Lehmann Sandrine: другие произведения.

Не бойся дьявола часть 2 "Небо над вершиной"

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Читай и публикуй на Author.Today
  • Аннотация:

    Томми Ромингер вернулся из небытия... и у него много дел. Он вернет себе все, он станет звездой, и он... отомстит. Последняя книга серии "Звезды гор". Предупреждаю всех, кого это почему-то может возмутить. Да, эта книга тоже про спортсменов-профи.

  Берн, январь 2011
  
   Вот правда, скорей бы суббота. Неделя выдалась просто кошмар. Понедельник - весь день учеба, потом тесты ботинок для даунхилла в Берне. Вторник - экзамен в университете. Не успел сдать во время сессии, и ему поставили переэкзаменовку именно на это время. Среда - блок съемок для 'Whim!', а сегодня с утра встреча по дипломному проекту в универе, а потом, задрав хвост, в аэропорт, на самолет до Венеции и на машине до Валь-Гардена. И там три развеселых денька - завтра контрольная тренировка ДХ, в субботу старт в супер-джи (если пробьется в квоту, пока непонятно) и в воскресенье старт в ДХ. Ромейн хотела лететь с ним, успела ли заказать билеты? Может, написала в вотсапе, вроде был сигнал... Если честно, он надеялся, что она не успела. Конечно, с ней хорошо, никто не спорит, но она очень уж дорого обходится, не в смысле денег, а в смысле времени и разборок.
   И что хреново - времени уже почти одиннадцать, через три часа он должен быть в аэропорту, а у него еще конь не валялся в смысле сборов... И руководитель проекта по прозвищу Гуманоид не спешит на назначенную встречу...
   Студент восьмого семестра факультета графического дизайна Бернского Университета Томас Леон Ромингер тоскливо посмотрел в окно, где сиял солнечный январский день, а на стоянке скучала его спортивная полноприводная Audi R8 GT - скромная машина студента. Между прочим, заработанная самостоятельно. Томми гордился этой машиной... как и многим другим, что у него появилось за последние пару лет - от гоночного катера в Барселоне до квартиры в стиле индастриал лофт в центре Берна. Все это для него означало только одно - он не только выжил, но и встал на ноги и поднялся высоко.
   Это не было легко. Последние шесть лет были очень трудными, самыми трудными в его пока короткой двадцатидвухлетней жизни. И путь, который он прошел, был бы по плечу далеко не каждому... Путь, который начался на заброшенной ферме под Дэленвальдом в Бернском Оберланде. И все, что его привело туда.
   Смертельный приговор врачей. Жестокость любимой девушки. Потеря ребенка. Страх перед агонией, безнадежностью. Решение покончить с собой. Ветхая балюстрада над пропастью. Под его весом она начала осыпаться, прямо под ногами превращаться в ползущее каменное крошево... И запоздалое озарение - что он хочет бороться за свою жизнь. Операция? Пусть. Он примет свою судьбу, но не будет торопить ее. Умереть он всегда успеет. Пока жив - надо жить. Но он не выжил бы, если бы его не спас отец. Это именно он схватил его в последний момент и стащил на землю.
   Этот смертельный номер обошелся им очень дорого. Папа поймал сердечный приступ, последствия которого пришлось лечить очень долго. Что до Томми, он ничего этого не понял, он потерял сознание еще до того, как папа отнял его у смерти.
   Огромная киста в затылочной доле мозга, которую боялись оперировать, пока она не создала прямую угрозу для его жизни, выбрала именно этот момент, чтобы разорваться. Они с отцом лежали там на этой ферме, оба без сознания и оба при смерти, и, возможно, опоздай помощь на несколько минут - или обоих, или любого из них могло бы уже не быть в живых.
   Рене и Ноэль не стали ждать дома, чем все закончится. Отец уехал за Томми на машине Рене, больше в доме не было достаточно проходимого автомобиля, чтобы форсировать полуразрушенную дорогу, поэтому Ноэль схватился за свой мопед, и они помчались по хорошо знакомой Ноэлю дороге. Никто из них, конечно, даже не вспомнил о шлеме и о том, что вдвоем на мопеде вообще было опасно ехать. Они доехали вовремя, чтобы вызвать помощь.
   Сначала маме сообщили, что папа жив и его жизни ничего не угрожает. А еще через два часа стало ясно, что и Томми выкарабкался, хотя в начале операции его положение казалось практически безнадежным. Мама до сих пор каждый год в этот день ходит в церковь и заказывает мессу. У нее два таких дня - одиннадцатое мая и девятнадцатое марта. 11 мая, правда, очень давно, в 88 году, она почти потеряла мужа. А 19 марта 2005 года - и мужа, и сына. Как она говорила, в этот день она чуть не лишилась двоих из пятерых ее любимых мужчин. Но все обошлось, и все остались с ней. Муж, двое сыновей, брат и свекор.
   Разразившаяся 19 марта катастрофа в конечном итоге принесла Томми только пользу. Сначала его боялись оперировать, потому что попытка удалить кисту могла угрожать его жизни. Но ситуация дошла до того, что не оперировать было нельзя, он умирал, пришлось действовать быстро, и доктор Гарт из бернской клиники нейрохирургии оказался на высоте, и сам Томми его не подвел, даже будучи без сознания, он боролся за жизнь, как тигр. И они вдвоем победили. А потом прошел послеоперационный период, и стало ясно, что теперь, когда в мозгу Томми не тикала эта мина, для него стало доступно многое из того, что было закрыто прежде. Например, спорт.
   Да, было страшно тяжело. Его зрение и слух больше не подкидывало ему трюков, как в дни перед 19 марта. Но ослабевший организм не хотел восстанавливаться. Томми снова и снова сталкивался с проблемой сильного духа и слабого тела, но не пасовал и не шел ни на малейший компромисс. Он заставлял тело быть сильным. Он не давал себе никакой пощады, и, если бы не личный тренер по ОФП и не отец, который, еще не успев встать на ноги после сердечного приступа, контролировал восстановление сына, возможно, Томми загонял бы себя до смерти. Отто после того дня тоже долго восстанавливался, но в августе 2005 года, в день семнадцатилетия Томми, они смогли сыграть первый матч в теннис, и это был серьезный матч, состоящий из трех сетов.
   А в начале осени на Томми наложил лапу дядя, мамин брат, звезда австрийской травматологии. Он практиковал в Инсбруке, больше занимался ортопедией, но один из его коллег подвизался в области, связанной с восстановлением после травм в области неврологии, и, узнав о Томми, начал сулить небо в алмазах. Родители слетали в Инсбрук, встретились с доктором Кершнером, и приняли судьбоносное решение отправить Томми в Тироль на три месяца.
   И Томми поехал. В Тироле он отлично провел время, но главное, что теперь перед ним открылись новые горизонты. До сих пор он мог рассчитывать на то, чтобы вести полноценную жизнь, учиться, заниматься спортом и вообще жить, как любой молодой человек без проблем со здоровьем. После того, как над ним поработал доктор Кершнер, для Томми снова открылась дорога в большой спорт. И он свернул на эту дорогу без малейших колебаний.
   Разумеется, и тут ничего просто не было. То, что было у него до января 2005 года, сохранилось на уровне мышечной памяти, но не более того. Не укладывалось в голове, что в 18 ему недоступно то, что так легко и естественно выходило в шестнадцать. Сначала - после завершения реабилитации в Тироле - Томми просто пришел в свой лыжный клуб, к Гаю Магерини, который был в эйфории от того, что человек, которому прочили стать звездой, вернулся. Но он вернулся отнюдь не на первые места.
   Томми воображал, что вернуть себя в кондицию для лыж будет примерно так же, как и в форму для рекламных съемок. Сначала врачи советовали вернуть на уровень общую физподготовку, что он и сделал, заодно приобретя себе шикарный рельеф тела меньше, чем за год. А вот с лыжами дело обстояло куда сложнее. Мышечная память никуда не делась, привычка к скорости и бесстрашие - тоже, а вот силы и выносливости оказалось недостаточно. И прежде чем Томми и тренер поняли это, он оказался снова на больничной койке, на этот раз - с травмой колена. Снова восстановление несколько месяцев, и снова все сначала - отвратные результаты, выматывающая усталость, тяжелейшая работа, пот и кровь. Как с ним уже не раз бывало, Томми двигался на чистом упрямстве. Это был очень длинный путь. В юниорском возрасте он так и не смог вернуться в профи. Свой первый более или менее приличный результат - третье место на внутриклубных отборочных стартах в супер-джи - он показал в 20 с половиной. Дальше дело пошло чуть веселее, и в двадцать два он наконец попал в состав С сборной страны в скоростных видах.
   В Америку он не поехал, дебютировал в Валь д'Изере в декабре в скоростном спуске. Плохо дебютировал, если называть вещи своими именами. На финише пятьдесят седьмой и отставание от лидера на позорные 4 с чем-то секунды. Он еще в шестнадцать научился никогда не плакать, думал, это в нем сгорело навсегда, но тогда, глядя на табло, он ощутил, будто в глаза насыпали песку. В эту секунду он был чертовски близок к тому, чтобы швырнуть шлем в одну сторону, лыжи в другую, переломать палки и навсегда послать спорт ко всем чертям. Он отдал лыжам всю жизнь, он пахал, как вол, он умирал от усталости и боли и все равно заставлял себя работать. Годы тяжелейшего труда, отказа от многого, и все - ради вот этого поганого пятьдесят седьмого места? Его обогнали все, включая одного болгарина, одного поляка, одного русского и одного аргентинца, зато он умудрился обойти одного албанца. Но он не ушел из спорта. Его остановил, во-первых, Ноэль. Младший брат, лучший друг и человек, который знал Томми лучше всех на свете. Он не поленился встретить лузера в Берне, прямо в аэропорту затащить в ирландский паб, напоить пивом до зеленых чертей и вправить мозги. Ноэль как раз ушел из профессионального спорта в семнадцать, и это никого не удивило, все знали, что к тому идет. Брату это просто перестало быть интересно. Он поступил на финансовый факультет Бернского Университета и планировал через несколько лет принять руководство банком деда. Вернер, который в свои семьдесят планировал отойти от дел, только молился, чтобы ничего не заставило внука передумать. Но Ноэль был по-своему таким же упрямым, как отец и брат, и знал, что делает.
   А вторым фактором, который не дал Томми послать лыжи к черту, был Филипп Эртли. Ромингер при одном упоминании об этом человеке скрежетал зубами. Он ничего не забыл и не простил. И успехи Фила были ему как соль на рану. Какое право он имеет, черт его подери, биться за высочайшие места, когда тот, кого он почти уничтожил, собирал себя по частям?
   Эртли стал за эти годы знатным технарем. Не то чтобы прямо суперзвездой, до уровня своего старшего брата, который царил в Кубке мира в конце 90-х, он не дотягивал. За Большой хрусталь биться у него не получалось, а свой единственный малый в гиганте он зацепил два года назад, когда двое его более сильных конкурентов вышли из игры посреди сезона из-за травм. Но все же в активе у Фила было около десятка медалей и две победы в гиганте и три пьедестала в слаломе.
  
   Томми может и не был таким уж прошаренным и проницательным парнем, как его младший брат, но его мозгами Бог тоже не обделил. Уж во всяком случае, достаточно для того, чтобы сознавать, что жажда мести - не самое разумное и конструктивное чувство, особенно для парня, который положил последние годы жизни на то, чтобы выжить и подняться на ноги. Ему было что терять. Он мог уже называть себя звездой, но не в спорте. Ярчайшая мужская модель последних лет, дорогие контракты, деньги, поклонники - все это было хорошо, но не то, он хотел сделать карьеру в лыжах. Иногда ему давали понять, что ему гордиться нечем, все, что у него есть - результат комбинации ген, не более того, а сам он ни что иное как красивый фасад пустого дома, но эти люди не знали, через что он прошел в последние годы, и он просто не обращал на них внимание. Да, ему было чем дорожить и было, к чему стремиться и помимо мести. Но тем не менее, он ничего не мог сделать. Он помнил тех, кого не мог простить.
   Филипп Эртли. Элизабет Эртли. Бенуа Гайар.
   Что за последние годы происходило в жизни Лиз, Томми не знал. Осталась ли она в спорте, где живет, чем занимается? Взрослые спортсмены и юниоры почти не пересекались, если, конечно, они не были звездами, которые вместе гонялись на соревнованиях высшего уровня. Томми не был звездой. Лиз - кто знает. Томми знал, что их отцы продолжают сотрудничать в двух разных сферах - Райни оставался одним из крупнейших миноритариев в Дорелль, Отто по-прежнему вкладывал много денег в клинику для детей с онкологическими заболеваниями, которую основал Райни, но на уровне семей общения не было. Так что Огонек пропал из поля зрения Томми.
   Другое дело Бен. Пожалуй, из всех парней и девушек, которые бились за медали на юношеском первенстве страны в январе 2005 года в Церматте, он поднялся выше всех. Без сомнения, честолюбивый, талантливый и чертовски упорный, он выиграл чемпионат мира среди юниоров в позапрошлом году. В этом ему уже исполнилось 22 года, и теперь он гонялся в Кубке Мира, и у него неплохо получалось. Тот старт в декабре в Валь д'Изере, где Томми занял позорное 57 место, Бену принес серебро. Томми был сильнее Бена в 2005 году, но с тех пор много воды утекло. Бен перенес только одну легкую травму, после которой восстановился за несколько недель - ту самую травму колена, которая тогда спасла его от расправы Фила. Но потом Фил отступился. А вот Томми - нет. Бен не так сильно провинился перед Томми, как Альвин Карро, который первый залез в чужой телефон и выпустил джинна из бутылки. Но Ал мог не опасаться мести Ромингера. Два года назад он погиб в аварии на байке. А Бен оставался тем самым человеком, из-за которого фотография Лиз попала ко всем юниорам страны. Из-за которого Лиз и Томми расстались.
   Бен, кстати, достиг высот еще кое в чем. В пятнадцать у него с этим было слабовато, но сейчас он умудрился снискать себе славу жеребца. Больше он не впутывался в глупые пари, может ли он заманить к себе в постель ту или иную девицу - у него и так отбоя не было от девушек.
   Томми понятия не имел, как он достанет любого из этих троих. Да и будет ли действительно что-то делать - тоже не знал наверняка. Сейчас он готов был положить жизнь на то, чтобы догнать Фила и Бенуа в спорте. Это не было местью, но это было важнее всего. Томми наверняка успел заработать больше, чем Фил и Бен, вместе взятые, но это не считалось.
   Дверь стукнула, Томми встрепенулся. Наконец-то явился руководитель проекта и можно было быстро решить учебные дела.
  
  - Ну вы, ребята, веревки из меня вьете, - Бенуа Гайар, подняв красиво очерченные брови, осмотрел небольшую толпишку журналистов, которая стихийно образовалась в зоне выхода из паспортного контроля в аэропорту Марко Поло в Венеции. Высокий черноглазый брюнет, упакованный в куртку из крокодиловой кожи с неброским шильдиком 'Billionaire' и яркие статусные прибамбасы вроде солнцезащитных очков за 30 тысяч евро и часов примерно в 5 раз дороже, выглядел на пару сотен миллионов франков наличными. В нем все будто вопило: 'Я звезда, детка, прочь с дороги!' Правда, он скорее смахивал на кинозвезду, чем на звезду горных лыж. Но, как обычно, это никого не смущало. Когда начинали говорить секундомеры, другие голоса умолкали.
  - Ты - номер два в своей сборной перед самыми статусными гонками в этом сезоне, Бенни, - бойко вклинилась в толпу яркая девица с микрофоном и значком 'Евроспорт'. - Твой главный соперник Эртли - слаломист. Ты полагаешь, что старты в Валь-Гардене, Венгене и Кицбюэле смогут дать тебе необходимые для безусловного лидерства очки?
  - Шестьдесят восемь очков, - ввернул парень в фан-шапке, поднимая над головой экстрачувствительный диктофон. - Вопрос одной победы. Только надолго ли?
  - Ну, друзья, не забываем про гигант завтра в Альта Бадиа, Филипп там в числе фаворитов, и слалом в Венгене и, конечно же, на Ганслерн, - веско, с уважением перечислил Бен. - Филипп сейчас очень силен, и я чрезвычайно горжусь тем, что соперничаю за лидерство в своей сборной не с кем-нибудь, а именно с ним.
  Так случилось, что никто до сих пор не догадался о том, что Эртли и Гайар не выносят друг друга на дух и мечтали бы придушить друг друга еще с той истории с племянницей Фила 6 лет назад... Но на прямую конфронтацию они тоже не выходили. До поры до времени статус-кво устраивал обоих. А журналисты продолжали допрос:
  - Вы гоняетесь друг за другом ради спонсорского пакета? Или это вопрос статуса? Кто бы из вас не победил в личном зачете, вы оба будете в выигрыше... А правду ли говорят про 15 миллионов евро от Ауди? - спрашивали его наперебой.
  Бен поднял руку и сверкнул белозубой улыбкой:
  - Мы не гоняемся между собой. Фил - великий спортсмен, и я первый, кто готов подтвердить это. Каждый из нас силен в своей дисциплине, и если мы и соперничаем, то только ради славы спорта.
  - Тем не менее в этом году вас сильно теснят конкуренты, - заметил бородатый репортер с немецким акцентом. - Сами по себе вы и Филипп всем хороши, но ни индивидуальные, ни командные зачеты вам в этом году не взять. Австрийцы и норвежцы сильнее.
  - У нас индивидуальный вид спорта, Вито, - задумчиво ответил Бен. - Поэтому каждый делает все, что должен. Простите, господа, наверное, мне пора выдвигаться, а то я, неровен час, опоздаю на свой автобус. - Журналисты дружно захохотали: Бен всегда, выезжая на этапы Кубка Мира, заказывал феррари напрокат. И сегодня ярко-красный автомобиль ожидал его на VIP-стоянке аэропорта.
  - Последний вопрос, Бенни, и садись за руль своего автобуса, - в игру вступил Альберто Басси, один из самых авторитетных европейских спортивных журналистов. - На старт в обеих дисциплинах заявлен Томас Ромингер. Его первая гонка в этом сезоне не задалась. Что ты думаешь о его перспективах в спорте?
  Выразительные черные глаза фаворита затуманились, лицо приняло сочувственно-грустное выражение, будто он лицезрел раздавленного автомобилем котенка.
  - О, Томас... То, что с ним произошло - это ужасно. Я всем сердцем молю Бога, чтобы он мог восстановиться полностью и вернуться туда, где ему место - на верхние ступени пьедесталов. Но, увы, все мы понимаем, что это невозможно.
  - Он думает по-другому, - ввернула девушка из 'Евроспорта'.
  - Характер, - серьезно, с трепетным уважением ответил Бенуа. - Но, увы, на одном характере далеко не уедешь, нужна еще подготовка, выносливость и превосходная форма. Несколько лет назад Томас был сильнее меня, сильнее Эртли и многих из тех, кто сейчас делит этот пирог. Но, к сожалению, жизнь не всегда справедлива, а спорт не учитывает вложенные усилия и соображения справедливости. Результат и только результат - вот что имеет значение. Но я говорю вам на полном серьезе: если я услышу от кого-то в адрес Томаса эту мерзкую кличку 'Мажорик' - я могу не сдержаться... и врезать.
  Журналисты оживились и захихикали, эту кличку они раньше не слышали. Тем временем никем не замеченный мужчина вышел из коридора паспортного контроля, притормозил на секунду и скрылся в выходе из зоны прилета. На нем была надвинутая низко до бровей черная шапочка и темные очки, воротник темно-серой куртки прятал колечки золотистых волос, пепельную бородку и твердую линию губ. Мажорик подхватил поудобней увесистый баул с инструментами для лыж и тяжеленный чехол с сервисным верстаком и направился к той же самой VIP-стоянке, на которой его ждал не столь эффектный, но очень вместительный микроавтобус VW.
  - Привет, милый, - сказала девушка, сидящая за рулем.
  -Привет, -Томми склонился к ней, быстро поцеловал в уголок губ. - Поехали.
  - Он ведет через Монтебеллуно, - кивнула девушка на навигатор. Парень равнодушно кивнул, вытащил телефон из кармана и просмотрел сообщения.
  - Ты чем-то расстроен. Или зол. Или и то, и другое вместе.
  Он заставил себя улыбнуться:
  - Нет.
  - Голова болит?
  - Немного.
  С чем не справился ни доктор Гарт, ни доктор Кершнер, ни сила воли и твердое намерение Томми восстановиться полностью - это головные боли. За сильное переутомление или нервы он неизменно расплачивался выматывающей головной болью, которую могли купировать только сильные дозы анальгетиков. Доктор Кершнер полагал, что эти боли со временем значительно ослабнут, а пока рекомендовал побольше отдыхать и поменьше напрягаться. Томми игнорировал этот добрый совет - профи не может не переутомляться и не напрягаться. К счастью, эти боли действительно становились реже невзирая на нагрузку Томми, и еще рядом была Ромейн, которая умела вовремя заставить его сбавить обороты.
  Хорошая девушка Ромейн Перийяр. Томми было стыдно, что иногда он тяготится ее обществом.
  Как положено двум честным фрикам, они нашли друг друга в реабилитационной клинике. Томми приходил в себя после травмы, Ромейн после затяжной депрессии. Ему тогда было семнадцать, ей пятнадцать. За полгода до того у нее погибла старшая сестра, и впечатлительная девочка очень тяжело переживала утрату, пока ее семья не спохватилась и не подключила психологическую помощь. Начинали они свое знакомство весьма забавно - она молчит и отворачивается от любого, кто хочет с ней заговорить, он лезет на стенку от вечного стресса, как вернуть все потерянное, как справиться с непреходящей усталостью, как научиться дозировать нагрузки... Он и вправду был как полоумный в конце весны 2005 года, накинулся на тренажеры, как оголодавший на еду, примерно с теми же последствиями. Отец уволил двух тренеров по ОФП прежде чем понял, что не тренера заслуживали увольнения, а сын сначала хорошего ремня, а потом серьезной психологической помощи. Реабилитационный центр, в который поехал Томми, был в долине Летченталь. Сначала Томми был как Ромейн - закрывался, уходил в себя, ныл, что ему нужен тренажерный зал и настоящие чертовы нагрузки, потом просто угрюмо замкнулся. И вот в какой-то момент темноволосая застенчивая девушка и белокурый красавчик вдруг перестали шарахаться друг от друга. Разговорились о музыке (Томми любил Metallica и Muse, а Ромейн Poets of the Fall), потом вдруг о книгах (к стыду Томми, тут он больше слушал Ромейн, а потом терзал Ноэля, что бы почитать) а потом они просто стали искать общества друг друга, чтобы поговорить, обменяться какими-то впечатлениями, похвастаться или пожаловаться на жизнь и просто стали хорошим друзьями. Томми догадывался, что она влюблена в него, но предпочитал не думать об этом. Потом он уехал в Австрию, а Ромейн вернулась домой в Орсьер, но они не терялись, созванивались, обменивались письмами по мылу, несколько раз встречались, чтобы вместе сходить на концерт или в кино. А год назад между ними неожиданно вспыхнул роман.
  Угловатая, почти болезненно застенчивая девочка выросла, гадкий утенок, как ему и было положено, стал лебедем, бутончик превратился в цветок и все такое - и Томми оценил. За эти годы Ромейн стала его другом, очень близким другом, и он позволил дружбе заменить любовь. Ромейн не виновата, что способность любить в нем оказалась выжжена под корень, и он дал ей все, что только было в его силах.
  Сейчас она изучала менеджмент в Берне, то есть они с Томми учились в одном университете и жили вместе в его лофте, который был построен на верхнем этаже бывшей фабрики часов.
  
  Томми иногда казалось, что события между ними развивались слишком быстро. Он не был влюблен, и, хотя Ромейн была его девушкой и его любовницей, ему не хотелось жить с ней постоянно общим домом. Его обожаемый лофт был слишком оберегаемой, личной зоной, чтобы ему было комфортно делить его с кем-то. К тому же, лофт есть лофт со всеми вытекающими последствиями. По площади немаленький, но по сути - жилище для одного. Полное отсутствие стен между кухней, столовой, спальней и гостиной, где-то эти стены отсутствовали в принципе, где-то были какие-то чисто символические перегородки - типа барной стойки, отделяющей кухню от столовой. Их соорудил по настоянию Томми дизайнер - парень-гей с того же факультета, что и Томми, но специализирующийся на дизайне интерьеров. Для него лофт Томми был практической частью дипломного проекта - переустройство помещения промышленного назначения под жилье. Если бы Томми был не заказчиком, а руководителем этого гения от дизайна, он не принял бы этот проект. Рикардо был талантливейшим парнем, Томми первый был готов это признать, но чувство меры его подводило. Сам Рик объяснял это тем, что влюблен в Томми, но натурал Ромингер не может ответить на его пылкие чувства, и это накладывает свой отпечаток.
  Лофт в итоге получился потрясающе стильным, светлым, воздушным, высоченные потолки создавали ощущение безграничного пространства, и Томми был всем доволен до поры до времени, пока не понял, что единственными помещениями, где он мог получить уединение в собственном доме, были только ванная и туалет. Вроде бы это было не проблемой, даже несмотря на то, что он иногда устраивал у себя вечеринки, пока Ромейн к нему не переехала. Томми, который с младенчества имел собственную отдельную комнату, хотя и рос в большой семье, в силу всех этих обстоятельств умел ценить уединение. И вот теперь никак не мог его получить. А еще Ромейн был ревнивой. Ей ничего не стоило почитать его смс или сообщения в вотсапе или неслышно подойти к нему сзади и через плечо смотреть на экран его айпада. Томми вроде бы нечего было скрывать, он не гнался за пикапом, слишком сосредоточился на спорте, но сам факт бесил. Особенно когда она начинала задавать вопросы или предъявлять претензии.
  Ромейн отвлекла его от размышлений. Аккуратно выруливая на автобан, она сказала:
  - Ты просил сегодня напомнить тебе побриться.
  - Чего? - переспросил он, решив, что ослышался.
  - У тебя во вторник съемки в Милане.
  - Черт. Да. Спасибо.
  Он машинально поднял руку к лицу и взъерошил светлую густую бородку, которую периодически начинал отращивать. Ее, и усы тоже, следовало сбрить за несколько дней до съемок, чтобы загар на лице успел немного выровняться. Также нужно было несколько дней побольше торчать на солнце без горнолыжной маски - с теми же целями. Трудно быть горнолыжником-профи и фотомоделью одновременно. Ромейн добавила:
  - И еще. Ты забыл новый ускоритель, который тебе сказал захватить Гуттони, я его взяла.
  - Отлично, спасибо.
  Это и была одна из главных причин, почему Томми подпустил ее так близко к себе и в свою жизнь. Ромейн очень быстро разобралась в его работе, вернее, в обеих его работах и до кучи в учебе и очень эффективно облегчала его жизнь. Он иногда бывал рассеян, забывал что-то, а она всегда напомнит, подскажет, поможет, как вышколенная секретарша. Вот и на этот раз. Гуттони не сказал Томми взять ускоритель, а написал в вотсапе, и она прочитала, но стоило ли скандалить? Томми особо нечего было скрывать от нее, а если бы она вовремя вспомнила, что некрасиво лазить по чужим телефонам, он сейчас сидел бы как дурак без ускорителя.
  Он сейчас проходил то же, что для Фила Эртли закончилось шесть лет назад - готовил свою снарягу сам, постоянно сталкиваясь с тем, что у соперников условия явно намного лучше, чем у него самого. Он ходил на снаряжении Дорелль, как и прежде, с той только разницей, что теперь под зонтичный бренд вошла линейка профессиональных лыж. Отец продолжал руководить холдингом, у него были подписаны контракты с некоторыми очень сильными спортсменами, и, разумеется, у каждого из них был свой оплачиваемый компаний сервисмен, а также были техники, которые вообще занимались всеми вопросами, связанными с доставкой, упаковкой и хранением оборудования. Теоретически он мог обязать кого-то из имеющихся сервисеров готовить снарягу Томми или нанять отдельного, но, когда он заикнулся об этом, Томми наотрез отказался, и они замяли эту тему. Томми не хотел, чтобы у него были какие-то особые условия, не хотел быть мажором, которому папа создает условия, как у звезд. Он хотел добиться всего сам. Отто, который в молодости рассуждал точно так же и сам себя сделал, не настаивал. Поэтому Томми выкручивался как мог - сам подбирал, точил, парафинил лыжи и подсматривал у чужих сервисеров ускорители, которые они подбирали для своих спортсменов, основываясь на влажности и температуре покрытия, ветре, расстановке трасс и еще куче разных факторов. И завтра перед контрольной тренировкой ему нужно было взять в оборот Гуттони и разузнать у него все, что могло ему понадобиться для подготовки снаряжения, а потом пойти побираться по сервисерам - подглядывать через плечо, что и в каких количествах используют они...
  Не впервой. С этим он справится. Сегодня и завтра все его существование будет подчинено одной великой цели - пробиться как можно выше в даунхилле. Причем честолюбивому Томми было мало просто попасть в очки, то есть занять место не ниже тридцатого. Он мечтал о десятке... и ему виделся пьедестал. Вот это - единственное, что полностью устроило бы его, без оглядки на реальность. Наверное, появись перед ним Мефистофель - Томми охотно пошел бы на сделку с ним... нет, не пошел бы. Никогда. Он должен был сам добиться успеха, не привлекая в союзники ни Бога, ни дьявола.
  
  - Я готов подписать это соглашение, но только на моих условиях, - прижимая трубку айфона к уху, Фил облокотился на капот нового светло-серого с жемчужным отливом Audi Q7. Голос его бизнес-менеджера (никого иного, как Тима Шефера) со сдержанной досадой ответил:
  - По-моему, Фил, ты перегибаешь палку. Они авансом пошли на почти все твои условия. Кстати, как тебе машина?
  - Хорошая.
  - Такая стоит больше ста тысяч евро. Езди себе и радуйся. Десять миллионов в год с них отжал Майсснер год назад. А он - победитель в общем зачете. И он не требовал отказа от эксклюзива.
  - У Ягуара тоже хорошее предложение, Тим, - заметил Филипп. До сих пор он охотно ездил на Джеге, согласился поменять только ради этого потрясающего кроссовера класса luxury, с помощью которого концерн Фольксваген попытался сказать ему 'к ноге!'
  - Нашим и вашим не получится, Фил, - терпеливо сказал Шефер. - Или ты подписываешь Ауди, или ты продолжаешь канитель с индусами.
  - Джег и Ауди не конкуренты, - заметил Фил.
  - Спорное утверждение. И ты сам отлично знаешь, что...
  Бла, бла, бла. Фил перестал слушать. Смотрел, как кресла подъемника медленно ползут вверх вдоль склона Сан-Кассиано. Ясный солнечный день клонился к вечеру, пора ехать в отель, отдохнуть и расслабиться. Фил услышал тихий зуммер в трубке на фоне пространной речи Тима - кто-то еще пытался к нему пробиться. Он сказал, перебивая:
  - Ну ладно, хорошо, я тебя понял. Пусть будет эксклюзив. Я не буду подписывать Лендровер. А Джег Лиззи отдам, пусть отжигает. Но за это все десять миллионов евро в год. Или Дженни, если ей уже надоел мерс. Ну или ты забирай. Шутка.
  
  Все знали, что бравый суперагент Тим Шефер давно имел собственное соглашение с Ауди, и посему ни один гонщик в его обойме не имел ни малейшего шанса отвертеться от правильного контракта. Независимый Фил Эртли точно знал, что шансов нет - он пробовал. Поэтому в своих взаимоотношениях с Шефером он придерживался простой логики - если уж позволять себя купить, то по крайней мере задорого. К счастью, номер 4 в общем зачете имеет полное право назначать свою цену.
  - Хорошо, свяжусь с ними, - заявил Тим. - Перезвоню потом. Думаю, на этом этапе уже можно серьезно торговаться. Как завтра, готов?
  - Вполне. До связи.
  Фил посмотрел, кто ему звонил, пока он разговаривал со своим менеджером. Дженнифер.
  Никто не предполагал, что их отношения продлятся целых шесть лет. Хорошенькая светловолосая девушка-фотограф была с ним с марта 2005 года. Ведь это был Фил Эртли - человек, которому всегда нравились красотки и у которого всегда хватало выбора и разнообразия.
  Когда его спрашивали, в чем секрет такого постоянства и явное перемены своих пристрастий, он неизменно пускался в рассуждения об уважении, любви, сродстве душ и дружбе, и это все имело место, но всегда про себя делал поправку. Главное в том, почему они до сих пор вместе - это их разность. И разность их жизней. Они мало времени проводили вместе, у каждого из них был свой круг общения, каждый из них был успешен в своей карьере, они были совершенно непохожи друг на друга. И самое главное - они не жили общим домом.
  Фил четыре года назад купил себе дом - до того он жил у брата в Сембранше. И свой дом купил неподалеку, в окрестностях Мартиньи. Джен жила в Монтре - не такое уж и огромное расстояние. Она сделала себе имя как талантливый фуд-фотограф, оставаясь свободным фрилансером и сотрудничая с ресторанами и вендорами, которые казались лично ей перспективными и интересными, но охотно занималась и другими сферами. Филипп на протяжении этих лет оставался ее самым любимым объектом, ее, как она любила напоминать, вдохновителем, Пегасом и музой в одном флаконе. Наверное, из всех спортсменов Кубка Мира, вокруг которых и так постоянно вились фотографы и репортеры, у Фила была самая интересная и яркая страница в инстаграм и больше всего подписчиков... ну если не считать Ромингера, конечно. Но тут и сравнивать было бы неуместно - у Фила было очень мало полуобнаженных фоток, ну может около десятка, в то время как у Томми - сотни, и на некоторых из них на нем вообще не было ни нитки одежды. Нет, у Фила тоже были такие, но ни одна из них не попадала в сеть. И страничкой Фила занималась только Дженни, а у Ромингера был свой пресс-агент, который вел его страницы в соцсетях. Они встречались примерно по одному-два раза в неделю, проводили вместе ночь, иногда вместе ездили отдыхать, если расписание позволяло - сопровождали друг друга на какие-то мероприятия, куда полагалось являться с партнером, будь то фуршет по поводу завершения сезона у Фила или банкет в честь празднования победы Дженни в тендере на сьемки для справочника Michelin. Они были совершенно уверены, что выбрали правильный вариант отношений - двое свободных людей, не привязанные друг к другу ничем, кроме симпатии, влечения и уважения. Нет обязательств. Нет детей и брака. Нет общей собственности. Захотели - сошлись, захотели - разошлись. Если Джен звонит Филу, то не для того, чтобы выяснить, где он и когда вернется домой, а для того, чтобы рассказать о чем-то или просто поболтать. Если Фил звонит Джен, то не с просьбой отнести его костюм в химчистку, а чтобы пригласить на концерт или прошвырнуться на его соревнования в Австрию. И если ему будет некогда говорить или она решит, что у нее сейчас нет возможности лететь в Шладминг - между ними не будет никаких обид. Им нравилась такая модель отношений.
  И еще - каждая нечастая встреча была для обоих как праздник.
  Поэтому Фил тут же набрал номер подруги:
  - Привет, Дженни. Звонила?
  - Привет, милый, - в ее голосе была улыбка. - Как день прошел?
  - Палевно, - пожаловался Фил. - Шефер меня сейчас драл по поводу Ауди и Ягуара.
  - Ну мы же знали, что так будет.
  - Знали. Выкрутил мне руки по полной, реальный упырь, кровопивец. Пришлось отказаться от джега. Хочешь - забирай себе.
  - Хватит так демонстративно страдать, - Джен рассмеялась. - Тебе ведь очень понравилась кушка. И ты искал повод ее принять. Вот, езди и наслаждайся. А мне пока мерса хватает. А Лиззи не захочет?
  - Ну что же, пусть забирает, пока не заимела свой контракт с Ауди.
  - Думаю, у нее это скоро произойдет, - сказала Джен. - Тренировался сегодня?
  - Да, конечно. Завтра погоняю - и домой. А ты как?
  - А я, - в голосе Джен появились мягкие, зазывные нотки. - А я сегодня смотрела твои фотки. Помнишь, те, которые мы никуда не выставляли.
  - Да ну? - развеселился Фил. - И чего это вдруг?
  - Ну-уу... - протянула она задумчиво. - Утром не надо было спешить, первая съемка в час, и ту отменили, и я решила почистить файлы, рассортировать, ну ты понимаешь. Уже четвертый жесткий диск забит под завязку, это восемь терабайт, словом, временами надо это делать. Но эти... о, эти у меня в самых ценных. Ты там такой...
  - Помню, - усмехнулся он. - Вылез из ванной с членом наперевес.
  - Весь в пене, розовый, такой мурр-рр, - замурлыкала она, и он тут же почувствовал, как упомянутая им часть тела ожила под термобельем.
  - Мадам, видали ли вы горнолыжника в полной амуняге и в состоянии полной боевой готовности?
  - Будто я с тобой первый день знакома... Постой, ты что, не надел защиту?! Фил!
  - Да ладно, это просто тренька.
  - Милый, ты должен беречь моего лучшего друга!
  - Терпеть не могу эти дурацкие штаны с ракушкой. Они натирают. С твоим другом все в полном порядке, он тебе передает большой привет.
  - А я его... хотела бы поцеловать. И обнять. И пустить поиграть с его подружкой.
  Парень отвернулся к своей машине, чтобы не светить перед всем миром свою могучую эрекцию, и выдохнул в трубку:
  - Э... Дженни, детка, почему бы тебе не посмотреть, какой ближайший рейс, скажем, до Инсбрука?
  - Постараюсь успеть на 15.30.
  - Встречу.
  - Не глупи. Возьму такси.
  - Твой друг не дождется. Мы с ним настоим на своем и заманим тебя в какой-нибудь мотель по дороге.
  - Держи его для меня горячим.
  - Не извольте беспокоиться, мадама.
  - Не называй меня мадамой!
  - Слушаюсь, мадама.
  Оба засмеялись и распрощались. Окрыленный, Фил упругим прыжком оказался за рулем ауди.
  По дороге в отель он заставил себя вернуться к текущим делам. Нужно позвонить Лиз. Поговорить про джег и про всякие другие дела.
  
  - Честное слово, у нее и вправду походка, как у Рианны, - сказал парень средиземноморского вида, жадным взглядом следя за высокой рыжеволосой девушкой, которая направлялась к столику в студенческом кафетерии в одном из корпусов Женевского университета. В руках она держала поднос, на котором стояла мисочка с овощным салатом без заправки, тарелка с куском говяжьего филе без гарнира и бутылка минеральной воды без газа. Ее изящные бедра, обтянутые выбеленными джинсами, слегка покачивались в такт ее походке, и зрелище стоило того, чтобы отвлечься от гамбургера.
  - Губу-то закатай, - подтолкнул парня его товарищ, проследив за его взглядом. - Она не дает.
  - Что значит не дает? - нахмурился брюнет. - Все дают. Только некоторые не всем подряд.
  - Она вообще никому.
  - Так может она с девушками?..
  - Тоже холодно. Ни с кем.
  - А кто это?
  - Лиз Эртли с психологии общения.
  Девушка устроилась за столиком у стены, так, чтобы никто из посторонних не мог рассмотреть экран появившегося в ее левой руке планшета. Она первая отстрелялась с письменной работой, скоро к ней присоединятся подруги-однокурсницы, но пока у нее было время, и она с удовольствием посмотрела на новые фотки ее дяди Филиппа в твиттере, которые выкладывала его подруга Джен. Вот эта, пожалуй, особенно хороша. Фил в шезлонге на склоне горы в расстегнутом сине-желтом виндстоппере и с кружкой пива в руке. У Дженни золотые руки, что и говорить. Лиз сама недавно поставила на свой профиль фотку, которую сделала Дженни на какой-то семейной пьянке, где Лиз, пусть замотанная и невыспавшаяся после перелета с очередного юниорского старта в Гармише, все равно получилась настоящей принцессой.
  На Фила можно было любоваться безо всяких угрызений совести, ведь он - младший брат ее папы, но еще Лиз как магнитом тянуло на другую страничку. Она миллион раз уходила оттуда, закрывала вкладку и удаляла из сохраненных и из истории и куки, но потом через гугл снова находила и в тысячный раз нарушала данное самой себе обещание. В строке поиска появилось: Tommi Rominer, но, несмотря на пропущенную букву, правильная фамилия высветилась еще до того, как она успела закончить ввод имени.
  Недавно он снялся в убийственной фотосессии во славу производителя luxury-линии мужской одежды, и интернет-сообщества дружно растаскивали его фотки кто во что горазд. Лиз самой было стыдно снова и снова открывать ее любимый снимок - где он в серых шортах и расстегнутой бело-розовой полосатой рубашке стоит, прислонившись к низкой изгороди. Светлые волосы растрепаны ветром, в голубых глазах веселые искорки, улыбка... Лиз ее хорошо помнила... с такой же улыбкой шесть лет назад он надел на ее шею выигранную им медаль... И его тело... А вон на той фотке он одет, прямо весь при параде, даже голую грудь не показал. В костюме с галстуком, в руке очки, но даже так все мысли - только о том, как бы стащить с него этот галстук, а потом и все остальное, и галстуком привязать его руки к изголовью кровати. То ли мастерство фотографа, то ли пресловутая сексуальность самого Томми...
  'Я смотрю просто чтобы убедиться, что у него все хорошо. Фил тоже смотрит, я знаю. Нам просто спокойней от того, что он жив, здоров, продолжает сниматься... вот и все'. Пальцы так и тянулись к превью другой фотки с другой фотосессии. Голова запрокинута назад, так, что видно только светлые волосы, подбородок и породистую линию скулы, чуть выше - мохнатую тень ресниц... И его тело. До бедер.
  Черно-белый снимок, игра света и тени. Какой же он красивый, черт его подери. Вполне можно перестать изводить себя воспоминаниями о том ужасно бледном, тощем до прозрачности парне с черными глубокими тенями под погасшими глазами, на которого она так орала в Ла Круа-Вальме шесть лет назад. Он снова стал красавчиком - загорелый, мускулистый, роскошный, с дерзкими чертиками в голубых глазах. Конечно, красавчик, модель, звезда. Когда она перестанет на него смотреть?
  'Я смотрю только чтобы убедиться, что он в полном порядке, и больше ни для чего. И нет в нем ничего особенного. Наглость безграничная и хорошо прокачанный пресс, и все'. Но никакое понимание не могло повлиять на тот прискорбный факт, что ей нравилось смотреть на него, хотелось прикасаться к нему, гладить, ласкать. Вот так... Пальцы девушки легко, чтобы экран не реагировал, скользили по изображению, вниз через тело мужчины. Ласково, медленно, чувственно, будто она гладила не фотографию, а самого Томми. Так, как она стеснялась гладить его раньше, в четырнадцать. Ее пальцы ласкали мускулистую широкую грудь, ложбинку между мышцами в верхней части живота, спускаясь туда, где начинающаяся чуть ниже пупка тонкая полоска светлых волос сбегала вниз и тонула в темноте. Затаив дыхание, с бесконечной нежностью и чувственностью она гладила фотографию своего бывшего парня, совершенно забыв, что это только экран планшета и что она просто успокаивает свою нечистую совесть его успехами на модельном поприще. Если бы то, что он сказал ей тогда, что умирает, оказалось правдой и он бы действительно умер, и она, и Фил оба сошли бы с ума, заели бы себя поедом. Фил - потому что сделал то, что привело к такому финалу, а она - за свои жестокие слова. 'Если ты и вправду умрешь, это здорово, такой гад, как ты, не имеет права жить! Сдохни, и я приеду, чтобы плюнуть на твою могилу!' Прошло шесть лет, но она помнила все. Каждое слово жгло огнем ту, которая их произнесла. Она помнила его глаза, океаны боли, вспомнила, как он вздрогнул, как от удара, когда она выкрикнула эти слова ему в лицо. Помнила, как горе исказило его лицо, когда она показала ему шрам на животе и сказала, что ребенка не будет. Она была так жестока, хотела сделать ему так больно, и сделала - и ему, и себе. К счастью, Томми выжил, и не только выжил, но и прилично поднялся с тех пор. Жаль, что в лыжах ему не удалось восстановиться, но стоит ли горевать об этом, он супермодель, богач. Лиз и Фил между собой понимали, что Томми сказал им правду, и папа потом добавил, что после операции и комы у него в мозгу возникла киста, которая сильно тормозила процесс восстановления и могла убить его, а оперировать ее боялись, это было слишком рискованно. Но, по словам Райни, ни о каких двух-трех оставшихся днях жизни речи не было, правда, он уточнял, что точно ничего не знает и про кисту ему сказал отец Томми за месяц до тех событий. Но это все прошло, пора забыть уже о Томми. Даже чувство вины не может быть вечным... с учетом того, что тот, перед кем она была виновата, жив-здоров, процветает и вполне счастлив, судя по всему.
  И мало ли, что ей недавно сказала Фаби, когда Лиз завороженно глядела в экран телевизора во время рекламного ролика, в котором Томми на пляже обжимался со столь же знаменитой и соблазнительной, как он, Джиджи Маркезе, девушкой Victoria's Secret. И Фаби сказала, что Лиз все еще любит его.
  'Да чушь какая! Больно он мне нужен! Я просто радуюсь, что он восстановился!' - завопила тогда Лиз, на что ее обожаемая мачеха с улыбкой покачала головой: 'Ну-ну, возьми-ка полотенце, душа моя'. Фаби не понимала, что Лиз не могла больше любить. Никого - ни Томми, ни других парней. Слишком больно они могут ранить, слишком сильно подставить, им нельзя доверять. Томми оставался последним и единственным парнем Лиз вовсе не потому, что она была в него влюблена или что-то в этом роде. Во-первых, очень уж сильный ожог остался после их романа. Потерять голову, пуститься во все тяжкие, чтобы ради мимолетного удовольствия потом несколько лет пытаться подняться на ноги... да ну их к черту, этих парней! Во-вторых, ей было некогда, не до глупостей, и Фаби ли этого не знать. Три года назад они с Райни порадовали мир новым комплектом близнецов, кому сказать - не поверят. На этот раз мальчик и девочка. Оказывается, у Фаби прабабушка была одной из близнецов, и вот через несколько поколений это повторилось. Удивительно - тоненькая, хрупкая Фаби, и уже вторая двойня. И Лиз с удовольствием возилась с ними. А еще она училась, заканчивала школу, поступала в университет, возвращалась в спорт. Почти два года после тех событий она не могла заниматься лыжами. После полостной операции было долгое восстановление, тяжелая депрессия, нервные срывы... ужасное время. И вот только в прошлом году она стала снова выходить на соревнования юниоров. Чтобы догнать и перегнать остальных, она пахала как конь, какие нафиг парни? С ними только свяжись...
  И смотреть его фотки она скоро перестанет, непременно. А пока... Пока ей просто нравится смотреть на него. Он ведь и вправду неприлично красив, у его страницы в инстаграм миллионы подписчиков, и что они - все влюблены? Ничуть не бывало. Просто всем хочется видеть красоту и наслаждаться ею, только и всего. А Лиз нормальная девушка, ей нравятся красивые парни, у нее это в крови, вот и все объяснение. И вообще, хватит думать о Томми! Она будет думать о своем новом ягуаре, который ей пообещал отдать Фил после того, как принял соглашение с ауди. Спортивный джег - отличная штука после скромной девочковой А3.
  
  
  На Доломиты упала ночь - ясная, холодная, освещенная сиянием звезд и полной луны. На балконе было просто отлично, особенно если прихватить с собой плед и чашку горячего травяного чая с Егермайстером.
  Сияние красно-синей неоновой вывески над пиццерией отбрасывало сиреневые отблески на ветки растущих на склоне горы елей, выше все тонуло в темноте. Еще выше можно было рассмотреть снег. Хорошо в этом году со снегом, почти всю Европу засыпало, ни одного этапа не отменили из-за недостатка снега. Хороший, свежий снег, идеальная влажность воздуха, холодно - завтра трасса будет шикарной, в меру жесткой.
  Саслонг (сноска - Классическая трасса скоростного спуска в Валь Гардене на горе Кьямпинои. Длина около 3400 метров, самая быстрая из трасс кубка мира (средняя скорость 110 км/ч)). Тот самый Саслонг, на котором шансы есть у всех, даже у последних стартовых номеров. Эта трасса знаменита тем, что по мере нагрева солнечными лучами, снег на верхней части трассы превращается в очень быстрый и скользкий лед. Поэтому прорываться вверх случается отчаянным парням, которые до сих пор считались неудачниками.
  Парням вроде Томаса Ромингера. Таким, как он - без своих сервисеров, без единого очка в зачет Кубка Мира, тем, кто говорит родным 'я пришлю видео', потому что в трансляцию по телику их выступления не влезают. Парням со стартовым номером как у него или близким. 55. Красивый номер - будет ли он счастливым? Тут фишка ляжет для тех, кто не боится рискнуть.
  Томми пересмотрел сотни видео - и последних лет, месяцев и недель, и своего отца, который захапал большой Хрустальный глобус и два Малых в обеих скоростных дисциплинах в сезоне 1987-1988 годов, и пришел к выводу, что ключ его успеха был в комбинации идеальной техники, экстремального риска и холодного расчета. Когда он поделился этим выводом с папой, тот пожал плечами: да, верно. Томми продолжал: сейчас все изменилось. Концепция изменилась. Теперь во главу угла ставят технику. Теперь не сорвешь куш, просто атакуя трассу очертя голову. В конце восьмидесятых было время гладиаторов от спорта - с двумя мечами наголо, убьешь или погибнешь. Потом приоритеты сместились в сторону безопасности. Когда Отто Ромингер соревновался в Валь-Гардене, защитные сетки стояли только на самых опасных поворотах, в остальных местах были фанерные ограждения, залепленные рекламными щитами. Теперь везде стоят тройные сетки. Тогда восьмидесятиметровый полет с трамплина считался самым нормальным и обычным элементом трассы скоростного спуска. Теперь их сглаживали и оставляли 40-50 максимум. FIS ставила перед организаторами жесткое условие - или безопасность, или отказ в сертификации гонки. Никто не спорил.
  Раньше побеждали самые отчаянные. Теперь - самые техничные. Раньше неудачники заканчивали в коме или в гробу. Нынче - в сетке, максимум - в гипсе. И Томми старался быть очень техничным. Но его отец продолжал считать, что техника сама по себе очень хороша, но, не рискуя, ничего не добьешься. Подумав, сын признал его правоту.
  - Нервничаешь?
  Волна теплого воздуха в спину. Голос Ромейн - она вышла на балкон.
  - Нет.
  - Вижу, что нервничаешь.
  - Да все нормально. Иди в комнату. Я скоро.
  - Ты простынешь.
  - Нет. Прости, бейби. Я хочу побыть один.
  - Ну пойдем.
  - Я приду позднее.
  - Тебе не надо сидеть тут одному, правда. Пойдем...
  - Нет.
  - Томми, почему ты всегда убегаешь?
  - Бейби, у меня соревнования завтра. Не выноси мне мозг.
  - Нам нужно поговорить.
  - Черт, Ромейн! Оставь меня в покое!
  Балконная дверь закрылась, он услышал, что она плачет.
  Удивительные люди эти женщины. Почему каждая считает своим долгом принять красный сигнал за зеленый? Вот потому они по большей массе и машину водят паршиво. Ни хрена не учатся на ошибках. По сотне раз наступают на одни и те же грабли и потом еще плачут и ждут, что их будут утешать... Ромейн именно такая. И обе его сестры такие. Мален уже год выносит ему мозг, упрашивая позволить ей гонять на его катере в его отсутствие. А он не разрешает, потому что родители считают, что это опасно, что она не настолько хорошо справляется с гоночным катером, и он с этим вполне согласен. И все равно при каждой встрече она заводит эту шарманку, он всегда отвечает одинаково, и она расстраивается, обижается, дуется. Никакого, блин, разнообразия. Но если не считать этих мелких косяков, у него отличная сеструха. Закончила в Берне факультет юриспруденции, а работает в Барселоне. Тянет ее туда, зов крови, чтоб все знали. И у нее там парень. Но каждые выходные оставляет бедного Пабло-Хавьера на произвол, а сама садится на самолет и летит домой. Скучает по семье. И еще у него отличная мама. Вот маме хватает ума вовремя сдать назад. Ей в свое время не сильно по нраву пришлась его идея прикупить себе лофт в Берне, но, высказавшись исчерпывающе на эту тему единожды, она поняла, что он не передумает, и оставила его в покое. Хотя это, конечно, ничуть не мешало ей ехидничать насчет его гениальной готовки или домоводства в целом.
  Ромейн плачет, но у него нет желания сейчас идти к ней и начинать мириться, утешать, ходить перед ней на задних лапках. Еще чего! Пусть сама подумает, как нужно вести себя с человеком, который как-никак имеет право на собственный выбор и на собственные желания. И который уже начинает задумываться о том, что вообще эта женщина делает в его жизни?
  Нет, на самом деле, ничего такого страшного в ней нет. Это она не умеет приспосабливаться и ладить с людьми, а он умеет. Он давно понял, что Ромейн - крутейший контрол-фрик из всех, кого он когда-либо знал. Но его это совершенно не волновало. Почему? А черт знает. Он рос в семье, в которой было много доверия и мало контроля, хотя были люди, которые утверждали, что его родители только губят своим попустительством детей. Но таким всегда можно было заткнуть рот успехами отпрысков. Все четверо успели уже кое-чего добиться. Мария Мален Ромингер - юрисконсульт в крупной судостроительной компании. Томас Леон Ромингер - супермодель и пусть не самый успешный, но все же спортсмен Кубка Мира. Ноэль Адриан Ромингер - молодой гений, не пройдет и года, как у него будет PhD в области экономики, хотя ему всего 20, и его уже сейчас осаждают предложениями о работе, одно другого краше, оговаривая, что эти предложения действительны в течение от 3 до 5 лет... А Мишель-Осеанн Ромингер просто чудесный ребенок. Ну подросток, конечно, только 13, но танцует обалденно. А что до Ромейн и ее контроля - он просто обратная сторона ее организаторских способностей. С тех пор, как она с Томми - он совершенно перестал париться по поводу всяких мелочей, на которые у него все равно никогда не было ни времени, ни сил. Мази, ускорители, когда брить морду, когда снимать маску, когда съемки, а когда тренировки. Он вполне мог поставить пароль на свой телефон (то, на чем он уже погорел шесть лет назад!), чтобы Ромейн не совала свой нос в его звонки, переписку и смс, но не видел смысла. Пусть себе сует. В его телефоне не было никакого компромата. Ничего, к чему она могла бы прицепиться. В его жизни была еще одна женщина, но Ромейн об этом не могла узнать. Ему ничего не стоило разводить их во времени и пространстве. Другая знала о Ромейн, а Ромейн не знала о другой. Он не любил ни одну из них, у каждой в его жизни были строго определенные функции и строго определенное место. Его это устраивало.
  Томми плотнее укутался в плед, поставил на откос почти пустую чашку с остывшим Jaegertee и почему-то подумал о той, которая оставила в его сердце незаживающую, кровоточащую рану. Прошло 6 лет. Почему все еще больно?
  Не должно так быть. Вообще никак не должно. Ему на нее наплевать, он уже давно договорился об этом с самим собой. Ему наплевать. Он больше не будет ни любить, ни ненавидеть. Но старая боль не хотела уходить.
  Он понятия не имел, что происходит в жизни Огонька. Вернулась она в лыжи или нет, учится ли, есть ли у нее парень, что у нее со здоровьем и так далее. Он даже не пытался это выяснять. Он не хотел все это знать, во всяком случае, умом. И тот же ум требовал, чтобы Томми навсегда выкинул из головы девушку, которая разбила его сердце. А ведь она и вправду это сделала... тогда, когда ему было всего 16 и он был достаточно уязвимым, это сейчас ему пофигу, он теперь в броне из горького опыта, цинизма и отстраненности. А тогда не был. Может быть, каждый мужчина рождается таким, каким был Томми Ромингер в подростковом возрасте. Открытым, доверчивым, влюбчивым, небезразличным, ранимым. Но рано или поздно происходит что-то, после чего он не может оставаться таким, каким был прежде. Вот и Томми не смог. И все же умом он убеждал себя забыть ее. Просто жить так, будто ее и не было на свете. Забыть и не вспоминать... ни о боли, ни о мести.
  У него была сотня способов выяснить, что с ней происходит. Несколько недель тому назад, к примеру, он вместе с отцом Лиз участвовал в одном проекте для Дорелль, виделись часто, даже пару раз вместе пили кофе, он сто раз мог расспросить Райни, тем более что они общались очень дружелюбно. Но не стал. Но где-то в его душе все равно продолжала тлеть та старая боль, напоминая о себе... То сном, то внезапной тенью воспоминания, то каким-то неуловимым случайным сходством или интонацией... и любое из них отзывалось отголоском боли. Он не забыл, как он приполз к ней, умирающий, измученный страхом и болью, теряющий то зрение, то слух, на грани обморока, а она... она постаралась его добить. И та идиотская смс, которую она прислала потом, ничуть не спасла ситуацию. Наоборот. Он помнил все, помнил свою боль, свое бессилие и горе, и ее шрам тоже помнил, и потерянного ребенка... Сначала ему было жалко и Лиз, которая сказала, что больше у нее не будет детей, но несколько лет спустя он случайно узнал, что Лиз попыталась избавиться от беременности с помощью сильных гормонов и из-за этого попала на операционный стол, вместе с ребенком лишившись части репродуктивной системы. Больше у него не было ни капли жалости к женщине, которая сознательно уничтожила их ребенка. Не будет других детей? Логично: Бог не фраер...
  Почему он думает о ней? Он не должен допускать сейчас ничего, что может расстроить, причинить боль... Завтра его второй старт в Кубке Мира, и он должен настроиться на 300 процентов. Если он снова закончит гонку предпоследним, обогнав только парня, который отобрался на этот старт по какой-то чистой случайности, а до того сливал даже Кубок Европы, то нужно будет делать какие-то серьезные выводы. И придется признать, что годы упорного, тяжелейшего, изматывающего труда, куча денег, сил, нервов - все это было потрачено впустую...
  Он должен взять себя в руки, настроиться, успокоиться, закончить день на позитивной ноте, а вместо этого сидит на балконе и терзает себя не пойми зачем, а в комнате плачет обиженная Ромейн. Отлично подготовился к гонке, что и сказать. Но он знал, кому можно позвонить, чтобы прийти в себя. Томми вытащил из кармана флисовых штанов телефон и набрал номер человека, который точно знал его как облупленного и принимал любым.
  - Мам. Привет.
  
  Закончив разговор с сыном, Рене передала трубку его отцу, потом брату, и разговор растянулся на полтора часа - все скучали по блудному сыну, а он по родителям, брату и сестрам. Каждый сказал ему что-то, отчего стало легче и прибавилось уверенности. Только закончив разговор, он вернулся с балкона в номер, отогрелся под горячим душем, сгреб в объятия Ромейн и лег спать.
  
  В десяти километрах восточнее в дорогом люксе пятизвездочного отеля Фил Эртли блаженствовал в объятиях подруги. Они не вылезали из постели с шести часов вечера, а последние два часа он только расслаблялся. Хотя бы за половину суток перед стартом лучше не заниматься сексом, нужно беречь силы. Джен делала сама всю работу, и Филу оставалось только кайфовать, что он и делал. Расслабляющая пенная ванна с горящими ароматическими свечами по бортикам, Дженни рядом. Правда, полного расслабона в ванной не получилось, потому что девушка неосторожно заколола волосы, и одна прядка выпала из узла и загорелась от свечи, Фил ужасно испугался и затолкал Джен с головой по воду, и только когда она вынырнула, они смогли как следует посмеяться над инцидентом. А потом вернулись в спальню, расслабленный Фил нежился на широченной кровати, пока Джен втирала в его спину нежное миндальное масло и разминала мощные мышцы ласковыми, мягкими руками. Пару лет назад на день рождения Фила она сделала интересный подарок - закончила курсы массажистов, и теперь частенько радовала его то расслабляющим, то эротическим, то тонизирующим массажом. Фил признавал, что это определенно был один из лучших подарков, когда-либо им полученных.
  - М-мм, как хорошо, - мурлыкал парень, жмурясь от удовольствия.
  - Завтра будет еще лучше, - ответила Дженни, проводя по его спине обнаженной грудью. Чувствуя упругие соски, он слегка завелся, но несколько отличных разрядок чуть раньше полностью удовлетворили его, и сейчас ощутил легкое, приятное возбуждение, не как призыв к немедленным действиям, а скорее как аванс на завтра. Оба знали, что, как бы он ни откатал завтрашний старт, потом их ждет остаток дня и ночь в постели. О да, завтра будет еще лучше. Довольный Фил задремал, лежа на животе и прижавшись щекой к подушке. Если завтра он попадет в десятку, Бен Гайар не обгонит его по очкам...
  
  Пока младшая сестра развлекалась со своим бойфрендом в Альта-Бадиа, Присцилла Бертольди привычно просматривала содержимое внешних дисков Дженнифер перед тем, как запустить форматирование. Это была старая принятая между сестрами-коллегами практика - Присцилла, которая недавно между делом прикупила себе фотобанк, проглядывала архивы сестры перед удалением в поисках чего-нибудь, что могло бы пригодиться. Джен делала довольно много сессий под заказ Присциллы, получая за это вполне приличные гонорары, и Прис отрывалась на архивах, частенько находя там настоящие самородки. Сегодня утром Джен навела порядок, все, что ей было нужно, перенесла на отдельный жесткий диск, а три заполненных оставила на растерзание сестре и умчалась в Италию.
  Очередную папку какого-то семейного праздника Присцилла собиралась смахнуть не глядя - мило, интересно, но для фотобанка никаким боком не пригодно, но ее пальцы вдруг замерли над клавиатурой.
  Лиззи. Младшая сестра или племянница Фила. В течение этих лет Присцилла неоднократно виделась с нею, в последний раз - не далее как на Рождество меньше месяца назад, но почему-то ни разу не присмотрелась к ней взглядом фотографа и хозяйки фотобанка. Когда они познакомились, Лиз была нескладным, худющим подростком, преодолевающим тяжелую депрессию. А сейчас Присцилла смотрела на потрясающую девушку. Роскошная копна кудрявых рыжих волос, задумчивые синие глаза, тонкое лицо со вздернутым носиком, россыпь веснушек на скулах, усталая, но все-таки довольно дерзкая улыбка. Потрясающее тело - по-прежнему худая, но уже не истощенная, там, где нужно, появились округлости, нескладность исчезла без следа - по расслабленной позе было видно, что девушка идеально скоординирована, в ней появилась неброская, но очевидная грация. Лиз тоже в горных лыжах, вспомнила Присцилла. Ну что же, в этом спорте довольно много красавиц и красавцев, вот и еще одна.
  Еще несколько фотографий. Вот летние фотки, Лиз в бикини у бассейна. Ух ты... вот это зачем ей понадобилось? Поперек живота девушки проходила длинная татуировка - какой-то изящный цветочный орнамент. Довольно красиво, но сразу свело на нет возможное модельное будущее Элизабет. Но Присцилла не торопилась закрывать фото Лиз. Мало ли кому и для чего понадобится такой типаж. Иногда звезды вспыхивают не благодаря, а вопреки, и всегда приносят своему первооткрывателю приличные деньги. А пока Присцилла поставила себе в уме галочку - на ближайшее время запланировать фотосессию для Лиз. Можно разослать снимки в модельные агентства, а там... кто знает. Она не годится в модели Victoria's Secret, но не все рвутся работать с нижним бельем.
  
