Зволинская Ирина: другие произведения.

Тайна архивариуса сыскной полиции

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
Оценка: 6.18*240  Ваша оценка:


Тайна архивариуса сыскной полиции

  

Глава 1

   - Отказано! - маленький молоточек стукнул по столу.
   Вот и всё...
   У меня больше нет дома...
   На что я рассчитывала? На милость нашего суда? Ну-ну...
   Длинный белый парик судьи забавно дернулся в такт его движению. Черная, идеально выглаженная мантия неподкупного служителя правосудия наглядно говорила о том, что в моей жизни наступили такие же черные дни.
   Впрочем, эти дни наступили с тех самых пор, как погибли мои родители и семнадцатилетняя на тот момент студентка оказалась совершенно одна. Родственники, будто коршуны, налетели на наследство, ведь у них был целый год до моего совершеннолетия, чтобы растащить всё, что осталось от состояния Шуваловых. А осталось не так и много.
   Отец поддержал революционеров. Вдохновленный большевистскими идеями социального равенства, он продал почти всё имущество. Только вот он не учел, что исход революции может оказаться совсем не таким, как он предполагал. Не вышло. Аристократия, объединив усилия, быстро покончила с недовольными. Шуваловы оказались в немилости. Нас лишили титула и денег, правда, на тот момент их почти не было.
   Я не знаю, как маме удалось отложить средства на моё обучение. Образование аристократок финансировалось из казны, и как только Шуваловы перестали считаться благородными, встал вопрос о моем дальнейшем пребывании в стенах Смольного института. Даже среднее образование стало казаться чем-то недостижимым, не говоря о высших женских курсах. Но факт остается фактом, из института меня не выгнали, мама, как выяснилось, в тайне от отца заплатила из собственных средств, и заплатила вперед.
   - Госпожа Шувалова, - подошел ко мне новый владелец нашей усадьбы, - не стоит расстраиваться, - смяла платок, чтобы занять руки и не вцепиться в наглую физиономию господина Милевского.
   - Я в порядке, - процедила в ответ.
   - Мари, - протянул мужчина, - кого ты обманываешь? - он взял меня за руку. - Эти жалкие попытки сопротивляться, эта нелепая работа... Зачем?
   - Затем, - выдернула руку из захвата, - что лучше жить на те гроши, что мне платят в канцелярии полиции, чем ежедневно видеть ваше лицо, Алексей.
   - Глупая, - ласково улыбнулся мой мучитель, - но я не буду мешать тебе развлекаться. Просто знай, что я всегда рядом, милая, - нежно провел по моей щеке, и я отшатнулась. - Всегда, - добавил Алексей и вышел из зала суда.
   "Ненавижу",- слёзы потекли из глаз. Как же я тебя ненавижу!
   - Мария, - окликнул меня адвокат, - простите, но я ничего не смог сделать.
   Кивнула. Что толку кричать и возмущаться? Я с самого начала знала, что шанса получить отсрочку по выплате нет. И нет этого шанса вовсе не из-за законов. Господин Милевский использует все свои связи, заплатит любые деньги, чтобы мне отказали. От этой мысли руки стали нестерпимо тяжелыми. Ладони запылали синим огнем.
   Плохо, очень плохо. Потеряла контроль и почти выдала себя...
   Свела руки и мысленно представила, как холодная вода льется на пламя.
   Всё былое величие рода и вся его сила... Всё осталось в прошлом.
   Есть только Мария Шувалова, одинокая, бедная канцелярская крыса со страшным, не имеющим аналогов даром.
   Даром убивать.
   - Я всё понимаю, Иван Петрович, - ответила я мужчине, - спасибо, что вообще согласились участвовать в этом фарсе.
   - Девочка моя, - адвокат убрал документы в портфель, - брак с Алексеем не самое страшное, что может с вами случиться. Тем более, Михаил, ваш отец, был не против союза с Милевскими, - усмехнулась:
   - Не против. Вот только женой Алексея должна была стать Ольга, а не я.
   - Верно, - согласился друг отца, - но Ольга погибла.
   -И Алексей Сергеевич не особенно горевал, - я направилась к выходу, - до встречи в управлении, Иван Петрович! - попрощалась я с мужчиной.
   - До встречи, дорогая! - крикнул он мне в ответ.
   Господин Милевский не особенно горевал.
   В тот день, когда умерла сестра, я впервые увидела Алексея. Мне тогда было четырнадцать, Оле восемнадцать. Она давно училась в Петербурге, и на одном из танцевальных вечеров, из тех, что каждые выходные устраивали в военных училищах, старшая дочь тогда еще графа Шувалова познакомилась с сыном князя Милевского. Ольга влюбилась сразу.
   "Статный красавец, черные волосы, пронзительные глаза, идеальные манеры", - писала сестра. Через два месяца заключили помолвку, а еще через полгода Алексей приехал к нам в усадьбу.
   Стояло раннее утро, неугомонная Маша, то есть я, встала раньше всех и отправилась на речку. В тайне от родителей и слуг, конечно.
   Ласково светило солнышко, пели птички и я, абсолютно уверенная в собственной безнаказанности, сбросила рубашку, юбку и побежала в воду. Плескалась и фыркала, уходила на дно, подбирала камешки и снова выныривала на поверхность.
   - Какие здесь водятся русалки, - незнакомый мужской голос заставил испуганно дернуться.
   Я ушла под воду, потом всё-таки справилась с телом и посмотрела на берег. Молодой мужчина довольно оглядывал представшую перед ним картину.
   - С кем имею честь? - спросила я на французском.
   - А русалки еще и образованы, - лукаво усмехнулся он и поднял мою рубашку.- Выходите же! - позвал он меня.
   - Сударь, - я подплыла к берегу и встала мягкое илистое дно, - вы бы отвернулись.
   - И лишить себя удовольствия видеть вас во всей красе, - он покачал головой, - очень интересно, что там у вас. Ноги или всёаки хвост?
   -У меня там ноги! - начала злиться я.- Господин, не знаю как вас там, вы что себе позволяете?!
   - Ничего, - снова усмехнулся мужчина, - выходите, я никуда не уйду, а вы замерзнете.
   - И не подумаю, - заявила я и обхватила себя руками.
   Вскоре я и правда замерзла и застучала зубами.
   - Упрямая, - улыбнулся он, погладил мою рубашку, прижал к лицу и глубоко вдохнул.
   - Негодяй! - зашипела я и вышла из воды, прикрывшись руками на столько, насколько это было возможно. Подошла и выхватила из его рук мятый предмет гардероба.
   - Совсем еще ребенок, - сверкнули черные глаза, - скоро вы станете прекрасной женщиной.
   - Благодарю, - буркнула я, нацепила юбку и побежала через лес к дому.
   Там я знаю каждое деревце, там меня никто не найдет.
   Каково же было мое удивление, когда в столовой за завтраком я увидела недавнего знакомца. Нас представила Ольга, она приехала в усадьбу днём ранее.
   - Маша, Это Алексей, - сияла сестра, - Алексей, это Маша.
   Вечером Алексей расторг помолвку.
   Не знаю, как он донес до отвергнутой невесты эту весть, но Ольга убежала из дома. Её искали всей усадьбой. Бывший жених возглавил поиски и лично прочесывал лес.
   Олю нашли утром...
   Прозрачные воды вынесли тело на берег.
   - Оля! - закричала я, когда утопленницу внесли в дом, - Оля! - я кричала и не видела, как загорелись мои руки, как запылала одежда, как огонь перекинулся на мебель.
   - Миша! Что это?! - испугалась мама.
   - Воды! - заорал отец.
   Так открылся мой дар. Дар, которого не было в нашей семье более пятисот лет...
   Студеная вода, крики, слуги и Алексей, который схватил меня на руки.
   - Тихо, тихо, милая, - прижимал, что-то шептал, уговаривал и целовал...
   - Оля! - я всхлипнула. - Это ты! - ударила я его в грудь. - Это ты виноват в её смерти! Ненавижу! Ненавижу тебя! - вырвалась из его объятий и убежала к себе.
   Когда я вышла из спальни, Алексей уже уехал, тогда я думала, что он уехал навсегда.
   Как же я ошиблась...
  
   Я вышла из здания суда. Два мраморных льва на крыльце мрачно скалились. Плотнее завернулась в зимнее пальто и сунула руки в меховую муфту. На город опустились сумерки.
   Тусклый фонарь мерно раскачивался на ветру и противно скрипел. Подошла к Неве. На дворе апрель, весна. Вот только она об этом, верно, не знает. Лёд по-прежнему стоял на широкой реке.
   Холодно. Поежилась.
   - Мария, вы еще здесь? - подошел ко мне Иван Петрович. - Я думал, вы давно ушли.
   - Захотелось немного подумать, - ответила я мужчине.
   - Куда вы сейчас? - он поправил перчатки.
   - В Департамент, - улыбнулась я.
   - Тогда, может быть, составите мне компанию? - уточнил мужчина.
   - С удовольствием, - обрадовалась я.
   Крытый салон автомобиля много лучше долгой пешей прогулки по холодной вечерней столице.
   - По пути заедем в Метрополь, - сказал адвокат, - я не обедал, да и вы голодны.
   Попыталась что-то возразить.
   - Мария, доходы от адвокатской деятельности вполне позволяют мне сводить красивую девушку в ресторацию.
   - Красивую девушку и абсолютно неплатежеспособную клиентку, - пошутила я. - Хорошо, Иван Петрович, как вам будет угодно.
  
   Иван Петрович Бортников родился в семье отставного военного и учительницы. Самый обычный союз. С папой, насколько мне известно, они познакомились в клубе. Господин Бортников, подающий надежды молодой адвокат, только начал входить в высшее общество. Амбициозный юноша хорошо говорил и обладал незаменимым для законника качеством - он умел нравиться. Кажется, папа проигрался в покер, а Иван Петрович занял отцу денег.
   Азартные игры. Еще один бич покойного Михаила Шувалова...
   - Иван Петрович, - отвлекла я от дороги мужчину, позвольте задать вам нескромный вопрос?
   - Позволю, - бросил он на меня взгляд из-под ресниц, - задавайте, - разрешил мужчина.
   - Сколько вам лет? - этот вопрос занимал меня довольно давно.
   По моим подсчетам ему должно было быть около сорока, но он никак не выглядел на свой возраст. Высокий, спортивный, поджарый и светловолосый, господин Бортников всё еще оставался очень привлекательным мужчиной.
   - Тридцать пять, - улыбнулся он краешком губ, - но я ждал немного другого вопроса. Что вы делаете сегодня вечером, например, или, свободно ли ваше сердце, Иван Петрович? - пошутил адвокат, - кстати, если что, то ответ свободен на оба вопроса.
   - Спасибо вам, - благодарно улыбнулась я в ответ, - спасибо, что возитесь со мной.
   - Что вы, Маша, - автомобиль остановился на Садовой, - я счастлив каждой минуте рядом с вами.
   - Льстец, - засмеялась я.
   - Адвокат, - ответил мужчина.
   Лакей принял моё видавшее виды пальто. Поправила ворот форменного полицейского платья. Счастье, что государство обеспечивало своих служащих одеждой и кровом. Иначе была бы я в детском розовом платье, этих нарядов полно в моем сундуке. Детские платья, несколько маминых украшений и книги - вот, пожалуй, и все мои нехитрые пожитки.
   Иван Петрович подал мне руку:
   - Прошу, - галантно поклонился мужчина.
   Вложила ладонь и улыбнулась кавалеру. Он как-то странно дернулся, будто обжегся.
   - Простите! - я испуганно одернула руку.
   Что со мной сегодня... Встреча с господином Милевским выбила меня из колеи.
   - Нет-нет, - Иван Петрович вернул мою ладонь и поднес к губам, - всё хорошо.
   Всё хорошо... а хорошо ли? Если бы это был чужой человек, не посвященный в мой маленький секрет?
   "То тебя бы ждали застенки Петропавловской крепости и ... расстрел", - ответила я сама себе.
   Впрочем, расстрел лучше костра...
   Мы сели за столик, официант принял заказ. Я начала было скромничать, но мой спутник быстро раскусил эту хитрость и дополнил заказ.
   - Как успехи на службе? - поинтересовался мужчина и отпил воды.
   - Вашими стараниями, - повеселела я, - Андрей Аркадьевич после назначения забрал меня в 8-ое делопроизводство и даже придумал новую должность.
   - Это какую же? - поинтересовался адвокат. - Чем Андрея Аркадьевича смущал канцелярский писец?
   - Смущал окладом, до коллежского регистратора мне не хватает двух лет, а он очень заботится о моем здоровье. Так что перед вами новый архивариус сыскной полиции.
   - Поздравляю, - Иван Петрович поднял бокал, - за нового архивариуса! - бокалы с прозрачной водой громко звякнули. - Да, Мария, - покачал головой мой собеседник, - такие новости нужно праздновать с бокалом бордо, воды Кавказа мало подходят для подобного мероприятия,- развела руками. Что добавить? - Так что же Андрей Аркадьевич, не обижает?
   - Что вы, - замахала я руками, - заботится обо мне как о родной. Всё время хвалит, да так, что Петя Чернышев, - наткнулась на непонимающий взгляд, - он служит помощником следователя,- пояснила я, - так вот, Петя уже начал делать далеко идущие выводы на счет наших с Андреем Аркадьевичем отношений.
   - Андрей Аркадьевич глубоко женат, - засмеялся господин Бортников, - что за глупые домыслы. Я никогда бы не доверил вас кому-то менее благородному.
   - А мне приписывают связь с его сыном, - удивила я адвоката.
   - Вот как, - он снова наполнил наши бокалы.
   - Сплетни, - отмахнулась я и с восторгом продолжила: - утром господин новоиспеченный начальник сыскной полиции доверил мне не только архив, но и ведение документации по делу об убийстве поручика Петренко.
   - Неужели, - он нахмурился, - мне не кажется, что такого рода работа подходит для молоденькой девушки.
   - Иван Петрович,- я укоризненно помотала головой,- молоденькой девушке уже двадцать два года. Скажу по секрету, я уже четыре года как перестарок.
   - Необыкновенно привлекательный перестарок, - пошутил мужчина.
   - Настолько необыкновенно, что и замуж никто не берет, - нежная осетрина таяла во рту, я потянулась отломить кусочек хлеба.
   - Не берет? - мужчина выгнул бровь. - Я знаю как минимум одного, но очень настойчивого претендента на вашу руку и сердце, - снова ладони начали гореть.
   Залпом выпила воду.
   - Господин Милевский последний мужчина, за которого я соглашусь выйти замуж, - взяла себя в руки и улыбнулась,- а больше кандидатов нет, даже при условии мужского коллектива.
   - Мужчины нынче боятся отказов,- покровительственно сообщил адвокат,- даже состоявшиеся и вполне успешные. Даже я.
   - Простите? - отложила ломтик.
   - Шучу, Маша, - засмеялся мужчина.
   - А я уж было подумала, вы пришли в неописуемый восторг от моей несравненной красоты, - выдохнула я.
   Не было у меня никакой красоты. Русые волосы, субтильное телосложение, серые глаза.
   "Небо над Невой",- вспомнила я слова Алексея и вздрогнула. Показалось, что это не моё воображение, а бывший жених сестры шепчет мне на ушко банальный комплимент.
   - Конечно, пришел,- мы закончили трапезу, - и довольно давно.
   - В первую встречу! - подхватила я шутку. - Как мои разбитые колени увидели, сразу и восхитились.
   - Верно, - серьезно ответил мужчина, а потом всё-таки не сдержался и захохотал. - Ваши коленки были хороши.
   Мы вышли на улицу. Резкий контраст теплого помещения и стылого пронизывающего ветра. Иван Петрович открыл передо мной дверь.
   - Благодарю, - вскочила на широкую ступень и заняла место позади водителя. Подняла воротник пальто и сжалась, стараясь не отдать улице ни толики своего тепла.
   Если бы не холод, я бы сразу уснула. Сказывалась бессонная ночь.
   Я знала, знала, что у меня нет ни единого шанса, но всё равно на что-то надеялась.
   Алексей... Сжала кулаки.
  
   Следующая наша встреча произошла на похоронах сестры.
   Маленькая свежая могилка за оградой кладбища... Самоубийце не место под тенью креста... и наш доктор с известием о том, что погибшая носила дитя.
   - Примите мои соболезнования, - подошел ко мне господин Милевский.
   Ничего не ответила, лишь поджала губы и туже завязала черный платок. Взгляд черных глаз прожигал насквозь, на миг показалось, что я снова стою перед ним обнаженной.
   - Куда же вы? - он взял меня за руку.
   - Не смейте ко мне прикасаться, - прошипела я, - не смейте, - я чувствовала, как жар, что горит внутри, рвется к рукам, рвется обжечь его. Уничтожить убийцу Ольги.
   - Алексей! - испуганно крикнул отец. - Отойдите от неё,- папа прижал меня к себе. - Успокойся, слышишь, успокойся, иначе добросердечные соседи узнают, и ты окажешься в тайном отделе. И я не знаю в каком качестве...
   - Прости, - отстранилась от отца, - я буду у себя. Не ждите меня на поминки. Если я еще раз увижу его, боюсь, уже не сдержусь, - папа кивнул, и я в сопровождении двух слуг пошла в поместье.
   - До встречи ... - тихо прошептал Алексей, когда я проходила мимо.
   "Эта встреча станет для тебя последней", - зло подумала я.
   Вот только наивные мысли о мести быстро исчезли после встречи с реальностью.
   После смерти Оли мы переехали в Петербург. Ни я, ни мама, не могли оставаться в усадьбе. Столица встретила нас дождем и ветром. Я стояла у парадной, присматривала за вещами, что кучей сгружали слуги. Пошел дождь, сначала мелкая морось, вскоре поднялся ветер, небо еще больше потемнело, ливень.
   - Рад приветствовать вас в столице, - кто-то раскрыл надо мной зонт. Повернулась на голос.
   - Что вы здесь забыли? - зашипела я.
   - Небо, - наклонился он ко мне, - ваши глаза, словно небо над Невой.
   Оттолкнула и вышла под дождь. Вымокла до нитки и слегла с горячкой, на три недели, кажется.
   Глупый, наивный, такой искренний ребенок.
   С кем я пыталась бороться?
   Он приходил каждый день. Каждый день, пока меня лихорадило.
   На мои просьбы не впускать ко мне мужчину, родители не реагировали...
   Алексей Милевский - сын князя. Завидная партия для любой незамужней девушки. Шуваловы искренне радовались каждому его визиту. Я повздорила с отцом. Даже не так, я почти возненавидела отца.
   - Ты выйдешь к столу! - кричал папа.
   - Я не могу дышать, когда он рядом! Ты хочешь, чтобы я спалила дом?!
   Каждый день одно и то же. Скандалы, ругань, синее пламя.
   Так прошло два года.
   А дальше несостоявшаяся революция, опала, долги, долги, долги.
   Алексея теперь не то, что привечали, ему радовались как родному.
   - Ты выйдешь за него замуж, - заявил мне папа, я подскочила на месте от этого заявления. Но пламя удержала.
   "Два года ежедневных тренировок", - промелькнула мысль.
   - Иначе нам просто не на что будет жить, - устало добавил отец.
   - Я могу закончить институт? - тихо спросила я.
   - Да, - ответил папа, - я согласовал этот вопрос с Алексеем, - сжала зубы.
   "Значит, они давно решили мою судьбу", - поняла я.
   У меня было несколько лет отсрочки, и я намеревалась ими воспользоваться для того, чтобы навсегда избавиться от ненавистного жениха.
  
