустила его в ординаторскую. Здесь было тихо, больничный шум и детские страдания остались за плотно прикрытой дверью.

— Я как раз подводила итоги за сутки. Четыре ребенка умерло, один родился, английскому мальчику стало гораздо лучше и через два дня мы его выпишем. — Врач подняла глаза и улыбнулась. — Вы успели вовремя, мистер Паркер.

— Спасибо, доктор. Я… Я даже не знаю, как мне отблагодарить вас.

— Не надо меня благодарить. Я делала для вашего сына все то же самое, что сделала бы для любого советского ребенка. Только наш мальчик никогда бы не получил нужного лекарства, и исход мог быть иной. — Она помолчала, опустив глаза в бумаги, затем снова взглянула на Паркера. — Когда вы вернетесь на родину, пожалуйста, не думайте о нас плохо. Чаще вспоминайте тот вечер в Москве, когда мы боролись за вашего сына.


Была уже половина девятого, когда Паркер добрался до посольства. Сузи наотрез отказалась уходить из больницы. Наверное, она была по-матерински права, заявив, что не двинется с места, пока не убедится, что ее ребенку больше ничего не грозит.

Снизу, из вестибюля, Паркер заметил свет в кабинете посла. Его дверь открылась, и на пороге появился сэр Дэвид Уайт собственной персоной в смокинге.

— Джордж, вас не затруднит подняться ко мне на минуту? Есть разговор.

Когда они уединились в «изоляторе», посол облокотился на шаткий столик и подался к Паркеру. На черном бархатном галстуке-бабочке посла красовалось желтое пятно.

— Где Кросс? — спросил Паркер.

— Давайте по порядку. — Посол тяжело дышал. — Как вам известно, наша Кросс отправилась на встречу с каким-то типом — кто он, откуда, мне, разумеется, неизвестно, равно как я не знаю ничего остального об этом деле. Конечно, вам решать, как использовать своих непосредственных подчиненных, но…

— Подождите… — У Паркера даже перехватило дыхание от такой наглости. — Вы чертовски правы, разрешая мне распоряжаться моими людьми по моему разумению. Мы даже иногда информируем вас о своих делах — из любезности и под мою личную ответственность, между прочим, — но это не дает вам права вмешиваться в наши операции, причем в самом их разгаре.

— Спокойнее, Паркер. Вас не оказалось на месте. Почему — я не знаю, но надеюсь, что причины для вашего отсутствия окажутся вескими. Между тем, события развивались так стремительно, что Кросс нуждалась в руководстве.

— Да что случилось, черт возьми?

— Она встретилась с этим малым. Ни своего имени, ни клички, как это у вас там называется, он ей не сообщил. Успел лишь всучить девушке записку со своим адресом и попросил о новой встрече. Он, видите ли, пожелал встретиться с «шефом», то есть с вами. Причем, срочно. Мэри вернулась сюда. Надо было действовать. От вас же никаких вестей. Сколько еще вы будете отсутствовать, мы не знали, поэтому я послал ее снова.

— Вы… Что вы сделали? — просипел Паркер, внезапно потеряв голос. В первый миг он даже подумал, что ослышался. — Вы дали задание моей сотруднице, не имея ни малейшего представления об операции, не обладая специальными знаниями? Я не могу поверить, что вы сделали такую чудовищную глупость! — Теперь Паркер кричал, забывшись от ярости.

Неожиданно он представил себя со стороны: шеф московской резидентуры МИ-6 распекает в хвост и в гриву посла Ее Величества в звуконепроницаемом бункере в ста метрах от Кремлевской стены. Какой бред! Паркер осекся и потряс головой. Теперь горячиться без толку.

— Вы даже не представляете, сэр Дэвид, что натворили. Но самое скверное, что я тоже этого не знаю. Пока. Хотя подозреваю, что очень скоро мы все узнаем — и вы, и я. Вы, конечно, тут же броситесь спасать собственную репутацию, сочините для Лондона байку: мол, влип тут один раздолбай по собственной вине, но ничего страшного не случилось, профессиональный риск, так сказать. К тому же, такого добра тут хоть завались, стоит только пальцем поманить, ну, и дальше в том же духе. — Паркер стукнул кулаком по хлипкому столику. — Только я этого так не оставлю. Не надейтесь.

Посол встал.

— Я больше не намерен выслушивать от вас разную чушь, Паркер, и предлагаю вам взять себя в руки. Я еще никогда не слышал столь возмутительных речей. И вот вам мой совет. — Старик приблизился вплотную к Паркеру. Теперь их лица разделяло не более трех дюймов. — Хорошенько оцените свои возможности, молодой человек, прежде чем решитесь втянуть меня в это дело. Поняли меня?

Ох, и подлый же взгляд был у посла в этот момент. Как Паркер вспоминал потом, более подлого взгляда он не видел с тех пор, как сошел с трапа самолета в Шереметьево.

В своем кабинете он застал Мэри Кросс. Волна злости вновь поднялась в нем. С ненавистью взглянув на девушку, он буркнул:

— Умница, что тут еще скажешь?

— Прости меня, Джордж, но я даже не подозревала…

— Не скули, Мэри. Разве тебя не учили в Лондоне, что никогда, ни при каких обстоятельствах не надо вилять хвостом? А теперь валяй, излагай новости; хочешь, сначала хорошие, а потом плохие, а хочешь, наоборот. Мне все равно.

Новости потрясли Паркера. Он никогда не говорил с Единорогом, даже не знал, как тот выглядит. Но еще вчера Паркер почувствовал, что между ними возникла незримая связь, нечто не объяснимое словами, но роднящее их в этом холодном, враждебном им обоим городе.

Мэри Кросс уронила голову в ладони.

— Поверь, Джордж, я ничем не могла помочь ему. Когда я подъехала, они уже были там.

— Сколько их было?

— Трое. Они ждали его. Я — тоже. Но все мы просмотрели, как он вошел в дом. А когда свет у него зажегся, и они пошли…

Паркер уставился в пол. Единорог не был его агентом, следовательно, формально его вины здесь не было. Но он представлял учреждение, сильно задолжавшее Единорогу, и не сумел вовремя вернуть ему долг. В последние секунды жизни Единорог мог подумать, что он зря когда-то связался с этими англичанами, и это было самое страшное.

— Мы предали его, Мэри. Предали, понимаешь? Мужчины не просят о помощи, а этот криком кричал, умолял нас. Понимаешь, о чем я говорю? Вот и подумай на досуге над этой смертью агента британской разведки.

Паркер взял портфель и открыл дверь кабинета.

— Идем. Нам тут больше делать нечего, — сказал он Мэри, и та поразилась, какие усталые у него глаза.

Охранник выпустил их во двор. Напротив, через реку, возвышался Кремль. В который уже раз при взгляде на него Паркеру пришла мысль о нелепом несоответствии между нетленной красотой архитектурного ансамбля и его пакостной начинкой.

Нет, он не позволит списать дело Единорога в архив. Тот заслужил большего, хоть и зароют его в безымянную могилу.


— Садитесь, — приветливо сказала она, и этот момент решил все.

По пути на афанасьевскую дачу Калягин еще обманывал себя, представляя, как они поболтают о том, о сем, обменяются новыми анекдотами, потом он ее чмокнет в щеку и откланяется. Но сейчас ему расхотелось уезжать домой.

Ему даже не пришлось ловить подходящий момент, говорить какие-то слова, уговаривать… Похоже, никаких препятствий не предвиделось, оставалось только сделать шаг навстречу.

Они не просидели в гостиной и минуты, как она встала и потянула его за собой.

На ней было то же свободное платье, что и в прошлый раз. И все остальное было как в тот вечер: длинные золотистые волосы, едва заметная улыбка, не исчезающая с лица, губы, которые закрывались и открывались целую вечность, загар, напоминающий ему о другом, праздничном мире за тысячи километров от заснеженной зимней Москвы…

И не беда, что окна в спальне были зашторены и кровать им пришлось искать на ощупь, что, разорвав на ней платье, он так и не увидел ее обнаженной. Зато был прохладный мех покрывала, ласковые прикосновения атласных подушек и тепло женщины, которая хотела его.

Часом позже, когда он засыпал, рядом с ним уже никого не было.


…Еще несколько минут ушло на то, чтобы найти выключатель. Калягин чувствовал, что мерзнет — кто-то отключил центральное отопление. Он остановился посередине спальни, растерянно оглядываясь и чувствуя, как на него наползает липкий страх. Одежда валялась там, где он ее сбросил. Один ботинок лежал у окна, другой выглядывал из-под кровати. Кандидат в члены Политбюро, мать твою!..

Калягин торопливо отдернул штору: за окном царил непроглядный мрак. Он громко позвал ее по имени, но дом ответил ему молчанием. Он остался один!

Во второй раз в жизни он попался на крючок бабе. Надо же, двух десятилетий не миновало, как Дмитрий Калягин снова зацепился за юбку!

Разозленный, он погасил свет в спальне и спустился по лестнице к выходу. В гостиной горела настольная лампа, но там тоже не оказалось ни души. В прихожей он натянул пальто, надел шапку и с замиранием сердца взялся за ручку двери. Какая еще гадость ожидает его на улице?

На крыльце он невольно остановился — на фоне белого снега и черного неба контуры предметов расплывались. Прошло несколько секунд, прежде чем глаза привыкли. Калягин одновременно услышал и увидел шофера, вылезающего из машины: «Добрый вечер, Дмитрий Иванович». Что бы это значило? И куда делась женщина?

Лишь нырнув в теплое нутро автомобиля, Калягин начал успокаиваться. Страх прошел, но осталась тревога — так, пожалуй, вернее всего можно было назвать то чувство, что он испытывал сейчас. Такое же беспокойство мучило его много лет назад в Таллинне, когда он вдруг ощутил себя игрушкой в руках невидимой, но могущественной силы.

Шофер включил мотор — или нет, они уже давно ехали? Калягин обернулся и чуть не вскрикнул. На фоне ярко освещенного окна афанасьевской дачи мелькнуло лицо.

Подобно кубикам детской головоломки, его черты перед внутренним взором Калягина сложились в одно целое. Господи! Да ведь это…

По пути в город Калягин вспомнил, как обычно развлекается КГБ, запугивая свою жертву. Порой разыгрываются целые представления с единственной целью — вывести человека из равновесия, принудить его к бегству. Так веселее охотиться, и трофей в конце охоты ценится дороже. Иногда они показывают жертве лицо человека из ее прошлого. Лицо, которое нельзя узнать с первого взгляда, но которое будет постоянно тревожить жертву, будить ее по ночам, и в конце концов доведет до полного умоисступления. Лицо будет напоминать жертве о давних грехах, подлинных и надуманных, о спрятанном трупе или совершенном некогда предательстве. Лицо из прошлого напомнит обо всем. И в тот момент, когда жертва наконец узнает его, за ней придут. Если вы узнали лицо, значит они уже стоят за вашей дверью.

Калягин узнал лицо. Генерал Афанасьев все-таки был на своей даче.


— Он твой, как ты и просил.

Афанасьева лежала в постели. «Сегодня уже во второй раз», — невольно отметил про себя министр.

— Что случилось? — спросил он, стоя над женой и разглядывая заметные в свете ночника морщинки вокруг ее глаз.

— Не прикидывайся идиотом, Виктор. Что именно случилось, не важно. Важно то, что теперь он выполнит все, о чем бы ты его ни попросил. — Она пристально посмотрела мужу в глаза. — Можешь использовать его, а можешь стереть в порошок. Как захочешь.

И тут он с чувством гадливости увидел, что она мечтательно улыбается.

— Если снова потребуется моя помощь, — прищурилась она, — только намекни.

«Сука, — подумал Афанасьев. — Моя собственная маленькая сучка, но опасная, как волчица».

18 декабря

Сегодня Долинг впервые получил не письменную, а устную весточку.

Прийдя на завтрак, он сел на свое обычное место с краю длинного стола. В очередной раз мелькнула мысль: «Как в школе»; Долинг гораздо ближе сходился с учителями, чем с одноклассниками. И здесь тоже — любил подолгу беседовать с тюремным священником и надзирателями и только изредка перебрасывался парой слов с кем-нибудь из заключенных. Тем больше он удивился, обнаружив, что разговорился с веселым молодым парнем, у которого зубы были наполовину черные, наполовину золотые.

— Привет, меня зовут Тони, — представился парень и сообщил, что получил шесть лет за растрату и «тянет» уже второй срок. Затем Тони поинтересовался, за что «упекли» Долинга.

— В общем-то, за то же самое, — ответил тот.

— Понятно, — ухмыльнулся Тони.

Раздался звонок, и все они встали из-за столок — двести семьдесят «гостей Ее Величества» в одинаковых синих робах.

— Если ты работаешь в столярке, то до скорой встречи, — сказал Тони.

Долинг улыбнулся.

— Между прочим, меня зовут Долинг.

— Я знаю.

Разговаривать во время работы запрещалось, но надзиратель, дежуривший сегодня, особо не придирался. Большую часть времени он проводил за телефоном в подсобке, хихикая в трубку и время от времени заглядывая в мастерскую через наблюдательное оконце.

— Должно быть, завел себе новую телку и уговаривает ее, — заметил Тони, кивнув на дверь подсобки.

— Похоже на то, — согласился Долинг.

— Везет же гаду. Я бы тоже не отказался. Самое тяжкое здесь — терпеть без бабы, верно?

Около часа они протрудились молча. Долинг с головой ушел в работу, она была нетрудной и нравилась ему. Тюрьма взяла подряд у фабрики игрушек на изготовление деревянных кукольных домиков. Долинг находил в этом особый смысл, ему было приятно думать, что изделия его рук доставят радость детишкам.

— А у тебя здорово получается, — нарушил молчание Тони.

— Просто я стараюсь вложить душу. Мне нравится делать полезные вещи.

— Ты счастлив?

Долинг поднял голову, недоуменно улыбаясь.

— Что за странный вопрос?

Тони подвинулся к его верстаку.

— Так ведь это не меня интересует, а одних моих знакомых. — Тони взял один из готовых домиков с верстака. — Нет, все-таки здорово у тебя получается.

Долинг уже не улыбался.

— Больше всего я не люблю, когда меня принимают за идиота, — сказал он тихо, но решительно. — Если у тебя есть, что сказать, говори, а тратить время на дурацкие шутки я не собираюсь.

— Не кипятись. — Тони присел на его верстак. — Мои знакомые сказали, что к тебе уже довольно долго никто не наведывался. Ты знаешь, о ком я говорю. Когда этот красавчик из Лондона обещал появиться в следующий раз?

— Он не сказал. — Долинг с отвращение взглянул на свои кукольные домики. Всю жизнь он водил за нос других, и сейчас вляпаться самому не хотелось.

— Почему бы тебе не вызвать его? — спросил Тони.

— Я уже пытался. Мне сказали, что он занят.

— Попытайся еще.

На ужин Тони не явился. Долинг спросил о нем знакомого надзирателя. Тот пожал плечами.

— Никакого Тони я не знаю.

— Ну как же? Такой молодой темный парень, высокий.

— A-а, вот вы о ком. Только его зовут не Тони. Кажется, Седрик или Сесл. В общем, что-то в этом роде. Сесл, точно!

— Где он? — возбужденно спросил Долинг.

— Там, где ему полагается быть, где же еще? Он ведь не наш заключенный и сунули его к нам, думаю, по ошибке. Он тут накуролесил неподалеку; вроде, врезался на машине куда-то. Вот его и привезли на доследование. Да черт с ним! Слушание по его делу состоялось сегодня, и больше он к нам не вернется.

19 декабря

Стюарт появился после завтрака.

— Вы хотели меня видеть? — раздраженно спросил он Долинга.

— Конечно, хотел, — ответил тот! — Мне казалось, что в прошлый раз мы затронули достаточно важную тему. Речь шла о размене ферзями, если помните.

— Ах, это, — Стюарт пожал плечами. — И что?

Долинг вцепился в стол.

— Я вижу, вам нравится валять дурака. Может, после моих слов у вас пропадет охота делать это. — Он отпустил стол и обмяк. — Мои друзья готовят операцию, скажем так, по спасению своей репутации. Участие в ней, я уверен, принесло бы пользу и вам.

Стюарт промолчал.

— Дело заключается в следующем. У вас есть свой человек в Москве, и у них есть свой человек в Москве. И тот, и другой — ценные агенты, занимающие высокое положение. Мои друзья предлагают раскрыть вам своего человека в обмен на имя вашего агента. — Долинг поднял глаза на Стюарта. — Вам ясна моя мысль?

— Полностью.

— Отлично. Но есть одна маленькая деталь. Мы… Я имею в виду, мои друзья не могут долго ждать. Ответить им надо довольно быстро.

Стюарт встал, чтобы уйти, но передумал. Он подошел к Долингу, ухватил за дряблую кожу под подбородком и задрал его голову так, чтобы предатель смотрел ему прямо в глаза. Долинг завизжал от боли.

— Слушай, приятель, — процедил Стюарт, — пошел бы ты лучше и поссал против ветра.


— Там в духовке осталась запеканка, — сказала Сузи, выглянув из гостиной.

Паркер снял пальто, по московской привычке бросил шапку и перчатки в корзину на полу.

— Спасибо.

— Не хочешь — не ешь.

— Я же сказал «спасибо».

Паркер подошел к двери гостиной и встал на пороге.

— Как Стивен?

— Завтра после пяти его можно будет забрать из больницы. Там надо подписать какие-то бумаги, я не все поняла, что они мне наговорили. Той врачихи, которая говорит по-английски, сегодня не было.

— Прекрасно.

Он помолчал.

— Ну, так я пойду съем чего-нибудь. Потом мне надо вернуться в контору доделать кое-какие дела.

Сузи полоснула его взглядом поверх журнала, который читала, свернувшись калачиком на диване.

— Что у тебя нового?

Паркер сцепил кисти рук. Он чувствовал себя, как выжатый лимон. Только здесь, в России, можно так уставать. Он целый день провел в посольстве, она — в больнице, а сейчас им даже сказать друг другу нечего. Москва — кладбище для семейных отношений. Этот город лишал полноценной личной жизни, доверия между супругами — таких, казалось бы, простых вещей, на которых, тем не менее, держится все остальное. Отними их, и любовь умрет.

Паркер сидел на кухне, ковыряя вилкой в картофельной запеканке. Может, Сузи просто гложет московская хандра? Хорошо бы так, иначе их неминуемо ждет развод.

Часом позже Паркер выехал из посольского двора на набережную. Около девяти, уже пешком, он свернул в переулок, ведущий к дому Единорога, и прошелся по нему дважды.

Он шел неторопливой уверенной походкой аборигена московского захолустья, время от времени кивая незнакомым прохожим. Теперь Паркер был без очков, непокорная прядь темно-русых волос упрятана под синий берет. Маскарад дополняли старый плащ на подстежке и грубые черные башмаки на шнурках. Издалека видно — не какой-нибудь лимитчик идет, а настоящий паршивый интеллигент. К этой распространенной в Москве категории советских граждан относился каждый второй обитатель окрестных домов… В руке Паркер нес авоську с яблоками.

Во дворе нужного ему дома возбужденно роились люди, своим видом наглядно иллюстрируя известную русскую пословицу о том, что шила в мешке не утаишь. Первой, скорее всего, проговорилась, дворничиха, которой приказали прибрать на месте падения тела; дальше пошла цепная реакция: жэковские дамы и слесари, жильцы дома, жители близлежащих зданий. Наверное, весь день они перемывали косточки покойного соседа.

Вскоре Паркеру подвернулся удачный предлог задержаться у ворот дома: очаровательная малышка лет пяти в голубой шубке бросила в него мячиком. Вероятно, все кругом настолько увлеклись пересудами о кошмарном происшествии, что забыли про нее. Паркер подобрал мяч и, подав его девочке, спросил, как ее зовут. Через минуту они болтали, словно старые знакомые. Девчушка рассказала все о своей семье, о детском саде и о том, где они отдыхали прошлым летом.

Теперь у Паркера появилась возможность осмотреться вокруг в поисках сексота. Они не могли не оставить своего сотрудника, а то и нескольких.

Ага, вот и он — в ярко-красной «аляске» и дорогой меховой шапке. По всей видимости, из районного отдела КГБ, причем, наверняка, сержант, а не офицер. Но расфуфыренный и самодовольный, как индюк. Прыщ на ровном месте районного масштаба. Такие, как он, никогда не упустят возможности намекнуть на свои особые полномочия, правда, не уточняя их. Наверное, только особо доверенным приятелям он давал взглянуть одним глазком на свою красную книжечку, но можно не сомневаться, перед девицами козырял ею напропалую. Рослый, широкоплечий детина, из числа мордоворотов, которые особо ценятся отделом кадров КГБ.

Паркер заметил, что к ним направляется мать девочки, и стал лихорадочно соображать, что предпринять дальше. Почти автоматически он схватил женщину за руку и потряс ее, широко улыбаясь.

— Некрасов Георгий Петрович.

Женщина опасливо высвободила свою руку.

— Очень приятно, Великанова Татьяна Ивановна.

Начало было положено.

— Славная у вас дочка, — пробормотал Паркер, оглядываясь. Красная куртка отошла от подъезда и двинулась к одной из компаний жильцов метрах в двадцати от парадного. Но в дверях по-прежнему торчала дворничиха.

«Будь, что будет, — решил Паркер. — Второго такого случая не представится».

— Рад был познакомиться, — сказал он девочкиной матери. — Однако, извините, мне пора. Надо вот яблоки передать.

До подъезда оставалось еще шагов десять, а дворничиха уже закричала ему навстречу:

— Вы к кому, молодой человек?

— Я с Татьяной Ивановной. — Паркер ткнул большим пальцем через плечо, надеясь, что гражданка Великанова не слышит его. — Мне только яблоки передать.

Тетка подозрительно оглядела его и вдруг улыбнулась, продемонстрировав полный рот золотых зубов.

— Ты уж извини, мил человек, — сказала она и, потянувшись к его уху, жарко зашептала: — Сегодня одни шпиены кругом. Как в кино. Жизнь прожила, а такое впервые вижу.

Паркер участливо кивнул.

— Понимаю. — И со значительным видом добавил: — Я в курсе.

Он заранее вычислил, что квартира Единорога на четвертом этаже. Дверь, к его удивлению, не была опечатана. Со второй попытки он вскрыл замок отмычкой и проскользнул внутрь.

Опечатывать комнату действительно не имело смысла, так как она была абсолютно пустой. У боковой стены штабелем лежали оторванные половицы.

У Паркера опустились руки. Похоже, делать ему здесь нечего — ребята из КГБ постарались на славу.

Он достал из кармана авторучку-фонарик и обследовал грязный закуток, где у Единорога была кухня. Кругом лежал толстый слой пыли, обои пестрели разными пометками, но среди них не нашлось ничего интересного. Паркер задыхался от невыносимой вони. И в таком неприглядном месте пришлось Единорогу провести последние минуты жизни.

Когда Паркер собрался уже уходить, напротив окна зажегся уличный фонарь. На пол комнаты и на дверь лег прямоугольник света. Паркер отпрянул было в тень, но в этот момент его взгляд упал на едва заметные карандашные каракули рядом с дверным косяком. В последний раз он видел точно такую картинку много лет назад на одном из первых занятий в разведшколе — два креста, обведенные кругом. Паркеру вдруг показалось, что он не один в пустой комнате. Незримо здесь присутствовал Единорог.

За минуты, а может за секунды до своей смерти этот человек нацарапал на штукатурке сигнал тревоги и подписал под ним несколько колонок цифр. Паркер торопливо скопировал их в записную книжку и крадучись выскользнул в коридор. Во дворе его никто не остановил.


Генерал Иноземцев не верил в запланированный успех. Ведь жизнь, как он считал, складывается из случайностей. Можно попробовать подладиться к ним, а можно махнуть рукой — все одно: лишь случайность определит в последний момент исход всего дела.

Он не удивился, узнав об отказе англичан от его предложения. Сегодня они диктовали условия. Информация их человека в Москве была гораздо ценнее сведений, поступающих от его агента в английском посольстве. На месте англичан генерал тоже отказался бы менять ферзя на пешку. В конце концов, им ничего не стоило перетряхнуть все московское посольство и докопаться до предателя. Временем они располагали, чего нельзя было сказать об Иноземцеве.

Генерал зевнул и погасил настольную лампу. Опять за окнами стояла ночь. Дни становились все короче; казалось, что в один прекрасный день вообще не рассветет.


Вернувшись в посольство, Паркер сразу же принялся за расшифровку блокнотной записи. Прежде всего его поразила аккуратность в работе Единорога. Обычно, когда агенты нервничают, они делают ошибки: пропускают слова, путают даты. Но здесь все было безукоризненно: ни одной погрешности при зашифровке, все цифры отчетливо выписаны. Паркер понял, что оставляя последнее послание, Единорог уже знал о своей участи и смирился с ней.

Закончив с первой колонкой, Паркер откинулся на спинку стула. Ему показалось, что он слышит голос Единорога, предупреждающего о надвигающейся катастрофе. По многомиллионному городу мечется невменяемая больная женщина, способная провалить беспрецедентную разведывательную операцию. Как ее остановить? Единорог размышлял, сомневался, искал выход, и наконец — решился.

Расшифровав последнюю группу цифр, Паркер застыл. Он знал, что запомнит эти минуты навсегда. Ради этого он провел столько лет в мрачных учебных кабинетах, где циничные преподаватели чертили на досках схемы, от которых веяло смертью.

«Будьте внимательнее, — говорили они. — Настанет день, когда вы познакомитесь с ними на практике». И вот этот день настал.

Паркер взял со стола листок с расшифрованным текстом и порвал его на мелкие кусочки. Никто, кроме него, никогда не прочтет этих строк — исповеди палача, который так и не смог ответить на вопрос, была ли виновна его жертва.

20 декабря

Сквозь клубы пара Джордж Паркер наблюдал за самым любимым развлечением москвичей. В высоком зале, размером с теннисный корт, заполненном розовыми и смуглыми телами, разворачивалась оргия коллективного очищения — люди намыливались, яростно терли себя и друг друга мочалками, обливались водой из тазов.

«Вот где окончательно разошлись Запад и Восток — в бане», — невольно усмехнулся про себя Паркер.

Много лет тому назад внутренняя отделка бани поражала великолепием: мраморный бассейн, нарядные лепные своды, барельефы, итальянский кафель… Но теперь все обветшало и пришло в упадок — кругом грязь, обшарпанные стены и потолок в трещинах. Дореволюционная роскошь не сумела выжить в Советской России.

Раздевшись в предбаннике, Паркер нырнул в гущу обнаженных тел и словно исчез, стал невидимкой. В парилке царила такая жара, что он едва мог стоять на раскаленном полу. Здесь Паркер не продержался и минуты.

— Пройтись по спинке? — услышал он и, обернувшись, увидел старикана, агрессивно размахивающего березовым веником.

— Пройдись лучше по своей заднице, — хотел было посоветовать ему Паркер, но едва открыл рот, как чуть не задохнулся горячим паром.

Голый, беззащитный, он ощущал странную неловкость. Пожалуй, впервые он по-настоящему слился с великим русским народом, но большой радости от этого явно не испытывал.

Единственной вещью, которую Паркер не снял, были наручные часы. Они показывали, что Саша опаздывает уже на пятнадцать минут. Мальчишка слишком часто нарушал правила конспирации. Но что поделаешь? Ведь не уволишь его с работы, не вызовешь на местком. Мальчик рискует собственной жизнью, тогда как он, Паркер, рисковал только своим креслом. Если парень решил опоздать, это его личное дело.

Вернувшись в раздевалку и закутавшись в простыню, Паркер вновь обрел чувство благопристойности. Но тревога росла. Люди приходили и уходили, а Саша все не появлялся. Вдоль стен зала были отгорожены крохотные кабинки, занавешенные от посторонних глаз. Там пир шел горой. Банщики с бутылками пива и минеральной воды так и сновали за занавески. Паркер успел заметить разложенные на газетах воблу, маринованные огурчики, черный хлеб — непременные атрибуты мужского застолья в этой стране, наряду с соленой шуткой и анекдотами про вождей. Слушая раскаты хохота, Паркер вдруг подумал, что люди заливаются не потому, что у них жизнь веселая — как раз наоборот, потому, что так легче переносить творящиеся вокруг мерзости. Вероятно, они искренне думают, что проблем станет меньше, если относиться к ним с юмором.

Увлекшись этой мыслью, Паркер не заметил, как в кабинке напротив его лавки колыхнулась, приоткрывшись, занавеска. А такие вещи он был обязан замечать, ибо глаза его были открыты и к тому же снабжены очками. Он уловил движение занавески лишь со второго раза, но теперь это ничего не значило. Если первый раз мог оказаться случайностью, то второй сигнализировал об опасности. Первое же предупреждение Паркер проморгал.

— Извините меня, пожалуйста.

Голос показался ему знакомым, но голым Сашу он видел впервые и потому не сразу узнал. Паркер поднял голову, чтобы поздороваться с Сашей, но тот быстро шепнул:

— Молчите. Вы меня не знаете. Смотрите в другую сторону. Кажется, за мной следят.

Паркер порылся в сумке, достал мятый «Советский спорт» и углубился в турнирную таблицу недельной давности. Тем временем Саша вытерся и стал одеваться. Паркер на расстоянии ощущал страх парня, но чем он сейчас мог ему помочь? Любое его вмешательство только усугубило бы положение.

— Что я должен сделать? — снова послышался шепот юноши. Паркер развернул газету и поднес ее к самым глазам, как будто не мог разобрать мелкий шрифт. Он выждал целую минуту, прежде чем ответил. Саша, поставив ногу на скамейку рядом с Паркером, завязывал шнурок.

— Наш человек может попасть в беду. Надо предостеречь его, чтобы он вел себя осторожнее. Оставь ему сигнал, только не чрезвычайный, а простое предупреждение.

Паркер не был уверен, что Саша расслышал его. Юноша бросил полотенце в свою сумку и, подхватив ее, направился к выходу. Но в последний момент он остановился и повернул обратно. Скосив глаза, Паркер увидел на скамейке забытую Сашей перчатку. «Умница, — отметил он про себя. — Отличная работа!»

— Я постараюсь, — донеслись до него слова Саши, и молодой человек исчез.

На этот раз Паркеру не составило труда заметить возню в противоположной кабинке. Ее занавеска откинулась, и оттуда вышел полностью одетый человек. Кроме него в кабинке никого не было. Но собственная наблюдательность радости Паркеру сейчас не доставила: Саша действительно был на крючке.


Представители КНДР, часто кланяясь, пятились к выходу из зала приемов. Калягин даже пожалел их: весь день бедолагам приходится кланяться. За последние трое суток — три дружественные делегации, по одной в день, с застольем, но без капли водки. Только чуть-чуть сухого грузинского вина, и то лишь для того, чтобы не выглядеть круглыми идиотами со своей борьбой за трезвость.

Проводив корейцев, члены Политбюро дружно с облегчением вздохнули. На следующей неделе ожидаются французы — вот где можно душу отвести. С буржуями не принято было церемониться. Хорошим тоном считалось оскорбить их в лицо, вдрызг разругаться и потом им же предъявить за это претензии. А что касается прав человека, так эта тема просто стала дежурным развлечением на переговорах. Одним словом, с хорошими людьми и поговорить приятно. Чем глубже Калягин узнавал изнанку жизни в Политбюро, тем больше склонялся извинить царящий здесь цинизм, который возрастал прямо пропорционально масштабам власти.

После заседания Калягин намеревался незаметно улизнуть, чтобы избежать разговора с Афанасьевым, но тот поймал его за руку и потащил за собой в коридор. Там они остановились и переждали, пока разошлись остальные. Вины перед Афанасьевым за позавчерашний вечер Калягин не чувствовал, так как знал, что генерал хочет лишь получить с него плату за удовольствие.

Афанасьев шепнул на ухо Калягину:

— Ну как, обдумал наш прошлый разговор?

— Не уверен, что правильно вас понял, товарищ генерал.

— Что означает твое «товарищ»? — вспылил Афанасьев. — Вчера выпивали вместе, а сегодня «товарищ». Зачем так официально, дружище? Ты чем-то расстроен?

Они замолчали, пропуская мимо себя толпу референтов с папками подмышкой.

— Не советую бегать от меня, товарищ, — насмешливо сказал Афанасьев. — Через полчаса зайди ко мне в кабинет, а пока жди здесь.

И генерал засеменил по коридору.

Афанасьевская приемная оказалась пустой, хотя было только шесть часов вечера. Толкнув дверь кабинета, Калягин понял, почему замминистра так рано распустил своих помощников — в комнате стоял тяжелый спиртной дух. Генерал поднялся ему навстречу со стаканом в руке. На три четверти стакан был наполнен бесцветной жидкость — не водой, разумеется.

— Заходи, товарищ, и дверь за собой прикрой поплотнее. Сюда садись, — Афанасьев кивнул на диван в углу и, подтащив кресло, сел напротив. — Ты извини, Дмитрий Иванович, я погорячился давеча. — Генерал приветливо улыбнулся. — Хочешь конфетку? — Он потянулся к сервировочному столику и достал коробку конфет. — Бери, бери, не стесняйся. Бельгийские. Самые вкусные… Между прочим, моя супруга передает тебе привет.

Калягин молча взял конфету. В конце концов так даже лучше — в открытую.

— Я пригласил тебя, дружище, поговорить по душам. Не бойся, здесь нас никто не подслушает. Это исключено. У меня в армии тоже есть неплохие специалисты, как тебе известно.

«Ну вот, началось, — подумал Калягин. — Опять он за свое».

— Короче говоря, — продолжал Афанасьев, — ты всегда можешь рассчитывать на меня, но я, со своей стороны, тоже надеюсь на твою помощь. — Он откашлялся. — О спутниках ты уже знаешь. Но это не все. Дело в том, что в последнее время идет дискредитация армии. Мы всегда делали самую грязную работу: чуть ли не подтирали задницу восточным немцам, прогревали танковые моторы в Польше, не говоря уж об Афганистане, где нам попросту отрезали яйца, — и всегда нам талдычили, что, мол, это долг солдата, его судьба. Так вот, докладываю: далеко не всем солдатам нравится такая судьба. — Генерал ткнул пальцем в Калягина. — Мы не намерены мириться с такой судьбой. Конечно, мы бы уже давно предъявили свои условия, но после смерти Черненко нас оказалось слишком мало. Тогда мы упустили время. Однако сейчас, когда вопрос о спутниковом оружии стал ребром, выхода у нас просто нет. — Афанасьев подался вперед. — Могу я рассчитывать на твою поддержку?

— Ты до сих пор толком не объяснил, что именно я должен поддерживать.

— Разве? Давай попробуем еще раз и посмотрим, насколько ты сообразителен. Наш новый генсек находится у власти уже шесть месяцев. Он умен, хорошо говорит, но все это производит впечатление только в Москве. В провинции его не жалуют, как ясно показал последний съезд. Да, конечно, пока ему удается проводить свою линию, но на местах этому выскочке при любом удобном случае ставят палки в колеса. Иркутск, например, не стал ближе к Москве, несмотря на перестройку. Теперь тебе понятно?

Калягин поднял глаза на Афанасьева. Тот явно вошел в раж, произнося свой монолог. В уголках его рта запеклась пена.

— Вся эта болтовня о перестройке только раздражает людей. Надо немедленно прекратить травлю так называемых взяточников и бюрократов, а то скоро лучших людей партии поставят к стенке. Пора кончать балаган. — Генерал жестом словно отрубил что-то. — Армия, милиция… все кругом разваливается.

— Что конкретно вы собираетесь делать? — быстро спросил Калягин.

— Поднять этот вопрос на ближайшем заседании и поставить его на голосование. Если к четвергу сохранится сегодняшний расклад сил в Политбюро, то наш тракторист проиграет.

— А потом?

— Что «потом»? — фыркнул Афанасьев. — Дадим ему коленом под зад — вот что будет потом!

Раскаты генеральского хохота переполнили кабинет и выплеснулись в приемную. Но смех Афанасьева был слышен гораздо дальше, чем он мог предположить.


После работы Мэри Кросс отправилась прямиком в Международный торговый центр на Краснопресненской набережной. Там ее к четырем должна была ждать Гудрун. Они искупаются в бассейне, погреются в сауне, а потом предадутся любимому занятию дипломатического корпуса в Москве — растранжириванию денег в валютных магазинах. Это так увлекательно — перебирать в антикварной лавке полотна живописцев прошлого века или охотиться за уникальными драгоценностями и редкими мехами. Это так приятно — иметь в мире неимущих.

Купание прошло восхитительно. Они даже поиграли в мяч вместе с приятным мужчиной, который плавал поблизости. Затем двадцать минут парились в сауне, а потом пили пиво и ели цыплят в стилизованном под немецкую пивную баре. Там к ним подсел красавец из бассейна и в конце предложил расплатиться за всех. Но неладное они заподозрили лишь тогда, когда встретили его в третий раз, в валютном магазине. Мэри и Гудрун, не сговариваясь, бросили рыться на полках и пулей выскочили в коридор. Спустившись на стоянку автомобилей, они обернулись как раз вовремя, чтобы заметить его в четвертый раз: он стоял в дверях и пристально смотрел им вслед.

«Ничего страшного, — успокаивала себя Мэри. — В конце концов, это Москва, город, где принято подозревать всех и каждого в отдельности».

Но почему за ней стали следить именно сейчас и так демонстративно? Предупреждают? Что это — обычное профилактическое наблюдение или замаскированная угроза?

Мэри оглянулась вокруг. Мрачные серые улицы, хмурые закутанные фигуры, бредущие по ним… Кто ей ответит?


Скудное уличное освещение в Москве на руку преследуемым и не кстати преследователям. Но на этот раз Сашу держали на крепком поводке.

Возле Сандуновских бань его караулил темно-зеленый «мерседес» с включенным мотором и дворниками, усердно счищающими снег со стекла. Внутри сидели трое мужчин, которые хоть и курили без перерыва, но чувствовали себя бодро. Их дежурство началось всего час назад, и они рвались в бой. Тем не менее, мальчишка дался им нелегко. Он как ошпаренный выскочил из бани и в последний момент успел заскочить в закрывающиеся двери автобуса, отползавшего от остановки.

Саша мысленно поздравил себя, пассажиры «мерседеса» — себя. Лишь одно раздражало и его, и их — уж слишком медленно тащился автобус, делая остановки у каждого столба, а потом и вовсе остановился.

Женщина-водитель, тихо матерясь, вылезла из кабины, открыла крышку мотора и нырнула туда с головой. Наружу остались торчать только ее слоновые ноги в сапогах и обтянутая юбкой объемистая корма. Мужики в автобусе поначалу зубоскалили, но вскоре воцарилось угрюмое молчание. Действительно, смешного было мало.

С проспекта Мира автобус свернул к ВДНХ. Здесь Саша выскочил и затерялся в толпе, вечно клубящейся около входа на выставку. Тут он надеялся окончательно избавиться от «хвоста», если таковой еще оставался.

Юноша быстро, почти бегом прокладывал себе дорогу в людском потоке, заполнившем подземный переход. Правой ногой он ударился о что-то мягкое, и послышался крик ребенка, но Саша, не поднимая головы, лишь ускорил шаг. Вообще-то, бегать в шесть часов вечера в московской толпе не рекомендуется, ибо окружающим это очень не нравится. Пару раз Сашу пытались остановить.

«Куда прешь, молодой человек?» — крикнул ему какой-то пенсионер, замахнувшись палкой. Кто-то из прохожих предположил: «Ворюга, наверное, или хулиган», — вызвав всеобщее одобрение своей версией.

И вдруг, разом, все изменилось. Люди стали расступаться перед ним, отводя глаза в сторону. Подняв голову, Саша увидел лица своих преследователей и сразу понял, откуда они. Тело его благодарно расслабилось, оно устало убегать.

Сашу отвезли не на Лубянку, в КГБ, а на знаменитую Петровку, 38, в Московское управление милиции. Те же трое, что поймали его, отвели Сашу на второй этаж, втолкнули в пустую камеру и, заперев ее, отдали ключ сержанту, дежурившему в коридоре. Они даже не обменялись поздравлениями по поводу успешно проведенной операции, ибо знали: свою задачу они выполнили, а остальное — не их дело. Они и не догадывались, что за птицу поймали, допрашивать этого типа будут другие. Их дело бегать по морозцу и хватать тех, кого им укажут. Такая работа.

Около часа Саша просидел на койке, стараясь собраться с мыслями.

В начале к нему зашел милиционер и забрал пальто, ремень и шнурки, не произнеся при этом ни единого звука. С этой минуты Саше ничего больше не шло на ум, кроме слов Джорджа Паркера: «Не верь сказкам, что они все знают. Наоборот, как правило, у них нет никаких доказательств. Обычно они берут на пушку. Никогда ни в чем не признавайся, если даже тебя арестуют. Это вовсе не означает, что все кончено».

Саша хорошо запомнил эти слов… Впервые он их услышал год назад, весной. Тогда они встретились с Джорджем в Парке Горького в кафе возле лодочной станции. Оба были в рубашках с коротким рукавом — стоял первый по-настоящему теплый денек после длинной зимы. Сашу не покидало ощущение счастья, голос Паркера доносился словно откуда-то издалека, его слова казались лишними, обращенными к кому-то другому.

«Все обойдется, — убеждал себя Саша. — В конце концов, они должны понимать, что я один из самых талантливых выпускников консерватории, мое имя хорошо известно в кругах исполнителей. Государство не имеет права бросаться такими людьми».

Постепенно он стал успокаиваться и даже воспрянул духом, когда лязгнула дверь камеры и на пороге появился Перминев. Непричесанный, расхристанный, с полой рубахи, торчащей из под пиджака, он выглядел еще более несчастным, чем его узник.

Перминева вытащили из Хаммеровского центра в самый разгар удовольствий. Даже отдохнуть не дадут рабочему человеку!.. Но по генеральскому тону было ясно, что развлечения на сегодня закончились.

— Он на Петровке, — сказал Иноземцев. — Чем быстрее вы туда отправитесь, тем будет лучше.

И в трубке послышались короткие гудки. Впрочем, этого Перминеву было достаточно, чтобы понять главное. Мальчишку не хотят забирать на Лубянку, потому что против него пока нет более или менее надежных улик. Мало ли кто теперь мог поинтересоваться судьбой этого сопляка, потребовать предоставить документы. Лучше не рисковать, когда дело дошло до столь высоких сфер.

Нет, гораздо умнее было использовать Петровку. Здесь пацана можно либо держать сколько потребуется, либо вышвырнуть вон. Милиционеры лишних вопросов не зададут, ибо любопытством они не страдают. На этот счет можно не беспокоиться — еще не было случая, чтобы кого-то из легавых наградили орденом за длинный язык.

Перминев некоторое время молча рассматривал Сашу. Надо разделаться со щенком поскорее, тогда, может быть, он еще успеет вернуться в торговый центр и продолжить то, что пришлось прервать на полдороге.

— Ну? Узнал меня?

Вопрос был задан вполне мирным тоном.

Саша промолчал. Перминев шагнул в камеру.

— Ты ошибаешься, сынок, если думаешь, что молчание — золото. Здесь этот товар не в цене. Я мог бы покалечить тебя в прошлый раз — помнишь, тогда на улице? Но не стал этого делать, потому что ты повел себя правильно. В результате твоя девушка Лена жива и невредима и отдыхает сейчас в Мурманске. Если ты послушаешься меня и на этот раз, то окажешься на свободе еще сегодня. Учти, с теми, кто сюда попадает, такое не часто случается.

Саша взглянул на него снизу вверх. Ему хотелось верить.

— Мне нужна информация по одному делу, важность которого ты даже не представляешь. — Перминев присел рядом с ним на койку и расстегнул пиджак. — Ты хорошо знал мать Лены?

Сердце у Саши часто забилось. «Неужели им нужно только это? Может, они и вправду ничего не знают о Паркере?»

— Да нет, не сказал бы, — ответил он Перминеву. — Иногда мы виделись у них дома, когда я заходил за Леной. Мне казалось, что она меня недолюбливает.

— Почему?

— Не знаю, она никогда не говорила со мной откровенно.

— Кого ты знаешь из ее знакомых?

— Почти никого. Она меня ни с кем не знакомила.

— Где отец Лены?

— По-моему, умер, когда она была еще маленькой. Лена мне говорила, что не помнит его.

Перминев расслабился, с утомленным видом привалившись спиной к стене. Саша, напротив, приободрился, почувствовал себя увереннее. Резкий удар в голову, сбросивший его на бетонный пол камеры, был для него полной неожиданностью. Он привстал на колени, держась рукой за правый висок.

«Мальчишка, скорее всего, не врет, — думал тем временем Перминев. — Да что толку?»

Он встал, приподнял Сашу за шиворот и бросил на нары. В тусклом свете подслеповатой лампочки лицо юноши казалось землисто-серым, а длинное тощее тело безжизненным, как у марионетки, которую кукольник снял с руки. Перминев снова занес кулак, но передумал.

— Думай, Саша, вспоминай. С кем дружила Николаева, с кем встречалась?

Корчась от боли, Саша поднялся и сел на койке. Он по-прежнему держался за правую сторону лица. Ощущение было такое, будто он налетел на самосвал.

— Я… никого не знаю. Разве что доктора, которая к ней ходила, Марину Александровну. Она живет на Ленинском. Недавно мы были у нее в гостях. Больше никого…

Перминев поднялся. Все, с него хватит. Раскалывать мальчишку дальше — только попусту тратить время. Генерал, похоже, свихнулся на этом деле. Скоро пол-Москвы пересажает в кутузку.

— Постарайся вспомнить еще кого-нибудь. И не вздумай врать, не то пожалеешь. Горько пожалеешь.

Перминев запер за собой дверь камеры и направился к дежурному сержанту.

— Подержите его еще часик, а потом выбросьте вон, — приказал он милиционеру.

На калмыцком лице сержанта проступило недоумение.

— Отпустить его, товарищ начальник, совсем пусть идет, да? — переспросил он на ломанном русском.

Перминев злобно усмехнулся.

— Слушай ты, чурка. Я понимаю, что такое ты слышишь впервые, и лишь поэтому повторяю еще раз: через час отпустишь его. Сам лично проводишь до проходной и откроешь ему дверь. Все ясно?

Не дожидаясь ответа, Перминев обошел сержанта и стал спускаться по лестнице.

«Скотина, — ругался он про себя, — хуже животного. Ну, ладно бы встретить такую образину где-то в кишлаке, но здесь, в столице? Черт знает что!»


Афанасьев откинулся на спинку кресла и облегченно вздохнул. За окном прошумел мотором отъезжающий автомобиль, и снова воцарилась дремучая лесная тишина.

За сегодняшний вечеру него побывал третий гость. Только что Афанасьев проводил Петра Пилкина, отвечавшего в Политбюро за сельское хозяйство. Тот с унылым видом помахал рукой на прощание, подтянул висящие на нем, как на вешалке, брюки и молча удалился. Уж, казалось бы, на таком посту можно и не кривляться.

Афанасьев заранее воспринимал Пилкина как своего естественного союзника. Никто из кураторов сельского хозяйства в Политбюро не мог рассчитывать на благополучное завершение карьеры. С каждым годом урожаи падали, и с каждым годом ЦК все больнее клевал Пилкина. Большую часть энергии Петр Кузьмич затрачивал на то, чтобы удержаться в своем кресле.

Только новому генсеку благополучно удалось пересидеть на этой должности и оставить своему преемнику неплохое, между прочим, наследство. Но несмотря на это, Пилкин слишком устал от постоянных понуканий, ему смертельно надоело быть козлом отпущения. Его так и норовили ткнуть носом в каждый поломавшийся трактор, в каждый центнер сгнившего зерна. Как только «Правда» обнаруживала колорадского жука на картофелине или загулявшего колхозника, так сразу же в кабинете Пилкина раздавался телефонный звонок.

Афанасьев, загибая пальцы, еще раз пересчитал своих сторонников в Политбюро: «…Пилкин — шесть, Калягин — семь». Итак, вместе с ним, их восемь — почти половина. Маловато, но время еще есть.

Тяжко вздыхая, генерал побрел по лестнице на второй этаж, в спальню. Старый дом скрипел и покряхтывал. Зато двадцать четыре часа в сутки его охраняло подразделение КГБ, вооруженное автоматами с инфракрасными прицелами. А поскольку на дом никто никогда не покушался, считалось, что караульная служба несется исправно.

Генерал улегся рядом с женой, которая уже спала или притворялась спящей. Сейчас Афанасьев был бы не прочь воспользоваться своими супружескими правами, но тогда бы ему пришлось унижаться, упрашивать… А просить он ненавидел. В конце концов, можно завтра при казать адъютанту, и тот все устроит так, что никто никому не будет обязан.

Заместитель министра обороны СССР уже засыпал, когда внизу раздался громкий стук в дверь. Был первый час ночи.


Голова раскалывалась от боли, ноги не слушались. Саша почувствовал себя совсем беспомощным, когда его вытолкнули за дверь проходной на ночную улицу. С детства у него было слабое здоровье, череда специалистов последовательно констатировала этот медицинский факт, но никто из них не предложил лечения. Все они лишь сходились во мнении, что у мальчика слабое сердце, и рекомендовали ему вести спокойный образ жизни.

Саша вспомнил об этом, когда, шатаясь, брел по безлюдной Петровке. Он свернул направо, к кольцу. Каждый шаг молотом отдавался в мозгу. Надо срочно показаться врачу.

«Марина Александровна», — вдруг всплыло на поверхность его сознания. Вот уже несколько лет они были знакомы, Саша часто играл у нее дома на Ленинском проспекте. Для него она была больше, чем врач; она была другом.

По кольцу он доехал на троллейбусе до Парка культуры, поднялся на Октябрьскую площадь и дальше пошел пешком по Ленинскому проспекту. От страшной головной боли он плохо видел, однако ноги сами вели его.

Марина Александровна открыла ему дверь в домашнем халате.

— Бог мой, Саша! Откуда ты? Уже ночь!

Она пропустила Сашу в прихожую и тут, взглянув на него, молча повела в свою комнату.

— Садись, мой мальчик, дай мне осмотреть тебя. Сюда садись. — Она указала на кровать.

— Только не расспрашивайте меня ни о чем, Марина Александровна. Дайте мне какую-нибудь таблетку. Я ушибся головой, кажется, сильно.

— Мог бы этого не говорить. — Ее опытные пальцы ощупали опухоль. — Тебя ударили, Саша. Я должна знать, что произошло.

— Ну, подрались. Так, из-за ерунды… Ну, двинули мне кулаком, вот и все.

— Нет, не все. Тебе надо срочно в больницу. Травма очень опасная, не исключено внутренне кровоизлияние в мозг. — Она опустила руку и озабоченно нахмурилась. — Едем сейчас же. Я сама отвезу тебя в клинику, и все будет хорошо.

Саша взял ее за руку.

— Не могу я сейчас лечь в больницу, Марина Александровна. Присядьте на минуту рядом со мной. Понимаете, я должен кое-кого срочно повидать. Это очень важно. Скажу больше: от меня сейчас зависит жизнь этого человека.

— Как врач я настаиваю. Последствия могут быть непредсказуемыми… Куда ты?

Саша встал и направился к двери.

— Я должен идти. Простите меня, но сейчас это важнее всего остального.

Марина видела, что спорить С ним бесполезно. Оставалась только одна возможность.

— Ладно, можешь идти, но лучше я подвезу тебя, куда надо, а потом — ты слышишь меня? — потом мы сразу же поедем в клинику. Все, это мое последнее слово.

И Марина стала одеваться.

У нее была старая модель «жигулей» еще итальянского выпуска, гораздо надежнее нынешних, разукрашенных хромированными железками. Такая машина в Южном порту стоила целое состояние. Через своих пациентов Марина легко могла бы достать зимнюю резину с шипами, но не удосужилась. Впрочем, снегопад прекратился, а улицы были чисто убраны.

По меньшей мере трое постовых гаишников записали номер одиноких «жигулей», которые, как показала проверка, принадлежали врачихе из районной поликлиники. Поэтому ее не стали останавливать и проверять документы. Врачи по ночам без дела не носятся, сломя голову. Лучше не трогать их. Дай Бог, чтобы и к тебе в случае чего так же спешил доктор.

За два дома до Зининого Саша попросил остановиться.

— Отсюда я пойду пешком. Тут рядом, за углом. Вас не должны там видеть. — Он открыл дверцу. — Спасибо вам за все, Марина…

— Какое еще спасибо? — сердито ответила она. — Я жду тебя здесь.

— Не надо, — вздохнул Саша.

— Нет, надо!


Опять они испортили ему все удовольствие. И двух часов не прошло, как Перминев вернулся в Международный торговый центр, а его снова вызывало начальство.

При виде подчиненного генерал побагровел. Ворот рубахи расстегнут, под мышками темные пятна от пота, глаза смотрят в разные стороны… Славно веселятся его сотруднички!

— Вы кретин, Перминев, тупица и идиот.

Иноземцев встал и вышел из-за стола.

— Все указывает на Калягина. Вы хоть понимаете, что это значит? — Генерал отхаркнул и сплюнул мокроту в носовой платок. — Хотите знать, кто его вычислил? Кремлевская служба безопасности. Ну, что вы теперь скажете, а?

Перминев молчал, лихорадочно перебирая в уме возможные для него последствия и прикидывая шансы выпутаться. Может, ошибка? А может, просто какая-то сволочь копает под Калягина? Не мог же он в самом деле быть шпионом. Самый молодой, самый умный из них. Его человек, Перминева! Вот это-то и было самым скверным.

Генерал грохнул кулаком по столу. Он видел Перминева насквозь, читал все его трусливые мыслишки.

— И не надейтесь, — язвительно произнес Иноземцев. — Нет никаких сомнений, никаких, ясно? Вы хотите знать, почему я так уверен? Час назад мне позвонил один старый дружок и сообщил об этом. Один мой старинный собутыльник. Сам мне позвонил… Снова хочет дружить со мной… — Генерал закашлялся и сплюнул на пол. Он взял со стола стакан с водой, выпил глоток и добавил: — Хорошо еще, что я успел предпринять кое-какие шаги.

В кабинет без стука вошел шифровальщик и протянул генералу узкую полоску бумаги.

— Когда это пришло? — быстро спросил Иноземцев.

— Тридцать секунд назад, товарищ генерал. Я к вам прямо из аппаратной.

Генерал топнул ногой.

— Передайте: пусть его немедленно берут. Немедленно! Кругом, бегом марш.

Он подошел к Перминеву, помахивая бланком шифровки.

— Вы допросили этого юношу, Сашу Лезина?

— Конечно. Он ничего не знает.

— Что вы с ним сделали?

— Отпустил. Вы же сами хотели, чтобы все было по-тихому. Держать его дальше не было смысла.

— Не было смысла? — Генерал потряс бумагой перед самым лицом Перминева, задев его по носу. — Смысла, говорите, не было?! Только что мальчишку видели на улице Качалова рядом с домом, где живет домработница Калягина. Вы и здесь связи не видите, идиот?

Генерал отвернулся и Пошел к себе за стол. Усевшись, он буркнул:

— На этот раз мальчишку доставить сюда. Я сам с ним побеседую.


Саша никогда еще не был в охраняемых жилых домах. Дверь в дежурку была неплотно прикрыта, и он на цыпочках прошел мимо, стараясь даже не глядеть в ту сторону.

Потапова жила на десятом этаже. Лифт, громыхнув дверью, загудел так, что, казалось, разбудит весь дом.

Зины дома не оказалось, но Саша предусмотрел и такой вариант. Он достал из кармана кусочек мела и уже было собрался нарисовать условный знак на дверном косяке рядом с замком, но остановился. Паркер велел только предупредить об осторожности. Какой сигнал он должен оставить теперь — после того, как побывал на Петровке?

Подумав немного, Саша решил все же не отступать от инструкции и нарисовал один крест в кружке.

В тот момент, когда он выходил из парадного, охрана получила ответ на первое свое донесение. Двое догнали его у подъезда, один обхватил за шею, второй ткнул кулаком в живот. Тут же подлетела черная «волга», и Сашу запихнули на заднее сиденье.

Он только открыл рот что-то сказать, но беспокойного парня тут же стукнули кулаком по голове — чтобы не переполошил округу. Саша тихо простонал и затих, обмякнув на сиденье.

Охранники порадовались, что клиент попался легкий, хотя даже понятия не имели, кого они схватили. Доехав до Лубянки, они с удивлением обнаружили, что задержанный лежит без сознания. Один из них потрепал по щеке безжизненную фигуру и посоветовал не валять дурака, пригрозив, что будет хуже.

В итоге им пришлось тащить задержанного на себе. Забросив его в камеру, они поболтали с дежурным, а потом, посоветовавшись между собой, все-таки решили вызвать к задержанному фельдшера.

Тот был в буфете и наотрез отказался куда-либо идти, пока не доест. Когда наконец он добрался до камеры, Саша Левин был мертв.


Марина Александровна подождала двадцать минут, затем вышла из машины и завернула за угол. На улице не оказалось ни души, лишь свежий снег на тротуаре был испещрен следами. Но их было слишком много, чтобы разобраться. Марина вернулась в машину и включила печку.

Через час она сделала круг по окрестным переулкам и вернулась на прежнее место.

В четыре утра Марина развернулась и поехала домой. Спать она не могла и сидела за обеденным столом рядом с пианино, на котором недавно ее гостям играл Саша. Небо за окном начало сереть, когда Марине почудилось, что она слышит аккорды «Сатанинского концерта».

Она вспомнила Сашину притчу об его исполнителях и подумала, что теперь можно продать пианино. Она уже знала, что больше никогда ее молодой друг не будет играть на нем.


Под утро на Мурманск обрушился ураган невиданной силы. Даже сквозь наркотический дурман Лена услышала вой ветра и проснулась. Она уже смирилась со своим положением. Человек в штатском растолковал ей, что все делается для ее же собственной безопасности, а оглушенный транквилизаторами мозг воспринял это, как должное.

Обращались с ней хорошо. Деревенского вида тетка убиралась по утрам и готовила завтрак. Вечером на пару часиков приходила посидеть с ней домохозяйка из квартиры напротив. А в промежутках Лена спала и спала, блуждая в ярком мире сновидений.

Однажды Лена спросила, почему к ней не приходит сестра. Ей сказали, что сестра уехала в командировку. «А когда я вернусь в Москву?» Ответ был: «Скоро».

На вопрос «А как там Саша?», ей обещали узнать.

На следующий день сообщили: «Саша чувствует себя хорошо».

Стивен чувствовал себя хорошо. Паркер подписал нужные бумаги, вручил сестричке коробку конфет и повез сына домой.

В машине Стивен немножко покапризничал и заснул в своем детском сиденье, свесив головку на грудь. «Такой маленький, — подумал Паркер, глядя на него в зеркало, — а уже столько пережил».

Дома Сузи взяла малыша на руки и отнесла в детскую. Там она подождала, пока Стивен заснет, на цыпочках вышла и вернулась в гостиную.

— Как, по-твоему, он себя чувствует? — спросила она, присев на скамейку для ног напротив мужа. Сузи по-прежнему держалась отчужденно, в глазах ее застыла тревога.

— По-моему, все отлично. В больнице сказали, что он пошел на поправку.

Паркер увидел, как напряглись ее скулы. Это означало, что Сузи на что-то решилась.

— Все это прекрасно, но тем не менее я хочу отвезти его в Лондон и там хорошенько проверить. Бог знает, что они здесь с ним делали.

«Сейчас будет истерика», — успел подумать Паркер, и в то же мгновенье у Сузи полились слезы. Он встал, чтобы обнять ее и утешить, но прежде, чем он успел сделать шаг, Сузи вскочила на ноги. Теперь она кричала во весь голос:

— Если бы мы не приехали в эту вонючую дыру, ничего подобного не случилось бы. Никогда! Ты хоть на минуту представь, что было бы, если бы он умер. Твой сын! Тот самый, в котором, как ты любишь хвастаться, ты души не чаешь!

Паркер растерянно застыл посередине комнаты, не зная, что и сказать. Соседи наверняка уже наслаждаются этой сценой. А еще он представил себе человека в засаленной рубахе с закатанными рукавами, склонившегося над магнитофоном. Человек поправляет наушники, и на его небритой физиономии появляется ухмылка.

Сузи, хлопнув дверью, ушла в спальню. Паркер так и остался стоять столбом посреди гостиной. Он представлял, как небритый выключил магнитофон, глотнул пива, не спеша закурил и сделал запись в журнале о неладах в семье первого секретаря британского посольства. Обычное дело. Сколько подобных сцен он уже слышал на своем посту.


Существует множество способов познакомиться с достопримечательностями Красной площади. Самый простой — на час примкнуть к стаду любопытных, которых пасет экскурсовод с мегафоном в руках вместо кнута.

В сумерках экскурсоводы расходятся по домам, оставляя гостей Красной площади бродить в невежестве по ее булыжной мостовой, глазеть на опереточную смену караула у Мавзолея, спорить о политике с топтунами в штатском, ловящими простаков.

Освещенный по ночам прожекторами, наполовину сказочный, наполовину легендарный московский Кремль мог бы разместить на своей территории добрую сотню вашингтонских Белых Домов. Овеянный многовековой славой, Кремль никого не оставлял равнодушным. На протяжении столетий его строили, разрушали и снова строили. Как магнит он притягивал завоевателей. Лишь один Гитлер пренебрег им в пользу обветшалой ленинградской гостиницы «Астория», что напротив Исаакиевского собора. Он даже заранее напечатал пригласительные билеты на торжественный прием по случаю своей победы.

После капитуляции Германии советское командование собрало все фашистские знамена и штандарты, и на параде Победы их повергли в прах у подножия кремлевской стены. С тех пор никто не посягал на сердце России. Слишком далеко от границ до Кремля, слишком хорошо он охранялся. Никто не мог войти или выйти отсюда без специальной проверки.

Любой посторонний — враг до тех пор, пока не докажет, что он друг.

Некоторые историки считали, что так было не всегда. Может быть. Однако советский отрезок истории Кремля представлял собой Оплошную череду казней, убийств и самоубийств, самого одичалого варварства. Так что не стоило удивляться нынешним отношениям внутри его стен.

Жизнь за ними строилась на зыбучем песке, ненадежном, предательском. И кому, как ни Виктору Афанасьеву, было знать об этом.

Разбудив среди ночи, его везли сюда со спокойной лесной дачи. Он едва успел застегнуть ширинку, нацепить галстук и пройтись бритвой по подбородку.

Впрочем, такое случалось не впервые. Кризисные ситуации возникали одна за другой и так же быстро рассасывались. Слишком много слабонервных руководителей развелось в республиках — чуть что, и они сразу названивали в Кремль в любое время дня и ночи. Хотя лучше проехаться лишний раз, чем потом расхлебывать заварившуюся кашу.

Афанасьев хорошо помнил случай с южно-корейским лайнером: неполадки на линии связи, возмутительное нарушение субординации младшими офицерами, всеобщее невежество в азах военного дела — и вот вам, пожалуйста. Разумеется, был трибунал, и врезали им всем по первое число, до сих пор, поди, чешутся.

С тех пор, едва чайка перелетала через границу, как штаны у них сразу становились мокрыми. Вероятно, нечто подобное приключилось и нынче ночью.

«Зил» въехал на Красную площадь и затормозил перед Спасскими воротами. Афанасьеву вспомнилось время, когда Кремль был закрыт для простых посетителей. Самые страшные годы сталинизма, последовавшие за самой страшной из войн. В пятьдесят шестом, когда начали разоблачать «культ личности», всем казалось, что времена меняются к лучшему. Но очень скоро выяснилось, что стране не надо таких «улучшений»; напротив, ей требовалась твердая рука. Народу нравилась сильная власть. Всегда нравилась, во все времена. А кто мог дать людям такую власть?

Светофор под аркой Спасской башни переключился с красного на зеленый, и Красная площадь осталась позади.

Выйдя из машины, Афанасьев сразу заподозрил неладное. Вокруг не было заметно никаких признаков суеты, окна в здании не горели, никто не выбегал из подъездов…

Афанасьев не сразу заметил, что его слегка поддерживают под руки, провожая в кабинет генерального секретаря, а когда почувствовал, то удивился.

Ведь так не приглашают, так конвоируют.

Хозяин кабинета что-то быстро писал, нервно подергивая левой рукой, придерживавшей лист бумаги. Настольная лампа освещала только нижнюю часть его лица.

— Садитесь, — сказал он, не здороваясь и даже не глядя.

И только тут Афанасьева охватил страх. Где он сделал ошибку?

Генеральный секретарь бросил авторучку.

— Вам известно, что в этой комнате однажды жил Наполеон?

— Я…. Я не знал… — растерялся Афанасьев.

— Да, жил в 1812 году. Он провел здесь последнюю ночь перед бегством из Москвы. А наутро приказал взорвать Кремль. К счастью, русские солдаты помешали французам выполнить приказ императора. Наполеон был последним узурпатором, которого видели эти стены… до сегодняшней ночи, верно?

Хозяин кабинета вопросительно поднял брови, наблюдая за реакцией Афанасьева.

— Простите, товарищ генеральный секретарь, но я не совсем понял, чего вы от меня хотите.

— Я хочу, чтобы вы согласились занять один пост, мой друг, и больше ничего. Только ответить «да» или «нет» надо сразу.

Афанасьев вынул платок и промокнул лоб.

— Все очень просто. — Генсек откинулся в кресле. («Как змея перед броском», — подумал Афанасьев). — Я предлагаю вам должность Президента Союза Советских Социалистических Республик. Через несколько дней она освободится. Хотите занять ее?

Афанасьев сглотнул и незаметно вытер о брюки вспотевшие ладони. Что здесь происходит?

— Это большая честь, но я не уверен, что подхожу. Кроме того, я…

— Соглашайтесь, — перебил его собеседник. — Соглашайтесь. — Он наклонился к столу, в упор глядя на Афанасьева. — Потому что, если вы откажетесь, я буду вынужден отдать вас под суд как государственного преступника и расстрелять.

На мгновенье в кабинете воцарилась тишина.

— Я протестую, товарищ генеральный секретарь.

— Не надо. Если мне захочется посмотреть комедию, я лучше схожу в театр. Давайте говорить по существу. Конечно, в дворники вы не годитесь, но еще меньше подходите на пост президента. Однако вы можете его заслужить, если, не выходя отсюда, напишите имена всех, кого вовлекли в свой жалкий заговор. Всех без исключения, вы меня хорошо поняли?

Афанасьев тяжело дышал. Он видел, что кругом потерпел поражение, но генерал слишком долго варился в котле советской политики, чтобы просто так сдаться этому выскочке. К тому же, у него оставался один козырь.

— Допустим, что вы правы, товарищ генеральный секретарь, и я действительно хотел выступить против вашего политического курса — из высших государственных интересов, разумеется. Но какие у меня есть гарантии, что вы исполните ваше обещание?

Генсек вынул из ящика стола кассету и вложил ее в магнитофон. В полутемной комнате раздались голоса Афанасьева и Калягина, затем послышался громкий смех Афанасьева.

— Вот видите, — сказал ему собеседник. — Я бы мог вообще не утруждать себя беседой с вами, а ваши кости уже гнили бы в помойной яме.

21 декабря

В гостиной своей кремлевской квартиры генеральный секретарь застал ожидавшую его жену. За раздвинутыми портьерами небо уже предрассветно порозовело. День обещал быть великолепным. Что может быть прекраснее настоящей русской зимы?

— Неужели его действительно надо делать президентом? — ревниво спросила жена.

Он сел.

— Слишком их много, тех, кто стоит за ним. Старая гвардия Брежнева и Черненко. Если не бросить им кость сегодня, то завтра они разорвут меня на куски. Голодных псов лучше не дразнить. К тому же теперь я знаю их всех по именам. И это им известно.

— Тебя не удивил этот новенький, Калягин?

— Меня удивило только, насколько глубоко он успел увязнуть в этой грязи. — Секретарь отвернулся к окну. — Понимаешь, все эти заговоры, контрзаговоры — дело обычное. Брежнев мне однажды жаловался, что Андропов ему звонит чуть ли не каждый день и предупреждает о готовящихся переворотах. — Он потер глаза и снова повернулся к жене. — Старики пусть остаются на своих местах, а Калягина надо убрать, причем с треском. Чтобы другим неповадно было.

— Скажи, а что бы ты делал, если бы у них получилось на этот раз? Если бы во главе стоял не этот дуб Афанасьев, а кто-то поумнее? Ты ушел бы в отставку?

Он спокойно взглянул на жену.

— Я бы застрелился.


По дороге домой Афанасьев готовил оправдательную речь перед женой. Ах, если бы она и в самом деле была той пустоголовой красоткой, за которую он ее поначалу принял. Ан нет, она ничуть не походила на свою матушку. Она сразу все поймет. Да и что особенного тут понимать?

Из Политбюро его разжаловали в президенты, назначили Главным Конферансье Советского Союза. Теперь он будет разрезать алые ленточки, встречать в аэропорту делегации, предлагать поднять бокалы за… Для политика — это конец. И она это прекрасно понимает.

Может, лучше признаться после завтрака? «Дорогая, у меня есть для тебя приятный сюрприз». Пожалуй, он так и сделает. Но тогда она удивится, почему он сразу промолчал. Нет, увиливать бесполезно.

В окно автомобиля Афанасьев глядел на первых, еще редких прохожих. Забавная штука, вот им можно врать прямо в лицо. Даже не «можно», а нужно. Они настолько к этому привыкли, что не захотят слушать правду. Не желают вникать в тонкости, пусть за них думает партия.

Афанасьев поплотнее закутался в пальто.

— Что-то озяб я, — пробормотал он, и шофер передвинул рычажок отопления на приборной доске.

Жаль, конечно, Калягина, но что поделаешь: лес рубят, щепки летят. Афанасьев давно бы сам слетел с поста, если бы жалел других. А «щепок» на этот раз будет много, чуть ли не половина Политбюро. Он выложил их имена, как на духу. И что интересно: при этом почувствовал удовлетворение.

Они почти приехали, машина свернула с трассы на только что очищенную от снега дорогу к даче. Милиционер на повороте отдал честь.

А может, все к лучшему?

Спать в президиуме, подписывать бумаги. Не спорить, не думать, просто подписывать все, что ни подсунут. Удастся почаще бывать дома, проводить вечера с женой. Может, они станут почаще… ну, в общем, почаще.

Он рассказал ей обо всем во время завтрака. Остаток дня она с ним не разговаривала.


Зина Потапова заночевала у подруги детства. Та жила на юге Москвы, неподалеку от метро «Ждановская».

Настя, Анастасия, вся лучилась такой добротой, таким неподдельным весельем, что к ней тянулись все кругом. Так было и на этот раз: началось с тихой задушевной беседы двух старых подружек за четвертинкой водки, а закончилось полной комнатой распевающих песни гостей, которые принесли с собой шесть бутылок сухого вина и столько закуски, что хватило бы на весь дом.

Зина смотрела на тарелки с маринованными огурчиками, холодными цыплятами, копченой колбасой, осетриной и не переставала восхищаться. Ведь на тарелках лежали не просто закуски, а трофеи нелегких походов по магазинам и километровых очередей. На тарелках лежали плоды долготерпения и щедрой души русских людей.

Словно заслышав звон стаканов и стук вилок, сюда заявилась добрая половина подъезда. Зина познакомилась с молодым школьным учителем в рубашке с коротким рукавом, автослесарем, медсестрой из районной больницы… Все они, позабыв о своих трудностях, веселились от души. Зина хохотала до тех пор, пока у нее не потекли слезы, а часы не пробили полночь.

Настя мягко, но решительно выпроводила гостей, и подруги улеглись спать на один диван. Уже засыпая, Зина с улыбкой подумала, что так бесшабашно веселятся только одни русские.

Проснулась она по привычке в пять, но уже совсем в другом настроении. Ночью ей опять приснилось, как ясным январским утром ее, семилетнюю девочку, будит отец. Он готовит завтрак, а потом ведет дочь в школу. На школьном пороге Зина оборачивается и машет отцу, шагающему на свой завод, — шапка глубоко надвинута на лоб, воротник пальто поднят. Таким она его запомнила на всю жизнь — в тот день отец с работы не вернулся.

С тех пор она все пыталась представить себе заснеженные лагеря за тысячи километров от Москвы. Лагерное начальство завело практику посылать семьям заключенных уведомления об их смерти, хотя люди были еще живы. Так было спокойней — родные больше не тревожили своими письмами и посылками. Когда мать Зины получила извещение о смерти мужа, они старались поверить в это, ибо им тоже было так спокойней жить, если не считать тех часов перед рассветом, когда отец стоял перед глазами, безмолвно укоряя их за безверие.

Отец исчез из ее жизни в такое же прекрасное зимнее утро, как сегодня, — вот почему Зине не хотелось вспоминать о вчерашнем веселье.

В шесть тридцать она уже хлопотала на кухне калягинской квартиры, жаря ему оладьи. По твердому убеждению Потаповой человек, который так много работает, и завтракать должен плотно.

— Сегодня меня ждет трудный день, — сказал Калягин, усаживаясь за длинный обеденный стол. — Предстоит много дел. — Он улыбнулся ей и добавил: — Оладьи получились — язык проглотишь!

Позже, уже в «зиле», несущемся по осевой линии Кутузовского проспекта, Калягин подумал, что он втайне ждал этого дня. Сегодня после обеда у него была назначена встреча с британскими бизнесменами, которые раздумывали, стоит ли торговать с Советским Союзом наукоемкими технологиями. Калягин намеревался отговорить их от этой затеи.

Он лениво подумал, настоящие ли они предприниматели, или англичане решили подослать к нему связного.

Калягин усмехнулся своему отражению в боковом стекле автомобиля. Сейчас он походил на молодого любовника, ждущего весточку от своей милой.


Уже наступило утро, но мысленно Долинг так и не мог вырваться из плена событий минувшей ночи. Бог знает, как он умолял, льстил, угрожал, кричал. И начальник тюрьмы не устоял. Ладно, один звонок. Но только один, согласны? Теперь Долинг жалел об этом.

Если бы тот ужасный человек сам пришел к нему, то ни за что в жизни Долинг так не унизился, не стал бы набирать номер МИ-6 и уговаривать сверхбдительного диспетчера соединить его с заместителем шефа, называя телефонисту давно устаревший пароль.

А ведь он почти пробился. Как это типично для них — даже не поменять телефонные номера! Самонадеянные болваны!

Но тем не менее, Долинг жаждал объясниться. Он хотел понять, почему они отвернулись от него, прошли мимо, отказались воспринимать его в новой роли, которую он сам еще не успел толком выучить. Роли посредника, полезного человека. Ведь во всем мире люди прибегают к услугам посредников.

Вернувшись в камеру, Долинг повалился на койку и закрыл глаза. Он вспоминал Москву — Сокольники, зоопарк, «Дом Книги» на Калининском проспекте, где он однажды встречался с Аркадием. Тот его ждал у отдела плакатов прямо напротив входа в магазин. Долинг пристроился в очередь студентов, которые покупали наглядную агитацию в неимоверных количествах, чтобы оклеивать ей стены общежития — настоящие обои стоили гораздо дороже.

Итак, его ждал Аркадий, старина Аркадий. Он стал еще толще с тех пор, как они виделись в последний раз. Когда это было? Бог мой, прошло уже четыре года! Но Аркадий был все такой же, с той же бородой, с теми же шуточками, с упрятанным глубоко в карман пухлым конвертом. В нем лежали фунты стерлингов вместе со специальным разрешением таможни, если кто-то поинтересуется. Все очень мило и в рамках закона.

Они выпьют вместе несколько чашечек кофе, и Аркадий между делом объяснит, что эти деньги — лишь залог их дружбы. Просто они симпатизируют Долингу и предсказывают ему блестящее будущее.

Разумеется, Долинг не обманывался сладкими посулами. Он все понял с самого начала. А началось это в первый год его обучения на русском отделении в Оксфорде. Неожиданно умер отец, оставив после себя сына-студента, неработающую жену и кучу долгов.

Конечно, можно было попросить стипендию, но на двоих ее все равно не хватило бы, а зарабатывать мать Долинга уже не могла по возрасту. Поэтому на семейном совете решили, что он оставит учебу и пойдет работать к своему дяде в кондитерскую на Ковент-Гарден.

Все так бы и было, но за две недели до конца рождественского семестра русский клуб в Оксфорде организовал прием для советских преподавателей, приехавших прочесть цикл лекций в университете. На вечере Долинг неожиданно для себя рассказал о своих проблемах симпатичному молодому человеку из города с экзотическим названием Кижи.

Честно признаться, Долинг плохо помнил, что именно он говорил, потому что выпил водки чуть больше, чем следовало. Но молодой человек проникся его трудностями и предложил продолжить разговор завтра в кофейне на углу Куин-лейн и Нью-Колледж-лейн. Через три дня Долинг получил первые деньги, а звали того доброго молодого человека Аркадием.

С тех пор проблем у Долинга не было, если не считать разъяренного дядюшки, который поклялся отдать место более благодарному родственнику.

Что же касается Аркадия, то Долинг больше не виделся с ним — пока после второго курса не приехал в Москву на языковую практику. Потом они встретились, когда Долинг получил назначение в московское посольство на должность второго секретаря, и снова — через семь лет, когда он вернулся сюда уже в ранге главы посольской канцелярии.

Аркадий работал в МИДе, во втором европейском отделе, где, как он божился, провел все эти годы. Аркадий, Аркадий… До него всего три с половиной часа лета.

Долинг ворочался под казенным одеялом, стараясь не вспоминать те обещания, которые он по-прежнему соблюдал, и те клятвы, которые так коварно нарушил Аркадий.


Завтрак по-английски в английском доме посередине России. Странная смесь. Корнфлекс по-коммунистически.

Непоседа Стивен шумно безобразничал, стучал своей чашкой по столу, выплевывал кашу в тарелку. На Рождество ему исполнится четыре года, а к своему пятому дню рождения он уже забудет, что когда-то был в России.

Паркер завидовал сыну.

Напротив сидела Сузи — Сузи-молчальница, как теперь ее прозвал Паркер, за глаза, конечно. Теперь вокруг него не осталось ни единого человека, с кем можно было говорить откровенно.

Он доел ветчину с тостом и отодвинул тарелку в сторону. Сейчас опять начнется, опять Сузи начнет ныть о здоровье сына, о трудностях московской жизни…

Он украдкой взглянул на жену; та, в ночной рубашке, перегнулась через стол и шлепнула баловника Стивена по рукам. Конечно, она не удержится. Ведь какая чудесная жизнь могла быть у них: дом в Ричмонде, прекрасные друзья — Робин с его катером, Джонатан с летним коттеджем в Бретани, Джейн с Крисом, Сью с Питом, Альфред с Наташей. Все любят их и ждут. Как счастливо они зажили бы среди этих катеров и коттеджей.

Они, но не Единорог. Только не он, так страшно ушедший из жизни за три тысячи миль от Ричмонда.

Паркер встал со стула.

— До свиданья, па.

— До свиданья, сын. — Он обошел стол и погладил Сузи по волосам. — До свиданья, любимая.

— Пока.

Двухкопеечная монета — вот что теперь было нужно Паркеру. Он снял перчатку и достал из кармана пригоршню мелочи. Телефонная будка с разбитыми стеклами промерзла насквозь. Паркеру показалось, что он держит в руке не трубку, а кусок льда.

Занято. Этот номер постоянно был занят, особенно по утрам. Канал связи был безопасный, но не очень удобный. Паркер звонил в справочную кинотеатра «Мир» на Цветном бульваре и выслушивал записанное на магнитофон расписание сеансов. Определенная последовательность цифр говорила ему о многом — у Саши в кинотеатре работал приятель.

Наконец удалось дозвониться. Паркер молча слушал тридцать секунд, затем повесил трубку. Что-то не сработало.

Он потрусил обратно к машине и забрался в теплый салон. Сигнала от Саши не поступило. Голос в трубке должен был продиктовать три тройки подряд, но ничего подобного Паркер не услышал. Что это могло значить?

Автомобиль, подпрыгивая на снежных колдобинах, свернул на улицу Горького. Рули поаккуратнее и думай, Джордж Паркер, хорошенько думай… Впрочем, долго размышлять ему не понадобилось. Когда Паркер доехал до посольства, ответ для него был очевиден.

Не глядя по сторонам, он быстро прошел в кабинет и уселся за стол. Как у них было принято говорить, события разыгрывались по наихудшему из возможных сценариев. Теперь Паркер лишился связного и не мог предупредить Калягина, чтобы тот уходил. Человек сидит от него в каких-нибудь ста метрах, в Кремле, но совершенно недоступен. Ни троек, ни связи, ни Саши.

— Джордж, у тебя есть свободная минутка? — Мари Кросс просунула голову в дверь.

— Нет, Мари, я занят. Оставь меня, ладно?

Зазвонил телефон. Паркер не обратил внимания. Сейчас ему нужно сосредоточиться и размышлять. Потом он пошлет телеграмму, и все кончится — его отзовут домой. Надо было что-то придумать, пока оставалось время.

— Джордж, ты должен с ними поговорить. Извини, но больше никого нет.

Это снова была Мари. На этот раз она зашла в комнату с явным намерением не уходить отсюда одной.

— Да с кем поговорить, черт возьми?

— Там тебя ждут представители «Ай-Би-Эм». Сегодня днем они встречаются с Калягиным. Разве ты забыл? Ты же сам хотел проконсультировать их перед этой встречей.

Боже мой, совсем вылетело из головы! Да ведь это — единственная возможность спасти Калягину жизнь. Последний шанс, настоящий подарок судьбы!

Электронщиков было трое — двое высоких и крупных, третий помельче. Паркер отметил их мятые костюмы. Сразу видно, путешественники. С северным акцентом, закаленные в жестоких битвах за рынки сбыта. Уж эти-то знают, как добиться своего.

Паркер прочел им дежурную лекцию о положении в советской экономике. «Было бы самой большой ошибкой недооценивать этих парней в Кремле, — предостерег он соотечественников. — Поверьте, они знают нас гораздо лучше, чем мы их».

Во время своего монолога он исподтишка наблюдал за слушателями, выбирал. Кто из них самый толковый, самый выдержанный, самый находчивый? Через сорок минут беседы Паркер уже знал наверняка. Вон тот симпатичный здоровяк с румяным детским лицом и короткой армейской стрижкой. Он не задавал лишних вопросов, но по его глазам было видно, что он все схватывает на лету.

Они стали прощаться. Паркер проводил предпринимателей в коридор и тут, словно вспомнив о, чем-то, попросил здоровяка вернуться с ним в кабинет.

Он еще раз оглядел его с головы до ног и быстро прошептал:

— У меня нет времени ходить вокруг да около. Я прошу вас передать несколько слов Дмитрию Калягину. Только сделайте это так, чтобы никто не заметил.

Его собеседник промолчал, и Паркер облегченно вздохнул. Значит, он не ошибся в выборе.

— Извините, что я прошу об этом вас, но у меня нет выхода.

— Что я должен передать? — спокойно спросил мужчина.

— Всего одну фразу: «Ира сказала, что пора уходить».

— И вы хотите, чтобы никто кроме него этого не услышал?

— Да. Никто ничего не должен заметить.

Мужчина повернулся и направился к выходу.

— Значит, вы отказываетесь? — спросил его в спину Паркер.

Бизнесмен взглянул на него через плечо.

— С чего вы взяли? Разумеется, нет. Как я понял, вы попросили меня сказать ему несколько слов. Я их передам. Полагаю, что это важно.

— Речь идет о его жизни.


Иван Кулаков, председатель КГБ, был бледнее, чем обычно. Он поднял глаза на генерала и решил не предлагать ему сесть.

— Не будем терять времени. Вы уже знаете про Калягина; я тоже знаю. Он зашел гораздо дальше, чем мы могли ожидать. — Председатель оттолкнулся и отъехал в своем кресле от стола. — Я бы не удивился и даже воспринял как должное, если бы главарем заговорщиков оказался Сазонов, или Пилкин, или кто-то еще из наших старых маразматиков. Но Калягин! Яблочко сгнило, еще не успев созреть.

Генерал перенес свой вес на другую ногу.

— Но что удивляет меня больше всего, так это рекомендация, которую дало Калягину ваше управление. «Делу партии предан, абсолютно надежен, непримирим к классовым врагам». — Председатель КГБ явно глумился.

Генерал понял его скрытую угрозу. Пусть не сегодня и даже не завтра над его управлением разразится гроза, но рано или поздно это случится, и тогда ему не отмыться.

— Я хотел бы узнать подробности, товарищ председатель.

— Кое-что еще требуется уточнить. Сейчас ясно главное: Калягин возглавлял заговорщиков, которые решили сместить генерального секретаря на ближайшем заседании Политбюро. Во всяком случае Калягина надо взять сегодня и переправить в Электросталь. Могу я надеяться, что хоть с этим ваше управление справится?

Генерал по-строевому уронил голову в кивке. Значит, Калягина решено изолировать в подмосковном городе, закрытом для иностранцев и печально прославившимся судами над диссидентами. Однако на этот раз утечки информации не будет. Пусть Би-Би-Си и не мечтает.

Иноземцев переминался с ноги на ногу, он устал стоять.

— Товарищ председатель, разрешите я сяду?

Кулаков кивнул.

Стул скрипнул под генеральской тушей.

— У меня есть пара-тройка фактов, которые, как мне кажется, вы должны знать.

По мере того, как генерал говорил, лицо Кулакова еще больше бледнело, а его маленькие костлявые ручки на столе комкали бумаги, словно пытаясь сделать им больно.


Телеграмма в Лондон была короткой. Никаких подробностей, потому что он сам их пока не знал. Ни слова о Саше — им до этого юноши не было никакого дела. Но для себя Паркер не собирался списывать Сашу со счета, как поступили бы в Лондоне.

Он лишь предупреждал руководство об опасности, о том, что их самая крупная операция терпит крах, что могут быть осложнения, к которым следует подготовиться заранее. Они поймут, что Паркер имеет в виду.

К четырем часам ему надоело мерить шагами свой кабинет, до чертиков обрыдло рассматривать висевшие на стенах акварели, которые Министерство труда оптом поставляет во все британские посольства за рубежом. Он вышел прогуляться по коридору, а когда вернулся, то застал в кабинете сэра Дэвида, сидевшего в кресле напротив его стола.

— Не возражаете, что я зашел к вам? — приветливо сказал посол. — Я лишь хотел уладить то небольшое недоразумение, которое произошло между нами пару дней назад.

— А нечего улаживать, — резко ответил Паркер. — По-моему, в прошлый раз мы окончательно обо всем договорились.

— Я хотел узнать, как за эти дни продвинулась ваша операция.

— Слушайте, сэр Дэвид, тот человек погиб. Какого продолжения вы еще ждете? Советы и без меня в состоянии позаботиться о своих мертвецах.

— Я просто подумал, не стряслось ли у вас чего. Ведь сегодня утром вы послали экстренную шифровку. Может, вы посвятите меня в ее содержание?

«Ага, — подумал Паркер, — задрожали поджилки у мерзавца. Ничего, пусть помучается».

— Извините, сэр, служебная тайна. В данный момент ничем не могу помочь. Но уверен, что в скором времени вас обо всем проинформируют по каналам Министерства иностранных дел.

— Ясно. — Сэр Дэвид поднялся из кресла. — Вы не слишком доброжелательны, Джордж, и в первую очередь по отношению к самому себе. Подумайте над моими словами и постарайтесь сделать правильные выводы, м-м?

Когда дверь за ним захлопнулась, Паркер беззвучно рассмеялся. Сейчас для него самое время демонстрировать свою доброжелательность. Через пару недель он уже будет в Англии.


С дома на площади Дзержинского сняли почти все леса, но серо-желтый прямоугольник здания КГБ выглядел точно так же, как до ремонта. Может, стал почище, посвежее, но это мало кого волновало, да и особо рассматривать его охотников не находилось.

Перминев смотрел из окна приемной на толпы людей, снующих вокруг «Детского мира»: уже «отоварившиеся» со свертками и авоськами ныряли в метро, спускались к Большому театру мимо гостиницы «Берлин» или к площади Свердлова мимо первопечатника Ивана Федорова и билетных касс в «Метрополе».

Входя в кабинет генерала, Перминев волновался.

Мэлор Иноземцев сидел за столом. В сумраке кабинета был виден только его силуэт. Генерал шумно зевнул и потер глаза.

— Если вы на этот раз не напортачите, — сказал он Перминеву, — то у нас появится шанс восстановить доверие руководства. Калягина возьмете сегодня ночью, часа в два, в его квартире на Кутузовском. Тамошнюю охрану заранее не предупреждайте. Я им сам позвоню, когда вы поедете.

— А потом?

— Для него уже приготовлен дом в Электростали. Не думаю, что он там надолго задержится, но место удобное. С ним хотят побеседовать, прежде чем отправить дальше.

— Кто еще в курсе?

— Только четыре человека. Один из них генеральный секретарь. Себе в помощь можете подобрать, кого захотите, только смотрите не ошибитесь. Подстраховывать вас никто не будет.

От Иноземцева Перминев поехал на Ленинградский вокзал. Отсюда позвонил по автомату в небольшой городок километрах в пятидесяти от Москвы. Мужской голос на том конце провода ответил так тихо, что если бы Перминев не знал его и заранее не напряг свой слух, то мог бы подумать, что их не соединили. Перминев сказал всего несколько фраз и повесил трубку. Если и брать сейчас помощника, то лучше всего отставного палача. Это гораздо умнее, чем приглашать людей из штата. Вдруг что-то сорвется?

Дорога была в отвратительном состоянии, скорость не прибавишь. На выезде из Москвы милиция перегородила шоссе и проверяла грузовики. «Опять ловят мелких жуликов, — рассеянно подумал Перминев. — А настоящие воры и в ус себе не дуют».

В городке недавно выпал свежий снег. Толстыми шапками он покрыл новые многоэтажные корпуса и приземистые частные домишки. Еще издали показалась темная фигура, неподвижно застывшая на белом фоне. У ног человека лежал армейский вещмешок.

Человек даже не шелохнулся, когда подъехала машина, не помахал рукой. Молча открыв заднюю дверь, он сел на сиденье. Перминев обернулся и поздоровался, но ответа не дождался. То ли от долгого стояния на морозе, то ли от долгой работы палачом душа в этом человеке словно промерзла.


Протокол был согласован заранее: по три представителя с каждой стороны; два переводчика, оба советских; карандаши и бумага — из хозяйственного отдела ЦК, минеральная вода — из Грузии. Все мелочи предусмотрены.

Калягин чувствовал разочарование. Англичане знали свое дело, а это было плохим признаком. Скорее всего, к нему пришли настоящие бизнесмены.

Переговоры носили предварительный характер. Советская сторона пыталась выяснить, каков политический климат на Западе, как долго продлится эмбарго на импорт наукоемких технологий, существуют ли обходные пути. Разумеется, никто не спрашивал об этом в лоб, просто задавали наводящие вопросы и оценивали реакцию на них. Словом, разговор шел полезный, но ни к чему не обязывающий.

Через час они обменялись рукопожатиями перед объективом кремлевского фотографа — суетливого маленького человечка, обвешанного аппаратурой, как новогодняя елка. На прощание Калягин предложил гостям выпить по чашечке кофе, и они разместились в неловких позах на двух неудобных диванах в приемной.

Чуть позже — Калягин даже не понял, как это получилось, — сидевший рядом с ним англичанин умудрился расплескать на себя и на него кофе.

Реакция последовала моментально: двое других бизнесменов рванулись по сторонам в поисках салфеток, за ними кинулись переводчики, кто-то побежал за новой чашкой кофе. В суматохе Калягин остался наедине с неловким соседом.

Они смущенно улыбнулись друг другу, Калягин пожал плечами, как бы сетуя на свою беспомощность. И тут англичанин, словно невзначай, наклонился к нему и шепнул такое, от чего у Калягина свело желудок.

Слова англичанина застали его врасплох, как гром среди ясного неба. Пять слов — пять ударов молотом по голове. Пять слов, которые Калягин надеялся никогда не услышать.

Он быстро огляделся кругом, не слышал ли их кто-нибудь еще, но поблизости никого не было. Подбежал помощник и начал вытирать его пиджак и брюки. Англичанин рассыпался в извинениях, переводчик едва успевал за ним, но покрывшийся потом Калягин ничего не слышал.

Он прикоснулся платком колбу и, покачнувшись, потерял равновесие. Чья-то рука поддержала его сбоку. Все окружающие ясно видели, что Калягину стало дурно. Скрыть этого он не сумел, да и кто бы на его месте остался хладнокровным, услышав такое за чашечкой кофе спустя двадцать лет?

Он почувствовал, как ему пожимают руку.

— Goodbye.

— До свиданья, до свиданья.

До какого, к черту, свиданья? Больше никогда в жизни он с ними не встретится.

Калягин еще раз взглянул на представителей «Ай-Би-Эм». Счастливые, через четыре дня они будут в Англии. Вот бы они изумились, узнав, что он готов на карачках ползти вслед за ними!

Интересно, что им рассказали в британской разведке? Наверное, ничего. Но если бы они узнали правду, что бы подумали о нем? Предатель? Патриот? Или — хуже всего — ничего бы не подумали…

Англичане удалились. К Калягину подошел один из переводчиков.

— Думаю, переговоры прошли успешно, товарищ секретарь.

— Ах, вы думаете? — осадил его Калягин. — С чего вы это взяли?

Он вернулся в свой кабинет, но сидеть спокойно не мог. Руки дрожали.

Калягин раскрыл еженедельник, черкнул пару строк и откинулся на спинку кресла. «Только нельзя суетиться, — подумал он, и его пальцы сжались в кулак. — Если поддашься панике, пропадешь окончательно. Ищи выход и не торопись, перебери все возможности».

Слова англичанина были сигналом второй степени. Калягин не сомневался в этом. Они означали, что уходить надо поскорее, но не сию минуту. Значит, время у него оставалось, по крайней мере, несколько часов. Все лучше, чем ничего.

Во всяком случае, арестовать его не так просто. Нужно подготовить группу захвата, причем в курсе будет весьма ограниченный круг сотрудников КГБ; надо позаботиться о строгой секретности операции. Скорее всего, традиций нарушать на станут, за ним придут под утро. Они должны быть осторожными, ох, какими осторожными, ведь пока он — один из самых могущественных людей в государстве.

Внезапно Калягин выпрямился в кресле. Как он мог забыть! Самовлюбленная скотина. Надо торопиться! Калягин позвонил секретарю и вызвал машину. Всю дорогу до Кутузовского проспекта он молил Бога, чтобы Зина еще не ушла.


Пока Калягин был на работе, дни в его пустой квартире тянулись нескончаемо долго, но Зина не жаловалась. Наоборот, сама жалела его, одинокого, без жены, без детей, вынужденного, как и она, жить двойной жизнью.

Все утро ушло на уборку, дневные часы Зина провела к прачечной, а когда начало темнеть, набросила пальто и отправилась в цековский распределитель за четыре дома от калягинского. Взяла вырезку, салат, несколько апельсинов, расплатившись специальными купонами. Потом, спохватившись, купила еще венгерской салями, которую любил Калягин.

Сегодня даже в этом магазине были очереди. Хозяева жизни запасались деликатесами к новогоднему столу.

Днем снег на тротуарах подтаял. Потапова шлепала обратно по слякотной грязи в толпе возвращающихся с работы москвичей. Двое охранников в штатском, кивнув Зине, проводили ее взглядом до лифта. Многие мужчины считали, что она была бы очень даже ничего, если бы сменила свои тряпки, сделала прическу и чуть-чуть подкрасилась. Но сама Потапова не придавала значения своей внешности.

Остаток дня Зина решила провести у себя дома. Сварить суп, а потом, забравшись с ногами в уютное кресло, смотреть по телевизору трансляцию «Спартака» из ленинградского Кировского театра.

С этими мыслями она сложила покупки в холодильник и поспешила на выход. Во всяком случае, все дела здесь она переделала.

В лифте она спускалась одна, считая про себя этажи. Наконец, кабина остановилась, двери, крякнув, разъехались. Перед Зиной стоял Калягин. В то же мгновенье она прочла предупреждение в его глазах.

— Не выходите, — одними губами произнес Калягин. Затем — громко: — А, это вы! Добрый вечер, добрый вечер.

Он шагнул в лифт, двери за ним закрылись. Охранники в вестибюле на секунду лениво подняли головы и снова уткнулись в свои газеты.

Неожиданно Потапова почувствовала исходящий от него страх. Она ощущала его так же, как, наверное, чувствуют звери. Калягин не выказал своего страха ни одним словом, ни малейшим движением, Но явный ужас окутывал его невидимой пеленой.

— У нас мало времени, не перебивайте меня, — быстро сказал он. Теперь Зина слышала, как тяжело дышит Калягин. — Похоже, мы погорели. Как именно, не знаю. Вы ничего не заметили? Кто-нибудь приходил?

Она прижала ладони к щекам.

— Нет, никого не было.

Лифт остановился, двери открылись. Калягин задержал ее за руку.

— Молчите и идите за мной.

Они вышли на лестничную площадку. Глазок камеры, висящей слева, поймал их и уже не выпускал.

— Я хотел поменять рубашку, — громко сказал он Зине, — но не знаю, где они лежат, поэтому вернул вас обратно. Долго не задержу.

Голос его был спокойным, может, даже чересчур спокойным. А Потаповой хотелось бежать отсюда, куда глаза глядят. В этом здании она чувствовала себя, как в ловушке.

Калягин открыл дверь и подтолкнул ее внутрь.

— Ну, где они у вас тут запрятаны? — Он потащил ее за собой в спальню. — Завтра мне понадобится белая рубашка. Посмотрите-ка в шкафу, вернули их из прачечной?

— Сейчас гляну.

Калягин взял с прикроватной тумбочки листок бумаги. Надо бежать немедленно. Каждая секунда приближала их к гибели. Другой возможности может не представиться. Причем лучше уходить по одиночке, а потом где-нибудь встретиться.

Он быстро написал пару строк и протянул листок Потаповой. Она не пошевелилась.

— Ах, вот она. Спасибо, что нашли. — Калягин помолчал. — Ну, все. Можете идти. Спокойной ночи.

Зина даже не заглянула в его записку, а в отчаянии протянула к нему руки. Неужели он бросает ее? Калягин беспомощно пожал плечами. Она повернулась и вышла. Ее шаги раздались в коридоре, потом хлопнула наружная дверь, и Калягин остался в квартире один. Вряд ли Зина придет в условленное место; впрочем, у него еще меньше шансов добраться туда живым.