  - Не забудь оранжевый ускоритель, - даже утром Ромейн цедила слова сквозь зубы. За завтраком она вообще не проронила ни единого слова, на что Томми, полностью сосредоточенный на гонке, почти не обратил внимание. Саслонг одновременно пугал и будоражил сознание: непостижимый, опасный, но и дарящий надежду. На контрольной тренировке Томми надеялся ухватить ход, понять постановку, оценить снег, и немного перестарался - сошел в самом начале. Успел пройти только первый пятнадцатисекундный контрольный отрезок, с двадцатым результатом, но этот показатель совсем неинформативен. Его тренер Марко Гуттони вообще отмел результат контрольной тренировки в сторону:
  - Ты знаешь рельеф склона, в прошлом году выходил тут на Кубок Европы и неплохо прошел, так что этот сход вообще никакой роли не играет, не парься. Тут ничего не изменилось, расстановка все та же, ну только самую малость сгладили 'Верблюда', но тебе это ни во что не упирается.
  А выиграл контрольную тренировку, разумеется, Бен Гайар. О, ему отлично подходил 'Саслонг'. Сложные техничные трассы Гайар обычно шел хуже, чем скоростные, поэтому его команда надежд на предстоящие классические гонки в Венгене и в Китцбюэле не возлагала, но из сегодняшнего старта Бен собирался выжать все по максимуму. В конце концов, выиграл же он супер-джи вчера, так в спуске ему и карты в руки. Томми не нравилось, что его не выставили на вчерашнюю гонку, но он не хуже других понимал, что такое квота. Восемь спортсменов, и все посильнее лузера Ромингера. В спуске-то чудом зацепился в квоте - только за счет травмы другого спортсмена. Так что понимал: если сегодня не выскочит хотя бы в тридцатку, второго шанса может не быть, так он и останется С-кадром, вечным запасным...
  Правда, отец на это соображение только усмехнулся:
  - В Венген точно отберешься, там квота 11 человек, так что не ной. На Штрайф тоже попадаешь, вряд ли Амхорн так быстро восстановится. Может, и на супер-джи тоже. Соберешься - можешь и в состав В выскочить.
  Томми понимал, что он прав, но груз ответственности от этого не становился легче.
  Темно-серое термобелье, защита на позвоночник, бело-красный стартовик. Стартовый номер - 55. Ясный солнечный день - дополнительный шанс для аутсайдеров, стартующих в последних номерах. Шестьдесят два гонщика - чтобы все были в более или менее равных позициях, гонку должны были начать в 9.00, экстремально рано. Но, несмотря на ранний час, трибуны были набиты под завязку. Итальянцы и австрийцы явно превалировали над другими болельщиками, но и швейцарцев было немало. Томми поморщился, подумав о своем фан-клубе. Эти умники без конца таскали на гонки его модельные фотографии, нанесенные на огромные щиты, и только вгоняли его в краску. Томми стремился к тому, чтобы не смешивать спорт и модельный бизнес, о чем несколько раз не поленился сказать паре активистов этого клуба, но они продолжали это делать.
  Томми отметился в судейской. Пора на подъемник. До старта полчаса, а до его старта - часа полтора, в лучшем случае, на старте -14, но это не проблема. Ромейн коротко пожелала ему удачи (в ее тоне явственно прозвучало 'хотя ты ее и не заслуживаешь'). Почему ей в голову не пришло, что ему в общем-то все равно, каким тоном она пожелает ему удачи и пожелает ли вообще?
  Он - бесчувственная сволочь? Пусть так. Но он не мог заставить себя чувствовать что-то. Даже если Ромейн стала частью его жизни, он не мог переживать из-за того, что она на него разобиделась. Это было бы все равно, как изводить себя из-за того, что кончился кофе. Есть - хорошо, нету - обойдется он и без кофе. Телефон в кармане куртки завибрировал - пришло сообщение WhatsApp. Открыл, увидел имя отправителя и текст - 'Удачи сегодня! Награда тебе точно понравится'. И чуть усмехнулся. Пожелание второй подружки было поприятней, но в общем-то оставило его тоже безразличным. Точно, бесчувственная сволочь.
  А наверху солнце, холод, толпа спортсменов - разминаются, переговариваются между собой и со своими тренерами и сервисерами, смотрят в монитор - открывающие уже прошли, на старте первый номер, между прочим никто иной как Рафаэль Торп, он тоже гоняется в Кубке Мира, причем неплохо. Уровнем слегка ниже Бена Гайара, но все же в первой группе, замыкает десятку мировой классификации в даунхилле. Томми и Раф оставались приятелями, но не так чтобы очень близкими. Журналисты частенько называли Бена, Рафа и Маттиа Фистера молодыми швейцарскими звездами - все трое были близки по возрасту, успешны и амбициозны. Матт родился в 87 году, Раф (как и Томми) в 88, Бен - в январе 89-го. Но Томми в эту когорту не включали - он не был успешным. Увы.
  К моменту старта экстра-группы Раф был на четвертом месте. Наверное, для него это не так уж и плохо. Семеро спортсменов, выступающих с 16 по 22 номер, были сильнейшими, никто не спорил, но Томми сомневался, что все они выступят блестяще. Поэтому Раф, скорее всего, останется в десятке, и это - его уровень. Если бы Томми мог достигнуть таких результатов, он бы, пожалуй, был счастлив (недолго, потому что тут же возжелал бы пробиться еще выше). Матт Фистер как раз открывал экстра-группу, он был на сегодняшний день номер 6 в спуске. И сегодня прошел неожиданно плохо - пока шестнадцатый. Вероятно, в двадцатке не удержится, а может и в тридцать не попадет. Его время - 1.58,20.
  Бен стартовал девятнадцатым. Что сказать, Саслонг - его трасса. Ледяно, быстро, агрессивно. Он разбил наголову образовавшееся тройное австрийское лидерство, привезя бывшему претенденту на победу 35 сотых секунды. 1.55,78. Лукас Зальцер пожал плечами - он все же не потерял еще надежду зацепиться за пьедестал. Экстра-группа отстартовала, Бен оставался первым, и камеры охотно возвращались к нему после финиша каждого последующего гонщика - улыбка Гайара становилась все шире. Он охотно давал интервью, принимал поздравления, махал рукой, заметив, что на него направлена камера. Пошел двадцать третий, и Бенуа затеял шоу с переодеванием - иногда баловал он своих болельщиков. Спустил стартовик до пояса, снял термобелье, неспешно, давая полюбоваться своим голым торсом, расправил вытащенную из сумки футболку с длинным рукавом, надел. К нему были прикованы сотни камер - на финиш двадцать третьего почти внимания не обратили, а зря. Он разделил победу с Беном. Такой же результат - 1.55,78. Тридцатилетний норвежец Патрик Келс-Густафсен широко улыбался - на этой трассе ему уже много раз случалось побеждать. Улыбка слиняла с лица Бена на секунду или две, а потом он великодушно протянул руку Патрику для рукопожатия и подвинулся на трибуне победителей.
  Но великодушие Бена сегодня было подвергнуто еще одному испытанию. Двадцать девятым стартовал француз Фредди Рейно, и он привез Бену и Патрику девять сотых. Лицо Гайара оставалось спокойным - на него были направлены камеры, но некоторые все же рассмотрели, что на какую-то долю секунды (на те же девять сотых?) его черты исказились от злости. Любой бы злился, наверное. Еще один удачный финиш кого-то из оставшихся спортсменов - и Бен и Патрик будут делить уже 3 и 4 места. Совсем стремно... Был бы это тот же Лауберхорн или Штрайф - после финиша тридцатого можно было бы и расслабиться, высокотехничные трассы были не по зубам ребятам из третьей группы. Но его величество Саслонг почти каждый год преподносил сюрпризы. Бывали и победы аутсайдеров: к примеру, в 93 году тут победил безвестный Маркус Фозер из Лихтенштейна, стартовавший черт знает под каким номером. Но горнолыжные Боги смилостивились над французом, норвежцем и швейцарцем: на их места больше никто не посягнул. Хотя нервы им и потрепали - зеленые отрезки после первых двух контрольных створов попадались, в действие вступила знаменитая специфика Саслонга. Именно поэтому и болельщики не расходились - ждали сенсаций.
  Одним из тех, кто на второй отсечке вырвался в лидеры, был пятьдесят пятый стартовый номер - Томас Ромингер. Среди далеких стартовых номеров он был, наверное, единственным, у кого был свой фан-клуб, и сейчас наступил их звездный час: над толпой взметнулись флаги и плакаты с фотографиями белокурого красавчика, на некоторых он был голый по пояс. Журналисты отрывались по полной программе - мальчик-модель, пытающийся пролезть в реальный большой спорт для серьезных мужиков, ужасно их веселил. Наверное, от полного разгрома Томми спасала только слава его отца, которого спустя двадцать три года помнили даже те, кого и на свете не было в тот день за полгода до рождения Томми, когда он выиграл тут чемпионат мира.
  Четыре промежуточных финиша. Третий увел Томми в красную зону - он отставал от Фредди Рейно на 14 сотых. Конечно, Верблюды и бугры все расставили по своим местам... если не считать того, что Бена и Патрика он продолжал опережать. Но на финише его отставание увеличилось до 70 сотых, и это был одиннадцатый результат.
  Родители, сестры и брат Томми смотрели трансляцию из Валь-Гардены дома в Дэленвальде.
  Увидев результат своего мальчика, который так долго работал ради этого, мама расплакалась. Наконец-то, он получил подтверждение того, что он на правильном пути и что он вкалывал не напрасно. Папа притянул ее к себе на колени, прошептал на ушко что-то, что услышала только она, но отчего ее слезы сменились улыбкой. Ноэль выпалил:
  - А он вытянул свой левый вираж!
  А сестры поцеловались - все они были ужасно рады результату своего любимчика. Столько усилий, столько лет работы, столько потраченных физических и душевных сил наконец принесли плоды, и это было заслужено на тысячу процентов!
  Гонка закончилась - и Томми Ромингер сохранил 11 место и впервые в жизни получил очки в зачет Кубка Мира.
  На финише он был в шоке. 11! Разве такое возможно? Разве у него могло быть 11 место? Наверное, будь потрясение чуть сильнее, он бы прошелся по финишному выкату на руках. Но его сияющую улыбку зафиксировали сотни камер, и фото разошлось по тысячам спортивных изданий по всему миру. Очередная сенсация на Саслонге!
  
  - Пап, ну почему ты не соглашаешься комментировать для Schweizer Sport Fernsehen?
  Райни посмотрел на дочь и пожал плечами:
  - А зачем? Не хочу. Передай мне оливки, котенок.
  Лиз протянула ему мисочку с оливками, которую поставили подальше от обоих комплектов близнецов - известных любителей оливок.
  - Мне! И мне! - заныли Леони и Нико, еще не такие хитрые, как старшие, Тео и Дени, которые без шума и пыли таскали вожделенный деликатес со стола в кухне.
  - После супа, - строго сказала мама.
  По телевизору закончилась реклама, появился диктор:
  - SchneeWeiss в эфире. Минувший уикенд оказался успешным для наших спортсменов. Четыре медали, завоеванные на соревнованиях Кубка мира по горнолыжному спорту - неплохой улов. В субботу девушки разыграли комплект медалей на соревнованиях в гигантском слаломе в Куршевеле, а мужчины - в Альта Бадиа. На французской трассе победу праздновала Марго Штромпер... - Диктор исчез, остался только его голос на фоне кадров из трансляции. - Королева Марго начала гонку под шестым стартовым номером, и сразу задала соперницам высочайшую планку в одну минуту пятнадцать целых и сорок пять сотых секунды. На этот раз извечная соперница Марго - австрийка Штефи Ашенвальд не смогла достать Штромпер в первой попытке, а во второй сделала Марго щедрый подарок - сошла с дистанции. В итоге у нас золото и 100 очков в личный зачет королевы Марго и в командный зачет Швейцарии. Что до коварной итальянской трассы, долгожданный триумф шведского гонщика Джонатана Заннербьорка, первый за три года, подверг сомнению валлизер Филипп Эртли, которому не хватило всего четырех сотых секунды по сумме двух попыток для очередной победы. Третье место и бронзовую награду завоевал итальянец Тонио Аркуцци.
   - Если бы наш обалдуй не напылил во вторых воротах, он бы дернул Заннербьорка, - сказал Райни ворчливо, на что любящая супруга ласково ответила:
  - А хорошо, что ты не комментируешь на телевидении, дорогой.
  - Ты так добра, Фаби, милая.
  - Ты так красноречив, родной. - Изящная блондинка потянулась поцеловать мужа, и он с удовольствием обнял ее.
  Лиз закатила глаза, старшие близнецы захихикали. Диктор продолжал:
  - И очередной триумф нам подарил на Саслонге в даунхилле никто иной, как непревзойденный Бенуа Гайар. Бенни не удалось отыграть у Филиппа Эртли ни одного очка в зачете национального первенства, оба завоевали по восемьдесят, и их соперничество осталось на том же уровне. 80 очков, он разделил серебро и вторую ступень пьедестала с норвежцем Патриком Келс-Густафсеном.- Врезка из трансляции - оба гонщика на Верблюжьем горбе, сначала Бен, потом Патрик. А потом - финиш Фредди Рейно. Диктор заговорил: - Разумеется, не обошлось и без сенсаций, главной из которых оказалась победа француза Рейно. Для него этот сезон складывается не самым удачным образом, он скатился до двадцать девятого места в зачете скоростного спуска, но теперь, как можно видеть из таблицы, может вернуться в первую группу. Разумеется, этим дело не ограничилось. Вторым человеком, который совершил впечатляющий прорыв, стал американец Кайл Брэмфорд, который отыграл шестнадцать позиций, стартовав сороковым и финишировав двадцать третьим. Ну а третьим автором самой громкой сенсации стал еще один швейцарец. Томас Ромингер, сын знаменитого в конце восьмидесятых Ромми - Отто Ромингера, пробил аж сорок четыре позиции вверх, стартовав пятьдесят пятым и приехав на одиннадцатое место. От попадания в десятку его отделило всего две сотых - ровно столько он проиграл товарищу по команде Рафаэлю Торпу - и от первого места всего семьдесят сотых, меньше секунды.
  Врезка из трансляции - Томми на трассе и его финиш.
  - Чертовски техничен, - с одобрением заметил Райни, глядя на экран телевизора. - Левый вираж чуть хромает, и скольжение на пологом немного невнятное. Вот откуда эти 70 сотых взялись.
  - Я же говорю, иди к ним комментатором, - проворчала Лиз.
  - Не хочу.
  На экране появился Бен Гайар и его интервью SSF:
  - Я просто в восторге от своего второго места. Ну да, надеялся на первое, но оказалось, что у Фредди аргументы оказались чуть солиднее. Ну и ладно, для меня 80 очков - тоже нелишние. - Бен на секунду сверкнул своей мегаваттной улыбкой. - А что, пусть ему повезет. Это так несправедливо, что он топчется в конце мировой классификации... Нет, говорю честно, парни, одиннадцатое место Мажо... простите - Томаса Ромингера говорит о его спортивной зрелости... и еще о том, что упорство может быть первично в противоборстве с силой и мастерством.
  По лицу Бена скользнула злорадная улыбка (тупицы, вы не понимаете, как я опустил вашего Томми?)
  Журналист тут же отреагировал:
  - То есть силы и мастерства ему не хватает?
  - Я этого не говорил, - разъяснил Бен. - Но вы не хуже меня знаете, что такое Саслонг. Тут и не такое случается. Солнце сегодня сильное, многие в конце списка сильно разгонялись на верхнем отрезке. Конечно, это счастливая случайность. Я был бы ужасно рад, если бы Томас повторил свой результат через две недели в Венгене, но я в это не верю. К сожалению, на Саслонге бывают случайные победы, а вот на Лауберхорне, конечно, нет.
  - Лягушка он все-таки, - пробурчал Райни. - Никто не замечает, как ловко он говорит гадости с милой улыбкой?
  - А что он сказал, пап? - тут же прицепился десятилетний Тео. Как обычно, отец тут же пустился в обстоятельные объяснения:
  - Ну, он дал понять, что Томас упорный, но сил и мастерства ему не хватает.
  - А я болею за Бена, - упрямо сказал сын. - Потому что он наш!
  - Он может быть отличным спортсменом, но человек так себе, - негромко заметила Фаби.
  Лиз молча чистила киви для Леони. Малышка с жадностью следила за ее движениями блестящими серо-голубыми глазенками.
  - И мне, Лиз, и мне! - заныл Нико.
  - Потом твоя очередь. - Маленький нож для фруктов аккуратно снимал серо-зеленую кожуру, которая спиралью свешивалась вниз.
  На экране Фредди Рейно тоже рассказывал, как рад первому месту, скромничал, объясняя свой успех спецификой Саслонга. Свою минуту славы получил и Патрик Келс-Густафсен. А потом - немного неожиданно - камера выхватила из толпы Томми Ромингера. Не интервью, просто камера любовно задержалась на точеном лице, фиксируя золотистую прядь на виске из-под бейсболки, искорки в умных голубых глазах, светлую кожу на щеках и подбородке по сравнению с темным загаром на скулах - видимо, недавно сбрил бородку. А рядом с ним девушка. Темноволосая, красивая, в ярко-красной куртке. Держит его под руку, они оживленно переговариваются между собой. Томми сияет, надо полагать, его воодушевило одиннадцатое место. Склонился к подруге, поцеловал ее.
  Боль в руке - нож соскользнул с киви и воткнулся в палец. Черт! Лиз поспешно, не сводя взгляд с экрана, сунула порезанный палец в рот, сразу ощутив металлически-соленый привкус собственной крови.
  - Лиз! - запищала Леони.
  - Сейчас, малыш. - Лиз обмотала палец салфеткой. - Ничего... Пройдет.
  Да... это пройдет. Когда-нибудь...
  Когда ей будет семьдесят восемь, она точно его забудет. Зачем ей восьмидесятилетний дедок?
  
  - Передавай своей маме поздравления от меня, - сказал Томми.
  - Ей бы понравилось, если бы ты наконец приехал, - Ромейн не знала, обидеться ей или спустить на тормозах очередную обиду.
  - Не думаю, - рассеянно ответил парень. - Ее день рождения, самые близкие вокруг, я ей никто, и у меня куча своих дел. Это ни ей, ни мне не нужно.
  - Нужно мне.
  Он улыбнулся:
  - Да брось. Тебе тоже нет. Все, детка, давай, возьми и купи маме самый крутой букет.
  Он сунул в ее руку стофранковую купюру и поцеловал в щеку:
  - Пока, веди осторожней.
  Она сдалась, села за руль БМВ-115, который Томми помог ей купить. Чувствуя себя примерным мужем, жена которого в кои-то веки одна укатила на курорт, он подошел к своей ауди. Сегодня он отдохнет. Как? Он точно знал, как.
  С руками, привязанными к столбикам кровати в изголовье. И с ногами, примотанными к столбикам изножья. С глазами, закрытыми черной шелковой глухой маской. Голый и дико возбужденный. И с девушкой, с которой было глупо чувствовать себя спокойным. Но он чувствовал. Когда-то он считал ее королевой минета. Теперь она получила у него повышение. Богиня секса, и не меньше.
  Каждый раз что-то новое. И всегда - то, чего хотел он. Еще одна нелюбимая. Но всегда - желанная.
  Они всегда встречались где-то на нейтральной территории. Не в Берне, где жил он. Не в Вербье, где жила она. Всегда где-то в других местах. Сегодня - в Шлоссотеле в Лангнау. Замок 17 века, переоборудованный в отель. Томми было интересно, насколько круче это все делали прежние обитатели люкс-апартаментов, но ему хватало того, что было между ним и этой девушкой.
  Прохладный воздух погладил разгоряченную обнаженную кожу, а потом что-то еще - тоже почти невесомое, мягкое... шелковистое. Она гладила его чем-то, и он не мог понять, чем. Но удовольствие от этого незнания было еще более острым. Нежные, щекочущие поглаживания, тишина, легкий, ненавязчивый, дорогой аромат ее духов...
  - Тебе хорошо? - шепотом спросила девушка, проводя мягким, пушистым пером по его груди.
  - Мгм, - промурлыкал Томми, и по его губам скользнула легкая блаженная улыбка.
  - А знаешь, что это? - ласково спросила она, дотрагиваясь губами до его губ. На этот раз ответ был отрицательный:
  -М-м.
  Пушистое страусиное перо скользило по загорелой, упругой коже - по плечу, по ключице, через грудь и живот. Томми с удовольствием отдался восхитительным ощущениям, которые умела ему дарить только она. Странно - он никогда не доверял ей, давно уже понял, что уж кому-кому, а ей доверять не следует, но в постели с ней он чувствовал себя спокойно. Что она ему сделает? Да ни черта. Сфотографирует голым с завязанными глазами? Угу, страшно-то как... Да и самой себе она этим прилично навредит.
  Следом за пером скользили ее теплые, умелые губы, посылая по его телу легкую дрожь удовольствия и предвкушения. Она по-прежнему носила кучу всяких драгоценных железок в своем теле, но Томми ни слова не возражал против этого. Шарик в ее язычке и острый маленький конус в губе были как вишенка на торте, что-то, что делало удовольствие еще острее и пикантней. Он умел ловить кайф от секса с девушками, которые не носили ничего подобного, ну как та же Ромейн, но все же иногда всякие штучки были ну очень классными. А от колечек в сосках и клиторе он просто сходил с ума. Она тоже... когда он ласкал ее с помощью этих штучек.
  Расслабился, размечтался, начал даже тихо мурлыкать от удовольствия, как довольный кошак, и вдруг резкая... но чертовски приятная боль обожгла поперек груди. Задохнулся, его тело выгнулось, и девушка снова прильнула губами к его губам:
  - Хорошо, милый?
  - Да, - выдохнул он. - Только не увлекайся... Амели. Не оставляй... оу-у... следы.
  Они оба всегда помнили про эти следы. Как бы они не играли между собой, в какие бы эксперименты не пускались, на их телах не должно было оставаться никаких отметин. Ни засосов, ни царапин, ни следов от каких-либо приблуд, которые они иногда использовали. У обоих были свои причины остерегаться - у Томми съемки и ревнивая Ромейн. А у Амели - ее другой любовник. У них была похожая ситуация - как Ромейн не знала о существовании Амели, так и дружок Амели пребывал в счастливой уверенности, что ни с кем не делит постель подруги. А Томми знал о нем, и знал, кто он. Возможно, это было одной из причин, почему он дорожил этой связью и почему вообще возобновил ее. Конечно, вряд ли это было настоящей местью, скорее, приятным дополнением, но было забавно наставить рога Бену Гайару. Как многие великие кобели, Бен был тем еще ревнивцем.
  Шесть лет назад Томми и в голову не пришло бы, что он вообще свяжется с этой красоткой. Она для него была тогда пусть чертовски искусной, но все равно не более чем легкомысленной дешевкой. Он не забыл, что Амели сфотографировала его голым и спящим (как он в свое время сфотографировал Лиз) и отправила подруге. И все же, она была одной из первых, кроме родственников, кого он увидел, придя в себя в клинике после повторной операции на мозге. Она часто приходила к нему, неплохо поладила с его сестрами, братом и даже с мамой, чем, если честно, очень удивила Томми. Только папа продолжал поглядывать на нее с подозрением. Но и он со временем привык.
  Ни у родных, ни у самого Томми не было особых причин не любить Амели. Ее дружок разослал фотку Лиз в свое время, но Томми не думал, что она должна была отвечать за его поступки, тем более, что сама она ни о чем не знала. Томми планировал встречу с Альвином, которая должна была завершиться переменой местами челюстей последнего, но тянул слишком долго. Раньше их встречи состоялась другая на извилистой дороге. Ал обгонял на мотоцикле автобус и не смог разминуться с грузовиком. Скоропостижная смерть спасла его от расправы Томми. Бог ему судья.
  Ну а Амели... Она была желанным отдыхом от каторги, в которую он сознательно превратил свою послебольничную жизнь. Наверное, память о том, как он просыпался среди ночи со сведенными судорогой ногами после запредельных нагрузок днем, останется в его памяти до последнего вздоха. Вместе с воспоминаниями о том, как он в свои 16 плакал от боли и отчаяния, сидя на тренажере, не в состоянии взять вес, с которым шутя управлялся в 14... Возможно, именно Амели была тем самым единственным, что примиряло его с собой и с миром в те дни, когда казалось, что он уже никогда не будет сильным. С ней было не страшно просыпаться от боли - она тут же помогала снять напряжение в перетруженных мышцах, ласкала его, помогала расслабиться...
  Он не любил ее - потому что вообще больше не мог любить. Она тоже его не любила. Как-то раз между ними состоялся разговор на эту странную тему. Был его день рождения, 7 августа, он тогда еще жил с родителями, ему исполнилось 17. Амели ночевала с ним, с Ромейн он еще не был знаком, и рано утром они поехали встречать рассвет на ту старую ферму, где Томми несколько месяцев назад пытался покончить с собой и чуть не преуспел в этом. Они сидели и разговаривали, смотрели на светлеющее небо. Он рассказал ей про эту кисту, которая чуть не прикончила его. А она - про свою жизнь. Про то, как ее в двенадцать изнасиловал отчим и делал это каждый раз, когда у него была такая возможность. Как она копила каждый сантим, чтобы убежать из дома. Потом ее мать узнала обо всем и разошлась с этим выродком, но вред уже был причинен. Ну а потом - череда парней-приятелей, лыжи, дорогие шмотки и косметика... Томми слушал ее в полном шоке. Он по сравнению с ней был просто благополучным ребенком, если не считать тяжелой травмы. Рос в полной семье, его никто пальцем не трогал, вменяемые, любящие родители, сестры и брат, они привыкли друг с друга чуть ли не пылинки сдувать... И вот Амели, которая почти год в каком-то запредельно-сопляческом возрасте жила с этим кошмаром... И он спросил тогда - 'почему ты со мной? Зачем мотаешься через полстраны по два-три раза в неделю, чтобы провести со мной ночь?' И она ответила - 'ты тот, кого я хочу. Не кто хочет меня, не от кого мне что-то нужно, а просто хочу телом. Единственный. Больше никогда и никого не хотела, а тебя хочу'. И он это принял.
  
  Они были вместе до его восемнадцати лет, потом примерно три года не виделись - ссора, усталость, некоторое разочарование... Потом у него начались отношения с Ромейн, и он обнаружил, что ему не хватает легкости и беспроблемности Амели. И вот она снова появилась на его горизонте - когда он пробивался в сборную страны. Она была с Беном. Несколько случайных встреч, взгляды и улыбки украдкой, пара разговоров ни о чем, а потом все вернулось. Снова проснулись страсть и влечение, которые удовлетворялись все более изощренными способами, но это устраивало обоих и никого больше не касалось.
  Прекрасная ночь кончилась, любовники проснулись на огромной кровати 17 века. Темно-бордовый балдахин, витые ореховые столбики... В окна заглядывал сверкающий зимний день, телефон Томми ожил, подав сигнал о полученном сообщении воттсап. Ему не нужно было открывать, чтобы узнать, что там. Ромейн напоминала о том, что завтра утром у него начинается блок съемок (для которых он, кстати, сбривал бороду). Амели прижалась к нему, положила голову на его плечо.
  - Ты спешишь?
  - Мне к одиннадцати в универ, - вздохнул Томми. В одиннадцать у него была пара по проектированию, интересная и нужная, но сейчас он жалел, что не может провести весь день с девушкой, которая не скрывает, что ей от него нужно только его тело, и не имеет ничего против того, что и он от нее хочет только того же самого.
  - Переживешь без завтрака? - она обхватила его рукой, опустила голову. Томми прикрыл глаза, нетерпеливо ожидая, когда она одарит его одной из его самых любимых утех. Горячие, тянущие, сводящие с ума ласки, легкий сладострастный озноб по телу, переходящий в пылающее нетерпение, а потом... о да... 'Да, моя детка. Ты не любишь меня, но, пока хочешь, мне просто не на что жаловаться...'
  Потом они снова лежали в обнимку, наслаждаясь близостью, нежась в послевкусии наслаждения. Томми неспеша играл колечком в соске Амели, заставляя ту тихонько постанывать от удовольствия. Когда он уже понимал, что, если не хочет опоздать на проектирование, должен живо вставать и одеваться, она вздохнула:
  - Мне пора, мой хороший. Приедет Бен, надо быть дома.
  Они снимали шале неподалеку от Адельбодена.
  - Понятно, - сказал Томми. - Ладно, мне тоже пора. Твоему Бену впору полировать рожки.
  - Не парься, - засмеялась она. - Не его дело, с кем я сплю. Он тоже, поверь мне, не хранит верность, и я почти всегда знаю, когда и кому он присунул. Кстати, он очень психует из-за Лауберхорна.
  Культовая гонка в Венгене, на одной из классических трасс Кубка Мира, должна была стартовать через две недели. Томми не без основания считал эту трассу своей домашней, и не диво, с учетом того, что частичка канатной дороги была видна в бинокль из окна его спальни в родительском доме. Но были причины и у Бена считать эту трассу домашней. И у Рафа Торпа, и у нескольких других швейцарцев тоже.
  - Я тоже психую, - честно сказал Томми.
  - От тебя никто ничего не ждет, - прямо сказала Амели. - А от Бена ждут. А для него эта трасса, прямо скажем, не самая подходящая.
  - Мне все равно, чего от меня ждут, - он прижал ее к себе. - Я сам жду от себя чего-то, и это главное. Меня тошнит от роли лузера, Амели. Я хочу добиться успеха.
  - Ты знаешь, что я желаю тебе успеха, - ласково ответила она, ластясь к нему. - Но есть одно, в чем ты точно утер нос Бену. Ты самый лучший любовник, ты же знаешь.
  Как она не понимает, что ему этого мало? Он так и сказал:
  - Это не одно и то же. К тому же, он не знает. Хотелось бы...
  - За что ты его так ненавидишь? - удивилась Амели. - Ну что он тебе сделал? Ты воображаешь, что он у тебя сто лет назад увел подружку, но ведь это не так. Он пытался, но не вышло.
  Томми и самому было интересно, что она знает, он ответил уклончиво:
  - Подружка не причем. Когда-то я был сильнее него, и просто хочу это вернуть.
  
  Устраиваясь за рулем ауди и выруливая на автобан в направлении Берна, Томми чувствовал, что напряжение, в тисках которого он находился последние несколько недель, с провального старта в Валь д'Изере, отпустило его. Видимо, у него выработался вот такой рефлекс на Амели - с тех пор, когда он просыпался посреди ночи, плача от боли в ногах и спине или лез на стену от головной боли. Амели умела успокоить его тогда, примерно как массаж или какая-то чудодейственная таблетка... и сейчас это происходило так же. Только сейчас его мучила не физическая боль, а постоянный стресс - как выдержать, как не уронить планку, как пробиться в спорт и удержаться. Одиннадцатое место на Саслонге могло бы немного успокоить, но почему-то это дало противоположный эффект - ставки поднялись. Томми предстояла гонка на домашней трассе, на которой у его отца есть собственная гондола на подъемнике - он выигрывал там в 1988 году. Пресса шумела наперебой, что Томас 'Мажорик' Ромингер попытается утвердить свой успех именно там. И, если ему это удастся, можно будет предположить, что у него есть что-то, не только папина слава, модельная внешность и куча денег, заработанных на полуобнаженных фотосессиях для гламурных журналов. Когда Томми слышал подобные рассуждения или читал в газетах, все его нервы будто скручивались в тугой комок, начинало без преувеличения тошнить, даже если он сразу выключал радио или отбрасывал в сторону газету. Томми искренне считал, что его отцу в свое время было легче задать шороху всему Кубку Мира, ему не приходилось преодолевать такой напряг и бороться с последствиями страшной травмы. Все, что мешало отцу - безденежье и необходимость работать в автосервисе. Томми понятия не имел, что такое нищета, у него всегда были деньги - еще раньше, чем он начал задумываться об этом вопросе всерьез, у него были уже приличные гонорары за рекламные съемки.
  По радио снова началось - спортивная аналитика. 'Нам совершенно не на что опираться, чтобы строить качественные прогнозы насчет результатов гонки в Венгене через неделю, - рассуждал кто-то из экспертов SSF. - Некоторые наши издания не устают спекулировать на тему, сможет ли Ромингер обойти Гайара, но, на мой взгляд, это глупо. В прошлом году Гайар не дошел до финиша на Лауберхорне. Ромингер еще не был в сборной, и у нас есть только результат прошлогоднего внутреннего чемпионата, когда он занял на этой трассе двадцать второе место, а Гайар - двенадцатое. Да, с тех пор Томас заметно прибавил, с этим не поспоришь, но у него хватает технических погрешностей, с которыми он не в силах справиться. Я бы предположил, что в этом году швейцарцев в десятке не будет, пьедестал поделят австрийцы с норвежцами, хотя могут прорваться американцы и французы. У нас нет никого, кто мог бы дать им бой. Гайар не сила на Лауберхорне, для него эта трасса слишком технична'.
  Томми выругался сквозь зубы и переключился на диски - на этот раз ему отлично подошел Eisbrecher. Заводной рок после чудесной ночи - самое то, чтобы выкинуть из головы то, что снова может привести на грань срыва...
  
  После двух пар он рванул на тренировку на тот самый великий и ужасный Лауберхорн. Это действительно была самая что ни на есть домашняя трасса, и Томми впервые прошел ее в девять (нарушая все правила, которые запрещают выходить на скоростной спуск спортсменам до 15 лет), и с тех пор проходил каждый год по много раз, если не считать зимы 2005 года, когда в самом начале января он получил ту травму... Для него тут не было особых сюрпризов, он знал траекторию наизусть, рельеф был ему известен не хуже таблицы умножения, не существовало способа перестановки трассы, которая могла бы поставить его в тупик. Тем не менее, крайние тренировки тут были ужасны. Он никогда не боялся гонять на Лауберхорне, и надеялся, что сегодня, после расслабухи с Амели, он снова возьмет себя в руки.
  Зря. Когда он вышел на старт, у него опять задрожали колени и закружилась голова. Настолько, что заметил Бен. Тот самый Бен, который тоже сегодня вышел на тренировку, и который, видимо, уже повидался с Амели. Томми помнил, что она сказала ему про Бена - что он психует перед гонкой. Она не могла сказать Бену то же самое про Томми - тот спросил бы, откуда она знает, но он сам любезно показал Бену все, что тот должен был видеть. Презрительный, громкий голос соперника в спину:
  - Не гнал бы ты сильно, Томми, неровен час опять расшибешься...
  Эти слова были преисполнены отнюдь не дружеской заботой - Бен был мастер сказать что-нибудь приятное таким тоном, что сомнений относительно истинного значения сказанного уже не оставалось. Томми решил промолчать - он стоял перед стартовой калиткой, дожидаясь, когда сработает Омега. Бен решил воспользоваться неожиданным преимуществом перед врагом, и его громкий ядовитый вопрос хлестнул между лопаток:
  - А подружка-то твоя где, чего-то памперс тебе не несет, с ней все в порядке?
  Чертова Омега молчала. Кто-то из других парней хмыкнул, подавляя смех. Томми повернул голову через плечо и холодно улыбнулся:
  - В памперсе падать не так больно, Бенито. Только не злоупотребляй, а то потом не встанет.
  - Спасибо, что делишься опытом, - напрягся Гайар.
  - Для милого дружка и сережку из ушка. Пользуйся на здоровье.
  Где проклятый сигнал? Видимо, тренировку почему-то приостановили. Еще несколько парней стояли рядом, слушая милый дружеский разговор и не вмешиваясь. Томми снова начало тошнить от страха перед провалом. Когда это кончится, черт подери? Почему он такой слабый? Сколько сил и мучений он должен вложить в себя, чтобы преодолеть все это?!
  Дождавшись долгожданного зуммера, Томми рванул на трассу, как пушечное ядро. Он гнал на все деньги. Он гнал так, как никто не гоняет на обычной рядовой тренировке. И финишировал пятым.
  А Бен - вторым. Это была внутренняя тренировка только для парней из швейцарской сборной. В настоящий момент сильнейшими скоростниками в сборной были Бен и Раф Торп. Раф и одержал сегодня победу. На финише он проворчал: 'Тоска, гнал в полсилы'.
  Пятый результат Томми с отставанием в полторы секунды был кошмаром. Гнал Раф вполкантика или нет, Томми выложился на все сто. И продул так много!
  Когда он забрал лыжи и направлялся в сторону стоянки, где красовался его Ауди, с ним поравнялся Бен. Опять.
  - Ну зачем ты так мучаешься? - спросил он с сочувствием. - Видишь ведь, что не можешь. Ну не получается, Томми, не будешь ты уже на том уровне, как был. Никогда. Чего ты себя терзаешь?
  - Кажется, я не спрашивал у тебя совета, - процедил Томми сквозь зубы, укладывая свои лыжи в бокс на крыше машины.
  - Знаю, что не спрашивал. Просто глупо. Ты зарабатываешь миллионы. Если ты еще раз долбанешься, на трассе или без, тебя может вообще парализовать, станешь овощем. Тебе оно надо? Зачем?
  У Томми чесались кулаки врезать изо всех сил, но он сдержался. Как назло, ключ застрял в замке бокса, и Томми безнадежно дергал его. Бен постарался добить:
  - Сегодня все ехали вполсилы, просто пристреливаясь. Ты гнал как черт, я это точно видел. И тебя все равно обогнали четверо. На гонке тебя опять обгонят все. Самому не противно?
  Ключ так и не подался, но Томми резко развернулся к Бену. Его глаза холодно блестели стальным блеском:
  - Бен, когда мне понадобится твое мнение, я непременно дам тебе знать. Пока просто от...бись. Понял? Все, вали. Аудиенция окончена.
  Видимо, Бен понял, что Томми и вправду на грани полной потери терпения, и ретировался. А Томми тут же спокойно вытащил ключ из замка бокса и сел за руль. Он сожалел, что доставил Бену такое удовольствие тем, что вышел из себя. Начал огрызаться, грубить, и вправду чуть не врезал. Если бы врезал - Бен запросто нажаловался бы в Федерацию, и Томми могли бы даже дисквалифицировать и снять с гонки (возможно, на это Бен и рассчитывал). Так или иначе, потерей самообладания Томми порадовал соперника, в этом он был уверен. Надо держать себя в руках...
  
  Когда Томми возвращался к себе домой, он неизменно ощущал это чувство. Он очень любил свой лофт и ощущал себя дома, в безопасности и в покое, особенно когда был один. Но все же неизменно чего-то не хватало. И только в родительском доме в Дэленвальде все будто вставало на свои места. Но парню в 22 года как-то уже стремно жить с родителями. Да и этот лофт был предметом вящей зависти друзей и сокурсников.
  В этом доме (бывшей часовой фабрике) подряд на уборку прибрали к рукам несколько теток-эмигранток из Косово, и Томми нанял их, чтобы они наводили у него порядок, поэтому лофт всегда приветствовал его идеальной чистотой и сверкающей напольной плиткой. Услуги теток обходились недешево, но он считал, что дело того стоит. Он разделся, расшвырял шмотки по холлу, сунул лыжные ботинки в сушку и открыл холодильник, который порадовал его полной пустотой. Есть хотелось, поэтому он вытащил из морозильника кусок какого-то мяса и сунул в микроволновку размораживаться. От этого занятия его отвлек звонок от консьержа.
  - Мадам Ромингер, - сообщил он, и Томми ответил:
  - Жду.
  Мама! Он всегда был ей рад, даже несмотря на то, что она по-прежнему нет-нет да и подкалывала его за холостяцкое житье и за вечное отсутствие нормальной еды.
  У нее был усталый вид, она возвращалась из издательства. И все равно для своего 41 года она выглядела просто шикарно. Томми вытряхнул ее из шубы и потащил на кухню:
  - Соскучился, мам, почему вы так редко ко мне приезжаете? Только Кид хранит еще какие-то братские чувства.
  - Не стенай, - отмахнулась Рене. - У тебя вечно есть нечего и носки везде расшвыряны, и вообще твоя нора оскорбляет мои нежные чувства своей неприкаянностью.
   - Ты нелюбезна. Эта нора, если ты забыла, обошлась мне в полмиллиона франков. И ремонт с обстановкой почти во столько же.
  - Ты уже подсчитал, когда этот лофт окупит огромный расход бензина за 50 километров отсюда до Дэленвальда?
  - Мам, ну ладно. Останешься ночевать?
  - Ты с ума сошел. - Рене тоже открыла холодильник и, чуть подняв брови, оглядела его пустое нутро. - Твой папа этого не поймет.
  - Поймет, я сам ему позвоню и скажу, чтобы он тоже приезжал. Давай, мам. Я вам уступлю кровать в спальне, а сам посплю в гостиной.
  - Аттракцион неслыханной щедрости. Ты просто хочешь, чтобы я тебе ужин приготовила, - Рене потрепала его светлые волосы на затылке. - Вот горе, сам, сам, а дома у него шаром покати.
  - А ты мне сама обещала приготовить запеченные креветки!
  - Я тут не наблюдаю ничего, что было бы пригодно в пищу, не говоря уже о креветках.
  - Мам, да я схожу в магазин и все куплю. Только останься тут сегодня. Пожалуйста.
  - Почему? - она пристально посмотрела в его глаза. Она знала, что сын не из тех, кому всегда нужна компания. Он прекрасно чувствовал себя в одиночку. Интересно, что с ним сегодня?
  - Не знаю, мам. Просто хочу так, и все. Давай, я схожу и куплю все, что надо, а ты позвони папе и скажи ему приехать. Ну и мелких...
  - Так, все, тебя понесло, - улыбнулась мама. - На двоих мелких у тебя кроватей не хватит. Ладно, черт с тобой, я напишу список, что надо купить...
  
  Выйдя на улицу со списком покупок в руке, как в старые добрые времена, Томми улыбнулся. Перспективы на вечер оказались приятные - мама, которая не будет приставать с расспросами и лезть в его телефон, как Ромейн, и которая, кстати, будет поводом отказать подруге, если она вдруг соберется приехать на ночь глядя. И вкусная еда, по которой Томми уже успел соскучиться. Живя в одиночестве, он обходился диетически-белковыми простыми блюдами, которых в его арсенале было не так уж и много. Он в основном давал работу своей пароварке. Пытался запекать, но у него получалось далеко не так, как у мамы.
  До ближайшего 'Меркатора' было идти два квартала - вот она, жизнь в центре Берна, недвижимость слишком дорогая для продуктовых магазинов. Ничего, прогуляется. Как раз есть время по пути позвонить отцу.
  - Привет, - сказал папа. - Как раз собирался тебе звонить.
  - Пап, ко мне мама заехала, и я ее уговорил остаться с ночевкой, - сказал Томми. Он шел по тротуару ярко освещенной улицы.
  - Бедный ребенок оголодал, - ехидно прокомментировал Отто.
  - Ты такой недобрый.
  - Самому стыдно.
  - Давай тоже приезжай. Ну и Ноэля и Миш бери, как-нибудь устроимся.
  - Отпадает. Ноэль в Цюрихе на конференции, а я выпил банку пива. Так что мы не приедем, а мама сама пусть решает.
  - Ладно. А чего ты звонить собирался?
  Впереди блеснула витрина магазина.
  - Говорил сегодня с Магерини, по Торпу вопрос был, заодно спросил, как ты сегодня тренировку откатал.
  - Отвратно, - помрачнел Томми. - Пятый. Полторы секунды Рафу слил.
  - Знаю. Я попросил у него видео твоего заезда, и он мне прислал. Я посмотрел, увидел что надо и хочу об этом с тобой поговорить.
  Томми напрягся:
  - Пап...
  - Думаю, не только поговорить, а немного обкатать.
  - Ну, папа... Двадцать лет назад техника другая была...
  - Да ладно? - холодно переспросил Отто. - Твой престарелый отец эти двадцать лет не на необитаемом острове провел, что и как поменялось, отлично знаю. Так что завтра сюда, я первую половину дня освобождаю, едем на трассу.
  - У меня три пары.
  - Отработаешь потом.
  - Ты уверен, что так будет лучше?
  Томми привык прислушиваться к отцу, потому что так делали все. Отто очень умный мужик и обычно знает стопроцентно, что делает. Время подростковых бунтов давно миновало, и Томми сейчас с усмешкой смотрел на четырнадцатилетнюю Миш, которая вела с переменным успехом кампанию за свою свободу и независимость. Подрастет девчонка и поймет, что таких родителей надо на руках носить. Либеральные, молодые, не какие-то там замшелые пни предпенсионного возраста, как у многих его ровесников, но в то же время у них не забалуешь.
  - Уверен, - сказал отец. - Твой козий левый вираж - это просто песня.
  - Да знаю, - уныло ответил Томми, останавливаясь неподалеку от входа в магазин. - Думаешь, мне Гуттони весь мозг не вытрахал этим левым виражом?
  - Вполне возможно, что вытрахал, но очевидно, что не помогло, - хладнокровно ответствовал папа. - Я постараюсь провести сию операцию более эффективно. И еще. Как по-твоему, что за косяки у тебя в воздухе?
   - Гуттони говорит, что не хватает сил стойку держать.
  - Чушь. Сил у тебя, как у быка. Дело в том, как ты выходишь на трамплин. Вот завтра и потолкуем об этом. В девять утра чтоб стоял у подъемника в полной снаряге.
  - Понял тебя.
  - Вот и ладно.
  
  Мама сразу же припахала Томми очищать креветки и тереть на терке сыр, он с удовольствием устроился рядом с ней. Он всегда любил смотреть, как она готовит, и помогать ей. Вот только в ее отсутствие весь интерес к готовке у него пропадал напрочь.
  - Интересно, зачем в этом рецепте белое вино? - спросил он, перехватывая кусок твердого 'Эмменталера', чтобы дотереть его на терке и не порезаться при этом.
  - В рецепте его нет, - охотно отозвалась Рене, которая давила чеснок в миску. - Мы будем им скрашивать процесс приготовления. Ну и запивать им конечный продукт. Ты не возражаешь?
  - Да нет, наверное.
  - Тогда доставай бокалы.
  Томми послушно достал и откупорил вино. Пробка с тихим вздохом выскочила из горлышка 'Фандан'.
  - Как твои лисята, мам?
  - Сущий ужас, Биг. Я в зоопарке провела наверное часов сто в совокупности, не говоря уже о миллионе скачанных фильмов о лисах. А рисую, и мне кажется, что они больше на волчат похожи, слишком много с этими оборотнями возилась.
  Мама заключила договор на сто иллюстраций к серии детских книг, в которых молодая писательница рассказывала о приключениях лисят из семейства, живущего под корнями старого дуба. Мама прониклась этими сказками, взялась за иллюстрации и теперь изо всех сил постигала лисьи повадки и вид, что отнимало у нее массу времени. Картинки получались отличные, и так думали все, включая автора сказок. Все, кроме самой художницы.
  - Отличные картинки, - сказал Томми, разливая вино. - Босс доволен, Кира довольна, одна ты прибедняешься не по делу.
  Рене пригубила вино:
  - Кира просто рада, что ее книжки получили иллюстрации. Босс трясется за всю серию, боится, что не пойдет, тогда он попадает прямиком в то место... куда солнышко не заглядывает. Они - не показатель.
  - Мы с Кидом показатель. Мы всегда тебе честно говорим, когда что-то не так. И Миш. И папа. И Мали, если увидит...
  - Знаю, милый. Ладно, оставим моих лис, лучше расскажи, как тебе удалось отделаться от Ромейн.
  - Она уехала к своим, у ее мамы день рождения.
  - И ты, конечно, послал букет и самоустранился.
  - Нет, - хихикнул он. - Дал Ромейн денег и сказал купить что-нибудь подороже и передать лучшие пожелания.
  - Мило, - с иронией сказала Рене, начиная очищать лимон от кожуры.
  - А ты бы чего ждала? Что я поеду и буду играть роль друга семьи? Или жениха?
  - Боже упаси. Я вообще не понимаю, почему ты так долго терпишь рядом с собой женщину, которая не делает тебя счастливым.
  - Мам, ну опять?!
  Она кинула взгляд на сына. Он был в джинсах и простой белой футболке, которая мягко облегала его великолепный торс. Оба ее сына вымахали как слоны, оба метр девяносто, оба успешны и умны. И оба при этом сущие дети. Что один, что второй. Обоим не хватает уверенности в себе, конструктивной наглости, здорового твердолобия и толстокожести.
  - Амели и то лучше, чем Ромейн.
  Он закатил глаза. Мама хорошо относилась к Амели, утверждая, что при ней он хотя бы в состоянии расслабиться. И конечно, как обычно, была права.
  - Мам, Амели это другое дело. У нее есть парень, и я не собираюсь ее уводить.
  - Не очень-то ей нужен этот ее парень, раз она спит с тобой.
  - Мама!
  Рене пожала плечами:
  - Что 'мама'? Тебе самому все кажется нормальным?
  - Ну а что особенного? Я не первый и не последний, кто одновременно встречается с двумя.
  - С одной при этом ты вроде как живешь.
  - Это тоже сплошь и рядом.
  - Не спорю. Но не уверена, что это хорошо для тебя.
  - Мам, хватит. Меня все устраивает, и вообще это мое дело. Не твое.
   Она обиженно замолчала, достала блендер. Некоторое время в кухне было слишком шумно, чтобы разговаривать - аппарат ревел, как раненый буйвол. Потом Томми пододвинул к Рене блюдо с белым виноградом:
  - Не дуйся, мам. Вот, вкусная штука. Мне они обе нужны. Понимаешь?
  - Конечно. Ромейн как секретарша, Амели как любовница. Не надо быть пи эйч ди, чтобы просечь. И ты не любишь ни одну, ни другую.
  - Ну не то чтобы не люблю...
  - Именно то.
  - Мам, ну хватит об этом. Правда. Дались они тебе.
  - Ты несчастен.
  - Вранье. Мамуля, прости, я тебя очень люблю, но обсуждать своих женщин с тобой не буду. Давай закроем тему.
  - Но, Томми...
  - Закроем тему, я сказал.
  Она пожала плечами:
  - До поры до времени.
  - Не раньше, чем я попрошу тебя.
  - То есть никогда?
  - Мам, я большой мальчик, на случай, если забыла. Мне в августе 23 исполнится.
  - Хорошо, милый. Только когда попросишь. Но я не уверена, что в ответ на твою просьбу захочу что-то сказать.
  - Меня это устраивает. Захочешь - скажешь. Нет - будешь молчать и дальше.
   Она холодно улыбнулась:
  - Мое дело - молча готовить, поняла.
  - Да перестань. Готов обсуждать с тобой что угодно, только не почему у меня две женщины.
  - Тогда расскажи, что ты делаешь для 'Кайн'.
  Это была отличная и безопасная тема. К тому же, он очень гордился этим. Родители полагали, что, закончив учебу, он устроится в Дорелль дизайнером, хотя бы на четверть ставки, но он рассудил иначе. Он не хотел заниматься только дизайном спортивного оборудования и одежды, у него было много других интересов, и он планировал распределять свое крайне дефицитное свободное время между проектами не по деньгам и не по длительности и объему, а по интересу для себя. Он планировал браться только за то, что действительно увлекает его и на что у него хватит времени. Победа в тендере показывала, что он на правильном пути. Томми в последнее время увлекся дизайном компакт-дисков, и ему удалось выиграть тендер на оформление обложки модной рок-группы...
  
  Этот сон опять вернулся. В первые месяцы после всего, что тогда случилось, он преследовал почти каждую ночь. Потом реже, еще реже, и в последние год или два совсем сошел на нет... Но вот снова вернулся.
  Яркое мартовское солнце сияло в безоблачном средиземноморском небе, пальмы приветливо качали перьями ветвей, неподалеку шумело море, теплый ветерок шевелил рыжие локоны худенькой девушки с печальным лицом. Он смотрел на нее, и от любви и тоски, что он так или иначе потеряет ее, у него ныло сердце. На момент картинка утратила краски и резкость, превратилась в неясное размытое черно-серое пятно... а потом все вернулось. Он сжал зубы от отчаянья, пытаясь понять, как заставить ее выслушать его. Она так ненавидела его... а он любил... любил до смерти, до настоящей смерти, от которой его отделяло всего несколько часов или дней... Но он не мог ничего до нее донести, как ни пытался. Он говорил и говорил, выплескивая свою безнадежную любовь, свое отчаянье, он протягивал ей свое сердце в ладонях, он отдавал ей остаток своей жизни, всего себя, но она не хотела от него ничего. Только чтобы он убрался от нее. Не надоедал. Не мучил. Она и так слишком много пережила из-за него.
  -Я не хочу с тобой разговаривать. Я не хочу тебя видеть. Мне плевать, откуда ты приехал. Я не звала тебя.
  В ее голосе звенели непролитые слезы. Его голос дрожал от отчаяния и горя, когда он умолял ее:
   - Рыжик, девочка, любимая... мой... Огонек. Послушай меня... Ладно?
  - Я не хочу тебя слушать. Не желаю тратить время. Ты предал меня.
  Он что-то пытался объяснять ей, воображая, что она способна услышать, понять и поверить. А в ответ:
  - Проваливай! Убирайся! Я не буду тратить свое время на твое идиотское, тупое вранье!
  Она не хотела тратить на него время! У нее впереди лет шестьдесят или восемьдесят, и она не может уделить ему пять минут! Он потратил один из трех оставшихся ему дней жизни на то, чтобы добраться до нее и попытаться достучаться. Ведь он любил, и он не мог иначе. Для него в тот момент имела значение только эта рыжеволосая тонкая девушка, та самая, которая дала свое имя его боли, его любви, его смерти... Лиз. Элизабет Фредерика. Огонек...
  - У тебя есть время, Лиз! У меня нет. Я умираю, мне несколько дней осталось!
  Она не верила. Все, что он говорил, будто падало в пропасть.
  - Да ты у нас хитрец. Что еще выдумаешь?
  - Огонек, я тебя люблю. Честно. Очень сильно.
  Не верила, не слушала, ей было все равно!
  - Ты не мужик! Ты... просто ничтожная дрянь, паршивый мажор, мне стыдно, что я могла повестить на такую дешевку, как ты, Томас Ромингер! Я ненавижу тебя! Я презираю тебя!
  В ее глазах вскипали слезы, но они были не от слабости, а от бессильной ярости, ненависти и горечи. И он был готов выть в небо, как тот самый волк, которого он тогда помог нарисовать маме в ее той серии про оборотней из марта 2005 года. Лиз отвернулась и пошла прочь.
  Он тоже почти заплакал, он в свои 16 не умел сдерживать слезы, но сейчас он был должен достучаться до нее, уже потеряв свой последний, а так же самый последний и последний-самый-крайний-и-распоследний шанс. Он не мог иначе. Он отчаянно закричал ей вслед:
  - Лиз! Ведь ты носишь моего ребенка! Огонек, ты не можешь уйти! Я хочу этого ребенка. Ты можешь ненавидеть меня. Но я люблю тебя и люблю нашего малыша. Лиз... Я не знаю, что сказать... Я хочу жениться на тебе. Хотя бы эти несколько дней...
  Она остановилась, и в его сердце на секунду вспыхнула надежда... Только на секунду. Пока она не повернулась к нему и не задрала свитер. Красный, грубый, воспаленный шрам, который пересекал ее впалый, бледный живот. Она плакала, и он тоже. Он уже понял...
  - Вот твой ребенок, Томми. Его нет. И не будет. И других детей... тоже не будет.
  Что он мог сказать или сделать? Что может сказать человек, ребенок которого погиб, не родившись? Он рассыпался от боли, но все равно продолжал бороться за нее... Безнадежно, с каждым словом только ухудшая все... У него осталось только одно... Несколько дней жизни и эта любовь, по-прежнему переполнявшая его, но больше не нужная никому.
  - Люблю тебя...
  И ее ответ, продиктованный ненавистью, горечью и болью поруганной любви:
  - Иди ты на хрен вместе со своей любовью и со своим враньем! Не хочу тебя знать! Ненавижу тебя! Ненавижу! Если ты и вправду умрешь, это здорово, такой гад, как ты, не имеет права жить! Сдохни, и я приеду, чтобы плюнуть на твою могилу!
  В сне не менялось ничего до этого момента. А потом он всегда умирал. Умирал по-разному: иногда он тут же падал мертвым, видимо, его убивала эта киста в мозге. Иногда делал шаг на дорогу, чтобы тут же быть сбитым насмерть каким-то такси, видимо, тем самым, водитель которого чуть раньше его ограбил. Иногда спускался к морю, заходил в воду и плыл, пока его ноги не сводила судорога от холода и он не тонул. Он всегда умирал - иначе и быть не могло, потому что тогда, в тот момент, когда Лиз ушла, умерло его сердце. Какую смерть подсознание подготовило ему на этот раз?
  На этот раз пришел тот парень, ди-джей, который провожал Лиз, пока Томми не прогнал его. Наяву он не вспомнил бы ни его имя, ни внешность, но во сне он выглядел совершенно четко, как будто Томми действительно часто видел его и отлично знал.
  - Возьми, - Хьюго протянул ему пистолет. - Он заряжен. Я подумал, что тебе это нужно.
  - Спасибо, - прошептал он и протянул руку. Хьюго сочувственно покачал головой:
  - Как тебя зовут-то, бро?
  - Томас... Ромингер.
  - Понял. Я для тебя тоже сделаю какой-нибудь улетный микс. Хочешь?
  - Сделай. Спасибо. Пока.
  Тяжелый, холодный пистолет улегся на его ладонь, Томми сжал пальцы. Он снова был один на улице. Ветви пальм по-прежнему качались над ним, солнце продолжало светить, а время отмеряло последние секунды жизни. Он покачал пистолет на руке, поднял, услышал, как дуло тихонько звякнуло о его зубы. Он выстрелит себе в рот, пусть пуля вылетит через затылок и разнесет к чертям эту проклятую кисту... Он не слышал выстрела, когда его палец надавил на неожиданно податливый курок, но услышал, как взметнулась вверх с пронзительным криком стая птиц...
  - Нет! Нет! - закричал Томми и вскочил в кровати и тут же зажал себе рот руками. Он помнил, что не один, и что не должен пугать кого-то дорогого для него. Кто? Что? Он безумно завертел головой - пытаясь вернуться из старого кошмара в свою жизнь.
  
  Квадрат света от окна падал на пол, на дорогую плитку, играя легкими розовыми и сиреневыми бликами от рекламы на улице. Эти блики перебивались яркими белыми вспышками от вывески пиццерии напротив. Там был какой-то шар, который начинал светить вверх примерно раз в полминуты. Он помнил все это... а где он и кто с ним - нет. Это еще предстояло выяснить.
  Большое темное пространство, высоченные шестиметровые потолки, переплетение труб над головой (Рикардо сказал, что в лофте это обязательно!) стеновые панели из настоящего паба в центре Килкенни, которые обошлись ему в восемь тысяч евро... Высоченная кровать чуть поодаль, там спит кто-то другой... кому он сказал 'Спокойной ночи, только не свались, пожалуйста!' Движение, сонный женский голос:
  - Дорогой? Что случилось?
  - Все хорошо, мама, спи, - ответил он, и с легкой улыбкой посмотрел, как его красивая молодая мама, засыпая, обнимает подушку и прижимается к ней щекой так нежно и упоенно, словно это не мягкая пуховая подушка, а мощное твердое плечо его отца - ее самого любимого мужчины. А потом он отвернулся, только сейчас вспомнив окончательно, кто он и какой век на дворе и что вообще происходит.
  Томми Ромингер, мега-успешная модель, довольно-таки успешный студент-дизайнер и совсем неуспешный профессиональный горнолыжник. На дворе ночь на 15 января 2011 года, он у себя дома, в дорогом кусочке недвижимости в центре Берна, он устроился спать на диване в гостиной, а кровать уступил своей маме, которая ночует у него.
  У него есть две постоянных любовницы, но он отчаянно одинок, так одинок, что готов упрашивать родителей, чтобы они хотя бы изредка приезжали к нему ночевать. Брата и сестер и упрашивать не надо - они и так делят между собой, чья очередь ночевать у Томми. У Кида всегда преимущество, потому что он тоже учится в Берне в Универе, только на 2 семестра младше и на другом факультете.
  Томми привык жить, считая себя вполне счастливым, а как могло быть иначе, если от полного счастья его отделяет только пара десятков строк турнирной таблицы? Он чертовски упорный боец, сильный, упертый и бесстрашный, и он, конечно, добьется своего, как может быть иначе? Да, днем он счастлив... и только ночью вся его боль накидывается и грызет обнаженные нервы, напоминая о той, кого он потерял, о любви, которая до сих пор, все еще текла по его венам ядовитой лавой, неизжитой болью, неизбывным отчаянием и тоской, горечью одиночества среди постоянной движухи и яркой тусовки...
  Он тихо вылез из постели, разворошенной так, будто он за ночь успел в ней оприходовать десятерых. Он все еще дрожал, его виски заливал холодный пот. Неудивительно, если он только что во сне вышиб себе мозги напрочь... Воспоминание было настолько острым, что он не смог противостоять искушению ощупать свою голову. Ощущение густых волос между пальцами и вполне целого черепа под шевелюрой (прощупывались старые шестилетние шрамы, но уже не были заметны на вид) не успокоило. Он оглянулся на открытое пространство спальни - все тихо - и прошел в душ, чтобы сунуть голову под холодную воду.
  В лофте было темно и тихо. Он медленно, как лунатик, пересек огромную гостиную, стараясь не шлепать босыми ногами по свински-дорогой и при этом адски скользкой плитке (надо не забыть напомнить Рикардо, что он болван!!!) На нем были только пижамные штаны, серые в фиолетовую полоску, страшные и убогие, как будто с самого дна захолустного склада Армии Спасения - единственные, которые у него откуда-то завалялись. Обычно он спал обнаженным, но не тогда, когда у него ночевал кто-то из семьи. Забавно. Чужие девушки видели его голое тело и получали от этого, по их же словам, массу удовольствия. А вот семья не видела его голым, зато они были единственными на свете людьми, которые могли иногда заглянуть в его душу и увидеть его боль и одиночество. Штаны были ему велики и сползали, он подхватывал их левой рукой. А правой тихо и бесшумно открыл сейф, вмонтированный в книжный шкаф в той части лофта, которая была приспособлена под кабинет.
  Он не включал свет, ему хватало сияния рекламы на улице и бледных лучей полной луны, висящей низко над изломанной линией гор вдали. Но, наверное, и в кромешной тьме он не ошибся бы и не сделал бы ни одного неточного движения. Эти действия за последние годы приобрели полный автоматизм от частого повторения.
  Замок сейфа, открывающийся на 080490 - он убеждал себя, что он выбрал эту комбинацию цифр случайно, просто чтобы никто не догадался... ее день рождения. И единственное содержимое сейфа - маленькая коробочка, какие продают на почте для необъемных посылок. Больше тут нечему храниться - ни драгоценностей, ни наличных денег, ни оружия у него тут нет. Он отслужил на срочной службе в армии и, как всякий швейцарский гражданин, демобилизовавшись, получил именной пистолет в вечное пользование, но этот добрый ствол хранился в сейфе у отца. Все деньги лежали в банках на нескольких счетах, привязанных к платиновым и золотым картам. А тут, в сейфе у него дома, только это... Только воспоминания. Только боль и пепел от сгоревшего. Только зола.
  Сложенный вчетверо листок белой бумаги с мальчишечьим рисунком - не очень техничным, но любовно прорисованным изображением обнаженной девушки, лежащей на боку. Он помнил это ощущение, когда карандашом водила будто его любовь и нежность. Он медленно расправил листок, чуть улыбнулся, его указательный палец осторожно провел вдоль ее тела. Он не нарисовал тогда пятнышко девственной крови на простыне, но оно было вон там, около ее бедра. Поверх рисунка из коробочки выскользнула двойная серьга - он носил ее тогда. Теперь у него другая, похожая, только чуть меньше и дизайнерская. Сапфировое сердечко. Он подарил его Лиз, потому что безумно хотел, чтобы она носила что-то, что напоминало бы ей о том, что он ее любит. И вот это... Золотая медаль. Между прочим, последняя за 6 лет. Любой спортсмен знает, что такое - подарить медаль кому-то. Это можно только если любишь. Любишь так, как любил он. Когда каждый вдох и каждый выдох, каждое биение сердца - это любовь. Когда ты говоришь любимой: Я достану для тебя звезду с неба. Медаль и есть воплощение этой звезды... Крошечная звездочка-пирс, который она тогда носила и попросила помочь снять, когда он выразил недовольство тем, что все девушки носят подобную фигню в пупке. И кольцо. Одно кольцо, маленькое, то самое, которое он надел на ее палец. Его кольцо исчезло в кармане какого-то ушлого марсельского таксиста, когда Томми оказалось нечем заплатить за такси после той катастрофической встречи в Ла Круа-Вальме... И открытка, не подписанная, просто какой-то пейзаж с типографским пожеланием выздоровления на французском языке. Вот и все, что осталось от этой любви...
  
  Папа отдал ему эту посылку Лиз примерно год спустя того, как она была отправлена. А сам он получил ее на почте в тот день, когда Томми пришел в себя после комы. Она год пролежала неоткрытая, и родители решили между собой, что отдадут ее адресату только после того, как эмоции остынут, боль утихнет и он отвлечется на что-то другое. Такое время пришло в феврале следующего года, когда у семнадцатилетнего Томми произошло сразу несколько хороших событий - он снялся в рекламной фотосессии для небольшой сети подарочных магазинов перед Валентиновым днем, он смог полностью пройти длинную поставленную слаломную трассу недалеко от дома, за его внимание снова боролись сразу несколько красивых девочек... в общем, Отто молча вручил сыну маленький сверток и с облегчением увидел, как Томми небрежно сунул коробку в ящик стола, и на его лице при этом не мелькнуло ни тени чувств, разрывающих его совсем еще недавно. Больше никто из родителей не заговаривал о Лиз, Томми тоже не проявлял инициативу. Все прошло... прошло? Пусть все думают именно так.
  Томми поднял сапфировое сердечко, оно свесилось с его пальцев, медленно вращаясь на тонкой золотой цепочке, посверкивая в лунном луче. Он вспомнил, как целовал ее шею, ласкал ее грудь во время их единственной ночи вдвоем, и на ней было надето только это сердечко. Его подарок. Он вспоминал ее доверчивость и нежность, ее смущение и скромность, и какой безусловной, безыскусной любовью лучились ее глаза. Вспоминал, как зарывался лицом в ее мягкие густые локоны цвета пожара осенних листьев... Огонек, его любимая девочка, его потеря, его рана...
  Он верил, что уже преодолел это, перестал любить, он разложил все по полочкам - все, любовь прошла, а если его что-то и волнует до сих пор, то только потому, что, как ни крути, ему было 16 и он пережил тогда весьма нехилую психологическую травму, которая до сих пор беспокоит... Выбрать бы время да пойти к шринку, пусть тот покопается в мозгах клиента да скажет, что можно сделать, чтобы отпустить все случившееся...
  Но сейчас не время. Не время. Рано. Томми разглядывал свою медаль. С тех пор ни одной золотой медали не было. Пара серебряных и одна бронзовая с соревнований второго и третьего ранга... Вот на чем ему сейчас нужно сосредоточиться.
  Ласковое прикосновение к голому плечу.
  - Томми, прости. Я подумала, может ты захочешь...
  Бокал белого вина.
  - Спасибо, мам, - улыбнулся он, привычно возвращая полный самоконтроль. Теперь его лицо не выражало опять ничего... только что она уже успела увидеть?
  Он взял бокал, пригубил, неспеша сложил медаль, звездочку, сапфировое сердечко в коробку, аккуратно свернул листок с рисунком. Броня замкнулась, не успев открыть то, что оставалось внутри... слишком личное, слишком болезненное, то самое, которое не мог видеть никто. Даже самые близкие люди. Вот как мама. Только трудно ее обмануть.
  - И ты так и мучаешь себя все эти годы... - невопросительно сказала она.
  - Не мучаю. Забыл уже, - может быть, он был не лучшим актером и максимум, в чем мог хоть как-то сниматься, не рискуя опозориться, это десятисекундные коммерческие телевизионные ролики, но уж в жизни притворялся мастерски. И, если даже кто-то и не верил... это были его проблемы. А не Томми.
  
  Лиз Эртли проснулась в своем женевском доме от телефонного звонка. В огромной спальне было тихо и светло - окна выходили на восток, часы на стене показывали восемь.
  Девушка дотянулась до оставленного на зарядке телефона. Дженни, подруга Фила. Немного удивительно - девушки были хорошо знакомы между собой, относились с симпатией, но никаких особых тем для разговора между ними никогда не было, уж точно таких, которые требовали бы звонка в среду в 8 утра.
  - Привет, Лиз, - поздоровалась Дженнифер. - Я тебя не разбудила?
  - Доброе утро, Джен. Все в порядке, все равно пора вставать.
  - Мне звонила Присцилла. Ну, моя сестра, - уточнила Джен на случай, если Лиз не поняла, о ком речь. - Знаешь, у нее свой фотобанк. Она смотрела на днях мои архивы, и ей очень понравились твои фотки. Ну помнишь, те с рождества.
  - Да ладно, Джен. Я ужасно выглядела.
  - Ну не настолько ужасно, чтобы Прис не оценила, у нее глаз наметанный. Так вот она хотела бы сделать твою фотосессию. Как ты на это смотришь?
  - Мою? - переспросила Лиз. - Но это как-то немного странно. Почему мою?
  - Вот и спросишь ее, - успокаивающе предложила Джен. - Она просила разрешения позвонить тебе. Я могу дать ей твой номер?
  - Конечно, - все еще ошарашенная Лиз села в кровати. - Пусть звонит в любое время, я... Ну в смысле сегодня у меня две пары, и...
  - Не переживай, Прис дозвонится, - засмеялась Джен. - Знаешь, Лиз, мне почему-то кажется, что это будет интересно...
  
  - Пап, это хорошо, что ты меня не тренировал никогда, - Томми повалился на скамью у ресторана на высоте 2250 на станции Юнгфрауйох. - Ты бы меня свел в могилу задолго до половой зрелости.
  Папаша только фыркнул и со стуком поставил на стол две запотевшие кружки, каждая из которых содержала по поллитра великолепного пшеничного пива.
  - Это тебя реанимирует, болезный. - Отто стащил лыжную сине-бело-сиреневую куртку и устроился на скамье напротив сына. Оба еще в лыжных ботинках, в снегу, усталые, но с четким ощущением хорошо сделанной работы. Оба загорелые, светловолосые, мускулистые, похожие друг на друга как две капли воды. Если не считать разницы в возрасте - ровно в 2 раза - и разного цвета глаз. Томми вдруг подумал, что Отто в его возрасте - 22 - уже был отцом двоих детей. А он, Томми... Он был готов в шестнадцать, или думал, что готов. А сейчас... какие ему дети, не до того совершенно.
  - Пап, я не думаю, что жареная картошка... - начал было он, с сомнением глядя на появившиеся на столе следом две гаргантюанского размера белые тарелки с грилеными говяжьими стейками, капустным салатом и горой жареной картошки.
  - Некошерно? - подсказал Отто. - Не переживай, мой хороший, тренировка еще не закончена, сгонишь все до грамма.
  - Тогда пиво, пап...
  - Хватит ныть, Биг.
  Томми никогда не позволял себе такую обжираловку. Отец позволял себе все на свете. Но железно оставался в рамках идеального веса. Спорт, тренажеры, сауна, массаж, бассейн - и к черту все на свете диеты.
  На солнце сидеть было жарко, Томми вслед за отцом снял свою салатово-бело-голубую куртку. Можно хотя бы иногда не париться насчет еды. Папа в свое время тоже стал чемпионом мира не случайно и тоже кое-что понимает в спорте и ОФП.
  - У самого-то нет ощущения, в чем косяк? - спросил Отто, отрезая кусок стейка.
  Сын пожал широкими плечами, обтянутыми серой флисовой фуфайкой:
  - Я его чувствую, но не могу понять, где он возникает. Ты понял, в чем дело? Скажи мне.
  - В стойке, - Отто поднял пиво, Томми тоже, кивнули друг другу, отпили. - Твоя стойка тебе портит всю малину. Тебе кажется, что ты в ней устойчивей, и это так, но при этом ты медленней, тебе труднее маневрировать на скорости, поэтому ты разгоняешься меньше, чем можешь. Из этой стойки тебе трудно выходить на трамплин и собирать правильную группировку. Из-за нее же ты плохо скользишь, и она же влияет на твои виражи, не только левый, но и правый. Понятно? Можно до посинения перечислять, что эта маленькая ошибка тебе портит, но я бы сказал, что тебе очень повезло, что у тебя только одна вот эта довольно-таки легко исправляемая проблема.
  - Гуттони и Магерини говорят, что у меня слабые ноги.
  - Чушь. Объясню на примере. Ты можешь запросто поднять стул, если держишь его за спинку, и тебе в разы труднее, если за ножку. Из твоей стойки ты не можешь эффективно использовать свою силу. Слабые ноги - следствие, а причина - неправильная стойка.
  - И это можно исправить быстро?
  - Навскидку, дня три интенсивных тренировок, то есть, конечно, саму стойку ты исправишь в момент, как только поймешь, что именно не так. Ну а привыкнуть к правильной стойке на скорости, научиться из нее маневрировать и так далее - это потребует немного времени. Сегодня мы пойдем на учебный склон.
  - Пааа-апа!
  