   - Мы на месте, Мария Михайловна, - Иван Петрович подал мне руку, - Офицерская двадцать восемь, вот и наш с вами любимый Департамент министерства внутренних дел, а если быть точным, сыскное отделение.
   - Действительно, - засмеялась я, - любимый департамент!
  
  
  

Глава 2

   Большое желтое четырехэтажное здание с каланчой, лишенное всяческих украшений. И каждый житель города знает это, расположенное неподалеку от Театральной площади, заведение.
   Пронизывающий ветер ударил в лицо. Холодно.
   - Мария Михайловна, - Иван Петрович подал мне руку.
   - Благодарю, - вежливо улыбнулась я.
   Мы вошли в подъезд. Длинная широкая лестница, голубой узор на белых напольных плитках, деревянные перила, кованая оградка. Высокие окна, а за ними темный, всё еще зимний город.
   Нам на второй этаж. На первом квартирует Андрей Аркадьевич и его помощник. Длинный коридор, в самом конце которого две арестантские - мужская и женская.
   - Иван Петрович, - я остановилась у неприметной двери, - мне в антропометрическое.
   - До встречи, - вежливо раскланялся адвокат.
   Странное занятие для дочери знатного рода.
   "Когда-то знатного", - одернула себя. К чему ворошить прошлое?
   Тридцать семь рублей, внетабельный канцелярист.
   "Архивариус", - поправила я себя и улыбнулась.
   Мне с трудом хватало на жизнь. В этом месяце я купила новые калоши. Почти три рубля, удар по бюджету. Теперь не хватало не только на шоколад (на шоколад не хватало всегда), но и на сахар...
   "Эйнемъ", - сглотнула слюну. Когда я в последний раз ела любимые конфеты?
  
   - Сладкоежка, - ласковый шепот коснулся уха, - это тебе,- Алексей протягивает мне шкатулку с конфетами.
   - Я не ем шоколад, - упрямо отворачиваю голову.
   - Мари, - он укоризненно качает головой, - ты обманываешь будущего мужа, - сдерживаюсь, мне шестнадцать, но я давно не ребенок.
   - Музыка, - Алексей поднимает бровь, - мне нужно продолжать игру на фортепиано. Иначе я рискую разочаровать будущего мужа отсутствием столь необходимых для хорошей жены навыков.
   - Я подожду, - гладит меня по щеке, - что такое год?
   "Год - это целая жизнь", - ухожу в свою комнату и бездумно стучу по клавишам.
   Девочка без детства. Девушка без юности.
   Нищета... одиночество...Алексей...
  
   Я справлюсь. Я что-нибудь придумаю. Найду деньги на высшие курсы, стану юристом и смогу обеспечить себе достойное существование.
   "Суфражистка Шувалова", - стало смешно. Лучше так, чем с ним...
   Во всяком случае, мне не приходится тратиться на жилплощадь. Вряд ли бы я смогла ютиться в тесной каморке стоимостью двенадцать рублей, а квартира подобная моей стоит не меньше двадцати пяти.
   Деньги. Поморщилась. Почему все упирается в них? Дернула дверную ручку:
   - Маша! - кто-то окрикнул меня.
   -Да? - губы улыбнулись сами. Петя одним своим видом повышал мне настроение.
   Невысокий и чуть полноватый, неунывающий балагур. Таким был господин Чернышов.
   - У меня к тебе два дела,- он закрутил ус, я снова улыбнулась. Мне нравилась эта его привычка. Словно гусар из прошлого века.
   - Каких? - мы вошли в большой кабинет.
   Я взяла маленький табурет, подошла к одному из стеллажей, встала на свою подставку и безошибочно нашла то, что искала.
   - Аро, - Арс, - Арсентьев! - вытянула нужную папку лист. - Святые угодники! - поморщилась. - Петя, ты только посмотри на это лицо!
   - Да, - Петр Николаевич снова подкрутил ус. - Из этих?
   - Ага, - согласилась я, - всё угомониться не могут, революционеры,- зло поджала губы.
   - А куда ты его? - он помог мне спуститься с табурета.
   - В розыскную ведомость, - мой помощник кивнул. - В воскресенье Пасха, потом гуляния. Отдам сегодня, чтобы точно не пропустить. Так что у тебя за дело?
   Снова посмотрела на фото преступника. Неухоженные волосы, глубоко посаженные глаза. Огромный нос. Да уж, кого только не встретишь в моей картотеке. Это еще не самый жуткий экземпляр.
   - А, - Петя почесал голову,- точно, дело. Ну, первое дело - тебя звал Андрей Аркадьевич.
   - Срочно?- не хотелось идти к начальнику с тяжелой папкой в руках, но что делать.
   - Да нет, не очень,- он замялся.
   - А второе-то, какое? - решила я помочь мужчине. Он долго собирался с мыслями, а потом как бы между прочим спросил:
   - Ты куда на службу пойдешь?
   - В Никольский, - недоуменно ответила я, - а что случилось-то?
   - Ничего, - мы вышли из кабинета. - Давай мне папку и иди к начальству, - он принял мою ношу. - Я тебе на стол положу.
   - Спасибо, - я кивнула и пошла по коридору направо, в святая святых восьмого делопроизводства.
  
   Андрей Аркадьевич сидел за столом. Новоявленный начальник сыскной полиции что-то писал, вернее, подписывал.
   Изящное перо опускается в чернильницу, быстрый росчерк ручки, и размашистая подпись стоит на очередном приказе.
   - Мария Михайловна,- он поднял на меня глаза,- проходите, садитесь.
   Красный ковер на вишневом паркете. Подошла к любимому начальству. Села рядом и внимательно посмотрела на мужчину. Андрей Аркадьевич Белянин - пятидесятилетний глава столичного сыска. Не наградой было его назначение, скорее, наоборот. Не был он рад новой должности, но и выбора у него тоже не было. Его предшественник ушел со службы как-то очень тихо, но люди знающие - шептались. Не стоило писать донесение о тайных увлечениях аристократии государю.
   Мужские клубы. Однополая любовь.
   И теперь господин Белянин возглавляет осиротевший Департамент. Ведь он, конечно же, не станет сообщать государю заведомо ложные сведения.
   Не станет. У Белянина сын и три дочери на выданье...
   -Андрей Аркадьевич, - расправила платье,- что случилось?
   - Маша,- он отложил документы и серьезно посмотрел на меня,- отныне домой вас будут провожать.
   Что за странные заявления? Или, может быть, шутка?
   - Зачем? - он потер подбородок. Я занервничала, он всегда так делал, когда предстояло сообщить собеседнику что-то неприятное.
   Он встал из-за стола.
   "Как же мужчинам идет мундир",- в очередной раз подумала я. Черный цвет, строгий покрой, галунные петлицы и эмблема ведомства.
   И только серебро слегка коснулось висков, только это и выдает возраст. Нет, пожалуй, глаза. Юность не может смотреть с таким пониманием.
   - Глупо, конечно, было пытаться уберечь вас от этого знания, - руки его потянулись к чистому листу. В желтом свете тусклой электрической лампы ярко сверкнул перстень с черным камнем внутри. Кошачий глаз? - все равно рано или поздно вы столкнетесь с этим по долгу службы...
   - Андрей Аркадьевич, не томите,- взмолилась я.
   - Второе убийство, - я недоуменно посмотрела на него.
   Вот уж чем меня теперь не удивить...
   - Жертвы - молодые женщины,- продолжил мужчина,- двадцать два и двадцать три года, темноволосые, среднего роста.
   И вновь ничего необычного. В мрачном городе случались мрачные истории. Вся история его на крови и костях. Нет солнца, нет света, желтые стены съемных квартир, дворы - колодцы, черные закопченные потолки... Ледяная вода из ржавой колонки.
   Люди здесь часто сходят с ума.
   Чему удивляться?
   - Студентки? - он отрицательно помотал головой. - Учителя, служащие, медики?
   - Нет, - поморщился,- наши клиентки.
   - Из зарегистрированных? - поняла я, о каких клиентах речь.
   - Да,- кивнул,- зарегистрированы, документы в порядке, и даже в бани и к медикам ходили регулярно. Предупреждая вопросы - обе Марии и обе квартировали на Гороховой.
   - Совпадение, - пожала плечами, - вряд ли это охота за мной...
   - Вряд ли,- согласился Белянин,- но я не хочу рисковать.
   - Андрей Аркадьевич, это глупо. Как эту новость воспримут служащие? Обо мне и так ходят сплетни,- еще бы, единственная женщина на весь Петербургский сыск...
   - Ерунда,- он махнул рукой, - за честь быть твоим провожатым была целая борьба, - я выгнула бровь. - Да-да, наши доблестные полицейские тянули жребий. Выиграл Пётр Николаевич,- я захихикала. - Безопасность - важнее домыслов, - серьезно добавил мой начальник.
   Безопасность ... важнее домыслов?
   Нет, это было не так... Впрочем, вряд ли мою репутацию могут испортить прогулки с полицейскими. От моей репутации давно ничего не осталось...
  
   - Что станет с твоей репутацией?! - Настя... кричит...
   - А что может статься с моей репутацией?- закрываю шею платком. - У меня больше нет репутации, Настя, - горькая усмешка. - Тебе ли не знать этого?
   Она прячет глаза. Родители запретили ей общаться с нищей сиротой.
   - Выходи замуж за Алексея,- она схватила меня за руки,- прошу тебя, не упрямься!- слезы стоят в карих глазах.
   - Нет, - шелковый платок слетает с шеи и обнажает небольшое красное пятно. Морщусь.
   Алексей. Будто метка, она сойдет с кожи и останется на душе.
   - Дура! - злится Настя. - Ты делаешь хуже только себе!- громко хлопает дверь.
   Я остаюсь в нашей спальне одна.
   Одна... больше Анастасия Денских ни разу не заговорила со мной...
  
   - И, Мария, - голос господина Белянина вернул меня в реальность, - зайдите к Ежову. Тело Петренко у медиков, вы ведь хотели посмотреть? - очнулась, кивнула.
   Оставила Андрея Аркадьевича в кабинете одного и закрыла за собой дверь.
   То-то медики обрадуются. Девица в морге. Не девица - полицейский. "Будущий юрист",- напомнила я себе о светлом будущем. В конце концов, кто мешает мне пойти на курсы вольным слушателем? Да, я не получу свидетельство об окончании, но получу знания... Решено, в понедельник отправлюсь в Университет.
   Накинула пальто, сбежал вниз по лестнице. Двор. Маленькая неприметная дверь. Дернула ручку.
   - Николай Иванович! - крикнула куда-то в темноту.
   - Кто там такой громкий? - недовольно буркнул кто-то над ухом.
   - Уф, - не сдержала нервный смешок, - Николай Иванович, кто же так пугает бедную девушку? - притворно схватилась за сердце. - Тем более, в таком заведении!
   - Это да,- довольно согласился штатный медик, - любо - дорого смотреть! - и он ударил себя по колену. - Я, конечно, супротив того, чтоб показывать покойников юным девам, - развела руками, - но, приказ, есть приказ.
   Он помог мне раздеться и подал белый медицинский халат.
   Мы прошли в маленькое помещение. Врач подал мне нашатырь.
   Сладковатый запах разложения.
   - Стойкая, - хмыкнул мужчина.
   Смочила платок и приложила к носу.
   - Смотри, - он откинул простынь с лица покойника, - след видишь? - показал глазами на синий кровоподтек на шее умершего, - от чего, как думаешь?
   - Веревка, - выдохнула я.
   - Правильно, - ухмыльнулся мужчина, - мы и нашли рядом с телом веревку.
   - И записку, - поддакнула я и снова уткнулась в надушенный нашатырем платок.
   - И записку, - подтвердил мужчина. - Только записку писал правша, а наш субъект - левша. Видишь, мозоль на среднем пальце левой руки, - я кивнула. - И душили его сзади, след вона как пошел, - он ткнул пальцем туда, где, по его мнению, я должна была увидеть разницу между повешением и удушением.
   - Вижу, - согласилась я вовсе не потому, что поняла эту разницу.
   Я поняла, что зря настаивала на осмотре.
   - Ну, коли так, свободна! - отпустил меня Николай Иванович.
   Я схватила пальто и уже в дверях услышала громкий смех врача:
   - Приходи еще!
   На улице было темнее обычного. Рабочий день в управлении подошел к концу, в кабинетах погас свет, и лишь тусклые оконца арестантских давали немного света.
   "Главное, чтобы не ногами вперед", - подумала я и врезалась в чью-то шинель.
   - Простите! - потерла лоб.
   - Что же это вы, барышня? - хмыкнул городовой.
   Оранжевый кант погон прямо указывал на должность полицейского.
   - Задумалась, - улыбнулась я.
   - Пойдемте, - он подал мне локоть, - провожу вас. Фонарь перегорел.
   - С радостью воспользуюсь вашим предложением, - поклонилась я и наткнулась на недоуменный взгляд.
   Проклятое воспитание! Представляю, как нелепо эти расшаркивания выглядят со стороны
   Взяла мужчину под руку, мы направились к черному входу в Департамент. По дороге я несколько раз подумала о том, что городовой встретился мне как нельзя кстати. При свете мне легко удавалось обходить снежную наледь, а теперь новые калоши, словно лыжи, скользили по земле.
   - Рановато для веселья, - засмеялся мой провожатый.
   Не успела ответить. Мы вошли.
   - Мария Михайловна? - Иван Петрович Бортников удивленно смотрел на меня.
   Городовой коротко поклонился адвокату, заприметил Петю и твердой походкой направился к Чернышову.
   - Ваше благородие, - начал донесение полицейский.
   - Иван Петрович, вы еще не ушли? - удивилась я.
   - Не ушел, - он отчего-то нахмурился и добавил: - я был у Белянина. Думал, сопроводить вас до квартиры, но вы, я вижу, уже нашли провожатого? - я расхохоталась.
   - Нашла, - выдавила я отсмеявшись. - Это Петр Чернышов, - адвокат выгнул бровь. - Он будет конвоировать меня всю эту неделю. Андрей Аркадьевич распорядился.
   - Вот как? - он немного расслабился. - В таком случае, до встречи на Службе.
   - До воскресенья,- улыбнулась я и подала мужчине руку для поцелуя.
   И снова недоуменный взгляд коллег. Отдернула.
   - До встречи, - покраснела я собственной глупости и побежала в архив.
   У меня осталось несколько не разложенных регистрационных карт, да и Петя пока занят.
   Руки бездумно выполняли знакомую работу. Карточки, фотографии, серые папки. Номер дела, фамилия, когда, почему привлекался, рост, вес, объем головы, особенности. За сухими цифрами сотни судеб, сотни трагедий.
   Воры, проститутки, убийцы и революционеры.
   Страшное слово и еще более страшная суть. Террор, смерть, кровь.
   Сколько жизней унес тот страшный день и сколько бы унес еще, если бы недовольным удалось захватить Зимний?
   - Не будет больше нищеты! - горящие глаза отца. - Мы покажем Европе, что такое равенство! Всякому по способностям!
   Всякому по труду...
   Желтый листок выпал из ослабевших рук.
  
   - Кому ты пишешь, Мари? - ласковое касание от которого сотрясает дрожь.
   - Подруге,- огрызаюсь я и принимаю листок.
   - О чем? - тонкие усики над красивым ртом.
   - Я лишь призналась в чувствах к её брату, - бью, больно, наотмашь.
   - Денских не допустит этого брака, - кривит губы, да только я вижу, что попала в цель.
   - Брак? - расправила платье. - А я и не говорю о браке. У меня нет приданого, у меня нет больше имени, у меня и наследства-то нет, мне надо на что-то жить.
   - Вот как? - ярость горит в черных глазах. - Вот каков твой выбор, Мари? - он схватил меня за плечи. - Станешь содержанкой? Пойдешь по рукам? Это ведь лучше, чем быть княжной Милевской, верно?
   - Верно, - зашипела от боли, - господин опекун, - вырвалась, ударила его по щеке.
   И получила в ответ поцелуй ...
   - Верно, - повторил Алексей, оторвавшись, - опекун, - он погладил меня по губе. - Несостоявшийся муж твоей старшей сестры. Единственный, кто согласился оплатить долги твоего батюшки.
   - Какое благородство! - невольно повторила его движение. - Кто просил вас об этом? Вы вполне могли отдать эту честь господину Бортникову.
   - Бортникову? - он рассмеялся. - Ну уж нет, милая. Я не собираюсь отдавать тебя этому лису. А Анастасия давно не отвечает на твои письма. И ты давно не пишешь ей. Её брат не увлекается девушками. Ты снова обманываешь меня.
  
   -Маша! - Петя вошел в архив.
   -Что случилось? - отвела пальцы от губ.
   - Уже поздно, тебе пора домой. Одевайся, господин Бортников отвезет тебя.
   - Бортников? - удивилась я.
   - Да, я вынужден остаться, - он устало вздохнул. - Еще одно убийство. Еще одна Мария...
   - Когда?
   - По всей вероятности, утром, - он вздохнул. - Не представляю, кому она могла открыть дверь в это время. Такие дамы работают ночью... Держи, - господин Чернышов подал мне упавший листок.
   Положила его в нужную ячейку.
   - Свидетели?
   - Никого, в том-то и дело. Соседский мальчишка за двадцать копеек вспомнил, что видел какого-то хорошо одетого мужчину у парадной.
   - Рыженький такой? Юркий, лет восемь на вид? - уточнила я, догадываясь о каком свидетеле речь.
   - Да, представился Василием. Знаешь его?
   -Знаю,- засмеялась я. - Это сын прачки. За рубль он тебе и внешность преступника бы описал, и мотив, и орудие убийства.
   - Вот шельмец! - усмехнулся помощник следователя. - Так и знал, что ему верить нельзя.
   - Прости, что расстроила, - я спрыгнула с табурета. - Ладно, не будем заставлять Ивана Петровича ждать, до встречи, - попрощалась я и надела пальто.
   -До воскресенья! - сказал Петя.
   - Вы и на службу пойдете с полицейским? - адвокат недовольно поджал губы и подал мне руку.
   - Иван Петрович, не знай я вас, решила бы, что вы ревнуете, - пошутила я.
   - Я всего лишь волнуюсь о вас, - он открыл передо мной дверь. - Вы дочь моего друга. Полицейский низкого ранга - вам не пара.
   Не пара... как и я ему.
   Мы доехали до нужного адреса. По дороге обычно остроумный и словоохотливый адвокат молчал, я же думала о том, как проведу завтрашний день. В предпраздничных хлопотах.
   - Всего доброго, Иван Петрович, - спрыгнула на землю.
   - Всего доброго, - тихо повторил мужчина.
   Высокие двери подъезда, широкая лестница, пятый этаж, под самой крышей. Отворила узкую красно - коричневую дверь.
   Вот я и дома.
   В потемках дошла до спальни. Скинула платье и без сил упала на жесткую кровать.
   Завтра, всё завтра. Почти тотчас провалилась в сон.
   - До завтра, - почти ощутимый поцелуй в висок.
   Ты не оставляешь меня даже во сне...
  