Он присел, чтобы еще раз все обдумать и взвесить. Предупреждение было второй степени, в этом нет сомнений. Опасность подстерегала совсем рядом, но время есть. Хотя с тех пор ситуация могла измениться. Ведь он не знал, как долго шел до него сигнал, насколько плотно кольцо КГБ, остались ли еще не перекрытые лазейки.

Конечно, можно укрыться в британском посольстве. Поехать туда прямо сейчас? Но посольство охраняется. В вечернее время милицейский пост у посольских ворот непременно потребует у него документы. К тому же, его там никто не ждет. Надо предупредить их заранее. Любым способом. Но куда тогда денется Потапова? Теперь это стало главной проблемой. Нравилось ему или нет, но они связаны одной ниточкой.

Калягин встал и порылся в карманах. Господи, у него же нет денег! Ни копейки. Ведь он жил на всем готовом, зачем ему деньги? Калягин уже забыл, когда последний раз расплачивался сам.

Может, на кухне что-нибудь найдется? Он лихорадочно стал выдвигать ящики и рыться на полках. Должны же где-то лежать деньги на хозяйство, на непредвиденные расходы. Калягин нашел их в шкафу, за бутылками с минеральной водой. Двенадцать рублей. Почти ничего. Он второпях стал распихивать по карманам то, что могло пригодиться: нож, моток бечевки. Заглянув в холодильник, прихватил еще кусок салями, сунув его в карман пальто. Из шкафа в спальне достал свой старый шарф и запасные перчатки.

Теперь он был готов.

Только не надо вызывать машину по телефону. Наверняка извинятся и скажут, что она не готова, что нужно подождать эскорт… Лучше спуститься вниз и приказать лично.

Уже на пороге Калягин вспомнил еще об одной вещи. В домашнем сейфе лежал пистолет «ТТ» — память об отце. Тот привез его с фронта. Правда, уже прошло столько времени, что патроны могли оказаться ненадежными. Но все-таки это лучше, чем ничего.

Он засунул пистолет дулом за пояс, а обойму положил в карман. Семь патронов… Хватит с избытком, даже если сработает только один. Калягин захлопнул дверь и вызвал лифт.

…Зина Потапова прошла три квартала, прежде чем остановилась и прочла под уличным фонарем его записку. Сама она ни в жизни не выбрала бы для встречи такое опасное место. Последние слова в записке были подчеркнуты: «…и держитесь подальше от своего дома».


— Немедленно вызовите мою машину.

— Сию секунду, Дмитрий Иванович.

Но Калягина не обманывала показная распорядительность вышколенного служаки, сидевшего за столом дежурного в вестибюле. Он заметил, как по лицу кагэбэшника пробежала тень озабоченности.

— Может, товарищу секретарю будет удобнее подняться домой и подождать там? Я позвоню, когда придет машина. Нам потребуется некоторое время, чтобы обеспечить меры безопасности.

Ну вот, первое препятствие. Калягин повысил голос:

— Вызовите машину немедленно. Речь идет о деле государственной важности.

— Конечно, товарищ секретарь. А куда вы поедете?

— Об этом вам сообщат, когда я буду в пути. — Калягин отметил, что дежурный даже не пошевелился. — Ну, долго мне ждать? Вам что-то не понятно?

Это помогло. Офицер снял трубку и вызвал из гаража машину.

Теперь он явно нервничал. Калягин почти наяву слышал, как скрипят шестеренки в голове кагэбэшника — он никак не мог сообразить, чем ему могло грозить нарушение инструкции. Калягину даже стало жалко бедолагу: его ведь заставят потом есть собственное дерьмо.

— Вы не будете возражать, товарищ секретарь, если придется немного подождать сопровождение? Свободного у нас пока нет — как раз сейчас многие возвращаются из Кремля. Вы же видите, я стараюсь, но…

— Я лишь вижу, что вы не способны выполнить элементарный приказ. У вас что, уши заложило? Я же сказал: немедленно! И повторять не собираюсь.

Повторять действительно не пришлось: «Зил» уже въезжал во двор. Калягин вышел на улицу.

Он был в метре от дверцы автомобиля, услужливо открытой шофером, как вдруг сзади раздался вой сирен. Калягин резко обернулся. Первой в ворота проскочила машина сопровождения с крутящейся на крыше красно-синей мигалкой, а следом появился второй «зил». Калягин сразу узнал его. Иван Кулаков, председатель КГБ, часто хвастался перед другими членами Политбюро своим персональным лимузином.

— Поехали! Давай, шевелись скорее, — крикнул Калягин водителю. — На Белорусский вокзал.

Шофер мучительно медленно обошел машину и сел на свое место. Обернувшись, Калягин увидел, что сзади к ним вплотную подъехал «Зил» сопровождения Кулакова. За ним виднелся автомобиль шефа КГБ.

Водитель повернулся к Калягину.

— Наверное, вот эти будут нас сопровождать, — кивнул он на машину с мигалкой. — Подождите, я узнаю.

— Поезжай, — проревел Калягин. — Трогай, кому сказал!

Выбросив грязь из-под колес, огромный автомобиль рванулся из ворот и свернул на проспект наперерез движению. Сзади послышались визг тормозов, звуки клаксонов, милицейские свистки… Но теперь Калягин чувствовал, как машина набирает скорость. А он было решил, что наступил конец. Нет, все только начиналось!

Иван Кулаков застыл перед дверью подъезда, удивленно глядя вслед сорвавшемуся с места автомобилю.

— Кто это уехал? — спросил он дежурного офицера, который выскочил ему навстречу из парадного.

— Дмитрий Иванович Калягин, товарищ председатель.

У Кулакова судорогой свело горло, как будто он впервые в жизни хватил стакан водки.

— Повторите еще раз. Калягин? — переспросил он.

— Так точно, товарищ председатель. — Дежурный тревожно взглянул на шефа, не понимая, что происходит.

— Куда он поехал?

— Виноват, товарищ председатель, но он не сказал.

— Почему без сопровож?.. — Кулаков оборвал себя на полуслове при виде широко раскрытых, недоумевающих глаз дежурного. Что толку разговаривать с этим бревном?

Он поспешил обратно в машину. Лучше позвонить из своего кабинета, иначе весь дом скоро будет знать о побеге члена Политбюро. А в том, что Калягин действительно сбежал, Кулаков ни секунды не сомневался.


«Зил» Калягина проскочил по осевой линии через Калининский мост. Постовые ГАИ расчищали перед ним путь к Боровицким воротам Кремля на полкилометра вперед. Милицейские рации аж раскалились.

Но перед самым подъемом под арку Боровицкой башни автомобиль неожиданно свернул налево, и прежде, чем ведущие его милиционеры сообразили, в чем дело, «Зил» промчался по Манежной улице и перед гостиницей «Москва» свернул на улицу Горького.

Калягин наклонился вперед и крикнул шоферу:

— Если нас будут останавливать, не обращайте внимания.

В этот момент в машине зажужжал зуммер телефона. Калягин не обращал на него внимания. Кто звонил — КГБ или кремлевская служба безопасности — уже не имело значения. Самое страшное, что его отъезд видел Кулаков, и если поначалу у Калягина была фора во времени, то теперь он ее лишился.

Впереди показалось бело-зеленое здание вокзала.

— К главному подъезду, — приказал он шоферу. — Там притормозите.

— Вы шутите, товарищ секретарь? — испуганно пролепетал водитель, показывая ему на толпу за окнами автомобиля. — Вы не имеете права выйти туда без охраны. Это опасно.

— Остановитесь здесь, — велел Калягин.

Времени подумать у него не оставалось. Он толкнул дверцу и вылез на тротуар. В лицо ударил порыв ледяного ветра и унес слова водителя, что-то кричавшего ему вслед.

Но Калягин уже проталкивался сквозь толпу солдат к входу в зал ожидания. Проскочив его насквозь, он ринулся под арку бокового выхода с перрона. Здесь ему нельзя было задерживаться ни секунды: через пять минут весь район вокзала оцепят.

На привокзальной площади рядом с новым зданием билетных касс торговали цветами старухи и шныряли цыганки. Хоронясь за спинами прохожих, Калягин перешел дорогу к стоянке такси и помахал рукой отъезжавшей машине. В ней уже сидели люди, но, к удивлению Калягина, шофер остановился.

— Куда вам? — спросил он, опустив стекло.

— На Дмитровское шоссе, — брякнул Калягин первое, что пришло на ум.

— Садись, только побыстрее.

Калягин бросил быстрый взгляд на заднее сиденье. Там расположились какие-то тетки с корзинами на коленях. Когда такси пересекало улицу Горького, Калягин увидел приближавшуюся по осевой линии колонну легковых машин и крытых грузовиков. Направлялись ли они по его душу, Калягин точно не знал, но, если бы нашелся желающий, мог бы поспорить.

На проспекте Мира он попросил водителя остановиться и пересел на автобус, идущий обратно к центру. Какая-то пенсионерка постучала его по спине.

— Платить за проезд надо, молодой человек. Развелось «зайцев», все норовят за государственный счет прокатиться.

Калягин разгневанно повернулся к старушке, но вовремя спохватился и улыбнулся ей. Его даже развеселила мысль, что наконец-то он, после двадцати лет сытого и уютного плена, снова вернулся в Россию.


Разумеется, Иван Кулаков мог бы преследовать Калягина и даже настичь его. Но что бы он сделал потом? Нельзя же, в самом деле, тащить из машины члена Политбюро, заломив ему руки на виду у сотен прохожих. Кулакова даже передернуло при мысли об этом.

В советской политике существует множество других путей избавиться от гнилого плода. Все можно организовать культурно. Например, за человеком приходят ночью, и ни одна душа никогда не узнает, куда он делся. Был человек, и нет человека. И никаких кровавых пятен на полу.

На этот раз, увы, сорвалось. Калягин не пожелал добровольно подставить горло под нож. Но от КГБ далеко не уйти.

Первым делом Кулаков позвонил генералу Иноземцеву и лишь потом — в Кремль. Десять минут спустя он положил трубку и промокнул лоб большим белым платком. Омоновцы уже должны быть на вокзале. Они сами знают, что делать дальше. Наверняка район блокирован и опрашиваются свидетели. На ближайших остановках в электрички и в поезда дальнего следования подсядут специальные люди. Но в глубине души Кулаков сомневался, что Калягин уехал на поезде. Не настолько он глуп.

Председатель снова позвонил Иноземцеву. Так и есть: поисковые группы никого не обнаружили. Председатель приказал срочно отозвать их и вывезти за пределы Москвы — они и так уже слишком много знают. С этого момента соблюдать сугубую секретность было не менее важно, чем поймать беглеца. Ведь члены Политбюро — это живые памятники. Сбежавший памятник — что может быть смешнее для народа?

А Кулакову было не смешно. Он встал из-за стола и подошел к окну. На воображение председатель никогда не жаловался, но сейчас никак не понять, чем руководствовался Калягин, изменив родине. Разумеется, жизнь — это борьба и все такое прочее. Но одни только привилегии… Кулаков обернулся и окинул взглядом свою комнату. Кроме картин на стенах, взятых в бессрочное пользование из запасников Третьяковской галереи, здесь не было ни единой вещи, сделанной в России. Ковры из Индии, коллекция пластинок, в основном, из Франции, антикварный письменный стол из Англии… Чего этому Калягину не хватало?

Куда бы ты ни приехал, везде тебя встретят предупредительные люди, напоят, накормят, проводят, куда надо. Если вести себя осмотрительно, то такая жизнь гарантирована до самой смерти. И никаких тебе неожиданностей, как в странах с многопартийной системой. Калягин, похоже, действительно спятил, если сам отказался от всего этого.

Не снимая пальто и ботинок, председатель КГБ присел на свой любимый диван, глубоко утонув в мягких подушках. Дурацкая ситуация: они не могут поймать человека, а тому некуда податься — нет в Москве знакомых, никогда не ходил пешком по улицам города, не знает, как открывается дверь в гостиницу, не сумеет даже занять очередь в магазине.

Если он не попадется им в ближайшие часы, то, чего доброго, замерзнет, как бездомный пес, у кого-нибудь под дверью.


Несмотря на поздний час, Паркер никак не мог заставить себя пойти домой. Шли часы, а он все рисовал чертей на листке бумаги и тихо насвистывал сквозь зубы. То, что ему хотелось сейчас сказать, нельзя было произнести вслух, да и некому.

Другие сотрудники канцелярии уже давно разошлись, остались только охранники на выходе да Джим Фаррар, колдующий над аппаратурой в комнате связи. «Звякни, если что-то придет», — попросил его Паркер, но пока ничего не было.

Паркер глянул на часы. Он предвидел задержку с ответом: уж очень неторопливо привыкли обедать в Вест-Энде, чересчур много джина выпивают, чтобы сохранить ясность мысли, а ставка на кону высока.

Слишком хорошо Паркер знал этих людей. Они чуть не лопались от гордости, что содержат разведывательную службу, работающую двадцать четыре часа в сутки по всему миру, но закрывали глаза на катастрофическую нехватку кадров. При этом, как только наступало девять часов вечера, посылали за пиццей или в китайскую кулинарию, и во время трапезы весь остальной мир мог катиться ко всем чертям.

Что касалось самого Калягина, то для него еще сохранялся шанс спастись. Сигнал он получил. Представитель «Ай-Би-Эм» рассказал об этом Паркеру во дворе посольства.

— Все в порядке, — крикнул он Паркеру в ухо, отворачиваясь от ветра.

— Как он прореагировал, что-нибудь ответил?

— Ни слова.

— Как он выглядел?

— Прекрасно.

«Прекрасно»! Уж Паркер-то представлял, что Калягину довелось испытать в тот момент.

Чтобы как-то отвлечься от этих мыслей, Паркер решил побродить по территории посольства. Он надел пальто и пошел по коридору к черному ходу мимо консульского отдела и кабинета врача. Внутри посольского забора раскинулся целый английский городок в миниатюре — автомастерская, складские помещения и даже теннисный корт. Паркер потоптался в сугробе, где весной устанавливали ограждавшую корт сетку. Пройдет три или четыре месяца, и суровая снежная зима сменится жарким сухим летом, а затем снова придут холода.

Здесь, в России, лишь времена года чередовались без спроса, не требуя предварительного разрешения властей.

Если не считать погоды, одинаковой для всех, то приехавший сюда иностранец жил отнюдь не в России. Он не ходил в их магазины, не работал с ними у станка или в поле, не имел возможности разделить их горе и радости. Даже если бы он захотел это сделать, ему бы не позволили.

Правила советского общежития запрещали людям принимать помощь от иностранцев. Даже подъехать в их машине заночевать у них дома советский гражданин не имел права, не говоря уж о простом общении, при котором граждане могли ненароком выдать капиталисту свои «профессиональные тайны». Все это напоминало часовой завод, где рабочим запрещалось спрашивать время.

Для местных жителей человек с Запада был лишь забавным курьезом, чем-то вроде танцующего медведя, из тех что раньше водили цыгане; можно поглазеть со стороны и тут же забыть о его существовании. Для западного же человека русские оставались неразрешимой головоломкой с утерянными кусочками, книгой с вырванными страницами.

Паркер замер, насторожившись. Впереди, метрах в десяти от него, кто-то двигался. Сначала едва заметно, затем очень быстро. Наверное, кошка, а может, белка. Или человек? Паркер собрался было подойти ближе, но раздумал. Кому придет в голову лазать вокруг теннисного корта во дворе британского посольства посреди ночи?

Так можно и от собственной тени шарахаться…

В дверях его встретил Фаррар.

— Кажется, стоит зайти ко мне.

Они поднялись по лестнице, по пути гася свет в коридоре. Фаррар собрал со стола ворох бумаг.

— Посмотрите, что я раздобыл. Чертовски странная штука. Несколько часов назад на УКВ начался интенсивный радиообмен. Часть передач зашифрована, другие идут открытым текстом. Обычно этот диапазон они используют только в чрезвычайных случаях. К тому же, резко возросли закодированные телефонные переговоры из автомобилей. Пока мне не удалось их расшифровать, но вы понимаете, о чем я говорю?

Фаррар положил компьютерные распечатки на стол перед Паркером. На уголке одного из листов засохло кофейное пятно.

Паркер быстро перелистал бумаги и вернул их Фаррару.

— Мне это ни о чем не говорит, Джим. Боюсь, вы обратились не по адресу.

Фаррар подобострастно улыбнулся.

— Одна из машин — либо генерального секретаря, либо председателя КГБ, пока не удалось уточнить. Возможно, американцы знают. Не будете возражать, если я позвоню им и спрошу?

— Нет, конечно. Позвоните и, вообще, попробуйте разобраться с этим делом.

Паркер поймал себя на мысли, что восхищен современным уровнем техники. Всего несколько лет назад только американцы прослушивали машину Брежнева, теперь же это могли делать все. С поразительной точностью можно было сказать, кто из советских лидеров куда поехал, чей самолет поднялся в воздух, а в спокойные дни проследить, чья жена отправилась по магазинам.

Теперь секреты удавалось сохранить только в собственной голове. Стоило раскрыть рот, и потом ищи-свищи, кому они стали известны.

Паркер вернулся к себе в кабинет и сел, вполглаза смотря новости по телевизору — нудную, унылую и настырную жвачку, именующуюся советской точкой зрения на происходящие в мире события. Просто удивительно, как твердо и последовательно коммунисты не желали видеть светлую сторону жизни.

Новости почти закончились, но Паркер, как истый англичанин, дожидался прогноза погоды. Что ни говори, а с русской зимой шутки плохи. Неожиданно он выпрямился в кресле, вцепившись в край стола. Диктор читал приметы человека, который сбежал из психиатрической клиники и которого теперь разыскивала милиция.

Такого Паркеру еще не доводилось здесь слышать. Беглец был светлым шатеном, лет пятидесяти на вид. Диктор особо подчеркнул, что душевнобольной очень опасен. Свидетелей просили сразу звонить в милицию.

У Паркера пересохло во рту. Значит, Калягин ударился в бега. А поскольку правду народ знать не должен, его объявили сумасшедшим. Конечно, найдутся люди, которые сумеют прочесть истину между строк, но большинство начнет приглядываться к прохожим на улицах. Отныне Калягин будет выглядеть бедой вороной, где бы он ни появился.

Паркер тщательно зашифровал вторую телеграмму в Лондон. Теперь ему оставалось только ждать, когда русский сумеет подать о себе весточку.


Он был одинок. В тысячных толпах на улицах Дмитрий Калягин чувствовал себя, словно в пустыне. Сколько он себя помнил, все перед ним лебезили, холили его и лелеяли, оберегали от опасностей. А сейчас никому из прохожих не было до него никакого дела.

Ноги промокли и гудели. Его туфли были рассчитаны на паркетные полы, а не для прогулок по снегу. Однако Калягин шагал легко и свободно, сам удивляясь, откуда взялась такая прыть. Страх уступил место решимости и даже ощущению свободы. Наверное, такое чувство испытывают охотники в Сибири или кочевники в Средней Азии. Но переживать это в Москве, где каждый твой шаг расписан, было поистине удивительно. Москва диктовала заранее, когда следует работать, а когда — отдыхать. Лишь время умереть можно было выбрать по собственному желанию.

Калягин поглубже закутался в шарф. Он шел, низко опустив голову, стараясь не глядеть по сторонам. Впрочем, это было лишним, ибо навряд ли кто-то из прохожих узнал бы сейчас Калягина. Советские лидеры были для народа чем-то далеким и недоступным. Они появлялись на людях только в исключительных случаях, причем, людей этих подбирали заранее. Простой работяга скорее ожидал встретить огнедышащего дракона, чем прогуливающегося пешочком члена Политбюро. На улицах Калягин мог чувствовать себя в относительной безопасности.

Тем не менее он сделал крюк, чтобы обойти площадь Дзержинского по крайней мере за километр, прежде чем вышел на набережную. До встречи с Потаповой оставалось минут тридцать-сорок.


Зина Потапова чувствовала себя не так уверенно. Она никогда не думала скрываться. Не от излишней самоуверенности и не из гордости, разумеется. Просто ей казалось, что такого никогда не случится. В конце концов, почему она — русская — должна прятаться в собственной стране? Но тут же Зина поняла, что кривить душой перед самой собой ей не стоит.

Все-таки странно было не иметь дома. Словно оборвалась последняя ниточка, связывавшая ее с городом, и она болталась между небом и землей. Верни все на место, и она снова существует, а так ее вроде и нет. Привидение. Ни профсоюзного билета, ни прописки.

Вы, дамочка, часом не с Марса прилетели?

На минуту Зина развеселилась, позабыв о страхе. Она представила, как милиционер останавливает маленького зеленого человечка и просит предъявить документы: «А где ваша виза, почему нет разрешения таможни на ввоз валюты? Почему разгуливаете в рабочее время? Что вы мне суете? На каком это языке? Да кто вы такой, в конце концов? Ваша национальность? Классовая принадлежность?»

Зина даже слышала голос стража порядка: «На основании статьи шестнадцатой УК РСФСР, пункт «в», вы задержаны. Пройдемте со мной в отделение, гражданин».

— Что с вами, гражданка, вам плохо?

Потапова почувствовала, как кто-то взял ее за руку, и резко выдернула ее, уже приготовившись к самому худшему. Однако ничего не последовало. Тогда она решилась открыть глаза и обнаружила, что сидит на заснеженной скамейке напротив могилы Неизвестного солдата.

Рядом в темноте виднелась мужская фигура.

— Здесь нельзя сидеть. Вставайте, не то вас заберут. Вы случайно не выпили?

Зина пыталась рассмотреть лицо прохожего. Оно было молодым и показалось ей наглым. Потапова с трудом поднялась на ноги и отпихнула мужчину, который хотел взять ее под руку. Что за страна! Даже мертвым нет покоя. И умирающим…

— Оставьте меня!

Мужчина отпрянул, оскорбленный ее неблагодарностью. «Эта баба либо чокнутая, либо спустилась с гор, там все дурные, — подумал он. — Может, в милицию сообщить?»

Потапова побрела к Красной площади. От возбуждения и холода ее бил озноб. Если бы впереди не маячила надежда в скором времени войти в уютную квартиру, согреть себе чаю и нежиться в тепле, то впору было лечь на снег и умереть.

Еще немного осталось — только дойти до собора Василия Блаженного, а там еще несколько шагов вниз, к мосту, где гаражи — здесь Калягин назначил ей встречу. Но силы оставили Потапову, голова закружилась, она почувствовала, что сейчас упадет. Изо всех сил Зина старалась подавить приступ слабости, но не сумела.

Она уже падала, когда чьи-то сильные руки подхватили ее за талию и поставили на ноги. Постепенно туман в глазах рассеялся, и она увидела перед собой лицо Калягина.

Она почти не касалась ногами земли, когда он увлек за собой в темноту под мост. Его объятие было крепким и вместе с тем нежным, как у любовника. Всем телом она впитывала исходившее от него тепло.

Они посмотрели в глаза друг другу. Калягин снял перчатку и убрал ей под шапку выбившуюся прядь волос. Впервые за те два года, что они были знакомы, он прикоснулся к ней. К Зине неожиданно вернулись силы.

Мимо проехала машина, осветив их фарами. То, что Калягин успел заметить на Зинином лице, ему не понравилось.

Кончик ее носа и щеки побелели, что служило безошибочной приметой начавшегося обморожения. Обычно в таких случаях надо натереть лицо снегом и поскорее отвести человека в тепло. Если она останется на улице, то беды не миновать.

Он снял свой шарф и, обмотав ей вокруг шеи, стал оттирать его концом маленькое бледное лицо Потаповой.

Кольцо вокруг них неумолимо сжималось. Еще час-другой, и они останутся одни на опустевших улицах ночной Москвы. В кино закончится последний сеанс, театры и рестораны закроются. Надо было спешить.


Гостиница «Националь» на углу улицы Горького и проспекта Маркса слыла особо привилегированным местом. Сам Ленин освятил его однажды своим присутствием.

Калягин толкнул дверь кафе, и тут же навстречу ему заковылял старик-швейцар в фуражке и белой куртке.

— Поздно, уже закрыто, — прошамкал беззубый цербер. — Больше не обслуживаем.

Калягин сильно, до боли сжал ему руку, так что старик удивленно воззрился на него.

— Государственное дело, папаша. Попридержи язык и кыш с дороги. Со мной важный гость. Нам надо подождать у вас и чего-нибудь перекусить. Ну, ступай, распорядись.

В руке у Калягина было цековское удостоверение, которое могло открыть любую дверь от Бреста до Чукотки.

Швейцар даже не посмел заглянуть в книжечку. Он сдернул фуражку и отступил в сторону, так часто кивая головой, как будто собрался продолбить подбородком грудь. Старик засеменил перед ними, по пути что-то нашептывая официантам. Ресторанная публика с интересом рассматривала важных гостей.

Официанты расстарались — на белой скатерти появились борщ, икра, копченая лососина, бутылка мускатного шампанского из Крыма, а чуть позже у столика возник директор «Националя».

В течение двадцати минут его пришлось разыскивать по пустым номерам, где Юлий Киров любил развлекаться в свободное время, а также обделывать кое-какие тайные делишки — с икрой, например. Да и с горничными директор предпочитал знакомиться не в своем кабинете, а в каком-нибудь из свободных номеров, где можно было без помех убедить новенькую в самом благожелательном отношении со стороны администрации.

Этим вечером Юлий Киров отдыхал на пятом этаже, захватив с собой молоденькую девушку из Киева и бутылку армянского коньяка. Такое сочетание пришлось ему по вкусу, о чем свидетельствовал довольный хохот, разносившийся по всему коридору.

Понятно, что весть о том, что в ресторане сидит один из высших партийных чинов, не доставила ему удовольствия. Директор простоял навытяжку целых тридцать секунд, прежде чем Калягин обратил на него внимание.

— Вам чего? — равнодушно спросил он.

Седой толстячок нервно потер руки.

— Разрешите представиться, товарищ. Киров Юлий Андреевич, директор гостиницы.

«Он меня не узнал, — мелькнула мысль у Калягина. — Но может узнать в любую минуту. Надо пока этим пользоваться».

— Садитесь, товарищ Киров.

Директор подвинул стул поближе к Потаповой и, присев на краешек, потянулся облобызать ей руку.

— Мы оказались здесь по досадному недоразумению, — начал Калягин. — Наша машина сломалась, пришлось зайти к вам переждать, пока пришлют другую. Надеюсь, у вас найдется свободная комната, где мы могли бы завершить нашу работу. — Калягин в упор посмотрел на директора. — Вы понимаете, что я имею в виду?

Киров живо вскочил.

— Одну секунду, товарищ. Я лично распоряжусь.

Проводив его взглядом, Потапова спросила:

— Как вы считаете, сколько у нас есть времени?

— Не думаю, что много. Он обязательно позвонит в райком. Оттуда обратятся наверх, и очень скоро это дойдет до площади Дзержинского. Остается лишь надеяться, что многие уже разъехались по домам.

Потапова отодвинула свою тарелку. Сейчас она выглядела гораздо лучше, ее лицо порозовело.

— А что мы будем делать потом?

Зина пожалела, что задала этот вопрос. Ведь ей самой не хотелось заглядывать так далеко в будущее, ничего хорошего оно не сулило.

— Мне надо позвонить, — сказал Калягин. — Тогда многое прояснится.

Потапова даже не поняла, почему она сейчас об этом вспомнила.

— Может быть, ничего не выйдет, — сказала она, дотронувшись до его руки, — но одна женщина у нас на работе дала мне адрес, где она встречалась с любовником. Теперь они расстались, но квартира, кажется, осталась пустой. Во всяком случае, стоит попробовать.

Калягин пожал плечами.

— Согласен. Только надо прежде пустить ищеек по ложному следу.

Они встали из-за стола и поднялись на третий этаж в директорский кабинет. Калягин не сомневался, что комната прослушивается, ибо такие гостиницы заведомо входили в число объектов, находящихся под пристальным вниманием КГБ. А раз уж следили за постояльцами, то почему заодно не присмотреть за администрацией?

В кабинете директора стояли цветы и ваза с фруктами. Рядом на столе лежала коробка отечественных шоколадных конфет с ликером.

Калягин подмигнул Потаповой, и они начали тихо переговариваться.


Двумя этажами выше Юлий Киров положил трубку и уставился на телефонный аппарат. Какого черта забыл здесь Калягин? Ведь у него по крайней мере три квартиры, две дачи и холуев больше, чем было у царя. А он остановился в гостинице, словно какой-то мелкий аппаратчик из глубинки. Чтоб ему пусто было!

Киров поднялся из-за стола и вышел в коридор. Как бы то ни было, он свое дело сделал: позвонил в райком приятелю — старому дружку, еще по армии. Тот обещал все выяснить. А что касается его, Кирова, то чем меньше он будет знать, тем для него будет лучше.

Он спустился в лифте на первый этаж, обошел гардероб справа и спустился в подвал по черной лестнице. Здесь Киров постучался в дверь без таблички и зашел. Вся дальняя стена комнаты была заставлена стеллажами с магнитофонами. У четырех из них бобины медленно крутились. «Реагируют на голос», — сообразил Киров.

У низкого столика посередине комнаты двое молодых людей листали журналы. Они вопросительно взглянули на директора гостиницы.

— В чем дело, Юлий? — осклабился один из них. — Некого сегодня оприходовать?

Кирову не хотелось идти сюда, но ему было необходимо выполнить просьбу приятеля.

— Подключитесь лучше к моему кабинету, — сказал он. — Не пожалеете.

Один из молодых людей подошел к стоике с магнитофонами.

— Только потом не забудь, кто тебе посоветовал, — сказал ему Киров.

Тот не ответил. Из надетых наушников до него сразу донесся мужской голос. Неизвестный по-русски говорил кому-то, что если они поспешат, то успеют на ленинградскую «Красную стрелу», а оттуда американское консульство переправит их в Ригу.

Кагэбэшник среагировал мгновенно. Одной рукой он снял телефонную трубку, а другой запустил журналом в напарника.


Был уже час ночи, когда Калягин с Потаповой наконец добрались до квартиры. Они долго звонили в дверь, пока не убедились, что дома никого нет. Калягин одним ударом сломал замок, и из крошечной прихожей, оклеенной леопардовыми обоями, в лицо им пахнуло затхлым теплом давно покинутого жилья.

Потаповой захотелось расхохотаться.

22 декабря

Обычно сэр Дэвид Уайт завтракал в посольстве. Его жена обожала эти утренние минуты, когда под аккомпанемент новостей Би-Би-Си она помешивала на плите овсянку, специально выписанную из Лондона, и заваривала чай. Утро для Харриет было «приятным временем», как она любила повторять. Бездетной пожилой паре нравились резные серебряные кольца для салфеток, кресла в стиле королевы Анны, шлепанцы из морлендской овчины. Мелочи, конечно, но как много они значили!

Однако, не сегодня и не для сэра Дэвида. «Я должен повидаться со стариной Питером, — объявил он жене, одеваясь. — Он приехал в Москву на пару дней и остановился в «Космосе». Сегодня я обещал позавтракать с ним. Я возьму твою машину, не возражаешь?»

Разумеется, Харриет не возражала, хотя для нее это было несколько неожиданным. Конечно, лучше бы ему взять «роллс». Все-таки посол Ее Величества, не стоит ронять себя в глазах коммунистов…

Харриет нетерпеливо пролистала «Дейли Телеграф» трехдневной давности в поисках ответов на кроссворд. Затем скопировала головоломку на чистый лист бумаги. Теперь можно не бояться сделать ошибку, а Дэвиду будет приятно, если она разгадает весь кроссворд. Ведь он считает ее ни на что не способной.

Посол вошел в зал ресторана уже с изрядно испорченным настроением. Прежде ему пришлось отстоять длинную очередь за каким-то финскими туристами, обменивавшими валюту на рубли. Процедура обмена денег напоминала кошмарный сон.

Но блины выглядели аппетитно, а самовар на столе был горячим. И наконец, мучиться ему придется всего лишь одно утро.

Питер появился минутой позже, при виде его сэр Дэвид просветлел. Старый приятель рассыпался в извинениях за свое опоздание. На нем был такой же, как у посла, старый школьный галстук — черный с розовой полоской, — который ни один из выпускников Итона никогда не осмелился бы выкинуть.

— Ну, как твои дела?

— Так себе. Сам знаешь: сегодня по головке гладят, а завтра в угол поставят.

— Понимаю тебя, но, слава Богу, скоро ты будешь свободным человеком. Я ведь представляю, как трудно угодить всем сразу.

Питер задумчиво отхлебнул чай. Сэр Дэвид тем временем свернул блин трубочкой и отправил в рот.

— Я всегда считал, что дела идут хорошо, пока у тебя хорошие подчиненные, — продолжил Питер. — Я имею в виду, пока помощники не начинают своевольничать, а выполняют только то, что им скажешь.

Сэр Дэвид взглянул на собеседника.

Да, постарел его приятель. Наверное, уже лет десять, как Питер удалился от дел. Хотя по-прежнему сохранил ясную, хоть и седую, голову, подтянутую фигуру и твердую руку. Вон как уверенно держит чашку.

— Кстати, как поживают твои сотруднички? — поинтересовался Питер.

— Вряд ли ты с ними знаком. Новеньких понаехало человек тринадцать. У большинства еще молоко на губах не обсохло, но нахальства не занимать.

— Кто сейчас возглавляет канцелярию?

— Один тип по имени Джордж Паркер. Но его ты тоже вряд ли знаешь.

— Из молодых, да ранних?

Сэр Дэвид улыбнулся.

— Ну, этого сам сумею обломать, — ответил он.

— Не сомневаюсь, — мягко согласился Питер. — Ты-то сумеешь.

Пока официантка убирала тарелки, они молчали. Затем посол сказал:

— Извини, старина, что я немного дерганый сегодня. Харриет что-то захандрила. Ты же знаешь, ждет не дождется моей пенсии, чтобы наконец свить гнездышко в Уилтшире. Я стараюсь ей не перечить.

— Конечно, не надо.

Посол посмотрел на часы.

— Господи, неужели уже столько времени? Извини, мне правда надо бежать.

Они встали из-за стола.

— Рад был повидаться с тобой, дружище. — Сэр Дэвид тепло пожал руку старому приятелю. — Спасибо за компанию, и мы с Харриет ждем тебя в гости, когда будешь свободен.


Человек Перминева спал на трех составленных вместе металлических стульях. Не молодой и не старый, не низкий и не высокий, не худой и не полный, ничем не запоминающийся, он привык сидеть в задних рядах, стоять в тени. Сейчас он спал, казалось, мертвым сном.

Когда Перминев прошел мимо, ресницы человека дрогнули, но глаза не открылись. Перминев постучал и вошел в кабинет генерала.

— Это ваш человек? — Генерал кивнул на дверь. — Он знает, что от него требуется?

— Он знает только то, что ему положено знать. А после забудет и это. До сих пор он не подводил меня.

— Надеюсь, что так будет и на этот раз. — Генерал вздохнул. — Есть новости из города?

— Мы следим за посольствами, а они следят за нами. Они уже поняли, что что-то происходит, но пока новостей нет.

Перминев подошел к окну и, повернувшись к генералу, сказал:

— Мы чуть не взяли его в «Национале». Каких-то пары минут не хватило. Но наши люди сработали там оперативно.

— Прохлопали они его оперативно, и вы это знаете. — Генерал раздраженно ткнул пальцем в Перминева. — Не болтайте ерунды по поводу какой-то там оперативности. Эти засранцы давно забыли бы, как их зовут, если бы не носили в кармане удостоверение.

Генерал сел за стол.

— Вам известно, кто возглавляет резидентуру МИ-6 в британском посольстве?

— Мы считаем, что это Джордж Паркер, начальник их политического отдела.

— Присмотрите за ним, — распорядился генерал. — Если он до сих пор гуляет один, приставьте к нему компаньонов. И пусть он их увидит.

Перминев встал, чтобы уйти.

— И еще одно дело: пригласите ко мне вашего бульдога. Я хочу сам убедиться, что он все правильно понял.

Адъютант наклонился, чтобы потрясти спящего за плечо, но в этом не было необходимости. При первом прикосновении человек пружинисто сел на стуле. Взгляд его был внимательным, словно он и не спал вовсе.

Когда он входил в кабинет, казалось, что ноги его затекли. Но генерал уже видел такую походку и знал, что мускулы человека не одеревенели, а, напротив, напряжены, готовы к резкому движению в любой момент.

Человек молча остановился посередине комнаты.

— Товарищ Перминев проинструктировал вас?

Кивок в ответ.

— Сколько раз вы работали с ним?

— Шесть, может, восемь раз.

Голос был на удивление интеллигентным. Правильный русский говор без акцента, скорее всего, ленинградский.

— Что вы думаете о Перминеве?

— Мне нечего о нем думать. Он приказывает, я выполняю приказ.

— А если я прикажу вам?

В кабинете повисло молчание.

— Вы старше его по званию, поэтому я обязан подчиниться вам.

Генерал подошел к нему вплотную. Лицо человека по-прежнему ничего не выражало.

— Когда все закончится, вы уберете Перминева, понятно?

— Слушаюсь, товарищ генерал.

— А теперь идите и выполняйте его приказы.

Когда дверь за ним закрылась, генерал прошелся по комнате. Паркет под его весом жалобно поскрипывал. Только что кабинет покинул не человек, а робот. Машина, запрограммированная на убийство, очень нужная в их работе машина. Но вопрос был в том, насколько она управляема?

На этот счет генерала продолжало тревожить какое-то неясное опасение. Где гарантии, что однажды ночью этот человек не придет к нему самому, выполняя приказ того, у кого пошире лампасы?


Харрисон проштемпелевал последнюю визу и закрыл папку. Гнусная у него работенка.

Он был честолюбив. Сколько Харрисон себя помнил, он всегда вставал раньше, вкалывал больше и уходил с работы позже других, что, правда, нашло отражение в его личном деле.

Но по загону подлости оно целых пятнадцать лет пылилось на полке, пока туда не удосужились заглянуть. Дело передали из Оксфорда в Лондон, и с тех пор о его содержании и даже существовании знали не более дюжины чиновников. Вместе с сотнями других папок оно лежало в опломбированном архиве «Сикрет Интелледженс Сервис».

Харрисона считали надежным исполнителем — пусть он не очень приятный человек, зато работник хваткий. Хороший спортсмен, тугодум, но въедлив до мозга кости. В личной жизни пылкий, но начисто лишен романтики, высказывал мнение, что все жены — наказание свыше. Если не поставить их на место, то они сядут на голову. Сам он этого никогда не допустит.

Так и было до тех пор, пока в Министерстве иностранных дел не подписали его прошение о зачислении в штат и послали работать в темную комнату с высокими потолками, выходящую окнами на Даунинг-стрит.

Она была дочерью и сестрой банкиров, да и сама без пяти минут банковским работником — современная деловая женщина. В данном случае не обошлось без любви, что бывает отнюдь не часто. Но с детьми они решили повременить до более подходящих времен.

На деньги — свадебный подарок ее отца — купили «вольво», на деньги его родителей — набор полусинтетических простыней, и стали ждать, когда придет успех. А в том, что он придет, они не сомневались. По мнению Харрисона такую возможность сулило назначение в Москву. После долгих уговоров она согласилась упаковать свой чемодан из добротной свиной кожи, продать домашний компьютер и отложить на время свою банковскую карьеру.

Неделей позже они сошли по трапу самолета «Бритиш Эйруэйз» прямо в московскую пургу.

А еще через неделю она узнала, что муж будет работать в консульском отделе, а не в канцелярии посольства.

— Как ты мог скрывать от меня это?

— Но я не думал, что это так важно.

— Конечно, важно. Я считала, что ты будешь дипломатом, а не писарем.

Работа и вправду оказалась изматывающей. Не оставалось даже времени выучить русский язык, адаптироваться к местным условиям, не говоря уже о дальнейшем совершенствовании. Но времени поразмыслить ему не оставили, согласие надо было дать немедленно.

В конце концов она притерпелась. Супруга посла обнаружила в ней родственную душу, едва услышав ее акцент. Леди Дэвид Уайт сразу выделила ее среди других жен, более того, приблизила; отныне ни один утренний прием с кофе на половине посла, ни одна интересная экскурсия без миссис Харрисон не обходились.

Так что дни проходили сносно. Она даже выкраивала время заглянуть в книги по банковскому делу. Но вечерами приходилось довольствоваться одолженными видеокассетами с документальными фильмами о путешествиях и новостями месячной давности. Телевизор заполнял скучные часы между обязательным посещением званых обедов и поздним приходом мужа с работы.

Когда она спрашивала, почему он так задерживается, Харрисон неизменно отвечал, что старается показать себя с лучшей стороны. Как будто он мог выдвинуться, перекладывая папки и штемпелюя бумажки в своем консульском отделе.

Поэтому Харрисон не на шутку приуныл, получив срочный вызов в Лондон.


В комнате было жарко и душно, как в миллионах других московских домов, где в течение шести зимних месяцев не открывали окна.

Паркер просмотрел вечернюю почту и позвонил Фаррару.

— Можете зайти ко мне сейчас? Только побыстрее, пожалуйста.

Фаррар пришел через десять минут.

— Я не вижу ответа на мои телеграммы в Лондон, — сказал ему Паркер.

Фаррар удивленно уставился на первого секретаря посольства.

— А его и не было. Смотрите, вот они подшиты по порядку — подтверждения из Лондона, что ваши экстренные телеграммы получены.

Паркер нахмурился.

— Мне это не нравится. Мы уже давным-давно должны были получить ответ.

— Хотите, я пошлю запрос?

— Если в течение ближайшего часа ничего не будет, пошлите.

Паркер не решался уйти из своего кабинета. Даже минутное отсутствие на месте казалось ему предательством. Прежде всего, Единорога, а затем — Калягина, который метался по городу в поисках спасения. И все же проветриться было необходимо.

На сборы ушло пять минут. Паркер вырулил из ворот посольства, переехал Большой Каменный мост и свернул на Кропоткинскую набережную. На стоянке около главного входа в Парк Горького он припарковался рядом с одиноко стоявшей черной «волгой», водитель которой, включив мотор, спал на откинутом сиденье. Наверное, половину бензина московские водители сжигают с закрытыми глазами.

В глубине парка, вдали от уличного движения, было тихо и заснеженно. Паркер обошел замершее колесо обозрения — гигантский символ почти забытого лета — и двинулся по тропинке к набережной. Здесь дул злой ветер.

Когда он добрался до машины, глаза его уже слезились от холода, а кончики пальцев превратились в ледышки. Он сорвал перчатки и подставил ладони под струю теплого воздуха от печки. Водитель «волги» по-прежнему спал.

Почти часовая прогулка прошла с пользой. К ее концу Паркер не только знал, что его сопровождают сразу два «хвоста», но и поймал какую-то очень важную мысль, которая пока не всплыла из подсознания. Уже заехав во двор посольства, он наконец понял в чем дело.

Да, за ним следили две группы. Но они не скрывали этого. Они хотели, чтобы он их видел. Трое — двое мужчин и женщина — ехали за ним в обычной кагэбэшной «волге». А вот другая машина… За ее рулем сидел один человек, который не отставал ни на шаг — ни в парке, ни в подземном переходе на улице Горького. Лицо этого человека таило угрозу.

В дверях посольства неловко переминался Фаррар. Ответа из Лондона так и не было. Пришло лишь еще одно подтверждение, что телеграммы получены.


В комнате было по-прежнему темно, но Калягин знал: скоро начнет светать. Есть звуки, по которым можно безошибочно судить, что ночь уже миновала.

Однажды, много-много лет назад он, еще ребенок, вот так же проснулся на рассвете, как будто его толкнули. Он встал, оделся и вышел в маленькую прихожую их таллиннской квартиры, собравшись идти в школу. И вдруг увидел перед собой мать.

«Дима, три часа ночи, что ты делаешь?»

Как наяву он слышит ее голос, видит прекрасную молодую женщину, которая удивленно, чуть щурясь от света, смотрит на него. Мама, моя мамочка…

Несколько мгновений Калягин блаженствовал, с любопытством разглядывая свое случайное пристанище с отставшими обоями, потолком в паутине трещин и занавесками разной длины на окнах. Целая жизнь прошла с тех пор, когда он сумел вырваться из подобной нищеты.

Однако сейчас одеялом ему служило собственное пальто, пижамой — рубашка. Всего в паре километров отсюда его шкафы ломились от постельных принадлежностей и одежды на все случаи жизни, но для него это была уже история. Самое необходимое на данный момент есть, даже пистолет под подушкой.

— Вы уже проснулись?

Из спальни на цыпочках вышла Потапова и присела на пол рядом с его диваном. Она была уже одета, но не причесана.

— Я думал еще поспать, — ответил Калягин. — Но какая теперь разница? — Он попытался улыбнуться ей. — Кто рано встает, тому Бог дает. Сегодня нам предстоит масса дел, стольких людей надо повидать… а сколько жаждет встретиться с нами.

Женщина смотрела на него с отстраненным видом, никак не реагируя на сарказм.

Калягин пожал плечами.

— А что нам еще делать? Может, скоро у нас не будет дел, вообще никаких.

— Пойду поищу чай.

Потапова прошла на кухню и стала рыться на полках. Возбуждение и отчаяние вчерашней ночи снова сменилось у нее обычной утренней подавленностью, хотя у этого чувства теперь появился новый оттенок. Надо что-то делать, что-то придумать, бездеятельность сковывала ее.

Она принесла чашку Калягину и поставила ее на пол рядом с диваном.

— Знаете, мне о многом хотелось спросить у вас.

Калягин встревоженно посмотрел на нее.

— Мы ведь никогда не разговаривали, — продолжила Зина. — Вы понимаете? Ни разу за все эти годы. Да, конечно, произносили какие-то слова о погоде, о том, что надо пришить пуговицу, но по-настоящему не говорили никогда. Я даже не уверена, что знаю ваш настоящий голос.

Она взглянула ему в лицо.

«А ведь он еще не старик, — заметила Зина. — И лицо у него молодое».

— Дайте мне подумать, — сказал Калягин. — Поговорим позже.

Он хотел отвернуться, но она присела к нему на диван и тронула за руку.

— Я хочу поговорить сейчас. Мы должны поговорить. Ведь мы не знаем, сколько нам отпущено времени.

Внезапно Зина разрыдалась, и Калягин, позабыв обо всем, прижал к себе ее худенькое тело.

Она отстранилась.

— Я хочу знать, зачем мы на это пошли?

Калягин молчал, прислушиваясь. На лестнице хлопнула дверь и послышались шаги. Он подождал, пока они затихли и начал говорить очень тихо, почти шепотом:

— Я никогда не задумывался над подобными вопросами и тем более над ответами на них. Но, может, вы правы, и мне надо было… нам обоим надо было задуматься над этим.

Калягин сел на диване, закутав ноги в пальто.

— Знаете, чего я сейчас боюсь? — задумчиво продолжил он. — Мне нравилась моя жизнь. Сначала я верил в коммунизм. А любая вера придает человеку уверенность, что он не один, а принадлежит к группе единомышленников. Но потом в моей жизни появились другие единомышленники — я попал к компанию людей, подобных вам. — Калягин замолчал, и они переглянулись в тишине. — У моей жизни появилась оборотная сторона — темная. Но ведь темнота часто успокаивает лучше, чем свет. Вы можете уйти в тень и спрятаться там, забыться и даже вообразить, что здесь, в темноте, есть то, чего вам не хватало в вашей светлой жизни. А главное, одну жизнь можно прожить как бы дважды. Кто откажется от такой возможности? Я не смог.

— Вам что-нибудь обещали? Я имею в виду денежное вознаграждение.

— Нет, в этом не было необходимости. Они были умные люди. О, конечно, они могли сказать: «Мы вывезем вас отсюда, купим вам ферму в Австралии, дадим пенсию, доллары, женщин». Чего там еще предлагают? Но мне ничего этого не было нужно. Я имел целых две жизни — настоящую и тайную. Я был сказочно богат. Я, Дмитрий Калягин! Зачем мне было стремиться на Запад? Ведь я был уверен, что все это будет продолжаться… — он помолчал, — пока не кончится.

— А теперь?

— А теперь… Теперь я лишился второй жизни. Я стал таким же, как остальные люди вокруг меня — люди только с одной жизнью. И сейчас я боюсь потерять ее.

Потапова ласково дотронулась до него. На этот раз он отвел ее руку.

— Не надо меня жалеть. Я не для этого исповедался перед вами. У меня было все, что только мог пожелать человек в нашей стране — привилегии, слава, власть. Только они что-то значат в этой жизни. И знаете, что самое забавное? Я был очень хорошим коммунистом. Мне даже не приходило в голову нахапать сразу шесть дубленок, ведь надеть на себя я мог только одну, верно? Вещи никогда не волновали меня. Зачем мне несколько автомобилей? Это Брежнев пытался рулить сразу дюжиной. — Калягин усмехнулся. — Чем все кончилось, вы знаете. Нет, в жизни самое главное — власть и ответственность за дело, которое ты делаешь. У меня была двойная власть и двойная ответственность.

Потапова зачарованно слушала его.

Калягин поерзал на диване и потер глаза. Подняв с пола чашку, отпил.

— Сейчас меня считают изменником родины, и это верно. Я изменял родине, но в то же время я служил ей, и служил хорошо. Я был прекрасным организатором и толковым администратором. Передо мной ставили проблему, и я решал ее. Я истреблял с корнями бюрократизм и взяточничество. Я беспощадно срывал с волков овечью личину. Я знал, где надо действовать кнутом, а где пряником.

«Не много же ему потребовалось, чтобы так завестись, — подумала Потапова. — Похоже, ему необходимо просто выговориться после стольких лет вынужденного молчания. Сейчас он помнит только свои триумфы и забыл о поражениях. Как блестят его глаза, как работает память».

— Вы, наверное, знаете, как нас проверяли. Могли проверить вас сегодня и повторить то же самое буквально назавтра, когда вы расслабились и уже не ждете подвоха. Искушали по мелочам и по крупному, чтобы убедиться в вашей преданности, вашей честности, вашей скромности. Если у вас есть где-то трещинка, скрытый изъян, они его обнаружат, как бы вы не прятали. Помню, еще в самом начале моей карьеры в райкоме я начал получать письма с благодарностями за разные мелкие услуги — так, за ерунду: кому-то помог поменять квартиру на большую, кому-то — поставить телефон и тому подобное. Но постепенно в письмах начали попадаться деньги, сначала небольшие, потом побольше, а один раз даже доллары. На письмах не было обратного адреса, один Бог ведал, откуда они приходили. Но каждый раз я все до копейки сдавал в райкомовскую кассу. — Калягин зло рассмеялся. — Я не утаил ни одного письма. А спустя несколько лет узнал, что меня проверяли. Один идиот поведал мне за новогодним столом. — Он презрительно хмыкнул. — Тот идиот до сих пор сидит в райкоме, а меня забрали в Москву.

Теперь Потапова видела, что, несмотря на удар, Калягин сохранил высокомерие и уверенность в себе. Да, он был необыкновенной личностью, коли сумел выиграть самый бескомпромиссный марафон в мире. Такое требовало от человека выдающихся дарований, особой выносливости, огромной силы воли. У него еще остались силы, а значит, для них еще не все потеряно.


В среду из Лондона прибыли мороженые индейки — последний в году обоз с продовольствием для осажденной британской колонии в Москве. Рождественская посылка от щедрот правительства Ее Величества — немножко мяса и птицы, взращенных в Смитфилдзе.

Управляющая посольским складом позвонила ему одному из первых:

— Мы их только что получили, мистер Паркер, — проворковала она в трубку. — Великолепная птица! И окорок, который вы заказывали…

— Спасибо, миссис Триппетт, я зайду к вам позже.

— Э-э… — на мгновенье растерялась дама. — Если поспешите, то успеете получить еще и сосиски. Впрочем, я вам их оставлю, мне ведь известно, как вы их любите.

— Спасибо. Вы очень добры.

— Так не забудьте зайти. Сегодня такой мороз, я бы не хотела долго задерживаться на складе.

— Непременно зайду. Большое спасибо.

В последние дни Паркер совсем забыл о наступающем рождестве. Любой праздник казался ему сейчас неуместным, тем более рождество — годовщина рождения Иисуса Христа. Кругом умирали люди, а Лондон, вместо ответа на его телеграммы, слал индеек… Паркер сокрушенно покачал головой.

И в этот момент его осенило. Как же такая очевидная мысль не пришла в голову раньше! Они и не собирались отвечать. Они решили вывести его за скобки, отстранить от операции, не дать ему даже попытаться спасти Калягина. Агент, потерпевший крах, для них уже не существовал. Они хотели держаться от него подальше.

Паркер растерянно смотрел в окно. Невозможно представить! Ведь Калягин был их самым ценным агентом, а его бросили в беде. Значит, не будет никакой операции по вывозу агента из страны, никто не собирается рассчитаться за годы верной службы. Неприкрытый цинизм ситуации поражал своей жестокой простотой. Дело было даже не в судьбе русского.

Предали его, Джорджа Паркера. Если он сам не сумеет выпутаться, то они просто сделают вид, что не знают никакого Паркера.

Стука в дверь он не расслышал, но ухмыляющуюся физиономию нельзя было не узнать. Сегодня Харрисон красовался в летнем голубом костюме и малиновом галстуке.

«В следующий раз, — испугался Паркер, — я могу не сдержаться и рассмеюсь ему прямо в лицо».

— Привет, Джордж, я просто заскочил на минутку сказать, что на сутки отбываю в Лондон. Пробегусь по магазинам и еще кое-что сделаю. Тебе ничего не надо?

Паркер отрицательно покачал головой.

— Спасибо. Где ты собираешься остановиться?

— У меня брат живет в Гемпстеде, так что никаких проблем.

— Отлично. Желаю весело провести время.

— Спасибо, Джордж. Давай как-нибудь соберемся вечерком, когда я вернусь.

«Лучше не надо», — подумал Паркер.

Он молча уставился в бумаги и не поднимал головы, пока за Харрисоном не закрылась дверь. Этот недоносок начинал его не на шутку раздражать.


Калягин обнаружил его в кармане, когда начал одеваться. Плотный белый конверт с гербом и водяными знаками был уже изрядно помят, но по-прежнему выглядел солидно и вызывающе загранично.

В конверте лежало приглашение на коктейль, который организует британское посольство в честь «Ай-Би-Эм» — получил на прощание от английских бизнесменов.

Приглашение было стандартным, и еще совсем недавно предполагало стандартный адрес для ответа — мусорную корзину. Но при новом генсеке не возбранялось принимать подобные приглашения. Он даже изволил пошутить на одном из заседаний Политбюро: «Мы должны продемонстрировать всему миру, что способны поддержать тост, не упившись при этом до потери сознания». Через секретарей и референтов указание руководства просочилось в аппарат ЦК. Отныне дозволялось посещать западные посольства, пусть изредка, пусть не всем, но чуткий к переменам в политике партийный аппарат был вне себя от радости от таких послаблений.

Похоже, возвращались благословенные хрущевские времена, решили в аппарате, и, не сговариваясь, стали ждать очередной революции.

В грязной убогой квартирке маленький белый прямоугольник из картона засиял спасительным маяком.

— Я должен отлучиться ненадолго, — крикнул Калягин.

Зина вышла из спальни.

— Куда вы? Они же сейчас рыщут по всему городу.

— Не думаю. Напротив, уверен, что в курсе наших дел всего несколько человек. Они не рискнут организовать крупную облаву. Больше всего они сейчас боятся лишнего шума.

Потапова слишком устала, чтобы спорить с ним. Закрыв глаза, она прислонилась к стене.

— Что мне делать, если кто-нибудь придет сюда?

— Никто сюда не придет. Оглянитесь вокруг. — Калягин провел пальцем по толстому слою пыли на столе и показал Потаповой. — Видите?

Она слышала, как стихли его шаги на лестнице. Потом села, неподвижно уставившись в пол, стараясь не думать о том, что ей готовит наступающий день.


В отличие от Потаповой грядущий день, казалось, не сулил Кристоферу Бодли никаких неприятностей. Напротив, все у него складывалось просто великолепно: в тридцать лет он уже заведовал московским бюро агентства Рейтер и писал корреспонденции с завидной легкостью и мягким юмором.

Правда, сегодня утром чувство юмора ему изменило, едва он высунул нос из подъезда дома для иностранцев на Большой Грузинской улице. Мороз на улице стоял градусов под тридцать.

В предрассветных сумерках Бодли достал из своего «вольво» щетку и стал сметать снег со стекол. Ехать на работу было еще рано, но ему не хотелось встречаться во дворе с другими обитателями этого дома. Через час они высыпят на стоянку и примутся откапывать из-под снега свои автомобили и пробовать стартеры в надежде на торжество западной техники над русской зимой. Кто-то из жильцов мог его узнать и задаться вопросом, что он тут делает с утра пораньше. А сплетни в московской колонии иностранцев распространялись мгновенно.

С замиранием сердца Бодли повернул ключ зажигания, но промерзший мотор, слава Богу, завелся с первого раза. Выезжая со двора, Кристофер заметил, что милиционер в окошке будки у ворот держит в руке телефонную трубку. Ему-то все равно, но у Джейн, которую он оставил в теплой постели на пятом этаже, могли возникнуть сложности. Она была замужем за одним занудой из шведского посольства, который в данный момент налаживал международное сотрудничество где-то на рыбзаводе в Карелии.

Бодли познакомился с ней три недели назад на званом обеде в квартире советника британского посольства. С первого взгляда они поняли, что предназначены друг для друга — двадцативосьмилетняя толстушка с прямыми соломенными волосами и худющий порывистый бородач в роговых очках. Господь всегда дает человеку шанс, почему же им не воспользоваться? Кто знает, может, через полгода судьба занесет их куда-нибудь в Анголу. Живи, пока живется.

Бодли счастливо улыбнулся, вспомнив ее маленькое личико на огромной подушке, глаза, которые даже не пытались скрыть влюбленного взгляда.

— Здесь, пожалуй, можно развернуться, хоть это и запрещено. Пока никого нет. Бодли притормозил и быстро вывернул руль. В тот же момент он услышал, как хлопнула задняя дверца, и краем глаза заметил фигуру мужчины, нырнувшего к нему в машину. Бодли резко повернулся на сиденье, загородившись правой рукой от удара, которого, однако, не последовало. Журналист узнал своего незванного пассажира и застыл с открытым от изумления ртом.

— Поезжайте, — крикнул ему Калягин. — Быстрее!

Бодли вцепился в руль, и «вольво» рванулась с места, бешено виляя из стороны в сторону. Светофор на перекрестке переключился на красный, сзади раздался милицейский свисток, но они уже проскочили через Садовое кольцо и затерялись в паутине переулков старой Москвы.

— Сверните туда, — Калягин показал на узкий тупик. — Остановитесь здесь. Не выключайте мотор.

Бодли чувствовал, что дрожит от возбуждения.

— Идите за мной, — бросил ему Калягин и, выйдя из машины, перешел на другую сторону улицы.

Несколько мгновений Бодли сидел неподвижно. Слишком быстро все произошло, слишком неожиданно. Может, уехать? Его ведь постоянно предупреждали о провокациях. Калягин остановился и смотрел на него. Бодли обернулся. Улица была полна народа, спешащего на работу.

Он вылез из машины, закрыл дверцу на ключ и направился к Калягину.

— Ради Бога, что происходит? Что вам от меня нужно?

— Говорите потише. — Русский недовольно нахмурился. — Советские люди так просто не вламываются к иностранцу в машину в седьмом часу утра. Они предпочитают ехать на работу на метро или на автобусе. Вы можете хоть сию секунду вернуться к себе в машину и ехать дальше по своим делам. — Калягин повернулся к Бодли и, глядя ему в глаза, сказал скорее утвердительно, чем вопросительно: — Вы не спрашиваете, кто я такой.

— Я узнал вас.

— Тогда вы имеете преимущество. По номеру машины видно, что вы английский корреспондент, но как вас зовут, я не знаю.

Бодли промолчал. Он еще раз огляделся вокруг в поисках подозрительных личностей или каких-нибудь признаков провокации. Русский взял его под руку, как старого знакомого, и увлек за собой.

— Я хочу попросить вас о небольшом одолжении. Надо передать обычный пригласительный билет в британское посольство… Вернее, не просто в посольство, а шефу московского отделения МИ-6.

Бодли фыркнул.

— Откуда я знаю, кто это?

— А вам и не надо знать. Просто отдайте карточку начальнику их политического отдела, а он передаст ее кому следует.

— Почему я должен что-то от вас брать? Меня могут арестовать, как только вы исчезните.

— Вы же сказали, что знаете меня. Разве этого не достаточно? Члены Политбюро не имеют обыкновения ловить с утра пораньше незнакомых иностранцев на улицах Москвы для того, чтобы подшутить над ними. — Калягин сильно сжал руку Бодли. — У вас в машине я оставил конверт под сиденьем. Доставьте его в посольство, как я прошу, и вы окажете своей стране неоценимую услугу. Советую сделать это, даже если вы лишены чувства патриотизма. Речь идет и о вашей личной безопасности. Поверьте, я не преувеличиваю.

И с этими словами Калягин резко свернул в толпу. Но прежде, чем исчезнуть окончательно, он обернулся и помахал Бодли. Со стороны могло показаться, что по дороге на работу встретились и расстались двое знакомых — один из них направился просиживать штаны в своей конторе, другой — изучать в библиотеке новые достижения государства рабочих и крестьян.

Бодли передал конверт Джорджу Паркеру в начале десятого. Среди московского корпуса британских журналистов циркулировали настойчивые слухи, что именно Паркер был главным шпионом, и сегодня Бодли убедился в их достоверности. К одиннадцати часам он был полностью проинструктирован в посольском «изоляторе», и ему было приказано — не предложено, а именно приказано — подписать обязательство о неразглашении. Затем ему посоветовали улететь на праздники домой и не возвращаться в Москву, предварительно не проконсультировавшись в Министерстве иностранных дел.

В целом же, как решил про себя Бодли, с точки зрения профессионального журналиста сегодняшнее утро было потеряно — слишком хорошо оно началось и слишком плохо закончилось.

Запершись в кабинете, Паркер положил карточку на стол и зажег настольную лампу. На первый взгляд ничего особенного в ней не было. Только в нижнем правом углу в графе для ответа тонким карандашом едва заметно были написаны три слова: «Принято с благодарностью».

Дмитрий Калягин собирался прийти в посольство.


Обратная дорога заняла у него почти час. Теперь Калягин уже не был похож на высшего партийного лидера. Еще вчера он спорол подкладку со своего номенклатурного пальто и оборвал с рукавов пуговицы; на их месте безобразно торчали нитки. Пальто сразу осунулось, потеряло солидность, придав своему владельцу вид мелкого совслужащего, придавленного жизнью и уже распрощавшегося с надеждами на лучшее будущее.

К тому же Калягин прихрамывал, стараясь загребать снег правой ногой, и тихонько матерился себе под нос, когда оскальзывался. Одно из главных правил маскировки гласило: измените походку, если не хотите быть узнанным. Он не забыл этого. В первую очередь человека узнают по походке, по его характерным движениям, и лишь затем — по внешности.

Еще со двора Калягин услышал крики, но не придал им значения. И лишь поднявшись на несколько ступенек в подъезде, он узнал голос. Несколько мгновений Дмитрий Иванович простоял, прижавшись к стене и прислушиваясь. Из квартиры доносились истеричные крики Потаповой, ее угрозы вызвать милицию. Затем что-то с грохотом упало и послышался звон разбившегося стекла.

Калягин одним духом взлетел по лестнице и, толкнув дверь, тихо проскользнул внутрь. Первое, что он увидел в гостиной была мужская спина, из-за которой выглядывала Потапова. Должно быть, глаза Зины изменились при виде Калягина, потому что мужчина неожиданно отпустил ее и обернулся. Калягин прыгнул ему навстречу и прежде, чем тот успел закричать, с размаху впечатал кулак в дряблый двойной подбородок. Незнакомец молча повалился на пол и лежал неподвижно.

— Что тут произошло? — тяжело дыша, спросил Калягин.

Потапова стояла у стены, по ее лицу еще текли слезы, но плакать больше она не могла.

— Он вошел и стал угрожать, что вызовет милицию. Это, мол, его квартира, а я воровка. Затем он сказал, что могу тут оставаться, но должна сделать то, что он попросит. Потом эта свинья схватила меня, а я стала сопротивляться.

Калягин склонился над незнакомцем, прислушиваясь к его хриплому дыханию. Короткая жирная фигура была облачена в заношенный синий халат. «Должно быть, здешний управдом, — решил Калягин. — Когда этот мерзавец придет в себя, то обязательно поднимет шум».

— Собирайтесь скорее, — бросил он Потаповой. — Нам надо немедленно уходить.


Перминев послал своего помощника взять Потапову и обыскать ее квартиру, хотя заранее знал, что эта сучка там уже никогда не появится.

В регистратуре КГБ ему выдали дело Калягина, но ждать пришлось целое утро. Такие папки, с грифом высшей степени секретности, нельзя было просто взять с полки. Перминев даже скрипнул зубами при воспоминании, как он добирался до заветного скоросшивателя. Потребовалось восемь звонков, три подписи на допуске и личная записка от председателя. Вот так они держатся у власти: спрячь понадежней свое личное дело, и не останется почти никаких возможностей сковырнуть тебя с места.

Перминев листал документы, касающиеся начала карьеры Калягина. Надежные рекомендации, положительные результаты проверок. Все прекрасно. Когда же это случилось с ним?

Перминев открыл именной указатель: расположенные в алфавитном порядке фамилии всех людей, с которыми когда-либо виделся, переписывался или разговаривал по телефону Калягин, и даты. Полный набор советской аристократии — звезды большого спорта и певицы, актеры и музыканты. В этих кругах все друг друга знают, но выяснить, кто кому покровительствует, а кто на кого стучит, практически невозможно. К тому же было не ясно, как он ухитрился пролезть так высоко наверх без малейшей поддержки со стороны предыдущего генерального секретаря. Правда, такое случалось и с другими, но про тех Перминев знал, кому они были обязаны.

Он решил начать с московских номеров и снял трубку.

В стране, где все каналы связи строго контролируются, нет проблем дозвониться, куда требуется. У правительства была своя система связи, но эффективная только в рамках Совмина, у министерств и ведомств — своя, но годная только для этих учреждений. Короче говоря, тот, кто контролировал систему связи целиком, мог беспрепятственно звонить куда угодно.

Через час Перминев был уверен, что пущенный им слух превратится сначала в сплетню, потом в якобы точный факт и расползется сначала среди руководства, потом в кругу их заместителей и помощников. В виде приватных записок его развезут по городу сотни черных «волг», причем некоторым шоферам вручат шифрованные послания. Неприметных людей в штатском срочно вызовут на совещания в здания без таблички на входе. К обеду все, кому следует, будут в курсе дела, как если бы о нем объявили в газетах, по радио и телевидению. А может быть, даже с большей гарантией.


Глубоко в катакомбах Библиотеки имени Ленина морщинистый бородатый старик снял очки, вложил записку обратно в конверт и поковылял к шкафу с папками. Дело было знакомое: за последние двадцать лет он получал аналогичные распоряжения неоднократно. Всегда напечатанные по одной форме, в одинаковых конвертах с обратным адресом одного и того же учреждения.

Он снял с полки папку с надписью «Калягин» на корешке и сразу опытным глазом отметил, что пыли на ней нет. Значит, кто-то недавно ее просматривал.

Старик вернулся с папкой к столу и зажег настольную лампу. Тяжело вздохнув, достал из ящика большую лупу. Работа предстояла огромная, в лучшем случае он просидит всю ночь. Зато к утру у него будет полный список всех советских публикаций, где так или иначе упоминается имя Калягина. А затем он начнет изымать их из открытого хранения, одну за одной, пока от человека не останется и следа. Не сохранится никаких упоминаний о его карьере, его достижениях и даже о скоропостижной кончине, которую Калягину — старый архивариус в этом нисколько не сомневался — организуют в ближайшее время.

Старик весело закудахтал. Он работал Господом Богом, давая человеку личность и отнимая ее.


Они втиснулись в телефонную будку и захлопнули за собой дверь. В руке Калягин держал клочок бумаги — коротенький список телефонов друзей, которых он когда-то имел.

Он набрал номер.

— Да, кто это? — ответил женский голос.

— Это я, Тамара! Дмитрий. Как поживаешь?

Он напрягся, стараясь уловить хоть малейший признак колебания в ее голосе, но сквозь потрескивание московской телефонной сети до него донесся знакомый грудной смех.

— Ну и сволочь же ты, Митя… — Смех был искренним. — Куда ты пропал? Почему не заходишь? Подъезжай прямо сейчас, мне скучно. Все мои знакомые надоели хуже горькой редьки. Давай приезжай и не вздумай отнекиваться.

Калягин представил ее, стоящую около окна в гостиной в домашнем халате с пышной гривой рыжих волос, в беспорядке спадающих на плечи. Такую ленивую. Такую любвеобильную.

— Тамара, я не один.

— Приезжай с кем угодно, но только не с женщиной.

— Я как раз с женщиной.

— Ладно, тащи ее сюда, если она не зануда. Я без комплексов.

Телохранитель Тамары позвонил снизу из вестибюля, и домработница открыла им дверь. Калягин с Потаповой, отогревались с улицы, неловко переминаясь на паркетном полу огромной прихожей, отделанной дубовыми панелями.

Из глубины квартиры донеслось завывание, постепенно перестающее в визг и неожиданно закончившееся чистой нотой. «Проклятье! Значит, она не одна, — испугался Калягин. — Репетирует с кем-то».

Через пару минут в прихожей появилась в белых гольфах и с нотами в руках звезда номер один советской эстрады. При виде Калягина она застыла на месте и разразилась хриплым хохотом.

— Митя! Мой бедный член Политбюро! — Тамара согнулась от смеха, закрыв лицо ладонями. — Ты похож на мелкого жулика. Что случилось, тебя вышибли с работы? — Она повернулась к Потаповой. — А вы, милочка, простите, напоминаете мне перепуганную крыску. Да проходите же, проходите. Вы что, из зоопарка сбежали? Там всех зверей отпустили на волю?

Продолжая хихикать, она провела их в комнату с большим резным баром в углу. Там, за стойкой оказался небритый молодой человек лет двадцати, который взбивал крем для пирожного.

— Юрий. Наши гости, — представила их хозяйка. — Конечно, не та публика, которую привыкли здесь принимать, но сегодня никого другого не подвернулось под руку.

Юрий довольно невежливо хмыкнул, молча взглянул на гостей и, опустив глаза, снова погрузился в кулинарные упражнения.

— Садитесь, мои маленькие голубочки, — воскликнула Тамара, — не обращайте на него внимания. Сейчас он пишет стихи к моей новой песне, поэтому в депрессии. По крайней мере до субботы разговаривать с ним бесполезно. Это его обычное творческое состояние.

Калягин с Потаповой опустились на диван, обтянутый простеганным кожезаменителем.

— С твоей стороны очень любезно… — начал Калягин.

Тамара дотронулась до его руки.

— Чепуха. Может, конечно, у вас в Кремле затеяли бал-маскарад, но если нет, то значит, ты попал в беду, и этого для меня достаточно.

В эту минуту Калягин любил ее больше, чем когда-либо. Она всегда говорила напрямую и действовала, как таран. Очаровательная непосредственность!

— Нам нужна крыша над головой, — сказал Калягин. — Хотя бы на час-другой. Мне надо придумать, что делать дальше. Пока я этого не знаю.

Зазвонил телефон.

— Да… Нет, я занята… Я же сказала, Борис, что занята. Отстань, не до тебя. — Тамара повернулась к Калягину. — Это Борис звонил, один мой поклонник. Итак, ты не знаешь, что делать дальше. — Неожиданно ее глаза сузились. — Но что же ты натворил, дружок — слопал всю партийную икру? Посеял ключ от персонального сортира? Что произошло? — Она встала. — Приготовлю кофе. Кажется, вам сейчас не помешает.

У Потаповой глаза закрылись сами собой, и она безжизненно привалилась к огромному плюшевому мишке. Калягину даже показалось, что рядом с медвежонком она чувствует себя в безопасности. Игрушечный зверь относился к той категории сувениров, которые неизменно сопутствуют каждой эстрадной звезде. Только поэтому Тамара, наверное, и приобрела его.

В комнату вернулась хозяйка с чашками.

— А ты чего здесь до сих пор торчишь? — напустилась она на Юрия. — Я вижу, тебе стало получше. Вот и пойди погуляй. Поезжай куда-нибудь на метро, будь поближе к народу.

Юноша громко фыркнули отставил тарелку с кремом.

— Я надену твой шарф, — пробурчал он.

— Бери, что хочешь. Здесь все твое.

И Тамара громко запела на ломанном английском. Юрий понял, что это последнее предупреждение и поспешил унести ноги, громко хлопнув за собой входной дверью.

— Какой он еще ребенок! — сказала Тамара Калягину. — Что мне с ним делать, ума ни приложу. Это сын моего непутевого братца, который оставил мне чадо и у мотал в свое посольство в Пекин. Когда вернется, неизвестно. Пришлось приютить сироту.

Она занялась приготовлением кофе. Порылась на полке, достала оттуда жестяную коробку и заглянула внутрь.

— Тут осталось немного печенья, будешь?.. Твоя подружка, похоже, заснула. Наверное, наше общество показалось ей скучным. — Тамара ухмыльнулась. — Но теперь мы остались одни.

Калягин знал, что это у нее напускное. Она постоянно шутила и дурачилась, словно боялась серьезного разговора. Однажды он спросил, счастлива ли она. «Это к делу не относится», — ответила тогда Тамара. А сейчас? Сейчас его это абсолютно не интересовало, не могло интересовать. Все, что было между ними, давно прошло.

Она прижалась к нему.

— Ну, как я тебе? Хороша собой? Возбуждаю тебя? Или уже потаскана, как старая шлюха? Ну, Дмитрий, скажи хоть одно слово. Целый год мы не виделись. Должно же в тебе что-нибудь остаться. Хотя бы на благодарность я могу рассчитывать?

— Я испытываю к тебе гораздо большее, чем благодарность, и ты это прекрасно знаешь. Но сейчас у меня большие трудности. — Он покачал головой. — Нет, я не так выразился. Не просто большие — невероятные! Пойми.

Она сняла руки с его плеч.

— Я хочу помочь тебе. Может мне поговорить с кем-нибудь? Знаешь, я по-прежнему вижусь с Брежневыми — с вдовой и с сыном. Его сын может замолвить за тебя словечко.

— Брежневский сын сейчас — никто. — Калягина разозлила ее наивность. — Не будь ребенком, Тамара. Я член Политбюро. За таких людей, как я, не заступаются. Одно из двух: либо я на коне, либо меня вообще нет; третьего не дано. Сейчас я близок ко второму варианту, я уже почти мертв.

Ему слегка изменил голос, и они оба заметили это.

«Я теряю голову, — мелькнула у него мысль. — Надо взять себя в руки и найти выход. Слава Богу, у меня еще остались друзья».

Калягин отвел сонную Потапову в спальню и заботливо уложил на кровать поверх швейцарского покрывала. Птицы на цветастых обоях комнаты улетали в голубое небо.

— Она много для тебя значит? — спросила Тамара.

— Очень. Может, не в том смысле, как ты подумала, но она для меня больше, чем коллега, больше, чем товарищ. Мы разделили общую судьбу, и я ее ни за что не брошу.

Он повертел в руках кофейную чашку.

— Долго мы не можем оставаться у тебя. Если узнают, что я здесь был, тебе грозит большая опасность.

— Это не имеет значения…

— Сергей может подумать иначе.

Тамара пожала плечами.

— Мы с ним разошлись.

— Извини, не знал. А почему?

— Я сама до сих пор не знаю. Однажды вечером мы в очередной раз поругались и легли спать, так и не помирившись. Наутро тоже не разговаривали до обеда. Потом я ушла на прослушивание записи и вернулась только к вечеру. Дома его уже не было. Он ведь у нас настоящий артист, — тихо сказала Тамара. — Без драмы в конце просто не может. На самом деле я потеряла не его, а кого-то другого. В окружении слюнявых поклонников я прошла мимо настоящего мужчины.

Она с надеждой взглянула на Калягина, но тот смотрел в окно.

— Я не уверена, что понимаю тебя, Митя, в политике я ничего не смыслю. Тебе это хорошо известно. Знаю лишь, что партия — мой ум, моя совесть и моя честь. — Тамара усмехнулась. — Была минута в моей жизни, когда мне показалось, что это правда.

Калягин, похоже, не слышал ее. Столько забот, столько планов переполняло его все эти годы, и вдруг разом все оборвалось. Внутренний голос советовал ему смириться, сдаться и ждать. Будь, что будет.

Снова зазвонил телефон. Тамара некоторое время неподвижно смотрела на аппарат, потом сняла трубку.

— Да… Зачем? Почему именно сию минуту? Что за срочность?…Но не раньше, чем через двадцать минут. — Она повесила трубку.

На ее лице появилось озабоченное выражение, которого раньше не было. Тамара порылась в своей сумочке и достала связку ключей.

— Происходит что-то нехорошее, Митя. Что-то очень нехорошее. Возьми ключи, моя машина стоит перед подъездом, ты ее должен помнить. Похоже, кто-то пытается обмануть меня: попросили срочно приехать домой к моему импресарио, якобы какие-то неприятности с моим оркестром и ждать нельзя. Такого раньше никогда не случалось. Скорее всего, меня просто хотят выманить из дома.

Калягин резко поднялся со стула.

— Я не имею права ничего тебе объяснять, но благодарю от всего сердца.

Неожиданно она повисла на нем. Калягин чувствовал на щеке ее густые мягкие волосы, ощущал прикосновение ее полного тела. «В последний раз». Они оба знали об этом.

Почти на себе он довел еще не очнувшуюся Потапову до прихожей, где они молча надели пальто и обувь. Так ни одного слова и не было сказано, когда они вышли на лестницу. Прежде, чем дверь за ними закрылась, Калягин оглянулся через плечо. Тамара улыбалась. Если бы он знал ее хуже, то мог бы подумать, что ей сейчас смешно.

— Могу я вас попросить пока подержать это у себя? — сказал Калягин Потаповой, когда они в черном «мерседесе» съезжали с горки по направлению к проспекту, и протянул ей пистолет. Он был уверен в твердости Потаповой. Если переломить ее отчаяние, то можно рассчитывать на нее в любом деле.

Потапова молча спрятала оружие в сумку. Их «мерседес» влился в утренний поток легковушек, грузовиков и автобусов, развозящих советских граждан в предназначенные для них места.

Внезапно Калягин подрезал идущие рядом «жигули» и свернул на юг, к реке.

Несколько машин сердито просигналило вслед. О чем раньше думала эта сволочь в иномарке?

Сука, мать ее! Из всех сук сука!.. Перминев мерил шагами прихожую, стуча каблуками по паркету. Любого другого на ее месте он бы измордовал до полусмерти, а потом бросил в камеру на Петровке. Любого, но только не Тамару Рыжову, только не эту тварь.

Он успел накоротке пролистать ее дело. Знакомая Брежневых, наперсница горбачевской жены, фаворитка по крайней мере трех членов Политбюро, которые совсем одурели, кобелируя вокруг этой певички, но никак не могли добиться ее благосклонности. С ней надо быть осторожным, очень осторожным. Даже когда с Калягиным будет покончено, сам-то Перминев никуда не денется, по-прежнему останется в этой стране, наедине со всеми ее поклонниками. Так что надо быть предельно осторожным.

— Не хотите пройти в комнату, товарищ? — услышал Перминев женский голос сзади и со злостью резко повернулся навстречу Рыжовой.

— Я ведь знала, что вы придете. — Хозяйка подняла брови и склонила голову на плечо. Она решила поиздеваться над незваным гостем, и тот понял это.

Они сели за стол напротив друг друга, Перминев достал записную книжку. Тамара тем временем рассматривала его мятый грязный воротник и кустики щетины на подбородке. Этот тип явно не спал ночь.

— Товарищ Рыжова, я хотел бы задать вам несколько вопросов и был бы очень благодарен за правдивые ответы на них. Нам стало известно, что сегодня утром здесь был Дмитрий Иванович Калягин. Это так?

— Так, — ответила она, глядя Перминеву прямо в глаза.

— С ним кто-нибудь был?

— Женщина.

— Как ее зовут? — На скулах Перминева вздулись желваки. Еще немного, и он взорвется.

— Не знаю. Он нас не познакомил.

— Товарищ Рыжова, я прошу вас дать исчерпывающую информацию о вашей встрече.

— Калягин позвонил, кажется, около десяти, а потом приехал на чашку кофе со своей знакомой. Мы поболтали о старых временах, и он откланялся.

— Куда он пошел?

— Не имею понятия.

Перминев грохнул кулаком по столешнице, но тут же взял себя в руки. Тяжело дыша, он оперся на стол и наклонился к Рыжовой. Их разделяло каких-нибудь десять сантиметров.

— Наверное, я не сумел объяснить всю серьезность вашего положения. Мои вопросы — часть очень важного расследования, касающегося государственной безопасности. Я вправе требовать от вас абсолютной откровенности. Так что кончайте с этими односложными ответами и увертками. Сейчас вы мне подробно расскажете обо всем, что между вами произошло сегодня утром.

Рыжова встала со стула и, обойдя стол, остановилась у него за спиной. Теперь она получила то преимущество, в котором нуждалась.

— Товарищ Перминев, разрешите вам кое-что напомнить. Меня зовут Тамара Рыжова. Я известна миллионам советских граждан. Я народная артистка СССР, которую ценят и уважают в самых высоких кругах. Вы же, напротив, — она сделала паузу для пущего эффекта, — вы лишь грязный мелкий стукач из органов, который вообще не имеет права угрожать мне. Все, что сочла нужным, я уже сказала, а сейчас… вон отсюда.

Она двинулась, намереваясь проводить его до дверей, но Перминев остался сидеть на месте. Он начал говорить так тихо, что ей пришлось напрячь слух, чтобы расслышать слова.

— На этот раз вы можете вышвырнуть меня вон, — говорил он, — и спрятаться за спину своих высоких покровителей. Сегодня вы даете концерты и интервью западной прессе, сегодня вас засыпают цветами миллионы поклонников, но что будет, когда вы состаритесь, когда больше не сможете петь, когда публика забудет вас, а покровители уже вымрут? Кто тогда станет ухаживать за Тамарой Рыжовой долгими зимними вечерами? Кто протянет ей руку помощи? Я сейчас ухожу, но наступит день, когда наши дороги снова пересекутся. Будьте в этом уверены.

Он встал и прошел мимо нее в прихожую. В наступившей тишине Тамара слышала свое частое дыхание и чувствовала, как у нее пульсирует кровь в висках.


Мэри Кросс оставила машину на углу и пошла на свет ярких огней в окнах югославского посольства. По пути ей пришла в голову забавная мысль о хлопотах, затраченных этими атеистами на организацию приема в честь Рождества Христова.

Рождественский прием в югославском посольстве всегда был из лучших в Москве, и британские дипломаты охотно посещали его. Кроме того, Запад считал Югославию как бы окном в Восточную Европу — да, там тоже правили коммунисты, но коммунисты, независимые от Москвы. Пусть падшие ангелы, но все же ангелы.

Мило Лазаревич ловким движением снял два бокала шампанского с проплывавшего мимо подноса, подхватил Мори под руку и отвел в дальний угол просторного обеденного зала.

— Хочешь послушать югославский анекдот про русских?

— Ты собираешься мне его рассказать?

— Отгадай какого цвета будет вода в Саве, когда в Белград войдут русские танки?

— Какого, Мило?

— Красного, конечно. Но не от крови патриотов, а от выброшенных туда партбилетов. — Он поперхнулся от смеха, обрызгав шампанским ее руку. — Тысяча извинений, дорогая леди. Вы должны простить меня. Такой трудный год позади, можно немного расслабиться.

— Ты ведь уже делал это в уходящем году, Мило. — Мэри вопросительно подняла бровь, глядя ему в глаза.

— Верно. — Взгляд у него стал жалобным. — Но тогда у меня не было возможности принести извинения.

— Не волнуйся, — сказала Мэри. — Мы оба сделали ошибку.

Но сарказма в ее словах уже не было, и Лазаревич, уловив это, гордо ухмыльнулся. Мэри заметила золотые зубы в глубине его рта, блеснувшие словно слитки в подземелье.

Странно было видеть его, празднующего рождество. Так, наверное, выглядел бы полисмен, которого пригласили поприсутствовать при убийстве. По национальности Мило был черногорец, блондин с мелкими густыми кудрями и выдававшимся подбородком с ямочкой. Мэри легко могла представить его пасущим овец на горном склоне, или нет — ворующим скот в долине, так, пожалуй, будет точнее. Потому что улыбался он быстро и настороженно, а движения были странно суетливыми для такого крупного мужчины. Шесть футов два дюйма, не меньше, прикинула Мэри. Глаза голубые, холодные. Такой выглядел бы нелепо в роли волхва, складывающего дары к яслям младенца. В общем, Мило Лазаревич и рождество не имели между собой ничего общего.

— Скажи мне, — он с явным восхищением разглядывал ее бирюзовый костюм, — что ты собираешься делать после приема?

Был уже третий час, когда они добрались до «Националя», одного из лучших московских ресторанов. Но на этот раз выбор блюд оставлял желать лучшего. Мэри заказала холодные закуски — кусочки мяса и рыбы, вмонтированные в ажурную горку из маринованных овощей и холодного картофеля. Надо было изрядно попотеть, чтобы выстроить такую конструкцию.

Мило подождал, пока опустели их тарелки.

— Знаешь, несколько дней назад я виделся с сэром Дэвидом.

— Ты имеешь в виду нашего сэра Дэвида, посла? — Мэри не скрывала своего удивления.

— Другого в этом городе, по-моему, нет. Мы немного поболтали с ним.

— Да ну?

— Как он себя чувствует?

— Так это же ты с ним встречался, а не я, — равнодушно заметила Мэри.

— Я, конечно, плохо с ним знаком, но меня поразило, как он изменился. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Мэри отрицательно покачала головой.

Лазаревич некоторое время молча смотрел в окно на Кремль, затем сказал:

— Его что-то гложет. Таким я его еще не видел.

Мэри Кросс вернулась в посольство только к четырем. Но что более важно, она снова не представила руководству отчет о встрече с дипломатом страны, не входящей в блок НАТО.

Хотя, может, все обойдется и на этот раз. Никаких письменных приглашений, никаких предварительных звонков не было. Так что если кому-то и придет в голову проследить, все равно зацепиться не за что.


Уже второй час Джордж Паркер неподвижно сидел за своим рабочим столом. Срочных дел не осталось. Так было всегда, когда операция подходила к завершающему этапу. Все тихо, никакой суеты.

Лондон вывел его из игры. Почему? Они заранее решили, что операция закончится кровавой бойней. А может быть, Долинг дал новую информацию — проговорился о какой-то мелочи, назвал еще одно имя, просто улыбнулся в ответ на вопрос. И они уловили тень на стене, расшифровали ее смысл.

Такое вполне могло случиться с Долингом — задавалой Долингом, вечно одетым с иголочки в бытность его первым секретарем посольства в Москве, а ныне заключенным тюрьмы Паркхерст на острове Уайт. Он всегда был немного дипломатом, немного шпионом, немного предателем. Со злости он запросто мог выдать им то, чего они добивались.

Это оказалось слишком невыгодным для Лондона — предупредить заранее Паркера, подать сигнал тревоги своему агенту, чтобы тот успел спокойно уйти. Им надо было убить сразу двух зайцев: избавиться от погоревшего агента и заодно узнать имя нового предателя. Потом они будут улыбаться друг другу, может, даже обнимутся от радости. Хотя нет, просто похлопают друг друга по спине, как это у них принято.

И как бы ни повернулось дело, отвечать все равно Паркеру. Пусть он весь измажется в дерьме, зато мы останемся чистенькими.

Паркер в ярости вскочил на ноги. Пусть и не надеются приговорить его заочно. Он этого не допустит.

Паркер подошел к сейфу у окна. На нем лежали старые бумаги, заляпанные пятнами кофе. Но внутри покоилось оружие московской резидентуры МИ-6 — три девятимиллиметровых «смит-и-вессона», присланных в прошлом году с диппочтой на замену старым «браунингам». Новые пистолеты были надежными, разве чуть великоватыми. У каждого в обойме по девять патронов. Девять попыток — вполне достаточно даже для неопытного стрелка.

Паркер распахнул дверцу сейфа и запустил руку внутрь. Прошло, наверное, полминуты, прежде чем он осознал, что сверток с оружием исчез.


Долинг так и не понял, проснулся он случайно или услышав свое имя. Но, протирая глаза, заметил в полумраке силуэты двух фигур, стоящих в дверях камеры.

— Вставайте, одевайтесь, — голос звучал грубо.

— Что происходит?

Ему не ответили. Еще сонный, он натянул робу, почувствовал, как на плечи ему набросили пальто, подтолкнули в коридор и повели тем путем, о котором он уже перестал мечтать. Двери тюрьмы были открыты. Открыты! За ними был лишь ветер, да тихонько урчал мотор автомобиля. Долинг бросил взгляд на часы на приборном щитке — первый час ночи. Он откинулся на сиденье, наслаждаясь видом без решетки на переднем плане.

Через пять минут его пересадили из машины в вертолет, предварительно надев наручники. Один из сопровождающих его мужчин в бежевом пальто сел рядом с ним, другой, тоже в бежевом, устроился на переднем сиденье. Оба безликие, оба одного размера, оба того цвета, который никогда не менялся.

Приземлившись, они спрыгнули на площадку, окруженную машущими ветвями деревьями, и под луной, стремительно несущейся сквозь рваные облака, под неистово бьющимися над головой лопастями винтов, напоминающими крылья гигантской птицы, пряча лица от ветра, все побежали к полицейской машине. Картина показалась Долингу мрачной и нереальной. Всего двадцать минут назад он спал в своей камере, а теперь очутился в совсем другом мире.

Машина выехала на шоссе А-3, ведущее к Лондону. Четверо сидящих в ней молчали. Долинг понимал, что расспрашивать бесполезно. А кроме того, он их всех давно знал. Знал их манеру сидеть, держать руль, не смотреть в его сторону, молчать — все это делалось по отработанному шаблону. Все они — и он и его конвоиры — одинаковые, но только он однажды свернул в сторону, пошел своим собственным путем. Кто скажет, что он был неправ?

Боже мой, они въезжали в Лондон! Брикстон, Кеннингтон, где он смотрел крикет, набережная, Вестминстерский дворец. Все по-прежнему оставалось на своих местах, ничего не изменилось. Только улицы пустые. Но время было позднее, город спал.

У Долинга отчаянно колотилось сердце. Еще бы! Ведь они проезжали мимо здания парламента, мимо Аббатства, куда он ходил каждое утро молиться сначала ребенком, а спустя годы слушателем Шпионской Школы, как пресса окрестила Вестминстерскую школу с ее розовыми футбольными цветами. В конце концов он оказался отнюдь не единственным шпионом, который ходил под священными сводами Вестминстера, разве не так?

Впрочем, сейчас не время предаваться воспоминаниям. К черту, не стоят они того. Глупо думать, что все могло бы сложиться иначе, вернись те далекие времена, когда его по утрам будил перезвон Биг-Бена и он свято верил, что край света проходит по Виктория-стрит.

Беги от этих людей, спрячься от них в прошлом, пока воспоминания о нем окончательно не потускнели. Пока сохранилась память о тех летних днях, когда ты возвращался домой из детского городка на Винсент-сквер с газетным кулечком жареного картофеля — тонкие ломтики отдавали уксусом. Скройся в своем детстве, там они тебя не достанут. Если бы это было возможно!

Долинг терялся в догадках, куда его везут. На конспиративную квартиру, в другую тюрьму? Маршрут был ему незнаком. Вот они свернули на Кенсингтон-Черч-стрит. Почему именно сюда? Снова поворот направо. Но это же… Не может быть! Долинг не верил своим глазам. Эмбэсси-Роу — посольский квартал. Вот оно слева, чуть в глубине от дороги, советское посольство. Машина снизила скорость и остановилась. Боже мой, что эти подонки задумали?

Охранник, сидевший справа, опустил стекло, и в окне автомобиля показалось знакомое Долингу лицо, обдуваемое ветерком.

— Доброе утро, Джеймс, сожалею, что пришлось разбудить вас так рано.

Долинг недоверчиво смотрел на него.

— Мы подумали и решили передать с вами наше предложение. Посмотрим, как вам это удастся. — Голос мужчины звучал равнодушно, словно речь шла о пустяке, о мелкой услуге.

Долинг огляделся вокруг. Темно, кругом какие-то кусты. Лишь в посольстве, на третьем этаже, горело одинокое окно. Над деревьями пролетела сова или какая-то другая ночная птица.

Охранники вывели его из машины и сняли наручники.

— Теперь вы сам себе хозяин. Идите и сделайте то, что вам скажут.

Долинг медленно повернулся к собеседнику.

— Что я должен сделать? — прошептал он. — Ради Бора, я не понимаю, что происходит.

— Ничего особенно, приятель, просто мы привезли вас сюда повидаться с вашими старыми друзьями, вот и все. Но по правде говоря, — человек доверительно наклонился к уху Долинга, — маленько припекло, и мы согласились на ваше предложение. Вы покажете нам, а мы покажем вам — как это делают маленькие мальчики и девочки. Неужели не помните? Покажут друг другу, и никому ни слова. Понятно?

— Допустим, я откажусь, — решил покапризничать Долинг. — Я ведь пойду к незнакомым людям, не так ли?

— Зачем вы так? — улыбнулся человек. — Они вас знают и предупреждены о вашем визите. — Он облокотился на машину. — Мы подождем вас здесь. Да, кстати…

— Что?

— Не утруждайте себя понапрасну и не пытайтесь вылезти через окно туалета. Оно заперто.

Человек еще раз улыбнулся.

— Итак, — он положил руку на плечо Долингу, — вы им скажете следующее…

Долинг вернулся через двадцать минут. Еще до рассвета он был в своей камере, никто в тюрьме так и не узнал о его ночном путешествии.

Харрисон повертел в руках кофейную чашку и осмотрелся вокруг, куда бы ее поставить. В окне его взгляд мимолетно отметил размытый расстоянием силуэт Собора святого Павла.

Его вызвали, он прибыл и только что узнал зачем.

— Мы сделали русским предложение. — С ним разговаривал кто-то из начальства, Харрисон не знал его имени, хотя уже видел это лицо — двойной подбородок, яркие пятна румянца на толстых щеках, лысый череп, если не считать легкомысленных редких кудряшек над ушами.

— Простите, какое предложение?

— Мы предложили им раскрыть нашего человека в обмен на их агента.

— Я даже не знал, что у них кто-то есть. После Долинга, я имею в виду.

— Надеюсь, вы нас простите, что мы вас не посвятили.

Это был щелчок по носу, который не следовало совать, куда не надо. Голос собеседника звучал непроницаемо-вежливо, но в его акценте, который дает только воспитание в привилегированных частных школах, слышалось едва заметное презрение. Темно-серый костюм сидел безупречно. Подбородок слегка вздернут.

— Почему мы идем на жертву именно сейчас? — Харрисон ловил малейшее движение начальника.

Третий из присутствовавших в комнате, молодой помощник, открыл было рот:

— Я думаю, что…

— Помолчите, Найджел, предоставьте это мне, — перебил его начальник. — Настало время раскрыть нашему гостю парочку секретов. — Он откинулся назад и, прищурившись, оглядел Харрисона. — Дело в том, что мы должны начать все с начала. Дело Долинга сильно навредило нам. — Хозяин кабинета положил руки на стол. — И продолжает вредить, поскольку еще не закончилось. Мы должны вырвать его с корнем и на новом месте посадить новое дерево. — Он вынул из кармана платок, высморкался, тщательно промокнул ноздри и верхнюю губу и, удовлетворенный проделанной процедурой, спрятал платок обратно в карман.

— Давайте взглянем на ситуацию непредвзято. Со старым покончено раз и навсегда. Россия вошла в новую эру. Болото всколыхнулось, впервые за десятилетия двинулась очередь к власти, новые люди начинают делать карьеру. Это потрясающе! Вы следите за ходом моей мысли? — Начальник помолчал, опустив голову. — Хотите, я открою вам секрет? Среди новичков нет ни одного нашего человека. Ни одного… Ни агента, ни новообращенного, ни даже сочувствующего нам. Ни единой души. О, конечно, у американцев, я думаю, найдется пара-другая, у них всегда кто-то есть. Они платят больше. Может, и немцы преуспели, они ведь предлагают всему миру разделить вину. Но мы пока на нуле, мы только начинаем. — Он взглянул на чашку в руках Харрисона. — Хотите еще?

— Нет. Я имел в виду кофе…

— Сейчас у нас есть возможность внедрить кого-то и ждать, когда он вырастет вместе с новой властью. Мы можем создать новую агентурную сеть, но не для сиюминутных потребностей, а на перспективу. Сеть, которая заработает в полную силу через двадцать лет. Но пока старое дерево не выкорчевано, руки у нас связаны.

— То есть?

— То есть, наше посольство в Москве по-прежнему засорено. Где-то в нем затаилась грязь, и я хочу узнать где. Цена меня не интересует.

— Даже выдав высокопоставленного агента?

— Этот высокопоставленный агент уже погорел без нашей помощи. — Начальник покачал головой. — А кроме того, новый генеральный секретарь заменит их всех в течение ближайшего года, много двух. Мы должны начать где-то с нижних ступенек лестницы. В итоге это оправдает себя.

— Значит, все кончено? — Харрисон поочередно посмотрел на двоих своих собеседников. Ему не понравилось то, что он увидел и услышал.

— Не совсем. — Теперь в разговор вступил помощник шефа. — Мы хотим, чтобы вы вернулись и понаблюдали. Впрочем, это входило в ваши обязанности и раньше. Теперь ваша задача проследить, чтобы провал состоялся в полном объеме, чтобы операция Паркера сорвалась. Пусть все катится в тартарары, лишь бы никто не сумел оттуда выкарабкаться. Пусть все идет, как шло до сих пор, и случится как бы само собой.

— Тогда я должен знать, кто в посольстве изменник? — Харрисон поднялся со стула. — За кем конкретно я должен присмотреть?

На этот вопрос ему ответил сам шеф:

— Его имя станет известно в самое ближайшее время.

С Харрисоном никто не попрощался, никто не помог подтащить чемоданы, не проводил до аэропорта, не помахал вслед. Ему давали понять, что действовать он будет на свой страх и риск.

Зима, как и другие времена года, создает свои потайные места. Она засыпает снегом автомобили, прячет в сугробы собачьи будки и дровяные поленницы, которые летом красуются почти в каждом дворе на окраинах больших городок.