  - Привет, Заяц, - Присцилла Бертольди пристроила на полу под столом кофр с фотоаппаратурой на шесть тысяч евро.
  - Привет, - улыбнулась Джен и подставила щеку для поцелуя. Прис устроилась напротив нее. Кафе 'Шафран' в Монтре было для обеих сестер любимым. - Как дела? Как Поль?
  - Нормально, когда не выносит мне мозг. - Прис открыла меню. - Уже сделала заказ?
  - Да, заказала каре ягненка в соусе из можжевельника.
  - Неплохо, - одобрила сестра. - Я, пожалуй, рыбку, как обычно. Ну... Скажи мне, зачем сестре твоего Фила понадобилась эта глупая партачка на пузе?
  - Ты уже с ней встречалась?
  - Что за вопрос, Джен. Я на нее извела кадров 600, не меньше. Я, конечно, не большой спец в фэшн-бизнесе, но мне кажется почему-то, что у этой малышки есть кое-что. Завтра я разошлю ее в пять-шесть модельных агенств, ну а там... Я подписала с ней соглашение, в общем, если у нее дело пойдет... Девочка потрясающая. Стильная. При некотором везении может даже в супермодели попасть. Откуда только этот идиотский веник взялся. Татуировка. Почему ее никто не остановил, а, Дженни?
  - У нее там шрам, - неохотно пояснила Дженнифер. - Внематочная беременность, полостная операция, лучше не заговаривать об этом ни с ней, ни с родственниками.
  - Серьезно? Черт, я не знала. И давно это?
  - Ей было только четырнадцать.
  - Ч-черт. - Прис надолго замолчала.
  - Плохая история, - согласилась Джен. - С тех пор прошло шесть лет, но она до сих пор шарахается от парней.
  - И у нее нет друга?!
  - Нет.
  - И не хочет?
  - Говорит, что нет.
  - Какие ее годы, ей только 20. Старовата для модели, конечно, но за такие глаза и волосы можно многое простить. Даже эту дурацкую партачку. Подождем пару дней, мне почему-то кажется, что дольше ждать не придется.
  
  Следующие несколько дней Томми не возвращался в свой лофт. Он поселился у родителей, в своей прежней комнате. Там почти ничего не изменилось с тех пор, как он жил там - только со стены исчез постер Аврил Лавинь (он не любил ее музыку, но вот посмотреть на нее приятно) и подростковую мебель частично заменили на взрослую. Родители сказали, что в доме места и так полно, а комната Томми будет ждать его, когда бы он не соизволил появиться. Каждое утро они с отцом выходили на тренировку, Гуттони приехал и тоже тусил с ними. Они все втроем пересмотрели видео с тренировки, проанализировали увиденное и сделали выводы. Томми и Гуттони согласились с Отто, что проблема действительно в легком отклонении назад, и начали корректировку. Разумеется, сказать было легче, чем сделать. Томми понимал, какая стойка нужна, легко принимал ее, но не мог удерживаться на лыжах. Сначала вообще, потом на скорости, потом в виражах, а что с ним происходило на трамплинах - лучше просто не думать об этом. Он был весь в синяках, никакая защита не спасала, отец и тренер почти силком уволакивали его по вечерам с горы.
  Синяки были проблемой. Через несколько дней, во вторник после Лауберхорнреннен у него должен был быть большой блок съемок для 'Уим!', где приличная часть кадров должна была быть полуголая, поэтому он вечер каждого дня проводил с примочками и притирками, чтобы синяки быстрее проходили. Но на следующий день сажал себе все новые. Ромейн жила в его лофте, часто звонила, звала вернуться, но он пока не мог. Ему было проще и спокойней дома. Его дни были заполнены убийственно тяжелыми тренировками, так хотя бы в свободное от тренировки время он хотел жить спокойно, без напряга и разборок. Вот Амели ему бы сейчас не повредила, но она, разумеется, перед гонкой ублажала Бенито, как без этого. Но, если уж совсем-совсем честно, Томми выматывался так, что на секс реально не было сил.
  Вечером во вторник, за три дня до гонки, отец ознакомил Томми с волевым решением - среда выходной, который он проводит по своему разумению, четверг контрольная тренировка, пятница - перед гонкой - снова выходной, дома. Сон, отдых, расслабон. Томми начал было спорить, но ему ли было не знать, что это бесполезно. Поэтому в среду он поехал в Гштаад, куда смогла вырваться Амели, воспользовавшись тем, что Бен начал тренироваться в Венгене.
  - Не напрягайся на трассе, - напутствовал его отец в четверг. - Спокойно, в полкантика. Главное - финишировать, и все. Никакого риска.
  Томми так и сделал. Он финишировал двадцать четвертым, а Бен двадцать вторым. Между ними была разница в 7 сотых, но при этом Томми действительно никуда не торопился, не допускал никакого риска. Его гораздо больше, чем результат тренировки, порадовал тот факт, что ему уже совсем несложно держать правильную стойку.
  А другие отметили этот результат. Сам Регерс сказал, что Томми добился отличного прогресса, и на гонке наверняка попадет в тридцатку. Спортивные журналисты дружно отметили, что молодой Ромингер начал чем-то напоминать своего отца, но не преминули уточнить, что результаты пока не дотягивают до Ромми, который за весь свой единственный бриллиантовый сезон не занял в спуске ни единого места вне пьедестала. Бен сварливо уточнил, что гонка послезавтра все расставит по местам. Раф Торп и Маттиа Фистер высказались примерно одинаково: Томми прогрессирует, и скоро начнет оспаривать места в двадцатке. А Отто вечером за ужином сказал: 'просто не наломай дров. Проведи гонку без проколов. И больше ничего не нужно. Только финишировать. Остальное приложится'.
  Как и планировалось, пятницу Томми провел у родителей. Бездельничал, спал, играл с Миш в 'Активити', потом приехал из Цюриха Ноэль, и братья пошли в боулинг покидали шары. Потом Томми подремал в мамином кабинете, пока она рисовала. Потом из офиса приехал отец, и мужская часть семьи расписала пульку. Телефон весь день был выключен. Томми только перед сном включил его, быстро проглядел, кто его искал, ответил некоторым по воттсапу. В том числе и Ромейн - 'Увидимся завтра перед гонкой'. Он знал, что она собирается приехать в Венген.
  Томми искренне верил в то, что больше не будет пятьдесят какого-то результата. Завтра он ставил себе целью попасть в тридцатку. Это была цель-минимум. Он не собирался идти на грани фола, для него сейчас это было бы самоубийственно. Пройти быстро, без сходов и падений, не заходя за грань экстремального риска, ровно, в свою силу. Распределяя свои силы по огромной четырехкилометровой трассе, коварной и выматывающей, в меру техничной и местами экстремальной, одной из двух самых престижных гонок во всем Кубке мира. Ровно 23 года назад на этой трассе блистал его отец, но Томми понимал, что сегодня вряд ли повторит его результат. Были, были люди сильнее, объективно сильнее. К примеру, двое австрийцев, Лукас Зальцер и Дан Майсснер. Раф Торп был на Лауберхорне как рыба в воде, и его группа поддержки стекалась в Венген со всех концов страны. Да и норвежец Келс-Густаффсен на волне успеха от своего второго места в Гардене мог бы отлично пройти трассу. По большому счету, многие могли хорошо пройти.
  После одиннадцатого места на Саслонге Томми слегка продвинулся вперед в зачете дисциплины, и это сразу же отразилось на его стартовом номере. 36. Отто уверенно заявил, что Томми вполне может попасть на финал КМ в дисциплине, для этого нужно было попасть в топ-25, и по большому счету это могло быть теоретически выполнимо. Всего-то и требовалось попадать в 20 на всех следующих стартах и раз-другой попасть в десятку. В ответ Томми пожал плечами: 'А Хрустальный глобус выиграть? Что для этого нужно, па? Начиная с сегодняшней гонки, попадать в тройку? Теоретически возможно и это, только жаль, что теоретически'. Отто невозмутимо ответил: 'У тебя есть все для этого'. А мама вставила: 'Кроме веры в себя'.
  Так или иначе, Томми был готов к гонке, насколько это вообще возможно. Он отлично помнил трассу, был в превосходной форме, исправил свои технические ошибки, помнил о неплохом результате на контрольной тренировке, который показал ему, что он на верном пути. В отличие от Саслонга, на Лауберхорне, как и на Штрайфе, не бывает случайных победителей, и обе эти трассы крайне скупы на хорошие сенсации. Прорывы, неожиданно хорошие заезды - это не про них. А вот сходы фаворитов - это сколько угодно. Но все-таки нужно помнить, что обе эти трассы очень техничны, и места часто распределяются довольно ровно. Сильнейшие - вверху, и чем слабее гонщик, тем ниже место он занимал. Тут побеждали лучшие. Самые техничные, самые быстрые, самые выдержанные, самые умные и мужественные. Случайностям тут не место. Бен после КТ был однозначно прав, когда заявил, что гонка расставит все по местам. И надо отдать ему должное, от него требовались определенное мужество и самокритичность, чтобы так сказать - он, хоть и был среди сильнейших в дисциплине, в Венгене вряд ли имел хоть один шанс на пьедестал. Его тренера рассчитывали в лучшем случае на десятку. Трасса была слишком длинная, и во второй половине Бен уже сдавал, с выносливостью у него было еще не очень. Аналитики и эксперты утверждали, что 21-летний спортсмен еще очень молод, чтобы держаться на равных на этой трассе с опытными тридцатилетними Терминаторами, хотя находились и такие, которые с удовольствием напоминали, что тот же Ромми побеждал на Лауберхорне тоже в 21, а через пару лет Райни Эртли в 19 выиграл тут серебро. Томми по крайней мере был очень вынослив. Безжалостный, требовательный, не прощающий ошибок Лауберхорн неизменно расправлялся над слабаками и выматывал сильных так, что на финише они падали от усталости.
  
  Утро гонки порадовало чудесной солнечной погодой, хотя и холодноватой для того, чтобы спортсменам и зрителям было комфортно - на старте термометры показывали -18, на финише -13. Но небо было безоблачное, снег, которого с избытком хватало для гонки, празднично сверкал на трассе, на окружающих ее во второй половине елях, на склонах окружающих гор. Томми, запрокинув голову, проследил за полетом Swiss Patrol - в двадцать первый раз в своей жизни, и впервые - в качестве спортсмена, а не зрителя. Он накинул на бело-красно-голубой стартовик теплую куртку, но его все равно трясло - он предпочитал бы думать, что от холода, но сам понимал, что это его новый старый враг - предстартовый мандраж. Когда Томми был восходящей звездочкой-юниором, ему было неведомо волнение перед соревнованиями, он был уверен в себе, точно знал, что он лучший, и собирался разделать любых соперников под орех, что ему обычно и удавалось. А после... после все изменилось. Слишком тяжело давалось ему то, что раньше приходило само собой, слишком сильно изменился он сам после того, как перешел ту черту, которая разделила его жизнь на две части - 'до' и 'после'.
  Сегодня болеть за него приехала куча народу. Семья, даже дед, даже Миш, которая к лыжам была равнодушна, толпа друзей и подружек, сокурсники, не исключая безнадежно влюбленного Рикардо, великого дизайнера лофтов, его крестный отец Лео с семейством. А крестная мать, которая жила в Тироле, прислала букет цветов с пожеланием отличного заезда. Максин - реальная тетка, она не хуже других понимала, что победа ему вряд ли светит, поэтому и сформулировала свое пожелание именно так. Ромейн тоже была тут, рядом с ним, и он был рад - она отвлекала. К своему удивлению, он почувствовал, что соскучился. Он не видел ее 5 дней, успел за это время забыть, какая она бывает заноза, зато помнил, как с ней бывает хорошо - и в постели, и посмотреть какое-нибудь кино, и прогуляться по городу, и вообще...
  - Пора наверх, - сказал ему Гуттони за несколько минут до начала. - Соберись, смелее! Ты здорово прибавил за последнее время, так что тебе все карты в руки.
  Успокоил, блин, подумал Томми. Понимание того, что он 'прибавил', вело за собой ожидание результата, и следовательно - еще больший мандраж. Он правда психовал как зверь под ружьем.
  Наверх Томми ехал с кем-то из французов, к своему стыду, он забыл его имя. Но это им не помешало обсудить трассу. Доехав до верха, они пожелали друг другу удачи и разошлись каждый в сторону своих.
  - Кто пришел, - приветствовал его Бен Гайар. - Мы все трепещем, правда, парни?
  Маттиа Фистер ответил совершенно серьезно:
  - Может быть, еще и рано, но мне кажется, что скоро это и не помешает.
  - Ух ты, - отозвался Бен. - Ну вы мне кто-нибудь скажите, когда этот великий день настанет, я тоже пойду раздобуду этого друидского зелья.
  Томми и не подумал отреагировать на этот разговор. Он понимал, что Бен его целенаправленно пытается вывести из себя, и ни в коем случае нельзя давать слабину. Но Бенито, видать, сегодня был не в ударе, к тому же на руку Томми неожиданно подыграл Маттиа. Ромингер отвернулся и достал из кармана куртки губку и брикет ускорителя. Из всех своих товарищей по команде он был единственный, кому приходилось готовить лыжи самостоятельно. Впрочем, у него сразу появился помощник.
  - Отличный выбор, Томми, - сказал Бен с усмешкой. - Вот это тебе хорошо удается. Когда ты поймешь, что все равно твоей карьере хана, я возьму тебя к себе сервисером.
  - Во фартит, - небрежно бросил Томми, поднимая лыжу горизонтально и внимательно разглядывая скользяк. - Ну-ка не трогай!
  Бен уже успел схватить вторую лыжу, которую Томми прислонил к ограждению.
  - Что ж ты нервный-то такой, Ромингер, лечиться пора, - Бен небрежно бросил лыжу скользяком на снег. Томми подавил искушение врезать ему в зубы. Они оба отлично знали, что так делать нельзя. Томми опять промолчал, поднял обе лыжи и отошел в сторону.
  Впрочем, совсем от Бена отделаться ему не удалось. Когда Томми смотрел на установленном рядом со стартовой будкой мониторе, как трассу идут первые номера, тот еще раз подошел и сказал негромко:
  - Видел, как Ротхофф убрался вчера на тренировке? Вертолет подгоняли.
  Томми не видел, он выходил на контрольную тренировку в четверг, а не в пятницу. Ротхофф считался одним из фаворитов, который мог претендовать на место в тройке. Не хотелось говорить о нем с Гайаром, но все же не смог воздержаться от вопроса:
  - Вылетел? И что с ним?
  - Сотрясение. Скажи, Ромингер, если ты так же вылетишь, что с тобой-то будет? Тебе оно надо? У тебя офигенная карьера, ты гребешь бабки лопатой, на хрена ты тут рискуешь? На хер тебе это? Мог бы просто продолжать валять дурака перед камерами...
  Томми промолчал. На самом деле, такой разговор у него был несколько лет назад с мамой, только в более благожелательном ключе. Он тогда пробивался в сборную, борясь с травмами и отвратными результатами, еле живой от усталости и боли, но не видящий для себя никакой дороги назад. Мама тогда сказала, что врачи сняли для него ограничения на спортивные нагрузки, но при этом оговаривали, что травмы мозга - очень тонкая материя, и никто не может поручиться, что произойдет в случае даже легкой повторной травмы. И, может быть, для Томми было бы лучше вспомнить, что у него есть прекрасная карьера модели, не сопряженная с такими рисками. 'Ты за несколько лет заработаешь достаточно, чтобы не думать о деньгах, - сказала она тогда. - И сможешь заниматься всем, к чему у тебя лежит душа. Ты прекрасный художник и дизайнер, и ты это по-настоящему любишь, так стоит ли пытаться усидеть сразу на двух стульях... тем более, что один из них такой шаткий и может свалить тебя совсем?' Она не понимала, что Томми не может сдаться. Он добьется цели. Маме он ответил: 'Мне это нужно, мам. Это - мое. И я добьюсь всего'. Бену же не ответил вообще. Много чести. Перетопчется...
  Разочарованный Бен отшвартовался готовиться к своему старту (17 номер, экстра-группа!), а Томми остался у монитора. Экстра-группу он досмотрит полностью, а потом будет разминаться.
  Бен был единственным швейцарцем в экстра-группе. Маттиа и Раф оба были в первой - как восьмой и двенадцатый в рейтинге в дисциплине. Маттиа стартовал двенадцатым, и Томми внимательно смотрел его заезд.
  Маттиа не делал грубых ошибок, он великолепно прошел повороты Кернен-С, идеально ускорился на водокачке, но чем ближе к финишу, тем очевиднее становилось, что он устал, что у него уже не хватает сил бороться с трассой. И в итоге Лауберхорн разделался с ним - в последней трети дистанции, где гонщики снова подвергались испытанию на прочность серией виражей, Маттиа пролетел мимо ворот. И тут же остановился, уперевшись локтями в колени. Измотан в ноль, и ему еще предстояло узнать, что по последнему отрезку он уступал канадцу Джейсону Старку, который до сих пор лидировал, больше секунды. Томми было искренне жаль, что Маттиа так быстро спекся. Может, хотя бы Раф выдаст хороший заезд...
  Раф, пожалуй, порадовал. Он проехал неплохо, хотя тоже очевидно устал. Но он подергал за нос Джейса, показав пару зеленых отрезков в верхней половине. И к финишу отстал всего на полсекунды. С учетом того, что Раф стартовал пятнадцатым, а фишинировал седьмым, можно было надеяться, что попадет в десятку и что обгонит Бена, у которого с Лауберхорном дело никогда не ладилось.
  Но на этот раз Бен решил все же нагнуть великую трассу. Как бы Томми ни относился к заносчивому валлизеру, он вынужден был признать, что сегодня Бен был готов к гонке. Готов... Но Лауберхорн имел на этот счет свое мнение. Бен шел хорошо, ровно, не зарываясь, но прибыл на финиш пятым, сдвинув Рафа на восьмую позицию.
  Экстра-группа, как и прогнозировали, полностью изменила состав лидеров. Трое мощных скоростников - австриец, норвежец и француз - скинули предыдущих лидеров, четвертое место тоже изменилось, и в итоге Раф оказался одиннадцатым, а Бен восьмым.
  Адам Дитхельм, двадцатидевятилетний швейцарец из германоязычной части кантона Вале, вернулся на снег после травмы, полученной в межсезонье. Он стартовал сразу после экстра-группы, в соответствии с законами FIS, под 23 стартовым номером. Он всегда хорошо выступал в Венгене, и в этот раз ему снова не изменили удача и мастерство. Он финишировал третьим, к дикому восторгу зрителей, которые уже, было, пригорюнились - до сих пор самым высоким местом швейцарского спортсмена было восьмое место Бена, что не могло считаться достижением. И для спортсменов, и для тренеров, и для болельщиков слив домашнего этапа, да еще и одного из двух наипрестижнейших, был бы очень горькой пилюлей. Но Адам смог исправить ситуацию, и публика бурно радовалась. Бен, сдвинутый да девятое место, пожал плечами. Ему ставили цель попасть в десятку, и он в нее попал. И при этом, Лауберхорн это не Саслонг, тут прорывы вверх - редкое явление, так что после 23 номера в общем можно было расслабиться, никто из поздних номеров в десятку не приезжает.
  Фредди Рейно, видимо, об этом не знал. Он стартовал 28, а приехал неожиданно для всех на 9 место. Разница с победителем 1,70 секунды, опередил Бена на 0,14. Гайар нахмурился - Рейно снова ему мешал. Теперь он был на 10 месте, и ситуация становилась довольно-таки угрожающей.
  Наверху, в морозном, продуваемом ветрами стартовом городке, Томми Ромингер умирал медленной смертью. Но, когда его пригласили к старту, он изменился. Нервный, дерганый, бледный мальчишка исчез, его место занял другой - сдержанный, собранный и хладнокровный, как старая черепаха. Его глаза за дымчатым экраном маски стали спокойными, внимательными и холодными, из жестов и движений исчезла суетливость и нервозность, но пульс и уровень адреналина в крови по-прежнему зашкаливали. Он не умел полностью справляться с волнением, хотя и делал все, что мог, чтобы не психовать. Он аккуратно положил лыжи на снег. Ботинки, 'Дорелль' с жесткостью 160, черно-серые, с громким щелчком встали в крепления. Младший судья закрыл 'Омегу'.
  - Готов?
  - Да.
  - Гони, парень. Удачи.
   Томми из всех сил толкнулся палками и мощным прыжком начал гонку. Лауберхорн, с самого порога стартовой будки градиент идет такой, что можно очень быстро взять темп, и Томми рванул вперед, позволяя себе набрать необходимую скорость. Одним из ключевых навыков идеального скоростника было умение вовремя разгоняться и вовремя сбрасывать скорость, которое складывалось из опыта и чутья. У Томми это плюс ко всему еще и было в крови, поэтому он безошибочно выбирал ритм и темп гонки, и на Лауберхорне это было очень полезно. Это была его трасса, любимая и знакомая, как свои пять пальцев, и он просто не мог провалить гонку.
  Сотни тысяч людей следили за тем, как он летит по трассе. Некоторые - нейтрально. Очень многие, просто желая удачи этому мужественному парню, который смог вернуться в спорт после травмы. Те, кто знал его, ждали именно его выступления. Группа ярко одетых и размалеванных студентов на трибуне громкими воплями поддерживали своего дружка. Девушки млели, глядя на своего любимца. Фан клуб оглашал окрестности колокольчиками и дуделками. Семья на одной из VIP-трибун затаила дыхание. Мама прильнула к отцу, привычно ища поддержку в его силе, а он прижал ее к себе, черпая утешение в ее нежности. Брат и сестры замерли рядом. Ромейн тискала пальцы, не сводя взгляд с монитора. Бен стоял с каменным лицом, желая Томми поражения. Нет, не схода, не падения, просто проигрыша, последнего места. Амели рядом с ним тайком поглядывала на своего желанного любовника, желая ему удачи.
  Первый временной отрезок, неинформативный, просто разгон - 0,00. Второй, на входе в Кернен С - -0,09. Третий, вскоре после выхода. Красный, +0,11. Четвертый, после водокачки. +0,32. Для тридцать шестого стартового номера это были редкие показатели! Трибуны на финишном стадионе и толпы болельщиков вдоль трассы и на соседних склонах то замирали в напряженном молчании, то взрывались с грохотом батареи тяжелых орудий. Предпоследний отрезок, после скоростной части, заставил тысячи болельщиков одновременно издать крик - Томми продолжал идти про графику третьего места! +0,39!
  Между третьим и четвертым местами был промежуток в 0,52 сотых. Третий отстал от лидера на 0,40. Четвертый уже почти на секунду, и потом до 8 места все скучились в пределах 0,25.
  Лиз Эртли замерла, глядя на экран телевизора в доме своего отца в Сембранше, где она всегда проводила выходные. Ее мобильный зазвонил, но она не спешила отвечать... Выключила звук звонка - кому нужно, перезвонят.
  - Этот молодой спортсмен приковывает к себе много внимания, - сказал комментатор. - Ему только 22, и в 16, будучи очень перспективным юниором, он получил тяжелейшую черепно-мозговую травму, с последствиями которой он борется и поныне. Его воля и мужество вызывают глубочайшее восхищение. Мало кто в такой ситуации, имея, вдобавок ко всему, великолепную модельную карьеру, будет так биться за возвращение в спорт. Но Томасу неинтересно, кто что думает о его перспективах. Он просто идет вперед. Идет, как умеет - ни шагу назад. Возможно, над ним довлеет память о достижениях его отца, который 23 года назад победил на этой же трассе с преимуществом почти в секунду... Смотрим на его финиш... Да, вот тут была маленькая помарка... Итак, Томас Ромингер финишрует...
  
  Томми сам бы потом не вспомнил, как он финишировал. Вымотанный до предела, еле удерживающий стойку горящими, работающими не на пределе, а за пределом мышцами... У него возникало почти необоримое искушение вернуться в ту старую стойку, в которой он гонялся до того, как отец поработал над ним. Нагрузка на мышцы чуть меньше. Но он этого не делал, понимая, что тут же сольет гонку. До сих пор он делал все правильно. Не позволит себе продуть и сейчас. Но вымотанное тело подвело - он потерял траекторию, его чуть не унесло в отработку, но он выкрутился каким-то чудом. Над ним пронеслись финишные ворота, но он едва ли это заметил, влетел в надувное ограждение, не тормозя, и только тогда понял, что гонка закончена (во всяком случае, для него!) И он был... Шестым!
  В десятке на Лауберхорне! И не просто в десятке, а в ее середине! Трибуны бесновались, в глазах рябило от красно-белых флагов, уши закладывало от криков и рева альпийских рожков, сердце вырывалось из груди, он задыхался, перед глазами все расплывалось. Он то ли плакал, то ли смеялся, ни он сам, никто вокруг не понял. 'Господи Боже, это просто невероятно, это самый счастливый момент во всей моей гребанной жизни!' Если бы у него осталось хоть капельку больше сил, он бы скакал по финишному выкату, как обезьяна! Еще мальчишкой, ДО того дня, он точно знал, что когда-нибудь золото Лауберхорна покорится ему, но сегодня, завоевав шестое место, он и не думал о золоте, для него это попадание в шестерку на самой длинной и сложной трассе Кубка Мира было драгоценней всего на свете. Он сделал это, черт подери, он не сломался, он шел наперекор всему эти шесть долгих лет. Наперекор врачам, которые советовали беречь себя, наперекор головным болям и отвратительным результатам, наперекор искушению бросить все к черту и пойти по пути наименьшего сопротивления, тем более, что этот путь мог сделать его миллионером... Наперекор собственной слабости, он упрямо шел по этой дороге, даже когда никто не верил, что он справится, кроме него самого и его семьи, и он победил. Он победил! Даже будучи шестым, а не первым, он победил!
  Он выбирался с финишного круга, и его чествовали, как победителя. Болельщики скандировали его имя, журналисты окружили его кольцом, и он честно сказал в десяток микрофонов, которые оказались перед ним:
  - Это самый важный день в моей жизни. Я... без комментариев. - Он просто боялся, что его подведут нервы, и он разревется, чего с ним не случалось уже 6 лет, но сейчас... Сейчас любой бы не выдержал. Он проложил себе дорогу среди журналистов и направился к VIP трибуне. К своим.
  
  Больше до финиша последнего участника сюрпризов не было, десятка осталась неприкосновенной. Томми остался на шестом месте, Бен на одиннадцатом, Раф на четырнадцатом. С учетом бронзы Адама Дитхельма, швейцарцы были в шоколаде - двое в десятке, четверо в пятнашке. Конечно, третье место - не первое, но и так жаловаться грех, Адам только залечил травму, от Гайара тут ничего и не ждали, но Ромингер неожиданно для всех прошел трассу просто блестяще. Председатель ФГС Регерс тут же достал телефон и сообщил своей секретарше, что Томас Ромингер с этого дня включен в состав А сборной в скоростном спуске, и велел подготовить все необходимые документы. С этого дня у Томми будет неограниченный пакет тренировочной активности, оплаченный выезд на все сборы, покрытие за счет ФГС всех дорожных и гостиничных расходов и, если жмотская компания Дорелль не рассопливится для своего лучшего на сегодняшний день скоростника - личный сервисер. Впрочем, на эту тему Регерс был намерен высказать несколько ласковых слов самому президенту Дорелль - по ходу, отцу героя.
  Началось награждение. Первое место у австрийца Лукаса Зальцера, второе у норвежца Яна-Олафа Винтера, третье у швейцарца Адама Дитхельма. Цветочная церемония - всем троим вручают букеты и сертификаты на призовые.
  Пока шла церемония, Отто Ромингер показал сыну экран своего телефона, на котором было сообщение воттсап от председателя ФГС: 'Включаю Томаса в А-кадры. Сам организуешь сервисера, скупердяй?!'
  Томми заулыбался во весь рот:
  - Правда? Он включил меня в основной состав?
  - Читать разучился на радостях? - Отто, как обычно, замаскировал колкостью свое волнение. Он был точно так же счастлив, как Рене, которая нет-нет, да и начинала плакать от радости, или как Ноэль, который тормошил всех: 'А я что говорил?' или как Мален и Миш, которые обнимались и вместе с толпой фанатов скандировали 'Том-ми! Том-ми!' но единственный никак это не проявлял.
  Услышав свое имя, названное через микрофон, усиленное динамиками и отраженное эхом от гор, Томми встрепенулся.
  Микрофон был у Адама Дитхельма. Он забрал прибор у распорядителя церемонии и громко объявил:
  - Томми Ромингер, подойди! Я не вижу тебя! Иди сюда!
  - Что?! Зачем? - удивился Томми, но отец с матерью дружно выталкивали его с трибуны:
  - Давай, иди. Быстрее!
  Растерянный, он пошел. Первые шаги по финишному выкату, под сотнями камер. Увидев его, Адам снова заговорил в микрофон:
  - Томми, я все эти годы смотрел, как ты возвращаешься, как ты преодолеваешь трудности, которые многим из нас и не снились. Ты - самый сильный человек из всех, кого я когда-либо знал, и ты можешь служить примером для любого. Ты еще станешь великим спортсменом, и настанет день, когда тебе покорится Большой Хрустальный Глобус! Ну а пока... Вот это. Томми, это самый минимум того, что ты заслуживаешь. Возьми в знак моего глубокого восхищения и радости от того, что ты возвращаешься туда, где тебе место. В призеры Кубка Мира! Я горд своим третьим местом, но еще более горд тем, что нас с тобой разделили какие-то тридцать сотых. И что твоя первая медаль Кубка Мира пришла к тебе от меня.
  Адам снял с шеи медаль и протянул ее вперед.
  Не может быть. Но овации финишного стадиона только подтверждали - может. И происходит на самом деле. Адам Дитхельм на полном серьезе отдает свою медаль Томми Ромингеру.
  Томми подошел к пьедесталу и остановился, не веря происходящему. Адам спустился со ступеньки и надел на его шею бронзовую медаль.
  - Спасибо, - просипел Томми и забрал у него микрофон. - Адам, я... Спасибо. Я никогда этого не забуду. Поверь мне, если у меня будет золото... Первая же медаль вернется к тебе. Обещаю.
  Трибуны взорвались овациями, в очередной раз за сегодня.
  
  - Просто не знаю, что и сказать, - мрачно обобщил Райни. - Лиз, ну зачем тебе это нужно? Денег не так уж и много, к тому же ты через несколько месяцев войдешь полностью в права наследства, ты учишься, плюс лыжи, времени у тебя мало, и тебе зачем-то надо взваливать на себя эти дурацкие рекламные съемки? Ну что это такое, подумаешь, каталог молодежной одежды, чем это тебя привлекает?
  - Не знаю, пап. Хочу и все.
  - Я знаю, что ты можешь и не спрашивать нашего согласия, но если уж тебе хочется знать мое мнение, не стоит заниматься этой ерундой. Поверь, я знаю, о чем говорю.
  - Пап, я все равно решила попробовать. Мне просто интересно. Это фан.
  - Ты взрослая девушка, Лиз, и должна...
  - Райни, - вмешалась Фаби, которая сидела на диване с планшетом. - Лиз никому ничего не должна, только самой себе. Может, это не такая уж и плохая идея? Посмотри на нее, она молодая и красивая, очень красивая девушка, ей всего 20, а она все свое время или учится, или тренируется, или сидит дома. Может, кое-кому пора вылезти из своего кокона и расширить круг интересов, знакомств?
  - Прямо-таки в модельной среде у нее появится замечательный круг знакомств, - скептически бросил Райни, но слова жены все же заронили сомнения. - Ну вот что, Лиз. Если хочешь, можешь пойти на эту пробную съемку. Не заключай никаких контрактов, ничего не подписывай, что тебя могло бы к чему-то обязывать. Интересно, фан - хорошо, попробуй, но оставь себе путь к отступлению.
  - Так-то лучше, - улыбнулась Фабьенн, откладывая планшет в сторону. - Лиззи, мне кажется, это для тебя будет классной переменой. Давай, рискни. Папа правильно говорит, не бери на себя никаких обязательств, просто посмотри, что это за штука. Что тебе предложили? Каталог молодежной одежды? Для кого?
  - Дана Белл.
  - Может, они объяснят тебе, что помимо джинсов есть еще куча классной одежды для такой стройной и очень хорошенькой девочки, - Фаби обняла Лиз. - Давай, не слушай всяких старых ворчунов.
  - Но-но, - проворчал Райни.
  - Милый, ну конечно, это совсем не про тебя!
  
  К вечеру Томми просто падал от усталости. День выдался страшно тяжелый и эмоционально перенасыщенный. Когда Адам подарил ему свою бронзовую медаль, Томми был взволнован и тронут почти до слез. Его поздравили все парни из команды и все руководство ФГС, он узнал, что поедет на следующий этап КМ в Китцбюэль уже полноправным участником соревнований, причем попадающий в квоту и на супергигант, и на спуск, а потом и в Гармиш. Теперь в него верили все - не только папа с мамой, но и федерация, и спонсоры - первый контракт с Хэд был отправлен ему по электронной почте. Но Томми не был уверен, что хочет иметь дело с кем-то, кроме Дорелль.
  - Зря, - сказал отец. - Конечно, я понимаю, что так тебе комфортнее, ты экономишь на менеджере и все такое, но тебе стоило бы попробовать разное снаряжение. Я думаю, Хэд подойдет тебе лучше. К тому же, они готовы обсудить свою линию лыж, а я тебе такого пока не могу предложить.
  - Почему Хэд подойдет лучше?
  - Потому что Дорелль пока специализируется в слаломных лыжах. Возможно, в будущем это изменится, но пока в скоростных дисциплинах у нас нет достижений.
  - Пап, это будет как-то стремно, - возразил Томми. - Когда никто не верил в то, что я вернусь в спорт, где были все эти шишки из Хэда? А ты был со мной, поддерживал меня, и я хотел бы хотя бы так отблагодарить тебя. Продолжая кататься на твоей снаряге.
  - Спасибо, Биг. Я это ценю. - Отто улыбнулся своему старшему сыну, которым так гордился. - Но не надо думать об этом. Я бы на твоем месте протестировал их снарягу... конечно, в межсезонье. Если ты сможешь добиться большего на Хэде, валяй, я только за.
  - Нет, пап. Ты верил в меня, когда никто не верил. И я лез вон из кожи, чтобы оправдать твое доверие. Теперь у нас поменялись роли. Теперь я верю в твои лыжи. Давай, запускай линию для скоростных снарядов. Я буду ходить только на них.
  Отто с восхищением покачал головой, пряча усмешку. А Рене обняла обоих:
  - Господи, какие же вы... похожие.
  Томми не возражал. Классно быть похожим на отца. Осталось только добиться того же, чего достиг он.
  
  Кажется, именно сегодня ощущение полноты жизни и правильности всего происходящего было таким сильным. Шестое место на Лауберхорне, включение в основной состав и в квоту на Штрайф, бронзовая медаль - подарок Адама Дитхельма, радость брата и сестер, счастливые слезы мамы, гордость в глазах отца, и главное - собственная вера в то, что больше никогда он не окажется на последнем месте. И что последние шесть лет он вкалывал не впустую. Он вспоминал того мальчишку, который плакал от боли и слабости, которого врачи пытались приучить к мысли, что он - инвалид и должен смириться с этим, и жалел, что не может придти к себе, семнадцатилетнему, в прошлое и показать сегодняшний день. Но с другой стороны, эта боль и слабость тоже сделали его сильнее и научили чему-то нужному и важному. Значит, и они были нужны, и те слезы, которых он так тогда стеснялся...
  Ну что же, теперь еще три супер-вызова впереди: два старта на Штрайфе - даунхилл и комби. Вообще-то он вполне мог стартовать и только в супергиганте, а на слалом не выходить, но на этот раз все же возникло желание попробовать свои силы и на Ганслерн. Почему нет? Иначе, чем так, он не сможет отобраться в квоту для технических стартов, такую возможность ему дает только один этап в году - комби на Штрайфе.
  По правилам Ханненкаммреннен, спортсмен мог участвовать хоть в обоих, хоть в одном старте из двух в рамках комби и получить очки или победить. Но если участвовал в супер-джи и отбирался в тридцатку, имел полное право стартовать и в слаломе. И Томми собирался воспользоваться этой возможностью и посмотреть, может ли он дотянуться до второго своего врага. Хотя, как показала сегодняшняя гонка, обогнать врага оказалось совершенно неважным вопросом.
  Сегодня он обошел Бена, причем прилично - почти на полсекунды. Но узнал об этом только от Ромейн, сам даже внимания не обратил, кто там остался позади него. Ему было интересно только, кто обогнал. И насколько. Только когда она ему сказала, что Бен бесился, он вспомнил о Гайаре и выяснил из турнирной таблицы, что тот остался одиннадцатым. Но почему-то в душе Томми не появилось ни капельки злорадства. Для него куда важнее было то, что он сам сделал все как надо, прошел трассу на максимуме и занял довольно высокое место, и гордость за свой результат и радость, что все было не зря, вытеснили всякую ерунду. Ну а что касается Эртли... Фил - один из сильнейших слаломистов мира, Томми вряд ли сможет до него дотянуться. Но попытается. До своей травмы Томми был блестящим слаломистом, но потом, ближе к двадцати стал делать упор на скоростные дисциплины. И только последний год начал робко пробовать свои силы на слаломных трассах. Пока без особого успеха.
  
  - Господи, да что это такое, юноша? - гримерша по имени Наташа уставилась на парня таким взглядом, будто красавчик Томми Ромингер неожиданно превратился чудовище из диснеевского мультика. - Ты побывал в застенках гестапо?
  - Да, и меня били плетками тетки в черных кожаных шортах, - согласился Томми. Вчера он снова задвинул на учебу и провел отличный тренировочный день на слаломной трассе, еще оставшейся после воскресного слаломного этапа в Венгене. К слову, Фил Эртли занял там второе место, к дикому восторгу местных болельщиков. Вообще, в этом году на своей главной трассе швейцарцы остались без золота, но серебро Филиппа Эртли и бронза Адама Дитхельма смотрелись отлично, а если вспомнить еще нескольких человек в десятке, то жаловаться вообще было не на что.
  Томми отлично поработал вчера на слаломной трассе, причем с ним был не Гуттони, который мало смыслил в технических видах, а отец. Отто, который, как это было отлично всем известно, был и оставался не тренером, а бизнесменом, но ради такого дела в очередной раз перевесил все дела на менеджеров, а сам рванул с сыном на трассу. Тренировка прошла плодотворно и весело, но, помимо, как оба Ромингера надеялись, несомненного прогресса принесла и несколько небольших травм. Пара падений, пара синяков от столкновения с вешками, не без этого.
  - Они тебя не плетками, а дубинами колотили, - уточнила Наташа. Ей было за пятьдесят, от нее всегда пахло табаком, но она была классная тетка, отлично делала свою работу и никогда не выходила из себя.
  - Пусть дубинами, - покладисто согласился Томми. - Ну ты же замажешь как-нибудь, а что не замажешь, потом Курт в фотошопе уберет.
  - Как-нибудь замажу, сегодня тонна консилера нужна.
  - Ладно, не ворчи, до свадьбы заживет.
  - Интересно, кому удастся тебя окрутить. - Наташа направила софиты на грудь Томми, где красовался смачный черно-лиловый синяк, и начала смешивать в стеклянной баночке консилер. Покачала головой: - Конечно, лицо у тебя цело, но кто когда смотрит на твой ангельский лик, когда ниже такая тушка.
  - Ой, разворчалась. Наташа, с тобой я хоть завтра побегу в загс, теряя тапки.
  - Сегодня мой счастливый день. Прости, мой сладкий петушок на палочке, но в мои представления о счастливой семейной жизни не укладывается необходимость отгонять шваброй от мужа молодых красоток.
  - К черту красоток, ведь ты моя любимая вобла к пиву.
  - Кстати о красотках, у тебя сегодня новая партнерша.
  - Не Джиджи? - удивился Томми.
  - Джиджи само собой. Ты не читал описание?
  Читала Ромейн, но Томми в тот момент думал о слаломе и пропустил все мимо ушей. Он полагал, что, как обычно, будет работать в паре с Джиджи Маркезе, они отлично смотрелись вместе - брюнетка и блондин. Когда они начали работать вместе два года назад, у них даже был роман, они примерно месяц провели вместе, потом как-то разбежались, но продолжали неплохо ладить на съемочных площадках, не смешивая личную жизнь с профессиональной. Джиджи была действительно профи высшей пробы, не хуже Томми.
  - Ну и ладно, новая так новая, главное, чтобы гримерша оставалась старая, - сообщил Томми, откидываясь на спинку кушетки, чтобы позволить Наташе нанести консилер на синяк.
  - Ну куда ж я денусь, - отозвалась та, аккуратными легкими мазками спонжа маскируя синяк. - Это ваш модельный век короток, не успел себе бентли прикупить, а уже вышел в тираж. А я-то что, работай да работай. Сколько тебе - двадцать два? Вот, а я работаю уже двадцать четыре года.
  - На хрен мне бентли?
  - И то верно, видали мы, на какой ауди ваше сиятельство раскатывает. Черт, Томми! Что это такое?!
  - Ты что, с ума сошла? - Томми, который успел было расслабиться, подскочил, когда она ткнула его в живот.
  - Это засос, черт тебя подери, - проворчала гримерша. - Что за дурная девка поставила тебе засос в пупок?
  Амели, зараза. Отлично провели сегодняшнюю ночь. Томми заерзал, захихикал:
  - Черт, Наташа, прекрати! Я боюсь щекотки!
  - Терпите, ваша светлость, нечего позволять ставить себе засосы, - хладнокровно ответствовала та, пытаясь обрабатывать пятнышко, пока парень вертелся, как уж на сковороде. - Да лежи ты смирно!
  - Это не засос!
  - А что - спортивная травма? - Наташа указала на красную полосу на ребрах, след очередной вешки. - Вот это да, видно. Знали бы наши бонзы, что ты явишься ко мне в виде жертвы кораблекрушения, попросила бы у них полтора часа времени. Весь график летит к чертовой матери. Бедные девочки сожрут всю помаду.
  - Так их сколько там?
  - Двое. Джиджи и новенькая.
  - Ой, не могу, блин, - Томми старался терпеть щекотку и лежать неподвижно. - Что за новенькая?
  - Совсем новенькая, свежее открытие, - охотно отвечала Наташа, надеясь разговором отвлечь Томми от щекотных манипуляций на его идеальном животе. - Пока без фанаберии, миленькая девочка, никаких звездных замашек, как у Джиджи. - Она похоже передразнила: - 'Послушайте, никогда не предлагайте мне этот отвратительный оттенок цикламена, мне нужна фуксия!' Кто ей вбил в голову, что ей нужна эта чертова фуксия?
  - Знал бы я, о чем ты вообще говоришь, - Томми из последних сил держался.
  - О помаде, конечно. Томми, скажи своей крале, чтобы больше без таких фортелей. Гримировать пупок - вызов моему мастерству, черт подери. Рельеф сложный. Курт вообще в осадок выпадет.
  - Не смеши меня, блин, - он уже просто ржал, и от щекотки, и от ее подколок. Ну Амели... Знает ведь, что нельзя оставлять следы. Особенно перед съемками.
  - Так с вами один смех, модели фиговы, - Наташа полюбовалась итогом своей работы. - Ужас, совсем не тот вид. Как бы с тебя неустойку не стрясли. Повернись на бок.
  Когда его тыкали под ребра, он тоже обычно дергался, как псих. Тоже щекотка.
  - Не понимаю вообще, на кой черт надо все это мазать, - ворчал он, жмурясь. - Я же, черт, одежду рекламировать вроде как явился, а не нижнее белье.
  - Надо же, новенькая то же самое сказала.
  - У нее тоже засос... то есть спортивная травма?
  - Нет, у нее шрам под татуировкой. Тоже на животе.
  - Это фиг замажешь, - предположил Томми.
  - Я и не стала, у нее нет открытого живота на съемках. Все Джиджи достается, как всегда. Ну у нее и гонорары, не чета этой новенькой.
  - Откуда она взялась? - без особого интереса спросил Томми.
  - Из какого-то женевского модельного агентства. Босс ее увидел и затрясся, говорит - пора нашу парочку разбавить. Девочка рыжая. Натуральный рыжий цвет.
  Почему-то холодок какого-то беспокойства царапнул его.
   - Вот у вас и получилось трио - блондин, брюнетка и рыжая. Лионель одежду подобрал, просто супер. - Наташа кивком указала на комнату, которую Томми всегда использовал в качестве гардеробной. - Там тебе весь список, следующие - белые штаны и рубашка цвета лайма, ее велели не застегивать.
  - Да быть не может, - Томми кое-как поднялся с кушетки - экзекуция была закончена. - Ты меня защекотала.
  - Все, свободен. Береги пупок.
  Все еще посмеиваясь, он направился к дверям студии, за которыми нестерпимо ярким светом горели тысячи софитов и играл суперхит Maroon 5.
  
  Just shoot for the stars
  If it feels right
  Then aim for my heart
  If you feel like
  And take me away
  Make it OK
  I swear I'll behave
  Просто целься в звезды,
  Если это тебе кажется правильным,
  То целься в мое сердце,
  Если хочешь...
  И забери меня с собой,
  Сделай все как надо, клянусь,
  Я буду хорошо себя вести
  
  Maroon 5 'Moves like Jagger'
  https://music.yandex.ru/album/248757
  
  Вовсю шпарили кондиционеры, но от прожекторов воздух прилично нагрелся. Джиджи - изысканнейшее воплощение вызывающей сексуальности - сидела в кресле, потягивая яркий розово-зеленый коктейль через соломинку и обмахиваясь журналом. На дворе стоял январь, самое время для съемок рекламы для летней линии молодежной одежды. Поэтому Джиджи была облачена в выбеленные джинсовые шортики с кружевными вставками и черный топ с украшенным пайетками левым плечом. Увидев Томми, она приветливо улыбнулась ему, он улыбнулся в ответ и перевел взгляд на центр студии. Вторая модель стояла к нему спиной, и он мог видеть копну кудрявых рыжих волос, спадающих до пояса. На девушке были шорты, похожие на те, которые красовались на Джиджи, длинные стройные ноги голые, наверное, Наташа извела на эту девушку тонну бронзанта, чтобы ноги выглядели слегка загоревшими. Загар отлично контрастировал с белыми кедами, тоже усыпанными стразами. Томми иногда удивлялся, зачем так много всяких блестяшек, но девчонкам они нравились. Правда, не всем. Амели обожала всякие пайетки, а вот Ромейн наоборот не любила. Новенькая внимательно слушала, что ей втолковывала Миранда, одна из постановщиц. Миранда отошла к фотографу, но ее внимание привлек Томми, который молча разглядывал рыжеволосую девушку, по-прежнему стоящую спиной к нему.
  - А, пришел наконец. Отлично. Чего так долго сегодня?
  - Наташа меня щекотала, - обстоятельно, хотя и с дерзкой ухмылкой, объяснил Томми, неспеша направляясь к центру комнаты. По пути он слегка пританцовывал, отлично зная, что он умеет это делать, и не просто хорошо, а чертовски сексуально - фотограф тут же схватился за камеру. Девушка резко обернулась, и улыбка тут же сбежала с его лица.
  Но только на секунду. У Томми была защита, превосходная защита на все случаи жизни - его самообладание и самоконтроль. И образ великолепной фотомодели Томми Ромингера окружал его сверкающей броней.
  Он умел сделать так, чтобы никому было не под силу заглянуть за эту броню. И еще никогда, наверное, это умение не было ему так нужно.
  Огонек. Его любимая, желанная, жестокая девочка, любовь к которой почти привела его к смерти. Дважды. Сначала от руки ее дяди, потом от собственной руки. Эта девушка, желая того или нет, почти уничтожила его, и не ее вина, что она не преуспела в этом. Боль и любовь остались в его душе, он отдал бы все, чтобы вырвать и то, и другое из своего сердца, но это была его проблема. Он желал отплатить ей за все... и вот это должно было стать ее проблемой.
  Девочка выросла, потеряла подростковую угловатость и нескладность. Она осталась высокой и худощавой, но теперь ее бедра оформились ровно настолько, чтобы свести с ума мужчину, а грудь соблазнительно круглилась над низким вырезом темно-серого топа, тонкая трикотажная ткань которого льнула к горошинкам сосков. Томми, для которого ничего в профессии фотомодели не было секретом, отлично знал, что перед съемкой та же Наташа дала ей тюбик охлаждающего крема, который нужно наносить на грудь, чтобы все время съемок соски торчали. Это придает модели и ее одежде на фотографии особую сексуальность, которую потенциальные покупательницы склонны проецировать на себя и стремиться купить эти шмотки. И все же, несмотря на то, что он знал, сколько ухищрений стоит за красотой Огонька, не будь между ними этой смертельной пропасти, он бы точно запал на нее. А так... так он смотрел на красивое, но лживое и опасное существо, он был захвачен врасплох, он ожидал чего угодно, кроме вот такой встречи с ней в фотостудии. И поспешил укрыться в своей броне. Чтобы не показать ей ничего из своих чувств, круто замешанных на любви, ненависти, боли, горечи, обиде, жажде мести и желании.
  А она тоже узнала его. Точно. Так притворяться, как он, Огонек явно не научилась. Побледневшее усыпанное веснушками личико выдавало ее с головой. Но она всегда была с характером, даже в 14 этого у нее было не отнять, поэтому она быстро взяла себя в руки, ну или подумала, что взяла. Вскинула подбородок - может немного слишком торопливым и дерганым, но достаточно красноречивым движением, в ярких синих глазах зажглись воинственные, упрямые искорки. Ох ты ж блин, напугала-то как. Она напоминала ему рыжего котенка, который шипит, выгибает спину подковой и топорщит шерсть на загривке, чтобы напугать противника, но преуспевает только в том, чтобы показать свой страх и замешательство.
  Встретив прямой взгляд синих глаз новенькой, Томми одарил ее холодной, равнодушной вежливой улыбкой и обернулся на приветственный оклик фотографа Алана Кэйри.
  - Хей, Эл.
  Во всем мире не было ничего, что могло бы выбить этого парня из колеи. Небрежным, идеально неторопливым жестом он заложил большие пальцы в петли шлевок на поясе своих джинсовых шортов и обратил внимание на главного постановщика Яна, который заторопился к нему, на ходу выискивая что-то в своей папке. Как и обе его партнерши по сессии, Томми был одет в выбеленные джинсовые шорты, но, в отличие от девушек, больше на нем не было никакой одежды. И обуви тоже. Решение начать съемку в почти обнаженном виде и закончить куртками и костюмами было принято, когда выяснилось, что хедлайнер и главный герой фотосессии явился весь в синяках и кровоподтеках, и гримеры были вынуждены применить особенно большое количество маскирующих средств, которые не могли долго держаться на коже, сильно потеющей под светом огромного количества фотоламп. Левая нога от бедра и почти до щиколотки представляла собой один большой синяк, шишку на плече ничем было не замазать, правое колено распухло, не говоря уже о знаменитом засосе, но на самообладании Томми это ну никак не сказалось. Он отвел взгляд от рыжеволосой девушки и весь обратился в слух, когда Ян начал объяснять ему, как именно будет проходить съемка. Он уже давно научился прятать собственные чувства, но это не означало, что их у него не было.
  Пользуясь тем, что Томми отвлек на себя всеобщее внимание, Лиз опустилась на табурет - внезапно ослабевшие ноги отказывались держать ее. Эта встреча, которой она так боялась и одновременно ждала, состоялась, вот все и позади. И ей повезло, что она заранее не узнала, с кем ей предстоит работать, а то могла бы и струсить. Она еще в пятницу получила описание съемки, но имен других моделей там не было. И только утром, появившись в студии и подписав договор о съемке, она услышала разговор главного постановщика с директором отдела маркетинга компании 'Дана Белл'.
  - Ромингер опять опаздывает, - пожаловался Ян.
  - Он едет издалека, - туманно ответил господин Эшбах. - И гримировать его придется долго, он предупредил, что вчера у него была тяжелая тренировка.
  - Вот так подписывай контракты со звездой спорта...
  - Не ной. Он - одна из лучших мужских моделей Европы, и нам еще повезло, что не страдает звездной болезнью.
  Услышав знакомое имя, скрывающее ее старую любовь и постоянную боль и вину, Лиз вздрогнула. Не то чтобы она не задавала себе вопрос до сих пор, а не встретится ли она с Томми на съемках, она же знала, что он работает в рекламе одежды, но одно дело гадать, и совсем другое - точно знать. Она увидит его... Господи, что же ей делать? Она не может встретиться с ним, она не может обнимать его, смотреть в его глаза и улыбаться, она не может делать ничего из того, что должна по сценарию! Ей нужно уйти. Она просто скажет, что плохо себя чувствует и не может сниматься. Конечно, ей придется заплатить неустойку, ну и пусть, ее это не разорит дотла. Она поступит именно так, даже понимая, что подобная эскапада сразу поставит крест на ее только начинающейся карьере, это пробная съемка, никто и никогда не будет связываться с моделью, которая, еще не сделав себе имени, решается на такие выходки... Но Лиз не сделала этого. И вовсе не потому, что испугалась последствий. Просто ей было противно убегать и прятаться. Какого черта? Если она и виновата перед ним, то и он виноват не меньше! Если она теперь сдрейфит, так и просидит всю жизнь, забившись в свою раковину? Нет, она встретит его с высоко поднятой головой. Она была виновата перед ним шесть лет назад, но что теперь, всю жизнь нести епитимью? К тому же, он тоже предал ее. Они квиты. Она ничего ему не должна.
  Сам того не желая, он указал ей линию поведения, которой она и должна будет придерживаться. Он ее знать не желает, ну и отлично. Она его - тоже.
  Нет, она и не ожидала ничего другого. Она понимала, что при их последней встрече поступила ужасно, но ведь и он ее будь здоров как подставил. И все же... все же она предпочла бы, чтобы он позволил ей заглянуть в его мысли, в его душу. Так, как позволял тогда - шесть лет назад. Он был такой чудесный, такой открытый, этот мальчик - ее первая и последняя любовь... Он целовал ее и говорил, что любит, он так ревновал ее к своему брату, он старался скрыть слезы, когда вылетел на соревнованиях, но не мог, а потом они вместе боялись, когда он снимал с нее пирс. И неизвестно, кто боялся больше. А потом пришла та ночь любви и страсти, когда он был так нежен, так искренен... И следующий день, когда он вместе со своей золотой медалью протянул ей в ладонях свое сердце... И самое страшное потом, то, о чем она до сих пор старалась не вспоминать. На краю могилы он пришел к ней. Она не забыла ни секунды из той их встречи в Ла Круа-Вальме. Он был такой отчаянный, такой обреченный, он теперь доверил ей не только свое сердце, но и свою жизнь, а она... она... Лиз не могла думать об этом. До сих пор. Если бы она могла - она бы отдала полжизни за то, чтобы вернуть тот день, она вела бы себя по-другому... Он был перед ней такой открытый, в нем было столько боли, отчаяния и мольбы... и любви. Он любил ее, он любил ребенка, и не его вина, что тот так и не увидел свет... Лиз ведь тоже любила своего нерожденного малыша, именно поэтому она не соглашалась даже говорить об аборте, когда родители заикнулись. Все сложилось так ужасно, так несправедливо... Но сегодня для Лиз все переменилось. Это был другой Томми Ромингер. Будто тот - искренний, открытый, любящий - в самом деле умер, а безупречную телесную оболочку захватил другой. Равнодушный, далекий, ледяной...
  Джиджи и Томми оба оказались профессионалами высшей пробы, Лиз не могла не заметить, как четко они ловят требования постановщиков и как быстро и точно вписываются в кадр. Первые несколько кадров Томми делал один, без партнерши. 'Встань, левая рука на бедре, сядь, откинь корпус назад, взгляд в камеру, полупрофиль, смотришь на угол, улыбка, серьезный'. Он моментально и четко выполнял команды, Лиз, устроившаяся в углу у окна, смотрела, как он работает. И, разумеется, любовалась его красотой, которая за эти шесть лет не просто не ушла, а расцвела еще ярче. Шесть лет назад он был самым красивым на свете мальчиком-подростком. Сейчас... она видела перед собой восхитительного молодого мужчину, который, несмотря на юный возраст, успел хлебнуть в жизни, но не сломался, а выстоял. И не просто выстоял - поднялся очень высоко, нагнул обстоятельства и заставил свою судьбу идти в нужном ему направлении. На юном точеном лице сияли взрослые глаза, искрились смехом, мудростью, зрелостью.
  Почувствовав ее взгляд, Томми во время смены позиции быстро повернул к ней голову. Прищуренные глаза потеряли свою ласковую лазурь, теперь они выглядели стальными. Это был не злой взгляд, но острый, оценивающий, просвечивающий, как рентген. Одним быстрым, пристальным взглядом Томас Леон Ромингер заглянул в глаза Элизабет Фредерики Эртли и препарировал ее душу, просканировал, просветил и разглядел все, что ему было нужно... ну или хотя бы очень серьезно попытался это сделать... и отвернулся, сказав ей тем, что она ему больше не интересна.
  Взгляд был короткий, но он хлестнул хлыстом по ее нервам. Это был вызов. Он таким образом бросил перчатку, отправил к ней герольда, который протрубил атаку.
   Лиз внутренне подобралась, вспыхнула, снова вздернула подбородок - так она ответила на вызов, показала некоторым высокомерным мажорам, что ей плевать на их амбиции и что она сможет постоять на себя. И что ее не испугает белобрысый задира, пусть даже он воображает, что может построить ее одним своим взглядом. Она метнула ему в спину свой самый воспламеняющий взгляд, но он, к сожалению, не видел. Зато заметил Ян:
  - Не бери в голову, красавица. Перед Томми почти все поначалу тушуются, но он отличный парень, профессионал высшей пробы, он тебя не обидит.
  Она не сразу нашлась с ответом:
  - Да я вовсе... Мне-то что...
  - Все говорят, что с ним очень легко и приятно работать, и я с ними согласен, - возвестил Ян. - Не бойся. Сейчас он переоденется, и будете делать общий кадр, все трое. Тебе нужно просто довериться ему, и все будет хорошо.
   Лиз вспыхнула:
  - Довериться!? Да я... - Она хотела было выкрикнуть, что скорее доверится шелудивому коту, но вовремя прикусила язычок. Ни к чему выглядеть глупее, чем она есть на самом деле. Ян успокаивающе улыбнулся и отошел к Джиджи, которая отставила в сторону коктейль и ждала, пока Наташа промокнет ей пот на лбу.
  Томми вышел в студию, на нем были белые штаны из жатого хлопка и расстегнутая рубашка цвета лайма. Он выглядел натуральным пижоном. Наташа заторопилась к нему, на ходу целясь кисточкой, но он со смехом привлек ее к себе и отстранил. Лиз услышала, как он что-то сказал про щекотку.
  - Так, девочка, сейчас твои мечты сбудутся, - к ней подошла Миранда. - Обнимашки с самым красивым парнем в Швейцарии, да половина девчонок всего мира с тобой бы охотно поменялась сейчас местами. Ты выглядишь очень мило, не сомневаюсь, что он тоже оценит.
  'Что ты знаешь о моих мечтах?!'
  - Больно на... - Лиз снова прикусила язык. Да что с ней такое?! Почему она так глупо себя ведет?
  Миранда потащила ее к кругу, ярко освещенному софитами, на котором Томми и Джиджи склонились над планшетом. Ян, стоя над ними, показывал пальцем на экран и что-то негромко объяснял.
  - Вот, посмотри, как они работают, - обратилась Миранда к Лиз. - Ян показывает им позы и расположения, как только начнется сет, они будут дублироваться вон на том экране. - Лиз посмотрела на плазменный экран, висящий на кронштейне с потолка над камерами. - Твой выход тоже через несколько минут. Мы решили дать тебе возможность немного понять, чего от тебя требуется. Посмотри, как это делают Томми и Джиджи, они - одни из лучших в фэшн-съемках, поучиться у них - лучший из всех возможных стартов.
  К концу этой тирады у бедной девушки голова уже пошла кругом. Томми в своих белых штанах и расстегнутой рубашке цвета лайма и Джиджи в джинсовых шортах и черном топе. Потрясающий контраст. Часто бывает так, что модели для фэшн-сетов одеты в одном стиле, но на этот раз постановщики пошли против канонов, обрядив мужчину-модель в светлое и легкое, а девушку - в темное. Контраст подчеркивался типажами обоих - голубоглазый блондин и кареглазая брюнетка. И... неожиданный обмен амплуа - ее светлая улыбка и его мрачная, но притягательная сексуальность. На плазменном экране с пулеметной скоростью чередовались схематические изображения кадров с синим силуэтом мужчины и красным - девушки, и живые модели тут же повторяли их, вписываясь в требования с молниеносной, грациозной точностью, невольно заставляющей усомниться в том, что нечто в этом роде вообще возможно повторить.
  Чувственная - почти танцевальная - слаженность их движений будила в мыслях ассоциации с Фредом Астором и Джинджер Роджерс... или с Джоном Траволтой и Умой Турман в 'Криминальном чтиве' - Томми Ромингер и Джиджи Маркезе идеально понимали и чувствовали друг друга, и неожиданный укол ревности заставил Лиз задуматься о том, что эти двое - любовники... Их движения, взгляды и прикосновения... вот будет потрясающий кадр - его грациозный наклон головы, рука на ее плече, ее вызывающе вскинутое к нему лицо, нежный взгляд, рука с хищными алыми ноготками на его обнаженной груди... Томми раньше здорово умел танцевать... В шестнадцать он показал робкой девочке, как нужно подчиняться ведущему мужчине, и она получила от этого огромное наслаждение... Он вел, она следовала за ним... во всем, как самоубийственный мотылек, летящий на огонь... Сейчас он не пригласил бы ее на танец... не прикоснулся бы к ней, если бы не сюжет постановки. И она уже не хочет этого, и в ней нет ничего, кроме изматывающей вины и удушающей паники.
  - Ну все, Лиззи, давай, теперь твой выход, - Миранда указала на экран, на котором появился еще один силуэт девушки - желтый. Лиз вздрогнула и с трудом подавила желание завопить 'Нет! Не пойду!' Возможно, даже не будь между ней и Томми ничего в прошлом, она сейчас оробела бы - вмешиваться в работу профи на правах равноправной коллеги было страшно, ведь всякий поймет, что она еще не умеет, не соответствует, даже в один кадр с ними попасть не может просто никак... Но съемочная машина была уже запущена, и никто не спросил ее, вытянет ли она работу наряду со звездами. Подразумевалось, что она тоже профессиональная модель, и к ней сегодня прикрепили Миранду в качестве тренера и сенсэя. Ну что же... Лиз вздернула подбородок и шагнула вперед - с таким видом, будто у нее внутри все не сжималось и не плавилось от страха...
  Желтая девушка должна была приблизиться к синему мужику и красной девице и остановиться в полупрофиль на некотором расстоянии, глядя на него через плечо - видимо, подразумевалась сцена ревности или чего-то в этом роде. Ну, насколько это вообще уместно для страниц сезонного лукбука . Ну и отлично, сердито подумала Лиз. То, что доктор прописал. Ей нужно изобразить - что? Что бы они там не подразумевали, она с вызовом посмотрела на парочку. Томми и Джиджи в обнимку, она смотрит на него, а он - на Лиз. Уголки его губ изогнулись в высокомерной улыбке, глаза насмешливо прищурены. Лиз ответила ему обжигающе презрительным взглядом, позаимствованным ею много лет назад у чернокожей девчонки из бедного квартала Ла Круа-Вальме.
  - Ух ты, - пробормотал Ян на ухо одного из младших постановщиков. - Артистка. Хорошо смотрит.
  Желтая девушка приблизилась к парочке, и теперь Лиз сама ощутила себя от страха желтой, как перезревший банан. Ужасно... Она не сдвинулась с места, и Миранда властно прошипела:
  - Шаг к ним, Лиззи. Быстрей.
  Внутренне подобравшись, Лиз выполнила приказ. Она была уверена, что даже на полуметровом расстоянии ощутила жар его тела. Того тела, которое она так любила разглядывать тайком на экране своего айпада. Слава Богу, это последний кадр до перемены одежды. Едва прозвучало 'Окей, пять минут перерыв', она вылетела из студии, как пробка. Черт, все ведь неплохо складывалось, ну Томми, и что теперь? Он ничего ей не сказал, сделал вид, что знать ее не знает, ну и чего теперь можно от нее ожидать? Только того же. Он сам дал ей возможность спокойно отработать фотосессию. Ведь он профи, этот Томми Ромингер, для него важно, чтобы съемка прошла без проблем.
  Лиз юркнула в комнатку, которую отвели для нее под раздевалку. Там стоял металлический кронштейн с одеждой, которую ей подобрали на сегодня. Вешалка, на которой висел значок с цифрой 2, была на очереди.
  Белая с голубым мини-юбка - очаровательное сочетание бледной джинсовки и кружева. Светло-розовый топ с бирюзовым принтом - украшенными пайетками туфлями на шпильке. И точно такие же - бирюзовые с блестящими мысками - туфли, которые она должна надеть. Дверь открылась, вошли двое - гримерша (тощая тетка с одуряющим табачным запахом) и парикмахер - хмурый бородатый парень лет тридцати. Буквально одним движением худой жилистой руки он свернул массу спутанных рыжих кудрей и превратил ее в сверкающую немного небрежную, но бесконечно притягательную корону.
  - Ты просто принц, Пакито, - сообщила гримерша, легким движением холодных пальцев приподнимая лицо Лиз за подбородок. - Сейчас, девочка, посиди смирно.
  Лиз послушно приготовилась к процедуре нанесения свежего макияжа. Принц Пакито направился к двери, гримерша спросила:
  - К Томми?
  - Уже. К Джиджи.
  - У него опять чего-нибудь расстегнутое?
  - Нет, на этот раз просто джинсы и футболка. Правда, он будет ее задирать.
  - Боже, опять пупок гримировать!..
  Парень фыркнул и вышел. Лиз не выдержала и спросила, сама не веря в собственное нахальство:
   - А зачем гримировать пупок?
  - Скажи своему парню, чтобы не ставил тебе туда засосы, - усмехнулась гримерша.
  - Непременно. - Если бы у нее был парень, ему бы точно не поздоровилось за такое.
  А Томми... Лиз почувствовала, как в ней растет нерациональный и неконтролируемый гнев. Томми остался таким же раздолбаем, продолжает путаться не пойми с кем, не следит за тем, что эти подстилки портят его экстерьер, еще, поди, и удовольствие от этого получает. Ее воображение тут же услужливо подкинуло картинку - он и Джиджи голые в постели, она целует его, лижет его живот, сладострастно пробегает хищным язычком по всем его безупречным квадратикам мышц и впадинкам, покусывает, еще и мурлычет, какой он красавчик и как она не может устоять, прости... А он улыбается с закрытыми глазами и стонет от удовольствия... как с ней, с Лиз, шесть лет назад. Она была готова убить его, выцарапать его наглые гляделки, выдрать целые пригоршни этих роскошных светло-пепельных волос. Она даже тихонько зарычала от злости, и Наташа, которая в это время матировала ее зону декольте, поспешно сказала:
  - Все, уже заканчиваю.
  Почему Лиз была так глупа и труслива и не решилась на новые отношения? Ей, черт подери, через два месяца исполнится 21 год, а она с четырнадцати лет без парня... да и то, что было в четырнадцать, не считается - всего два дня вместе с ним... Почему эти два дня оставили у нее такой глубокий шрам? Разве не глупо? Она все эти годы так и просидела как идиотка, одна, млела, разглядывая коровьими глазами его фотки в инстаграм или твиттере, которые размещал его пресс-агент для других таких же дур, а он в это время кувыркался не пойми в чьих постелях да качал свой чертов пресс. И, пока она изводилась виной перед тем пусть немного легкомысленным, но искренним, любящим мальчишкой, которым он когда-то был, этот переродившийся самовлюбленный козел даже не вспомнил о девушке, которой он так или иначе сломал жизнь. Пусть не по злой воле, но все равно - своим разгильдяйством и эгоизмом. Лиз закусила нижнюю губу, думая о том, как же она его ненавидит, и Наташа тут же сердито заметила:
  - Ну что ты натворила? Теперь зубы в помаде...
  Лиз ее едва услышала. Темперамент рыжеволосой дочери двух наций не угас и не смягчился годами воспитания мягкой и доброй мачехи и спокойного, местами даже неуместно флегматичного отца. Сейчас ее сдерживала только необходимость отработать эту чертову фотосессию, и не просто приемлемо, а превосходно. О, она сделает карьеру, уж не сомневайтесь, и не хуже, чем Ромингер, она еще превзойдет этого мажора по всем статьям, и швырнет свой успех в его чертову смазливую рожу! Именно эта свежерожденная в ее душе ярость заставила включиться контроль... чтобы ударить тогда, когда она будет сильна. Сейчас, к сожалению, ничего взрывом не добиться. Ее просто вышвырнут из студии и из фэшн-бизнеса, он вместе с этой смазливой сучкой Джиджи посмеется над ней и забудет. Ну уж нет, Томас Леон Ромингер, ну уж нет!..
  Когда она вышла в студию, один из фотографов пробормотал 'Ух ты!' и чуть не уронил светофильтр. Другие, кто посмотрел на нее, ничего не сказали, но тоже оценили зрелище. Девушка, появившаяся в студии, просто пылала. Ее голова, увенчанная золотисто-рыжим продуманно небрежным узлом, была гордо вскинута, щеки горели, синие глаза сверкали, пухлые губы твердо сжаты, в походке появился вызов и стремительность. Лиз Эртли была просто сногсшибательно хороша сейчас, когда в ней кипела эта лава ревности и ярости. Наверное, во всей студии только двое не обратили внимание на явление принцессы гнева - это были никто иные, как Томми и Джиджи, которые в эту самую минуту были поглощены ее планшетом. Она показывала ему свои супердостижения в какой-то игрухе, в которой нужно было создавать что-то навроде собственного мира. Томми, совершенно равнодушный ко всем на свете компьютерным играм и не признающий иных миров, помимо скучного реала, вежливо смотрел, но думал о своем. Конечно, о Штрайфе. Завтра утром он должен был заехать в университет на очередное неромантическое рандеву с мсье Гуманоидом, а оттуда - на вокзал и на поезд до Китцбюэля. Вопрос, который занимал его в данный момент, состоял в том, хочет ли он, чтобы Ромейн ехала с ним, или стоит придумать что-то, чтобы поехать одному.
  И вдруг он представил, что с ним едет не Ромейн, а... Огонек. И между ними нет этой боли, этой обиды и горечи. Они и знакомы-то раньше не были. Ну просто вообще. Они были двумя незнакомцами, которые случайно встретились на рутинной фотосессии для каталога одежды, и понравились друг другу, и он уговорил ее поехать с ним. Сначала шесть часов в купе первого класса наедине с ней, потом красивый ужин в каком-нибудь ресторане вроде Schwedenkapelle, а потом в отель... Но он не успел додумать эту, к слову сказать, соблазнительно-опасную мысль.
  Потому что отвел взгляд от экрана планшета Джиджи. И сразу столкнулся взглядом с Огоньком.
  Она стояла метрах в пятнадцати от них с Джиджи. И смотрела на него в упор. Ее глаза горели гневом, прожигали его напалмом, но смотрелась она убойно, гнев шел ей ничуть не меньше, чем нежность... Сколько раз он рисовал ее нежной и любящей, сколько раз за эти годы ему снился ласковый свет ее глаз?
  Ну сейчас все явно по-другому. Огонек была зла, как черт. И явно это он ее разозлил, судя по тому, как она на него смотрит. Вот интересно бы узнать, что ей в голову взбрело? Что он такого натворил, что она так злится? Это он должен злиться. Это у него к ней счет длиной в километр. Это она добила его с рассчитанной жестокостью, когда он приполз к ней, будучи на пороге смерти. Это она не стала слушать объяснения Ноэля насчет той дурацкой фотки. И самое страшное и непростительное... Это она уничтожила их ребенка.
  Вот этого он ей точно никогда не простит. Она сама сделала выбор. Она не сказала никому ни слова. Томми был уверен, если бы об этом узнали его родители (он тогда был в коме), ребенок бы родился. Но она сама молча приговорила его нерожденного ребенка к смерти и привела приговор в исполнение. И теперь он жаждет расплаты.
  Но это не он, а она смотрит на него взглядом выросшей Чарли Макги (сноска - Героиня романа Стивена Кинга 'Воспламеняющая взглядом' - восьмилетняя девочка, обладающая способностью пирокинеза.). Огонь ее волос только подчеркивает ассоциацию. В ее взгляде горит настоящая, неподдельная, первосортная ненависть. Такая же, как та, которая временами продолжает жечь его. У него есть три смертельных врага.
  Филипп Эртли.
  Бенуа Гайар.
  Элизабет Фредерика Эртли.
  В отличие от Фила и Бена, Лиз пропала из его поля зрения на шесть лет. Теперь он видит ее перед собой. Вот она, начинающая фотомодель. Она всегда была красивейшей девушкой на свете. Проведя восемь лет (с перерывом в год) в модельном бизнесе, он продолжал так считать. Вот она стоит перед ним. Гордо вздернутый подбородок, высокая грудь, решительно расправленные узкие плечи, бесконечные ноги, еще подчеркнутые бирюзовыми туфлями на высоченных шпильках.
  'Что с тобой сделать, Огонек? А я знаю. Порушить твою карьеру? Ты еще делаешь в модельном бизнесе первые шаги, еще не нажила себе врагов, но и покровителей тоже, и ты ничего не смыслишь в этом'. Он, Томми, за восемь лет изучил эту кухню вдоль и поперек. Но ему было плевать на врагов, и он не нуждался в покровителях. Он далеко не ограничился покупкой лофта, спорткара и кучи отпадных шмоток, он совсем не дурак. По подвернувшейся случайности, а может, НЕ случайности ему удалось выкупить один интересный маленький бизнес. И теперь ему принадлежит модельное агентство и эта самая фотостудия, на минуточку, тоже - как один из активов этого агентства.
  То, что Лиз здесь, не значит, что она подписала договор именно с его 'Диманш Хай Лукс'. Наташа сказала, что она попала на эту съемку от какого-то женевского агентства. Ну что же... он выкупит Огонька. А там... там посмотрим.
  Джиджи тоже была его моделью, но она об этом и не догадывалась. Все договоры на правах управляющего директора подписывал наемный служащий Марк Дюран, который имел все полномочия, кроме одного. Он не мог разглашать имени фактического владельца 'Диманш Хай Лукс'.
  Но у Томаса Ромингера, хозяина 'Диманш Хай Лукс', не было ни единой претензии к Джиджи Маркезе. Наоборот, он знал, что Джиджи - профи и очень востребованная модель, она не подведет, и охотно продвигал ее карьеру, считая прибыль, которую она ему приносила. А вот Элизабет Фредерика Эртли с его помощью вылетит из этого бизнеса со свистом. И будет еще благодарить его за великодушие. Она убила их ребенка. Он уничтожит ее карьеру. Всего-то. Неравноценная месть.
  Новый блок съемок начался под хит Леди Гага. Томми вышел на площадку в черной футболке с белым искусственно состаренным принтом - рекламным постером виски, джинсах с огромными дырами на коленях и черно-белых кедах. Джиджи в ярко-красных брюках и черном с серебром топе, на огромных каблуках. И Лиз - принцесса гнева - в розовом топе с бирюзовыми туфлями в пайетках и мини-юбке. Все трое просто магнетически хороши собой... Джиджи поглядывала на партнеров по съемке, но без особого внимания, она обычно больше интересовалась своей персоной, чем какими-то подводными течениями вокруг. Безмятежная и невозмутимая девушка казалась мирным оазисом в океане бушующих чужих страстей. Она преспокойно позировала в полном соответствии с красной фигуркой на экране над площадкой. Томми делал то же самое по подсказкам синего дядьки. Оба терпеливо ждали, пока Миранда помогала Лиз повторить позу желтой фигурки. Джиджи оставалась равнодушной и спокойной, Томми посмеивался, но довольно сдержанно.
   Может быть, если бы он внимательней слушал Ромейн вчера вечером, когда она читала ему сценарий съемки, или хотя бы задался вопросом, почему описание рутинной фотосессии так ее возмущало, он бы был более или менее готов к тому, что свалилось на его бедную голову. А свалился весьма пикантный сценарий. Более или менее тесный флирт с двумя партнершами по съемкам. Ромейн почти зубами скрежетала, пока читала, а Томми весь мысленно уже был на Штрайфе. Он уже давно привык к тому, что у него ревнивая подружка, и научился обходить острые углы. Ромейн поначалу выражала недовольство тем, что ее парень на съемках по сюжету обжимается с Джиджи, но постепенно смирилась: он работал с Джиджи сто лет, и никаких отношений между ними в последние два года не было, к тому же Томми додумался под огромным секретом поведать Ромейн, что Джиджи лесбиянка. Соврал, ну да ладно. Ну теперь подружка завелась на еще одну партнершу, с которой Томми придется крутить сюжетную любовь.
  С любой другой девицей Томми крутил бы без вопросов, дело есть дело, а когда за одну фотосессию твой счет в банке тяжелеет на пару сотен тысяч евро, споры вообще неуместны. Но факт, что это была не "любая другая", а Огонек, все менял. Томми считался одним из самых профессиональных мужчин-моделей, но за годы его славной карьеры бывали случаи, когда он отказывался от съемок. Как-то раз, к примеру, он не подписал договор на фотосессию для производителя белья, в которой он должен был позировать в одних трусах в компании с другим мужчиной-моделью. Он был лояльным парнем и отлично ладил с геями, которыми фэшн-бизнес традиционно изобиловал, но сам не желал ввязываться в проекты с голубоватым оттенком.
  Что до "Уим!" и "Дана Белл", они никогда не выходили за рамки допустимого для Томми. И все было бы отлично... Если бы не Огонек. При одном взгляде на пожар ее волос и на усыпанную веснушками вызывающую, воинственную мордашку, его душевный ожог начинал дымиться. Шесть лет прошло... Шесть, это много или мало? Тогда он был подростком, с тех пор прошел длинный путь, стал хладнокровным, уверенным в себе мужчиной, которого было не так-то просто вывести из себя... Но именно сейчас он опять почувствовал себя несчастным, потерянным, обреченным пацаном, который вручил всю свою любовь и остаток своей жизни девушке, которая отшвырнула все это, как ничего не значащий мусор... Идея обниматься с Огоньком по привлекательности располагалась где-то между попыткой приласкать кобру и прыгнуть в жерло действующего вулкана. Но пришел момент, когда синяя и желтая фигурки на экране приняли весьма горячее положение.
  Девушка на экране прильнула к парню, обнимая его за талию и положив голову на его плечо. А он обнимал ее за бедра, склонив к ней лицо. Красиво, нежно, чувственно. Вот только этого не хватало. Томми не хотел обниматься с Огоньком. Причем вполне взаимно. Она видела и отлично понимала саркастичную улыбочку, которая кривила его красиво очерченные губы, и мечтала расцарапать эту до безобразия идеальную наглую морду. Как когда-то в танце, он должен был вести ее, а она - слушаться, но на этот раз он не спешил делать то, чего от него ожидали все. Вместо того, чтобы обнять девушку и привлечь ее к себе, он затормозил в паре шагов от нее, меряя ее странным взглядом. Лиз вспыхнула, вздернула подбородок, от резкого движения копна рыжих кудрей вырвалась из плена шпилек и обрушилась на плечи. Бородатый фрик заторопился к ней, чтобы восстановить разрушенную прическу.
  - Простите, - пробормотала Лиз, адресуя извинение Джиджи и Миранде, а еще техникам, осветителям, фотографу и его помощнице. Только не Томми. Но отозвался именно он:
  - Ничего, мне до выходных все равно делать нечего.
  Лиз вознаградила его тлеющим взглядом и высокомерно отвернулась, позволив Пако собрать и заколоть свою рыжую шевелюру. Наконец, 'принц'-парикмахер торопливо шагнул в сторону... и на съемочной площадке остались они вдвоем... Томми Ромингер и Лиз Эртли, его Огонек, пылающий обидой и ненавистью. Ну что же, это еще вопрос, кто из их пылал сильнее и у кого больше причин не прощать. Томми больше не собирался тянуть резину - он решительно шагнул к девушке и привлек к себе, как и было нужно в соответствии с подсказкой на экране. Его пальцы скользнули по ее талии вниз, теплая ладонь легла на бедро. Томми никогда не задумывался о том, сколько девушек он успел переобнимать за свою двадцатидвухлетнюю жизнь - и на съемках, и в реале. Их было очень много, может, несколько десятков, может, даже сотня, но почему-то сейчас возникло ощущение, будто он сделал это впервые. Сердце колотилось о ребра, в глазах темно, ладони вспотели так, что он испугался, что она заметит. В голове, как это было с ним в 16, пусто и холодно, дыхание перехватило... Что за хрень? Какого дьявола? Лиз непроизвольно резко дернулась в его руках, и он ощутил, как следом за жаркой волной возбуждения его накрыла следующая волна, еще более обжигающая - гнева. Те, кто плохо знал Томми, были уверены, что он такой сдержанный и хладнокровный парень, на этот имидж работали как белокурые волосы, так и отличные манеры, но он просто старался прятать свой темперамент до поры до времени. Его воспитывали в убеждении, что человек обязан уметь держать себя в руках, и он умел. Но случалось порой, что это умение ему изменяло. Сейчас оно трещало по всем швам. Лиз дернулась под его рукой, в следующую секунду вырвалась, метнула на него яростный, ненавидящий взгляд, на который он ответил таким же убийственным взглядом. В затылке медленно, но верно разливалось жжение, над шеей в месте того старого пролома появилось до тошноты знакомое ощущение сдавливания - стопроцентные предвестники того, что остаток дня окажется погребен под приступом головной боли. Той самой боли, которой он все еще иногда расплачивался за нервотрепку и усталость. Значит, за Огонька тоже будет расплачиваться. Еще бы! Конечно, обязательно будет похмелье после зубодробительного коктейля из ядреных, первосортных ингредиентов - разочарования, ненависти, жажды мести и этого неуместного, идиотского притяжения. После такого коктейльчика интенсивность похмелья не может не быть сопоставима с последствиями ядерного удара средней мощности.
  ФАК!!! Какого черта?! Томми измерил Лиз очередным ледяным взглядом, постаравшись высказать им все, что он о ней думает, а потом кивком головы указал на экран. Им нужно было обняться, черт подери все на свете! Оба ненавидели саму мысль о том, чтобы обняться, но выбора у них не было. У него необходимость обнять Лиз вызывала ассоциацию с ядовитой змеей. Но он не мог сорвать чертовы съемки, не так ли? И так, похоже, из графика выбиваются, а с трех студию арендовал частный фотограф...
  - Готовы, ребята? - миролюбиво спросила Миранда. - Лиззи, готова?
  - Да, - Лиз очень постаралась, чтобы ее голос звучал спокойно и сдержано.
  - Хорошо. Поехали.
  Большая рука мужчины снова легла на узкую талию девушки, он честно старался сделать работу нормально. Она должна положить голову на его плечо, а он склониться к ее волосам. Кажется, она не собиралась ничего никуда класть, и он без грубости, но твердо положил руку на ее затылок и притиснул ее голову к своему плечу. Черт бы тебя подрал, Огонек. Он мог бы обжечь руку об ее волосы, а ее взгляд жег его напалмом. Не девка, а какая-то Медуза Горгона со змеями вместо волос и взглядом, обращающим в камень. Стряхнула его руку, вскинула голову и гневно посмотрела на него. Томми разозлился уже как следует. Ему тоже неохота с ней обниматься, он бы охотнее сунул ее головой в камин, но работа есть работа, а вот она ведет себя, как дура. И без ее фокусов сцена отвратная, а она еще все осложняет, черт подери!
  - Что-то непохоже, чтобы мы тут чертовски классно проводили время, - язвительно заметил Ян, наблюдая за тем, как Ромингер и новенькая обмениваются своими молчаливыми любезностями.
  - Передай Вольфу, чтобы больше не искал натуру в захолустных монастырях, - огрызнулся Томми. - Монашки не любят обниматься.
  - Заткнись, - прошипела Лиз, снова пытаясь вырваться, но он держал ее крепко.
  - А ты веди себя как профессионал, и прекрати этот детский сад!
  - Стоп, - властно сказал Ян. - Томми, если не хочешь работать с этой девушкой, я ее заменю, но ты знаешь, какой у нас график. Мы должны...
  - Нет, - перебил его Томми, который не хуже прочих понимал, чем чреват такой выход для Лиз. Он хотел разрушить ее карьеру, но сам. И не сейчас. На помощь ему неожиданно пришел господин Эшбах, самый большой босс на сегодняшней съемке:
  - Не торопись, Ян. Девушка возьмет себя в руки, я уверен. Не правда ли, мадемуазель Эртли?
  Огонек выглядела так, будто готова была послать к чертовой матери всех присутствующих, начиная с Эшбаха и заканчивая ни в чем неповинной Джиджи, которая лениво наблюдала за этой сценой, сидя в кресле чуть поодаль, но каким-то сверхъестественным усилием воли Лиз смогла взять себя в руки и нехотя согласилась.
  И она отработала эту дурацкую фотосессию. Томми не представлял, чего ей это стоило. И ей уж точно было не понять вовек, чего это стоило ему.
  В начале четвертого он упал за руль своей ауди, припаркованной на небольшой площадке около студии. Погода испортилась, тяжелые свинцовые тучи скрывали горы в нескольких километрах отсюда. Томми не любил, когда горы были скрыты за тучами. Ему больше нравилось видеть их величественную красоту, тогда ему казалось, что он ближе к дому. Сегодня же с трудом было видно даже шпили близлежащих домов, они тонули в тумане, и это обстоятельство не прибавляло ему оптимизма и позитива. Его голову по-хозяйски захватывала старая добрая ненавистная, осточертевшая боль. Спасибо, Лизхен, бейби...
  Она нормально провела остаток съемки, лучше, чем он опасался. Она даже согласилась обняться с ним и положить голову на его плечо. И ее прикосновения жгли его, как огонь, открывая простую, идиотскую, нежеланную, но тем не менее железобетонную истину - она все еще волнует его. А он... болван, идиот, тряпка... еще наказал ее за это. Когда она положила голову на его плечо, он просто облапал ее. Схватил за грудь. Незаметно для других, но уж она-то заметила. И тут же отплатила ему за обиду, ткнув своим острым тонким каблучком в его ступню, и тонкий материал его кедов не послужил достаточным щитом. Он не взвыл от боли, и вообще сделал вид, что ничего не случилось, но боль не прошла до сих пор, а через три дня ему стартовать на Штрайфе, и, если не пройдет, он может слить гонку. Но нога не болела так сильно, как голова...
  Тучи опустились еще ниже, заморосил противный дождь. Струйки воды, как слезы, ползли по лобовому стеклу ауди. Томми следил за ними. Он поленился после съемки принять душ и стереть грим, и сейчас ему оставалось только надеяться, что никто его не увидит. Вокруг стояли знакомые машины. Вон маленький лотус Джиджи, вон лексус Наташи, ауди Яна, мерс Алана и, самый смех, майбах Эшбаха. И чей-то незнакомый черный ягуар.
  