  

Глава 3

   Я проснулась от холода. Вчера я целый день не топила изразцовую печь, вот и результат. Старая, доставшаяся от прежних квартирантов кочерга, подвешенная за медную ручку печки, укоризненно мне подмигнула.
   "Лентяйка", - говорила она.
   Только не лень и даже не усталость были причиной такого пренебрежения. Я никогда не топила на ночь.
   "Хоть воды натаскала с запасом", - обрадовалась я полному ведру. Прошла на кухню, умылась. И все же мне очень повезло, у меня была ванна. Пусть и небольшая, пусть на узкой длинной кухне, но я могла сэкономить на бане. Да и не любила я их, самые дешевые - Мытнинские, находились далеко от меня. Ближайшие - на Сенной, были мне не по карману, и люди... слишком много людей. Шум и гам, бабы с медными тазами, дети... и извечный нашатырь.
   Я слишком резко оказалась нищей, не была я готова к жизни простой горожанки.
   Подошла к оконной раме. "Летом надо освежить краску", - мимоходом отметила я. Кое- где белое покрытие осыпалось, обнажая дерево.
   Окна моей квартиры выходили в зеленый двор, а балконная дверь в спальне вела на маленькую площадку, с которой открывался вид на жестяные крыши домов и Исаакиевский собор.
   Волшебный, величественный город, безобразно прекрасный и удивительный...
   Еще несколько лет назад предпасхальная неделя была праздничной для всех. До того осеннего дня... Теперь же государственные служащие вынуждены были работать и в эти дни. Намыть квартиру полностью в Чистый четверг не удалось, но прибрать в комнатах, украсить оконные рамы и маленький иконостас я сумела.
   Близился Светлый праздник Воскресения, и с каждым часом становилось светлее на душе.
   Печь решила не разжигать. Пересчитала свои финансы, немного взгрустнула по поводу их вечного отсутствия, накинула пальто. Белый мамин пуховый платок, одетый по случаю праздника, украсил тоскливый наряд. Бросила взгляд на зеркало.
   "Я становлюсь почти копией мамы", - первое, что пришло в голову. Те же брови, чуть темнее волос, те же глаза. Только мама никогда не позволяла себе опущенных плеч. Никогда...
   Выпрямилась. Я - Шувалова, а не прачка или торговка с рынка. Нельзя забывать об этом. Взяла узелок с выкрашенными вчера утром яйцами.
   Зайду на рынок за куличем, а потом в Собор.
   Тот солнечный январский день, когда я узнала о том, что погибли мои родители, я не забуду никогда. Обычный вторник, обычный учебный день. Два урока французского, домоводство и музыка.
  
   - Мария, вас вызывают к Вере Васильевне.
   "Зачем?", - билась в голове мысль. "Неужели отчислят? Неужели денег не хватает? Но ведь мама оплатила этот год!", - я шла к начальнице института, как на голгофу.
   - Машенька, - никогда эта суровая властная женщина не позволяла себе выделять ни одну из нас столь ласковым обращением.
   Липкий страх волной холодного пота пробежал по позвоночнику.
   - Машенька, - вновь повторилась она, - ваши родители погибли.
   Я рухнула на стоявший рядышком стул.
   "Жесткий... жесткая спинка", - я нашла спасение в этом ощущении.
   Острое дерево впивалось в лопатки.
   - Как это случилось? - выдавила я.
   - Пожар, - ответила она, - дымоход был неисправен.
   Неисправен... сглотнула.
   Был ли дымоход неисправен? Пожары - бич больших городов. Зима... холодные, длинные ночи, а людям так необходимо тепло.
   Папа ведь так и не научился топить печь...
   Особняк на Мойке давно был продан, усадьба - единственное, что осталось от былого состояния, пустовала и пришла в упадок. Мы не могли позволить себе слуг.
   Квартира рядышком со Смольным, чтобы быть ближе к дочери, как говорил отец. Там они нашли свой последний приют.
   Что-то мокрое упало на руки. Слёзы. Я так давно не плакала, со смерти Оли, кажется.
   Скончались... оба...
   Я осталась одна...
   - За вами приехал ваш опекун.
   - Опекун? - удивилась я.
   - Алексей Милевский назначен вашим опекуном.
   - Кем назначен? - спокойно спросила я.
   - Государем, насколько мне известно.
   - Сколько внимания к дочери опального рода, - зашипела я и осеклась.
   Вера Васильевна не виновата в том, что происходит в моей жизни.
   - Я смогу продолжить обучение? - она отрицательно покачала головой.
   - Вы будете обучаться на дому, таково желание князя.
   Князя... Старый князь умер два года назад, Алексей вступил в наследство и, верно, стал еще ближе к государю...
   "Клетка. Он загнал меня в клетку", - поняла я и усмехнулась.
   Ты снова обыграл меня, Алексей. Но мы продолжим эту партию. Я никогда не любила шахматы, хоть мы и играли в них при каждой встрече, видно, пора учиться.
   "Пешка может ходить лишь на одну клетку", - вспомнила я его уроки.
   Пешка... сможет ли она стать чем-то большим?
   Сжала кулаки. До моего совершеннолетия оставалось несколько месяцев. Я не собиралась сдаваться.
   Боль от потери родных перешла в еще большую ненависть к мужчине, в желание отомстить всему миру и ему в частности за свои страдания. Глупости, да только в этой глупости я находила смысл жить.
   "Хватит, хватит об этом!" - остановила я себя. Ночью начнется Крёстный ход, утром наступит Пасха, негоже встречать Великий праздник, лелея старые обиды.
   Я заперла дверь и как ребенок побежала вниз, перелетев первые пролеты.
   Пасха! Завтра наступит Пасха!
   И яркое весеннее солнце ослепило глаза, будто вторя моей радости.
   Больно и смешно. Словно крот, который выполз на белый свет и теперь подслеповато щурится. Весна, ты всё же решила прийти?
   - Теть Маш! - окрикнул меня звонкий голос.
   - Василий, - шутливо поклонилась мальчишке, - приветствую! Мать велела что-то передать? - уточнила я.
   - Ага, - Вася утер нос рукавом.
   Мальчишки. Они все так делают.
   - Вот, - он протянул мне вышитый розами рушник.
   - Спасибо, - я ласково потрепала его по вихрастой голове. - Скажи матери, что я зайду вечером.
   - Хорошо! - крикнул он и был таков.
   Замечательный парень растет. Уже сейчас в свои восемь он помогал матери - работал на одном из больших складов купца Морозова. Таскал огромные тюки с тканями. Маленький мужчина, помощник и опора вдовой матери.
   Как жаль, что детям приходиться так быстро взрослеть, что владельцы мануфактур в погоне за прибылью заменяют мужской труд на более дешевый - женский и детский. И как жаль, что все это допускает Власть...Грех сетовать на свою судьбу, когда в полушаге от тебя маленький человечек, не окончивший и одноклассного народного училища, работает по одиннадцать часов в день... А что плутоват, это даже не плохо. Может быть, сможет устроиться в жизни. Лишь бы не связался с дурной компанией. Лишь бы не оказался на фотокарточках в моем архиве...
   Я учила Васю по воскресеньям. Математика и чтение. Это всё, что я могла сделать для них с матерью. Они ютились в маленькой комнатке на втором этаже, которую снимали на скромное жалование прачки. Анна, мать Василия - стирала мою одежду и каюсь, часто бывало, что и обед у нас был общим. Не знаю, как так вышло, но эти двое далеких от прежнего мира графской дочери людей в чем-то заменили мне потерянную семью.
   Рушник был вышит красным, гладкая нить безупречной вышивки манила взор. В прошлом Анна была вышивальщицей и безнадежно испортила и без того не лучшее зрение. Вероятно, это старая работа. Хотя, зная болезненную, ничем не объяснимую для меня гордость этой женщины, не удивлюсь, если она шила это сейчас специально для меня. Так велика была её благодарность за мои уроки.
   Глупости, занятия с Василием были мне в радость, но донести это до Анны мне не удалось.
   Я убрала рушник в карман пальто - не хотелось возвращаться в квартиру. Поудобнее перехватила узелок с яйцами и направилась в сторону рынка. Завтра утром мы будем поздравлять друг друга с Пасхой, разбивая скорлупки. Вася будет бить первым, он грозился мне этим еще с прошлого года.
   Весна. Пасха. Праздник.
  
   - Это тебе, - Алексей протягивает мне что-то круглое, завернутое в белый батистовый платок.
   - Спасибо, - разворачиваю подарок. - Очень красиво, - глаза с восторгом смотрят на золотую сетку на белой эмали пасхального яйца. - Стоило ли тратиться?
   - Открой.
   Слушаюсь. Маленький замочек щелкает и изящная, но такая дорогая безделица открывает свое нутро. Внутри яйца цветок. Это василек, кажется. Голубой василёк.... И глубокий синий цвет камня, из которого выполнена эта прекрасная игрушка, напоминает синие глаза Оли.
   - Оля... - тихо шепчу я, - Оля... - сдерживаю слёзы.
   Руки загораются синим.
   - Тихо, - Алексей прижимает меня к себе. - Не надо, прошу тебя... - терпкий мужской запах окутывает, словно туман.
   Много, тебя слишком много, Алексей.
   Почему огонь не трогает тебя?
  
   - Куличи! - дернулась. Неожиданно громкий крик торговки вернул меня в реальность. - Покупайте куличи!
   Залаяла собака. Чей-то смех, ругань, детский плач. Запах рыбы, свечей, специй, сладостей. Я стояла в самом центре Сенного рынка.
   - Дайте мне один, пожалуйста, - я протянула женщине деньги.
   Она ловко убрала заработок в карман огромного ватника. Серый платок чуть сполз на волосы, седина... Сколько ей? Тридцать? Уставший взгляд, красные от мороза и тяжелой работы руки.
   Взяла замотанный в тряпку пирог и прижала к груди. Тёплый...
   - Спасибо, - поблагодарила я, но не была услышана, так шумно было вокруг.
   Я пошла за толпой, уж она-то приведет меня к выходу. Кто-то что-то кричал, торговцы наперебой предлагали товар, покупатели торговались, спорили и ссорились. Я прошла мимо лотка с пирожками, носа коснулся запах свежей выпечки. Я вдруг поняла, что голодна, и купила румяную булочку. Кудахтали куры, или это их одетые в теплые одежды и от того кажущиеся необъятно толстыми, хозяйки ругались между собой?
   Я уже почти вышла за пределы базара, выкрашенный в черно- белые полосы столб у края площади красноречиво указывал на то, как близка моя цель, как вдруг совсем рядом увидела хорошо одетую молодую женщину, у которой нагло тащили кошелек из кармана.
   - Городовой! - громко крикнула я. - Кража на рынке! - и я показала в сторону сжавшегося воришки рукой.
   Ребенок. Еще один малолетний преступник. Он убежал, испугался уверенного тона, с которым я указывала несуществующему городовому на его персону.
   - Держите руки на кошельке, - серьезно сказала я ... да, все же девушке.
   Она была немногим старше меня, двадцати пяти - двадцати семи лет. Короткие темные, почти черные волосы, которые украшала маленькая шляпка. Большие влажные, черные, сливовые глаза и маленький, будто бы детский рот. Она производила очень странное впечатление, словно была фейри из сказки, которую рассказывала нам с Олей наша английская няня, настолько чужой она казалась здесь, посреди разномастной рыночной толпы.
   Длинная прямая юбка, прямое пальто очень дорогой ткани. Подобные вещи я не носила с тех самых пор, как вышла из-под опеки Алексея и уничтожила все его подачки в порыве ярости. Впрочем, сейчас речь не об этом. Девушка пристально смотрела на меня. Прямой, тяжелый и какой-то изучающий взгляд давил, словно каменная плита. Я кивнула ей и попыталась уйти.
   - Подождите, - слегка растягивая гласные, сказала она, - спасибо, - и вновь этот легкий акцент. - Я лишь только вчера приехала в Империю, - она улыбнулась, и лицо её преобразилось, осветилось изнутри.
   - В Петербурге нужно быть начеку, - ответила я и поняла, что тоже улыбаюсь в ответ. - Откуда вы?
   - На-че-ку, - повторила она. - Какое интересное слово, - её глаза лучились, словно я сказала ей не пустую фразу, а открыла какую-то очень важную тайну или рассказала веселый анекдот. - Я приехала из Парижа.
   - Быть начеку - etre sur ses gardes, - перевела я значение выражения.
   - Вы говорите по-французски? - обрадовалась она и перешла на родной язык, - я удивлена. Я собираюсь отобедать, составите мне компанию?
   - Простите, - я покачала головой. - Я спешу.
   - Как жаль, - искренне расстроилась француженка. - Может быть, завтра? Меня поселили на территории Университета, студентки пока опасаются сближаться с иностранной преподавательницей, а профессора в России - сплошь мужчины. Я же предпочитаю женскую компанию.
   Значит, я ошиблась - ей не меньше тридцати.
   - Хорошо, - я снова рассмеялась, эта женщина заставляла меня улыбаться одним своим присутствием. - Завтра в пять часов я зайду за вами на проходную и покажу вам вечерний Петербург.
   - Договорились, - она пожала мою руку. Её пальцы оказались неожиданно сильными. - Меня зовут Клер. Клер Дюбуа.
   - Мария, - представилась я, но фамилию почему-то называть не стала. - До завтра.
   - До встречи, - как-то странно ответила Клер.
   Словно не хотела говорить этих слов, словно не хотела отпускать меня.
   - Я буду очень ждать, Мари, - назвала она меня по имени, и я дернулась, будто от пощечины.
   Так меня звал лишь Алексей.
   - Всего доброго, - отрывисто поклонилась я и, не оглядываясь, ушла с площади.
   Тучи снова затянули небо плотным покрывалом. За короткое солнечное утро черный снег успел немного подтаять, и я вновь похвалила себя за предусмотрительно купленные калоши.
   "Интересно, догадается ли Клер приобрести этот необходимый в столице империи аксессуар?" - улыбнулась я. Чей-то внимательный взгляд буравил спину. Я мельком посмотрела по сторонам. Очаровательная француженка застыла на одном месте, и тонкие руки её сжимали спасенный кошелек.
   Что так поразило её? Наверное, мое знание французского. Я сделала вид, что не заметила её внимания и юркнула в сквозной двор - он выведет меня на набережную, а оттуда не далеко и до Собора. Тяжелый немигающий взгляд вызывал желание спрятаться. И тем более странным были светлые эмоции, которые дарило общение с Клер.
   Клер - Светлая... Почему же я цепенею от страха и почти осязаю, как черные омуты глаз проникают в самую суть, туда, куда я и сама боюсь заглянуть...
   Планировка столицы довольно проста. Прямые линии широких улиц и маленьких, таких же прямых переулков. Город велик, путь от Сенной до Никольской площади занимает довольно большой промежуток времени, если не знать коротких путей. Нарядные фасады домов скрывают одинаковые дворы. Когда оказываешься внутри этих бесконечных коридоров, чудится, что низкое, кажущееся еще более серым на фоне желтой краски внутренних стен небо вот-вот упадет на тебя. Сколоченные дровяники у черного входа, а этот двор богат, здесь есть своя гордость - колонка. И не надо идти далеко за студеной водой.
   Узкий проход вывел меня на площадь. Большой светло - голубой храм сиял золотой крышей на вновь выглянувшем из-за туч солнце. Двустворчатая кованая калитка была приветственно распахнута. Я огляделась по сторонам, проверяя, нет ли лошадей и машин, и быстро перешла дорогу. Горожане несли в церковь праздничные угощения.
   - Маша! - Петя с довольной улыбкой подошел ко мне.
   - Доброе утро! А ты что здесь делаешь? - удивилась я. - Я думала, ты на Моховой.
   - Я жду тебя, - спокойно ответил мужчина и рассмеялся, глядя на мое вытянувшееся лицо. - Во-первых, меня немного мучила совесть за то, что я не смог проводить тебя вчера, а во-вторых, у меня есть несколько не очень приятных новостей, и я решил, что лучше бы тебе узнать их от меня заранее.
   - Что случилось? - сердце ускорило бег. Петя не из тех, кто наводит напраслину.
   - Ничего такого, не бойся, - ответил мужчина,- но всё после, - мы вошли в храм.
   Никольский - мой любимый собор. Много меньше Смольного, Владимирского, хотя и больше церкви на Моховой. Высокие своды и золото икон и не предназначены стать уютным пристанищем. Прихожане должны обращаться к Нему стоя, почтительно кланяясь и осеняя себя крестом, но здесь почему-то мне было тепло и спокойно, как дома. Была ли это та самая Благость? Не знаю, знаю только, что здесь я отдыхала душой, и именно здесь служил отец Павел - мой духовник еще с тех времен, когда я жила в особняке Милевских. Я аккуратно положила кулич и яйца на длинный деревянный стол у входа, то же сделали и остальные миряне. Мы с Петей встали чуть поодаль. Вместо того, чтобы расслабиться и тихо ждать, я нервно переминалась с ноги на ногу.
   Петр, ну почему ты не мог сообщить мне свою новость чуть раньше, или же, наоборот, на выходе из храма?
   Я так нервничала, что не заметила появления священнослужителя. И только вид какой-то женщины, припавшей с поцелуем к руке святого отца, помог мне прийти в себя.
   - Благословите, батюшка, - я поклонилась священнику.
   - Бог благословит, - ответил отец Павел и покровительственно мне улыбнулся.
   За этими ритуальными фразами и легкой улыбкой, скрывался безмолвный разговор.
   "Ты давно не причащалась", - ласково журил он меня.
   "Простите", - притворно раскаивалась я в ответ.
   Он обошел столы, обрызгивая яства святой водой. Я быстро связала свое добро обратно в платок, взяла Петю по руку и вывела на улицу.
   - Говори! - я притопнула от нетерпения.
   - Давай сюда,- он взял мою ношу, - пошли, по дороге расскажу.
   Мы несколько минут шли по направлению к моему дому, и мысли о предстоящей службе вылетели у меня из головы, их заменили догадки и предположения, одна страшнее другой. Вдруг низко задрожала земля. Трамвай медленно и тяжело, словно огромная металлическая гусеница, приближался к остановке.
   - На трамвае или пешком? - спросил меня Петр.
   - Пешком, - ответила я. - Редкий день - дождя нет, да и ветер не сильный.
   - Хорошо.
   Мы перешли на другую сторону дороги. Рядом остановился длинный черный автомобиль. "Ситроен", - услужливо подсказала память. Это был автомобиль Алексея. До вчерашнего дня я не видела его почти три месяца и думала, что он наконец остыл. Ошибалась, как всегда. Он нарочито медленно вышел из автомобиля. Победитель. Он был первым везде и всегда, и только одно досадное обстоятельство портило эту идеальную картинку. Мой отказ.
   - Петр Николаевич, - он слегка приподнял шляпу.
   - Ваше Сиятельство, - низко поклонился Петр.
   - Мари, - быстрая улыбка. - Вижу, вы вместе и, значит, уже сообщили госпоже Шуваловой о предстоящей роли.
   - Какой роли? - закаменела я.
   - В поместье моей тетки произошла кража. Княжна Давыдова - особа, приближенная к Императору. Дело взято под высочайший контроль. Но Анастасия Алексеевна не любит полицейских и не пускает их в дом. Вы поедете туда со мной в качестве моего секретаря и осмотрите место преступления.
   - Вы что-то перепутали, Алексей Сергеевич, - спокойно ответила я, - я всего лишь архивариус и ничем не смогу помочь. Наоборот, буду в тягость.
   - Не стоит скромничать, - протянул Милевский, - я уверен, вы справитесь.
   - Я могу отказаться? - повернулась я к Петру.
   - Андрей Аркадьевич уже подписал приказ, - отрицательно покачал он головой.
   - Ясно, - процедила я.
   - Я заеду за вами в понедельник, - бросил Алексей на прощание. - В восемь.
   - Постой, - Петя взял меня за руку, я зачем-то пошла в обратную сторону, - дослушай. Андрей Аркадьевич неспроста высылает тебя из столицы. Эти девушки, Маша, они не просто похожи на тебя.
   - Что ты имеешь в виду? - не поняла я.
   - Покажи правую ладонь, - приказал он.
   Я протянула руку в ответ.
   - Этот маленький шрам, - он провел по горизонтальному рубцу у меня на ладони, - он всем им рисовал этот шрам.
   - Совпадение, - уверенно сказала я и сжала ладонь.
   - Возможно, - согласился Петр. - Откуда у тебя этот шрам?
   - Не помню, с детства.
   - Жаль, это могло бы что-то прояснить.
   Я промолчала - уставилась себе под ноги. Петя неодобрительно покачал головой.
   - Есть ли у тебя предположения о личности убийцы?
   - Нет, - честно ответила я, - никаких.
   - Хорошо, мы поговорим об этом в понедельник.
   - В понедельник? - переспросила я.
   Мы почти дошли. Осталось пройти сквозь маленький сквер. Лишенные листьев тонкие ветви деревьев качнулись. Стая черных ворон с пронзительным карканьем взметнулась в небо.
   - Я отправлюсь в имение Давыдовых вместе с тобой. Ты ведь не думаешь, что Белянин отпустил бы тебя одну?
   - А как же стойкая неприязнь княжны к сыску?
   - Она при ней,- улыбнулся Петр.
   Большой ворон сел на мостовую, развернулся боком и презрительно косил глазом на нашу компанию.
   - Это его двор, - сказала я Чернышову, - не стоит здесь задерживаться.
   - Ты боишься птицы? - поддел меня мужчина.
   - Нет, - улыбнулась я, - не боюсь. Опасаюсь. Согласись, это разные вещи.
   - Вне всякого сомнения, - Петр отдал мне платок. - До встречи.
   - До встречи, - попрощалась я и вошла в подъезд.
   Медленно поднялась по лестнице, вошла в пустую квартиру и, не раздеваясь, села на пол прямо у входа. Отставила освещенные кушанья и всмотрелась в свои руки.
   Я действительно ничего не знала о происхождении рубца. Белая линия рассекала мою ладонь с тех самых пор, как я себя помнила. Когда же она появилась?
  