Калягин впервые был в трущобах ближнего Подмосковья. Разумеется, партийных лидеров сюда не возили, не предупредив население за пару месяцев, чтобы они расчистили грязь вокруг своего жилья. Накануне в магазины доставляли побольше продуктов — пусть подавятся, лишь бы что-нибудь не ляпнули в присутствии начальства. Но сейчас с Калягина словно сняли шоры.

Конечно, он знал обо всем, сам готовился к приезду большого начальства, но никогда не задумывался над этим. За него думала партия. А партия и народ едины. Как день и ночь.

Прошло полчаса, пока они нашли то, что искали. Ни один из них не сказал ни слова, но они одновременно увидели это — заснеженный холмик, прикрытый когда-то светлым брезентом. Под брезентом стоял автомобиль, судя по очертаниям старый «москвич-407» — некогда любовно обхаживаемый, а теперь брошенный на милость дождям и снегу.

Калягин затормозил и огляделся вокруг. Какие-то две тетки катили инвалидное кресло в соседний переулок.

Он подождал, когда они скроются за углом, и одним прыжком подскочил к брезентовому сугробу. Торопливо развязав веревки спереди и сзади, потянул чехол на себя, обрушив на дорогу шапку снега и льда. Из-под брезента стыдливо заголубел «москвич» — местами побитое ржавчиной чудо советского автомобилестроения конца пятидесятых годов. Калягин скатал чехол и запихнул его на заднее сиденье «мерседеса».

— Куда мы теперь?

Потапова, похоже, немного отошла. Сон и тепло от автомобильной печки пошло ей на пользу.

— Машину надо оставить где-то неподалеку от посольства, где она не будет привлекать внимания. Скоро ее начнут разыскивать, если еще не начали.

Подходящее место Калягин нашел в лабиринте замоскворецких переулков рядом со зданием радиокомитета, недалеко от набережной. Никто из прохожих не обратил внимания, как они натянули брезент на «мерседес», закрыв им номера. Потапова уже не удивлялась их везению.

Остаток дня они провели в кинотеатре «Перекоп» на Каланчевской улице, два раза подряд отсидели по две серии старого фильма «Москва слезам не верит» — победителя всевозможных кинофестивалей. На улице было холодно, а в кинотеатре тепло и никуда не надо было спешить. Отныне они принадлежали не государству, а самим себе.

И Зина, и Калягин уже видели эту картину — он на закрытом просмотре еще в таллиннском райкоме, она, отстояв двухчасовую очередь за билетом, в кинотеатре «Москва» через шесть месяцев после того, как фильм наконец пустили в прокат. На этот раз они смотрели его вместе, связанные общей судьбой и страхом ожидания развязки. Во время второго сеанса Зина просунула ему руку под локоть и уже не отпускала его.

Поздним вечером они шли по Садовому кольцу в толпе прохожих, не имея возможности зайти ни в одну из гостиниц. Для ночлега оставались только вокзалы.

В зале ожидания пришлось простоять двадцать минут, пока какое-то семейство не освободило длинную деревянную скамью, и они ринулись туда, опередив других конкурентов. Потапова опять взяла его под руку, и на этот раз почувствовала ответное пожатие. Она взглянула снизу вверх на квадратное лицо, увенчанное шапкой светлых густых волос, и на мгновенье к ней вернулась уверенность.

— Почему вы не женились? — спросила она после часа молчания.

Калягин повернулся к ней и улыбнулся.

— Как долго вы собирались задать мне этот вопрос?

— Год или два, — ответила Зина.

— Считайте, что времени не было. Хотя нет, вру. На подруг у меня всегда находилось время, а если уж слишком был занят, то обходился девочками. Некоторые из них хотели выйти за меня замуж. Вы же знаете этот тип женщин, для которых такой муж, как я, означает лишь неприятный довесок к мехам, бриллиантам, автомобилям и прочей мишуре.

Он зевнул и крепко потер ладонями лицо.

— Я же воображал, что жду другую женщину, которой нужен сам Дмитрий Калягин, будь он членом Политбюро или колхозником… Но такая женщина только мешала бы человеку, который глазами нацелился на Кремль, а руки держит на горле конкурентов.

— Неужели все так и было?

— Конечно. А что вы думали?

— Та женщина, у которой мы были утром — Тамара Рыжова… Вы любили ее?

— Когда-то, и очень сильно.

— И?..

— И ничего. Раз в полгода мы бы выкраивали вечерок для встречи, а в промежутках слали бы друг другу цветы. Это еще не основание для женитьбы.

Калягин вздрогнул — рядом на лавку плюхнулся огромный мужик в кожаном пальто и меховой шапке — и повернулся к Потаповой:

— Вы не возражаете, если я немного подремлю? Завтра нам предстоит трудный день. Оставим разговоры на утро.

Зина видела, как разгладилось его лицо, дыхание стало ровным. Он спал, несмотря на вокзальную суету вокруг. Кто-то три или четыре раза громко позвал «скорую», и сирена подъехавшей машины снова разбудила страх в ее душе. Но все обошлось. Двое санитаров бросили на носилки какой-то черный сверток с соседней скамейки. Что это было, Потапова не сумела рассмотреть, но санитары явно не торопились, и когда они вынесли носилки к машине, с улицы не послышался новый звук сирены.

Женщина деревенской внешности, закутанная в цветастый платок, толкнула Потапову в бок и сказала с каким-то варварским акцентом:

— Померла, сказывают. Старушка присела да померла. Отмучилась ждать, и то хорошо. Вот и мы так когда-нибудь…

Вот оно. Вся Россия здесь: смерть, предательство, и все это под шутки и прибаутки. Где же надежда? Сколько ее наберется на всем Казанском вокзале в эти предрассветные часы?

В полшестого открылся буфет, и Калягин принес оттуда два стакана чая. Он спустился на лавку рядом с Потаповой и поднял воротник. Его знобило со сна.

— Я хотел сказать вам… Нет, я тоже о многом собирался расспросить вас. Ну, вы понимаете, о чем. Что вас привело к этому, что меня привело. Но сегодня последний день наших каникул. — Он неожиданно улыбнулся. — И вряд ли стоит это вспоминать.

23 декабря

Старухе, подметавшей утром снег около Боровицких ворот, сильно повезло. Машину генерального секретаря занесло на ледяной кочке, но она лишь задела старуху передним бампером по ноге.

«Зил» даже не сбавил скорости, так как по инструкции телохранители не имели права останавливаться, что бы ни произошло. Но замыкающая машина эскорта притормозила, и ее шофер высунулся в окошко, посмотреть, жива ли еще стонущая на снегу бабка.

Ему немедленно было указано не лезть не в свое дело и проезжать поскорее. Сама старуха успела высказаться в том смысле, что коль скоро ее не раздавили немецкие танки, то эти засранцы и подавно не задавят.

Такова была первая неприятность, случившаяся утром в Кремле. Вторая беда разразилась к десяти часам.

Из кремлевской квартиры генерального секретаря как ошпаренный выскочил председатель КГБ и скрипя зубами бросился к своей машине. Он был вне себя от ярости. Палец генсека, упершийся ему в солнечное сплетение, не доставил председателю большого удовольствия, еще меньше ему понравилось обвинение в некомпетентности, и уж совсем добил тот факт, что шифрованное сообщение из советского посольства в Лондоне было перехвачено по пути в КГБ и прочитано кремлевской службой безопасности. Недоноски из его комитета заплатят за предательство. Он лично об этом позаботится.

Председатель сел в машину, стоявшую, как и другие автомобили во дворе, с включенным двигателем. За ночь температура упала до минус тридцати, на таком морозе достаточно выключить мотор на несколько минут и потом его в жизни не запустишь. Кулаковский «зил» выехал из Боровицких ворот и свернул вдоль Кремлевской стены.

Разумеется, ему не дали даже рта раскрыть в свое оправдание, а учили, как сопливого мальчишку, что делать дальше и как ответить на предложение Лондона. Англичане предлагали закончить игру, открыть свои карты и встать из-за стола. Кто поручится, что они не блефуют? Кто знает, что у них на уме? Кулаков вспомнил, как генеральный секретарь сделал в этом месте паузу для пущего эффекта. «Ступайте и поскорее найдите Калягина, — приказал он. — Найдите его и кончайте это дело. Мы выполним наше обязательство. Если нас попытаются обмануть, то мы вернемся к карточному столу и разыграем новую партию. Но пока держите карты рубашкой наверх и припасите пятого туза в рукаве».

— Но товарищ…

— Никаких «но», — отрезал генсек. — Держите шифровку и идите займитесь делом, одна нога тут, другая там.

Председатель сжал кулаки. Самое худшее, что свидетелем его унижения была вся кремлевская служба безопасности. Они наверняка слышали, как он просил, оправдывался, умолял, и… смеялись. Председатель Комитета Госбезопасности был для них посмешищем. Они тоже заплатят за это, дайте только срок. Но сейчас надо было действовать.

Он снял трубку радиотелефона и начал быстро говорить.


Перед столом навытяжку стоял Перминев. Рядом с ним замер генерал Иноземцев.

«Жалкая пара, — подумал председатель. — Второй сорт. Слишком нервничают. Трусы».

Он брезгливо поморщился. Даже в такой холодный день пот с его помощников катил градом.

— Докладывайте.

Перминев кивнул.

— Теперь ясно, товарищ председатель, что домработница Потапова была его сообщницей. Она также скрылась. На дверях ее квартиры мы обнаружили условный знак, которым ее пытался предупредить Левин. Квартиру мы держим под наблюдением, но до сих пор Потапова там не появлялась.

Председатель поднял бровь.

— Каким образом этот Левин попал к ней в квартиру, после того, как вы отпустили его с Петровки?

— Не знаю. Автобусы тогда уже не ходили, метро было закрыто. Может быть, в такси или взял частника…

— Что говорит ночная сводка по транспортным передвижениям? Вы сделали запрос в ГАИ?

— Еще нет.

Перминев уставился в пол. Идиот, как он сам не догадался об этом! Ведь гаишники фиксируют все номера автомобилей в ночное время, просто чтобы не заснуть от скуки.

Костистая, похожая на скелет фигура председателя КГБ поднялась из кресла и прошлась вдоль стола. В профиль она напоминала вопросительный знак.

— Говорите, англичане пока не шевелятся?

— Не совсем. Паркер ходит кругами. Он знает, что за ним следят, но не делает попыток оторваться.

Председатель взял генерала под руку и отвел к окну. Он был выше Иноземцева по крайней мере на голову, поэтому нагнулся к его уху, напоминая духовника, наставляющего своего прихожанина на путь истинный.

— Начинайте чистку, — сказал он очень тихо. — Выясните, кто так или иначе причастен к этому делу, и всех уберите.

— Всех? И номенклатуру тоже? — Генерал повернулся к Перминеву спиной, чтобы тот не услышал.

— Должность не играет роли. Приказ убрать всех одним махом. Выполняйте.

Перминев сверлил их взглядом из середины комнаты, но не заметил ни тонкой улыбки генерала, ни быстрого ответного кивка председателя. Он был из молодых и не знал условных знаков, принятых в органах в сороковые и пятидесятые годы. И уже никогда не узнает.


Джордж Паркер раздраженно смотрел на управляющего делами посольства. Сейчас, более чем когда-либо, он был убежден, что видит перед собой прирожденного идиота.

— Меня не интересует, что вы скажете доктору, — повторил Паркер, — но к пяти часам вечера он должен освободить свое помещение. Он и его ужасная супруга.

— Боюсь, что я не смогу этого сделать. В инструкции нигде не сказано, что он обязан освобождать свою квартиру.

Управделами упрямо потупился.

— Ну тогда придумайте что-нибудь. Скажите, например, что там повышенный фон радиации и надо это проверить. У вас же уйма свободных квартир в посольстве в связи с праздниками.

Паркер отвел взгляд. Этот человек был безнадежно туп.

Управляющий встал, чтобы идти.

— Хорошо. Я подумаю, что можно сделать, — вяло промямлил он.

— Вы не подумаете, тысяча проклятий, а сделаете это, как миленький!

Оставшись один, Паркер снова прикинул все возможности. Если Калягину удастся пройти в посольство незамеченным, то лучше докторской квартиры не сыскать. Она выходила окнами в глубину посольского двора и имела отдельный вход. Как только он будет здесь, можно разработать детали его переправки на Запад — скорее всего, придется подделать паспорт, визу, отметки гостиниц, может быть, слегка изменить его внешность пластической операцией. Хирурги часто приезжают в Москву на разные научные конференции.

Но если русские заметят его, ничего не останется, кроме как действовать через Министерство иностранных дел. Посол снесется по своим каналам с Советами, может, даже подключит министра, и кто знает, куда это заведет? Все сразу запутается и осложнится.

Разумеется, затянувшееся молчание Лондона означало лишь одно: они не верили в успех Паркера.


Большинство москвичей так и не добралось до службы, школы были закрыты. В спальных районах столицы не ходили автобусы. Все замерло, работали лишь самые необходимые службы, да и то не все.

Даже в центре улицы были пустынными. Редкие темные фигуры вприпрыжку трусили вдоль стен домов. Одни постовые милиционеры храбро встретили пургу своей грудью, закутанной в шесть слоев шерсти и овчины. Закутав лица в шарф, они бодро притопывали валенками чудовищных размеров.

Наемник Перминева чувствовал себя как никогда уверенно. Сейчас весь город принадлежал ему одному. Все сидят по домам, на улицу никто носа не высунет. Очень удобно: никаких помех, никаких неожиданностей.

Он потихоньку ехал сквозь снежную пелену, без напряжения управляя полноприводной «нивой». Кутаться ему не имело смысла — прекрасно грел арктический комбинезон, проверенный на Северном полюсе и на Эвересте. Для него никогда ничего не жалели, предоставляя все самое лучшее.

Лишь одно мешало: снег замел бровку тротуара, и не было заметно, где кончается проезжая часть и начинается пешеходная. Наемник заехал в небольшой дворик в трех домах от нужного. Район был ему знаком — здесь половина домов была жилыми, а половину занимали учреждения. Для человека, проведшего много лет во Вьетнаме, приятно было работать дома.

Никто не видел, как он по водосточной трубе влез на карниз второго этажа и, вынув из-за пазухи стеклорез, провел четыре линии по разрисованному морозными узорами стеклу лестничной клетки. Коротко крякнув, стекло вывалилось прямо на подставленные ладони.

Поднявшись в лифте на седьмой этаж, он долго звонил в квартиру и уже собирался уходить, чтобы вернуться позже, как дверь распахнулась и на пороге появилась Тамара Рыжова в старом домашнем халате. Ее густые рыжие волосы в беспорядке свисали на плечи, на лице не было ни малейшего следа косметики. Сейчас ее не узнал бы ни один из многочисленных поклонников, но убийцу она устраивала и в таком виде.


Потом Калягин не мог понять, зачем он это сделал. Наверное, подсознательно искал последнее звено, связывавшее его с прошлым, чтобы окончательно убедиться, что обратной дороги для него нет.

Он стоял у телефона-автомата на вокзале и слушал длинные гудки в трубке. Номер легко запоминался, но Калягин звонил по нему редко. На том конце провода трубку взял старик, который долго откашливался, прежде чем ответить. Голос дядюшки нельзя было не узнать — мягкая эстонская манера говорить осталась у него навечно.

После взаимных приветствий возникла пауза, как будто дядя набирался духа спросить о чем-то.

— Ты где, Дмитрий?

— Как где, в Советском Союзе.

— Я понимаю, но где именно? Может, я за тобой заеду?

Калягин положил трубку. У дяди никогда не было машины, да и водить он не умел. Калягин представил себе сцену, которая происходила сейчас в дядюшкиной квартире. Наверное, их там было двое. Точно, не меньше двоих. Они любят давить числом. Вероятно, сидели там уже вторые сутки, попивая хозяйский кофеек и опустошая холодильник, листая чужие книги и роясь в личных бумагах, просто чтобы старик знал, с кем имеет дело.

Он жил недалеко, в Сокольниках, но виделся с племянником редко. Дядя старался держаться подальше от Кремля, замкнувшись, как в скорлупе, в своей ветеранской квартире и отвергая все попытки облегчить ему жизнь. А жить старому вдовцу было нелегко — близких друзей не осталось, соседи боялись его. Боялись громко включать радио, выпивать с гостями — не дай Бог старикану не понравится, и он пожалуется своему всесильному племяннику, а тот разгневается. Костей тогда не соберешь!

Сейчас, наверное, кагэбэшники орут на него, обвиняют старика, что он намеренно прервал разговор. А может, решили поговорить с ним в другом месте и уже волокут его по лестнице, кричащего и цепляющегося ботинками за ступеньки, к ждущей у подъезда черной «волге»?

Калягин вернулся к Потаповой.

— У нас осталось шестнадцать копеек.

— Целое состояние, — улыбнулась она. — Ходить пешком полезно.

Калягин взглянул на часы.

— Сейчас почти два. Прием в посольстве начинается к шесть тридцать. Пора двигаться.

Когда они вышли на улицу, на минуту из-за облаков появилось солнце. Тусклое зимнее солнце, уходящее на запад.


— Поступила жалоба на ваш телефон, надо проверить.

— Мой телефон работает нормально, — возразила Тамара, однако в глазах незнакомца появилось нечто такое, что заставило ее отступить в сторону. Тот быстро проскользнул мимо нее в квартиру. Тамара Лишь успела заметить его странный комбинезон, отсутствие сумки с инструментами и мягкие кошачьи движения.

Он повернулся к ней и стянул с головы капюшон, открыв седой ежик коротких волос, худое костистое лицо с длинным носом, слегка свернутым набок. Никаких особых примет, никаких эмоций. Хотя Тамара никогда не видела этого человека прежде, она узнала его.

— Вы, любезный, опоздали по крайней мере на несколько лет.

— Кто-нибудь еще в квартире есть? — Его голос звучал спокойно, доброжелательно.

Тамара хотела соврать, но бесцветные глаза уже прочли ее мысль. Обманывать его не имело смысла.

— Мой племянник. Но он спит в свободной спальне. Говорите, он ничего не услышит.

Они помолчали.

— В свободной спальне… — повторил человек как бы про себя. У него самого не было отдельной спальни. — Присаживайтесь, пожалуйста, — предложил он Тамаре.

— Спасибо, я постою.

— Вам лучше сесть, — повторил он, и Рыжова увидела в его руках шприц и маленький черный футляр.

— Подождите, — сказала она ему. Наконец, он услышал ее настоящий голос, знакомый миллионам.

А потом для нее наступил момент необычайной ясности — после стольких лет блужданий в потемках все вокруг вдруг озарило ярким светом. При этом она знала, что убийца не послушался ее, не стал ждать, не захотел облегчить ей смерть. Промелькнула рука с иглой, сверкнула вспышка боли, и все исчезло.


— Они не могут найти ее машину. — Перминев жалобно взглянул на генерала.

— Кто «они»?

— Он не может.

— Странно. Мне показалось, что он может все.

— Он лишь выполняет, что ему приказано. — У Перминева непроизвольно задергалось веко.

— В этом я не сомневаюсь. Как бы то ни было, мы знаем, что у Калягина есть машина. Но зачем она ему? Черный «мерседес» Рыжовой с московскими номерами. Разъезжать на нем по городу — все равно что появиться на улице голым. Все кругом знают ее машину. Какой ему от нее толк?

— А если он хочет воспользоваться ей только один раз?

Генерал выпрямился в кресле.

— Что вы имеете в виду?

— Разрешите мне кое-что уточнить. — Перминев Поднял трубку внутреннего телефона и набрал кремлевский номер. — Посмотрите его календарь. Меня интересуют вчерашняя и сегодняшняя странички… A-а, черт! — Перминев положил трубку и повернулся к генералу. — Кремлевская служба безопасности уже опечатала все его вещи. Теперь мы должны запросить их официально.

— Сколько это займет?

— Час или два. Я не хочу упускать ни малейшей зацепки. Кто знает, может, Калягин заранее планировал какую-то встречу?

Генерал промолчал. Он смотрел из окна на заснеженные крыши. Похоже, к вечеру распогодится.

— Скажите, — тихо спросил он Перминева, — с Рыжовой проблем не было?

— Никаких. Ее обнаружил племянник и вызвал «скорую». Врачи констатировали смерть от сердечного приступа.

Генерал покачал головой.

— Забавная штука, — задумчиво проговорил он. — Моя дочь без ума от нее. У нас дома даже есть какие-то ее записи. Я слушал, приятная музыка.


Секретарша посла выслушала звонок с той известной долей скептической снисходительности, которая вырабатывается годами работы в приемной высокого руководства. Эта дама принадлежала к особой племенной породе секретарш, которую разводят исключительно для охраны спокойствия большого начальства. Их специально натаскивают чинить всевозможные препятствия на пути простых смертных. Но даже такая выдающаяся представительница славного племени кабинетных церберов, как Джудит Пилкингтон, спасовала перед настырностью русских.

— Я посмотрю, не занят ли он, — сказала она звонившему.

— Посмотрите.

Она заметила, что посол говорил по телефону меньше двадцати секунд. Затем вызвал ее по внутренней связи и распорядился подать машину. Когда он вышел в приемную, на нем лица не было.

— Воздушная тревога, — объявил он. — Звонили из второго европейского отдела МИДа. Кажется, советский дипломат в Лондоне серьезно пострадал в араке. Почему Лондон никогда не предупреждает нас?

Прежде чем секретарша успела раскрыть рот, сэр Дэвид выскочил из приемной, на ходу криво нахлобучив круглую лисью шапку и не попадая в рукав пальто.

По экрану телевизионного монитора в приемной промелькнула маленькая фигурка с развевающимися на ветру полами пальто и быстро юркнула на заднее сиденье «роллс-ройса».

Несколько минут Джудит Пилкингтон сидела неподвижно, размышляя над необычным поведением посла. Поспособствовать бедняге чем-то серьезным она никогда не могла. Сам он был опытным дипломатом, но на помощь своей жены не мог рассчитывать — она была слишком провинциальной на вкус мисс Пилкингтон. Ему придется туго, если русские насядут всерьез, а Лондон не захочет помочь.

Джудит поколебалась, глядя на телефон прямой связи с Лондоном, затем все же сняла трубку. Грош ей цена, если она не позвонит сейчас подруге в Министерство иностранных дел и не выяснит, в чем дело.

Разве не одобрил бы сэр Дэвид ее инициативу? Он бы только поблагодарил ее за помощь.

Она поймала Мэвис Бейтс, когда та уже собиралась уходить на завтрак. Мэвис всегда была молодчиной. Раньше она работала второй секретаршей в московском посольстве, а теперь обреталась в советском отделе министерства, ожидая назначения в Софию. Бедняжка.

Мэвис была так удивлена и рада звонку Джудит, что совсем забыла, что линия могла прослушиваться. Конечно, она пороется в сегодняшних сводках, это не займет много времени. Но как ни старалась Мэвис, судя по сводкам ни с одним из восточно-европейских дипломатов ничего похожего не произошло, а весь персонал советского посольства был жив и здоров. По голосу Мэвис было заметно, что она даже рассердилась.

Все это повергло Джудит в недоумение. Куда же тогда помчался сэр Дэвид Уайт?


Паркер не мог приложить ума, откуда она взялась у него на столе — маленькая посылка в голубой обертке с нарисованными на ней медвежатами. Он повертел ее в руках и распаковал. Все сразу стало ясно.

Внутри оказались шесть упаковочек мармелада и коробка стильтона. К сему прилагалась записка на вырванном из календаря листке: «С наилучшими пожеланиями от Кевина Харрисона. Лондон по-прежнему стоит на своем месте».

Проклятье! Этот болван уже успел вернуться. Теперь придется встречаться с ним, чтобы поблагодарить. Подарок был из разряда беспошлинных сувениров, которые покупают в аэропорту в последнюю минуту перед отлетом. Паркер взял в руки оберточную бумагу и покачал головой, рассматривая кувыркающихся медведей. Вот именно!


Только через шесть часов московская ГАИ смогла проверить свои ночные сводки. С утра компьютер не работал, переживая, как шутили местные остряки, острый приступ кратковременной амнезии, но к полудню память к нему вернулась, и он выдал распечатку с номерами двухсот шести автомобилей, замеченных поблизости от тех мест, где побывал Саша Левин накануне своей смерти.

Имена их владельцев ввели в другой, более мощный компьютер и проверили, не пересекались ли они когда-нибудь с Сашей Левиным. К четырем пополудни на экране монитора высветилось имя Марины Александровны. Оно же всплыло и при повторной проверке, так что ошибка или совпадение исключались.

Помощник Перминева был доволен. До сих пор все шло отлично, а он любил показать себя. Пусть шефы видят, что он еще способен кое на что, пусть ценят старые кадры.

Весело насвистывая, он заехал в двор дома на Ленинском проспекте и впритирку втиснулся в ряд стоявших здесь «москвичей» и «жигулей».

Маринина машина стояла с краю. Он подошел к ней и пощупал капот. Отлично, еще теплый. Наверное, хозяйка только что вернулась домой.

Убийца посмотрел по сторонам — двор был пуст. Без заметного усилия он скользнул под машину с каким-то маленьким металлическим инструментом в руке. «Жигули» слегка покачнулись, человек поднялся на ноги и открыл капот. Работа заняла меньше минуты. Человек не терпел беспорядка, поэтому забросал снегом лужу темной жидкости, натекшей под машиной.

Выехав со двора обратно на проспект, он повернул направо к Октябрьской площади, через четыре дома свернул в боковую улицу и остановился. Достав из-под сиденья портативный радиотелефон, позвонил в КГБ и попросил соединить его с московским городским номером. Усевшись поудобнее на сиденье, он передвинул рычажок автомобильной печки на полную мощность.

— Алло… Алло?

Убийца уже знал, что это говорит она — чутье на такие вещи вырабатывается с годами.

— Марина Александровна?

— Я вас слушаю.

— Вы меня не знаете, но я старый друг Саши Левина. Мы вместе учились в школе, правда, уже давно не виделись.

— Но ведь Саша…

— Извините, что беспокою вас, но Саша как-то дал мне ваш номер и сказал, что вы можете помочь в беде. Мой ребенок заболел, у него высокая температура и судороги. Ему всего восемь месяцев. Я никак не могу вызвать врача.

— Откуда вы звоните? — забеспокоилась Марина.

— Я живу ни улице Димитрова, дом четыре, квартира сто двенадцать, третий подъезд.

— Я знаю этот дом, от меня недалеко. Скоро буду.

Убийца выключил передатчик и подал «ниву» немного вперед. Отсюда Ленинский проспект просматривался вплоть до Марининого дома. Лучшую позицию трудно было найти.

Долго ждать не пришлось. Даже издали было видно, что Марина спешит. Маленькая оранжевая машинка резко рванулась с места, разбив бампером сугроб на пути, выскочила на проспект и стала набирать скорость.

Убийца отпустил ручной тормоз и пристегнулся к сиденью ремнем безопасности. Его глаза сузились, прикидывая расстояние.

Марина была не более, чем в тридцати метрах, когда он на полных оборотах выскочил ей наперерез. Ее нога ударила по педали тормоза, но ничего не произошло. Она еще успела удивиться, прежде чем врезалась в «ниву». Капот «жигуленка» задрался, и уже не машина, а груда металла протащилась юзом несколько метров и зарылась в придорожный сугроб.

Убийца вылез из машины и осмотрелся по сторонам. Проспект, обычно запруженный автомобилями, был пуст.

Он быстро подошел к «жигулям» и заглянул внутрь. Переднее стекло вылетело, из-под перевернутой машины вытекала струйка бензина. Мотор заглох, но колеса продолжали беззвучно крутиться.

Убийца не знал, мертва ли врачиха, но добраться до нее не было возможности. Впрочем, на таком морозе она все равно долго не протянет.

Да, такого мороза, как сегодня, москвичи не помнили. После некоторые говорили, будто все к тому шло, но большинство было застигнуто врасплох.

Те, кто успел дойти до работы, весь день проспорили, был ли на их веку день холоднее, многие вспоминали зиму сорок первого, и в итоге трудовая вахта внесла в копилку социалистического соревнования ноль целых ноль десятых.

Калягину удалось остановить черную «волгу», только выскочив перед ней на дорогу. Он рванул на себя дверцу водителя и крикнул:

— На набережную, к радиокомитету.

— Вали отсюда, козел, — завопил шофер, но прежде чем он успел захлопнуть дверцу, Калягин снова крикнул:

— Двадцатник, если поедешь. Двадцать рублей!

Жирный шоферюга как ни в чем ни бывало потянулся и открыл защелку задней двери.

Калягин пропустил вперед Потапову, стряхнув снег с ее шапки. «Волга», вероятно, была приписана к одному из министерств, и водителя отпустили домой пораньше из-за непогоды. Обычно они кружат по улицам в поисках подработки. Но не в такой день, как сегодня. Сегодня можно было запросто замерзнуть.

Водитель «персоналки» гнал по пустым улицам, не обращая внимания на светофоры. С помощью камер, установленных на главных перекрестках, дежурные московского управлении ГАИ на Садово-Каретной засекли нарушителя, но поделать ничего не могли, так как большая часть приборов дорожного контроля вышла из строя.

В хорошую погоду они бы доехали до радиокомитета за четверть часа, но сейчас добирались туда целых сорок минут. «Волга» буксовала в снегу, один раз Калягину даже пришлось вылезти, чтобы подтолкнуть.

Когда показалось здание Гостелерадио, Калягин попросил остановиться.

— Гони деньги, — проворчал шофер.

— Извините, но, кажется, я потерял бумажник. Возьмите мои часы взамен.

Водитель в ярости обернулся.

— Плевал я на твои дерьмовые часы! — И он действительно сплюнул Калягину под ноги. — Давай двадцатку, которую обещал.

«Надо его стукнуть, — мелькнула мысль у Калягина, — иначе этот тип накличет беду».

Он еще не успел приготовиться, как заметил округлившиеся от страха глаза шофера.

Калягин проследил его взгляд и увидел в руке Потаповой пистолет, направленный прямо в живот водителя.

— Скотина, — прошипела Зина сквозь зубы. — Если еще пикнешь, я продырявлю твое жирное брюхо. Когда мы выйдем, уматывай отсюда поскорее и никому ни слова, иначе наживешь крупные неприятности.

Калягин едва успел помочь ей выбраться, как машина сорвалась с места и умчалась с открытой дверцей.

Подождав, пока она скроется из виду, Калягин обернулся к Потаповой. Значит, он в ней не ошибался. Она бы без колебаний спустила курок.

В молчании они прошли три дома до того места, где оставили «мерседес». Его уже покрывал слой снега толщиной несколько сантиметров. Они стянули брезент, и в свете уличных фонарей блеснул черный лак шикарного лимузина.

Чехол свернули и спрятали в багажник. Сев за руль, Калягин повернулся к Потаповой.

— Посмотрим, так ли хороши хваленые немецкие автомобили, — сказал он и повернул ключ зажигания.


Джудит Пилкингтон обожала вечерние приемы. Посольство заполняли красивые дамы и важные господа. Она украдкой заглядывала в зал из своей комнаты, чуть не плача от умиления. Сегодняшний вечер не был исключением.

«Это вам не рвань из лондонской пивной», — с гордостью подумала она, оправляя розовато-лиловое платье.

Но тревога не покидала ее. Посол до сих пор не вернулся со своей экстренной встречи, а через полчаса начнут собираться гости. Где он застрял? Леди Уайт, разумеется, мечется, как угорелая, раздавая направо и налево последние распоряжения. Опасаясь попасть ей под горячую руку, мисс Пилкингтон потихоньку ретировалась в свою комнату.

Через приоткрытую дверь она увидела, как в зале мелькнула худощавая фигура Джорджа Паркера. Очень мило с его стороны поддерживать традицию — первый секретарь посольства должен встречать гостей у входа, тогда как остальные ждали их наверху.

«Приятный мужчина, — отметила мисс Пилкингтон, — намного воспитанней других».

А вот и его супруга. Симпатичная, но уж больно худенькая, бедняжка. И застенчивая, всегда сторонится компании. Если вдуматься, она была какая-то чужая. Конечно, основания задирать нос у нее были. Как же: жена главы посольской канцелярии, каждый день званые обеды, куча служанок и горничных. Правда, ходили слухи, что после болезни сына в их семье начались нелады. Какой стыд, если это правда. Хотя, с другой стороны, весьма пикантно… Мисс Пилкингтон хихикнула. Пожалуй, она попробует внести Джорджа Паркера в список своих мужчин. Слегка намекнет ему и посмотрит, что из этого выйдет.


Уже стемнело, когда фельдъегерь выехал из Кремля по направлению к площади Дзержинского. Его машина — «волга» из личного гаража генерального секретаря — была снабжена пуленепробиваемыми стеклами и бронированной облицовкой, заказанной в Западной Германии. С восьмицилидровым двигателем от «Ровера» она могла уйти от любой погони.

Через десять минут запечатанный пакет из Кремля лежал на столе генерала Иноземцева.

Перминев наблюдал, как тот разорвал конверт. Эти свиньи из канцелярии генсека издевались над ними весь день, заставив написать кучу бумаг и соблюсти все формальности. Использовали каждую мелочь, чтобы показать, кто из них главнее.

Но вот он — рабочий еженедельник Калягина с серпом и молотом в нижнем правом углу каждого листка.

— Дайте мне. — Перминев, забывшись от нетерпения, чуть не силой вырвал календарь из рук генерала и стал листать последние страницы. — Так, сегодня у нас двадцать третье декабря… — Не может быть, — ахнул он едва слышно, но генерал услышал его.

Перминев опустился на колени около стола.

— Это последняя запись Калягина.

Он взглянул снизу вверх, и генерал в какую-то долю секунды прочел отчаяние на его сморщенном личике, увидел грязный мятый воротничок его рубашки.

— Сегодня прием бизнесменов в британском посольстве, в шесть вечера, — выдавил Перминев. — Вот зачем ему была нужна машина.

Генерал побледнел, закусив губу.

— Отправляйтесь туда и схватите его.

На секунду воцарилось молчание. Генерал подошел вплотную к Перминеву.

— Если пропустите его в посольство, то вам лучше будет сбежать самому.

Генерал придвинул к себе телефонный аппарат и быстро набрал номер.

— Соедините меня… Поскорее, пожалуйста. — Его пальцы выбивали дробь по крышке стола. — Алле. Да, я насчет этого дела. Оно начало продвигаться быстрее… Что, слишком быстро? Не думаю. Как бы то ни было, птичка вылетела из гнезда. Приготовьтесь и действуйте самостоятельно.


Мэри Кросс торопилась. Перед ней на кровати лежали три вечерних платья, составлявших весь ее парадный гардероб, но что одеть? Одно слишком розовое, другое слишком вычурное, третье слишком сексуальное.

Вот именно, сексуальное — вон то черное с глубоким вырезом на спине и низким декольте. Появись она в нем, и отбою от дурацких шуток не будет: «Вы, милочка, часом не задом наперед его надели?»

Она почти уже остановила выбор на «слишком розовом», когда в гостиной зазвонил телефон. Сквозь какой-то треск и шуршание едва доносился мужской голос.

— Тебя не слышно, я лучше сама перезвоню.

И действительно (такое возможно только с московскими телефонами), теперь приглушенный голос слышался отчетливо:

— Срочно приезжай ко мне в посольство. Долго я тебя не задержу, но дело не терпит отлагательства. Тебя оно может заинтересовать.

«Кто это звонит? Мило? Господи, какая она дурочка! Кто же еще?»

— Извини, Мило, но это невозможно. Через пятнадцать минут у нас начинается очередное сборище. Я и так туда опаздываю. Давай, отложим до следующего раза. Все, убегаю…

Она уже собиралась положить трубку, когда он позвал ее по имени, и хотя он не умолял, не кричал, что-то в его голосе удержало ее у телефона.

— Я бы не просил тебя, если бы это было не так важно. Пойми.

Некоторое время Мэри молчала, но он уже знал, что выиграл.

— Жди меня в посольстве через двадцать минут.

Мэри отвернулась от вечерних туалетов и достала из шкафа лыжный костюм. Три движения молнией, и она была готова.

Уже выходя из квартиры, Мэри услышала телефон. Она знала, что звонит Мило — решил проверить ее, и поэтому не вернулась. Свой выбор она сделала и теперь была абсолютно спокойна.


Посреди дороги совершенно неподвижно стояла собака. Ее спина была припорошена снегом, а глаза поблескивали в свете автомобильных фар. Пес был крупный, сильный, самоуверенный — почти волк. Потапова видела здоровенные клыки в его раскрытой пасти.

Калягин резко нажал на тормоз, и «мерседес» остановился в полуметре от собачьей морды. Пес даже не пошевелился, твердо опираясь на все четыре лапы.

Машина потихоньку тронулась вперед, но животное не пожелало уступить дорогу. Бампер «мерседеса» коснулся его морды, и Калягин снова остановился.

— Ладно, проведем небольшой эксперимент, — сказал он Потаповой и, перегнувшись, открыл правую заднюю дверцу. В то же мгновенье собака сорвалась с места и запрыгнула на заднее сиденье. Зина вздрогнула от неожиданности. Калягин посмотрел на нее, потом повернулся к собаке. Холодная, мокрая, черная — настоящий дух ночи.

— Ну вот, теперь у нас появился отличный помощник, — сказал он, подмигнув псу, который тяжело дышал, свесив язык.

Спустя две минуты они уже катили по набережной.

Слева мелькали высокие мрачные дома, справа под толстым ледяным панцирем застыла река. Развернуться бы, да ехать вдоль нее к северу, за полярный круг и дальше, дальше… Но Калягин знал, что и там их не оставят в покое. Найдут и на северном полюсе.

— Открой все окна, — распорядился он, и в машину ворвался ветер — ледяное дыхание России.

Они почти добрались до места. Впереди, меньше, чем в двухстах метрах, виднелось посольство, вдоль фасада которого медленно двигалась очередь автомобилей. Возле обоих открытых ворот стояло по два милиционера. Но въезжавшие машины они проверяли на скорую руку, потому что было слишком холодно. У Калягина упало сердце.

— Проверяют приглашения. Хотя не похоже, чтобы нас специально ждали. Попробуем вариант с собакой. Как только появится хоть малейшая щель, беги туда и, что бы ни случилось, не останавливайся, пока не попадешь внутрь здания. Там о тебе позаботятся. И упаси Бог вынуть пистолет!

Потапова кивнула.

Перед ними осталось три машины. Две. Одна. К «мерседесу» со стороны Калягина подходил милиционер. Заметил ли он московские номера? И тут сзади раздался стремительно приближающийся вой сирен. От неожиданности милиционер отпрянул.

Внезапный шум испугал собаку, она громко взвизгнула и залилась лаем. Милиционер, наклонившись, заглянул в машину. Его широкая физиономия, красная от мороза, оказалась прямо перед Калягиным.

— Какого черта?..

Но договорить он не успел. Собака бросилась вперед и вцепилась ему в кисть руки. Милиционер взвыл от боли. Калягин понял, что теперь пес его не отпустит. Второй милиционер побежал вокруг машины на помощь напарнику, и Потапова воспользовалась моментом. Она распахнула дверцу и бросилась бежать. Сзади послышалась трель милицейского свистка, но она продолжала бежать, не оборачиваясь. Раздался выстрел. В Калягина? Зина остановилась и обернулась.

В двадцати метрах позади нее Калягин, наполовину высунувшись из «мерседеса», резко толкнул дверцу навстречу второму милиционеру. Удар оказался слабым, и громила-охранник, схватив Калягина за шиворот, потащил обратно в машину. Послышались крики, и неожиданно Зина услышала тяжелый топот многих ног по снегу.

— Сюда, — взвизгнула она, — беги, Дмитрий!

Милиционер повалил Калягина на землю, он забыл о собаке. Зверь отпустил свою первую жертву и, выпрыгнув в окно, вцепился охраннику в горло. Дикий вопль огласил посольский двор. Калягин встал на колени, потом с трудом поднялся на ноги.

И в этот момент Потапова увидела солдат, подбегавших сзади к «мерседесу». Они были в зимней полевой форме и ушанках. Калягин уже бежал, когда первая автоматная очередь взрыла снег у него под ногами.

Дрожа от возбуждения, Зина стояла на посольском крыльце. Теперь Калягин бежал сквозь толпу гостей. Оттуда послышались крики. До Потаповой донеслась команда прекратить огонь. Дверь посольства открылась, и на пороге появился молодой человек, разглядывающий ее и подбежавшего Калягина. Они ввалились в странно выглядящий лепной зал и оказались лицом к лицу с фигурами в строгих темных костюмах и элегантных вечерних платьях, неподвижно застывшими на фоне темных картин, развешанных по стенам. Все молчали.

Один из солдат отогнал «мерседес» в боковой переулок, где уже стояла БМП и три крытых грузовика. Около двух десятков солдат заняли позицию около ворот внутри посольского двора. Их лица было трудно рассмотреть, но раскосые глаза-щелочки выдавали в них спецподразделение КГБ, куда призывали новобранцев исключительно из отдаленных среднеазиатских кишлаков. Ни сомнений, ни угрызений совести они никогда испытывали, и сейчас, наверное, даже не подозревали, что незаконно вторглись на территорию суверенного государства.

Гости, не успевшие зайти в здание посольства, вернулись в свои машины и разъехались. Перминев о чем-то переговаривался с командиром воинского подразделения. В тишине раздавалось невнятное шипение и попискивание полевых радиостанций. Никто не услышал, как сзади тихо подъехал «роллс-ройс».

— Ради Бога, что здесь происходит?

Сэр Дэвид Уайт вылез из машины и столкнулся с Перминевым. В это мгновенье послу показалось, что солдаты решили атаковать. Послышалось клацанье взведенных затворов — этот звук сэр Дэвид узнал бы среди тысяч других.

Перминев в ярости повернулся к нему.

— Это мы хотели бы вас спросить. Двое преступников прорвались в ваше посольство и, похоже, получили там убежище. Мы лишь хотели защитить жизнь ни в чем не повинных прохожих.

Сэр Дэвид услышал, как в отдалении злобно залаяла собака.

Перминев подошел к нему вплотную.

— Прошу вас выдать этих людей нам. Один из них — бывший министр нашего правительства.

— А я требую убрать солдат с территории посольства. Это неслыханное нарушение международного…

— Они уйдут не раньше, чем преступники будут в наших руках.

— Я протестую самым решительным образом. Я вынужден немедленно связаться с вашим министерством иностранных дел…

Перминев вызывающе сплюнул послу под ноги.

— Делайте, что хотите, сэр Дэвид, я все сказал. И не будем попусту терять время.

Он развернулся на каблуках и пошел к солдатам.

Посол увидел, как подъезжают новые армейские грузовики. От группы военных отделилась фигура человека, он встал в воротах, похоже, пристально разглядывая сэра Дэвида. Посол снял очки и, потерев глаза, снова надел их, но в свете автомобильных фар виднелся только темный силуэт, сэр Дэвид не мог рассмотреть лицо.

Солдаты расступились, давая дорогу послу. Тот подошел к воротам и застыл в изумлении. Не далее, чем в метре от него стоял старина Питер, приятель по школе и университету, как всегда элегантный, прекрасно одетый, с благородной сединой, виднеющейся из-под русской ушанки.

— Боже мой, дружище, что ты здесь делаешь?

Дружище протянул руку в перчатке и увлек сэра Дэвида за собой по улице.

— Да вот, шел мимо, увидел, какое здесь творится безобразие, и подумал, не могу ли быть чем-то полезен тебе.

Сэр Дэвид краем сознания отметил, что его мягко ведут через дорогу к реке и вниз по ступенькам к самой воде. Он еще подумал, что сейчас слишком холодно для долгих прогулок.

— Послушай, старина, — серьезно сказал Питер, — могу я тебе чем-нибудь помочь?

— Я сам ничего не понимаю… Просто кошмар, что творится. Какой-то их бывший министр вломился в наше посольство, и они требуют его выдать. Я еще там не был и понятия не имею, что происходит на самом деле.

— Ясно. На твоем месте я бы поскорее пошел туда, выяснил все и выгнал бы этого типа вон. Если потребуется, применил бы силу. В сложившихся обстоятельствах другого выхода я не вижу.

Они поднялись по ступенькам и прошли между тяжелыми армейскими грузовиками. По набережной подъезжало новое подразделение. Сэр Дэвид видел солдат, выглядывающих из-под брезента. Питер остановился у посольских ворот, задержав его за руку.

— Не натвори глупостей, старина. — Акцент в его голосе неожиданно усилился, а сам голос стал жестким. — Выдай им беглецов поскорее, иначе ты даже не представляешь, что тебя ждет.

Сэр Дэвид почти физически ощутил на себе тяжесть его взгляда. Он высвободил руку и пошел к дверям посольства.


— Идите за мной, — по-русски сказал Паркер и, прежде чем кто-либо из гостей успел прийти в себя, быстро увел за собой Калягина и Потапову. Они свернули налево по коридору и зашли в его кабинет. Заперев дверь на ключ, Паркер зажег свет и снял трубку внутреннего телефона.

— Попросите Фаррара немедленно зайти ко мне.

Он положил трубку и поднял взгляд на Калягина и его спутницу. Сколько он ждал этого момента, как волновался! А теперь даже не верится в реальность происходящего.

Русские робко переминались около двери. Потапова все еще дрожала. Паркер снял свой пиджак и протянул ей.

— Возьмите, пожалуйста, и садитесь. Меня зовут Джордж Паркер, а кто вы, я знаю. Простите, еще одна секунда.

Он придвинул блокнот и нацарапал три едва разборчивые строчки. Его рука тряслась. Господь Всемогущий, они сумели сделать это! Сумели, черт возьми!

В дверь постучали. Паркер открыл ее. На пороге стоял Фаррар, удивленно смотря мимо него в комнату.

— Что происходит? Я слышал выстрелы…

Паркер остановил его движением руки и протянул записку.

— Отправьте это вне всякой очереди, подождите ответа и немедленно дайте знать мне.

Паркер повернулся к своим гостям. Калягин был крупнее, чем он себе представлял и выглядел моложе. Густая светлая шевелюра делала его похожим на скандинава, щеки покрывал юношеский румянец. Женщина? Трудно сказать. Возбужденная, растрепанная, она судорожно прижимала к себе сумку, словно там лежало целое состояние. Без возраста, безликая, похожая на сотни других.

Паркер нервно откашлялся.

— Я… не знаю, что и сказать, разве что: добро пожаловать. Слава Богу, для вас все кончилось хорошо.

Они смотрели на него, как на пустое место, напоминая двух застигнутых бурей путешественников, которые заблудились и остановились в растерянности, не зная, куда идти дальше. Калягин вытер глаза. Паркеру показалось, что они просто слезятся с мороза.

— Здесь не место разговаривать, — сказал англичанин. — У нас для этого еще будет масса времени, а сейчас надо закончить дела. Вся беда в том, что они знают, где вы, поэтому возникнут трудности дипломатического порядка.

Гости молча кивнули, но Паркер заметил, как их расстроили его слова.

Уж Калягин-то знает все о возможностях дипломатии. Дело было рискованное, предстоял торг их телами.

Из коридора позвал Фаррар.

— Да, что там?

— Боюсь, плохие новости. Я отправил радиограмму, но не уверен, что она прошла и уж наверняка ее не услышали в Лондоне.

— Почему?

— Нам забивают эфир, старина. Приволокли огромную «глушилку», сами можете полюбоваться, ее за милю видать. Сейчас она выдает помехи мощностью пятьдесят тысяч ватт и направлена прямо на нас. Мы даже не можем поймать местное радио. — Фаррар покачал головой. — Извините, сэр, но я ничего не могу поделать. — Он было повернулся, чтобы уйти, но передумал. — Да, еще одно: нас окружили со всех сторон — у ворот, во дворе, повсюду солдаты. Хочу надеяться, что вы припасли что-нибудь на этот случай. Все остальные перестали соображать от страха.

Паркер схватил телефонную трубку, послушал и бросил ее на стол. Бесполезно, связь отключили.

Калягин взглянул на него и тихо произнес:

— Так они всегда начинают: первая стадия нажима. Они не остановятся, пока не добьются своего. Вы должны это знать.

Про себя Калягин подумал, что события будут развиваться по старому накатанному пути. У КГБ богатый опыт на этот счет. Он даже мог бы сейчас рассказать весь сценарий. В том-то и была слабость и сила медленно действующей, но неумолимой советской государственной машины. Разве он сам не способствовал этому? Не помогал укреплять тупой инструмент подчинения всех и вся на одной шестой части земной суши? Разве эта сила не помнит тех, кто верно служит, и тех, кто ей изменил?

Его мысли прервали выстрелы, эхо которых разнеслось далеко над Москва-рекой и золочеными куполами Кремля, нарушив покой мирного города.


Югославское посольство находилось на одной из самых любимых иностранцами улиц в Москве — на Мосфильмовской.

Мэри Кросс ехала по ней на третьей передаче, чтобы машину не заносило. Но даже зимняя резина с шипами не помогала, потому что за последний час выпало больше десяти сантиметров снега. Мэри пожалела, что не надела на колеса цепи.

Свет на первом этаже посольства не горел, но дверь ей открыли сразу. В человеке, одетом в шерстяной свитер и широкие спортивные брюки, она узнала одного из шоферов, возившего Лазаревича.

— Посольство закрыто, — сказал он на ломаном русском.

— Я знаю, но меня ждут.

— Ваше имя?

Пока шофер что-то тихо говорил по телефону, Мэри присела в вестибюле перед главным залом. Восточная Европа! Не могут без этих дурацких игр. Ведь они знают ее, она знает их, но все-таки ломают комедию.

— Вас просят подождать.

— Ждать? Как долго? Я спешу. Пожалуйста, позовите господина Лазаревича.

Шофер поднял руку, как полицейский, останавливающий машину.

— Да, да, он в курсе. Просит не волноваться. Сейчас спустится.

Мэри опять присела на краешек стула, листая газетную подшивку. Все газеты были югославские, и спустя минуту Мэри почувствовала, что готова лопнуть от злости.


Автоматными очередями солдаты сбили две телекамеры посольства — перед главным входом и ту, что висела в боковом переулке. Паркер выглянул в окно, осмотрев повреждения.

— Что все это значит, мистер Паркер?

Он обернулся и увидел стоящего рядом Дженкинса, ночного вахтера, который нервно потирал руки.

— Я имел в виду, что эти большевики немножко нервничают, а?

Паркер улыбнулся.

— Вы абсолютно правы. Не беспокойтесь, все не так плохо, как может показаться.

— Нет, конечно, нет, сэр. Хорошо, что посол вернулся.

Оставшись в кабинете Паркера, Калягин и Потапова переглянулись, не осмеливаясь ни заговорить, ни двинуться с места. Первой нарушила молчание Зина.

— Разве вам нечего сказать, Дмитрий Иванович? После всего, что произошло…

Он покачал головой.

— Я пытаюсь найти выход, но не вижу ни малейшего просвета впереди. Я…

«На этот раз не будет никаких собраний, дорогуша, никаких резолюций. Некого осуждать или оправдывать, — подумала Зина. — Остались лишь мы вдвоем, с глазу на глаз. Кто из нас возьмет на себя ответственность?»

Калягин протянул руку и дотронулся до нее.

— Меня постоянно тревожила мысль, как мы будем себя чувствовать, добравшись сюда. Как победители? Как беглые воры?.. Оказалось, ни то, ни другое. — Он огляделся вокруг, взглянув на бледные акварели, на одной из которых детской рукой был нарисован черный кот. — Это совсем не то, зачем мы шли, Зина. Совсем не то. Словно что-то мы потеряли…

Он неожиданно оборвал себя на полуслове и опустился в кресло. Как объяснишь? За окнами Россия — враждебная, но по-прежнему близкая, манящая. Здесь кругом были незнакомые люди, иностранцы, говорящие на чужом языке.

— Знаете, когда я впервые бежал наперегонки? Это было в школе. Первым бежал мой брат. Он носился, как лось, никто не мог его догнать. Но вдруг, метров за десять до финиша, он остановился и подождал меня. Все остальные пацаны обогнали нас, но он не расстроился. Он понял, что быть первым не так уж и важно. Не стоило того школьное соревнование. Зато оно помогло ему осознать одну очень важную вещь. Сегодня вечером, я наконец понял, о чем он тогда подумал.

Потапова поплотнее закуталась в свое пальто, хотя ей не было холодно. Все стало ясно. Так мог говорить только человек, окончательно опустивший крылья. Человек, который собирается лечь спать, уже не надеясь проснуться поутру.


Паркер потянулся открыть дверь, но в этот момент, кто-то схватил его за руку и с неожиданной силой отбросил в полутемный коридор. В первое мгновенье Паркер опешил от неожиданности и лишь затем увидел посла. Сэр Дэвид, тяжело дыша, отступил назад.

— Что происходит? — потребовал он.

Паркер словно со стороны услышал свой голос — хриплый шепот, который он сам с трудом узнал.

— Невероятно! Вы хватаете меня словно преступника и спрашиваете, что происходит. Разве вы не понимаете этого? Самый ценный агент, которого мы когда-либо имели в Москве, попросил у нас политического убежища. Он сейчас в моем кабинете. Человек замерз, перепуган и нуждается в нашей помощи. Не верю, что вы ничего не понимаете. Зачем же хватать меня и задавать идиотские вопросы?

— Ладно, прошу прощения. — Сэр Дэвид пожал плечами. — Я немного возбужден присутствием половины советской армии на территории посольства. Вы должны знать об этом, взгляните в окно! Видите?

— Думаю, все утрясется, если мы не будем впадать в панику, а действовать последовательно, шаг за шагом…

Сэр Дэвид одарил его неприязненным взглядом.

— Простите, но я не могу уследить за ходом вашей мысли. Вы что, предлагаете мне оставить этого человека здесь? Невозможно. Он должен немедленно выйти к ним, и все кончится. Разумеется, мы получим заверения, что с ним будут обращаться соответствующим образом. Я сделаю об этом представление в их Министерство иностранных дел, но оставаться здесь он не может. В конце концов это вопрос государственной политики.

В полумраке коридора Паркер смотрел с презрением на стоящего перед ним человека.

— В гробу я видал вашу государственную политику. Двадцать лет человек рисковал жизнью ради нас, поставляя самую секретную информацию, и вы решили вышвырнуть его ради поганых государственных интересов?.. Убирайтесь отсюда, сэр Дэвид. Идите вон! И скажите русским, что он не выйдет отсюда, ни сегодня, ни завтра, ни в какой другой день.

Паркер зашел в свою комнату и запер за собой дверь.


На первом этаже вся посольская публика сгрудилась около окон, выглядывая на улицу. Но они мало что могли рассмотреть — к зданию подогнали машины с прожекторами и направили их на посольство.

Никто даже не заметил, как посол снова вышел наружу в поисках своего старого товарища.

Навстречу ему из-за грузовика вышел Перминев с мегафоном в руках.

— Надеюсь, вы сумели решить вопрос, сэр Дэвид?

— Все не так просто. Послушайте, я хочу поговорить со своим старым другом. Мы только что виделись… Вы знаете…

— Да, я знаю, кого вы имеете в виду, но он куда-то ушел. Он просил меня помочь вам, чем смогу.

— Я… Извините меня, но я должен поговорить с ним. Есть некоторые обстоятельства…

— Может быть, вы еще не поняли, сэр Дэвид, что наше дело не терпит отлагательств. Или вы думаете, что мы играем в бирюльки? — Голос Перминева угрожающе поднялся, а сам он взял посла за отвороты пальто. — В чем дело конкретно?

— Он заперся в комнате одного из моих сотрудников. Мне нужно еще время.

— Нет у нас больше времени! Мы не можем развлекать пол-Москвы подобным спектаклем. Надо кончать, и чем быстрее, тем лучше. Спрашиваю вас в последний раз, выдадите вы нам этого человека или нет?

— Я должен повидаться…

— Очень хорошо, сэр Дэвид, мы сделаем все, что вы просите. Мне очень жаль, что вы на этом настаиваете… но так и быть. — Перминев обернулся с стоящему в метре от него человеку. Посол не замечал его раньше. Вроде бы не военный, но и не обычный штатский. На его плечи была свободно накинута военная куртка пятнистого полевого цвета, но он, похоже, не мерз в ней. — Этот человек проводит вас к вашему другу, сэр Дэвид. Пожалуйста, поторопитесь.

Наемный убийца слегка поклонился послу и кивком пригласил следовать за собой. Быстро выйдя вперед, он обогнул забор посольства и свернул направо в темный переулок. Здесь тайком вынул из-за пазухи «кольт» и навинтил на дуло глушитель. Посол не видел ничего, кроме его спины, поэтому даже не успел вскрикнуть, когда человек повернулся к нему и выстрелил прямо в лоб. Сэр Дэвид умер буквально в нескольких метрах от квартиры посольского врача.


— У нас возникли небольшие трудности. — Паркер нервно выкручивал себе пальцы, пытаясь улыбнуться. Ни Калягин, ни Потапова никак не реагировали. — Мы сейчас попробуем обратиться в американское посольство, они наверняка знают, что здесь происходит… попросим у них помощи…

— Вряд ли у вас что выйдет, — процедил Калягин, почти не раскрывая рта.

— …и тогда мы сможем надавить на них… — Паркер осекся. — Что вы сказали?

— Я сказал, что у вас ничего не выйдет.

Некоторое время они смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Потом Паркер отвернулся к столу. Ему не хотелось, чтобы они прочли отчаяние на его лице.

— Большего вы не в силах сделать, дорогой сэр. — Калягин встал и подошел к окну. — Пожалуйста, не обижайтесь, я же знаю, как они работают. Это… это моя судьба. Не могут же они разойтись по домам, извинившись, что ошиблись адресом, и вернуть солдат в казармы. — Он усмехнулся. — Уверяю вас, это не в их духе.

Паркер заметил его разорванный воротник, грязное пальто, двухдневную щетину. Действительно, теперь этому человеку нечего было прятать. После двадцати лет двойной жизни, постоянного страха и власти, не хватало еще стесняться.

Потапова взяла Калягина за руку и усадила рядом с собой.

— Еще пара слов, и потом мы сделаем то, что должны сделать. Но прежде я расскажу вам, почему мы дошли до точки. — Калягин понизил голос и улыбнулся. — Тогда в Таллинне вы сумели взять меня в оборот… Нет, нет, не возражайте, вы обложили меня со всех сторон, грубо и цинично. В тот момент я возненавидел вас. — Он потряс головой, словно отгоняя от себя то давнее чувство. — Но прошли годы, и я начал восхищаться вашими методами, вашей конспирацией, вашей организацией. Не скажу, что я высоко ценил Великобританию и осуждал грехи коммунизма. Я просто давал вам информацию, потому что… Потому что, это забавляло меня. — Русский в упор взглянул на Паркера, ожидая его реакции. — Удивлены?

— Да, никогда бы не подумал.

— Разумеется, нет. Вы же ребенок, строящий песочные замки. Хотите, раскрою тайну? Ваши и наши секретные службы работают одинаково. Они не считают своего агента за человека, их не интересуют его чувства, они даже не подозревают, что шпион может жить ради чего-то другого, нежели то, для чего он предназначен. Вы просто берете ту часть его жизни, которая вас интересует. Я не прав?

Паркер пожал плечами.

— Вы не далеки от истины.

— Прекрасно, значит, мы понимаем друг друга. — Калягин замолчал и утерся рукавом. — Я вам говорю об этом, потому что сам не могу понять, как я… я! …мог принять ваши условия. Действительно, странно, должно быть, но мне казалось, что не я, а вы работаете на меня. Я снабжал вас информацией, вы передавали ее и анализировали. Если бы я замолчал, вы бы остались без работы. — Калягин вздохнул и улыбнулся Паркеру. — Не переживайте, мой друг, все ерунда. Просто небольшое лирическое отступление. Может быть, оно пригодится вашему преемнику, а может, мой случай войдет в специальные учебники.

В этот момент с улицы раздался усиленный мегафоном голос: «Джордж Паркер, мы ждем вас! У нас мало времени, я требую вашего присутствия, Джордж Паркер!»

Паркер встал.

— Я сейчас вернусь, — промямлил он, но ответа не последовало. Закрывая за собой дверь, Паркер заметил, как они переглянулись, передав друг другу невысказанное. Теперь говорили одни глаза.


— Вы не одеты, сэр, вы же не можете выйти к ним без пальто. — Это Дженкинс тормошил его за руку.

В темноте прихожей было еще несколько человек. Паркер узнал сотрудника хозяйственного отдела, доктора и одну из секретарш. Кто-то принес ему дубленку и надел на голову шапку.

— Кто-нибудь видел посла?

— Он вышел полчаса назад и до сих пор не вернулся. — Опять Дженкинс. Что, все остальные онемели?

— Ладно, — сказал им Паркер, — посмотрим, что они хотят.

Несколько шагов, несколько ступенек вниз, и он оказался в гуще солдат — автоматы направлены ему прямо в живот. Никто ими не командовал; должно быть, все распоряжения они получили заранее.

Паркер не знал, как зовут их начальника, но сразу выделил его по мегафону в руках.

— Господин Паркер?

— Да, с кем имею честь говорить?

— Я здесь главный.

Человек с мегафоном окинул взглядом все посольство.

— Где наш посол, сэр Дэвид Уайт? Я требую освободить его.

— Мы не держим его, мистер Паркер. Но не будем тратить время. Сэр Дэвид был не ваш человек, а наш, и мы решили отказаться от его услуг. Кажется, вы удивлены?

— Боже мой, что вы говорите? — Паркер даже стал заикаться. — Что вы мелете?

Но глаза человека больше не смотрели на него. Они уставились на здание посольства. Паркер обернулся и понял почему — на крыльце стояли два человека.

— Калягин! — успел крикнуть он. — Вернитесь обратно!

В темноте он не сумел отчетливо разглядеть фигуру Потаповой, но, кажется, она что-то держала в руке.

Паркер запомнил отчетливый выстрел за секунду или меньше до того, как солдаты по приказу (или нет?) начали дырявить пулями посольское крыльцо. Он не видел ни Калягина, ни женщины, потому что инстинктивно зажмурился и как бы оглох, не в силах быть свидетелем убийства.

Автоматные очереди длились не больше пяти секунд. В наступившей вслед за этим тишине Паркер подбежал к крыльцу. Калягин лежал навзничь, прижав руку к груди, Потапова — лицом вниз рядом с ним.

Русский в штатском наклонился, внимательно осмотрел тела. Затем вернулся к солдатам, по-прежнему застывшим с автоматами наизготовку. Паркер заорал ему вслед, но тот не отреагировал.

Харрисон потянул его за рукав и завел в посольство, пробормотав какие-то слова и заперев за ним дверь.

Это Харрисон видел, как пара покинула кабинет Паркера, и именно он проводил их наружу.

«Я сделал все, что в моих силах… — Паркеру пришла в голову мысль, не делавшая чести даже трусу: — Можно отлежаться в окопе, коль скоро война закончена, и считают потери».

На задах посольства лаяла собака. Она рыла передними лапами снег, оскалив свои страшные клыки. Зверь бесился, нс понимая, что все уже кончено.


Мэри Кросс прождала около часа, прежде чем ей в голову пришла такая простая мысль.

Она встала и подошла к шоферу, который впустил ее внутрь.

— Его нет в посольстве. Отвечайте мне только правду.

— Простите. — Человек отступил назад.

— Какого черта, позовите его.

— Простите… я ничего не знаю.

Похоже, он на самом деле ничего не знал, и Лазаревича действительно нет в посольстве. Шофер мог звонить кому угодно. Мэри громко хлопнула за собой дверью. Провалиться ей на месте, если он не ответит за это.

Ее «сааб» взял курс к Ленинским горам, но вскоре Мэри поняла, что лучше было бы ей вернуться старым путем по Мосфильмовской, потому что снегоуборочные машины сюда еще не добрались. Машина подпрыгивала и шла юзом на снежных кочках; создавалось впечатление, что кто-то держит ее, не дает разогнаться. Вся Москва ополчилась против Мэри.

До дома на улице Димитрова она добиралась целых полчаса. Въезд во двор был занесен снегом, и на минуту Мэри потеряла дорогу. Но затем увидела ее в свете луны и свернула на автомобильную стоянку за проволочным забором, миновав будку охранника и засыпанные снегом качели на детской площадке. Она выключила мотор и откинулась на сиденье, закрыв глаза. В этом городе любой маршрут выматывал полностью.

На четвертом этаже в квартире Лазаревича горел свет, значит, он дома. Он и не выходил из дома, этот подонок, а придумал идиотский розыгрыш, чтобы заманить ее к себе. Сейчас она ему покажет!

Мило Лазаревич не пытался изображать из себя спящего. Он с недовольным видом вышел на ее отчаянный стук в дверь. Недовольны были и соседи: из окон высунулись сразу две головы и на разных языках попросили не шуметь.

На Лазаревиче была старая мятая пижама в полоску, поверх которой он накинул домашний халат, подпоясанный витым шнуром. Мило был явно не рад гостье, тем более что у него раскалывалась голова, а от ее крика стало еще хуже.

Мэри неожиданно замолчала, лицо ее разгладилось. Она положила руку ему на плечо.

— Прости меня, Мило, я погорячилась.

Мэри Кросс вернулась к себе домой ровно через два часа после того, как уехала оттуда. На посольский прием она уже безнадежно опоздала. Девушка долго сидела на кровати, гадая, кто и зачем ей звонил.

Прошло еще семь часов, прежде чем она это поняла.

24 декабря

Первый звонок настиг Паркера в три часа утра, и с тех пор телефон звонил без перерыва. Корреспонденты газет, радио, телевидения — всем им требовалось одно: «Джордж, старина, введите нас в курс дела, ну, хоть намекните, что произошло. Мы понимаем, что вам пришлось попотеть. Лондон хочет сделать это «гвоздем» утренних газет. Нью-Йорк прямиком передаст в эфир. Только не надо причесываться, Джордж, сейчас вы выглядите, как надо».

И Джордж вводил их в курс, намекал, делал все, о чем он договорился с Перминевым и согласовал с Лондоном. А что ему оставалось? Перминев последовал за ним в посольство, настаивая на срочном разговоре, чтобы заранее исключить возможные недоразумения. Через час недоразумений не осталось, а тело сэра Дэвида Уайта упаковали в пластиковый мешок и спрятали в морозильную камеру посольского склада.

К рассвету журналисты, наконец, оставили Паркера в покое, и Лондон приказал действовать дальше.

Только первая строчка его интервью была правдой. Это было ужасное потрясение, и он до сих пор не может прийти в себя. Двое торговцев наркотиками из Средней Азии силой прорвались в британское посольство как раз перед началом званого вечера с коктейлями. Далее Паркер скривил губы и с глубоким прискорбием сообщил о случайной гибели господина посла Ее Величества во время перестрелки с бандитами. После этого уже пришлось вызвать на помощь советские войска. В последовавшей вслед за этим короткой схватке преступники получили смертельные ранения и скончались на месте.

В заключение Паркер сказал, что он уполномочен выразить благодарность советскому правительству за решительные меры. На последнем особенно настаивал Перминев.

В личной беседе с особо доверенными британскими журналистами Паркер сообщил, что в автомобиле торговцев наркотиками была обнаружена партия героина стоимостью около четверти миллиона фунтов стерлингов. Эта деталь должна была убедить сомневающихся.

Днем появились трое следователей из МИ-6. Они прибыли из Лондона с пересадкой в Хельсинки, успев попасть на последний западный самолет, прилетавший в Москву до рождества. Три мудреца. Их прозвище никогда не менялось.

Они внесли в темное посольство жизнерадостное выражение на лицах и кучу ярко раскрашенных коробок. Один из них успел купить в лондонском аэропорту сладкие пирожки и песочное печенье, другой привез костюм Деда Мороза, а третий, судмедэкперт, — конфеты для посольских детишек.

Мэри Кросс, еще плохо соображавшая от потрясения, встретила их в аэропорту, провела через выход для дипломатов и отвезла гостей в свою квартиру. Затем она вернулась в посольство, чтобы позаботиться о жене сэра Дэвида.

25 декабря

Словно в порыве стремления к коллективному катарсису, все сотрудники, как один, явились на заутреню в посольство. Но было заметно, что их мысли витают где-то вдали от рождественской проповеди, которую читал им англиканский священник, специально приехавший в самый большой в мире приход, протянувшийся от финской границы на западе до Чукотки на востоке.

А затем все и началось.


— Мы виноваты перед вами, старина.

— Интересно, в чем? — Джордж Паркер смотрел на лысого, сидевшего в центре, с нескрываемой ненавистью. Они вчетвером сгрудились в «изоляторе» вокруг шаткого столика, накрытого зеленым сукном.

— В том, что не могли предупредить вас даже намеком, вывести вас из игры.

Паркер сжал виски ладонями и начал рассказывать. Он говорил двадцать минут, изредка запинаясь, подыскивая нужное слово. Только дважды он останавливался, чтобы перевести дыхание, и невидящим взглядом обводил слушателей.

Он поведал им о самоотверженности Саши и Анатоля, о побудительных мотивах Калягина, об операции, так удачно начавшейся два десятилетия назад и так бесславно закончившейся сейчас, о предательстве посла, на чьей совести был старый русский еврей, агент английской разведки. Ныне бывший агент, мертвый шпион.

Три мудреца из Лондона выслушали его вежливо, не перебивая вопросами. Главное они уже знали, остальное их не интересовало.

Паркер понял это. Они и прибыли сюда, чтобы обнаружить и отсеять мелкие детали, ликвидировать старую агентурную сеть раз и навсегда, а на ее месте начать строить новую. В ней уже не отводилось места Джорджу Паркеру, бывшему резидентом во время провала. На нем теперь несмываемое клеймо.

— Думаю, что я должен сообщить вам о своем намерении уйти со службы, — сказал Паркер.

— Мне жаль это слышать, — ответил лысый. — Вы прекрасно справлялись.

Фланель. Английская фланель. Комплимент с камнем за пазухой. Рукопожатие с отравленным шипом в ладони. Они никогда не скажут то, что думают, ни за что в жизни не признаются в своих намерениях. Одни слова.

Паркер вернулся в свой кабинет и написал заявление об отставке.


Тем же вечером, когда все уже разошлись по домам, а жена посла выплакала все слезы, когда снегоуборочные машины закончили свою работу и Москва мирно заснула, трое из Лондона вызвали в секретную комнату Харрисона и плотно прикрыли за ним дверь.

— Итак? — спросили они его.

— Итак, все кончилось, — ответил он. — Я держал Джорджа на строгом поводке и, надо признаться, этот парень действовал молодцом. Один сэр Дэвид оказался абсолютной неожиданностью.

— Только не для нас.

— В самом деле? Что же вас навело на его след?

— Долинг во сне кое о чем проболтался.

Старший из трех мудрецов снял очки, потер глаза, и снова надел очки.

— Вы хотите сказать, что подслушивали его во сне?

— Конечно. Люди его склада никогда не признаются в здравой памяти. Иногда уходят годы, но рано или поздно они проговариваются. Либо нам, либо самим себе. Забавно, правда? Мы прослушали все магнитофонные записи и едва не пропустили это. Он еще сам не знает, что проболтался.

— Что же теперь будет? — Харрисон вопросительно оглядел всех троих мудрецов.

— Вы же говорите, что все кончилось.

— А вы с этим не согласны?

Старший из мудрецов поднялся из-за стола и потрепал Харрисона по спине.

— Отличная работа. Пора идти спать.

Харрисон остался сидеть на месте.

— Пойдемте спать, — повторил мудрец. — Все, что случилось, — к лучшему. Поверьте мне.

Харрисон схватил его за руку.

— Что вы имеете в виду?

Мудрец вздохнул.

— Калягин стал слишком опасен. Вы сами должны были это понимать. Слишком много он знал, чересчур высоко вознесся. Падать ему было слишком высоко. — Мудрец пожал плечами. — А кроме того, не могли же мы так просто забрать у них одного из лидеров государства. Это нарушает все правила. Они бы объявили нам войну или что-нибудь в этом духе. Словом, повели бы себя так, как если бы мы выкрали у них Ленина из Мавзолея. — Старик с жалостью посмотрел на Харрисона. — Как бы то ни было, Калягина больше нет.

Неожиданно его палец уперся в Харрисона.

— Я ведь сказал, — добавил он раздраженно, — пора спать.

Выйдя из секретной комнаты, Харрисон в темноте прислонился к стенке, стараясь успокоиться. Только сейчас он до конца понял их, шаркающей походкой спускающихся по главной лестнице посольства — старший в войлочных шлепанцах.


Так получилось, что никто из них не чувствовал большой усталости, и они решили прогуляться перед сном по территории посольства. Просто подышать свежим воздухом минут пять-десять. Все дела были почти закончены. Главные свидетели допрошены. Судебно-медицинский эксперт осмотрел тело посла, обнаружил русскую пулю в его голове, но не стал ее извлекать.

Завтра они побеседуют с Мэри Кросс, что не займет много времени. Ведь она отсутствовала в посольстве во время событий и к тому же давно состояла на службе. Лысый мудрец похвалил ее за разностороннюю подготовку. По его мнению, девушка идеально подходила для новой операции.

— Не исключено, что и ее придется вывести из игры, — возразил ему судмедэксперт.

— Кто же тогда станет наблюдать за созданием нашей новой сети? Нужен человек с опытом.

— И все же я думаю, что нам еще придется хорошенько почистить посольство.

— Не занудствуй, Джеральд. Дай тебе волю, ты здесь и полы вскроешь.


Генеральный секретарь сидел за рабочим столом в своем домашнем кабинете и с возрастающим вниманием слушал запись. Он остановил магнитофон, открутил назад пленку, и прослушал ее в третий раз.

Это была запись беседы между председателем КГБ и одним из старших его генералов, сделанная тайком от них и доставленная с нарочным в Кремль через час после разговора.

«В нашей операции с англичанами мы потерпели сокрушительный провал. — Это голос Кулакова.

— Провал — да, но вовсе не сокрушительный. — Послышался шелест бумаг.

— Объяснитесь.

— Прежде всего, мы заранее разработали план на случай провала. — Возникла пауза. — Если у нас с вами теперь не возникнет трудностей…

— Значит, козыри еще остались? — Голос председателя оживился.

— Думаю, что одна козырная карта у нас есть. Дама, если хотите знать, и почти полная уверенность, что она останется в колоде англичан».

Генеральный секретарь выключил магнитофон. Впервые за последнюю неделю он улыбнулся.


После двухчасового сна Перминева вызвали к генералу и предложили взять недельный отпуск. Ему сказали, что он сумел оправдаться на последней стадии операции, но до этого совершил слишком много ошибок. Окончательно его судьбу решат, когда он вернется с отдыха.

Перминев захватил с собой помощника, намереваясь подбросить того домой, и выехал из города по Ленинградскому шоссе. В машине они почти не разговаривали.

Зима — не лучшее время для загородных поездок. Дороги предательские, а от встречных грузовиков можно ждать чего угодно. Их шоферы привыкли согреваться водкой и порой пересекают разделительную полосу трассы навстречу идущему транспорту.

Тело Перминева обнаружили у самой лесозащитной полосы. Его машина валялась на обочине радиатором против движения.

Милиция решила, что он заснул за рулем, выехал на встречную полосу движения и свалился в кювет. Такое часто случается.

Машину пока оставили на месте происшествия. В лютый мороз можно не опасаться, что ее разберут на запчасти. А годовая сводка дорожно-транспортных происшествий пополнилась еще одной строчкой.

26 декабря

— Добились своего, теперь довольны? — кричал Долинг, брызгая слюной на человека, сидевшего напротив. Тюремный надзиратель бесстрастно созерцал сцену из угла камеры. — Долго же вы соображали. Вы напоминали мне выводок слепых щенков, тыкавшихся носом куда ни попадя.

— Сожалею, что не могу позабавить вас дальше, — ласково улыбнулся ему Стюарт.

Долинг вскочил на ноги.

— Не размечтался ли ты часом о награде, жизнерадостный идиот? Что, ты думаешь, ждет тебя? Огромная железяка на грудь и бокал, поднятый в твою честь за рождественским обедом? До сих пор тебе везло. Но стоит тебе поскользнуться, и ты закончишь свои дни в тюрьме, как я. А если даже сумеешь удержаться, то рано или поздно они выкинут тебя на помойку. Сунут в зубы пяток соверенов пенсии и талоны на бесплатные завтраки. Болван! Неужели ты не понимаешь этого?

Стюарт бросил взгляд на тюремщика, отпиравшего дверь камеры. Тот смотрел на Долинга с явным отвращением.

— Полагаю, мы больше не увидимся.

Долинг промолчал.

— Не вешайте носа, — добродушно заметил Стюарт.

Долинг отвернулся к стене. Когда дверь камеры захлопнулась, оставив его в одиночестве, он закинул голову и беззвучно расхохотался.

30 декабря

Джордж Паркер, Сузи Паркер и Стивен Паркер сидели в кафетерии аэропорта Шереметьево. Вылет самолета в Лондон отложили на час — последний подарок Москвы им на прощание. Стивен уже трижды просился в уборную, пока они бесцельно слонялись по магазину сувениров. Сузи зачем-то купила пару раскрашенных деревянных ложек.

— Хочу что-нибудь взять с собой на память, — смущенно пояснила она.

— А мне казалось, что мы увозим отсюда много чего, о чем еще долго будем помнить. — Паркер поморщился. — Так что можешь это выбросить сразу. — Он указал на букетик лилий, который вручила его жене Джудит Пилкингтон, когда они утром прощались в посольстве. — Они уже не оживут.

Сузи попыталась улыбнуться.

— Не надо, Джордж. Почему бы не доставить им удовольствия куснуть нас напоследок?

На последние русские монетки они заказали две чашки кофе и стакан сока.

— Какой смешной вкус! — громко объявил Стивен на весь зал ожидания — и вылил остатки сока себе на штаны. Паркер встал, чтобы купить ему еще стакан. За столиками их никто не обслуживал, официантки словно сквозь землю провалились.

— Чудный ребенок! — раздался голос за спиной, и Паркер резко обернулся.

Рядом на стойку бара облокотился мужчина лет под семьдесят, с седыми волосами, в темном костюме и бежевом пальто. Сразу видно, отставник.

— Спасибо, он хороший мальчик, — поблагодарил Паркер незнакомца и повернулся к кассирше: — Я же сказал: сок!

Ему пришлось почти кричать, чтобы привлечь ее внимание. Отставник сочувственно кивнул.

— Чертовски трудно добиться, чтобы вас обслужили. Невыносимая страна, в любом смысле.

Паркер взял стакан с соком.

— Вы тоже ждете лондонский рейс?

Человек растерянно посмотрел на него.

— Э-э… Нет, я имею в виду, не этот. Не сегодня.

— А, понимаю. Долго здесь пробыли?

— Нет, всего несколько дней. А вы?

Паркер пожал плечами.

— Сейчас мы улетаем, совсем. Я работал в посольстве, но теперь контракт закончился.

— Какое совпадение. У меня там служил один старый друг.

— Как его звали?

— Он посол. Сэр Дэвид…

— Я знаю, кем он был, — перебил Паркер. И тут заметил в глазах незнакомца то, чего там не было раньше. Скорбь… а может, чувство вины? Перед мысленным взором Паркера всплыла старая газетная фотография и заголовок крупными буквами. В следующее мгновенье по его спине пробежали мурашки — он все вспомнил.

С лица незнакомца исчезло выражение доброго дядюшки. Теперь он не улыбался.

— Это может показаться вам странным, но мне искренне жаль, что все так получилось. Я его очень любил, правда, любил. Мы учились в одной школе.

— Ах ты сволочь!..

— Папочка, где мой сок?

Паркер обернулся на громкий крик Стивена. Проклятье! В ярости он повернулся обратно, но незнакомца и след простыл. Его нигде не было — ни на балконе, где они стояли, ни на лестнице. Паркер подбежал к перилам и перегнулся вниз. В зале ожидания его тоже не было. Словно этого человека и не существовало.


Самолет из Мурманска был переполнен шумной публикой — моряки дальнего плавания летели в Москву встречать Новый год. Все молодые, веселые, подвижные и, по мере приближения к столице, все более пьяные.

Словно по контрасту с ними последний из пассажиров вышел из салона почти бесшумно, с заметным усилием. Девушка была закутана в шарф, из-под которого виднелось лицо цветом и одутловатостью напоминавшее восковое. Стюардесса даже заметила пассажирке, что та, должно быть, давно не видела солнца. Она его действительно не видела давно.

Лену Николаеву, дочь Ирины Николаевой и подругу Саши Левина, встречала женщина из домоуправления, которая утром получила подробные инструкции по телефону. Крупная дама в зеленой шубе отнеслась к сироте по-матерински, приняв ее в свои объятия и наговорив массу ласковых слов.

Когда они вышли из аэропорта, уже стемнело. Очередь на такси, казалось, тянулась до самой Москвы. Но женщина взяла Лену под руку и провела к микроавтобусу, ожидавшему их на автостоянке. Водитель поздоровался, и они тронулись по направлению к городу.

По пути жэковская дама повторила Лене заученный утром урок. Бедная девочка должна знать, что милиция поймала убийцу ее матери — одного психопата, подонка, отвернувшегося от общества, вскормившего и воспитавшего его. Теперь ей можно без опасений за свою жизнь вернуться домой и продолжить занятия в университете. Что будет дальше, никому не известно. Но советское государство обычно берет на себя заботу о несчастных сиротах.

Лена отрешенно слушала слова, не понимая их смысла. После долгой накачки транквилизаторами мысли текли вяло, она никак не могла сосредоточиться. Девушка с облегчением вздохнула, когда они наконец доехали до Чертанова и сладкий вкрадчивый голос куда-то пропал.

Постскриптум

Прошло несколько недель, прежде чем Лена узнала о Сашиной смерти. Ей сказали, что он скончался от сердечного приступа. У него всегда было слабое сердце. Такой молодой, такой талантливый — настоящая трагедия. Дама в зеленой шубе предупредительно достала большой белый носовой платок, чтобы утереть Лене слезы, которые та не могла выдавить.

Позже Лена сообразила, что такими платками сигнализируют о сдаче в плен.

Со временем она привыкла в одиночеству, с головой погрузившись в учебу и постепенно возвращаясь в лоно нормальной советской жизни. Миновал почти год, когда пришло письмо.

В тот день она поздно вернулась из университета и заметила его сквозь щель письменного ящика. В светло-голубом казенном конверте оказался денежный перевод. Лена решила, что произошла ошибка, и, сунув конверт в ящик стола, забыла о нем.

Но ровно месяц спустя, день в день, пришел еще один счет на сумму, расписанную по месяцам за весь год. Лена взяла оба конверта и отправилась в ближайшее отделение связи спросить в чем дело.

Там выяснилось, что никакой ошибки нет. Деньги принадлежали ей.

— Но за что? — изумилась Лена.

— Откуда мне знать? — сварливо ответила кассирша. — Если они вам не нужны, отдайте мне.

Лена вздохнула и взяла деньги. По пятьсот тринадцать рублей за каждый месяц. Целое состояние.

Откуда ей было знать, что именно такую сумму составляет пенсия для высших государственных чиновников? Она не имела ни малейшего понятия, что ее родной отец достиг таких высот, и тем более ничего не знала об обстоятельствах его крушения. Как она не ломала себе голову, так и не смогла разгадать происхождение этих переводов.

Иногда Лена будет вспоминать о них, приходя на могилу матери. Она будет сидеть здесь, на плоской равнине рядом с городской свалкой, и часами грезить наяву.

Мать никогда не рассказывала ей о своем прошлом, о Таллинне и молодом партийном деятеле, которого она там встретила. А сейчас и вовсе никого не осталось, кто бы мог рассказать ей правду. Все, что она могла услышать, был секший лицо ветер, от которого замерзали слезы.

СПАССКИЕ ВОРОТА

Перевод И.Алексеевой, В.Юрьева

SAVIOUR'S GATE


Энтони, Алексу, Анне и Чарлзу


1

Самолет только еще возник над северным мысом, а он уже услышал его и увидел внутренним взором, как тот, сдувая с поверхности снег, черкнул над торосистыми льдами — за два часа до наступления ночи.

Утро было роскошное, яркое, солнце катилось по горизонту, словно золотой слиток. Но ближе к вечеру погода испортилась, над тундрой сгрудились грозовые тучи.

Гул реактивных двигателей перешел в жалобный скулеж — значит, пилот пролетел мимо и, заходя на посадку, развернулся к югу. На стометровой высоте самолет взрезал потемневшее небо. Тонкий серебряный карандашик быстро терял высоту и в падении раскалывал полярную тишь. Но вот перед ним жеваное, серое, потрескавшееся от холода полотно взлетно-посадочной полосы. «Неприветная встреча», — подумал Геннадий. Да, неприветная — после дальней дороги.

Он дождался, когда колеса стукнут о полосу перед поворотом к командному пункту. Длинный белый ряд куполов в опереньи антенн — самая северная площадка, уши Москвы, следящие за шорохами, мерцанием, тенями с вершины мира.

Рев двигателей оборвался. Через двойные двери Геннадий прошел в коридор. И тут Россия: грязное белье, увязанное в узлы перед отправкой в прачечную; разбитые лампочки, которые словно бы никто никогда не менял; отсутствующие запоры в стандартных панелях домов… Да, это Россия.

Знаете анекдот: отправь русского в Арктику, и там средь зимы не достанет снега. Вот как с ним говорили, когда он принял назначение сюда, несколько месяцев назад в Ленинграде, в расцвете ранней весны. Мир тогда казался прекрасным, и друг его друга сказал, что он, Геннадий, может сделать его еще краше. «Вы нам нужны, майор». Он им нужен. Он, который давно забыл, что это такое: быть кому-то нужным.

В коридоре — запах духов. Капитан Беляева читала что-то на доске объявлений. Она, она, она. Редчайший представитель своего вида на арктической базе. Кивнула — нет, не из тех, что всегда и для всех готовы на все, но кое-что кое с кем — пожалуй, да. В холодную, безотрадную ночь, когда подкатывает тоска, она могла перенести тебя в мир самых смелых твоих фантазий. По крайней мере, так говорят. В глаза бросились высокие сапожки, пригнанная по фигуре форма, крыло черных волос.

Не сейчас. Не тогда, когда прибывает самолет. Сейчас может понадобиться весь его ум, все внимание.

В окно Геннадий увидел, что реактивная «спарка» уведена в южный конец взлетно-посадочной полосы. К ней уже подъезжал автозаправщик, счихивая перед собой снег. Тот же самолет, тот же план полета, так ведь?

Он вернулся на пост и включил компьютер. Обдумывай каждый свой шаг, каждое слово — все легко проверяется… Дисплей немедленно отозвался колонкой слов. Из хаоса возникал порядок. Компьютер не соврет, не обманет. Он воплощает в себе все, чем никогда не была Россия.

Геннадий вызвал на экран монитора расписание полетов в северном авиационном округе: ряды контрольных точек для каждого самолета. Есть в графике и «спарка». Он запросил данные о цели полета. В ответ компьютер потребовал подтвердить полномочия. Геннадий ввел свой пароль: «мороз». «Ну, откликнись же! Откликнись!» Компьютер не отвечал.

Заблокирован. В который раз. Геннадий потер друг о дружку ладони — влажные… А что еще хуже, данные часто были неполные, информация, словно святая вода, поступала жалкими каплями.

Он стер с оконного стекла изморозь. Грузовик с топливом откатил назад; судя по туманному облачку за реактивными соплами, самолет был готов к отправке. В кабине виднелся только один шлем. Как в прошлый раз. И как в позапрошлый. Снова летчик не остался на ночь, и никто так и не встретился с ним, не было ни ночных бдений в офицерской столовой, ни бесконечных стаканов чая, ни пересудов о столичном начальстве, ни последних московских сплетен. Что за черт!.. Все равно как с диспетчершей: вскочил, выскочил — и вперед.

Геннадий потом гадал, что заставило его опять выйти на воздух. Перчатки, куртка на меху, сапоги… Только попробуй не засупонься как следует, холод такой — сразу что-нибудь отморозишь. И он увидел, как, подвывая, «спарка» заспешила на север, а ведь ураганный ветер уже поднимал голову, и вокруг с треском раскалывались первые пучки молний. Вот оторвалась от земли передняя стойка шасси, нос задрался кверху, еще мгновение — и самолет полетит. Две секунды, три. Не видно, где заканчивается взлетная полоса: нужно тормозить или лететь, то и другое вместе неосуществимо.

Геннадий стоял у строения, и небо грузно обваливалось на него. В ту минуту он мог бы поклясться, что услышал, как страшно вскрикнул пилот. До него не сразу дошло, что самолет чересчур далеко и летчика услышать нельзя. Не говоря уже о том, что с земли вдруг сорвался и засвистел ветер… В рокоте двигателей и громыханьи грузовиков поисково-спасательной службы два взрыва с места аварии прозвучали прямо у него в голове. И он, как все остальные, решил, что услышанный крик был его собственный.


Ему дали два дня отгула. Так полагалось. Как полагалось не рассуждать о том, что случилось, не думать, не говорить с окружающими. Короче: выбросить из головы. Не было ничего — и точка. Скользя взглядом мимо что-то проповедующего гэбиста и золотых галунов у него на плечах, Геннадий глядел в окно. С аэродрома возвращались последние машины спасательных служб. Наконец выключили прожекторы, а то, что осталось от «спарки», погребут под собой северные снега.

Впереди у него два свободных дня, транспортным самолетом он доберется до Мурманска и два дня будет сидеть на кухне: слушать мать и глядеть на отца. Два дня овощной диеты. Мамин рыбный суп.

— Что это за рыба? — как-то за обедом спросил он.

— Рыба и рыба, — ответила мать. Он что, думает, это осетр?

На следующий день Геннадий подхватил отца под руку, осторожно свел старика по лестнице вниз на улицу и по заледеневшему тротуару повел мимо фонарей, которые, словно под ударами ветра, клонились, падали и никак не могли упасть. Отец, казалось, не замечал жуткого холода. Ничего удивительного, на его долю выпали более тяжкие испытания: этапы, пересылки, лагеря, и всюду он понемногу умирал. В магазине они купили кефир и сливки. Рыбы не было.

— А что есть? — спросил Геннадий.

— Только я, — пожала плечами продавщица.

И домой: отец рано ложится спать. Жестяной голос московского диктора — это ново: мать включила радио. В прежние дни оно обычно молчало. И за газетой-то не выходили. Вдруг все переменилось; вековой лед безмолвия подтаял и тронулся, страна ожила, событие за событием вершились на русской земле.

Старая женщина сидела на табуретке прямая и жесткая.

— Ну мир, — прошептала она, ткнув пальцем в сторону динамика. — Один день одно, назавтра — другое. То перемены, то затор. Вперед — назад, вперед — назад, когда это кончится?

Геннадий будто не слышал.

— Папа устал.

Он взглянул на мать. Слова его прозвучали как обвинение.

— Он не вчера устал. День за днем молчит, потом вдруг улыбнется, и я думаю: ну, слава Богу, наконец-то все пойдет как надо. А потом снова слезы, и стояние у окна, иногда по целым неделям. Оттягиваю его за руку, заговариваю с ним, а его будто и нет. — Она тяжело провела рукой по глазам. — Как-то, по-своему, он сумел выжить. Это я теперь умираю.

Они молча глядели друг на друга. Далекая передача из Москвы закончилась, из динамика доносилось только тихое потрескивание.

Мать встала и, наклонясь над кухонным столом, потянулась к полке. Достала какую-то страничку — по виду официальное извещение.

— Пришло три недели назад… твоему отцу… Я не стала показывать.

Рука Геннадия, протянутая к письму, дрогнула. Дыхание участилось. Он никогда прежде не видел подобных писем. Перемены внесли столько нового в их жизнь. Вдруг он понял, что это такое, и панический страх и возбуждение сменились гневом.

Доклад комиссии… бывшие политзаключенные… судебная ошибка… за отсутствием состава преступления… полное признание Ваших заслуг и беспорочного служения отечеству… От имени такого разэдакого Союза Советских Социалистических Республик. И — пощечина: шестьдесят четыре рубля в месяц — мать их в лоб, будто собаке кость, жрите, мол, уважаемый.

Они оба услышали, как вскрикнул старик. Геннадий первым оказался у его постели. Отец скинул с себя одеяло и с закрытыми глазами уселся на узкой кровати, хватая руками воздух, как слепой, на ощупь познающий мир, что меркнет и угасает вокруг него.

Геннадий протянул руку к влажному, в испарине лбу, ласково уложил отца на подушку. Но старик продолжал беспокойно метаться. В темной, жарко натопленной комнате бывший политзаключенный тщетно гнал от себя видения прошлого.

Геннадий встал. Он отдавал себе отчет, почему так поступил: в Ленинграде отправился в американское консульство, нашел дипломата с вьющимися черными волосами, последовал за ним в Киров, пополнил ряды разведчиков и уже раз десять выходил на связь — что могло стоить ему свободы и жизни.

Но все равно, судьба его отца пострашнее. Геннадий глядел на скрюченную фигурку в кричаще яркой полосатой пижаме, на человека, спящего в России, которая больше не могла причинить ему зла.


На следующий день в сумерки они добрались до командного пункта. Самолет толком и приземлиться не успел, а огни взлетной полосы уже погасили; за Геннадием захлопнулась бортовая дверь. Ветер против обыкновения стих. Он вышел из самолета и приостановился, ошеломленный окружавшей его красотой. К западу алые зубцы гор врезались в небосвод, а выше и ниже их лежала глубокая синь Арктики. «Вы можете приехать сюда в гости, — подумал он, — можете поселиться здесь насовсем и делать вид, что стали хозяевами положения, но выиграть вам не дано. В конце концов необъятная ширь льда вытеснит вас отсюда, выест душу, оставив только одиночество, только тоску и страх».

Нигде никаких следов аварии. Как быстро и тщательно все прибрала зима!.. Геннадий присоединился к гогочущим офицерам, гурьбой возвращающимся в городок. Закатное солнце светило прямо в лицо, отбрасывая на снег длинную тень.

И беспокоиться не о чем, верно? Уж по крайней мере, не об аварии. Не лучше ли заняться планами покушения на нравственный облик капитана диспетчера? Не то чтобы она была неприступна… А может, он переоценивает значение «спарки»?

Прошло почти двадцать четыре часа, прежде чем вновь послышался рев реактивных двигателей. Геннадий сидел за компьютером, понимая, что нельзя обернуться и поглядеть в окно. Он и без того знал: машина из Москвы, ни на крыльях, ни на руле нет опознавательных знаков. Почему сейчас? Почему опять? Вопросы, вопросы, вопросы — как всегда, как век за веком в России.

В «спарке» находится только один пилот. И это тоже странно. Учебные полеты предназначаются для обучения. И «спарка», как свадьба, предполагает двоих. Если это учебный полет, то кто и чему обучается? И почему здесь, на самой отдаленной авиационной базе?

Спрашивать нельзя, это понятно. Время задавать вопросы прошло, и было оно кратким. Вопросы сыпались один за другим. Пару лет их терпеливо сносили, а потом резко затянули гайки. Заглянули в пропасть, перепугались до смерти — и дали обратный ход.

Геннадий направился в столовую. Опять рыбный суп. Такой же, как у матери. Может, иначе не бывает? Одна и та же рыбная баланда на всю Россию, а тебе подавай другое? Все вокруг хлебали из одинаковых мисок: офицеры, диспетчеры, руководители полетов, служба госбезопасности — под ярким неоновым светом в белом пластиковом шике столовой.

На доску объявлений помещена не слишком распространенная фотография Генерального секретаря в рубашке без воротничка. Всей семьей собрались у озера на пикник. «Запомни его», — подумал Геннадий. У этого человека вскоре появится уйма свободного времени. По крайней мере, так поговаривают. Но коней на переправе не меняют. Итак, вопросы ты не задаешь, а если еще удается заставить себя вообще не думать, и того лучше.

Но не думать Геннадий не мог. Каждый день в любую погоду «спарка» прибывала на базу. Гротескный почтовый голубь, не приносящий известий, бесполезный. Неделя следовала за неделей, а самолет все чиркал по бетонной дорожке, взмывая в арктическую ночь.

Однажды Геннадий решил поговорить с Володей, который работал в другой смене.

— Да кому она нужна, эта «спарка»? Тебе, например, не все равно?

— Мне нет.

— Ну и дурак, — безапелляционно заявил Володя.

— Ладно, а что с аварией?

— С какой аварией? — Володя уставился на портфель. — О Господи, я бутерброды дома забыл, а ты лезешь с какими-то глупостями!

«Только у нас, — подумал Геннадий, — истина вообще ничего не значит». Русские знают правду. Еще как. Володя вон тоже все знал об аварии. Но авария никак не задевала его, ничего не меняла в образе жизни, не отражалась на настроении, на текущих делах. И он выкинул ее из головы, подобно тому как целое поколение русских выкинуло из головы все прочие аварии и все страдания и беды, за которые несет ответственность Советская власть. К чему обсуждать то, что просто не имеет никакого значения? Живешь своей жизнью и живи, закройся в своей коробочке и предоставь грандиозные задачи государству.

Вот почему его отец, как все другие отцы семейств, лежал, стеная в ночи, — жалкая, измученная душа со своими шестьюдесятью четырьмя рублями в месяц, компенсацией за тело и разум. И вот почему Геннадий, дождавшись следующей недели, снова отправился в Мурманск и в местную «Полярную правду» поместил объявление из двух строк.

Как сказал американский дипломат, это было просто. О чем-то узнаешь — кому-то говоришь. Простой акт коммуникации, существующий испокон веков — с тех пор, как человек перестал быть обезьяной.

2

В Мурманск пришла весна. Но лед не отпускал город, вцепившись в него когтями хорька.

Маркус ступил в гостиничный коридор и отряхнулся. Крошечные чешуйки снега каскадом посыпались с плеч; на улице метель. Внизу, в баре, собрались коллеги — западные журналисты, охотившиеся за информацией вдали от дома. Их хриплые голоса выбивались из общего гомона. Они не умели вести себя тихо на чужой земле.

Одну секунду он постоял, нежась в тепле. Темная, Почти графическая фигура — как дерево, в бурю растерявшее ветви. Ты устал, Маркус, ты хочешь спать. Да, пора отдохнуть, хоть чуть-чуть, пока все не прояснится.

Завтра журналисты собираются посетить базу подводных лодок на Кольском полуострове: первое посещение иностранной группы. Россия прилюдно разоблачалась — всякому охота взглянуть хоть одним глазком.

Но это еще впереди. А пока разберись, что к чему, разберись без суеты, не спеша. И прежде всего — переживи эту ночь.