  And she's here to write her name
  On my skin with kisses
  In the rain, hold my head and ease my pain
  In a world that's gone insane
  http://my-mp3.su/text-pesni/poets+of+the+fall+someone+special
  Poets of the Fall/ Someone Special
  
  Лотус Джиджи развернулся на тесной парковочной площадке, вспыхнули фары, приятельница с пробуксовкой тронулась с места и выехала на дорогу. Следом за ней Наташа, потом кто-то из фотографов. Томми тоже пора было ехать. Но он только завел двигатель и продолжал сидеть, не включая фары. Ему нужно было отдохнуть, подождать, может, голова пройдет, включить телефон, посмотреть звонки и сообщения... А еще ему надо перестать врать самому себе. Он хочет видеть, на чем уедет Лиз. Да просто увидеть ее. Дождь усилился... Если бы у Томми был зонт, он бы ... Что? Вышел и подержал зонт над ее головой, пока она идет к машине? Или нет? Хорошо, что зонта нет, не надо думать и выбирать... Он хотел, чтобы они никогда раньше не виделись и могли начать с чистого листа. Он хотел, чтобы между ними не было ненависти и обиды. Он хотел, чтобы у него не болела голова. Зажглись фонари, из-за дождя и тумана сумерки спустились раньше обычного. Он поднял руку, чтобы включить передачу, и тут дверь студии открылась. Вот она... Огонек...
  Высокая длинноногая девушка пробежала к черному джегу, Томми услышал, как по брусчатке простучали ее каблучки. На ней была короткая серая лайковая курточка с отороченным мехом капюшоном, который был ее единственной защитой от дождя. Распахнулась дверь машины, Лиз скользнула за руль. Через несколько секунд свет задних габаритов ягуара исчез за стеной дождя...
  Руки поднялись к рулю, привычно легли на мягкую, приятную на ощупь, бархатистую, слегка подогретую кожу, обтягивающую рулевое колесо. Большой палец левой руки, как обычно, включил магнитолу - из мощных высокотехнологичных динамиков в салон ауди поплыл звук гитарных переборов. Что-то знакомое. 'Кто-то особенный'. Красивая песня, но сделал тише, слишком сильно болит голова...
  Он хотел домой. Хотел в свое убежище, в свой лофт, погасить свет, выключить любой источник звука, забраться на диван и закутаться в плед, молчать, зажмуриться и так и просидеть там, пока тишина, темнота, покой не вытравят из его головы эту изматывающую боль... Как круизный лайнер по океану, ауди медленно плыла по залитым дождем ярко освещенным улицам города. На светофоре Томми вытащил из бардачка флакон обезболивающих, проглотил пару таблеток и торопливо запил их парой глотков минералки. Может быть, полегчает...
  Песня кончилась, заговорил диджей:
  - Пятнадцать часов двадцать пять минут в Берне, +4 за окном, плотная облачность. Но не позволяйте дождю...
  
  Черт! По глазам ударила красная вспышка стоп-сигналов машины впереди, Лиз изо всех сил вдавила в пол педаль тормоза. Джег клюнул носом, но послушно остановился. Диджей по радио продолжал тараторить:
  -...испортить ваше настроение. Завтра в прогнозе такого безобразия нет, а к выходным и вовсе нам обещают -5 и солнце, так что все будет хорошо! Нам повезет, ребята!
  Неужели?! Бампер джега замер в нескольких сантиметрах от багажника затормозившего на светофоре БМВ. А ведь Лиз и вправду повезло: если бы ей не хватило тормозного пути, произошла бы беда...
  Надо собраться. Легче сказать, чем сделать... Дрожащие руки сжимали руль, по виску стекала капелька пота. Спокойно... спокойно... Аварии не случилось, съемка прошла нормально, а Томми... ну что же, что Томми, она же показала ему, что умеет за себя постоять? Ведь показала же?
  Она не предполагала, что у нее состоится сегодня такая встреча. В ее сценарии никаких имен не было. А ей не пристало прятать лицо при одном виде Томаса Ромингера. Пора отпустить эту ситуацию. Если он не может... это не ее проблемы, правда?
  Но это были ее проблемы. Если она сама собирается млеть при одном виде этого смазливого мажора, у нее действительно есть проблемы, да еще какие! Ох, если бы он только узнал, как ей хотелось сегодня к нему прикоснуться, он бы хохотал до упаду, а потом придумал бы какую-нибудь запредельную пакость в своем стиле. Он-то ведь холодный, как лед... У него была горячая рука, когда он обнял ее, теплое плечо, но сам он холодный, равнодушный. И когда он схватил ее за грудь, это был не сексуальный намек, а чистой воды наезд. Поэтому она и отреагировала вот так - острым каблуком в ногу. Здорово, что на ней были не кеды, а туфельки на шпильках.
  Загорелся зеленый, по радио запела Эми Уайнхаус.
  Надо взять себя в руки и вспомнить о том, что она управляет машиной, а, стало быть, не может позволить себе терять концентрацию и внимание. Автомобиль - источник повышенной опасности, и нельзя об этом забывать. А про Томми наоборот надо забыть. Нечего о нем думать. Но мысли о нем так упорно лезли в голову, что Лиз решила прекратить подвергать глупому риску себя и окружающих и припарковала ягуар неподалеку от входа в маленькую кофейню. Она так и не научилась ценить кофе, но тут можно раздобыть немного горячего шоколада...
  Она сидела за столиком у окна, смакуя терпкий горячий напиток и следя, как в дождевых каплях, ползущих по стеклу, преломляется и искрится свет реклам и вывесок на здании на противоположной стороне. В сумке лежал айпад, но она не хотела его включать. Она тут же в очередной раз полезет любоваться тем-кем-не-надо. Она не могла выбросить из головы... Как же сильно он изменился... Каким он был 6 лет назад! Такой искренний, теплый, милый, и у него все было написано на лице, а стоило заглянуть в его глаза, и сразу же утонуть в его чувствах. Теперь он совсем другой... Он стал даже красивей, чем был тогда, из красивого мальчика-подростка вырос восхитительный молодой мужчина, но вместе с юностью он потерял искренность, теперь его точеное, прекрасное лицо совершенно непроницаемо, он мастерски принимает любое выражение, которое от него требует съемка.
  Шесть лет назад она была влюблена в него до потери памяти. Потом часто думала, что влюбилась не в реального человека, а в того, каким он ей тогда придумался. Пожалуй, в этом созданном ею сияющем образе, который стал для нее этаким фетишем, непридуманными были только его спортивные успехи и ослепительная внешность. А все остальное она просто вообразила себе. Легко и удобно спроецировать, к примеру, внешнюю красоту на душу человека, и вообразить, что он не просто красив, но еще и добр, порядочен, искренен, мил, заботлив, честен и далее по списку. Девчонка-подросток сотворила себе кумира и истово поклонялась ему, пока он не разрушил ее жизнь. В очередной раз восстав из пепла, Лиз Эртли решила проанализировать, что же такое случилось с ней, вытащила старое чувство, как изъеденный молью старый шарф из сундука, проветрила, вытряхнула и исследовала под микроскопом своего увеличившегося жизненного опыта и новоприобретенного цинизма. Да, обычная щенячья любовь, место которой на помойке. Глупо за нее цепляться. Нужно сделать выводы и жить дальше. К примеру, согласиться пойти на свидание с однокурсником Люци Тиннером, который давно был к ней неравнодушен и вполне заслуживал ее внимания, как во всех отношениях положительный юноша. Но этот положительный юноша почему-то все равно по всем статьям проигрывал хрустальному идолу ее юности. Люци остроумен, популярен, талантлив, но не так, как Томми. Люци отличный спортсмен, президент студенческой футбольной лиги, но куда ему до Томми. Люци превосходно танцует, но после Томми он выглядит в лучшем случае неуклюжим топтуном из сельского клуба. Люци хорош собой, но и в этом отношении Томми дал бы ему сто очков вперед. И так далее. Томми продолжал править ее жизнью, а она продолжала препарировать старое чувство, как студент-медик лягушку или труп в формалине. После полного и серьезного препарирования она утвердилась в мысли, что ее чувство было самообманом глупой, наивной, неопытной девочки-подростка, которая просто тупо повелась на внешний лоск. И, если она с тех пор поумнела, изменилась и выросла, ей надо просто выкинуть первую любовь из головы, оставив все умные выводы. Последние заключались в том, что дай парню волю, и он сломает жизнь любой девушке, если она будет достаточно глупа, чтобы позволить ему это. Этим выводом Лиз прикрывалась, когда ее спрашивали подруги или кто-то из семьи, почему она ни с кем не встречается, с тем же Люци. Лиз говорила: 'Мне некогда. Я не хочу. Он мне не нравится. Я слишком занята. Я не хочу опять пережить то, что пережила в четырнадцать'. Но продолжала тайком рассматривать фотки Томми в инстаграм.
  Так вот, неожиданная и неприятная встреча сегодня в студии раз и навсегда положила конец этой тупой щенячьей одержимости. Прошло шесть лет, и перед ней оказался самовлюбленный нарциссичный мажор, наглый, избалованный, закрытый на 33 замка, холодный как лед. Наконец-то это явление низвергло хрустальную мечту ее юности с пьедестала и разбило на тысячу кусков. Можно было бы праздновать победу над подростковыми химерами... если бы она опять не провела кучу времени, по-кретински любуясь его голым торсом и мечтая прикоснуться к его телу, ощутить его бархатистую кожу под пальцами. Она ненавидела того Томми, который заменил лучезарную любовь ее юности, она бесилась, что он в отличие от нее не сидел монахом, она ревновала к Джиджи и к любой другой девушке, с которой он развлекался... А он... он ни черта не почувствовал. Его взгляд был ледяным и равнодушным... И когда сегодняшние жуткие съемки закончились, он просто не взглянул в ее сторону. Испарился из студии со скоростью света. Его светлость поспешала на свидание с очередной дурочкой? Забыв о чашке остывающего шоколада, Лиз Эртли следила за слезами дождя, стекающими по окну кафе, и пробуждала к жизни и лелеяла свою ненависть...
  
  Аккуратно припарковав ауди в подземном паркинге под своим домом, Томми опустил голову на руль. Черт, черт. Через три дня он должен выйти на Штрайф и задать шороху всему Кубку Мира, а он чувствовал себя, как дырявый наполовину съеденный молью шарф. Что за идиотские сравнения в голову лезут? Сейчас он соберется с силами, вылезет из машины, на лифте поднимется к себе домой (хотя частенько он игнорировал лифт и взлетал по лестнице - просто внеочередная маленькая тренировка) и приведет себя в норму. Примет горячую ванну, в виде огромного исключения поужинает не запеченным постным мясом, а чем-нибудь вкусным и калорийным, выпьет бутылку пива (о, ужас!!!), заберется под одеяло и проспит до завтрашнего утра. И все как рукой снимет. Он будет готов схватиться с элитой мирового горнолыжного спорта. Завтра он выезжает в Китцбюэль, в четверг контрольная тренировка, в пятницу супер-джи, в субботу даунхилл, в воскресенье он получит экстра-шанс попытать свои силы в слаломе на Ганслерн в рамках комби. Тут у него будут свои мощные противники - как те, кто выйдет с ним на супер-джи, так и чистые зубры слалома. Технари вроде... Филиппа Эртли. Томми уже дернул Бена Гайара на Лауберхорне, и это для него было... ну не то чтобы прямо фейерверк, но все же довольно-таки приятный факт. Пусть этот факт затмила бронзовая медаль - подарок Адама Дитхельма - и упоение от собственного отличного результата, но все же натянуть нос Бенито дорогого стоило. Теперь хотелось добраться и до того, по чьей милости Томми прошел через этот ад... Конечно, побить Филиппа на его территории, при том, что сам Ромингер был не большим асом в слаломе, было бы малореально, но для него нет ничего невозможного. Разве те, кто не так уж хорошо его знал, не говорили хором на протяжении всех этих шести лет, что он должен смириться с тем, что никогда не пробьется в элиту спорта? Но ведь он уже там. Стартовать на Штрайфе он будет не в экстра, но в первой группе. Со временем он постарается потеснить и цвет мирового слалома.
  Ромейн была дома, он увидел это по освещенным окнам лофта, когда объезжал дом. И теперь видел ее голубую БМВ на ее парковочном месте. Ладно, глупо сидеть в машине. Он кое-как поднял голову (новая волна боли прокатилась от затылка к вискам) и выбрался из низкого салона ауди.
  Подруга жизни сидела за ноутбуком. Томми лениво спросил, снимая куртку:
  - Что делаешь?
  - Мир спасаю.
  Игра в самом разгаре. Он спнул с ног ботинки, прошел к ней и заглянул на экран через ее плечо.
  - Ну-ну. Тут есть что-нибудь съестное?
  - Не знаю, не смотрела. Мне Мика только сегодня диск дала. Это Warhammer.
  - Ага.
  Он побрел на кухню, обозрел традиционно пустое нутро холодильника. Есть расхотелось. Ванну пускать тоже было лень. Снимая на ходу свитер и футболку, он поплелся в спальню, собираясь лечь.
  - Все в порядке? - не отрываясь от шутера, спросила Ромейн.
  - Нормально. Наверное, лягу спать.
  Тут уж она обернулась, хотела еще что-то сказать, но сама себя оборвала:
  - Господи, ты же бледный, как покойник. Что такое? Голова болит?
  - Умеешь ты приободрить. Да, немного.
  - Таблетку дать?
  - Нет, выпил уже. Пока не помогло.
  - Хорошо, ложись. - Она встала, подошла к нему, обняла: - Пойдем, я тебе помогу.
  - Да я сам справлюсь, - ему на самом деле хотелось, чтобы она за ним поухаживала, помурлыкала у него под боком, приласкала. Самое то, чтобы избавиться от ощущения искр, летящих в него от злой рыжей девчонки.
  - Я помогу тебе, - Ромейн начала расстегивать его джинсы и замерла как вкопанная:
  - Томми, что это?
  Злополучный засос. Он и забыл про него. Мысленно застонав от досады на собственную забывчивость, он пробурчал:
  - Не знаю.
  - Я знаю. Это засос. - В ее голосе появился лед.
  - Ромейн, я ложусь спать. Никакой это не засос.
  - А что тогда?
  - Я откуда знаю?
  - Придумай что-нибудь! - Ромейн наклонилась, чтобы внимательно рассмотреть улику. Намерения помочь своему парню и облегчить его головную боль у нее, очевидно, тут же исчезли. Томми отвернулся, стащил с себя джинсы и шагнул к кровати. Ему сейчас только сцен ревности не хватало. И так день паршивей некуда выдался, теперь еще и это... Но Ромейн не собиралась ничего спускать на тормозах.
  - Откуда это у тебя?
  - Слушай, оставь меня в покое! - Томми начал сердиться. На миг мелькнула мысль, что надо было ехать в Дэленвальд, к родителям, там и поесть было бы что, и никто не стал бы закатывать скандал из-за засоса. Но потом он задал себе простой вопрос и рассердился еще больше - какого черта? Что она себе позволяет?! Этот лофт принадлежит ему, и он не собирается никуда отсюда сбегать. Может, кому-то другому пора пойти погулять? Он не планировал расставаться с Ромейн, но все же иногда она здорово его напрягала.
  - С кем ты спал?
  Когда она злилась, она почему-то выглядела очень привлекательной. Прежде случалось так, что в похожих ситуациях он тут же хватал ее и валил на кровать, но сегодня, с учетом его головной боли, это был не вариант.
  - Черт, Ромейн. Отстань от меня. Я хочу спать. Иди дальше играй, только отвяжись!
  Она начала плакать. О Боже, ну за что ему все это?
  Он знал. За чудесную ночь с Амели. Ну он ей устроит за этот засос!
  - Томми, как ты мог? - всхлипывала Ромейн. - Ты спишь с другой! Я тебе верила, а ты...
  - Господи, да ни с кем я не сплю! - Он забрался под одеяло и подавил отчаянное желание засунуть голову под подушку и заткнуть уши. - Что ты себе выдумала, больно надо мне с кем-то спать!
  - Кто-то не мог просто так взять да поставить тебе засос в пупок. Ты с кем-то спал. С кем?
  - Ни с кем! Ромейн, это бессмысленный разговор, я не хочу его продолжать.
  - Черта с два ты не хочешь! - закричала она, плача. - Трахаться с другими ты хочешь? Позволять им ставить тебе засосы хочешь?
  - Все, черт подери! - взорвался Томми. - С меня хватит!
  Ни на секунду не забывая об усиливающейся головной боли, он выпрыгнул из кровати и начал одеваться.
  - Куда опять?
  - Не твое дело, черт подери! В машину спать пойду, там по крайней мере тихо!
  - Это я уйду! - закричала она. - Делай что хочешь, трахайся с кем хочешь, с меня довольно!
  Она металась по дому, хватая свои вещи и пытаясь пихать их в сумку. Томми стоял около кровати в незастегнутых джинсах, наблюдая за ней. Огромное полутемное пространство его обожаемого лофта вдруг стало каким-то неуютным. Он не знал, хочет ли, чтобы она ушла. С одной стороны, тогда в его доме наконец воцарится спокойствие и тишина. С другой... он опять начнет терзать себя мыслями о девушке, с которой его теперь связывает ненависть. Никто не будет лезть в его телефон и почту, но будет не с кем выпить кофе, пообниматься, прогуляться по улицам перед сном, посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм. И вообще Томми ненавидел ссоры. Но гордость не позволяла начать ее уговаривать. Он вдруг вспомнил о бутылке текилы, которая с незапамятных времен завалялась у него в баре, встроенном в шкаф. Надо выпить. Может, тогда полегчает. Он пошел за бутылкой, снял пробку и под потрясенным взглядом Ромейн налил себе стакан. Она ни разу еще не видела его, пьющим спиртное. Прижимая к себе переполненную сумку, из которой торчал рукав свитера, она остановилась где-то на условной границе между спальней и гостиной и уставилась на своего парня, который со стуком поставил стакан на низкий журнальный столик и налил текилы, щедро расплескав ее по стеклянной поверхности.
  - Что? - мрачно спросил он, не глядя на нее. - Ты куда-то собралась? Можешь идти, Ромейн, только я тебе говорю - если уйдешь, обратно уже не вернешься, даже если захочешь. Как только ты переступишь порог, ты мне никто.
  - Какой же ты дурак, Томас Ромингер, - устало сказала она, отняла у него стакан, отпила и вручила ему обратно. Он с усмешкой встал, намереваясь принести ей стакан.
  - Сиди, - Ромейн поставила на столик стакан. Он налил и ей.
  Она колебалась... Гордость и обида требовали, чтобы она ушла, громко хлопнув дверью. Здравый смысл и любовь требовали принять фактически предложенное перемирие.
  - Хорошо, я поищу лайм или лимон, - наконец, проговорила девушка, ставя набитую сумку на пол и направляясь в сторону кухни. Томми чуть улыбнулся и разлил текилу по стаканам.
  Он еще никогда не пробовал лечить головную боль алкоголем. Но ему было так плохо, что он готов был на любое лекарство вплоть до гильотины. Сейчас ему было намного более хреново, чем когда он приехал домой. Ревность Ромейн уже не в первый раз портила ему жизнь, но он в общем-то не держал на нее зла. Если люди живут вместе, они вроде как имеют право требовать друг от друга верности, иначе какой смысл все это затевать. Она не виновата, что он такой, какой он есть, неспособный на любовь. Любил бы - не изменял бы.
  Он положил голову на спинку серого кожаного дивана, наблюдая, как она режет лимон и насыпает соль на блюдечко. Глянь-ка, девушка знает, как пьют текилу. Томми сам только в книгах читал. До сих пор его знакомство с алкоголем включало в себя только пиво, да и то в исключительных случаях. А Ромейн красивая. Худенькая и маленькая, рядом с парнем, который вымахал до 190 и косой сажени в плечах, она выглядела хрупкой и крошечной, нежной и драгоценной. Ее черные волосы, собранные в хвост на затылке, блестели под вмонтированными в обязательно-лофтовые трубы софитами, серьезное личико правильное и нежное. "Эх, детка, ну зачем я тебе сдался? Нашла бы себе хорошего парня, который любил бы тебя, как ты того на самом деле заслуживаешь. Носил бы на руках, не изменял, не врал...'
  - Ты знаешь, как пьют текилу? - спросила Ромейн, ставя на стеклянный столик блюдце с солью и тарелочку с ломтиками лайма.
  - Смотрел в кино или читал, не помню.
  - Не пробовал до сих пор?
  - Нет.
  - Ты инопланетянин, Томми Ромингер, - она, кажется, начала оттаивать. Наверное, это неплохой способ помириться с подругой - напоить ее до поросячьего визга и самому нажраться до такого же состояния. - В 22 года ты ни разу не пробовал текилу. Может, ты просто врешь?
  Он чуть улыбнулся. Она зачарованно смотрела в его потемневшие голубые глаза.
  - Не вру. Честно.
  - Тогда... - прошептала она, гладя ладонью его висок, - Тогда может не стоит тебя портить? Не пей...
  - Плевать. Сегодня можно.
  - Почему сегодня?
  'Потому что в мою жизнь снова вошла девушка, которая уже один раз разрушила ее. Огонек. Потому что она меня ненавидит. Потому что голова разламывается, а я не знаю, что мне делать дальше. Потому что я хочу уничтожить карьеру Лиз, и я могу это сделать, поверь мне'. Но вместо всего этого потока бреда он коротко сказал:
  - Потому что. А ты знаешь, как пьют текилу?
  - Как пили в той книге, которую ты читал? - она прикоснулась губами к его губам. Ого, вот так скромница Ромейн.
  Томми смотрел на стакан, который переливался всеми оттенками золота на прозрачной поверхности столика. Медленно проговорил:
  - Соль... вот как-то так... - насыпал щепотку на тыльную сторону ладони и поднял стакан, собираясь выпить. - И закусить лаймом.
  - Не-а, - Ромейн мягко отняла у него стакан и ссыпала соль с его руки в свою ладонь. Он с любопытством смотрел, как она пересыпает соль в ямочку у своей левой ключицы.
  - Ух ты. И что дальше?
  - Дальше лизни соль и выпей. А закуси вот этим. - Она зажала ломтик лайма между своих губ. Где она этого нахваталась? Томми с усмешкой наклонился, прикоснулся языком к ее шее, скользнул вниз, туда, где на нежной коже лежали кристаллики соли. Огненный глоток 'Саузы' обжег горло. Лайм и поцелуй...
  Он опьянел капитально и очень быстро. Головная боль растаяла в теплом темном тумане, растворилась в нем уже безобидным облачком, следующее, что он помнил - это то, что они оба оказались голые в постели, и следующую щепотку соли он слизывал с ее груди, а она с достопамятного засоса. Бутылку они уговорили больше, чем наполовину.
  - Стыдно так нажраться, - прошептал он, обнимая ее и притягивая к себе. Вот это да, какая мокрая, нежная, сладкая. Она застонала, когда он вошел в нее, поцеловала его в губы, закрыла глаза.
  - Не стыдно. Главное... тебе хорошо, Томми. Люблю тебя. Очень.
  - И я... - он зажмурился, прижал ее к себе. - Люблю... Огонек...
  
  Когда он проснулся, спальню лофта заливал солнечный свет. Он был один. Часы показывали полодиннадцатого, голова совершенно ясная. Ни похмелья, ни боли. Ничего. В универ он опоздал, ну и ладно, самое время принять душ, выпить кофе, собрать вещи и выдвигаться на вокзал. Записка на том стеклянном столике, на котором начинали вчерашнюю пьянку. 'Удачи в Китце. Люблю. Р.'
  
  Китцбюэль встретил его туманом и снегом. Свинцовое небо, тонущие в облачной массе склоны гор, заснеженные еловые леса, тирольская сказка. Томми знал маршрут, по которому ехал поезд, наизусть, но все равно не мог оторваться от окна. Экран ноутбука на его коленях давно погас, плеер уже замолк, но он ничего этого не замечал. Он был тут миллион раз, наверное. Но впервые в жизни собирался стартовать на самой престижной гонке Кубка мира. На Штрайфе.
  Как и планировалось, Томми был заявлен на оба старта - супер-комби и даунхилла. Если он попадет в тридцатку в супер-джи, он выйдет и на слалом. Гонка Ханненкамм определенно была один из важнейших стартов в сезоне, и, когда он думал об этом, в груди что-то сжималось, нервы начинали вибрировать, но он надеялся, что сумеет собраться. Шел снег, облака окутывали горы, клочки тумана сползали вниз, к долине, поезд въехал в туман. Был риск, что погода не наладится, тогда гонку проведут по сокращенной трассе. Но сегодня только среда, супер-джи в пятницу, за два дня, не говоря уже о четырех, погода может измениться несколько раз. Прогноз пока не самый благоприятный, хотя ясно, что он еще не раз и не два будет уточнен. Но несмотря на это, зрителей, как всегда, ожидается несколько десятков тысяч. Уже несколько лет подряд эта цифра зашкаливает - всегда около 70 тысяч человек. Так что если кто сольет гонку - то сольет под фанфары. Но если выиграет, увенчает себя непреходящей славой и почетом.
  Отели для спортсменов федерации всегда бронировали заранее, так и в этот раз, поэтому для Томми номер забронирован был в отеле категории 2, и только до вечера субботы. Тогда он был С-кадром, и была вероятность, что попадет в квоту в даунхилле. Но последние старты кое-что изменили, особенно, конечно гонка Лауберхорн, и новоиспеченного гонщика состава А быстренько переместили в резервный номер в А-розе, одном из самых шикарных отелей Китца. Томми раньше бывал тут с родителями. Отель был перестроен из самого настоящего замка, но теперь там было все - и бассейн, и тренажерный зал, и несколько ресторанов, и просто невероятный уют и роскошь.
  Поезд прогрохотал по тоннелю и выехал в очередное облако тумана. Томми провел пальцем по тач-паду ноутбука и углубился в проект очередного сноуборда, на этот раз для собственного диплома.
  
  - Я был прав, она - находка, - удовлетворенно изрек Гюнтер Эшбах, директор отдела маркетинга 'Дана Белл', откидываясь в своем кресле и любуясь фотографиями со вчерашней фотосессии. Снимки уже отретушировали и отредактировали, потом над ними работал Курт Мак в фотошопе - довел моделей до идеального вида и снабдил фотографии фоном. Городские улицы, парки, теннисный корт, зал, похожий на бальный - гвоздем лукбука была коллекция для выпускных балов. Одну из фотографий Эшбах сейчас рассматривал с неподдельным эстетическим наслаждением. Две девушки в вечерних платьях - прекрасны, как лебеди, юные и яркие. Черноволосая красотка Джиджи в бледно-розовом коктейльном платье до колен, изящная драпировка подчеркивает линию груди, короткая юбка открывает идеальные ножки. Новенькая Лиз, рыжеволосый эльф, в голубом платье в пол выглядит сказочной принцессой, нежный приглушенный цвет подчеркивает огонь ее волос, свободно струящихся по ее хрупким плечам, в синих глазах бушует пламя, эта девушка просто переполнена страстью и азартом, любая женщина, глядя на это чудо, отождествляет себя с ней, становится ею, это трудно объяснить, но такое случается не так уж и редко. И парень в белоснежном смокинге. Небрежен, спокоен, будто уже точно знает, что его только что начавшаяся взрослая жизнь пойдет по заранее утвержденному им лично сценарию, и все и всегда будет идеально.
  Напротив стола Эшбаха на кожаном диване недовольно заерзал Ян Ван Мер, перебирая остальные фотографии. Его взгляд остановился на фотке, где Лиз была только с Томми. Той самой, где она в розовом топе, джинсовой юбке и на огромных бирюзовых шпильках, а он в белых штанах и расстегнутой рубашке цвета лайма. Антураж летнего уличного кафе в парке отлично создавал расслабленную курортно-летнюю атмосферу для парочки. Вот только умиротворения в них обоих не было совсем. Оба глядели друг на друга так, что всякому было ясно - между ними все, мягко говоря, очень сложно.
  - Не знаю, почему ты так считаешь, - пробормотал Ян, прикуривая очередную сигарету от предыдущей. - Лично у меня от одного вида Ромингера вместе с этой ведьмочкой начинается изжога.
  - Ты слишком много куришь, - заметил Эшбах. - Посмотри, у этих фоток просто безумная энергетика. У тебя какой-то узкий взгляд, ты не видишь очевидного.
  Ян не любил, когда Эшбах, который как-никак был его непосредственным линейным боссом, имел по какому-то вопросу иное мнение, но вчерашняя фотосессия реально тяжело ему далась.
  - Между этими двумя происходит что-то не очень хорошее, Гюнт, - попытался объяснить он. - Неужели ты не видишь...
  - Я не вижу? - взвился Эшбах. - Да они просто искрят, Ян! У любого крышу сорвет от одного взгляда, ты только посмотри, сколько страсти, сколько куража, сколько огня! Я уже миллион лет не видел настолько идеальной пары. Между ними нет никаких соплей в сиропе, от которых уже всех с души воротит, наоборот - это огонь, извержение вулкана! Короче, я намерен подписать с Ромингером и этой девчонкой большую фотосессию с нижним бельем. Кто ее нам прислал? Нужно направить предложение... Займись этим прямо сейчас.
  - Она не годится для белья! - взмолился Ван Мер. - У нее татуировка на животе! Вот, глянь!
  На стол Эшбаха легла фотография из портфолио Элизабет Эртли - девушка в ярком зелено-розовом бикини, низ ее впалого живота пересекает изящный цветочный орнамент.
  - Тем лучше, - отрезал Эшбах. - Ян, ты вообще можешь хоть на шаг отступить от этих слюнявых стереотипов? У ящерицы воображения больше, чем у тебя. Чего ты сам предпочитаешь, чтобы двое карамельно-идеальных любовников нежно строили друг другу глазки? Мне, знаешь ли, некомфортно оттого, что я доверяю постановку рекламных съемок настолько ограниченному человеку, который способен принять только заезженные стереотипы. Между Томми и этой крошкой просто воздух искрит, они пылают, они дают страсть, которой просто не бывает в простых съемках для рекламы одежды! Да поверь ты мне, этой весной у нас продажи просто взлетят до небес! Если же они будут при этом только в белье... Скажи, ты вытянешь эту съемку, или мне нужно подыскать человека с более раскрепощенным менталитетом, который сможет выжать сто процентов из этой парочки?
  - Э... Гюнт, я просто пытался прикинуть, как мы можем максимально подчеркнуть этот... э... невероятный драйв, - проблеял несчастный Ван Мер, который отлично понял намек... и еще лучше - прямую угрозу открытым текстом. - Я... сегодня же свяжусь с 'Тулемонд' и попрошу наших юристов подготовить контракт.
  - Не 'Тулемонд', - уточнил Эшбах. - Возможно, ее уже перекупил 'Диманш Хай Лукс'. Дюран присылал запрос, откуда она взялась. Кажется, малышка станет большой сенсацией...
  
  Томми ужинал в своем любимом Kaps Steakhouse. Великолепный слабопрожаренный стейк с веточкой розмарина, полбокала сухого красного вина, и мир прекрасен. Томми ничуть не жалел, что один за столиком. О чем жалеть? Ромейн не поехала с ним из-за своих учебных дел, и слава Богу, сейчас сидела бы и напрягала его тем или иным способом, или вспомнила бы про засос. Амели... просто трещала бы без умолку, не давая спокойно посидеть и подумать о чем-нибудь своем. Не давала бы его сознанию спокойно и умиротворенно скользить по склонам бытия. Ему хорошо одному. Сейчас ему вообще никто не нужен. Был бы здесь папа, начал бы разбирать трассу и талдычить про Зайдльальмшпрунг, мама бы завела старую песню про уверенность в себе, Ноэль начал бы подкалывать, сестры просто трещали бы как сороки, перебивая друг друга, пока у него не разболелась бы голова. Кто-нибудь из приятелей тоже нашел бы тему для разговора, а ему просто хотелось молчать. Поэтому он и сидел один за столиком у окна и любовался огнями долины. Уже давно стемнело...
  
  Наверное, если бы, как настоящим звездам, Томми пришлось отвечать на вопрос, какое его любимое блюдо, он бы назвал именно слабопрожаренный говяжий стейк. А может, мамин филе-миньон. А уж если есть возможность запить это гастрономическое чудо ароматным сухим красным вином, и никто при этом не дергал - это просто райское блаженство. Вдруг Томми вспомнил, как Бена спросили об этом же - что он больше всего любит из еды, на что Гайар признался честно: 'Я сладкоежка'. Томми же всегда был равнодушен к сладкому, в детстве родители даже терялись, не зная, чем можно шантажировать озорника, который не покупается на посулы конфет и мороженого.
  Помяни черта, а он тут как тут... Бен сидел за одним из двухместных столиков неподалеку. Судя по его недоброжелательному взгляду, Томми он уже успел заприметить. Напротив него с бокалом шампанского в руке - Амели, специалистка по засосам и подсосам. До чего все-таки красивая девушка, хотя, конечно, до Огонька ей очень далеко. И умеет одеться так, чтобы подчеркнуть то, что ей подарила природа. Интересно, сколько мужиков уже обомлели, заглянув в ее декольте? Томми чуть улыбнулся, встретив ее взгляд, и снова отвернулся к окну, любуясь огнями в долине. Он думал о завтрашней контрольной тренировке. Бросив очередной случайный взгляд в зал, он увидел, что Амели украдкой смотрит на него. Поймав его взгляд, она послала ему поцелуй, одними губами, и он улыбнулся ей. Интересно, улучит ли она момент повидаться с ним под строгим оком своего ревнивого кобеля? Томми никогда не удивлялся тому, что самыми ревнивыми бывают именно неверные мужья (ну или там бойфренды). Амели рассказывала, что Бен, пребывая в святой уверенности насчет ее неосведомленности о его многочисленных похождениях, ревнует ее к каждому столбу. Ей следовало быть осторожней и думать о том, что собственно она делает, посылая поцелуйчики в присутствии своего Бенито его врагу. Амели обычно не теряла осторожности, но сегодня ее взгляд был очень откровенным. Не желая подставлять ее, Томми отвернулся к окну. И все же, он ощутил мимолетный укол жалости, что они не вместе сейчас, и не пойдут после ужина в номер, чтобы лечь в постель и насладиться друг другом... Интересно, если бы вдруг ему взбрело в голову увести ее у Бенни, что было бы? Она бы сама согласилась на это? А как он бы отреагировал? А Ромейн? Но это все было не так уж и важно. Проблема была в том, что, помимо этого мимолетного ощущения, у него никогда не было искушения превратить Амели в свою девушку, возведя ее в этот официальный статус. Пусть все будет так, как есть... Теперь в его жизни три девушки. С одной он живет, с другой встречается украдкой, третьей готовится отомстить... Интересно, удалось ли Дюрану перекупить ее у Тулемонд?
  
  Утро пятницы не принесло долгожданного прояснения. Ночью небо над горами очистилось на два или три часа, будто в насмешку, подразнило сиянием звезд, но снова затянулось клочковатыми сизыми тучами. К десяти утра повалил снег. Спортсмены в стартовом городке ожидали, когда жюри даст команду начинать гонку.
  Сегодняшняя гонка супер-джи проводилась по несокращенной трассе Штрайфальм, во всяком случае, старт установили там, где и полагалось, чуть левее основной трассы, на которую гонщики выходили через сотню метров после разгона. В ожидании старта парни разминались, переговаривались, наблюдали за работой своих и чужих сервисменов, периодически поглядывали на экраны своих телефонов. Томми делал то же самое. Его разминкой руководил Гуттони, который до сих пор не отошел от бурного оргазма от вчерашнего результата контрольной тренировки.
  - Это твоя трасса, Ромингер! - восторженно выл он, не замечая, что Томми прервал тренировку и прислушивается к объявлению из громкоговорителя. Это было долгожданное объявление старта в 11.00. - Второй, и это на Штрайфе! Пройди так же завтра, ради Бога, и больше ничего не надо!
  Конечно, не надо. Серебро на Штрайфе! Томми и сам бы не отказался закончить гонку именно на втором месте, но сейчас они говорили всего лишь о результате контрольной тренировки, который не значит ровным счетом ничего. Он мог пройти мимо всех флагов, ехать полтрассы задом наперед, финишировать медленней лидера на полминуты, это не имело значения. Главное, что он стартовал, а как финишировал - никого не волновало. Контрольная тренировка - непременное условие участия в гонке, а на финальный результат она не влияет просто никак. В лучшем случае, показывает ориентировочную расстановку сил. Прошлогодний победитель Штрафа австриец Мануэль Майсснер вчера финишировал тринадцатым, на полторы секунды медленнее Томми. Лидеру вчерашнего заезда, итальянцу Энио Агостина, Томми уступил почти две десятых секунды, но Энио слегка спрямил траекторию, пропустив пару ворот. И такие выверты на контрольных тренировках прокатывали.
  - А сегодня, - продолжал Гуттони. - Тебе нужно просто попасть в тридцатку. Это для тебя уж точно не проблема! Ты набрал силу, Том, теперь тебя никто не остановит. Да ты и сам знаешь.
  
  Мало ли, что он знает. С супер-джи у Томми отношения складывались более ровно, чем с даунхиллом. Без резких взлетов, но и без таких катастрофических падений, как в Валь д'Изере. Спокойно телепался на стыках второй и третьей группы. Двадцать шестой, тридцать пятый, и больше его в квоту не включали до Лауберхорна. В швейцарской сборной много парней, которые ходят супер-джи лучше него. А вот сегодня и он получил шанс.
   Обычно супер-джи предъявляет к спортсменам такие же строгие требования, как даунхилл, если, говоря о Штрайфе, вообще уместны такие сравнения. В даунхилле есть шансы у сильных и тяжелых парней вроде того же Адама Дитхельма, который не всегда идеально обрабатывал виражи, но отрывался на скольжении, отлично разгонялся на пологом и блистал на скоростных отрезках. В супер-джи преимущество переходило к парням вроде Томми - поджарым и мускулистым: инерция у них меньше, а сил на сопротивление центробежной силе хватает. Но в гонке Ханненкамм любая трасса - вызов технике и мужеству спортсмена. Томми знал, что федерация возлагает на него надежды именно в спуске, а не в супер-джи. Очень многие из тех, кто задавал тон в даунхилле, звездил и на трассах супер-джи: тот же Раф Торп в этой дисциплине стартовал в экстра-группе наряду с австрийцем Лукасом Зальцером и норвежцем Патриком Келс-Густафсеном, а Бен - в первой группе, на его майке красовался стартовый номер 4. Стартовый номер Томми отражал его текущий статус и его цель - 30. Ничего страшного: завтра он будет стартовать двенадцатым. В зачете даунхилла он замыкал второй десяток классификации, и это для него было прежде недостижимой мечтой. Если он придет к марту на этой позиции, он будет стартовать в финале Кубка Мира, где к старту допускались только лучшие 25.
   Как обычно, были тут и люди, которые стартовали в одной дисциплине. Есть те, которые ходят только одну дисциплину. В супер-джи таких обычно было меньше всех. Но с ними следовало считаться. Француз Винсан Труве, австриец Марк Фитц, швейцарец Александр Бауэр, американец Кевин Коун. Кевин стартовал прямо перед Рафом, ? 19, экстра-группа.
   Если сегодня Томми прилично выступит, он пролезет в 25 и в этой дисциплине. Но ему хотелось в первую очередь попасть в 30, чтобы стартовать в слаломе на Ганслерн и посмотреть, насколько силен его второй враг. Эртли, кстати, заявился и на супер-джи, и сейчас сосредоточенно смотрел на монитор - пошли открывающие. Но его стартовой майке значился номер 49. Правильно, откуда ему взять номер выше, если он впервые в сезоне стартовал в супер-джи. Если он сейчас отберется в тридцатку, он будет стартовать на Ганслерн: биться за слалом в рамках комби, только в слаломе расстановка сил поменяется - там он будет фаворитом, а не парни вроде Торпа или Ромингера.
   Томми искоса смотрел на Филиппа, который стоял перед монитором, в надежде увидеть что-то из трассы. Но видимость оставляла желать лучшего: туман над верхней частью трассы так сгустился, что временами силуэт гонщика совершенно скрывался за серой пеленой. Если туман не поднимется в ближайшее время, гонку могут прервать на время или совсем остановить. Если же успеют отстартовать первые 30 стартовых номеров, а потом гонку прекратят из-за тумана, она будет считаться состоявшейся, и тогда в комби пройдут все, кто финишировал. Ей-Богу, иногда правила FIS странноватые.
   Будто почувствовав взгляд Томми, Эртли обернулся. Примерно полторы или две секунды мужчины смотрели друг другу в глаза, потом одновременно, как по команде, отвернулись - Фил к монитору, Томми к тренеру. Удивительно, Фил ничуть не похож на Огонька, хотя между ними довольно близкое кровное родство - отец Лиз родной брат Фила.
   Первые стартовые номера попали не в лучшие условия. Первый налетел в тумане на флаг, второй потерял на затуманенном отрезке непозволительно много времени. Третий - Алекс Бауэр - несмотря на туман, справился с трассой неплохо, финишировал с лучшим (пока) временем. Но говорить о том, во что это все выльется в окончательном финишном протоколе, было рано - впереди оставалось около пятидесяти гонщиков, да и ход гонки был непредсказуем. Соревнования могли остановить или прекратить из-за тумана, а могло быть и так, что первый десяток номеров будет блуждать по Штрайфальму, как ежики в тумане, а потом вдруг прояснится, и великий гонщик Гайар будет побит со страшной силой каким-нибудь технарем Эртли. Просто потому, что Бенни не увидит ближайших ворот, а Фил имеет идеальную видимость и просчитывает ходы на фиг знает сколько вперед и несется со всей дури... А где при этом окажется, к примеру, Алекс Бауэр - Бог знает.
  Реальность понемногу вносила коррективы в планы. Туман продолжал закрывать полтрассы, и среди тех, кто слил гонку, оказался Бен Гайар. Он постарался сделать себе запас со старта, пока видимость была еще неплохая - туман лежал в лощине метров 400 от старта, и слишком разогнался - так, что не вписался в траекторию и вылетел в рыхлый снег метра на два. Он вернулся на трассу, дисквалификации не было, потому что флаги он прошел нормально, но времени потерял столько, что лучше бы ему было совсем сойти, чем попасть на место Томми в той достопамятной гонке в Валь д'Изере. Но он не сошел. Финишировал на секунду медленнее Бауэра. Томми не отличался ангельской кротостью и незлобивостью, но даже он содрогнулся от ужаса, представив себя на месте Бенни. Слил все, что только можно, в финишном протоколе он будет между албанцами и болгарами, а разница с лидерами окажется три-четыре секунды. Сам Томми едва выдержал это. Если бы не Ноэль и не три или четыре литра пива в ирландской пивнухе в Берн Бельп, сейчас он смотрел бы гонку по телику, оплакивая нереализованные возможности. Жаль, что у Бена нет своего Ноэля - мудрого и любящего младшего брата. Томми знал, что Бенуа - единственный ребенок у своих родителей.
   Экстра-группа стартовала под аккомпанемент оживленных переговоров жюри по уоки-токи, имеет ли смысл приостановить гонку. Туман продолжал портить жизнь гонщикам в верхней половине трассы, кажется, начинал спускаться в долину, ближе к Хаусбергканте, и это было действительно скверно. Хаусбергканте - ключевой отрезок трассы, вираж на огромном градиенте перед финишным выкатом, и тот, кто сделает ошибку тут, без вариантов сольет гонку, только, скорее всего, он и до финиша не доедет. Главным образом для тех, кто ошибается на Хаусбергканте, дежурят санитарные вертолеты.
   - Еще пятьдесят метров вниз, и пауза на 30 минут для начала, - распорядился глава жюри Карл Новачек, и директор гонки Гмюрр был вынужден согласиться. А туман все полз вниз, и можно было предположить, что к двадцатому стартовому номеру он возьмет эту пятидесятиметровую планку.
  
  Итак, в атмосфере возрастающей нервозности жюри и организаторов, дали старт шестнадцатому - Лукасу Зальцеру по прозвищу Зальц. Он мог подсолить чай любому, фигурально выражаясь. Случалось ему валить фаворитов, отнимать кубки, да и в прошлом году произошло то же, когда он завоевал свой второй Большой Хрустальный Глобус, обломав ни кого иного, как Келса-Густафсена, который сейчас готовился к старту следующим. Пятнадцать участников уже прошли трассу, из них финишировали девять - скандально мало, даже учитывая туман. Трое просто сошли, не вписавшись ворота, а трое повылетали в разных местах, не обошлось и без травм. Один из финишировавших сильно долбанулся на Хаусбергканте, но встал на ноги и съехал вниз сам. Легкие перья тумана тянули свои бледные пальцы к мозаичной серне - символу Ханненкаммреннен - сбоку от виража, и это зрелище в одинаковой степени нервировало и спортсменов, и организаторов. Зальц сошел с дистанции, промахнувшись мимо флага, причем там, где туман только начинался, и гонку приостановили на 30 минут.
  Лидировал пока Винсан Труве, который стартовал десятым, на втором месте был итальянец Михаэль Манн (хотя итальянцем его называть было бы неточным, махровый зюдтиролер самых что ни на есть австрийских кровей), третьим оставался Александр Бауэр.
  - Твою мать! - с досадой прорычал Гуттони, понимая, что ожидание не сослужит добрую службу Томми, который и так дергался. В условиях отложенного старта его стартовый мандраж грозил перерасти в панику и стать совершенно неуправляемым. Но Томми пока держался. Он достал телефон и просмотрел сообщения. В основном пожелания удачи и одно ругательное сообщение по воттсап от Гуманоида, категорически недовольного качеством списка источников дипломного проекта. Неважно. Пока он просматривал сообщения, позвонил отец, который тоже услышал о паузе в гонке. На этот раз семья не поехала в Китцбюэль, мама улетела в Испанию к Мали, у отца были важные переговоры в логистическом центре, Ноэль воспользовался своими каникулами, чтобы слетать с подружкой в Лондон (и оттуда прислал ехидное сообщение, в котором упомянул погоду, настолько же мерзкую в Лондоне, как и в Китце). Короче, группы поддержки здесь на этот раз у Томми как бы не было, но он ничего и не имел против. Отвлекали бы, нервировали только. Папа надолго тоже не отвлек, дал пару умных советов по прохождению верхней части трассы. Потом позвонила Ромейн, которая тоже смотрела прямую трансляцию, вроде как подбодрить. Отвечая ей, Томми снова увидел Фила, который тоже говорил по телефону. Судя по его улыбке, он тоже общался со своей девушкой.
  Томми немного знал Джен Бертольди. Им довелось как-то раз вместе поработать, и воспоминание об этом эпизоде неизменно вызывало у Томми улыбку. Дело было год назад, тогда Томми подписал дорогой контракт на рекламу кофе для сети эксклюзивных кофе-шопов. Но его тогда здорово заставили попотеть за свои денежки. Реклама по задумке кофешоповских креативщиков представляла собой журнальный лист, разделенный на 9 квадратиков, в каждом из которых Томми с чашкой кофе в руке. Простая черная чашка, черная водолазка, черный фон, кофе тоже черный, но на каждой из этих фоток белокурый мужчина-модель должен был выражать разные эмоции. Джен была одной из фотографов - съемки всех этих тонов и полутонов черного требовали определенных навыков и аппаратуры. А Томми фотографировал другой фотограф, но все равно работали все вместе. У него были некоторые сложности со всеми этими выражениями эмоций. Девять разных эмоций. Наслаждение, радость, печаль, задумчивость, любопытство, смех, скука, предвкушение, удивление. Томми в процессе съемок устал и начал немного путаться в эмоциях, режиссерам не нравились в его исполнении смех, любопытство и удивление. Тогда Джен, не переставая возиться со своими аппаратами и щелкать черные чашки черного кофе на фоне черной водолазки, спросила:
  - Томми, а ты вообще задумывался, почему этот чертов кофе стоит по 90 франков за вот такую масипусечную чашечку?
  - Чтобы оплатить работу таких офигенных людей, как мы с тобой, - ухмыльнулся он.
  - Нет, солнышко. Тут фишка в другом. Этот кофе называется 'Копи Лювак', и это один из самых дорогих сортов в мире.
  - И чем он так уж хорош? - не понял Томми, который успел выдуть в процессе съемок чашки три или четыре и не просек ничего особенного.
  - Уверен, что хочешь это слышать?
  - Ну, говори уже.
  - Сам по себе кофе ничем особым не отличается. Кофе как кофе, растет в Индонезии, весь цимес заключается в том, что его сначала съедают такие, знаешь, мангусты.
  - Погоди-ка. Я тебя правильно понимаю?
  И элегантная и самоуверенная звезда фуд-фотографии невозмутимо ответила:
  - Правильно, персик. Это какашки этих мангустов.
  Он рухнул от хохота. Так вот, пока длился этот разговор, другому фотографу удалось сделать шикарные кадры с любопытством, смехом и удивлением. А, едва просмеявшись, Томми выдавил:
  - Как насчет чашечки кофе после работы, моя вишенка?
  И пришла ее очередь расхохотаться.
   И, главное, Джен ничуть не наврала, все так и было, Томми потом расспросил директора кофе-шопов, и тот прочитал ему лекцию о том, что в желудках этих мартышек кофе обрабатывается определенными ферментами и приобретает необычайно изысканный вкус и аромат. Томми информацию принял к сведению и как-то раз отомстил Ромейн за очередную сцену ревности на ровном месте, отведя ее в этот кофе-шоп и уже потом рассказав ей про 'самый цимес'. Томми уже потом с удивлением узнал, что Дженнифер Бертольди - что-то вроде гражданской жены этого самого Филиппа Эртли. И даже подумал, что такая умная и веселая девушка не могла бы такую кучу лет пробыть с мужчиной, который не стоил бы ее. Но что это меняло, даже если Фил весь из себя хороший чувак, все равно для Томми он смертельный враг. Кстати, когда сам Томми попытался подкатывать к Джен, она мило улыбнулась и ответила, что предпочла бы сохранить с ним дружбу, и он зауважал ее еще сильнее. Ему мало кто отказывал. Натянуть нос Филу таким простым и нехитрым способом не получилось. Он должен просто на руках носить свою Дженни.
  От всех этих мыслей был сплошной позитив - почему-то поднялось настроение, да и время прошло.
  Ветерок подул - если повезет, могло развеять туман. Да, получасовую паузу не стали продлевать, в обещанные 13.20 на старт снова вышел открывающий. Только туман остался. Видимость на Хаусбергканте вроде бы была неплохой, но выше дело обстояло, пожалуй, еще хуже, чем на первых номерах.
  Как всегда, в принятии решения жюри о том, дать ли добро на продолжение гонки, или продлить паузу, сталкивались интересы разных сторон. Любой член жюри понимал, что безопасность гонщиков - непременное условие. Организаторы гонки и руководство трассы вынуждены были полагаться на везение в этом вопросе, потому что для них было крайне важным не допустить отмены гонки, которая влекла за собой огромные убытки. Все те огромные средства, которые вкладывались в подготовку трассы, в ее модернизацию и оснащение, должны были отбиваться. В итоге любое решение было чистой воды компромиссом между всеми этими не всегда попутными интересами, и почти любое влекло сомнения и недовольство, а иногда и серьезные взыскания и кадровые перемещения в дирекции определенной трассы или в FIS или кубке мира. На этот раз решение о продолжении гонки было сомнительным с точки зрения безопасности спортсменов.
  