  
   - Немедленно приведи себя в порядок и встреть Алексея, как полагается! - говорит мама шепотом.
   И я понимаю, что шепотом можно кричать...
   Мы в саду у дома. Стою у слегка пожелтевшего куста малины. Никогда не любила эту ягоду - слишком сладкая. Я предпочитала смороду. Малину любила Оля.
   - Мари, Варвара Степановна, - Алексей, опираясь на изящную трость, ступает к нам.
   Белизна рубашки резко контрастирует с бронзовой кожей. Я же в черном платье. Сколько дней прошло со смерти Оли?
   - Господин Милевский, - кланяюсь жениху покойной сестры.
   - Что с вами? Вы поранились? - Алексей меняется в лице.
   Ласковую улыбку сменяет страх.
   - Поранилась? - удивляюсь я.
   Он смотрит на мою руку. Раскрываю кулачок. Смятая ягода падает на траву.
   - Это малина, - говорит мама.
   На моей ладони белеет маленький шрам.
  
  

Глава 4

   Люди - загадочные создания. Мы умеем любить и ненавидеть, плакать и смеяться, прощать, забывать и оправдывать поступки близких. Я не допускала и мысли о причастности Алексея к загадочным убийствам. Самое первое и, казалось бы, логичное объяснение не было логичным для меня.
   Милевский не мог быть убийцей... Или мог?
   Если так, то я почти год жила под одной крышей с сумасшедшим...
   Я никогда не замечала за ним излишней жестокости. Разве что упорство. Несгибаемое упорство в достижении цели. Могло ли единственное поражение стать причиной безумия?
   Впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно.
   Что бы не связывало и не разделяло нас с женихом Оли, он был единственным близким мне человеком.
   Константа, горькое лекарство от страшной болезни, которое одетый в белое врач прописывает принимать ежедневно, дабы отсрочить неизбежный конец.
   Стать жертвой любви сумасшедшего, что может быть более нелепо в моей нелепой жизни?
   "Пустое!" - я резко поднялась и сдернула пушистый платок.
   Я не стану верить в это.
   Это - паранойя! А я не параноик.
   Остаток дня прошел за вышиванием. Не так, чтобы я любила рукоделие. Но скучная монотонная работа успокаивала расшатанные нервы. Только руки я все равно исколола...
   За окном стемнело. Пора собираться на Службу. Я наскоро перекусила и утеплилась. Вышитая шерстяная телогрейка, надетая под пальто, делала меня похожей на ребенка, укутанного в тридцать три платка заботливой матерью.
   Три этажа вниз и вот я стою у открытой соседской двери.
   - Машенька, - Анна подслеповато сощурилась, - а я уж было хотела послать за тобой Василия.
   - Я вас опередила, - улыбнулась я. - Готовы?
   - Готовы, - ответил за мать Василий.
   - Тогда пошли!
   Радость от предстоящего праздника вновь поселилась в сердце. Горожане покидали дома и ручейками стекались к площадям у храмов. Мы вышли заранее, но оказались довольно далеко от входа.
   Среди прихожан я заметила и Бортникова. Мужчина легонько кивнул мне, я ответила тем же.
   Священник читал деяния святых апостолов, затем последовала Пасхальная полунощница. Три свечи - желтая, зеленая и красная - торжественно зажглись в руках священника. В сердце словно загорелся цветной огонек. Начиналась утреня, начинался Крестный ход. Мы обошли вокруг храма, приветствуя воскресшего Спасителя.
   Василий отстоял всю долгую службу, ничем не показав усталости или недовольства. С чистой душой и такими же чистыми помыслами мы вернулись домой.
   И лишь то, что я так и не причастилась, царапнуло изнутри.
  
   Яркие лучи солнца разбудили меня утром Воскресения. Я успела ополоснуть лицо перед приходом гостей. Наш сон длился всего несколько часов, но все мы не чувствовали усталости.
   - Христос Воскрес! - радостно улыбнулся Вася.
   - Воистину Воскресе! - засмеялась я в ответ.
   На месте переднего зуба во рту у мальчишки зияла дыра. Троекратный поцелуй и мы на узкой кухне.
   - Куда пойдем? - спросила я довольного Василия.
   Довольным он был, потому что несколько раз победил в покатушках. И сейчас с радостью облизывал купленный мною с отложенных денег петушок. Как несложно было догадаться, купила я этот леденец исключительно для Васи. Добытый в честном бою трофей становился от этого в разы вкусней.
   - На Марсово поле, - ответила Анна. - Там, говорят, качели установили.
   Вася мечтательно зажмурился. Качели взбудоражили его воображение.
   - Сейчас, только уберу дорожку,- ответила я и принялась за уборку.
   Узкий длинный моток ткани, оставшийся от распоротого старого платья - служил полем в нашей игре. Аккуратно сложила ткань и убрала на открытую кухонную полку. Потом подложу на место. Протянула победителю бумажный конус:
   - Держи,- я потрепала его по макушке.
   Он буркнул что-то в ответ. Большая конфета во рту мешала разобрать что именно.
   - Полагаю, ты согласен, - он усиленно закивал.
  
   Город бурлил. По Садовой невозможно было пройти, все спешили присоединиться к гуляниям и почему-то двигались в разные стороны. Наш единственный мужчина с деловым видом вёл мать и соседку в сторону Летнего сада. Мне все время казалось, что кто-то пристально смотрит мне в спину. Я несколько раз оборачивалась, но в таком плотном людском потоке я и Васю-то с трудом различала. Благо, мальчишка держал меня за руку.
   - Беги, - разрешила Анна сыну и показала тому на большую деревянную качель.
   Детвора уже облепила конструкцию. Старшие дети заняли места посередине раскачивающейся лодки, младшие же с горящими глазами держались за горизонтальные доски ограды.
   - Мария, Анна Константиновна, - подошел к нам Петр. - Христос Воскрес!
   Мы поздравили другу друга с праздником. Сначала поцелуи достались Анне, а затем и мне.
   - И всё же ты настоящий сыщик, Петя, - заявила я мужчине.
   - Почему это? - глаза его смеялись.
   - Как ты нашел нас среди такой толпы?
   - А вы на пригорке стоите, - раскрыл нам Петя секрет. - Вас отсюда хорошо видно.
   - Мари! Я увидела вас! Какая радостная встреча! - раскрасневшаяся француженка придерживала подол платья. Кожаные туфли её были в грязи.
   "И все же надо ей сказать о калошах", - отметила я и улыбнулась женщине.
   - Добрый день! - Петр, Анна, позвольте представить вам мою знакомую - Клер Дюбуа. Клер приехала из Парижа.
   - Вот как? - удивился Петр. - Рад знакомству! Христос Воскрес! - он подался к ней, Клер испуганно отшатнулась.
   - Это такой обычай, Клер, - пояснила я. - Называется "христосоваться".
   Заиграла веселая музыка. Петр, чтоб избавиться от возникшей неловкости, подал Анне руку и увел к танцующим.
   - Христосоваться? - переспросила Клер.
   - Да. Мы поздравляем друг друга с Пасхой и троекратно целуемся.
   - Целуетесь? - еще больше удивилась она.
   - Христос Воскрес! - подбежал ко мне какой-то румяный молодчик и наглядно продемонстрировал праздничный обряд.
   - Отказывать не принято, - пояснила шокированной иностранке. - Даже Император не брезгует этой традицией, - добавила я зачем-то.
   - Христос Воскрес! - улыбнулась она и трижды поцеловала меня.
   - Воистину Воскресе! - рассмеялась я. - Но обычно мы целуем щеки, - она слегка покраснела.
   - Простите, - пролепетала она на родном языке.
   - Нет-нет, в этом нет ничего дурного! - заверила я её. - Вы здесь одна? - задала наконец интересующий меня вопрос.
   - Мадмуазель Дюбуа, наконец-то я нашла вас! - облегчение сквозило в словах говорившей.
   Я стояла спиной и не видела ту, кому принадлежала фраза. Я лишь узнала голос.
   - Здравствуй, Настя, - повернулась я к бывшей подруге.
   - Маша... - прошептала Денских. - Здравствуй, - справилась она с собой. - Я рада снова видеть тебя.
   - О! - округлила глаза Клэр. - Вы знакомы? - она зачем-то взяла меня за руку.
   И снова я поразилась силе, сокрытой в хрупких ладонях женщины.
   - Мы учились вместе, - ответила я.
   - Верно, - тихо подтвердила Настя. - Учились...
   - Вы уже закончили курсы? - уточнила француженка.
   Настя сглотнула, она внимательно следила за тем, как Клэр отпускает мою ладонь.
   - Нет, - я покачала головой, - к сожалению, мой бюджет не выдержал подобной нагрузки.
   Клэр перевела взгляд на Настю. Моя бывшая подруга опустила глаза.
   - Но я как раз раздумывала пойти вольным слушателем на юриспруденцию.
   - Какое замечательное совпадение, - улыбнулась Клэр, - я приехала в Петербург преподавать международное право.
   - Замечательное, - повторила Настя. - Как же вы познакомились, или тоже совпадение?
   Я дернулась. Злая ирония была несправедлива и от того била еще больней.
   - Думаю, госпожа Дюбуа с удовольствием расскажет тебе подробности. Я прошу прощения, меня зовут, кажется.
   Я глазами показала на толпу детишек, весело машущих родителям с деревянной качели. Кивнула и успела сделать несколько шагов, но меня остановили:
   - Подождите, Мари! - вскрикнула Клэр.
   Она снова схватила меня за руку.
   - Вы придете сегодня? В пять? Вы обещали...
   Я посмотрела на Настю, она поджала губы и демонстративно отвернулась.
   - Хорошо, приду. Ведь я обещала, - она выдохнула так, будто не дышала те несколько мгновений, пока я решалась.
   Что-то было неправильно в этой сцене. Прямо сейчас, в эту секунду что-то пошло не так. Ощущение страшной, непоправимой ошибки накрыло меня. Я будто выпала из времени и смотрела на нас троих со стороны.
   Счастье в черных глазах Клэр, откуда? Что ей до меня?
   Настя, почему ты злишься?
   Она почти не изменилась. Все та же осанка, те же карие глаза.
   Изменилась. Её прекрасные волосы, доходившие ей до пояса... я помню, она убирала их в тугую косу и короной сворачивала на голове. Волосы её были обрезаны. И одежда. Не было в её наряде и намека на прежнюю Настю. Строгие линии и темные цвета. Ты разлюбила васильки?
  
   Это было зимой, в канун Рождества. Студентки разъезжались по домам, чтобы встретить эту ночь в кругу семьи. Мы стояли на пороге нашей спальни. Ровные ряды идеально застланных кроватей - опустевшая комната напоминала больничный покой.
   Она была в голубом, любимый цвет любимой подруги.
   - Это тебе, - я протягиваю подруге ярко- голубой платок. - Сама вышивала! - хвастаюсь, но мне есть чем гордиться.
   Любимые цветы юной госпожи Денских украшают дар.
   - Спасибо тебе! - она бросается мне на шею. - Я буду беречь его, обещаю!
   - Зачем беречь? - недоумеваю я. - Я зачем старалась? Чтобы ты носила!
   Она молчит, загадочно улыбается и бережно складывает мой подарок.
   А дальше ... дальше я узнаю о смерти родителей. Наш последний разговор и молчание, растянувшееся на несколько лет.
  
   - Тёть Маш! Тёть Маш, иди сюда! - громко закричал Василий, и ко мне вернулось восприятие.
   Звуки и запахи обрушились на вновь заработавшие чувства.
   Громко. Сладко. Ярко.
   - Отпускаю... - прошептала француженка, - но ненадолго!
   - До вечера! - попрощалась я и быстрым шагом направилась к соседу.
   - Там представление! - мальчишка дергал меня за рукав и вел куда-то в самую гущу толпы. - Пойдем, ну пожалуйста!
   - Пойдем, - я на секунду прижала его к груди, вдыхая детский запах и успокаиваясь.
   И снова это чувство. Неизбежности... Как с Алексеем.
  
   - Мы едем в Кисловодск, - пальцы замирают над клавишами.
   - Зачем?
   Он садится рядом. Бездумно наигрывает какую-то фразу.
   - Тебе нужно отвлечься.
   - Не нужно, - встаю.
   Он слишком близко. Это мешает дышать.
   - Это неизбежно, Мари, - крышка инструмента падает. - Неизбежна была наша встреча, неизбежна была гибель Оли. И твоё да ... неизбежно.
   Мы тогда оба понимали, что он прав. И ошиблись. Оба.
  