Сначала надо убедиться, что встреча состоится. Маркус пересек главную площадь, поднялся по двумстам каменным ступеням, ведущим к военному мемориалу и жилым кварталам. А ветер, казалось, вознамерился содрать кожу у него с лица. Еще метров сто вправо, и впереди показались первые жилые коробки; небольшой стадион с футбольным полем остался внизу. «Поспеши, — сказал себе Маркус. — Солнце вот-вот сядет. Через несколько минут ты ничего не увидишь».

Он сорвал перчатку, сунул руку в карман и вытащил крошечный бинокль. Теперь издалека можно разглядеть футбольные ворота, затоптанный, почерневший снег вокруг них и привязанный к сетке красный шарфик, исступленно рвущийся на ветру в угасающем свете арктического солнца.

Вроде бы все хорошо. Вниз по ступеням, и он — в объятиях какой-то тепло укутанной, замотанной в платок старухи, стоящей со своими корзинами у подножия лестницы и пыхтящей как паровоз. «И даже здесь, — подумал он, — можно вырваться из плена, подняться над обстоятельствами и попытаться их изменить».

Вернувшись к себе в узкий, как кишка, номер, Маркус выключил свет и долго лежал без движения. В окно с улицы заглядывали уличные фонари, холодный голубой свет разрисовал тенями снежный покров; где-то безустанно дергалась неоновая реклама… Но из квартир и бараков, по заснеженным ухабистым дорогам, над серостью и долготерпением они выходят на встречу. Не знакомые, не друзья — души, двигающиеся по схожим тропам, предназначенные друг другу в разных странах, в разное время.

Окажи нам любезность, Маркус, — бубнил голос. Как поедешь в Мурманск, окажи любезность. Есть работенка. Никакого риска. И ведь ты так давно ничего не делал. За тобой нет наблюдения, тобой не интересуются. А у нас там славный парень…

Он тяжело сглотнул и уставился в потолок. Говорил ведь им, как ему теперь трудно. Нет больше Хелен. У девочки остался только он, на нем лежит большая ответственность. Но его и слушать никто не стал. Ладно, еще чуть-чуть и конец. В гостинице есть задняя дверь, покоробившаяся и кривая. Запереть ее невозможно. Тут иначе и не бывает. Везде — глупость и бестолковщина, совсем не так, как мы думали. Так что никакого риска. Или почти никакого.

Маркус повернулся на бок, а голос у него в голове продолжал бубнить. «Понимаешь, русские знают, что мы никогда не прибегаем к помощи журналистов. Хватит, поработали с ними — убедились. Все они трепачи, пустозвоны, им бы только добраться до джина С тоником. Но ты не такой, Маркус. Ты — исключение. Вот почему мы решили нарушить правило и обратиться к тебе». Много лет прошло с тех пор, но коротенькая речь так же явственно звучит у него в мозгу.

Он взял с этажерки часы и с шумом завел пружину. Девять тридцать. В десять нужно выйти.


В двух милях к западу от Мурманска гряда холмов опускалась почти к самому морю. Дикая необитаемая земля, на которую людей привела гонка вооружений и страх перед сверхмощной энергией, обосновавшейся тут, вдали от больших городов.

Геннадий вклинился между двумя громадами скал. От ветра он спрятался, но дрожь не унималась. И не удивительно. Он не мог выйти из города в обмундировании полярника. Его бы тут же остановили. Мужчина в полной полярной форме… Почему? Зачем? Возникнут вопросы. Вот и одет легко: в старенькое пальтишко и жиденькие туфли с отстающими подметками, — так он ходил на «гражданке». Не хватает только обморозиться.

Вдруг издалека донесся собачий лай. Геннадий замер, припав к стылой земле. Одна минута, две. Но больше ничто не нарушало тишину — только зубы его стучали от холода и неумолчно завывал ветер.

Из-под пальто Геннадий достал малюсенький передатчик и вытянул антенну. «Может однажды вам пригодиться», — сказал американец. Мол, на всякий пожарный случай. При крайней необходимости вам понадобится эта крошка — лучшее, что у нас есть. Она вас не подведет.

Тьфу-тьфу-тьфу! Русский сквозь зубы ругнулся и сплюнул. Разве можно такое говорить вслух? Он перекрестился и попытался выбросить из головы слова американца.

На мгновение ветер притих, и стало слышно, как бьются о берег волны. Попробуй вообразить, что это и не Россия вовсе. Вокруг только скалы и тундра, которым все равно, на чьей ты стороне. И нужно только одно — выжить.

Геннадий включил передатчик, и рука его снова дрогнула, но не от холода. Какого же он свалял дурака! Зачем ответил на звонок, зачем не повесил трубку сразу, лишь только услышал этот жалкий русский акцент и нервную дрожь в голосе?

— «Интурист»? Нет? Простите. Ошибка.

Следовало бы понять, что это неспроста. Перед выходом на связь потребовалась последняя проверка. Они хотели знать точно, что встреча состоится.

Передача сообщения отняла у него двадцать секунд, не больше. Только позывные и сигнал вызова на встречу, и кто-то там, далеко, услышал его. Кто-то за волнами, в море или в самолете принял коротенькое послание из России, от крохотной пташки в клетке, поющей свою песнь ветру.


«Тебе пора выходить, — подумал Маркус. — Обещаю, ты не почувствуешь холода. Не позволит нервное возбуждение. Ты привык называть это состояние страхом, но теперь оно под контролем. Ты сосредоточен, собран. Все будет хорошо».

Черный ход — и резиновые сапоги на льду. В то же мгновение ветер подхватывает и несет его. Погода, как нарочно, самая пакостная! Но это только погода.

С противоположного конца улицы доносятся голоса. Закончился вечер отдыха в доме культуры, и публика расходится по домам. В основном, подростки. Пошатываясь, гурьбой бредут через площадь, пьяненькие, легко одетые, нагловатые, их голоса в тишине звучат пронзительно, резко.

С секунду Маркус помедлил за дверью, скрытый от любопытных взглядов бетонным выступом здания. Как они кстати, эти разгулявшиеся подростки! Словно из-под земли возникла милицейская патрульная машина и остановилась рядом с ними. Выскочили двое милиционеров в тулупах, и под желтыми фарами ватага притихла, молодечество улетучилось.

Маркус не стал ждать развития событий и быстрым шагом, почти бегом обогнул площадь, направляясь к футбольному полю. Улицы пустынны, прохожих — раз-два и обчелся… Самое подходящее время для встречи. Ты не один и не в толпе. Есть пространство для маневра.

У высоких железных ворот Маркус украдкой оглянулся: не следует ли за ним кто? Широкий бетонный проспект вел вниз, к порту. В витринах магазинов света нет. Метрах в ста торчат колонны местного исполкома, покрытые коркой льда, окоченевшие, темные. Удивительно, как вообще по утрам удается раскочегарить город?

Толкнул ворота. Они поддались не сразу: смерзлись створки, скованные налипшим льдом; потом отворились беззвучно, и Маркус шмыгнул в проем. Опыт у него не богатый, но всегда остается надежда на интуицию, на ускоренно забившийся пульс. Но он мог думать только о холоде, пробирающем до мозга костей, убийственном холоде под чистым, в звездной россыпи небом. И вспоминать, как ребенком он глядел на те же самые звезды из безопасной страны детства.


Геннадий возвращался домой пешком, а луна плыла в облаках, и по заснеженным улицам колыхались тени. Квартал за кварталом оставались позади — высокие, жесткие блоки с освещенными или темными окнами, как квадратики в головоломке.

Мимо в черных пальто и ушанках двигались люди. Казалось, все они направляются на похороны. Согбенные спины; стертые холодом лица, застывшие в бессмысленном отупении; в глазах отчаяние и безысходность. Может, русская зима и в самом деле сродни похоронам?

Но опусти голову вниз, и никто тебя не узнает. Все прохожие на одно лицо, все одинаково одеты. А потому: быстренько домой, пережди с часок и выходи на встречу.

Встреча через час. Геннадий подошел к первому пролету длинной-длинной лестницы, ведущей к квартире родителей, и тут почувствовал давление на своей руке. Он попытался, не обращая внимания, прошествовать мимо. Но не тут-то было. Если российская бабушка запустит во что-то свою клешню, то это серьезно. Геннадий опустил глаза и увидел крошечную кисть в перчатке, которая мертвой хваткой вцепилась в его рукав. Голова замотана шарфом, но эти глаза ему хорошо знакомы — черные глаза старухи грузинки, живущей по коридору напротив. Ах, какое у нее было острое зрение! Мало что ускользало от внимания наблюдательной старушки, ее взгляд следовал за всеми, кто приходил или уходил, равнодушно и въедливо перлюстрируя жизнь соседей.

— Позвольте высказать вам свое соболезнование, ваши родители… Какая жалость! — прокаркал ветхий голос из-под шарфа.

Геннадий развернулся и сверху вниз посмотрел на нее.

— А что случилось?

— Час назад приехала «скорая» и забрала обоих. — Старуха отвела глаза. — Дворничиха рассказывала, в то время меня как раз не было дома.

Лгунья, подумал Геннадий. Лжешь-лжешь, и все никак не научишься. Он метнулся мимо нее наверх. И остановился. Добрую минуту простоял на площадке, вперясь невидящим взглядом в окно.

Что-то тут не так. «Скорая помощь»? Ночью к старикам она не выезжает. Если очень повезет, врач еще может прийти. Но «скорая»?.. Беда с отцом? Да, что все-таки сказала старая ведьма? «За ними приехала «скорая». За обоими? Забрала обоих?

И тогда Геннадий почувствовал, как по телу побежал холодок, который рождается внутри, набирает силу, пронизывает до мозга костей, почище арктических ветров. И понял, что стены вокруг него рушатся. Верно говорит мать, рано или поздно стервятники почуют мясо. Мог ли он вообразить, что это случится так скоро?


Вокруг далеко в тень уходили ряды пустых сидений. Маркус подошел к трибунам и остановился; потом, склонив голову, медленно пошел вниз. Из всех игр, что разыгрывались здесь, на стадионе, эта игра была самой странной.

В лунном свете хорошо видны футбольные ворота. Которые тут южные? Он разглядел в отдалении подъемные краны в порту. Значит, эти.

Последние ступеньки. Встреча должна состояться у южных ворот. Туда четыре минуты. Ожидание — пять минут, а потом уноси ноги. Выучено назубок, как стихи, как молитва, как свои пять пальцев.

Столько всего по мелочи набирается, что уже почти забываешь, зачем проделан этот долгий путь на край света.

От края трибуны вниз чуть поболее метра, земля в этом месте расцарапана то ли граблями, то ли жесткой метлой. Похоже, что тут проходила игра. Или что-то вроде игры.

Обожди здесь. Не спускайся. Время терпит. Может, он уже здесь и наблюдает за тобой.

Маркус припал к ступенькам. Но что это там, на земле, рядом с футбольными воротами? Не отвлекайся. Одна минута, другая. Отсчитав в уме последнюю секунду, ты наконец понимаешь, что он не придет, что где-то там разорвалась нить — или нерв.

А теперь спуститься на поле поглядеть, что же это такое там у ворот? Что-то легкое, трепещет, полощется на ветру… Наклонившись, Маркус узнал тоненький красный шарфик, дерзко рвущийся из сетки и так много означавший для них обоих. Отброшенный за ненадобностью красный шарфик, холодный, как имущество покойника.


От них не убежишь, значит, бежать нужно навстречу. Геннадий вспоминал теорию, стоя на унылой замерзшей улице. Фыркая подъехал старенький грузовичок с уродливым капотом и одной-единственной фарой. Это просто — выступить вперед и, подняв руку, небрежно бросить шоферу: «Госбезопасность!» Лестью, уговорами или деньгами склонить к сотрудничеству еще одного верноподданного Советов — тоже просто. Все просто, если нужно.

Двадцать минут ехали в тишине, машину со скрежетом заносило на посыпанном песком, заледенелом шоссе. Геннадий прислонился к дверце кабины и прикрыл глаза.

Если они спешат, если уверены в своих силах и не хотят подорвать в народе веру в их всемогущество, общая тревога объявлена не будет, и тогда ты сможешь, подобно песку, просочиться у них между пальцев.

Снова теория. А что еще остается?.. Геннадий посмотрел на часы. Два транспортных самолета вот-вот отбудут в Москву. Это один из самых загруженных воздушных путей в Союзе. Он довольно часто отслеживал на компьютере расписание.

Вдалеке показались огни аэродрома. Водитель заколебался.

— Теперь куда?

— Прямо.

Из будки на контрольно-пропускном пункте выскочил дежурный, у него на груди висел автомат. Геннадий опустил стекло и протянул в морозный ночной воздух удостоверение. Дежурный посветил фонариком, отдал честь.

— Ваше предписание, товарищ майор?

— Предписание ждет меня у трапа.

— Но его нужно предъявлять здесь, вы же знаете.

Геннадий улыбнулся. В каждой двери свой замок, так говорили они, но к каждому замку можно подобрать ключ. Как любой русский, он знал, где найти универсальную отмычку.

— Буду тебе очень обязан, старшина.

Взгляд юноши с лица-Геннадия переместился к его правой руке и, притягиваемый видом пятидесятирублевки, зажатой между большим и указательным пальцами, вместе с ней описал дугу. Рука остановилась в нескольких сантиметрах от лица старшины.

— Ворота, старшина, ворота!

Проезжая мимо, Геннадий позволил бумажке порхнуть в протянутую руку. Взглянул на водителя и прочел у него на лице откровенную зависть.

— Друг мой, для тебя тоже такая найдется.

Остановились у главного здания. Геннадий наклонился вперед, как бы для того, чтобы открыть дверцу, потом резко качнулся назад и заехал кулаком водителю по лицу, вложив в удар вес всего тела. Деньги он оставил у приборного щитка — в двух-трех сантиметрах от головы шофера, лежащего без сознания.

Не скажешь, что все так уж легко. Эти их приемы либо срабатывают, либо нет, третьего не дано. Но предписание у него больше никто не спросил. Зачем? Ведь его уже проверяли на КПП. Во вторичной проверке вроде бы нет никакой надобности, и потому к ней относятся спустя рукава.

Наконец огромный темно-зеленый Ил содрогнулся, побежал по полосе, тяжело и одышливо, как больной, поднялся в воздух, не оставив на земле сведений о пассажире на борту.

Геннадий был одет в воинскую меховую куртку, но холод пронизывал его насквозь.

Только теперь, в самолете, он мог позволить себе вернуться мыслью к матери и отцу, заставить себя увидеть, что же произошло в тесной квартирке, услышать топот тяжелых ног, когда с поросячьим визгом, круша все, что попалось под руку, эта сволочь ворвалась в дом. Мама, наверное, плакала, а отец ничего не понимая, конфузился; и потом их обоих, униженно что-то бормочущих, полуодетых, выгнали, как скотину, на мороз.

Как мог он их обречь на такое? Неужели и на старости лет они не заслужили покоя?.. Отвернув голову от других пассажиров, судорожно сжав кулаки, Геннадий бессильно заплакал. Его идеалы, его надежды преданы и растоптаны в прах. Те, кого он любил, умрут в страхе и муках, как в недавнем прошлом умирали другие русские, даже не понимая, почему и отчего.

3

Замерзшие, невыспавшиеся, злые, журналисты собрались на рассвете в холле гостиницы и ждали Юрия из министерства иностранных дел. Того самого Юрия, который организовал поездку. Как осел: упирается, но везет, так Юра волок на себе бремя ответственности за них.

Но вот и он: занятый собственными мыслями шагает через кипу чемоданов, аппаратуры и растянувшихся на полу людей. Выглядел он плохо.

— Давай-давай, милок, шевелись, — закричал оператор из группы.

Громкий возглас, казалось, заставил русского очнуться.

— Попрошу тишины. Мне нужно кое-что сообщить, — подойдя ближе, обратился к ним ко всем Юра. Журналисты продолжали негромко переговариваться. В группе было человек двадцать. «Они ему еще покажут веселую жизнь», — подумал Маркус. Хотя бы из принципа. Что это за журналистика, если не на кого ополчиться! Сегодня козлом отпущения выпало быть Юре.

— Да замолчите же вы наконец!

Журналисты замолкли и оторопело воззрились на чиновника. Ну, Юра! Экого же ты свалял дурака! Теперь держись, получишь на всю катушку!

Лицо у Юры страдальческое, усталое, отметил Маркус. Как после бессонной ночи. Не в местном ли отделении КГБ? Стало быть, расстилался ужом, и лепетал, и просил прощения, что еще живой, — в то время как они, доблестные защитники Родины, вынуждены отдуваться за всех и каждого — на них ведь лежит ответственность за будущее.

Ладно, а что с его собственным будущим? Много ли им известно? Арестован ли русский агент? Или ему удалось уйти?

Полчаса назад в окно своего номера Маркус наблюдал за кипучей деятельностью, которую развила милиция. По центру на большой скорости беспрерывно мотались какие-то фургоны, патрульные машины. На главной площади города, ни в чем не пытаясь разобраться, торчали понатыканные там и сям патрули — живой пример недееспособности властей.

Юре, конечно, никто ничего не объяснил. Хотя при одном лишь намеке на осложнения он — первый за все ответчик. Таков порядок. Самые основы бытия. Русский в одной упряжке с иностранцами. И все под подозрением.

Маркус знал, о чем пойдет речь.

Юра поднял руку:

— У меня плохие новости. Пожалуйста, поймите, мне так же неприятно, как вам. Но экскурсия на верфь отменяется. Мы должны вернуться в Москву.

— Какого черта?! Вы что, взбесились? — Крик, казалось, вырвался из дюжины глоток одновременно.

— Причины отмены экскурсии мне неизвестны…

Маркус чуть заметно ухмыльнулся.

— Решение принято на высшем уровне. Понимаете, соображения государственной безопасности…

— Значит, говорите, там что-то случилось?

Американский репортер подтолкнул своего фотографа. Лицо Юры осветила магниевая вспышка.

— Ничего такого я не говорил. У меня для вас нет никакой информации, ничего ровным счетом. — Удаляясь, Юра бросил через плечо: — Через пятнадцать минут подадут автобус в аэропорт. Если хотите, можете сначала позавтракать.

— Так значит, мы понапрасну протряслись сюда, в Мурманск? Значит, незачем было беспокоиться?

Вопросы летели ему вслед, а он, не отвечая, поднимался по лестнице и наконец скрылся из глаз. Спасся бегством!

Маркус почти жалел его. Поездка несомненно стоила немалых трудов: были исписаны горы бумаг, составлены кучи запросов и предписаний. Да и поездить по инстанциям тоже пришлось: ведь дозвониться ни до кого невозможно. Мир Юрия пошел вразнос, и он никогда не узнает отчего.

Журналисты вошли в автобусы еще затемно. И только когда самолет побежал по взлетной полосе, на востоке занялся поздний, худосочный и бледный полярный рассвет.

Маркус сунул руку в карман пальто и почувствовал под пальцами красный шерстяной шарфик, еще влажный от растаявшего снега, снега Арктики, которая сейчас стремительно уносилась из-под крыла.

4

Прошли сутки, прежде чем Лондон сообщил ему о вызове в Вашингтон.

К несказанному изумлению Маркуса ему забронировали билет самого дешевого туристского класса. Не иначе как добросовестный и экономный чиновник потратил на покупку билета весь свой обеденный перерыв.

Большую часть времени в полете Маркус проспал, не обращая внимания на детишек, игравших между рядами кресел, на женщин в сари и гомон Азии вокруг него. Он покидал Москву в дождливый ветреный день, в иллюминаторы барабанил дождь, и все же им наконец завладело чувство очищения и свободы от гнетущих, тягостных дум, какие всегда навевала на него столица русских.

Что такого особенного в этой Москве? Отчего, находясь там, не перестаешь копаться у себя в душе в поисках немыслимой вины? Почему снова и снова роешься в подсознании? Трудно сказать. Да, каверзное место — Москва. Не из тех, где на вас нисходит душевный покой. Да и время, видно, не то.

Стюардесса принесла цыпленка. Маркус давно не едал ничего вкуснее.

Последнее время снабжение Москвы катастрофически ухудшилось, так что даже иностранцы улавливали чуть слышный, стелющийся по низам шепоток надвигающихся голодных бунтов. Перестройка — перестройкой, а хлеб — хлебом, — шелестело по стране. Голод подступал к России в обличье полного экономического развала. Больше не слышно трепа о «пробуждающемся советском колоссе». «Колосс», по всеобщему мнению, давным-давно умер.

Маркус взглянул на часы: пожалуй не стоит переводить стрелки. Пусть себе идут по британскому времени. Так он хотя бы всегда будет знать, что сейчас делает дочка: спит, ест или играет — в мягком, нетребовательном обиходе детства.

Пока что она с няней поживет у бабушки, в доме около Хатфилда. Пусть у нее будет чай со сливками по расписанию, да груши и яблони в саду. Там малышка скорее забудет мамочку. Забудет, что больше никогда ее не увидит.

Маркуса в Нью-Йорке никто не встретил, и целый час он отстоял в очереди на иммиграционный контроль. Но за ним наблюдали.

Никто не подбросил его с одного аэропорта на другой; пришлось двадцать минут дожидаться такси. И в «шаттле» он снова дремал, пока тот летел вдоль восточного побережья Америки, а потом резко нырнул вниз возле столицы США — там собираются выспросить, что же случилось с их агентом два дня назад, на другом материке.


Голос все тот же. Но на вид слегка постарел, морщин побольше и явственнее проглядывает усталость. Давным-давно это было, он тогда представился: «сотрудник Министерства иностранных дел» — словно назвал собственное имя.

И на этот раз он холодно улыбнулся и предложил Маркусу присесть в скучном, сером кабинете, размещавшемся в лондонском аэропорту Хитроу.

— Просто расскажите им то, что уже говорили нашим людям в Москве. Пожалуйста, придерживайтесь фактов. Вы прибыли на встречу. Их человек — нет. Что там случилось, вам неведомо, а потому не следует ничего выдумывать, ни о чем гадать. Хорошо?

Это не был вопрос.

— Им всего-навсего хочется обо всем услышать от вас лично. И не надо психовать. Чувствуйте себя как дома. Если, конечно, сладите с нью-йоркским климатом.

Да, погодка тут — не дай Бог. На него сразу же набросился зной, прилип к нему, словно дешевая проститутка, обволок липкой влагой, перехватил дыхание. «Типичный англичанин за границей, — скривился Маркус. — Мы всегда слишком тепло одеваемся». Он сбросил с себя тяжелую шерстяную куртку и обратился к Господу с мольбой о грозе.


Такси довезло его до гостиницы, расположенной в самом конце Эм-стрит.

— Постарайтесь поскорее с ними встретиться, — сказал тот «Сотрудник». — Их контора находится на Кей-стрит. Это за две улицы до Эм-стрит.

— Неужели? — Маркус приподнял бровь.

— Да, найти нетрудно. У них там этажом ниже располагается магазинчик — специализированная книжная лавка. Предназначена, в основном, для чудаков и советских дипломатов. Книги по криптологии и военным искусствам. Об убийцах, которых мы знаем и любим. Такого рода литературка… Звезданутая эта страна, Америка.

На дверях кабинета не было таблички с именем хозяина — только номер. Как не было имени у платиновой блондинки, которая пригласила его присесть в приемной.

— Что будете пить? Кофе, содовую?

Он выбрал кофе. Бог его знает, какая она у них, эта содовая.

«Точно в больнице, в ожидании результатов анализов», — подумал Маркус. Выйдут ли к тебе с улыбкой на лице или с опущенными в пол глазами? И если новости по-настоящему плохие, поставят ли тебя вообще об этом в известность?

По крайней мере, мужчина, который вышел ему навстречу, оказался довольно радушным хозяином.

— Дэвид Рассерт, — вежливо представился он. — Хорошо долетели? — И он улыбнулся, словно поделился секретом.

Они присели за кофейный столик в низкие темно-зеленые кресла.

— Да, кстати, мы на самом деле очень благодарны, что вы согласились с нами встретиться.

Улыбка исчезла. Рассерт, кажется, по-настоящему расстроен. Он, как бульдог, свесил голову, и под подбородком собралось множество складочек.

— Нам бы очень хотелось услышать от вас лично, что вы-то сами об этом думаете. Понимаете, ваше восприятие того, что случилось. Курите? — Он махнул в сторону кожаной шкатулки на письменном столе. — Я попросил коллегу заскочить к нам по окончании беседы. Ну как, годится?

— Более чем. — Маркус действительно так считал. Он ожидал куда более официального приема, готовился к встрече с бронзовокожим, мускулистым двадцатилетним агентом, только что из-под душа. Рассерт же больше напоминал провинциального учителя, непритязательного, нечестолюбивого, медлительного. Да и лет ему, похоже, сильно за пятьдесят. Должно быть, уже слишком стар для суетных устремлений.

И Маркус заговорил. Без наводящих вопросов, без принуждения. Снизу несся шум транспорта — близился час пик. Рассерт ослабил узел галстука и удобно устроился в кресле. Только много позже до Маркуса дошло, что американцу не понадобилось его ни о чем расспрашивать. Он рассказывал сам: и как на рассвете они возвратились в Москву, и о влажном шарфике в кармане куртки, и о своем разочаровании…

— Друг мой, вы хорошо излагаете факты. А что вы можете рассказать о своих впечатлениях? Почему все сорвалось? Что такого важного собирался сообщить наш приятель? И что его заставило нажать аварийную кнопку? — Рассерт вопросительно приподнял седую бровь.

Маркус покачал головой.

— Вам известно больше, чем мне. Ведь первоначально он общался с вами. О чем он поведал?

— Вам незачем это знать…

— Тогда я ничем не смогу вам помочь…

— Вы нам все равно ничем не поможете. Так мы, по крайней мере, думаем. — Рассерт встал, как бы снова обретая контроль над разговором. — Мы попросили ваших людей оказать нам любезность. Наш агент в Мурманске потребовал личной встречи. От нас никто не мог туда попасть. У вас же был дивный предлог — журналистская командировка, первая поездка такого рода. Вот мы и обратились к вам. А мурманский агент так и не вышел на встречу… Что это — грандиозный розыгрыш, подлянка, черт побери?.. Прошу прощения. — Рассерт отвернулся и поднял телефонную трубку. Звонка Маркус не слышал. — Хорошо, пригласите его.

Человек не вошел, а скорее скользнул в дверь. Серый двубортный пиджак, лоб с залысинами, черные волосы, оливковая кожа — это и уик-энды у моря, и собственные деньги, и возраст.

— Фокс, — кратко представился он и, протянув Маркусу холодную левую руку, склонился над письменным столом Рассерта. — Так о чем вы беседуете?

— Наш друг как раз собирался рассказать о своих впечатлениях…

— Да-да, впечатления… Чувства — это всегда не просто. Так ведь, Маркус? Не возражаете, если я буду вас называть по имени?

Как и Рассерт, Фокс говорил тихо и вежливо. «Одна школа, — подумал Маркус, — только у этого оценки явно были повыше».

— Я не бывал в России, так что простите мое невежество. У них там сейчас совсем не скучно. — Фокс взял со стола журнал, обозрел первую страницу и положил обратно. — Не представляете, куда это их заведет — борьба за власть, перестройка и прочее в том же духе?

Атмосфера ощутимо разрядилась, тихо жужжал кондиционер. Рассерт прикрыл глаза. Маркус говорил о том, что он знал.

— Генсеку, возможно, не удастся удержать власть в своих руках. С каждым днем слабость его позиций все заметнее.

— А как насчет вас?.. — Вопрос донесся словно из другой комнаты.

— Простите, не понял?.. — Маркус вскинул глаза.

— Я говорю о вас. О вашем положении в Москве, о ваших мечтах и надеждах. Сколько вы получаете, Маркус?

— Это мое дело.

— Сколько вы получаете, нам известно…

— Зачем же спрашивать?.. — Что-то там, в глубине души, удержало его от взрыва — плакатная строчка: не показывай виду, что потеешь.

Фокс подошел к окну.

— Хочется понять, что вы сами думаете о… о ваших заработках. Довольны?

— А вы своими?

— Мы можем сыграть и в другую игру, раз эта вам не по нраву. — Фокс опустил глаза на свои туфли.

— Это что, угроза?

— Маркус, Маркус… вы среди друзей. Договорились? — Он хлопнул в ладоши, как бы отмечая конец главы. — Договорились. Значит, обстоятельно, каждую мелочь — вы согласны? Операция закончилась крахом. На пятом этаже хотят составить полную, без купюр картину событий, их интересует все: что вы ели, какие башмаки были на вас, цвет вашего нижнего белья, мелочь у вас в кармане. Вы — маленькая частичка общей картины. И здесь вы затем, чтобы помочь мне обозреть ее целиком.

Твердый и внятный голос, не знающий ни колебаний, ни раздумий. Рассерт в углу выпрямился и зевнул:

— Хотите кофе?

Они промолчали. Словно бы и отвечать не стоило. Маркус услышал, как захлопнулась дверь. Это Рассерт вышел в приемную. Его место на диване занял Фокс.

— Ваше семейное положение тоже ведь не способствует работе в Москве?

— Что ж делать…

— Не хотите об этом говорить?

— Да говорить-то не о чем. — Маркус глядел американцу прямо в глаза. — К тому же вам и так все известно. Моя жена, Хелен, погибла в прошлом году в автомобильной катастрофе. Мы тогда находились в Западном Берлине. Приехали специально из Москвы, чтобы отремонтировать машину и пару дней отдохнуть. Выпить приличного кофе, кое-что подкупить. Ну и так далее. Я ожидал звонка от нее в гостинице: они с дочкой поехали прокатиться. Грузовик наехал на их машину. Попросту подмял под себя. Девочку выбросило, она осталась жива — непонятно как. Вообще нигде ни царапинки.

Маркус поднял глаза. Фокс не пошевелился. «Странно, — подумал Маркус. — Англичане тут же засуетились бы, смущенно забормотали слова соболезнования, уводя глаза и обдергивая манжеты». Впрочем, этот человек шел по жизни рука об руку со смертью.

— Что побудило вас вернуться в Москву?

— А что мне еще оставалось?

— Уйти от всех и вся, исчезнуть наконец. Как исчезали другие.

— Мне помогла дочка. Ей тогда еще и двух лет не было. Вы ведь знаете, для ребенка важно одно: раз и навсегда установленный распорядок дня. Часы кормлений, купания, игры. С матерью или без, все должно идти своим чередом.

— Как по возвращении к вам отнеслись русские?

— Министерство иностранных дел прислало вежливое соболезнование. Штат дипломатического корпуса был исключительно великодушен, особенно к девочке. Кстати, ее зовут Крессида.

— Я знаю.

— Разумеется… Короче, вокруг малышки поднялась жуткая суета. Ее буквально носили на руках…

— А как насчет женщин?

— Простите, не понял?.. — Собеседник-то оказался напористый, а как сумел отвести глаза!

— Подставляли ли вам кого-нибудь из женщин? Я имею право спросить об этом.

С минуту Маркус молчал. Любопытно, какой властью наделен этот человек? И успел ли уже выудить из него необходимую информацию или все еще бродит в потемках?

— Пару раз, быть может. Точно не скажешь. Была одна девушка из министерства внешней торговли. Мы с ней большие друзья.

— Большие и близкие?

— Нет, но она бы не отказалась пойти со мной в постель.

— Только вы не захотели. Почему?

— Не в моем вкусе.

— А какие в вашем?

— Не ваше дело.

Фокс улыбнулся.

— Маркус, вы очень нам помогли. Спасибо, что приехали.

— Это все?

— Пока да. Счастливого пути.

Он подошел к двери и отворил ее перед Маркусом. Рассерт бесследно исчез, испарилась и блондинка из предбанника. Ощущение создавалось такое, словно бы у них вышло время. Словно бы кабинет был арендован на срок, который уже истекал. Или как если бы актеры внезапно потеряли интерес к игре и заторопились по домам.

Лифтом Маркус спустился на первый этаж. Машины все так же медленно ползли по улицам. Не исключено, что добираться пешком вскоре окажется быстрее, чем на машине. Для западной цивилизации это поистине будет убийственный удар.


Рассерт объехал дом и остановился у парадной двери. Платиновая блондинка сидела на заднем сиденье, рядом примостилась кофеварка, валялись журналы из приемной.

Фокс сел в машину, и они выехали на Кей-стрит.

— А сирены у вас нет?

Рассерт отрицательно качнул головой.

— Забрали. Кое-кто злоупотреблял ею в часы пик.

— Ну, как вам наш приятель?

«Какое это имеет значение? — подумал Рассерт. — Ты ведь уже составил собственное мнение».

— Мне он показался вполне безобидным.

Фокс заерзал на сиденье и покосился на коллегу.

— Когда же наконец вы усвоите, Рассерт, что англичане никогда не бывают безобидными! Вспомните из истории, сколькими треволнениями им обязан мир. Да, конечно, они говорят «пожалуйста» и «будьте любезны» чаще, чем мы. Но они так не думают. Старосветское очарование хороших манер служит всего лишь прикрытием старосветскому же лицемерию.

Они катили по шоссе Уайтхерст. Солнце бросало оранжевые блики на Потомак, деревья темной рамой отмечали границу штата Виргиния.

Более молодой с воодушевлением развивал тему:

— Видите ли, Рассерт, я англичан знаю. Для них весь мир — как начальная школа. Все-то у них просто, со всем-то они на «ты»: «Парни, у нас на ужин бисквиты… А пошел ты в задницу. Кому джина с тоником?» — Он очень похоже скопировал английский говор. — Но в глубине души англичанин — не человек, а кремень, долбаный кремень. И знаете почему? Из-за их хваленых школ-интернатов. Как исполнится англичанину восемь лет, так его пинком в зад из родительского дома, в стаю таких же спесивых зверенышей — и выживай как знаешь.

Рассерт резко тормознул: еще чуть-чуть, и он наехал бы на спортивную машину, которая едва плелась впереди. Блондинка шумно перевела дыхание, но мужчины даже не оглянулись, словно ее с ними и не было.

— Первый год он по ночам в этой своей общей спальне о подушку сопли размазывает. Потом выплачет слезы, и все-то ему станет по фигу. А последняя стадия — это когда его хоть за жопу кусай, а он — ноль внимания. Так что англичане — парни крутые, которым с высокой вышки на все накласть.

Они подъехали к Ки-бридж, свернули вправо на Джи-дабл-ю-паркуэй и понеслись в потоке машин. Теперь скорость не сбавишь до самого Лэнгли. Вопрос прозвучал для Рассерта неожиданно:

— Того парня вы вели сами, я верно понял?

— Вы же знаете. — Рассерт перехватил руки на руле. — Все дела такого рода поступают ко мне. Посольство в курсе. Это общее правило.

— А из Мурманска ничего?

— Вестей нет и не будет, — Рассерт понизил голос. — Но глядишь, и мелькнет маленькая заметочка в местной прессе. Спустя год объявят, к примеру, о несчастном случае. Что же случилось на самом деле, нам никогда не узнать.

— Откуда такая уверенность? — Фокс развернулся к коллеге лицом. — Обычно все-таки к нам просачиваются кое-какие сведения.

— Может, не столько уверенность, сколько ощущение. — Рассерт свернул с бульвара на кривую улочку, вдоль которой росли пихтовые деревья. Тут час пик не чувствовался совсем. — Бескрайние арктические льды, — пробормотал он. — Кажется, что они способны похоронить под собой любую тайну.

5

Словно гигантский зонт, кедр раскинул над ними крону в цветущем летнем саду в Хатфилде. Пледы, игрушки-брызгалки и непреходящее время дневного чая. Маркус глядел, как бабушка играет с внучкой, как крохотные загорелые ножки крутят педали, и трехколесный велосипед спешит к навесу, а бабушка трусит за ним. Счастливы те, перед кем расстилаются такие дороги. Такие прямые и мирные дороги.

А в его душе мира больше нет. Хелен унесла с собой тишину и лад, а потом департамент и русские, как гной из раны, выкачали из него все чувства. И не осталось уютных и покойных мечтаний для отдыха под раскидистым кедром.

Только ты, Крессида, говорил себе Маркус, только ты можешь помочь мне сгладить острые углы жизни. Твое лицо, радостное и веселое.

Девочка бежала к отцу, летели каштановые кудряшки, блестели глазки, и он протянул к ней руки, но она, смеясь, выскользнула из его объятий. «Не легко тебя приручить, — мысленно сказал он. — Дитя Хелен, вольная душа». Совсем недавно он сам был таким. А потом как началось…

Маркус окинул взглядом сад: вот и мать, покрасневшая, запыхавшаяся.

— Мам, ради Бога, присядь. Ты-то чего носишься как угорелая?

— Как ты смеешь так разговаривать с матерью! — Она улыбнулась и тяжело опустилась на одеяло рядом с ним.

Маркус взглянул ей в глаза. Читай ты в моей душе, мама, что бы ты сказала тогда? Ты ходишь по магазинам и в церковь, навещаешь в больницах бедных, а я в это же время по фальшивому паспорту пересекаю границу и въезжаю в Восточный Берлин, перехватываю в Киеве два микроснимка и доставляю в посольство в Москву, в моей игре на кону человеческие жизни и тайны государств, и, случается, я продлеваю одни и утрачиваю другие. Знай ты об этом, мама, что б ты сказала?

— Сынок, хочешь еще пирожного?

Он стиснул лежавшую на пледе руку, прохладную и надежную.


— Маркус, к тебе с работы.

Он задремал под кедром. Мать легонько потрясла его за плечо. В саду опустились сумерки, похолодало.

— Крессида?.. — пробормотал он.

— Она уже спит. Я провела посетителя в гостиную и подала выпить. Говорит, у него важное дело.

— Спасибо, мама. Я, кажется, знаю, кто к нам пожаловал.

«Сотрудник» сидел на диване. Длинная прядь черных вьющихся волос нависала над очками. Даже в воскресенье в коричневом пиджаке и галстуке с персидским узором, но элегантностью не грешит. Рубашка с заношенным воротничком, мятая манишка, на колене жирное пятно.

— Привет, Маркус! — «Сотрудник» неловко приподнялся с дивана.

— Неужто нельзя было подождать? У меня в кои-то веки первый выходной.

— Простите. В этот уик-энд состоялась встреча. Ну, знаете: деревенский дом, холодный пирог, пиво. И галопом по Европам.

Маркус сел. Почему он всегда говорит в телеграфном стиле?

— Хочется, однако, обсудить с вами. Речь шла о России. Похоже, у генсека трудности. Чтобы не сказать хуже. Вам предлагают возвратиться в Москву. Это из-за той женщины. Из министерства внешней торговли. Лучшего выхода на русских у нас нет. И не только у нас. Американцы сходят с ума от зависти.

— О чем вы говорите? Какие трудности? — Маркус едва сдерживал раздражение.

— Консерваторы в партии формально порвали отношения с остальными. Экономика, мол, пошла в разнос, дисциплина тоже на нуле… — Он окинул взглядом комнату. — Все, конечно, правильно, но, значит, теперь события могут развиваться очень стремительно. Хотелось бы, чтобы вы удерживали руку на пульсе…

— А я ее и не отнимал.

— Ну, вы понимаете, что я имею в виду. — «Сотрудник» встал и, к своему раздражению, оказался на целую голову ниже Маркуса. — Кстати, как у вас прошло в Вашингтоне?

— Я так и не понял, зачем я им там понадобился.

— Забавно. Мы тоже не разобрались, зачем вы им сдались. Американцы в этот раз были какие-то странные. Они потеряли важного агента в Мурманске. Вы же знаете, северная станция дальнего обнаружения представляет для нас более чем мимолетный интерес. А они вдруг к ней охладели: не стали ни обнюхивать каждую пядь, ни спускать ищеек — короче, никакой реакции. Просто закрыли книгу, не перевернув ни одной страницы. Как будто вдруг потеряли интерес.

— А почему? У вас есть соображения?

«Сотрудник» положил руку на дверную ручку.

— Да так… — Он опустил взгляд на туфли. — Знаете, пока вы были в Штатах, в Москве в посольстве случился казус…

— В каком посольстве?

— В нашем. Какой-то русский прорвался на нашу территорию. К несчастью, вслед за ним вбежали кагэбэшники, схватили его и нещадно избили. Выскочил начальник политического отдела и приказал им всем выметаться, а они как не слышали. Лупили этого мальчишку, да все по голове. Наш человек попытался встрять между ними, но только получил хорошенько. Настоящее сражение.

— Боже милостивый! — Маркус затаил дыхание. — Я ничего такого в последних известиях не услышал.

— Естественно. Мы об этом не распространялись.

— Но почему?

— Юноша умудрился незаметно бросить записку в почтовый ящик в посольстве. В ней говорилось о неком человеке из Мурманска. Кажется, из службы сопровождения полетов. Вроде бы он заметил что-то странное с одним тренировочным полетом… — сам я вам объяснить не могу. Так или иначе, этот русский должен был передать информацию американцам, но не успел. Его кто-то выдал. Он, кажется, обвинял в предательстве своих американских друзей. — «Сотрудник» взглянул на часы. — О Господи, мне пора бежать. Маркус, будьте осторожны. Ждите от меня весточки.

Маркус поспешно схватил его за руку. Он весь дрожал.

— А что с этим русским? Вы выразили протест?

— Естественно. Нам ответили тем же. Заявили, что это какой-то сумасшедший. Мол, не суйтесь, куда не следует… Вот и все. Наверное, мне вообще не надо было вам рассказывать. — Он потрепал Маркуса по плечу. — Ну, старина, не переживайте. Пустяки. Дело житейское.

6

Порученцу недавно перевалило за пятьдесят, и хотя имя у него было не из громких, для русского он немало поездил по свету.

Вырос он в убожестве и грязи захолустного селенья в Закавказье, жители которого собирались однажды поднять голодный бунт, да так и не собрались: не смогли договориться, в какой именно день начинать.

Мальчиком он видел вокруг себя нищету и ленность, и в своей жизни мог вдоволь насладиться и тем, и другим, не случись нежданно-негаданно перед его двенадцатым днем рождения печального происшествия.

Деревенский учитель, ветхий старикан, успевший к тому времени забыть почти все, что когда-либо знал, кончил тем, что позабыл даже дорогу домой. Как-то вечером, в стельку пьяный, припевая и насвистывая, он возвращался с колхозной свадьбы домой. Дорога шла узкой тропинкой вдоль реки. И вот, вместо того, чтобы свернуть налево, к мосту, учитель повернул направо, где никакого моста не было и в помине, и приземлился на заброшенный железнодорожный путь, откуда в некотором заблаговременьи и началось его последнее путешествие.

В отсутствие другого учителя деревенских ребятишек пришлось ежедневно возить автобусом в соседний поселок Шелепин, где они посещали и без того переполненные классы. Будущий Порученец оказался за одной партой с мальчиком, резвым и куда более смышленым, чем он сам, и сильно к нему привязался.

Михаил, так звали соседа, проникся сочувствием к своему менее одаренному собрату и ответил ему такой же приязнью. Дружба оказалась взаимно выгодной. Михаил помогал другу с домашними заданиями, а тот ему на службу предложил свои мускулы: иной раз по вечерам, когда они где-то задерживались дотемна, дорогу домой мальчикам приходилось брать с боем.

Будущий Порученец был не по возрасту крепок, ноги и руки у него были налитые, сильные, как молодые деревца. И что еще важнее: Миша ему всецело доверял. Вскоре в семье Миши мальчику стали давать посильные поручения. Его подкармливали, его любили — как сына, как брата. И по окончании школы, когда Михаил поехал на работу в колхоз, с ним вместе поехал друг — помогал, чем мог, бегал на посылках, уговаривал тех, кого необходимо было уговорить. С тех пор они были неразлучны: и в колхозе, и в партийной школе, студентом которой Порученец так и не стал — мозгов не хватило. Но место на кафедре он получил — его надежность и верность признавалась всеми и заслуживала награды.

В 1958 году Михаил сделал рывок и прошел по конкурсу на юридический факультет Московского университета. Порученцем тогда овладели смешанные чувства: он радовался за друга, гордился его успехами и грустил при мысли, что для них наконец-то настал час разлуки.

Чтобы не смущать Михаила, не ставить его в неловкое положение необходимостью оправдываться, Порученец принял решение, которое далось ему с превеликим трудом: он задумал исчезнуть со сцены насовсем. Без колебаний сел в автобус, идущий до Шелепина, и снял в поселке комнату. Он до сих пор не забыл тот ненастный октябрьский день, и мрачные думы, и небольшой расползшийся во все стороны городок, с которым пару лет назад расстался вроде бы навсегда.

Порученец устроился на работу на дерево-обделочный комбинат, получив первую зарплату, отправился в город, где собирался дождаться «часа волка» — времени открытия магазинов… и недолгого забытья.

Не забыл он, как в тот же вечер чья-то рука сгребла его за шкирку и вытянула из толпы — сильная и, в общем-то, дружественная рука. Его волокли мимо красных ухмыляющихся рож, мимо бессловесных тел, лежащих в блевотине на полу, — во тьму, где первый снежок уже припорошил грязь. Едва видимый в свете уличного фонаря стоял сверкающий лаком черный автомобиль, безошибочный признак верховной власти, и сердце у юного Порученца опустилось: это арест, он опозорил партию, его сошлют.

Автомобиль принадлежал местному секретарю горкома, но рука, которая высунулась из приоткрытой дверцы, принадлежала Михаилу; она протянулась к единственному человеку, которому он доверял. Михаил отвез друга в горкомовскую гостиницу, в номере уже ждал кофе и ведро холодной воды. На рассвете Порученец сидел перед Михаилом бледный и трезвый как стеклышко, а тот рассказывал о своих планах. Через месяц они вдвоем отправятся в Москву, — говорил он. Там он воспользуется своими связями в партии, Порученцу найдут работу и дадут комнату. Михаил собирается посвятить себя политической карьере, а на каникулах они смогут вместе работать. Кто знает, может, в один прекрасный день они будут ступать и по горницам Кремля.


Порученец вспоминал прошлое с улыбкой. «История», — пробормотал он себе под нос. Удивительная, волшебная сказка. Ох и длинный же путь пришлось отмахать! То была настоящая одиссея парней из Шелепина. И вот сейчас он ехал в аэропорт. Ехал, не замечая дороги, которую одолевал уже столько раз, во всякую погоду. Сегодня город, казалось, вымер от зноя, на перекрестках лениво расхаживали в голубых рубашках с короткими рукавами и фуражках милиционеры, почти не обращая внимания на идущие мимо машины. Вековая пыль и лень напитали воздух.

В то утро он, конечно, не присутствовал на совещании, но рассказы о Михаиле, словно расхожая сплетня, гуляли по коридорам Кремля. Михаил забаллотирован, Михаил зашел в тупик, старый волк больше не способен зарезать ягненка, стая следует за ним по пятам. Все понимали, что это значит.

Порученец в этот раз уезжал с тяжелым сердцем. И в прежние дни в Кремле разыгрывались битвы за власть. Только вырвав ее у других, можно пройти наверх в этой системе. Приходится прокладывать путь лестью, обманом, силой. Вот они, средства, применяемые в политической практике страны победившего пролетариата. Но сегодняшние битвы отличались от прежних. Сегодня обозначились бесстыдно зависть и алчность — и на каждом уровне страшная неразбериха.

Перед отъездом Порученец набрал единственный номер в Кремле, по которому можно спокойно, не боясь подслушивания, поговорить. Единственный телефонный кабель, не связанный с общегородской или правительственной телефонной сетью. Отделение военных связистов проложило его во время массового выхода на Первомайскую демонстрацию, когда все собираются на Красной площади и у Кремлевской стражи полон рот хлопот. А для пущей уверенности Порученец инсценировал потасовку неподалеку от Спасских ворот. К тому времени когда удалось утихомирить разгулявшихся молодчиков, связь была установлена.

Тем утром он выслушал друга по телефону и записал его указания. Странный это был разговор. Порученец даже не сразу поверил, что говорит Михаил, так сурово и озабоченно звучал запинающийся голос.

Разумеется, времени у них нет, задание его опасно и, возможно, им никогда больше не свидеться. Эти вещи понятны без слов. Так кончается сон, говорил себе Порученец. Ты это знаешь, потому что однажды наступает пробуждение: замерзший, ничего не соображающий, сидишь в своей комнате, тупо уставясь перед собой, и где-то там, на полу — твой расколотый вдребезги рассудок. Так Михаил в эту самую минуту сидит у себя в Кремле, куда он пришел, чтобы править страной.

— Ваши документы?

Гэбист на контроле у выхода к самолету для дипломатов выглядел усталым и безразличным. Равнодушно просмотрел протянутое Порученцем письмо. Только глаза его быстро бегали по бумаге. Закончив читать, он лениво потянулся к стоящему рядом серому телефону.

— Погоди чуток! — сказал Порученцу, потом что-то зашептал в микрофон.

— Мой самолет вылетает через тридцать минут, — холодно сказал Порученец. — Меня не заставляют ждать, я к этому не привык.

— Это тебе не Кремль, дружок, это аэропорт. Я сказал, погоди.

Из таможни выступили двое. Оба в гражданской одежде, на рукаве — красная повязка службы безопасности аэропорта. Мешковатые, на западный современный манер, брюки, зализанные назад волосы. Уверенные в себе, в своем праве приказывать.

— Пожалуйста, пройдите с нами. — Тот, что повыше, провел Порученца в кабинет, расположенный рядом с бюро иммиграционного контроля. В комнате находился только стол и два металлических стула. Порученец присел.

— В чем дело?

Гэбист поднес письмо к неоновой лампе.

— Нам нужно проверить законность ваших полномочий.

— Права такого у вас нет. — Порученец встал. — Вы же видели подпись.

Офицер улыбнулся.

— Читать я умею. Но как раз подпись и вызывает кое-какие вопросы. Пожалуйста, подождите здесь.

Гэбисты вышли из комнаты, и впервые Порученец почувствовал беспокойство. Прежде такого не было, наоборот: штат аэропорта обыкновенно был вежлив до угодничества, служащие перед ним расстилались ковриком.

Вдруг дверь отворилась, и вошел более молодой гэбист, с раскрасневшимся лицом. Он заметно спешил.

— Пожалуйста, пройдемте со мной. Поторопитесь.

— А как же… — По лицу офицера Порученец понял, что сейчас не время для споров. Они прошли коридором по сверкающему чистотой линолеуму к бюро иммиграции. Офицер, не останавливаясь, помахал пластиковым удостоверением, пропустил Порученца вперед и повел к выходу на посадку.

— Полетите другим рейсом, — шепнул он. — В Лондон, самолетом Великобритании. Отправляется раньше вашего. Своего рейса вам лучше не ждать.

— Что-то случилось?

Офицер службы безопасности зашагал через вестибюль к выходу на летное поле.

— Позвольте не отвечать. Подпись на вашем письме более не действительна. Кое-кому хотелось бы на вашем примере продемонстрировать силу, но единодушия на этот счет нет. У генсека еще сохранились друзья.

Они подошли к трапу. Посадочные талоны проверял только один дежурный. Офицер провел Порученца на борт.

— Счастливого пути, товарищ посол.

— Но… — Порученец замялся…

— Летите, пока не поздно, товарищ. Здесь вы больше ничем ему не поможете.


В забрызганное грязью стекло иллюминатора виделся Лондон, окропленный мелким летним дождичком: кирпичные красные дома, крыши, расплывчатые под дождевой завесой очертания улочек…

По кредитной карточке Внешэкономбанка СССР Порученец купил билет в Вашингтон и, нервничая, ожидал у четвертого терминала объявления о посадке на самолет. Пассажиры сновали возле буфетов аэровокзала и киосков, где продавались товары, не облагаемые пошлиной. На Западе Порученец никогда не чувствовал себя свободно, ему всегда было немного не по себе. Он чуть-чуть завидовал нагловатой самоуверенности, какую обретали, очутившись за границей, многие советские люди.

Семь часов полета, и самолет опустился в сельской местности штата Виргиния к западу от столицы Соединенных Штатов. «Прямо в сердце зверя», — сказал он себе, и — перед встречей с неизвестным — по телу побежал холодок.

— Добро пожаловать, мистер Констанц, — улыбнулся офицер из службы иммиграционного контроля. — Как там сейчас в Швейцарии? Как погода?

— Получше, чем здесь, — ответил он и покачал головой.

Разговор о погоде, улыбки, славные деньки. Страна его детства и Америка — какой контраст! Тут не надо улыбаться по обязанности. Тут улыбаешься просто так, потому что хочется улыбнуться. И — Бог мой! — как же редко теперь представляется к этому случай!

Порученец удобно устроился на заднем сиденье и выглянул из такси. Все казалось новым: небольшие строения, там и сям рассыпавшиеся по пригорку, деревья, и зелень, и широченное шоссе, по которому неслись машины через меридианы и часовые пояса.

Всякий раз по приезде в Америку у него возникало ощущение движения. Дороги и автомобили — все несется, перемещается вся страна, а на другом конце света Россия, как сломавшийся в пути автомобиль, расселась с краю от большака, капот поднят, а на травке, на обочине, дрыхнет водитель.

Мы, сказал он себе, хотели бы все изменить. Мы пытаемся разбудить Россию. А вдруг она давным-давно умерла? Что толку с кладбища отправлять экспресс, пассажиров все равно не добудишься…

В городе Порученец взял на прокат машину и поехал на север, откуда только что прилетел; пересекая мост через Потомак, включил кондиционер. В зеркале заднего вида полюбовался своей плохо выбритой физиономией — широкое, мясистое лицо усталого нервного человека с мешками под глазами. «Тебе бы и носа не высовывать из Шелепина, — пробормотал он. — Там твое место, там ты должен был жить и там умереть».

В окрестностях парка Грейт-Фолс природа напомнила ему Москву и московские пригороды, где находились дачи власть предержащих. Там тоже дороги были гладкими, а леса дремучими. Он припомнил повороты, не отмеченные на картах, и скрытые от любопытных глаз за глухими заборами усадьбы, к которым, если тебе не назначено, ты и за версту не приблизишься.

Порученец подъехал к воротам парка и заплатил за въезд.

— Через пару часов закрываемся, — сказал лесничий. — Как только стемнеет.

Порученец кивнул и медленно подрулил к стоянке. В парке оставалось не более десятка автомашин. Какая-то семья убирала за собой мусор после пикника — пластиковые мешки и целлофан, тучи ос, детский гомон. Порученец пошел к водопаду. Благодаря легкому ветерку жара казалась не такой изматывающей. Далеко внизу о камни разбивалась вода, и он ощущал ее напор, ее нетерпение и мощь.

Порученец узнал его по походке, еще не видя лица. Походка вообще говорит о многом: о том, что человеку довелось испытать и что беспокоит его сейчас, о его успехах и неудачах. Американец шел к нему извилистой тропкой, шел неспеша, словно бы оставлял позади свою жизнь.

Они не встречались прежде, но были чем-то похожи. Одежда русского измялась в дороге; американец, свежий, уверенный в себе, какими бывают только американцы, был в розовой рубашке и широких, свободных брюках — тоже мятых, но лишь из особого щегольства.

Порученец окинул его взглядом и со скепсисом припомнил, что ему говорили. Это, мол, не простой человек. Смотри не переусердствуй, не дави на него. Он — не наш агент, ни союзник. Ни долгом, ни взаимными услугами мы не связаны. Но даже таким, как мы, — людям на самом верху политической лестницы, — кто-то нужен. Нужен друг, просто друг. Не больше. Вот что сказал Михаил.

Они присели за деревянный стол; последние посетители покидали парк.

— Пожалуй, — сдержанно проговорил Порученец, — ему не хватает бесед с вами.

Он чувствовал себя не в своей тарелке и постоянно оглядывался по сторонам.

— Вы не за тем приехали, чтобы говорить комплименты.

— Он велел, я и приехал.

— Кто? Михаил?

— Да.

Американец схватился за голову.

— Это же очень рискованно!

— Не знаю. Здесь — вряд ли.

С минуту они прислушивались к сверчкам. Их стрекот казался оглушительным.

— Это было давным-давно, мы тогда очень подружились. Вы ведь знаете, да? — Американец наклонился вперед, он почти шептал.

— Знаю.

— Время от времени он писал. Не слишком часто. Два, может, три раза в год. Даже из Москвы, когда стал важной шишкой.

— Знаю.

— Да, конечно… Странное чувство… Как-никак большой человек на политической арене, и он мне пишет. Это же тебе не просто письма от друга юности, все-таки вождь Советского Союза. — Незнакомец передернул плечами. — Я вот что имею в виду: на каждом перекрестке кричать об этом не станешь, так ведь?

— Кричать? — Порученец на секунду оторопел. — Ну конечно. Зачем кричать?

Он привстал. Хватит расшаркиваться. Все правильно. Пора переходить к делу. Склонившись над столом, он повернулся к американцу.

— Я приехал просить вас об одолжении. — Порученец внимательно наблюдал, как отнесется к его словам американец.

— О каком же?

— Вы в курсе трудностей, которые возникли у Михаила?..

— Так о каком же? — На этот раз голос звучал громче, но сам американец даже не шелохнулся. Он не отвел глаз, не переменился в лице. Не человек — скала. Этот умеет держать себя в руках. Да, репутация у него заслуженная.

— Должен сказать, мы в курсе ваших дел.

— То есть?

— Нам известно о вашей работе в разведке. Не об официальной, так сказать, должности, по которой вы числитесь служащим в Госдепартаменте.

Порученец вынул платок и промокнул лоб. Оса зажужжала сердито и закружилась над ним, он отогнал ее. Неумолчно стрекотали сверчки. Природа, ясное дело, что ей до его откровений!

— Дальше.

— Мы не воспользовались этой информацией. Михаил бы никогда не позволил и не позволит. Для него вы — только друг. А для русских дружба — дело не шуточное. В России к дружбе относятся серьезно. Быть может, серьезней, чем к чему бы то ни было. Возможно, поэтому он сейчас обращается за помощью к вам.

— Может, прогуляемся? — Американец жестко выпрямился, встал и кивнул на водопад. И они нога в ногу зашагали по неровной щебенке.

— Мне запомнились на всю жизнь те годы в Москве. — Он шел, опустив глаза к земле. — Помню, в пятьдесят девятом году, зимой, мы все, вся группа, собрались в студенческом общежитии. Нищенские условия. Как подумаешь, убогое было время. А мы, мы были такие… — Он на мгновение поднял глаза. — Все воспринималось накаленно: любовь, ненависть… Все так много значило. Конец сталинизма. Впервые, казалось, замаячило будущее — вместо прошлого, вместо ужасного прошлого.

Они подошли к водопаду и с минуту молча глядели на воду.

— Конечно, не ясно было, что делать со мной. Американский студент. Я был в числе первых. Символ, так сказать, оттепели. Хотя все считали меня шпионом. Так что символы символами…

— А вы были шпионом?

Американец ухмыльнулся.

— Само собой. Уж не думаете ли вы, что вашингтонские умники позволили бы мне поехать в Россию только затем, чтобы читать стишки? В России я исполнял свой патриотический долг — так же, как каждый из нас. — Он широко улыбнулся. — Приходилось держать ухо востро. Устанавливать связи, встречаться с людьми, передавать адреса, номера телефонов. В то время мы были еще новичками в этой игре, не так ли, друг мой? Разве только вы — не такими зелеными. За тридцать лет хорошо напрактиковались на своем собственном народе. И кое-какие приемчики вам были уже известны…

— А Михаил?..

«Придется его направлять, — подумал Порученец. — Пора переменить тему. Он нарочно уводит разговор в сторону, тянет время, чтобы придумать подходящий ответ».

— Михаил? — Американец оторвал взгляд от падающей воды. — С Михаилом мы жили в одной комнате. И подружились. Очень подружились.

— Мы хотим, чтобы вы возвратились в Россию. Вы можете узнать то, что недоступно для нас. Например, кто нам друг, а кто враг. И кто работает против нас. Такие люди зачастую ищут контактов с иностранцами. С ними они свободнее говорят, чем со своими, с русскими. Зарубежный друг мог бы стать посредником и в наших переговорах с Вашингтоном. — Порученец на секунду замолк. — Такой человек поможет своему другу, когда придет время. — Он обернулся и снова взглянул на водопад. — Так вы согласны нас выручить?

— А что я, по-вашему, делаю? — снова улыбнулся американец.


Когда Порученец возвратился к воротам, синь неба приобрела глубину. Последний человек, похоже, покинул парк. Опустели тропинки, лужайки; вокруг ни души. С земли поднимались какие-то шорохи и шелест — зверье восстанавливало свои права на принадлежащую ему землю.

Порученец припомнил, что видел неподалеку от дирекции парка телефон. Можно было бы не спешить, подышать свежим воздухом, вернуться мыслями к России. Но ждать нельзя, некогда.

Он позвонил в Британскую телестудию, располагавшую мощным банком данных. Его записанное с голоса сообщение было введено в память компьютера Телекома. Оно было кратким и точным и содержало указания, как действовать дальше. Через несколько минут сообщение будет передано в Москву.

Ну что ж, по крайней мере, с этим полный порядок. Порученец положил трубку, по тропинке прошел к автомобильной стоянке и только тут заметил, что в парке еще кто-то есть. Впритык к его машине припарковался кирпичного цвета грузовик. Он направился было к нему. Практически вся стоянка пуста, свободного места — до черта, а водитель грузовика паркуется прямо рядом с его машиной. Странно.

А может, это всего лишь предупреждение? Время позднее. Парк закрывается. Возможно, лесничие подъехали, чтобы напомнить о себе.

Он шагнул с тропинки в кусты и тогда заметил их — двух мужчин с пластиковыми мешками в руках. Они, должно быть, только что очистили мусорные контейнеры. Не торопясь, закинули мешки в кузов грузовика и двинулись к воротам. Порученец выехал на открытое место. Солнце садилось за деревья.

«Тебе бы и носа не высовывать из Шелепина, — подумал он. — Жил бы себе в Шелепине и умер в Шелепине», — и на краткое мгновение увидел покосившиеся деревянные домишки вдоль главной улицы, разбитую булыжную мостовую, и грязь, и беспокойное серое небо. В спину ему дул ветер, тот самый ветер, что никогда надолго не затихал.

7

Трое составляли команду. Это бросалось в глаза. Три лица, точно глыбы, на каждом — выражение неуклюжего молодечества; три куртки, каждая агрессивно топорщится. Они втроем стояли в полуденном солнечном блеске, дожидаясь речного трамвайчика на Москву. «Отправляетесь с «Речного вокзала» у Новоданиловской набережной», — инструктировал их Порученец. То были его люди.

Если американец и заметил их интерес, то ничем не выдал себя. Его внимание безраздельно принадлежало болезненно тоненькой девушке лет девятнадцати, которая льнула к нему с подчеркнуто пренебрежительным видом, как если бы бросала вызов своим родителям, заявившим: «Он тебе не пара, нечего с ним валандаться!» И получала удовольствие от неповиновения. Сейчас они стояли в обнимку, его загар и ее бледность резко контрастировали между собой.

Подошел трамвайчик, парочка поднялась на палубу и встала на отшибе. Пассажирки — неопрятные, крикливо одетые, громкоголосые московские девицы с травленными перекисью волосами, набив рот мороженым и прыская со смеху, таращились на них во все глаза. А как же: это ведь иностранцы — неприкасаемые и недосягаемые. Не то чтобы иностранцев в России прежде не видывали, но эти двое были какие-то не такие. Они ни на что не обращали внимания, ничем не интересовались, не делали никаких попыток смешаться с остальными, вписаться в ансамбль.

— Сразу видно, американцы, — прошептала одна из девиц. — Спорим на что хочешь.

В команде переглянулись. «Пятидесятипроцентное попадание, — подумал старший. Мужчина — американец, точно». Он кивком отправил младшего офицера в буфет за лимонадом. Все трое волновались. Эту работу запороть никак нельзя.

Приятно было скользить мимо буксиров и барж, мимо рыбаков и загорающих на пляжах людей. На подходе к церквам с золотыми куполами публика в благоговении примолкла, и только когда показалась устрашающая громада Московского университета, высившаяся на Ленинских горах подобно пусковой ракетной установке, пассажиры вновь обрели дар речи. Пронзительно зазвучали дружные возгласы: какое, мол, счастье — жить в прекрасном городе, как, мол, им повезло.

В команде одобрительно закивали. Граждане вели себя правильно, дисциплинированно. Наши люди, законопослушные и всем довольные, не то что это отребье, с которым им приходится иметь дело.

В Серебряном Бору двое подопечных сошли на берег. Они были в белом, и следить за ними было нетрудно. Вдоль реки располагались дачи иностранцев, и песчаную полоску заполонили дипломаты с семьями. На открытом воздухе стоял стол для пинг-понга, там и сям разместились качели и парочка каруселей. Но молодые люди не обращали внимания на аттракционы. Они не просто гуляли, они определенно куда-то шли. Следовавшая за ними команда разделилась. Один из офицеров направился к телефону.

Молодые люди вдруг резко свернули в лес. Может, искали тишины и уединения? Сейчас они заметно спешили.

Достигнув поруба, остановились, огляделись. Вокруг — ни души, и они, довольные, расположились на полянке. Мужчина снял сумку с камерой и вытащил кожаный мешочек. Девушка тихонько напевала что-то, мотая из стороны в сторону головой, словно ее трясло. Но вот губы ее впервые расползлись в улыбке. В руке мужчины появился маленький пузырек, и она изобразила удивление, в нарочитом ужасе поднесла руки ко рту, потом склонилась над белой пудрой из пузырька, теснее прильнув к своему спутнику и загородив его от взглядов наблюдателей.

Для команды то был последний эпизод из программы наблюдения, намеченной еще весной. Объектом всегда был один и тот же мужчина, но женщины с ним всегда были разные, каждый раз русские. Работа привычная: наблюдай да докладывай, докладывай да наблюдай. Но то, что они видели, команде совсем не нравилось, и когда пришел приказ брать объект, медлить они не стали. Чаша их терпения давно переполнилась.

Когда до вырубки оставалось метров пятьдесят, они получили подтверждение, что машины стоят наготове, на краю леса в стороне от пляжа. Что делать, куда везти — им известно.

Оказавшись на вырубке, они увидели, что парочка прилегла и задремала, между ними лежал почти пустой пузырек. Их схватили и поставили на ноги, но они и тогда, казалось, никак не могли взять в толк, что же такое случилось. Сначала забрали женщину, она была обалдевшей от наркотика и едва живой.

Ну а мужчина, похоже, вздумал отбиваться, и его пришлось связать — для его же собственного блага, как они объяснили позже в своем рапорте. Сопротивляясь при задержании, он ударился о дерево и повредил себе кожные покровы. Так объяснили они перелом ребра и рваные раны на лице. Ему еще повезло, легко отделался, могло быть значительно хуже.

Спустя шесть часов в американском посольстве раздался звонок. Заберите-ка его да выкиньте вон из страны. Его поведение недостойно дипломата. Он и ему подобные не могут рассчитывать на статус persona grata в Союзе Советских Социалистических Республик. Может, там, у вас, на улицах Нью-Йорка, так принято, но нам это не нравится.

— Вы собираетесь сделать сегодняшний случай достоянием широкой общественности? — Консул вопрошающе взглянул на заместителя министра иностранных дел. Вызов в министерство нарушил его субботний отдых.

— Все зависит от вашего ответа, — без нажима ответил русский.

— Тогда, я думаю, мы можем покончить с этим делом прямо сейчас.

— Прекрасно.

Консул пошел к дверям, замминистра провожал его глазами. Ему тоже пришлось приехать в Москву, чтобы дать санкцию на арест. Что там сказал Кремль?.. «Нужно найти дипломата, за которым числятся кое-какие грехи. Желательно достаточно серьезные. Так вот, в чем бы он ни был повинен, подловите его на этом и выставите из Союза». Замминистра был доволен: смог угодить.

Консул тоже возвращался в посольство довольный. Хорошо еще, что у него не допытывались о побочной деятельности вышеназванного дипломата, а просто попеняли: дескать, для постоянной работы в Москве могли бы найти чиновника без пристрастия к героину.

Он составил шифровку, кратко извещавшую Вашингтон, что штат посольства отныне недосчитывает одного человека.


Порученец еще не знал, что указание его исполнено — так быстро и точно. В это время он находился на борту самолета, следующего прямым рейсом из Нью-Йорка в Москву, над Атлантическим океаном, и не имел никакого представления, какого рода прием ожидает в столице его самого.

8

«Взгляни на себя, Маркус».

Город замер в сонном дурмане наедине с полуденным зноем, от которого вскипает и пучится асфальт в предместьях Москвы. Далеко внизу в маленьком сквере раскаленные добела солнечные лучи пронзают насквозь кроны платанов. И, как всегда в этой стране, где властвует сила, — человеку не спрятаться, ни укрыться.

Маркус взъерошил волосы — так прохладней! — и подошел к окну, но и оттуда — ни ветерка. В Москве ни зима, ни лето не подойдут спокойно, размеренно, а подкрадутся исподтишка, огреют из-за угла дубиной, измочалят вчистую, не оставив ни сил, ни желания сопротивляться.

«Взгляни на себя, Маркус. И на нее тоже».

Она лежит полуодетая на коротком комкастом матрасе, длинные рыжие волосы разметались по постели, и смеется, обратив к нему лицо, потому что им было так хорошо вместе и потому что они так долго ждали, ждали мужественно и терпеливо подходящего момента. И не было нервной порывистости нечаянного действия, но взамен росло и росло — с каждым днем собиравшегося вокруг них лета — глубокое теплое чувство.

«Ничего такого произойти не могло. Мы оба это прекрасно знали. Но — случилось. И если можно убежать от кого бы то ни было, то от себя не убежишь. Не раз страсть к ней охватывала тебя, одолевала, расплющивала в лепешку. Взгляни на нее, Маркус».

И она, похоже, думала то же самое. Потому что улыбка у нее на губах вдруг застывала, и среди веснушек на лбу ложились новые морщинки. Она понимает, чем ей грозит случившееся. Должна понимать. Знает, что ее могут заставить платить за все.

Она приподнялась на постели, прислонилась к стене, опершись спиной о дешевые полосатые обои.

— Тебе плохо? — Она протянула к нему руку.

«Словно читает мысли…»

— Да нет.

— Ты уверен?

— Не совсем. — На мгновение из-за туч над крышами показалось солнце. — Может, было бы лучше…

— Послушай, Маркус, тебе и мне… нам не нужно задумываться о всяких «может быть»… Мы увидели дверь, отворили ее, вошли, посмотрели…

— И как ты ее запрешь? — «Никогда не запирай за собой дверей, Маркус. Сегодня ты идешь вперед, завтра — возвращаешься обратно. Оставляй же двери открытыми».

В разморенной полуденной тишине он сидел здесь, в этой комнате, и его глодал панический страх. Немедленно уходи отсюда, Маркус. Ты переступил черту, подошел к краю пропасти, нарушил единственно важное правило. Держи агента в ежовых рукавицах или ласкай его, смейся или плачь вместе с ним, но никогда, пока восходит над землей солнце, никогда не привязывайся к нему — или к ней.

Они оделись. Гибким движением она скользнула в черную юбку и белую блузку — лучшее, что предлагает мода деловой женщине, униформу новых советских специалистов.

— Иди вперед. Поищи себе такси. Они частенько останавливаются у метро.

Интересно, кто кем тут командует?

— А как же ты?

Улыбнувшись — рот до ушей, — она склонила голову набок, чтобы взглянуть на себя в зеркало и уложить в прическу рыжую гриву густых и длинных волос.

— Ты забыл, Маркус, я ведь сейчас важная птица. За мной пришлют машину. — Туфли ловко охватили ее ступни. — Пустячок, а приятно. Колеса есть, и не нужно ловить тачку. Ну, беги.

И — во двор, где бабушки, обрядившись по-летнему в ситцевые платья в крапинку, словно древние прорицательницы сидят лениво в тени и трясут седыми головами. Солнце сияет над Россией.

Ему захотелось пройтись пешком. Южная окраина Москвы, у тротуаров реденькая, в проплешинах, кайма порыжелой и вялой травы. Не самый красивый пейзаж, и все же…

Он взглянул на свое отражение в грязном стекле витрины. Кто это ему говорил, что в России на каждого иностранца приходится четырнадцать филеров? Невероятно. И половины, казалось бы, достаточно за глаза. А коль тебя могут застать со спущенными штанами, слишком много и одного.

Кто она такая на самом деле? Анастасия — ну и имя! Себя называет Настей. Вернулась ли на работу? И что поделывает теперь?.. Два месяца прошло с их первой встречи. Он был приглашен в Кремль — вот так-то! Присутствовал сам генсек, и впервые за двадцать лет русские могли быть спокойны: этот на банкете не закемарит. Она — в роли хозяйки; все при ней: и ум, и изящество.

Анастасия. Тридцать шесть лет. Была замужем. Бегло говорит по-английски. Американский акцент. «Я — инакомыслящая, диссидентка, Маркус», — сказала она, потом улыбнулась и громко засмеялась. Он непроизвольно оглянулся: не слышат ли их, но об этом можно было не беспокоиться.

В хрустальном сиянии люстр Георгиевского зала гости Кремля были буквально раздавлены гостеприимством хозяев. Интересно, откуда они взялись, эти прекрасные люди первой в мире страны Советов — в драгоценностях и шелках, красиво причесанные и холеные. Потрясающий, блестящий прием!

Анастасия. Она провела его сквозь толпу к выходу. У гигантских, богато изукрашенных ворот дворца они попрощались, и тут он остановился.

Маркус, кем ты был в ту секунду, когда спросил у нее номер телефона? Разведчиком, репортером или олухом царя небесного? Как ты мог отважиться на такой риск? Риск, который тебе явно не по плечу.

Она протянула ему визитную карточку и снова улыбнулась. Ее глаза, казалось, говорили: читай-читай, много ли ты во мне вычитаешь и поймешь ли, где правда, а где ложь… Читай, если хочешь.

Анастасия. Дипломат нового поколения. Диссидентка. Мы хотим пойти дальше и более быстрыми темпами, сказала она ему. Нам нужна перестройка, а перестройки нет. Нам нужны перемены, но перемены глубинные, а не поверхностные, как сегодня. И если понадобится, мы будем драться.

Отвернувшись от витрины, Маркус заметил, что около него уже начали собираться прохожие, привлеченные любопытством, что же такое он там углядел.

Он взял такси в город, устроился сзади, на липком, коленкоровом кресле, а у него в ушах стоял ее напряженный и страстный голос. Уж не кажется ли тебе, что ты сможешь отойти в сторону? Ты, верно, полагаешь, что события в России тебя не коснутся? Ты, для кого ни в одной стране не существовало правила без исключения, что заставляет тебя думать, что это одно ты будешь блюсти? Ты, преследователь и преследуемый, ты, совершающий непозволительные поступки…

Взгляни на себя, Маркус.

Знай, Анастасию тебе не простят.


По возвращении в уголок зарубежья, в центр Москвы, его ждал телекс из газеты: предлагается поездка в Армению, множество впечатлений: вам пора развеяться, оставить Москву и поездить по стране.

Маркус покачал головой. Видимо, до них дошли слухи о волнениях на национальной почве, а может, кто-то прочитал какую-то книгу или посмотрел какую-то хронику? Кто знает, что еще им там взбредет в голову? Маркус свернул послание в трубочку и выкинул в мусорную корзину. Нет, в Армению он не поедет. Ни сейчас, ни после.

Маркус собрался было домой: надо искупать Крессиду и почитать ей на ночь, но тут вдруг заметил на крышке конторского шкафчика для бумаг фотокарточку Хелен. Кто поставил ее сюда? Почему сегодня? Кто заходил в кабинет и рылся в его бумагах? И ведь не в первый раз.

Он взял карточку и поднес к свету. Глаза Хелен глядели испытующе. Хелен сфотографирована в пасмурный день на английском берегу. Больше года прошло, как она погибла. И он никогда никому не рассказывал про то, что тогда случилось. Ну да, дорожное происшествие, да, наезд грузовика. Об этом знали все. Но никто не знал о кошмарной ссоре накануне вечером. О ее слезах, ее обвинениях.

Хелен постоянно сомневалась в его любви к ней, а он… он так и не сумел ее убедить. Если бы не ребенок, ты бы давно ушел от меня, говорила она. Была ли она права? Мог ли он любить ее больше, делать для нее больше? И так ли сильно был к ней привязан?

Маркус возвратился мыслями к сегодняшнему вечеру, к рыжеволосой Анастасии, пришелице с другой планеты, из другого, не Хелениного мира.

«Ты не можешь отступить, Маркус… да и не хотел бы отступать», — вдруг понял он. По этой дороге он пойдет до конца.


В аэропорту должно быть ровно восемь человек из кремлевской охраны. Сойдя с трапа, Порученец увидел их всех. Три черных «зила» и «мерседес» из милицейского заградотряда. Самолет, как было приказано, остановился у западного конца взлетной полосы, неподалеку от ворот аэропорта. Такой точностью исполнения можно гордиться.

В некотором отдалении, за сопровождавшим его конвоем — двое офицеров КГБ из пограничных войск с биноклями. То-то была бы сценка: кремлевская охрана, пробивающаяся через международный вестибюль аэропорта к выходу, сметающая с пути милицию и военных — и худо тому, кто встанет у них на пути! Все вооружены девятимиллиметровыми «кольтами», а в машинах наготове автоматы. Кстати, подтянута ли к столице кантемировская дивизия — войска, подчиняющиеся лично генеральному секретарю? Пока нет. Дело еще не зашло так далеко. Пока не зашло.

Охрана проводила Порученца к машине. Он сел сзади, за ним свои места занял конвой. Проделано сноровисто. Он с тысячу раз уже видел, как, сопровождая генерального секретаря, они выполняют этот маневр. Охранники сидели по бокам, лицом к улице, уверенные в себе, спокойные. Им отдан приказ доставить его из аэропорта в целости и сохранности, преодолев, если понадобится, любые препоны. Со времени принесения присяги новым руководством, кремлевская охрана отделена от КГБ. Ее люди могут выдержать самый жестокий бой. Их репутация не запятнана, на них можно рассчитывать всегда и во всем.

Кавалькада машин на большой скорости двигалась по широкому проспекту, а Порученец изучал лица сопровождавших его охранников.

«Сегодня они с нами, — думал он. — Законопослушные, исполнительные, надежные. Но, как и прочие, они — продукт системы. И эта система научила их быстро приспосабливаться к изменяющимся обстоятельствам. Как только они убедятся, что дела у генсека плохи, они первые повернут оружие против него и вонзят кинжал ему в грудь. И ни бессонницы, ни угрызений совести у них не будет. Такова советская действительность».

9

— На этой неделе ваши люди дважды нас посетили. Польщены, польщены. — Фокс снял куртку и повесил ее на спинку стула. Он изображал хозяина, принимающего гостя в своем кабинете, но то была лишь игра, только видимость, и помещение тоже было арендовано на срок, о чем гость, безусловно, знал. Они не соответствовали друг другу — человек и комната, расположенная высоко над Кей-стрит: между ними не было внутренней сцепки, не было той обжитости, которая возникает, когда у каждой вещи появляется свое, хорошо известное хозяину место.

Визит пришелся не ко времени, на этот счет «Сотрудник» не обманывался ни минуты, — он наслаждался холодным тоном Фокса.

— Откровенно говоря, вы могли бы выбрать более подходящий день. — Американец присел на краешек стола.

— Мы полагаем, дело не терпит отлагательства. — Англичанин удобно расположился на темно-зеленом диване.

— Мы?..

— Ладно, пусть будет «я».

— Ну конечно, «Мы, король Англии»…

— Мне, по-видимому, вообще не следовало приезжать…

Фокс впервые улыбнулся.

— О нет, друг мой. Следовало, еще как следовало. Если б вы, заметив какую-то слабинку в нашей броне, не приехали… — Он не закончил предложения.

— Так может, начнем сначала? — «Сотрудник» одним глотком прикончил кофе и заговорил тоном школьного учителя. Уж очень обстановка располагала. — Вы читали наш доклад и знаете, о чем русский писал в той записке. Странное дело, я бы даже сказал, очень странное. С запашком… Совершенно очевидно, то был ваш человек, сомнений нет. Он врывается в наше посольство и, прежде чем его успевают избить до смерти, объявляет, что вы его предали. Ну как? Стоит билета на самолет?

— В любой другой день — возможно.

— Объяснитесь.

— Я… я… — Фокс, казалось, никак не мог собраться с мыслями, каждое слово приходилось тащить из него клещами. — Черт, ну ладно, я вам скажу. Вы приезжаете и сетуете на то, что провалился какой-то третьеразрядный русский майор. Это сегодня-то! Вы расстраиваетесь из-за ерунды, которая едва ли заслуживает одной-единственной строчки в обзоре разведывательной службы. И знаете почему? А потому, что как раз сегодня мы потеряли в Москве резидента. И кого? Второе лицо в посольстве. И, вообразите, из-за чего? — Голос его зазвучал октавой выше. — Из-за того, что ко всему прочему этот тип оказался большим любителем героина. — Фокс недоуменно развел руками. — Нет, вы только представьте, сколько мы его проверяли, сколько раз инструктировали! А друзья, а родственники! Сколько человек опрошено! Казалось, мы знаем его как облупленного, хоть сейчас разбери на атомы — и мы сложим его заново… Боже мой! Так опозорить наше посольство!

— Что ж, вы правы, для моего сообщения день не из самых удачных, — «Сотрудник» заерзал на стуле.

— Работа такая. Удача нас не балует.

— Кстати, по поводу майора… Есть тут одна идейка.

— Пощадите!

— Как знаете. — «Сотрудник» встал с дивана и, не скрываясь, подтянул штаны.

— Ладно, ладно. Расскажете по дороге.

Они спустились лифтом вниз. Первый этаж: мраморные полы, неоновый свет и поток людей, словно бы все вместе, посетители и служащие, вдруг потянулись домой. На улице англичанина снова ошеломило несоответствие между климатом и городом. Вашингтон лежал в тропическом зное, жадно глотая воздух, — но цивилизованный. Даже не верится, что где-то в другом уголке мира еще сохранились болота и джунгли.

— Ну, так что там у вас, какая идея? — Американец скользил по лицам прохожих равнодушным взглядом.

— Не у меня. — Англичанин замигал от яркого солнечного света. Да, в здании было полегче. — У вашего русского. По его мнению, он раскрыл секрет таинственных полетов. Маскировочных полетов, если хотите. Летчик совершал челночные рейсы в одиночестве, но однажды на борт должен будет подняться пассажир. Так вот, когда это случится, самолет уже станет явлением обыденным и ничьего любопытства не вызовет. — «Сотрудник» оглянулся на своего спутника. — И все бы ничего, но «спарка» потерпела крушение.

— В вашем рапорте ничего об этом нет.

— Но я для того и приехал, чтобы на словах передать наши соображения.

Фокс сердито закусил нижнюю губу.

— Странные вы, англичане, люди. Неужели так трудно сразу взять быка за рога и без околичностей рассказать обо всем? Нет, вы все крутитесь вокруг да около, подбираетесь ближе, ближе, но о главном — молчок!

«Сотрудник» удовлетворенно сощурился. Приятно время от времени шарахнуть американцев по мозгам! И ведь до чего просто! Они с этим своим чванством словно нарочно подставляются.

— Ну, ну, успокойтесь. И вот еще что. Не буду, как вы говорите, ходить вокруг да около. Полеты, о которых сообщил ваш человек, тренировочные полеты «спарки», предназначаются для того, чтобы в один прекрасный день ее пассажиром стал сам генеральный секретарь, который побежит из страны, если земля загорится у него под ногами, а дело, кажется, к тому идет. Этот маршрут может стать его последней страховкой — и дорогой спасения.

Американец невесело рассмеялся.

— С ума сойти. Генеральный секретарь? Нет, вы определенно не в своем уме.

— Беда в том, что еще кое-кто разделяет нашу точку зрения, — невозмутимо продолжал «Сотрудник». — Вот потому-то ваш агент, как у нас говорят, попал на Лубянку, а вернее, под нее. И потому он обвиняет вас.

Но тут Фокс заметил кого-то в толпе прохожих и, по-видимому, не расслышал последних слов англичанина.

— Хотите познакомиться с нашим человеком, который поедет в Москву вместо наркомана? — обратился американец к своему гостю.

— Вообще говоря, не особенно.

— Вот он.

Англичанин не успел сделать шаг в сторону, как к нему через тротуар протянулась рука любезнейшего и обходительнейшего Дэвида Рассерта. Свежий, отдохнувший, уверенный в себе… Любопытно, как это ему удается — в этом климате и в такую погоду?

10

Маркус с удовольствием снова приступил к работе. Направляясь на конференцию, он ввел «вольво» в утренний поток машин. Рядом на сиденье лежал блокнот. Мимо здания ТАСС, прежде называемого «фабрикой лжи», а ныне — «Великим обелителем», мимо новой пиццерии и недавно открывшихся фирменных магазинчиков. Интересно, как скоро переменится Москва? Как скоро она перестанет быть «заграницей» и сделается похожей на прочие мегаполисы мира? И скоро ли предприниматели — и мошенники — заполонят Красную площадь, разукрасят ее неоновой рекламой и начнут продавать бутерброды с сосисками прямо у собора Василия Блаженного?

«Я знаю, мне будет не хватать ее слепых улочек и закоулков с покоробившимся асфальтом, ее неряшливых, сонных окраин, где каждый час — сиеста и где все лето длится уик-энд. Россия, — размышлял Маркус, — проснется неосознанно для себя, и ее пробуждение не будет счастливым».

Анастасия… Сейчас не время думать о ней. Впереди ответственная пресс-конференция. В партии возникла конфронтация консерваторов с реформистами. Надо послушать, что они скажут на эту тему. И как все преподнесут.

— Доброе утро, дамы и господа, мы рады приветствовать вас в министерстве иностранных дел Советского Союза.

Маркус занял свое место среди английских журналистов. Вдруг до него дошло, что встречу проводит Юрий. Едва оправившийся от срыва в Мурманске, еще более утомленный, еще более покорный. Ведь он оступился на ведущей вверх лестнице и сошел с дистанции. А может, теперь это уже не имеет значения?

Маркус огляделся. Среди публики те же рубленые, серые лица, что и всегда. Государственные мужи, аппарат — несгибаемое, жесткое ядро системы. Они больше не произносили речей. Но они присутствовали в зале, они не уходили оттуда, и у них в руках была неограниченная власть, которая опиралась на беспредельную жестокость, жестокость, распространившуюся через континенты и только ждущую своего часа.

Юра произнес вступительное слово. Он говорил о дальнейших шагах новой демократии, о том, что оппозиция и правительство идут рука об руку. Речь можно вести не о расколе в партии, а всего лишь о некоторых противоречиях, само собой разумеющихся в такой сложный период, более чем естественных противоречиях. Разногласия не представляют опасности для партии. Различия во мнениях можно только приветствовать.

Напряжение, видимо, еще больше утомило Юру. Маркус обождал его в коридоре и пригласил в кафе на чашку чая. Они нашли незанятый столик.

— Мне хочется пирожного. — Юра поднялся и возвратился к столу с жалким кремовым изделием на тарелке.

— Вы по-прежнему сильны, — сказал Маркус.

— Не все так просто. — Юра облизал вилку. — Может, это только мое впечатление. Но лично мне похвастать нечем: неудачи буквально преследуют меня.

— Займитесь политикой. У вас это получается.

— Нет, тут свои сложности. Возьмем, к примеру, двух начальников. У одного в кабинете три телефона, у второго — два. Вопрос: кто из них более важный?

Маркус улыбнулся.

— Естественно, тот, у которого больше телефонов. Значит, я иду к нему. А он мне и говорит: «Юрий Сергеевич, мы ждем от вас правды. Докладывайте все, как есть. Вам, естественно, хочется, чтобы плохое выглядело хорошим, а хорошее — еще лучшим, мы понимаем. Но все-таки постарайтесь не отступать от правды». «Хорошо, — говорю я, — постараюсь». — Юра вздохнул и отодвинул от себя пустую тарелку. — Спустя пару минут я выхожу и натыкаюсь на другого начальника. Он говорит: «Юрий Сергеевич, зайдите ко мне в четыре часа», — и говорит это без намека на улыбку. В четыре я у него. Он даже не приглашает меня присесть. «Что это с вами происходит, Юрий Сергеевич, — спрашивает он. — Вы что, больше не хотите у нас работать? Откуда у вас эти пораженческие настроения? Это внезапное увлечение истиной? Вы очевидно забыли, что должны помогать правительству, а не вводить его в заблуждение. Вы общаетесь с иностранцами. На вас смотрит мир, Юрий Сергеевич, и я тоже смотрю на вас. И знаете, мне не нравится то, что я вижу».

Уборщица убрала с их столика стаканы из-под чая. За стойкой Маркус разглядел повара в зеленом, как у хирурга, халате; он разливал суп.

— Что сказать вам, Юра? — слегка улыбнулся Маркус.

— Само собой, события в Мурманске тоже не пошли мне на пользу. Я и сейчас не понимаю, что там случилось. А потом вопросы… — Он снова вздохнул. — Сколько трудов угробил впустую. А сколько времени… — Он сидел, потупив в отчаянии маленькие карие глазки.

Маркус уже забыл об актерских талантах Юры. Все они тут не без способностей. Славянин — что хамелеон: сейчас он кающийся, а через мгновение — исповедник. Разные стороны в натуре одного человека противодействуют и взаимодействуют с одинаковой силой.

Маркус поднялся, собираясь попрощаться.

— Рад был повидать вас, Юра.

Но Юра не собирался уходить.

— Пожалуйста, побудьте еще минутку, — прошептал он. — Я долго раздумывал, в чем состоит мой долг и как мне быть. — Он смахнул со стола на пол невидимые хлебные крошки. — Но вы пригласили меня на чай, спасибо, за радушие, и я подумал, что нужно вам кое-что рассказать.

Маркус поставил на стол локти и слегка подался вперед.

— Как я уже говорил, по возвращении из Мурманска меня кое-куда вызывали и долго расспрашивали. Ну ладно. Без этого не обходится ни одна поездка. Но некоторые из их вопросов касались вас, Маркус. С кем вы встречались в Мурманске? С кем разговаривали, чем интересовались? — Юра пожал плечами. — Ну, знаете, совсем, как в прежние дни.

Маркус кивнул. Улыбнись ему. Смягчи выражение лица, ослабь напряжение в кистях рук. Нельзя и виду показать, что ты заинтересовался. Будь с ним свободнее, проще, и он сам обо всем расскажет. Юра, ты славный мальчик, иди к папочке, поделись: кто тебя обидел?

— Само собой, я им ничего не сказал. Да ведь я ничего и не знаю. Мистер Маркус — журналист, человек приятный, всегда вежливый, не то что прочие. «А у нас сложилось другое мнение, — говорят. — Нам почему-то кажется, что Маркус вечно во что-то вмешивается, что он хулиган. Нам бы не хотелось, чтобы в будущем его приглашали в поездки за пределы Москвы. Может, хоть это послужит ему уроком». — Юра бросил на Маркуса быстрый взгляд. — Знаете, я ничего не понимаю. Я им сказал, что все это глупость и ерунда и что, мол, нечего мной командовать, нет, мол, у них такого права. Кончилось говорю, ваше время. «Вы думаете? — отвечают. — Вы так думаете? А вы оглянитесь по сторонам и увидите, кто сейчас отдает приказы».

Юра поднял ладонь и бессильно шлепнул ею о стол. Все краски вдруг ушли из его лица.

— Я слишком много говорю, да? Вы, верно, полагаете, что я пьян?.. Мне действительно лучше бы напиться. Может, у нас тут все как всегда не так? Может, русские пьют не чересчур много, а наоборот, чересчур мало? Надо было б побольше. Тогда мы могли бы вообще все забыть. А что сейчас? Что-то помнишь, а что-то нет. — Юра потер глаза. — Кто знает? Глядишь, появится начальник с четырьмя телефонами и с новыми приказами. Ничего не могу понять.

Они встали из-за стола. «Помалкивай, Маркус. Тут не годится ни: «Спасибо за предупреждение», ни «Будьте осторожны сами», ни «Если вас что-то взволнует, приходите, поговорим, отведете душу». Никак нельзя ни выказывать интерес, ни поощрять Юру к дальнейшим откровениям. Возможно, он испытывает тебя, пытается разобраться в твоей роли в мурманском инциденте. Так сразу не скажешь, что это у него — крик души или ловкий маневр инквизитора? Тычется Юра вслепую или действует по приказу?»

У лестницы они обменялись рукопожатием и разошлись. Юра пошел вверх, Маркус — вниз.

Что ни говори, Маркус, а ты покидаешь это здание с чувством нависшей над тобой угрозы. Но откуда она исходит, тебе никогда не удастся определить. Вот в чем вся прелесть советской системы запугивания. Нет необходимости в арестах, в разглагольствованиях или допросах. Пусти по ветру предостережение и наблюдай со стороны, как страх обволакивает жертву. Страх перед неведомым, самый худший вид страха, потому что его не за что ухватить, нельзя локализовать. Нет и врага, с которым можно было бы вступить в бой; только ощущение, что противник притаился где-то здесь, рядом, и подстерегает тебя.


Маркус мог бы глядеть и в другую сторону. Вдоль Садового кольца движение было довольно интенсивным. Хлипкие малолитражки с вмятинами на кузовах, надсадно покашливая, катили бок о бок с грузовиками в корке засохшей грязи. Впереди протянулась бесконечная череда смердящих металлических монстров, у некоторых отсутствовали «дворники» и почти каждый второй щеголял страшными ржавыми шрамами или облезшей краской. Маркус мог бы глядеть и в другую сторону, но он глядел на кукольный театр.

Анастасия стояла у входа, в толпе, глазевшей, как на фасаде бьют часы и как из-за створок появляются ярко размалеванные зверушки и человечки. Через шоссе, через все шесть рядов машин ему в глаза бросились ее рыжие волосы и гибкая, изящная фигурка, каких немного на улицах советской столицы.

Маркус поспешно припарковался. Запирая машину, заметил, что ключ у него в руке дрожит. Вверх по улице налево и бегом в подземный переход…

— Как ты угадала, что я на тебя посмотрю?

Не успев ответить ни слова, Анастасия оказалась в его объятиях, и Маркус почувствовал, как беззвучный смех сотрясает ее тело.

— Ты всегда глядишь на театр. Я за тобой наблюдала, — посмеиваясь, она потянула его за собой. — Наверное, уже не раз назначал тут свидания разным диссиденткам.

— Ты что-то слишком много знаешь.

Она махнула рукой.

— Сие — неотъемлемое свойство русских. Мы всегда все знаем. Но умеем держать язык за зубами.

Они пошли к подземному переходу. Маркус всеми фибрами души ощущал, как у нее вдруг испортилось настроение. Он видел беспокойные движения, нервно убегающие глаза, внезапную потерю интереса — признаки хандры, которые ему случалось наблюдать и у Крессиды.

В кафе на улице Горького они сели за свободный столик. Кофе не было. Заказали сок.

Не долго думая, Маркус взял ее руку в свои.

— Я не рассчитывал увидеть тебя сегодня.

Она отобрала руку и холодно посмотрела на него.

— Рассчитывал — не рассчитывал, какое это имеет значение?

— Прости. Просто фигура речи. Сказал, как сказалось. Я ничего такого не думал.

— Неважно, если бы и думал.

Маркус присмотрелся к ней повнимательнее. Пот тоненькой струйкой выступил сквозь макияж на лбу. Блузка помята, волосы выбиваются из-под заколок.

Какая-то женщина большой плетеной корзиной огрела его по спине. Он сердито обернулся, но та уже деловито прокладывала путь к дверям, жестоко костеря каждого посетителя кафе по очереди. Маркус улыбнулся.

Анастасия положила голову на руки и глянула на него снизу вверх.

— Что ты знаешь обо мне?

— Тебе тридцать шесть лет, умна, привлекательна.

— Я спрашиваю о фактах, Маркус, не о побрякушках.

— Ты проходишь по министерству иностранных дел, но на самом деле работаешь референтом в Кремле. Это значит, у тебя есть доступ к генеральному секретарю. Только ты — человек сдержанный и ничего мне об этом не рассказываешь. — Ни один мускул не дрогнул на ее лице. — Твоя работа имеет отношение к странам Западной Европы, в частности, к Великобритании. В начале восьмидесятых ты была замужем, сейчас в разводе.

Если о самых простых вещах говорится как о чем-то значительном, еще много дней спустя ты продолжаешь обдумывать сказанное. Вспоминаешь звучание слов, блеск глаз, погоду на дворе, время и запах дня. Так и Маркус, пока говорила Анастасия, мог бы заметить все, что их окружало. А она, высоко подняв голову, потряхивала рыжими волосами, надеясь ошеломить его своими признаниями:

— Из личного штата генерального секретаря к министерству иностранных дел прикреплено всего два референта. Я и еще один человек.

Маркус вдруг словно впервые увидел все краски, цвет стен, всякую мелочь вокруг. Его чувства в ожидании напряглись.

— Я отвечаю за оповещение генерального секретаря относительно настроений в обществе и тому подобное. Сообщаю о реакции Запада на нашу политику. Пересказываю слухи и впечатления, а он даст им оценку.

Маркусу следовало бы подхватить свою золотую рыбку, одним махом перенести в безопасное место, задать тысячу вопросов, выжать досуха и отпустить в море за последующей информацией. Она могла бы диктовать свои условия, ибо для него она — целый мир и все, что в мире есть. Для жаждущего — влага в пустыне, для молящегося — манна небесная. Она была ответом на вопросы, которые он никогда не осмелился бы произнести вслух. И свои сокровища она предлагала ему.

Но в ту минуту, в этом битком набитом кафе, которое гудело от опадающих и возносящихся голосов и звона сотни стаканов, Маркус только и мог, что дивиться ее красоте и с неожиданно пришедшим пониманием размышлять о том, как она уязвима и беззащитна.


Он не понимал, почему она плачет. Тогда не понимал. И не сразу понял. Ведь она почти ничего не рассказывала о себе. Говорила о пустяках: о забавных происшествиях на работе, о несунах, о доносчиках, о том, как бестолково проходит время на службе, как в рабочее время чиновники бегают по магазинам, как ничего не желают делать, над чем они смеются и плачут.

В этом обзоре дня не оставалось места для ее собственных чувств, для ее сокровенных дум и чаяний — тихой гавани, в какой каждая душа пытается найти прибежище. Ее гавань была глубоко укрыта от посторонних глаз, и только слезы намекали на то, что она, эта гавань, все-таки существует.

Маркус долго держал ее в объятиях. За окном поток машин, уносясь к окраинам Москвы, понемногу редел, и лениво истощался, просачиваясь в никуда, свет дня. Спустя несколько часов Анастасия встала и приготовила ужин, а потом они, не осмеливаясь разговаривать, сидели в полутемной кухне и молчали.