  - Мы уходим, - сказал Бенуа Гайар, который не мог видеть свою фамилию в последней строке турнирной таблицы. - Немедленно.
  Амели с сожалением посмотрела на табло, на котором как раз появилось время следующего старта. Но спорить не решилась. Бен был слишком расстроен своим результатом. Теперь, когда экстра-группа только выходила на старт, если не считать злополучного Зальца, а его отставание уже превышало три секунды, все кругом было черным-черно, а жизнь казалась конченной.
  - Что? - прорычал он, заметив ее взгляд, брошенный на табло. - Еще кого-то ждешь?
  - Нет, я просто... - Амели задохнулась от изумления, когда он грубо дернул ее за руку:
  - В чем дело? Пошла, живо!
  - Бен!
  Он отвернулся, потащил ее к выходу, стискивая ее руку чуть выше локтя. Амели не сопротивлялась, не желая привлекать внимание, ей приходилось на каждый его шаг делать два или три своих, чтобы не упасть. Она понимала, что он сейчас чувствует, но не собиралась спускать ему грубость. И все же, сейчас вынуждена была подчиняться. Он пробуривал себе дорогу к выходу, нимало не заботясь о том, что те, кто оказывался у него на пути, тоже ничего плохого ему не сделали. Но спортивные болельщики обычно снисходительны к побежденным, а проигрыш Бена не прошел незамеченным, и люди поспешно расступались перед поверженным титаном. Бен большими шагами направлялся к выходу, его красивое лицо было перекошено от боли, и даже самые отмороженные журналисты не смели сейчас ему навязываться. Амели молчала, стараясь успевать за ним, и только когда выбрались с Расмус-Ляйтен и протолкались сквозь толпу на подступах к стадиону, позволила себе вырвать руку из тисков его пальцев:
  - Бен, хватит!
  Он обернулся, и она опешила, увидев его искаженное лицо. Он сейчас больше всего походил на героя фильма 'Человек, который смеется' в момент, когда он заставил себя убрать уродливую вырезанную улыбку с губ. Черные глаза пылали, жгли ее, как угли, ей даже показалось, что она видит слезы, но Бен не дал ей долго разглядывать себя. Он с силой стиснул ее, прижал к себе, она ткнулась лицом в гибкую, но прочную пластину защиты на его груди и охнула от боли и неожиданности. Не дав ей возможности сделать ход, он заткнул ей рот поцелуем, обнял, его рука прижимала ее затылок, ее вязаная шапочка с меховым помпоном упала на землю. Оторвавшись на секунду, он выдохнул:
  - Амели. Будь со мной. Не злись. Мне очень плохо.
  - Бен, никогда не принуждай меня. Больше я этого не прощу.
  - Детка. Это всего лишь супер-джи. Завтра на ДХ я всех надеру. Клянусь тебе.
  - Надери. А если не надерешь, опять потащишь меня, как дешевку?
  Он тяжело вздохнул, прижался лбом к ее лбу.
  - Амели. Кого ты ждала? Кого? Почему не хотела уходить?
  - Никого, - сердито ответила она, снова освобождаясь. - Дело не в том, ждала я кого-то или нет, а в том, как ты меня тащил. Еще одна подобная выходка, и я уйду, Бен.
  Он молча взял ее под руку и повел к отелю уже без возмутившей ее грубости. Он был очень подавлен. Вдруг ей вспомнился провал Томми в Валь д'Изере, пятьдесят какое-то место. Бен, серебряный медалист той гонки, тогда ухмыльнулся и сказал: 'Ну куда, куда он лезет? Просто смех, ей-Богу. С гримом на личике надеется пробиться в мужской спорт, клоун'. Честно говоря, ей сейчас очень хотелось напомнить ему об этом разговоре. И, конечно, она не хотела уходить с Расмус-Ляйтен именно потому, что ждала финиша Томми.
  
  Экстра-группа отстартовала в условиях все того же тумана на верхней половине трассы. Дело, конечно, не обошлось без сходов и падений, из семерых сильнейших финишировали пятеро. Патрик Келс-Густафсен в очередной раз доказал, что, несмотря на прошлогоднее поражение в общем зачете от Зальца, в этом году он еще подергает легендарного австрийца за усы. Зальц, который довольно спокойно воспринял свой сход, встретил финиш своего вечного соперника со снисходительной усмешкой, показал камерам большой палец - норвежец плевать хотел на туман и привез французу Труве, который цвел на трибуне победителей, почти 30 сотых. Винс тоже показал в объективы большой палец, и его улыбка почти не поблекла, второе место для него было бы лучшим результатом в карьере. Еще один великий австриец, позапрошлогодний обладать Кубка мира, Мануэль Майсснер, постарался подвинуть молодого француза на его место, то есть вниз, но и ему это не удалось, какие-то несчастные семь сотых, и он оказался третьим. Потом на старт вышел Раф Торп и атаковал троицу призеров, но не достал никого из них, и даже не оспорил четвертое место Михаэля Манна. Раф финишировал пятым.
  К моменту старта Томми из двадцати девяти участников финишировали двадцать, а девять сошли. Это было беспрецедентно много даже для Штрайфальма. Томми боялся то что не сможет выступить хорошо из-за тумана, то что не успеет стартовать и гонку отменят. Но примерно два участника назад стало ясно, что организаторы не уступят ни миллиметра и что последние трое до магической тридцатки выйдут на старт при любых условиях. Вот и Томми - тридцатый - ознаменовал своим стартом тот факт, что гонка состоялась, и ее результат неизбежно будет принят FIS.
  - Готов? - стартовый судья наклонился и закрыл омегу.
  - Да.
  Зуммер, калитка распахнулась, и гонщик в матовом черном шлеме и бело-красно-голубом стартовике швейцарской сборной рванул вперед.
  Может быть, у него было в крови бесстрашие и отвага. Может быть, он просто был очень талантлив. Может быть, та катастрофа, с последствиями которой он боролся всю свою еще такую короткую взрослую жизнь, научила его не сдаваться и не ломаться под грузом обстоятельств, но он вышел на эту трассу не для того, чтобы испугаться тумана и осторожно проскользить до невидимого за серой пеленой финиша. Он был здесь, чтобы бросить вызов. Соперникам, собственной слабости, трассе, которая покорялась только лучшим из лучших. И он делал все, что мог. Неделю назад старт на такой же престижной и сложной домашней трассе показал, что он на правильном пути - шестой на Лауберхорне! Это было уже очень серьезно. Но теперь он понимал, что ему этого мало. Он будет биться не за десятку, не за первую группу и даже не за экстра-группу, он вступил в бой за призы!
  Первые три виража он обработал почти идеально, и, перед тем как гонщика поглотил туман, контрольная засечка ушла в зеленую зону. Теперь в условиях почти нулевой видимости он был вынужден немного сбросить скорость, ровно настолько, чтобы видеть флаги и стоящих по бокам трассы судей, которые внимательно следили за тем, чтобы спортсмен не попытался под покровом тумана спрямить пару поворотов. Да, ему пришлось слегка сбавить темп, но и другие тут были вынуждены притормаживать, с большим или меньшим успехом. Те же, кто продолжал гнать, заканчивали гонку в сетке или отработке. Проклятое облако лежало на склоне уже три часа и никуда уходить не собиралось, но Томми Ромингер не мог допускать, чтобы клочок водяной взвеси вынудил его прекратить борьбу. Он атаковал флаги по-прежнему точно и агрессивно, но выдерживая темп и траекторию, и второй отрезок был по-прежнему в зеленой зоне - 0.04. Но впереди было еще полтрассы. Очередной флаг вырос перед ним в клубящейся мгле, и Томми не совсем точно оценил расстояние и угол атаки, сильный удар древком в грудь и плечо чуть не смел его с трассы, но он удержался и, игнорируя боль, от которой перехватило дыхание на секунду, рванул дальше.
  И все же эта ошибка задержала Томми, удар флага стоил ему примерно секунды. Он старался наверстать потерю, но это привело его к еще одной ошибке, правда, не такой серьезной. Уже вынырнув из полосы тумана, он сильно раскрылся на резком вираже и зацепил рукой снег, что тоже чуть не свалило его, но он удержался и, закрывшись и опустившись в агрессивную низкую стойку, рванул к финишу.
  Цифра 10 на табло была для него разочарованием, но в то же время он знал, что с такими ошибками на призы замахиваться глупо. 1.12 отставания от Густаффсена - это было лучше того, что он мог ожидать, ему представлялось, что будет примерно полторы секунды. Ромингер вошел в тридцатку, может быть, даже сможет удержаться в десятке, сегодня будет продолжать биться за супер-комби на Ганслерн, завтра продолжит борьбу на Штрайфе.
  После финиша Томми соревнования приостановили для очередного выравнивания трассы. Десятки, может, даже сотни волонтеров на лыжах выехали на трассу и, спускаясь боковым соскальзывание, разгладили полотно. Пока все это происходило, Томми передал лыжи на технический контроль и присоединился к своим на швейцарской трибуне.
  - Клевая работа, - Раф Торп хлопнул его по плечу.
  - У тебя тоже отлично получилось, - не остался в долгу Томми. - надеюсь, никто нас не подвинет.
  - Вроде больше так особо некому.
  Раф не ошибся. Следующие пятнадцать номеров прошли без особого блеска, до финиша доехали восемь из них, лучший результат оказался шестнадцатый. А потом произошло то удивительное, чем иногда так изобилует погода в горах. Туман просто рассеялся. Не полностью и не везде, склоны соседних гор едва проступали сквозь серую пелену, но видимость на всей протяженности Штрайфальма теперь была везде отличная.
  Те, кому так повезло идти трассу без тумана, тем не менее не смогли воспользоваться своим преимуществом. Это были достаточно низкие номера в мировой классификации или чистые технари, которые собирались побороться в воскресенье в чистом слаломе, а сегодня в супер-комби. Именно сегодня они и должны были сделать свой победный ход, если их сегодняшнего результата окажется достаточно для попадания в тридцатку. Вот так погода им помогла - бороться за тридцатку в условиях, когда гранды скоростных дисциплин шли через туман, а до финиша доехало даже меньше половины участников при том, что всего заявлено оказалось 54 участника, было проще простого. Достаточно финишировать со временем, не превышающим время лидера более, чем на 7%, и дело в шляпе. Келс-Густаффсен уже принимал поздравления, когда на старт вышел Филипп Эртли.
  Никто не мог внятно объяснить, почему у Фила плохо идут скоростные дисциплины. Его старший брат был в свое время звездой даунхилла и супер-джи, а на технические старты выходил только ради того, чтобы набрать очки для борьбы за общий зачет. Хотя, случалось ему выигрывать и слалом. А Фил считал своей лучшей дисциплиной именно гигантский слалом, хотя всегда и в слаломе стартовал и почти всегда попадал в десятку, а иногда и на пьедестал. В супер-джи он участвовал только на внутренних соревнованиях: на международных он, как и Томми в технических дисциплинах, не попадал в квоту. Сегодня же дело обстояло по-другому: в комби они оба в квоту попадали.
  Томми с трибуны сощурился на солнце, которое неожиданно проглянуло сквозь тучи. Вот горная погода, что сказать? Он сам ехал практически вслепую половину дистанции, а сейчас полотно было отлично видно до того места, где начинался крутяк Цильшюсс, закрывая дальние части трассы. По словам других, кто финишировал позднее, видимость была отличная. Это только что подтвердил Альдо Кродингер, который финишировал восемнадцатым.
  Томми уже не в первый раз констатировал, что близкое окружение Фила состояло из самых приятных личностей, особенно вспоминая про Дженни Бертольди. Вот и Альдо тоже. Классный парень, хороший друг Фила. Томми был неплохо знаком с Альдо, потому что тот был фронтменом фирмы Дорелль в технических дицсиплинах. Томми сам делал для него дизайн шлема, в процессе они сдружились и даже слетали на хели-ски на Камчатку в компании двух моделек.
  Альдо протолкался к Томми и первым делом осведомился:
  - Не забыл?
  Вместо ответа Томми вытащил из большой сумки, в которой лежали его вещи, маленькую фляжку с символикой Монфорт Маалот (кто-то подарил отцу в Израиле) - там у него всегда был стратегический запасец коньяка. Сам он почти никогда не прикладывался, но парни из команды весьма уважали 'Курвуазье' из закромов господина Ромингера-старшего.
  - Класс.
  - Не боишься перед слаломом?
  - Фигня, за три часа выветрится. Давай.
  Забрав флягу, Альдо благодарно кивнул и открутил крышку:
  - Счастье, что ты такой гурман, Ромингер.
  - Чего это тебя разобрало?
  - Трасса - жесть.
  - Чего так? Туман же сдуло?
  - Вот именно. Есть причина гнать как на пожар, чтобы в слаломе обойти побольше тех, кто сегодня налажал в тумане. На, - Кродингер вернул фляжку, сделав пару глотков.
  - Ты отстал от Густафсена на полторы секунды, - сказал Томми. - В слаломе ты его обойдешь на две, как минимум.
  - Его, может быть. А вот Манна - вряд ли.
  - Манн тебя обошел на секунду с мелочью, а слаломист он не настолько уж хороший.
  - Манн?! Да брось ты. Слушай, сколько у нас мест занято, двадцать семь? Этак и Гайар в тридцатку попадет.
  - С учетом, что осталось пятеро, все возможно.
  - А где он сам?
  - Без понятия, - Томми огляделся, чтобы понять, что в передней части трибуны для швейцарской сборной Бена не было. - На слалом он вряд ли выйдет, в любом случае.
  - Ясное дело. Расстроился, видать, пошел перед ДХ медитировать... Опс, что это?
  Их же трибуна взорвалась криками, а они, разговаривая, ничего не замечали. Томми вскинул глаза и нахмурился. В их разговор вмешался Раф Торп:
  - Это Эртли.
  - Ого! - обрадовался Кродингер. - Что с ним? Ух ты, зеленая зона!
  Томми прищурился.
  - По нулям. И это самый верх. Сто раз еще сольет.
  - С чего бы ему слить? - поинтересовался Раф.
  - Да и ни с чего, - ответил Кродингер. - Сейчас он получил чумовой шанс. Скоростники вроде вас двоих тупили в тумане, а он теперь шпарит быстрей Густаффсена.
  - Есть чем гордиться, - скептически бросил Томми. - Без тумана-то конечно можно и обогнать.
  - Если он выиграет комби, он может и не упоминать потом про этот туман.
  - Если, - коротко уточнил Томми.
  - Пусть ему хоть на этот раз повезет.
  - Пусть он хоть на этот раз свернет себе шею.
  Альдо только вздохнул. Он знал, что Томми терпеть не может Фила, и знал, почему. Ему совершенно не нравилось, что два его лучших друга находятся в состоянии холодной войны, но он уже зарекся что-то изменить. Томми при упоминании Фила злился, в свою очередь Фил, стоило при нем упомянуть Томми, мрачнел и замыкался в себе. Оба хорошие люди, веселые, интересные, даже чем-то похожие друг на друга, и так по-дурацки тратят свои душевные силы - один на ненависть и жажду мести, второй на тяжелую неизбывную вину. Когда-то Альдо думал, не столкнуть ли их где-нибудь между собой, в какой-нибудь удобной неформальной обстановке вроде ночного клуба, пусть выпьют, даже напьются, подерутся, выплеснут эмоции и отпустят ситуацию, но со временем оставил эти попытки.
  Тем временем Фил приближался к финишу. Чудес не бывает, даже без тумана ему было трудно спорить с монстрами скоростных дисциплин. Последняя засечка у него была +0,85, и Томми уже начал дергаться, хотя и не подавал виду. Только откуда-то появились странные мыслишки и самому приложиться к волшебной фляжке Монфорт Маалот. Так ведь Фил и его обогнать может!
  Нет. Нет, не обогнал. Финишировал одиннадцатым, отставание 1,15. От Томми его отделяло всего 3 сотых.
  Альдо поздравил Фила, едва тот добрался до своей трибуны. Впрочем, Фила тут же взяли в оборот практически все присутствующие, воодушевленные его неожиданно блестящим результатом. Регерс так хлопнул его по спине, что бедный Эртли аж покачнулся. Но это ничуть не испортило его ликования. Одиннадцатый в супер-джи в Китцбюэле! Это же просто фантастический результат! В мгновение ока он стал фаворитом супер-комби, финал которой состоится на Ганслерн через три часа.
  Расклад для супер-комби был такой: все спортсмены, которые сегодня финишировали в тридцатке (то есть все, кто в принципе дошел до финиша, с учетом огромного количества сходов с трассы) имели право стартовать и во второй попытке. Супер-джи сам по себе оставался как отдельным стартом, за который гонщики могли получить и очки FIS, и медали, так и первой попыткой супер-комби, победителем которой станет тот, кто покажет наименьшее время по сумме обеих попыток. Конечно, в сегодняшней тридцатке было очень много таких, кто не собирался выходить на старт в слаломе, отстартовав только в супер-джи. К примеру, вся тройка призеров (кроме Густаффсена) не ходила технические дисциплины, а послезавтра за призы в слаломе будут бороться и те спортсмены, которые не стартовали сегодня, потому что в принципе ходят исключительно слалом.
  Что до Фила, он в один миг стал главным претендентом на победу. Его разница во времени с победителем супер-джи Келс-Густаффсеном составляла +1.15 секунды, и в ходе довольно длинной и сложной слаломной трассы Ганслерн технарь Эртли запросто обнулит этот гандикап и увеличит свое преимущество как минимум вдвое. Занявший четвертое место Михаэль Манн был чуть более сильным слаломистом, чем Густ, но его разница с Эртли составляла меньше секунды и уж тем более не позволяла зюдтиролеру чувствовать себя в безопасности. Из тех, кто мог реально поспорить силами с Филом в слаломе, первым был немец Ронни Аккерль, у которого было пятнадцатое место с гандикапом 0,41 в пользу Эртли, и Альдо Кродингер, девятнадцатый, с отставанием 0,88. Но тут разница во времени была недостаточной, чтобы любой из них мог достать Фила, если только тот не сделает какую-то грубую ошибку или, наоборот, не погубит дело чрезмерной осторожностью.
  Да, был один скоростник, который ничего не желал так сильно, как побить Эртли на его же территории. И он непременно собирался попробовать это сделать. Томас Леон Ромингер, преимущество которого после супер-джи составляло какие-то смехотворные три сотых секунды, собирался стартовать сегодня на Ганслерн и попытаться достать Эртли в слаломе. Томми был в достаточной степени реалистом, чтобы понимать, что в слаломе он не силен, никакого сравнения с Эртли, который пусть и не претендовал на малый Хрусталь в слаломе, но все же в течение последних лет бессменно входил в лучшую пятерку слаломистов. Но он не был бы сам собой, если бы не ввязался в драку, хотя бы чтобы оценить расклад сил. И, если сегодня прилично откатает, попросит, чтобы его включили в старт-лист на воскресенье, вдруг прокатит? Фил завтра будет отдыхать, плавать в басике А-розы и нежиться в хаммам, в то время как Томми будет биться на Штрайфе не на жизнь, а насмерть. В итоге в воскресенье один выйдет на старт свеженьким и полным сил, а второй будет реально напоминать загнанную лошадку, но Томми был из тех, кто при отсутствии других ресурсов будет переть на чистом упрямстве, запас которого у него был поистине безграничным.
  
  - Ничего себе! - читая ответ из 'Тулемонд' на своей электронной почте, Гюнтер Эшбах удивлялся все больше с каждой строкой. - Ты посмотри-ка, как эта девочка Эртли зацепила Дюрана!
  Ван Мер схватился за пачку 'Кэмела' - каждый раз, когда речь заходила об этой рыжей злючке, у него возникало непреодолимое желание курить.
  - Он ее перекупил?
  - Да, она подписала контракт. Условия просто невероятные, гонорары почти как у Джиджи Маркезе. Слушай, иди-ка ты курить в коридор, не желаю нюхать эту дрянь!
  Ян с сожалением убрал зажигалку в карман и постучал незажженой сигаретой по столу:
  - Это непохоже на Дюрана. Он очень прижимистый хрен, а уж в отношении гонораров начинающих моделей...
  - Значит, он тоже что-то в ней увидел. Ладно, как только Диманш подготовит договор, дай мне знать.
  
  В 5 часов пополудни на старт трассы Ганслернханг, залитой светом мощных прожекторов, вышел первый открывающий. Двадцать три спортсмена, продолжающих борьбу в супер-комби, с большим или меньшим интересом смотрели за первым проходом. Томми хмурился, глядя, как спортсмен из ски-клуба 'Китцбюэль' справляется с дистанцией. Одна из фигур в начале трассы вызвала у него некоторое недоумение. Что это такое, почему он притормаживает?
  - Если держаться на предыдущих воротах чуть дальше от вешек, можно не тормозить и пройти на хорошей скорости.
  Услышав валисский акцент, Томми нахмурился и глянул через плечо. За его спиной стоял Фил Эртли. Он, скорее всего, не ошибся в своем совете, и Томми принял его к сведению. Но даже эта ценная информация не отменяла того, что Фил - его враг. А сам этот совет исходил оттуда же, откуда и 'я поеду с тобой' из марта 2005 года на вокзале в Ницце - от больной совести. Томми поблагодарил его холодным кивком и продолжил следить за открывающим.
  С учетом двадцати трех участвующих в слаломе в рамках супер-комби, Томми должен был стартовать не двадцать первым, а четырнадцатым, а Фил - тринадцатым. Пусть несчастливый номер принесет ему неудачу. Томми сам был не в восторге от собственной злобности, к тому же он и сам был не слепой и понимал, что Эртли прав насчет той комбинации ворот, но злые мысли никуда не делись. Он помнил, что если бы не доброта его мамы, Фил бы сейчас, возможно, все еще сидел бы в тюрьме, и никаких лыж, никакого Кубка Мира, даже несмотря на то, что и Томми вернулся в строй, тяжкие телесные повреждения потянули бы на все эти шесть лет запросто. Когда Томми спросил отца, почему они решили оставить Фила в покое, Отто ответил сухо, что на этом настояла мама, которая считает, что зло и месть причиняют вред не только тому, на кого они направлены, но в первую очередь и тому, от кого исходят. Папа умел вот так завернуть что-нибудь эдакое. Томми чувствовал, что в этом что-то есть, но никак не мог, просто не мог простить зло своим двум врагам. Он помнил, как негатив, направленный на Бена и Фила, отравили ему успех на Лауберхорне и сегодня на супер-джи (это было не как неделю назад, не шестой, а десятый, но все же Штрайф и непрофильная дисциплина, так что Регерс не зря сказал, что Томми сделал еще один шаг вперед). Если бы не эта горечь и ненависть в его душе, он бы радовался более искренне и глубоко... Но он не мог управлять этим. Зло было причинено, и не их двоих нужно благодарить за то, что последствия были сведены к возможному минимуму. Они причинили ему зло, и он понимал, что должен заплатить по счетам. Бен - за Лиз. Фил - за самого Томми.
  Первые двое стартовали как могли. Матт Фистер - неудачник из тумана - открывал вторую попытку. Томми было немного удивлен, когда узнал, что Маттиа будет стартовать в слаломе, это была совершенно не его дисциплина, он стопроцентный скоростник, но набор очков был для всех этих ребят не пустым звуком. Бенуа Гайар, для которого набрать побольше очков было еще более актуальным, на старт слалома не вышел, для его гордой заносчивости и его самолюбия стартовать с огромным положительным гандикапом и нахватать еще больше отставания в слаломе было непереносимо. Пожалуй, он и очков бы не набрал, потому что по разнице в сумме двух попыток он бы точно перескочил за 7%. Ну а Матт, отстав на две с половиной секунды в СГ и прокатившись за 53 секунды в слаломе, вряд ли мог бы претендовать на высокое место, хотя и в очковой зоне. Невооруженным взглядом было видно, как тяжело ему давался слалом, и можно было предположить навскидку, что лидер опередит его секунд на 5 в сумме по обеим попыткам. Меньше 7%, но в общем хвастаться особо нечем.
  Организаторы гонки воспользовались преимуществом, которое дала им холодная погода - снежное полотно было подготовлено превосходно, и никто не сомневался, что его свойства останутся неизменными на протяжении всей гонки, для всех двадцати трех участников. Туман над Ганслерн еще оставался, но совсем несильный. Туман чаще всего вообще не помеха для проведения соревнований в слаломе, хотя в худшие дни слаломисты реально сходили с дистанции один за другим, потому что не видели ничего дальше первой пары ворот и не могли заранее планировать заход на следующие. Но сегодня, пожалуй, в отличие от гонки в супер-джи, условия можно было назвать равными, если только не брать в расчет спускающиеся сумерки. Но очень яркие прожектора решали и эту проблему, и делом сервисеров и спортсменов было подобрать правильные фильтры для масок. Теперь Томми не парился подготовкой снаряжения - ФГС пополам с Хэд оплатила для него сервисера. Свен Планк отлично знал свою работу и сейчас занимался слаломными лыжами Томми. До этого регулировал крепления и затягивал ботинки. А маску Томми передал помощник Планка Роберт Карр, оплаченный компанией Дорелль. Карр отвечал за все остальное, от стартовика до защиты для голеней, соответственно подобрал и маску для электрического освещения.
  Вторым стартовал шведский слаломист Джонатан Заннербьорк, который слил СГ, отстав на две с копейками. Но, в отличие от Фистера, слалом дал ему шанс отыграться. Занни, как его звали болельщики, по полной программе воспользовался преимуществом, которое могла дать ему слаломная трасса. Пусть Фистер корчился на Ганслерн 53 секунды, Джонатан пропорхал трассу за 49,73, задав тем самым высочайшую планку следующим участникам, в том числе и Альдо Кродингеру, который вышел на старт следующим. Тем временем Томми прикинул, что Альдо обошел Занни в супер-джи на 75 сотых, стало быть, и отстать в слаломе может себе позволить не больше, чем на 74, чтобы обойти шведа. А самому Томми, у которого преимущество после супер-джи было почти две секунды, хватит этого запаса, чтобы оказаться выше Занни в финишном протоколе? Этого он не знал. Зато отдавал себе отчет, что Эртли, в слаломе сопоставимая величина с Заннербьорком, за счет блестящей попытки в супергиганте дернет Джонатана только в путь.
  
  Следующие три гонщика - один слаломист и два проваливших гонку из-за тумана скоростника - повели себя на слаломной трассе, как им и было положено. Скоростники окончательно все слили, слаломист-норвежец чуть-чуть не дотянулся до Заннербьорка. А потом на старт вышел Кродингер. Альдо намного лучше шведа откатал супер-джи, его гандикап был больше полсекунды, а чисто по слаломной трассе прилично продул - Занни все же был сильнее. Но все равно общая сумма двух попыток осталась в зеленой зоне, хотя и выигрыш составил 2 сотых. Следующих шесть человек ничем не удивили, каждый прошел примерно так, как от него и ожидали. Немец Ронни Аккерль, самый, пожалуй, универсальный спортсмен из всех присутствующих, неплохо откатал супер-джи, постарался улучшить свои позиции за счет слалома, и ему это удалось, он привез Альдо 18 сотых. А потом очередь дошла и до номера 13 - Фила Эртли.
  Томми даже не начинал разминку, пользуясь тем, что своего тренера по техническим видам у него не было, над душой никто не стоял, а командный тренер был занят, пытаясь настроить на технический старт Рафа Торпа, который по итогам супергиганта занимал пятое место. В любом случае, Ромингер должен был стартовать следующим, он стоял в стартовом домике, глядя в спину Эртли, украшенную 49 номером. Вот повезло Филу, ему как дьявол ворожил, будто приподнял туман над трассой, когда он шел супер-джи. Из всех слаломистов он поднялся в скоростном старте выше всех, что делало его фаворитом. Но его отставание от лидера Патрика Келс-Густаффсена составляло две секунды с небольшим. Сможет ли Фил увеличить свое преимущество?
  Краем уха Томми слышал, как журналисты брали интервью у троицы лидеров после первой попытки - Густа, Винса Труве и Мануэля Майснера. Все трое сказали, что не чувствуют себя в достаточной безопасности, отставая от слаломиста Эртли меньше, чем на две секунды. У Густа преимущество было чуть больше, но и он согласился с Винсом и Майси. Хотя Майсснер упомянул еще Михаэля Манна, который тоже умел быть чертовски сильным слаломистом при удачном настрое и который занимал по итогам супер-джи четвертое место, опережал Фила на полторы секунды и вполне мог упрочить свои позиции, если у него все удачно сложится. В общем, все лидеры подтверждали одно - интрига на этот раз закручена до ручки. Есть о чем поволноваться.
  Томми напряженно ждал старта Фила. Два швейцарца подряд, теоретически товарищи по команде, практически враги. Томми было плевать, что Фил не испытывал к нему ненависти, это в очередной раз нашло выражение в том совете Фила насчет комбинации в начале трассы. Правда, это же не Томми шесть лет назад искалечил Фила, а наоборот. Сузив глаза под маской, Ромингер следил за тем, как Эртли упирается ботинками в калитку стартовых ворот, наклоняется над трассой, аккуратно ставит палки на стартовые площадки. Тренер и Сервисер Фила отошли в сторону. Прозвучал зуммер, тренер Фила рявкнул "Гони!!!", и фаворит сегодняшнего старта начал гонку за золотом.
  С одной стороны Ронни Аккерль, с другой Густ, Труве, Майснер и в первую очередь, Манн. Ронни - хороший слаломист и пусть не блестящий, но неплохой скоростник, который не сильно отстал от победителей первой попытки и смог показать хороший результат во второй. Теперь он ждал на трибуне победителей - промежуточный лидер, понимающий, что его того и гляди обгонят, и в первую очередь это мог сделать двадцатишестилетний швейцарец из Вейзонна. Четверка сильных скоростников, разозленная результатом первой попытки, когда туман спутал им все карты, жаждала реванша, ожидая своей очереди стартовать. Воздух над трассой будто вибрировал от напряжения, когда Фил рванул вперед, высвобождая туго закрученную пружину интриги сегодняшней супер-комби.
  Зрителей на финише Ганслерн было не так много, как будет завтра на Расмус-ляйтен, но все равно вместе с теми, кто толпился по бокам трассы, напирая на защитные сетки, несколько десятков тысяч. Среди толп болельщиков не последними по численности были швейцарцы вообще, и фаны Фила Эртли в частности. Они шумно поддерживали своего спортсмена, который начал гонку и сразу же взял быка за рога. На старте зеленая зона составляла 0,39 от времени Ронни Аккерля.
  На первой засечке через 10 секунд уже 0,45. Окрыленный лучшим за всю свою карьеру результатом в супер-джи, Фил не собирался осторожничать. Глядя на него, невозможно было представить, что одним из главных бичей этого парня когда-то был стартовый мандраж, из-за которого он провалил не одну и не две гонки. Сейчас он был собран как черт, пленных не брал и бился только за победу. Ослепительный свет прожекторов заливал трассу, идеально высвечивая рельеф, Филу удалось сразу найти ритм, ухватить рисунок трассы, и он гнал на все деньги, рискуя на грани, ускоряясь еще и еще. Следующая засечка и 0,67, и трибуны взорвались криками, в воздух взметнулись сотни и тысячи квадратных швейцарских флагов и плакатов на швитцере и на французском, от гудения дудок, рожков и звона колоколов можно было оглохнуть. И все же они умудрились еще резко нарастить громкость и энтузиазм, когда очередная засечка вывела Фила за секунду. 1,02! Ронни только улыбнулся и пожал плечами, мол, я сделал все, что мог. Конечно, Филу случалось перенервничать или слишком отчаянно рисковать и ошибиться, но не сегодня. У него все получалось, и на последней перед финишем засечке его зеленая зона уверенно перемахнула за 1.25.
  Томми на старте внимательно смотрел на Эртли. Нет, он не мог желать ему поражения, как бы то ни было, наверное, нужно быть запредельным говнюком, чтобы желать провала такому блестящему спортсмену, каким мог показать себя Филипп Эртли, когда бывал в ударе. Наверное, единственными двумя эмоциями, которые его переполняли, было восхищение и чистая, не замутненная примесями злобы и ревности белая зависть. Фил просто порхал между ворот, каждое движение казалось таким точным, таким техничным и таким быстрым. И, разумеется, на финише он оказался первым с преимуществом 1,28.
  Взрыв ликования болельщиков, наверное, потряс близлежащие горные склоны. В глазах было пестро от обилия белых крестов на квадратном красном поле. Фил Эртли только что выдал безупречную гонку, стопроцентную заявку на медаль. Возможно, свой ход еще сделают Манн и Келс-Густаффсен, но казалось маловероятным, что кто-то еще сможет вмешаться в этот расклад. Слишком сильно выступил Фил, а слаломистом он был лучшим, чем любой из тех, кто еще оставался на старте. Ближе всех был Манн, но его преимущество перед Филом в супер-джи было всего полсекунды. Наверное, для Манна сохранить хоть какое-то преимущество при таком гандикапе на пятидесятисекундной трассе было бы непосильной задачей. Оставался еще Густ, слалом был не самой сильной его стороной, но он сделал себе приличный отрыв, полторы секунды. Вопрос стоял ребром: настолько ли Густ силен в технических дисциплинах, чтобы потерять в противоборстве с Эртли на Ганслерн не более полутора секунд?
  На фоне взрыва эмоций, вызванных финишем Филиппа Эртли, почти незамеченным прошел старт следующего участника - соотечественника Фила, Томаса Ромингера.
  Никто не стал бы рассматривать Томми, как силу, которая могла бы помериться с Филом Эртли. Ничтожный гандикап в 0,03 можно было вовсе не принимать в расчет. Но тем не менее, начал Ромингер совсем не слабо. Первые десять секунд удержали его на уровне Фила - по-прежнему зеленая зона и 0,02. Томми шел вровень с одним из сильнейших слаломистов мира. Вынужденный блуждать в тумане по Штрайфальму, теперь он бросился в атаку, будто решил, раз уж ему так не повезло в его почти профильной дисциплине, потягаться с Эртли на его поле. Он шел отлично, просто блестяще, хотя люди знающие, глядя на его выступление, скептически качали головой. Это было чересчур рискованно. Парень хотел прыгнуть выше головы, слишком сильно рисковал, взял скорость, большую, чем мог себе позволить, и рано или поздно это должно было плохо кончиться. Хотя Томми вполне мог доказать, что ему по плечу то, чего от него никто не смел бы ожидать.
  Засечка на середине трассы ушла в красную зону, но совсем немного: +0.06, это не было фатальным отставанием, которое нельзя компенсировать за оставшиеся примерно 25-26 секунд. Те, кто бурно радовался промежуточной победе Фила Эртли полминуты назад, теперь так же бурно приветствовали молодого бернца, который давал бой монстрам технических дисцпилин. Не слаломист? Да это мы еще поглядим...
  Томми, по общепринятым канонам, неидеально подходил для слалома. 190 рост, 88 вес. Широкоплечий, с узкой талией и бедрами, Ромингер вполне мог бы стать отличным технарем, если бы не был таким высоким. Но сейчас рост ему не мешал, а литые мышцы, которые составляли, наверное, большую часть его веса, только помогали. Да и Эртли при похожих данных шикарно справился с Ганслерн. Зверея, заходясь от восторга, зрители следили за выступлением сильного, упорного бойца, который заставил уважать себя многих из тех, кто следил за розыгрышем Кубка Мира, вне зависимости от того, в какой стране они жили. Он был довольно техничен, но не так быстр, хотя и выкладывался на 150%.
  Черные слаломные Хэды идеально реагировали на любое движение гонщика, на его любую команду, но ошибок не умели прощать. Выходя из очередного виража, он сотую долю секунды передавил левый носок, и наказание оказалось незамедлительным и ужасным. Закрутка поперек траектории, отчаянная попытка выправить непоправимую ошибку, и падение. Подняв кантами своих лыж фонтан снега, Томми растянулся на склоне между седьмой и восьмой парой ворот от финиша, тем более обидно, что он все еще шел на второе место. Черт, как тупо! Вне себя от досады, сжав зубы, Томми повиновался жесту трассового судьи - он поднялся, защелкнул левую лыжу, которая отстегнулась в падении, и по отработке спустился к финишу. Напротив его фамилии на табло появилось обидное, горькое свидетельство поражения - DNF .
  Его щеки под маской пылали, он боролся с желанием переломать палки, но это длилось недолго. Врыв эмоций был погашен до того, как ему дозволили вырваться наружу и принести вред. Хладнокровный обладатель железного самоконтроля Томас Ромингер взял себя в руки, быстро скатился вниз, перед тем, как скрыться за барьером, спокойно помахал рукой, благодаря и приветствуя своих болельщиков и показывая им, что не принял свою неудачу близко к сердцу. Его основная ставка вступит в борьбу завтра - на Штрайфе.
  Пару секунд, по пути к своей трибуне, он раздумывал, свалить ли в отель или досмотреть гонку. После этого обидного падения было бы не очень приятно любоваться празднующим победу Филом Эртли... Но прежде чем он решил, его заметил Регерс.
  Председатель ФГС считал себя очень успешным человеком. Под его руководством в сборной страны появилась целая плеяда молодых, талантливых и амбициозных спортсменов. Все они блистали на розыгрыше Кубка Мира. Эртли в гигантском слаломе, Кродингер в специальном слаломе, Торп, Гайар и Дитхельм в скоростных дисциплинах. Все они были успешны, оспаривали высшие места пьедесталов. Чего не хватало для полного счастья - это выигранного Кубка Мира, и желательно, сразу в общем зачете. Для этого ему был нужен монстр каких-то видов - или скоростных, или технических, который бы выигрывал призовые места во всех гонках, но такого человека у него не было. Но была альтернативная возможность - вырастить серьезного универсала, который попадал бы в призы в профильных видах и в десятку в непрофильных. И сейчас его взгляд был устремлен на человека, который мог бы подойти на эту роль.
  Он никогда раньше не думал о Томми Ромингере как о возможном победителе в общем зачете. Мальчишка Отто Ромингера был для него скорее человеком, которому сильно не повезло, но который смог пробиться через тернии если не к звездам, то близко к тому. Неплохой скоростник, может быть, не более того. Теперь же он увидел перед собой эталон силы воли, бойца, который не сдается под давлением любых обстоятельств. Ему было плевать на туман, он сделал все, что мог, попал в десятку и вышел на непрофильную для себя, по-настоящему сложную слаломную трассу, чтобы дать бой технарям, и начал делать это с блеском, пока его не вышибло опоздание с выходом из виража. Ошибка, от которой не застрахованы и опытнейшие слаломисты.
  Когда Регерс видел перед собой Томми, он иногда начинал ощущать себя молодым, двадцатичетырехлетним тренером, который пытался удержать в узде банду юных разгильдяев. Именно тогда взлетела звезда Отто Ромингера, отца Томми. Сын настолько был на него похож... С тех пор многое изменилось - бывший тренер стал крупным спортивным функционером, бывшая звезда спорта - бизнесменом, изменилась техника, оборудование, одежда, трассы, регламент FIS... Но это все были мелочи. Самое важное не менялось. Сила характера и ярчайший талант молодого парня, преисполненного решимости стать лучшим.
  - Иди-ка сюда, сладкий сахар, - строго сказал Герхардт, устремляя на молодого человека суровый взгляд, которого никогда не боялся Отто. Томми тоже не испугался. Ребята на трибунах поздравляли его с успешной попыткой в супер-джи и сочувствовали по поводу схода в слаломе, по пути Томми благодарил, пожимал руки, не забывал улыбаться в следившие за происходящим на швейцарской трибуне камеры. Наконец, он оказался рядом с председателем ФГС и уселся рядом с ним.
  
  Тем временем соревнования подошли к своему апогею. После Томми должен быть стартовать Александр Бауэр, который занял 9 место в супер-джи, но он отказался от старта в технической дисциплине. Также поступили и следующие два участника, которые откатали просто супер-джи. А потом в борьбу вступили лидеры первой попытки.
  Четвертым в супер-джи был Михаэль Манн, самый опасный противник Фила в сегодняшней комби. Он вышел на старт под громкие приветствия своего фан-клуба. У него были шансы достать Эртли, с учетом почти полуторасекундного гандикапа.
  Фил, Ронни и Альдо ждали исхода соревнований на трибуне победителей. Сейчас уже не было такой практики, как в недавнем прошлом, когда вместе со спортсменами на трибуне победителей могли находиться жены и подруги. Дженнифер Бертольди просто подошла на минуту к барьеру, поцеловала Фила и шепнула ему на ухо про честно заслуженную награду, вне зависимости от наличия или отсутствия медали. Фил улыбнулся ей. Михаэль был на старте...
  -1,65. -1,10. -0,70... преимущество зюдтиролера таяло быстрее снега весной. Но ему оставалось пройти так мало... Две контрольные засечки.
  Вот то место, где Фил чуть не ошибся (но пронесло). Манн тоже проскочил без проблем. -0,41! Меньше трети трассы осталось!
  Перед теми воротами, где вылетел Томми, тоже была контрольная засечка. -0,30! Почти не потерял время с предыдущей... А дальше - только финиш. Отрезок на 12 секунд...
  Фил почувствовал тошноту. Еще ни разу у него не было золота в комби. Серебра тоже, кстати. А вот Манн в прошлом году забрал Малых хрустальный Глобус в комби. Он умел проходить на приличном уровне и скоростные дисциплины, и слалом. Так, что по сумме обыгрывал и монстров даунхилла, и слаломистов. Сегодня он собирался сделать то же самое. В прошлом году именно он выиграл тут супер-комби.
  Больной от волнения, Фил смотрел, как гонщик в черном несется между воротами, сшибая шесты быстрыми точными ударами щитков на запястьях. И, пригнувшись, он пролетел под финишными воротами...
  Ну!..
  Ну же!...
  +0,09. Он второй! Фил восторженно закричал, вскидывая вверх кулак. Теперь он точно знал, что медаль у него будет. Потому что с учетом того, что Винс Труве не собирался стартовать, остались всего два участника.
  Манни Майси и Густ. Сильнейшие скоростники мира, которые собирались зацепить так нужные себе 100 или 80 очков в комби, полагаясь на блестящие попытки в супер-джи. Майси обгонял Фила на полторы секунды. Густ - на 2.
  Майси стартовал, и Фил закрыл глаза. Он не мог смотреть, как его надежды на золото рассыплются в прах. Стартовать, пройти трассу по максимуму - это к нему. Смотреть, как соперник, преимущество которого составляет больше полутора секунд, несется по пятидесятисекундной трассе... Выше его сил.
  Ни лучика света сквозь сомкнутые веки. Его, наверное, снимают... но много ли увидят сквозь темные очки, которые он надел несколько минут назад? Камеры показывают улыбающегося гонщика на трибуне победителей. Уверенного, веселого, спокойного. Кто увидит, что его зубы за веселой улыбкой стиснуты до боли, а глаза за зеркальными линзами зажмурены? Никто. Фил и сам потом не увидит, когда будет смотреть видео.
  Вопли вокруг. Такие громкие: Манни Майсснер на домашней трассе, и австрийцы за него неистово болеют. Промежуточная засечка. Зеленая или красная? А сколько? Не открыв глаза, этого было не понять. Но Фил продолжал жмуриться. Новый взрыв криков. И опять... непонятно. Ронни Аккерль выкрикнул: 'Ну!!!', но Фил не понял, что он хотел этим сказать. Альдо уже вылетел с трибуны, и теперь вылет грозил Ронни.
  Отчаянно... хотелось видеть только ЦВЕТ засечки на табло. Но Фил еще крепче зажмурил глаза. Крики, шум, колокола... Что? Финиш? Измученный парень жмурился из последних сил, в его уши ворвался голос комментатора:
  - Мануэль Майсснер, Австрия... 2,05,19.
  Фил почувствовал, как его ноги ослабели... Его время... Он не помнил точно, но это было 2,04 с чем-то. Может, 2,04,95... Но он все равно обошел Манни. Фил открыл глаза, чтобы вовремя увидеть, как Ронни Аккерль уходит с трибуны победителей, как чуть раньше ушел Альдо Кродингер. Фил хлопнул его по плечу... Кто-то выигрывает... Кто-то проигрывает... А Фил продожал лидировать. И это означало, что у него как минимум серебро!
  Густ потрепал Филу нервы. Последний гонщик сегодняшнего старта - один мог ответить на вопрос, что достанется ему, а что Филу. Эртли - или золото, или серебро. Ему самому - что угодно. И он несся по слаломной трассе, стараясь растянуть двухсекундное преимущество на как можно дольше...
  Последняя засечка была в зеленой зоне и -0,32. Из двух секунд... Фил вдохнул и забыл выдохнуть. Из его ушей исчезло все: крики болельщиков, оглушительный рев альпийских рожков и звон колоколов... голос комментатора... Только громкий стук собственного сердца... Туки-тук... туки-тук... тук-тук... Патрик финишировал, а Фил не мог посмотреть на цифру... Он окаменел. И только когда улыбающийся Густ протянул ему руку для рукопожатия, он понял...
  Супер-комби на Ханненкаммреннен была выиграна швейцарцем Филиппом Эртли. Его преимущество над вторым номером, норвежцем Патриком Келс-Густаффсеном составляло 0,04 секунды.
  
  
  Вечер пятницы Томми провел в одиночестве. У него настала такая полоса, когда он не хотел никого рядом. Тем более, что завтра такой день. Завтра он должен прыгнуть выше головы. Завтра он бросит вызов всему миру и самому себе. Завтра он испытает себя на прочность.
  Он отключил телефон и ноутбук и заказал ужин в номер. Слабо прожаренный стейк, как вчера, и бокал сухого красного вина. Постоял на балконе, катая бокал между ладонями, наслаждаясь тишиной и покоем в собственном мире и пытаясь оценить перспективы на завтра.
  Конечно, тихо вокруг не было. Каждый год в третий уикенд января Китцбюэль наводняли тысячи, десятки тысяч болельщиков, грандиозный праздник спорта, зимы и молодости не стихал ни днем, ни ночью, фанатские шествия оглашали десятки километров вокруг шумом, песнями, музыкой, ревом альпийских рогов и звоном колоколов, фейерверки раскалывали небосклон, грохот петард отражался от заснеженных склонов многократным эхо, но в жизни одного отдельно взятого спортсмена была тишь и благодать. Никто не приставал с разговорами и советами, никто не закатывал сцен, никто не задавал никаких вопросов. Даже никто не пыжился, пытаясь пожелать на завтра чего-то.
  Все разговоры на сегодня уже закончились. Сначала его огорошил Регерс, выдав совершенно сногсшибательную новость. Теперь он, Томми, будет включаться в квоту на основные технические старты. Как он ни пытался отнекиваться, объяснять, что слаломист из него тот еще, Регерс уже все решил и никаких отговорок не слушал. Да Томми не особо и старался, потому что хотелось принять вызов. Как же было устоять перед таким искушением?
  Выйдя со стадиона, он позвонил отцу и сообщил эту сногсшибательную новость. Отто хладнокровно ответил, что он не удивлен, и на вопрос 'почему?' ответил, что сегодняшняя вторая попытка комби получилась довольно-таки впечатляющей. Сошел, с кем не бывает, но до того справлялся отлично. Кому надо, увидели, оценили, выводы сделали и приняли соответствующие решения.
  Томми понимал, что ему придется очень сильно перестроить свой график. В два раза больше стартов, в разы больше тренировок, он домой будет попадать от силы на два-три дня в месяц. В университете придется договариваться о гибкой схеме посещения, что же до модельного бизнеса, нужно воспользоваться одним из пунктов, на котором он всегда настаивал при заключении своего каждого договора. Что в период с 1 октября по 1 мая он имеет право отказываться от любых съемок даже в рамках подписанных контрактов. А некоторые договоры, которые сейчас находились в стадии перезаключения, вообще перестали его устраивать. Отказавшись от них, он высвободит еще немного времени.
  Интересно, как эти перемены повлияют на его отношения с Ромейн? Захочет ли она ждать его до весны, или мотаться с ним по тренировкам или приезжать на этапы, или просто решит, что эти отношения больше не будут иметь никакого смысла? Сам Томми не имел никакого мнения на этот счет. Точнее, не так. Ему было просто по барабану. Уйдет - пусть. Останется - и ладно.
  Стоя на балконе с бокалом вина в руке, Томми чувствовал удивительное умиротворение и покой. Кажется, теперь его жизнь повернула в нужное русло. Осталось только каким-то образом решить вопрос с теми, кто задолжал ему. Но сейчас ничего не хотелось решать, не хотелось даже вспоминать о любом из них троих. Хотелось стоять тут, любоваться смутно видными над иллюминацией Китцбюэля горами, вдыхать холодный горный воздух, смаковать вино. Вот и погода наладилась. Над Китцбюэлем во всей красе сияло звездное небо и ослепительно-яркая луна. Поднялся ветер, но тумана завтра точно не будет. Ну... почти точно.
  Ровно в 22.00 он лег спать.
  
  Непредсказуемость горной погоды снова подтвердилась субботним утром. Всю ночь валил снег, на трассе работали тысячи солдат и волонтеров, сотни ратраков и снегоуборщиков ревели в унисон, заполняя хрустальный горный воздух выхлопом и шумом, который был слышен за много километров. Но к рассвету снегопад прекратился, небо очистилось, солнце позолотило горные хребты и заснеженный лес вокруг трассы. Все было бы идеально, если бы не ветер. Начавшись вечером, он принес снегопад, но не ограничился этим. Раздув утром тучи, он не утих, принося новые проблемы многострадальным организаторам гонки. Шеф трассы уже вторую ночь не ложился спать, контролируя ход подготовки Штрайфа. Как обычно, его взбадривали сигареты, энерджи-дринки и литры кофе, но он был всего лишь человек, потому задремал, пригревшись в кабине очередного PistenBully.
  Пока он дремал, члены жюри и руководство мужского Кубка Мира совещались. В отличие от вчерашнего супер-джи, сегодня перед ними стоял выбор из двух вариантов - перенести старт на более позднее время, в ожидании, что ветер утихнет, или провести гонку по сокращенной трассе. Вариант отмены соревнований пока, к счастью, не вставал, но все понимали, что, если отсрочка на час или два не принесет хороших новостей с верхней части трассы, придется обсуждать и этот вариант.
  Тем временем спортсмены и зрители ожидали вердикта судей. Чтобы не мерзнуть на ветру, многие из гонщиков собрались в судейской недалеко от нижней станции подъемника. Наверх подниматься смысла пока не было - до решения о времени и месте старта все оставались внизу.
  Томми Ромингер, на стартовой майке которого стоял номер 12, приткнулся в углу между стеной и свалкой лыжных сумок и рюкзаков и дремал, слушая краем уха объявления по радио. Ничего не происходило. Лучше бы они пораньше начали эти разборки, тогда можно было бы подождать в отеле. В его рюкзаке лежал термос с горячим кофе, но шевелиться было лень. Вчерашний день здорово его вымотал, сегодня тоже будет важный и тяжелый этап, самый главный для него в этой гонке, а то и во всем сезоне, а завтра его включили в квоту на участие в слаломе. Регерс прислал ему утром сообщение воттсап, в котором обрадовал, что стартовать он будет под шестьдесят вторым номером.
  Томми было не привыкать стартовать в последних числах, он очень надеялся, что сможет подняться на тридцать с чем-то позиций и отобраться во вторую попытку, а во второй финишировать с приличным результатом. Между прочим, если он сегодня попадет в двадцать пять, он и вообще по очкам в скоростном спуске попадет в двадцать пять, а это значит, что, если он продержится хотя бы на уровне двадцатки оставшиеся старты, он попадет на финал КМ, а это в любом случае весьма престижно и означает очень серьезный уровень. Такая же возможность у него может быть и в супер-джи, если он откатает хорошо оставшихся три этапа. Чего у него не было до сих пор - это ни единого очка в слаломе и гигантском слаломе. Теперь придется потрудиться, чтобы они появились.
  А вечером придется еще идти на вечеринку. Огромная международная туса, в которой примут участие спортсмены, околоспортивный бизнес, спонсоры, журналисты, эксперты и те из фанов, которые в состоянии отвалить по полторы тысячи евро за пригласительный билет. Томми понятия не имел на данном этапе, будет ли у него настрой на эту тусу, не говоря уже о том, останутся ли силы. Так что его приглос на два лица валялся в номере, а пойти или нет, он будет решать потом, равно и как кого бы осчастливить и взять с собой. Некоторые из спортсменов тут с женами или подругами, поэтому организаторы и давали им приглашения на двоих. Но туса в местной Сноу Арене должна быть не просто блестящей, а воистину космического масштаба, как и все, что происходило в Китце в эти дни.
  Тем временем к общению судей около традиционного старта присоединился шеф трассы вместе с замами по расчистке, совещание активизировалось и пришло к вполне прогнозируемому финалу.
  Услышав громкий радиосигнал, Томми встрепенулся. Перенос старта на час. Ну и ладно. Его тут не видели ни приятели по сборной, ни кто-то из его выросшей команды, можно подремать...
  Через час было принято решение о начале гонки в 11,00. Спортсмены оживились и потянулись к горе баулов, чтобы разобрать свои вещи и выдвигаться на старт. Обнаружился и Томми, которого тут же взял в оборот Гуттони. По дороге наверх они пили кофе из термоса и обсуждали трассу. Гуттони все еще находился под впечатлением вчерашних подвигов Томми, а стоило ему вспомнить про результат контрольной тренировки в четверг, он впал в неконтролируемый всплеск оптимизма. Томми вспомнил, что они находятся в именной гондоле Отто Ромингера, который завоевал право на эту честь, выиграв гонку на Штрайфе в январе 1988 года, за полгода до рождения сына. Может это стать хорошим знаком?
  Если и могло, сильный порыв ветра, который встретил их, когда они вышли из постройки Бергштацион Ханненкаммбан на высоте 1565 метров, уравновесил хороший знак плохим. Гуттони тут же начал переживать, Томми пропускал его причитания мимо ушей. Было уже одиннадцать, и на старт вышел открывающий.
  Молодой парень - юниор из местного лыжного клуба справился с трассой если не блестяще, то вполне уверенно, второй дядька постарше прошел еще лучше. Потом на старт вышел камерамен, которым оказался великий австрийский спортсмен Маттиас Вирцлер, завершивший карьеру пять лет назад. Эта традиция, после открывающих выпускать на трассу звезд с закрепленными на шлеме камерами гоу-про, чтобы показать ход спуска молодым спортсменам и зрителям, началась совсем недавно, но завоевала всеобщее одобрение. Томми охотно смотрел эти съемки с прочих стартов, и сейчас тоже притормозил около монитора. Другие гонщики тоже смотрели, отпуская вслух комментарии более-менее по делу, правда, Томми мог понять далеко не все. Скандинавы, словенцы, чехи переговаривались между собой - швейцарец не понимал ни слова. Итальянцы... через слово. Американцы с канадцами - примерно так же, хотя учил-учил английский кучу лет. Кого он хорошо понимал - это соотечественников, немцев и французов. Были бы испанцы, понимал бы и их, но таковой был всего один, стартовал где-то в тридцатых стартовых номерах, и его поблизости не наблюдалось.
  Сильный ветер осложнял жизнь гонщикам на верхней половине трассы, в том числе и на знаменитой Маусфалле - мышеловке, почти вертикальном спаде через сто с мелочью метров после старта. Внизу, на стадионе Расмус-ляйтен, ветер был слабый, и на него почти никто не обращал внимание. А наверху порывы почти ураганного ветра чуть ли не срывали полотнища с ворот и швыряли снежную крошку в маски гонщиков. Было довольно холодно, минус десять, а ветер заставлял чувствовать мороз намного сильнее, и некоторые уже начали растирать перчатками носы. Грамотные гонщики знали, что проделывать этот номер со снегом (особенно, смешанным с кучей реагентов, предотвращающих таяние) будет иметь не лучшие последствия.
  Под номером один стартовал победитель контрольной тренировки, итальянец Энио Агостина. Правда, его позавчерашняя победа не означала, что он тут же попадал в число фаворитов. Просто на тренировке он немного срезал траекторию, благополучно проскочив мимо двух пар ворот. Там его время было засчитано, но на гонке этот номер, конечно, не пройдет. На этот раз Энио постарался, прошел все ворота и доехал до финиша, его время появилось на табло - по нему будут ориентироваться следующие гонщики, пока кто-то не улучшит этот результат. Можно было уверенно предположить, что этот момент не заставит себя долго ждать.
  Второй, тезка Ромингера швед Томас Альквист, сошел в начале трассы, промахнувшись мимо ворот. Гуттони тут же списал это на ветер. А третий, австриец Марк Фитц, решил порадовать местных болельщиков и улучшил время итальянца сразу на полсекунды. Итак, промежуточный лидер сменился. Канадец Джейсон Старк тоже не мелочился, привез Фитцу почти шесть сотых.
  - Что еще за сюрприз, - проворчал Гуттони. Старк был довольно сильным гонщиком, с этим никто не спорил, но что он сделает Фитца, было чем-то весьма неожиданным. Тренер тут же и это обстоятельство поспешил объяснить ветром.
  В этот день многим из тех, кто стартовал на Штрайфе, приходилось чувствовать на себе ярость ледяного ветра в лоб, а потом на финише видеть на табло напротив своей фамилии совсем не те результаты, которые им хотелось бы видеть. Утешало только то, что ветер почти не стихал и мешал гонщикам более или менее в равной степени.
  Тим Акерль стартовал шестым и вклинился между Фитцем и Агостиной, седьмой Михаэль Манн вылетел, когда ему было недалеко уже до финиша. Пять предыдущих отрезков у него были в небольшой красной зоне, последний - 0,26. Не заявка на призы, но все же приличный получался заезд. Соревнования ненадолго остановили, чтобы дать время Манну уйти с трассы, а техникам водрузить на место сорванную сетку безопасности. К счастью, Михаэль не травмировался. Старк продолжал лидировать, камеры иногда давали его крупным планом. Он улыбался, но вел себя довольно сдержанно, понимая, что его еще обойдут - как могло быть иначе, когда сильнейшие еще все ждут своей очереди на старте? В то же время, его результат был заявкой на место в десятке, что на Штрайфе тоже может считаться вполне приличным результатом, а уж особенно для Старка, который ни разу в этом году не был в десятке, и журналисты поговаривали уже о возможном завершении карьеры, хотя Джейсу было только 32 года.
  Десятый, австриец Мартин Кросснер, ровесник Томми, наверное, получил от своей федерации задачу показать тут хоть что-нибудь, или снова отправится греть задницей скамью запасных, поэтому он рвал и метал. Он опередил Джейса на 18 сотых, и выглядел на финише так, будто ему подарили Луну и все звезды впридачу. Публика ликовала - Мартин был 'молодым дарованием', от него уже давно ждали прорыва, которого все не было и не было, в Венгене он сошел, а в Валь-Гардене занял двадцать восьмое место. Сегодня у него все хорошо получилось.
  На старт пригласили одиннадцатого, норвежца Кристиана Иварссона, а следом за ним подошла очередь Томми. Иварссон финишировал вторым, сдвинув Джейсона еще на одну позицию вниз.
  - Готов?
  - Да.
  Щелчок калитки 'Омеги', палки, упирающиеся в стартовые площадки. Господи, помоги. Порыв ледяного ветра швырнул в лицо под маской горсть ледяной крошки. Голубое небо, заснеженный лес, трасса круто уходит вниз. Организаторы не пожалели синей краски, чтобы разметить курс, но хорошо, что видимость отличная. По сравнению с некоторыми другими гонщиками (вроде того же Старка) Томми был не в самой выгодной позиции, потому что весил килограмм на 15 меньше, но чуть лучше, чем тот же Иварссон, который был маленьким и щупленьким, более подходящим для слалома. Но почему-то слалом у Криса вообще не получался. Зуммер, лай выпускающего тренера в спину - 'Оп, оп, оп!!!' Томми мощным прыжком рванул вперед.
  Что ему нравилось в этой трассе - это шикарный разгон после старта, а потом Маусфалле. Тут важно гнать на все сто... только потом начинается коварный отрезок - компрессия, которая стоила приличных мест такому количеству сильнейших гонщиков, как, наверное, ни один другой отрезок на любой трассе Кубка Мира. Найти тончайшую грань между отчаянным риском и аккуратным, выдержанным проходом - с этим надо родиться, это надо чувствовать, этому не научишься. Томми понимал, каково это, потому что у него это было в крови. Для него это не было ни малейшей проблемой, потому что он четко знал, что произойдет, если он чуть прибавит скорость, и прибавлял, пока не понял, что дальше уже будет не справиться. Секундомер тоже отметил швейцарца, первый отрезок на 15 секундах был зеленый, и не просто зеленый, а треть секунды - 0,35. Порыв ветра на скорости в воздухе почти свалил его, но Томми удачно приземлился и рванул дальше.
  Следующий отрезок после Штайльханга увел гонщика в красную зону - +0,11. Третий увеличил отставание - +0,45. Томми знал, что ошибся, и не списывал это на ветер - его вынесло за пару метров от правильной траектории, и это было очень трудно отыграть. Но он не сдался, а продолжал наращивать темп, отчаянно рискуя, и подошел к виражам в районе старта супер-джи, отставая от времени Кросснера всего на 9 сотых. Кажется, для ветра он уже неуязвим, загиб рельефа горы уже служил неплохой защитой - тут ветер был намного слабее, но Томми тут же сделал ошибку, почти распластавшись бедром по склону. На этом месте один из комментаторов заметил: 'Ромингер начинает сбавлять, устал, компрессия валит его с ног. Он уже сделал все, что мог, но, видимо, этого недостаточно. Следующий отрезок уйдет в большой плюс'. Будто услышав его, Томми мобилизовался, и предпоследний отрезок перед финишем был в плюсе, но всего 0,06. Он все еще боролся за лидерство!
  Перед Хаусбергканте он снова оказался на грани вылета. Усталость, которая на том же Лауберхорне накапливалась постепенно, тут навалилась на гонщика, как тонна кирпичей. Он думал, что уже переборол тоску по старой стойке - медленной, но надежной и не такой утомительной, но сейчас ему так хотелось вернуться к ней... Чуть шире ведение лыж, чуть выше закладка, чуть назад стойка... Но он знал, что пойти на поводу у своей слабости означало слить гонку, и из последних сил держался в правильной стойке. Острейшая закантовка, сильная закладка, агрессивный наклон... на последнем издыхании, но держать, держать! Еще! И открылось второе дыхание. Он выкладывался на 1000%, и до финиша уже было совсем рукой подать! Гонщик закрылся и на бешеной скорости понесся вперед...
  Первый! Он первый! Увидев единицу на табло, Томми завопил от восторга, сорвал шлем и маску и вскинул руки над головой. Он опередил одиннадцать человек, которые были выше него по рейтингу! Конечно, он оставался в достаточной степени реалистом, чтобы понимать, что впереди еще вся экстра-группа и его найдется кому обогнать, но это был первый раз в жизни, когда он мог хоть какое-то время провести на трибуне победителей в качестве лидера гонки! Он не знал, сколько времени продержится его преимущество - он опередил Кросснера на ничтожных 12 сотых. Но, сколько бы ни было у него времени в качестве возглавляющего гонку, это было его время, и он не собирался делиться.
  Тринадцатый был, возможно, суеверным, и послушно сошел, не доходя до Брюккеншюс. Четырнадцатый - финн - проигрывал сверху почти секунду, Томми расслабился, понимая, что отыграть на Штрайфе секунду - задача почти непосильная, и это было верно - парень финишировал девятым. А пятнадцатым на старт вышел Раф Торп.
   Приятель начал трепать нервы Томми сразу же. -0,20, потом -0,22, потом -0,10. Но ошибка на одном из виражей в середине трассы увела Рафа в плюс, 0,25.
  На Хаусбергканте Раф прилично устал, отставание выросло до 0,58. Раф финишировал пятым.
  На трассу вышли волонтеры, чтобы загладить лыжами полотно. К старту готовилась экстра-группа.
  16. Патрик Келс-Густаффсен.
  17. Бенуа Гайяр.
  18. Лукас Зальцер.
  19. Джейк Бирн.
  20. Мануэль Майсснер.
  21. Дэмьен Тессье.
  22. Маттиа Фистер.
  