   Артисты давали представление на наскоро сколоченной сцене. Когда-то алая ткань, призванная служить занавесом, превратилась в грязную тряпку.
   Грозный царь, одетый в большую картонную корону, тяжело ходил по сцене, размахивал ненастоящим скипетром и раздувал ноздри.
   - Я ваши кумирческие боги подвергаю себе под ноги! - хрипло закричал второй актер.
   Судя по всему это Адольф - сын жестокого царя Максимилиана.
   - В грязь топчу, веровать не хочу! Верую в Господа нашего Иисуса Христа и целую его в уста!
   Зрители одобрительно заворчали.
   - Поди и отведи сына моего в темницу! - царь давал распоряжения стражнику.
   - Сыноубийца! - закричал какой-то мужчина.
   Я поморщилась. День только начался, но многие уже изрядно пьяны.
   - Вася, смотри, там в лапту играют! - попыталась я увести мальчишку.
   Содержание пьесы было ему известно. "Царя Максимилиана" ставили почти на каждом празднике. Поиграть в лапту или чехарду будет для него куда увлекательнее.
   Мы направились в ту сторону, где шли игрища. Вовремя. Тот самый пьяница уже лез с кулаками на царя-безбожника. Или не тот...
   Водка... обжигающая замена реальности. Лекарство от бедности, разрушающее личность.
   - Иди играй, - я поцеловала Васю в гладкую щеку.
   - Нежности! - скривился он и вытер щеку грязным рукавом.
   - Иди уже, - рассмеялась я, понимая, что это показное.
   В ответ только пятки сверкнули.
   Ему не было неприятно. Совсем наоборот. Он тянулся за лаской, мать редко баловала его. Причиной было и воспитание - не принято было среди рабочего люда лелеять детей, и отсутствие сил - Анна очень уставала. Зато я с лихвой восполняла этот пробел, всю нерастраченную любовь и нежность отдавая соседскому мальчику.
   Гуляния были в самом разгаре. Играла музыка, горожане соревновались, христосовались, танцевали и ... напивались.
   Пора было уходить. Я нашла глазами Анну и Петра, отметила, что все это время они провели вместе. Отмахнулась от радостной мысли, чтобы не сглазить. Рано! Пойду попрощаюсь. Как раз успею зайти домой перед встречей с Клэр.
   - Мария Михайловна, - Иван Петрович неожиданно возник рядом и весело улыбался мне, - Христос Воскрес!
   - Воистину Воскресе! - ответила я и поцеловала мужчину.
   - Замечательный праздник! - рассмеялся Бортников. - Можно безнаказанно целовать понравившихся девушек, и никто ничего не скажет.
   - Именно! - подтвердила я. - И мужчин, кстати говоря, тоже! - я показала на дородную женщину с огромным саквояжем в руке.
   Та тянулась за поцелуем к молодому светловолосому мужчине с лихо закрученными усами. Тому не удалось избежать неизбежного. Толстуха влюблено смотрела на красного от такого пристального внимания парня. Кто-то хлопнул жертву традиций по широкой спине и загоготал.
   - Традиции, - я пожала плечами.
   - Как не вовремя у меня образовались дела под Москвой, - адвокат покачал головой, - утром поезд. Завтра на вокзале будет давка, - я сочувственно улыбнулась мужчине.
   В праздничный город приехало множество гостей, среди них были не только купцы и аристократы, но и рабочие. Бортников вряд ли столкнется с простым людом более чем на несколько минут. Но и эти минуты станут для него неприятным испытанием. Его сетования не были проявлением пренебрежения к беднякам, нет.
   Всё это было проявлением классовых различий.
   И я не была ему ровней сейчас.
   Непонятно было лишь одно - что господин Бортников забыл на Марсовом поле? Почему лощеный адвокат стоит рядом со мной, а не распивает бренди вместе с Милевским в клубе на Миллионной?
   Светло-серые брюки, начищенные ботинки, безупречно скроенное пальто и тонкая трость, на которую он опирался - всё это еще больше подчеркивало разницу в наших социальных статусах. Он был здесь чужим. Как ожившая реклама модного магазина. Как нарядные туфли под старым проеденным молью платьем. И именно в таком платье я стояла сейчас.
   - Прогуляемся?
   - К сожалению, вынуждена вам отказать, - Иван Петрович нахмурился, и я продолжила: - вечером у меня встреча. Я хотела бы зайти домой.
   - Полагаю, затея уговорить вас составить мне компанию за обедом будет заведомо провальной?
   - Верно, - согласно кивнула я.
   - В таком случае я провожу вас до дома,- безапелляционно заявил мужчина. - Вашу руку.
   - А вы умеете быть настойчивым! - рассмеялась я и взяла его под локоть.
   - Куда деваться, - он ласковым жестом накрыл мои пальцы.
   Слегка шершавая мужская ладонь приятно согревала.
   - Да вы совсем замерзли, - он покачал головой. - Наймем извозчика?
   - Нет-нет, не стоит. Ускорим шаг.
   Адвокат лишь улыбнулся в знак согласия.
   Мы прошли мимо столов с угощением, Бортников брезгливо поморщился, глядя на то, как какой-то рабочий грязными руками отламывает от большого пирога кусок и вытирает руки о не менее грязную одежду. Мы покинули праздник. Когда шум веселья немного стих, я смогла, наконец, говорить, не опасаясь быть прерванной очередной песней или криком:
   - Иван Петрович, вы ведь не любите народных гуляний, что же заставило вас прийти на Марсово поле?
   - Если я скажу, что мечтал увидеть вас, вы мне поверите? - серьезно спросил мужчина.
   - Нет, - улыбнулась я. - Ни капельки.
   Я знала эту его манеру - говорить сколь угодно глупые и смешные вещи с абсолютно непроницаемым лицом. Полагаю, в суде ему не раз приходилось пользоваться эти умением.
- Вас не проведешь, - рассмеялся Бортников, - я был у коллеги. Он живет и практикует рядом. Мы обсуждали его последнее дело. Он-то и заставил меня зайти сюда. Быть ближе к народу, так сказать.
   - Из-за меня вы ушли не попрощавшись?
   - Не волнуйтесь, - широко улыбнулся адвокат, - он простит мне мою невежливость. Скорее, он бы не простил мне обратного, - я выжидательно посмотрела на него. - Того, что я позволил вам уйти в одиночестве, - добавил Иван Петрович.
   Мы вышли на Невский проспект. Несмотря на то, что день сегодня был неприсутсвенным, главная улица города не была пустой и тихой. Конные повозки перевозили пассажиров, редкие машины добавляли еще больше грохота и без того шумному городу, трамвайные рельсы разрезали широкую улицу на две ровные полосы. Городовые присматривали за порядком, продавцы газет торговали остатками прессы, Большой Гостиный Двор был полон покупателей, а большая рекламная вывеска, предлагающая приобрести яблочный сидр "Дэрби", так и напоминала о последних днях лета.
   Именно это время года я прочно ассоциировала с яблочным вином.
   - Что за дело вы обсуждали? Расскажете? - полюбопытствовала я.
   Мы ступали нога в ногу, от Бортникова буквально исходили волны уверенности и спокойствия и ... достатка. Эта мысль заставила меня дернутся.
   Я стеснялась бедности, хоть и примирилась со своим положением.
   - Расскажу, - лукавая улыбка коснулась губ. - Правда не уверен, что история эта подходит для ваших очаровательных ушек, - бросил он на меня внимательный взгляд.
   - Иван Петрович, - я укоризненно посмотрела на мужчину, - я служу в сыскной полиции.
   - И этот факт не делает мне чести, Маша, - он резко остановился. - Почему вы не хотите воспользоваться моим предложением? Я никогда не посмею упрекнуть вас, - проникновенно сказал мужчина, глядя мне в глаза.
   В прозрачных глазах мужчины отражалось небо. Он смотрел с надеждой и ожиданием. Как если бы предлагал руку и сердце любимой женщине.
   Бортников в очередной раз предлагал мне оплатить обучение в Университете.
   - Нет, Иван Петрович, мой ответ неизменен.
   - После окончания курсов Вы могли бы работать со мной, - предложение это было более чем лестным.
   Только я не хочу больше зависеть от чужой благосклонности.
   - Не сейчас.
   Я отвернулась, чтобы ничем не выдать, как тяжело мне далось это решение. Потому что если адвокат продолжит настаивать, я могу поддаться. Слишком велик соблазн вернуться в прежнюю сытую жизнь. Второго падения я не выдержу. А в том, что оно будет, я не сомневалась.
   Алексей всегда безошибочно находил мои слабости. Не стоит давать ему еще один козырь...
   - Может быть, позже....
   - Как пожелаете, - выдохнул он, - так что же, рассказываю? - он попытался вернуть разговору прежнюю легкость.
   Но острое разочарование от моего отказа скрыть мужчине не удалось.
   - Конечно! - я поддержала его начинание.
   - Фёдор защищал мужика, которого одна из ваших клиенток обвинила в изнасиловании.
   - В изнасиловании? - переспросила я. - Хитро! - восхитилась я абсурдности ситуации.
   - Да-да. Истица утверждает, что подсудимый завел её в номер, и там изнасиловал. Она желает еще и получить внушительную компенсацию за нанесенную травму.
   - Еще и травму? - вставила я сквозь смех.
   - Травму, - подтвердил Бортников. - Подсудимый же настаивает на том, что всё происходило по обоюдному согласию. Тут слово за моим коллегой: "Господа присяжные" - заявляет он. Если вы присудите моего подзащитного к штрафу, то прошу из этой суммы вычесть стоимость стирки простынь, которые истица запачкала своими туфлями". Проститутка вскакивает и кричит: "Неправда! Туфли я сняла!"
   Я расхохоталась.
   - Вот примерно так и отреагировали присяжные, - довольно улыбнулся мужчина. - Подсудимого оправдали.
   История предприимчивой проститутки позабавила меня. И смеялась бы я, наверное, еще долго, если бы не внимательный и странно серьезный взгляд адвоката.
   - Когда вы улыбаетесь, вы похожи на ангела, Маша.
   - Вы видели ангела? - попыталась отшутиться я.
   - Видел, - он тонко улыбнулся, - однажды ангел вернул меня к жизни.
   - Вот как? - я поежилась.
   Весеннее солнце все еще было холодным.
   - Это лишь фигура речи, Маша, - мы остановились у входа в парадную.
   Наш двор был непривычно тихим и пустым. Что-то зашуршало совсем рядом. Полосатая рыжая кошка выпрыгнула из подвала, подошла ко мне и потерлась о ноги.
   - Здраствуй, Мурка, - улыбнулась я, наклонилась и погладила животное по выгнутой спинке. - Наловила мышей?
   Громкое урчание было мне ответом.
   - Вижу, к вам по-прежнему ластятся все окрестные коты? - засмеялся Бортников и присоединился к моему занятию.
   Мурка была довольна.
   - Ластятся, - подтвердила я и посмотрела на адвоката.
   Он оказался неожиданно близко. Наши головы почти соприкасались. Я смогла разглядеть чуть отросшую щетину на его щеках, очень длинные светлые ресницы, и несколько седых волосков на висках мужчины. Бортников заметил моё внимание и слегка прищурился. Я покачала головой, мол, задумалась. Мы одновременно потянулись погладить кошку и каким-то невероятным образом переплели пальцы в замысловатую фигуру.
   Пошел снег. Белые хлопья медленно падали на землю и почти мгновенно таяли. Снежная вуаль накрыла наши плечи, украсила головы, запуталась на ресницах.
   Бортников смотрел на меня и, кажется, не дышал. Мужчина еле слышно выдохнул, и теплое дыхание, превратившись в маленькое облачка пара, достигло моих губ. Это было почти поцелуем, и на миг мне захотелось, чтобы не было этого почти. Он будто прочел мои мысли и тыльной стороной ладони ласково провел по моей щеке, вытирая растаявшие снежинки. Я смотрела в голубые глаза Ивана и боялась пошевелиться.
   Это было распутье. Я словно стояла на большом перекрестке и выбирала свою судьбу. Увидеть в старом друге отца мужчину, дать шанс себе и ему, сорвать оковы, надетые Алексеем и начать, наконец, нормальную жизнь.
   Вырвавшись из особняка Милевского, снимая квартиру и обзаведясь новыми знакомствами, я получила не свободу, а лишь её иллюзию.
   Может ли женщина позволить себе роскошь быть независимой? Или новый хозяин наденет новый ошейник?
   От этой мысли я дернулась. Волшебный момент вмиг перестал быть таковым.
   - Вы обветрили губы, Мария Михайловна. Целовались на ветру? - серьезный тон никак не сочетался с известной шуточкой, я высвободила руку. - Вечером я привезу вам мазь, - добавил Бортников.
   Резко поднялся и ушел, не попрощавшись. Я осталась наедине с Муркой и недоуменно смотрела ему вслед.
   - Что это было, киса, ты не знаешь? - спросила я у рыжей подружки.
   Полосатая дворовая кошка фыркнула и убежала по своим кошачьим делам.
   Ей до моих вопросов не было никакого дела.
  
  
  
  

Глава 5

  
  
   Всё тот же дом, та же пустая квартира, та же я в отражении мутного зеркала. И новое, доселе неведомое чувство внутри.
   Как же я могла не видеть столь очевидных вещей? Почему не замечала, как радостно стучит сердце при звуке его голоса? Как нежны его руки, как дорога каждая встреча...
   Друг семьи... друг отца, потом и мой друг. Единственная опора в этом мире.
   Друг, или больше чем друг?
   Узнавание...
   Словно я разглядела видимую всем фигуру птицы, которую причудливо вырисовывал горный хребет Кавказа. И вот будто что-то щелкает в голове, безликие скалы приветливо улыбаются, складываются в картину, открывая свой волшебный секрет.
   Могучий орел встает на крыло.
   Наверное, так зарождаются чувства...
   Но нужна ли одному из самых успешных юристов столицы любовь дочери опального Шувалова?
   Я закрыла лицо руками.
   Как некстати сегодняшняя встреча с Клер, как некстати завтрашняя поездка, как некстати я вспомнила об Алексее там, в тихом пустом дворе. Взгляд зацепился за маленький шрам на ладони. Откуда же ты взялся? Почему обычно послушная память отказывает мне?
   Незаметно для себя я оказалась в трамвае. Путь до остановки, то, как я расплачивалась с кондуктором, как садилась на обитое красной тканью кресло - все это было словно во сне. Смеркалось, на Невском уже зажглись фонари, и праздничные гуляния, не в полной мере, но все же, переместились сюда.
   Я вышла у Зимнего, вместе с веселой и пьяной толпой перешла Дворцовый мост и направилась в сторону Университета. От одетой в гранит реки веяло стужей, я подняла воротник, ускорила шаг и поняла, как медленно шла на встречу с француженкой.
   Идти до проходной не пришлось, Клер стояла на набережной. Крутилась из стороны в сторону и выглядывала кого-то, наверное, меня. Вот и не стало повода пройтись по небольшому университетскому парку и немного помечтать о несбыточном - об обучении в этих стенах.
   "Я никогда не упрекну вас", - вспомнила я слова Бортникова.
   Слова и несостоявшийся следом поцелуй.
   - Мари! - увидела меня парижанка. - Вы грустите, почему?
   Радость, разочарование, печаль - эмоции моментально отражались на красивом нервном лице женщины. "Иностранка", - напомнила я себе. Для неё было нормой открытое проявление чувств. А для меня - нет.
   - Добрый вечер, - я поклонилась ей. - Все в порядке, вам показалось.
   - Куда мы пойдем? - она взяла меня под руку, резко врываясь в мое личное пространство.
   - Гулять, я покажу вам ангела.
   - Ange...- повторила моя собеседница.
   Снова этот проникающий взгляд. Резкая смена настроения, от живости до удивительной серьезности.
   - Да, я хочу видеть, - Клер закивала головой.
   Неправильно построенная фраза резанула слух.
   - Пойдемте же! - приказала француженка и широко улыбнулась.
   - Пойдемте, - рассмеялась я, поддаваясь её обаянию.
   Мы ступали нога в ногу, Клер болтала всю дорогу. Что-то об Университете, о Париже, о детстве, о музыке и литературе. Иногда она забывалась и, рассказывая что-то особенно важное для неё самой, переходила на родной язык. Мягкая журчащая речь так удивительно не сочеталась с порывистыми движениями её и ... мною рядом. Суровым северным городом, холодным ветром с Невы, грязью под её изящными ботиночками, хмурыми лицами прохожих.
   А ведь сегодня праздник.
   - Кого они приветствуют? - вдруг серьезно спросила женщина.
   Мы стояли почти у подножия Ростральных колонн. Морской бог смотрел на нас и сквозь нас, угрожающе сжимая в известковых руках огромный трезубец.
   - Моряков, - ответила я. - Это символ морских побед.
   Клер кивнула, принимая ответ.
   - Темнеет, мы рискуем не увидеть цели нашей прогулки, - она недоуменно посмотрела на меня. - Пойдемте, - я протянула ей руку. - Осталось совсем чуть-чуть.
   Она неверяще смотрела на мою ладонь, будто я протягивала ей не пустую руку, а как минимум двести рублей.
   - Нам и не надо торопиться, Мари, - схватила она мою руку и прижала к теплой нежной щеке, - я уже у цели...
   Что-то внутри свернулось в тугой комок, я хотела, чтобы она замолчала.
   Словно то, что она скажет сейчас, навсегда изменит мою жизнь.
   - Это вы - ange, - скороговоркой проговорила она, не давая мне остановить её. - Петербург одарил меня по приезду.
   "Нелепое сравнение. Второе за этот день", - отметила я про себя, и острое чувство сожаления пронзило меня изнутри.
   Упущенный шанс...
   - Благодарю, - я аккуратно высвободила руку. - Где вы учили русский, Клер? - перевела я разговор.
   - Я имею русские корни, - сухо ответила она, словно этот вопрос был ей неприятен.
   Мы снова двинулись в путь.
   Низкое темно-синее небо и большие фиолетовые облака. Словно какой-то художник наверху, играясь, вылил в воду баночку чернил. Широкая, почти черная сейчас река, маленький скрипучий деревянный мост. Городовой у входа в крепость и собор. Тонкий, острый, желтый. Шпиль, словно стрела, рассекающая небо.
   Петропавловский собор. Ангел.
   - Он прекрасен, - сказала француженка. - Почему в его руке ничего нет?
   - Есть, - улыбнулась я, - но нам не дано этого увидеть.
   Клер высоко задрала голову, а я смотрела на неё и вспоминала тот день, когда узнала от Алексея эту легенду.
  
   Весна в тот год пришла неожиданно резко. В начале апреля с земли сошел снег, первые цветы сияли ярко-желтыми пятнами. На деревьях распустились молодые листья, а с юга уже вернулись грачи. Я сидела на широком подоконнике особняка, листала газету, и ждала, когда Алексей вернется и прикажет слуге сопроводить меня в храм.
   - Доброе утро! - в гостиную вошел хозяин, большая комната показалась мне невыносимо узкой.
   - Доброе, - я покинула свой уголок и присела на диван.
   Наученная прошлым опытом, я старалась не занимать в присутствии Алексея подобных мест. Мест, из которых лишь один выход.
   Милевский сел в кресло напротив и бросил взгляд на большой заголовок.
   - Самсонова обвинили в измене, - зачем-то повторил мужчина.
   - Я умею читать, - ответила я и спросила, - он уже в бастионе?
   - Вероятно, - он поднялся с кресла, а затем опустился на пол, обнял мои ноги и положил голову мне на колени.
   Провела рукой по темным волосам.
   - Я поеду в крепость, ты со мной? Ты могла бы подождать меня в соборе.
   - Петра и Павла? - зачем-то уточнила я. - Нет, сегодня меня ждет батюшка.
   - А как же ангел? - он поднял голову, и я заметила, что новая, горькая складка залегла на безупречно красивом лице мужчины. - Ты не хочешь помочь ему хоть немного в его тяжелой миссии?
   - Какой мисси?
   - Ты не знаешь? - удивился он. - Он держит в руках невидимый меч, тем самым защищая Петербург от напастей.
   - И как же я смогу ему помочь? - рассмеялась я.
   - Ему будет легче лишь от одного твоего присутствия, - уверенно сказал Алексей. - А я не могу без тебя и дышать, - я закрыла глаза, чтобы не тоски и надежды в его глазах, не видеть его самого.
   Ты не можешь дышать - и душишь этим меня...
  
   - Вы не слушаете, - сказала Клер совсем рядом, - это заставляет меня страдать.
   - Простите, задумалась, - темные глаза француженки внимательно изучали моё лицо.
   - О ком вы думаете, Мари?
   Она совсем замерзла, кончик носа её покраснел. Она дрожала, сутулилась и куталась в модное пальто тонкой дорогой шерсти, словно нахохлившийся воробей.
   - Кто крадет вас сейчас? - с детской обидой спросила женщина.
   - Холодно, - улыбнулась я.
   Взяла её под руку и увела с острова.
   Клер устала. Спотыкалась и практически висела на мне. Извинялась и снова путалась в юбках, будто бы давно не носила платьев, и мужские брюки - бесстыдная мода Европы, были привычнее для неё.
   Может быть, так и было...
   - Я найму вам извозчика, - удержала я её от падения, - иначе вы рискуете заболеть или разбиться, - сдержала смех.
   Она была так забавна сейчас. Несуразное очарование.
   - А вы... как же вы, Мари? Когда мы снова увидимся? - последнее она произнесла по-французски. - Вы ведь хотели учиться? Мне нужна ассистентка, - и снова отрывистые звуки родной речи смешались с чужим нежным языком.
   - Я подумаю, Клер, - накрыла её руку и посмотрела по сторонам в поисках повозки.
   Праздник. Ни одного свободного извозчика. Похоже, придется идти на трамвай.
   Зажгли фонари - младшие братья ночной красавицы. Круглая луна светила с темного неба, играла в прятки, прячась за облаком, словно стыдливая невеста.
   И только звезд не было видно.
   Холодно...
   - Какая трогательная сцена! Вижу, Мария Михайловна, вам уже предложили место в Университете... неудивительно, вы умеете быть милой, когда вам это нужно.
   - Добрый вечер, Настя, - поздоровалась я. - Какая неожиданная встреча, - вторая за день, совпадение?
   Вряд ли...
   Как-то незаметно нашелся экипаж. Анастасия заплатила мужчине.
   - Госпожа Дюбуа, вы рискуете подхватить простуду, я провожу вас, - безапелляционно сказала Денских.
   Парижанка не успела ответить. Я присела и, буркнув что-то на прощание, ушла. Убежала, если быть честной... Думаю, Настя осталась довольной.
   Горько...
   Горько терять друзей.
   Наши ежедневные письма, фотокарточки и засушенные цветы. Улыбки, шутки, понятные лишь двоим. Тайные помыслы, откровения. Длинные волосы в косу вечерами. Заплетаю Настю, как когда-то Оля заплетала меня.
   Все ушло...
  
   - Брак - это сомнительное предприятие, - шепотом делюсь я с Настей своими мыслями. - Говорят, любовь быстро проходит, - хохочет в подушку.
   Боится разбудить соседок. Наши кровати совсем рядом. Перед сном, и просыпаясь, я вижу лицо любимой подруги.
   - Вот если бы между супругами была еще и дружба? - глубокомысленно рассуждаю я. - Как думаешь?
   - Дружба? - спрашивает Настя. - А разве дружба - не есть любовь?
   - Не знаю, - смотрю в потолок, - наверное...
   - А я знаю, - отвечает она и отворачивается.
   Совсем скоро между нами будет лишь пустота.
  