Уходя, он поглядел ей в глаза и понял, что ее отпустило. Он не расспрашивал, не давил на нее, истребовал ничего. Они еще успеют поговорить, и потихоньку — ох как медленно и осторожно! — он начнет извлекать драгоценную информацию, которую обязан был получить. Но тогда она будет говорить с удовольствием, она будет ждать его вопросов. В самом деле, разве уже сейчас она не готова к сотрудничеству?

В центр он возвращался на метро. Вагон был пуст, только Маркус да несколько стариков. Может, они ездят в метро для развлечения или ради компании? Люди с орденскими колодками через всю грудь, сидя на жестких скамейках, убаюканные воспоминаниями, зевая, клонили на грудь головы. Женщины сидели каждая сама по себе, обособленно от других, и лица их ничего не выражали, как у лошадей, поставленных на зиму в стойло.

Когда Маркус вышел из метро, он уже знал, что времени у него почти не осталось. Если рассказ Юры хотя бы наполовину правдив, за ним уже установлено наблюдение; за ней, вероятно, тоже. И что теперь: укрыть ее, спрятать где-то или пусть все идет, как идет?

Он кивнул дежурному у входа в дом и прошел к лифту. Нажал кнопку шестого этажа. Няня, должно быть, уже спит, Крессида спит наверняка. И ему пора спать. Утро вечера мудренее. А завтра что? Завтра можно будет поехать в аэропорт, купить билет и покинуть Москву, навсегда. Уехать отсюда. А почему бы и нет? Завтра в это время он уже будет в Хатфилде, и под развесистым кедром мама приготовит ужин, потом уберет со стола и займется внучкой.

И он так никогда и не узнает, почему же плакала Анастасия.

11

Порученец охотился в одиночку. Сколько он себя помнил, работа вынуждала его сторониться чиновников любого уровня. Впрочем, нельзя сказать, чтобы его общества особенно добивались. Он был исключением в этой стране правил. Он был личной собственностью генерального секретаря, которую приходилось терпеть, но которую никто не жаловал.

В любое время дня и ночи он имел право войти в помещение, занимаемое генеральным секретарем в Кремле. Его ключи отпирали любой замок. Он был непредсказуем и, пока его хозяин не оступился, пока удерживал бразды власти в своих руках, Порученец был неуязвим.

Часто он в одиночестве напивался, воображая, как за ним наконец придут и что будут с ним делать. Станет ли он кричать от боли и страха?.. Время шло, и фантазии, похоже, вскоре могли претвориться в реальность.

В тот вечер Порученец вышел из своего кабинета прямо под летний ливень и влился в непрерывную череду людей, тянувшуюся от Троицких ворот к Красной площади. Под деревьями в Александровском саду укрылась от дождя пара-тройка отставших от группы туристов.

Каждый день Порученец оставлял свой серый «фиат» на разных улицах, каждый день ездил другим маршрутом. Эти меры, конечно, не давали гарантии полной безопасности, но лучше что-то, чем ничего.

Он прошел километра полтора на север, потом развернулся и пошел обратно. Машина стояла у булочной. Около нее возились какие-то ребятишки. Он грозно взглянул на них, и они тут же испарились. Вынул из «бардачка» «дворники» и вставил в металлические зажимы. Снаружи их оставлять нельзя — украдут.

В восточной части города машин было поменьше, Порученец прибавил скорость. На хвосте сидели две легковушки; впрочем, это могли быть случайные попутчики. Ну что ж, если приспичит, его так и так найдут. Не хотелось только уж слишком облегчать им задачу.

Порученец внезапно развернул автомобиль и бросил его через разгораживающую шоссе подвесную металлическую цепь, отчего та бешено закачалась. Раздраженно зароптали стальные звенья.

Он направил машину в узкий проезд, ответвляющийся от главной магистрали и ведущий к изолированному кварталу современной постройки. Комплекс, похоже, предполагалось расширять. Но архитектурный план не был увязан со сметой.

Горы стальных трубопроводов и бетонных блоков высились из окружающей грязи. Бульдозер, словно гигантское насекомое, вонзил в землю огромную клешню. Однако стройка замерла, работы не велись уже больше года.

Порученец остановил машину и вышел. Дождевая вода собралась у подъезда в лужу, но он, как ни в чем не бывало, широко шагнул через нее и пошел к ступенькам. Перед ним протянулся длинный, тускло освещенный коридор, который, казалось, уходил вниз. Порученец щелкнул выключателем, чтобы зажечь свет, но электричества не было. Довольный, он прошествовал дальше, едва касаясь рукой шершавой, еще не оштукатуренной стены. Наконец оказался перед закрытой дверью.

Покричал на площадке. Эхо унесло имя по пустым коридорам и лестницам — и возвратилось, не принеся ответа. Несколько мгновений Порученец стоял неподвижно и прислушивался, потом провел рукой по дверному косяку, нащупывая кнопку. Дверь беззвучно распахнулась внутрь, и он поспешно переступил порог.

Квартира была светлая, со свежеокрашенными серыми стенами. В гостиной лежала кипа пожухлых на солнце газет. В России все квартиры такие, со спартанской обстановкой, функциональные и бездушные — каменные клетушки, ящики для членов социалистического общества, рожденных, чтобы работать до потери сознания и спать в ящике. Ящик побольше предназначался живому, ящик поменьше — мертвому, как выразился кто-то. Ничего больше, только ящик.

Порученец снял ботинки и быстро прошел по комнатам, проверяя запоры на окнах: не вломился ли кто в квартиру в его отсутствие? В ванной стоял маленький генератор, рядом громоздились канистры с топливом. Кухонный буфет ломился от запасов консервов в жестяных и стеклянных банках, сушеных продуктов в бумажных пакетах, сгущенки и бутылок с соками. Железный резерв. Изобилие невкусной пищи — в расчете на тот день, когда без нее ему не обойтись.

Еще раз обойти квартиру. Пожалуй, хватит. Что же так взволновало его, что побудило приехать сюда и осмотреть последнее свое прибежище?

Может, случай в аэропорту? Окончательно подтвердивший, что власть их не безгранична и что они стремительно приближаются к ее пределам. Они, разумеется, понимали, что дела у них плохи. Иначе почему же он так настойчиво занимался квартирой, и всю последнюю зиму, пока земля была покрыта снегом и замерзшие, ленивые милиционеры не слишком рьяно патрулировали дороги, перетаскивал запасы еды из армейского склада?

Но при взгляде издалека теряется четкость и определенность. Создаешь укрытие, но в глубине души не веришь в приближение бури. Принимаешь меры предосторожности, это успокаивает тебя, но на самом деле надеешься, что прибегнуть к ним не придется.

Порученец выглянул в окно. Двор внизу был по-прежнему пуст. Господи, до чего унылая, скучная местность! И в довершение из-за проекта разразился едва ли не самый громкий в истории Москвы строительный скандал. Затея оказалась непродуманной и дорогостоящей. А ведь стройка должна была завершиться еще год назад.

Проект финансировался из собственных средств партии. Предполагалось создать городок для функционеров со своими бассейнами, школами, магазинами, закрытыми для широкой публики. Городок на востоке столицы, подальше от мест обитания иностранцев — дабы вокруг не околачивались любопытные журналисты с телекамерами.

Мысль, вообще говоря, неплохая. Ублаготворить партийную верхушку — конечно, не тех, перед кем открывалось будущее. То был последний акт щедрости по отношению к представителям прошлого, к сухостою, от которого следовало очистить умирающий лес.

«Товарищи, примите этот маленький дар в знак нашей признательности и высокой оценки ваших заслуг на службе отечеству», — вот так вот. Небольшая симпатичная квартирка, все удобства и близко к центру. Да-да, это вам, тут вы и останетесь. В ваших услугах больше не нуждаются. Ваши отделы и ваш штат перейдут к другим людям. Ну а вы, вы вселяйтесь, живите, процветайте, размножайтесь, если еще в состоянии, а главное — уходите.

Порученец закрыл за собой дверь. Мысль хорошая… Но, как обычно, все испоганила неизлечимая болезнь русских — предрасположенность к халтуре, укоренившаяся в результате многолетних усилий злостной, уголовной некомпетентности. Задумали дешевое строительство, а кончилось тем, что одна стена фактически завалилась во время зимних буранов. Строение, разумеется, сразу же опоясали балками, подоткнули, подперли со всех сторон… а засуетились, а понаписали сколько! И протоколы, и объяснительные записки, и предостережения! Но кто же теперь согласится туда въехать? Короче, архитектора освободили от занимаемой должности — общеупотребительный эвфемизм для рекомендации уехать в город, о котором прежде ты и слыхом не слыхивал; головного подрядчика арестовали, а рабочих распустили, и они растеклись по столице, как будто стройки никогда не было. Вот он, очередной триумф социалистической системы. Еще одна соломинка в поклажу терпеливого верблюда. Можно подумать, груз его все еще недостаточен.

Порученец неторопливо покатил в центр, Остановился на Пушкинской, у бара, где никем не узнанный выпивал подчас в людской гуще кружку-другую пива. Место было не из приятных, прямо скажем, не самое подходящее место. Приходилось стоять среди помоев, водрузив локти на деревянную полку. Не умеют организовать досуг в стране Советов. Редкая удача для русского человека, если выпадет случай повеселиться, наконец просто хорошо отдохнуть: обязательно что-нибудь да подгадит.

В тот вечер посетителей в баре было поменьше обыкновенного. В углу пара-тройка лоботрясов скалили зубы, показывая друг на друга пальцами. За спиной у Порученца какая-то старуха для крепости насыпала из ложки соль в пиво.

Прикончив кружку, он сходил за второй. Бармен сердито нахмурился: похоже, узнал его.

— Что, захотелось поссать с хлеба насущного?

— Вали к маме, сынок.

Бармен заулыбался.

— Всю жизнь валил, каждый день. — Он накрыл стойку влажной салфеткой. — Впрочем, это теперь уже неважно. Жирные ублюдки в серых костюмах, вы нас год за годом посылали по матушке. Ну теперь-то мы до вас доберемся, мордой об стол приложим. Посмотрим, что вы тогда запоете.

«С меня хватит, — подумал Порученец. — Все как всегда. Стоит пару раз выпить где-то, тут же начнут приставать к тебе, задираться, навязываться — лишь бы отвлечься от повседневности, погрузиться в жалкое забытье сшибки».

Повернувшись, он ненароком задел какого-то клиента, который в это самое время отделился от собутыльников. А может, не он толкнул, а его толкнули?

— Извините. — Порученец потянулся к кружке.

Все вокруг вдруг стихло. Впрочем, какая может быть тишина в русской забегаловке? Русские не погружаются в раздумье над кружкой пива, они или визжат, или плачут, они и пьют для того, чтобы попытаться расщепить душу и тело.

— Ты чо толкаешься!

Хриплый голос, три слова слились в одно. Сзади раздались шаги. Порученец развернулся. Мужчина. Ростом повыше его, небритый, в грязной куртке. Но вдоль тела свободно висят длинные руки. Он ко всему готов.

Шаркая подошвами, подтянулись еще двое. Медленно, неторопливо: куда им спешить, настало их время… Погань вонючая! Порученец пришел в ярость. Такие не имеют права называться русскими. Ленивое, подлое быдло, сочащее зависть и алчность. Родились в канаве, в канаве выросли, там их место.

Вот они, выстроились перед ним в шеренгу, раззявив в дурацких ухмылках щербатые рты.

«Не может быть, — вдруг пронеслась мысль. — В последний раз такое случилось лет двадцать назад. В Шелепине. За фабрикой подкарауливала банда головорезов. Жалобщики, забастовщики…»

Он отступил назад. Нужно примериться, понять, каким пространством для маневра располагаешь. Они загораживают выход, дверь на улицу закрыта. Бармен…

И тут боль настигла его — слепящая, жгучая боль в глазах, в темени, внезапная и страшная; казалось, она пришла из другого мира, с которым у него нет ничего общего, боль вытеснила свет и жизнь, опеленав черным саваном тьмы.


— А я уж решил, что вас прикончили.

Голос был чужд сострадания, говорящий развлекался. Много лет назад Порученцу вырезали аппендикс, посреди операции он очнулся от наркоза. Ему еще повезло: резали его с обезболиванием, и он помнил только, что лежал тогда — так же, как и сейчас, — неспособный пошевелиться, открыть глаза, застонать…

Пиво. Что они подмешали в пиво?.. Порученец попробовал двинуть рукой. Где-то далеко напряглись мышцы. Не умер все-таки, но радоваться нечему, верно? Потому что они еще могут заставить его пожалеть о том, что он живой, — если знают, что делают. Побои — это одно. Били его не раз, но если действовать по науке, если они прочитали, что положено, и усвоили урок, его могут убивать целых полчаса. Могут найти каждую болевую точку, подобраться к основным нервным узлам и разорвать их в клочки.

Порученцу вдруг показалось, что он лишился зрения. Вокруг темнота, только легкий ветерок освежает лицо. Одно за другим к нему возвращались чувства. Впереди выросла какая-то тень, издалека мелькнул свет, донесся шум машин. Город. Он по-прежнему в Москве. Пока еще в Москве.

— Через несколько секунд вы сможете двигаться…

Говорит по-другому, чем те подонки; чувствуется, человек культурный. Голос, богатый оттенками. Однако что-то еще связывалось у него с этим голосом. Что?

— У вас был обморок. И только. Но теперь вы нас запомните. Вот почему…

Что напоминает ему этот голос?

— …мы занялись вами. Все замедлилось: перемены, расширение прав и свобод, которые, думалось, мы обрели. Приливная волна отхлынула, началась реакция… На протяжении всей нашей истории мы подходили к дверям, только когда они уже захлопывались перед нами, мы видели возможности, которые приходилось упускать, богатство и прибыль, которые отнимались у нас или расточались понапрасну. Мы больше не можем это терпеть. Довольно, на пороге новое тысячелетие. Вы меня понимаете? Понимаете?

Порученец попытался заговорить, но слова не шли на язык.

— Так вот, дверь приоткрылась, и миллионы русских ринулись к ней. Мы не просто поддерживали новое руководство, мы работали для него ночью и днем, работали, не покладая рук, не разгибая спины, мы верили в перестройку. Перед нами стоял выбор. Вы понимаете? И мы выбрали, отдавая себе отчет, что когда-то в будущем, через год, через два, через десять лет нам придется за все заплатить. Потому что в России так принято. Но — ничего не отдашь, ничего не получишь. В конце концов, в основе каждой жизни лежит чья-то смерть. Не станешь богаче, если кто-то другой не будет вынужден голодать. Такова Россия — страна крайностей. Была такой, есть и будет.

Голос смолк. Порученец ощутил, как рванул ветер. Уличный шум сделался громче.

— На сей раз мы намерены заплатить. И за ценой мы не постоим. Мы не хотим скатиться вниз, к прежнему, и не позволим руководству отступить или застопорить процесс перемен. Россия проспит века, если ее не растормошить. — Человек закашлялся. Его стало хуже слышно. — Сегодня вечером состоялась небольшая репетиция; поделитесь с друзьями своими впечатлениями. Послезавтра по улице Горького пройдет многолюдная демонстрация. Слышать доводилось? Марш свободы. Милиции велено разогнать демонстрантов. Постарайтесь добиться отмены этого приказа. Ради всего…

Голос потерялся во внезапно обрушившемся лязгающем громыханьи. Порученец почувствовал, как под ним задрожала земля. Ощутил жуткое, скорое приближение поезда. Торопливую пульсацию стали, бьющей о сталь. Он, должно быть, лежал на рельсах. Грохот стоял душераздирающий. Так значит, вот как вы действуете, господа!

Когда в поле зрения появились огни локомотива, рядом с ним не было ни души. Порученец протянул руку, как бы пытаясь отстранить мчащийся на него поезд. Ближе, ближе… Он перекатился на бок, и вдруг ударная волна разорвала воздух, неудержимая, страшная — всего в метре от него. И тогда, почти сразу, стало тихо, и Порученец замер, лежа в грязи, тяжело дыша. Пальцы судорожно вцепились в траву, тело онемело, голова разламывалась и трещала, и снова тьма опустилась и накрыла его.

12

Для русских черный автомобиль есть некий символ недостижимого общественного положения, а американский лимузин — вообще нечто запредельное, из страны снов. Тем не менее «линкольн-континенталь», на котором Дэвид Рассерт катил из московского аэропорта в центр, не вызвал особого оживления в утренний час пик.

Стоявшие на широком тротуаре школьники едва повернули вслед головы, какая-то старуха, сощурясь на солнце, бросила на машину косой взгляд, и только милиционер-регулировщик отсалютовал ему с перекрестка — в этом общественном слое старые привычки отмирают в последнюю очередь. «Ирония судьбы, — подумал Рассерт, — я еду вынюхивать их секреты, а передо мной открывают зеленую улицу».

Он поселился на территории посольства. Здание американского посольства можно было бы отнести к последнему слову архитектуры, если бы на задворках не строилось новое. Вернее, если бы не предпринимались попытки построить новое. Из своей квартиры, из окон, обращенных в сторону центра, Рассерт видел его в полуденном солнце, это новое здание, необитаемое и бесполезное.

Прошло уже более двух лет, с тех пор как госдепартамент объявил, что русские нашпиговали здание американского посольства прослушивающими устройствами и что использовать его по назначению никак нельзя. Но что делать с домом: то ли снести его, то ли позабыть обо всем и обживать — никто не знал. Похоже, советская нерешительность заразительна.

Рассерт прошелся по комнатам. Все в квартире казалось новым. Впрочем, не удивительно. Ковры были разодраны по ниточкам, кухня демонтирована, занавески и мебельная обивка разрезаны вдоль и поперек. Не осталось ни одной целой вещи. Еще бы: героин — дело серьезное.

Его предшественник заварил кашу, которую посольство расхлебывает до сих пор.

— Вам здесь понравится, сэр. — Морской пехотинец поставил чемоданы в гостиной и направился к двери.

— С чего вы взяли? — спросил, несколько удивившись, Рассерт.

— Славные собрались люди, сэр.

После ухода солдата Рассерт задумчиво покачал головой. Он как раз собирался взглянуть на этих «славных людей». Ничего хорошего он от них не ждал. В шесть тридцать встреча за выпивкой у посла. Вручение заявлений. Рукопожатия. Приветствия, приветствия, и — черт побери — зачем ты вообще сюда заявился? Обычный, никогда не задаваемый вслух вопрос. Непринято, неприлично. Обязательный галстук. Дипломатический жаргон — свой собственный язык посольской службы. Для Рассерта все возвращается на круги своя. Все до последней мелочи.

Он приоткрыл окно, и с Садового кольца донесся сильный дух дешевого низко-октанового бензина. Длинная череда автомашин вползала в туннель.

Рассерт быстро отвернулся от окна и занялся чемоданами. Минут двадцать трудился в поте лица: развешивал костюмы, укладывал в ящики комода белье. Рутина холостяцкого быта. Хочешь — не хочешь, вкалывай, за тобой ухаживать некому.

Пятнадцать лет тому назад жена Рассерта, упаковав собственные чемоданы, произнесла эти слова и навсегда исчезла из его жизни. Она непрестанно что-то прибирала за ним, раздражаясь из-за его привычек и вкусов; с ее уходом больше никто за ним не ухаживал, он как хотел, так и жил.

— Не скучно вам в одиночестве? — как-то однажды спросили у него.

— Да, скучно, — ответил он. — Но я наконец обрел душевный покой. Не нужно улыбаться, не нужно ничего из себя изображать. Никто ничего от меня не ждет.

Рассерт вышел на улицу, его темно-серый костюм выделялся на фоне вульгарной пестроты. На входе в посольство к нему кинулись советские дежурные, и потребовали предъявить документы.

«Ты у них на поводу, помни об этом. Длинная или короткая цепь сковывает твои движения, чувствуешь ты ее или нет, но она всегда есть».

Секретарша посла провела его в приемную. Быстрым взглядом Рассерт окинул собравшихся: в рубашках с короткими рукавами, в цветных подтяжках, с прилизанными волосами, зачесанными назад… Настроение у него испортилось. Вот они, новые профессионалы; таких скорее увидишь на Уолл-стрит, чем в госдепартаменте на Си-стрит. Это тебе не прежние корректные, учитывающие каждую мелочь дипломаты старой школы, которые понимали, что всему свое время и что сначала надо посеять, а потом и собирать урожай. Эти постоянно спешили, носились из комнаты в комнату с простынями графиков или таблицами балансов и никогда не забывали поставить свою подпись под практическим результатом.

Он прошел сквозь душистое облачко одеколона после бритья. Навстречу приветственно протянулись руки приподнявшихся с дивана сотрудников посольства.

— Добро пожаловать в Москву, Рассерт… Как там Вашингтон, стоит еще?.. Говорят, Чарли Петерсон приболел… Вас покормили в самолете?..

Дипломаты снова опустились на свои места, усаживаясь поглубже и позволяя ему втиснуться между ними. Но не слишком охотно. Улыбки, казалось, застыли на их лицах. Рассерту давали понять, что все они — члены одного клуба, принадлежность к которому надо еще заслужить. Как давали понять каждому новичку, что он не слишком-то им подходит, что и одежда у него не в порядке, и молод он слишком — или слишком стар, — и что шагает не в ногу со временем… Все как всегда.

А вот и посол: белая рубашка из самой дорогой ткани, на шелковом галстуке — ни единой морщинки. Он взял на себя заботу о Рассерте.

— Позвольте представить вас собравшимся, Дэвид…

И пошло: советник, секретарь, первый секретарь, атташе, референт… Рассерт стесненно кивал. Только один человек представлял для него интерес, но это позже. Процедура обычная. Сначала проходишь первый круг. Надо же поговорить, пообщаться с народом. А в конце остаются те, кто принимает решение.

— Прошу, выпить подано.

Приглашение к беседе. Посол махнул рукой в сторону подноса с напитками, блеснул червонного золота браслет. Ты из Калифорнии, вспомнил Рассерт, и, само собой, под рубашкой у тебя золотая цепочка и в сейфе — куча золота. Мортон Кохен, старинный друг президента, адвокат, работавший в суде и известный по процессам людей знаменитых и отпетых, человек, всегда готовый взять дело, от которого отказались другие адвокаты, и умеющий вытрясти деньги из самого безнадежного клиента… Но с Москвой этот фокус не пройдет.

— Время-то какое, Рассерт! Удивительнейшее! — Посол экспансивно склонился над столом. Можно подумать, и время тоже его личное достояние. Перед Рассертом появился бокал с неразбавленным мартини. — Открыты все дороги: иди куда хочешь. Каждый день возникают новые группировки со своей собственной программой. Страна стала похожа на горшок, в который свалили всякую всячину и поставили на огонь. — Он оглядел подчиненных, ожидая отклика на свои слова. — Правда, это варево в любую минуту может рвануть, если не убавить газ.

Вокруг раздались вежливые смешки.

— А тут еще лето, жара — погода не способствует разрядке напряженности в обществе. Похоже, взрыв не заставит себя ждать. — Коммерческий советник заговорил быстро, словно читал с листа.

Кохен откинулся назад, заложил руки за голову.

— Взрыв, говорите? Это мне нравится. Но давайте определимся, кто что понимает под этим словом…

«Боже мой, — вздохнул про себя Рассерт, — словесная мастурбация! Докатились! Советы ведут страну к развалу, а в это время посольство занимается академическими спорами». Взгляд его поплыл к окнам, плотно закрытым двойными стеклянными экранами. И снова — к коллегам. Ага, один из них отметил его рассеянность — человек, сидящий наискосок за кофейным столиком, читал в его глазах как в открытой книге.

— По-моему, — сказал посол, и всем присутствующим стало ясно, что их мнение ни в малой степени посла не интересует, — генеральный секретарь находится в патовом положении. Пойти вперед и продолжить процесс перемен — слопают консерваторы, не пойти — новые радикалы в знак протеста выведут на улицы миллионные — в буквальном смысле слова — миллионные толпы…

— Я бы на его месте, — выпалил ободренный успехом своего первого замечания советник, — взял Як-40 и перемахнул бы ко всем шутам через Прибалтику в Швецию.

Кохен оглядел своих подчиненных и, словно завершая серьезное обсуждение, сказал:

— На этой ноте, господа, поставим точку. Позвольте поблагодарить вас и пожелать всем спокойного вечера. У видимся завтра утром. Дэвид, — он повернулся к Рассерту, — вы не могли бы задержаться на минутку?

Советник тоже не двинулся с места, кончики его губ приподнимала легкая улыбка. Дверь закрылась, и он рассмеялся.

— Я уже отчаялся когда-либо выставить этих болванов за дверь. Дэвид, рад вас видеть. Я — Джим Такерман. Мы еще не встречались, но наслышаны друг о друге. Так мне, по крайней мере, кажется.

Такерман был толстый и приятный в обращении человек лет под сорок, с которым, чувствовалось, надо держать ухо востро. В глубине немигающих глаз Джима Такермана крылась жесткость, угадываемая и в крепком, сухом рукопожатии. Рассерт, словно получив предостережение, внутренне весь собрался.

Кохен одарил обоих улыбкой.

— Ну что, друзья, вам, наверное, не терпится поговорить с глазу на глаз? Только хочу предупредить, — посол обошел письменный стол и уселся на дорогой, массивный стул. Улыбки как не бывало. — Дэвид, имейте в виду, вы прибыли к нам не в самый удачный момент. Ваш предшественник, Стивенс, не сумел заслужить всеобщего уважения — у него были бы трудности, даже если бы он и не сел на иглу, а уж после этого грязного инцидента и говорить не о чем. Не тот, черт побери, запашок. И на ваше ведомство тоже бросает тень. — Он ткнул пальцем в сторону Такермана. — Джим, нечего качать головой, ты не хуже моего понимаешь, о чем идет речь. Бог мой, даже уборщицы знали, что Стивенс — сотрудник ЦРУ.

Такерман снова покачал головой.

— Я тебя умоляю, успокойся, это место чистенькое как попка новорожденного, — сказал Кохен. — Ваши люди только вчера все проверили… Ну хорошо, хорошо, ступайте, толкуйте о чем хотите и сколько хотите. А с меня на сегодня хватит. — Он поднялся и, выпроваживая их, приоткрыл дверь. — Дэвид, захотите поболтать, милости прошу. Я не прочь послушать ваши реминисценции о Москве. В конце концов, вы ведь здесь не впервые.

Рассерт застыл на полушаге, в недоумении повернулся к послу. Как прикажете понимать? Что это — вопрос или утверждение?


Маркус целые сутки не мог до нее дозвониться и уже начал беспокоиться. То никто не снимал трубку, то телефон был занят. Наконец в обеденный перерыв, когда он меньше всего ожидал, номер отозвался.

— Анастасия?

— Ее нет.

Говорил мужчина.

— Когда она будет?

— Попробуйте позвонить после двух.

У Маркуса защемило сердце. Словно в прежние дни — стандартный уклончивый ответ, непрошибаемое, тупое советское равнодушие. Толчешься перед глухой стеной с завязанными глазами. И ни тебе помощи, ни подсказки. Как в пустыне.

В два тридцать он позвонил из дому и получил окончательный ответ.

— Позвоните завтра, — отрезал мужской голос. Связь прервалась.

Маркус окинул взглядом комнату: крошечный островок западной цивилизации в море Москвы. В эту минуту он кожей ощутил бессильное отчаяние миллионов советских людей. В этой стране, раскинувшейся через одиннадцать часовых поясов, у человека опускаются руки.

Что если нужно получить ответ из Москвы? Или поговорить с родственником или другом, живущим в тысяче километров от тебя? Что если…

Вспомнились слова одного русского приятеля: «Маркус, в этой стране мы совершаем путешествие, тогда когда вы пользуетесь телефоном. Таков единственный способ поговорить с нужным тебе человеком. И избежать язвы желудка или инфаркта. Мы ездим. Мы это дело любим. Иногда приходится ехать сутки, иногда неделю за неделей, потому что другого выхода нет».

Сколько раз ему приходилось слышать эти слова в России, в стране бескомпромиссного выбора. «Делать нечего», «другого выхода нет», «иначе нельзя». Одна правда на всех, и на том спасибо.

Внизу, в коридоре, отворилась входная дверь, послышался детский плач. Крессида. «Неужели я едва не забыл о тебе?» Маркус сорвался с дивана и ринулся встречать свою девочку. Шею обвили крохотные ручонки. Пальчики дочери перебирали пряди его волос…

Они сидели в небольшой кухоньке и пили чай. Няня Дорин стояла у плиты — так же, как Хелен когда-то, миллионы лет назад.

— Мы ходили купаться, — провозгласила она. — На реку. Знаете, вы нас туда водили. — Дорин вынула из кастрюльки вареное яйцо. — У нее уже получается, у нашей маленькой Крессиды.

Маркус улыбнулся; Забавная она, эта Дорин. В Москве чувствует себя, как дома, в Саузенде. И тут были дни дождливые и погожие, и тут им хватало еды, тут были магазины и были мальчики. А что еще нужно? Безусловно, она права — такая, какая есть: тоненькая, бледненькая, в джинсах и розовых тапочках. А в архивах контрразведки — там, в Лондоне — на нее заведено дело, о котором она даже не подозревает. Вряд ли Дорин сталкивалась с отставными полицейскими в твидовых куртках, которые обходили дом за домом, пробрались даже в круг ее друзей, родственников и знакомых и расспрашивали, расспрашивали, расспрашивали. Зато у него в ушах словно бы звучали их голоса. Какого сорта друзей она заводит? Известно ли вам, с кем она дружит всерьез? Есть ли у нее жених? Бедная, ни о чем не подозревающая Дорин.

Она взяла от него девочку.

— Пойду уложу ее спать.

— Давайте.

И он позволил ее унести. Дочь Хелен. Скажешь так, и вроде бы полегчает. Как будто он делит с Хелен бремя ответственности за ребенка. Проще быть отцом только на время, а потом — репортером или разведчиком, работающим на правительство Ее королевского величества. И ведь еще есть Анастасия. Кто я для тебя и где ты скрылась в этой самой Москве?

Маркус сбежал вниз мимо детишек с няньками и матерями, мимо старых кухонных раковин, превращенных в горшки для цветов, — кварталы, где селились иностранцы, быстро обрастали корой быта. Сел за руль и встроился в поток машин, к вечеру заметно поредевший, — дневная сумятица потихоньку сникала.

У нее никого не было дома. Прежде чем позвонить, он несколько минут прислушивался. Из-за дверей было слышно, как в отсутствие хозяев скрипит мебель и как по трубам, покашливая и икая, течет вода. Откуда-то издалека донесся невнятный бабий вопль. Казалось, женщина, надсаживая глотку, орала на него: да отстаньте вы от меня, нет здесь вашей Анастасии.

Маркус немного помешкал у подъезда. Не слишком долго, потому что одеждой западного образца, прической и здоровым цветом лица он резко отличался от здешнего люда. Слоняться без дела свойственно им, не тебе. Да еще этот воинственный наклон туловища вперед, который тебе так трудно дается, а ими усваивается с детских лет из-за обиды на всех и вся и постоянной готовности драться с целым миром.

Он оставил «вольво» метрах в пятистах от ее дома в переулке под деревьями, которые загораживали автомобиль с улицы. И как-то так получилось, что он не заметил ее, не услышал, не почувствовал шестым чувством, что Анастасия у него в машине, на заднем сидении — пока она не выпрямилась и не велела ему ехать.


Она перестала плакать, но Маркус понял, что причина слез не устранена. Искоса поглядывая на нее, он ехал в первом ряду, и у него на руке лежала ее рука. «Как это не похоже на тебя, Анастасия. Ты болтушка, любишь посмеяться в спальне, легко находишь с людьми общий язык. Но сейчас ты выглядишь почти такой же, как прочие русские. Насупленная, ушедшая в свои думы. В глазах решительность и жесткость, каких я прежде не замечал. Вот теперь я могу представить тебя на фабричном митинге в старенькой клетчатой косынке — и с ружьем в руках, выкрикивающей лозунги или марширующей в колонне демонстрантов среди развалин, представить ненавидящей и любящей, источающей страсть каждой клеточкой тела».

Несколько минут ехали молча, наконец она заговорила:

— Останови машину, Маркус.

— Где?

— Все равно.

Он свернул с шоссе в закоулок; в Москве хватает глухих тупиков, располагающих помечтать.

Анастасия обратила к нему лицо и еще крепче сжала его локоть.

— Маркус, я больше не могу встречаться с тобой. Наши свидания сопряжены для меня со значительными трудностями. Прости, дорогой. Я не знала, как тебе об этом сказать.

Анастасия… О чем она говорит?

— Нам вообще не следовало встречаться. Слишком опасно. И может мне помешать. — Она глядела на дорогу сосредоточенно и тяжело, будто уже выплакала все слезы.

— Помешать? Чему помешать? О чем ты говоришь? — К горлу подкатил комок.

— Оглянись вокруг, Маркус. С каждым днем напряженность в обществе растет. С каждым днем увеличивается хаос. Руководство страной зашло в тупик. — Анастасия протянула руки. — Я вовлечена в политическую борьбу, Маркус. Иначе и не могло быть.

— Как вовлечена?

— Вчера вечером… — Она замолчала было, но потом, пожав плечами, продолжила: — Вчера вечером мы взяли в оборот одно ответственное лицо. И предупредили, что перестройка должна продолжаться. Пора дать отпор старикам, которые развалили нашу страну. Теперь мы будем вынуждены пойти на более крутые меры. Может, придется применить насилие. — Она снова коснулась его руки. — Ты не можешь себе представить, как мне жаль, что все так получилось. Сложись жизнь иначе… мы могли бы быть вместе. Но в России нормально жить невозможно. По крайней мере, сейчас… по крайней мере, пока… Впрочем, кто знает, — она вскинула голову, — может, такое время не наступит никогда.

Сожми зубы, Маркус. И дыши. Как-нибудь дыши.

— Да, но нельзя же просто сделать вид, будто между нами ничего не было!

Что это? Неужели его голос?

— Было, но не должно было быть.

Погоди-погоди. Что-то ее расстроило, она переживает. Не нажимай на нее, а то она заупрямится еще больше.

Анастасия потянулась к дверце, собираясь выйти из машины.

— Маркус, уж Лучше я пойду. Считай, что ничего нет и не было. Ты вскоре забудешь меня…

— Я не могу вот так тебя отпустить… — Снова тот же голос, каким он никогда прежде не говорил. — Анастасия, не смотря ни на что мы можем быть вместе, мы должны. Нас слишком многое связывает…

— Значит, придется пойти на жертвы. Так нужно. — Она подняла глаза. — Я справлюсь.

Маркус вдруг разозлился.

— Ну что ж. Давай. Нужно, так нужно. Принеси себя в жертву, как все ваше чертово государство…

Она быстро вышла из машины, и все-таки он еще мог бы остановить ее, удержать, мог повернуть время вспять. Но лишь когда ее хрупкая фигурка скрылась из виду, он выбрался из машины — а сердце его тяжело колотилось о ребра — и со всех ног кинулся к перекрестку, готовый пообещать ей и поднести в дар целый мир, если только она вернется, если только останется с ним.

Над городом неслись облака, улицы вдруг заполнились народом — в кинотеатре закончился сеанс, люди торопились домой. Москва преодолевала еще один скучный вечер. Но Анастасия ушла.

13

Лишенный власти, влияния, без друзей, без денег и документов, Порученец вдруг увидел Родину под новым углом зрения. Вот он вскарабкался по откосу над железнодорожным полотном и встал наверху, на насыпи, обозревая подмосковный ландшафт. Гигантские столбы высоковольтной линии иззубрили небосвод. Джунгли столицы накрыла тьма. И не потому, что была ночь. То была рукотворная тьма, тьма, созданная нами за годы лозунгов и молчания, годы слепоты и вранья. Советская тьма — самая совершенная, самая пагубная тьма в мире.

Порученец оступился, едва не упал, но удержался на ногах и захромал к большаку. Часы, как и другие личные мелочи, были похищены, к о времени он мог судить только по интенсивности потока машин на шоссе.

Он почти целый час ловил машину, но ни одна так и не остановилась. Похоже, придется провести ночь на обочине шоссе. Было далеко за полночь, когда рядом остановился старенький, слабосильный «Москвич». Судя по всему, водитель выехал на заработки.

Порученец склонился к приспущенному стеклу.

— Пожалуйста, подвезите меня к Ленинскому проспекту. Меня ограбили, и я, к сожалению, даже не смогу вам заплатить.

— Все так говорят. Да ладно, Бог с вами, садитесь.

Преклонных лет, по-видимому, пенсионер. Черты лица мелкие, щечки сморщенные. Востренький, как у крысы, курносый нос.

— По правде говоря, — водитель покачал головой и включил зажигание, — сегодня никто не платит. Спросишь деньги, а тебе в ответ: «А в морду не хочешь?» Или пообещает принести, а сам шмыг в проходной двор — и поминай как звали. Мне иной раз сдается, что я не для себя деньгу промышляю, а работаю на государство.

Повернувшись к Порученцу, он окинул его оценивающим взглядом.

— Ну давай, поделись, что там с тобой стряслось. Для интереса. Небось, спустил деньги с девкой, и она тебя вытурила… Что-то ты больно молчаливый. Так я тебе сам скажу. Сука она. — Улыбнулся. — Ну, так, что ли, было дело?

Спорить с ним бесполезно.

— Правильно говоришь. Ты, я вижу, тертый калач. Все понимаешь.

Водитель хохотнул. Подъехали к обелиску Гагарина.

— Опять, небось, подхватишь здесь какую-нибудь кралю. А дома, поди, жена, дети? Ну, вылезай.

Он сердито хлопнул дверцей, и «москвич» заковылял на север, к реке, один из габаритных огней не горел.

А Порученец свернул в боковую улочку; ноги едва держали его. Дома здесь возводились не так давно, и стены у них были такие тонкие, что из квартир на улицу доносились обрывки разговоров и музыки. В свете уличного фонаря он заметил юнца, который, привалившись к капоту машины и задрав голову вверх, к луне, медленно раскачивался из стороны в сторону.

Порученец перешел на другую сторону улицы, к горлу снова подкатила тошнота. В прежние времена сумасшедших запирали вместе с политическими. Теперь повыпускали всех подряд, потому что не могли отличить одних от других. Результат налицо: то ни с того ни с сего на тебя наорут, то кто-то кинется под машину или сиганет с моста. Как там говорится? «Дуракам счастье». Вот, по-видимому, в чем разгадка России. И правда, какой с дурака спрос? Вытворяй, что твоей душе угодно, тешься, а надоест, вздумаешь руки на себя наложить — тоже не велика потеря, никто плакать не станет.

Он давно уже не был здесь. Год, наверное; может, два. Но вокруг мало что изменилось. Заросшие бурьяном дворы, потрескавшийся асфальт, грязные, обшарпанные дома.

Чтобы попасть в подъезд, пришлось поднапереть на входную дверь. Впрочем, она не долго сопротивлялась. Ни на какие запоры сегодня положиться нельзя.

На третьем этаже Порученец круто свернул влево и постучал в квартиру. Дверь, как ему показалось, распахнулась в ту же секунду. Из сумрака коридора, обвешенного репродукциями с королевой Елизаветой и видами Лондона, коридора, пахнущего старыми книгами, прошелестел хорошо знакомый голос. На безукоризненном английском хозяин квартиры шепнул:

— Входи же, входи, чего стоишь.

Вот я и вернулся в прошлое, подумал Порученец, в страну солнечного света и безопасности.


— Мне было некуда пойти. — Порученец присел за старый чайный столик красного дерева.

— Понимаю.

— Но ведь вы не могли знать заранее, что я к вам приду?

Учитель улыбнулся.

— Я поглядываю в окно. Да и соседи о том о сем говорят. Скажем так: я ждал гостей. — Он похлопал Порученца по плечу — не свойственный русским жест: несмотря на долгие годы в России учитель остался англичанином до мозга костей. — Я рад, что ты не забыл язык. Наверное, практикуешься иногда в разговорной речи.

Беспомощно заморгав, учитель отправился на кухню варить кофе. Все такой же: сухопарый, высокий, как будто составленный из выбранных на глазок частей — вон одна рука заметно длиннее другой. В резком неоновом свете поблескивает лысая голова.

Порученец обвел глазами комнату. И тут без перемен: на каминной полке открытки, изображающие торжества по случаю коронации Елизаветы, и Вестминстерское аббатство, и берег моря. Те же старинные безделушки, бесценные памятки прежних дней…

— Ты пьешь по-прежнему черный? — донесся из кухни голос учителя.

— Да, спасибо.

Спасибо, учитель. Вот я возвратился в эту комнату. Странное чувство. Снова в школе. Тут он когда-то, давным-давно, в шестидесятых, изучал английский язык, который, как считал Михаил, им понадобится. Хотя бы в будущем. Мало ли что. И частные уроки лучше. Англичанин не был ни профаном, ни перебежчиком, ни шпионом… всего лишь безобидный ученый, который остался в России, потому что в Англии его никто не ждал. Родители умерли, любимая полюбила другого. Жизнь в России стала для него лекарством от разбитого сердца. Тут было легче обрести забвение. Но сувениры на память он все-таки сохранил.

— Ну вот. — Учитель поставил на стол джезву, сквозь толстое стекло очков глянул на Порученца. — У тебя все в порядке?

Порученец пригубил кофе.

— Мне не следовало сюда приходить.

— Почему?

— У вас могут быть неприятности.

Англичанин отвел глаза.

— Когда я жил в Англии, я не сталкивался с опасностью. Там нечего было бояться. Ну, разденут на улице или попадешь под машину. — Он налил себе кофе и посмотрел Порученцу прямо в глаза. — Зато не грозила и опасность оказаться вовлеченным… во что бы то ни было.

Порученец всегда считал старого учителя человеком пассивным, устранившимся от мирской суеты, но сейчас в его твердо сжатых губах, в наклоне головы, упрямо выдвинувшейся вперед, появилось что-то новое, незнакомое.

— Тут все не так, — продолжал учитель. — Тут тебя, меня, Россию, может быть, вообще всех вокруг подстерегает реальная опасность. Один Бог знает, насколько устойчив политический баланс. Но неужто ты думаешь, что я соглашусь сидеть, запершись в четырех стенах, и почитывать книжки, и учить английскому языку своих высокопоставленных учеников, в то время как в России вершится история? Именно потому я и остаюсь здесь. Если Россия пойдет ко всем чертям, я разделю с ней ее судьбу.

Порученец поднялся.

— Посиди, мой дорогой. — Учитель протянул к нему руку. — Не спеши, приведи в порядок мысли, обдумай, как действовать дальше. Мне не нужно рассказывать, что там у вас происходит. Этого я знать не хочу. Но если я могу чем-то помочь, то я готов.

Глаза учителя увлажнились. «Этот человек наконец-то обрел смысл жизни», — мелькнула мысль. Беда в том, что в России отдай только чему-либо душу, и у тебя тут же появится немалый шанс отдать и жизнь.


Мужчины сидели при свете дешевой неоновой лампы и молчали. Мысли их уносились за много миль и за много лет.

— Мальчик все еще ходит к вам? — наконец заговорил Порученец. Они оба без лишних слов знали, про кого он.

— Приходил вчера.

— Хорошо, хорошо…

— Не так уж и хорошо, как тебе кажется, — поджал губы учитель. — Он говорит, что дела у отца обстоят неважно. О нет, не в смысле здоровья. Кое-кто пытается на него давить. Он появляется только там, где появиться обязан, больше нигде. Связи с миром у него обрублены. Но хуже всего, что он, похоже, сложил оружие.

Порученец откинулся на спинку кресла и скривился от боли, его одутловатое лицо пошло нездоровой желтизной.

— Когда он снова сюда придет?

— Через два дня. У него три урока в неделю. Как обычно.

Они молча переглянулись. Порученец подошел к камину и только сейчас обратил внимание, что справа на полке стоит фотокарточка совсем еще маленького мальчика. Ее заслонял какой-то конверт. Сын Михаила был сфотографирован в солнечный день несколько лет тому назад на фоне кустов роз. Сад тогда еще не успел порасти терниями.

14

В репортаж можно включить несколько слов, которые обеспечат тебе встречу в Хельсинки с английским коллегой. Вставь эти слова, Маркус, отстучи репортаж на машинке и пошли в печать. А на следующий день к вечеру невысокий шатен с вьющимися волосами встретит тебя на входе в универмаг «Стокманнс», самый фешенебельный и дорогой в Финляндии, как если бы вы вдвоем собрались за покупками.

Инструкции всегда были предельно просты. «Просто, проще, еще проще, — любил повторять «Сотрудник», как будто вдалбливая грамматическое правило. — Так мы с вами ничего не перепутаем».

Маркус не хотел бы нажимать кнопку. Но нельзя оставаться в Москве с этакой сумятицей в голове и в сердце. Это глупо. И против правил. А правила устанавливает Лондон.

Ну а как же с головой и сердцем?.. Он провел беспокойную ночь, ложился и вскакивал снова, и бежал к столу, а перед глазами вставало лицо Анастасии, и он мысленно вопрошал ее, и оценивал, взвешивал ее ответы. Такое больше ни от кого не услышишь: на что в тайне рассчитывает генсек, чем интересуется, чего боится. Перед Маркусом бесценная корзина с золотыми самородками. Так чего же он разевает рот?

Время от времени он заходил в комнату Крессиды, чтобы взглянуть на дочку. По подушке рассыпались ее золотые волосики. Она такая же светленькая, как Хелен. И с такой же смуглой кожей. Как сильно я привязан к тебе? Что изменилось? «Я тебе не нужна, так ведь?» — Он слышал голос Хелен и вспоминал то воскресенье в Англии — как всегда, то самое воскресенье, когда они поругались. А ведь она была права. Да, не нужна. По крайней мере, так, как сейчас нужна эта русская с рыжими волосами и ее смех, которым полнится сердце.

И когда рассвет, появившись из-за сапожной мастерской с той стороны улицы, перебрался через Садовое кольцо и Маркус окончательно запутался в том, нужна ли Анастасия ему лично или его стране, вот тогда он уселся за стол и написал репортаж.

А писать он умел. Он писал прозу, крепкую, как цемент, и звенящую, как песня. Репортажи из Польши, из Чехословакии, из Южной Африки… Его песни летели из стран, где на глазах менялся политический климат.

И всегда это была лирика двух разных видов. Две не похожие друг на друга песни. Одна — для газеты, другая — для существенно более узкого круга читателей.

Временами, размышлял Маркус, он начисто забывал об этой своей деятельности. Месяц за месяцем проходили без всякого контакта. А потом вдруг оказывалось, что нужно у кого-то взять или кому-то передать посылку, куда-нибудь подвезти или где-нибудь встретить нужного человека и предоставить ему ночлег; дать оценку тех или иных событий или расспросить то или иное лицо. Эти его отчеты не предназначались для печати.

Работа по совместительству — так он называл про себя деятельность на этом поприще. Хотя что это за работа? Ему никогда не предлагали подписать договор найма, никогда не обговаривали с ним условия труда и не платили за выполнение задания. Ничего подобного и быть не могло. К нему попросту обращались из министерства иностранных дел с «кое-какими просьбами»: скажем, «не могли бы вы…» или «а что если бы вы…» — и Маркус оказывал «кое-какие услуги». Эта его деятельность покоилась на зыбких, почти бессмысленных основаниях. Временами, в период затишья, казалось, что это всего лишь сон. Может, именно потому, что на него никто никогда по-настоящему не давил, он ни разу не ответил отказом.

Сейчас все было иначе. Пять пролетов по лестнице вниз и через двор — в контору. Стоя с рукописью в руке, Маркус вдруг понял, что с тех пор, как стал взрослым, он впервые призывает кого-то на помощь.


Звук сирены заставил Маркуса отвести глаза от дороги. Через правое стекло он увидел скопление машин, застрявших на перекрестке, хотя центральный ряд — для проезда высокого начальства — был, как обычно, свободен. С ума сойти! Через туннель, вдвигаясь в город, ползет непрерывный поток бэтээров!

— Ого! — толкнула его в бок Дорин. — Вон их сколько! Можно подумать, начинается третья мировая война.

Маркус припомнил кадры старой кинохроники о мобилизации в Советскую армию. «Ты нужен своей стране!» Только на этот раз половине страны Советов армия была ни к чему. То не Родина призывала своих сыновей исполнить гражданский долг, а власть имущие готовились к так называемому «маршу свободы», назначенному радикалами на следующий вечер. Вот чем они собирались встретить демонстрантов!

Не менее десяти минут двигалась колонна бронетранспортеров, сопровождаемая конвоем на мотоциклах и верховыми. В других странах, размышлял Маркус, воинские подразделения всегда держатся в тени и используются властями только в крайнем случае, если беспорядки приобретают массовый характер. В Москве солдаты вводятся в дело прежде, чем что-либо произойдет. Так действует правительство, которое больше всего на свете боится своего собственного народа.

Он уезжал из Москвы всего на один вечер и очень спешил. Но как же трудно спокойно сидеть в машине или спокойно стоять в аэропортовских очередях и не обращать внимания, что роются в твоем багаже!

Однако, двигаясь вслед за солнцем, глядя вниз на огни аэропорта Хельсинки, наконец приземляясь на западе, Маркус впервые не ощущал привычного радостного волнения. Магазины и кафе, при виде которых у него всегда поднималось настроение, сегодня показались ему удивительно скучными.

За час до намеченной встречи он вошел в гостиницу «Интерконтиненталь» и вновь порадовался толстому, мягкому ковру под ногами. Непроизвольно отметил эффективность персонала. Гостиничная прислуга спешила исполнить каждое ваше желание. В гостиницах Советского Союза с трудом привыкаешь к равнодушному и медлительному обслуживанию. Здесь все было иначе.

Маркус уселся на кровати и вдруг почувствовал, как сильно устал. Всего пятьдесят минут от Москвы. И оказываешься на другой планете. При пересечении границы словно камень сваливается с плеч. Покинув чудовищный город с его ордами, чувствуешь облегчение, раскрепощаешься. Но Анастасию он оставлять не хотел. Впрочем уже с начала полета он понял, что уносит с собой ее облик. С ним остались ее бьющая через край жизнерадостность и душевный пыл.

Маркус потер глаза, подошел к окну и открыл его. С улицы ворвался легкий ветерок лета. Он пораньше вышел из гостиницы, подкупить кое-что: пару пустячков для Дорин, игрушку для Крессиды, немного продуктов.


«Сотрудник» стоял в отделе, где продавались носки, перебирал несколько пар пренеприятной расцветки. На зеленом и черном фоне желтые ромбы и стрелы, да еще узоры в крапинку. Маркус похлопал коллегу по спине.

— Вы что, и впрямь собираетесь это купить?

— Естественно. — На неожиданное вмешательство «Сотрудник» отреагировал совершенно безмятежно. — Ничего кошмарнее век не встречал. — Он двинулся к кассе. — У нас намечается шуточный костюмированный бал. Дочка устраивает, Тигги. Присутствие обязательно. Тому, кто вырядится смешнее всех, приз.

— Как видно, ожидается жестокая конкуренция.

«Сотрудник» будто не слышал. Он заплатил в кассу деньги и сунул в карман покупку.

— Да. Вот так-то. Погулять не желаете?

Они слились с вечерней толпой гуляющих, с теми, кто выходил из кинотеатров и кафе. Какой контраст! Словно десятки световых лет отделяли их от города серости, от страны, где все и всегда делается кое-как.

— Ну, носки я купил. Теперь приступим. Что там у вас случилось? — «Сотрудник» жестом предложил перейти улицу. Они направились к озеру.

— Не знаю, с чего и начать…

— Бог мой! Неужто все до такой степени плохо? Хотя…

Маркус сунул руки в карманы. Высыпавшие из помещений на улицу люди во всю наслаждались теплым вечерком. Понятно, это ведь не они, а он приехал только что из Москвы.

— Кажется, я потерял девушку. — Маркус не сводил глаз с коллеги, но тот упорно глядел вниз, в землю.

— Ну что же вы, продолжайте. Чего вы ждете? Поздравлений?

— Вчера вечером она подсела ко мне в машину и сказала, что больше не сможет со мной встречаться. Слишком опасно…

— И вы предложили ей выплакаться на вашем плече, утешили, разыграли понимание и сочувствие. Что ж, обычная процедура.

Маркус покачал головой.

— Не успел. Все произошло слишком быстро. Она выскочила из машины и пошла по улице. Я кинулся за ней… увы, слишком поздно.

— А дома, на работе искать не пробовали?

— Нигде ничего. Исчезла. Говорю, я не знаю, как ее найти.

«Сотрудник», казалось, внимательно наблюдал за поведением птиц, которые с пронзительными криками садились на воду, но шел он, молча, сжав губы, вытянувшиеся в жесткую, тонкую линию. Подойдя к краю озера, они уселись на скамейку.

— Ладно. Как там у вас развивались отношения? Возможные мотивы? Нюансы? Что, черт возьми, могло послужить причиной разрыва?

— Знаете, она как-то проговорилась, что связана с радикально настроенными элементами, которые настаивают на том, чтобы процесс перемен сделался необратимым, пошел вглубь и вширь…

— Горстка мечтателей…

— Нет! — Маркус неожиданно рассвирепел. — Они не мечтатели. Они все обдумали, все рассчитали. И они не хотят возврата к прошлому. Ни за какие блага.

«Сотрудник» вскинул глаза.

— Вам, кажется, по сердцу эти типы?

— По сердцу, не по сердцу!.. Причем тут это! Я их понимаю, я знаю, чего они хотят… — Маркус сцепил перед собой руки. — Моя работа состоит в том, чтобы…

— Ваша работа, — с издевкой сказал чиновник из Лондона, — ваша работа состоит в том, чтобы выбрать для себя подходящую нейтральную нишу и не высовываться. Мы не имеем права стать на чью-либо сторону, мы должны играть за любую команду, на любой стороне поля. И потому, кто бы ни пришел к власти, мы всегда сможем разделить триумф победителей, поздравить у дверей шампанским с цветами и намекнуть, что мы-то всегда были рядом. Схватываете? Это политика. — Он встал, но вспомнив о своем росте, снова сел. — Впрочем, дело не только в этом, да? Дело в этой чертовке?.. О Господи, вы и она были… Вон как. — Он поглядел на Маркуса, не ожидая от него ответа. — Шут вас возьми! Вы чересчур далеко зашли.

«Сотрудник» оглянулся. И смущенно покраснел. В нескольких метрах от них мужчина и женщина, обнявшись, глядели на озеро, не замечая никого вокруг.

— Пойдемте погуляем, Маркус.

Нахмуренные, они двинулись по дорожке. Медленно подбирался к городу поздний северный вечер. Тусклые, серые сумерки просочились на улицы, в парк, но настоящей темноты не было — не то время года.

— Подведем итоги, — вздохнул «Сотрудник». — Вы потеряли ценного агента, обладающего положением и весом в системе. Может, вы ее оскорбили чем-то. Может, она подуется-подуется и вернется. — Он посмотрел Маркусу в глаза. — А может, мой дорогой, на вас нельзя положиться? Ну что, нам нужно рассматривать эту возможность?

— Вы, кажется, кое-что позабыли. Как-никак эту женщину нашел я.

— Извините, но она — не ваше личное достояние.

— Однако…

— Она больше не принадлежит вам, она — собственность Ее королевского величества. Вы же — всего-навсего мелкая шестеренка между нами и ею. Она — это верхний этаж. Непосредственный доступ к начальству. Вход без стука. Такие, старина, дела. Неужели не понимаете? Она вам не какой-то задрипанный агентишко, которого можно завербовать за бутылку «Пепси» и который даст кой-какую цифирь о производственных мощностях колбасного цеха. Она — бесценный бриллиант.

«Сотрудник» замолк. Уголки рта у него опустились.

— Я отправляюсь к себе, в гостиницу. — Он ткнул пальцем в Маркуса. — А вы, вы возвращайтесь в Москву. Найдите эту женщину и начинайте качать данные.

Они расстались так же, как встретились — без особенных церемоний, и Маркус вспомнил о своем первом посещении кабинета на Кинг-Чарлз-стрит в Уайтхолле. Кабинет с высоким лепным потолком, разделенным безвкусными современными переборками. «Сотрудник» вызвал его к себе под предлогом собеседования при получении визы. Обычный инструктаж: участвуют ли в игре русские, в какие сроки должны рассматриваться заявления. Тогда-то он и сказал Маркусу, чего они ждут от него, а потом повернулся и пошел прочь. Так же, как и сейчас.

15

Он знал, что нужно ждать худшего — в России, где насилие дремлет у самой поверхности мыльного пузыря внешнего благополучия, более точного прогноза сделать нельзя.

С самого утра люди начали стягиваться к центру. Добирались пешком. Возникали ниоткуда, просачивались изо всех щелей. Они не походили на разодетую летнюю публику, прогуливающуюся для собственного удовольствия. У стариков через всю грудь протянулись орденские колодки, позвякивали воинские награды. Женщины несли детей и кошелки с едой. Ребятишки размахивали флажками с серпом и молотом, как на первомайской демонстрации.

И еще там были революционеры: серьезные интеллектуалы с мегафонами в руках, в джинсах и кожаных куртках, с горящими фанатической страстью глазами. В прежние дни Маркус встречался со многими из них, заходил домой, в убогие квартиры на окраинах Москвы, и они распинались перед ним, делились своими планами и мечтами, а поговорив, отправлялись спать, сознавая, что и те, и другие неосуществимы. По одиночке они производили впечатление людей безобидных, грустных, иногда жалких. Вместе — становились грозными, словно армия, вместе — внушали страх.

Сбор был объявлен у Моссовета, там, где находится приемная мэра, не более километра от Кремля. Чтобы попасть в серое каменное здание, нужно было пройти во двор с улицы Горького, от проспекта Маркса круто поднимающейся вверх. Перед Моссоветом гудела толпа, переполняя двор и выплескиваясь на улицу, на тротуар и проезжую часть.

Маркус вышел из дому и двинулся по узкому переулку за Большим театром. Нет смысла разглядывать передний план, гласит старая истина, разгадка прячется за кулисами и в задниках декорации. Там нужно искать ответ на вопрос, что же собираются предпринять власти.

А они своих намерений не таили. Милицейские посты на проспектах и магистралях состояли из гаишников и регулировщиков движения; зато те, что сидели в автобусах, мимо которых шел Маркус, явно были из другого теста. Даже в России для подавления бунтов не часто прибегали к пограничным войскам КГБ. Новые усовершенствованные шлемы, темно-синие комбинезоны, щиты и дубинки — полная экипировка, импортированная прямо из Франции, где у правительства тоже никогда не находилось времени выслушать требования демонстрантов.

Его поразила многочисленность и техническая оснащенность воинских подразделений; тут были и подвижные средства связи, и водометы, и бронетранспортеры. Вокруг раздавался треск статических радиопомех: ждали приказа сверху, офицеры неловко переминались и напряженно вслушивались, не позволяя себе расслабиться. В безоблачном небе ослепительно сияло солнце. Прекрасная погода, хотя и не слишком подходящая для спектакля, который должен состояться сегодня.

Вдоль всего пути следования колонн стояли телекамеры. Предчувствуя «судьбоносный» момент, в Москву прорвались западные журналисты с собственной аппаратурой спутниковой связи, со своими наладчиками и машинистками.

И дружно оповещали мир, что на сей раз в России «все пойдет по-другому». Старинное клише, излюбленный журналистский штамп, используемый для того, чтобы обозначить нечто, не доказанное никакими фактами, но по видимости значительное. «Теперь все пойдет по-другому». А как же иначе. День нынешний никогда не повторяет день предыдущий. Сегодня вы живы, назавтра — мертвы. Сегодня вы любите, и, может быть, никогда не полюбите вновь.

Кое-кто взобрался на стоявшие с краю троту ара невысокие деревца, из окон выглядывали любопытные, на балконах теснился народ. На крышах домов улицы Горького на фоне неба рисовались контуры омоновцев. Но вот блеснуло на металле солнце, и Маркус с ужасом понял, что они вооружены.


Дэвид Рассерт оставил машину в конце улицы Горького. Три четверти посольства наблюдали за демонстрацией и передавали новости на телевидение и радио, и, как обычно в посольствах, стремились вовлечь в эту деятельность всех остальных. Политический отдел попытался и Рассерта включить в свою команду — то-то ему пришлось бы крутиться!

Выручил его Такерман. Недаром он был резидентом. Впрочем, даже те, кто не знал о его особом положении, склонялись перед волей этого сильного человека.

— Решайте сами, чем вам заниматься, — сказал он Рассерту. — Ну а у меня руки должны быть развязаны, я собираюсь подобраться к кое-кому повыше. Не дай Бог оказаться в ловушке у миллионной толпы.

Рассерт поблагодарил его за помощь и на свой страх и риск двинулся к демонстрантам. Он, в конце концов, не для того возвратился в Россию, чтобы глядеть на жизнь из окна посольства. Дэвид буквально купался в атмосфере свершений и политической лихорадки — разительная перемена после американского столбняка! Его путь лежал к Моссовету. Те, кто сейчас вышли на улицу, не спешат к своим телевизорам и жареным цыплятам, поглощаемым в кругу семьи. Если случится худшее, кое-кто из них вообще не вернется домой.

Ему понадобилось полчаса, чтобы преодолеть триста метров. «Это еще не Сталинград, но уже что-то похожее», — подумал он. Люди жались друг к другу в наивной вере, что чем теснее они сомкнут ряды, тем труднее будет их разогнать. Рассерт пробирался вперед, действуя то уговорами, то локтями. Его осыпали бранью, какой-то пацан попытался вцепиться в него. Но вот он оказался в первых рядах. Вокруг входа в мэрию руководители расположили людей в виде полукруга. Здесь пройдет митинг, здесь зазвучат речи, обращения к правительству, призывы к действию.

Заранее назначенный президиум, состоящий из пяти-шести бородатых человек неопределенного возраста, сбился в переминающуюся группку. «Похоже, вы сами не верите, что стоите здесь, — подумал Рассерт. — После стольких лет террора, когда бросали в тюрьмы за парочку паршивых листовок…».

Какое-то время он стоял, прислушиваясь к разговорам вокруг. Их тональность поразила его. Русские жалуются всегда, но сегодня в их голосах появилась острая нотка, которой он прежде не слышал. Речь шла о руководстве и о том, почему народ должен взять бразды правления в свои руки. Толпа кипела негодованием, слышались выкрики, что «пора» — у русских всегда «пора» — сделать перестройку необратимой, «пора» перебросить мост в будущее, «пора» расширить окно в Европу, прежде чем власти снова опустят железный занавес.

— Нам не привыкать, мы делали ту революцию, — какая-то угловатая, прямая, как палка, старуха заехала ему локтем в ребро, — и сейчас пришло время совершить новую. А этих — вздернуть. — Она приоткрыла беззубый рот и закудахтала: — Заполучили на пару лет власть, тут же разжирели, оторвались от масс, забыли, каково приходится простому народу. Но теперь-то мы сумеем напомнить им о себе.

— Ну, ты даешь, бабка… — Мужчина лет тридцати схватил ее за плечи и крепко обнял. Вокруг них буйствовала толпа.

Но вот председательствующий взял мегафон и призвал к тишине. Самый высокий из всех, самый бледный и самый худой. Пищей ему служили идеи, эмоции, адреналин. Этот знал, на какую кнопку нужно нажать, искусству делать революции его обучила Россия, которая ничему другому обучить не могла.

Речь его была основательно отрепетирована. Рассерта передернуло. Ничего себе начало! Что же будет дальше, когда поднимется весь народ?

— Покой, — сказал лишенный тела, скрипучий голос, — покой — это атрибут прежнего времени. Сейчас пришло время действовать. Мы отправляемся в Кремль, к руководителям партии и правительства. Пусть видят, что народный поток не остановить.

Вдруг с улицы Горького, из толпы, взметнулся насмешливый голос: неужто они не знают, что отряды омона посланы разогнать демонстрацию? Волны страха и ненависти пробежали по толпе. Вскоре неясное бормотание перешло в рев — так на футбольном матче переходит в стон одновременный вздох тысяч болельщиков.

Рассерта вышвырнуло вперед, прижало к дверям Моссовета, сплющило, потащило вслед за вздыбившейся толпой. Он упал, и над ним прокатились голоса из мегафонов и громкоговорителей. Чей-то сапог саданул в челюсть, и метрах в семистах от него, сквозь всплеск человеческого крика, послышалась автоматная очередь.


Маркус нашел место, с которого было удобно следить за происходящим — взобрался на постамент конной статуи Юрия Долгорукого, основателя Москвы.

С ужасом он наблюдал, как солдаты выходили из автобусов и собирались в подвижные отряды в переулках. Маневр совершался не по-русски ловко и гладко; да, конечно, это-то они делать умели, умели усмирять, подавлять, душить свой народ. В стране, где так и не научились производить безотказные электрические лампочки или тракторы, с народом обходиться умели. Руки солдат в перчатках крепко сжимали резиновые дубинки. Маркус понял, что видит в действии настоящих профессионалов.

Сначала милиция попыталась протолкнуть толпу с противоположной стороны улицы во двор и отрезать ее от Кремля. Но расчет оказался не слишком удачным — недооценили количество демонстрантов. Ни в какой двор невозможно впихнуть три четверти миллиона человек, и народ сгрудился, образовал пробки в арке, кое-кто уже развернулся навстречу милицейским отрядам, лица демонстрантов горели гневом, кулаки судорожно сжимались.

В этот миг Маркус увидел, как солдаты взяли автоматы на изготовку. Те, что стояли ближе прочих, качнулись было назад, но сзади напирала толпа. Откуда-то издалека прозвучал приказ стрелять. Солдаты задрали автоматы, целясь над головами демонстрантов, и вдоль улицы побежало крякающее эхо первых выстрелов.

Вероятно даже сейчас, пусть с запозданием, еще было можно сдержать ошалевшую, потерявшую разум, затаившую дыхание толпу. Если бы не…

Толпа напирала со всех сторон, на газоне под деревьями тоже теснился народ. Маркус увидел, как спотыкались и падали люди. Вдруг какая-то женщина поднялась с колен и вознесла над собой куклу. Конечно же куклу, это не мог быть ребенок, потому что тряпичный сверток был неподвижен и покрыт какими-то пятнами, но в тот же миг Маркус увидел кровь и понял, что случилось. Когда раздался направленный вверх залп, девочка сидела на дереве и глядела на демонстрацию сверху… Боевые патроны. Господи помилуй, они одержимы!

Он оторопело глядел, как медленно повернулась к толпе женщина, протянув к ней страшный свой сверток, будто приносила жертву. Невероятная, оглушающая тишина раскинулась над толпой. А потом женщина закричала: вопль отчаяния, вопль ненависти и боли полетел над советской столицей. Словно военный клич, зовущий народ на битву.

Все, как один, демонстранты развернулись и бросились в ту сторону, откуда пришли, прямо под полицейские дубинки военных. С тяжелым сердцем Маркус наблюдал за происходящим — в этом аду он занимал выгодную позицию.

Так же внезапно, как началась, при столкновении с полицейским кордоном атака захлебнулась, и он снова услышал выстрелы. Мимо бежали люди и рассыпались по закоулкам, сталкиваясь на бегу и переворачивая легковушки и воинские фургоны. И тут Маркус понял, что народ вышел из повиновения.

Он, как и все остальные, оказался внизу, то ли спрыгнув, то ли свалившись со статуи. Снова раздались беспорядочные выстрелы, пули шмякали где-то рядом. В нескольких шагах от него кто-то пронзительно, будто в предсмертной агонии, закричал, и, опустив глаза, Маркус увидел на одежде человека кровь. Не выдержав, он тоже, сам не зная куда, побежал, старательно огибая встречных: солдат, милицию, технику — все, что двигалось. Кто-то попытался схватить его за одежду, он вырвался, побежал дальше, споткнулся о мужчину, лежащего ничком на мостовой, упал. И тут у него в душе все опустилось: чуть поодаль в толпе он увидел рыжие волосы Анастасии, она двигалась в его сторону. Словно тонущее животное, девушка то приподнималась на секунду над толпой и хватала ртом воздух, то снова погружалась в пучину шевелящихся тел. Тяжелое облако дыма клубясь ползло в улицу. Маркус вновь краем глаза заметил ее, но она уже не поднималась над поверхностью людского моря, и он начал пробиваться сквозь толпу к ней, держась однажды выбранного направления.

В него ударил слезоточивый газ, обжег глаза, глотку; опустив голову, почти не разлепляя глаз, он двигался как слепой. Откуда-то сзади ему на спину опустилась резиновая дубинка, и он упал на колени. Встал, пошатываясь, и снова увидел ее: она пыталась сесть, ничего не видя, пряча лицо в ладони. Анастасия. Его бил кашель, глаза невыносимо жгло… Маркус, ты никогда не сумеешь объяснить, как тебе удалось притянуть ее к себе и вытащить из толпы под громыхание бронетранспортеров, под неразборчивые выкрики приказов. А мужи, которые были надеждой и гордостью своего времени, полегли на поле боя.

Улицу будто заволокло пеленой. Вокруг бежали люди, прижимая к лицу носовые платки, рубашки, какие-то тряпки, но стрельба, по-видимому, прекратилась. Вдали завыла сирена «скорой помощи». Москва, Москва, что же ты делаешь?!

Маркус вдруг услышал свое дыхание, больше напоминавшее стон, и чуть не уронил Анастасию на землю. Его тело сотрясал ужасающий кашель. Он брел по переулку, пошатываясь, качаясь из стороны в сторону, брел наугад. От боли разламывалась голова. «Вперед, вперед, — твердил он про себя. — Ее нужно вытащить отсюда.» Но силы иссякали. «Опусти ее на землю, осторожно, мягко…» Он заскользил по обочине, пытаясь сгруппироваться, чтобы смягчить удар, но тут откуда ни возьмись протянулась чья-то рука и удержала его от падения. Анастасию забрали у него из рук, и страшный грохот вдруг сменился опустошительной тишиной.

Маркус осознал, что за ними захлопнулась дверь.

Каким-то чудом Рассерту удалось подняться на подламывающиеся ноги, и Дэвида, стиснутого со всех сторон, вместе с толпой понесло на милицию и войска. Впрочем, для него битва длилась недолго: то была не его война, он не понимал и не принимал ее. На улице Горького распоряжался омон, Рассерта схватили и бросили в воронок. В кузове он переполз через лежавшую рядом женщину.

Над ним склонился фельдшер, велел смотреть в потолок, закапал в глаза какую-то жидкость. И случилось чудо: жжение в глазах ослабело, обозначились контуры окружающих предметов.

Рассерт глядел наружу, как в дурмане не в состоянии отвести глаз от какого-то молодого мужчины — согнувшись пополам отболи, тот наклонился зачем-то вниз и поднял с земли рыжеволосую женщину, которая лежала на булыжниках среди гильз от расстрелянных патронов, среди разбросанного по мостовой тряпья.

Лицо этого человека показалось Рассерту знакомым, но только спустя часы, после того как он наконец объяснил, кто он такой и из посольства за ним прислали машину, после того как подготовил отчет о кровавой бойне, какой со времен революции не знала русская столица, — только тогда он наконец вспомнил, кто был этот человек.


Его разбудил учитель. Он все так же сидел на диване, — как тогда, когда пил кофе и говорил о своих страхах и подстерегавших генсека опасностях, а потом, устав от волнений дня, провалился в сон.

Телевизор был включен. Но работала только первая программа. Центральное телевидение, как называли ее русские. Многократно проверенный, стерилизованный, цензурованный «Голое Москвы».

Учитель снова потрепал его по плечу.

— Бога ради, проснись. Сейчас должно пойти в эфир правительственное сообщение. Будет говорить генеральный секретарь. Случилось страшное…

Глаза Порученца сфокусировались на лице склонившегося над ним учителя. Он не сразу понял, где находится. Медленно сел, краски снова вернулись в комнату: неоновое освещение, покрытый одеялом диван, открытки — все недорогое и порядком изношенное.

— И долго я?.. — Он не договорил, услышав с экрана телевизора голос, увидев знакомые черты.

Он слушал вполуха — прочитает потом в газете. Михаил в основном говорил о разочаровании, о поражении. Из его голоса исчезла бодрая нотка надежды — дар провинции, пропали проложенные смехом ямочки на щеках, ушла решительность. «Его не узнать, — подумал Порученец, — в Москву я приехал с совершенно другим человеком».

Когда передача закончилась, учитель выключил телевизор и взглянул на него.

— У меня нет слов…

— И не надо… — Порученец закрыл глаза.

— Как я могу молчать? Как ты можешь молчать? Сегодня на улицах Москвы погибло восемнадцать человек. Пятьсот раненых. Впервые после войны объявлен комендантский час. А ты говоришь: не надо слов.

Порученец поднялся с дивана и выглянул в окно. Его взгляд скользнул по двору, по стройке напротив, побежал вдоль пустыря и уперся в непроглядную темноту. Он повернулся к учителю.

— И что, no-вашему, я должен делать?

Англичанин захрустел пальцами. Издалека донесся звук сирены, громко протрубил над пустынными улицами столицы и над домами, в которых сидели взаперти люди.

16

Вскоре Маркусу удалось разглядеть, что он находится в широком холле, из которого куда-то вниз ведут каменные ступени. Холл освещался только несколькими керосиновыми лампами, стоявшими тут и там на каменных подставках. Не обращая внимания на него, мимо скользили темные тени.

Едва не застонав от боли, он поднялся на ноги.

— Ну что? Тебе лучше? — Невысокий человечек в тенниске с эмблемой Московской олимпиады взял его за руку. Они сошли по лестнице вниз. Маркус все оглядывался по сторонам, с удивлением обнаружив, что это место он, кажется, знает. Русский внимательно наблюдал за ним.

— Догадываешься, где мы находимся? Догадываешься, естественно. Небось не раз захаживал сюда, чтобы поесть, да?

Значит, вон оно что. «Арагви». Широко известный ресторан, один из старейших в Москве, расположенный на стыке улицы Горького и Столешникова переулка. Они прошли через обеденные залы первого этажа. Побольше светильников и больше теней. Из какого-то угла раздался звук, похожий на женский стон.

— Мы понимали, что осложнений не миновать, — прошептал русский. Нервное возбуждение развязало ему язык, он быстро и не слишком разборчиво бормотал: — Директор — один из наших. Он закрыл заведение, чтобы приютить нас.

Маркус остановился, пораженный внезапной мыслью. Анастасия!

— Погодите. Где та женщина, что была со мной?

В приоткрывшемся рту мужчины блеснул золотой зуб.

— С ней все в порядке.

— Я хочу ее видеть…

— Ее уже переправили в другое место…

— Но…

— Говорю вам, она ушла. — Рука крепко ухватила его за кисть, как бы передавая какое-то свое сообщение.

Теперь через кухню. В котле кипела вода. Лиц нет, только призраки. Русское подполье. Один Бог знает, что происходит на улицах.

— Любимый ресторан Сталина. — Мужчина обернулся к нему и снова улыбнулся. — Он велел провести лично для себя выход наружу. Жил в постоянном страхе получить пулю в спину. Только пуля для него — излишняя роскошь. — Они остановились перед кирпичным камином. — Надо спешить.

Без предупреждения провожатый нырнул головой в камин и вдруг исчез. Каминная решетка из каменной пластины выступила из стены. В обе стороны от нее уходил проем для хранения дров или угля, там и скрылся мужчина. Последовав за ним, Маркус оказался в низком тоннеле.

Русский вынул фонарик.

— Ведет прямо к Кремлю. — Он подмигнул. — Но нам так далеко не нужно. Ну-ка, давай за мной. А теперь протискивайся мимо, вот так.

Маркус почувствовал, как его сильно прижало к влажной стене.

— Вытяни руку вперед. Пройдешь метров триста, нащупаешь дверь. Она находится в стене жилого дома, ведет в подвал. Прежде, чем отворить, убедись, что в подвале никого нет. Дом расположен сразу за Большим театром.

Человек отступил назад. Маркус понял, что находится в длинном тоннеле, в кромешной тьме. И тут он услышал имя. Анастасия. Он не сразу понял, откуда донесся голос.

Его провожатый уже был метрах в пяти от входа в туннель.

— Она сказала, что сама найдет тебя, — прошелестело эхо.

— Когда? Где?

Но русский уже отвернулся, и, оглянувшись вслед, Маркус увидел только, как вверх и вниз, словно бакен в штормовом море, уносилось световое пятно, выхватываемое лучом фонарика у темноты.

Через десять минут он оказался на улице. Странно. На Москву уже опустилась ночь. Город был удивительно спокоен, как ни в чем не бывало горели уличные фонари. На посту у светофора, наискосок через широкий бульвар, где не ходил транспорт, стоял одинокий милиционер. Вдалеке прошли, смывая с улиц грязь, ветхие поливальные машины. Казалось, что никогда не звучали здесь крики гнева и ужаса, что не было ни жестокости, ни убийств. Да, разыгралась трагедия, но занавес задернули и позабыли о спектакле — как это умеют только в Москве.


Маркус сидел в полной безопасности у себя в кабинете. Чтобы попасть в офис, нужно было пройти через столь же безопасный двор, в который пропускали только иностранцев.

А снаружи Россия, встав на цыпочки, заглядывала через забор, — и мир содрогался, слыша ее громкие стоны. Кровь, ужас, страх. Но разве в глубине души русские не ожидали такого поворота событий? Перемены для степных народов всегда приходят внезапно.

Оглядываясь назад на свою тринадцатилетнюю карьеру, Маркус вспоминал периоды мощного заразительного возбуждения, но так, как сейчас, не было никогда. Достаточно искры, чтобы пробудить к жизни неописуемо грозную мощь России. Крика матери, протягивающей к толпе ребенка, убитого советскими солдатами, тупо исполнявшими бесчеловечный приказ. Вот он, символ первобытной агонии. Куда он их заведет?

Закончив писать, Маркус откинулся на спинку кресла и перечитал заголовок. Точное заглавие прежде всего, остальное придет само собой, так его учили.

Что и говорить, слова текли одно за другим свободным потоком — репортажи о событиях значительных как бы писались сами. А куда уж значительнее… Огромный локомотив, называемый Россией, ржавевший к бездействии десятками лет, наконец двинулся вперед.


Черные лимузины выстроились к очередь: послы западных держав, демонстрирующие великолепие элегантных костюмов в узенькую полосочку, с огорченными лицами вручали министру иностранных дел СССР ноты протеста, выражавшие озабоченность и брезгливость.

Тянулось серое летнее утро, влажный воздух собирался в тучи, нечем было дышать. Едва живая Москва изнемогала от зноя. Маркус опустил до предела стекло на дверце и вдоль ряда машин проехал к американскому посольству.

Послу США пришлось несколько отойти от дипломатического этикета. Ему было рекомендовано выступить публично, но не слишком резко. «Действуйте осторожно, — говорилось в шифрованном послании. — Никаких угроз, никакой декламации. Только выражение сожаления».

В кафетерии посольства состоялся брифинг. По окончании ленча обслугу попросили удалиться, и посол Кохен торопливо и гладенько, не обращая внимания на раздававшиеся у него за спиной смешки, разъяснял свою позицию.

Справиться с задачей было несложно, да желания нет. Может, подпустить перчика? Тут послу припомнился инструктаж, состоявшийся во время его последней поездки домой. С ним беседовали в баре гостиницы «Уиллард», подальше от министерства, на ухо, шепотком сообщая «кое-какие секреты»… Припомнилось Кохену, как он журавлем выдвинул голову и, стараясь не пропустить ни слова, слушал. О том, как крепко связан Вашингтон с нынешним генсеком и как невыгодна была бы сейчас смена в эшелонах власти в Советском Союзе, как хорошо понимают друг друга лидеры двух держав, сколько устных, нигде не зафиксированных договоров заключили они и каким количеством кивков и подмигиваний обменялись на встречах с глазу на глаз. Вашингтону был нужен этот человек и только он. Прощальный совет был предельно прост: «Держите его сторону».

Маркус сидел сзади, проглядывая свои репортажи. От них уже почти ничего не осталось. Вашингтон мягко, но требовательно настаивал на затушевывании острых моментов. Никаких прилагательных. В речи Кохена одни существительные: «С огорчением, с сожалением, с симпатией…» Без прилагательных они не звучали.

— Господин посол, — обратился к Кохену какой-то репортер, — ваша реакция нам кажется недостаточно резкой.

— Ну что вы, Джим, отнюдь. Мы ведь с вами давно знакомы и могли бы доверять друг другу в таких вещах. — Глянув поверх стола, он увидел, что репортер смущенно отвел глаза. — Мы глубоко сожалеем, что случившееся оказалось возможным…

— Всего лишь сожалеете?

— Джим, я ведь сказал: «глубоко сожалеем».

— А виноватых, по-вашему, нет?

Наконец Кохен обрел твердую почву под ногами.

— Мы не вправе кого бы то ни было обвинять. Это не наша епархия. Советы сами разберутся, что им делать. Я уверен, что будет проведено следствие. Сейчас, по счастью, не брежневская эпоха.

— Как же, как же, вчерашние события на улице Горького лучшее тому доказательство. — Американец сел. Вокруг Зашумели, заговорили.

— Если мы закончили, дамы и господа… — Кохен поднялся с места. Давно он себя не чувствовал на столь зыбкой почве! — Итак, основная линия нашего поведения такова… — Несколько человек, уже собравшихся уходить, повернули к нему головы. — Мы обеспокоены, мы встревожены, мы запрашиваем у Советов подробности происшествия. Ясно? Тогда все.

Маркус прокладывал путь к выходу, то и дело раскланиваясь и отмечая про себя кривые ухмылки коллег: позиция США была воспринята скептически. Он достиг дверей, когда сзади ему на плечо опустилась чья-то рука. Маркус услышал свое имя, обернулся. Знакомый южный говорок с глубокими перепадами голоса. Деловой коричневый костюм. Рука, протянутая к нему. Дэвид Рассерт.


— Мне кажется, мы могли бы секундочку поговорить. — Они остановились во дворе посольства. После прохладного кондиционированного воздуха кафетерия летний зной был особенно невыносим.

— Поговорить? О чем? В последнюю нашу встречу выяснилось, что у нас не слишком-то много общего.

— В последнюю нашу встречу на улицах Москвы еще не шла гражданская война. — Рассерт снял пиджак. Он показался Маркусу постаревшим, поредели волосы, лицо избороздили новые морщины.

— Я и не знал, что вы здесь.

— Мы не стремимся к саморекламе.

— Что ж. Тогда нам лучше бы и не сталкиваться. — Маркус направился к главному зданию посольства. Он оглянулся в надежде, что кто-то отзовет Рассерта, но журналисты спешили по своим делам.

— А ведь мы могли бы кое в чем помочь друг другу… — Рассерт не отставал.

— Помочь? Мне и разговаривать-то с вами не следовало. — Маркус повернул голову и направил указательный палец в грудь американцу. — Правила вам известны. В случае нечаянной встречи нужно немедленно разойтись. Я уже забыл, что мы с вами вообще когда-то встречались. Ясно?

Они шли по коридору мимо дежурных солдат. Электронное устройство распахивало перед ними стеклянные двери. Маркус снова обернулся — и совершенно напрасно.

— Мой друг, а вы, оказывается, храбрец. — Рассерт отстал уже футов на пятнадцать, он широко улыбался. — Симпатичную даму вы спасли на улице Горького. Ту, рыженькую. Классом явно повыше средней москвички.

Маркус отвернулся от него, но слова вонзались ему в спину ледяными иголками. Москва, она такая. Кажется, все спокойно, все тихо, и вдруг слово или встреча — ножом по сердцу, и ты ловишь ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.


Комендантский час заканчивался перед рассветом. Порученец поднялся вместе с солнцем. Он сидел в квартире учителя на радиаторе и наблюдал в окно, как, словно тени, колеблемые дыханием легкого летнего ветра, шли на работу люди. Постепенно ночное синее небо теряло интенсивность окраски, занимался день. Люди шли. Вряд ли кто-то из них обмолвился хотя бы словом о событиях прошлого дня. Русские никогда не говорят о знакомых предметах, зато любят порассуждать о том, чего не знают.

Он не должен идти в Кремль. Так гласит инструкция. В случае массовых беспорядков его место на улице. Он должен провести разведку на местности, установить необходимые связи, обеспечить коммуникации. Порученец потерял счет, сколько раз они с Михаилом обсуждали его функции.

На мгновение он задержал взгляд на молодой женщине. Она ничем не отличалась от прочих и одета была, как все, в бесформенный серый плащ. Но выражение лица было другое. Глаза у нее опухли, и по щекам текли слезы, которые она непрестанно промокала платком.

Взрослые в слезах идут на работу, тела мертвых отвезены в морг, и матери до срока сходят в могилу. Все это — во имя перестройки. Все…

Учитель бесшумно подошел к нему.

— Этим ты не поможешь делу.

— Чем «этим»?

— Душевными терзаниями. — Англичанин закусил губу. Он явно собирался что-то добавить, но на полуслове замолк.

— Вы хотите сказать, что раньше этим надо было заниматься, не так ли? — улыбнулся Порученец.

— Не мне тебя учить. — Он поставил на стол еду: хлеб, повидло, желтый сыр. — Сегодня в десять мальчик будет здесь. Если, конечно, приедет на урок вообще.

Порученец отвернулся и, не отвечая, снова уставился в окно.

— Ты слышал, что я сказал? — спросил учитель.

— Дружище, — произнес Порученец, приблизив лицо к стеклу. — Ни о чем другом я просто не в состоянии сейчас думать.


В прежние дни мальчика сопровождал бы куда более солидный эскорт. Только заикнись, что подумываешь ступить ногой на камни московских улиц, и к нему прислали бы целый взвод отчаянных головорезов. Никак не меньше.

Сегодня же рядом, помимо шофера, находился всего один человек, на которого можно было положиться. И шофер, и телохранитель были вооружены автоматическими пистолетами, которые неловко болтались под тяжелыми куртками.

Да и погода сегодня не располагала к ношению оружия. Они выкрутили до упора стекла в машине, вытянули из-под мышек портупеи, а пистолеты сунули под переднее сиденье. Улицы по соседству с Арбатом были пусты. Единственно реальной угрозой представлялась жара.

На заднем сиденье расселся шестнадцатилетний подросток. Он был взвинчен, хотя и помалкивал. Как не хотелось сегодня покидать квартиру на Кутузовском проспекте, но делать нечего. Все должно идти своим чередом. Обыкновенно. Хорошенькое дело! Обыкновенно! Он не мог не улыбнуться при мысли об этом: ехать на частный урок английского, в то тремя, как город зализывает раны после стычки с правительством и немолчно гудит разгневанный мир.

Последние новости он слушал сегодня по Би-Би-Си; первоначально эта практика была заведена для того, чтобы предоставить ему дополнительную возможность поупражняться в английском. Кто бы еще мог ему все рассказать? Он кожей чувствовал напряженность, носившуюся в воздухе.

Для своего возраста подросток был довольно высок, не по годам взросло глядели на детском лице глаза. Молодая энергия истощилась невостребованной — он в ней не нуждался. Россия дала ему все, в чем отказала другим своим сыновьям. Волосы по последней моде он носил длинные, одежду — просторную, мешковатую. Ничто не говорило о его высоком, привилегированном положении, хотя привилегиями он был наделен сполна. Автомобиль катил вперед, подскакивая На выбоинах и ухабах, а мысли подростка куда-то неслись, неслись…

Каждую неделю им полагалось менять маршрут. Таков приказ. Но эти люди уже полгода сопровождают его на уроки, и работа им осточертела. Так что ехали они кратчайшим путем. По Ленинскому проспекту, мимо обелиска Гагарину и направо, в переулок.

Проехали мимо шеренги прилипших к газетному стенду людей. Домохозяйки, пенсионеры. Никто не обращает на них никакого внимания. Подросток высунулся из машины. Никакой реакции. Его знали по имени, но не в лицо.

Пока он шел через двор, телохранитель по привычке обежал взглядом грязные окна. Машинально и быстро: вдруг где-то отдернется занавеска, покажется подозрительная физиономия или мелькнет отразившийся от металла солнечный зайчик. «Сколько заботы о маленьком паршивце!» — подумал телохранитель, подталкивая подростка через подъезд к каменной лестнице на второй этаж. Впрочем, он вряд ли бы действовал более эффективно, даже если бы политическая обстановка в стране осталась прежней.

В коридоре прохладно и сумрачно. Скудно освещенные пролеты лестниц. Каждый дом по улице — нечто среднее между свинарником и трущобой… Теперь самое ответственное: придержав мальчика за углом лестничного пролета, постучать в дверь и в случае непредвиденного сюрприза, в случае нападения или другой какой опасности, отработать наконец высокое жалование. Телохранитель дважды постучал в дверь и распластался по стене.

Во дворе водитель, прислонясь к кузову, наслаждался в тени прохладой. Лишь только веки у него опустились, как некий человек в желтой футболке незаметно его сфотографировал, отметив заодно яро себя, что шофер безоружен. Вокруг было все как всегда. Обыденно, скучно. Прибавилось народу у газетного стенда, в мусорной свалке рылась чья-то собака, швыряли друг в друга грязным песком дети. Еще один протянувшийся в никуда день.

Учитель пожал мальчику руку и провел в гостиную. Телохранитель остался в холле. Его задача — следить за дверью, в комнатах ему делать нечего. Он знал свое место.

Только когда дверь затворилась, Порученец вышел из кухни в гостиную. Мальчик заахал, заулыбался. Не двигаясь, он глядел на мятый пиджак Порученца, на щетину и по-крестьянски крупные черты мясистого лица самого старого из отцовских друзей, а потом они хлопали друг друга по спине и беззвучно смеялись от удовольствия, вспоминали лучшие времена, так, словно они были ровесниками и росли вместе.

Около часа, недоверчиво покачивая головой, он выслушивал мальчика. Учитель старался им не мешать, ретировался на кухню, где что-то делал. Время от времени он выходил в гостиную и подливал гостям чай. К чаю подал печенье. Гости не замечали его появлений.

К концу рассказа Порученец почувствовал, что окончательно запутался. Мальчик наклонился к нему и крепко обнял.

— Мне пора. Дома будут волноваться.

Порученец ощущал себя разбитым, казалось, он пальцем не мог шевельнуть. Через некоторое время в гостиную возвратился учитель.

— Ушли.

— Вы слышали?.. — Порученец все так же кулем громоздился на диване.

— Я пытался не слушать.

— Я спрашиваю, вы слышали?

— Да. — Краска бросилась учителю в лицо.

— Я нахожусь слишком близко, чересчур много вижу. Интересно, какое мнение сложилось у вас?

Учитель сел и закрыл глаза.

— У меня перед глазами одинокий человек. Изолированный в Кремле от друзей, от народа. Обладающий всеми прерогативами власти, но лишенный самой власти. Телефонные линии его аппаратов ведут в никуда, он звонит, а никто не приходит. Он приказывает, а приказы не исполняются.

— Но почему? Почему? — Глаза Порученца гневно сверкнули.

— Армия, милиция вышли из-под его контроля. Как сказал мальчик: «Его не караулят». Его попросту бойкотируют, не обращают на него внимания. Когда демонстранты вышли на улицу, войска проигнорировали его приказ, и по мирным людям был открыт огонь.

— Почему бы им тогда не избавиться от него, не вышвырнуть вон?

— Мальчик говорил вроде что-то об этом?.. Отец слишком популярен за границей, пользуется большим авторитетом у иностранных правительств. Это он привлекает к себе людей, год него дают деньги. Без него экономика зайдет в тупик.

— А человек? Как вы его себе представляете?

— Он в западне. Он измучен, он держится из последних сил. По словам мальчика, он больше не ложится спать. Ночи напролет просиживает у себя в кабинете и редко если задремлет на пару минут. Что день, что ночь — какая разница? Он понимает, что выхода нет. Даже сторонники перестройки начинают ощущать нависшую над ними угрозу, им кажется, что их недооценивают. Они первые готовы восстать против него. И если это случится, народу покажут спектакль: армия и милиция спасут вождя от тех, в кого он вдохнул мужество. И он ничего не сможет сделать.

— Значит, мне придется действовать за него.

— Как? Что ты можешь сделать? — Учитель нетерпеливо взглянул на Порученца через очки.


Машина приближалась к Кремлю. Шофер беззаботно свернул в поток машин, огибавший Кропоткинскую. Сам не спой, мальчик дробно стучал пальцами по пластиковой обивке сиденья. Не слишком ли он разоткровенничался? Наверное, ему вообще лучше бы не ездить на этот урок.

При подъезде к Спасским воротам настроение у него поднялось. Часовые на карауле отдали как положено честь. Почтительно и быстро его препроводили в личные покои. Никто не выказывал враждебности, никто не пытался как-то его унизить. Так, может, отцу все-таки удалось овладеть ситуацией в стране?

17

«Сотрудник» постоянно жил в городе. Он снимал в Беркли-корт, сразу за Бейкер-стрит, квартиру со спальней, декорированной в оранжевых тонах, и гостиной — в цвете магнолии. Этот район Лондона в последние годы облюбовали арабы, они сумели прорваться туда, дав пищу старожилам для рассуждений о бедуинской диаспоре.

Но поскольку Англия как-никак оставалась Англией, ни о чем предосудительном не говорилось вслух. На лицах коренных обитателей застыло выражение оскорбленного достоинства, обиды, которая переносится стоически, молча, только вздергивались непроизвольно брови да слышались вздохи и пощелкивания языком при виде постоянных доставок экзотических продуктов от Фортнема и шикарных товаров от Хэррода, чего никто из местных никак не мог бы себе позволить.

Но, любил повторять «Сотрудник», ему нравится богато украшенный портал дома, где находится его квартира, импонируют швейцары в форменной одежде, которые даже бывают вежливыми — иногда, нравится чувствовать себя дома, как в тихой обители среди всеобщего хаоса.

На уик-энды, зачастую с плохо скрываемой миной покорности судьбе, он воссоединялся с семьей, пребывавшей в Уилтшире, где жена, приняв окончательно и бесповоротно решение удалиться из города в деревню, воспитывала его потомство: Тигги, и Йолу, и Хоппи, пополнивших женскую половину семьи, да Барри — надежду и опору мужской ветви рода.

Уилтшир — это и школа-интернат, и встречи со старыми приятелями, и комитеты, и цветы — лишенный живительного огонька гобелен провинциальной жизни Британии, поддерживаемой деньгами, каких ему лично не заработать никогда, а его жене зарабатывать не приходится.

Не сознаваясь в этом даже самому себе, «Сотрудник» с удовольствием возвращался в Лондон, чтобы снова стать шестеренкой в махине столичной жизни, снова с головой уйти в работу, оставив в деревне все личное.

В тот вечер он решил воздержаться от еды. Хотелось послушать музыку. Он слишком устал от дневной суеты, желудок сводило судорогой. Нужно расслабиться, отдохнуть. К черту телевизор, к черту «последние новости»! Надоело!

Но вскоре после одиннадцати зазвонил дверной звонок, и у него резко испортилось настроение. Гостей на входе должны были проверять детективы, которым вменялось в обязанность сообщать о прибывших по телефону. Но прокол следовал за проколом. А пожалуешься — тебе в ответ заявят, что невозможно предусмотреть все, но больше, они надеются, такое не повторится.

Первое, что он увидел, был серый пиджак, и лишь потом — одетый в него американец. «Сотрудник» с трудом удержался, чтобы не выругаться вслух.

— Ах, это вы. Здравствуйте.

— Надо понимать, что вы приглашаете меня войти? — жизнерадостно провозгласил Гарри Фокс. Он обогнул англичанина и, озираясь по сторонам, прошествовал в гостиную.

— А вы, надо понимать, намеревались сказать, что, мол, славная у меня квартирка, на что я по идее должен бы ответить: «Вы чересчур любезны, по-моему, ничего особенного, так, временное пристанище».

Фокс скинул плащ.

— И по-моему, ничего особенного. Не подозревал, что вам так нравятся голые стены.

«Сотрудник» указал на диван.

— Кажется, мне лучше не спрашивать, чему обязан?..

— Ну почему? — Американец зевнул. — Мы намечаем провести в Лондоне ежемесячное совещание резидентов. После раскола восточно-европейского блока эти встречи сделались регулярными. Можно сказать, готовимся к загробной жизни. — Он замолчал и снова обежал комнату взглядом. — Может, у вас и выпить найдется?

«Сотрудник» подошел к буфету. Фокс вздохнул.

— Раньше было проще. Никаких сомнений не возникало; сомнение предполагает, что имеются хоть какие-то основания для веры, а веры не было и в помине. Каждая сторона совершенно точно знала, что другая лжет. Сейчас, когда мы все пытаемся взобраться на одну кровать, паранойя растет. Словно ревнивые супруги, мы подозреваем предательство там, где его нет и быть не может. Вдруг наш новый партнер обманывает нас, вдруг он пытается скрыть любовь к кому-то третьему?.. Легче иметь дело с врагом, чем с другом. По крайней мере, именно потому я к приехал: надо помочь в проверке друга.

Он помолчал, чтобы последние его слова прозвучали особенно весомо.

— Как быстро мы утрачиваем наивность! — «Сотрудник» сладко улыбнулся и водрузил перед гостем виски. — Так что же вы хотели мне сказать?

— Не сказать, а попросить, попросить о небольшой любезности. Ваш друг в Москве… Нам бы хотелось, чтобы он поработал с нами.

— Вы меня удивляете.

— Почему?

— В Вашингтоне вы про него доброго слова не сказали. Напротив, обвинили его в халатности, в провале вашего мурманского агента.

— Верно.

— Так что изменилось?

Фокс пожал плечами.

— Может быть, ничего. Может быть, мы по-прежнему считаем его последним кретином, но время сейчас трудное, Россия напоминает котел с адским варевом, события развиваются чересчур быстро, и мы не успеваем их отслеживать. Нам нужны люди.

— Рассерт все еще там?

— Был там. Он ведь недавно приехал…

— И вы желаете, чтобы Маркус поработал с ним в одной упряжке.

Они глядели друг другу в глаза. Американец одним глотком осушил стакан. Первым прервал молчание «Сотрудник».

— Хотите знать, что я думаю по этому поводу?

— Я затем и приехал, чтобы с вами поговорить.

— Вы не доверяете Рассерту.

— С чего вы взяли…

— О, Маркусу вы тоже не доверяете. Но вам симпатична мысль свести их друг с другом и посмотреть, кто же из них выплывет на поверхность. Рассудите сами: если один переметнулся на сторону противника, у второю при совместной работе появляется шанс об этом узнать. Если оба нам верны, но по одиночке не справляются, тогда они могут оказаться полезными друг для друга. И наконец если наш человек работает лучше вашего, вы опять-таки в выигрыше от этой комбинации. Я уверен, вам не терпится узнать, чего они оба стоят.