  Томми был готов к тому, что долго держать лидерство он не сможет. Он обошел одиннадцать тех, кто отстартовал до него, и троих, кто после, и это уже колоссальный успех для парня, которому каких-то пять лет назад прочили инвалидность. Можно было надеяться, что место в десятке у него сегодня будет. Ну и хорошо. Быть в десятке на Штрайфе - и престижно, и почетно.
  Кросснер хлопнул его по плечу и скрылся в толпе. Помощник тренера принес рюкзак, который Томми оставил на старте, и спортсмен достал куртку, в кармане которой надрывался телефон.
  Томми ответил на звонок (это была Ромейн), не забывая улыбаться каждый раз, когда видел нацеленную на него камеру. Он наслаждался своими законными пятью минутами славы, пока в борьбу не вступила экстра-группа и его не объехали. Шестнадцатым стартовать должен сам Патрик Келс-Густаффсен, чемпион мира и олимпийский чемпион, великий норвежец. Ему тридцать, он на пике формы и опыта, силен как никогда, в самом расцвете сил и карьеры, его даже травмы миновали, как заговоренного. Он выиграл гонку на Лауберхорне и не скрывал, что намерен оформить третий подряд золотой дубль, завоевав золото на обеих этих престижнейших гонках. И уж ясное дело, он не пропустит выше себя в финишном протоколе какого-то двадцатидвухлетнего выскочку, который дебютировал в КМ всего полтора месяца назад.
  Пока Томми ждал старта норвежца, его телефон имел все шансы раскалиться докрасна. Ему звонили все подряд, хвалили, поздравляли, и каждые несколько секунд он слышал в трубке зуммер, говорящий о том, что кто-то еще пытается к нему пробиться. А потом он выключил телефон и убрал в карман, потому что к нему пожаловали гости. Его крестная Макс с мужем и сыном. Она тут же обняла Томми, который был выше нее больше, чем на голову, притянула к себе и расцеловала в обе щеки:
  - Поздравляю, котенок, - кроме мамы, она была единственным в мире человеком, кто его так называл. Томми ничего не имел против - что поделаешь, если она знакома с ним с первых дней его жизни и он рос у нее на глазах, несмотря на то, что, когда ему было всего полтора года, она перебралась в Тироль. - Я так за тебя рада! Ты так много работал на этот результат, даже когда мало кто в тебя верил, а посмотри на себя сейчас!
  Муж крестной Флориан обменялся с Томми крепким рукопожатием, их сын, пятнадцатилетний Доминик, попросил родителей сфоткать его вместе с Томми. Тем временем волонтеры закончили равнять трассу, и громкоговорители над финишным стадионом объявили, что на старте номер 16, Патрик Келс-Густаффсен.
  - Он меня обойдет, - сказал Томми.
  - Не исключено, - кивнул Флориан. - но ты все равно можешь оказаться в призах.
  - Да ладно? Правда, что ли?
  - Ты отлично шел, - сказала Макс. - А твои родители, должно быть, так за тебя рады! Они звонили?
  - Да, оба. И Ноэль, конечно.
  Первая засечка у Густа была 0.00, и это было нормально. Но то, что вторая была всего лишь 0,04, было удивительно. Ведь прошло уже тридцать секунд гонки. Но чудес не бывает - третья шла 0,35 в зеленой зоне.
  Густ добавлял, как от него и ждали. Там, где Томми ошибся перед Хаусбергканте, Патрик был безупречен. Но четвертая засечка оказалась не такой, какой боялся Томми. Не секунда, а всего 0,56. Впереди была всего одна засечка, после Хаусбергканте, где Томми вчера опять поймал синяк на флаге, и сегодня слегка начудесил, ну а Густ, разумеется, все сделал как надо. Самая лучшая траектория, самый правильный заход на флаг, идеальная закрытая стойка, но итог - все те же 0,59 на последней засечке. Томми перестал дышать, до момента, как его сбросят с трибуны, оставались считанные секунды. Норвежец показался из-за выхода из виража перед крутым финишным спадом, на котором Томми поймал то свое второе дыхание. Почти больной от волнения, парень уставился на табло, на котором со страшной скоростью мелькали сотые доли секунды, пока не сработала 'Омега' на финише Патрика.
  Да, Густ был первым. '1' на табло. А ты чего ожидал, лузер? Только когда Ник Хайнер выпалил: 'Подумаешь, восемнадцать сотых!', Томми понял, что Густ растерял большую часть своего преимущества. Ну, впрочем, первый есть первый, а второй есть второй (пока второй), и неважно, двадцать сотых между ними или полных две секунды. Томми подхватил лыжи и собрался покидать трибуну, поднял сумку со снега.
  - Давай мне, - вызвался Доминик Хайнер, и тут как солнце взошло: сияющий Патрик явился на свое законное место. Томми улыбнулся ему:
  - Поздравляю, Пат. Отличная работа.
  Тот милостиво кивнул и пожал руку соперника. Томми собрался было сваливать за ограждение, но твердая рука Густа удержала его за плечо:
  - Куда намылился? Стой.
  - Но ты... - растерялся Томми.
  - Ты можешь совершенно законно оставаться тут, пока тебя не обгонят еще двое. Посмотрим, сможет ли тебя скинуть твой лучший друг Бен Гайар. Вон он скоблит.
  Томми, не сдержавшись, фыркнул. А Патрик был прав - Бен уже прошел первую засечку.
  И хорошо прошел. -0,14. Томми было неприятно думать о том, что Бен может обойти его, хотя и это было бы нормально, спорт есть спорт, всегда будут выигравшие и проигравшие... Но у Бена все еще была почти вся трасса впереди... сложнейшая, опаснейшая трасса, которая не умеет прощать ошибки.
  Первую Бен совершил на компрессии. Чуть-чуть перекантовал лыжу, и его чуть не выкинуло с разметки прямиком в сетку, но он успел как-то удержаться, взмахнул палками и таки вытащил себя из почти необратимого заноса. Но это не могло не сказаться на времени. Следующая засечка дала +0,62, и это означало, что Бен идет даже не по третьему графику, а по пятому или шестому. Как валлизер ни старался наверстать потерянное, он только накосячил еще больше. Начал нервничать, потом усталось взяла свое... Бен закончил десятым, опережая только Энио Агостина на 30 сотых, а от Густа он отстал на полторы секунды. Неудачник со злостью и досадой ударил палкой по бортику финишного выката и торопливо скрылся за ограждением. Все же, как ни крути, Бен не зря был звездой огромного для своего возраста масштаба, вынужден был признать Томми. Каким бы говнюком он ни был вне трассы, то, как он сейчас вытащил себя из практически уже начавшегося вылета и продолжил гонку почти на том же уровне, заслуживало глубокого уважения. Ясное дело, секундомер не обманешь, и, скорее всего, Бенуа скинут даже за двадцатку, но, черт подери, он заслуживал аплодисментов хотя бы за то, как он пытался переломить неудачу и выиграть уже проигранную битву.
  Тем временем на старт вышел Лукас Зальцер, и Томми снова начал готовить себя к вылету со второй позиции. По большому счету, именно Зальц мог составить равную конкуренцию на Штрайфе Густаффсену, как он уже делал это много раз, или выигрывая серебро следом за Патриком, или обыгрывая его, как в позапрошлом году. Эти двое уже несколько лет делили великолепный пирог, называемый даунхиллом на Штрайфе, на двоих. На старте был австриец, причем один из сильнейших и величайших, и публика разразилась громкими приветственными криками.
  Зальц тут же попытался нагнуть Густа. Как иначе? -0,07. Потом -0,19. Потом - уже после компрессии - он вез все 32 сотых. Ну... никто и не сомневался, что и в этом году два гранда не будут церемониться с соперниками и биться будут за высшие места в первую очередь друг с другом.
  -0,36 на предпоследней засечке, и Густ пробормотал:
  - Вот валит, черт, а...
  Зрители бесновались, каждый раз, когда цвет засечки оказывался зеленым, толпа взрывалась дикими воплями восторга. Национальный герой готовился сокрушить своего давнего соперника - норвежца, а до кучи и не принимаемого еще всерьез швейцарца, и делал это блестяще. Последняя засечка была неожиданно красная, но всего 0,01, и Томми с обреченностью понял, что он уже не в борьбе. Зальц финишировал под приветствия своих болельщиков, от криков и грохота и звона просто содрогнулись склоны близлежащих гор.
  2 на табло. Томми не сразу понял, что произошло. Теперь он третий? Нет. Все еще второй. Зальц финишировал с точно таким же временем до сотых секунды. 1,51,26, как и Томми.
  Густ восторженно засмеялся - теперь, как он был уверен, его золоту уже никто не угрожал. Самый сильный соперник пусть немного, но отстал. А Томми, как это ни забавно, вдруг почувствовал себя в безопасности, будто Зальц, разделив с ним своей результат, взял молодого швейцарца под свою защиту. Лукас протолкался на трибуну сквозь толпу своих почитателей, которые бесновались от восторга, который вряд ли был бы больше, если бы их любимец привез золото. Он и так сделал все, что мог! Обменявшись рукопожатиями с Келс-Густаффсеном и Ромингером, он передал лыжи тренеру, забрал сумку и вытащил бутылку воды. Томми вдруг вспомнил про свою волшебную фляжку, которая скромно пряталась в рюкзаке, стоящем на помосте у его ног. Эх, вот сейчас ему и вправду хотелось коньяка, слишком многое ему довелось пережить и перечувствовать сегодня. Но теперь он должен был учитывать время и место. Один из призеров на промежуточном пьедестале. Можно представить, как на фляжку в его руке отреагирует масс-медиа! Он просто достал бутылку минеральной воды и сделал глоток.
  Реально глядя на вещи, гонка еще не кончилась. Вмешаться в борьбу за призы могло еще 5 человек. Четверо оставшихся в экстра-группе и Адам Дитхельм, который должен был стартовать под номером 25. Был еще победитель Саслонга Фредди Рейно, номер 23, но мало кто верил, что француз сможет реально выстрелить на слишком техничной для него трассе. А вот его соотечественник Дэмьен Тессье мог. Именно он был в прошлом году тут третьим. Мануэль Майсснер в прошлом году тут не гонялся, лечил травму, но в позапрошлом третьим был он. Джейк Бирн, орегонец с огненно-рыжим ирокезом, тоже мог тут отмочить что угодно. Ну и веселый, дружелюбный всеобщий любимчик Маттиа Фистер, хоть и не был фаворитом на Штрайфе, катал свой лучший сезон и был способен на многое. Дитхельм после своей травмы теоретически тоже не должен был быть среди фаворитов, но его бронза в Венгене утверждала обратное. Но Томми уже не боялся. Его мог обогнать любой из монстров, но кто замахнется на результат Лукаса Зальцера?
  Сказать, чтобы никто не попытался, было бы неправдой. Пытались все. Бирн финишировал четвертым, отстав от Томми и Лукаса на 6 сотых. Тессье - пятым с отставанием от Бирна еще на 7 сотых. И вот так плотно прошла пятерка, а потом начались приличные отрывы. Майсснер вылетел, когда никто этого не ожидал, к дикому разочарованию местных болельщиков, которые хоть и рады были серебру Зальца, все же не теряли надежду на то, что Манни еще навяжет борьбу Густаффсену, и он попытался, но, увы - сошел. Адам финишировал двенадцатым. Рейно - пятнадцатым. Матт Фистер - девятым.
  В какой момент Томми вдруг понял, что он в шаге от медали в этой гонке? Когда финишировал Адам или чуть раньше? И это были не шутки... Серебро... пусть разделенное с Лукасом Зальцером, но все же серебро. Не такой уж уникальный случай на соревнованиях КМ, минимум раз в год такое бывает. Почему бы и нет, если соперники зачастую вырывают друг у друга по одной сотой доле секунды? И уже позднее, с серебряной медалью на шее, в стартовике, мокром и липком от шампанского, которым призеры традиционно залили друг друга, он понял, что то, ради чего он так бился последние шесть лет, теперь принадлежит ему безраздельно. Он вернулся туда, где он должен был быть намного раньше. Туда, куда мог бы никогда и не попасть из-за трагедии, произошедшей шесть лет назад. На пьедестал в соревнованиях Кубка Мира.
  Среди лавины звонков и сообщений от знакомых и незнакомых, от своих и чужих, он все же улучил момент отправить сообщение воттсап Адаму Дитхельму: 'Это еще не золото, Адам. Я помню'. И получил быстрый ответ: 'И я помню. Уверен, что долго ждать мне не придется'.
  
  Только добравшись до А-Розы, Томми вдруг вспомнил, что забыл спросить Хайнеров, а где Софи, их старшая дочь. А она ему бы сегодня очень пригодилась. Ему сразу несколько человек (включая председателя мужского Кубка Мира и председателя ФГС) дали понять, что он просто обязан быть на вечеринке в Сноу-Арене, он все же один из сегодняшних призеров, и большие чествования своей персоны пропускать просто никак не может. У Томми был пригласительный билет на 2 лица, вот за второе лицо могла бы вполне сойти София. А что, отличная компания. Софи миленькая, с ней не стыдно пойти на такую роскошную тусовку. Кстати, Томми уже тоже как-то раз приходилось канать за ее парня, когда три года назад он приезжал на пару недель на обследование в Инсбрук и гостил у них в Майрхофене. Ну а почему бы и нет. Между их семьями существовала довольно-таки отдаленная и запутанная родственная связь - сестра Флориана была замужем за дядей Артуром, маминым братом, и как-то раз крестный Томми долго объяснял, кем кто из них кому приходится, но никто, кроме него, такой ерундой не заморачивался, все восемь детей в трех семьях считали друг друга кузинами и кузенами, а взрослых - тетями и дядями. Впрочем, долго Томми на эту тему не грузился: если бы София была в Китце, она бы уж наверное пришла на гонку вместе с родителями и братом. До церемонии награждения было примерно три часа, и это время он собрался честно проспать. Эмоциональный подъем почти прошел, хотя потом, скорее всего, вернется, но сейчас Томми был в состоянии только упасть и уснуть.
  На эту вечеринку полагалось идти при параде: в приглашении значилось 'галстук обязателен', а это означало - костюм. Во всяком случае, Томми еще не доводилось видеть кретина, который надел бы галстук под спортивную куртку. К тому времени, как было пора выдвигаться на сборище, он успел проснуться, принять душ, побриться и облачиться в белую рубашку с темно-бордовым галстуком и темно-серый костюм, который стоил, как половина его ауди, но Томми достался на халяву, как рекламный реквизит.
  Девушки, наверное, будут в вечерних платьях. Может, и жаль, что он тут один. Ромейн любит торжества... Но он почему-то подумал не о Ромейн, а об Огоньке. Вспомнил ее на той фотосессии. Когда ей пришлось позировать в вечернем платье, она выглядела в нем изумительно. Бледно-голубой шелк подчеркивал пламя ее кудрявых рыжих волос, она выглядела хрупкой и неземной, как фея, и одновременно - сильной и решительной, как амазонка. Самая красивая девушка на свете. Наверное, он бы отдал все на свете за то, чтобы они никогда прежде не встречались и теперь могли бы начать с нуля, без того багажа несчастий, которые они невольно причинили друг другу. Почему эта минутная вспышка тоски пришла именно сейчас, когда он должен чувствовать себя счастливейшим человеком на свете? Ведь еще совсем недавно он думал, что от полного счастья его отделяет только пара десятков позиций в финишном протоколе...
  Ему нужно было помнить о том, что он стартует и завтра, в слаломе, это означало, что придется уйти с вечеринки пораньше. Но, когда дошло до дела, уходить он не захотел. Тут было весело, шумно - самое то, чтобы сбросить с себя усталость от двух тяжелейших соревновательных дней подряд и хоть немного встряхнуться перед третьим. Веселые, беззаботные мужчины, красивые женщины, музыка и легкие коктейли - то, что доктор прописал. Ну и он, Томми, все же был очень горд своей медалью и ему было приятно, когда его превозносили до небес и поднимали в его честь тосты.
  Тут были почти все сборные, почти все гонщики, которые вышли сегодня на гору Ханненкамм попытать счастья. Но гонка уже завершилась, и теперь все - и фавориты, и неудачники - отрывались на этой блестящей вечеринке. Были и слаломисты. Ближе к началу сейшна Томми окликнула Джен Бертольди, и, разумеется, с ней был Фил Эртли. Этакая компашка приятелей: Фил с Джен и Альдо Кродингер со своей подругой Анн-Мари. Джен обняла Томми и от души чмокнула в щеку:
  - Поздравляю, Персик, ты был прекрасен. Впрочем, это твое нормальное состояние.
  - Спасибо, Вишенка.
  Почему-то у них так повелось еще с тех достопамятных деньков, когда они работали в рекламе кофе из какашек. Она его называла Персиком, потому что у него был подписан эксклюзив с брендом Pêcher, а он называл ее Chérie, что потом очень быстро трансформировалось в Cherry. Альдо шумно нахваливал Томми, Анн-Мари щебетала, Фил с нейтрально-непроницаемым лицом протянул руку для пожатия.
  В первый раз с того дня шесть лет назад они встретились вот так лицом к лицу, и один протянул руку второму. Пусть формальным поводом для этого рукопожатия было поздравление с призовым местом в гонке, оба знали, что сейчас на первом плане для них другое. Томми не был готов простить Фила за собственную искалеченную жизнь, и не его он должен был благодарить за то, что все же смог подняться на ноги и вернуть все, чего был лишен, казалось бы, навсегда. Но тут были люди, была Джен, Альдо, и Томми пусть без охоты и вынужденно, но все же пожал руку, которая чуть не убила его шесть лет назад. Друзья заулыбались, видимо, думая, что для этих двоих теперь что-то изменится. Томми извинился и отправился на танцпол с очень кстати повисшей у него на шее незнакомой блондинкой...
  
  Бен тоже был на этой вечеринке. По очкам он оставался вторым номером сборной (благодаря своей сенсационной победе в комби и одиннадцатому месту в супер-джи Фил Эртли обошел соперника), поэтому Бену пришлось присутствовать, но не нужно было являться мастером дедукции, чтобы догадаться, что удовольствия ему эта праздничная туса не доставила. Каково самолюбивому, заносчивому, ревнивому к чужим успехам Гайару смотреть на то, как все кругом превозносят кого-то еще, и не кого попало, а двух его заклятых врагов - Эртли и особенно Ромингера, который осмелился топтаться на поле Бена - в скоростных дисциплинах - и уверенно и с большим преимуществом обыгрывать его! Бен не мог откосить от тусовки, он пришел, но был мрачен и неразговорчив, хоть и старался казаться спокойным и расслабленным, но получалось неправдоподобно. Все знали, что он слил эти соревнования напрочь: итог в виде двадцать девятого места в супер-джи (предпоследнее) и двадцать второго в даунхилле был для него однозначным провалом. Слалом Бен не ходил, так что завтра с утра он собирался покинуть неблаговоливший ему в этом году Китцбюэль.
  Амели была с ним. Ее изящное темно-красное вечернее платье делало ее одной из самых красивых девушек на вечеринке, но она выглядела подстать своему бойфренду - печальной и молчаливой. Томми сочувствовал ей про себя, понимая, что Беноид и по жизни не самый приятный индивид, а уж такой эпик-фэйл должен был превратить его в натурального Франкенштейна. Должно быть, он вынес бедняжке весь мозг. Но Томми даже не смотрел в сторону Амели, не желая платить ей подставой за подставу.
  Зато обратил внимание на стакан виски в руке Гайара. Ромингеру уже не казалось таким диким, что спортсмен может пить спиртное, хотя для себя он это все еще считал почти абсолютно недопустимым. Бен был явно не настолько строг к себе.
  Томми не хотелось уходить, хотя он собирался снова лечь спать в десять. Было уже около одиннадцати, и он никак не мог заставить себя вернуться в А-Розу. Другие слаломисты тоже не торопились, некоторые из них даже выпили по стакану пива или шампанского (но, конечно, только по одному). Томми пригласил Джен на медленный танец, но вовсе не для того, чтобы досадить Эртли, а просто так, потому что ему нравилась остроумная, спокойная девушка.
  И все же следовало идти баиньки. Мало ли, что остальные слаломисты продолжают тусить, это не они, а он впервые выйдет на Ганслерн, не говоря уже о том, что это вообще его первый старт в специальном слаломе на соревнованиях Кубка Мира. Томми попрощался с друзьями и важными дядьками и направился к выходу. Он вышел в холл и направился к двери, когда услышал свое имя. Обернулся.
  - Амели?
  Девушка торопливо указала глазами в сторону чилл-аут:
  - Можно тебя на минутку?
  Он думал, что Амели хочет пойти с ним в чилл-аут, но она схватила его за руку и потащила мимо арки, отделяющий уют чилл-аут от вестибюля, мимо гардероба в какой-то закуток, которого не было видно от входа в зал. И сразу же, не дав ему сказать и слова и не объяснив ничего, обхватила его голову руками, притянула к себе и прижалась губами к его губам. С ума сошла, подумал он мельком, а если их тут спалят? Но эта мысль тут же улетучилась под натиском ее горячих, нетерпеливых губ, ее язычка, который плясал у него во рту. Поцелуй разгорался, становился все более жадным и горячим, Амели погрузила пальцы в его волосы, избегая шрамов на его затылке (помнила, что он очень не любит прикосновений в этой области), тихо застонала, прижалась бедрами к его бедрам, и он послушно завелся, возбудился, как черт, одной рукой обхватил ее за талию, второй мял и поднимал шелк ее платья на бедре. Ощутив, что она с ним сделала, Амели снова застонала, ее рука легла на его ширинку, наслаждаясь его упругой силой, его страстью. Она чувствовала сквозь тонкую шелковистую дорогую шерсть его брюк, какой он твердый и горячий. Его руки - тоже горячие - на ее бедрах, она слышала, что его дыхание участилось, ощущала жар его мощного тела, почти не смягченный костюмом, ловила его нетерпение и желание...
  - Томми...
  - Амели...
  Они забыли обо всем. Он - о том, что у него завтра ответственнейший старт, о том, что у Амели есть строго определенное место в его жизни - его тайная любовница. Она - о том, что ее парень бешено ревнив и переживает сейчас не самый легкий период в жизни и карьере... Они забыли обо всем, кроме того, что жаждут друг друга. Бешено, страстно, безумно. Она рывком вытянула его рубашку из-под пояса, быстро расстегнула ремень и молнию на брюках, провела нетерпеливыми пальцами по его мускулистому животу вниз, и его каменно-твердый член с готовностью ткнулся в ее ладонь.
  - Томми... забери меня отсюда.
  Он не ответил, нашел ее губы и снова начал целовать, его рука проникла под вырез ее платья, под тонкий кружевной лифчик без бретелей, его ловкие пальцы нащупали кольцо пирсинга в ее соске и потянули так, как она любила, безошибочно находя идеальный баланс между приятной, сладкой болью и жгучим, непередаваемым наслаждением. Он умел находить грань везде, этот парень, и на горнолыжной трассе, и в постели, и пользовался этой гранью с филигранным, вызывающим мастерством. Амели снова выдохнула его имя и заскользила вниз, пока не оказалась перед ним на коленях, и он в свою очередь застонал, откинув голову назад. Теперь его пальцы запутались в темных распущенных волосах девушки, прижимая ее голову к себе, и она обхватила его губами, втягивая его в себя. Так глубоко, как это умела делать только она.
  
  Он попытался на секунду собраться с силами и отстраниться от нее, где-то в глубине сознания еще теплилось понимание того, что они тут не так уж и классно спрятались, и их в любой момент могут тут застать... а ситуация, чего уж там, весьма пикантная - девушка неудачника Бена Гайара делает минет серебряному медалисту сегодняшней гонки. Но это понимание оказалось сметено волной жаркого наслаждения. Он был всего лишь мужчина... двадцатидвухлетний, уставший, возбужденный... к тому же, заставивший себя сегодня прыгнуть выше головы, а других - поверить в то, что он способен еще на что угодно, даже побороться за общий зачет...
  Закончив дело, Амели поднялась на ноги и прижалась к его груди... Нежная, опытная, самая искусная любовница на свете. Он прикрыл глаза от наслаждения, прижимая ее к себе, она с жадностью пила его дыхание, смаковала его удовольствие, и он, опытный и щедрый любовник, не мог позволить себе оставить ее неудовлетворенной. Поэтому он прижал ее к стене, поспешно застегнул свои брюки, чтобы не свалились, задрал ее платье до талии и начал ласкать ее так, как он точно знал, она очень любила. Пробормотал:
  - Ужас, Амели. Вдруг кто-нибудь нас тут спалит.
  Она тихо засмеялась, прошептала:
  - Плевать, пусть весь мир подождет.
  - Ты это своему Бену скажи, - Его пальцы нащупали еще одно стратегически расположенное колечко, и Амели вскрикнула от наслаждения. Он поспешил заткнуть ей рот поцелуем.
  - К черту Бена, - хихикнула она. - Должна же быть какая-то справедливость на этом свете. Я ни разу не кончила с Беном, понятно?
  - Чего?!
  - Только с тобой, Томми, - она застонала, он ощутил, какая она горячая, тугая, мокрая. - Только с тобой мне не приходится... притворяться...
  Ее громкий стон мог бы быть слышен и на улице, как ему показалось, и Томми снова торопливо начал целовать ее. Возможно, из-за этого он не заметил тень на стене, застывшую несколько секунд назад. Когда же включился - было поздно.
  Может быть, ему следовало бы помнить о том, что он должен беречь свою голову, и не заниматься соблазнением чужих жен и девушек, не позаботившись предварительно об охране или хотя бы горнолыжном шлеме. Когда его атаковал Бен, он был совершенно не готов к отпору. Он наслаждался финалом Амели, когда все случилось. Но ему повезло - удар, хоть и был сильный, но как-то прошел по касательной, а Бен тем временем, решив, что вырубил Ромингера, накинулся на другого врага. На горнолыжной трассе он был неплохим стратегом, а в драках - так себе. Ему бы сейчас бить Ромингера, который был совершенно не готов к нападению, а он бросился на изменившую ему девушку.
  Бен с силой оторвал Амели от любовника, схватив за плечо левой рукой, чтобы не отшатнулась, а правой с яростью ударил ее в лицо:
  - Ты... проклятая шлюха!
  Удар был такой силы, что разбил ей нос и губы в кровь. Томми уже не думал ни о чем, он в свою очередь бросился на Бена. Как он смел ударить ее?!
  Амели упала, Томми отшвырнул Бена от нее и несколько раз ударил в зубы. он просто кипел от ярости, как, впрочем, и Гайар, который одновременно увидел, как его девушка обжимается с его злейшим врагом и услышал, как она рассказывает при этом, что этот враг намного лучший любовник, чем он сам.
  Неизвестно, кто из них был в большей ярости - Томми, на глазах которого ударили женщину (к тому же, его женщину), или Бен, который открыл, что Амели с таким удовольствием изменяет ему с врагом, но Томми был трезв и собран, а Гайар прилично пьян, и его бешеная, яростная атака довольно быстро захлебнулась после первых ударов Ромингера. Амели рыдала, прижавшись к стене, ее лицо было в крови, она что-то пыталась сказать, но никто ее не слушал.
  Томми уже успел сбить Гайара с ног, когда на него накинулись двое и скрутили руки:
  - А ну прекрати, Том! Кончай! Совсем свихнулись оба?!
  Это были свои. Раф, Матт, Адам и до кучи Эртли и Кродингер. Кто их сюда позвал? Возможно, кто-то услышал шум и тут собрались все, а вмешаться решили именно свои. Томми замер, глядя, как Альдо и Адам Дитхельм помогают Бену подняться с пола. Проворчал:
  - Все. Отпустите. Я его не трону.
  Отпустили. Он тут же повернулся к Амели:
  - Ты как, детка?
  Она в изнеможении прислонилась лбом к его плечу, ее все еще трясло от слез. Кродингер принес несколько салфеток, одну дал Томми для Амели, вторую протянул Гайару. Никто не хотел смотреть на Бена, хотя он и был прилично избит. В этом кругу не любят мужчин, поднимающих руку на женщину. Всем было ясно, что тут произошло, и почему у Амели лицо в крови. Возможно, их отношение к ней тоже поменялось, но все это не означало, что ее можно бить.
  - Нужен врач? - спросил Фил.
  - Нет! - вскинулась девушка и снова заплакала. - Томми, я хочу уйти отсюда.
  - Конечно, малышка. - Избегая смотреть на Гайара, у которого его стараниями была такая же свекла на физиономии, Томми поднял ее на руки. - Все, не плачь, все уже кончилось. Парни, извините. Альдо, можешь вызвать такси?
  
  Он помнил, что у него с утра соревнования. И помнил, что Амели никогда не займет в его жизни большее место, чем у нее уже есть. Но все эти мысли в данный момент были вторичны. Он должен был позаботиться о любовнице. Он не мог отпустить ее в номер, к Бену. Он попросил Рафа, который из всех присутствующих был ближе всех к Гайару, забрать что-нибудь из одежды Амели, и увез ее к себе в А-Розу.
  
  - Пап, ты меня совсем не слушаешь! - с упреком сказала девушка.
   - Потому что ты сама не знаешь, чего хочешь, - отец снял очки в тонкой обманчиво простой серебристой оправе и поднял глаза от ноутбука. - Сегодня ты хочешь больше внимания уделять возвращению в спорт, вчера выносила мне мозг контрактом с этим, как его, 'Диманш хай лукс', и все это при несданной сессии. Несерьезно, Лиз.
   Но она опять упустила нить разговора, ее внимание было приковано к экрану телевизора. Схватив пульт, она увеличила громкость.
   -...Автором самой громкой сенсации сегодняшнего скоростного спуска на Штрайфе стал швейцарский гонщик Томас Ромингер, который разделил второе место и серебряную медаль с австрийцем Лукасом Зальцером. Золото предсказуемо досталось Патрику Келс-Густаффсену из Лиллехаммера, Норвегия.
   Показали тройку призеров, но Лиз смотрела только на одного, молодого светловолосого атлета в стартовике швейцарской сборной. После этой катастрофической фотосессии вместе с ним и Джиджи Маркезе она твердо решила больше о нем не думать, но он будто специально попадал в зону внимания медиа. Сегодня утром ей под руку попался спортивный иллюстрированный еженедельник, в котором Томми был посвящен целый разворот. С дурацким заголовком 'Хипстер-миллионер меняет кеды 'Converse' на горнолыжные ботинки'. И, разумеется, рекламная фотка Томми, вовсе без кед, босиком и в убитых джинсах, экстремально низко сидящих на бедрах, зато с лыжами 'Хэд' на загорелом голом плече. Идеальный торс выглядит, как полированная бронза. А на соседней страничке лыжи уже на месте, кадр Томми в вираже на трассе скоростного спуска неделю назад на Лауберхорне. И еще вопрос, где он лучше смотрится - везде прекрасен. Но это только видимость, Лиз знает это точно. И плевать ей на него миллион раз.
   А отец удивил. С улыбкой глядя на экран телевизора, он покачал головой:
   - Знаешь, все-таки это потрясающий парень. Этот Томми. Он вполне может собой гордиться.
   - Ага, - рассердилась Лиз. - Чем он и занимается, правда? Это просто самовлюбленный, наглый...
  - Да перестань, - отмахнулся Райни. - Он нормальный, адекватный человек, очень упорный, серьезный. Мне иногда приходится общаться с ним по делам Дорелль, с ним на самом деле приятно работать. И посмотри, как многого он добился, причем в совершенно разных невзаимосвязанных сферах.
  - Не надо вот только этого! Я просто слышать не могу, как ты поешь ему дифирамбы, после всего, что он сделал со мной!
  - Лиз, - Райни притянул ее к себе, взъерошил рыжие кудри. - Доченька, я помню. Но он очень дорого заплатил за это, и речь сейчас о другом. Просто... не хочу тебя обидеть, но все, за что он берется, у него отлично получается. Он знает, к чему стремится, и бьется за это. А ты... у меня ощущение, будто не знаешь, за что браться. Ты хватаешься за все подряд, но такое ощущение, будто моментально теряешь интерес. А он идет к цели. Серебро на Штрайфе, сама знаешь, это может быть тем результатом, на который иные спортсмены пашут всю жизнь, но не попадают даже в десятку. А посмотри-ка вот на это...
   Он повернул к ней ноутбук.
   - Что это?
   На экране - защитный горнолыжный шлем в пяти проекциях. Бело-голубые аэродинамические полосы, на макушке серебряный силуэт парящей хищной птицы. Обычный логотип Дорелль - белые маленькие буквы в черном овале на затылке, рядом - маленький ядовито-зеленый череп с самокруткой в зубах и буквы TLR, средняя L - маленькая.
   - Это он сделал для Штромпер, - пояснил отец. - Только ее подписали, она сразу же потребовала, чтобы он делал для нее шлем и маску. Не представляю, как он все успевает, но видишь - как-то ухитряется.
  Лиз нахмурилась, отстранилась от отца и села на край стола.
  - Поверить не могу, что я сижу тут перед тобой и оправдываюсь в том, что хочу вернуться в спорт по-настоящему. А ты не можешь ничего внятного ответить, зато нахваливаешь человека, который сломал мою жизнь.
  - Малышка, - папа тяжело вздохнул и отодвинул от себя ноутбук. - По-моему, тебе пора переставать себя жалеть. Ты только этим и занимаешься последние шесть лет. Да, я первый признаю, что повод у тебя есть. Но... - он остановился, запнулся, подыскивая слова, с помощью которых пробился бы к своей упрямой, обиженной, несчастной девочке. - Но нужно уже оставить это в прошлом. Отпустить. И смотреть в будущее. Лиз, у тебя вся жизнь впереди, и глупо тратить ее на сожаления и обиду. Ты хочешь вернуться в спорт? Так давай, не вопрос. Я позвоню Регерсу и попрошу включить тебя в запасной состав на юниорский старт в Шладминге. Но у меня есть условие - не позднее тридцатого января ты пересдашь хвост по теории психоанализа.
  
  Лифт остановился на третьем этаже, и Томми повел Амели к себе в номер. В кармане его пиджака зазвонил телефон. Простой зуммер означал, что на этот контакт у него не установлена никакая мелодия. Одной рукой поддерживая девушку, другой Томми вытащил смартфон и удивленно уставился на экран.
  Это был Бен. Томми показал экран Амели:
  - Есть идеи, что ему надо?
  Она молча помотала головой. Кровотечение из носа и разбитой губы уже прекратилось, но выглядела она все еще ужасно, и Томми еще не принял решения, следует ли вызвать к ней врача. Увидев на экране надпись 'Бен Гайар', девушка помотала головой. Поняв ее, Томми ответил:
  - Да?
  - Передай Амели, чтобы немедленно ехала в отель, - резко сказал Бен.
  - Угу. Она бежит, теряя тапки, - холодно ответил Ромингер.
  - Дай ей трубку.
  Томми показал телефон Амели, спросил ее взглядом - 'возьмешь?', она торопливо помотала головой.
  - Она не хочет говорить с тобой, Беноид. Раф еще не пришел?
  - Торп? Зачем?
  - Дай ему собрать что-нибудь из ее одежды и не маячь. Хоть раз в жизни поведи себя, как нормальный человек. - Томми достал из кармана магнитную карту и открыл номер, пропустил Амели вперед. - А я лично обещаю тебе, если ты еще хоть раз тронешь ее пальцем, я продолжу с того места, на котором нас прервали.
  - Это я обещаю тебе, - хрипло отозвался Бен, - Что я тебя прикончу. Не убью, нет. Это было бы слишком просто. Не знаю пока, когда, и не знаю, как, но это будет.
  - Ой, ой, - устало сказал Томми и открыл дверцу холодильника в шкафу. - Подрочи на ночь, Бен, и ложись спать, стравишь лишний пар. Ты меня о-очень напугал. Покеда, чемпион. - И он отключился. В холодильнике, как он точно помнил, были кубики льда, и сейчас он искал именно их. Нашел, завернул три штуки в салфетку, протянул Амели: - Давай, аккуратно. Держи. - Он помог ей приложить лед к носу. - Давай позовем доктора, детка.
  - Не надо. Раф принесет мою одежду?
  - Принесет. Если Бен ему разрешит забрать. Если нет - завтра после соревнований сходим и купим все.
  Она истерично засмеялась:
  - Я... ушла без ничего. Ни документов, ни денег, ни телефона. Только то, что на мне. Ни даже теплой одежды.
  - Я бы не стал переживать из-за этого, - сухо ответил Томми. - Если он не вернет твой паспорт, ты вернешься домой с Альдо или Эртли, они оба приехали на своих машинах. На границе машины со швейцарскими номерами никогда не останавливают. Дома обратишься в полицию, скажешь, что потеряла паспорт и получишь новый вместе с ид-картой. Сим-карту восстановить - вообще не проблема. Это все решаемо. Ты рассматриваешь вариант вернуться к нему?
  - Нет, - Амели посмотрела на него поверх салфетки со льдом, прижатой к носу. - Ты можешь думать, что хочешь, Томми, но я себя не на помойке нашла. Я не собираюсь жить с тем, кто может ударить меня.
  Она смотрела, как он раздевается. Снял пиджак, развязал галстук, расстегнул рубашку. По нему было совершенно незаметно, что он провел вечер так бурно - сначала любовь, потом драка. Даже рубашка не помялась и волосы не растрепались. Он больше не делал мелирование, как в юности, но его парикмахер явно знал свое дело - светлые густые волосы были отлично подстрижены, подчеркивая тонкие, решительные черты молодого человека и идеально сохраняя форму даже после того, как он снимал шлем с подшлемником или после мордобоя. Услышав ее ответ, он спокойно кивнул:
  - Понимаю. Что планируешь делать?
  - Сейчас или вообще?
  - В глобальном смысле. - Томми аккуратно повесил костюм на вешалку, поправил лацкан пиджака, мистер хладнокровие в экстра-прекрасной упаковке. Остался в трусах, подошел к бару, посмотрел на Амели через плечо:
  - Хочешь выпить?
  - Если есть нормальное вино...
  - Вино есть, но насколько оно нормальное...
  - Давай. В глобальном смысле - я вернусь домой, в Вербье. Бен меня ударил, я больше знать его не хочу.
  Томми кивнул, налил красного вина в бокал, протянул ей. Она вопросительно взглянула на него:
  - Ты не будешь?
  - Нет. Ну-ка, дай я взгляну.
  Девушка отвела в сторону салфетку со льдом, Томми осторожно поднял за подбородок ее лицо к свету, присмотрелся, стараясь не вспоминать о том, что боится крови.
  - Нос уже не кровит, а губы целы. Ничего, детка, твоей жизни точно ничего не угрожает.
  Она улыбнулась, ее руки легли на его грудь, скользнули на бока, за спину. Теплая упругая кожа, стальные мускулы, татуировка, извивающаяся вокруг правого бицепса. Нельзя было не залюбоваться им, хотя Амели никогда не позволяла себе забывать о том, что все мужики, не исключая и такие лакомые кусочки, как Томми Ромингер - в сущности, просто козлы. Бен только что снова доказал ей эту истину, ну и Томми не опроверг. Ведь он продолжает жить со своей Ромейн и при этом с удовольствием трахается с Амели. Но, козел или нет, в постели этот парень может показать небо в алмазах... Несправедливо, чтобы такой мужчина радовал только одну женщину.
  Амели мягко отобрала у него лед в салфетке, положила на прикроватный столик, прижалась к нему, запустила руку в его 'боксеры'. Он, как всегда, возбудился молниеносно, освободил ее грудь, прильнул губами к соску...
  Стук в дверь заставил их отпрянуть друг от друга. Томми выругался, пошел открывать. Это был Раф, он совершил маленькое чудо - раздобыл не только много одежды Амели, но и ее сумочку, в которой были ее документы, деньги, телефон и ключи. Бен ему почти не мешал - сидел и напивался, рассуждал, что все бабы - суки и что в мире нет ни одной честной женщины. Томми почти пожалел бедного Гайара, у него сейчас и вправду черная полоса - результаты просели, женщина наставила рога и ушла, паршиво. Томми на его месте тоже напился бы, как недавно текилой с Ромейн. Текила помогла тогда снять дикую головную боль и тоску по Лиз... Раф ушел, Амели собиралась продолжить с того места, на котором их прервали, но Томми совершил невозможное - отстранил ее.
  - Детка, у меня завтра первый старт в слаломе. Хочу откатать его более или менее прилично, это для меня очень важно. Надо поберечь силы.
  - Я сама все сделаю, - прошептала девушка, ластясь к нему. Томми понадобилась вся его железная сила воли, чтобы остановить ее:
  - Нет. Завтра после соревнований я весь твой. Сейчас мы ложимся спать.
  Во сне он обнимал ее, шептал что-то, но неразборчиво. Потом, не просыпаясь, занялся с ней любовью, такой ласковый, страстный... Во сне он видел свою любовь. Называл ее имя, но, как Амели ни прислушивалась, она не могла разобрать ни слова.
  - Лиз... Огонек...
  
  Томми проснулся от сигнала будильника на телефоне в состоянии непонятной тихой радости. Он провел ночь, занимаясь любовью с Огоньком, теперь они никогда не расстанутся. Он даже во сне помнил, что между ними была огромная пропасть, но не мог вспомнить, как и почему теперь эта пропасть исчезла, да ему и было все равно, главное, что они вместе, что у него больше нет нужды искать счастье и покой у нескольких женщин, потому что сейчас он с той, которую так сильно любит.
  Сон рассеивался, Томми возвращался в реальность... Номер в А-Розе, залитый лучами утреннего солнца. Кто-то рядом в постели. Он поспешно повернул голову. Ах да... черт... Черные волосы, раскинутые по белоснежной подушке. Не Лиз. Амели. Она порвала со своим Беном, который застукал их на парти в Сноу-Арене в совершенно недвусмысленной ситуации. Драка, разрыв, и вот вуаля, теперь она с ним.
  Впрочем, что бы она там себе не думала, он не готов возводить ее в статус своей постоянной девушки. Она его любовница, ни больше и ни меньше. То, что ей вздумалось утащить его в темный уголок на движухе, не означает, что теперь он должен взять на себя полную за нее ответственность.
  Значит, тот его сон... Ему снилась Лиз, но ничего между ними не поменялось. Во сне он мог любить милую, нежную девушку, свою первую любовь, но наяву в нем не было ничего, кроме презрения и ненависти к жестокому и двуличному существу. И решимости расплатиться с ней за все. Томми встал и пошел в душ.
  
  Завтрак им принесли в номер: Томми решил, что не следует подвергать Амели риску встречи с Беном, да и ему самому перед стартом в слаломе скандал даром не был нужен. Бояться такого, как Гайар, много чести, но и недооценивать неприятности, которые тот мог принести, тоже не стоило.
  Они сидели перед сервировочным столиком. Амели смущенно улыбнулась Томми - сцена получилась такая по-домашнему уютная, совсем семейная. Он в одном полотенце, обмотанном вокруг бедер, и она в кружевных черных стрингах. Перед ним стакан молока, перед ней чашка кофе. Ветчина, омлет, блинчики. Томми поглядывал на нее исподлобья, наконец, сказал:
  - Ты... все еще принимаешь эти свои таблетки?
  - Какие? Противозачаточные?
  - Да.
  - Не беспокойся. Ты о том, что было ночью?
  Он кивнул:
  - Я... кажется, полез к тебе во сне. И ничего не использовал.
  - Ничего, у нас не будет с этим никаких проблем.
  До сих пор он никогда не забывал о презервативе, особенно после того, что произошло с Лиз, хотя и до того он старался быть аккуратным. Даже имея дело с Амели, он всегда заботился о безопасности, хотя знал, что она принимает таблетки, а инфекций можно было не бояться с учетом того, что оба ее любовника - спортсмены кубка мира, которые проходят регулярные медосмотры. Сейчас, когда с ним во сне случился такой странный приступ лунатизма, приходилось только рассчитывать на то, что она действительно регулярно принимает контрацептивы.
  - Томми, - негромко позвала она, глядя на него поверх чашки с кофе. - Если хочешь... теперь мы можем встречаться чаще.
  Он помедлил, намазывая блинчик мармеладом. Он понимал, что у вопроса двойное дно, и поэтому ответил сдержанно, но твердо:
  - Не стоит, Амели. Меня все устраивает.
  У ответа тоже было двойное дно.
  
  Шестьдесят второй стартовый номер вполне мог бы означать, что спортсмен не имеет ни шанса пробиться вверх по разбитой трассе. Но это была гонка в рамках Ханненкаммреннен, и организаторы, как всегда, считали делом чести подготовить полотно идеально и не пожалели на это ни средств, ни сил. Всю ночь на Ганслерн работало несколько десятков единиц техники и более пятисот человек - солдат и инженеров. Утром, когда комиссия, состоящая из руководства Мужского Кубка мира, наблюдателей FIS и тренерского совета, состоящего из главных тренеров большинства стран, чьи спортсмены выступали в этой гонке, вышло принимать трассу перед началом соревнований, они увидели идеальное покрытие. Директор трассы уверенно заявил, что она выдержит все семьдесят восемь стартовых номеров - именно столько спортсменов были заявлены на участие в гонке. Когда первые пятьдесят номеров отстартовали, любой, самый скептически настроенный наблюдатель, должен был признать, что трасса действительно держится безупречно. Сбоку трассы дежурили техники и волонтеры, которые равняли полотно через каждые 15 стартов, и, поскольку погода была ясная, но холодная, условия гонки оставались отличными.
  Трасса была технически сложная, рельеф, как обычно, тоже предъявляющий высокие требования к подготовке слаломистов, поэтому сюрпризов и прорывов вверх, как и на самом Штрайфе, было довольно мало. На первом месте цвел маститый француз Адриен Тонда, прошлогодний обладатель МХГ в слаломе. На втором - его извечный конкурент австриец Деннис Оберхольц, на третьем - итальянец Марио Неджиа. А на четвертом и пятом, рядышком, скучковались два знаменитых швейцарца - Филипп Эртли и Альдо Кродингер. Между ними было 10 сотых в пользу Фила. А от лидера-француза Эртли отставал всего лишь на 39 сотых.
  Томми, который ждал своего старта наверху, мог позволить себе смотреть проход лидеров на мониторе. Тренера в слаломе у него не было, а лыжи он отдал сервисерам, поэтому он спокойно разминался, прервавшись только на время, пока шли спортсмены до пятнадцатого стартового номера.
  Он хотел дотянуться до своих врагов для начала на спортивной арене. С Беном этот номер вполне прошел - Томми быстро прогрессировал, и сейчас уверенно подбирался к позиции Гайара в зачете скоростного спуска, ему оставалось около 100 очков, чтобы догнать Бена. А вот с Филом дело обстояло по-другому. В слаломе у Фила было уже почти 300 очков, а у Томми - ноль, и, глядя на технику Эртли, Ромингер был вынужден признать, что шансы его дотянуться до Фила в его двух профильных дисциплинах ниже плинтуса. Эртли просто порхал по трассе, легко и изящно, казалось, будто бы не в напряг. Эксперты придерживались мнения, что атаковать он будет на второй попытке. В отличие от обычной и вполне разумной тактики многих спортсменов, которые рисковали и гнали на все деньги в первой попытке, а во второй осторожничали, стремясь сохранить позицию, Фил делал по-другому. Его первый проход часто бывал точен и аккуратен, и, если он давал ему базу для атаки на пьедестал, во второй попытке Фил рисковал и шел куда более агрессивно и быстро. Эта тактика привела его на одно из высочайших мест в мировой классификации слалома - номер 3.
  Когда пришло время Томми выдвигаться на старт, солнце стояло в зените. Заканчивалась первая попытка, зрители на Расмусляйтен стремительно расходились, справедливо полагая, что прорывов уже не будет, и лучше потратить это время, попивая глювайн или пиво в многочисленных кафешках и пивнушках, которые за этот январский уикенд зарабатывали на целый год. Ну а Томми Ромингер решил по-другому. Он не был блестящим слаломистом, но он был просто очень талантливым и упорным спортсменом, и еще постановка трассы оказалась для него идеальной. Трассу ставил никто иной, как тренер Фила Эртли Давид Малли. Видать, они там рассчитывали, что Фил на оптимальной для себя постановке сможет выйти в лидеры на первой попытке, но Тонда, Оберхольцу и Неджиа было пофигу, кто и как им ставит трассу. Зато для Томми такая постановка отлично подошла: он атаковал, и вполне успешно.
  Тридцатый на финише - чудом пролез, разница с 31 местом - 0.02. Большего от него никто и не ждал. Пробился во вторую попытку, и очень постарается закрепиться и подняться как можно выше.
  
  После окончания первой попытки, когда стало ясно, что он пробился во вторую, началось какое-то светопреставление. Интервью, звонки, шум, разговоры - то, что он едва мог переносить в последнее время. Последней каплей было заявление Регерса, что сейчас они быстро собирают совещание, в котором участвует весь наличный тренерский состав, чтобы обсудить стратегию во второй попытке. Вот тут Томми психанул:
  - Ты можешь собрать сто гребанных совещаний и сплясать там стриптиз, я не собираюсь присутствовать! Мне, черт подери, нужно просто немного отдыха и гребанной тишины!
  - А мне даром не нужен спортсмен, который еще не заработал ни единого балла в дисциплине, а уже начал выеживаться! - вызверился в ответ Регерс, как когда-то на отца Томми. И тот снова доказал, что родная кровь не водица:
  - Увидимся на старте, босс! - бросил на снег чехол с ботинками и решительно направился в сторону выхода со стадиона, даже не взглянув в сторону Планка и Карра, которые собирались обсудить с ним состав ускорителей. Регерс открыл было рот, чтобы выдать вслед самовольнику пару ласковых... но понял - бесполезно. Черт с ним. Очередной Ромингер, который лучше знает, что ему нужно - и хорошо, пусть. Сольет старт - будет чем прижать, Не сольет - тем лучше, пусть делает, что хочет. Регерс посмотрел в сторону сервисменов:
  - Не парьтесь, ребята. Мажьте чем сами сочтете нужным.
  
  А Томми нашел себе тихий закуток в одном из кафе. Чашка кофе (в которую капнул одну каплю из заветной фляжки Монфор Маалот), темные очки, поднятый воротник куртки без национальной символики. Детская бейсболка с символикой 'Тачки', обменянная Мишель-Осеанн на самый топовый 'Дорелль'. Его никто не трогал, что его устраивало вполне.
  Устал. Устал. Последние четыре дня вымотали его до крайней степени. Тренировка. Контрольная тренировка. Супер-джи и комби. Даунхилл. И вот сегодня, пятый день и Ганслерн. Коварная, сложная, одна из престижнейших слаломных трасс в мире. Склон, который может обмануть любого мастера своей кажущейся дружелюбностью, а потом свалить его при первой же возможности. Томми понимал, что совещание для него - последняя из всех возможных фишек. Его там бы просто накрутили до без пяти минут истерики. А ему сейчас нужно состояние 'на все с высокой колокольни' - он просто стартует и сделает все, что в его силах. А потом сядет в поезд и поедет домой.
  Он достал телефон и набрал сообщение воттсап:
  'Па, я хочу домой. Купи пива и пусть меня кто-нибудь встретит, S6, REX '
  И в ответ просто:
  'ОК. Нефильтрованного или бланш?'
  На папу всегда можно положиться.
  
  Когда он появился на старте Ганслерн, выяснилось, что он не тридцатый, а двадцать девятый - восемнадцатый, оказывается, поймал вешку и был дисквалифицирован. Как это классно, хотя бы во второй попытке стартовать вторым! Дело даже не в чистой неразбитой трассе, а просто... спокойно, не успеваешь насмотреться на чужие сходы и ошибки. Открывающий прошел, и хорошо. А потом тридцатый, словенец. Томми постарался отгородиться от того, кто до него и кто после, ему просто важно пройти трассу по максимуму. Когда-то его папа выиграл слалом в Кран-Монтана тоже с шестьдесят-какого-то стартового номера. После первой попытки двенадцатый, после второй - победитель. Но папа - супермен, куда там с ним тягаться, он и террористов валил. Томми не собирался биться за пьедестал, какой в этом толк? Он ставил себе реальные цели. Если парень со стартовым номером 62 попадает в тридцатку, он в любом случае - сенсация. Он - супергерой 21 века, времена изменились. Тридцатый показал (разумеется) первое время, целых 57,65, и Томми предстояло попытаться улучшить этот результат... с учетом офигенного преимущества в целых 2 сотых!
  К счастью, до тренерской банды во главе с Регерсом доперло, что лучше оставить Ромингера в покое, что они и сделали, решив, что он, скорее всего, и сам понимает, что от него сейчас никаких запредельных подвигов не требуется. Все, что он должен сейчас сделать - это пройти трассу ровно и аккуратно, не рискуя, и успешно финишировать. Возможно, это будет не быстро, и у него останется тридцатый результат, но это будет уже зафиксированный FIS результат, первые 1-2 очка в зачет Кубка мира в слаломе, уже не говоря об общем зачете, в котором у Томми после его вчерашнего второго места все было вполне шоколадно. Похоже было, что, как бы у Ромингера дальше не сложились дела в этом сезоне, дорогу на финал в даунхилле он себе уже заработал.
  Стартовый судья наклонился, закрыл омегу, Томми навис над стартом, удерживая наклонное положение мышцами пресса и спины, а не на палках, которые упирались в стартовые площадки. Его тело было напружинено в ожидании сигнала, чтобы не потерять ни единой сотой секунды на старте. Ничтожный гандикап в 0.02 не позволял такой роскоши, как потеря времени.
  Просто пройти трассу, не рискуя, не выделываясь, не атакуя, и аккуратно финишировать? Да, он отлично знал о беспроигрышной стратегии на вторую попытку. Даже если бы Регерсу удалось затащить его на это идиотское совещание, там ему скорее всего озвучили бы именно этот сценарий. Только он отказался от совещания (это ж выдумать такое надо, совещание по слалому, надо папе рассказать, как анекдот, кто-то там у себя в FIS совсем обюрократился!). И сделать все решил по-своему. Атака на первой попытке принесла свои плоды, он пробился на почти тридцать позиций вверх, и сейчас был намерен проверить, сколько строчек финишного протокола ему удастся взять с помощью новой игры по максимальной ставке. Разбойничья Ромингеровская кровь, которую не удалось смягчить примесью голубой крови по двум линиям, не желала мириться с тактикой минимального риска. Зачем ему 1 или 2 очка в зачет слалома? Чтобы позволить Регерсу потом надувать щеки перед спонсорами, что в тридцатке оказалось не три швейцарца, а четыре? Он отлично понимал, что при разнице в 3 секунды с лидером Адриеном Тонда ему вряд ли по зубам даже двадцатка, не говоря уже о десятке и тем более о призах, но он хотел бросить вызов судьбе и испытать свои силы и везение.
  На верхней половине трассы у него это отлично получалось. Первая засечка была -0,22, вторая -0,49. Глядя на монитор, Регерс мог только выругаться с оттенком восхищения. Но ближе к финишу Ромингер еще сильнее наддал, еще прибавил, и это становилось уже по-настоящему опасным. Незадолго до третьей засечки он начал, по выражению Малли - тренера Филиппа Эртли - 'чудесить'. Слишком высокая скорость вполне могла свалить его так же, как это произошло во время второй попытки в комби, и это почти повторилось, Томми зацепил бедром склон и едва удержался, потерял немного времени, и тем не менее, третья засечка давала уже -0,85. Спортсмен, который уже финишировал до Томми и коротал время на трибуне текущего лидера, скептически улыбнулся, глядя, как швейцарец изображает полет камикадзе, и в его улыбке читалось 'Ну-ну, твоя почти секунда в зеленой зоне ни хрена тебе не даст, если вылетишь'. А Томми еще наддал, и крайняя засечка давала уже непостижимые 1,08. Да, риск был, и с учетом мастерства Томми можно было сказать, что этот риск за гранью фола, но почему-то фортуна решила над ним смилостивиться. На последних воротах он зацепился носком внутренней лыжи за вешку и был на волоске от вылета или дисквалификации, начал терять равновесие все еще на скорости и в дуге, нелепо замахал руками, раскрылся, благополучно пересек финиш в начавшемся падении и приземлился на задницу посреди финишного выката. Восторгу зрителей не было предела. Из-за танцев с последней вешкой он потерял время, но все равно оказался быстрее предыдущего спортсмена на 0,62. Он шел в полную силу и боролся до последнего, уже практически проиграв и вылетев с трассы, смог повернуть этот вылет на нужное направление. Ему повезло, что трасса не оказалась на три-четыре метра длиннее. Невозмутимо поднявшись на ноги и отстегнув правую лыжу (левая отстегнулась при падении), Томми царственным поклоном поблагодарил приветствующих его зрителей и, улыбаясь от одного края шлема до другого, величественно направился к вожделенной трибуне. Фаны хором скандировали 'Том-ми! Том-ми!'
  Нет, конечно, его обгонят. Чудес не бывает... кроме тех, которые он творит сам. Разве это было не чудо, что он вылетел так четко и даже пересек финишную черту в соответствии с регламентом FIS? Одна лыжа отстегнулась при падении, но уже за финишем. Но, даже если он закончит гонку с двадцать девятым результатом, он знает свои силы и видит, над чем нужно поработать.
  
  Для австрийского спортивного телеканала гонку комментировал один из величайших слаломистов всех времен и народов - великолепный Андреас Корф. Глядя на битву Ромингера с последней вешкой, он сказал: "Да это натуральный гладиаторский поединок. Человек против горы!" И по какой-то неведомой причине, это высказывание положило конец отжившей свое кличке "мажорик". Впредь, как только Томми появлялся на трассе, звучало новое прозвище - "гладиатор". В этой кличке тоже был заметный оттенок иронии, но иронии пополам с восхищением: когда человек бросается очертя голову в заведомо проигранную схватку и все-таки вырывает победу, это не может не вызывать восхищение. А пока Томми второй раз в жизни ступил на трибуну победителей на финише соревнований Кубка Мира, и в его сердце пели фанфары и гремели альпийские рога. Он просто не чувствовал под собой ног, хоть они и были закованы в тяжелые ботинки жесткостью 180. Он понимал, что такое счастье, как вчера, сегодня ему не обломится, его неизбежно обойдут, но этот миг принадлежал только ему. Но финишировал следующий спортсмен, который по итогам первой попытки был двадцать восьмым, и его результат был +0,54.
  
  - На пари: его не обгонят следующие... скажем, пятеро.
  - Велика же у вас вера в собственного сына, мсье.
  - Ну, 0,62 не ахти какой отрыв, - Отто Ромингер поудобнее устроился перед телевизором. Дремлющий на его широком левом плече дымчато-серый кошак мявкнул сквозь сон, мол, 'не кантовать'. Детей доме не было: Мален в Барселоне, Томми в Китцбюэле, Ноэль в Лондоне, Мишель-Осеанн ушла в кино с подружками.
  - Так спорим или нет? - спросила Рене, устраиваясь рядом.
  - На что?
  - Твои предложения?
  - На большую порцию страстного секса, - с довольной ухмылкой предложил муж. Жена тут же отпарировала:
  - А можно подумать, для этого нам прямо надо спорить.
  - А твоя ставка?
  - Ну... что его десять не обгонят.
  На экране финишировал двадцать седьмой, и тоже не опередил Томми, его отставание по сумме двух попыток составило даже больше секунды. Дали крупный план временного лидера, стоящего на трибуне победителей. Увидев, что его результат пока не превзойден, он помахал рукой, а его улыбка стала еще шире. Взяв мужа под руку, Рене прижалась щекой к его правому плечу, не занятому котом:
  - Как приятно видеть его улыбку. Отто, почему наш ребенок так редко улыбается?
  - Редко?
  - Очень редко. Он всегда такой серьезный... Раньше он таким не был.
  - Раньше он был пацаном, раздолбаем. В поле ветер, в жопе дым. Теперь мужик. Вырос.
  Перед ее глазами встал тот шестнадцатилетний Томми, каким он был до того дня, когда его жизнь изменилась навсегда. Он весь искрился жизнерадостностью и жаждой жизни. Он был таким удивительным, таким потрясающим парнем. Несмотря на то, сколько седых волос ей принесли его выходки даже до того дня 6 января 2005 года, она всегда была так счастлива, что он именно такой, каким и должен быть ребенок - беззаботный, веселый, дерзкий, наивный, доверчивый, упрямый, как баран, предприимчивый, даже хулиганистый... На бюро в ее кабинете стояли фотографии всех четверых детей - Томми тогда было семь, и глядя на фото, мама будто до сих пор слышала его звонкий заливистый смех. На фотографии солнечный летний день, цветущий луг, и худенький белокурый мальчик бежит через высокую траву наперегонки с золотистым лабрадором. Она уверенно сказала:
  - Дело не во взрослости. Он раньше был другой. Веселый, открытый... я просто в шоке, Отто, что ты не видишь...
  Немного подумав над ее словами, муж пожал плечами:
  - Мне так не кажется. Нормальный парень. Упрямый, с характером. Я ими обоими очень горжусь.
  - Я тоже, но не в этом дело. Ноэль другой. Он легкий, позитивный. Понимаешь, о чем я? Он умеет быть серьезным, а умеет и расслабиться.
  - Ну не Ноэль же с двумя девицами путается, а Том.
  Рене только вздохнула:
  - Эта ужасная Ромейн такая же замороченная, как и он теперь.
  Двадцать шестой финишировал, чуть-чуть не дотянувшись до Томми, ему не хватило 11 сотых. Глядя, как сын улыбается на экране телевизора, Отто вдруг подумал, что жена все-таки права. Вспомнил:
  - Он просил купить ему пива и встретить.
  - Пива?
  - Ну да.
  - Так он к нам приедет? Не к себе?
  - Раз кто-то из нас его должен встретить, то, очевидно, к нам. Кстати, Рени, к вопросу о том, на что мы спорим. Кто продует, тот едет в Берн на вокзал.
  - Ну давай. Да, вот ты хитрый, уже двадцать пятый...
  Пока радоваться было рано: двадцать пятым был канадский слаломист, один из когорты довольно сильных спортсменов, который сильно ошибся на первой попытке и теперь старался пройти идеально и в то же время очень быстро. Его первоначальное преимущество перед Томми было 0,43. На первой засечке оно выросло до 0,48.
  - Если этот его обгонит, на вокзал еду я. Если со следующего до двадцатого - тогда ты. А если нет, тогда снова я, - сказал Отто. - Справедливо?
  - Вполне. Ой... - Вторая засечка, 0,51. Это становилось очень опасным... Но в середине, незадолго до третьей засечки, незадачливый Брендан поймал шест и был вынужден остановиться. Дисквалифицирован. Отто тут же прокомментировал это событие:
  - Дорогая, только не пейте пиво по пути, раз уж вам все равно ехать.
  - А еще не вечер, - безмятежно улыбнулась мать, любуясь своим старшим сыном на огромном экране.
  - Ну-ну.
  Двадцать четвертый показывал зеленые отрезки по всей трассе. Его гандикап в начале составлял 0,60, и эта цифра от отрезка к отрезку понемногу уменьшалась: 0,51, 0,38, 0,12... Как часто в таких случаях, стоял вопрос: что закончится быстрее - преимущество или трасса. В данном случае, преимущество закончилось на 0,05 быстрее - именно с таким отставанием от лидера спортсмен закончил гонку. Томми сиял, но на его лице уже появилось недоверие - неужели это правда? Он стартовал шестьдесят вторым, но уже точно попадал в 24! Он ведь так может и до двадцатки дотянуться!
  Следующим стартовал Тонио Аркуцци, итальянец, который после первой попытки был всего лишь двадцать третьим: прошел первую трассу как-то несобранно и небыстро, хотя считался тут одним из фаворитов. Очень талантливый слаломист, хотя и не самый стабильный. На его стартовой майке красовался номер 3, что означало, что он - один из сильнейших слаломистов мира. И не зря. Его первоначальное преимущество над Томми составляло 0,73, сначало оно начало уменьшаться, к третьему отрезку составило 0,55, но Аркуцци продолжал борьбу. И обошел на финише Томми на 0,23. Лидер сменился!
  - Ну вот, - разочарованно сказала Рене.
  - Ничего не поделаешь, Аркуцци тот еще монстрила, - философски ответил Отто. - Спокойно, милая, я делаю тебе предложение неслыханной щедрости. Оно тебя утешит. Можешь взять 'панамеру'.
  - Боже, сейчас умру от счастья.
  
  Было от чего - хотя 'Панамере' было уже полтора года, Отто никому не давал на ней ездить, уверяя, что просто боится за них, слишком мощный движок у этого агрегата. Даже жене не давал, хотя она отлично управлялась со своим спортивным мерсом.
  Еще четверо спортсменов не смогли обойти Томми, тем самым приблизив его к еще более впечатляющей позиции - теперь он был, в худшем случае, двадцатым. А потом его везение кончилось - пошли спортсмены со главе с блестящим слаломистом Джонатаном Заннербьорком, преимущество которых после первой попытки составляло более полутора секунд, и, конечно, для пятидесятисекундной трассы это было слишком много. Пятеро вклинились между ним и Аркуцци, девять человек обогнали обоих, один сошел, еще один очень сильно ошибся и отстал от Томми на полсекунды.
  Четвертый по итогам первой попытки Фил Эртли выдал превосходную вторую и возглавил гонку. Третий - итальянец Марио Неджиа - видимо, немного перенервничал и финишировал девятым, выбыв из борьбы за призы. Осталось двое сильнейших - Деннис Оберхольц и Адриен Тонда. Оберхольц тут же с места в карьер обогнал Фила, привез ему всего 7 сотых. А Адриен отстал от лидера на 16 сотых, заняв в итоге третье место. Гонка закончилась победой австрийца Денниса Оберхольца, к дикой радости большинства болельщиков.
  Регерс не мог скрывать удовлетворенную улыбку. Для него престижная гонка Ханненкамм закончилась супер-успешно. Золото Эртли в Комби, седьмое место Кродингера и одиннадцатое Торпа. Пятое место Торпа, одиннадцатое Ромингера и двенадцатое Эртли в супер-джи. Серебро Ромингера в даунхилле, Торп девятый, Фистер четырнадцатый, Гайар двадцать первый. Сегодня снова отличился Эртли, недалеко - на шестом месте - остановился Кродингер, а Ромингер - на восемнадцатом! Это было просто сенсационным. Герхардт чувствовал, что сделал самую верную ставку.
  