   Жизнь - череда испытаний, ниспосланных нам Всевышним. Смирение перед его волей - тот урок, что мы должны усвоить. Только как тяжело дается этот урок.
   Вереница потерь, и почти осязаемые путы чужих ненужных чувств.
   Последний взгляд на шпиль собора, и почти невидимого сейчас посланника небес. Такого прекрасного, гордого и бесконечно одинокого.
   Я рядом, легче ли тебе нести свою ношу?
   Родовой дар, проклятье или благо? Тот самый невидимый меч в руках ангела, защищающий Его паству? Или же это рог, протяжный зов которого предвещает гибель всему живому?
   Ведь у этой городской легенды две стороны.
   Отец Павел как-то давно рассказал мне об этом.
   Судный день ближе, чем мы можем представить.
   Печальная дорога домой. Сонный трамвай. Темный двор. Черные лабиринты пустых обшарпанных арок.
   Усталость сыграла со мной злую шутку. Я решила срезать путь там, где и днем-то ходить не стоило. И почти сразу почувствовала, что не одна.
   Страх.
   Кто-то шел следом, почти не таясь. Тяжелые шаги и пристальный взгляд в спину. Совсем как утром...
   Ускорила шаг, а потом побежала, чувствуя, как бешено стучит сердце. Убийца, тебе не придется рисовать шрам на руке своей жертвы. Ты настиг свою дичь. Ладони загорели синим. Смогу ли я убить, защищая свою жизнь?
   Грязь под ногами, сваленные в кучу дрова, обрывок бумаги - неожиданно белое пятно. Сбившееся дыхание.
   Он близко. Я чувствую его азарт и почти ощущаю, как чужие руки хватают пустоту в миллиметре от меня.
   Впереди, наконец, показался свет. Темный нескончаемый тоннель перестал быть таковым.
   Видеть, я хочу видеть преследователя. Сделала последний рывок и неожиданно угодила в чьи-то объятия. Знакомый запах, кольцо сильных рук. Он приехал, как и обещал. Я вцепилась в Бортникова, как утопающий за соломинку. Никакая сила не смогла бы оторвать меня от него.
   - Мария? Что случилось? - спросил Иван. - Почему вы дрожите?
   Подняла испуганные глаза на мужчину, силясь сказать хоть что-то. Не вышло, стучали зубы, и язык ни в какую не хотел слушаться. Лишь сильнее вцепилась в мех на лацканах зимнего пальто адвоката.
   И снова мир вокруг перестал существовать, только быстрый пульс в висках и его руки, сжимающие мои плечи.
   Кажется, я первой потянулась к его губам.
   Чего было больше, страха или страсти в этом поцелуе? Несколько прекрасных мгновений украденных у реальности. Сладко. Невыносимо прекрасно.
   - Мари... - выдохнул мужчина, и острый спазм скрутил изнутри.
   Ничего не выйдет...
   "Нет", - разочаровано простонал ветер.
   Или Иван?
   Застыла, а затем отшатнулась.
   Потерять дружбу из-за минутной слабости... Мари, ты опять проиграла.
   Малодушно отвернулась. Жаркий стыд окрасил щеки в розовый цвет.
   - Это всего лишь страх, вы искали защиты, я все понимаю, - спокойно сказал Иван, и я выдохнула, с восторгом принимая это оправдание. - Что так напугало вас?
   - Темнота, - осторожно посмотрела на адвоката, страшась увидеть укор в прозрачных глазах.
   Ничего... он умело прятал эмоции. Профессия накладывает свой отпечаток. Бортников, пожалуй, был гениальным юристом.
   - Как это не похоже на вас, - улыбнулся мужчина. - Я принес вам мазь, - он протянул мне маленькую жестяную баночку. - Я уезжаю и вернусь к субботе, в Мариинском дают "Жизель", не откажетесь пойти со мною в балет?
   - Не откажусь, - приняла подарок из теплых рук. - Только не уверена, что успею вернуться из поместья княжны Давыдовой к означенному дню.
   - Зачем вам в Остафьево? - он нахмурился.
   - Так распорядился Белянин, - ответила я и поморщилась.
   С неба светил месяц. Тонкая струйка желтого света падала на серую штукатурку моего временного дома. Мистические тени ложились на вылепленных чьей-то талантливой рукой херувимов, делая невинных младенцев похожими на монстров преисподней. Впрочем, думаю, так казалось лишь мне одной. Распаленное страхом воображение и ангелу бы сейчас пририсовало хвост.
   - Полагаю, господин Милевский оказал некоторое влияние на его решение, - сказал Иван скорее себе, чем мне.
   - Вероятно, - тихо согласилась и внимательно всмотрелась в него, в пустой надежде понять, о чем думает этот невероятный мужчина.
   Безупречен. От черной шляпы до начищенных ботинок. Обеспеченный человек мог позволить себе отсутствие калош. Образован, богат, умен, вхож в высшее общество. Лишь один недостаток - он был до сих пор холост.
   Почему? Не желал связывать себя семьей, не встретил подходящую женщину? Или, может быть, встретил?
   Сердце снова забилось сильней.
   "Не пара, он мне не пара..." - промелькнуло в голове. Так к чему эти чувства? Самообман, который радостно приняло уставшее сердце.
   Он все так же ласково улыбался мне. Вся поза его говорила о благодушии. Расслабленные плечи, слабый наклон головы. И только одна деталь в этой идеальной картинке указывала на то, что он не был так спокоен, как хотел казаться.
   Иван сжимал черные перчатки так сильно, что пальцы на его правой руке побелели.
   - Мне пора? - зачем-то спросила я.
   - До скорой встречи, - откланялся мужчина. - До встречи, мой ангел, - повторил Бортников.
   Или ветер...
  
  
  

Глава 6

  
  
   Холодно.
   Тонкое одеяло не греет, и сонная нега отступает под напором реальности, почти полностью стирая вчерашний вечер.
   Была ли встреча с Клер? Была ли погоня? Иван...
   Настенные часы отбили шесть раз. Скоро приедет Алексей.
   Села на кровати и закуталась в одеяло. Посмотрела в окно. Предрассветные сумерки - время, когда сон и явь так плотно переплетаются между собой, что даже отъявленные скептики, имеющие логические объяснения всему на свете и с упоением делящиеся этими объяснениями, ненадолго замолкают и видят его - призрачное отражение мира. Видят Волшебство.
   Скрип деревянной рамы, сырой воздух в лицо, и вот я на крыше.
   Город уже начал просыпаться. Хлопали ставни, где-то кололи дрова, звенели пока еще пустые ведра. Солнце медленно вставало, и робкие лучи словно поливали дома желто-красной краской.
   Скоро весна.
   Крыши домов... замечательное место для раздумий.
   "Странная тяга к открытым пространствам", - говорил Алексей.
  
   - Простудишься, - горячие губы касаются шеи. - Иди в дом.
   - Не хочу.
   Особняк Милевских огромен. Прекрасная столица лежит передо мной, словно большой игрушечный макет.
   - Государь изъявил желание увидеть тебя, - расшитая розами шаль ложится на плечи.
   - Государь изъявил желание вернуть мне титул?
   - Государь изъявил желание познакомиться с моей будущей супругой.
   - В таком случае, - снимаю шаль, - не смею противиться государевой воле.
  
   Встреча не состоялась. Я снова слегла с горячкой. Тело, послушное воле хозяйки, избавило меня от необходимости видеть лекаря, слуг, Алексея, императора.
   С того дня Милевский запретил мне выходить на крышу. Унизительный приказ.
  
   Я вернулась в комнату, вернулась из воспоминаний. Бессменное форменное платье, брошенное мной вчера на спинку кровати, как это ни смешно, придало мне уверенности перед поездкой. Символ мнимой независимости. Некрасивый и не женственный.
   Антипод тем платьям, что дарил Алексей.
   Я закончила свои сборы за несколько минут до уверенного стука в дверь. Почти не удивилась, и почти не расстроилась. Он знал. Знал где и как я живу, думаю, чем я живу, было ему известно так же.
   - Доброе утро, - я поздоровалась первой.
   - Доброе, - ответил мужчина и вошел.
   Утреннее солнце осветило темный коридор и моего гостя. Все такой же, уверенный и властный, все та же жесткая складка на лбу. Только нет на лице привычной улыбки, и темные тени залегли у глаз.
   - Всё в порядке? - спросила, не смогла сдержаться.
   Можно подавить любовь, можно справиться с ненавистью, можно прогнать печаль, но как избавиться от этого разрушающего и тебя и его чувства.
   Как избавиться от жалости?
   - В порядке? - механически повторил Алексей, неожиданно резко приблизился, так быстро, что я не успела отойти.
   Встал на колени и обнял мои ноги, прижимаясь лицом к грубой серой юбке.
   Он закрыл глаза и молчал. Солнечный зайчик прятался в темных волосах и, балуясь, устроился на высокой скуле, прямо под широкой бровью. Только Алексей не замечал яркого пятнышка, словно бы он вдруг разучился видеть, и яркий свет не трогал потерявших всякую чувствительность глаз.
   Деревянная вешалка. Выкрашенный белой краской дощатый пол. Большой сундук, запертый ржавым замком. Валенки у высокой двери, сиротливо стоящие в самом углу, словно стыдящиеся своего пролетарского происхождения.
   Коленопреклоненный князь, что ты делаешь здесь?
   - Мне так жаль, Мари, - наконец выдавил он.
   - Жаль? - он скривился, будто от боли.
   С какими демонами ты борешься сейчас?
   - Не тревожься, - открыл глаза и поднялся рывком. Быстро и хищно. - Все потом, - улыбнулся сначала робко, а затем уверенно, будто наконец решил что-то для себя. - Спускайся, я буду ждать тебя во дворе.
   - Слушаюсь, Ваше Сиятельство, - поклонилась идеально прямой спине.
   Застыл, обернулся.
   - Ты все та же, - бросил он мне в дверях, - мой жестокий ангел.
   И снова бьешь по больному.
   Вчерашний вечер кинолентой пронесся перед глазами. Закрыла веки, словно боялась, что Алексей может забрать у меня эти воспоминания.
   Иван...
   - Ты не прощаешь мне слабости, - добавил Милевский и рассмеялся понятной лишь ему одному шутке.
   Поправила платье, обулась, накинула мамин платок поверх пальто. Бросила последний взгляд в зеркало. Всё та же...
   Простой человек. Слабый, терзаемый сомненьями и страхами. Не ангел, совсем не ангел... жаль.
   Захлопнула небольшой саквояж и погладила тонкую кожу. Его подарила мне Настя. Маленькая памятная карточка так и осталась где-то на дне.
   Аккуратно закрыла дверь, большой металлический ключ не хотел попадать в замочную скважину, словно отказывался выполнять свою работу и сговорился с дверью - не отпускать квартирантку.
   Если бы я могла...
   И все же пора. Тяжелый ключ слегка оттягивал карман.
   Розовое утро стучалось в высокие окна, будто мелкий воришка проникало сквозь щели и подсвечивало пыльный туман парадной.
   Он ждал у самых дверей.
   - Прошу, - Алексей подал мне руку.
   Жесткая мужская рука в черной перчатке, словно бы мою руку сжимает деревянный человек. Черное сиденье, черные глаза моего спутника.
   - На Николаевский! - бросил Алексей водителю и сел рядышком.
   Сунула руку в карман и сжала ключ. Ключ от мнимой свободы.
   - Ты бледна, Мари, опять пропустила завтрак? - улыбнулся князь.
   - Тяжелая ночь, Ваша светлость, - отвернулась к окну и добавила, - мне снились кошмары.
   Он негромко рассмеялся. Низкий красивый смех вновь потревожил память.
  
   Июль пах скошенным сеном. Жаркий густой воздух обволакивал, заставлял волосы виться, забирался под платье и, казалось, гнал в воду остудиться. Узкая, холодная и быстрая речка в имении Милевских с радостью принимала купальщиков. Алексей только вышел из воды, широкая белая рубашка, которую он накинул, прежде чем подойти, намокла и почти не скрывала темной кожи хозяина.
   Я сидела в большом плетеном кресле и листала книгу. Белый шелковый зонт защищал от солнца, но не дарил прохлады. Только воды я с недавних пор опасалась. У маленькой наследницы Шуваловых было так много страхов...
   - А ты, Мари? - он сел на землю, широко расставив ноги, сорвал травинку и сунул в рот.
   - Не хочу, - ответила я и уткнулась в неинтересные страницы.
   - Милая, ты услышь меня, - тихо запел Алексей, - под окном стою я с гитарою, - бархатный голос обволакивал.
   - Так взгляни ж на меня, хоть один только раз. Ярче майского дня чудный блеск твоих глаз!
   Ненужная книга упала на траву, и высокородный трубадур бросился мне на помощь.
   Он стоял на одном колене и протягивал испачканный в траве переплет.
   - Благодарю, - ответила я и отметила, что голос мой почему-то дрожит.
   - Признаюсь, это немного не та благодарность, на которую я рассчитывал, - горячо прошептал Алексей и припал к моим губам.
   Его голос, пьяное лето ли были тому виной, но тогда я впервые ответила на поцелуй.
   Солнце слепило глаза, закрыла веки. Горячие руки, мокрая ткань рубашки, пряное дыхание. И тягучее чувство вины где-то внутри. Отрезвило. Вернуло рассудок. Отстранилась и посмотрела в затуманенные глаза Алексея.
   - Моя... - прошептал он.
   - Не думаю, - ответила я и поднялась.
   - Моя, - тихо рассмеялся Милевский. - И знаешь об этом.
  
   За окном мелькали знакомые улицы. Парадный Петроград красовался ровными рядами домов, лепными карнизами окон, высокими резными дверями. Длинными метлами дворники мели главную улицу столицы. Невский проспект сиял чистотой.
   Ты - ловелас, мой любимый город. Ловишь восхищенные взгляды, красуешься перед незнакомцами. Прячешь грязь и разруху за нарядными фасадами, словно старая кокетка морщины за толстым слоем пудры.
   Иногда мне кажется - ты почти живой.
   Привокзальная площадь была шумной и людной. Пассажиры прибывали на телегах и трамваях. Кто победней шли пешком, волоком таща тяжелые сундуки и тюки с вещами. Запах машинного масла, железа и резины смешивался с ароматами лошадей, навоза и немытых тел.
   Мы вышли из автомобиля и направились к входу. Высокая башенка вокзала подмигивала стрелками круглых часов, кованные калитки на высоких арках были отворены, вокзал ждал пассажиров.
   Треугольная афиша у края площади анонсировала "Жизель", красавица-балерина ласково смотрела с плаката.
   - Желаешь посмотреть? - Алексей остановился на секунду, чтобы бросить подаяние нищему.
   Тот запричитал что-то благодарное и ударился головой о землю.
   - Меня уже пригласили, - ответила я.
   Он не ответил. Прищурился и покачал головой.
   Алексей не взял с собой слуг, некому было расчищать путь в плотном людском потоке, только этого и не требовалось. Крестьяне и рабочие безошибочно чувствовали барина, расступались и низко кланялись князю. Въевшееся под кожу раболепие. Такое естественное, и от того еще более страшное.
   Равенство... сколько нам идти до него?
   Замечала бы я эти мелочи, если бы имела титул, если живы бы были родители? Или пребывала в счастливом неведении, зная лишь одну сторону жизни, зная лишь парадный Петербург?
   - Жандарм! Жандарм! - тучный громко звал полицейского и хлопал себя по пустым карманам, надеясь ошибиться, но уже догадываясь в верности своих предположений.
   Ограбили.
   - Отправление в 8.59, ждем-с, - невысокий мужчина, одетый в клетчатый пиджак сжимал в руке билет и утирал лоб тыльной стороной ладони. Теплое пальто он перекинул на руку, вероятно, бежал и упрел. От того и дышит так часто.
   - Клавдия, где расписание?! - крикливый голос заставил поморщится.
   - Пар-ти-я-ми по со-рок че-ло-век, - по слогам читал какой-то рабочий. - Василий, что такое пар-ти-я-ми?
   Вокзал говорил на разные голоса, жил собственной жизнью. Сколько встреч и расставаний хранило это место, сколько радости и печали. Романтика дорог, для многих жителей Империи - прокатиться на чугунке было незабываемым приключением.
   Протяжно загудел гудок, колеса исполинской машины слегка двинулись, облако пара с громким шипением поднялось в воздух. Скорый поезд ждал отправления. Ґ Петербург - Москва. Алексей уверенно направился к выкрашенному в синий вагону.
   Салон был пугающе красным. Красный ковер, красная обивка дивана и красные стены.
   Алексей подошел к письменному столу и взял телефонную трубку.
   - Соедините с буфетом, - приказал князь. - Любезный, подайте завтрак, да не задерживайтесь.
   Я откинула штору с небольшого квадратного оконца. Солнце на миг ослепило глаза.
   - Отдохни, - сказал мне Милевский, - путь предстоит долгий.
   - Литерный поезд, - заметила я. - Княжна Давыдова ожидает высоких гостей?
   Алексей подошел к окну и вернул занавес на место.
   - Вчера ты виделась с Денских, - то ли спросил, то ли констатировал факт.
   - Виделась, - подтвердила я. - Только позвольте спросить, откуда вам известно об этой встрече?
   - Тебе не следует общаться с Анастасией, - ушел он от ответа.
   Да и требовался ли этот ответ?
   Я давно ощущала чужие взгляды, постоянный контроль, и днем и ночью. На работе и дома. Ничего не изменилось. Только клетка стала больше.
   - Младшая Денских была замечена в дурной компании. Анастасия состоит в одном из запрещенных кружков. Красная зараза пожирает молодые умы, - горько добавил Милевский. - Будто бы террор может изменить мир к лучшему, - отошел. Устроился в кресле.
   - Я дочь несостоявшегося революционера, князь. К чему ваше предупреждение?
   Стук в дверь прервал нашу беседу. Буфетчик принес заказ.
   Алексей открыл дверь. Слуга вкатил маленькую, покрытую белой скатертью тележку. Круглые ножки звякнули на пороге, а потом звук утонул в густом ворсе красного ковра. Запахло самоваром. Натертый до блеска медный хозяин трапезы сверкал.
   В этот момент поезд слегка качнуло. Еще раз победно загудел гудок, застучали колёса. Мы покидали Петербург.
   Напомаженный работник поезда был услужлив и сверкал не меньше самовара. Ослепительно белый пиджак его дополняло такое же белое, перекинутое через руку полотенце.
   Алексей выдвинул стул и жестом предложил мне сесть. Вежливая забота князя не осталась незамеченной.
   - Чаю, барышня? - спросил мужчина и сахарно улыбнулся, словно и не бросал до этого презрительных взглядов, брезгливо поджимая губы.
   Девица в форме сыскной полиции наедине с сиятельным князем...
   - Да, пожалуйста, - я села за стол и приняла дымящуюся чашку.
   - Вы можете быть свободны, - отпустил буфетчика Алексей, сунул довольной обслуге рубль, запер дверь и сел рядышком со мной.
   Целый рубль...
   Я уткнулась в тарелку. Пила чай. Ела горячую кашу. За столом прислуживал князь. Шум паровоза служил мне музыкой и заменял Алексею собеседника, я по-прежнему невежливо молчала.
   - Ange, parle moi! - не выдержал Милевский.
   - Расскажите мне о краже в доме Давыдовой? - подняла я глаза на него. - Что конкретно пропало, есть ли подозреваемые? Почему вы взялись помогать тетушке?
   - Примеряешь роль сыщика? - он откинулся на стуле. - Собираешься посвятить делу о краже в поместье все пятнадцать часов до Москвы?
   - Примеряю? - переспросила я. - Не вы ли настаивали на моей кандидатуре, Ваше Сиятельство? Я всего лишь отрабатываю свой хлеб, - посмотрела на пустую тарелку и добавила, - и кашу.
   - Charmante, - рассмеялся Алексей. - Беседовать с тобой - удовольствие, Мари. Кажется, я успел забыть об этом.
   - Рада доставить вам это удовольствие, - вежливо улыбнулась я. - И всё же?
   - Княжна давно овдовела. Богатая, эксцентричная все еще привлекательная женщина. Вокруг неё всегда много поклонников. Разных поклонников, - добавил Алексей. - Артисты, поэты, музыканты, военные... неродовитые военные. Рано или поздно это должно было случиться. Украдены фамильные бриллианты. Гарнитур моей бабки - матери княжны. Я же лицо заинтересованное. Я наследую Давыдовой.
   - Любовник?
   - Вероятно, - он кивнул. Поднялся из-за стола и встал у окна. - Ситуация весьма щекотлива. Неразборчивость в связях при столь высоком положении - лакомый кусочек для сплетников. Государь покровительствует нашей семье, но высшее расположение величина непостоянная.
   - Мне ли не знать... - тихо согласилась я. - Что ж, теперь нежелание Анастасии Алексеевны видеть в своем доме полицейских становится ясным. Бриллианты не так просто сбыть. Камни или в частной коллекции, или на полпути в Европу. Может быть, кто-то интересовался приобретением гарнитура?
   - Мне это неизвестно, - ответил Алексей. - У тебя будет возможность задать свои вопросы княжне лично.
   - Я непременно сделаю это, раз уж именно мне выпала честь быть лицом Управления.
   - Тебе нельзя быть в Петербурге, Мари, - с нажимом сказал Алексей и отвернулся к окну. - Играй в сыщика в безопасном месте и так, чтобы я был рядом. Остафьево - вполне подойдет для этих целей.
   Тяжело остановился состав. Тяжело текли мысли. Тяжело противиться чужой воле, если суть твоя - подчиняться.
   - Я ценю вашу заботу, князь, - ответила я, - только я давно вышла из-под вашей опеки.
   Преимущества путешествия первым классом - наличие нескольких комнат для путешествия. Оставила мужчину наедине с его мыслями. Он, кажется, не возражал. Буд-то бы не отдавая себе отчета в собственных действиях, шагнул следом, а потом остановился, обретая контроль над непослушным телом.
   Гордец. Как непросто тебе принять свою слабость.
   Как жестоко ты наказываешь меня за свои чувства.
   Села на мягкое кресло и вцепилась в мягкую обивку пальцами.
   "Сила Моя совершается в немощи", - ведь так?
   На маленьком столике лежала пачка свежих газет. "Новое время" венчало стопку. Пробежала глазами по первой полосе: "Дмитрий Николаевич", "Пожертвование", "Московский воспитательский дом".
   Царевич в Москве? Отложила газету, закрыла глаза.
   Какая разница, где сейчас младший Романов? То короткое знакомство давно стерлось из его памяти.
   Большеглазый оленёнок... болезненный, нежный мальчик с лихорадочным румянцем во всю щеку.
  