Американец подошел к камину, изучил стопку приглашений на каминной полке, неразборчивые вензеля, гербы.

— А вам?

«Сотрудник» как будто не слышал.

— Вы не доверяете Рассерту, ибо ни ему, ни вам так и не удалось узнать, почему все-таки провалился мурманский агент. Как это ни странно. Кажется, его вел Рассерт, так ведь? Очень может быть, что он его и упустил. А может, он играл…

— Мне бы искренне хотелось, чтобы наши люди поработали вместе…

— Черта с два!

— Я могу обратиться и на самый верх. — Фокс подхватил плащ. — В эту пятницу в Кемп-Девиде оба наших славных лидера собираются как обычно рука об руку на прогулку. А вам известно, как им не нравится хоть в чем-то друг другу отказывать. — Он ухмыльнулся. — Не поймите меня превратно, как говорят у вас в Англии.

Оставшись один, «Сотрудник» включил проигрыватель, скинул коричневые мягкие туфли и растянулся на диване. Звуки музыки почти заглушили удовлетворенный вздох, вырвавшийся у него из груди. Фокс так ведь и не просек, что британская разведка хотела того же, что и американская… Удивительно удачный вечер.

18

Оказываясь в Москве, Маркус любил бывать в посольстве Великобритании, то был для него последний оплот западной цивилизации. Раза два в месяц он посещал вечера в посольстве, там собирались интересные люди, было много музыки, занимательной болтовни, и Москва тогда тоже, казалось, становилась красочной и веселой.

Каждую среду он забирал в комиссариате запас молока на неделю, каждое утро отвозил Крессиду в детсад, в английскую группу. На этом его контакты с государственными учреждениями Великобритании заканчивались.

«Сотрудник» не слишком доверял секретной разведывательной службе, а посему никаких указаний оттуда Маркусу не поступало. «У меня своя собственная агентурная сеть, так что от «сахарного дворца» вам лучше держаться подальше», — сказал он однажды, намекая на сделку, которую заключило посольство перед Октябрьской революцией.

И когда в пять тридцать утра раздался звонок — минимум за пять часов до того, как большинство журналистов подымается с постели, Маркус не стал обвинять в идиотизме британское представительство в Москве.

— Говорит Бенни Скотланд. Как поживаете, старина? Мы с вами познакомились прошлым летом на приеме у вашей мамы. Бога ради, простите, кажется, я не вовремя? Уж не разбудил ли я вас?

— Вот именно. — Полусонный Маркус снова откинулся на подушку, прижимая плечом к уху телефонную трубку, в которой звучал властный голос.

— Я прибыл в Москву на сутки, а с утра у меня куча дел, но ваша мама дала мне номер и очень просила вас повидать. Может, пообедаем вместе?

Маркусу полагалось отклонять подобные предложения.

— Боюсь, не получится, — сказал он. Потом, как бы спохватившись, добавил: — Простите.

— Ну что ж, не беспокойтесь, не получится сегодня, не страшно, — прошелестел голос. — Я снова собираюсь в Москву где-то в июле. Дивное время года, все распустится, зазеленеет, деревья вокруг… Вы сможете повести меня в чудный ресторан за городом, «Русская изба», кажется, я был там в прошлый раз. Боже мой! Пора бежать. Вскоре увидимся. Ну, еще раз простите — и до свидания.

Было еще темно. Маркус повернулся на другой бок и попытался заснуть. Хватит с него волнений, хватит забот, сыт по горло. Да, но о чем говорил этот человек?

«Приеду снова в июле». Опять кроссворды. Может быть, тут лежит ключ к разгадке? И как: по горизонтали или по вертикали? «Приеду в июле» — седьмой месяц — семь Часов. Что там еще? «Дивное время года, все распустится, зазеленеет; деревья вокруг…» Распустится? В июле? Ерунда какая. «Деревья вокруг»? Значит, место встречи — сквер «Дубки» неподалеку от его прежней квартиры. В семь часов вечера. Сегодня. Черт бы их всех побрал!

Ну, разложил он по полочкам, и что теперь? Чему радоваться? Маркусу не понравился тон этого человека, не понравился откровенно подразумеваемый приказ выйти на явку. Совсем не понравился. Он даже начал подумывать о том, чтобы вообще никуда не ходить.


В Москве нет смысла подаваться в город, чтобы позавтракать. Так что займись лучше завтраком сам. Вскрой пакет или банку консервов, привезенных из-за границы, или приготовь что-нибудь из кукурузных хлопьев, купленных во время последней поездки на Запад. И побудь с дочкой.

— Она скучает без вас. — Дорин в халате вышла на кухню, а за ней — Крессида с игрушечным енотом в руках. — У вас на уме одна работа. Вокруг все точно с ума сошли. Прямо не знаю, что и сказать.

Милая Дорин! Дай Бог, чтобы ты никогда не узнала наших забот. Дай тебе Бог встречать только солнечный свет, только радость да чистые души. И пусть никогда не придется тебе вглядываться в тени и муть, ничего хорошего ты там не найдешь.

Маркус вывел малышку во двор, подтолкнул к самодельным качелям. У мусорных бачков болтали русские няни. Они искоса поглядывали на него и покачивали головами. Жалко, говорили они. Жалко девочку, сироту горемычную, растет без матери. И мужика тоже жалко, в чужой стране один как перст. Жалели они его. С той поры, как после гибели Хелен он возвратился в Россию. Ох, эти русские женщины с сердцами большими, как материк, женщины, чьи слезы окропили каждую страницу русской истории.

Он улыбнулся, и одна из них подошла к нему. То была Маша, дольше других проработавшая в посольстве. Круглолицая, улыбающаяся Маша, седые волосы заправлены под цветастую косынку. Никому никогда не удавалось переговорить Машу. Ее знали все иностранцы, в их кругу до сих пор не забыта ее стычка с КГБ в начале правления Брежнева. Рассказывали, как она с криками, с воплями накинулась на гэбистов, как ругалась, когда они выволакивали американского корреспондента из его квартиры. У Маши не было времени на жалкие уловки, на пропаганду или чинопочитание, каким пронизана жизнь советских людей. Сама справедливость, соль от соли земли, она воплощала в себе прекрасную, не знающую страха душу России. Таких, как она, невозможно унизить, как невозможно уничтожить. Они выходили целыми из любой передряги, потому что время против вечности бессильно. Они просто жили. Жили себе жили, да и пережили эпоху репрессий.

Маша глянула на него снизу вверх.

— Мистер Маркус, ваша малышка слишком легко одета.

— Маша, вы это всегда говорите, а ведь сейчас лето.

— Простите, мистер Маркус, но солнце тоже может наделать бед. Ей бы чулочки, рубашечку с рукавами, вот и было бы ладно. Она у вас бледненькая. Нужно ее поберечь.

Он положил руку ей на плечо.

— Сколько у вас детей, Маша?

— Детей? — Она закатила глаза. — Я больше не думаю о детях. Теперь у меня внуки, мистер Маркус. Куда ни глянь, кругом малышня. Я уж говорю своим сыновьям: «Неужто вам больше и заняться нечем?»

Маркус, смутившись, промолчал. Она это почувствовала. В дальнем углу двора одна из нянь посадила Крессиду к себе на колени и щекотала ей дыханием шейку. Девочка заливалась истерическим смехом.

Маша приблизила к нему лицо.

— Будьте осторожны.

— Что вы хотите этим сказать?

— Да ничего такого, мистер Маркус. Просто слова, ничего больше.

— Может, вы снова гадали на кофейной гуще, Маша? — Он улыбнулся ей, но ответной улыбки не последовало.

— Я что знаю, то знаю. — Маша вдруг зашептала. — И вам пора бы понять… Россия как река. Течение в реке то быстрое, то медленное, но река все та же самая. Так и сейчас. Время настало тяжелое, всем плохо. А когда всем плохо, первым делом плохо журналистам. — Она покачала головой. — Я могла бы вам такого порассказать… Ох, заболталась я с вами. Мистер Маркус, а ведь кое-что в России осталось таким же, как и прежде. Так что приглядывайте за своей девочкой. У вас красивая дочка, придет время, она станет президентом.

— А я?

— Вы? Вам президентом не быть. — Маша, избегая его взгляда, отвела глаза и заторопилась домой.


В офисе происходящие перемены практически не ощущались. По стенам были развешены старые передовицы в рамках, в коридорах так же, как раньше, травили анекдоты и вспоминали прежние дни, когда Россия, казалось, вела бесконечную битву не на жизнь, а на смерть со своим собственным народом.

И все-таки здесь было довольно приятно: из окна виден двор, распахнуты двойные двери на балкон, а прочно поселившиеся в редакции орды тараканов загнаны в дальние щели.

Впервые оказавшись в СССР, Маркус взял на работу советскую переводчицу. Она помогала ему просматривать газеты, но министерство иностранных дел отозвало ее и не прислало никого взамен. Может, не оказалось свободных переводчиков, а может, русские пытались по мелочи вставлять ему палки в колеса. Кто знает? В Советском Союзе любые попытки узнать что-либо часто наталкивались на глухой отпор; казалось, бьешься головой об стену и все зря.

Но по крайней мере сейчас некоторые из стен начали падать. Маркус пролистал пачку старых своих очерков. Лучшие среди них посвящены человеческим судьбам: их герои — обыкновенные, ничем не примечательные рядовые москвичи, никакие не звезды. Вот, например, интервью с семидесятилетней старухой, убиравшей Кремлевский двор зимой в шесть утра, или с рыбаком, полоскавшим в проруби на Москве-реке свою удочку, или с молоденьким сержантом, вернувшимся из Афганистана и попавшим на лечение в психбольницу. Интервью с русскими нового типа, желавшими говорить и доступными для разговора. В отличие от той, с кем он хотел бы говорить больше всего.

Ближе к вечеру он позвонил ей на работу. Ответил тот же мужчина, что и всегда. Маркус хотел было положить трубку, но передумал и попросил:

— Позовите, пожалуйста, Анастасию.

— Минуточку. — Недовольное ворчание. Маркус не смел уже и надеяться. И голос — глубокий, теплый, скорый:

— Алло? Вас слушают.

— О Господи! Не верю своим ушам! Неужели ты?

Она засмеялась.

— Я. Ты-то как?

— Хо… Погоди, погоди, я несколько дней не мог связаться с тобой. Куда ты подевалась? Мы можем встретиться?

— Конечно, Маркус. Я сидела дома с мигренью. У меня вообще часто болит голова. — Так это простенько, без нажима, будто ничего и не случилось. Анастасия — чудо.

— Я… Может, поужинаем вместе?

— Во сколько?

— В восемь тридцать. В «Берлине»…

— До встречи, Маркус.

Он встал, не зная, радоваться или горевать. Что это? Спектакль? Как она может: то вдруг сотрет часть своей жизни, будто ее и не было, то снова все возвращает на круги своя. С ней любые дороги ведут к распутью. Одни, перекрещиваясь, стремятся дальше, другие поворачивают назад или уводят в тупик. Наперед ничего не узнаешь.

Он выждал с час, потом поехал по Дмитровскому шоссе мимо жилых кварталов и новостроек, мимо бульвара, широкой дугой огибавшего железнодорожную станцию. Солнце больше не торчало в центре неба, ветер сметал с тротуаров пыль, рабочие и служащие начали исход домой, женщины в белых туфлях на высоких каблуках, детишки с мороженым — день хаотических трудов клонился к вечеру.

Надо же, угораздило их — выбрать для явки сквер «Дубки»! Любопытно, как ляжет сейчас эта плитка в мозаику его жизни?

Свернув с магистрали, тут же попадаешь в сонную одурь захолустья. Булочная, погруженная в вечернюю сиесту, магазин «Молоко», пустой газетный киоск, грязные стекла и безделушки в витрине. Аборигены оборачивались и провожали заграничную машину заинтересованным взглядом, словно какое-то чудо.

Со времени гибели Хелен он был здесь только однажды. Чтобы упаковать вещи и переехать. Без нее оставаться тут не было сил. Спасибо русским: помогли подыскать новую квартиру. Из министерства иностранных дел прибыл маленький человечек в черном галстуке со словами соболезнования, о смерти он говорил обиняками, уклончиво, и речи его были длинные-длинные, но за стеклами очков в глазах блестели настоящие, искренние слезы.

Маркус переехал за один день — так быстро организовать переезд редко когда удается в русской столице; он решил поселиться на другом конце города, как будто от горя можно уехать!

Он припарковался, заехав передними колесами на газон, и, выйдя из машины, углубился в парк. Народу-то сколько! В основном мелюзга и старики, присматривающие за малышами. Расположились под деревьями, играют, смеются; рядом детство и старость, Опека стариков ненавязчива. В отношениях бабушек и дедушек с внуками обычно не возникает напряга, свойственного слишком тесным отношениям отцов и детей. А сколько любви, сколько тепла дарят они внукам!

У пруда мелькает более яркая одежда иностранцев. Они пришли сюда из близлежащих дипломатических домов. Детишки бегают босиком, кое-кто без рубашек, несколько мальчиков и девочек сидят у пруда и болтают ножками в воде. Присев на пустую скамейку, Маркус обежал глазами сквер в поисках одинокой фигуры, но все гуляли по двое, по трое.

На другой конец скамьи присел, широко раздвинув ноги, пожилой человек, животик у него ощутимо натягивал рубашку. Сзади подошла женщина лет эдак сорока, обняла его за шею и поцеловала в лысую макушку. Молча присела рядом. Пара продолжала молчать, они держались за руки и незаинтересованно обводили глазами гуляющих.

— Вы, верно, Маркус?

Он развернулся: голос, казалось, шел ниоткуда. Пожилые женщина и мужчина все так же улыбались друг другу.

— Наверное, ожидали кого-то другого? — Мужчина по-прежнему не сводил глаз со спутницы. Потом повернулся и предложил Маркусу сигарету. — Мы приехали сюда по делам. Анна, моя жена. Она тут никогда не была, вот мы и решили, что было бы неплохо увидеть все своими глазами. — Он покосился на закатное солнце. — Ну, вы понимаете, что за перестройка такая и вообще.

— Рад познакомится. — У Маркуса вдруг возникло ощущение нелепости происходящего.

— Взаимно.

Повисла неловкая тишина: британский этикет не рассчитан на заграничные знакомства.

— Знаете, мы были в гостях у одного своего приятеля, в доме, где живут иностранцы, на Виш… как, бишь, ее, эту улицу, тут, в конце дороги. Он — местный представитель «Барклиз банка». Премило поболтали за чаем, да, дорогая?

Британец обернулся к жене, которая продолжала молча улыбаться.

Маркус неловко заерзал на скамейке.

— Боюсь, у меня не так много времени…

— И у нас тоже. — Голос вдруг стал более жестким, более профессиональным. — Вот в чем дело: наш общий друг считает, что вам следует поддерживать более тесные контакты с союзниками из-за пруда. — Он вынул платок и промокнул лоб. — Ну, вы сами понимаете. С этим симпатичным мистером Р. из посольства. Пожалуйста, не забывайте делиться с ним кое-когда кое-какой информацией, только перед тем ставьте в известность также и нашего друга. Ему тоже, как он считает, не мешает быть в курсе. Очевидно, в вашем ведении есть пара-тройка любопытных объектов. Вы меня понимаете, не так ли?

— А что если я скажу, что эта мысль не представляется мне столь удачной, как вам?

Мужчина покосился на него и снова уставился на воду.

— Знаешь, приятель, а ведь я мог бы и получше провести вечер, но торчу здесь, в этом задрипанном парке, обливаюсь, черт побери, потом!.. Потому как абсолютно неважно, что я или ты, голуба, считаем удачным, а что нет. Понятно? Я бы не стал переться в такую даль, чтобы держать тут с тобой совет. Мое дело — сообщить, чего ждет от тебя наш общий друг. О’кей? — Он наклонился к жене и поцеловал ее в щеку. Потом продолжил, словно бы адресуясь к ней. — Да, и кстати…

«Ну вот, снова-здорово», — подумал Маркус.

— Самое важное — женщина. Мы хотим быть в курсе всего, что ей удастся раздобыть. Если она откажется сотрудничать с нами, можете ее слегка поприжать — я не имею в виду под простыней. Наш друг отчетливо дал вам это понять в Хельсинки. Мы хотим знать, как ладят между собой аппаратчики, какие фракции складываются в Кремле, кто в какую сторону тянет, кто выдвигается в лидеры и так далее. На сегодня нет ничего важнее этой информации. Правительства Запада горят желанием сократить военные расходы. Значит, мы должны отдавать себе отчет в том, что нас ждет впереди. Ясно? Вытяни из нее все, что можно, и уноси подобру-поздорову ноги. Ее безопасность — дело десятое. Понял?

Это был риторический вопрос. Ответа от него не ждали.

— Ну славно, — продолжал мужчина, обращаясь к жене. — Мы пошли. Похлопай меня по плечу, поблагодари за сигарету и проводи взглядом. А потом хоть затрахайся. О’кей?

Они поднялись, женщина пригладила платье в полосочку, намокшее от пота сзади, неуклюже повернулась, бойко помахала Маркусу, и они удалились. Британец держал ее, слегка пошатывающуюся на высоких каблуках, за руку.

Эта пара не соответствовала представлению Маркуса о связных. Они бросали опасливые взгляды по сторонам; неожиданно заговаривали — чересчур поспешно и громко; и горячие, влажные их ладони оставляли сзади на брюках темный след… Маркусу казалось, что он стал участником какой-то дешевой, третьеразрядной постановки. Странно. А впрочем, может, так оно и есть?


«Берлин» всегда был его излюбленным рестораном. Хотя здесь царила такая же недружелюбная атмосфера, как и в других заведениях подобного рода в Советском Союзе, по крайней мере в убранстве интерьера была своя прелесть. Это и высоченные потолки, и фонтан, множество позолоты и роскошная люстра. К тому же, ресторан небольшой, и, может поэтому, обслуживали здесь быстрее и лучше.

— Я заказывал столик, — сообщил в дверях Маркус.

Но швейцар как не слышал. Впрочем, какой-то список все же появился у него в руках, и он, все так же загораживая вход, в сумраке начал сверять фамилии.

Бормоча что-то себе под нос, швейцар наконец отступил в сторону, позволив Маркусу протиснуться внутрь. Ансамбль играл ритмично и шумно, вполсилы работала цветомузыка.

Анастасия сидела за столиком в середине зала — вот уж чего он никак не ждал. Он-то думал, что она опоздает или не придет вовсе, а если придет, то буквально на пару минут. Но, судя по блюдам на столе, она даже сделала заказ.

— Закуски, — гордо произнесла она, — холодное мясо, овощи, картофельный салат и двести граммов водки.

Маркус засмеялся и расслабился.

— Откуда ты знаешь, что я проголодался?

— А я и не знаю. Почти все это — мне. — Она коснулась его руки. — И потом ты всегда голодный.

Они словно бы заключили молчаливое соглашение не говорить в ресторане о делах. Еще успеется. В России у каждого чувства обострены до предела, а вопрос, который так хочется задать, щекотливый, вот и тычешься вслепую, отыскивая правильный подход.

— Ты снова работаешь?

Она вкусно ела огурец.

— Я не прерывала работу. — Анастасия положила себе в тарелку заливное из осетра.

— А говорила, что у тебя мигрень.

— Я брала работу на дом. Послушай, Маркус, хватит меня допрашивать! Как какой-нибудь аппаратчик!

— Прости. Я беспокоился о тебе.

— Беспокоился? Зачем? Мне это неприятно.

— Неприятно? Почему? — Он почувствовал, как к горлу подкатил ком. Неужто он так сильно задет?

— Ну, Маркус, не надо ничего такого, ладно? Прислушайся к тому, что я говорю. Это всего лишь обед, ничего больше. Не вкладывай в нашу встречу никакого дополнительного смысла, хорошо? — Анастасия налила себе водки. — Плохой из тебя хозяин, Маркус, и совсем ничего не ешь. — Она ткнула вилкой в салями. — Колбаса хорошая. Правда, пожалуй, чуть более жирная, чем хотелось бы. Но какую еще у нас найдешь?

Анастасия была весела, много ела и поминутно вертелась, заговаривая с незнакомыми людьми за соседними столиками, как будто не могла усидеть на одном месте.

Привлеченный ее выходками, к столику подкатил коренастый темноволосый тип и пригласил потанцевать.

— С удовольствием. — Она позволила типу поцеловать руку. — Маркус, а ты пока закажи, пожалуйста, кофе.

Анастасия откровенно играла на его нервах. Но Маркус чувствовал, что ей плохо и что развязность ее показная. Ей хотелось не столько внимания, сколько рассеяния, хотелось забыться и ни о чем не думать. Даже когда она кружилась в танце, порывистость, резкость движений выдавали ее с головой; казалось, с каждым вращением она преодолевала невидимую преграду.

Оркестр заиграл медленное танго, и Маркус утомленно прикрыл глаза: на него накатилась жуткая усталость. Он не заметил, как на место Анастасии скользнул человек, подхватил оставленную ею рюмку с водкой, опрокинул в себя и застыл, вперившись взглядом в Маркуса. Позже он попытается объяснить все стечением обстоятельств, что, вообще говоря, для Москвы было делом обычным. Только после такого дня происходившее представало слишком уж четко организованным, с точки зрения здравого смысла выходило за пределы случайного, и Маркусу начинало казаться, что и жизнь его больше ему не принадлежит.

Дэвид Рассерт поставил рюмку и знакомым жестом молча протянул ему руку.


Конечно, Анастасия была в восторге и тут же оставила своего кавалера. Встретиться с Рассертом и его коллегами из американского посольства для нее большая удача, ведь она работает в управлении, которое занимается европейскими странами, и ей редко выпадает удовольствие пообщаться с американцами. Поглядывая на Маркуса, Анастасия жаловалась, что среди тех, с кем она имеет дело, в основном скучные англичане или французы, которые словно законсервировались с прошлых веков. Другое дело — американцы, нация молодая, изобретательная… Слова лились неудержимо, и даже Рассерт, который был очарован ее фигурой и манерой одеваться, вскоре засомневался в ее уме.

И, разумеется, коллеги Рассерта — первый секретарь посольства и его жена — вскоре были вынуждены уехать: их ждала приходящая няня, которую пора было отпустить домой, так что Рассерт остался без машины.

— Мы вас подвезем, — объявила Анастасия, да так громко, что оркестр прекратил играть; впрочем, музыканты все равно заканчивали, зал был почти пуст, и официанты убирали от столиков стулья едва ли не быстрее, чем они успевали освобождаться.

Всей компанией — в летнюю ночь. Покатили вдоль Садового кольца к единственному зданию в Москве, над которым плещутся на ветру звезды и полосы американского флага.

— Остановите здесь, — без нужды сказал Рассерт.

— Надеюсь, вскоре увидимся, — Анастасия протянула с переднего сидения руку для поцелуя, — вволю наговоримся. Вот моя визитная карточка.

Они вклинились в поредевший к ночи поток машин. Маркус молчал. И только вырулив на проспект Вернадского, взглянул на нее.

— Я тебе сегодня не нравилась? Да?

Сразу видно, как она устала. И ее английский стал хуже.

— Как это ты догадалась?

— Я не стану оправдываться.

— Естественно.

— Но если тебе неприятно, прости. — Она опустила стекло со своей стороны. — У меня кружится голова. Наверное, завтра стоит посидеть дома.

— Мысль неплохая.

Анастасия улыбнулась. В свете уличных фонарей ее лицо казалось измученным, бледным.

— Даже очень. А к вечеру можешь меня навестить. Посидим попьем чайку.

— И почему только я так к тебе привязался?!

— Чего не нужно, того не нужно. — Она повернулась к нему и ласково взъерошила его волосы. В заднем стекле машины убегал от них город.


Порученец увидел, как Рассерт вошел в посольство. Сам он сидел на низенькой стенке, тянувшейся вокруг подземного перехода; казалось, загулявший допоздна москвич, наслаждающийся прохладой и летней ночью, присел на каменную оградку покурить.

Как же переменчив этот город! Каждый день какая-нибудь неожиданность: то буйство страстей, то мертвая тишина. В вышине вокруг уличного фонаря кружились и сердито гудели мухи, ночные бабочки, мошкара.

Часом ранее на этом самом месте его обнаружил патруль. Так и должно было быть. Посольство окружала полукилометровая «санитарная зона». Все, что двигалось подозрительным образом или застревало, где не надо, тщательно обследовалось и оценивалось с точки зрения потенциальной угрозы. Патрульные глянули на Порученца, на грязную его одежду и одутловатое лицо и излишне поспешно заключили, что этот человек ни для кого никакой опасности не представляет.

Когда он покинул насиженное место, они даже не обратили внимания и не связали между собой два события: его уход и исчезновение Рассерта в проходной посольства.

Хотя если бы они понаблюдали за Порученцем подольше, возможно, его усталая походка навела бы их на кое-какие размышления. Он еле-еле плелся, ноги под ним подкашивались. Столько лет глядеть на все изнутри, а сейчас оказаться вне, за кремлевскими стенами, и не в состоянии действовать! Ночь принесла поражение. Встреча не состоялась. Придется погодить денек-другой и снова попытать счастья.

Он дождался последнего автобуса и доехал до величественной колоннады на входе в парк Горького. Оттуда, выбирая переулки потемнее, вышел на Ленинский проспект. Хорошо бы посидеть, поговорить с учителем, а заодно слегка выпить. Что-то тогда, глядишь, прояснится. Мудрый он старикан, откуда только что берется! Вроде бы сидит сиднем дома, а откликается на все, как хороший резонатор. Нет у него ни предубеждений, ни пристрастий. Вот ведь умеет человек видеть вещи такими, какие они есть на самом деле.

Порученец прибавил шаг: автоматом сработал рефлекс, хотя что побудило его отреагировать, он понял не сразу. Где-то там, у него за спиной, мелькнула тень. Идут по его следам? А может, просто случайный прохожий?

Сделав пару шагов, он приостановился, навострив ухо, и вдруг понял, что во тьме больше никого нет. Тот, кто был там, среди деревьев, прошел совсем близко от него, но в другую сторону. Значит, опередили, значит, успели сделать, что задумали.

И тогда Порученец пустился бегом, потому что сейчас все оборачивалось против него; по коже поползли мурашки — не хочется признавать, что боишься, не хочется называть страх — страхом, хотя уже много лет ты с ним неразлучен.

Когда завыла сирена, Порученец находился всего в нескольких сотнях метрах от дома учителя — но нужно попасть туда первым, попасть во чтобы то ни стало, и он помчал во весь дух, как бегун на короткие дистанции, как не бегал уже лет двадцать. И вот он уже шагает через две ступеньки за раз по сумрачной лестнице и видит, что дверь в квартиру учителя едва прикрыта — они даже не удосужились хоть как-то замаскировать свой визит.

Он замер на месте, ведь спешить больше незачем, а видеть, задеть, что там за дверью, не хочется. Но все-таки ты пойдешь ради тех двух-трех минут тишины, которые дано тебе провести наедине с другом. Вспомни, что говорила мать: как бы ты ни спешил, в беде иль в опасности, улучи мгновение для себя. Может быть, это все, что тебе еще суждено в этой жизни.

Учитель лежал на боку между диваном и журнальным столиком. В комнате все, как всегда, на своих местах. Порученца вдруг охватил гнев. Учитель и не думал сопротивляться. Милый, мягкий человек, приехавший в Россию в поисках дружбы и одиночества… Он сидел там, на диване, ни о чем не догадываясь, ни о чем не помышляя, глядел на них с видом обиженного ребенка, и вот тогда ему размозжили череп.

Русский молча опустился на пол рядом с телом друга, положил к себе на колени окровавленную голову и закачался, словно баюкал ребенка… Так его и застали два милиционера, приехавшие по звонку неизвестного гражданина.


Порученца освободили через три часа. Он отказался обсуждать свое пребывание в квартире учителя и в ответ на любой вопрос упорно называл номер телефона в Кремле, отсылая за всеми разъяснениями туда.

Милицейский начальник бушевал. Нечего ему указывать, — кричал он в телефонную трубку, — всех бюрократов он имел в виду! Совершено убийство, и пусть это будет папа римский или даже Иисус Христос, все равно отвечать придется. Если генеральный секретарь хочет заполучить своего человека, пусть они там приподнимут свои жирные зады и сами за ним приедут.

Результатом переговоров явилось прибытие ни более ни менее как помощника генерального секретаря. Он прошествовал в МУР, одетый в синий костюм с иголочки и злой, как черт, что кто-то посмел обсуждать, описывать, наконец, просто всуе упоминать его драгоценную задницу.

— Моя фамилия Криченков, — сказал он грузному, потному начальнику следственного отдела, который встретил его в коридоре. — Вот уж не думал, что у нас в МУРе еще работают такие подонки, как вы.

— Еще посмотрим, кто будет, а кто нет работать через месяц. Может, кому-то придется пойти в дворники, а?

Милиционер сплюнул на пол и возвратился к себе в кабинет. Криченков и Порученец обменялись хмурыми взглядами.

— Вам не нужно было приезжать самому, — покачал головой Порученец.

— Я выполнял указания. — Криченков огладил руками пиджак. — Такое время, не каждый может справиться.

Они вышли из МУРа. Было четыре часа утра. Черная «волга» с зажженными фарами стояла у тротуара. Мотор был включен.

— Езжайте, я доберусь сам. — Порученец оглянулся по сторонам в поисках такси. Машин не было.

— Мне приказано доставить вас в Кремль. А потом можете отправляться хоть к черту на кулички.

— Приказано? Кем?

— По-моему, это и так ясно, — улыбнулся Криченков.

Сели в машину. Шофер даже не обернулся. Быстро, четко он выехал на раздолье Калининского проспекта. В взметнувшихся ввысь домах не светилось ни одно окно.

Проехали кинотеатр, потом мимо министерства обороны вниз по узкому склону к Боровицким воротам. «С такой-то броней эту машину не остановить», — подумал Порученец. Семафор на кремлевских воротах горел зеленым. Знакомое взвизгивание шин, скользнувших по булыжной мостовой, и вот он уже стоит в прохладе раннего утра, и на ясном заревом небе чернеют перед ним кресты кремлевских церквей.

«Мой друг погиб сегодня ночью», — накатила мысль, и снова тоской зашлось сердце, и на глаза навернулись слезы.


Андрей Криченков проводил взглядом Порученца, прошедшего к служебным помещениям Кремля, и приказал шоферу везти себя домой. Он жил неподалеку. Впрочем, если тебя возят кремлевским лимузином, если для шофера ни прохожие, ни другие автомобили словно бы не существуют и он несется вперед, не взирая на красный свет, тогда где бы ты ни жил, все будет близко.

Он остановил машину у парадного и на секунду задумался. Потом, как видно придя к какому-то решению, прошел быстрым шагом к собственной машине и сел за руль.

Вокруг никого. Метрах в двухстах от него торчит в предутреннем сумраке милицейская будка — считается, что милиция двадцать четыре часа в сутки несет здесь караульную службу. Но разглядеть, есть ли кто внутри, невозможно — слишком далеко.

Ни страха, ни опасений Криченков не испытывал, но это хорошо, что дом под охраной. В нем проживали лишь государственные служащие высокого ранга. В Советском Союзе без их посредничества не решалось ни одно дело. Обладающие огромной властью и в то же время невидимые, эти люди составляли круг, которого партийные лидеры боялись больше всего на свете. Это они решали, кто на каком собрании выступает и с какой программой, они определяли, какой доклад будет сделан, а какой — похоронен в корзине для мусора. Это они управляли и руководили.

Криченков поднял глаза на окна. В некоторых квартирах горел свет. Значит, работа подняла кое-кого спозаранок. Ему самому уже давно не приходилось так рано вставать.

Он проехал километра три к западу вдоль излучины Москвы-реки. За забором стояла низенькая деревянная изба, над трубой вилось легкое облачко дыма.

— Вы опоздали, — приветствуя гостя, прошамкал старческий голос. На диване у дальней стены сидели двое. Элегантно одетые, холеные представители номенклатуры — вроде тех, что были здесь вчера, и позавчера, и много-много ночей до того. Подобно Криченкову, все они были партийными функционерами. Они приезжали в Москву из союзных республик. Эти двое — из Молдавии, те, с кем он встречался до них, — из Средней Азии и Прибалтики.

Каждый раз, когда официальные лица из других районов страны посещали столицу, его штат проводил среди них отбор. Его люди определяли, кто чем дышит: являются ли приезжие ортодоксальными марксистами или сторонниками реформ, обладают ли личным мужеством и готовы ль вступить в игру и рискнуть всем или останутся сторонними наблюдателями.

С некоторых пор Криченков с друзьями занимались созданием сети единомышленников — коммунистов, которые, как и он, считают, что реформы зашли слишком далеко, что дисциплина на производстве падает и что, пока не поздно, Россию нужно спасать.

Оставалось обсудить еще пару-тройку вопросов, и тогда они будут готовы начать.

19

Не подчинить небеса, если вы не найдете опоры в том, что оставляете на земле… Этот летчик был уверен в своих тылах. Более того, ему все успело надоесть.

Три месяца он совершал арктические учебные полеты по очереди с неким офицером с одной из московских авиабаз. Но он, Виталий Бовин, был старшим. Двадцати семи лет и красавец каких поискать, по крайней мере он сам так считал. К тому же служил в Афганистане, понюхал пороха и в случае необходимости не побоится спустить курок. А что еще важнее, он происходит из небольшого закавказского городка, из Шелепина, Племянник Порученца, направленный в подмосковную летную школу, он совершал вылеты по его заданию.

В этот день Виталий вышел из дома на рассвете, в город его подбросили на попутной штабной машине, которая шла в Москву на ремонт. Так что на встречу он явился заблаговременно и довольно давно спокойно сидел в сквере на Тверском бульваре. Солнце уже начинало припекать.

«Подожди до одиннадцати, а потом можешь идти, — сказал дядя. — А до одиннадцати сиди тихо, не рыпайся и не приставай к девушкам».

«Старый козел! — подумал Виталий. — Но пробивной как танк!» Он улыбнулся своим мыслям. Сила всегда была ему симпатична, воплощалась ли она в мощном истребителе Су, или во властительной длани кремлевского функционера. Но пусть себе другие несут бремя ответственности, сам он к этому никогда не стремился.

Жизнь, по мнению Виталия, дана человеку для наслаждений, даже если твой путь лежит всего лишь на скучную авиабазу за полярным кругом.

По прошествии нескольких недель он попривык к полетам и уже не так жестко придерживался графика. Пару раз он часок-другой задерживался на базе, чтобы поговорить с народом. Как-то отлет задержали из-за плохой погоды. В другой раз капитан-диспетчер пригласила Виталия к себе на чашку кофе, которого, как они оба знали, у нее не было. Он окинул одобрительным взглядом ее сапожки и гимнастерку, упруго натянувшуюся на груди, и решил, что незачем так уж спешить в Москву. Ну а в следующий раз…

Его размышления были прерваны Порученцем. Потирая воспаленные глаза, тот тяжело опустился на скамейку рядом с племянником.

— А ты, дядя, неплохо выглядишь.

— Глупости!

— Мне так кажется, — добродушно отозвался Виталий. — Что, заторы в коридорах власти?

— Твои шутки неуместны.

— Конечно, конечно. — Молодой человек потер руку об руку. С утра пораньше он не позволит испортить себе настроение. — Послушай, дядя, у меня есть дивное предложение. Что если нам, прикупив лопаты, податься на кладбище, выкопать по могилке, да и лечь в них, а?

— Ты даже не…

— Не знаешь? Ну почему же не знаю. Знаю, — сказал Виталий, поглядывая на гуляющих. — Возьми, например, хоть этот сквер. Тут каждый знает, кто профукал народное добро и затрахал страну. Вопрос стоит иначе: у кого из нас достанет решимости хоть что-то по этому поводу предпринять.

— Ты сам знаешь ответ.

— Ну да, полумер с нас довольно. Пора бы решительнее приниматься за дело.

Порученец собирался уходить. Но и ему, видно, уже невмоготу было держать язык за зубами. И то верно, разве молчание способно отвести беду?

— Я встречался с генеральным секретарем, — сказал он Виталию. Мелькнула мысль: «Любопытно, как в последующие годы станет вспоминать об этой минуте племянник?» Но встретить его взгляд Порученец боялся: ему не выдержать разочарования, которое несомненно появится в глазах юноши. — Он решил… — Порученец замолк, взгляд его устремился вдаль. — Я вот что хочу сказать: он по горло сыт дискуссиями, борьбой, предательством. — На лице Порученца лежала маска безразличия и холодности, но в голосе звучала боль. — Он хочет покинуть страну.


Приглашение на чай к Анастасии было пустым предлогом, так же как приглашение на чашечку кофе в Заполярье. Ясное дело, она окажется в постели. Так что Маркус охотно составил ей компанию в этот вечер.

— Полезно для здоровья, — провозгласила она. — Кровь разгоняет в жилах. Мне сейчас это очень нужно.

Потом они еще долго лежали молча. В квартире было жарко, окна не открывались: заело раму.

— Зато я уже готова к зиме, — сказала Анастасия. — В России к зиме всегда готовы. Увы, ни к чему больше.

Из соседней квартиры донесся оглушительный грохот. Что-то упало на пол.

— Это Петр, — объяснила она. — Вечно роняет картины. Сам понимаешь, художник.

Маркус фыркнул.

— Тут у вас все художники.

Она даже не улыбнулась, и он понял, что у нее испортилось настроение.

— Не хочешь разговаривать?

— О чем говорить, Маркус?

— Но ты же знаешь, что происходит.

— Что ж, может, я и не прихожу в восторг от последних событий. Может, все наши усилия пошли насмарку, и мне не хочется говорить об этом…

— А я ничем не могу помочь?

— Интересно, чем? Напишешь статью в свою дурацкую газету? Что это даст? Ну, получишь вознаграждение на Рождество да начальство поблагодарит за усердие.

— Другие страны могут помочь, оказав давление на кого следует.

Анастасия засмеялась.

— Ты опоздал, Маркус. События развиваются слишком быстро. Россия больше не нуждается в других странах. Двери захлопываются наглухо, окна закрываются ставнями. Ты что, не видишь, что происходит? Будущее нашей страны должно решится буквально в ближайшие дни. Демонстрация на улице Горького — только начало. Смерть всерьез готова взяться за работу…

— О чем ты говоришь? Объяснись.

— О чем говорю? Объясню, Маркус. Я говорю о том, что радикалы в отместку за погибших на демонстрации намерены нанести ответный удар и приговорили кое-кого к смерти. Сегодня был убит первый из списка.

— С ума сошли? — Маркус отвернулся к окну. — Кого еще должны убить?

— В списке нет сколько-нибудь важных лиц.

— Но ты сказала, они намерены…

— Я сказала «нанести ответный удар»… Был убит учитель. Он обучал английскому сына генерального секретаря. Эта смерть, — спокойно добавила Анастасия, — должна послужить сигналом к дальнейшим действиям.

— И ты поддерживаешь радикалов?

— Что ты понимаешь под словом «поддерживаешь»? Как по-твоему, мы должны идти вперед или нет? Оправдывает ли намеченная цель любые средства? Посмотрим…

— Убивая людей?

— А что еще нам осталось? — Она стукнула кулаком по кровати. — По-твоему, мы должны позволить им засадить нас обратно в клетку и задвинуть засовы? Кто ты такой, чтобы нас судить?

Маркус встал с постели, оделся.

— Неужели ты так бесчувственна? Значит, если хочешь, можно убить…

— Послушай, дружок, — ее голое был спокоен и тих, но то было затишье перед грозой. — Из-за этой страны, из-за ее народа я пролила довольно слез. Все, хватит. По правде сказать, я разучилась плакать.

20

Он летел из Москвы на север. Ни особого умения, ни выдумки от него не требовалось; рядовой полет, высоко над облаками — в синем-синем небе.

От Вологды самолет повели архангельские диспетчеры, и он говорил все время, твердя до хрипоты о координатах и радиочастотах — так обеспечивался двойной контроль полета.

Потому что сегодня, сейчас, Виталий особенно остро ощущал потребность в дополнительных мерах осторожности. Иначе думы уводили его далеко прочь, он снова и снова повторял про себя слова дяди, и всякий раз сказанное им казалось все более невероятным.

«Спарка» летела вдоль восточной оконечности Кольского полуострова, широкой дугой уходя от закатного солнца в сторону гигантского клина Новой Земли. Дорога в никуда — через хляби небесные над Россией.

Виталий знал, что с земли тщательно контролируют его полет; свои его не оставят. Но и Америка тоже следит за ним из космоса и с земли, с радиолокационных и наблюдательных станций. Для них он был только помеченная идентификатором точка на оранжевом экране, только один из десятка тысяч летательных аппаратов в воздушном пространстве Советского Союза. В голове не укладывалось, что от этих «ушей» и «глаз» нигде не укрыться. Даже на краю мира тебя, если понадобится, найдут, найдут — и уничтожат.

Авиабаза дала добро, и Виталий пошел на посадку, но не рассчитал: земля буквально рванулась ему навстречу. «Я устал, устал от полетов по прямой, от ничегонеделания». Правда, на сей раз приказ несколько отличался от предыдущих. Ему следовало задержаться на базе, покрутиться среди военных, разведать обстановку: все ли спокойно на объекте, не вышел ли из-под контроля персонал? Можно подумать, что все так просто.

Он направил «спарку» к ангару. Вокруг никого. Снежный покров давно сошел, сменившись грязью и жухлой травой. Неудивительно, что люди с объекта ищут развлечений где только могут. Виталий спускался с борта вниз, воображая, как потягивается на своей узкой и твердой постели Валя Беляева, будто изготовившаяся к прыжку кошка. «Не пропадай, — сказала она, — мы с тобой еще полетаем». Не часто получаешь подобное приглашение за полярным кругом.

Виталий направился прямо к командному пункту. Само собой, московская служба ведения полетов уже через час начнет выяснять, почему он не дал запроса на обратный рейс. Так ведь откуда им знать про поврежденную плату автоштурмана? Плату, которую он сам испортил перед выходом из кабины.


Как со сторожевым псом — не знаешь, схватит ли он за щиколотку или положит лапы на грудь и кинется лизать тебя в нос. Старожилы, выбравшие объект в Заполярье, чтобы уйти от мира в забвение, избегали Виталия, ибо он этот мир представлял. Те же, кто при получении назначения в часть попросту вытянули короткую спичку из начальственной руки, те встречали его с неумеренным восторгом.

Из Москвы он и в этот раз захватил с собой шоколад, сигареты, пару кассет с записями музыкальных новинок и, как дети на Рождество, в столовую подтянулись человек десять — посидеть в неоновом свете и повеселиться. Виталия кормили рыбным супом и расспрашивали обо всем. Расспрашивали дотошно, въедливо о последних столичных веяниях, о политике и оппозиции правительству. Легких салонных бесед в России не ведают. К чему тратить свое и чужое время? Русские много знали и желали знать еще больше.

Виталий с любопытством вглядывался в лица собравшихся. Перемены видны и тут. Эти уже не поколение юных пессимистов, рожденных в застойные времена и обреченных влачить беспросветное существование без всякой надежды на то, что улучшения возможны. Сегодня они были сопричастны происходящим переменам, разрываемые антагонистическими чувствами и силами, но вовлеченные в движение. Советская власть больше не ассоциировалась с черным лимузином с затененными, глухими стеклами. Теперь это был автобус, который в своем движении к Москве подхватывает по пути все талантливое и яркое.

Она вошла в столовую и молча села в сторонке. Ее лицо освещалось ожиданием, надеждой. Другие мужчины тоже это увидели: Валя Беляева, диспетчер, навострила свои коготки, но охотилась она не на них. Разговор продолжался, а она то закидывала ногу на ногу, то убирала вниз. Смеркалось. Кто отправился спать, кто — к радиолокаторам и экранам компьютеров. Трудового энтузиазма не было и в помине. Военные не спешили прийти на работу вовремя. Они расходились из столовой по двое, по трое, продолжая беседовать, и вскоре Виталий и Валя остались наедине — сидели наискосок через белый пластиковый стол и глядели друг на друга.

— Вряд ли у тебя появился кофе? — слегка улыбнулся Виталий.

— Интересно, откуда мне его здесь взять?

— Может, привез кто? Мало ли добрых людей?

— Что-то я таких не знаю.

— Могу познакомить.

Пошли к ней, но переступив порог, Валя не бросилась Виталию на шею, а уселась на табуретку рядом с кроватью.

— Ты устала? — Он запер дверь.

— С чего ты взял? Оттого что я не накидываюсь на тебя и не срываю с себя одежду?

— Так было в прошлый раз.

— Так то прошлый раз, а то сегодня. — Валя театрально вздохнула. — Виталий, послушай. Ты не можешь себе представить, как мне тут надоело. Десять месяцев я здесь, и за все это время самым интересным была авиакатастрофа.

— Ну спасибо.

Она покачала головой.

— Да нет, ты же понимаешь, о чем я говорю. Ты — совсем другое дело. Ты прилетаешь из большого города.

Он сел на кровать и протянул к ней руки.

— Не надо, Виталий. Мне нужно с тобой поговорить. Я наконец решилась. Если меня никуда отсюда не переведут, я просто сбегу. Сколько людей исчезло, как в пропасть кануло, и никого не искали. Никто пальцем о палец не ударил. Мне рассказывали, что почти пять процентов офицеров пропадает без вести. Как бы растворяется в пространстве. А почему бы и нет? Россия, она ведь большая.

Виталий прислонился к стене.

— Не спеши. Кто знает, что вскоре произойдет? Перемены в Москве совершаются буквально на глазах. Напряженность растет, в народе ходят разные слухи. Потерпи неделю, ну две…

— Но… — Она пожала плечами и снова вздохнула. — Не вижу смысла. Ты не представляешь, каково мне. Вообрази: просыпаться здесь, работать здесь, здесь засыпать, есть и пить, а если уж очень повезет, то здесь и трахаться. Ну как, обзавидуешься?

— Говорю, потерпи неделю-другую. Я тебе обещаю. И тут все изменится. Появится, например, высокопоставленный гость… Только я тебе об этом не говорил.

— Все обещаешь…

— Я понимаю тебя, правда. — Он снова протянул к ней руки. На этот раз она тоже потянулась к нему.

— Как же, понимаешь…

Она пристально вгляделась в него в тусклом свете настольной лампочки. До чего хорош! Как ни странно (есть чему дивиться!), у нее никаких планов на вечер. Так что пропади все пропадом! Она даст ему, что он хочет, и, может, он и впрямь про нее не забудет. А если забудет, то и черт с ним, мир в конце концов из-за этого не перевернется.


Он, похоже, и в самом деле устал. Заснул почти сразу. Валя пробежала рукой по его черным волосам. Красивый парень, и в постели хорош. Только язык без костей.

Она поднялась, натянула халат и присела на табуретку. «Высокопоставленный гость»! Скажет тоже. Какого черта кто-то сюда поедет?! Разве по назначению или с ума сбрендит. А летчики, они такие, вечно наговорят с три короба. Хоть стой, хоть падай.

Правда, их объект и сейчас не без значения, несмотря на все договоры о разоружении между Москвой и Вашингтоном. Она хорошо помнит, о чем их предупреждали по приезде: будьте бдительны, не забывайте, что враг не дремлет, враг, он всегда начеку и действует с подходцем. Сегодня еще важнее об этом помнить, чем прежде.

Так кто же этот «высокопоставленный гость»? И тут ее вдруг осенило. А может, у нее просто разыгралось воображение? Ведь она всегда была реалисткой. Мысль, однако, крепко засела в голове.

Проснувшись поутру, Валентина не могла думать ни о чем другом, упорно возвращалась прежняя мысль, и она решила поделиться своими соображениями с непосредственным начальством, с командиром базы.

Через полчаса она возвратилась к себе. Виталий уже проснулся и полюбопытствовал, куда она уходила.

— Была у начальства. Попросила перевести на другой объект.

Врать было просто, ох как просто.

— И что он сказал?

— Ничего, конечно. Он — такой же, как остальные, старый козел в форме. Только с женой не повезло ему больше других. Получая назначение на объект, военные обычно оставляют жен дома, на материке. Но его половина настояла на приезде сюда. Наверное, думала, что у него роман с какой-нибудь чукчей. По правде говоря, была тут у него одна. А сегодня он наконец решился выставить жену с объекта домой. — Вале представился некрупный, дрожащий от предвкушения, издерганный человек. Так что в основном она говорила правду.

— А что бы ему не пристукнуть ее, да и дело с концом?

— Мужества не хватает, — засмеялась Валя. — Кто бы другой на его месте давно что-нибудь сообразил. А потом он жуть как не любит принимать самостоятельные решения.

Сегодня после обеда из Ленинграда доставят новую плату, и механик-ортодокс, напевающий себе под нос гимн Советского Союза, установит ее на Су. Настроение у Виталия было прекрасное.

После ремонта он не устоял перед искушением заглянуть к командиру базы якобы затем, чтобы выразить свое уважение, — Виталия заинтересовал беспутный вояка. Но к тому времени полковник уже возвратился в городок к себе на квартиру, где с новой силой возобновилась ссора с женой, переколотившей у него на глазах почти всю посуду.

Секретарь проинформировал Виталия, что начальник у них балбес, а что касается его супруги — то удивляться нечему: каков поп, таков и приход.

В тот же вечер Виталий вылетел в Москву. Он был совершенно уверен, что объект практически небоеспособен. Но вот показалось солнце, «спарка» взмыла над облаками, тревоги отступили прочь, и настроение у Виталия улучшилось.

21

«Забавно, — подумала она. — Нас поражает не экстраординарные, а, скорее, обыкновенные явления, происходящие в необычной обстановке. Например, генеральный секретарь в метро. Или папа римский на мотоцикле. Или телефонный звонок из первого отдела, сообщающий, что тебя собирается навестить Дэвид Рассерт».

— Вы с официальным визитом? — спросила Анастасия, которая выглядела необыкновенно миниатюрной в огромном фойе Министерства иностранных дел. Мимо нее проносились чиновники в темно-серых костюмах. Воистину ярмарка дипломатов.

— Ну что вы, — Рассерт развел руки, как бы говоря: «Вот он я, весь как на ладони».

— У нас есть специальный отдел, который работает с Соединенными Штатами.

— Знаю.

— Полагалось бы направить ваше дело туда. Такова обычная процедура.

Он повел ее к широкой входной двери.

— Да, но время нынче не совсем обычное.

На улице Анастасия сощурилась от яркого солнечного света. Рассерт потащил ее через дорогу, к набережной. Она отметила про себя его синий костюм из хлопчатобумажной ткани в полоску и темно-синий же галстук. Одет тщательно, аккуратно, а вид — как у сушеной воблы. Лет, наверное, пятьдесят с гаком, и, конечно, тратит уйму времени на то, чтобы казаться моложе.

Он купил ей пепси в ларьке.

— Я бы с удовольствием угостил вас обедом, но сегодня у меня туго со временем.

— Вы откровенны. — Она приложила бутылку к губам и сделала большой глоток.

— Не хочу понапрасну тратить ваше время.

— У меня есть с полчаса.

Они прислонились к парапету набережной. Анастасия считала лодки на реке. Вода казалась блестящей серебряной лентой, вьющейся вдоль Ленинских гор.

— Я здесь новенький.

— Понятно…

— Так что не знаю всех ходов-выходов…

— Я тоже.

Рассерт улыбнулся.

— Вот если бы кто-то меня проконсультировал…

— С чего вы решили, что я для этого гожусь?

— У вас есть друзья-журналисты. Они тут зря времени не теряли.

Анастасия двинулась вперед, оставив его там, где он стоял. Ну нет, он за ней бегать не станет, пусть не рассчитывает. Рассерт перегородил дорогу.

— Чего вы хотите?

— Я вам уже сказал. Мне нужна информация. К тому же я еще могу вам пригодиться.

— Господи! И вы туда же.

— О чем это вы? — Он, казалось, был искренне удивлен.

— С чего-то все вдруг предлагают помощь. Можно подумать, наша страна — большой благотворительный базар. Со всех сторон тянутся руки с милостыней.

Они медленно пошли вдоль набережной. Машины двигались в обе стороны плотным потоком. Какой-то водитель высунулся из кабины и грязно выругался.

— Ну вот видите, — она повернулась к Рассерту, — терпение у народа истощилось.

— Честно говоря, я бы предпочел какие-нибудь более конкретные данные.

— Рассчитываете, что я стану шпионить для вас? — Анастасия широко улыбнулась.

— Ну что вы, конечно, нет.

Краска бросилась ему в лицо. Значит, не слишком уверен в себе, чтобы шутить на такие темы. Чересчур серьезно относится к своей особе.

Анастасия уселась на низенький парапет и уставилась на воду.

— Когда я вас снова увижу? — Рассерт говорил тоном капризного ребенка.

— Зачем?

— Чтобы поговорить. Мне хочется знать ваше мнение обо всем, что происходит в стране.

— Встретимся как-нибудь. — Анастасия поднялась. — Или не встретимся… Пора на работу. А то подумают, что я сбежала. — Она двинулась к министерству.

— Ваш английский друг, Маркус… — Рассерт не тронулся с места. — Вы ему доверяете?

Она не собиралась останавливаться, но это было сильнее ее. Надо бы поставить его на место, но интересно, что он скажет.

— Не поняла?

— Впрочем, не мое, конечно, дело…

Ну ладно, подыграю ему, решила Анастасия.

— Тогда до свидания.

— Анастасия! — Голос звучал настойчиво, жестко. — Будьте осторожны. Странное сейчас время. И люди ведут себя странно.

Она задержала на Рассерте взгляд секундой дольше, чем намеревалась, и он заметил, что его слова ее удивили, выбили из колеи. Задели за живое.


А за полярным кругом жена командира базы заперлась в спальне. Ее душу жгла ненависть и обида, как души многих других жен в воинских частях, не столь отдаленных, где и ветры вроде дуют потише и условия не такие тяжелые. Муж ее и радио послушал, и книгу почитал, а потом задремал на диване.

Проснулся он через час, голодный и злой, как черт. Одеяла в спальне, за запертой дверью, но черта с два, он не намерен унижаться! Через тонкие стены было слышно, как она жалко шмыгает носом. Так ей и надо, пусть поплачет. Всю жизнь эта стерва его изводит, придирается, вечно недовольная, злая, то жалобы, то капризы.

Ясное дело, она терпеть не может Арктику. Но кто просил ее сюда ехать? Он был готов на все, лишь бы удержать ее на материке! Каких только приманок не расставлял! Даже с младшими офицерами пошучивал, что, мол, коль выберется у кого свободный вечерок, то можно бы вывезти ее на прогулку, а там разложить на заднем сиденье и… «Сами понимаете, все во благо отечества, и никаких вопросов…» Но охотников не нашлось. Их, впрочем, можно понять.

Нет чтобы прислушаться в свое время к советам отца. Старик ведь предупреждал: «Посмотри на мать, если с такой, как она, ты готов прожить лет эдак тридцать-сорок, то — вперед. Но на твоем месте, я бы приглядел себе бабу посимпатичней».

Не послушался? Недоумок, кретин, балбес! Теперь не приходится удивляться, что положил глаз на эту капитаншу, которая дважды в месяц приезжает из Мурманска. Тоже, конечно, далеко не красавица, однако где их найдешь, красавиц-то в армии. Но и такой хочется. И ведь как все просто. Никаких тебе ухаживаний или там танцев-шманцев. Никакой ответственности. Она ничего от него не ждет, ничего не требует. Побыли вместе, получили удовольствие — и будьте здоровы! Побольше б таких, как эта…

Господи, она все еще плачет!

Он встал, подошел к двери спальни.

— Послушай, может, хватит, а? Выйди, попей чайку. Или давай, что ли, поговорим?

Все, что угодно, только бы она перестала! Из-за двери донесся сдавленный голос. Наверное, уткнулась в подушку.

— Вон! Видеть тебя не могу!

Командир взял китель и ретировался к себе в кабинет. Он уже собирался положить голову на промокашку и немного вздремнуть, но тут увидел сделанные утром заметки. Странную историю выложила эта потаскуха, диспетчер Беляева. Говорит, что проболтался ее пилот.

Он перевернул страницу блокнота и перечитал каракули. А вдруг она права? Что если этот хмырь и впрямь Завернет к ним? В каком тогда дерьме окажется он, командир базы?

Что ж, пока суть да дело, надо переговорить с приятелем из Московской военно-воздушной академии. Правда, время позднее, по телефону сейчас никого не найдешь, но он это возьмет на заметку и в удобное время обязательно позвонит.

22

До хлюпающего грязью закавказского городишки в самом средоточии летней грозы Порученец и пилот добирались порознь. Немощеные дороги развезло, но народу на улицах много: все население Шелепина, ликуя, высыпало из квартир, чтобы приветствовать ливень. Казалось, люди исполняли сразу две роли: зевак и участников некоего ритуального действа.

Старая «волга» в шашечку подхватила Порученца с железнодорожной станции и потащилась по обветшалым улочкам, где деревянные хижины соседствовали с залитыми бетоном площадями и универсамом. Витрины были защищены железными решетками.

«Я должен был отсюда уехать, — сказал он себе, — должен был навсегда оставить этот город, где мысль постоянно расходится с делом. Здесь люди умирают в доме, где прошла вся их жизнь, ложатся на тот же стол, на котором в младенчестве их пеленала мать, и между этими событиями так и не успевают осознать, что вокруг них кипит и бурлит мир. И все-таки как хорошо сюда возвратиться!.. Странно: вроде перед тобой открыты любые страны, а ты продолжаешь испытывать нежность к грязным улочкам родного города и к грозовому серому небу над его площадями».

Порученец окинул взглядом фойе гостиницы «Восход». Пусто. Несколько мух лениво кружатся вверху у электрической лампочки. Вот они, задворки Советской власти. Задница, или, вернее, прыщ на заднице человечества, как выразился какой-то остряк. Короче, то, что не предназначается для всеобщего обозрения.

Он оставил чемодан у столика администратора, а сам направился к ресторану. Из-за стеклянных дверей не доносилось ни разговоров, ни звона рюмок, ни перестука столовых приборов. Через стекло он увидел племянника, сидевшего в одиночестве над тарелкой супа.

— Надеюсь, не помешал?

Порученец придвинул себе стул.

— Угу, — с набитым ртом промычал Виталий. — Дядя, поешь. Сегодня тут хорошо кормят. Только что завезли продукты. Все свежее.

Молодой усатый мужчина в форме официанта показался в распахнутых дверях кухни. Куртка на нем едва сходилась, надо бы хоть размером побольше.

— Водку для дяди, — объявил Виталий. — Пятьсот грамм.

Официант удалился. Порученец огляделся по сторонам. В зале тоже пусто.

— Послушай, — он повернулся к племяннику, — мы сюда приехали не затем, чтобы пиры закатывать и сорить деньгами. Дело есть дело. Навестили кого следует и домой. Постарайся не привлекать к себе внимания.

Виталий разломил булку и засунул в рот добрую половину.

— Боюсь, не получится не привлекать внимания-то. Мы тут за целый месяц первые посетители. А потом нас нельзя не заметить. Мы — живые, а они — как снулые рыбы. Мы не можем не бросаться в глаза.

Виталий уплатил по счету. Выйдя из гостиницы, они круто повернули направо и пошли дворами. Узкий проход за домом зарос сорняками и мхом. Смеркалось.

Пройдя метров триста, Порученец остановился и прислушался.

— Теперь если захочешь мне что-то сказать, говори шепотом.

Виталий схватил его за руку.

— Послушай, а что бабуся? Выходит, у нее нет охраны?

— Раньше была. Но она настояла, чтобы убрали. Покоя никому не дала. Год назад охрану сняли, сейчас в доме только аварийная сигнализация. Если что не так, может нажать кнопку и вызвать милицию.

Виталий передернул плечами.

— Ну а вдруг какому-то чокнутому взбредет в голову пойти к ней и пристукнуть ни с того ни с сего?

— Не забывай, мы в России. — Порученец зашагал дальше. — Она — старая женщина. У нас стариков не убивают.

Они перешли через изящный мост в кованом черном кружеве, который словно бы принадлежал совсем другому, дальнему миру. Неудобная, мощеная брусчаткой дорога тоже пропала; под ногами шелестела высокая, влажная от вечерней росы трава. Миновали небольшой хутор из пяти-шести домов. Кое-где в окнах, закрытых ставнями, мелькал свет. Откуда-то донесся сигнал точного времени московского радио.

— Почти пришли.

Порученец остановился, как будто вдруг потерял направление, прислушался. Впереди длинный прямой отрезок пути: дорога спускалась с холма. Внизу крошечная улочка заканчивалась круглой вырубкой, и там стоял ничем не примечательный одинокий дом на отшибе. Дранка по фасаду выкрашена в зеленый цвет, палисад зарос кустарником, из трубы вьется дымок.

Порученец выжидать не стал. Он потащил Виталия по узкой тропке вперед и вскоре уже стучался в дверь. Несколько секунд слышен был только стрекот кузнечиков, щебет птиц да неясные звуки — пригород собирался ко сну. «Может, — подумал Виталий, — старуха вышла, или уехала, или именно в этот вечер навсегда покинула сей мир».

Но дверь чуть слышно отворилась, и на пороге возникла высокая, закутанная в черную шаль фигура. Суровая, старая женщина гостей не ждала. Ее тело и ум еще сохраняли силу, и, как всегда, она демонстрировала присутствие духа, с поднятой головой готова была встретить любую опасность. Вскоре глаза ее приспособились к темноте, и неожиданно теплая, светлая улыбка озарила лицо. Виталию показалось даже, что она прослезилась. Странно, почему это так его удивило? Разве мать генерального секретаря не такой же человек, как все? Разве ей не случается проливать слез — и, надо сказать, в последнее время гораздо чаще, чем кому бы то ни было?


На кухонном столе громко отстукивал секунды будильник. В углу лежали стопки газет и связанные бечевкой пачки фотографий. Обстановка самая заурядная. Ни намека на роскошь.

Она пододвинула к Порученцу табурет и провела ладонями по его лицу.

— Сколько лет, сколько зим! Ты всегда был хорошим другом.

Голос у нее оказался неожиданно сильным. Виталий не мог отвести глаз от ее лица, отыскивая в свете одинокой лампы фамильное сходство с сыном. Такой же мясистый нос, те же крупные крестьянские черты, но у нее острее, резче. И глаза — холодные, серые.

— Чаю попьете. — Это не было вопросом. Старуха поднялась и подошла к самовару, в котором уже кипела вода. Пар бил струей.

— Мы ненадолго, — сказал Порученец.

— Теперь в гостях не засиживаются, — резко отозвалась она. — У каждого свои обязанности. В стране разброд, хаос. Мы и то знаем. Ну, зачем приехал-то, говори.

Даже здесь, в тепле, она продолжала кутаться в шаль.

— Я хочу, чтобы вы поехали в Москву. — Порученец принял чашки у нее из рук, поставил на стол. — Ваш сын… У Михаила сейчас забот полон рот. Сами понимаете. Нам хотелось бы сделать ему подарок. Собрать в Москве, вокруг него, родных: вы, кое-кто из племянников и племянниц, брат Эдуард. Чтобы продемонстрировать наше единство. Через четыре дня у него день рождения, самое время.

Старая женщина словно бы вдруг устала. Она скинула с ног туфли и опустилась на табурет.

— «Собраться в Москве, продемонстрировать единство»… — Она говорила тихо, но ее глаза метали молнии. — Друг мой, не надо мне врать. Этому одному я всю жизнь учу своих детей. Если не можешь сказать правду, молчи. Ты, — она ткнула в него пальцем, — ты первый должен был это усвоить.

Порученец опустил глаза.

— С тех пор как Миша в Кремле, меня посещают какие-то недоумки. Поначалу с телевидения, хлыщи в вельветовых куртках; задумали сделать из меня символ России-матушки. Ха! Я быстро от них избавилась. Потом налетели газетчики и глупые мальчишки из госбезопасности, изображали из себя электриков, явились год предлогом починки электропроводки. — Она хитро улыбнулась. — А у меня вовек электропроводки не было. Керосиновые лампы лучше и гораздо надежнее. А эти — им бы только сунуть нос куда не просят, да начинить дом микрофонами или другой какой чепухой. Только и умеют, что транжирить государственные денежки. Лучше бы купили парочку тракторов.

Женщина вздохнула. Вспышка гнева, видимо, утомила ее.

— Не знаю, зачем ты собираешь нас в Москве. И похоже, что объяснять не намерен. — Она подняла на него глаза. — Но если это важно, поедем. Я их всех соберу. Племянницу у меня — ленивые балаболки, смена обстановки пойдет им на пользу. А что касается Эдуарда, так этот спит и видит Москву. Хочет стать государственным деятелем. Может, побывает там и наконец образумится.

Она поднялась из-за стола.

— Вам, наверное, пора идти. Ну а ты, молодой человек, — она взяла Виталия за руку, — когда мы виделись последний раз, был еще дитя. Совсем меня не помнишь, да? Позаботься о дяде. Ты ему нужен.

Они подошли к дверям, Виталий шагнул за порог. На секунду женщина удержала руку Порученца в своей и вдруг показалась ему такой слабой, такой беззащитной.

— Мой сын, как он там? С ним ничего не случится? — прошептала она.

Они встретились в темноте глазами.

— Не знаю. Я не знаю, что с нами будет.

— Он не верит в Бога, но я верю. Я помолюсь за него и за всех за вас.

Она закрыла дверь, чтобы их нельзя было разглядеть на свету, но в дом не ушла и продолжала стоять в палисаде до тех пор, пока гости не скрылись из виду.

Порученец нагнал Виталия и придержал около себя.

— Не возвращайся в гостиницу.

— Черт побери, что еще…

— Погоди. Двигай на центральную автобусную станцию и поезжай в Тараханов. Оттуда в полночь уходит поезд на Москву. Этим рейсом и отправляйся.

— А ты? Что ты собираешься делать?

— Не знаю. Может, ничего такого. Но слишком легко мы это проделали. И ведь не скажешь, что нас никто не заметил. Город пуст. А в некоторых случаях чем больше народу, тем лучше, не так опасно. — Порученец вынул из кармана какой-то конверт. — Держи, вернешь мне в Москве. Ну, дорогу ты знаешь, пошел. — Он похлопал Виталия по спине и, пока тот не исчез на темной дороге, продолжал глядеть ему вслед.

Еще пару минут постоял. Спешить было некуда. Если все пойдет хорошо, он улетит в Москву завтра ранним утром. В голове роились воспоминания. Запахи леса вернули ему давние времена: звуки голосов, смеха, детских игр…

Уносясь мыслями в прошлое, он видел себя рядом с Михаилом: вот они идут в школу — в поношенной одежде и красных галстуках. Юные пионеры, которые поют о построении коммунизма, хотя толком не знают, как и пишутся эти слова.

Даже тогда у Михаила на все была своя точка зрения. Частенько он рисовал веткой на влажной земле схему: «Вот это, допустим, Кремль, а мы находимся здесь». И довольно далеко друг от друга чертил два отрезка. «По правде говоря, нам крупно повезло, — любил повторять Михаил. — Все вожди, начиная от Ленина, вышли из провинции, из маленьких городов. Из большого города никого и нет. Там человека не увидать. Ошибка провинциалов в том, что они слишком тяжелы на подъем и надолго застревают у себя, в провинции. Время идет, возникает все больше связей, все больше обязательств. И наконец становится поздно что-либо предпринимать: все твое время уходят на то, чтобы рассчитаться с долгами. Еще и потому нельзя подолгу оставаться на одном месте, что когда очередь на повышение движется слишком медленно, тебя в конце концов попросту выкидывают из нее…»

Порученец мог бы слово в слово повторить все его речи, ведь они постоянно играли в эту игру: представляли, как преобразуют планету в соответствии с начертанным веткой на влажном песке планом. По крайней мере, Порученец воспринимал полет фантазии Михаила как игру и только много позже понял, что друг его был более чем серьезен.

На окраине города Порученец снова остановился. На сей раз с Шелепиным покончено навсегда. Теперь для него Шелепин — только воспоминания о словах Михаила и о рисунках на влажной земле. И такая, как есть, серая, тяжкая жизнь. «Не в Москве, а здесь тебе следовало бы быть, — прозвучал голос у него в мозгу, — здесь жить и здесь умереть».

23

В такой компании Анастасия оказалась впервые. Ничего общего с посиделками в студенческие годы у поэтов, диссидентов и евреев-отказников, где все наслаждались самим фактом фрондерского сборища, пили кофе и говорили о том, как отвратителен Брежнев. Тогда в России еще можно было от души повеселиться.

Теперь же Анастасии достаточно было одного взгляда, чтобы лишний раз убедиться: времена сильно изменились. Квартира с высокими потолками и обшарпанными стенами, нуждавшаяся в ремонте не первый десяток лет, была битком набита служащими, врачами и учителями — серьезными профессионалами новой формации, которые собрались не ради обмена анекдотами за чашкой кофе, рискуя поплатиться за это лишь ночью в отделении милиции после внезапного рейда. Сегодня ставки были выше. Присутствующие не ставили себе целью подразнить зверя; они хотели убить его.

Анастасия по привычке села возле окна, время от времени поглядывая на улицу, где в любую минуту могла появиться черная «волга» с безликими, словно выращенными в пробирке, субъектами из КГБ. В плащах, если проводилась важная операция, в спортивных костюмах «Адидас» и кроссовках — при выполнении рутинной работы. Что бы ни происходило, они всегда одевались в соответствии с ролью в намечаемом спектакле.

Но на этот раз на улице было «чисто». В КГБ ими больше не интересовались. Наверное, там смотрели видеофильмы о добрых старых временах. Однако каждое государство, напомнила себе Анастасия, имеет свой болевой порог, и скоро он будет достигнут.

На какую-то секунду она перестала слушать выступающих. Не потому что была не согласна с ними: просто охватила усталость от бесконечной политики и постоянной необходимости быть вовлеченной в нее душой и телом. Прежде в России можно было на день или на год целиком уйти в свои личные дела — в жизни страны ровным счетом ничего не менялось. Теперь же что ни сутки, то новые потрясения — или новые горизонты. Ощущаешь, как у тебя на глазах подходит к концу целая эпоха.

Но в этой новой российской жизни назревает слишком много противоречий. То демонстрации разрешают, то вдруг, как ту, на улице Горького, — жестоко подавляют. Сегодня верх берет одна группировка, завтра — другая, и противостояние не прекращается ни на минуту.

Анастасия не сказала им, чем занимается. Для них она была обычной служащей МИДа, никак не связанной с сильными мира сего. В квартиру ее привел кузен, также не знавший рода ее деятельности. Вся жизнь этого молодого врача была чередованием дежурств в больнице и сна, так что, в конце концов, за неимением времени ему пришлось отказаться от участия в Движении. «Политика — это для тебя, — сказал он Анастасии. — А я даже не успеваю хоронить своих больных».

Собрание внезапно кончилось, и Анастасия встала, с досадой подумав о том, что предстоит еще одно мероприятие в том же духе. Сейчас участники собрания выйдут в темноту весеннего вечера и разойдутся в разные стороны. Кто-то пойдет пешком или уедет на автобусе, некоторые оседлают велосипед, немногие сядут в личные автомобили. И только шестеро из них, облеченные самым большим доверием, отправятся на очередную встречу, которая начнется через два часа в одном из южных районов Москвы.

Анастасии пришлось ждать целых три года, прежде чем она попала в круг избранных. Именно они принимали все серьезные решения, отдавали боевые приказы и определяли судьбы многих людей, а тем самым, и свои собственные.

Выйдя на улицу, Анастасия поежилась, хотя вечер был теплый. Сегодня им предстояло выработать план дальнейших действий. Она понимала, что это значит, и спрашивала себя, надолго ли ее хватит — после стольких сомнении, страхов и слез.

Такси остановилось у станции метро на улице Горького — первый из трех этапов ее пути. «Не торопитесь, — предупредили ее. — Проверьте, нет ли за вами слежки».

Найдя исправный телефон-автомат, она набрала номер.

— Маркус, это я.

Он ужинал в своей квартире. В трубке слышались музыка и чьи-то голоса.

— Подожди! — Он закрыл дверь в комнату, потом снова взял трубку и уже более спокойным голосом сказал: — Вот так лучше. Где ты?

— Надо срочно встретиться. Договорились?

Анастасия повесила трубку. Он понял, что она будет ждать его на обычном месте, у театра Кукол.

Маркус притормозил, потянулся к автомобильной дверце и открыл ее. Анастасия села, и он молча повел машину по Садовому кольцу, потом по Калининскому проспекту, свернул направо, проехал по набережной Москвы-реки и снова свернул направо, к Международному торговому центру. «Хорошо, — подумала она. — Очень хорошо. Здесь иностранная машина внимания не привлечет».

Маркус остановился у входа в Центр и взял ее за руку. Он казался более уверенным в себе, чем раньше, словно знал, что надо делать, и брал инициативу в свои руки.

— Ну, рассказывай.

Анастасия сильно сжала его локоть.

— Сегодня вечером я была на собрании одной радикальной организации. В нее входят очень серьезные люди из новых политических движений. Их не интересуют демонстрации и митинги. Они хотят захватить власть…

— Так, так!

Со стороны реки послышалась сирена баркаса. Анастасия посмотрела на часы.

— Через час я должна быть на второй встрече. Собираются только руководители организации. Надо составить список… — Она многозначительно взглянула ему в глаза. — …Ты понимаешь, что это за список…

— Не имею ни малейшего представления!

— Список тех, кого намечено убить. В нем друзья и союзники генерального секретаря. Убивать будут по одному, раз в неделю, чтобы заставить генсека ускорить реформы, отстранить от власти консерваторов и провозгласить отказ от руководящей роли партии. До сих пор он противился этому.

Анастасия помолчала, ожидая реакции Маркуса.

— Ради Бога, ну скажи хоть что-нибудь!

Он посмотрел на здание Центра. К парадному подъезду подкатывали машины приехавших на банкет иностранцев.

— Я-то считала, что вы там, на Западе, поддерживаете эти группировки, что их цели — это ваши цели. — Она снова схватила его за руку. — Маркус, неужели ты не понимаешь? Нельзя ограничиваться только словами, только риторикой. Бездействие нас погубит. Говорят, революция — что-то вроде езды на велосипеде. Если едешь слишком медленно, то непременно упадешь… Вот только будет ли народ жить лучше, если убить кого-то из кремлевского руководства? Если такой уверенности нет, может, лучше остановиться, пока не поздно?

— А как ты сама считаешь?

Она не ответила. Капли пота проступили у нее на лбу, под влажной рыжей челкой.

— На твоем месте я бы туда не пошел.

— Я должна.

Она отпустила его руку.

— Лучше не ввязывайся.

— Я не имею права отступать. Пойми, я там единственная умеренная, хотя большого влияния у меня нет. Я попала туда потому, что участвую в Движении с самого начала. Все они интеллигенты… писатели… как и в Восточной Европе. Они считают, что могут управлять страной, раз написали пьесу…

— Ты что-то быстро меняешь свое мнение.

— Я просто размышляю вслух.

— И только?

— Не знаю, Маркус, не знаю.

Он повез ее назад, к станции метро.

— Если хочешь, подброшу тебя домой или на работу.

— Нет, не надо. Окажи мне лучше другую любезность: приходи ко мне после полуночи. — Она вышла из машины. Потом наклонилась к приспущенному стеклу и сказала: — Да, кстати, вчера меня навестил твой приятель Рассерт.

— О Господи! Что ему было нужно?

— Информация.


Он повторял себе, что интересы дела, и только они, привели его к дому в районе станции метро «Юго-Западная» и заставили прождать в машине до двух часов ночи — пока она наконец не появилась, настолько уставшая, что у нее не было сил даже заплакать.

В интересах дела он усадил ее на стул, заварил чай и открыл входную дверь, чтобы легче было дышать, — в квартиру тут же ворвался зловонный городской воздух. В интересах дела уложил ее в кровать и лег рядом, крепко прижав к себе, пока ее дыхание не стало ровным и она не заснула.

В интересах дела взял список, оставленный на столе специально для него: этой ночью бесспорно самый важный лист бумаги в Москве.

«Все только в интересах дела», — продолжал он повторять про себя, направляясь в свой офис: нужно было отправить закодированный телекс, который задолго до рассвета вырвет «Сотрудника» из объятий Морфея.

24

Телекс не просто поднял «Сотрудника» на ноги — он выгнал его из дома под моросящий дождь. Забравшись в машину, «Сотрудник» влился в запрудивший лондонские улицы утренний транспортный поток. Из динамика радиотелефона то громко потрескивало и посвистывало, то слабо шипело — экранировали высокие дома.

Работник секретариата кабинета министров вынужден был назначить ему встречу в одном из кафе Уэст-Кенсингтона, так как доехать до Уэст-Энда из-за пробок оказалось невозможным, а крупный функционер, чье имя никогда не появлялось в газетах, специально прилетел из Оксфорда, чтобы десять минут побеседовать с ним в аэропорту Хитроу.

Весь этот идиотизм завершился только со взлетом «конкорда» Британской авиакомпании. Билеты на вашингтонский рейс сверхзвукового лайнера были такими дорогими, что для вразумления бухгалтерии еще предстояло получить по меньшей мере три подписи ответственных должностных лиц.

«Сотрудник» в который раз просмотрел содержимое своего дипломата. Да, безусловно, овчинка стоит выделки.

В аэропорту имени Даллеса он решил немного позабавиться и сделал вид, будто не заметил водителя из ЦРУ, который высоко держал табличку с надписью: «мистер Симпсон» — фамилия, всегда обозначавшая в «Компании» людей из МИ-6. Приехав на такси в «Четыре сезона», «Сотрудник» приготовился встречать гостей.

Они не заставили себя долго ждать. Через сорок минут на крошечную автостоянку перед гостиницей въехали три черных автомобиля, за рулем которых сидели мужчины в угольно-черных костюмах, красных галстуках и зеркальных солнцезащитных очках. Один из пассажиров — в сером костюме, невысокий, с хорошим курортным загаром — поднялся на лифте, нашел нужный номер и без стука вошел.

Стоя в трусах, «Сотрудник» невозмутимо брился.

— Мать вашу, — сказал Фокс, — вы сразу же должны были отправиться в Лэнгли!

— Доброе утро! — ответил «Сотрудник». — Спасибо за приглашение. Полет прошел хорошо.


Бегло ознакомившись с документами, Фокс все-таки повез гостя в Лэнгли. С головокружительной скоростью, визжа покрышками об асфальт, машины промчались по залитому солнцем Джорджтауну. «Отдает буффонадой», — подумал «Сотрудник».

Пока привезенные им бумаги обходили кабинеты, он просматривал объявления в журнале «Вашингтониан», чувствуя себя коммивояжером, нетерпеливо ожидающим процентов с проданного товара.

Наконец появился Фокс. Он задал только один вопрос, на который «Сотрудник» отвечать не собирался.

— Откуда это у вас?

— Не могу вам сказать.

— Но мы должны быть уверены в точности сведений!

«Сотрудник» встал, чтобы размять ноги. Несмотря на постоянные вливания кофе, которые сделали его гиперактивным, он чувствовал усталость.

— Слушайте, это уж не моя забота. Я привез вам материалы. Вы ознакомились с ними. Что вы намерены делать дальше — меня не касается.

Фокс снял пиджак.

— Хотите еще кофе?

— Меньше всего на свете.

— Насколько они достоверны?

«Сотрудник» демонстративно зевнул.

— Не знаю. Но склонен думать, что вполне. Впрочем, моя задача — просто передать их вам.

— Только ради этого вы и прилетели?

— В прошлый раз вы меня попросили, чтобы Маркус работал в паре с вашим человеком, Рассертом, — или, по крайней мере, был с ним в контакте…

— Да, верно.

— Ну так вот. Об ощутимых результатах говорить рановато… — «Сотрудник» сделал паузу. — Зато ваш человек вступил в контакт кое с кем из знакомых Маркуса. Вероятно, решил поудить рыбку самостоятельно. В высшей степени опрометчивый поступок. Наверное, вы его об этом попросили. Но как бы то ни было, буду очень признателен, если вы сообщите ему о содержании этих материалов.

— Зачем?

— Ну, это очевидно…

— Они от Маркуса?

Впервые за все утро «Сотрудник» улыбнулся.

— Даже если и так, я вам все равно не скажу.

25

Резидент ЦРУ в Москве Джим Такерман считал совместные субботние обеды в баре посольского клуба нравственным долгом своих подчиненных. Зимой народу в баре было много, летом — почти никого.

Прежде американское посольство было своего рода средоточием цивилизации, убежищем от окружающего мира. Здесь жили, работали, делали покупки и общались друг с другом. Но те времена прошли. Москва была теперь свободным городом со множеством ресторанов, любопытных заведений и магазинов, где покупатель мог приобрести почти все, что хотел. Люди стали открытыми и охотно вступали в разговоры с иностранцами. Увешанные фотоаппаратами западные дипломаты с удовольствием гуляли по городу с семьями и познавали Россию. Или думали, что познавали.

По мнению Такермана, это была странная пора. Люди из ЦРУ сидели без работы, в то время как у всех Остальных ее было хоть отбавляй. Кому нужны секреты, если обо всем открыто пишут в газетах? Кому нужны разведданные о советской экономике, если сами русские больше ничего не скрывают? Кому в эпоху гласности, звучали голоса в конгрессе, вообще нужно ЦРУ?

Такерман выпил два ром-пунша и уже собирался заказать третий, когда в бар позвонил дежурный офицер. И не столько его тон, сколько одно-единственное слово в конце фразы сорвало Такермана с места. Он взбежал по лестнице со скоростью, смертельно опасной для человека его комплекции.

— Где Рассерт? — спросил он, прочитав шифрограмму.

— Уехал, — ответил дежурный офицер.

— Куда? — закричал Такерман.

Офицер начал перебирать стопку бумаг.

— Сейчас посмотрим…

— Дайте-ка сюда!

Такерман схватил журнал прихода и ухода и принялся искать в нем фамилию Рассерта.

— О Господи! Он поехал в Бухту Радости!

— Счастливчик, — пробормотал дежурный офицер, зло глядя в спину удаляющемуся Такерману.


Расположенная в сорока пяти минутах езды от Москвы Бухта Радости вполне соответствовала своему названию. В этом маленьком курортном местечке на берегу водохранилища любили отдыхать уставшие горожане.

Такерман подумал, что при других обстоятельствах поездка доставила бы ему немало удовольствия. Можно было бы остановиться в какой-нибудь симпатичной деревушке поблизости, устроить пикник в сосновом бору, погулять, наслаждаясь сухим и жарким летом, какого уже давненько не было в Москве… Так нет же — приходится мчаться сломя голову, потому что его подчиненный вдруг решил позагорать!

Он остановился километрах в двух от берега, в конце длиннющей вереницы советских и иностранных машин, и пешком пошел к пляжу, выделяясь своей городской одеждой среди публики в шортах, теннисках и купальных костюмах. Такерману очень не нравилось, что он выглядел именно тем, кем и являлся на самом деле: издерганным чиновником, ищущим своего подчиненного.

Песчаная полоска у воды была усеяна загорающими. Вдалеке виднелось несколько яхт. Ближе к берегу катались на речных велосипедах. Появление Такермана в брюках вызвало смех и свист.

Рассерт сидел на одной попонке с какой-то русской девицей лет двадцати с небольшим. «Может, во мне говорит зависть, — подумал Такерман, — но это уж перебор».

Видимо, сообразив, что она тут лишняя, девушка поднялась и пошла в сторону кафе.

— А не слишком ли она молода для вас? — осведомился Такерман.

— Местный колорит, Джим. Думаю, подсадная. Появилась сразу же после моего приезда и только что не спросила, какой у меня чин и личный номер. Вот уж не думал, что ГБ все еще пользуется услугами ей подобных.

По дороге в посольство они молчали, поглядывая на идущий из города поток машин. «Вечная история, — думал Рассерт. — Из-за работы в Управлении все время плывешь против течения. Бодрствуешь, когда другие спят, а в голове крутится такое, что нормальному человеку и в дурном сне не привидится».

У себя в кабинете Такерман вкратце изложил ему содержание телеграммы из Вашингтона. Рассерт удивленно посмотрел на него.

— Где англичане раздобыли список?

— А я рассчитывал, что вы мне это объясните. Вы ведь знаете людей из МИ-6 в Британском посольстве. У кого из них, по-вашему, есть соответствующие контакты?

Рассерт сильно закусил губу.

— Пять минут назад я бы сказал: «Ни у кого». Резидентура у них тут довольно посредственная. Никаких особо интересных связей или удачных внедрений и нет ни одного агента в новых движениях…

— Пока нет. — Такерман откинулся на спинку стула. — Список — работа самого высокого класса либо полное дерьмо. Как, по-вашему?

— Не знаю.

— А вот Вашингтон хочет знать. И не от Лондона. Если тут все к черту развалится, мы не должны оказаться в положении каких-нибудь никарагуанцев. Нам нужны связи в новых политических группировках. Вы понимаете? — Он пошарил по столу. — Возьмите список с собой, вам будет полезно взглянуть. Потом принесете.

Рассерт пошел к двери.

— Да, вот что, Дэвид… А не исходят ли данные от вашего друга Маркуса?

— Вряд ли.

— Или от его подопечных?

— У него нет контактов в высоких сферах, насколько мне известно.

— И все-таки подумайте об этом. Если понадобится помощь, обращайтесь ко мне. Я серьезно.

Оказавшись у себя в кабинете, Рассерт сел, положил ноги на стол и уставился в окно. Да, своих агентов в России у него пока не много, поэтому Такерман и предложил помощь… Выйти на действительно нужного человека он так и не смог. Но события развивались слишком стремительно… Может быть, стоит прощупать Анастасию?..

Он рассеянно глянул в список, и у него перехватило дыхание. Первой в перечне стояла хорошо знакомая ему фамилия.

Фамилия человека, который значил для него очень много и, по его убеждению, вообще не должен был фигурировать в подобном списке.

26

Явочная квартира — самое опасное место для явки, если о ней узнает противник, тактика которого в таких ситуациях давно отработана: круглосуточное наблюдение, идентификация всех действующих лиц, арест. Наивно думать, что из-за так называемой «гласности» и краха коммунистической системы в Восточной Европе в КГБ мирно попивают кофе. Разумеется, их деятельность продолжается. И никто никому по-прежнему не верит, хотя власти утверждают обратное. Эпоха перемен — наиболее коварна. События развиваются непредсказуемо, соперничающие группировки выходят на улицы и зачастую сталкиваются друг с другом, вовлекая в кровавый водоворот обычных прохожих, далеких от политики, но имевших несчастье случайно оказаться поблизости.

Вот какие мысли роились у него в мозгу, пока он ехал в восточный пригород столицы.

Как сказал этот русский? «Такой человек поможет нам, когда придет время». Ну что ж, время пришло.

Улицы были пустынны и темны. Городские власти иногда делали вялые попытки улучшить освещение, но чаще всего предпочитали не обременять себя подобными мелочами. Правда, при этом они требовали от водителей включать только сигнальные огни. Никаких фар. Фары были привилегией тех, кто сидел в правительственных машинах. А интересно, кстати, кто в них сидел? И как этим людям вообще удавалось сохранить хоть какую-то власть?

Рассерт проехал пост ГАИ на границе города. Его не остановили: он сидел за рулем украденных двумя днями раньше стареньких «жигулей» с советским номером.

Город нисколько не изменился со времени его пребывания здесь в пятидесятых годах. Такой же мрачный и серый. Серые коробки домов, населенные безликими разобщенными людьми, по-прежнему бесконечно далекими от всего мира. В странах Восточной Европы эта серость была навязана с помощью Советской Армии и не могла царить слишком долго. Тамошние народы не хотели суровой дисциплины и репрессий. Здесь же, в России, предпочитали жить по-старому.

Еще один пригородный район. Шеренга закрытых темных магазинов. Впрочем, когда днем их открывали, покупать все равно было нечего. В любой другой стране подобный экономический развал привел бы к падению правительства. Здесь же опасным было процветание. Новые свободы и возможности порождали зависть. Люди чувствовали себя счастливыми только тогда, когда никто не мог назвать хоть что-либо своим.

«Ну вот, я почти на месте. Что мне ему сказать? И кто я для него: друг или враг? Как все смешалось!.. Если мне правильно объяснили, это здесь». Рассерт переехал железнодорожное полотно. В зеркале заднего вида отразилось красноватое зарево над городом. Даже в ночные часы Москва не знала покоя. Город душевного смятения и дурных снов.

Он затормозил, вышел из «жигулей», осмотрелся. Нигде не было видно ни одной машины. Над дверью центрального подъезда горела лампочка. Его ждали.

«Пройти по коридору первого этажа. Четвертая дверь. Ошибиться трудно».

Как просто и буднично: проскользнуть внутрь и поздороваться, словно последний раз вы виделись не на другом конце света, а здесь, и не далее, как вчера, а сегодня зашли поговорить о погоде. С первого же взгляда на русского он понял, что дело плохо: перед ним стоял человек физически и душевно страдающий, в грязном костюме и с трехдневной щетиной на бледном лице.

— Что случилось? Зачем вам вдруг понадобилось встретиться?

Все казалось нереальным: маленькая пустая квартира в заброшенном, отрезанном от остального мира доме, тема их разговора… Сколько энергии было когда-то в этом человеке! Куда она подевалась? Высосана перестройкой?

Они прошли в комнату, сели на пыльные стулья.

«Как быстро все меняется. Я им немного помог, кое-что сообщил. Может быть даже, из-за моей информации погиб какой-то связник. И вот наступает новый этап».

— Итак, вы здесь, — сказал русский, вероятно, заметивший его смущение. — Наверное, случилось что-то важное…

Какой мягкий голос. Ни следа былой напористости.

— …А я уж собирался сам назначить вам встречу в ближайшие дни.

— Почему?

— Время уходит… — Он вдруг тяжело задышал и опустился в кресло.

— А не открыть ли нам окно? — спросил гость. Воздух в квартире был спертый, зловонный. — Я пришел потому, что вы в опасности. Ваше имя значится в «черном списке», который составлен группой сторонников реформ. Вернее, экстремистов. Вас собираются убить.

Русский отмахнулся:

— Ерунда! Я знаю. Не стоит и говорить. У меня есть сообщение поважней. — Он облокотился о стол. — Да, может, хотите поесть или чего-нибудь выпить?

Гость отрицательно покачал головой.

— История, друг, очень длинная. — Русский шмыгнул носом и вытерся рукавом пиджака. — Можно было бы проговорить всю ночь, но я постараюсь быть кратким. Нашим реформам конец… — Он поднял правую руку. — Во всяком случае, для нас. Может, кто-то их и продолжит, но только не мы. Так-то… Мы забыли собственную историю. Революция семнадцатого года была жестокой — потому, наверное, и удалась. Мы же хотели действовать осторожно, шаг за шагом. Делать дело чистыми руками, привлечь на свою сторону народ. А что вышло? Никто нас не поддержал. Одни говорят, мы слишком торопимся, другие — что медлим. И все недовольны. — Русский развел руками. — Вот оно как, друг. Россия опять прозевала момент. Мы предприняли попытку и проиграли. Партия раскололась. Единомыслия нет ни в чем. Кончится тем, что бравые ребята в форме повернут страну вспять и еще лет шестьдесят придется жить по-старому. Думаете, нет? Да посмотрите вокруг!

— Вам сейчас нельзя отступать.

— Мы и не отступаем. Мы сделали все от нас зависящее. Это народ не захотел. Народ отступился.

— Ради Бога… — Гость встал и взад-вперед зашагал по комнате.

— Позвольте пояснить, друг. Михаилу надо уехать из страны, он это понимает. Но ему нужна помощь. Он не хочет ехать в Америку, хотя только Америка и может его защитить. Он хочет, чтобы его оставили в покое, хочет жить обычной человеческой жизнью, а не плясать под дудку, как медведь в цирке. Без пресс-конференций и критики своей страны…

Гость снова сел и медленно, с трудом произнес:

— Не знаю… просто не знаю. Может, мне все это трудно понять… я… я не имею ни малейшего представления, какая будет реакция…

Русский напряженно смотрел на него.

— Вам надо убедить Белый дом.

— Тогда уж лучше вообще не давать им время на раздумья.

— То есть?

— Если сказать все как есть, тут же поднимется страшная паника. Конгресс созовет кучу комитетов, пойдут консультации… С таким президентом, как у нас, и через год ничего не решишь.

— Года у нас нет.

Рассерт наклонился к нему.

— Знаю.

— А знают ли западные разведки, что здесь происходит?

— Сейчас лучше всех информированы англичане. — Именно они проводили ту операцию в Мурманске.

Порученец поднял голову.

— Вам известны их советские источники?

Рассерт протянул лист бумаги с одной-единственной напечатанной на нем фамилией.

— Вот все, что мне удалось узнать. Может, ее припугнуть? Порученец задумался. Рассерт встал.

— Тренировочные полеты продолжаются?

— Да, это самый надежный путь.

— Тогда будьте наготове.

Порученец ткнул в его сторону пальцем.

— Нет, это вы будьте готовы! И уладьте все с англичанами.

Прощаясь, Рассерт неожиданно для Порученца протянул ему руку. Весьма церемонный способ закончить столь неофициальную встречу. Особенно учитывая, что руку доверенному лицу генерального секретаря протягивал американский дипломат Дэвид Рассерт.

27

Командир базы на Новой Земле поселился в своей квартире, после того как оттуда съехала его жена. Упаковав чемоданы, она с рыданиями пробилась на вылетавший в четверг из Мурманска транспортный самолет, с тем чтобы потом пересесть на киевский рейс. Супруга не просто хлопнула дверью, нет, она еще пришпилила к кухонной стене записку, в которой отправляла мужа туда, куда тот отправляться не планировал. Учитывая характер послания, ожидать ее возвращения не приходилось.

Но если полковник и чувствовал раздражение, то не из-за жены, а из-за того, что никак не удавалось связаться с однокашником по Московской военно-воздушной академии. Сначала ему отвечали, что тот в отпуске, потом — что получил новое назначение. В конце концов оказалось, что начальство просто-напросто принимало ванну, и прервать столь важное государственное дело было никак нельзя.

В ярости швырнув телефонную трубку на рычаг, командир базы принял решение лететь в Москву.

Оказавшись в столице, он припомнил, почему решился уехать на периферию. Снова грязь, шум, суета и фальшивые улыбки лизоблюдствующих бездарей из Генерального штаба. «Дурью маются от безделья», — подумал полковник. В мирное время продвижение по службе идет медленно. А посему остается только ждать, когда вышестоящий офицер либо умрет, либо падет жертвой какого-нибудь доноса. Самые нетерпеливые не надеялись на дядю — писали доносы сами.

Командир приступил к делу не сразу. Сначала политес: икра — генералу, бутылка водки — адъютанту, банка крабов тому, цветы этой. Он действовал подобно советским дипломатам, которые возвращаются из-за границы с кучей подарков для сослуживцев, отлично понимая, что оставшиеся в Союзе недолюбливают тех, кто работает за его пределами. Только подарки могут умерить зависть и злобу и ослабить желание повредить репутации счастливчика злословием и интригами. Все это командир знал.

Через час скулы у него свело от постоянной улыбки, а на спине наверное уже появились синяки от дружеских похлопываний, хотя друзей у него тут было раз-два и обчелся. Разумеется, все интересовались причинами столь внезапного приезда. Уж не пошаливают ли у него нервишки? Никаких галлюцинаций? А может, напортачил где? Или согрешил с какой-нибудь симпатичной лайкой?.. «Ну конечно, — ответил он ухмыляющемуся генералу из Минска. — Ведь наши лайки самые красивые!»

Лишь к полудню, усталый и уже начинающий жалеть, что вообще прилетел в Москву, он оказался в кабинете своего друга-полковника.

— Я очень занят, — вместо приветствия сказал тот.

— Знаю. Я даже не смог тебе дозвониться.

— Трудные времена, — вздохнул полковник. — Бюджет урезают…

Командир посмотрел на москвича. Его круглый живот отнюдь не свидетельствовал об экономических тяготах, на щеках играл здоровый румянец, и выглядел он весьма преуспевающим.

«Наверное, как и остальные, жирует за счет Генштаба», — подумал командир. Если закупки вооружений сокращаются, надо же на что-то расходовать отпускаемые средства!

— Так что ты хотел мне сказать? — спросил друг, не поднимая глаз от бумаг.

Командир был краток. Он рассказал о таинственных тренировочных полетах из Москвы, о предположениях, которыми простодушно поделилась с ним Беляева, и о возможных последствиях, если эти подозрения окажутся обоснованными.

Заметно нервничая, он хрустнул пальцами. Может, все им сказанное выглядит не очень убедительным…

— А с какой стати ему лететь на твою базу? — приподнялся полковник. — Что там интересного?

И снова сел. До него вдруг дошло.

В России все делается наоборот. Сначала прикидывают степень риска, связанного с теми или иными действиями, и лишь потом — возможные выгоды. А в данном случае о степени риска и подумать страшно.

После ухода командира базы полковник позвонил по внутреннему телефону, затем спустился по лестнице на два этажа. На двери, которую он открыл, не было ни номера, ни таблички: хозяин кабинета предпочитал анонимность. Это был высокий, аккуратный, чисто выбритый и еще сравнительно молодой человек, по виду даже слишком молодой для майора ГРУ — русской военной разведки. Вдвоем они спустились в гараж, где минут пятнадцать разговаривали. Их никто не заметил. Что, впрочем, роли не играло, ибо они были дружны со школьных лет, и в Генштабе об этом все знали. Оба часто вместе обедали в служебной столовой. Именно туда, расставшись с Майором, и направился полковник. От сердца у него отлегло. Майор из разведки выслушал его скептически, но с большим вниманием. «Вот и ладно, — думал полковник. — Теперь пусть у них голова болит. А мое дело сторона».

Сегодня обед был вкуснее обыкновенного. Чувствуя приятное тепло в желудке и душевное облегчение, полковник решил немного погулять, благо погода была чудесная.

Только когда перед главным входом в здание Генштаба двое офицеров грубо втолкнули его на заднее сидение уже трогавшейся с места машины, он понял, что несколько поторопился с оптимистическими выводами.


В полученном Маркусом из редакции его газеты кратком телексе выражалось недовольство. Почему он заказал новую мебель? И с какой стати понадобилось делать ремонт в ванной? И вообще, он слишком много тратит. «Поищите других подрядчиков», — давали ему совет.