  Садясь в салон Порш Панамера, Рене улыбалась улыбкой кошки, слопавшей канарейку. Ах, красота. Молочного цвета кожа, везде поршевские прибамбасы, хотя, если уж совсем честно, ну ничуть не круче, чем в ее мерсе, подаренном ей мужем на 40 лет. Ладно, мы еще на движок посмотрим...
  Но гнать не хотелось. Разыскав в накопителе дисков свой любимый сборник Yello, она расслабленно откинулась на спинку сиденья под Stay, поплыла на волне идеального звука медленной, нежной песни и мягкого голоса Хайди Хэппи...Приятная истома во всем теле, ощущение полного счастья и удовлетворенности. Жизнь хорошая штука, и в ней есть куча потрясающих вещей, дарящих чудесное, бесконечное наслаждение. Хорошо бы и ее старший сын это понимал...
  По дороге она заехала в проверенную пивоварню недалеко от Венгена и заказала несколько бутылок бланша. Тоже способ расслабиться... Но сегодня он заслужил всего самого-самого лучшего, и, если уж ему хочется пива, это должно быть самое лучшее пиво.
  А на вокзале ее ждал сюрприз. Из вагона вышел Томми и подал руку, помогая выйти Амели.
  Томми выглядел отлично, сиял как начищенный пятак, ясные голубые глаза блестели, на загорелых щеках румянец. Но мать отлично знала, что уже завтра в его глазах появится обычная печаль и тревога, румянец исчезнет, улыбка погаснет, уступив место так хорошо знакомым ей серьезности и задумчивости. Хорошо, что есть Амели, она может заставить его забыть обо всем хотя бы ненадолго. Но плохо, что он ее ничуть не любит и что она не делает его счастливым. Кажется, Рене знала, кто мог бы подарить ему счастье и свободу... Осталось только научиться колдовать, чтобы это могло сбыться.
  Она знала, что случилось в Китцбюэле, про драку Томми и Бена написали все уважающие себя таблоиды, и причина драки тоже особо не скрывалась. Никто не видел своими глазами, что происходило между Томми и Амели, но исходя из того, что Бен ударил Амели, все было вполне очевидно. Конечно, он застал их вдвоем. Может ли быть так, что теперь Томми захочет взять на себя ответственность за Амели, предложить ей быть с ним? А что с Ромейн? Так он сейчас поедет куда-то с Амели? Или предложит ей поехать к его родителям? Но он не сделал ничего подобного.
  - Мам, привет, - она утонула в его медвежьих объятиях.
  - Добрый вечер, Рене, - вежливо поздоровалась Амели, женщины обменялись кратким поцелуем в щечку. Томми обернулся к любовнице:
  - Ну все, детка. Звони, как у тебя. Постараюсь на этой неделе выкроить денек-другой. Только у меня пока нет графика тренировок. Пойдем, посадим тебя на такси.
  Томми путешествовал налегке: его багаж был упакован вместе с его лыжами и сервисным оборудованием и ехал из Китца на микроавтобусе, Планк его привезет не позднее завтрашнего утра. У Томми с собой была только сумка с ноутбуком и документами. Все, что Раф забрал из вещей Амели, поместилось в лыжной сумке, которую Томми нес в другой руке. Его ма и Амели шли вдоль перрона, у каждой по сумочке в руке, оживленно обсуждая что-то между собой, и Томми, выключенный из беседы, был этому только рад. Как обычно в состоянии сильной усталости, ему сейчас хотелось тишины и одиночества. Такой успешный для него уикенд был еще и очень утомительным, четыре дня пахать на пределе человеческих сил, на нервах... Много лет назад его отец заявил о себе в полный голос именно на Штрайфе, заняв там третье место, теперь и Томми сделал то же самое. Отто на следующий год завоевал общий зачет, может ли его сын сделать то же? Но все же... па до сих пор был таким неутомимым, полным энергии и сил, а Томми чувствовал себя чем-то вроде сдувшегося дряблого воздушного шарика, у него было одно желание - свернуться в клубочек (ну да, такой нехилый клубочек получился бы) и проспать много часов подряд, в перерывах набивая живот маминой стряпней, играя с па и Ноэлем в преферанс или танцуя с Мишелькой. К счастью, завтра у него таки выходной, который он, правда, планировал посвятить учебным делам... но этого не хотелось. От работы, знаете ли, кони дохнут. Он должен хотя бы день нормально отдохнуть.
  Неожиданно его слух выхватил мамину реплику:
  - Очень хочется понянчиться с малышом, но все-таки я как-то пока не готова к роли бабушки.
  Чего?! Какой еще бабушки? Томми тут же влез в разговор:
  - Ты о чем, ма?
  Женщины засмеялись, Рене взъерошила волосы сына:
  - Все в курсе, только почему-то ты нет. Для тех, кто был в танке, повторяю: Мали ждет ребенка. По срокам примерно в середине августа.
  - О как! - обалдел Томми. - А мужа она случайно не ждет? Или это этот ее Пабло?
  - Это уже ничуть не Пабло, это вовсе даже Итан. Итан Уорд.
  - Жесть. Англичанин, что ли?
  - Наполовину ирландец. Господи, у них потрясающие детки получатся. Такой коктейль!
  - Ма, не заговаривай мне зубы. Так они женятся?
  - Они хотят расписаться в апреле, после твоего сезона, в Барселоне.
  - Вот это класс! - Томми заулыбался и полез в карман куртки за телефоном. - А вот я ей позвоню и расспрошу, что за хмырь отбил мою сестренку у бедняжки Паблито. Я... - он оборвал себя на полуслове: его телефон зазвонил, на экране - "Марк Дюран". - Простите, - он пропустил ма и Амели вперед, а сам задержался, чтобы поговорить без лишних ушей. - Дюран? Да, давай коротко, я не могу долго говорить.
  - Хорошо, - услышал он в трубке. - Она подписала договор, скан с подписью у меня уже есть, оригинал выслан экспресс-почтой.
  Лиз подписала договор! Все-таки им удалось отлично срежиссировать спешку, да и отец Лиз сейчас очень удачно в Гонконге, ей было просто некогда показать ему договор, и она благополучно сунула свою красивую рыжую голову в элегантную намыленную дорогим мылом петельку, и пора ее слегка затянуть.
  - Отлично, - ответил Томми. - Высылай мне на правку договор с Эшбахом, сам пока ни в какие переговоры ни с ним, ни с ней, не вступай. Договор постараюсь просмотреть сегодня.
  Ухмыляясь, он сунул айфон в карман. Интересно, как Лиз понравится полностью обнаженная фотосессия с мужчиной? Мужчина-то будет в белье. Они же рекламировать белье собрались, верно? Ускорив шаг, он поравнялся с мамой и Амели, которые были уже у выхода с перрона.
  Вот так, подумал он. Дальше все пойдет как по нотам. Теперь Лиз - одна из его моделей, о чем она и не подозревает. Да, он потеряет на ней кучу денег, но его долгожданная месть того стоит. Старина Эшбах прямо так и рвется в бой, наверное, по утрам дрочит в душе, грезя фотосессией с обнаженным Огоньком, так что можно предположить с большой уверенностью, что подписанный им договор на фотосессию прилетит Томми на мыло на крыльях большой и чистой любви минут этак через двадцать. И все - дело будет сделано. Больше ничего не нужно. Лиз уже подписала договор с 'Диманш Хай Лукс', который оговаривает право агентства подбирать для нее проекты по своему усмотрению. Договор оговаривал так же возможность работать в проектах эротического содержания и в обнаженном виде. Нарушение любого пункта контракта и срыв любой фотосессии должен был повлечь за собой неустойку в объеме до 100 000 (ста тысяч) швейцарских франков или в соответствующей сумме в евро по курсу на день выплаты. Нет, конечно, Лиз богатая девушка, ее эти сто тысяч ни в коей мере не пустят по миру, но вот сам факт срыва съемки положит конец ее карьере модели. Навсегда.
  Месть сладка. Он видел, каким уходил Бен с той тусовки в Сноу-Арене в Китцбюэле. Томми мог считать, что он уже рассчитался с Гайаром. Он обошел его и в общем зачете, и в обеих дисциплинах, и добил, когда тот узнал, что его Амели спит с его врагом и считает его лучшим любовником, чем Бен. О да, месть сладка! Да, у Томми осталось ощущение, что ему это не так уж и нужно было, и что сделал Бена он на трассах не ради мести, а ради себя самого. Но это пройдет, конечно. Скоро у него в голове все выстроится, как надо, и он будет с торжеством думать о поверженном титане Бенуа. Он рассчитался с ним сполна. И вот теперь пришла очередь Лиз. Через три-четыре дня он станет палачом ее карьеры. А потом можно будет подумать про Фила.
  Следовало признать - Лиз могла бы стать просто звездой, она не только невероятно красива, в ней есть что-то потрясающее, на что он сам, Томас Ромингер, ведется на раз. Следует принять как данность - она по-прежнему его заводит, и погубить ее карьеру - это не менее, чем настоящий грех, ведь в этой девушке, даже несмотря на шрам, есть все, чтобы сделать ее величайшей моделью всех времен и народов, такой, что Линда Эванджелиста, Клаудиа Шиффер, Жизель Бундхен и Летисия Каста будут нервно прикуривать друг у друга в коридоре... И кто он такой, чтобы становиться ее палачом?
  Очнись, Томми. Вспомни, с какой хладнокровной жестокостью она отправила тебя на смерть. Вспомни, как она разделалась с твоим ребенком. Уничтожь ее. Она не заслуживает твоей жалости...
  Чтобы отвлечься от дурацких мыслей, он снова достал айфон и набрал номер сестры.
  Мама и Амели продолжали мило щебетать, выруливая с перрона на стоянку такси, и Томми было бы впору переживать, что Амели сколачивает себе лобби в лице его мамочки, и сейчас его поставят перед фактом, что Амели не берет себе никакое такси, а едет в Дэленвальд, дабы украсить собой семейное торжество. Но он не боялся: маму трудно обвести вокруг пальца. Пока она не будет уверена, что это позарез нужно именно ему, она и не подумает куда-то позвать Амели. На ма тоже всегда можно положиться.
  - Ну-у?! - грозно сказал он, услышав в трубке голос сестры. - Мы с Паблухой уже напились, протрезвели, еще раз напились и желаем знать: на кого ты его променяла, вредина?
  Сестрица тяжело вздохнула:
  - О, Томми. Лучше приезжай, Итан тебя перепьет.
  - В этом я даже и не сомневаюсь. Меня перепьет любой англичашка, не говоря уже об ирландцах. Мне главное, чтобы ты сама была довольна. Потому что, кроме меня, кто еще не спит ночей, думая о твоем счастье?
  - Ты все-таки мартышка, - сердито сказала Мали. - Ты не спишь ночами, думая о своем чертовом катере. Ну и валяй: у Итана есть точно такой же.
  - Эх, Мали, - застонал Томми. - Да забирай ты у меня этот хренов катер, хоть навсегда, только не выходи замуж ради этой посудины.
  - Томми, ты болван.
  - Почему?
  - Мне нужен не твой катер, а отец моего ребенка. Понял? Так что приезжай, позволь Иту напоить тебя и успокойся уже.
  Томми тяжело вздохнул и выдавил:
  - Он тебя любит? Не будет обижать? А ты сама рада?
  - Твоему выносу мозга? Да я в экстазе, братик.
  - Да нет. Ты ребенку... рада?
  - Ребенку рада до безумия, - серьезно ответила Мален. - Скажи, как можно не радоваться такому чуду? Оно... мое и Итана. Через полгода я буду носить его на ручках, смотреть на маленькую мордашку и думать: а на кого же он похож? Может на мою маму или на папу? Или на братьев? Или на малышку?
  Томми почему-то почувствовал, как его дыхание перехватило:
  - Он не может походить на нас, - просипел он. - Ведь у нас нет общей крови.
  - Все равно мы свои, - ответила Мали. - Поэтому, Томми, он может походить и на тебя, и на Кида, и на Миш - и ни на кого, и все равно я буду его любить и буду ему радоваться от всего сердца, потому что иначе и быть не может.
  - Верно, - отозвался Томми. - Ладно, мы с па и с Кидом, пожалуй, поищем какие-нибудь окошки в своих расписаниях, чтобы добраться до Барселоны и посмотреть на вас, голуби. А ты передай своему Итану, что у тебя есть брат, который терпеть не может, когда тебя обижают. Может ноги повыдергать в ноль секунд.
  - Ой, ладно, оставь свою немотивированную агрессию, салага, - четко копируя мамину интонацию, сказала Мален. - И кстати поздравляю, отлично откатал свои старты.
  На этом они распрощались. Томми посадил Амели в такси и отправил в Вербье, и они с мамой пошли на автостоянку.
  Уже давно стемнело, красавица Панамера купалась в ярком освещении стоянки, сверкая, как черный сапфир. Томми присвистнул:
  - Мама! Как тебе сие удалось?
  - И не спрашивай, - довольно улыбнулась Рене, нажимая на брелке кнопку открывания багажника.
  - Ты же дашь мне порулить, не правда ли? - подластился сын.
  - А вот и не дам. Кто тебе запрещает купить такую же игрушку?
  - Тратить двести тысяч евро на тачку? Я не президент крупнейшего спортивного холдинга и с ума еще не совсем съехал. - Томми забросил сумку и закрыл багажник.
  - Ну и езди на своей ауди, - Рене импульсивно обняла его, привстав на цыпочки, и направилась к водительскому сиденью.
  - Когда Кид приедет?
  - Сегодня поздно вечером. Он оставил машину в аэропорту, сам доберется.
  - Но он же домой приедет? Не к Алисии?
  - Обещал домой.
  - А Мишелька дома?
  - Должна уже вернуться.
  - Только Мали нет, - посетовал Томми. - Мам, почему мы так редко собираемся все вместе?
  - Потому что все постоянно мотаются туда-сюда, конечно. Никому на месте не сидится. А уж про тебя я вообще молчу, мистер Лофт-в-центре-Берна.
  - Мали скоро вообще замуж выйдет, - вздохнул Томми. - Эх, вот знал ведь, что когда-нибудь на ее свадьбе я напьюсь агуардиенте (сноска - Испанский алкогольный напиток крепостью около 50о) и усну под столом... но чтоб так скоро...
  - В каком смысле скоро? Ей уже двадцать шесть. Большая девочка.
  - Ну... не знаю. Ты видела этого Итана?
  - Видела. Хороший Итан.
  - Что он делает?
  - Руководит проектом в местном отделении IBM.
  - Мали говорит, у него такой же катер, как и у меня. Он хорошо зарабатывает?
  - Более чем.
  - Сколько же ему лет?
  - Тридцать один. Мне он понравился. И они любят друг друга.
  - А что же Пабло?
  - Тебе он никогда не нравился, чего ты переживаешь?
  - Да так... И ребенок. Она так радуется.
  - Любая женщина радуется будущим детям.
  - Не любая, - он помрачнел. Рене деликатно промолчала, а он волей-неволей вспомнил Огонька. Она не радовалась. Она настолько не хотела ребенка, что не побоялась наглотаться каких-то чертовых гормонов, чтобы избавиться от него. Почему она так сделала? Почему одни женщины готовы биться за своих детей со всем миром, а другие идут на все, чтобы избавиться от них? Он бросил быстрый, но пристальный взгляд на мать, которая выруливала со стоянки. Ему часто завидовали одноклассники, что у него такие молодые родители. Они и выглядели оба моложе своих лет, до сих пор. Сами утверждали, что все дело в здоровом образе жизни - когда у отца начались серьезные проблемы с сердцем, он бросил курить, тщательно следил за своим весом, а привычка к спортивным нагрузкам, которая сформировалась у него с детства, так и осталась. Он каждый день по нескольку часов отжигал или в спортзале, или на лыжах, или на велике, или бегал по горам. Мама тоже следила за собой. Но Томми считал, что дело не только в здоровом образе жизни, а еще в позитивном отношении ко всему и крепкой семье, в которой почти всегда царили мир, покой и любовь. За пределами их дома жизнь могла напоминать штормовой океан, но внутри был островок спокойствия и гармонии. И они неизменно черпали друг у друга силы и мужество.
  Он родился, когда маме было всего девятнадцать. Она никогда особо не рассказывала об этом, Томми просто знал, что они поженились всего за три месяца до его рождения. Он как-то не задумывался об этом, ну, бывает, многие встречаются, живут вместе, а женятся, только когда ребенок на подходе. Но сейчас вдруг подумал... И не выдержал. Повернулся к матери и спросил:
  - Мам. Ты никогда не говорила мне. А ты... ты радовалась мне?
  Рене на секунду отвела взгляд от дороги и посмотрела на сына. И он с трепетом увидел, как в ее глазах - таких же голубых, как и у него - вспыхнуло что-то... яркое и прекрасное:
  - Да, солнышко. С первой секунды, как я узнала про тебя.
  - Ты была очень молода.
  - Ну и что? Я любила тебя, Томми. Всегда любила.
  - А папа?
  - Папа тоже, с первого момента, когда он узнал.
  - Это было не тогда же, когда ты?..
  - Нет, позже. Это было накануне нашей свадьбы.
  - Как так?
  Рене чуть улыбнулась. Порш несся знакомой дорогой, к южному выезду из города, по ярко освещенным улицам. Свет фар встречных машин скользил по салону, на миг посеребрил седину на ее правом виске. Этой седины стало так много шесть лет назад...
  - Еще до того, как я узнала о тебе, мы с папой расстались.
  - Вы? Расстались?!
  Ма с улыбкой повела плечом, видно было, что для нее то расставание уже давно стало чем-то вроде одной грустной главы из давно прочитанной любимой книги, которая все-таки закончилась хорошо.
  - Я не знал, что вы расставались.
  - Ну... у нас все было сложно.
  - То есть ты была одна? Не замужем, девятнадцать, и беременная?
  - Верно. Ну и что?
  - И не испугалась?
  - Нет, ни капли. Чего тут бояться? Да, я была одна, но я тут же нашла работу и пошла учиться на права. Я подумала, что нам с тобой понадобится машина.
  - Ты не собиралась связаться с папой и сказать ему?
  - Нет. Он меня бросил, Томми, и я на него была очень обижена.
  - А ты никогда не хотела... ну, ты знаешь. Избавиться от...
  - Никогда, - отрезала она. - Ты был для меня таким счастьем, неужели я могла бы...
  Он импульсивно наклонился и поцеловал ее руку, лежащую на руле.
  - Перестань, глупыш, - смутилась мама. - Чего мне было бояться? У меня были свои деньги. Немного, но я не боялась, что нам будет не на что жить. И я работала.
  - Кем ты работала, чтобы содержать себя и ребенка?
  - Переводчиком на полставки. Эй, да чего ты завелся? Я бы от тебя ни за какие богатства не отказалась. Я так любила тебя. Всегда, мой хороший мальчик.
  Томми не любил, когда его называли хорошим мальчиком, но сейчас у него невольно защипало в глазах.
  - Мам...
  - Что, мой милый?
  Он сжал руки на коленях. Он не мог говорить... Почему так бывает, что кто-то может хотеть уничтожить своего ребенка? Почему? Прежде чем он понял, что он вытворяет, его сжатая в кулак правая рука с силой врезала по панели порша.
  - Ты с ума сошел? - вскинулась Рене. - Да что с тобой такое?
  - Она... да как она могла?! - выкрикнул он. - Как можно назвать женщину, которая избавляется... убивает... Я ее уничтожу! К черту карьеру! Я убью ее!
  - Что ты несешь? Кого ты уничтожишь? Кого ты убьешь?
  Рене остановила машину на светофоре и повернулась к сыну, который замер на сиденье, глядя прямо перед собой. Бледный, неподвижный, он стиснул руки на коленях, стараясь успокоиться.
  - Если бы... если бы я выбрал такую девушку, которая была бы как ты... у меня уже был бы ребенок... - пробормотал он, жалея о каждом сказанном слове. - Я хотел, чтобы он был. Я любил его. Я бы возился с ним, вставал бы к нему по ночам, успокаивал бы, когда он плакал. А она... она его убила.
  Томми никогда этого не говорил. Эта боль жила внутри, зрела, подтачивала его силу и решимость, грозила сломать его, но он никогда не позволял ей прорваться. Она копилась и росла, пока не стала слишком тяжелой, чтобы продолжать жить с ней, и было достаточно любого легкого дуновения, чтобы нарыв лопнул, и боль начала выплескиваться в словах. Срывающийся дрожащий голос, тихий, едва слышный... Испуганная Рене торопливо свернула к обочине и остановила порш, даже не подумав о том, разрешена ли тут парковка. Повернулась к сыну, глядя на него. Он по-прежнему смотрел вперед, старая боль блестела в его глазах, кривила губы, когда он говорил.
  - Как можно убить ребенка? Даже который еще не родился, он же...
  - Хватит, Томми. - Рене решительно накрыла ладонью его ледяные пальцы. - Перестань себя мучить. Это ничего не изменит... О ком ты говоришь?
  Он прерывисто вздохнул, будто его грудь разрывалась от боли:
  - Лиз... Она это сделала. Тогда, шесть лет назад.
  - Вот оно что, - пробормотала Рене. - Откуда ты это знаешь?
  - Что? - растерялся он. - Отовсюду... в смысле... она говорила, что не будет ребенка. Показывала шрам. Кто-то... не помню, кто... может, Амели? Говорил, что она пила сильные гормоны, чтобы вызвать выкидыш...
   - Это неправда, - Рене наклонилась к нему, взяла его руки в свои, начала греть. - Нет, Томми. Все было не так.
  - Не так?
  - Совсем не так. Томми, ей было всего четырнадцать тогда. Сама еще совсем малышка... И несмотря на это, она хотела ребенка.
  - Откуда ты знаешь? - резко спросил он.
  Как трудно. Где найти слова, которые помогли бы сейчас? Как объяснить ТАКОЕ этому одновременно сильному и очень уязвимому человеку, любимому сыну, который за свою короткую жизнь перенес столько катастроф? Но Рене понимала, что у них нет выбора. Она должна рассказать ему правду. Она должна была рассказать уже давно, ну может, не шесть лет назад, когда он только пытался вставать на ноги, но три, четыре года назад. Если бы она знала, что он обвинял Лиз в том, что та 'убила их ребенка', она сказала бы, но ей это и в голову не приходило. Рене винила в этом только себя - неужели она такая невнимательная мать, что не знает, что происходит в душе сына? Пусть даже этот сын настолько закрыт для всех, даже для самых близких...
  - Так откуда ты знаешь, мама?
  Рене вздохнула:
  - От ее отца. Он сказал, что она даже говорить об аборте не хотела, собиралась рожать. Родители были не сильно рады, но смирились.
  - Что же произошло?
  Рене тяжело вздохнула:
  - Не знаю, сможешь ты это понять или нет... Внематочная беременность.
  - Что это значит? - ни кровинки в лице, огромные остановившиеся глаза.
  - Значит, что ребенка не будет, а жизнь и здоровье матери под угрозой. Лиз не была ни в чем виновата, Томми. Она сама сильно пострадала, чуть не умерла, и скорее всего, больше не сможет забеременеть.
  Он повторил с видом человека, на которого обрушился неожиданный смертельный удар:
  - Она... не виновата?
  - Нет, Томми. В этом никто не виноват. Иногда такое бывает, ни одна женщина на свете не застрахована от внематочной беременности, это просто трагическая случайность, и никого в этом нельзя винить.
  - И никак нельзя было спасти ребенка?
  - Ни один врач в мире не спасет ребенка при внематочной беременности. У женщины есть только один орган, в котором у ребенка есть возможность вырасти и развиться. Если же зародыш закрепляется в другом месте и начинает там расти, у него нет шансов. Ни единого. Рано или поздно такая беременность прервется, в большинстве случаев нанеся большой вред женщине. У Лиз так и случилось. Она чуть не умерла от перитонита, долго лежала в больнице, потом у нее была очень долгая депрессия. Не обвиняй ее ни в чем, мой хороший. Она ни в чем не виновата ни перед тобой, ни перед ребенком.
  Томми опустил голову, глядя на свои руки, сцепленные на колене. Господи Боже, какой же он... какой идиот, какой подонок, какой... у него просто не было сил думать об этом. Он не мог дышать. Он на миг превратился в этого ребенка, у которого не было шансов жить. Он хотел умереть вместо него. Он не плакал уже шесть лет, последний раз был, когда он не удержался от слез вот так же у мамы в машине в шестнадцать, после той МРТ, когда стало понятно, что шансов выжить у него очень мало. Он сдержался, когда говорил с Лиз в Ла Круа-Вальме. Сдержался, когда уходил из дома, чтобы покончить с собой. Потом ни слезинки, когда не было сил выдерживать нечеловеческие нагрузки при восстановлении и когда провалил первые соревнования на Кубке Мира, а сейчас... При одной мысли, что его Огоньку пришлось перенести... Господи Боже милостивый... Он зажмурился, загоняя слезы внутрь, сжал кулаки, медленно, прерывисто вздохнул. Он не мог говорить.
  - Сынок, - прошептала Рене, жалея, что нельзя взять его на руки, как в раннем детстве, поцелуями высушить слезы и унять боль. Она вдруг вспомнила, как у полугодовалого Ноэля резались зубки, и она как-то расплакалась от усталости, а двухгодовалый Томми вертелся вокруг, гладил ее по голове, лепетал что-то успокаивающее и дул в лицо, видимо считая, что вот так подуть, как на ранку, и можно вылечить любое горе. Ласковый мальчик вырос, теперь он такой огромный и великолепный мужчина, но настолько ранимый, разве можно быть таким ранимым, особенно если учитывать его неукротимое упрямство и непобедимую силу тела и духа? Почему такая великая сила должна обязательно уравновешиваться своей огромной слабостью?
  - Значит, я во всем виноват, - выдохнул он чуть слышно.
  - Дорогой, вы оба были детьми, - сказала Рене, ласково гладя его плечо. На улице так ярко светят рекламы, по светлым волосам Томми скользят отблески красного и зеленого. - Вам обоим просто очень не повезло, вы заплатили за все зло, что вольно или невольно друг другу причинили, уже слишком дорого, нельзя всю жизнь себя этим корить, Томми. Не держи зла ни на кого, ни на себя, ни на Лиз. Отпусти это, мой хороший. Просто отпусти.
  - Не могу. Я сломал ее жизнь, - пробормотал Томми. - Пожалуйста, отвези меня домой, мам. Ко мне домой.
  - Еще чего! - возмутилась Рене. - Я, значит, для него филе миньон подготовила, пива накупила, папа все дела задвинул, нажарил овощей на гриле и ждет ваше высочество, все его ждут, а он собрался в своей берлоге спрятаться?! И думать забудь!
  - Мам, прости. Мне надо... побыть одному. Подумать.
  - Томас Леон Ромингер, вы немедленно прекращаете нести чушь, - металлическим голосом сказала мать. - Мы едем в Дэленвальд. - И ласково добавила: - Пожалуйста.
  - Ну ладно.
  Порш плавно тронулся с места, Томми запрокинул голову назад, пытаясь выстроить в голове всю картину мира заново. То, что он привык видеть черным, оказалось белым, то, что ему представлялось правильным, вдруг перевернулось с ног на голову и оказалось обыкновенной подлостью и низостью. Все обрушилось, и нужно было из развалин сложить какую-то новую, правильную конструкцию...
  
  О, Лиз... Почему прошло шесть лет, а стоит вспомнить о тебе, как все в душе скручивается в пылающий комок, в котором сплелись ненависть, горечь, отчаянная любовь, рвущая сердце на кровоточащие куски, жажда мести, обида. Почему ты никак не уйдешь из моей жизни и нет-нет, да и напомнишь о себе - то некстати пойманной ассоциацией, то грустным сном, то осенней листвой под солнцем, то дурацкой фотосессией? Почему я так хорошо помню тебя, помню, как одиннадцать лет назад Ноэль рисовал на твоей веснушчатой мордочке два флажка - австрийский и швейцарский, когда мы вместе болели за твоего отца в Шладминге на финале Кубка мира? Почему я помню твою кошку, такую же рыжую, как и ты, помню, какой марки был у тебя велосипед, когда тебе только исполнилось десять? Почему я помню твою голубую прозрачную накидушку, которую ты надевала на пижамную вечеринку шесть лет назад, твой пирс, который снимал с тебя по твоей просьбе, и вкус твоих губ, который был слаще всего на свете? Почему эта дурацкая одержимость не проходит, а только продолжает терзать меня денно и нощно? Зачем, Лиз? Зачем? Что мне делать сейчас, чтобы все исправить?
  
  - John Barleycorn should die! (сноска - Строка из английской народной песни 'John Barleycorn' - 'Джон Ячменное Зерно' - иносказательное название виски. ) - Томми благосклонно наблюдал, как папа льет ему в стакан еще и еще виски. - Пап, а я тоже должен умереть?
  - Ты должен нажраться в сосиску, а потом жить долго и счастливо. Рад, что ты еще помнишь немного английский. - Отто Ромингер знал, что такое застарелое чувство вины, и знал, как с ним бороться. Томми уже выпил свой бланш, заел своим обожаемым филе миньоном с грилеными овощами, но все это время он был будто сам не свой. И теперь пришла пора виски. И самокопания, разумеется.
  Он сломал жизнь Огонька. И сейчас продолжает это делать. Когда он, едва войдя в свою комнату в родительском доме, обновил почту, первым, что он увидел, был подписанный Эшбахом договор о съемке для рекламы белья. Тот самый, в котором Элизабет Фредерика Эртли фигурировала как Исполнитель, и который предусматривал обнаженные съемки и съемки с партнером-мужчиной. Дата съемок стояла 26 января, то есть послезавтра.
  Томми тут же бросил всем на почту просьбу перенести дату съемки на неделю, по условиям своего договора он имел на это полное право, на что Эшбах ответил отказом. Вернее, он ответил в пределах своего права - он готов заменить Томаса Ромингера на другого мужчину-модель, но 26 января съемки должны состояться. Томми имел право на отказ от съемок, а вот Лиз не могла. Он сам приложил руку к этому договору и сам внес все жесткие пункты насчет отказов и сроков. И теперь понимал со стопроцентной ясностью - он не позволит Лиз обжиматься под камерами с каким-то мудилой. Ни с кем. И он сам - первый в списке этих мудил, с которыми он не позволит ей сниматься. Его жажда мести... Вот куда она его завела.
  С того момента, как он велел Дюрану отправить договор на подпись в 'Дана Белл' в загребущие похотливые ручонки Эшбаха, прошел миллион лет. Он успел узнать с тех пор, что Лиз ни в чем не провинилась перед его ребенком.
  Нет... он, конечно, помнил, как она кричала в лицо ему, умирающему, что он должен сдохнуть, а она приедет и плюнет на его могилу... Он помнил. Но это был его счет, и он его предъявит сам, не впутывая Эшбаха и банду прочих хренов, мечтающих попускать слюни на рыжеволосую красавицу. За ребенка он был готов подставить ее под любого гада. За себя самого он будет выставлять счет только сам. А Эшбах ни хрена не знал. Его возбуждала Лиз, вот и все. Томми понимал, что, если Лиз не будет участвовать в этих съемках, неустойку будет платить 'Агент' - то есть Диманш Хай Лукс. То есть, в конечном итоге, он сам.
  Ясность мышления таяла под натиском виски, которое папа заботливо подливал в стакан Томми, а также в свой. Они сидели в кабинете, вернее это папа сидел в кресле, а Томми развалился на бежевом кожаном диване, который тут стоял, сколько он себя помнил. В этой комнате вообще ничего не менялось, только квадратный молочного цвета монитор с выпуклым экраном и огромный системный блок уступили место огромному моноблоку Apple, пропал факс за ненадобностью, появилось мощное МФУ, которое не умело разве что кофе варить. А в остальном... Огромный письменный стол, сейф, лампа под полосатым бело-розовым абажуром, не подходящая к остальному убранству, но почему-то нравящаяся родителям. Стеклянные черные часы с вырезанными силуэтами разлетающихся птиц показывали без четверти десять. Такое чувство, что папа тоже ничуть не изменился за последние годы. Все то же крепкое мускулистое тело без грамма лишнего веса, все та же широкая исполосованная шрамами грудь, все тот же ехидный, умный взгляд зеленовато-карих глаз, и даже седины не видно в по-прежнему светлых волосах. Но это впечатление было обманчивым - конечно, он менялся. Иначе как он мог бы так здорово вписываться в спортивный и логистический бизнес?
  Многие говорили родителям, какие у них потрясающие сыновья, сколького добились и все такое. Да, Томми за последние недели мог бы признать, что он здорово поднялся и стал ближе к тому, чего так хотел. Ведь еще месяц назад он был полным аутсайдером, его называли бледной тенью отца, лузером, слабаком, теперь же он доказал на деле, что с ним следует считаться. Но, как это и полагается, у него было так - где-то прибыло, где-то убыло. В спорте у него все отлично, он уже в двадцатке сильнейших в даунхилле и набрал сколько-то очков в супер-джи и в слаломе, на этой неделе будет тренировать гигант перед стартом в Гармиш-Партенкирхене через неделю. Но он опять впадает в депрессию... Из-за Огонька.
  Чуть раньше вечером он нашел в интернете информацию про внематочную беременность. Этот ужас, который пришлось пережить четырнадцатилетней девочке... Что толку было гадать, отчего и почему природа дала такой сбой? Во всем, что случилось с Лиз, был виноват только он, Томас Леон Ромингер собственной персоной. Это он залез на нее, не вспомнив о презервативе. Он и только он несет ответственность за все. Лиз была так доверчива, так любила его, а он предал ее доверие. И в довершение всего на нее обрушилась эта мерзкая, непристойная травля, уже не говоря о попытке изнасилования... Он был виноват во всех обрушившихся на нее несчастьях. Не Филипп, а именно он, Томми.
  А незадолго до ужина его позвала Мишель-Осеанн, чтобы показать ему свою 'работу'. Это оказалась картина, которую она рисовала уже третий месяц. На минуточку, малявка выбрала темой коронацию королевы Маргариты Анжуйской из династии Ланкастеров во время войны Алой и Белой розы. Вот так-то. Обалдевший напрочь Томми мог спросить только, почему вон у того чувака на флаге не алая роза, а красный дракон, на что Мишелька с апломбом ответила, что розы придумали писатели, а на деле у Ланкастеров на гербе был красный дракон, а у Йорков - белый вепрь. Ей только через пару недель еще исполнится четырнадцать... Малышка выросла такая хорошенькая, белокурая куколка с огромными золотисто-карими глазами. Томми слышал, как дедушка Вернер в разговоре с ма сказал: 'Она похожа на бабушку, такая же красивая, только в человеческом облике'. Томми не знал свою бабушку, она жила одна и не контактировала с семьей, а десять лет назад умерла, но видел как-то раз фотографию, что характерно - не в семейном альбоме, а в светской хронике шестидесятых годов в ретроспективном обзоре в глянцевом журнале. Он не понимал, что хотел сказать дед этим своим 'человеческим обликом', но Вермишелька стала и вправду красоткой.
  Томми просто похолодел при одной мысли, что какой-нибудь гад может соблазнить ее, сфотографировать, допустить, чтобы ее фотки разлетелись по всей стране... Господи, если бы это произошло, он бы... он просто не знал, что бы он сделал. То, что сделал с ним Фил, было бы просто детской игрой по сравнению с тем, что сделал бы Томми с козлом, который посмел бы вот так повести себя с Миш. Стоило ему только подумать об этом, он сжал кулаки, и испуганная сестренка спросила: 'Что с тобой, Томми?' Он не мог сказать, но не мог и выбросить это из головы. Он и только он виноват во всем, что случилось шесть лет назад.
  Если бы он только думал о мести - ничего страшного не было бы. Он до сих пор успел рассчитаться только с Беном Гайаром, но на самом деле вся их разборка вполне укладывалась в рамки обычной спортивной конкуренции. Да, то, что они терпеть не могли друг друга, придавало их конфронтации на трассах дополнительную остроту, именно поэтому Бен так тяжело переживал поражения, уже не говоря о девушке, которую они, как выяснилось, делили между собой. Да, с Беном Томми, пожалуй, разборку закончил, и впредь между ними будет только спортивное соперничество без личного подтекста, ну во всяком случае, насколько это зависит от Томми. Если Бену хватит ума и здравого смысла, он придумает, как вернуть Амели. И, если это произойдет, Томми, пожалуй, больше не будет путаться с ней.
  
  - Налей еще, - пробормотал он, протягивая отцу стакан, и тот беспрекословно выполнил просьбу. - Мне нравится... ви... это виски?
  Он впервые в жизни пил виски, зато начал сразу с Chivas Regal. Надо же, почти 23 года прожил трезвенником, а за последнюю неделю так скатился. Сначала текилу с Ромейн, потом вино в Китце с Амели, а сейчас вот пиво, а потом и виски с папой.
  - Эй, Биг, - голос отца проникал в его сознание через теплый, густой туман. - Тебе закусить бы не повредило. Я сейчас разогрею сырные шарики.
  - Н-нееет! - возразил Томми. - Они уж-жасно каро... ларо...рийные.
  Конец фразы подвис, кажется, отец уже вышел. Зато пришел кое-кто другой. Мокрый холодный нос ткнулся в колено Томми. Курт Кобейн, бывший алиментный щенок незабвенного лабрадора Марса, который два года назад умер от старости, к глубокому горю всей семьи. Золотистый красавчик Курт был, по общему мнению, очень похож и на Томми, и на Отто, чем очень всех смешил.
  - Ку-урт, - Томми кое-как поднял верхнюю часть туловища и обхватил собачью морду за щеки. - При...привет, мальчик. Как твои собачьи дела?
  Горячий шершавый язык лизал его ладони, пес бурно радовался появлению Томми, который так редко бывал дома. Повизгивая, он прыгнул и облизал его лицо. Томми даже протрезвел немного от наплыва эмоций:
  - Да, я тоже скучал, собакен. А знаешь что? Это виски. Понюхай. Как тебе?
  Реакция лабрадора была вполне красноречива - он даже нюхать не стал, отворачивался и фыркал.
  - Хороший собакен. В-волевой! - с уважением сказал Томми. - А расскажи мне, Курти, умеешь ты хранить тайны? Да? - Он чмокнул мокрый нос любимца, поднял его ухо и прошептал: - Так вот... мне нравится одна... девочка. Нет, не Ромейн, не угадал. Она рыжая и злая и очень красивая. Если она захочет меня убить, ты ее покусаешь, да? Ах ты ж хулиган. Не кусай. Она меня немножко побьет... за дело... а потом...
  Что будет потом, он сказать не успел - вернулся папа с тарелкой, на которой соблазнительно золотились сырные шарики.
  - Не спаивай псину, - веско сказал он, скормил один шарик Курту, за что тоже удостоился облизанной физиономии, велел: - Место, Кобейн, гуляй.
   Томми с сомнением уставился на черную матовую тарелку, на которой шарики будто светились своим светом, так и приглашая закусить ими виски.
  - Не парься, - сказал Отто. - Завтра утречком мы с Кидом тебя поднимем и заставим пробежаться во-он на ту вершину, и все лишние калории как ветром сдует. Вместе с похмельем.
  - Садист, папочка.
  - Спасибо, сынок. Давай, закуси, и я еще тебе налью.
  - Это прдлжение, от кторого... не...воз... нвоз...нвзможно отказаться. Лей.
  Еще ни разу в жизни не было такого, чтобы эти двое вместе пьянствовали. Томми раньше вообще не пил спиртного, в отличие от Отто, который весьма уважал хорошие напитки, хотя и умел их дозировать. Интересно, что сегодня изменилось? Впрочем, скоро он получил ответ и на этот вопрос.
  - Мама рассказала мне о вашем разговоре, - сказал папа, когда Томми ополовинил очередной стакан. Кажется, они уже уговорили почти полную бутылку. Томми не строил иллюзий насчет того, кто больше. Уж конечно, он пить совсем не умеет, а отец по старой закалке любого перепьет. И в то же время Отто выглядел совершенно трезвым, а Томми уплыл капитально. Настолько, что не закрылся, когда кто-то изъявил намерение поковырять его раны, а охотно ответил:
  - Я свинья.
  - Тогда хрюкай, - усмехнулся отец.
  - Папа! - виски расплескалось на ногу, залив край домашних шортов и голое колено. - Пр...крати из...деваться! Я сломал ей жизнь!
  - Не надо вешать на себя все грехи.
  - А на кого... вешать? Я виноват! Во всем!
  - Спокойно, - холодно сказал папа. - Во всем? В том, что Гайар оказался подонком, ты виноват? А в попытке изнасилования - тоже ты?
  - Я... а кто еще? Я ее сфог... сфоф... Если бы не это....
  В голосе Томми было столько отчаяния, что даже Курт вылез из-под стола и закружил перед диваном, опасливо поглядывая на Отто (команду ведь никто не отменял). Но старший хозяин ничего не сказал, и пес сунул голову под руку Томми и сочувственно заскулил. Парень тут же прижал голову лабрадора к своему боку:
  - Хороший, Курт...
  - Зачем ты ее сфотографировал? - Отто вернул разговор в прежнее русло. Томми вскинул на него несчастные глаза:
  - Я ее рисовал. Она спала. Я боялся, что она... отвернется... или поменяет позу. Мне... хотелось до...рисовать. Если бы не это фото, никто бы к ней не полез!
  - Не ищи свою вину там, где ее нет!
  - Я должен был... пставить... пароль...
  Отто махнул рукой:
  - На том аппарате пароль сбрасывается в ноль секунд. Томми, ты виноват только в том, что Лиз оказалась беременна. Больше ни в чем. Помнишь, я и тебе, и Киду сто раз говорил: предохранение - ответственность мужчины.
  - Я забыл... один раз...
  - Одного раза оказалось достаточно. Вот это и есть то, в чем ты себя в принципе можешь винить, если уж так хочется. Но лучше не надо.
  - Но это неправда! - Томми со стуком поставил на стеклянную поверхность журнального столика пустой стакан с квадратными стенками и толстым дном. - Я взял машину... я...
  Отто со вздохом подлил ему виски:
  - Твой роман с Лиз действительно запустил в действие целую цепь случайностей, которые к тебе не имеют отношения. Если бы тебе в руки попал чужой телефон, ты стал бы в нем рыться? А отправлять фотографию девушки толпе парней? Звонить ей и предлагать секс за деньги стал бы? А если бы она тебя отшила по телефону, попытался бы изнасиловать? Никогда в это не поверю.
  На такие идиотские предположения Томми даже отвечать не стал. Он наощупь нашел стакан на столе, отхлебнул виски. Вкус уже не замечался, но боль, кажется, начала утихать, а разговор с мамой и вовсе отодвинулся в какое-то туманное прошлое, и хотелось пить еще и еще. Отто проследил за ним взглядом. Ему было страшно за сына, и вовсе не потому, что тот так накинулся на виски. На парня слишком много всего свалилось. Еще сегодня утром он был в другой стране и соревновался в слаломе, две попытки, потом этот тяжелый разговор и открытие, которое перевернуло его мироощущение с ног на голову. Он и выглядит так себе, даже горный загар будто полинял. Бледный, вялый, под глазами залегли тени. А уж завтра утром страшно подумать, в каком состоянии он сползет с постели. Но Отто Ромингер твердо знал - копаться в себе в трезвом состоянии - безнадежная затея. А не выпив, его скрытный сын и не раскололся бы нипочем. Ковырял бы свои раны в одиночестве, и Бог знает, до чего додумался бы. Нет уж, и он, и Рене, были убеждены, что Томми должен говорить об этом. И его кто-то должен направлять в нужную сторону. Нарыв нужно вскрыть, очистить и как следует проспиртовать.
  Глоток виски, Томми поставил полупустой стакан на столик, уронил голову на подголовник дивана. Пробормотал:
  - Я и без этого... наделал дел... Сломал... жизнь... Огоньку.
  Его глаза закрывались. Человек устал, и любой бы на его месте выключался. Две трассы слалома в Китце, потом дорога, и вот финал этого дня - пьяные покаяния. Но отец прекрасно помнил тот день, когда родился сам Томми, а вечером того дня он сам, пьяный в сосиску, строил в душе мир с самим собой и утихомиривал демонов вины перед призраками своего прошлого. И ни один из этих призраков после того дня больше его не потревожил. Больше всего на свете в эту минуту он хотел того же для своего упрямого, ранимого, сильного и несчастного сына... Отто задал свой очередной вопрос:
  - Скажи, если бы Филипп не обработал тебя тогда, как бы все могло сложиться? Ты думал об этом? - Томми встрепенулся и приоткрыл глаза - казалось, будто ему тяжело это делать, будто тяжесть длинных, мохнатых ресниц слишком велика для его век. Завис над вопросом:
  - А... да нет. Если бы у баб...шки... Или думал. Думал, конечно. А что было бы? Я бы уже мог и выиграть чемпио...нат мира... или кубок... Ну а с Огоньком... Мы бы прд...лжали встр...чаться... Может, это прдол...жалось бы до сих пор, а может, и разбежались бы.
  - Телефонная травля тогда была бы?
  - С чего? Мой тл...фон был бы у меня, и никакой Карро до него не добрался бы.
  - Верно. И попытки изнасилования тоже не было бы?
  - Кто бы посмел на нее хотя бы посм...треть косо, если бы она была моей дев...шкой?! - пьяный пафос показался ему уместным. Папа пожал плечами:
  - Конечно, ты прав, если бы да кабы, но вся эта история повязана на случайностях. Ты попал в поле зрения Фила Эртли два раза, оба на своей машине. Имел право ты ее брать сам?
  - Нет, блин! - взорвался Томми. - И что из этого?
  - Цепь дурацких случайностей. Если бы ты не взял машину - Фил не привязался бы к тебе. Если бы ты не превысил скорость в Вербье, ты не попался бы в поле зрение полицейских, которые искали убийцу его девушки. Если бы ты не повез на своей тачке Лиз в тот день, он бы вас и не застал. Ну, ты был бы жив и здоров, не было бы ничего того, что произошло, хорошо. А скажи мне, беременность тогда была бы нормальной?
  Тут рука Томми так резко дернулась, что он опрокинул стакан себе на голую грудь. К счастью, виски там оставалось совсем немного.
  - Да! Нет... не знаю. - Он терял уверенность с каждым словом, и последнее произнес почти шепотом. - Наверное, нет.
  - Однозначно, нет. Но раз уж пошел такой базар, Биг... Раз уж мы с тобой начали строить предположения, если бы она все-таки была нормальной, что бы ты сделал?
  - Женился бы.
  - В шестнадцать?
  - Да хоть во сколько. Я... любил ее. Когда узнал про ребенка, я... полюбил и его тоже. Конечно. Папа, я во всем виноват. Я все разрушил. Кругом.
  - Фигня, - Отто отнял у сына пустой стакан и поставил его на стол. - Конечно, если сильно захотеть, можно на любого из вас троих повесить какую-нибудь вину. И ты, и Фил, и Лиз каждый в чем-то, да виноват...
  - Лиз ни в чем, - выпалил Томми. - Какая тут ее вина могла быть?
  - Как насчет твоего решения покончить с собой? - в упор спросил Отто.
  Кажется, от серьезного разговора Томми протрезвел немного, во всяком случае, язык перестал так сильно заплетаться, но желание все выяснить не пропало.
  - А что, кисты в башке тебе мало? - зло спросил он. Отец только усмехнулся:
  - Мало. Я хорошо знаю твой характер, Том. Если у тебя были бы шансы, ты бы ни за что не отказался их использовать. А они у тебя были. Накануне ты удрал к Лиз. Слушай, я же помню, что ты тогда наворотил, чтобы уехать.
  - Подумаешь...
  - Да и вообще, человек, который в 16 сбежит из дома, будучи практически на краю могилы, не зная куда, по паспорту сестры, с риском, что его снимут с поезда, нипочем не пойдет на самоубийство от страха, что не выживет. Нет, неправдоподобно. - Отто долил себе в стакан последние капли Chivas Regal.
  - А из-за девушки... пойдет?
  Что тут можно сказать? Отто смутно, но все же помнил себя в шестнадцать. Когда еще человек может испытывать такое великолепное пренебрежение к смерти, как не в шестнадцать? Когда он готов умереть, если лишить его чего-то, что в его системе координат занимает центральное место? Когда еще можно сказать: 'Или мир будет кружиться по моей орбите, или мне в нем больше не место?' Он сам никогда не смог бы лишить себя жизни, и тем более из-за девушки, которые для него в юности были стопроцентно взаимозаменяемы. Но это не значило, что другие не могли бы так сделать. Он ведь помнил одну такую, которая покончила с собой из-за того, что она считала безответной любовью.
  - Черт его знает, - искренне ответил он. - Да, думаю, из-за сильной обиды, разочарования, бессилия - пойдет. Это тот случай?
  - Да, - прошептал Томми. - Тот...
  - Я так и думал.
  - И что?
  - Ничего, - выразительно ответил папа и водрузил на стол еще одну бутылку Chivas Regal.
  - Па-аа, - только и смог выдохнуть потрясенный до глубины души Томми, и получил ответ, который потряс его еще сильнее:
  - Сегодня можно.
  Еще один стакан... превратил кровь Томми в что-то навроде пропана на грани возгорания. Парень лежал на диване, глядя в потолок. Стакан стоял на его животе, Томми только слегка придерживал его пальцами. Спросил внезапно и почти без запинок:
  - А я появился... вот так? Ты тоже забыл? Не предохранялся?
  - Да, - совершенно спокойно подтвердил отец. - Да, я очень увлекся и тоже обо всем забыл. И сейчас только рад этому. Ты тоже, я думаю?
  И снова Томми завис над вопросом. Наконец, осторожно ответил:
  - Ну... наверное. Да, конечно.
  - И я тоже любил тебя с того момента, как узнал.
  Томми пробормотал, усмехаясь:
  - Так вы женились по залету?
  - Ну да. Я это к чему... Одинаковый косяк у обоих, - подвел черту папа. - Но мне повезло. А тебе - нет. Вот и все. Никто не виноват в том, что беременность оказалась внематочная. Если бы не оказалась - могло бы ведь получиться и как у нас с мамой. Только мы были постарше, вот и вся разница. Всего на 5 лет, чем вы с Лиз.
  - А у мамы все прошло хорошо...
  - Да. И родился ты.
  - Если бы у Лиз тоже... все было хорошо... ему... малышу... было бы... уже пять лет.
  - Верно. Но она не виновата в этом. И ты тоже нет. Это просто несчастный случай. Плохой билет в лотерее.
  - И я не виноват...
  - Ни ты и не она. Просто какой-то сбой со стороны природы. Томми, хватит тащить на себе все грехи ада. Успокойся.
  - Но что тут не говори, все равно... я виноват. Я.
  - Томми, ты виноват перед Лиз только в том, что забыл предохраняться. Вся остальная твоя вина - исключительно перед самим собой.
  - Думаешь?
  - Однозначно. И еще... У каждого из вас свой камень на плечах, и у тебя тоже. И только ты, и никто иной, может решить, что делать с этим камнем.
  Томми сонно посмотрел направо, потом налево. Тупо повторил:
  - Камень... Я его... не вижу. Но он... всегда... тут. Что я могу с ним... делать?
  - Твое решение, сын, - сухо сказал Отто. - Ты можешь тащить его и дальше, позволять ему отравлять твою жизнь. А можешь просто сбросить его. Здесь и сейчас. Оставить себе тот урок, который этот камень преподал, а сам камень сбросить и никогда больше к нему не возвращаться.
  - Как это?
  - Очень просто. Прими ту мысль, что твоя вина, какой бы она ни была, осталась в прошлом. Ты не должен жить этой виной. И не должен жить прошлым. Тебя это держит. Смотри вперед, а не назад.
  Томми снова завис - надолго. Думал, трепал уши Курта, выпил стакан, оглядел синяк на ноге между бедром и коленом - туда сегодня пришелся удар шестом во время второй попытки в слаломе. А потом пробормотал:
   - Папа. Почему ты простил Фила? Почему не засадил его в тюрьму? Ты ведь мог. И ты собирался это сделать. Почему не стал?
  - Я уже тебе говорил. Это решение мамы. Нам было не до мести и не до судов. Нас волновал только ты. Я обычно не воспринимаю аргументы вроде того, что добро вернется сторицей и все такое. В жизни обычно все сложнее. Но на меня подействовало и то, что произошло с Лиз. Так или и иначе, я принял аргументы мамы, и до сих пор считаю, что правильно.
  - Пап, - вдруг выдавил Томми. - Я сегодня... думал... про Миш. Если бы какой-то... мудак... ее затащил в кровать... я бы убил его. Размазал бы по стене.
  - Понимаю, я поступил бы так же, - сухо ответил отец. - Но все равно я вряд ли готов пожать Эртли руку и сказать 'проехали'. Возможно, он несет свой камень, свою вину, и хорошо, если сможет сделать выводы и оставить этот камень в прошлом, как, я надеюсь, хватит сил сделать тебе. Но Фил - не моя проблема. Мне все равно, что с ним. Он хороший спортсмен и, возможно, не плохой человек, но его дальнейшая судьба мне совершенно безразлична, в отличие от твоей.
  - Я... хотел мстить... - пробормотал Томми. - Да... Ему... Бену... и Лиз. Я... хотел рассчитаться с ними за все.
  - И как? - не то чтобы с сочувствием, но с пониманием спросил отец.
  - Бен... думаю... от меня уже все получил. В общем зачете... я почти догнал его.
  - Не почти догнал, а перегнал на 30 очков, - уточнил Отто. - За этот этап в Китце ты заработал не много не мало - 117 очков. 80 в даунхилле, 24 в супере и 13 в слаломе.
  - А... хорошо... и еще... Амели.
  - Эта вчерашняя драка?
  - Да. Он узнал... и услышал... она сказала мне, что я лучше... в кровати, чем... он.
  - После того, как ты уделал его на Штрайфе, это однозначно его добило, - холодно усмехнулся папа. - Хорошо, этого достаточно, чтобы выкинуть из головы месть Бену?
  - Да... Мне... этого хватит.
  - Отлично. Что касается Фила?..
  - Фила... Не знаю...
  Колесики пьяного сознания завертелись, будто отматывая пленку назад на огромной скорости... Затылок налился тяжелой пульсирующей болью, перед глазами - мутная пелена, расплывающиеся пятна - то, что составляло неотъемлемую часть марта 2005 года, следствия роста кисты в теменной доле мозга... Вокзал. И человек... в куртке с логотипом Swissski. После той катастрофической встречи с Огоньком Томми столкнулся с Филом на вокзале в Ницце. Он забыл об этом на шесть лет, вся та встреча вылетела у него из головы - без сомнения, это тоже все было следствием кисты, ведь это был день, который имел все шансы стать предпоследним днем всей его жизни... А сейчас та встреча послушно ожила в памяти во всех деталях.
  '- Я... Прости, мне ужасно жаль. Я все время жалею об этом... Извини.'
  '...- А я не принимаю твои извинения. Засунь их себе в жопу. Думаешь, это можно простить? Я не прощаю тебя. Я хотел бы повесить тебя вон на том столбе.'
  '...- Идем. Вон выход к поездам. Знаешь что... Я, пожалуй, поеду с тобой. На всякий случай.'
  '- Да пошел ты на хер! И прими свои грабли, просто покажи мне этот гребаный путь, я ни хрена не вижу!..'
  И про ребенка... Ведь тоже говорили. Фил сказал про внематочную беременность. А Томми в своем тогдашнем состоянии не смог это запомнить. Вся встреча намертво вылетела из головы и вспомнилась только сейчас, 6 лет спустя. Воспоминания запустил вопрос папы о том, что касается мести Филу...
  Месть... что толку? Филипп причинил зло ему. Томми причинил зло Лиз. Невольно. Но ведь и Фил вряд ли рассчитывал, что он расшибет себе череп о тот каменный угол парапета... Папа сказал, что судьба Фила ему безразлична, а ведь именно у папы были средства отомстить - причем законно, легально и не марая своих рук. Папа не стал.
  Мама... что она такого сделала, чтобы убедить отца оставить Эртли в покое? Томми помнил, он уже спрашивал об этом. Папа ему передавал мамины слова - 'Остановить зло... Отто, прояви немного великодушия, и оно вернется к нам сторицей. Если ты сейчас повернешь в сторону добра - оно вернется к Томми, я точно знаю.' У мамы огромное сердце, в нем очень много любви. Если ее муж и сын не способны на такое ангельское великодушие, они просто должны позволить в таких ситуациях говорить Рене. Она мудра, она смотрит прямиком в суть вещей, в то время как им, мужчинам, требуется постигать эту самую суть методом проб и ошибок... Ну что же, если ему хватило ума это осознать... значит, он не зря высосал эти пол-литра чистого виски.
  - Нет, - выдавил он, стряхивая с себя туман перед глазами и невыносимую головную боль из того марта 2005. - Фил... не буду. Мне не нужна месть. Пусть... живет спокойно.
  - Мудрое решение. И, наконец, Лиз?
  - Лиз... Лиз я ни в чем не виню... что ребенка нет... она не виновата.
  - Как насчет той встречи в Ницце?
  'Приеду, чтобы плюнуть на твою могилу...' По его вине или не по его, она перенесла кошмар. И, даже если Томми не простил ей те слова, которыми она тогда его добила, мстить за это он не будет.
  - Не в... Ницце... Ла Круа... Вальме. Нет. Не хочу тоже.
  - Давай сюда. - Отец протянул руку, Томми не понял сразу, зачем, подумал - стакан? - Руку дай. Молодец, мужик. Молодец.
  Томми смог достойно ответить на рукопожатие, и тут дверь распахнулась и на пороге появился Ноэль Адриан Ромингер.
  
   Младший брат давным-давно выбрался из тени Томми - научился быть солнцем в собственной галактике. Ведь ему достались те же гены, и он стремился к лидерству в своей сфере. Братья давно знали, что рано или поздно их жизненные пути разойдутся, но это же не означало, что они перестанут быть ближайшими родственниками и лучшими друзьями друг для друга. Кстати, природа не обделила яркой внешностью и младшего из погодков. Он вырос таким же стройным и мускулистым, как отец и брат, но темноволосым в отличие от них. Он любил поддеть старшего, утверждая, что Боженька при дележке весь внешний лоск отсыпал Томми, а уж ум полностью достался ему, Ноэлю, но оба знали, что это полное вранье. Братьям всего досталось более или менее поровну.
   Притормозив в дверях, парень окинул взглядом блистательное зрелище: напрочь косого старшего брата и с виду совершенно трезвого отца. Но он в общем уже знал, что тут происходит, поэтому без особых церемоний пихнул развалившегося на диване Томми:
   - Прибери ходули, Биг.
   - О, Кид, - пробормотал тот, подтягивая ноги и давая место брату. - Как там... Лондон?
   - Лондон - это такой Лондон, что больше и сказать-то нечего, - философски обобщил Ноэль. - Поздравляю, Биг, классно откатал.
   Быстрое рукопожатие, третий стакан, появившийся на столе.
   - Хорош, пап, - Ноэль, как и отец, отлично знал, сколько он может выпить без потери контроля над ситуацией. - Чин-чин, парни. Расскажите, что я пропустил.
   - Кажется, наш Зорро решил отказаться от всех планов на страшную месть, - сказал Отто.
   - Ну, Гайара-то он прилично сделал, - усмехнулся Ноэль.
   - Куда уж приличнее. Зато Филипп и Лиз могут спать спокойно, - сообщил папа, глядя на задремавшего старшего сына. - Устал человек.
   - Угу, и нарезался. Зачем ты его так напоил?
   - Прямо сразу я.
   Ноэль ответил ехидной улыбочкой - не только Томми был похож на отца.
   - А другого выхода не оказалось, - серьезно ответил Отто. - Был разговор. Пришлось применить виски как наркоз и как сыворотку правды одновременно.
   - Так он что-то рассказал?
   - Да не особо.
   - Ну ты-то добился, чего хотел?
   - Думаю, что да. Пора кончать с этим, Кид. Он заигрался в жертву и в мстителя, застрял в своих шестнадцати.
   - Да брось, пап, какое там застрял? Он дофига всего добился, какая к черту жертва?
   Отец молча пожал плечами. У него был свой взгляд на происходящее со старшим сыном, у Ноэля - свой. И, как это часто случается, истина была где-то посередине.
   - Так он что - простил Лиз?
   - Может быть. Мне кажется, не это главное.
   - Нет? А что же?
   Курт выполз из-под руки Томми, которую тот уронил на шею пса, и начал ластиться к Ноэлю и поглядывать на последний сырный шарик, сиротливо лежащий на тарелке. Молодой человек не стал жадничать и охотно уступил песику лакомство. Отто пожал плечами:
   - Главное, чтобы он кончал гонять и раздувать свою вину, какой бы она не была.
   - Ему надо как-то помириться с Лиз, - сообщил Ноэль, делая первый неторопливый глоток виски.
   - Во как. И зачем же?
   - Она для него - как сказать... незавершенный гештальт (сноска - 'действие незавершенное, ситуация незавершенная' - в контексте психотерапии понимается как
   неудовлетворенная потребность, стремящаяся к удовлетворению). Ну знаешь, типа как какое-то важное и недоделанное дело в далеком прошлом, которое...
   - Обойдемся без лекций, Кид. Ты серьезно думаешь, что для него это действительно так важно?
   - Вы... грите... будто я... в ста кил...метрах от...сюда.
   Оба перевели взгляд на Томми. Он выдал эту реплику, но выглядел вполне спящим. Отец и младший сын обменялись вопросительными взглядами, Ноэль начал объяснять:
   - Это как зависшая программа, па. Во всяком случае, мне кажется так. Когда-то он запустил ее, она зависла, и сама не работает, и системе не дает работать нормально. Понимаешь? Если сейчас он разблокирует и попытается перезапустить эту программу, он сможет привести ее к чему-то. Или заставит работать как надо, или просто закроет и забудет, поставит на ней в уме галочку, типа все, дело завершено. И пойдет себе спокойно дальше, и эта зависшая программа перестанет жрать у него оперативку и занимать диск. Он отпустит для себя всю эту ситуацию, успокоится, у него высвободятся заблокированные сейчас ресурсы, он сможет дышать свободно и жить свободно.
   - И для этого ему надо помириться с Лиз? - скептически сказал Отто.
   - Да, надо, - твердо ответил Ноэль. - Пап, он же все еще любит ее. Если он сможет вернуть ее и все у них пойдет хорошо, он будет удовлетворен, все в его системе ценностей встанет на место. Если же он вернет ее, но они не смогут быть вместе и разбегутся, все равно для него это станет законченным вопросом и закрытой темой, все, проехали. Как в грамматике - прошедшее завершенное время, в общем.
  
  Проснувшись, Томми решил, что умер и попал в ужасный ад для пьяниц. Ему потребовалось не меньше минуты, чтобы вынырнуть из первой волны похмельных мук и понять, где он находится.
  На кровати в своей комнате в родительском доме. Он жил в этой комнате с рождения и до двадцати одного года - потом купил себе лофт в Берне. За окном - пасмурное туманное утро, часы на стене показывали девять утра. Однако! Обычно в это время он уже успевал вернуться с утренней пробежки и занимался на тренажерах или выезжал в университет на занятия.
  Он с мучительным стоном сел в кровати, придерживая обеими руками свою многострадальную голову, будто боялся, что она того и гляди оторвется от шеи и отвалится. Головная боль была не такая сильная, как в те мартовские дни 2005 года, но все равно хорошего мало. Спустил ноги на пол. О, черт. Вся эта хреновина усугублялась мерзким вкусом во рту и накатывающими волнами тошноты.
  Зачем он так напился вчера, черт подери?! Но он помнил. Он помнил почти весь разговор с отцом. Пока он не мог думать, но все же, даже если отвлечься от предагональной стадии похмелья, он мог понять, что за ночь все это более или менее улеглось у него в сознании. И сейчас, конечно, голова гудела, как чугунная, но на душе было легко.
  Дверь открылась и впустила в комнату младшего брата, одетого для пробежки. Ноэль, очевидно, был как огурчик, улыбался во всю ширину чистовыбритой физиномии, ореховые глаза блестели. В руке он держал кружку кофе:
  - Привет, болезный. Па велел влить в тебя вот это, а потом отволочь тебя в душ.
  - Боже, - простонал Томми. - Какие еще у него планы на бедного меня?
  - Лучше тебе этого не знать раньше времени.
  - Блин. Давай сюда.
  Чашка крепкого кофе и десять минут контрастного душа смогли привести его если не в полный порядок, то хотя бы в некоторое подобие.
  - Мама сказала, что пожарит блинчики, - сказал Ноэль, когда Томми вывалился из ванной только в полотенце, обернутом вокруг бедер. Он успел и побриться, и вообще пришел в себя настолько, что по крайней мере шел, не держась за стены, как по пути в душ.
  - А папа?
  - Папа уже и на пробежку сгонял, и железо поворочал, и в офис уехал. Понедельник же.
  - О, скажи это еще раз, - Томми разыскал в шкафу свежие трусы и спортивные брюки и начал одеваться. - Я уж было боялся, что он меня таки погонит на гору.
  - А то ты хотел откосить?
  - Ну, как тебе сказать... - Томми влез в серо-синюю флиску и мембранный жилет и сунул в карман плеер. - Погнали.
  
  Как бы плохо ему ни было, он привык бегать каждое утро. Впрочем, до сих пор Томми и не был знаком с похмельем, не говоря уже о настолько фундаментальном похмелье. В Берне его пятикилометровый маршрут начинался на набережной Аарштрассе, шел по мосту Далмацбрюкке и продложался в парке на той стороне Ааре, и это было легко. Отсутствие уклона, ровные и гладкие беговые дорожки с идеальным покрытием. Здесь же дело обстояло куда круче. Первая - легкая - часть маршрута проходила по Дэленвальду, буквально пара сотен метров по велосипедной дорожке и по лугу, а вот потом тропинка уходила в лес и поднималась через предгорья и вверх. Конечно, на вершины ближайших четырехтысячников никто не бегал, но холмов около 2-2500 тысяч метров хватало.
  Прохладный сырой воздух освежал и бодрил, выдувая из головы остатки похмелья. Казалось, будто каждый шаг прибавляет сил. Но это впечатление возникало только на первой части маршрута. Пока братья бежали по велосипедной дорожке, они еще даже умудрялись болтать и обмениваться впечатлениями о Китцбюэле и о Лондоне. Но, когда дорожка пошла вверх, на разговоры уже не было ни сил, ни дыхалки. Оба включили плееры и слегка замедлили шаг. Томми с неприятным удивлением осознал, что сегодня намного тяжелее бежать, чем обычно по этому же маршруту. Все-таки вчерашняя попойка сказывается... Но он заставлял себя не сбавлять темп и бежать хотя бы с темпом Ноэля. Младший брат не профессиональный спортсмен, было бы совсем стыдно уступить ему.
  В наушниках играл специально составленный для пробежек плейлист - странная смесь из Eisbrecher, Oomph! и сетов Армина ван Бюрена, какую именно заумь слушал Ноэль на своем плеере - Томми понятия не имел. Под ногами спрессованный снег, вокруг заснеженные ели и торчащие из-под снега каменистые насыпи. Над головой - туманное хмурое небо. Только бы не пошел дождь. Бежать вниз будет паршиво - скользко и мокро.
  Но дождь не шел. Просто высокая влажность и туман - не видно склоном соседних гор. Вбежали в лежащее чуть выше на косогоре облако. Не сговариваясь, чуть снизили темп ради безопасности. Почему-то сейчас Томми немного воспрянул, бежать стало легче, и в голову полезли мысли.
  Оказывается, здорово, когда с души уходит тяжелый груз. Когда перестаешь взвешивать свою и чью-то вину, сравнивать их и лелеять планы мести. Когда он узнал вчера, что Лиз хотела ребенка и вовсе не убивала его, его затопил целый вихрь эмоций. Жалость, тоска, печаль, осознание своей тяжелой вины перед девушкой, которую он любил, но чью жизнь он сломал... Сегодня почему-то этот коктейль немного отстоялся, и осталась только грусть по малышу, который так и не увидел свет, и сожаление по поводу Лиз. А жгучая ненависть и одновременно тяжкая вина куда-то отступили... больше их не было... Он был почти готов оправдать ту жестокость, которой она встретила его в Ла-Круа Вальме. Ведь она столько натерпелась из-за него... И теперь...
  А что теперь? Откуда взялась эта радость и ощущение свободы, наслаждение от сырого холодного напоенного запахом еловой хвои воздуха... Желание разделить это с ней... Видеть ее, обнимать и любить... Владеть ею и принадлежать ей - безраздельно...
  Но... вместо этого - завтрашний день. Съемки для каталога Дана Белл. Эротическая фотосессия с обнаженной девушкой. Конечно, эти кадры будут доступны только совершеннолетним покупателям. Размещать их будут в глянцевых журналах для взрослых. Но прежде чем Эшбах начнет пускать слюни на обнаженную Лиз, ее нужно вынудить согласиться принять участие в этой съемке. Томми постарался обеспечить это с помощью условий договора с агентством, которое теперь являлось промоутером молодой модели - 'Диманш Хай Лукс'. Теперь у Лиз только два выхода - или пойти на все условия съемки, или навсегда распрощаться с карьерой модели. И это сделал он сам - Томми Ромингер, о чем она, конечно, должна была узнать. Он сам планировал ей это сообщить.
  А теперь... теперь... Он не хочет даже думать об этой съемке. Все в этой идее неправильно, от идеи уничтожить карьеру Лиз до желания потискать ее, унизить, наказать... Все это просто бред от начала и до конца. Но то, что он не хочет думать о завтрашнем дне, отнюдь не означает, что этот день не настанет. Он настанет, и Томми нужно будет думать, что делать и как спасать ситуацию. Как избавить Лиз от унизительной фотосессии без риска для ее карьеры.
  Он понимал, что, даже если произойдет все, как он изначально задумывал, пока он не скажет Лиз, кто именно на правах собственника 'Диманш' стоит за этим контрактом, она не узнает, что все это - от начала и до конца дело его рук. Но даже так, она будет поставлена перед выбором, который он больше не считал допустимым. Лиз должна работать, если ей этого хочется, но на ее условиях и оставаясь в собственной зоне комфорта. Томми полагал, что достаточно знает Огонька, чтобы верить в то, что ей самой не захочется голой, под объективами, обжиматься с кем бы то ни было. В общем, ему и самому не хотелось, чтобы кто-то посторонний видел ее обнаженной. Особенно Эшбах. Да кто угодно! Он сам... да, он хотел бы видеть ее без одежды... но без камер и софитов, без операторов и ответственных за съемки.
  Но адская машина приведена в действие, и остановить ее не под силу никому, даже тому, кто запустил ее. Он сам составил этот контракт, и к нему не прикопается ни один юрист. Документ подписан всеми сторонами-участниками, и обратного хода не имеет, пока все не захотят этого. Пока остается хоть один, который будет настаивать на том, чтобы контракт выполнялся в полном соответствии со своими условиями, положение патовое. И Томми не нужно было долго думать, чтобы назвать такого участника. Конечно, Гюнтер Эшбах.
  