   Я всегда любила Рождество. Украшенные цветной бумагой коробки дорогих конфет, банты, ленты, куклы, платья. Засахаренные орешки - их покупала мне Оля на собственные деньги. Бережливо откладывала каждую копейку, чтобы сделать младшей сестре приятное. Океан любви...
   Первое Рождество без Оли было пустым. Большая ёлка в особняке на Мойке, гора ненужных подарков и приглашение в Зимний. Мне было все равно.
   Длинный стол, уставленный угощениями, белые колонны, расписные потолки, позолота и зеркала, отражающие сверкающее великолепие. Музыка, государевы дети, великие князья с семьями.
   Я сидела в самом углу залы, рядышком с ёлкой и смотрела на натертый до блеска паркет.
   - Вам не холодно? - заботливо спросил меня кто-то.
   Звонкий голос вывел из оцепенения, подняла глаза и улыбнулась. На меня смотрел Дмитрий Николаевич. Не по возрасту высокий, тонкокостный и изящный, он взял лучшие черты венценосных родителей и красотою превосходил всех своих многочисленных сестер.
   - Нет, нисколько, - ответила я.
   - А мне холодно, - он поежился, и я заметила лихорадочный румянец на нежных щеках царевича.
   - Похоже, у вас жар, - вежливо предположила я, - вам нужен лекарь.
   - Наверное, - он улыбнулся светло и нежно, - лекари дают лекарства, а мне поможет лишь чудо. Только чудес не бывает, - тихо добавил Дмитрий.
   - Не бывает, - еле слышно подтвердила я.
   Он сел рядышком. Мы не говорили. Думали каждый о своем. Двое странных детей. Смертельно больной наследник и тогда еще графская дочь. Охрана и воспитатели ненавязчиво следили за нами. Праздник подходил к концу.
   - Я умею гореть, - зачем-то сказала я. - Как когда-то мой великий прапрадед.
   - Может быть - вы и есть то чудо в подарок, которое я просил у Господа? - ответил Дмитрий.
   Его позвала няня, он ушел, напоследок поцеловав мне руку. Ему тогда было одиннадцать лет.
  
   Почти забытое прошлое. Осколки словно чужих воспоминаний. Чужая жизнь. Нелепое серое платье подтверждало это лучше всяких слов.
   Лязгнул поезд. Запел гудок. Застучали колеса. Ода дороге ласкала слух и прогоняла растревоженную память. От плотного завтрака клонило в сон. Чтобы не уснуть я перебирала газеты в поисках интересной заметки, намеренно пропуская полицейский сводки, и пачкая пальцы черной краской. Страничка брачных объявлений немного позабавила меня. Какой-то чудак сулил будущей невесте небывалое счастье. Люди, что может быть более интересно?
   Закрыть глаза было ошибкой. Я уснула почти мгновенно, несмотря на присутствие за стенкой Алексея.
   Или благодаря этому?
   Мне снилась усадьба. Быстрая речка, высокая трава. Пегая Ромашка теплыми губами брала яблоко из моих рук, а я трепала жесткую гриву. Низко летали ласточки, тяжелая туча грозила скорым дождем. Сжала колени, и кобылка полетела сизому облаку на встречу. Молния разрезала небо, Ромашка испуганно всхрапнула, а я спрыгнула на влажную землю. Раскинула руки и закружилась в безумном танце, загораясь свечкой. Тугие струи белого, будто бы молочного дождя гасили пламя, и я смеялась, отпуская стихию на волю. 
   Не было бед и печалей. Ни прошлого, ни будущего. 
   Лишь бескрайнее поле, на котором танцует свой танец живой огонь.
   - Мужчины предпочитают жестокие игры, - Оля стояла рядом и с нежностью смотрела на меня. - Ты совсем не знаешь правил, моя маленькая сестренка... Ты не сможешь защитить себя.
   - И что же мне делать? - я остановилась и впилась глазами в родное лицо. - Носить с собой оружие?
   - Оружие? - Оля звонко рассмеялась. - Зачем оружие оружию? Просто сожги!
   - Сжечь? - взглянула на объятые пламенем руки.
   - Мне пора, - поцеловала она меня в лоб на прощанье.
   Я смотрела, как Оля уходит, и не могла пошевелиться. Белое нетронутое дождем платье стелилось по мокрой земле. То самое платье, в котором она ушла от меня в стылую землю. 
   Задержать. Еще на миг. Еще раз взглянуть в родные глаза, услышать её голос. 
   - Кого сжечь, Оля? - крикнула я в пустоту.
   - Того, кто горит, - прошептал дождь.
   Тихо стучали колеса, скрежетали детали, где-то вдалеке хлопали двери и, забираясь в щели, насвистывал ветер.
   Музыка дорог играла свой неповторимый вальс.
   Нехотя открыла глаза, прогоняя остатки странного сна. Кажется, мне снилась Оля. Как всегда по весне...
   Он сидел напротив и листал газету. В том самом кресле, где я заснула.
   - Чаю? - спросил Алексей, не отрываясь от новости.
   - Пожалуй, - села на мягком диване. - Который час?
   Волосы рассыпались по плечам. Разве я успела разобрать их?
   - Восемь, - заметил Милевский и отложил газету.
   На журнальном столике красного дерева инородным пятном выделялись безобразные дешевые шпильки.
   - Прости, - он поджал губы.
   Это простое слово так непросто давалось ему.
   На кровати лежала женская одежда. Дорогая одежда. Вишневый жакет, такая же юбка, белоснежная блуза и черные сапоги на шнуровке. Золотая замена моим заколкам ждала новой хозяйки там же.
   Кивнула, наскоро переплелась и села рядом.
   Снова пришел буфетчик, подал ужин теперь уже в спальню. Собрал пустые тарелки, кинув несколько любопытных взглядов и разом оценивая, и мою неряшливую голову, и мятое платье, и разложенный на кровати костюм.
   Я лишь усмехнулась себе под нос.
   К чему бессмысленный спор? Княгиня не примет меня в форменном платье. Что до мнения обслуги, люди вольны думать, что пожелают.
   Ночь прокралась в ускользающий от времени поезд. Настольная лампа почти не давала света, но рождала тень. Мой спутник изображал интерес к одной единственной странице в газете, перевернутый заголовок выдавал мужчину с головой. Я же, не скрываясь, рассматривала красивое нервное лицо жениха покойной сестры.
   - Вы устали, князь, - улыбнулась я. - Может быть, отложите чтение на завтра? Или вы осваиваете новую, доселе неведомую никому методику?
   Он недоуменно посмотрел на меня.
   - Вы уже несколько часов читаете одну страницу. Перевернутую вверх тормашками страницу, - уточнила я.
   - Никогда не видел более интересной газеты, - согласился Милевский и не сдержал улыбки.
   Я рассмеялась в ответ.
   - До Москвы осталось всего несколько часов. Разреши мне остаться... прошу...
  
   За окном черно. Пролетают невидимые глазу леса, на полустанке светит одинокий фонарь. Дымит паровоз, спят пассажиры, утирает пот машинист. Жарко горит огонь.
   Закрываю глаза и вижу мягкую улыбку Ивана.
   В кресле напротив заснул Алексей.
  
  
  
  

Глава 7

  
   В зеркало смотрела дорогая игрушка. Пухлая нижняя губка, высокие скулы, тонкие брови в разлет. Идеально скроенный костюм оттенял белизну кожи, подчеркивал хрупкость, и одновременно женственность своей владелицы.
   Заколола волосы так, как делала когда-то мама.
   Серебристое стекло отразило графиню Шувалову.
   Вышла из уборной, Алексей помог надеть пальто.
   - Совершенство, - прошептал он мне в волосы, и слегка сжал плечи, словно бы боялся сломать.
   Поезд прибыл несколько минут назад. Пассажиры уже начали сходить, и сонный вокзал такой же сонной Москвы медленно просыпался.
   - Благодарю вас, - повернулась я к мужчине и протянула руку для поцелуя.
   Влажное дыханье коснулось запястья. Алексей легонько поцеловал мою ладонь.
   Старый слуга Московского дома Милевских - Федор, ждал на платформе. Низко поклонился князю, а потом заметил и меня. Крякнул довольно и улыбнулся в бороду.
   На соседнем пути стоял литерный поезд. Он приехал на несколько часов раньше и, вероятно, был пуст, хоть и горели огни в вагоне напротив.
   Алексей сошел первым, обернулся и подал мне руку, предлагая помощь. Кто-то раскрыл занавес в окне первоочередного состава. Любопытство ли было тому виной, но я застыла на миг, вглядываясь в сокрытое ото всех купе.
   Печальные глаза на бесконечно прекрасном лице смотрели на меня и сквозь меня.
   Дмитрий...
   - Что случилось? - нахмурился Алексей и проследил за моим взглядом.
   Поклонился, и больно сжал мою руку, фактически стаскивая со ступени.
   - Идем, - властно бросил он мне, жестом приказывая Федору вести.
   Оглянулась. Молодой царевич внимательно смотрел за действиями Алексея. В глазах его не было ни любопытства, ни удивления.
   "Не узнал", - поняла я. Что-то словно царапнуло изнутри. Словно бы я потеряла последнюю нить, связывающую меня с прошлой жизнью. Пустое. Всё пустое. Не было той встречи, не было той Маши. И не было тех опрометчиво сказанных слов. Запомни он их, у меня не было бы и шанса на свободу.
   Дар Шуваловых - угроза короне. Огонь видит суть, он благословляет на трон, он появляется в нашем роду только тогда, когда приходит пора одной царской династии сменить другую.
   Неотвратимо и страшно наступило время перемен.
   Мы вышли на Каланчевскую площадь. Экипаж, по старинке запряженный тройкой лошадей, уже ждал нас. Алексей тащил меня словно баржу, не останавливаясь и не обращая внимания на слабые попытки сопротивления.
   Попыталась выдернуть руку, Алексей сжал мой локоть еще сильнее.
   - Вы задались целью украсить синяками мою руку, князь? - громко спросила я. - Вы делаете мне больно.
   - Больно? - остановился Милевский. - Больно, когда твоя женщина из-за собственного упрямства ставит свою жизнь под угрозу, когда из-за глупого любопытства она привлекает к себе опасное внимание высоких персон, - шепотом сказал Алексей, прижал к себе и крикнул куда-то в волосы, - больно видеть, как она целует другого!
   Поцеловал в висок. Отпустил. Погладила пострадавшую руку.
   - Я не ваша женщина, - спокойно сказала ему в глаза.
   - Не моя? - усмехнулся он. - Бортникова? Он не лучше меня, Мари, - взял он меня за подбородок. - Хуже, милая, хуже. Ведь я хотя бы честен с тобой.
   - Что ты имеешь в виду? - отвела мужскую ладонь от своего лица.
   - Ничего, - он издевательски улыбнулся. - Ты осталась довольна ласками господина адвоката? Тебе ведь есть с чем сравнивать.
   Я ударила его по щеке. Сиятельный князь лишь рассмеялся. Федор мялся с ноги на ногу, не зная, что делать и куда смотреть.
   - Батюшки - святы, а я-то уже подумал, старый дурак, - бурчал он себе под нос. - Что будет... что будет? - причитал слуга.
   - Едем, - приказала я и самостоятельно села в карету.
   Алексей сел напротив. Злое веселье не отпускало его.
   - Теперь Дмитрий приедет в Остафьево, - бросил он, успокоившись, - ты снова окажешься в опасности. Черт побери, Маша! - он схватился за голову. - Почему всё так?!
   - Я не понимаю, причем здесь царевич?
   - Не понимаешь, последняя из рода Шуваловых?
   - Мы не принимали участия в воцарении Романовых. Наш дар - всего лишь легенда.
   - Тогда почему я ежемесячно пишу ему о твоих передвижениях?! И это не мужской интерес, Мари.
   Я посмотрела в окно. Широкие площади ночной Москвы так и манили на прогулку. Высокие храмы, прекрасные перспективы, открывающиеся с высоких мест. Смешливая первопрестольная красавица словно пожимала покатыми плечами - улицами. Её не загонишь в рамки, она не станет терпеть ненужную ей упорядоченность. Махнет рукой - и вот между ровными рядами домов неожиданно вырос круглый маленький пруд.
   Своевольная, свободная, независимая. Такая, какой мне не быть.
   - Дмитрий знает о моем даре, - сказала я Алексею. - Тогда я еще не понимала, как опасна откровенность.
   - Это приговор, - сказал Милевский. - Ты живой символ революции. Странно, что твой покойный батюшка, не сообщил об этом большевикам. С тобой у них были бы все шансы.
   - Отец не хотел, чтобы кто-то знал, - ответила я.
   - Что ж, хотя бы в этом он попытался защитить тебя.
   Промолчала. То, что сообщил Алексей, казалось невозможным.
   Жизнь, как театр одного актера, а верней актрисы. Только почему же режиссер забыл поведать сценарий?
   Зрители знают больше, чем она.
   Крохотный по столичным меркам московский особняк Милевских прятался в одном из таких же крохотных переулков. Квадратное здание в два этажа без каких бы то ни было украшений. Этому дому и не нужны были архитектурны изыски. Почти весь год он утопал в зелени многочисленных деревьев. Весной цвели липы, и сладкий тонкий аромат дразнил обоняние, жарким летом здесь было чудесно прятаться в тени, а осенью багрянцем загорались клёны. И только зимой становилось заметно, насколько скромен особняк. Заснувшие деревья и желтая штукатурка фасада - вот и весь ансамбль.
   Алексей отворил дверь. Я вошла и вдохнула знакомый запах. Печь, пироги, мед, молоко. Так пахла для меня Москва. Так пахла старая няня Алексея - Настасья. Она вышла встречать молодого князя.
   - Барышня! - радостно всплеснула она руками. - Это как же? Неужели дождались? - глаза её сделались влажными, она смотрела то на меня, то на Алексея, а потом Федор еле заметно покачал головой.
   - Здравствуй, Настасья, - подошла и обняла женщину. - У тебя пироги? - с надеждой спросила я.
   - Пироги, - подтвердила она и суетливо закивала, взяла меня под руки и повела на кухню, чаевничать.
   Милевский бросил пальто и, не прощаясь, ушел в свою спальню.
   Тонкая паутинка вязаных крючком салфеток на, кажется, всей мебели. Старый буфет со множеством стеклянных фигурок, картинки в деревянных рамах, вазы и вазочки. Гнездышко маленькой галки - любимый дом матери Алексея.
   Ненавистная тюрьма его воспитанницы.
   Я пила самый вкусный чай на самой уютной кухне. По старинке, из блюдца, словно была моделью одной из Кустодиевских картин. Милая Настасья смотрела на меня и приговаривала что-то ласковое, изредка смахивая слезы. Проводила меня до спальни и поцеловала в лоб.
   - Ты прости его, Машенька, - сказала она напоследок.
   Кивнула, ничуть не думая спорить. Если бы я могла...
  
   Нежно пришла красавица-осень. В прозрачном, будто бы хрустальном воздухе был отчетливо виден каждый листок, каждый камушек, каждый миг. Высокое Московское небо радовало солнцем, и ярко желтела трава. Алексею исполнялся тридцать один год.
   - Я пригласил Денских, - сообщил он за завтраком.
   Болезненно потянуло где-то внутри.
   - Буду рада видеть Василия, - спокойно ответила я.
   - Он приедет с сестрой, - добавил Алексей и внимательно проследил за тем, как я доедаю последнюю ложку утренней каши.
   - Насте я буду так же рада, - промокнула губы и спрятала дрожащие руки под салфетку.
   - Ты более Шувалова, чем твой покойный батюшка, - бросил Алексей уходя. - Неудивительно, почему ты получила дар.
   Выгнула бровь.
   - Огонь и сталь. Превосходное вышло оружие.
   Вежливо улыбнулась.
   - Полагаю, мне уже отвели надлежащее место в княжеской коллекции?
   Громко хлопнула дверь. В столовую заглянула перепуганная Настасья.
   На торжество Денских не приехала. Василий, опустив глаза, промямли что-то о внезапной простуде, спутавшей планы сестры.
  