Маркус перечитал телекс еще раз и; даже когда понял, о каких подрядчиках идет речь, только еще больше разозлился. Типичные шуточки «Сотрудника», знающего, что он уже несколько месяцев не может договориться с руководством зарубежного отдела редакции об оплате своих расходов. Его боссы по-прежнему плохо себе представляют ситуацию в Москве. Попробуй найди здесь других подрядчиков! Ближайший приличный подрядчик находился в Хельсинки.

Рынка в России все еще не было, несмотря на усилия газет создать впечатление, будто таковой существует. Маркуса просто тошнило от всего этого. Приезжавшие в Москву на пару дней издатели газеты устраивали пикники за городом, жили в гостиницах с ресторанами и посещали приемы в посольствах. «Да тут все отлично, — утверждали они. — Что вы все время жалуетесь?» Еще бы: им не приходилось ходить в советские булочные за хлебом и самим стирать пеленки!

И вот «Сотрудник» глумливо облек свои инструкции в подобную форму… Маркус положил телекс в карман и поехал к себе на квартиру.

Дорин и Крессида играли в столовой. Слава Богу, хоть эта часть его жизни не менялась.

Он поднял дочь на руки. Каждый раз, видя ее улыбку, — а улыбалась она не одними губами, а всем лицом, глазами, сердцем, — он вспоминал Хелен. Но Крессида уже не была для него связующим звеном между прошлым и настоящим, а стала частичкой будущего, частичкой той новой жизни, что удерживала его в Москве, пока он способен действовать и приносить пользу. И это будущее уже не имело к Хелен никакого отношения.

Прошел час, прежде чем он окончательно успокоился и, прибегнув к помощи словаря, приступил к расшифровке телекса. Закончив, Маркус уже не знал, кто вызывает у него большую антипатию: его редакционное начальство или «Сотрудник».

Решив немного проветриться, Маркус вышел во двор. Дипломаты разъезжались по приемам и банкетам, журналисты возвращались по домам писать статьи. Богатые и привилегированные гости Москвы жили своей жизнью, в то время как у него руки были связаны инструкциями.

«Что бы ни случилось, не вмешивайтесь. Если кто-то попытается воздействовать на события, вам дается право остановить его».

Маркус отчетливо представил себе выражение лица «Сотрудника», когда тот шифровал свое послание.

«Что это значит: «остановить»? — мысленно спросил он.

«Сами знаете что», — казалось, донесся ответ.

28

«Вот как все кончается, — подумала она. — Без предупреждения и объяснения причин. Без фанфар».

Уже три дня подряд черная мидовская «волга», которая прежде доставляла Анастасию на работу, не подавалась к дому. Утром третьего дня она прождала полчаса, вчера — десять минут. А сегодня просто выглянула в окно, чтобы окончательно удостовериться: машина с шофером ей отныне не положена.

Мелочи в России имеют огромное значение. Как говаривала ее мать, большое проявляется в малом.

Некое высокопоставленное лицо, чей кабинет располагался на одном из верхних этажей готического здания МИДа, приказало лишить ее привилегии пользоваться служебной автомашиной. Решение, не подлежавшее обжалованию. Как дали, так и взяли.

Анастасия посмотрела на себя в зеркало: рыжие локоны, строгий белый костюм, брошь из крокодиловой кожи. Слишком элегантна для Москвы. Но когда работаешь с иностранными дипломатами, надо следить за своей внешностью.

На улице она заинтересованно огляделась. Женщины вокруг были одеты в серые мешковатые платья, но это отнюдь не льстило ее тщеславию. Анастасия заметила на себе завистливые взгляды. Кое-кто из женщин, поравнявшись с ней, с досадой отворачивались. Животная неспособность понять, что люди не обязаны походить друг на друга как две капли воды, что социализм не означает низведения всех и каждого на самое дно, в грязь. Наоборот, этот строй призван был возвышать человека, стимулировать его желание жить лучше.

Но привычные тупые лица людей на автобусной остановке напоминали, что оснований для оптимизма мало.

Подошедший автобус был переполнен, двери едва приоткрылись. За пыльными стеклами виднелись мрачные физиономии. Никому из ожидавших на остановке не удалось прорваться внутрь. Опасно накренившись, почти задевая днищем об асфальт и дребезжа, автобус медленно отъехал.

Лишь через тридцать минут ей удалось протиснуться в автобус. Бедное платье! Анастасию прижало к рабочему-строителю, изо рта которого свисала вонючая сигарета. Зато повезло в другом: в давке ее прибило к окну. Потому Анастасия и заметила серый «москвич» с четырьмя мужчинами, который ехал за автобусом до Смоленской площади, где ей нужно было сходить.

В обеденный перерыв она вышла из здания МИД в город. «Москвич» стоял неподалеку, но сидело в нем только двое.

В семь часов вечера все четверо незнакомцев опять заняли свои места в машине. Анастасия решила пойти домой пешком.

Русские хорошо знают, что такое слежка; правительство очень долго преимущественно этим и занималось. Информаторы и филеры могли быть штатными сотрудниками или работать по совместительству, дежурить только по выходным или нести службу в будни, днем или ночью, — нехватки в добровольных помощниках у КГБ не было никогда. Слежка стала частью цены, которую народ платил за порядок в обществе. Один и тот же человек мог быть попеременно то шпиком, то объектом слежки. Само по себе наблюдение еще не предвещало неминуемого ареста, но свидетельствовало о повышенном интересе к гражданину со стороны властей. Человека как бы предупреждали.

Но сейчас, напомнила себе Анастасия, простой интерес не мог служить достаточным основанием для слежки. Теперь КГБ обязан представлять серьезные доводы в оправдание своих действий. Более серьезные, чем анонимный телефонный звонок, донос озлобленного соседа или случайный разговор о политике в метро. Теперь, как правило, следили только за теми, кто так или иначе угрожал государственной безопасности. А в этих случаях с КГБ шутки плохи.

Идя в сторону моста, за которым клонилось к закату солнце, Анастасия старалась подавить в себе все усиливающееся чувство страха.


На следующий день «москвич» с четырьмя незнакомцами появился снова. Анастасия позвонила Маркусу из телефона-автомата, расположенного недалеко от здания МИДа.

— Приезжай. У нас в министерстве будет пресс-конференция об англо-советской торговле.

— Спасибо, что сказала.

Он приехал через полчаса. Анастасия встретила его в вестибюле и провела в конференц-зал.

— Микрофоны тут не работают, — сообщила она таким тоном, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Я сама подавала заявку на ремонт.

Маркус глубоко вздохнул. Анастасия достала из шкафа бутылку минеральной воды.

— За мной следят уже второй день. А четыре дня назад отобрали служебную машину. Руководство меня не принимает. Как тебе это нравится?

— Не вижу ничего хорошего. — Он присел на край стола. — Странно, что они действуют так грубо. Сейчас при наличии улик просто арестовывают. Да и следят совсем не так демонстративно, как это делают те люди в машине. Не знаю, что тебе посоветовать… Может, им стало известно о твоих встречах со мной?

Анастасия отрицательно качнула головой.

— Почему ты так уверена?

Она улыбнулась.

— Потому, мой дорогой, что я уже не первый месяц регулярно докладываю о каждой нашей встрече…

Его глаза широко раскрылись.

— Боже мой! Ты мне никогда не рассказывала…

— А как иначе я вообще могла бы с тобой общаться? Думаешь, у нас тут хоть что-нибудь изменилось? Ты что, сумасшедший? Мы по-прежнему должны сообщать обо всех контактах с иностранцами — а я в особенности. Я ведь имею доступ к генсеку. Можно сказать, к самому Господу Богу!

— Да, но…

— Не будь же таким наивным, Маркус! Мы в России, понятно тебе? Впрочем, и в Англии поступают так же, хотя там, никогда не правили коммунисты.

Он откупорил бутылку минералки и выпил ее залпом.

— Тогда я тем более не понимаю, в чем причина. Выходит, дело не во мне. Может, кто-то другой из твоих знакомых иностранцев?.. — Он осекся.

— Что?

— Помнишь, недавно ты ездила на то собрание… А потом у тебя была одна необычная встреча…

— Да, с Дэвидом Рассертом.

Они уставились друг на друга.

— Не знаю, — произнесла она. — При чем тут Рассерт?

— Больше ничего не припоминаешь?

Анастасия помотала головой. Не хотелось больше об этом думать, не хотелось признавать, что мишенью была именно она.


По счастью, нашлась подруга, которая знала Нину Алексеевну — старшего референта в отделе США. Анастасия встретилась с ней за чашкой кофе, в буфете на десятом этаже.

— Я просмотрю досье, — сказала Нина Алексеевна, — но вам показать не смогу. — Она готова была помочь, но не за «так». — Вы говорите, что можете достать билеты на «Спартака», да? На пятницу, в Кремлевский дворец?

Анастасия кивнула. Лицо Нины Алексеевны просветлело.

— Знаете, я уж, наверное, там лет пять не была. Нет, нет, подождите… Шесть! Смотрела тогда «Лебединое озеро». Правда, спектакль был неудачный: как раз перед этим половина кордебалета осталась за границей. Лебеди топали как слоны…

— Его зовут Рассерт.

— Не беспокойтесь, не забуду. — Она опять улыбнулась, предвкушая поход в театр. — Нет, вы только представьте, Барышников снова в Москве и танцует для нас!.. Будем надеяться, он еще в форме.

Во второй половине дня, получив от Нины Алексеевны несколько покрытых каракулями листков бумаги, Анастасия зашла в туалет. Пробежав глазами первый листок, она вздохнула: большой грамотностью Нина Алексеевна не отличалась. А что она тут понаписала! Какая-то чепуха об официальных должностях Рассерта в Вашингтоне, о его жене… За такое вряд ли стоило клянчить билет. Анастасия раздраженно хмыкнула. Билеты ей доставал шведский посол, который на каждом приеме неизменно приветствовал ее улыбкой.

Некоторое время она рассеянно смотрела на голую стену и вслушивалась в шум уличного движения далеко внизу. Потом опустила глаза и прочитала последнюю страницу.

В пятидесятые годы Рассерт, как явствовало из записей, учился в Москве по студенческому обмену. Ничего необычного. Нина почерпнула эту информацию из справки органов безопасности того времени. «Очень может быть, — говорилось в ней, — что объект является разведчиком, временно прервавшим свою оперативную деятельность».

Анастасия улыбнулась. В те годы так писали буквально о каждом иностранце. Сквозь сухие фразы сквозила явная досада: видимо, какой-то олух-сталинист несколько месяцев следил за молодым Рассертом, но ничего компрометирующего не обнаружил. За что, вероятно, был наказан. Слава Богу, времена изменились. Если, конечно, изменились…

Она вернулась в свой кабинет и продолжила анализ полученной информации. Значит, Рассерт учился на юридическом факультете Московского университета. Интересное время. Возможно, среди его преподавателей был патриарх советской юриспруденции Игорь Карпов — фигура сложная и противоречивая. В тот период несколько деятелей нынешнего советского правительства тоже были студентами МГУ.

И снова на нее накатило, вспомнился дежуривший внизу серый «москвич», и сердце тревожно сжалось, но она быстро взяла себя в руки. А что если обратиться за помощью…

Дождавшись, когда сослуживцы ушли домой, Анастасия позвонила в справочную МИДа.

— Мне нужен номер домашнего телефона адвоката Карпова. Его должны знать в МГУ…

Она положила трубку, даже толком не осознав, что сделала.


Из-за привычки говорить мягким и едва слышным голосом, которую Игорь Карпов выработал почти за шестьдесят лет работы, его прозвали «шептуном». Сам он любил повторять, что эта манера — его наивысшее профессиональное достижение. В отличие от многих своих коллег, напыщенные речи и неумеренная жестикуляция которых обычно приводили к тому, что судьи скоро утомлялись и переставали слушать, Карпов говорил очень тихо, вынуждая присутствующих напрягать слух.

Раз в неделю к дому на Ленинских горах подъезжала машина, доставлявшая адвоката к расположенному в трехстах метрах высотному зданию МГУ, где у него был кабинет, заставленный написанными им книгами, и где его ждала секретарша, еще более преклонного возраста, чем он сам. Согласно бытовавшей в университете легенде, они не разговаривали друг с другом с конца семидесятых годов, что обеспечивало в высшей степени деловую обстановку. Никакой нужды в обмене шутками, в нелепых подарках ко дню рождения и традиционном служебном флирте. Общение сводилось к обмену записками.

— Он у себя, — сказала Анастасии старая секретарша, показывая на покоробившуюся грязную дверь. — Если спит, разбудите. У него через полчаса лекция.

Карпов, казалось, и в самом деле дремал за своим письменным столом, уронив на грудь голову с пышной седой гривой. Но спину, как заметила Анастасия, он держал прямо, словно находился в церкви.

— Заходите, барышня. Прошу, садитесь, пожалуйста! — сказал Карпов, подняв голову.

Мягкий голос, легкий провинциальный акцент, старомодные манеры. Анастасия вспомнила, что он родился в помещичьей семье на берегу Дона.

— Уверен, что особа, которая сидит у меня перед дверью, была с вами не слишком любезна. Секретаршам полагается проявлять радушие и помогать посетителям, но моя — личный дар Сатаны. Видимо, для того чтобы заранее подготовить меня к загробной жизни. — Карпов улыбнулся, но глаза у него остались серьезными. — Хотите чаю? — Он встал, поставил чайник на электрическую плитку, достал пачку китайского чая. — У старости свои радости, и мои друзья об этом знают…

Анастасия оглядела кабинет. Ничто в нем не свидетельствовало о старости его хозяина. Никаких стопок бумаги и пыльных папок. Чистота и порядок.

Сделав несколько глотков чая, Карпов произнес:

— Странно: мы с вами видимся впервые, но я почему-то чувствую, что вы хотите сказать мне что-то важное.

Анастасия улыбнулась.

— Я пришла попросить вас помочь мне в одном деле… И еще, может быть, понадобится ваш совет…

— Боюсь, из меня плохой советчик: отстал от жизни.

— Вы хорошо знаете русский характер… Он ведь не изменился, правда?

— Трудно сказать. Теперешние студенты гораздо свободнее своих предшественников. Они говорят то, что думают. Сегодня утром, например, один восемнадцатилетний юноша произносил здесь такие речи, за которые тридцать лет назад расстреливали. — Карпов развел руками. — Если бы вы знали, милая барышня, сколько людей погибло ни за что ни про что! Многих я еще помню. Иногда так и вижу их перед собой, даже слышу голоса. Разные люди: и настоящие бунтари, которые боролись до конца, и сломленные, опустошенные, те, у кого задолго до казни убили душу… Я подчас не верю себе: неужели я живу в той же самой стране, на той же планете? Откуда вдруг столько жестокости? — Глубокая печаль отразилась на его лице. Потом он снова улыбнулся: — Не знаю, почему я об этом вспомнил…

— Наверное, потому что это было совсем недавно.

— Наверное…

Он поднял на нее ясные, умные глаза. Выдержать его взгляд было нелегко.

— Я работаю в МИДе… — Анастасия замялась. — Но пришла к вам не по делам службы… Недавно я познакомилась с одним человеком, американским дипломатом, который учился здесь в конце пятидесятых. Возможно даже, слушал ваши лекции. Это может оказаться важным.

— Как его фамилия?

— Рассерт.

Карпов задумался. Из-за двери донесся голос секретарши, которая кого-то распекала.

— Рассерт… — прошептал Карпов. — Нет, не припоминаю. Но я многое позабыл. Подождите-ка, сейчас посмотрю в своих старых записях… Ах да, они же не здесь, а в архиве за пятьдесят девятый год! Тогда у нас было особенно много иностранных студентов…

В дверь постучали, и в проеме показалась голова девушки.

— Извините, Игорь Викторович, я пришла пораньше. Мне потом надо будет к врачу…

— Ну что ж, к врачу опаздывать нельзя!

Анастасия встала. Поднялся с места и Карпов.

— Почему бы вам не зайти завтра?

— А можно?

Его лицо осветилось улыбкой.

— Настоятельно вас прошу!

Он поклонился и пожал ей руку с такой теплотой, словно она была последним живым существом, которое встретилось на его пути.

— Да, а насчет совета…

— Завтра, — сказала она. — Завтра.

29

Вернувшись на базу и вдохнув чистый арктический воздух, командир сразу почувствовал себя лучше после Москвы, ее зловонного лета, дешевых духов и запаха пота, пустой болтовни и фальшивых улыбок.

Но самое главное, он наконец один. Она больше не вернется. Странно: он не мог припомнить ни одной счастливой минуты с женой — хотя были же они, наверное! — лишь постоянные придирки, нытье и скандалы. Создать нормальную семью им так и не удалось, прожили много лет, убивая друг в друге всякую радость и надежду на лучшее, не желая смириться с тем, что супруг или супруга не обладают требуемыми качествами. В конце концов оба поняли, что война завершилась. Завершилась поражением обеих сторон.

Впрочем, сейчас командиру было недосуг горевать о распавшемся браке. Днем прилетит интендантша из Мурманска, и потому все утро он посвятил уборке квартиры. На этот раз им не придется запираться в кабинете, отключать телефон, торопиться… И в их распоряжении будет сравнительно приличная кровать.

В Москве он купил шоколад, бутылку крымского шампанского и — на толкучке недалеко от здания Генштаба, чтобы сэкономить время — ожерелье из бирюзы. Пожалуй, можно рассчитывать на благодарную улыбку. «Может, даже удастся добиться, чтобы ее перевели сюда, — подумал он. — Нет, стоп!.. Не надо торопить события. Она всего лишь тело, которое не дает уснуть по ночам. Не стоит относиться к этому так серьезно».

Он усмехнулся и вышел из кабинета. Было уже два часа, а солнце оставалось каким-то размытым, бледным. В Арктике даже летом не бывает настоящего дня. Скоро опять наступит холод, который на семь месяцев загонит их в помещение, к экранам радаров.

«И все-таки я поступил правильно», — сказал он себе, вспомнив странный взгляд своего друга из Генштаба. Таким взглядом обычно смотрят на сумасшедших.

На подходе к командному пункту полковник обернулся на взлетно-посадочную полосу: сквозь вой ветра послышался гул реактивных двигателей. Странно. В ближайшее время на базе никого не ждали. Командир напряженно всматривался в даль, но так ничего и не увидел.

А вдруг и правда: дела в Москве плохи и власть генсека висит на волоске?

Командир наморщил лоб. Само собой разумеется, ему всю жизнь внушали, что руководители партии и правительства подобны богам; в каком-то смысле так оно и было. Их видели лишь издали, раза два в год, когда они помахивали рукой с трибуны мавзолея… Как сказал его друг? Пора возвратиться к добрым старым методам, восстановить дисциплину…

На командном пункте десять офицеров горбились перед экранами радаров и компьютеров. Лиц их было не различить: в помещении царил почти кромешный мрак. Заметив фигуру старшего диспетчера, командир подошел к нему.

— Все в порядке?

— Да, товарищ полковник. Только два самолета из Москвы.

Командир замер.

— Какие такие самолеты?

— Мы вам минут десять назад направили данные.

— Я не был еще у себя в кабинете.

Он почувствовал, как взмокли ладони. Старший диспетчер включил маленькую лампочку у своей консоли и посмотрел в распечатку.

— Два транспортных самолета, товарищ полковник. Сообщили только пятнадцать минут назад. Допуск есть, в техническом обслуживании не нуждаются.

— Когда они должны приземлиться?

— Уже заходят на посадку, товарищ полковник.

— Поздновато нас уведомили, а? — сказал командир и вышел наружу.

Значит, он все-таки не ослышался. На высоте около пятисот метров были видны вышедшие из облаков огромные темно-зеленые турбовинтовые Илы.

«Ревущие чудовища, — подумал он. — Сжирают слишком много горючего и старше большинства летчиков, которые их пилотируют».

Самолеты приземлились, сохраняя дистанцию около пятидесяти метров друг от друга, и с оглушительным воем стали подруливать к ангару. Траву по обе стороны от взлетно-посадочной полосы потоком воздуха прижало к земле.

Полет, скорее всего, был учебным. Пилоты не затребовали ни ремонта, ни дозаправки. В прошлом году на базе произошли две такие же незапланированные посадки. Разведывательные полеты или отработка техники ухода от радара? Впрочем задавать вопросы командир не собирался. Приказы не обсуждаются.

Полковник ждал, что будет дальше. Из-за щитков над стеклами кабин сидящих внутри он разглядеть не мог.

Заработали гидравлические устройства. «Любопытно, кого сюда доставили на сей раз? Парочку воинских подразделений? А летчики, конечно, произнесут свою обычную шутку: вот, мол, залетели на минуточку».

Еще до того как трапы самолетов опустились, он услышал гудение моторов. И вот они появились: новенькие приземистые БМП с башенными пулеметами и около сотни солдат в полевой форме. С ума сойти! Инженерная бригада из шести человек осторожно спустила на полосу пусковую установку ракет ПВО. За несколько секунд солдаты выстроились в шесть рядов возле полудюжины БМП. Маневр был проделан быстро и четко.

Офицер с покрытым камуфляжной краской лицом, отдавая на ходу приказы, направился к командиру. Полковник отметил его уверенность в себе, отменную выправку, властный голос профессионала. Служба в отборных частях обязывает. Но что им здесь нужно?

— Извините за вторжение, полковник.

— Не за что извиняться, майор. Дело есть дело.

— У меня для вас запечатанный конверт. Вскройте прямо сейчас!

Из кармана полевой формы майор достал конверт с печатью Генерального штаба. Внутри находился лист бумаги с шестью отпечатанными строчками, под которыми стояли четыре подписи.

Командир чуть ни вслух застонал. Что он наделал!.. Но, как ни странно, лишь одна мысль владела им: встреча с прибывающей из Мурманска подругой — офицером интендантской службы — откладывается на неопределенное время. Удастся ли еще распить с ней бутылку шампанского?


В полете у Виталия схватило живот. Боль была жуткая. «Спарка» летела высоко в небе России, а боль никак не отпускала. Он достал из аптечки, лежавшей на полу кабины, анальгетик, принял его, но облегчения не почувствовал.

Через несколько минут он резко сбавил высоту до восьми тысяч метров. Что за напасть такая, что это с ним? Его маневр вызвал запрос диспетчерской службы в Архангельске.

— Почему хулиганите в воздухе, товарищ лейтенант?

И в самом деле, на что он, собственно, рассчитывал? Надеялся высмотреть на шоссе клозет?

— Мне стало плохо.

— Что случилось?

— Боли. В желудке.

— До базы дотянете?

— Постараюсь.

— Засунь в зад сосульку. Говорят, помогает!

— Спасибо за совет!

Виталий покосился на дисплей компьютера. Еще сорок минут полета. Вот если бы у них был переносной сортир — чтобы выкатить прямо на полосу!

Посадив машину, он начал выруливать к ангару, думая лишь о том, как бы поскорей выскочить из кабины. В наушниках зазвучал встревоженный голос:

— Направляйтесь в сторону КП! Не приближаться к ангару! Повторяю: не приближаться к ангару!

В помещении командного пункта его встретил санитар.

— Какие у вас симптомы?

— Скажу через полчаса!

Когда Виталий вышел из туалета, его уже ждал военврач, сразу же давший понять, что утруждать себя осмотром он не собирается.

— Вот таблетки. Хватит, чтобы вызвать запор у слона. — И добавил, Смерив Виталия взглядом: — Даже для вас хватит!

— А можно мне где-нибудь присесть?

— Прошу прощения. — Врач, казалось, смутился. — Вам нельзя здесь больше оставаться. Ожидается какой-то секретный спецрейс, и командование настаивает на вашем немедленном вылете.

— Славно! Чаю-то хоть можно выпить?

Врач протянул ему термос и пакет из коричневой бумаги.

— Извините, что так получилось… — И на ходу добавил: — Кстати, ваша приятельница хотела вас повидать, но ей не разрешили оставить пост. Сегодня мы находимся в состоянии повышенной боеготовности.

— Не беспокойтесь, считайте, что меня уже здесь нет. Можно подумать, у вас тут эпидемия чумы разразилась.

Врач улыбнулся:

— Возвращайтесь в Москву. Если бы я мог, то полетел бы с вами.

Поднявшись в воздух, Виталий включил приемник в режим поиска: если ведется секретный радиообмен, он его услышит, хотя и не сможет расшифровать. На малой скорости облетел вокруг базы по широкой дуге — ничего. Эфир был пуст по меньшей мере на двести миль. Ничего не показывал и радар.


Проводив самолет Виталия глазами, командир сказал майору:

— Вовремя вы приземлились!

Майор промолчал.

— Как там ваши люди в ангаре — все в порядке?

— У моих людей всегда все в порядке. Это настоящие бойцы. Не подведут, даже если окажутся на айсберге. Могут голодать, холодать, но задание выполнят. Их готовили не для курортной жизни.

— Сколько времени вы тут пробудете? — спросил напоследок командир.

Его живо интересовало, когда все это кончится и будет получено разрешение на вылет из Мурманска транспортного самолета с его любовницей. Сейчас же действовал приказ допускать на базу только тренировочный самолет из Москвы.

— Сколько потребуется, — бесстрастно ответил майор.

30

К востоку от Москвы царил кромешный мрак.

— Здесь кто-нибудь бывает? — спросил Рассерт, всматриваясь туда, где сидел Порученец. Генератор вышел из строя. Темнота в квартире полностью соответствовала мрачному настроению обоих собеседников.

Порученец ответил вопросом на вопрос:

— Вы сделали то, о чем мы договаривались?

— Да, хотя и не стоило. Через пять дней все равно все закончится.

— Все только начинается! — Порученец закурил — впервые за год. — Вот откуда покатится снежный ком. И когда это случится, волны пойдут в разные стороны, люди увидят и услышат… Кстати, кое-кто наводит справки о вашем прошлом…

— Ну и пусть.

— Нет. Жизнь меня научила не упускать ни одной мелочи, потому что любая из них способна погубить дело. Вам тоже следовало бы это знать.

Рассерт вяло повертел в руке карандаш.

— Пожалуй, мне пора. Надо еще кое-что успеть. — Он хлопнул себя по коленям. — Вы остаетесь тут?

— Да лучше бы не оставаться, но выбора нет. На последнем этапе всегда так. Дорога, которая представлялась широкой и прямой, оказывается узкой и извилистой, просторные дома превращаются в тюремную камеру, не остается места для маневра. Ты как в ловушке. — Он ударил себя кулаком в грудь. — Можете мне поверить, уж я-то знаю!


Неприятности начались прямо с утра. Игорь Карпов посмотрел в окно. Погода была прекрасная, и он решил пойти в университет пешком. Впрочем, выбирать не приходилось: машину за ним присылали только раз в неделю, когда он читал лекции. Сегодня же день у него был свободный, а для незапланированного вызова машины, как он подозревал, потребовалось бы решение правительства.

Разумеется, в университет он собрался пойти только из-за той необычной девушки. Не просто красивой — чарующей, с каким-то особым шармом.

Он медленно зашагал по теневой стороне улицы, потом перешел на солнечную и вышел на широкую площадку, с которой открывался прекрасный вид на город. Излюбленное место туристов и новобрачных.

Карпов был почти уверен, что его вчерашняя посетительница не замужем. Слишком много в ней независимости. Такие люди всегда существуют сами по себе, отдают окружающим только свое время, но не сердце, и ни перед кем не раскрывают душу, ключ от которой тщательно прячут не только от всех остальных, но и от себя. Они так переменчивы и непредсказуемы, что, состарившись и присев однажды на скамейку в каком-нибудь парке, даже самим себе не могут ответить на вопрос, что они из себя представляют и почему поступали так, а не иначе.

Вот о чем думал Карпов, глядя на расстилающуюся перед ним панораму Москвы.

В коридоре юридического факультета он машинально кивнул своей секретарше, удивленный тем, что она не идет, а почти бежит и на глазах у нее слезы. Он не остановился и ни о чем не спросил ее — сказывалась застарелая неприязнь, только оглянулся и, подняв брови, посмотрел вслед этой семенящей по линолеуму старой развалине.

Карпов открыл дверь своего кабинета да так и замер с поднятой для следующего шага ногой. Этакий разгром он видел только в кино: сорванные со стен книжные полки, документы, валяющиеся на полу вперемешку с фотографиями…

Тяжело дыша, Карпов вышел в коридор и прислонился к стене. В молодости с ним случались вещи и похуже: угрозы, конфискации, избиения — обычный набор сталинской эпохи. Но сейчас вынести подобное было гораздо трудней. От хорошего самочувствия, приподнятого настроения и оптимизма не осталось и следа. Карпов медленно осел на пол.

В таком состоянии, напуганного и растерянного, его и нашла Анастасия.


Выведя старика наружу, она усадила его на нежно зеленевший газон — красу и гордость университета. Солнце ласкало их своими лучами, дул легкий прохладный ветерок.

Несколько минут они молчали, потом Карпов покачал головой:

— Но что все это… Впрочем, неважно… Да, вчера вы меня спрашивали о русском характере… — Старик невесело рассмеялся. — Вы были правы, он не изменился. Даже сейчас. Мы способны на самые дикие поступки. Хуже того: на глупые поступки. Никакой логики, никакого здравого смысла!

— Почему вы говорите «мы»?

— Потому что все мы несем ответственность за происшедшее. Все, в том числе и я. Мы столько лет позволяли бандитам править нами. Молчали — значит, соглашались. Не желали признать, что революция уничтожила один гнилой режим и заменила его другим, еще более гнилым. Сейчас даже у партии появились сомнения в большевизме, в Ленине. Еще немного — и это здание тоже будет разрушено до основания… Эх… — Он прикрыл глаза. — Я так устал от всего этого… Слишком долго жил. Не хочу больше ничего видеть!

Руки у него тряслись. Анастасия помогла ему встать.

— Я провожу вас домой. Вам надо отдохнуть после такого потрясения.

Старик улыбнулся. Лицо его чуть порозовело.

— Потрясения мне полезны. Вы же не хотите, чтобы я умер от скуки?

Анастасия взяла его под руку с такой простотой и естественностью, словно они были отцом и дочерью, которые, воспользовавшись солнечной погодой, надумали выйти погулять после завтрака.

— Игорь Викторович, в прежние годы нелегко было быть адвокатом. Неужели вы не боялись, что однажды придут и за вами? Как вам удалось выжить?

— Очень просто, моя дорогая. Нам, адвокатам, повезло. И знаете, почему? Судов и расстрелов было так много, что те, кто убивал друг друга, нуждались в нас. Нас ценили. Мы ведь еще могли пригодиться. Сегодня мы защищали жертву, завтра — ее палача. Как во многих трагедиях, в этой тоже был элемент фарса. В каждом ужасном спектакле мы играли роль суфлера.

Квартал, где жил Карпов, был не таким неприглядным, как большинство других новостроек. Здесь были разбиты хорошенькие скверики, росли кусты и деревья. Анастасия вспомнила, что окружающие дома заселены преимущественно элитой — как старой, так и новой.

— Зайдете на чашку чая?

— Нет, я и так уже отняла у вас уйму времени.

Карпов нагнулся к ней, словно хотел поцеловать.

— Моя дорогая, американец, о котором вы меня расспрашивали, и в самом деле интересный человек. Я долго не мог его вспомнить. В пятидесятые годы у нас было несколько американских студентов. И хотя я читал им лекции, но вот запомнить толком никого из них не сумел. Тогда… — он улыбнулся, — мы их считали очень несерьезными, легкомысленными людьми.

Она сжала ему руку.

— Конечно, это еще ничего не значит, — Карпов понизил голос, — но наш теперешний генсек жил, кажется, в одной комнате с кем-то из американских студентов, когда учился на юрфаке. Знаете, ко всем иностранным студентам были приставлены «няньки» — партийные активисты. Не могу сказать с уверенностью, тот ли это студент… — Он подмигнул и отпустил ее руку, — но интерес, который проявили к моему кабинету, возможно, наведет вас на некоторые размышления. До свидания, милая барышня!

Карпов медленно зашаркал к подъезду своего дома, потом обернулся и помахал Анастасии на прощание рукой. Именно в ту минуту он и решил закончить свою деятельность в университете.

31

Уже в третий раз за день стоило Маркусу в ответ на звонок снять трубку, как в ней раздавались короткие гудки. В четвертый раз, вполне в духе шестидесятых годов, начались угрозы:

— Все западные журналисты — подонки! — немного запинаясь, произнес аноним. — Что вы на это скажете?

— Я с вами согласен, — спокойно ответил Маркус и повесил трубку.

Через полминуты телефон зазвонил вновь. Теперь голос был женский — низкий и тягучий.

— Не помнишь меня, дорогой?

— Назовитесь, тогда, может быть, вспомню.

— Ну, мой муж тебе напомнит. Он очень хочет поговорить с тобой о том, что у нас было. Знаешь, он страшно зол…

Казалось, этому не будет конца. После седьмого звонка Маркус просто перестал снимать трубку, а на девятом отключил телефон и, усевшись в гостиной, врубил магнитофонную запись народной музыки — специально для тех, кто прослушивал его квартиру.

Похоже, сегодня настала его очередь подвергнуться травле. Вероятно, просто выпал его шар. Почему бы не покуражиться над Маркусом? Людишки с нездоровым цветом лица и потными ладонями, уставшие от спертого воздуха служебных помещений и подглядывания в замочную скважину, решили устроить себе маленькое развлечение за его счет.

Нет, пожалуй, такая интерпретация не выдерживает критики. Скорее всего, его хотят слегка постращать да посмотреть, что он станет делать. С одной стороны; это неплохо: раз до сих пор не арестовали, значит, на него ничего серьезного нет. Но, с другой стороны, их интерес сулит неприятности в будущем: видимо, они полагают, что могут раздобыть против него компромат — иначе занялись бы кем-нибудь другим.

Здесь как в капле воды отражалась вся советская действительность с ее насыщенной подозрениями атмосферой.

И первая его мысль была о Крессиде. Надо бы выйти и посмотреть, все ли с ней в порядке. Но ни ее, ни Дорин во дворе не было. У Маркуса сердце оборвалось.

— Они пошли в гастроном! — крикнула ему одна из нянь.

— В какой?

— Наверное, в Торговый центр.

Она улыбнулась. Ей было от силы шестнадцать лет.

Маркус сел в редакционные «жигули». Ну вот, они и добились своего, так ведь? Как же мало нужно, чтобы вывести его из равновесия!

Близился полдень. Движение на улицах было очень интенсивным. Свернув с забитого машинами Садового кольца, Маркус поехал по арбатским переулкам, мимо желтых особняков, оставшихся от прежней эпохи, когда в Москве строили нормальные дома для нормальных людей.

Он припарковал машину у Международного Торгового центра и осмотрелся. Где же «вольво» зеленого цвета с детским сиденьем и наклейками на заднем стекле — первыми творческими опытами Крессиды?

Маркус бросился к главному входу и в дверях столкнулся с Дорин, обремененной пакетами с рыбой, импортным апельсиновым соком и увесистыми плитками шоколада «Тоблерон», почти такого же твердого и старого, как швейцарские Альпы.

Маркус облегченно вздохнул и прислонился к стене.

— Так вот где вы!

— А что такое? — вызывающе спросила Дорин, вероятно решив, что ее подозревают в чем-то дурном.

— Ничего, ничего. Все в порядке.

— Ну и ладно. Вы не поможете донести покупки?

Он улыбнулся. Дерзкая девчонка! Но главное — с ней все в порядке. С ними обеими все в порядке. Наверное, он беспокоился зря.

32

Арестовать иностранца в Советском Союзе очень не просто. Это весьма трудоемкая процедура. Как правило, КГБ предварительно запрашивает согласие Политбюро или одного из секретарей ЦК КПСС, которые взвешивают возможные международные последствия такого шага. А тем временем досье на подозреваемого проходит по инстанциям, обрастая комментариями и предложениями и набирая в весе. Машина советской госбезопасности груба и беспощадна, но она работает основательно и редко дает сбои. В КГБ не просто «шьют дела»; их цементируют.

В целях пополнения досье на подлежавших аресту иностранных граждан, следствие пять раз обращалось за дополнительными сведениями в европейский отдел МИДа, располагавший собственными источниками информации. Несущественных деталей в таких случаях не бывает. Важно все: какие вечеринки подозреваемый посетил, что там делал, как проводит выходные дни, с кем спит и когда, каковы его вкусы и пристрастия, его манера одеваться, друзья среди иностранцев… и так далее, и тому подобное. Нехватки в людях, собирающих этот материал, КГБ обычно не испытывает.

День ото дня основания для ареста Маркуса становились все весомее. Его досье не лежало мертвым грузом в сейфе — офицер КГБ без устали ходил с ним по инстанциям, добавляя необходимые сведения и собирая подписи.


С первой же минуты Анастасия догадалась, кто этот человек и с чем он пришел. У него был типичный, издавна культивируемый и тиражируемый в КГБ вид: «Я представляю высшие государственные интересы!» Сидевшему перед Анастасией экземпляру было лет сорок с хвостиком. Нагловатый, обильно потеющий, убежденный, что простые смертные должны ползать у его ног.

— Вам нужно только прочитать заключение и подписаться, — сказал он, пододвигая к ней папку. — Впрочем, тут для вас ничего нового нет, верно?

Как трудно сохранить невозмутимость, когда видишь перед собой тщательно и бесстрастно запротоколированные факты, собранные путем подглядывания и подслушивания за хорошо знакомым тебе человеком! Черным по белому. Будто история болезни. Тут и твои собственные отчеты… В самом деле, ничего нового. Хотя… Какое-то смутное воспоминание медленно пробивало себе дорогу к ее сознанию. Она отодвинула папку:

— У меня есть кое-какие сомнения, и, следовательно, я не вправе ставить свою подпись.

— Ну что вы! Подпишите! Все уже давно подписали.

— Сначала мне нужно все внимательно прочитать.

— Я вынужден буду доложить, что вы по собственной инициативе не даете ход делу.

— Как работник МИДа я имею право знать некоторые детали — и даже опросить свидетеля…

— Поверьте, такой необходимости нет.

Не поднимая головы от бумаг, Анастасия исподлобья глянула на него:

— Поверьте, такая необходимость есть.

Она приступила к чтению. Основательность расследования ужаснула ее. Впрочем были и пробелы. Анастасия отметила, что следствие опирается в основном на показания какого-то анонимного информатора, хотя и МИД предоставил достаточно солидный материал.

Особое внимание уделялось поездке Маркуса в Мурманск: перечислялись все его действия в этом городе и приводился полный список тех, с кем он встречался. К делу прилагались счет из гостиницы и справка, в которой было изложено содержание его разговора с официанткой. У Анастасии даже дыхание перехватило от такой поразительной дотошности. Целую папку занимал отчет какого-то работника МИДа — Юрия… Подпись была неразборчивой.

Анастасия умела бороться с бюрократией ее же собственными методами: она знала, как дезорганизовать ее, как заставить работать вхолостую, как направить ход событий по другим рельсам, использовать в своих интересах.

Подвинув папку к офицеру КГБ, она ткнула пальцем в неразборчивую подпись и заявила:

— Я хочу видеть этого человека. Немедленно.


Понадобился почти час, чтобы найти Юрия, которому очень не хотелось быть найденным. Он ушел с работы в полдень, сославшись на головную боль и ни словом не помянув, что ему стыдно смотреть людям в глаза. Войдя в свою однокомнатную квартиру в районе проспекта Мира, он задвинул шторы, лег на кровать и попробовал забыть, что он русский, живущий в России.

Собственно, был ли у него выбор? Когда те трое явились с его личным делом, завели в приемную Отдела печати, усадили на стул и сказали, что ему необходимо выполнить свой гражданский долг и что его судьба — в его собственных руках.

Те самые трое. Неужели опять про Мурманск?

— Но я вам все рассказал! — воскликнул он.

— Давайте-ка вернемся к этому эпизоду снова.

Да, надо рассказать поподробнее. Да, все о том же любознательном английском журналисте. Сами знаете о каком… В тот вечер вы видели, как он вышел из гостиницы, видели, как петляет по улицам, видели, как идет к стадиону, ждет там кого-то, видели, как он обнаружил предназначенное ему послание. Вы не могли не догадаться, что он выполняет шпионское задание. Собственно говоря, вы всегда знали, что он шпион, разве не так?

Перед ним положили лист бумаги.

— Наверное, ясно? Подписывайте!

Юрий посмотрел на дешевую мебель, на нависших над ним мрачных людей в дешевых костюмах и, чувствуя себя такой же дешевкой, поставил свою подпись под тем, чему никогда не был свидетелем.


Он появился в кабинете Анастасии с взъерошенными волосами и в наспех напяленной, топорщившейся одежде. «Ну, эта вроде на следователя или прокурора не похожа», — пронеслось у него в голове.

Однако Юрий быстро убедился, что она не так проста и безобидна. Перед ним сидела холодная, деловитая и компетентная особа, ничуть не похожая на заскорузлых, глядящих в рот начальству аппаратчиков. Она принадлежала к новой породе. Юрий оценивающе посмотрел на ее макияж, на длинные, покрытые лаком ногти, на платье из джинсовой ткани.

Она не поздоровалась и не предложила ему сесть. Он сел без приглашения.

— Я прочитала ваш отчет. — Анастасия подвинула к нему ту самую бумагу. — Здесь не указано ни точное время, ни сопутствующие детали, только: «… он пошел туда-то, сделал то-то, потом вернулся…» Кстати, как вам удалось столько всего увидеть?

Такого вопроса Юрий не ожидал. И откуда она взялась такая? Какие, собственно, у нее полномочия?

Офицер КГБ, казалось, угадал его мысли.

— Расскажите ей то, что сообщили нам, — посоветовал он.

Анастасия сверкнула глазами.

— Не надо вмешиваться! Тут я хозяйка. Жаль только, что я не могу вышвырнуть вас отсюда!

Юрий молча наблюдал за ними. Анастасия снова повернулась к нему.

— А какая погода была в тот вечер?

— Холодная. Было темно…

— Темно, значит. А народу на улицах было много?

— Не очень.

— Это сколько — «не очень»? Десять человек? Двадцать? Пятьдесят?

— Не помню. — Он почувствовал, что краснеет. — Ну, человек десять.

— Вы хорошо знаете Мурманск, правда?

— Нет, я попал туда впервые.

— И тем не менее, успешно следили за иностранным журналистом: шли за ним по незнакомым улицам, а потом благополучно нашли дорогу в гостиницу?

— Я спросил прохожего…

— Опишите его.

— Ну, мне сейчас трудно вспомнить…

— Мужчина? Женщина? Подросток?

— Кажется, мужчина. Слушайте… — он повернулся к офицеру КГБ, — я уже отвечал на все эти вопросы!

— Вы пока не ответили ни на один, — возразила Анастасия. — Начнем сначала. Почему вы вообще стали следить за этим человеком?

— Дело в том, что когда я был у себя в номере, то услышал какой-то шум. Выглянул, заметил, как английский журналист спускается по лестнице, и решил, что мой долг — проверить, куда он идет.

Анастасия подумала, что надо рискнуть:

— Но ведь ваши номера были на разных этажах!

На лице Юрия появилась такая гримаса, словно его пырнули ножом.

— Я… я выпивал в номере своего друга-журналиста…

— Но вы же сказали, что были у себя?

— Послушайте, я мог и оговориться. У меня болит голова… я сегодня плохо себя чувствую.

— Оно и видно! Ответьте еще на один вопрос. Почему вы сообщили обо всей этой истории с таким запозданием?

— Опасался, что это может мне повредить. Поездку-то организовал я. Но в конце концов… мое чувство долга…

— Вы поступили правильно! — вмешался гебист.

Анастасия не обратила на реплику никакого внимания.

— Чувство долга! Да вы и понятия не имеете, что это такое!.. — И с отвращением добавила: — Выметайтесь отсюда!

Гебист встал.

— Ну что, теперь подпишите, товарищ…

— Ничего я не подпишу, товарищ! — невесело рассмеявшись, передразнила его Анастасия. — Принесите мне ваши бумажки после обеда. Я их еще раз прочитаю и попробую определить, есть ли тут хоть крупица правды. Тогда и посмотрим, подпишу ли я что-нибудь против этого англичанина или… — она выразительно посмотрела на гебиста, — против вас!


В столовой на видном месте сидела Нина Алексеевна, держа в руке наполовину съеденный огурец и задумчиво глядя в окно. На тарелке перед ней лежали бутерброды с сыром и колбасой.

— Все не могу забыть тот спектакль, — грустно произнесла она. — Никогда в жизни не видела ничего подобного… Знаете, и публика, и артисты… Да, такое пропускать нельзя!

Анастасия сходила за чаем и, вернувшись, сказала:

— Послушайте, Нина. Я сейчас дам вам письмо… — Та рассеянно посмотрела на нее. — …Отнесете в дом на Кутузовском проспекте, где живут иностранцы, и передадите одному человеку. Номер квартиры написан на конверте.

Нина вышла из состояния мечтательности и возмущенно выпрямилась:

— Да вы с ума сошли! Ничего такого я не сделаю! Просмотреть обычную текущую корреспонденцию — это одно. Тут все просто. Но то, о чем вы меня сейчас просите… Нет-нет, на меня не рассчитывайте!

Она отодвинула тарелку. Анастасия схватила ее за руку.

— Это необходимо!

— Нет!

— Придется, Нина. Если бы у меня была возможность обойтись без вас, я бы к вам не обратилась. Послушайте, у меня в сумке лежат ваши записки. Если я их покажу…

— Ну, это уж слишком! — ошарашенно пробормотала Нина Алексеевна. И оглянулась: не слышит ли их кто-нибудь? — Зачем вы так?!

— Дорогая моя, очень жаль, но другого выхода нет. Вы должны срочно Передать письмо, так нужно. Поверьте, ваш поступок не повредит нашей стране.

Анастасия слегка разжала пальцы, лежавшие на руке Нины.

— Через пару недель мы вместе посмеемся над вашими страхами.

Нина насупилась.

— Вы бы лучше достали еще билетиков на балет, — огрызнулась она. — Мне очень хочется походить в Большой театр!


Маркус обнаружил письмо, когда зашел в квартиру, чтобы попить воды после игры с Крессидой. День был жаркий, и кто-то установил во дворе надувной бассейн, в котором Крессида готова была плескаться до ночи.

На коврике в передней лежал голубой конверт. Кто-то просунул его под дверь. Странно; почту обычно клали в ящик на первом этаже. Маркус поднял письмо, прошел в гостиную, вскрыл конверт.

И поразился самому себе. Решение пришло мгновенно. Впрочем, рассуждать было некогда. Он нашел свитер Крессиды, выгреб из ящиков письменного стола все деньги и положил их в сумку Дорин. Перед выходом из квартиры засунул в полиэтиленовый мешок кое-какие личные вещи.

— Давайте покатаемся! — предложил он Дорин. — Вот ваша сумка — может, по дороге купите всем нам мороженого…

— А стоит ли ехать на ночь глядя? — удивленно спросила Дорин. — Кресс уже наигралась, ей пора спать.

— Ничего, продлим удовольствие. Почему бы не подышать свежим воздухом?

Они усадили протестующую, плачущую девочку на детское сиденье в «вольво», и Маркус выехал на широкий, людный проспект.

— Дорин, — сказал он, — вы возвращаетесь в Англию. Немедленно. Сейчас я отвезу вас в аэропорт и возьму вам с Кресс билеты на самолет «Бритиш Эйруэйз» в Лондон.

Дорин лишилась дара речи. Даже Крессида перестала плакать.

— Простите, больше я ничего не могу объяснить. После посадки в Лондоне сразу поезжайте к моей матери в Хатфилд — адрес вы знаете — и ждите меня там.

Дорин хотела было что-то сказать, но Маркус прервал ее на полуслове:

— Ваши вещи я вышлю при первой возможности. А пока купите все, что вам нужно. У вас есть кредитная карточка?

— Да, но у меня на счету не более ста фунтов… — Обыденность забот отвлекла Дорин, и она несколько успокоилась. — И вообще, я не понимаю, что происходит! Как можно: сорвать человека с насиженного места и отправить неизвестно куда? Что это — игра? Шутка какая-то? А как быть с малышкой?

— Она летит с вами. Я знаю… знаю… это выглядит глупо. Но, пожалуйста, сделайте, как я вас прошу. Нужно уехать отсюда. Это вопрос вашей безопасности — вот и все, что я пока могу сказать.

В аэропорту Шереметьево он купил билеты и, взяв Крессиду на руки, мысленно попросил: «Пожалуйста, не реви! Не привлекай внимания. Нужно пройти таможню и паспортный контроль — и прочь из проклятого города!»

Крессида улыбнулась ему. Еще месяц-два — и она заговорит. А через год-другой начнет задавать вопросы. «Спросит ли она когда-нибудь о том, что происходило в этот жаркий июньский день в Москве?» — подумал Маркус.

— Извините, не могли бы вы лично проследить за их посадкой? — обратился он к служащему «Бритиш Эйруэйз». — И побыть с ними до отлета?

Служащий кивнул. Он никогда не задавал лишних вопросов, благодаря чему и удерживался так долго на своем месте.

— Подождите здесь. Когда они взлетят, я вернусь. Минут через сорок.

Он вернулся через двадцать и, улыбаясь, сообщил:

— Полный порядок. Малышка все время смеялась. Самолет взлетел немного раньше. Будьте спокойны!

«Будьте спокойны! — повторял про себя Маркус на обратном пути. — Легко сказать». Он спохватился только на полдороге к Москве: возвращаться к себе на квартиру ему нельзя.


Юрий лежал с открытыми глазами. Никак не удавалось заснуть. После допроса гебисты без лишних слов доставили его домой. Не было ни угроз, ни пустых обещаний. Молчание. Старое, испытанное русское оружие. «Когда понадобится, мы за вами придем!» — вот что оно подразумевало.

«А ведь казалось, все уже в прошлом, — пронеслось у него в голове. — Казалось, забрезжила новая жизнь, покончено с вечной борьбой за выживание. Сколько я себя помню, мы жили убого и продолжаем расплачиваться ни за что».

Он встал, подошел к окну. Широкий, пустынный проспект шестью этажами ниже слабо освещался редкими фонарями. Дома вокруг были покрыты копотью и погружены во мрак.

Почувствовав, что начинает болеть голова, Юрий прошел в ванную и поискал среди старых бритвенных лезвий и кисточек для бритья маленькую бутылочку, в которой хранились таблетки, приобретенные его матерью три года назад по рецепту кардиолога. Она умерла, не успев принять ни одной. С тех пор они так и лежали в ванной. В России никогда ничего не выбрасывают. В этой стране тело умершего еще не успевает остыть, как родственники приступают к дележу оставшегося скудного имущества.

Юрий вспомнил ту ужасную сцену. Стулья отошли двоюродному брату Ивану, столовые приборы — племянникам, тарелки и картина — Наталье, к свадьбе. Только один человек, давнишний мамин «друг» отказался от своей доли — ковра. Сам Юра унаследовал семейные фотографии и лекарства.

Он высыпал таблетки на ладонь: пожелтевшие и, наверное, уже негодные. Возможно, простой аспирин. Все, что могла предложить официальная медицина: аспирин да вранье. Традиционное лечение по-советски.

Юрий сел на кровать. Страшно подумать, что его ждет впереди. Еще страшнее было от сознания полного одиночества. К кому обратиться за поддержкой? Друзей у него не было, с родственниками он давно не общался. Не давала утешения и работа. Юрий скривился, подумав о сослуживцах, подсиживающих друг друга, о предстоящих «пресс-конференциях», на которых миру будет предложена правда по-советски. Несъедобное варево.

А что потом? Через день, через месяц или через год снова появится гебешная троица, которая доставит его в какой-нибудь кабинет, упрекнет в недостатке рвения, напомнит о его прегрешениях и в очередной раз потребует «помочь»…

— Маркус, — произнес он вслух, встряхнув головой. Где он? Арестован? За что? Может, та женщина сумеет его выручить… А если нет? Вдруг англичанина посадят в тюрьму из-за подписанного им, Юрием Халдиным, лживого доноса? А что будет с его семьей? Господи, у него ведь, наверное, есть жена, ребенок, родители…

Юра в отчаянии хрустнул пальцами и застонал в подушку. Внутренний голос советовал выйти на свежий воздух, погулять, отвлечься. Вот только сил не было.

«С какой легкостью мы отгораживаемся от нашего прошлого четырьмя стенами. Глухими белыми стенами. Друзья, родители уходят в прошлое, становятся частью совсем другой жизни — далекой, призрачной. И тогда остается только комната. Невыносимая изоляция, из которой надо как-то вырваться».

Юрий рассеянно посмотрел на таблетки. «Две, три или сразу все — какая разница? Это ведь только аспирин. Его, кстати, тоже теперь в Москве не достать…»

Некоторое время он лежал на кровати, ровным счетом ничего не ощущая. Потом свет вдруг померк, грудь сдавило точно стальным обручем. Он еще мог протянуть руку к стоявшему рядом телефону и вызвать «скорую». Однако такого желания у него не возникло. Зачем? Предстоящая ночь впервые за много лет обещала быть спокойной и мирной.


Анастасия задержала папку у себя до самого вечера. Уже давно разошлись по домам сослуживцы. Гебист угрюмо молчал, в кабинете висели клубы дыма от его сигарет. Трижды перечитав содержимое папки, она не смогла определить источник информации. В целом перечисленные эпизоды казались правдоподобными, даже убедительными. Но как о них узнали? Наверняка не от Юрия — он не годился даже на маленькую роль в плохом уличном театре.

Анастасия вынула ручку, подписала страницу, проштемпелевала личной печатью и пододвинула папку гебисту.

— Это дело смердит, — сказала она.

Скоро девять часов, уже давно улетел на Запад последний рейсовый самолет, и если Маркус все-таки решил убраться подальше, он наверняка воспользовался предоставленным шансом. Больше ей ничего не удастся для него сделать.

33

Весь день они провели на воздухе. После захода солнца уставшую Крессиду положили на расстеленный под кроной кедра плед и понесли в дом. Мать Маркуса шла впереди, за ней — облаченная в позаимствованную одежду притихшая и грустная Дорин. Вдвоем они искупали девочку и уложили в постель Маркуса.

— Не слишком удобно, но на пару дней сойдет, — прошептала старая дама. — Надеюсь, сын к тому времени вернется, и мы узнаем, что случилось.

Она ободряюще улыбнулась: у нее за спиной был безопасный цивилизованный мир.

Женщины уселись перед телевизором, положив себе на колени подносы с кусками жареной курицы и стараясь не думать о том, что может происходить в Москве.

Однако у матери Маркуса это никак не получалось.

— Милая, неужели он так ничего и не сказал о своих планах?

Утомленная дорогой и обиженная, что ей, возможно, не верят, Дорин резко ответила:

— Мне нечего больше добавить!

Сидя перед работающим телевизором, ничего не видя и не слыша, старая дама казалась очень маленькой и хрупкой.

Наконец она не выдержала и, забыв о сидевшей рядом Дорин, пробормотала себе под нос:

— Надеюсь, тот человек из Лондона меня все-таки навестит… Ну, тот самый: молодой такой, в очках. — Она налила себе хересу. — Хотите, милая?

— Нет, я иду спать. — Дорин встала. — Назавтра я приглашена в канадское посольство на танцы.

— Помню, милая, помню.

— Вот только надеть мне нечего, — обвиняющим тоном добавила Дорин.

— Утром съездим в Хатфилд, подыщем что-нибудь для вас обеих. Я уверена, все будет хорошо. Все будет хорошо.

Она еще долго сидела, погрузившись в воспоминания: Маркус-школьник, получающий призы за хорошую учебу, каникулы на берегу моря, и рядом она — заботливая мать, друг, партнер по играм и наставник на протяжении десяти тысяч дней, всегда, в любую погоду рядом с сыном. Маркус, где ты сейчас? Береги себя. Будь осторожен. Как давно это было: спортивные состязания в его старой школе: Маркус, далеко опередивший других бегунов, и она, ждущая у финиша, болеющая за него — так же, как болела сейчас.

Мы вызволим тебя, Маркус. Ты благополучно вернешься домой!

Она поднималась к себе в спальню, когда услышала стук в дверь и поняла, что это «Сотрудник». Мог бы прийти пораньше. И предварительно позвонить. Вопиющая бесцеремонность — даже для него.

Она поспешила ко входу, распахнула дверь и оторопела. Перед ней стоял не «Сотрудник», а совсем-совсем другой человек.


Встреча должная была состояться на станции метро «Площадь Революции» — одной из самых многолюдных, излюбленное место жаждущих впечатлений туристов. «Это на тот случай, если дела у тебя пойдут плохо», — говорилось в письме.

Машину Маркус бросил в северном районе столицы, у Останкинской телебашни. Добирался до центра автобусом. Свой долг он выполнил — отправил Дорин и Крессиду домой.

«Я и сам мог бы улететь вместе с ними». Нет-нет, лучше об этом не думать.

Анастасия назначила ему встречу после одиннадцати. Он медленно прошел мимо гостиницы «Националь», перед которой стояла ватага подростков. У двоих за спиной висели гитары. Шокируя прохожих, компания визжала, свистела, улюлюкала. Молодые люди упивались свободой, хотя чувствовалось, что они никак не могут привыкнуть к такому подарку судьбы и побаиваются, что вот сейчас их скрутят и отправят в кутузку, как в недоброе старое время.

Подошедшая сзади Анастасия обхватила Маркуса за плечи и прижалась к нему — ее излюбленная привычка.

— Чудесный вечер!

На душе у нее полегчало, глаза заблестели.

Мужчины в смокингах направлялись в гостиницу. Сам Маркус уже потерял счет московским банкетам, на стольких он побывал. В России всегда щедро угощают иностранцев шампанским и икрой. Раньше — чтобы заставить забыть пороки советской системы, теперь — в надежде получить помощь из-за рубежа.

— Сюда! — Она повела его по северной стороне Манежной площади к Ленинской библиотеке. — Торопиться некуда, можно и пройтись.

— Куда ты меня ведешь?

— Куда надо, не беспокойся.

Они присели на ступенях лестницы, ведущей к центральному входу в библиотеку — сооружению из серого камня, пилоны которого стояли как часовые.

— Как тебе удалось оторваться от друзей из «москвича»?

Анастасия запустила руку в густую рыжую гриву. Выглядела она уставшей.

— Думаю, меня просто хотели слегка попугать. Я воспользовалась боковым выходом — и там никого не было. Это не серьезно.

Он иронически глянул на нее.

— Значит, это не серьезно? Но должна же быть какая-то причина для слежки?

Анастасия взяла его за руку.

— Как твоя дочь? Ее удалось отправить?

Он кивнул.

— И все-таки: что случилось? Чего ты боишься? — Анастасия молча опустила глаза. — Мне надо знать.

Она глубоко вздохнула.

— Помнишь поездку в Мурманск весной? В КГБ считают, что ты проводил там какую-то шпионскую операцию, которая сорвалась. Тебе шьют дело. Пресс-секретаря МИДа заставили дать на тебя показания… Он написал кучу глупостей. — Она махнула рукой. — Но что-то тем вечером все-таки было, в чем-то ты замешан… Так или нет?

— А сама ты что думаешь?

Анастасия пристально посмотрела на него.

— Мне не до шуток, Маркус. В конце концов ты иностранец, в любой момент можешь уехать. Но я-то остаюсь! Я и так зашла слишком далеко. Оттягивая твой арест, я рисковала своей свободой. И потому если я спрашиваю, то рассчитываю на ответ.

— Я ни в чем не замешан.

Она помолчала, закрыв глаза. Легкий порыв ветра, поднявший пыль и конфетные фантики с тротуара, взъерошил кроны деревьев у кремлевской стены.

— Нам пора. Идем!

Маркуса самого удивило, с какой легкостью он солгал ей, когда понадобилось. До сих пор он всегда говорил ей только правду. Впервые в жизни в отношениях с женщиной он хотел быть открытым и честным. Это он-то! Подумать только! Он, десять лет ведущий двойную жизнь! Честным! Маркус уже перестал понимать, что это значит. И все-таки, сказал он себе, если снова придется выбирать, солгать ей или сказать правду, он выберет правду.


— Я друг вашего сына, хотя вы меня и не знаете.

Он не сомневался, что эти волшебные слова — тот ключик, который откроет ему двери дома. Несколько секунд оба смущенно переминались в передней.

«Занятно: английская сдержанность и застенчивость так заразительны, что и я начинаю чувствовать себя неловко», — подумал он.

Наконец она пригласила его в гостиную.

— Простите, мистер… э-э… вы ведь американец, да?

Он кивнул.

— Гарри Фокс. Виноват, что не представился сразу. Я работаю в зарубежной редакции и живу неподалеку отсюда.

Она жестом пригласила его присесть.

— Извините за столь поздний визит, но, кажется, у вас есть новости от Маркуса? Мы беспокоимся. Он должен был прислать репортаж, но вот уже пару дней от него нет никаких известий…

Он сделал паузу, не зная, что еще сказать. Ситуация была щекотливая.

— Он мне не звонил. Да и с какой стати? Он уже взрослый. — Старая женщина улыбнулась. — Сожалею, мистер Фокс, ничем не могу вам помочь.

— А не могли бы вы припомнить, когда говорили с ним последний раз?

— По-моему, на прошлой неделе. Кажется, во вторник…

— Понятно, — Гарри Фокс встал. — Если он позвонит, пожалуйста, скажите ему, чтобы сразу связался с нами. Не забудете?

Когда они шли к выходу, сверху донесся какой-то шум. Старая женщина смутилась.

— Всего доброго, мистер Фокс.

— До свидания — и спасибо!

Напоследок она еще раз окинула взглядом его худое загорелое лицо, безукоризненно выглаженный серый костюм и подумала, что гость мало похож на журналиста.

Когда дверь за ним закрылась, Гарри Фокс улыбнулся. Он не получил той информации, за которой пришел, но донесшийся сверху детский плач кое-что все-таки прояснил.

Значит, Маркус отправил дочку домой. Похоже, Рассерт прав: англичанин ведет двойную игру.


Казалось, все москвичи — и стар, и млад — высыпали на улицы, чтобы насладиться хорошей погодой. Солнце уже скрылось за горизонтом, но вечер был теплый. Несмотря на довольно поздний час, в Александровском саду малыши продолжали играть у ног своих родителей. В сумерках двигались колонны огромных поливальных машин: по ночам город наводил чистоту.

Они прошли сквером мимо Боровицких ворот и зашагали по набережной Москвы-реки, удаляясь от Кремля. Справа в лабиринте узких улочек теснились невысокие белые особняки, которые после изгнания их владельцев-аристократов были поделены на коммуналки.

Анастасия привела его в какой-то темный тупик. Скрипнула деревянная дверь; они спустились по ступенькам и попали в темный коридор. Анастасия уверенно шла впереди, показывая дорогу. «Как хорошо она здесь ориентируется, эта сотрудница МИДа!» — подумал Маркус.

Только когда открылась дверь, он убедился, что дом все-таки обитаем. Мелькнуло незнакомое лицо, потом чья-то рука затащила их внутрь и быстро закрыла дверь. Они попали в слабо освещенную комнату, стены которой были увешены потемневшими иконами и картинами. Откуда-то доносились звуки скрипки. Маркус увидел перед собой светловолосого и бледного молодого человека лет двадцати пяти. Судя по выражению его лица, он находил происходящее ужасно забавным.

Анастасия на мгновение молча прижалась к нему — но не в порыве страсти, а словно для того, чтобы вобрать в себя часть его силы.

Они прошли в глубь комнаты. Незнакомец протянул Маркусу руку.

— Я старый друг Анастасии, — сказал он.

Его рукопожатие было как стальные тиски. Надежная рука человека опытного и уверенного в себе. Такого человека хотелось иметь на своей стороне.

Все трое уселись на раскладные стулья.

— При нем можно говорить? — спросил молодой русский, показав на Маркуса.

— Конечно, — ответила Анастасия. — И, покопавшись в сумочке, добавила: — Вот твои документы, деньги и билет.

Молодой русский посмотрел на то, что она ему передала, цепким взглядом и, не пересчитывая деньги, сунул их во внутренний карман пиджака. Потом снова улыбнулся, будто желая сказать, что дела идут отлично. Маркус подумал, что этот человек умеет быстро принимать решения и без колебаний воплощать их в жизнь.

— Надо бы перекусить. — Молодой русский встал. — Правда, я тут не хозяин, но в холодильнике кое-что оставлено. Очень мило с их стороны. Даже пиво есть.

— Нет, нет, — Анастасия помахала пальцем. — Никаких выпивок, я же говорила!

— Ты чересчур волнуешься.

— А ты чересчур спокоен. — Она поднялась. — Мне пора!

Маркус тронул ее за руку.

— Куда?

— Домой, Маркус, куда же еще? А ты останешься здесь. Наш друг… — Она перевела глаза на светловолосого русского, — наш друг — солдат. Он на нашей стороне, так что ты под надежной защитой. Он будет уходить, приходить, исчезать, появляться, но пусть тебя это не тревожит. Так ведь, господин солдат?

Улыбнувшись и продолжая разглядывать развешенные по стенам иконы и картины, молодой русский похлопал по внутреннему карману своего пиджака. Он производил впечатление человека наблюдательного и с хорошей реакцией. Глаза у него были живые и умные.

Анастасия, потянув Маркуса в переднюю, шепнула ему:

— Здесь ты будешь в безопасности. Я приду за тобой утром. Моему приятелю я доверяю. Не спрашивай почему, — доверяю и все!

И вдруг поцеловала его. Редкий для нее поступок. Да еще с таким пылом и самозабвением… Маркус почувствовал, что весь тает… Но Анастасия уже выскользнула из его объятий и исчезла за дверью.

Как всегда, не ответив толком ни на один вопрос.


Маркус долго беседовал с молодым русским. Тот назвался фотографом и рассказал, что ему надоело делать снимки в духе казенного оптимизма семидесятых годов и что теперь он наводит свой объектив на калек, нищих, отчаявшихся, сам факт существования которых так долго не признавался советским обществом.

— Раньше я фотографировал одну страну, а жил в другой… — Он откупорил вторую бутылку водки. — На моих снимках были улыбающиеся лица, цветы, красивые дети и произведения искусства. А на улицах — очереди, грузовики, пьяные с расстегнутыми ширинками, слезы и нищета. Я все задавал себе вопрос: где я?.. В общем, приходилось проявлять большую творческую изобретательность.

— А теперь?

— Теперь все жалуются. Всем плохо, не только пьяным с расстегнутыми ширинками. — Он засмеялся, но его смех быстро угас. — А не лечь ли нам спать? Может, удастся заснуть…

Маркус, однако, не чувствовал никакой усталости. В его крови накопилось слишком много адреналина.

— А почему она назвала вас солдатом? Вы — солдат пропагандистской войны? Ваше оружие — фотографии текущих событий?

— Знаете, дружище, — уводя глаза в сторону, ответил молодой человек, — не думаю, что это так интересно.

— Очень интересно. А как же иначе? Я ведь… э… я раньше работал журналистом…

По-прежнему глядя в сторону, молодой человек тихо сказал:

— Если вам и впрямь интересно, слушайте: послезавтра я должен кое-кого убить…

34

Порученец поставил картонную коробку на пол и задвинул ее в угол комнаты.

— Что в ней? — обеспокоенно спросил Рассерт.

— Личные вещи, без которых он не уедет: книги, семейные фотографии и все такое прочее. Он не хочет, чтобы они попали в руки новых хозяев, которые постараются использовать их против него.

— Понимаю.

— Да? Странно, — сказал Порученец, проверяя содержимое шкафов. — У вас, американцев, совсем другая жизнь.

— У нас тоже была гражданская война.

— Да, но теперь у вас… — он не сразу подыскал нужное слово, — теперь у вас порядок. У нас же всегда был хаос — даже когда все казалось стабильным. Возьмем, к примеру, правление Брежнева. Знаете, почему ничего не происходило? Потому что у них ни в чем не было согласия. Пока в газетах писали, что у руководства единая позиция, они там, в Кремле, орали друг на друга и подставляли подножки, как школьники. Бездарные школьники, не способные ни на что путное, просто более жестокие и бессовестные, чем остальные. — Порученец невесело рассмеялся. — Иногда они дни напролет обсуждали достоинства западных автомобилей — мне Михаил об этом рассказывал. И какая модель мощнее, и как удалось незаметно ввезти машину в страну. Подумать только: Брежнев любил спортивные автомобили! — Он презрительно фыркнул. — Хотя уж и забраться туда не мог — дряхлый стал, а если и забирался, то не в состоянии был мотор завести. Комедия!

Маленькая квартира понемногу наполнялась вещами в дорогу: на стульях выросли стопки аккуратно сложенной одежды, на столе появились карты, документы, бланки, паспорта и конверты с иностранной валютой. Ящик, в котором хранились пистолеты и патроны к ним, перенесли в ванную.

Рассерт тихо присвистнул:

— Вы изрядно потрудились!

Порученец пожал плечами.

— Не только я. Вы сделали не меньше. — Он сел за стол. — Похоже, информация об англичанине произвела сильное впечатление, хотя в КГБ и не знают ее источника…

— Интересно, куда он подевался?

— Ему нелегко придется. Тут не Запад. Россия все еще закрытая страна, да и люди здесь привыкли не доверять иностранцам. Их учили этому с детства, такие уроки даром не проходят.

— А женщина?

— Сомневаюсь, что она сможет ему помочь. За ней следят. Она под колпаком и знает, что надо быть осторожной.

Рассерт встал, походил по комнате, потом снова сел за стол.

— Что вас беспокоит, друг?

— Только эта женщина. Вы ведь воздержитесь от некоторых действий?..

— Боитесь, как бы мы ее не убили? — Порученец вздохнул. — Убийство — всегда ошибка. Михаил это часто повторяет. Знаете, что он мне сказал во время нашей последней встречи? «Я уезжаю, чтобы предотвратить кровопролитие. Но если кровь все-таки прольется, она падет не на наши головы».

Он пристально посмотрел на американца.

— Надеюсь, вы это понимаете.


— Гарри Фокс? — услышал он сквозь полуденный шум лондонской улицы.

— Кто вы?

Ответа не последовало. Он уже стоял на ступенях американского посольства, когда два человека подскочили к нему, схватили под руки, быстро, так что он едва не упал, потащили к машине с затемненными стеклами, мотор которой уже работал, и втолкнули внутрь.

Они если по обе стороны от него. На вид лет сорока с небольшим, с непроницаемыми лицами. Он знал, что дверцы машины заперты на замок, и вопросы задавать бесполезно. Он нарушил правила, а теперь и они, в свою очередь, поступили так же: дают понять, что тоже плевать хотели на правила, да и на него самого.

«Ловко проведенная операция, — подумал он, — но вот с пробками на улицах англичанам никак не справиться». По его расчетам, они двигались в западном направлении. Под накрапывающим дождем мелькнул указатель «Аэропорт». Свернув с эстакады, покатили по узким улицам квартала, расположенного за телецентром Би-Би-Си, мимо шеренги домиков с крошечными террасами. Фокс даже не удосуживался читать названия улиц. Зачем? Конспиративная квартира в одном из обшарпанных домов, где не приходится ожидать теплого приема, наверняка была «одноразового пользования».

Его вытолкнули из машины в тесном переулке, и один из сопровождающих пошел впереди, показывая дорогу. Они поднялись по обветшалой лестнице и попали в комнату с полосатыми, наполовину ободранными обоями. Типичный дом на продажу, которых у них на примете, наверное, не меньше дюжины в разных районах города.

Фокс поискал глазами стул, но комната была совершенно пуста. Его оставили одного и заперли дверь. Сквозь совсем недавно установленную решетку — пол еще был усыпан свежими стружками — он посмотрел на низкие крыши расположенных напротив домов, приказав себе сохранять хладнокровие. Но когда через полтора часа дверь открылась и в комнату вошел «Сотрудник», ему едва удалось сдержаться.

— Весьма сожалею, что заставил вас ждать, — не пытаясь даже казаться искренним, сказал «Сотрудник». И, словно поколебавшись, добавил: —…мистер Фокс.

— Давайте-ка с этим кончать, — ответил Фокс. — У меня еще много дел.

— Да все уже окончено. Собственно говоря, я просто хочу вас подвезти. Прошу!

За дверью стояли одетые в плащи двое уже знакомых сопровождающих. Дождь перестал, и прояснившееся небо сулило несколько солнечных минут.

— Отвезите меня назад, в посольство, — устало сказал Фокс, устраиваясь на заднем сиденьи машины рядом с «Сотрудником».

— Сожалею, но это совершенно невозможно. Вы покидаете Англию. Срочно вызывают домой. Пожалуйста, считайте, что вы находитесь в такси по дороге в аэропорт.

— Это еще что за…

— Гарри Фокс! — «Сотрудник» слегка улыбнулся. — У нас очень терпимое, иногда даже слишком терпимое общество, но вчера вы зашли, пожалуй, слишком далеко… Да, кстати: не надо пугать нас гневом Белого дома; уже состоялся телефонный разговор, и, как я понял, ваш президент не собирается устраивать вам торжественную встречу на базе ВВС «Эндрьюс».

Фокс сухо улыбнулся.

— Вы не умеете проигрывать.

— Что вы имеете в виду?

К Фоксу вернулась былая уверенность в себе.

— Ваш человек в Москве срывается с поводка, действует на свой страх и риск, а семью отправляет домой, не купив обратных билетов. Выходит, наши подозрения обоснованы: он продался. Научитесь глядеть фактам в лицо, дружище.

— Это не доказательство. У него могли быть самые уважительные причины залечь на дно.

— Наша резидентура сообщает иное.

— Да откуда им знать?

— За ним следили — откуда еще, по-вашему?

— По-моему, вы все делаете спустя рукава. Халтурите.

— Уж куда нам до вас! Это ведь чисто английская традиция — прощать предателей. По-вашему, если они ходили в приличную школу и научились там хорошему английскому произношению, то имеют право класть на всех вас с высокой вышки. Терпите, если нравится, но не ждите того же от нас!

— Я уже давно ничего от вас не жду… — «Сотрудник» покосился на встречный поток машин. — В отличие от вас, мы не выносим приговоров без достаточных на то оснований. Это, если хотите, дело принципа.

— Принципа! — рассмеялся Фокс. — Вы о Филби и Бланте, да? В этом ваш принцип? Ну конечно, выпускники престижных школ вне всяких подозрений!.. Думаете, когда идет война, есть время устраивать судебный процесс по всей форме?

— Война окончена — вы не заметили? В Восточной Европе демократия.

— Это вы так считаете. Надо еще посмотреть, что будет дальше. Да на кой черт… — Фокс с жалостью взглянул на собеседника. — На кой черт нам защищать Европу? У меня она уже вон где сидит! По-моему, вам тут пора начинать самим платить по счетам. — Он ткнул пальцем в сторону «Сотрудника». — Я ужасно рад, что возвращаюсь домой!

На том разговор и закончился. «Сотрудник» остался в машине, а один из сопровождающих провел Фокса в здание аэропорта и передал его людям из специального подразделения полиции, которые через десять минут посадили «объект» в самолет и крутились поблизости до тех, пока не была дана команда откатить трап.

Когда самолет взмыл в воздух, «Сотрудник» вышел из машины размять ноги. Он понимал, что неприятности только начинаются. Никакого трансатлантического телефонного звонка не было, действовал он без согласования со своим руководством и не имел ни малейшего представления, где находится Маркус. А вдруг Фокс прав? Если Маркус не переметнулся к Советам по политическим соображениям, он мог сделать это из-за женщины с рыжими кудрями, которая, по-видимому, сумела найти путь к его сердцу, завладеть его душой.

«В конце концов, — подумал «Сотрудник», — не он первый, не он последний».


Они отправились за покупками впятером, на двух машинах: мать Маркуса, Дорин и Крессида — в одной, те двое — в другой. «Маленькая прогулка в приятной компании», — как выразилась старая дама, успокаивающе похлопав Дорин по колену.

«Сотрудник» был очень мил. Подумать только, какая забота: двое мужчин, которых он представил как Чарлза и Роберта, были назначены приглядеть, как бы чего-нибудь не случилось. Спокойные, вежливые, премного благодарные за кофе, которым их угостили, они ничуть не обременяли дам своим присутствием.

— А что с тем человеком, который ко мне приходил? — спросила мать Маркуса.

— Не беспокойтесь, он больше не придет. Впрочем, он совсем не опасен.

Ей показалось, что «Сотрудник» стремится уйти от разговора о главном. По своему обыкновению, он тихонько пятился к двери, болтая о пустяках. Об опасности, о риске — ни слова. Но так просто она его не отпустит. И, когда он уже садился в машину, мать Маркуса внезапно спросила:

— Так сколько времени все это еще продлится?

«Сотрудник» улыбнулся своей дежурной улыбкой.

— Думаю, недолго.

— Сколько именно: неделю, две недели, месяц?

— Боюсь, мне сейчас трудно сказать определенно.

— Где мой сын?

Голос у нее был тихий и спокойный. При звуке такого голоса не вздрагивают и не шарахаются в сторону.

— Я бы и сам хотел это знать, — ответил он. — Но, к сожалению, не знаю.

35

На другом конце континента, в городе Шелепине, другая мать, упаковав свои вещи в крохотную дорожную сумку, собрала у себя родственников и друзей.

Первым пришел кузен Эдуард. Увидев его, она подняла брови. Человек, который больше года не надевал галстука, чувствуя себя комфортнее в мешковатых брюках и клетчатой рубашке, явился в пиджаке с безобразно широкими лацканами и с порога возвестил, что едет завоевывать Кремль.

Она вдруг почувствовала такую усталость, как будто уже проделала предстоящее путешествие.

— Елена! Елена! — обращаясь к ней, как и все остальные, по имени, закричала краснолицая, веселая и огромная, как шкаф, женщина, которая протискивалась в дверной проем, неся перед собой корзины, пакеты и свертки. Ее появление было подобно урагану средней силы.

— Слава Богу, я тебя застала!

— Господи всемогущий, — Елена строго оглядела женщину, — что ты вытворяешь?

— Испекла тебе в дорогу. — Толстуха протянула корзину, наполненную маленькими свертками. — Здесь пирожки. Дорога-то дальняя…

— Мы же в Москву едем, а не в Африку! — Вид у Елены был глубоко несчастный. — Лучше бы отнесла их в больницу.

— Но Михаил…

— Михаил всегда слишком много ел — тыщу раз ему об этом говорила. — Она сердито цокнула. — Ну, так и быть, один я ему передам — в знак дружбы.

Толстуха засияла.

— А остальные отдай больным детям. Надеюсь, от твоих пирожков им хуже не станет. — Елена повернулась к родне. — Ну что, готовы?

Они выглядели как оборванцы: Эдуард с женой Адрианой, их две дочери и троюродный брат-подросток золотушного вида. Кроме Эдуарда, никто из них никогда не выезжал из Шелепина и не мог точно сказать, где находится Москва.

— А за билеты заплачено? — тревожно спросил Эдуард. Малоимущий и прижимистый, он считал, что в Кремле денег куры не клюют. — Я не думаю, что мы сами должны…

— Присядем на дорожку! — сказала Елена, в последний раз проверив чемоданы и сумки, и посмотрела на свою родню, немного испуганную, но, вместе с тем, преисполненную надежд. Такова русская традиция: присесть перед отъездом, вспомнить прошлое и помолиться за будущее.

Глядя на их лица, на шевелившиеся губы девушек, Елена почувствовала неуверенность и тревогу — словно они отправлялись в неизвестность.


Неожиданный вызов в Кремль, переданный ей холодным официальным тоном и в выражениях типа «вам надлежит», — столь далеких от языка пролетариата, хоть и исходящих из цитадели его диктатуры, — произвел на Анастасию впечатление, обратное желаемому: она вновь почувствовала себя важной персоной. Впервые за много недель.

Выйдя на улицу, она заметила своих «ангелов-хранителей» в сером «москвиче», стоявшем в тени, метрах в ста от подъезда. Боковые стекла в машине были опущены: ее пассажиров как будто тоже охватила сморившая город летаргия.

Уличный регулировщик, не частый гость на московских улицах, вяло помахивал жезлом в утреннем потоке транспорта. В небрежно сдвинутой на лоб фуражке он походил на заурядного зеваку, который согласился подменить на посту отлучившегося приятеля.

Не удержавшись, Анастасия подошла к нему.

— Меня уже несколько дней преследуют вот те люди. Я очень боюсь.

Милиционер, которому на вид было лет двадцать, казалось, испугался куда больше, чем она сама.

— Что вы собираетесь предпринять? — решительно спросила Анастасия.

Он вытащил из нагрудного кармана рубашки записную книжку, потом, словно передумав, снял висевшую на плече рацию, но уронил карандаш. Анастасия с трудом удержалась от смеха. Сконфуженный милиционер покраснел.

— Вон они!

Она показала на «москвич». Из рации пискнуло, словно какая-то далекая, внеземная цивилизация посылала из космоса свой сигнал; те, кто мог помочь, похоже, находились вне пределов досягаемости. Милиционер посмотрел направо, потом налево и направился к «москвичу».

Его пассажиры заволновались. Сидевший за рулем мужчина встрепенулся и включил зажигание. Из выхлопной трубы вырвалось синее облачко: перегруженный «москвич», взвизгнув покрышками, рванул с места и проехал мимо свистящего, машущего жезлом милиционера. Незадачливый блюститель порядка тщетно напрягал зрение: задний номерной знак на машине отсутствовал.

Рявкнув в микрофон рации, но не получив ответа, милиционер пожал широкими, обтянутыми голубой рубашкой плечами. На его простодушном деревенском лице не отразилось ни сочувствия к незнакомой ему женщине, ни озабоченности ее проблемами, ни желания заняться их разрешением.

— Жалко… Если хотите, можете написать заявление… — Он снял фуражку и с улыбкой посмотрел на солнце. — А может, и не стоит ничего писать… А вы симпатичная. Мужчины, небось, проходу не дают?

— Только идиоты, вроде вас! — отрезала Анастасия и сердито повернулась, надеясь поймать такси. Через несколько минут ее внимание привлекла черная «волга», которая в поисках пассажиров медленно ехала вдоль кромки тротуара по противоположной стороне улицы. Анастасия с удивлением опознала свою бывшую служебную машину. Самое ценное, что могло предложить советское государство своим верным слугам. Правда, что не твое, то не твое. Как и раньше, привилегий лишали так же легко, как и наделяли ими. Откуда могло появиться доверие к власть предержащим? Реформы реформами, но решения по-прежнему принимались втайне. И все тем же безликим аппаратом.


— Подождите здесь, — сказал ей раздосадованный Криченков и деловитой походкой вышел в коридор. Хозяин приемной генерального секретаря, страж его владений.

Анастасия уселась в обитое кожей кресло и, глядя на сверкающий паркет, подумала, что Криченков стал слишком могущественным, слишком надменным. Ей очень не нравилось его капризное, бледное, безбородое лицо, раздувающиеся ноздри и типично женское жеманство. Многие побаивались этого влиятельного партаппаратчика — хорошего организатора, ловкого манипулятора и дипломата, который мог быть то обаятельным, то отталкивающим.

— Произошла ошибка. Вас вызвали по недоразумению. Он не может вас принять, — объявил Криченков, войдя из коридора в приемную и плотно закрыв за собой дверь.

«Выметайся отсюда!» — читалось в его взгляде. Но Анастасия и не подумала подняться с кресла.

— Странное недоразумение!

— Что делать, в странное время живем! — Он повернулся, собираясь ретироваться в кабинет.

— Когда же мне теперь прийти?

— Откуда мне знать? Вас вызовут.

— Пожалуйста, передайте генеральному…

— Напишите все, что считаете нужным ему сообщить, на этом бланке.

Анастасия потеряла терпение.

— Хватит морочить мне голову, товарищ Криченков! Вы здесь на службе и ведите себя соответственно. Я выполняю официальное поручение генерального секретаря. Если он сейчас занят государственными делами, то мешать ему, конечно, нельзя. Но у меня складывается впечатление, что вы вообще не желаете меня к нему допускать. Передайте генеральному секретарю, что для него есть очень важная информация о том, как реагирует Запад на реформы в нашей стране! — И холодным тоном добавила: — Вы знаете, где меня найти.

Она встала и не оборачиваясь пошла к выходу, ощущая кожей, как в спину ей буравчиком впился его холодный ненавидящий взгляд.

36

Решение пришло к Такерману с мучительной медлительностью, под доносившийся до его спальни шум пробуждающегося города.

Можно было еще полежать в постели, поскольку ванную уже заняла жена: чистила зубы, принимала душ и накладывала макияж, обращаясь с собой, как с редким и нежным растением.

Такерман спрашивал себя, почему он сразу не сделал такого простого вывода — очевидно, погряз в ерунде, в сумятице будней… Его мозг начал услужливо выстраивать вереницу оправданий. Вот только если и дальше разводить канитель, никакие оправдания не помогут.

Он постучал в дверь ванной.

— Я очень тороплюсь!

— Я тоже! — послышалось в ответ.

«Откуда ей знать, что по ее вине срывается выполнение важного дела, касающегося государственной безопасности», — подумал Такерман. Он представил себе возможный текст своей шифрограммы: «Извините, не успел. Жена надолго заняла ванную: сейчас в моде сложные прически, а нам предстоял званый обед».

А тут еще пробки на улицах! Он даже подосадовал, что благосостояние русских выросло. Правда только каждый одиннадцатый имел машину, но этим утром, казалось, все автовладельцы были на улицах. Когда Такерман наконец прибыл в посольство, Рассерт уже ждал его.

— В кабинет! — бросил ему Такерман тоном, каким дают команду собаке: «Сидеть!».

Они сели за стол, напротив друг друга.

— У меня для вас неприятная новость, Дэвид…

Рассерт улыбнулся:

— Забыли, когда у меня день рождения?

— Нет. Вы уезжаете. Вам надо покинуть страну до конца недели.

— Почему?

— Почему?! — Такерман вскочил со стула. — А как вы сами думаете? Англичанин, судя по всему, переметнулся. Он знает, кто вы, — значит, вы сгорели. Ясно? Представление окончено!

— Полной уверенности у нас нет…

— Господи, да этот вывод прямо следует из вашего отчета! Все ваши сомнения насчет мурманской истории подтверждаются, разве нет? Разве нет?

Рассерт больше не улыбался.

— Мне нужно еще несколько дней, Джим.

На его лице отразилась усталость. Вокруг глаз залегли глубокие морщины.

— Чтобы дать КГБ время оборудовать вашу камеру? Не говорите глупостей.

— Я могу еще пригодиться здесь, в Москве. Реформаторы усиливают нажим…

— Ну и что?

Рассерт испытующе посмотрел на резидента ЦРУ, словно решал про себя, стоит ли быть с ним полностью откровенным.

— Полагаю, радикалы готовят переворот, — сказал он.

— Это только ваши предположения или у вас есть конкретные данные?

— До меня дошли кое-какие слухи.

Такерман облокотился о стол.

— Ерунда! Им ничего не светит. У них нет ни оружия, ни опыта, ни влияния в стране. Если здесь и будут перемены, в чем я лично очень сомневаюсь, то совсем не те, о которых вы говорите. Скорее, начнут подавать назад.

— Ну хорошо, если вы так считаете…

— Мы должны учитывать возможное, Дэвид. А то, о чем вы говорите, невозможно.

Рассерт встал. Такерман не пошевелился.

— Я отвезу вас в аэропорт.

— А что, если генеральный секретарь явится в посольство просить политического убежища?

Такерман поморщился.

— Не смешите меня.


Они встретились в очереди за туалетной бумагой. Анастасия пришла первой, потом к ней присоединились Маркус с фотографом. Изображая дружную семью, все трое пересмеивались и болтали, будто у родственников в России нет других дел, как только стоять в очередях.

При первой же возможности Маркус отвел Анастасию в сторону.

— Этот человек — убийца.

— Маркус, он просто фотограф.

— И завтра вечером он должен кого-то убить.

— В последний раз. Мне обещали…

— И первого не должно было быть! — Они зашли за киоск «Пепси», скрывшись от любопытных глаз из очереди. Анастасия привычным жестом взяла Маркуса за руку, но ответного пожатия не последовало.

— Ты говоришь об этом так, будто речь идет о самых обыденных вещах.

— Прошу тебя, хватит! — Она отвела глаза. — Вы, англичане, иногда бываете такими высокомерными!

Маркус привлек ее к себе.

— Что происходит?

— В Кремле полный развал. Хаос. Сегодня утром я была там, чтобы встретиться с генеральным, но меня к нему не допустили.

— Думаешь, он в опасности?

Судя по выражению ее лица, она сочла вопрос забавным.

— Он, наверное, единственный, кому ничего не угрожает. Но свободен ли он?.. Может, связан по рукам и ногам. А может, вполне владеет положением. Кто знает? — Анастасия пожала плечами. — Допускаю, что он сам мог инсценировать кризис власти, чтобы свалить своих противников. Я больше ни в чем не уверена, Маркус. Эти люди способны на все… Тебе лучше вернуться в убежище. — Она крепко сжала ему руку. — Здесь находиться опасно.

Они спустились в метро, проехали несколько остановок, потом, в полном молчании, прошли остаток пути пешком. Одежда Маркуса была несвежая, мятая: два дня не было возможности переодеться. Зато он ничем не выделялся из толпы. Москва по-прежнему была городом убогих и грязных.

Войдя в тупик, Анастасия посмотрела на окна второго этажа. Она увидела в них не одно, а целых шесть или семь лиц, и замедлила шаг, сообразив, что жильцы не станут глазеть в окна просто так. Они знали: что-то готовится. Анастасия остановилась. Какая-то старая женщина в окне третьего этажа быстро помахала пальцем из стороны в сторону. Поняв, что черные машины госбезопасности стоят где-то рядом, Анастасия торопливо потянула своих спутников назад. Она не произнесла ни слова: обо всем сказали ее глаза. Все трое поспешно повернули за угол и направились к станции метро. Они уже сбегали по ступеням, когда послышалось завывание сирен.


Капитан Беляева не была отличницей в школе, не блистала способностями ни на одном поприще, но когда беда глядела в глаза, она называла вещи своими именами. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы распознать несчастье.

Прибытие особой воинской части, ее размещение в складских помещениях, незапланированные взлеты и посадки, новые приказы и новые инструкции персоналу базы вызвали у нее тревогу: Виталий в опасности.

Раньше для Беляевой, как для многих других, не было ничего важнее карьеры, делавшейся посредством различных тайных ухищрений, но при сохранении лояльности самому прогрессивному в мире социалистическому государству. Обмен услугами и информацией, взятки, ночь с нужным человеком — таков коммунистический путь к успеху, испытанный способ обойти бюрократического монстра, который всегда смотрит на твое поведение сквозь пальцы, если ты знаешь, где его почесать. Услуга за услугу — это правило игры Беляева хорошо усвоила.

Но с Виталием все было иначе. Конечно, он задирал нос — летчики, они такие. Бросать вызов природе, летая на сумасшедших скоростях на высоте пятнадцати километров, можно только веря в себя, в свои силы. Но в глубине души он оставался мальчишкой. Наедине с ней он вел себя самозабвенно и нежно. Им владела не животная страсть, не стремление любой ценой обладать ее телом; Виталий был с ней внимательным, был влюбленным. И она не могла не ответить взаимностью.

На десятые сутки свинцово-серого и ветреного арктического дня Валя Беляева пришла к выводу, что наступила ее очередь позаботиться о Виталии.

Она зашла на командный пункт, чтобы уточнить время его прилета, и специально задержалась: диспетчеры как раз выводили самолет на посадку. Виталий действовал исключительно четко. Настоящий профессионал, мастер своего дела!

Она пока не знала, что собирается предпринять. Ее задумка еще не успела оформиться окончательно. Последнее время Виталия обычно сажали на дальнем, северном конце аэродрома. Его самолет быстро заправляли; как правило, там же, на месте, уточнялись различные технические детали. Редко-редко ему удавалось зайти в столовую поесть или выпить чашку кофе. Она иногда видела, как, выйдя из кабины самолета, он разминает ноги или пьет чай из термоса. Странно: каждый день летать из одного пункта в другой без всякой видимой причины! Из России в Россию и обратно.

Беляева сходила к себе в комнату и достала из шкафа меховую куртку. По привычке глянула на себя в зеркало, поправила прическу и, удивленная, замерла.

Сколько времени он стоял в дверном проеме? Командир базы смотрел на нее с особенным интересом. Взгляд полковника медленно скользнул с ее лица вниз.

— Собираетесь на прогулку? — спросил он, натянуто улыбаясь.

Беляева проскочила мимо него в коридор. Раньше она, быть может, и позволила бы ему остаться: хорошее отношение начальства и увольнительные не помешают. «Но когда-то надо и остановиться», — подумала она.

В России за чужое расположение всегда приходится чем-то платить. В итоге для себя ничего не остается.

37

Анастасия действовала автоматически, не размышляя. Бывают ситуации, когда не задаешься вопросами, не терзаешься колебаниями. Если выход один, то не к чему рассуждать.

Она уверенно повела спутников к голубому поезду метро, идущему на запад. В лязгающем полупустом вагоне проехали станции «Киевская», «Фили» и «Пионерская». Анастасия повторяла про себя их названия и считала минуты до конечной. Дальше пешком, хорошо знакомой дорогой: в этом районе когда-то, перед очередным замужеством и отъездом в Ленинград, жила ее мать. Анастасия припомнила их дальние прогулки и долгие разговоры. Вот так вот, ты торопишься, ты бежишь, а мысли бродят бесцельно, цепляются за прошлое.

Все трое молчали. Маркус и фотограф полностью полагались на нее, верили, что она ведет их в безопасное место. Это был ее город, и выбор пути оставался за ней.

Они вышли на «Кунцевской», миновали крестьян, продающих прямо на улице свой товар: редиску, картофель, букеты увядших цветов. Женщины-торговки тупо смотрели перед собой, замкнутые, отрешенные. «Интересно, о чем они думают? — спросила себя Анастасия. — В каком возрасте приходит конец душевной гармонии человека?»

Вблизи серого дома опять проснулись страх и смутное предчувствие беды — мозг посылал сигнал, которым не следовало пренебрегать. Они едва поместились в кабине лифта, прижимаясь друг к другу, понимая, что дороги назад уже нет. С каждого этажа доносились какие-то звуки: детский плач, стук молотка, обрывки радиопередач, что-то похожее на барабанную дробь. В районах новостроек никогда не бывает тихо.

Лифт остановился на последнем этаже. На площадке Анастасия оглянулась по сторонам, вспоминая номер квартиры.

— Подождите здесь!

Она быстро подошла к одной из дверей и постучала. Ответили почти сразу; голос женский, ни молодой, ни старый:

— Кто там?

— Я.

— Боже мой!

Дверь отворилась, на пороге возникла бесцветная, понурая личность, весь вид которой говорил, что худшие ее опасения сбылись.

— Извините, — сказала Анастасия, взяв женщину за руку.

— За что же извиняться?

— За это… — Она указала на Маркуса и молодого фотографа. — Другого выхода у нас просто нет. Мы вынуждены прибегнуть к вашей помощи.

— Вы и прошлый раз так говорили.

Облаченная в нейлоновый халат Нина Алексеевна расправила плечи и тяжело вздохнула, не сходя с порога.

— Ну раз уж вы хотите сделать из меня шпионку или террористку, или Бог знает кого еще, то лучше входите поскорей… И как это вы вспомнили мой адрес?..

Спустя полчаса она по-прежнему сокрушалась.

— Да как же я могу их приютить? Об этом непременно узнают! — Нина Алексеевна закатила глаза. — Старик-лифтер ко мне неравнодушен. Глаз не сводит, подмечает каждую мелочь. Да и вообще, сами знаете, как в таких домах: всем до всего есть дело — ничего не скроешь! Соседи подумают, что я женщина легкого поведения и веду аморальный образ жизни. Двое мужчин у меня в квартире! Да и одного много! — Она перевела дыхание. — И где они будут спать?

Анастасия протянула ей чашку чая.

— Я ведь только хочу как лучше.

— Лучше! — фыркнула Нина. — Лучше не впутывать меня в ваши делишки! Желаете, чтобы вас расстреляли за измену родине, — ваше дело. Но я-то тут при чем? Мне всего год остался до пенсии. И за границу съездить хочется. Сейчас ведь появилась такая возможность…

Она быстро выпила чай, и на глазах у нее вдруг показались слезы. Нина Алексеевна достала носовой платок, шумно высморкалась и отвернулась. Трое сидящих на кухне гостей неловко молчали. Пауза затягивалась. Наконец фотограф встал и убрал со стола чашки.

— Меня зовут Иван, — мягко сказал он.

— Вас так по правде зовут?

— Вы назовете, другой назовет, вот и будет по правде.

Нина улыбнулась и снова высморкалась.

— А вы… — Она посмотрела на Маркуса. — Как мне вас называть?

Он покачал головой.

— Никак. — Потом, подумав, добавил: — И вообще, меня здесь не было.


Фотограф тихонько поднялся и ушел. Оставшиеся воздержались от комментариев. Нина немного повеселела, достала бутылку вина, отварила рис, потом извлекла из-за шкафа старую гитару. На грифе оставались только три струны, но наиграть простенькую мелодию было можно. Они с Анастасией выпили вина и спели. Наступающие сумерки медленно скрадывали очертание соседних домов.

Тем временем фотограф вошел в метро и пересек полгорода в северном направлении. Он ехал к своему брату, чтобы одолжить у него машину.

Сев за руль, фотограф обогнул центр города и повернул на восток, трясясь по ухабистому покрытию, на ремонт которого у последышей Революции явно не хватало средств.

Ему объяснили, как проехать, не назвав ни улицы, ни номера дома, — нужно только помнить маршрут: три раза повернуть направо после бензоколонки, потом перед церковью — налево, и наконец — прямо, мимо колхоза «Победа социализма». Вот оно: огромное серое здание посреди стройплощадки.

Фотограф затормозил, вылез из машины и, не привлекая внимания в своей черной футболке и джинсах, прошел с километр пешком. Сгустившаяся тьма ничуть не поколебала его уверенности в себе. Ночь или день — какая разница?

Ему нравилось снова оказаться при деле. «Да, работу свою мы знаем, — думал он, с обостренным вниманием оглядывая окрестности. — Как же, отборные части. Спецназ, выполнявший грязную работу для страны, пока она не одряхлела и не списала нас за ненадобностью. Забавно представляться теперь фотографом!»

Ну что ж, фотографии его тоже учили — помимо стрельбы, карате, шифрования, обращения с техникой связи и многого, многого другого. В том числе, разумеется, и искусства убивать. Но сегодня вечером это искусство ему не понадобится. Сегодня предстояла всего лишь рутинная подготовительная работа.