  До вершины оставался примерно километр, когда Томми понял, что не выдержит. Но Ноэль все еще бежал, Томми было стремно сдаваться, и он держался, как это у него было заведено: при отсутствии других ресурсов - исключительно на своем упрямстве, запас которого у него был воистину безграничен. Голова кружилась, легкие горели, но он продолжал бежать. Блин, он сейчас свалится.
  Свалился. Может, он и видел этот корень, торчащий из земли, но ничего не предпринял, и носок его кроссовка зацепился за препятствие. Лицом в снег... Господи, это хорошо. Проглотил немного талого снега - о, еще лучше.
  - В порядке, Биг?
  Ноэль остановился, тяжело дышит. Зачерпнул пригоршню снега, тоже вытер потное лицо.
  - Нормально, - Томми сел на снег. - Черт. Кажется, сухожилие потянул.
  Руки обхватили левую лодыжку под флисом брюк.
  - Черт, - пробормотал Ноэль. - Кандагар в пятницу!
  - Не сильно. Фигня. - Пытаясь восстановить дыхание, Томми массировал лодыжку скорее для проформы. - В пятницу... да... Проблема не с пятницей. А с завтра.
  - А что завтра?
  Теплый, туманный зимний день. Прояснилось достаточно, чтобы он видел поросшие ельником отроги соседних гор, ленту серпантина поодаль, а внизу - родной городок, дом родителей... Заснеженный сад, по которому носился палево-золотистый сгусток энергии - лабрадор Курт Кобейн, который проводил их до начала подъема и встретит там же, едва они спустятся с горы. Звездочкой сквозь голые ветви винограда светится окошко кухни, где мама начинает готовить блинчики на завтрак. Тут он был дома. На месте. Если бы еще рядом с ним была...
  Если...
  - Не сиди ты на снегу, обалдуй, не мочи задницу, - Ноэль бросил в снег свою непромокаемую куртку. - Давай, залезай.
  Оба примостились рядом на куртке, Томми подтянул колени к груди и положил на правое подбородок. Тяжело вздохнул:
  - Гребанный контракт с Дана Белл.
  - Так у тебя завтра съемки? - уточнил Ноэль.
  - Да.
  - Чего не перенесешь? Можешь ведь.
  Томми только покачал головой и горько усмехнулся.
  - Так что?
  - Огонек...
  - Какой огонек?
  - Лиз.
  - Лиз? - насторожился Ноэль. - И что Лиз?
  Без особых деталей, потому что дыхание еще не восстановилось, отрывисто и сухо Томми рассказал брату про прошлую рекламную съемку для Дана Белл. И закончил:
  - И теперь Эшбах бьет копытом от нетерпения. Хочет... голую. И это... я ее... под него подставил.
  - Ты?!
  - Я купил ее контракт. Теперь она модель 'Диманш'.
  - О-о как... - Ноэль повернул голову, чтобы смерить брата удивленным взглядом. Взъерошенные темные волосы, мокрые от пота, прилипшие ко лбу и вискам прядки, вязаная фиолетовая повязка 'Salomon' вокруг головы, остатки снега на волосах. Глаза почти того же цвета, что елки вокруг тропинки. - Ты тогда не знал... про ребенка?
  Томми только помотал головой, забрал пригоршню влажного, рыхлого снега и еще раз утер им лоб.
  - А ты знал?
  - Я знал, - помолчав секунду, ответил Ноэль.
  - И не сказал...
  - Откуда я должен был знать, что ты на нее за это зуб точишь...
  Томми уткнулся лбом в сложенные на коленях руки и длинно выругался.
  - Значит, - сказал догадливый брат. - У нее два варианта: или пойти на голую съемку, или распрощаться со своей карьерой.
  - Именно.
  - Кто составлял контракт?
  - Дюран, я вносил правки.
  - Она подписала?
  - Да, - голос у Томми перехватило, Ноэль всполошился:
  - Эй, ты чего, блевать собрался?
  Томми не собирался, но от упоминания ему лучше не стало:
  - Да заткнись ты!..
  Помолчали, Томми пробурчал:
  - Я постарался, блин... у нее не было времени долго думать, ей дали понять, что выгодный контракт уйдет из-под носа, до сих пор ее контракты смотрел какой-то грамотный юрист...
  - Своего юриста у нее, скорее всего, нет, - предположил Ноэль. - Думаю, она показывала контракты отцу.
  - Вот именно. А он только сегодня вернется из Сингапура. Я просто не дал ей времени показать ему этот контракт. Она подписала сама, без его одобрения.
  - Очень умно поступила, - скептически уронил Ноэль. - Шикарный контракт. Молодец девочка. Папа будет в экстазе. А что, электронную почту запретили?
  - Знаешь, сколько разница во времени между тут и Сингапуром? Он там просто спал, пока она тут возилась с этим гребаным контрактом.
  - Ты, я погляжу, все предусмотрел, - протянул Ноэль.
  - Кроме того, что мне самому не захочется довершать это чертово дело.
  - Дело-то говенное, - заметил брат.
  - Да не то слово, бл... Черт, что же делать?
  - Давай покажем контракт маме. Она - практикующий юрист-контрактник, если там есть к чему придраться, она найдет.
  - Наверняка нету, - безнадежно сказал Томми.
  - Ты не юрист. А Дюран?
  - По-моему, тоже нет. Он обычный коммерсант, у него есть МВА, но не более того.
  - Есть предположение, что ма в этих делах разбирается лучше вас обоих, вместе взятых.
  - Ма просто прикончит меня за такую подставу.
  - Ну да, - хладнокровно согласился Ноэль. - Но потом что-нибудь да посоветует.
  - Думаешь? - с сомнением и с надеждой спросил Томми, подняв голову с колен и глядя на брата красными от похмелья глазами.
  - Надеюсь, - уточнил Ноэль.
  - Тогда побежали. - Чуть покачиваясь, но все же довольно бодро Томми поднялся на ноги.
  - Наверх? - уточнил Ноэль, вставая и стряхивая снег с куртки.
  - Нет, вниз! - нетерпеливо ответил Томми. - Давай, погнали.
  - А пробежка?
  - Хочешь, беги дальше наверх. Я домой.
  - Ладно уж, - проворчал Ноэль. - Провожу. А то как бы тебя не вырубило.
  
  Курт встретил их там, где тропинка выбегала из леса. Запрыгал, заметался между обоими, лизнул руку Ноэлю, прыгнул на Томми, тот наклонился и дал лабрадору облизать лицо, зажмурился, поморщился от шершавого языка.
  - Добрый песик, - заметил Ноэль, стаскивая с головы трикотажную ленту и встряхивая влажными волосами. - Мог бы и куснуть за такую подставу.
  - Не мог бы, - Томми вытер мокрое лицо подолом флисовой кофты. - Я для него хозяин. Высшее существо. Мои действия не критикуются, а безоговорочно принимаются.
  - Собачья преданность, - согласился Ноэль. - Люди так не умеют. Люди, даже если любят, наподдадут по шее, если заслужил.
  - Ага...Особенно, если любят... - Томми свистнул лабрадору, и они рванули в сторону дома.
  
  На улице было сыро и промозгло, а дома, как обычно, царил уют, яркий свет, тепло, вкусные запахи и музыка. Мама, когда готовила, всегда включала радио. Играла группа Rasmus - 'Мир, в котором нет тебя'. Томми подумал: плохой мир... Мир, в котором нет Огонька - к черту такой мир ...
  Мама в серых лосинах и длинной лиловой футболке стояла у плиты, жарила блинчики. Услышав шаги сыновей, сказала, не оборачиваясь:
  - Что-то вы больно быстро. Еще не готово.
  - Мы не добежали, - объяснил Ноэль. - Высочество скопытилось. - И уклонился от подзатыльника 'высочества'.
  - 'Высочеству' надо бы еще поспать, - заметила Рене. - К спиртному он у нас не привык, думаю, ему сейчас хреновей некуда.
  - Да нет, мам, - Томми покосился на тарелку, в которой лежала горка блинчиков, но аппетита у него пока не было даже близко. - Хотел с тобой поговорить.
   - Говори, - со смешком сказала мама. - Если уж созрел. Вот не надеялась даже.
  - Ну, ма...
  Рене бросила на него быстрый взгляд из-за плеча и ничего не сказала. Томми с трудом, будто продираясь через мангровый лес, проговорил:
  - Я... подсунул Лиз контракт... она... его подписала. И сейчас я хочу... чтобы она могла отказаться. Посмотришь?
  Ма не стала веселиться, спокойно кивнула:
  - Конечно. Неси. Кид, а ты возьми мои очки. Наверное, в кабинете.
  Они принесли одновременно - Ноэль очки от Ральфа Лорена, Томми свой ноутбук Apple. Рене велела поставить нотик на стол, сдвинула в сторону тарелки с тонкими ломтями вяленого мяса и мягкого сыра и мисочку с конфитюром.
  Томми открыл вложение письма Дюрана - документ, сохраненный под названием 'контр_ЭО_21.01.11', и мама углубилась в чтение. Старший сын неловко топтался рядом, не сводя с нее глаз - он даже не пытался притворяться, что ему все это по барабану. Младший открыл дверцу холодильника, вытащил оттуда бутылку молока и сделал глоток прямо из горлышка. Вопреки обыкновению, ма не сделала ему замечание за 'неприличное молочное пиратство'. Она прокрутила страницу вниз, и ее лицо становилось все серьезнее. Томми не выдержал:
  - Мам, ну что?
  Она молча покачала головой, мол, подожди. Перешла на следующую страницу. Ноэль вволю поглумился над молоком и раздобыл себе кусок сыра, раз уж ему никто не запрещал кусочничать перед завтраком. Выключил радио, по которому началась реклама. Заглянул матери через плечо на экран ноутбука, вопросительно посмотрел на брата. Очередной марш-бросок к холодильнику и очередной трофей в виде сосиски. На этот раз ему не удалось остаться незамеченным:
  - Кид, прекрати, сейчас завтракать будем, - сказала ма с большим раздражением, чем того требовала ситуация. И повернулась к Томми:
  - Вот этот пункт. 3.5. Кто его придумал?
  Томми посмотрел на текст. Пункт, содержащий условия ответственности за отказ от подписанного сценария съемки.
  - Я...
  - Да... Хорошего юриста мы с папой вырастили.
  Только ее тон противоречил высказанной похвале.
  - Мам, я просто хочу знать, есть ли тут какая-то лазейка для Лиз, - натянуто сказал Томми, отворачиваясь, чтобы они не видели его горящих от стыда щек. Впрочем, Ноэль видел, он ободряюще положил руку на плечо брата.
  - Нет тут никакой лазейки, - в голосе мамы не было ни капли тепла. - Молодец, даже форс-мажор умудрился выкинуть. Одного не понимаю - Лиз вроде неглупая девочка, как она могла такое подписать? Это же откровенно кабальные условия.
  - Ма, - вмешался Ноэль. - Если договор содержит заведомо неравные условия для одной из сторон, его можно опротестовать и добиться признания ничтожным.
  - Нет, - Рене сняла очки. В этом ее жесте была сплошная безнадежность, как это увидел Томми. - Формально тут не к чему придраться, неравные условия в данном контексте - понятие субъективное, доказывать это ни один адвокат не возьмется.
  - Ничего нельзя сделать? - потерянно произнес Томми.
  - С договором - нет, Биг. - Кажется, она уже не так злилась, но ситуация от этого лучше не стала. - Скажи... кто знает, что 'Диманш' принадлежит тебе?
  - Дюран. Больше никто.
  - Кто подписал договор от Дана Белл?
  - Гюнтер Эшбах. Директор по маркетингу.
  - Так... А этот... Марио Гарт - он кто?
  - Генеральный директор 'Дана Белл'. Он значится там лицом, уполномоченным подписывать контракты, но в дела, связанные с маркетингом и рекламой, он никогда не вмешивается. Эшбах - вот настоящая фигура. У него доверенность на подпись договоров.
  - Странно тогда, что договор не заключен в лице Эшбаха.
  - Так может это и есть лазейка? - кажется, вспыхнула искорка надежды.
  - Нет, это законно и не делает договор недействительным, просто немного необычно. Значит, за этим договором стоит Эшбах?
  - Со стороны 'Дана Белл' - однозначно.
  - Может быть, стоит предложить ему что-нибудь в обмен на отказ от съемки?
  - Не представляю, что ему можно посулить в качестве отступного, - Томми уныло покачал головой. - Он... он очень заинтересован.
  - Почему?
  - Лиз... он ее... просто хочет.
  - И что, если он увидит ее голой - ему полегчает? - скептически спросила мама.
  - Мам, он от меня был готов отказаться, когда я заикнулся о переносе даты съемки. Но не от нее.
  Рене понимала, что это означает. Ее сын был одной из наиболее востребованных мужских моделей страны, и заказчику съемок, чтобы пойти на замену модели такого уровня, потребовались бы более чем веские причины. Вот заменить Лиз было бы легко и выгодно с учетом огромного количества возможных претенденток, к тому же, Томми позаботился о сумме гонорара Лиз, которая и заставила ее так легкомысленно отнестись к другим условиям договора - замена была бы просто очень выгодна Эшбаху с точки зрения финансов.
  - Пусть тогда он сам откажется, - сказал Ноэль, сидящий на высоком барном табурете у одного из окон. - Том, скажи Дюрану, что ты выводишь Лиз из игры, потому что на нее, к примеру, есть другой заказ.
  - Он не потянет такую неустойку, - холодно заметила Рене.
  - Даже не в этом дело. Для Лиз неустойка была бы меньше, но оба эти варианта однозначно похоронят ее карьеру, - мрачно сказал Томми. - Я поеду к нему. Поговорю. Предложу денег. Не знаю, что предложу. Лофт пусть забирает. Эшбах - единственный, кто может спасти ситуацию отказом от обнаженной съемки. Должно же быть хоть что-то, на что он поведется!
  - А ты бы на что повелся? - в упор спросила Рене. Томми растерялся:
  - Я-то тут причем?
  - Подумай сам, есть ли что-то, что могло бы заставить его отказаться от Лиз?
  - Мам, а если Лиз откажется от съемок под предлогом того, что заболела?
  Рене пожала плечами:
  - Попадет на неустойку. Я ведь не зря заметила, что в контракте отсутствует пункт о форс-мажорных обстоятельствах. Но тут уже в дело вступает человеческий фактор. Если какая-то... извини, сука потребует от нее выхода в студию вне зависимости от того, больна она или здорова, тут возможно все вплоть до неустойки, но скорее всего, вы там хотя бы через одного люди разумные и понимаете, что эротические съемки модели, которая находится на пике кишечной инфекции, не проводят, и стало быть, съемки просто будут перенесены на более поздний срок. Этот твой Эшбах, он вменяемый человек?
  Томми вздохнул:
  - До сих пор был вменяемым. Но... - Он запнулся, пытаясь подобрать слова для того, что чувствовал. Разве можно ждать от мужчины вменяемого поведения там, где речь идет об Огоньке?.. Но сам тут же сообразил, до чего глупо так думать. - Да, в общем вполне вменяемый.
  - Ну так съезди к нему, - сказал Ноэль, делая вид, что вовсе и не стащил один из горячих блинчиков. - Поговори. Объясни, как дело было.
  Мама покачала головой:
  - Ничего это не даст, Кид.
  - Ма, чего ты так плохо про людей? Вдруг даст?
  Томми со вздохом вмешался:
  - Что я ему скажу? Что она заболела и лежит при смерти? Это только отсрочит съемку. А если меня не будет в стране... он заменит меня. Но не ее.
  - Если удастся отсрочить съемку, мало ли что может произойти... ей предложит контракт Ford Models?
  - А ей это ничем не поможет.
  - Как сказать, Биг. Если девушка откажется от обнаженки для какого-то мелкого местного ритейлера ради работы с одним из топ-пяти агентств мира, ее карьера будет в полнейшей безопасности, не находишь?
  - Осталось уговорить кайзера...
  Вообще, мысль была, бесспорно, свежая. Но додумать Томми не успел. Его перебила мама:
  - Так, ребята. Прежде чем мечтать о Ford Models, давайте проработаем реальные варианты. Что это может быть?
  - Я поеду к Эшбаху, - сказал Томми.
  - Неужели? И что ты ему скажешь?
  - Что люблю Лиз.
  - Очень трогательно и глупо, - с усмешкой согласилась мама. - И что? Его это как-то касается? Почему он должен из-за этого отказаться от съемки?
  Разговор был глупый, и сейчас с мамой, и возможный с Гюнтом. Томми сам это понимал. Сейчас он мог только беспомощно пожать плечами.
  - И скажи еще вот что, ты с ним намерен говорить как партнер Лиз по съемкам или как ее агент? Он знает, что хозяин 'Диманш хай лукс' - ты?
  - Нет, не знает.
  - Готов ему признаться?
  Томми подумал, неуверенно покачал головой. Это признание внесет полную неразбериху во все его нынешние контрактные дела.
  - А мне и не нужно признаваться. Достаточно сказать, что Дюрана я беру на себя.
  Рене и Ноэль переглянулись. Мама сказала:
  - Все равно это как-то по-детски, Томми. А вот о чем говорил Кид... Это реально? Как агент Лиз, ты можешь предложить ее какому-то из топовых мировых агентств?
  - До завтра все равно ничего не произойдет.
  - Тебе ведь делал кто-то из них оффер?
  Делали пару раз, двое из пятерки крупнейших - Форд и Элит. Но Томми вежливо отклонил, потому что отдавал себе отчет в том, что, стоит принять подобное предложение, и его карьера в большом спорте сделает ручкой, потому что это как раз два стула, на которых одновременно усидеть невозможно. Или он модель, или он спортсмен, и промежуточных вариантов тут уже не будет. А Томас Ромингер - он в первую очередь именно спортсмен, и неважно, насколько успешный.
  - Да, было.
  - Ну так свяжись с этими контактами. Так будет быстрее.
  - У них есть специально нанятый персонал, который занимается привлечением, - разъяснил Томми. - Лиз уже успела засветиться после той фотосессии, если они до сих пор ее не нашли - значит, или сейчас, или вообще она им не нужна. Ладно, ма, Кид. Я еду к Эшбаху. В его силах остановить это, попробую его уговорить.
  - Не наломай дров, - обеспокоенно сказала мама. - Ох, Томми, не получилось бы хуже...
  
  Он не стал завтракать, да и аппетит пока не вернулся, остатки похмелья еще давали о себе знать. Укрывшись в своей комнате, он набрал номер Эшбаха.
  Он мог действовать только экспромтом, как в любой похожей ситуации. Ноэль и отец всегда думали заранее, прежде чем что-то предпринять, но сейчас Кид ничего путного предложить не смог, а мама тоже была мастером экспромта, и к тому же Томми всегда замечал, что, даже если придумать что-то заранее, все равно разговор пойдет по-другому. Проблема горела у него в голове, требовала немедленного разруливания, и он начал разруливать... хотя и помнил, что не должен наломать дров. Он был большим специалистом по ломке дров, чего уж там...
  Пока великий человек выискивал кнопку на своем blue tooth, Томми попытался вспомнить, с кем он собрался иметь дело.
  На самом деле, он точно не знал ничего. Что тот запал на Лиз - было в общем только предположением Томми, даже если верным, все равно ничем не доказанным. Сумма контракта, взгляды на Огонька, требование обнаженной съемки там, где более уместной была бы фотосессия в куче разного белья... Поначалу Томми даже не рассматривал возможность того, что Лиз хотя бы посмотрит на старину Гюнта. Томми о нем никогда особо и не думал, для него Эшбах был просто директором по маркетингу пусть довольно крупного, но все же не огромного ритейлера молодежной одежды. Свое производство, своя розница, но в общем не Levi's. Двадцатидвухлетнему спортсмену и модели Эшбах казался человеком пожилым и не красавцем, хотя на самом деле ему было не больше сорока и форму он держал неплохую. И если вдуматься, он явно небедный чувак. Настолько небедный, что Томми в сравнении с ним - голодранец, у которого только и есть за душой, что дорогая недвижимость, дорогая машина и небольшое модельное агентство.
  Эшбах изволил обитать в пафосном и дорогом Гштааде, а на выходные периодически вылетать на своем самолете куда-то в свой другой дом, но где он находился, Томми не знал. Опять-таки, его родители жили в не менее дорогом месте, а на выходные могли запросто слетать на Майорку или в Барселону, вот только своим самолетом отец обзаводиться не спешил. Возможно, Эшбах в финансовом смысле - человек уровня родителей Томми. Кстати, женат ли он? Впрочем, какая разница, у него может быть и жена, и семеро по лавкам, а на Огонька он все равно слюни пускать не перестанет.
  А вообще, какую именно чушь он собирается скормить Эшбаху? Единственная мысль в голове - 'Я люблю ее', и мамин скепсис от этой фразу вдруг предстал перед Томми в совершенно ином свете. Это он, Томми Ромингер, вдруг понял, что ему не хочется, чтобы его любимая девушка (которая, кстати, даже близко не отвечает ему взаимностью) снималась обнаженной, особенно если ей этого не хочется, а в том, что ей именно не захочется раздеваться для камер, он не сомневался. Но это его позиция просто как человека. Как модель, он должен отработать съемку с обнаженной партнершей. А Эшбах - заказчик. Ему нужна съемка с обнаженной Лиз, и он от нее не откажется. И с чего Томми вообще взял, что Эшбах неравнодушен к Лиз? Было бы так, стал бы он любоваться на съемку своей любимой обнаженной девушки с другим мужчиной?
  Томми Ромингер - болван.
  Торопливо отнял телефон от уха, он быстро нажал на красную трубку в углу экрана. Слава Богу, что Эшбах не успел ответить. Томми нечего с ним обсуждать, и ничего хорошего из этого разговора не выйдет.
  Как модель звездного уровня, он имеет право и отказаться от участия в этой съемке. Его-то никто не неволит, у него контракт позволяет много всего вплоть до отказа от определенного сценария съемки, и у него нет ни одного обнаженного кадра - всегда в трусах. Он уже понял, что стоит ему вильнуть хвостом - его без вопросов заменят на другого мужика-модель. У него вагон прав в том, что касается организации его собственных съемок, но влиять на съемки других моделей он может только как их агент, то есть владелец Dimanche High Looks. А в качестве агента Лиз Эртли он просто облажался по-черному, составив для нее такой контракт, какой может как нефиг делать похоронить их обоих - и модель, и агента.
  Мама права. Месть ударяет не только по тому, кому мстят, но в первую очередь по тому, кто мстит. И теперь он думает, как же вытащить Лиз из этой петли, в которую сам ее засунул... вместе с собой.
  Головная боль снова нашла свою любимую жертву, но на этот раз он знал, что делать, чтобы не поддаваться. Он быстро напялил теплую одежду, схватил полотенце и сбежал вниз по лестнице. Крадучись пересек холл первого этажа - из кухни упоительно пахло блинчиками и слышались голоса мамы и брата. Интересно, почему Кид сегодня прогуливает учебу? Миш в школе. Томми и сам прогуливал, но у него, как спортсмена Кубка Мира, было право на экстернат.
  Он выбежал из дома, свистнул Курту и выскользнул за калитку. Немного вверх, в стороне от тропинки, по которой они бежали сегодня с Ноэлем.
  Перелесок взбирался на гору - на предгорья одной из самых высоких в окрестностях. Чтобы попасть в то самое место, нужно было забраться на крутую каменистую насыпь с риском переломать себе все ноги, а чтобы выбраться оттуда - спуститься, с риском и вовсе сломать шею, менее экстремальных способов не существовало. Этот уголок нашел папа вскоре после того, как они купили тут дом, и показал сыновьям, когда им исполнилось по 15 лет и они уже были сильнейшими в своих возрастных категориях.
  Водопад низвергался с высокой скалы в чашеобразное углубление примерно 4х4 метра, прежде чем вновь обрушиться вниз и влиться в бурный ручей, который по порогам несся в долину, где он вливал свои кристально-чистые воды в речку Хазенбах, питающуюся талой водой с многочисленных ледников Бернер Оберланд. Даже летом вода тут была ледяная, а зимой ее температуры было достаточно только для того, чтобы не замерзать при таком бурном течении.
  Томми уже успел раздеться до трусов, когда телефон, лежащий в застегнутом на молнию кармане куртки, зазвонил.
  Это был Эшбах. Видимо, он не успел ответить на звонок Томми, и теперь перезвонил. Надо ответить.
  - Гюнт?
  - Привет, Том. Твой неотвеченный звонок.
  - Прости, ошибся.
  - А, понятно. Завтра все в силе?
  - Конечно, - раскаленный обруч сдавил голову, но по телефону этого точно не было слышно.
  - Как пупок поживает? - с ухмылкой спросил Эшбах. Томми выдавил из себя ответный смешок:
  - С утра, кажется, был на месте, я не проверял.
  - Надеюсь, без засосов на этот раз?
  - Оберегал, как мог.
  - Герой. Ну ладно. До завтра.
  - Пока.
  Томми поборол искушение швырнуть ни в чем неповинный айфон вниз с кручи и заботливо засунул его обратно в карман. Бросил куртку на камень и с диким криком нырнул в ледяной бурлящий поток.
  Ледяная вод прошлась наждаком по обнаженной коже, легкие сжались, миг он был за порогом, но только миг. Из воды, кипящей на грани замерзания, вынырнул человек с совершенно ясным мышлением, снова нырнул и снова выплыл, чтобы забраться на двухметровую высоту и броситься вместе с водопадом снова в ледяное озерцо. Он с ранней юности знал уровень воды, при котором безопасно нырять.
  Последние тени похмелья растаяли в ледяном водовороте.
  Но особой ясности мыслей это не подарило. Томми ухватился за камень, торчащий из воды, подтянулся на руках и выбрался на берег, дрожа от холода. Поспешно растерся полотенцем, нырнул в теплый флисовый костюм и куртку, натянул кроссовки на закоченевшие ноги. Теперь предстояло самое сложное - спуститься. Спокойно, контролируя каждый шаг, не отвлекаясь. Это в самом деле очень трудно сделать, когда дрожишь от холода. Томми дрожал. В мыслях только, как бы скорей добежать до дома и встать под чудесный горячий душ...
  Вот и насыпь. Десять метров коварного каменистого спуска, который может подстроить любую подлость. В позапрошлом году Ноэль сломал здесь ногу, когда камни поехали вниз. После этого Томми с отцом поставили тут лестницу, но весной ее разрушил оползень. Остатки этой лестницы торчали ближе к верху насыпи, создавая дополнительную опасность. Мама требовала, чтобы муж и сыновья прекращали эти дурацкие купания, но они не собирались этого делать.
  Вершины елей покачивались на уровне его кроссовок, ветер донес знакомый лай - Курт желал знать, собирается ли Томми спускаться.
  Еще как собирается. На этот раз Томми не стал выделываться - съехал вниз по-простому, на заднице. Разодранные камнями штаны, скорее всего, сразу на выброс, но это неважно - важна целая шея. Впереди слишком много всего. От завтрашней съемки до даунхилла на Кандагаре через пять дней.
  Томми очень захотелось скорей попасть в Гармиш-Партенкирхен, спокойно готовиться к даунхиллу на Кандагаре и к гигантскому слалому, в котором у него до сих пор не было ни одного очка. И который получался у него неважно. Но до того, как он отчалит в сторону Баварии, ему предстоит как-то пережить завтрашний день, и не просто пережить, а как-то исправить все, что он же сам и напартачил.
  Он поднялся на ноги, отряхнул с себя снег, потрепал за ухом Курта, свистнул ему:
  - Домой!
  И они помчались наперегонки.
  Дома, под горячим душем, а потом за завтраком он думал, что же ему делать. Звонок Эшбаху был ошибкой, и хорошо, что Томми вовремя отказался от этой идеи. Расчет на светлые головы мамы и брата тоже пока не оправдался, в общем целом, кто эту кашу заварил - тому ее и расхлебывать.
  Единственным более или менее рациональным зерном в попытке совместного мозгового штурма была идея убедить Лиз сказаться больной, а пока она 'выздоравливает' - продать ее элитному агентству европейского ли мирового уровня. Тем самым он сберег бы ее от обнаженной съемки, и в то же время обезопасил ее карьеру. Но тут есть два момента: первый - как донести это до Лиз, а второй - не факт, что кто-то из монстров модельного бизнеса окажется заинтересован в возрастной модели. Ведь для девушки двадцать лет - тот возраст, когда многие модели уже просто выходят в тираж, и только самые звезды остаются в бизнесе. Да и вообще, Томми достаточно давно уже понял, что для того, чтобы штурмовать вершины этого бизнеса, одной красоты бывает мало. Важно 'попасть в струю' - чтобы был востребован именно такой типаж, чтобы именно такой был в тренде, или заказ, или просто чтобы кто-то рассмотрел потенциал Огонька, что в общем было не гарантировано. Томми знал, к примеру, одного парня, который уже много лет безрезультатно пытался пробиться, но не мог, при том, что данные у него были очень неплохие, а парням в этом бизнесе проще. В итоге Томми сам подписал его, но пока никуда не смог продать - отовсюду сыпались отказы. Почему? А никто не мог объяснить.
  Понять, может ли он продать Лиз, довольно просто. Ему самому казалось, что у нее действительно огромные перспективы, но он в этом не самый главный профи. Ему есть кого спросить. У него есть люди, которые делали предложения ему самому. Может быть, у них будет другой взгляд на Лиз, но по крайней мере он уверен, что его электронную почту они откроют, а на его звонок ответят. И второй вариант - Джен Бертольди. Она очень востребованный фотограф, пусть немного иной специализации, но связи в фэшн-бизнесе у нее есть, показать фотки Лиз она сможет кому нужно. Томми искренне верил, что она ему не откажет. Хотя, конечно, это вопрос, почему она не сделала это сама, ведь Лиз - племянница бойфренда Джен.
  И через Джен можно бы попробовать наладить контакт с Лиз. Потому что его, Томми, Огонек слушать точно не станет. Наоборот еще, решит, что он ее провоцирует. Наверное, выбора у него действительно нет - он должен действовать через Джен.
  Закончив завтрак, он ретировался в свою комнату и набрал Джен.
  В отличие от Эшбаха, приятельница ответила быстро.
  
  Звонок разбудил Джен. Покосившись на спящего рядом Фила, она быстро схватила свой телефон и, стараясь не поднимать шум, выскользнула из спальни его дома в Шампери. Надо полагать, если Томми Ромингер не придумал ничего лучшего, как начать трезвон в 10 утра в понедельник после тяжелейшего этапа в Китцбюэле, то произошло нечто из ряда вон. Они уже давно обменялись номерами, но никогда до сих пор не созванивались - отношения у них всегда были отличные, но особо обсуждать им было нечего. Поэтому увидеть его имя на экране телефона для нее было уже весьма бодрящим фактором. Примерно как холодный душ.
  - Да?
  - Вишенка, привет.
  - Томми?!
  Смешок в трубке:
  - Не говори только, что я тебя разбудил. 10.22!
  Она попыталась собраться:
  - Персик, ты встаешь ТАК рано?
  - Только если надо спасти мир, Вишенка.
  - Вот как? И что - мир под угрозой?
  - На волоске висит. Честно.
  - Господи. Ты звонишь мне, чтобы предложить побыстрее построить бункер?
  - Думаешь? Хм, да, неплохая идея. Нет, я предлагаю тебе обрести славу спасителей вселенной.
  - Не пугай меня так. Можно я просто лягу снова спать?
  Шутливыми отмазками Дженни просто пыталась выиграть время, чтобы проснуться. Она понимала сразу, что он звонит не ради обмена глупостями. Нужно было проснуться и попытаться сообразить, что происходит.
  - Нельзя, Вишенка. Как скоро ты сможешь быть в Берне?
  - Черт, Томми! В такую даль?
  - Хорошо. Скажи, где ты?
  - В Шампери.
  - В этой дыре?! Хорошо, часа, чтобы добраться до Монтре, тебе хватит?
  - Томми!
  - Это важно для Лиз.
  - Лиз?!
  - Джен, просто поверь мне.
  - Хорошо. Кафе 'Шафран'. На Гранд-рю, знаешь?
  - Найду. Выезжаю.
  
  Приличной одежды тут, как на грех, не было, поэтому пришлось совершить набег на гардероб Ноэля, с полного согласия последнего. Благо, размеры у них были примерно одинаковые. Томми взял темно-синие джинсы, добавил серо-бежевый свитер крупной вязки, а в качестве теплой одежды реквизировал у брата меховой жилет. Эту штуковину мама купила отцу в Швеции, но тот не оценил, за ненадобностью уступил сыновьям, которые в моде разбирались куда лучше, и едва не передрались за это чудо. Жилет из тонкого песочного цвета нубука, подбитый каким-то коричнево-бело-рыжим мехом, никто не знал, чьим именно. Все это неплохо сочеталось с ботинками, в которых он приехал. Увидев, что братец наложил лапу на жилет, Ноэль немного побурчал, но они ведь договорились, что будут носить жилет по очереди.
  Томми собрался уже вызывать такси, ведь его машина ждала его в подземном гараже в его доме в Берне. Но и тут брат пришел на выручку - он сказал, что хотя бы к третьей паре надо попасть в универ, и предложил подвезти.
  Братья забрались в Тойоту-RAV Ноэля и выехали в сторону Берна.
  - И чего ты все же ждешь от Джен? - спросил Ноэль, когда проехали своротку на Венген.
  - Жду посредничества в обоих вопросах. Первый - посмотреть, есть ли у нее кто-то в этих топовых агентствах, которым можно подсунуть Лиз. И второй - объяснить Огоньку, что именно произошло.
  - Вон оно что! - Ноэль нахмурился и бросил быстрый взгляд на старшего брата. - Ты от нее дофига всего хочешь.
  - Она хорошая девчонка.
  - Она тебя старше лет на пять. Тоже, девчонка.
  - Да пофиг. И Лиз ей вроде как не чужая.
  - Племянница бойфренда не есть по умолчанию своя.
  - Не умничай.
  Пару минут ехали молча. Наконец, Томми тяжело вздохнул:
  - Можешь побыстрее?
  - Мы не опаздываем.
  - Ты забыл, мне до Монтре еще пилить.
  Ноэль чуть прибавил газу и спросил:
  - А ты вообще понимаешь, что тебе придется раскрывать инкогнито?
  - Ты про 'Диманш'?
  - Ну да.
  - Боюсь, что так. Иначе история получится недостоверная. Джен мозгами Господь не обделил. Если она мне не поверит, помогать не будет.
  - Пожалуй. И чем это чревато?
  - Да кучей всякой фигни. Модели начнут борзеть, Фотографы зарядят ценник.
  - Не факт.
  - Нет. Но, конечно, больше всего напрягает сам факт, что Лиз узнает, как я ее подставил.
  - Да уж... Может, можно как-то откосить от этого?
  - Никак. Никому нет смысла подкладывать Лиз такую свинью.
  - Она тебя не простит.
  - Может быть. Но по-другому тоже нельзя. Я не допущу ее до этого. Она не будет сниматься голой.
  - Ты мог бы остаться в тени, ее фотки - не твои проблемы. Ты-то одет.
  - Я сказал, не допущу такого. - Томми слегка повысил голос.
  - Ух, - пробормотал Ноэль. - По сути, ты сам согласен подставиться, чем подставить ее?
  - Именно.
  - Ну так пусть она это узнает.
  - Никак она это не сможет узнать. Или поймет сама, или нет.
  - Она не подпустит тебя близко.
  - Плевать. Я ее избавлю от этой съемки. Сказать правду - единственный реальный шанс.
  - Если Джен все узнает, а помочь не сможет или не захочет?
  - Да она... - Томми пожал плечами. - Будь что будет. Я не вижу другого шанса.
  Ноэль задумался.
  - Я тоже...
  
  Конечно, Томми опоздал, хотя и гнал ауди намного быстрее, чем обычно ездил. Джен уже ждала его.
  Ей был удивительно к лицу пиджак из шерсти фисташкового цвета, под который была надета белая шелковая блузка. На стуле небрежно валялся блейзер цвета слоновой кости. Джен умела выглядеть очень стильно.
  - Наконец-то, - поприветствовала она Томми, который влетел в ресторан без десяти двенадцать. - Я позавтракала, а уже пора обедать.
  - Давай пообедаем, - равнодушно кивнул Томми, бросая жилет на вешалку. Он успел перехватить несколько блинчиков у мамы, и теперь совершенно не хотел ничего, кроме чашки кофе.
  - Сначала закажем кофе, - предложила Джен, и Томми решил, что это хороший знак. Он улыбнулся ей:
  - Я не ту профессию выбрал, да? Знал бы, что фотографы спят до полодиннадцатого, стал бы вставать в 6 каждый день...
  - Фил еще спал, когда я выезжала, - усмехнулась девушка. - Ну, у него отлично все сложилось в Китце. Впрочем, как и у тебя. Он в таких ситуациях позволяет себе как следует отоспаться. Ты - нет?
  - А я не могу себе это позволить, - объяснил Томми. - Пока я сплю - кто будет мир спасать? Так не пойдет, Вишенка.
  - О, да, верно, мир, я и забыла. Расскажи-ка мне, мой медовый Персик, ты собираешься спасать мир или Лиз?
  - Мир вообще и Лиз в частности, - уточнил Томми. - Джен, могу я тебя очень попросить, чтобы вся эта хрень осталась между нами?
  - Попросить можешь.
  - Я тебя понял. Ладно... - Он помахал рукой заторопившемуся к ним официанту. - Два... какой тебе кофе?
  - Макиато.
  - Один макиато и один двойной эспрессо.
  Официант кивнул и удалился, оставив Томми один на один с внимательно слушающей его Джен.
  - В общем, - начал он натужно. - В общем, скажи... знаешь ли ты, что случилось с Лиз шесть лет назад?
  - Ты имеешь в виду ее шрам? - тут же спросила Джен.
  - Наверное, да.
  - И что - ты хочешь знать, откуда этот шрам?
  - Нет. Я это знаю.
  Томми знал, что иногда бывает хорошо вытянуть у собеседника побольше информации, а самому помалкивать, но это был не тот случай. Ведь он помнил, что сейчас он должен быть честным, и не просто честным - вывернуть себя наизнанку. Он должен довериться Джен, это единственное, что он может сделать, чтобы защитить Лиз.
  - Знаешь? - Джен пристально смотрела в его глаза, он встретил ее взгляд.
  - Да. Это был мой ребенок.
  Джен едва заметно кивнула, подумала пару секунд и сказала:
  - Я это тоже знаю.
  - Что именно ты знаешь?
  - Из того, что было шесть лет назад, наверное, все. Видишь ли, мы тогда как раз начали встречаться с Филом. Это было то время, когда с него сняли обвинение, по решению твоих родителей, он снова начинал соревноваться, набирал силу и результаты. Он мне рассказал... Но не сразу. Наверное, где-то через полгода. Раньше молчал. И кстати, что это был именно ты, я узнала буквально месяц назад. Когда ты вернулся в Кубок мира.
  - Понимаю, - кивнул Томми. - А ты... ты знаешь, что я виделся с Лиз после всего? В марте?
  - Знаю, что Фил встретил тебя в Ницце.
  - Я говорил с ней. Тогда и узнал, что ребенка не будет.
  - Вы не очень дружелюбно поговорили, да? - в голосе Джен было такое искреннее сочувствие, что Томми снова почувствовал себя тем почти смертельно раненным подростком.
  - Да... В ней было... не знаю... столько ненависти, столько злости... - Его голос сорвался, он надолго замолк, глядя в окно. Джен тихо сказала:
  - Не держи на нее зла, Томми. Она очень многое пережила тогда. И с беременностью, и с этой фотографией на твоем телефоне... Она думала, что ее ты разослал.
  - Да не рассылал я, - устало ответил Томми, проводя рукой по лицу, словно желая снять паутину. - Я в коме был. Я знаю, кто разослал.
  - Все знают, что это не ты. Фил знал и пытался объяснять Лиз, но она и слушать ничего не стала. Стоило ей в то время услышать хоть слово о тех событиях, она в истерику впадала. Почему, ты думаешь, она оказалась тогда во Франции? Отец ее просто отправил туда, где ничего не напоминало бы...
  Томми тяжело вздохнул:
  - Я тогда узнал про ее беременность... и про то, что мне предстоит операция, в которой у меня был один шанс выжить из десяти, в один день. И на следующий день я уже поехал к ней...
  - И она тебя прогнала.
  - Вернувшись домой, я попытался покончить с собой. Меня отец спас.
  - Все понятно, - грустно сказала Дженнифер. - Каждый по уши в своей боли и не в состоянии слышать другого. Бедные дети, каждый из которых пострадал слишком сильно. Томми, это ужасная история, но мне хотелось бы все же понять, что именно мы сейчас обсуждаем. Ведь это не то, зачем мы встретились.
  - Нет, конечно. Но... корни как раз в том времени. Шесть лет назад.
  - Догадалась. Говори уже.
  - Ну ладно, - Томми вздохнул еще тяжелее. - Знакомо ли тебе агентство 'Диманш Хай Лукс'?
  - Лиз меня про него спрашивала.
  - Правда? Когда?
  - Неделю назад, наверное. Да, точно. После того, как Фил вернулся из Венгена.
  Тогда Томми только отправил проект договора в 'Тулемонд', которое тогда и было агентом Лиз. В том проекте, конечно, все было вполне типично и пристойно. Нормальные условия. Загвоздка была в разовом контракте на одну съемку для 'Дана Белл' - Томми подумал, что постоянный контракт с годичным сроком действия будет изучаться более тщательно, Лиз с большей вероятностью откажется подписывать его без консультации с юристом или хотя бы с грамотным человеком.
  - Что ты ей сказала?
  - В сущности, почти ничего. Небольшое агентство, ему принадлежит небольшая, но хорошая фотостудия, подписано несколько договоров с серьезными моделями вроде Элины Латори и Джиджи Маркезе. Больше, наверное, ничего. Я ей посоветовала спросить Прис. Мою сестру, - поправилась Джен, не будучи уверенной, что Томми знаком с Присциллой.
  - Ты знаешь, кому принадлежит 'Диманш'?
  - Нет. В договоре значился директор Марк Дюран, но директор не значит владелец.
  - Правильно. Владелец 'Диманш' - я.
  - Ты?!
   Джен замолчала, обдумывая свежую информацию.
  - Понимаю... И вы с Лиз подписали договор?
  - Не я. Дюран. Но по моему распоряжению. И сам договор тоже составил я.
  - С договором что-то не так?
  Тут как раз прибыл официант с кофе, и Томми с облегчением прервал разговор, чтобы поблагодарить и сделать глоток. Он не был фанатом кофе, как ма, пил только по суровой жизненной необходимости, и, наверное, никогда эта чашка не была ему нужней, чем сейчас. Но официант удалился, Джен ждала ответа, и Томми собрался с силами:
  - С ним многое не так, но... наверное, я рано про это вообще начал... Лиз говорила с Присциллой про 'Диманш'?
  - Честно говоря, не знаю. Почему рано?
  Томми тяжело вздохнул и закрыл лицо ладонями. В этом жесте наблюдательная Джен усмотрела подсознательное стремление спрятаться от всех. Честно говоря, она еще никогда не видела Томми таким. Сегодня он будто забыл где-то свою маску легкомысленного, ироничного красавчика. Кажется, он даже не улыбнулся ни разу. Человек, который шутил по телефону про спасение мира, не мог быть этим серьезным, взволнованным молодым мужчиной. Неужели какое-то раздвоение личности?
  Вот так, через ладони, он заговорил:
  - Я любил ее, Джен. Правда. Глупо, что я об этом говорю, но надо сказать. Очень любил... и, наверное, до сих пор от этого... от этой любви... осталось что-то. Но дело не в этом. А в этом ребенке, которого... который...
  - Я понимаю, - торопливо сказала Джен, подавляя мощное желание убрать его руки, закрывающие его лицо.
  - Я... когда узнал про него, я просто... как спятил. Этот ребенок... я его... в общем, для меня это было... важно, очень... Я хотел... жениться на ней, признать его своим, и пусть мне оставалось жить несколько дней, как я думал... А она сказала... что его нет... и уже потом, какое-то время спустя, мне сказали... не помню, кто сказал, Джен, я вообще очень плохо помню многое из того времени...
  Он замолчал, замер на миг и медленно опустил руки. Обычно насмешливые и нахальные голубые глаза сейчас были озерами боли. Без слез, просто боль, отчаянье, тоска... Бледное лицо, плотно сжатые губы, которые ему было трудно разжать, чтобы заговорить дальше.
  - Мне сказали, что она хотела избавиться от ребенка.
  - Лиз? - удивленно переспросила Джен. - Но это неправда. Я знаю, что это неправда. Она хотела ребенка. Это была главная причина ее депрессии и почему ее увезли во Францию... это ребенок. Что она его потеряла.
  - Ну вот, я этого не знал. Мне другое сказали. Что она побоялась... Что...
  Он замолк с таким видом, будто ему почудилось привидение. Но это было не привидение. Перед его мысленным взглядом ожило раннее утро, рассвет дня его семнадцатилетия, который он встретил на той ферме Штеле, которая чуть не стала последним этапом его земного пути... И он был не один.
  Амели. Совсем девчонка, пятнадцатилетний подросток, малышка, которую никто не защитил от домогательств придурка-отчима... Она тогда рассказала ему, как отчим доставал ее и в конце концов поймал и изнасиловал, ей было всего двенадцать, и он угрожал ей, что убьет маму, если девочка кому-нибудь расскажет. Она молчала, и подонок отлично устроился - лакомился хорошенькой малышкой каждый раз, когда ему этого хотелось.
  Почему она потом рассказала про Лиз? Да... речь зашла о таблетках. Амели пришлось самой искать и покупать втридорога противозачаточные таблетки. Легально ей, двенадцатилетней, ничего не могли продать, а рассказать кому-то из взрослых она боялась. Но за то время, пока она покупала у перекупщиков мини-пили, у нее образовались связи, которыми воспользовалась позднее и Лиз. Томми с трудом продолжал:
  - Лиз... боялась, что ее родители узнают про беременность... обратилась к подруге, у которой... были знакомства, которые... помогали... доставать всякие особенные таблетки, их не купишь просто так в аптеке. Есть таблетки... они... убивают. Убивают ребенка, которого мать не хочет.
  - Томми, это ерунда какая-то. Лиз хотела ребенка.
  - Значит, я поверил неправде. Но ведь и она верила, что я разослал... то фото.
  - Ты мог бы подумать, и понял бы, что это вранье от первого слова и до последнего. Если она выпила эти таблетки, откуда шрам, почему перитонит?
  - Что-то пошло неправильно, - пробормотал он. - Я думал, Господи, настолько НЕ ХОТЕТЬ ребенка, чтобы рисковать вот так...
  - Она бы просто пошла и сделала аборт.
  - Клиника была бы вынуждена поставить родителей в известность. До шестнадцати лет...
  - Томми, все было не так. Совсем не так.
  - Я уже это знаю, - Томми поднял голову и посмотрел в глаза Джен. - И поэтому мы с тобой здесь. Я только вчера узнал. Все про внематочную беременность и... так далее. До этого я думал, что она хотела... убить его. И собирался отомстить.
  - Томми!
  - И это и есть этот самый паршивый договор с Диманш. Я хотел зарыть ее.. закопать ее карьеру к черту. И думал - это же неравноценно, какую-то еще несуществующую карьеру в обмен на... - Он резко замолчал... выдохнул: - Неважно. Тогда не знал. Теперь знаю. И не хочу причинять ей вред. Пусть... Если Лиз хочет карьеру модели - я ее готов двигать вперед. Но я уже...
  - Что - уже?
  Томми усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего веселого:
  - Когда Дюран прочитал проект договора, он взбесился и сказал, что скорее уволится, чем будет в этом участвовать. Мне пришлось пообещать серьезно поднять его оклад и взять все последствия этого договора на себя. Конечно, я понимал, что потеряю на этом и много денег, и репутацию своего агентства, но я хотел уничтожить ее за то, что она... уничтожила моего... - Он помотал головой и криво улыбнулся. - Короче, месть любой ценой. Дебил, да?
  Жалкая попытка сарказма провалилась с треском, мысль о том, что его ребенок так и не увидел свет, была невыносима, несмотря на то, была ли это чья-то злая воля или несчастливая случайность.
  - И теперь ты передумал, потому что узнал, что ее вины в этом не было?
  - Да. Но теперь у меня проблемы с тем, чтобы у нее не случилось ничего плохого, потому что она подписала договор, его подписал заказчик съемки и Дюран.
  - Вся загвоздка в этом договоре, Томми? Ну расскажи мне уже.
  - Лучше я тебе покажу.
  Томми достал из небольшой сумки для ноутбука свой Apple, поставил его на стол и открыл нужный документ. Повернул экран к Джен:
  - Вот. Читай.
  Она читала, а он следил за ней - так же, как и у Рене, ее лицо становилось все серьезнее. Наконец, она, как мама, сказала:
  - Молодец. Отличный договор, не подкопаться. Одного не пойму, почему Лиз такое подписала?
  Томми монотонно повторил на бис объяснения про гонорар, спешку и Гонконг.
  - Ловко, - насмешливо сказала Джен. - Ну ладно, все подписали договор, и теперь она должна согласиться сниматься голой с мужчиной-моделью в паре... А он-то одетый? Ах да, Персик, это ведь ты?
  - Я в этом вопросе оказался взаимозаменяемым.
  - Как это?
  - Значит, я попытался уже попросить у заказчика недельную отсрочку в связи с тем, что мой график стал более плотным. Я, в отличие от Лиз, имею право на любую отсрочку. А заказчик имеет право заменить меня. Вот и Эшбах тут же объявил, что готов меня заменить.
  - Удар по самолюбию? - мягко поддела Джен. - Обычно тебя никто не готов заменить.
  - Удар, но не по самолюбию, - хмуро объяснил Томми. - Под какого-то левого хмыря я ее тем более не подложу.
  - Сам пойдешь?
  - Я надеюсь, что все-таки удастся этого избежать.
  - Так у тебя есть план, мистер Фикс?
  - Мне кажется, есть. - Томми не стал отвечать растиражированной шуткой про два мешка отличного плана. Было вообще не до шуток.
  - И у меня есть роль в этом плане? Ты поэтому и позвал меня?
  - Все схватываешь на лету. - Томми постарался вернуться к своей обычной манере ведения беседы. - В общем, сложилось все так, что я отказаться не могу (меня заменят), Лиз отказаться не может. Потому что попадет на неустойку и лишится своей карьеры. Ты сама понимаешь, что от начинающей модели никто таких фортелей терпеть не будет. И разбираться, подставили ее или нет, тоже. Подписала - работай. В общем, ни я, ни она не можем отказаться, заказчик не захочет, надо выкручиваться. Я предлагаю убедить Лиз взять отсрочку, пусть скажет, что заболела, думаю, к этому даже наш заказчик отнесется с пониманием. И за то время, на которое мы получим отсрочку, надо подыскать Лиз хороший контракт с кем-то из монстров этого бизнеса. Как тебе идея?
  Она задумалась, Томми исподтишка поглядывал на нее, с тщательно замаскированным волнением ожидая ее вердикта. Наконец, девушка пожала плечами:
  - Пока не знаю. Ты полагаешь таким образом спасти ее карьеру?
  - Да, Дженни! Ну посуди сама, ее подписывает 'Форд моделз', конечно, она тут же разорвет контракт с 'Диманш', неустойку я с нее не возьму и шума поднимать не буду, зато пропиарю всеми возможными способами, что теперь она - элита.
  - А как в 'Форд моделз' отнесутся к сотрудничеству с начинающей моделью, которая позволяет себе разорвать контракт на запланированную съемку?
  - А как они узнают? Я буду молчать, заказчика тоже уговорю, зачем ему гробить ее карьеру?
  - Информация, Томми, имеет свойство попадать к тем, от кого ее планируют скрыть, особенно если она им почему-то интересна. Ладно. Скажи, чего ты ждешь от меня?
  - Посредничества. Меня она слушать не будет.
  - А меня будет?
  - А тебя почему нет? Разве у вас плохие отношения?
  - Нет, конечно.
  - Тогда она тебя послушает. Ты мне веришь?
  - Ну... - чуть помедлив, Джен кивнула: - Да. Да, верю.
  - Ну и расскажи ей то, что я тебе рассказал. Что я ошибался. Что хотел отплатить ей за ребенка. Что узнал правду и не хочу, чтобы с Лиз случилось что-то плохое.
  - Томми, я это сделаю, но не обещаю, что она выслушает и поверит.
  - Она должна понимать, что обнаженная съемка - не то, с чего должна начинать серьезная модель. Пусть скажется больной, это даст нам шанс помочь ей.
  - Нам? - подняла голову Джен. Томми прямо посмотрел ей в глаза:
  - Нам. Ты же не оставишь ее в беде. У меня есть два-три контакта в больших агентствах, есть портфолио Лиз. Я попытаюсь выйти на них. У тебя тоже есть контакты и есть свои снимки, я уверен в этом. Если нет, сделай с ней фотосессию, я оплачу и уступлю свою студию. Джен, не мне тебе объяснять, что, если ты продашь ее контракт элитному агентству, ты и сама выйдешь на новый уровень.
  - Я не агент.
  - Ты фотограф.
  Джен опустила голову, отпила немного кофе, поразглядывала чашечку, потом свои руки с изящным бледно-бежевым маникюром. Томми хотел уже поторопить ее, но молча ждал, и его терпение было вознаграждено. Она подняла взгляд:
  - Я постараюсь помочь тебе, Томми, но не жди от меня чудес. Тут многое зависит от Лиз, а за нее решать я не могу. Уж не знаю, насколько хорошо ты знаешь ее характер, но скажу за себя - более упрямого и своенравного человечка я в жизни не видела.
  Томми пожал плечами. Про 'более упрямого' все говорили про него. Это он поднялся на вершины большого спорта почти из инвалидности, ведь так? Слова Джен не произвели на него особого впечатления, кроме ее согласия попытаться помочь.
  - Спасибо, Вишенка. Попробуй. Если не ты, то я уже не знаю, кто или что поможет.
  - Скажи, если вдруг ничего не получится у меня, нужно ли мне привлечь к вопросу Фила или ее родителей?
  Пришла очередь Томми задуматься и отхлебнуть кофе. Фу черт, совсем остывший.
  - Нет. Не надо. Убедить они ее не смогут, а чистым запретом тут не помочь.
  - Я не буду упоминать тебя, - сказала Джен. - Пожалуй, так будет лучше.
  - А как?
  - Скажу, что слышала сплетни насчет съемки ню. Ну и далее по тексту. Озвучить предложение я смогу. А дальше уже ее ход. Согласен?
  - Конечно. Так, наверное, даже лучше.
  
  Садясь за руль ауди, Томми заметил, что здесь туман или рассеялся, или его сразу не было. Серо-синяя вода озера, знакомые с детства очертания Chateau de Chillon в изгибе бухты. Заснеженные вершины за взбирающимся на отроги гор городком. Серебристый мерседес Джен выехал со стоянки, в окне промелькнул ее профиль с изящным светлым узлом волос на затылке. Томми понадеялся, что у нее все получится и что скоро ему позвонит Эшбах или ван дер Мер с сообщением о том, что съемки отложены на неделю. А пока он вернется домой и свяжется с теми типами в 'Элит', которые полгода назад делали ему весьма серьезное предложение. Он не стал сотрудничать с ними, как модель, но с удовольствием поработает, как агент Лиз.
  Домой... Он рассеянно ткнул соответствующую кнопку на навигаторе и вдруг подумал про Ромейн. Она - дома? В лофте?
  Ромейн Перийяр, его друг, любовница, менеджер, секретарь. Бледная тень, маячившая на обочине его жизни, пока он пытался забыть свою единственную любовь. И Амели Штайнмюллер, яркий мотылек, который дарил наслаждение в постели, чтобы помочь ему в том же - преодолеть тоску по той, которая все еще терзала его. Пора перестать обманывать себя, они никогда не были ему нужны по-настоящему. Он вернет Лиз, и все встанет на места, и раздолбанный паззл его жизни наконец сложится идеально.
  Он только сейчас осознал, что уже понедельник, времени уже за полдень, а Ромейн в последний раз звонила ему... в субботу днем, то есть двое суток назад, когда он, счастливый и измученный напрочь стоял у пресс-волл на Расмусляйтен, и его поздравляли с серебряной медалью. С тех пор он про нее даже не вспоминал, но удивительно не это, а то, что она ни разу не напомнила о себе.
  Причины этого он понял быстро. Таблоиды с удовольствием расписали драку с Беном в Сноу Арене в Китцбюэле, которая произошла, потому что Бен застукал Томми с его девушкой Амели. Ревнивой Ромейн это, конечно, не могло понравиться. Томми тут же прикинул, будет ли он как-то объяснять это ей, к примеру, что подраться у него с Гайаром поводов и без девиц предостаточно... или подтвердит, что он действительно спит с Амели, и позволит Ромейн уйти?
  А Амели... Томми нахмурился, вспомнив о ней. Зачем она наврала ему про Лиз и таблетки для прерывания беременности? Ведь она сама дала ей эти таблетки... Но и с этим он ничего не собирался делать. Наврала и наврала, все, эта страница закрыта... и страница Амели в его жизни - тоже.
  Ему было жаль расставаться с обеими. Они обе были с ним, когда он в них нуждался. Каждая из них была по-прежнему дорога ему, но... теперь в его жизни будет место только одной женщине.
  Элизабет Фредерике Эртли. Огоньку. Он не знал, как, не знал, когда , но твердо знал, что вернет ее.
  Но прежде чем мечтать об Огоньке, нужно было дождаться результата разговора с Джен. Томми был уверен, что ему просто позвонит кто-то из организаторов завтрашней съемки. Ну а за время отсрочки нужно пристроить Огонька в какое-нибудь элитное агентство, что в общем тоже не гарантировано...
  До Берна он доехал с ветерком, хотя ближе к концу пути начал засыпать за рулем. Утомление последних дней, волнение, похмелье и все прочее вместе взятое взяли над ним верх, и, кое-как зарулив в подземный гараж у дома, Томми даже задремал прямо за рулем уже, к счастью, припаркованного автомобиля. Из этого состояния его вырвал телефонный звонок, Томми вскинулся и схватил телефон. Но это был кто-то из друзей, по какому-то левому вопросу. После этого звонка Томми таки выбрался из ауди и поднялся в свой лофт, мечтая сразу же нырнуть в кровать. Заслужил он хоть один выходной, или нет?
  Но дома весь сон с него слетел. Он стоял в дверях разинув рот, в полном ауте от увиденного.
  Погром. Пол усеян осколками посуды и стекла, вперемешку с конспектами и учебниками, компакт-дисками и флешками, на зеркале в прихожей, в полном соответствии классике жанра, написано огромными буквами 'КОЗЕЛ', гардероб вывернут на пол - одежда вперемешку валяется на полу, вся пересыпанная рисом и измазанная чем-то вроде кетчупа (пока не понял, что это то ли кетчуп, то ли табаско, даже плохо стало на секунду, сразу возникла ассоциация с кровью). Сверху валялась его самая-самая любимая футболка Галлиано с длинным рукавом, она была разрезана в лапшу. Тонкие длинные полоски.
  - Вот сучка, - пробормотал Томми и неуверенно ухмыльнулся. Наверное, смеяться не следовало, но все-таки для него было определенным облегчением то, что отпала необходимость в тягостном объяснении и предложении собирать манатки. Он не хотел смотреть ей в глаза и говорить какую-нибудь чушь навроде 'извини, но я считаю, что нам будет лучше расстаться...' Решение он уже принял, но то, что такое же приняла и Ромейн, было только во благо.
  На столе валялся какой-то из бернских таблоидов, по глазам ударил броский заголовок: 'Подружка переметнулась от Бенни к Ро'. Во как. В общем, не неожиданность, он об этом уже успел подумать. Ладно. Первым побуждением было позвонить Ромейн и спросить, хорошо ли она провела время, разрезая в труху его футболку, но это было бы таким же ребячеством, как и то, что она тут исполнила. Вместо этого Томми разделся и начал уборку. Можно было бы вызвать его косовских теток, которые убирали лофт два раза в неделю, но, во-первых, он не хотел, чтобы за его спиной начали болтать, а во-вторых, он должен был разобрать вываленную из шкафа и перепачканную одежду - что в стиральную машину, что в химчистку, что на выброс. Сумасшедшая девка.
  Может быть, Ромейн вдоволь посмеялась бы над тем, что ее гордый, богатый и впечатлительный дружок сам приводит в порядок свой драгоценный лофт, но Томми до этого не было ни малейшего дела. Он открыл окна, запустил свой запредельный музыкальный центр, врубил диск своего любимого Eisbrecher и под бодрое рычание Алекса Вессельски взялся за дело. Его периодически отвлекал телефон, но того, самого нужного звонка, так и не было.
  ***-************
  Наверное, ему следовало бы сказать спасибо Ромейн за проделанную ей работу: давно пора было разобрать залежи одежды, к тому же в глубине шкафа нашлась рубашка, которую он считал безвозвратно утерянной. А уборка вряд ли была чрезмерной платой за сэкономленные нервы, которые неизбежно были бы затрачены при тягостном, муторном или откровенно скандальным объяснением. Ну и он был благодарен ей за то, что серьезного ущерба она ему не нанесла, если не считать некоторые дорогие шмотки. Ни мебель, ни отделка, ни техника не пострадали, это было весьма разумно со стороны Ромейн. Закончив со шкафом, Томми часть одежды отложил для стирки, часть в двух объемистых пакетах поставил у дверей для химчистки, а остальное на выброс. После этого он достал ноутбук и заказал цветы с доставкой той самой женщине, которая славно порезвилась тут в его отсутствие. На карточке попросил написать просто "Спасибо." Таким образом он надеялся полностью закончить эту часть своей жизни. Прощай, Ромейн. Будь счастлива с кем-то, кто сможет быть верным и любящим. Они оба совершили ошибку, решив жить вместе. Одиночество - плохой советчик...
  Закончив с уборкой, он все-таки решил, что час сна ему точно не повредит. Откинул покрывало со своего королевского ложа. О, ужас. Все измазано кетчупом, конфитюром и разбитыми яйцами. Вот затейница у нас Ромейн, сердито подумал Томми, ей пришлось идти за всем этим в магазин. Не пожалела времени и денег. Психопатка. Снова подавил искушение позвонить ей на мобильный и посоветовать лечиться. Перестелить постель заняло еще около получаса, и, когда он уже вылез из душа и устремился к кровати, вытираясь на ходу, зазвонил телефон.
  На экране - Ван дер Мер. Ура. Вот и получилось. Сейчас он сообщит о том, что завтрашние съемки переносятся на неделю. Томми ответил:
  - Ян?
  - Привет, Том. По поводу завтра есть изменение.
  - А, хорошо. Говори.
  
  Первое, что сделала Лиз Эртли, приехав в Университет в 8.30 утра - явилась на кафедру психологии, чтобы организовать пересдачу экзамена по теории психоанализа. Отец выставил ей именно это условие, при котором он мог бы помочь ей попасть на юниорский этап в Шладминге. Секретарь кафедры сказала, что профессор Люари еще не приехала, но предложила записать девушку на переэкзаменовку, если у профессора еще есть окно. Лиз устраивала только среда, потому что вторник - завтра - был занят съемками для Дана Белл, а в среду вечером она должна была выезжать в Австрию, чтобы потренироваться и подготовиться к соревнованиям.
  - Среда? - Клер пощелкала мышкой, глядя на монитор. - Да, есть окно в 13.30. Вам подойдет?
  Лиз подумала. Подготовиться она успеет, а последнюю пару придется прогулять.
  - Да, очень хорошо.
  - Тогда до среды и желаю удачи!
  Но, не успела она вернуться домой после занятий, ей позвонила Клер:
  - Мадемуазель Эртли, профессор Люари в среду утром уезжает на симпозиум до конца недели. Она попросила меня перенести вашу переэкзаменовку на завтра. Успеете подготовиться?
  - Во сколько? - насторожилась Лиз. Если во второй половине дня, может быть, она бы успела освободиться после съемок и доехать из Берна в Женеву. Съемки были назначены на 10 утра.
  - Она может принять вас в 11.
  - Нет... нет, мне это не подходит, - упавшим голосом сказала Лиз. - Простите, я постараюсь уточнить, получится ли у меня освободиться. Я перезвоню через несколько минут. Пожалуйста, держите пока для меня время в 11.
  Она тут же набрала телефон координатора съемок Миранды - одной из ассистенток Ван дер Мера из Дана Белл и спросила, возможно ли перенести фотосессию на среду.
  Миранда тут же ответила:
  - Ну что вы, конечно, нет! Как вы себе это представляете? Все уже организовано, задействованы люди, техника, помещение. В любом случае, если бы вы захотели перенести сроки, вы могли бы это сделать не позднее, чем неделю назад. Сейчас, я боюсь, сделать ничего нельзя.
  - Такого не может быть! Если происходит что-то, чего я не могла предвидеть неделю назад? Я не могу сниматься завтра, у меня важный экзамен в университете!
  - Послушайте, Лиз, - Миранда заговорила этаким доброжелательным сахарным голоском, от которого у Лиз почти началась зубная боль. - Вы должны понимать, что не можете себе позволить ничего в этом роде. Во-первых, потому что договором предусмотрена неустойка в несколько сотен тысяч франков. А во-вторых, никто и никогда не будет иметь дело с моделью, которая начинает свою карьеру со срыва сроков съемок. Вы меня понимаете?
  Кажется, ее просто загнали в угол. Перенести съемки она не может, перенести переэкзаменовку тоже, потому что папа поставил ей такое условие... Ну что же, придется объяснить папе про симпозиум у профессора Люари, с ним наверное будет проще договориться, чем с этими типами у Дана Белл.
  - Ладно, - угрюмо сказала Лиз в трубку. - Я поняла.
  - Конечно, вы будете завтра в студии, - невопросительно сказала Миранда.
  - Да. Буду.
  Черт бы их подрал.
  - Отлично, - от очень бодрого голоса Миранды уже в самом деле просто зубы сводило. - Сценарий я пришлю вам в течение часа.
  - Спасибо.
  Потом Лиз перезвонила Клер и попросила назначить переэкзаменовку в начале следующей недели. Клер предложила вторник, Лиз согласилась. Оставалось только связаться с отцом и объяснить ему, что профессор Люари не может на этой неделе принять экзамен, потому что уезжает на симпозиум. Папа, здравомыслящий человек, ответил:
  - На когда ты назначила переэкзаменовку?
  - На вторник, первое февраля.
  - Ладно, считай, что я поверил тебе авансом. Я уже говорил со Швери, он возьмет тебя в команду, потому что в основном составе одна из девочек травмирована. Кто-то из координаторов тебе позвонит сегодня вечером, договоритесь обо всем.
  - Ладно, па, спасибо.
  - Не подведи, - проворчал Райни, и Лиз не поняла, про экзамен он или про гигант в Шладминге.

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Е.Ромова "Одна из тридцати пяти" (Любовное фэнтези) | | О.Герр "Обреченная любить" (Любовное фэнтези) | | Н.Яблочкова "Академия зазнаек или Попала в дракона!" (Попаданцы в другие миры) | | М.Ваниль "Накажи меня нежно" (Романтическая проза) | | П.Роман "Игра 2. Битва за город " (ЛитРПГ) | | Э.Блесс "Где наша не пропадала 2" (Любовное фэнтези) | | А.Замосковная "Иномирянка для министра" (Попаданцы в другие миры) | | А.Ганова "Все в руках твоих" (Попаданцы в другие миры) | | Лаэндэл "Заханд. Аннексии" (ЛитРПГ) | | М.Ваниль "Однажды, десять лет спустя..." (Романтическая проза) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Е.Ершова "Неживая вода" С.Лысак "Дымы над Атлантикой" А.Сокол "На неведомых тропинках.Шаг в пустоту" А.Сычева "Час перед рассветом" А.Ирмата "Лорды гор.Огненная кровь" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на учебе" В.Шихарева "Чертополох.Лесовичка" Д.Кузнецова "Песня Вуалей" И.Котова "Королевская кровь.Проклятый трон" В.Кучеренко, И.Ольховская "Бета-тестеры поневоле" Э.Бланк "Приманка для спуктума.Инструкция по выживанию на Зогге" А.Лис "Школа гейш"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"