Электронный замок на двери квартиры его не остановил. Справлялись и не с такими. Чуть приоткрыв дверь, молодой человек посветил внутрь маленьким фонариком в поисках проводов сигнализации, коврика, при давлении на который включается сирена, инфракрасных элементов. Да, защита хорошая, но не более того. Ничего сверхъестественного или слишком дорогого.

На цыпочках он подошел к окну и задвинул шторы. Приготовления к отъезду видны невооруженным глазом: вся квартира уставлена коробками, на стульях и столе возвышаются стопки одежды, лежат продукты. Знакомая картина.

Его задача на первом этапе была несложной. Однако работать небрежно он не привык, не зря учили. «Будь готов к поражению и делай все для победы», — гласил девиз спецназа.

Через десять минут тщательный осмотр квартиры был закончен — чтобы в следующий, завершающий визит ориентироваться здесь как у себя дома. Вольный стрелок новой России, он намеревался выполнить свою работу качественно.

В здание неподалеку от станции метро «Кунцевская» он вернулся к полуночи. Маркус уже спал на полу, Анастасия — на диване. Из своей комнаты Нина услышала, как фотограф вошел в квартиру, но лишь значительно позже вспомнила, что ключа у него не было.

В шесть утра одетая, подкрашенная и причесанная Анастасия наклонилась над спящим Маркусом, коснулась его губами и вдруг смутилась: рядом в кресле дремал фотограф.

— Ты куда? — спросил Маркус.

— На работу, конечно. Думаешь, я в таком виде хожу в бассейн?

— А тебе обязательно нужно идти?

— Сегодня у меня очень важный день. Вечером я приглашена в Кремль — помочь в организации празднования дня рождения генсека. Я ведь один из его советников.

Маркус задержал на ней взгляд. Нет, в глазах только волнение и надежда, совсем не похожа на женщину, которая собирается совершить предательство.

Анастасия еще раз поцеловала его.

— Сегодняшнее мероприятие очень кстати, — решительно заявила она, словно убеждая саму себя.

— За тобой наверняка будут следить, — предупредил Маркус.

— Ерунда. На таком приеме легко затеряться среди приглашенных. Там не заметили бы даже тебя!

Она засмеялась. Настроение у нее могло измениться в мгновение ока.

«То грусть, то вдруг восторг, — подумал Маркус. — То взрослая, а то ребенок, который в своей невинности не понимает, что очертя голову бежит к краю пропасти».

Он проводил ее до холодного голого вестибюля первого этажа. В домах напротив зажигались окна.

Анастасия поцеловала его в щеку.

— Осталась бы лучше, — сказал он.

— Не говори чепуху, Маркус. Мне надо с ним поговорить, убедить его. И потом… — Она опустила глаза. — Разве ты не хочешь узнать, что происходит?

— Но это слишком опасно.

— Жизнь вообще опасная штука.

— Послушай… — Маркус с трудом узнал собственный голос. — Судя по всему, ты, как и я, находишься под подозрением. Тебя арестуют не сегодня-завтра. Ты этого добиваешься?

— Мне надо идти…

— Мы оба сможем уехать отсюда… — Он схватил ее за руку. — Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Есть вещи поважней политики. Здесь просто опять дерутся за власть. Не в первый и не в последний раз. Зачем тебе играть в эти игры?

Анастасия повернула к нему серьезное лицо.

— Ты и вправду так думаешь?

— Разумеется.

— Ну так вот. Я — другого мнения. — Она погладила его по щеке. — Не хочу тебя обидеть, Маркус, но для меня в этой борьбе — вся жизнь.

— А что будет потом?

Она открыла дверь подъезда — дверь в водоворот московской жизни.

— Не знаю. Но и ты не знаешь, Маркус!

38

Они выглядели старше своих лет, но с дороги это дело обычное. Русские поезда хоть кого доведут до ручки. Бесконечные ожидания, скверная пища и неуверенность в том, что вас ожидает в следующую минуту — в вагоне или на остановке. Елена настояла, чтобы они ехали обычным рейсом, как все. Семья набилась в одно купе и дважды, оба раза ночью, пересаживалась — жертвы запутанного расписания, составленного так, как удобно работникам железной дороги, но не пассажирам.

Рассвет застал их на маленькой станции в трехстах километрах от Москвы, где поезд застрял из-за неявки заболевшего машиниста-сменщика и отсутствия телефона у его напарника. Начальник станции был равнодушен и груб, но, простые души, они восприняли хамство как должное и даже почувствовали благодарность за его пустые обещания.

В Москву прибыли только к обеду. Взятый в дорогу хлеб зачерствел, а от колбасы остался крошечный хвостик. Эдуард извлек из чемодана и торжественно повязал себе на шею черный в белый горошек галстук, много лет назад принадлежавший Михаилу — в нем он впервые снялся для «Правды» — но не ставший с тех пор менее уродливым.

Выйдя на платформу и оказавшись в шумной людской толчее, они некоторое время растерянно переминались под ярким солнцем. Потом Елена собрала родню вокруг себя, смахнула прилипшие к платьям девушек хлебные крошки и проверила, все ли чемоданы на месте. Еще при подъезде к Москве она предупредила, что в больших городах полно воров. Удивленные глаза уставились на нее: неужто такое говорит мать генерального секретаря! Однако, сойдя с поезда и увидев столько людей, каждый на всякий случай крепко вцепился в свой чемодан.

Порученец возник словно из-под земли. Подталкивая гостей своими огромными ручищами к выходу, он поплыл в толпе, как большой корабль среди лодок. Только выйдя на площадь перед вокзалом, они поняли, что действительно находятся в Москве. Перед ними стояла старая, черная, поблескивающая хромированными частями, громоздкая «чайка» — символ верховной власти. Увидев ее, они так и застыли на месте.

— Добро пожаловать, — сказал Порученец, подталкивая их к машине. — Добро пожаловать в столицу!

Уже довольно далеко от вокзала Эдуард заметил, что направляются они не в Кремль.

— Эй, в чем дело? — Он застучал в стеклянную перегородку. — Нам не туда, мы же удаляемся от реки!

Порученец опустил стекло.

— Прошу прощения, но Михаил на несколько часов задерживается. Он попросил меня о вас позаботиться. Мы сейчас совершим маленькую экскурсию по городу. Потом вы отдохнете, примете душ, а после отправитесь за покупками.

Услышав эти магические слова, обе племянницы с улыбкой переглянулись: скоро должен наступить момент, о котором они мечтали с самого Шелепина. За пределами Москвы ходили легенды о ее магазинах.

Весь день гостей возили по закрытым распределителям, предназначенным только для власть имущих: там царила благоговейная тишина, столь несвойственная тем заведениям, в которых им приходилось бывать прежде. Елена только молча качала головой: как далеко они ушли от колхозных рынков и ужасных универмагов провинциальных городов! А продавцы — все в костюмах или специальных униформах!.. Она дала себе слово строго выговорить сыну за несправедливость. Разве за такую Россию они боролись?

В конце концов терпение у нее лопнуло: не обращая внимания на протесты Эдуарда, Елена чуть ли не силком выволокла девушек из ювелирного магазина, озаренного блеском золотых и серебряных безделушек, которыми были уставлены застекленные шкафы и витрины.

— Тебя что интересует, серьги? — спросила она Эдуарда, тряся его за плечо. — Ты разве девушка?

Он покраснел.

— А может, хочешь купить себе браслет? — продолжала она. — Целый день ездишь в этом раскаленном танке, вот, наверное, и перегрелся!

Они снова сели в машину.

— Пора отдохнуть, — сказала Елена Порученцу. — А то я скоро начну жалеть, что приехала. Да и девочкам надо привести себя в порядок к вечеру.

Они без приключений доехали до восточной границы города и высадились у стоявшего особняком серого здания. Кругом было так тихо и безлюдно, что только отдаленный гул напоминал о близости города.

— Куда мы приехали? — спросил Эдуард, с подозрением глядя на Порученца.

— В незаселенный дом особой категории.

— Все особой, да особой! — Елена цокнула от возмущения. — Почему это все здесь такое особое? А что-нибудь нормальное в Москве еще осталось? От власти так голова закружилась, что жить, как все, уже не хотят!

Они вошли в квартиру, маневрируя между коробками и ящиками. Елена вскипятила чайник.

— Вот так-то лучше! — заявила она.

Племянницы, судя по их виду, были другого мнения. Тем временем сидевший за рулем Виталий вышел из машины. «Теперь остается только наблюдать и молиться», — подумал он. Хотя помнил лишь обрывки запретных молитв, которые когда-то повторял за мамой, сидя у нее на коленях, чтобы, став взрослым, прочитать их в трудную минуту.


С самого утра в кабинете Анастасии царила гробовая тишина. Ни телефонных звонков, ни курьеров, ни тех людей, которые даже в солнечный день ходят в плащах.

Ее помощница сказалась больной, и никто, вопреки обычной практике, не принес служебную почту. Казалось, ее кабинет объявили зоной карантина. «Может, это и к лучшему, — подумала Анастасия. — Все равно работать я сейчас не в состоянии». И вновь, сидя в этом отрезанном от окружающего мира кабинете на десятом этаже южного корпуса готического здания МИДа, она почувствовала страх. Находясь среди людей, она решала многие проблемы с помощью находчивого ответа, улыбки, дерзкого взгляда, что создало ей репутацию хладнокровного и смелого человека. Приятно думать, что эта репутация, возможно, оправдана. Однако наедине с собой шутки уже не кажутся такими смешными, ответы — такими точными, а когда еще знаешь, что надо бы бежать, да вот только некуда, будущее представляется совсем не в розовом свете.

«Принимать решения всегда трудно, — размышляла она. — Мне всегда хотелось, чтобы не я, а кто-то другой прокладывал новый путь, избавив меня от необходимости делать выбор самой. Что бы я сделала, если бы в течение одной-единственной минуты мир оказался у меня в руках? Сгребла бы его сокровища в охапку или испугалась, сробела, отступила бы перед трудностями?».

Нет, сегодня вечером никто не примет решения за нее. Она пойдет к генсеку и поговорит с ним наедине: постарается переубедить его, будет спорить и настаивать, если потребуется. Ему пора определяться, куда идти: вперед или назад. С кем он? Она должна это знать.

Ровно в пять часов Анастасия спустилась лифтом на первый этаж. Милиционер у входа, как обычно, проверил пропуск. Она уже открывала тяжелую, из дерева и металла дверь, когда жизнерадостный мужской голос назвал ее по имени, сначала негромко, потом раскатисто, зычно.

Она обернулась: Шухин — обтекаемый, кругленький начальник европейского отдела с неизменной золотозубой улыбкой на румяном лице. Как поговаривали в МИДе, особенно широко он улыбался, когда увольнял своих подчиненных или стучал на них.

— Моя дорогая Анастасия, есть хорошие новости…

— Тогда не томите, — с легкой укоризной сказала она.

— Завтра состоится совещание руководства пяти министерств. У нас будет возможность поставить вопрос об обеспечении государственной безопасности перед людьми, которые за нее отвечают.

— Замечательно!

— Конечно. Вот я и решил взять вас с собой. С тех пор как я здесь работаю, такое происходит впервые.

— А где это будет?

— На Лубянке, конечно.

Анастасия пристально посмотрела на него, стараясь определить по выражению лица, к чему готовиться. Похоже, хищник вот-вот бросится из засады. Он больше не улыбался, он широко открыл пасть и пускает слюнки.


— Привет, Дэвид! Можно войти?

С этими словами Джим Такерман, закрыв за собой распахнутую дверь, вошел в квартиру Рассерта. Он обладал удивительной способностью не замечать препятствий и барьеров у себя на пути.

— Да вы ведь уже вошли, — отозвался Рассерт.

— Хм, не вижу сборов в дорогу…

— Джим, вы по личному делу или по службе?

Рассерт переместился на диване из лежачего положения в сидячее, потом тяжело встал, потянулся.

— Э… С дружеским визитом. Извините за беспокойство.

Такерман смущенно втянул голову в плечи. Подобно многим облеченным властью людям, он легко терялся в самых простых житейских ситуациях.

— Садитесь, Джим!

— Вот что я хотел сказать… Мы собрались сделать сюрприз: устроить небольшую вечеринку перед вашим отъездом. Будем очень рады, если вы зайдете к нам часиков в девять. Я понимаю: наверное, не очень удобно приглашать в последний момент, но, черт возьми, вы ведь легки на подъем! Как-никак служба обязывает.

Такерман покраснел, будто только что излил душу. Рассерт вдруг остро ему посочувствовал и сам смутился.

— Спасибо, Джим… Правда, очень мило с вашей стороны… — Он принужденно улыбнулся. — Но, к сожалению, сегодня вечером я занят. Сами понимаете: прощание с Москвой, ужин с русскими друзьями… Я действительно ничего не могу переиграть.

— A-а, понимаю… Ну хорошо, ладно. Тогда увидимся завтра. Но если вы передумаете…

— Все уже решено, Джим. Я дал слово.

Такерман кивнул, бочком, по-крабьи, подобрался к двери и на прощание помахал рукой.

Несколько минут после его ухода Рассерт неподвижно сидел на диване, затем взял с письменного стола лист бумаги и начал писать Джиму Такерману письмо.


Криченков ожидал начала банкета без нетерпения. Он хорошо подготовился и знал, как все будет. Торжественный прием, а затем — традиционные составляющие советской политики: нож в спину, ритуальные обличения, показушное покаяние и, под занавес, ближе к ночи — передача властных полномочий, такая же быстрая и четкая, как смена почетного караула у мавзолея Ленина.

Он мысленно улыбнулся: «Кое-что мы научились делать качественно».

Конечно, надо подождать, пока гости разойдутся, а генсек устанет и размякнет от водки. Тогда они спокойненько припрут его к стенке и сломают. Психологически. Но, если понадобится, и физически. К утру он уже будет прописан по новому адресу.

Криченков скривил рот. Если бы только генеральный умел прислушиваться к намекам! Но советская политика никогда не отличалась тонкостью; здесь прокладывают себе путь дубинами. Жертвы неизбежны: либо политические принципы, либо — что бывает гораздо чаще — люди.

В общем-то, организовать оппозицию генеральному секретарю оказалось нетрудно — врагов у него хватало. Даже Криченкова удивило, как много высокопоставленных деятелей было готово вступить в борьбу. По их словам, нужно только открыть ворота крепости и впустить их. Нужен Иуда, который без лишнего шума выдаст жертву в нужный час.

Криченков встал. Этот час приближался.

39

— Вы готовы?

Порученец стоял в центре комнаты, среди открытых чемоданов, сумок и вороха оберточной бумаги. Первое семейство Советского Союза растерянно смотрело на него.

Елена облачилась во все черное. Солидность важнее элегантности; впрочем, черный цвет ей шел. Зато обе племянницы, несмотря на старания, по-прежнему походили на огородные пугала. «Одежду надо уметь носить, — подумал Порученец. — Хотя бедные девушки так плохо скроены, что любые наряды сидят на них как на корове седло».

Эдуард… ну, о нем Порученец позаботился заранее: отвел в сторонку и выдал темно-серый костюм и французский шелковый галстук, не слушая его протестов, что, мол, «для приема в Кремле костюм больно невзрачен».

— Тебе надо выглядеть в соответствии с ролью, — возразил Порученец, не уточнив, с какой именно.

Посадив родственников в машину, он шепнул сидевшему за рулем Виталию: «Поезжай. И учти: теперь тебе придется действовать по своему собственному разумению. Мне нечего посоветовать. Выкручивайся как можешь. И постарайтесь не ошибиться: ты сейчас между молотом и наковальней. Будь осторожен».

— А ты с нами разве не едешь? — спросила Елена, высунув руку и схватив Порученца за локоть.

— Приеду позже. У меня еще кое-какие дела.

— Ерунда! — заявила она, вылезая из машины. — Ты что-то скрываешь. Сказал нам только, что надо ехать в Москву на день рождения Михаила, поддержать его. И мы, простые люди, собираем вещички и едем. Почему? Зачем?

— Ваш приезд очень важен!

— Вот как?

— Елена… — Морщины на лбу Порученца стали как будто глубже. — Сегодня вечером должно кое-что случиться. Событие, которого мы ждем уже несколько месяцев, даже лет… — Он отвел ее от машины на несколько шагов. — Я знаю, вам будет нелегко. Но, честное слово, другого выхода нет. Вы скажете, что мы, мол, используем вас в своих интересах. Может, так оно и есть. А может, мы просим вас о помощи, как друга. — Он пожал плечами. — Простите нас. Простите сейчас — до того, как поедете!

Она все еще держала его за локоть.

— Вам мое прощение не нужно. Я просто бесполезная старуха. Ничего не сделала для своего сына с того самого дня, как больше тридцати лет назад он уехал в Москву. Тогда я уложила его вещи, собрала в дорогу еду и благословила на прощание, потому что я все еще верю в Бога. Сын не забыл об этом… — Елена вздохнула. — Он ничего не забывает. Ну а я…

Она сжала его локоть.

— Мать всегда готова помочь сыну. Пусть он уже мужчина, да еще такой важный, для меня он по-прежнему мой мальчик, ребенок, которого я брала на руки ночью, если он плакал; он бежал ко мне, когда падал и ушибался. Ведь это я его родила и отдала миру… Мы сделаем все, что потребуется. Каждый из нас.

Порученец проводил глазами автомобиль, который пересек пустырь и вырулил на шоссе. Когда машина исчезла из виду, он подумал: «Теперь уже нельзя повернуть вспять».


Маркус никогда не был пассивным наблюдателем. Никогда не ходил смотреть футбольные матчи, никогда не болел за свою сборную. Он всегда стремился действовать, играть, тренировать, организовывать.

Когда-то отец сказал ему: «Не жди, как я, сложа руки подарков судьбы. Выходи ей навстречу и бери инициативу в свои руки».

«Слова, только слова», — подумал Маркус, сидя на стуле и наблюдая, как фотограф готовится к убийству.

Нина Алексеевна ушла на работу, оставив их вдвоем в своей убогой квартире. На подоконнике валялись старые театральные билеты, на столе стояли немытые чашки, из которых утром пили кофе.

Уходя, она даже не попрощалась. «Но ведь мы говорим «до свидания», только если рассчитываем увидеться снова, — подумал Маркус. — Если же знаем, что встреча последняя, то и прощаться бессмысленно. Достаточно лишь кивнуть головой. Снабдить последним немым комментарием проведенное вместе время».

Он смотрел, как фотограф чистит пистолет. «Интересно, где это добывают оружие в России?»

Фотограф, казалось, прочитал его мысли.

— Табельное оружие, — сказал он. — Оставил себе после досрочного дембеля. Никто о нем и не вспомнил. Как выяснилось, на складе потеряли регистрационную книгу. — Он взвесил пистолет на ладони и угрюмо заметил: — Не думал, что доведется снова воспользоваться!

Маркус попытался поймать его взгляд.

— А может, и не нужно?..

Фотограф встал.

— Очень даже нужно. Жаль, конечно, но джентльменов тут нет. Нас вынуждают обстоятельства.

— Все вы так говорите.

— Значит, так оно и есть.

— Всегда можно найти другой выход…

Маркус сам поразился пустоте своих слов. Все дороги ведут в Киев? Сколько? И много ли их осталось после трех лет хаоса, разгула преступности и экономического развала? Какая же дорога ведет сейчас в Киев?

— Я не политик. — Фотограф, казалось, разговаривал сам с собой. — Политиков в России и так больше, чем нужно. Сколько ее, этой ленивой кремлевской сволочи! А на местах и того больше. Только проку никакого. Одно нытье.

— Да, что-то их работы не видно, — согласился Маркус.

— Не видно! Так ведь работы никакой и не было. Можете мне поверить: я тут всю жизнь прожил. Много слов, много длинных речей. И ничего другого. Чем выше чин, тем длиннее речь. Разве можно генсеку читать доклад меньше трех часов? Все подумают, что ему нечего сказать или — того хуже — что он болен, раз не может столько времени выстоять на трибуне! Слова для политика — все равно что патроны для пистолета.

Он сунул пистолет в карман и пошел к двери. Непринужденно, без спешки, как человек, собравшийся на работу.

Почему Маркус вдруг забыл все, чему его учили, забыл приказ Лондона не вмешиваться, предоставить событиям идти своим чередом? Может быть, зная, что фотограф собирается вовсе не на работу, Маркус не желал признавать за ним право отнимать чью-то жизнь — пусть даже вовсе не праведника, но жизнь, которая ни с того ни сего оборвется сегодня в силу неких весьма туманных причин?

Он вскочил со стула и быстро шагнул к фотографу, собираясь остановить его любой ценой. И тут, с непостижимой задержкой и будто со стороны увидел взметнувшуюся правую руку русского — тот наносил ему резкий удар ребром правой ладони в сонную артерию. Маркус почувствовал, что скользит куда-то вниз, проваливается… и понял, что ничего уже не сможет предотвратить.


«Здесь, в цитадели Советской власти, кризис не ощущается. Трудно поверить, что она, эта власть, лежит на смертном одре, — думала Анастасия. — Но диагноз, к сожалению, точен, хотя сегодня вечером умирающая встанет и наденет праздничные одежды и регалии».

Проезжая мимо Кремлевского дворца, она вспомнила царившую здесь в прежние годы буйную эйфорию, время, когда власть имущие как сыр в масле катались, а героический пролетариат жевал черствый хлеб и выслушивал уверения в том, что ему необычайно повезло: ведь он живет в самом справедливом социалистическом государстве.

Повсюду стояли охранники в парадной форме. Служащие провожали приглашенных в гудящий от многоголосья и суеты зал. Куда ни кинь взгляд — нарядные туалеты, среди гостей — самые красивые женщины Москвы. Анастасия вышла из машины и немного постояла в наступающих сумерках, проникаясь кремлевской атмосферой.

К ней подошла благоухающая духами молодая дама в элегантном черном платье.

— Позвольте ваше приглашение?

Она провела Анастасию по анфиладам царских палат в расположенную на втором этаже комнату, больше подходившую для семейных и дружеских встреч, чем для официальных приемов. Обшитые деревом стены, несколько кресел, фотокарточки на бюро, низкий потолок создавали ощущение уюта.

Анастасия ожидала увидеть толпы гостей, но их оказалось всего человек тридцать. Впечатление многолюдности создавал обслуживающий персонал.

На мгновение ее охватила паника. Казалось, здесь были все, кроме него. Гости сидели на диванах, сплетничали, обменивались догадками, мнениями.

Но вот и он. Она не столько увидела, сколько ощутила его присутствие на другом конце комнаты. Впервые он показался ей слабым и уязвимым, стоял с понуро опущенной головой, как надломленное растение.

Думая только о том, что ей необходимо с ним договорить, она пересекла комнату.

Семейство являло довольно жалкое зрелище. Выйдя из машины, Елена широкими шагами двинулась вперед, полагая, что остальные последуют за ней. Но едва Эдуард ступил своим деревенским ботинком на кремлевскую брусчатку, как сразу же подвернул ногу и в дурно разыгранном приступе боли сложился пополам возле машины. Елена услышала его вскрик и обернулась. Целый отряд людей из кремлевской охраны уже бежал Эдуарду на помощь, а тот, видимо, решил извлечь все возможные выгоды из своего положения. Три человека подхватили незадачливого родственника генсека и под ритмичные охи и ахи помогали ему скакать на одной ноге.

— Возьми себя в руки! — сердито сказала Елена. — Ты ведь еще не умираешь, правда? Тебе, Эдуард, надо было выучиться ходить много лет назад!

Племянницы прыснули со смеху. Елена сверкнула на них глазами и зашагала вперед. На такого рода прием она шла впервые. И вообще в Москве-то была всего раз, по случаю окончания Михаилом Высшей партийной школы — приехала поглядеть, как под аплодисменты присутствующих сыну вручают диплом, и уже через час сидела в поезде, увозящем ее домой. По возвращении она сказала друзьям, что если Михаил хочет видеть мать, то пусть возвращается в родные места. Не ее дело таскаться за ним по всей России.

На этот раз Елена тоже не собиралась задерживаться в столице. Тем более, что ее неприятно поразила реакция гостей: когда она вошла, разговоры прекратились, и все бросились к ней и ее родственникам засвидетельствовать свое почтение. Она заметила, что Михаил, стоявший в другом конце комнаты, казалось, вот-вот заплачет.

Однако Елена не решилась подойти к сыну и прижать его к сердцу, хотя всем существом рвалась к нему. Охваченная внезапным смущением, она неловко стояла среди гостей, пока он, раскрыв объятия, шел к ней, не глядя на симпатичную молодую женщину с копной рыжих волос, которая изо всех сил старалась привлечь его внимание.


Порученец перебирал в уме пункт за пунктом, что еще осталось сделать. Почти все уже упаковано. Из личных вещей еще нужно взять одежду на смену да самое ценное из семейного архива.

Он переложил стопку бумаг и фотографий из картонного ящика в маленький кожаный портфель и защелкнул замок. О его семье Порученец не беспокоился. Что бы ни случилось, Елена сразу узнает и увезет их домой. Он вдруг ясно представил себе маленькую отчаявшуюся группку, стоящую на пустынном перроне в ожидании поезда. Впереди — дорога через всю страну и — никаких надежд. За ними наверняка будут следить, но вреда не причинят. Незачем.

Прочее зависит от Виталия. Парень хорошо запомнил инструкции, умеет действовать грамотно, знает пароли и пути отступления в случае срыва операции.

Разумеется, они оба прекрасно понимали, чем грозит провал. Неделю назад, в битком набитом кафе на Арбате Порученец спокойно и деловито объяснил племяннику суть и возможные последствия того, что они собирались предпринять. Сказал, что затеяли они нечто беспрецедентное. Эта операция вряд ли придется по вкусу Западу, но любимому их Союзу Советских Социалистических Республик пойдет на пользу. Так, возможно, удастся сохранить единство страны, раздираемой на части противоборствующими фракциями.

Виталий невозмутимо слушал, глядя на него поверх чашки кофе. Невозмутимо — ибо как можно вообразить конец света? Невозмутимо — потому что слишком чудовищным казался возможный провал. Рассудок отказывался вообразить последствия срыва и не в силах был охватить весь масштаб предприятия.

Некоторое время они молча сидели у окна кафе, глядя на русское лето. Итак, первая коммунистическая страна в мире на пути к тому, чтобы стать последней, думал Порученец. Восточная Европа уже возвратилась к прежнему, некогда искусственно прерванному курсу. У нее свой путь. Коммунизм не для них. И вообще, трудно представить, что их можно объединить в рамках какой-то единой системы. Михаил всегда мечтал о федерации государств всего континента, государств разоруженных — и потому вольных настаивать на своем и спорить до посинения. Но это, похоже, дело очень, очень далекого будущего. К тому же русские сильно отличаются от европейцев, они, как и прежде, нуждаются в сильной руке. Нет, не в той диктатуре, которая была в прошлом — беспощадной и никому не подотчетной, — а в честном и умном руководстве, способном принимать решения, не связанном мелочными ограничениями и не устраивающем референдумы всякий раз, когда какому-нибудь министру надо выйти в туалет.

Стараясь на время выбросить все это из головы. Порученец пошел на кухню и поставил на плиту чайник. Что бы ни происходило, какие бы потрясения на тебя не обрушивались, проза жизни берет свое. Так и коротаешь свой век. Он заварил чай и перешел в комнату. Из ванной доносилось гудение электрогенератора, время от времени слышались поскрипывания, глухие стуки и шорохи, какие бывают в скверно построенном и пустующем здании. Эти звуки Порученец чутко улавливал. Не слышал он только слабый щелчок, когда открылась входная дверь и в темный коридор, по-звериному крадясь и пригибаясь, проник фотограф.


Перечитав письмо, Дэвид Рассерт положил его на письменный стол, с которого предварительно убрал книги и бумаги. Такерман сначала сочтет послание шуткой, но пустая квартира быстро убедит его в необходимости действовать, если он дорожит своей карьерой.

Этого дня Рассерт ждал много лет. Не то, чтобы он знал заранее, как все произойдет; скорее, причиной было желание вновь увидеть друга, вновь почувствовать силу его незаурядного интеллекта, интуиции и вдохновения.

Он часто задавал себе вопрос, откуда в этой закосневшей системе мог появиться столь необычайно живой ум. Впрочем, опытным старателям иногда удается найти самородок даже в вязком речном иле. Наверное, Михаил и был таким самородком. Одним из тех встречающихся в каждом поколении гениев, которым удается осуществить свое предназначение.

По привычке Рассерт еще раз обошел квартиру. Само собой разумеется, через несколько часов здесь перевернут все вверх дном, проклиная его последними словами, совершенно незаслуженно обзывая предателем, подонком из подонков. Он для них — неприметный маленький шпион, который долго таился в подполье и теперь, наконец, сделал свое грязное дело и убрался восвояси.

Неприметный… Рассерт посмотрел на себя в зеркало. Вердикт был строг: лицо усталое, землистого цвета. Ну а чего ожидать после неудачного брака и долгого сидения в вашингтонских кабинетах? После тридцати лет рутины, которую нарушили только несколько сильных разочарований? Из дома на службу, со службы — домой. Как белка в колесе. Совсем не по-американски.

Рассерт стер салфеткой пятно на зеркале, вернулся в гостиную, сел в кожаное кресло и положил ноги на журнальный столик.

Да, он не рожден для величия — куда там! Его душу разъела скука. С понедельника по пятницу неизменно один и тот же маршрут, нудные заседания и деловые обеды, во время которых он только ел, но ничего не говорил. Годы работы на того или другого начальника, поездки на уик-энд в Шенандоу и Оушн-сити, общение с Биллом и Салли, Диком и Ханной, какие-то фильмы, концерты — жизнь, катящаяся по наезженной колее, без слез и страстей, к тихой, неприметной смерти. Точка. Конец пути.

«Но сегодня все иначе. Что бы ни случилось, сегодня — особенный день».

Рассерт встал и в последний раз обошел квартиру.

40

Он обнял ее и увел от улыбающихся, лоснящихся лиц, от бокалов и музыки в крошечную переднюю, где стояли два стула и письменный стол. Голос… да, голос был как будто его, но слова!.. Таких слов Елена не слыхивала прежде, и эти чувства мог испытывать кто угодно, только не он. Она слушала, едва вникая в смысл, и вдруг поняла, что жизненная сила покинула его, что этот монотонный голос точно отражает состояние его души. Ничего похожего на его выступления на партийных съездах, игры кончились. Перед ней стоял опустошенный, согбенный человек с глубокими морщинами вокруг глаз. В какой-то момент она перестала слушать. Рядом ее сын, ее мальчик, которого она сейчас заберет домой, защитит, окружит заботой… Пока мир не станет добрее и лучше, а русский народ не возьмется наконец за ум. Ему бы пойти по стопам отца, но он предпочел другую судьбу. В шестнадцать лет, как многие сверстники, он бывал замкнутым и апатичным, но когда пришло время, сумел принять решение самостоятельно. Елена вспомнила: вот он прощается с отцом… обходит письменный стол, идет к ней… Потом внезапно какой-то провал — и вот она сидит в передней на стуле со стаканом воды в руке, и голова у нее разламывается от боли. «Наверное, в обморок упала. Стыд-то какой! Пережить войну, оккупацию и все остальное — и упасть в обморок, потому что сын сказал мне, что собирается уехать».

Елена достала из рукава платок и вытерла лоб. «Надо держаться, надо быть сильной ради них: ради сына и Эдуарда, ради девочек и всех тех, кто остался дома…» Она обняла его на прощание с молитвой в сердце, которую он не мог услышать. Но времени плакать на его плече не было — они уже вышли к гостям, и кто-то подал ей бокал шампанского. «Чудесный вечер!» — сказал один из присутствующих. «Очень рад, что ваш сын так хорошо выглядит!» — подхватил второй. «Трудные времена…» — хмуро заметил третий, потом быстро растянул рот в улыбке и добавил: «Но, слава Богу, выпивка у нас еще есть!»

Гости неискренне рассмеялись. Елена подавила в себе желание немедленно уехать. Еще не время. В свой срок ее вежливо выпроводят из Кремля, и тогда все наконец закончится.


Анастасия видела, когда они появились: сначала Елена и сразу вслед за ней — Эдуард. Вид обоих свидетельствовал о только что происшедшем семейном скандале. Выражение лица у Елены было недовольное.

Отделившись от группы гостей к Анастасии подошел бледный, наигранно важный и насквозь фальшивый Криченков.

— Вы снова с нами!

Утверждение, а не вопрос, отметила она про себя.

— Как видите.

— Это хорошо. Ваше присутствие украшает праздник.

«Пой, пташечка, пой!» — подумала она.

— Я не могла не прийти. У меня важное сообщение для генерального секретаря.

— Вы выбрали не самое подходящее время.

— Тогда прогоните меня! — Она говорила спокойно и почти дружелюбно. — А время… время сейчас ответственное, товарищ секретарь. Дело иногда важнее развлечений, разве вас этому не учили?

— Грубите, товарищ…

— А вы манкируете своими обязанностями! — Анастасия посмотрела, не освободился ли генсек.

— Простите, как мне кажется, вы злоупотребляете нашим гостеприимством… — Криченков придвинулся к ней почти вплотную и бесцеремонно схватил за локоть.

— Если вы немедленно не уберете руку, я закричу и буду кричать до тех пор, пока к нам не подойдет генеральный секретарь. Надеюсь, вы не хотите вызвать его гнев?

— Ну, это мы еще посмотрим…

Он замолк, разжал хватку и быстро пошел к выходу. «За подмогой», — сообразила Анастасия. Теперь, того и гляди, подсыпят чего-нибудь в рюмку или сделают укол в плечо. Не остановятся ни перед чем, чтобы вывести ее из игры. Как же, по этой части они собаку съели. Если сейчас замешкаться, все пропало.

Анастасия быстро оглядела комнату. Гостей стало больше, но рассчитывать на их защиту не приходилось: основную массу составляли женщины, а немногие мужчины были уже в изрядном подпитии. Закричи она — никто и внимания не обратит. Гости решат, что их разыгрывают.

Стоя в дверях, Криченков с серьезным видом говорил что-то сотруднику госбезопасности. Оба время от времени поглядывали в ее сторону. Какие инструкции давал Криченков? Неужели он больше не боится навлечь на себя неудовольствие шефа? Неужели дела в Кремле так плохи, что генеральный секретарь уже ни на кого не может положиться?

Пока Анастасия задавалась этими вопросами, среди гостей появился человек в белом халате. Значит, она права: ей собираются устроить «несчастный случай»! Человек в белом халате, Криченков и сотрудник госбезопасности двинулись вперед. Анастасия устремилась в сторону передней, толкнув по дороге официантку и едва не врезавшись в рояль. До нее донесся приглушенный крик. Не оглядываясь, она вбежала в комнату и захлопнула за собой дверь. Потом инстинктивно нащупала ключ и дважды повернула его в замке. Какой-то мужчина, опиравшийся о письменный стол, обернулся. Из-за слабого освещения она не сразу его узнала. Ах да, конечно! Эдуард, брат генсека, широко улыбался — заинтригованный, удивленный, но готовый принять участие в этой новой для него игре.

— Вы всегда запираете за собой дверь? — спросил он.

Только теперь Анастасия огляделась и поняла, что они с Эдуардом оказались запертыми в самом сердце Кремля и что события приобретают куда более серьезный и непредсказуемый оборот.


— Встаньте, пожалуйста, руки в карманы!

Фотограф сказал это так естественно и просто, словно сидел за стойкой бара и попросил налить пива. Порученец отказывался верить, что можно войти в квартиру так тихо и незаметно. Казалось, этот человек материализовался из воздуха. Видя, что Порученец не в силах пошевелиться от изумления, фотограф осторожно, почти деликатно, приставил пистолет ему к спине между лопатками, недвусмысленно давая понять, что нужно подчиняться его приказам. Поднявшись со стула, Порученец увидел молодое, но совершенно бесстрастное, как у хирурга, лицо, и мысли вихрем закружились у него в голове.

— Пожалуйста, сходите в ванную и выключите генератор! — тихо приказал фотограф.

Порученец направился в ванную, чувствуя у себя за спиной незримое присутствие молодого незнакомца. Чтобы выключить генератор, пришлось стать на колени. Как только он щелкнул выключателем, свет в квартире погас.

— Теперь назад, на кухню!

Порученец подавил в себе желание броситься на незваного гостя. Он вдруг осознал, что тот отошел от него на несколько шагов. Профессионал: свободно ориентируется при слабом, струящемся из окон лунном свете; видно, успел провести предварительную рекогносцировку.

Они сели за кухонный стол.

— Я не надолго, — извиняющимся тоном сказал фотограф.

— У вас дела? У меня тоже!

— Ваши дела представляют опасность…

Порученец подался вперед.

— Для кого?

— Для страны.

— Так вам велели мне передать?

Фотограф чуточку помолчал.

— Мне никто не поручал разговаривать с вами. Никто. Но это неважно…

Он глядел в окно. Порученец различил его четко очерченный подбородок.

Отставной офицер элитных войск, наверняка отличный специалист. Советские войска состояли не сплошь из монголоидных призывников, которые только и умели, что рыть канавы да мочиться под себя. Россия годами вела небольшие грязные войны, используя разные страны в качестве полигонов, и цвет армии оттачивал за рубежом свое искусство.

— Вы хотите что-то сказать? — спросил фотограф, опустив пистолет.

— Вам? Нет, ничего.

— Или кому-нибудь что-нибудь передать?

Только сейчас Порученец начал приводить мысли в порядок. Незнакомец словно собирался убаюкать его своим спокойным, ровным голосом, загипнотизировать, усыпить бдительность, лишить происходящее драматизма. Убийца вел себя как священник. Сидя на кухне в матовом лунном свете, создающем причудливую игру теней, Порученец подумал, что лучше умереть без лишнего шума. Лучше для успеха операции. Виталий знает, что нужно делать. Если сигнала отмены не будет, он прямиком отправится на военный аэродром. А там уже все просто — отчитываться ни перед кем не надо. Главное начнется позднее и в другом месте.

— Вы ни о чем не хотите меня спросить? — Фотограф, похоже, был настроен продолжать разговор.

— Я уже давно живу на свете и видел много людей, вроде вас, — ответил Порученец. — Их мне тоже не о чем было спрашивать. И не о чем с ними говорить. — Он глубоко вздохнул. — Хотя одно я вам все-таки скажу: мне очень жаль. Не себя. Жаль, что одни люди думают и создают, а другие только исполняют, служат орудием в чужих руках. Такие готовы на все ради хорошей жратвы, квартиры или модной одежды.

Фотограф молчал.

— Если жизнь чему-то и учит, так это пониманию того, что всему есть предел, — продолжал Порученец. — Предел тому, что может сделать цивилизованный человек…

«Говори, говори, это нужно», — подумал он, сам не понимая причину этой необходимости.

— …Каждый способен на дикость. На обман, на убийство… Это в каждом запрятано. И каждый выбирает сам, дать ли волю инстинктам. Вот главное…

— Вы хотите умереть?

Голос у фотографа был по-прежнему спокойный, но сказанное резко оборвало мысль Порученца. Он умолк, выбитый из колеи. Руки у него задрожали.

— Я устал жить в мире, где полно таких, как вы, — наконец ответил он.

— Значит, вы не собираетесь убегать?

— Чтобы получить от вас пулю в спину?

Фотограф по-прежнему держал руку с пистолетом опущенной.

— Может, я и не выстрелю, — сказал он. — Я еще не решил. Может, вы и правы — пора подвести черту.

Порученец встал.

— Ну, мне пора. Я сказал все, что хотел.

Фотограф не пошевелился. Его пожилой собеседник медленно проследовал в переднюю, открыл дверь и вышел в коридор, на другом конце которого, метрах в сорока впереди, сквозь окно лестничной клетки просачивался лунный свет. По обе стороны коридора темнели двери незаселенных квартир.

«Ну что ж, — думал Порученец, — я сделал все, что мог: подвесил над пропастью мостик и проверил его на прочность. Теперь можно переправляться на безопасный берег… Хорошо иметь друга. Лучше иметь друга, чем дело. Лучше служить другу, чем какой-то идее. Идея может оказаться ложной или чуждой тебе. Друг же всегда рядом».

В коридоре потянуло холодком. Откуда вдруг сквозняк? Еще несколько шагов к лунному свету — и… Сквозняк вызвал у него в памяти Шелепин и холодный, завывающий ветер, дующий там круглый год, — как будто Бог, взирающий сверху на город, невзлюбил его с первого взгляда и постановил, что на его улицах никогда не будет покоя и мира.

В России тысячи таких Шелепиных. Маленькие грязные кучки домов в степи, В большинстве из них царит безнадежность. Они не затронуты ни прогрессом, ни революционными потрясениями. Правда, вскоре после того как большевики по трупам пришли к власти, в Шелепине появился отряд красных конников. Старые вывески были сорваны, на их место повешены новые, школьные учебники сожжены, а просвещенную местную власть сменили идиоты, не способные даже толком запомнить лозунги, с которыми полагалось обратиться к жителям. Таков был поступательный ход истории в Шелепине.

Порученец дошел до конца коридора и остановился. Какое ужасное наследие! И все-таки, это был его дом, его и Михаила, и оба они мечтали все в нем переменить, сделать лучше.

«Тебе следовало бы жить и умереть в Шелепине!» — сказал ему внутренний голос в тот момент, когда стоящий на другом конце коридора фотограф, вытянув руку и застыв, словно отлитый в бронзе, выстрелил в движущийся силуэт.

Великолепный выстрел в трудных условиях, отметил про себя убийца. Инстинктивно произведенный в последнюю секунду. Решение, которое далось ему нелегко. Но что поделаешь, надо блюсти свой интерес. Если получаешь приказ убить и не исполняешь его, то рано или поздно кто-то придет и за твоей головой.

Он не чувствовал ни грусти, ни угрызений совести. Какой-то человек жил себе и жил, а потом его не стало. Приводя в порядок квартиру, фотограф думал, что то же самое происходит во всем мире.

41

Несколько минут они молча смотрели, как над Северным ледовитым океаном собираются грозовые тучи. В небе, как на палитре художника, краски постоянно перемешивались, образуя под ярким солнцем все новые и новые сочетания цветов. Север обладает удивительной властью: он либо очаровывает тебя, либо сводит с ума.

— И что, если он прилетит? — спросил командир базы, переминаясь с ноги на ногу.

— Не нам с тобой это обсуждать, — ответил майор, не спуская глаз с горизонта.

— Да ладно тебе! Меня интересует твое мнение. Мы же не первый день знакомы. О чем только не толковали, успели перемыть косточки и московской сволочи, и о бабах говорили… Так какой ты все-таки получил приказ?

— Мы в России…

Командир положил руку ему на плечо.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что обстоятельства изменились. Теперь отдают приказы все кому не лень. Посылают ли их в запечатанном пакете или нашептывают за рюмкой водки, но это приказы. И один противоречит другому.

Командир изумился.

— Ты имеешь в виду, что приходится делать выбор?

— А как же иначе?

— Но ведь Генштаб-то все-таки существует!

— Ты так думаешь? — Майор рассмеялся. — Да, они еще платят зарплату — иногда — и распоряжаются пошивом обмундирования… Но ты, друг, отстал от жизни. В Генштабе не могут найти даже скрепок для бумаги!

— Не понял… — Командир потел и дергал плечами. — Кто же вас сюда послал?

— Приказ пришел в запечатанном пакете.

— Ну, и?..

— А перед самым вылетом из Киева мне позвонил старый однокашник, с которым я давненько не общался. Уже объявили посадку в самолеты, я был в ангаре. Там-то меня с ним и связали, можешь себе представить? Сам понимаешь, случайно такого не бывает. Надо тебе сказать, этот мой приятель сейчас большая шишка в Москве. Генерал-полковник, кажется. Ну вот, он меня и спрашивает: «Ты генсека поддерживаешь?» «Да», — говорю. А что еще я мог сказать? Нет, я предатель, расстреляйте меня? Тогда он говорит: «Держись его и дальше. Кстати, ему может понадобиться твоя помощь — там, на Севере. Счастливо долететь!» И вешает трубку. — Майор обнял командира за плечи. — Если ты об этом расскажешь хоть одной живой душе, я тебя скормлю белым медведям! Ты меня понял?

Командир не обиделся, он был слишком взвинчен.

— А если он прилетит сюда, — полковник ткнул пальцем вниз, словно боясь, что его не поймут, и вытер рукавом рот, — что ты будешь делать?

Майор презрительно хмыкнул.

— Перемены переменами, полковник, но кое-что осталось по-старому. В политике, например, во все времена и во всем мире действует один очень простой принцип… — Он снова уставился на горизонт. Ветер принес первые капли дождя. — А именно, — закончил свою мысль майор, — ты принимаешь сторону победителя.


Через час, в восемнадцать ноль-ноль, Беляева должна будет заступить на дежурство до пяти тридцати утра. «Одиннадцать с половиной часов на службе стране, — думала она, лежа на кровати в крошечной комнатушке, стены которой были обклеены вырезками из журналов мод. — И вот теперь это…»

Она снова сунула руку в дыру в матрасе — единственное скрытое от глаз посторонних, лично ее место — и проверила, там ли пистолет и две обоймы. Оружие она взяла неделю назад, после того как ей приснился кошмарный сон.

На базе часто шутили по поводу ночных дежурств; «Никакой личной жизни, только радары, снег и кофе. Жизнь проходит мимо!» Но Беляева предпочитала дежурить ночью, потому что под успокоительные дневные шумы засыпать легче, чем в жуткой ночной тишине.

Осмотрев пистолет и проверив предохранитель, она засунула оружие в поролоновый матрас. Никаких планов, как его применить, у нее не было. Но в России если что-то можно взять, то берут. На всякий случай.

Беляева плотнее запахнулась в халат, хотя было не холодно. Она никак не могла понять, отчего ее так мучит страх.

42

Стоя посреди комнаты, Анастасия отчетливо слышала сильный стук своего сердца. А дыхание! Неужели это она так тяжело дышит?

— Извините, — сказала она, кивнув головой. — Произошло недоразумение. Товарищ генеральный секретарь… я… мне надо с ним поговорить…

Эдуард показал на стул и с важным видом произнес:

— Мой брат на минуту вышел. Пожалуйста, подождите!

Некоторое время оба молчали, не зная, что сказать. Эдуард попеременно посматривал на двери слева и справа. Он странно выглядел в этой комнате в своем скверно скроенном костюме. Пиджак болтался на нем как на вешалке, и волосы по столичным меркам были длинноваты, и бачки сохранились, похоже, еще с шестидесятых годов.

— А куда он пошел? — будто между прочим спросила Анастасия.

— Я… — Эдуард улыбнулся, словно желая сказать: «Воспитанные люди о таких вещах не спрашивают!» — но улыбка получилась жалкой. Он терял уверенность в себе так же быстро, как севший на мель танкер теряет нефть. Очередная попытка погреться в лучах славы опять заканчивалась неудачей. Впереди его ждали только грусть и разочарование.

Анастасия шагнула к нему.

— Он ведь уехал, да? Говорите!

— Нет… я не…

— Послушайте, мне обязательно надо с ним увидеться. Он должен понять… Нельзя…

В дверь, ведущую в комнату для гостей, снова забарабанили.

— Скажите им, чтобы они убрались отсюда! — прошептала она.

— Все в порядке! — крикнул Эдуард громче, чем нужно.

Стук прекратился. Анастасия ясно представила, как молодые люди с той стороны отводят гостей от двери, с многозначительным подмигиванием объясняя, что возникла маленькая житейская проблема: кое-кому стало плохо. Может, выпил лишку.

Она тронула его за руку.

— Что он вам сказал?

Эдуард ничего не ответил.

— Посмотрите на меня! — Анастасия ступила в свет торшера, показав скуластое веснушчатое лицо, черты которого казались мягче из-за доброго выражения глаз. — Я не причиню зла вашему брату.

Эдуард сел на стул, отвернулся. Только когда Анастасия увидела, как судорожно дергаются у него плечи и как он прячет в ладонях лицо, только тогда она поняла, что он плачет… такое нередко случается со славянами, у которых эмоции обычно берут верх. Но тут было другое: Эдуарда затянуло в водоворот событий, значения которых он не понимал, а такое может вызвать глубокий внутренний надлом даже у сильного человека.

Анастасия достала из сумки носовой платок и вложила ему в руку. Через несколько минут он повернулся к ней.

— Простите…

— Ничего страшного.

Она хотела было вызвать его на откровенность, но Эдуард уже заговорил сам.

— Я никогда не видел его таким расстроенным. Всегда, с тех пор как я его знаю, он был довольно суров. Со всеми нами. И с матерью тоже. — Эдуард озирался по сторонам и шмыгал носом. — Но мы все равно его любили, а он — нас. Всегда нас выслушивал, интересовался, какие у нас трудности, помогал, даже когда переехал в Москву. Бывало, я… ну, в общем, хотел, чтобы он помог мне достать кое-что из вещей… сами понимаете: то да се, одежду там… В городе-то у нас ничего нет. Он это, конечно, знал, но вместо подарков дарил нам свое время. Самое ценное, что у него было. Каждую неделю звонил, спрашивал, как дела, советовал. Он никогда не пользовался своим положением для блатных дел…

Эдуард вдруг замолчал. Анастасия присела перед ним на корточки.

— Говорите, говорите!

— Сегодня у него отняли мечту… — В глазах Эдуарда снова заблестели слезы. — Он сказал, что надо искать другой путь. Ведь шесть лет прошло — и тут вдруг эта демонстрация на Горького. Он сказал, что это поворотный пункт: «Если люди погибают у меня на улицах, значит, я что-то сделал не так. Это надо прекратить…»

— А где он сейчас, вы знаете?

— Не могу сказать.

— Не можете?

— Он мне не сообщил. Сказал, так будет лучше. Что все будут спрашивать, но узнают, когда придет время.

— И даже не намекнул?

Эдуард улыбнулся.

— Мой брат умеет держать язык за зубами. Мы иногда подумывали, может, он говорить разучился. Как упрется — слова из него не вытянешь. Потрясающий человек!

Анастасия кивнула и поднялась. Из комнаты для гостей донеслись звуки рояля.

— К сожалению, я больше не могу тут оставаться, — сказала она.

Эдуард показал ей на вторую дверь, ведущую в коридор.

— Идите туда. А я постараюсь задержать их как можно дольше.

— Не верится, — прошептала она. — Неужели такое происходит на самом деле? С ним, с вами… А тут еще этот прием…

— Да, все на самом деле. Посмотрите вокруг. Наверное, так и должно было кончиться.


Дэвид Рассерт понимал, что дела, которыми они занимаются, опасны. Но к этому он готов не был. В квартире веяло ужасом. Правда, все стояло на своих местах: свет выключен, занавески на окнах аккуратно раздвинуты, и внутрь мирно струилась безветренная летняя ночь.

Вот только Порученца здесь не было. Конечно, он мог задержаться. Мог не выдержать напряжения. Мог в последний момент изменить план. Вдруг появились непредвиденные обстоятельства…

Нет, маловероятно. Часто ли запланированная операция отменяется в последний момент? Часто ли ее участники не выдерживают напряжения? Часто ли опаздывают из-за уличных пробок, зная, как важно быть вовремя на месте?.. Нет, мой дорогой, нет и еще раз нет. Значит, все пошло к черту? Провал и бегство? Но куда ему бежать?

Рассерт начал осматривать квартиру, стараясь замедлить бешеный поток мыслей, сосредоточиться, найти точку отсчета, подумать о путях отступления. Если таковые есть. Когда ставишь на кон не запонку, а свой дом, машину, жену и детей, и проигрываешь, никто тебя уже не выручит. Тебе конец.

Он попробовал включить свет. Странно. Похоже, генератор вышел из строя. Выключатель, кажется, где-то в ванной. Ага, вот тут…

Вспыхнул свет — сразу все лампы в квартире, — и Рассерт увидел лежащего в ванне Порученца, теперь уже равнодушного ко всему на свете, смотрящего в потолок невидящими глазами, свободного от страха и стрессов, сохраняющего обретенное в последний миг умиротворение, словно путеводную нить в лучший мир.


Виталий понял, что его пассажир открыл дверцу и сел на заднее сидение, только когда кузов машины слегка качнулся. Чувствуя, что хладнокровие его покидает, он лишь бегло взглянул в зеркало. Его руки задрожали на рулевом колесе, ладони увлажнились. Он разглядел силуэт пассажира, плащ, надвинутую на глаза серую фетровую шляпу, очки… Боже всемогущий! Скорее заводи мотор «чайки», Виталий, выруливай из темноты и — прочь с мощенного брусчаткой кремлевского двора! Веди машину так, будто развозишь почту. Никакой помпы. Впервые за десять лет никто в целом свете не знает, где он находится. Никто, кроме тебя.

Виталий снова взглянул в зеркало заднего вида. Пассажир сидел неподвижно, повернув голову к окошку, за которым проносились неосвещенные улицы. Матерь Божья! Это пострашнее любого пике! Ощущение такое, словно самолет потерял управление и вот-вот разобьется.

Давай, Виталий, вперед. Набережная пустынна. Не сбавляй скорость, не снимай ногу с акселератора — это же правительственная машина, которой все должны уступать дорогу.

Выехав на Кутузовский проспект, он с чувством облегчения снова глянул в зеркало. Все по расписанию. С точностью до секунды. Какую же смекалку проявил дядя, организовав прием в комнате, примыкающей к личным апартаментам, откуда лестница ведет прямо во двор! Очень удобно и практично. Каждый русский правитель заботился о запасном выходе, тщательно готовил себе путь к отступлению, — да не один! — сознавая, с каким коварством приходится сталкиваться в борьбе за власть.

Теперь — курс на восток. Осторожно. Вот старая колымага! Подпрыгивает и дребезжит на каждом ухабе… Перекресток и пост ГАИ. Трое милиционеров вылавливают нарушителей. Забавно: даже отдают честь моей «чайке». А ведь не знают, кто в ней находится!

Виталий провел рукой по волосам. Ему ужасно хотелось опустить разделяющее их стекло, поздороваться, завести нормальный человеческий разговор. Но Порученец был категоричен: «Это тебе не офицерский клуб — нечего демонстрировать общительность! Доставь его куда надо, и, кто знает, может, однажды тебя назовут героем».

Вдалеке, за деревьями и кустарником, показались здания военного аэродрома. Сердце у Виталия забилось в два раза быстрее: сзади блеснули фары. Однако вскоре машина обогнала их и растворилась в темноте.

Он въехал на автостоянку, и тут впервые в жизни у него сдали нервы. К «чайке» метнулся какой-то человек с развевающимися по ветру волосами и, выкрикивая что-то на незнакомом языке, забарабанил кулаком по стеклу. Выражение лица у него было — не приведи Господь! Виталий вжал ногу в тормоз, и в этот момент до него донесся несколько раз повторенный пароль, который он запомнил по требованию дяди. Услышав, что пассажир тоже что-то говорит, Виталий спустил стекло. Только через несколько секунд он понял, что незнакомец изъясняется по-английски, и узнал в нем Дэвида Рассерта.

— Поезжайте! — тяжело дыша, надтреснутым голосом бросил Рассерт.

— А где дядя? — заорал в ответ Виталий. — Он должен был приехать сюда!

Рассерт сжал ему руку и, сумев наконец овладеть собой, сказал почти что обычным голосом:

— Мне очень жаль, но он не приедет.

Виталий чуть не выскочил из машины, чтобы вытрясти из него правду. Он был уверен, что американец лжет. Или ошибается. Нельзя оставлять человека в беде. Тем более такого человека.

Однако в глазах Рассерта он прочитал правду и здесь, в лесу, к востоку от столицы, понял, что сделать уже ничего нельзя.

43

Джим Такерман поступил чертовски умно. Или чертовски глупо. Впрочем, как именно, они обсудят потом. Сейчас же главное — эта срочная шифрограмма на его имя с грифом: «Только для ознакомления», и Фокс не знал, каких богов благодарить за то, что он ее получил.

Через сорок минут он уже сидел в самолете. Несмотря на свою репутацию, изрядно подмоченную утечками информации и провалами, ЦРУ по-прежнему обладало большими возможностями, чем любая другая разведывательная служба в мире. Если Фоксу нужно лететь в Норвегию — пожалуйста.

Самолет поднялся с аэродрома имени Даллеса, пролетел сквозь легкий туман над восточным побережьем и вошел в воздушный коридор к востоку от Ньюфаундленда. Фокс успел заранее позвонить в Лондон и выслушать «Сотрудника», который с хорошо отрепетированной индифферентностью заверил его, что раз уж он, Фокс, так этого хочет, нужный человек встретит его по прибытии.

«Ну а в ближайшие пять часов сорок пять минут — только этот самолет, Атлантический океан и отчаянная шифрограмма от Такермана», — подумал Фокс.

Он закрыл глаза и попытался проанализировать, что же произошло в Москве. Сначала факты. Такерман звонит в квартиру Рассерта — никто не снимает трубку; еще раз звонит в полночь — тот же результат; обеспокоенный, просыпается в три часа утра и звонит снова; в пять утра отправляется туда самолично, взламывает дверь и находит письмо. Н-да. Если это можно назвать письмом…

Находясь в квартире Рассерта, Такерман сначала обдумывает, кому из шифровальщиков можно доверять, затем встает и быстро принимается за дело.

Фокс ясно представлял себе ход мыслей Такермана: дать знать о случившемся, но в завуалированной форме. Закодировать так, чтобы даже компьютеры ЦРУ не разгадали сути послания. Оно должно попасть прямо к Фоксу, минуя лишние инстанции и ни у кого не вызвав гримасы недоумения. Впрочем заблуждаться не следовало: по многим официально нигде не зарегистрированным вашингтонским телефонам сейчас вовсю шло обсуждение случившегося, и по возвращении его еще вызовут на ковер.

Но остаться в Штатах после получения шифрограммы он не мог. Дойди новость до Белого дома, там обязательно наломают дров. Либо допустят утечку информации, либо начнут метать громы и молнии — попадет и правому, и виноватому.

Фокс знал, каково было бы их окончательное решение. Найдется ли президент, способный отказаться от уникальной возможности прославиться на веки вечные и обеспечить себе победу на выборах? Достаточно лишь одного-единственного сенсационного снимка: глава американской администрации рядом с советским лидером, которому он только что предоставил политическое убежище. Вот какой ужасающей перспективой грозил сейчас Рассерт.


Анастасии пришлось долго и сильно трясти его, прежде чем он пришел в себя. «Маркус-идеалист, — думала она. — Маркус-простачок». Ребенок, несмотря на свое западное образование и опыт. Это она взрослая. Она знает жизнь. А у него на глазах шоры.

Однако времени на подобные рассуждения сейчас не было.

— Надо идти! — Анастасия перевернула его на спину и сильно ударила по щеке. Ругаясь, Маркус начал подниматься, борясь с земным тяготением. — Давай поторапливайся!

Она помогла ему принять сидячее положение. Мелькнула мысль: теперь охота идет за ними обоими. Сколько еще времени понадобится КГБ для выяснения всех ее контактов и получения полной картины происходящего?

Анастасия наконец подняла Маркуса на ноги, но в эту минуту дверь распахнулась, и в квартиру влетел фотограф. Он молча положил на диван черный кожаный портфель и открыл его. Появившаяся в его руках пачка фотографий и писем ответила на вопрос Анастасии прежде, чем она его сформулировала.

— Это было в квартире. Уже упакованное. — По лицу фотографа было видно, что он бежал. Хладнокровие и уверенность в себе словно испарились. — Все ясно, он собирался взять их с собой.

Анастасия поднесла письма и снимки к лампе. Никаких сомнений в авторстве: почерк генсека. Здесь были его переписка с матерью, сделанные на собраниях заметки, детские фотографии…

— Хорошо, что ты принес их сюда, — сказала она.

Маркус взял из ее рук пачку писем, стараясь не глядеть на фотографа и не думать о том, что тот сделал.

— Он уехал из Кремля, вот и все, что мы пока знаем, — промолвила Анастасия, садясь на диван. — Может, он побывал в той квартире, а может, и нет. Но больше он ведь там не появится, правда?

Она пристально посмотрела на фотографа и прочитала по его глазам, что случилось. Спрашивать не было нужды. «Что делать, если вдруг твоя жизнь, как поезд сходит с рельсов и несется под откос? — спросила себя Анастасия. — Если рушатся все твои планы? Кричать, плакать, рвать на себе волосы?»

— Не знаю, что и сказать. — Она окинула взглядом их обоих. Потом обратилась к фотографу: — Тебе лучше исчезнуть, а мне — вернуться на работу в свой МИД… Тебе же, мой дорогой Маркус, могу только посоветовать искать убежища в посольстве… Все, конец. Об этом деле надо забыть!

Анастасия отбросила со лба прядь и осмотрелась, как будто хотела запечатлеть в памяти место, где узнала о провале их предприятия: маленькую обшарпанную комнату в Кунцево, в доме, который начал давать трещины и разваливаться в самый день завершения строительства. Откуда-то доносились музыка и детский плач. «Как я устала!» — подумала она.

Маркус взял ее за руку. В ожидании последнего поцелуя перед уходом она подняла голову.

— Я знаю, куда он отправился.

Сила и уверенность в себе, которыми она прежде так восхищалась, вновь вернулись к нему.

— Правда, знаю!


Виталий направил огромный громыхающий лимузин к военному аэродрому. Было уже далеко за полночь.

«Они сейчас вялые и полусонные, меня отлично знают… Все, как планировал дядя».

Два человека на заднем сиденье почти не шевелились, словно были в шоке. И хотя из-за разделяющего их стекла Виталий все равно не мог их услышать, он был уверен, что оба молчат.

«Чайка» ехала среди деревьев в цвету, по широкой аллее, заканчивающейся оградой аэродрома, за которой виднелись огни взлетно-посадочной полосы. До контрольного пункта оставалось около ста метров.

Нужно, чтобы часовой его увидел, — иначе ни за что не пропустит.

Сняв руку с руля и на секунду склонив голову, Виталий сделал то, чего не делал с детства: перекрестился.

Опусти стекло и покажи пропуск часовому. Это парень из Ленинграда, страшный болтун. Помани его к себе — пусть наклонится и поклянется здоровьем своих родителей никому не выдавать государственную тайну. Вот он бросает взгляд на заднее сиденье машины… Ишь ты, как побледнел! А теперь вперед, к взлетно-посадочной полосе.

Виталий притормозил и на пару сантиметров опустил стекло.

— Мне нужно оформить бумаги. Это займет минут десять, не больше.

В дежурном помещении сидел Борис, дерьмовый летчик, наконец переведенный на административно-хозяйственную должность, которую он ненавидел так же сильно, как и все остальное на свете.

— Я за самолетом, Борис.

— Твой самолет на обычном месте, — не поднимая глаз, ответил тот.

— Мну нужна машина побольше.

Борис улыбнулся.

— Бабу везешь? Ах ты, сукин сын! Только не трахай ее в воздухе!

— Як-40 есть?

Главное — сохранять спокойствие. Заговорить ему зубы.

— У нас их три, но только у одного исправные двигатели. Выбирай.

— Да, выбор нелегкий. Ладно, так и быть, возьму тот, исправный.

— Ключ зажигания в гнезде. Распишись тут и беги, покуда не появился другой претендент! — Борис придвинул журнал вылетов. — Маршрут обычный?

— Не просто обычный — он у меня единственный.

Борис засмеялся. Чувствуя подступающую к горлу тошноту — следствие усилий запудрить Борису мозги, — Виталий вышел наружу. «Прости, старина, очень жаль твою карьеру, семью и тебя самого, но тут я не властен». Теперь — к взлетно-посадочной полосе.

Сейчас, при полной луне, пассажира хорошо видно. Он кажется таким старым! Где его походка вразвалочку и поигрывающая в углах рта улыбка?.. Идет с опущенной головой, засунув руки в карманы плаща. Махать некому. Все кончено.

Вот и самолет: голубовато-белый в лунном свете. Координаты в голове, маршрут известен, документы в порядке, — и диспетчеры готовы дать добро.

— Виталий, — раздался у него в наушниках надтреснутый голос руководителя полетов, — ты когда-нибудь спишь?

— Конечно, нет. В отличие от вас. Должен ведь кто-то работать!

Так. Сводка погоды, подтверждение маршрута и разрешение на взлет. Рев обоих двигателей убедительно свидетельствует, что с ними все в порядке.

Вот, значит, для чего понадобились эти бесконечные тренировочные полеты на Север и обратно, день за днем, неделя за неделей: теперь, когда у тебя на борту генеральный секретарь, никто не задает вопросов, а впереди — только чистое небо. На тысячи миль.

Виталий поднялся на высоту девять тысяч метров. Звезды светили холодным ярким светом, на стекле кабины играли лунные блики… На пару часиков, до посадки, можно немного расслабиться.

44

Гости давно разошлись с пьяной обидой на внезапно исчезнувшего хозяина. Елену и двух ее племянниц, измученных и заплаканных, отвели в столовую, где они сели на стилизованные под старину позолоченные стулья и понуро сгорбились в ожидании грядущих бедствий.

Обязанности хозяина взял на себя беспрерывно семенивший туда-сюда и заметно утративший невозмутимость Криченков. По его приказу дверь в прихожую взломали и обнаружили Эдуарда. Он лежал на полу в отключке и бормотал что-то невразумительное. Рядом валялась пустая бутылка водки.

Опять-таки по приказу Криченкова Эдуарда сфотографировали, собирая доказательства нравственной деградации первого семейства Советского Союза после бегства в неизвестном направлении его главы. Сфотографировали и сидевших с раздвинутыми ногами на позолоченных стульях Елену и обеих девушек, подавленный вид которых должен был наглядно продемонстрировать, что их сладкой жизни (которой они никогда не знали) пришел конец.

Елена поняла смысл происходящего. Заметила она, и как равнодушно восприняли гости исчезновение ее сына. Они спешили изгнать самую память о нем, словно изгоняли беса. Быстро же они вернулись к старой практике! Скоро опять воцарится повсеместная официальная ложь, которая с течением времени наденет личину правды.

Елена вступила в партию в тридцатые годы. Тогда это мало что значило, но вы чувствовали себя участником чего-то важного. Тоже своего рода религия: сидишь себе на партсобрании, будто в церкви, повторяешь чужие слова, киваешь и почтительно взираешь на портрет лысого мужчины с козлиной бородкой. Ну что в этом плохого? Понимание пришло лишь много лет спустя…

Хлопнула дверь, и снова появился Криченков, скрипя ботинками по отполированному до блеска паркету. Держась по-начальственному, он отрывисто сообщил, что семье генерального секретаря пора возвращаться домой — билеты на поезд для них уже куплены. Хорошо знакомые интонации и методы!

Она была уверена, что в эту самую минуту новый автор учит наизусть свой текст для следующего акта драмы и готовился занять еще неостывшее кресло. К утру руководство Гостелерадио уже будет проинструктировано, как представить отъезд генерального секретаря. Они не допустят, чтобы первыми об этой новости сообщили американцы.

О себе она не беспокоилась. Главное — Эдуард и девочки, которые отныне будут считаться родственниками предателя. Таковы русские. Любовь или ненависть, белое или черное… ничего посредине. Уж они позаботятся, чтобы его семья как следует помучилась.


Северная Норвегия. Военно-воздушная база НАТО. Ряд всепогодных истребителей-перехватчиков, и небо, прозрачнее и обширнее которого он еще не видел. «Что мне известно об этом месте? — подумал «Сотрудник». — Впрочем, а что я, собственно, хотел бы узнать?»

Он смотрел, как Фокс отмечается в регистрационной книге для гостей. Н-да, с таким же успехом они могли бы прилететь и на Барбадос. Проку все равно не будет. Конечно, вроде было как-то легче от того, что они тут ближе к России, но это чувство скоро пройдет.

Сразу по прилете Фокс протянул ему шифрограмму. От обычных шуток и обмена впечатлениями о проделанном путешествии они воздержались.

— Лучше бы вы мне ее не показывали, — сказал «Сотрудник».

Фокс слабо улыбнулся.

— Да, не сохранил в секрете. Не удержался, знаете ли.

— Кто еще в курсе, кроме ваших посольских?

— Двое, — улыбка Фокса исчезла. — Мне нужно было проверить, — продолжал он, — какова будет реакция того, кто вырос не в Соединенных Штатах, не был на американской правительственной службе и ничего не знает о роли сверхдержавы. По этим параметрам вы вполне подходите.

Они смерили друг друга недобрым взглядом.

— Но вы еще хотели проверить, верна ли ваша интуиция… — начал «Сотрудник» и после короткой паузы спросил: — Кстати, что вам подсказывает интуиция?

— Что меня тянет блевать.

— Неужели впервые? — холодно осведомился «Сотрудник», подняв брови.

— Нет, конечно. Не забудьте: я работаю на правительство… — Фокс оглянулся. — А не выйти ли нам на свежий воздух?

Снаружи, в темноте, с трудом можно было различить только озеро и широкое шоссе. Но они не всматривались в ландшафт.

— Я верил в рейгановскую доктрину, — сказал Фокс, глядя себе под ноги. — Меньше государственного вмешательства во внутренние дела, больше внимания внешней политике. Точно определить, кто наши враги и научить их считаться с нами. Гренада, Ливия… Конечно, никаких бредовых планов всерьез потеснить коммунизм. Но надо же просигнализировать той стороне, чтобы они не зарывались, показать, что мы готовы нажать на кнопку, хотя и не на самую главную. В случае чего мы подняли бы в воздух наши самолеты и заставили сделать соответствующие выводы. — Он покосился на «Сотрудника», словно ждал возражений. — И это подействовало — до известного предела. Мы добились заключения договора о контроле над вооружениями. Черт возьми, нам даже удалось провести встречи на высшем уровне! Мир смог перевести дух, поверить, что войны не будет. — Он пожал плечами. — Это кое-что!

— А теперь?

— Теперь… — Фокс вздохнул. — Теперь дело зашло уж слишком далеко. Но вы ведь и сами знаете, правда?

«Сотрудник» смотрел в сторону.

— Да, да, знаете! Если генсек найдет убежище в Америке, в Советском Союзе начнется гражданская война. Откроется охотничий сезон для любой политической фракции, любой воинской части, бригады рабочих… Сейчас самое опасное время. Первый раз за семьдесят лет они почувствовали вкус свободы и демократии, а это сильный наркотик. Они к нему не привыкли. Превышение дозы их убьет. В такой стране не может быть вакуума власти: там накопились слишком большие разрушительные силы. Их вожди не могут так просто отойти от дел. Либо они умирают в своем кресле, либо им всаживают нож в спину — другого не дано. Никакой игры воображения, никаких случайностей. Все делается быстро и беспощадно. В России иначе не умеют. — Он перевел дыхание. — Более того. Как вам известно, мы тоже не в состоянии управлять процессом. Ну, конечно, ковбои из Белого дома думают, что они всевластны и писают кипятком от радости. И ваши деятели тоже. Но в политике подарков не делают. Никогда.

— Куда вы клоните?

Американец вплотную придвинулся к «Сотруднику». Их лица почти соприкасались.

— Даже если он вырвется из России, на Запад ему дороги нет.

— То есть, вы от правите его назад?

— Вот именно.

— А если он не согласится?

— Отошлем в упакованном виде.

С этими словами Фокс повернулся и пошел назад, к корпусу для гостей.

45

По мере того как они приближались к Новой Земле, Рассертом все сильнее овладевало отчаяние. Он вытер пот со лба. Рядом с ним, отделенный только проходом, сидел генеральный секретарь. Глаза его были закрыты, но он не спал.

Рассерт несколько раз пытался заговорить с ним, но наткнулся на стену: только легкий кивок в момент их встречи свидетельствовал о том, что его узнали. В остальном — демонстративная холодность и отчужденность. Как будто генсек выставил миру неудовлетворительную оценку и не желал больше признавать ни врагов, ни друзей.

Рассерт потер глаза. Лицо сидящего радом человека было так хорошо знакомо! Тысячу раз, неизменно радуясь про себя, он видел его по телевизору. Его улыбка озаряла обложки журналов всего мира. Наконец-то нашелся русский, умеющий думать и смеяться! Медведь сбросил шкуру — и оказался человеком. Да, конечно, в нем было много силы и жесткости, но его обаяние сглаживало острые углы. Редкое обаяние.

Рассерт вспомнил, как много лет назад в Москве они оба ухаживали за одной девушкой. Светловолосая, стройная, с обворожительной улыбкой… «Казалось, все шансы были на моей стороне, — думал Рассерт. — Я и выглядел лучше, и к тому же был иностранцем. Девушки из студенческого общежития смотрели на нас как на ходячие паспорта. Счастье-то какое — выйти замуж за американца, попасть в Нью-Йорк и, ничего не делая, получать все блага жизни!.. Но с ним я тягаться не мог. Стоило этому толстому неуклюжему парню улыбнуться своей особой улыбкой… Вот и та блондинка: только чмокнула меня в щеку и сказала, что я классом не вышел. Чистая правда… Вот он сидит с опущенной головой. Человек, которого я везу в изгнание. Старый друг. И при этом такой чужой и непонятный».

Рассерт встал, чтобы размять затекшие ноги. Они летели в плотной серой облачности со скоростью не менее семисот километров в час. Такерман уже должен был получить письмо, и в Вашингтоне, должно быть, стоят на ушах. Им и в фантастическом сне не могло присниться такое.

Он снова сел, стараясь подбодрить себя мыслью о том, что расстояние неуклонно сокращается. «Лететь в этом самолете — вот и все, что я сейчас могу. Чуточку терпения. Остается только сделать промежуточную посадку на Новой Земле, дозаправиться, узнать последние новости, а потом доставить на Запад эту бомбу. До того как об этом пронюхают. До того как наступит рассвет, и новый день ошарашит весь мир».

46

Беляева догадалась. Догадалась, как только узнала о летящем на их базу Яке. Да, другой тип самолета, другое время, более высокая, чем обычно, скорость. Но всему этому могло быть только одно объяснение.

Через час после начала дежурства, сказав, что ей нужно в туалет, она вышла из командного пункта и отправилась в свою комнату за пистолетом. «Зачем я это делаю?» — вопрошала она себя.

Вернувшись на пост, она предоставила другому диспетчеру вести самолет на посадку и усилила громкость динамика, по голосу Виталия пытаясь определить, в каком положении дела. Несмотря на предсказанный метеослужбой ураган, его прорывавшийся сквозь помехи голос звучал спокойно. Лихой парень!

В сопровождении майора появился командир базы, непричесанный, на ходу заправляющий рубашку в брюки. Его подняли с постели.

— Так, так, хорошо! — приговаривал полковник, изображая все понимающего начальника, хотя не понимал ровным счетом ничего.

Беляева протянула ему распечатку. Командир уставился на ряды цифр, как будто хотел проверить правильность работы компьютера, потом уставился на экран радара. Майор молча стоял сзади. Технические детали его не касались. Что толку зря ломать себе голову? В армии, как и вообще в России, не утруждают себя размышлениями. Вот только беда в том, что вечно так продолжаться не может…

Когда Виталий запросил разрешение на посадку, все глаза устремились на майора. Тот чуть заметно кивнул.

Именно в эту секунду Валя Беляева приняла решение.


Фокс сильно потряс спящего. Разбудить его оказалось делом нелегким. «Сотрудник» не притворялся: по утрам ему спалось особенно сладко. Включив маленькую лампочку у изголовья кровати, он поискал очки и отбросил волосы со лба.

— Три часа!

— Десять минут четвертого, — уточнил Фокс, протягивая ему лист бумаги. — Вот что передало в три часа Московское радио.

«Сотрудник» дважды внимательно перечитал сообщение.

— Весьма скупая информация.

— Совершенно верно, — ответил Фокс, забирая бумагу. — Но достаточная, чтобы вызвать политический катаклизм глобального масштаба. Минуты через две-три наши страны нас отзовут, и, не исключено, мы окажемся первыми западными гражданами, которых отправят в концлагерь.

«Сотрудник» сел на кровати.

— Тут говорится:«… сложил с себя полномочия и покинул страну…»

— Боюсь, это еще не все.

— Да?

Фокс присел на край кровати.

— Мы только что проследили за полетом Як-40 из Москвы на Новую Землю. Маршрут хорошо нам знакомый еще со времен поездки в Мурманск. Но на этот раз самолет другого типа, побольше, и, думаю, на нем есть пассажиры…

— Значит, он летит…

— Похоже на то, — Фокс встал. — Посмотрите в окно!

«Сотрудник» поднялся с кровати и выглянул наружу. У взлетно-посадочной полосы, где стояли истребители-перехватчики, он разглядел маленькие огоньки, какое-то движение и фигуру в шлеме.

— Двое пилотов на этой базе НАТО — сотрудники нашего Управления…

— Вот никогда бы не подумал.

— Можете мне поверить, — сказал Фокс, берясь за ручку двери. — И не сомневайтесь: они выполнят любой наш приказ!

47

Расцвеченная сигнальными огнями взлетно-посадочная полоса была похожа на яркий узорчатый ковер, расстеленный в темном северном небе. Под усиливающимся ветром они стояли возле командного пункта — группка людей с осунувшимися, тревожными лицами.

— Я буду вежлив, но тверд, — сказал командир базы, повернувшись к майору.

— Не делай глупостей, — ответил тот. — Ты что, забыл, кто он?

На фоне облаков уже были видны сигнальные огни Яка. Борясь с порывами ветра, выпустив шасси и подняв нос, самолет шел на посадку. Белая пылинка в ночном небе.

Командир заметил какое-то движение в конце взлетно-посадочной полосы: БМП с солдатами спецчасти занимали боевую позицию, чтобы после приземления самолета окружить его и блокировать полосу.

Задние колеса Яка коснулись бетонного покрытия. Волнение командира усилилось. Наступала самая ответственная минута за все время его службы. На его глазах вершилась История. Боже мой, подумать только…

От рева работающих в режиме реверса двигателей он закрыл уши руками. Но даже отметив, что майора рядом уже нет, и поняв, что ситуация полностью вышла из-под его контроля, командир как зачарованный продолжал следить за самолетом — маленькой грохочущей белой иглой, которая устремилась к концу полосы.

Як уже был далеко, и командир не мог разглядеть, что там творится. Он побежал к своей «ниве», вскочил в нее, нажал на стартер и, не обращая ни на кого внимания, грубо нарушив инструкцию, выехал на полосу под аккомпанемент надсадно воющего мотора и визга покрышек.

Около пятидесяти солдат стояли вокруг самолета с автоматами наперевес. Дверь Яка еще была закрыта.

Командир выпрыгнул из машины и устремился к майору. Уже на бегу он увидел, как открывается дверь, и едва не упал от потрясения: на трапе появился человек в пальто и шляпе, спокойный, невозмутимый, уверенный в себе, со свободно опущенными руками, — такой, каким его знал весь мир.

Несколько секунд царила всеобщая неразбериха, потом без всякой команды солдаты взяли на караул.


Увидев самолет, Беляева забежала на командный пункт за сумкой. Она представила себе Виталия, сидящего в кабине, встревоженного и, что много хуже, предоставленного самому себе.

Однако, войдя внутрь, она сразу почувствовала что-то неладное. Оторвавшись от экранов, диспетчеры молча глядели на нее. Она обернулась и увидела солдата, рукой преградившего ей дорогу.

— Ни с места! Входить и выходить временно запрещено.

Ему было лет двадцать — совсем мальчишка: прыщеватое лицо, непригнанная полевая форма…

— Что вы тут делаете? — окрикнула она солдата.

Парень в замешательстве двинулся к ней. Как ни в чем не бывало Беляева обратилась к диспетчерам:

— А вы, вы занимайтесь своей работой!

Когда те вновь повернулись к экранам, она строго взглянула на солдата и отчеканила:

— Вам, наверное, неизвестно, молодой человек, что это — самая северная база Советского Союза, база особого назначения. Потому не путайтесь под ногами и не мешайте нам работать. Ясно?

Тупо посмотрев на нее, парень снова занял пост у двери. В армии с офицером, пусть женщиной, не спорят. Впрочем сейчас лучше вообще ни в какие споры не вступать.

Примерно через минуту поступил запрос. Старший диспетчер что-то коротко буркнул в телефон, потом снял наушники и подошел к Беляевой.

— Странно. Спецрейс Аэрофлота из Архангельска. Направляется к нам. Пилот говорит, что летит в Воркуту, но у него какие-то неполадки. Что делать?

— Разрешите ему посадку.

Краем глаза она увидела, что солдат опять идет к ней.

— Никому посадку не разрешать, — заученно выпалил он. — Никому — пока не будет другого приказа. Сообщите пилоту, что аэродром не принимает.

И тогда Беляева совершила поступок, который потом долго удивлял ее саму. Она поманила солдата к экрану радара, мысленно внушая ему: «Ну-ка, мальчик, посмотри сюда: видишь самолетик?» — и, когда он наклонился вперед, приставила к его шее выхваченный из сумки пистолет и прошептала:

— Молодой человек, этот самолет получит разрешение на посадку, потому что здесь командую я… Сядь на пол, руки под зад, и веди себя смирно!


Калейдоскоп впечатлений последних дней буквально ошеломил Маркуса. Казалось, его кошмары стали воплощаться в жизнь. Теперь, по зрелом размышлении, сомнения рассеялись. Круг замкнулся. Тренировочные полеты на Новую Землю, все возрастающий хаос в Кремле… Путь к спасению.

Маркус вернулся мыслями к Анастасии. Она удивляла его — и она сама, и та власть, какой в этой неразберихе все еще обладал правящий класс. Удивляла ее власть. Не та категоричность, с какой она приняла решение за них за всех — немедленно ехать в Шереметьево. И не то, как умело она заставила служащих аэропорта и милицию исполнять ее указания — попеременно то обаятельная, то жесткая и надменная. И не манера размахивать удостоверением, настаивая на льготах и привилегиях, не положенных простым смертным. Удивляло другое — ее убежденность. Твердая вера в свое право распоряжаться.

Только оказавшись в самолете «Аэрофлота», в хвосте которого расположился фотограф, она позволила себе расслабиться: закрыла глаза, положила голову ему на плечо и переплела свои и его пальцы. Но он знал, что в душе у нее смятение. Ей нужен был человек, на которого можно положиться во всем, за широкой спиной которого можно укрыться.

Самолет держал курс на северо-восток. Странно: когда Анастасия находилась рядом, Маркус испытывал какую-то головокружительную легкость. Мир казался игрушкой у него в руках.

Они дозаправились в Архангельске, где Анастасия опять вступила в яростный спор с работниками аэропорта, стараясь сбить с толку, не дать им времени на размышления. Да, у нее нет официального разрешения, в аэропорту не получали никаких инструкций на этот счет, да, рейс незапланированный… Хм, ну вот если под ее личную ответственность, если она готова взять на себя… если, если, если…

И вот они уже на финишной прямой. Действительно ли самолет летит быстрее или это только кажется?

Маркус подумал о «Сотруднике». Где-то он сейчас? Поставил, наконец, на нем крест? И, наверное, правильно сделал. Им бы давно понять, что эти игры не для него, не для Маркуса. «Безголовый раздолбай! Как на такого положиться? Хлопот не оберешься. Можно подумать, у него одного в трусах что-то есть!» Вот что они, небось, говорят, где им знать, как все это серьезно.

Не претендуя на высший пилотаж и нисколько не заботясь о пассажирах, летчик безбожно дергал самолет из стороны в сторону. О мягкой посадке не было и речи — он просто спикировал на аэродром.

Только когда самолет затрясло на бетонном покрытии, Маркус осознал, что они не успели выработать даже самого примитивного плана действий и приземлялись на замерзшем аэродроме, положившись, можно сказать, на русский «авось». Он вспомнил реплику одного из людей «Сотрудника»: «Серьезные события развиваются по своим собственным законам».


На аэродроме горели только сигнальные огни — все кругом было погружено во мрак. Выйдя наружу через аварийный люк, прибывшие на секунду остановились, потерявшиеся в арктической тишине, ничтожные — перед безбрежьем черных просторов.

Летчик остался в кабине. Как три тени, Маркус, Анастасия и фотограф потянулись к командному пункту.

«Может, его здесь нет, и все совершенно напрасно», — подумал Маркус.

Они остановились у входа на КП и огляделись. Сканирующая антенна радара крутилась на ветру как волчок. Внезапно взлетно-посадочную полосу закрыла стена дождя, и налетел ураган.

«Войти без стука, — размышлял Маркус. — В надежде на чудо. Такая вот нехитрая стратегия».

Но когда они вошли в теплое помещение и в глаза им ударил яркий свет, он все-таки не смог преодолеть острый страх.

Вдоль стен коридора, в котором они оказались, выстроились вооруженные солдаты. Но не они привлекли к себе взгляд Маркуса.

В дверях комнаты, предназначенной, по-видимому, для проведения инструктажа, неподвижно стоял человек в очках и сером пальто, с профессиональным интересом разглядывающий трех незваных гостей.

48

В четыре часа утра, сидя при неоновом свете, они услышали по Московскому радио сводку новостей, с апломбом прочитанную металлическим дикторским голосом… Словно только затем и прилетели в Заполярье.

Маркус глядел на Рассерта. «Как это я догадался, что ты здесь? — думал он. — Наверное, все дороги ведут к предателю, и, выходит, ты и есть предатель. Несмотря на крепкое рукопожатие и сухую ладонь — традиционные признаки честного и принципиального человека».

Опустив автоматы и, казалось, наполняя собой всю комнату, вдоль стен стояли солдаты в полевой мешковатой форме. Лица их были покрыты черной камуфляжной краской. Молчаливые неразмышляющие роботы, готовые выполнить любой приказ.

«В конечном счете все решает человек с ружьем, — думал Маркус. — Можно сколько угодно разрабатывать в тиши кабинетов планы и согласовывать их в самой дружеской обстановке, но на пути их осуществления рано или поздно встречаешь черного человека с оружием в руках. И все».

В глубине комнаты на невысоком помосте с неловким видом стоял казавшийся тут лишним Рассерт, поодаль от него — майор, командир спецчасти, а между ними восседал за столом генеральный секретарь.

Как и все присутствующие, он слушал по радио обличительные заявления о его, признанной им же самим, неспособности управлять страной, о приносимых им извинениях за ошибки (которых он не совершал); слушал произносимые с проникновенной искренностью, свойственной отъявленным лжецам, клятвенные заверения в продолжении политики реформ (которых никто никогда не продолжит).

Генеральный секретарь встал, выключил радио, снял пальто, снова сел и облокотился о стол с таким видом, как будто собирался открыть заседание Политбюро.

Последовала некоторая суета, поначалу сбившая Маркуса с толку. Он увидел, как Рассерт, показывая на часы, что-то шепчет генсеку, а тот морщится и отмахивается от него.

— Но нам уже пора вылетать! — сказал Рассерт громче, чем собирался. Его слова услышали все.

«Он ничего не понял, — отметил про себя Маркус. — Теперь уже ясно: генсек ведет свою собственную игру. Все мы — фигуры на шахматной доске, но партию разыгрывает он. Нет, этот человек не намерен покидать свою страну».

Тем временем, пригладив волосы на висках, генеральный секретарь начал свое выступление.

Что это, Маркус? Речь профсоюзного лидера на рабочем собрании? Все те же набившие оскомину клише об обостряющихся проблемах и углубляющемся внутриполитическом кризисе! Выходит, они просто не в состоянии перемениться, не в состоянии отказаться от старых приемов. Ну почему бы не сказать прямо: «Да, я вас всех надул, всех поимел, но меня к этому вынудили»?

А Генсек продолжал разглагольствовать об обновлении экономики. Маркус даже ущипнул себя: неужто это не сон и они действительно находятся глубокой ночью на советской базе, расположенной рядом с Северным полюсом?

Виталий тоже понял, что происходит. Генсек говорил, говорил, а в нем закипала ярость, глаза зажглись лихорадочным блеском — он был готов перейти черту, за которой обратной дороги нет…

Все последующее разделилось в сознании Маркуса как бы на две разные сцены. Эпизоды первой разворачивались до странности замедленно: Виталий поднимается со своего места во втором ряду, бежит к генеральному секретарю и хватает его за горло; майор вытягивает руку с пистолетом и целится Виталию чуть ниже уха…

Дальнейшие события произошли с такой ошеломляющей быстротой, что Маркус сначала не поверил своим глазам.

Женщина в военной форме распахнула дверь в глубине комнаты, подняла пистолет — и во лбу майора появилась круглая дырочка. Солдаты вскинули «Калашниковы», но отдать приказ открыть огонь было некому. Первым опомнился генсек — в наступившей тишине он поднялся со своего стула, возле которого лежал мертвый майор, и властным голосом скомандовал: «Отставить!»

К опустившемуся на колени Виталию устремилась женщина, которая только что спасла ему жизнь. Он судорожно всхлипывал. До Маркуса донеслись его слова о дяде, о цене человеческой жизни, о предательстве и обмане.

Рассерт стоял как потерянный, закрыв лицо руками. Маркус вдруг поймал на себе взгляд генерального секретаря, и некоторое время они молча смотрели друг на друга. Только когда генсек направился к выходу, Маркус, будто очнувшись, схватил его за руку.

— Вы понимаете, что Запад никогда бы не согласился вас принять?

Генеральный секретарь всем телом развернулся и уставился на него.

— Не тот у вас нрав, вы бы ко двору не пришлись, — горячо сыпал Маркус. — Здесь вы родились, здесь вам и умирать!..

Наконец генсек ушел, и чья-то ладонь погладила Маркуса по щеке. Анастасия.

— Маркус, я лечу с ним.

Он притянул ее к себе.

— Я должна, пусть не по мне то, как он поступил. Мы для него пешки: и Рассерт, и дядя Виталия. Он нас просто использовал. Обманул. Внушил всем, что собирается удрать. И заставил своих врагов сбросить маски. Теперь он вернется в Москву триумфатором и введет преданные ему дивизии.

Анастасия вздохнула.

— Не знаю подробностей, но схема, по всей вероятности, такая. Он прикидывался, что слабеет, а его люди в это самое время следили, как кто реагирует, выявляли противников, чтобы потом раздавить… — Анастасия поежилась. — Впрочем, ничего другого ему не оставалось.

— И опять тот же курс.

— У этой страны всегда один курс.

Он снова привлек ее к себе.

— Тебе не обязательно лететь с ним.

— Сейчас — обязательно.

— А потом?

— Потом будет видно.

«В один прекрасный момент вдруг оказывается, что все уже сказано, дороги пройдены и идти больше некуда, — подумал Маркус. — И этот момент наступил».

— Ты ведь знаешь, что я хочу тебе сказать, правда?

— Да, Маркус, — обняв его, ответила она. — Знаю.

49

Истребители по-прежнему стояли в конце взлетно-посадочной полосы. Связь с Лондоном и Вашингтоном велась открытым текстом.

Они не спускали глаз с оператора радара. «Сотрудник» невольно гадал, на каком количестве кнопок застыли сейчас напряженные пальцы.

Внезапно оператор хмыкнул и снял наушники.

— Курс — юго-запад, — сказал он, поднимаясь, — вероятно, летят домой, в Москву.

Они вышли из помещения контрольно-диспетчерской службы на примыкавшую террасу. В рассветных лучах медленно подруливали к ангару истребители, веретенообразные и смертоносные; от их скошенных крыльев отражались первые лучи солнца.

Глядя вдаль, Фокс спросил:

— И много, по-вашему, нас ждет впереди подобных сюрпризов?

— Немало. Союз сейчас получил самую большую дозу нестабильности со времен революции. Наверное, кое-кто на Западе еще не раз пожалеет, что нет больше Брежнева.

— Смешно же мы выглядели с нашими намерениями помочь!

— Это не основание для безделья, — повернувшись к Фоксу, сказал «Сотрудник». — Россия — не точка на карте. Это шестая часть суши, и если она провалится к черту в ад, то может увлечь за собой и нас. Вот почему мы не можем остаться в стороне. То, что мы делаем, делается не для блага русских, не ради их процветания, победы демократии и прочей чепухи… Для того, чтобы они не перегрызли друг другу глотки. Еще одной гражданской войны в этой стране нам не выдержать.

Три истребителя заняли свое место в ряду других, и облаченные в красные комбинезоны пилоты вылезли из своих кабин.

«Сотрудник» потер подбородок и, указав на самолеты, спросил:

— Кстати, праздного интереса ради… вы действительно готовы были поднять их в воздух?

Фокс отвел глаза.

— А вы, как бы вы поступили на моем месте? — тихо ответил он вопросом на вопрос.


Вскоре после полудня поезд прибыл в Шелепин. Городок буквально плавился от жары.

Выглядели они странно: кучка людей в праздничных нарядах, мятых и грязных после долгой дороги. Пассажиры провожали их ухмылками, а один даже спросил, уж не из цирка ли они. Эдуард понуро плелся последним, без багажа. В поезде он почти все время лежал, но спалось ему плохо.

Елена погрузилась в повседневные заботы, по привычке ища в них спасения от горестей и тревог. Все равно прошлого не воротишь, а будущее… Что ж, чему быть, того не миновать.

Войдя в дом, она первым делом поставила на плиту чайник, но, когда он вскипел, Эдуард и племянницы уже заснули прямо на стульях, оставив ее наедине со своими мыслями.

Постепенно тени начали удлиняться, и с наступлением вечера, как всегда, тоскливо завыл пришедший из степи ветер.


Криченков ждал визита глав партийных и государственных учреждений и предупредил охрану, чтобы гостей сразу проводили к нему в кабинет, смежный с апартаментами генсека.

Они шли один за другим весь день, стремясь засвидетельствовать свою преданность: первый секретарь Московского городского комитета партии, профсоюзные лидеры, два или три «эксперта» из Второго главного управления КГБ — из контрразведки. Представители кругов, обладавших реальной властью загнать заблудших овечек обратно в стадо.

Что до генсека, то избавиться от него оказалось значительно легче, чем поначалу представлялось. Развалившись в кожаном кресле, Криченков с удовлетворением разглядывал свои ухоженные ногти. Да, вот какие сюрпризы бывают в политике. Увлекательнейшее время!

Из приемной послышался шум: пришли военачальники. Криченков встал и придал своему лицу надлежащее выражение. Для данного случая лучше всего подходила нейтральная улыбка. Разумеется, на место генсека он не претендовал — это исключено. Но по предварительной договоренности ему предстояло организовать выборы нового лидера. Пусть не король, но «делатель королей». Хорошая возможность обеспечить славное будущее.

К удивлению Криченкова, никто не доложил ему о приходе трех командующих родами войск, и вошли они без стука.

Поначалу его успокоили их столь же нейтральные улыбки, но, опустив глаза, он увидел в их руках пистолеты и мгновенно утратил самоуверенность. Поспешно нажал кнопку вызова охраны, но никто не пришел ему на помощь. Сигнализацию, видимо, отключили.

Его вели по коридорам, а он только диву давался, что здание в одночасье обезлюдело.

50

Подступала осень. Трава под кедром теперь была сырой и совсем мягкой, вечера стали холоднее. Солнце больше не пригревало, и они уже не расстилали во дворе плед, на котором играла и ела Крессида. Маркус лежал на спине и вспоминал женщину с рыжими волосами. Она стояла у него перед глазами, когда он засыпал; и просыпался он с ощущением, что она лежит рядом. Иногда Анастасия из его снов точно издевалась над ним, ее вид словно бы говорил: «Думай обо мне сколько угодно, Маркус, но не рассчитывай на меня во плоти и крови. Я далеко от тебя и не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь снова».

И все-таки он был уверен, что они друг для друга не просто образы прошлого.

Он вспоминал ее, такую непростую, такую разную, вспоминал ее жесты, голос — и свое влечение к ней. Достаточно было ее взгляда, слова, улыбки — и тяга к ней вспыхивала с новой силой. Даже их молчание было не пустым и неловким, как это случается с людьми, которым нечего сказать друг другу, а насыщенным и многозначительным, словно между ними продолжался беззвучный обмен мыслями.

Он представлял ее там, в России. За работой в каком-нибудь кабинете Кремля или смеющуюся, веселую — в кругу друзей, уверенных, что хорошо ее знают. А ведь кое-какие потаенные закоулки ее души знал только он один.

Она всегда утверждала, что ей ничего не нужно. И тщательно скрывала от всех свои мечты и желания. Она никогда не помогала понять себя. Следовало полагаться только на собственные силы. Открывать ее, как открывают неизведанные земли.

— Ты мой друг, — однажды сказала она ему.

— Нет, — возразил он.

— Да, конечно, друг.

— Я не могу быть тебе просто другом.

Она чуть-чуть склонила голову вправо, искоса поглядела на него и глубоко вздохнула…

А еще она говорила:

— Мы с тобой живем как на разных островах. Я тебя вижу, но дотянуться не могу…

Сверху из окна его окликнула мать.

Войдя в дом, Маркус пожелал спокойной ночи Крессиде. Девочка перевернулась на животик, натянула одеяло до плеч и улыбнулась в подушку, будто пристроила с собой рядышком все, что есть хорошего в этом мире.

Мать и сын молча поужинали в обшитой темными деревянными панелями столовой, совсем не изменившейся со времен его детства. И вот здесь, за столом, Маркуса вдруг осенило. Правда, мысль эта подспудно зрела в нем все эти шесть недель по возвращении в Англию.

Конечно, многое было, как прежде: Крессида, мама, дом, работа… Но вот точка отсчета изменилась. Он понял, что дом — это состояние души. Или даже просто другой человек. Так вот, теперь его дом был далеко-далеко отсюда.

Он положил вилку и отодвинул тарелку.

— Ма, я собираюсь опять съездить в Россию. Так надо.

Старая дама не выказала удивления. В Англии люди преклонных лет обычно умеют скрывать свои чувства.

Она встала, подошла к сыну и погладила по голове.

— Мы будем тебя ждать. Когда ты вернешься, мы по-прежнему будем здесь.


THE SPY IN QUESTION

SAVIOUR'S GATE


Что-то очень странное и угрожающее происходит в России!.. Бесследно исчезает ключевой американский шпион… На далекой арктической базе разбивается загадочный военный самолет… После краха реформ кремлевский лидер собирается бежать на Запад… Британский журналист, любовник очаровательной сотрудницы МИДа, невольно становится посредником в смертельно опасной игре, где предательство — закон… а исход может изменить судьбу мира!


Тим Себастиан


Впервые на русском языке два романа английского писателя — новой «звезды» детективно-шпионского жанра. Много лет проработав корреспондентом Би-Би-Си в СССР, в 1985 году Тим Себастиан был выдворен КГБ из страны «за деятельность, несовместимую со статусом журналиста».

Динамичные, полные интригующих событий, повествующие о жестокой борьбе в высших эшелонах власти, романы написаны человеком, отлично знающим советскую действительность и тайную сторону постоянной войны разведок.