   Комната ждала меня. Ничего не изменилось. Мои книги, мой стол, моя кровать и моя рубашка. Освободила волосы. Затянула ворот. Аккуратно развесила одежду на спинке кресла и уснула, вдыхая знакомый запах на подушке.
   Запах мужского одеколона.
   "Петухи", - улыбнулась я раннему весеннему утру. Отбросила одеяло и выглянула в окно.
   Москву уже украсила весна. Зеленела юная трава, и по краю дороги подмигивали желтыми шапочками цветки мать-и-мачехи. Высоко заорали коты, сражаясь за благосклонность дворовой кошки. Настасья постучалась в дверь.
   - Так и встаете с солнышком, барышня? - тепло улыбнулась женщина.
   - Не так много времени прошло, чтобы привычкам изменить, - рассмеялась я.
   - Всякое время переменчиво, - не согласилась Настасья, - для него год как десять шел.
   Суетное утро, быстрые сборы, мои чемоданы и множество новых вещей. Модный в прошлом летнем сезоне зеленый, маленькие черные шляпки - писк прошлой весны. Чулки, накидки, муфты.
   Мальчик, заигравшийся в куклы старшей сестры.
   Только Алексей был единственным сыном покойной княжны.
   Федор погрузил наши вещи, хлопнул сына по плечу - тот должен был везти нас в Остафьево.
   - Когда же теперь свидимся, Машенька? - тихо причитала няня Алексея.
   Крепко обняла и поцеловала Настасью вместо ответа.
   - Мы будем у тети к полудню, - Алексей достал часы из кармана.
   Кивнула, приготовилась смотреть в окно. Милевский помог мне сесть, устроился сам, снял перчатки и поправил ворот пальто.
   - Трогай! - крикнул он вознице.
   Глухо застучали копыта по мягкой земле. Федор и Настасья печально смотрели нам вслед.
   Чихнула. Алексей улыбнулся украдкой. Расправил сложенное стопкой шерстяное одеяло и укутал мои ноги.
   - Весна, - показал он глазами на окно.
   - Весна, - зажмурилась от солнца я.
   Стало совсем тепло.
   Может ли что-то сравнится красотою с родного края? Тонкие березы, пышные вечнозеленые ели, осины и липы, клен и ясень. Набухли почки на тонких ветках, вот-вот спадет шелуха, нежные листья потянутся к свету, и проснется жизнь.
   С обеих сторон дорогу провожали деревья, и солнце догоняло карету, просачиваясь сквозь ветви на мое окно. Пели птицы, где-то совсем рядом стучал клювом трудяга - дятел, трещали под копытами сухие ветки, сын Федора понукал лошадей.
   Я увидела их у края дороги. Белое поле первых лесных цветов.
   - Николай, остановись! - крикнула я.
   Слуга будто бы не слышал. Горько улыбнулась. Хозяин здесь Алексей.
   - Остановись, - распорядился князь и открыл дверцу.
   - Нет-нет, - положила ладонь на его руку.
   Он медленно сжал мои пальцы.
   - Это не займет больше минуты.
   Спрыгнула на дорогу и подошла к ковру из подснежников. Руки касались хрупкие лепестки. Я погладила головку тонкого как нить цветка и закрыла глаза, прислушиваясь к лесу.
   Всхрапнула испуганно лошадь. Вздрогнула земля. Кто-то догонял нашу карету. Небольшой конный отряд.
   Белая лошадь остановилась совсем рядом. Тяжелые кожаные сапоги громко ударились о землю. Сорвала цветок. Выпрямила спину, отмечая краешком сознания, как поспешно выходит из кареты Алексей.
   - Bonjour, mademoiselle! - поздоровался со мной юноша.
   - Здравствуйте, Ваше Высочество, - прямо встретила взгляд умных не по возрасту глаз.
   Так мог бы смотреть проживший долгую, полную невзгод и лишений жизнь одинокий старик.
   - Вы узнали меня, - дрогнули в еле заметной улыбке губы.
   Дмитрий носил усы. Царственный мальчик превращался в мужчину.
   - Добрый день! - Алексей поклонился царевичу и подхватил меня под локоть.
   - Добрый, - кивнул Дмитрий Милевскому, - какая приятная и неожиданная встреча, князь, - добавил он, по-прежнему улыбаясь лишь мне.
   Очарованию молодости невозможно противостоять. Кто-то засмеялся легко и радостно, и весенний лес так же радостно засмеялся в ответ. Алексей больно сжал мое запястье, совсем как вчера на вокзале. Нахмурилась и с удивлением поняла, как тихо стало вокруг.
   То смеялась я.
   Солнце скрылось за облаком, сделалось невыносимо холодно. Легкое пальто не давало тепла, намокла от талого снега тонкая кожа дорогих туфель. Шелковый платок душил в ледяных объятьях. Теплый мамин платок остался в Москве.
   Высвободила руку и, толком не осознав, что делаю, обняла себя, пытаясь согреться.
   - Весна коварна, - вымучил Алексей улыбку. - Вот и мой секретарь оделся не по погоде.
   - Секретарь, - задумался Дмитрий. - Что ж, отпускаю вас, - мой спутник еле слышно выдохнул. - Увидимся в Остафьево, - коротко поклонился царевич Алексею, одним нервным движеньем снял белую замшевую перчатку и протянул мне ладонь, ожидая ответного жеста.
   Царственным отпрыскам не должно целовать руки безродным секретарям. Царственным отпрыскам не отказывают в безобидных чудачествах. Коснулась теплых пальцев.
   Вежливый поцелуй длился чуть дольше положенного по этикету времени, горячие сухие губы на холодной влажной руке.
   Дмитрий легко вскочил в седло, приказал свите трогаться, сжал бока лошади ногами и дернул повод.
   Не обернулся.
   Одетый в белое, юный сказочный принц. Тебе не место в этой реальности.
   Ты должен был бы пронзать острым мечом чудовищ, седлать драконов, подчинять своей воле ветер и спасать заколдованную принцессу.
   Под белым платьем твое тело украсили синяки... Будто мифический Иван режет свою плоть для несущей его сквозь непроходимые леса птицы Рух. Она вернет ему то, что взяла, но у болезни нет жалости.
   Как долго ты сможешь обманывать время?
   - Белянин и его прихвостни, Бортников, - выплюнул Милевский, - но Дмитрий... ты стала интересоваться детьми?
   Усмехнулась. Ни к чему оправданья.
   - Ты смеялась для него! - сыпались пустые обвиненья, снова ломал он меня.
   Больно. И мои плечи украсят безобразные следы жестокой любви.
   Снова выглянуло ласковое солнце, осветило некрасивую сцену. Николай смотрел себе под ноги, не рискуя вмешиваться. Опасаясь немилости. Замолчали птицы, и даже ветер, кажется, не желал видеть, как отчаянно нуждается в заступнике жертва.
   - Прости... - заметил наконец сжатые зубы.
   Выругался, упал на колени, туда, где росли нежные подснежники.
   - Прости меня, ангел мой!
   - Цветы... - прошептала я, - вы смяли цветы....
   Запел соловей. Маленький серый комочек сидел нахохлившись почти у самой земли и самозабвенно рассказывал своей паре о чувствах. Неторопливая мелодия то замирала на высокой ноте, то опускалась ниже, и тогда в этой весенней песне любви появлялись щелкающие, словно бы рокочущие звуки. Самочка где-то рядом, в уютном гнездышке, согревает телом пестрые яйца. Нельзя покидать гнездо. Крылья её болят без движений, и она встает на секунду, разминая их, чтобы снова сложить. И поет соловей для своей пары, разделяя её грусть по бескрайнему небу, уговаривает, подожди чуть-чуть. Такой осторожный и незаметный, он громко поет, забывая о всякой опасности.
   - Ты промочила ноги, - сказал Алексей и подхватил меня на руки. - Заболеешь.
   Стать бы птицей...лететь за ветром, раскинув руки.
   Только и птицу спеленает любовь.
   Усадил в карету, расшнуровал ботинки, укрыл.
   Мама, видишь ли ты, как неподобающе ведет себя князь? Как недостойная моя поза. Графиня бы никогда не позволила себе забраться на лавку с ногами.
   Только я архивариус...
   - Петр предупредил, что будет у Давыдовой так же, - обратилась я к Алексею. - Он уже на месте?
   - Нет, он будет к ночи, - ответил мужчина. - Думаю, ты сможешь немного позабавиться.
   Закрыла веки, ожидая новой порции необоснованной ревности.
   - Господин Чернышев предстанет пред княжной в новом качестве, - спешно добавил Милевский.
   - В каком же?
   - Увидишь сама, - чуть улыбнулся. - Не хочу портить тебе сюрприз.
   Закончился лес, в карете стало светло. Раскинулось перед нами широкое озеро, белый княжий дом стоял у самой воды. Внизу все комнаты соединены коридором, дорожка стелется по полу, пианино, печь, кресла. Наверху спальни, друг за дружкой, связаны длинным узким балконом, на который и ведет лестница.
   Моя усадьба. Мой дом. Заколочены окна, покосились стены, и зарос мамин сад.
   Чужое именье было прекрасно, и все же оно было чужим.
   Надела влажную обувь. "Не унижай меня", - ответила я на попытки Милевского донести меня на руках. Мучимый чувством вины он уступил. Надолго ли?
   Анастасия Алексеевна вышла встречать племянника. Высокая и черноволосая, статная, моложавая, все еще красивая женщина трижды поцеловала Алексея и легонько кивнула мне, обозначая, что заметила. Узнала.
   - Алёшенька, идемте же чай пить! - ласково позвала она сына покойной сестры.
   - Идемте, тетушка, - широко улыбнулся Милевский и взял меня за руку.
   Идеальное воспитание женщины не позволило ей выразить неудовольствия. Ни жеста, ни взгляда. Лишь дрогнули тонко вырезанные ноздри, да на короткий миг слетела радостная улыбка, сменяясь другой - вежливой.
   - Марии надобно переобуться, - сказал Алексей, и я натянуто улыбнулась женщине. Сгорая от стыда.
   - Конечно, - с какой-то жалостью посмотрела на меня княжна. - Клавдия, прикажи принести вещи Марии Михайловны.
   Девушка побежала исполнять поручение, Алексей же, ничуть не стесняясь, отпросился у тетки проводить меня в спальню.
   Под ногами скрипел паркет, он по-прежнему держал меня за руку, будто боялся, что сбегу.
   - Отдыхай, - погладил он мое запястье. - Я распоряжусь о медовой настойке для тебя.
   - Я не нуждаюсь в подобной заботе! - зло бросила я ему у самой двери.
   - Мне лучше знать, - отрезал Милевский.
  
  
  

Глава 8

  
  
   Ветер кренил деревья, с неба лилась вода, и крупные капли скатывались по прозрачному стеклу. В Остафьево начался дождь. Словно бы мы привезли его из столицы. Пальцем повторила путь одной из капелек, оставляя след на запотевшем окне.
   - Ваши вещи, барышня, - постучалась Клавдия.
   - Благодарю, - закрыла за расторопной служанкой дверь.
   Переоделась в домашнее платье и туфли. Среди вещей нашлась и расшитая розами шаль - подарок Алексея.
   Укуталась.
   Вскоре принесли и чай, и медовую настойку. Приказы Милевского всегда выполнялись беспрекословно. Даже в чужом доме.
   Сколько же мне быть здесь?
   Даже Петр не смог дать внятного ответа. "До особого распоряжения Белянина", - кажется, так сказал Чернышев. Петя...
   Как бы я хотела, чтобы ты составил счастье Анны. Чтобы приходить долгими зимними вечерами несколькими этажами ниже и слушать бесконечные истории из полицейской практики. Чтоб смеялся Василий, чтобы соседка наливала чай. Семья.
   К монотонному стуку дождя добавился посторонний звук. Этот новый шум доставлял едва ощутимый дискомфорт и смутное волнение, заставляя вынырнуть из уютных мыслей в реальный мир.
   В именье приехал Дмитрий со свитой. Слуги забирали коней. Мужчины поднялись на крыльцо и отряхивали мокрую одежду. Кто-то недовольно фыркал, будто попавший под дождь дворовый кот. Кто-то смеялся. Веселая суета быстро закончилась. Новые гости переместились в дом. Опустел двор.
   Вечером приедет Петр. Вечером все станет проще. Вечером я стану работать, и забуду о прошлом. А пока отдыхать, так велел Милевский.
   На кресле в углу комнаты лежала маленькая записная книжка в темном кожаном переплете. Устроилась поудобнее и раскрыла светло желтые страницы.
   Пустая.
   "Люблю", - знакомым почерком было выведено карандашом в уголке. Моим почерком.
   Последний подарок ... Насте. На её именины. Не доставили?
   Без стука вошел Алексей. Ураганом ворвался в комнату, заметался, заметил не сразу. Выдохнул облегченно.
   - Переоденься, - приказал он мне, а потом увидел и мою находку. - Дмитрий желает видеть тебя, - обвиняюще добавил он.
   - Как это оказалось здесь? - показала я глазами на книжку.
   - Поговорим после, - ничуть не смутившись, ответил князь, - негоже заставлять царевича ждать. Мы будем в гостиной.
   Настя, неужели ты вернула подарок? Даже если это так ... что эта безделица делает здесь?
   И снова я выбрала алый. Непозволительно яркий для незамужней девушки цвет. Та самая красная тряпка для наливающихся кровью глаз. Не шалость - бунт.
   Горьковатый привкус несуществующей свободы заставлял жить. Всего лишь иллюзия, но такая нужная. Бесправная игрушка решила бороться за свой собственный кукольный домик. Пусть и нарисованный хозяином этой игры.
   Нарисованный большим эгоистичным ребенком.
   Без труда нашла гостиную. Я хорошо помнила расположение комнат. Совсем рядом была некогда не менее прекрасная усадьба Милевских. Сюда привез меня Алексей в ту ночь, когда дотла сгорело его имение.
  
   Неистово полыхал огонь. Набросился на деревянные стены, словно оголодавший за зиму волк, сметая все на своем пути, пожирая усадьбу. Рушилась крыша, падали доски, кричали люди.
   Перепачканная сорочка была порвана. Саднило сорванное горло, дрожали ноги. Обломанные ногти дополняли нелицеприятную картину. Не было больше сил сопротивляться.
   Меня крепко держал Алексей.
   - Отпусти, - прошептала я.
   - Не могу, - до боли сдавил в объятьях.
   - Отпусти меня.
   Не видеть... украшенного длинной царапиной лица, бушующий огонь, испуганных слуг... угоревшую в огне девушку.
   Понимала ли я свою вину? Да.
   - Ты пытаешься подчинить огонь.
   Чувствовал ли вину Милевский?
   Той же ночью я познакомилась с княжной Давыдовой.
   Алексей исчез из моей жизни на несколько лет. Мне казалось, исчез.
  
   Усилием воли прогнала воспоминания. Не время. Все это сон. Длится с тех самых пор как открылся дар. Странный и изломанный сон, будто картина популярного и абсолютно безумного авангардиста, на которой словно клякса расползается кроваво красный женский силуэт.
   В гостиной играла на рояле княжна. Приятный голос и легкая радостная, как весна мелодия радовали слух. Открыла дверь, вошла. Анастасия Алексеевна не бросила клавиш, давая мужчинам шанс опомниться.
   Поднялся даже Дмитрий, словно был обычным отпрыском благородной семьи. Княжна закончила партию и принимала похвалу и овации с присущим ей достоинством.
   Обитые светлой тканью и темным деревом стены, большие окна, сверкающий пол - княжна любила респектабельный уют.
   Присела на один из светлых диванов. Так, чтобы видеть Алексея и царевича, как можно ближе к двери. Будто бы готовилась бежать.
   Алексей кокетничал с тетушкой, сыпал комплиментами и шутками, вполне натурально изображая равнодушие к появлению в гостиной нового действующего лица в красном.
   - А вы, Мария, - спросил Дмитрий, - сыграете для нас?
   - Боюсь, я не обладаю талантами, - расправила платье. - Из меня вышел превосходный зритель, не более.
   - Уверен, вы скромничаете, - ответил царевич.
   - Нисколько, - улыбнулась я, попадаясь в ту же ловушку.
   Отрешаясь от мира в отражении светлых глаз.
   - Где же ваш веселый поручик, тетушка? - слишком громко и весело спросил Алексей. - Он приедет? Полагаю, уж он-то не позволил бы вашим гостям заскучать.
   - Николай некоторое время назад отбыл в столицу. Похоже, его задержали дела, - потемнела лицом княжна.
   - Поручик, к тому же веселый? - выгнул светлую бровь Дмитрий, и нехотя повернулся к Алексею.
   - Уверяю вас, веселей и обаятельнее человека не сыскать. Господин Петренко весьма незаурядная личность.
   - Петренко? - не смогла я скрыть заинтересованности.
   Подалась вперед, сделав стойку, будто охотничья собака.
   - Вам знакома эта фамилия? - нахмурился Милевский.
   - Показалось, - вежливо улыбнулась я, опуская плечи. Оставляя в памяти зарубку - не забыть сказать Петру об этом совпадении.
   Или несовпадении. Случайность или божий промысел. Ведь именно мне Белянин доверил вести документы по делу об убийстве Николая Петренко.
   Тяжелая тишина воцарилась в милой гостиной. Княжна будто почувствовала, что мне известно больше, чем ей. Алексей глубоко задумался, настукивал незамысловатую мелодию по крышке рояля. Дмитрий еле заметно улыбался, как если бы хранил какой-то секрет, и секрет этот возвышал его над несведущими.
   Может быть, так и было.
   Несколько человек охраны стояли по углам комнаты. Безликие и безмолвные словно тени. Статуи... И мы лишь статисты на живом полотне времени.
   В комнату вошли двое мужчин.
   Сдвинулась ручка кинопроектора. Действие на экране наконец сменило застывший кадр. Приближенные Дмитрия, золотая молодежь. Конногвардеец - князь Одоевский и кавалергардский офицер - Андрей Толстой, не менее знатен. Оба немногим старше Дмитрия. Все же нет, значительно старше оба. Безукоризненно вежливые родовитые ... няньки? Или друзья?
   После короткого представления Дмитрий вновь обратился ко мне.
   - И все же я настаиваю, - показал он глазами на инструмент.
   - Просим, - хором подхватила свита царевича.
   Анастасия Алексеевна ободряюще улыбнулась мне.
   - Как вам будет угодно, - ответила я и сменила хозяйку.
   Алексей промолчал.
   Музыка заиграла неуверенно и робко. Давно забытое чувство - как ударяются пальцы о клавиши. Никогда не любила занятий, обучение музыке было для меня скорее повинностью. Музыкой жила Оля. Закрыла глаза, вспоминая, как она играла. Сама не замечая, я выбрала одно из сочинений старшей сестры. За окном была весна, в гостиной же звучала осень.
   - Вы слишком строги к себе, - сказал Дмитрий после того, как слушатели выразили восхищение моими способностями к музицированию, - вы прекрасно играете. Надеюсь, у нас будет возможность насладиться и вашим голосом, - выразил желание юноша.
   - Я не пою, Ваше Высочество.
   Ответу Дмитрия помешал слуга, он же спас меня от необходимости объясняться.
   - Анастасия Алексеевна, прибыл артист, - сообщил мужчина.
   - Позови же его сюда, - оживилась княжна.
   - Артист? - удивился Алексей.
   - Нет, не артист, - засмеялась женщина, - я пригласила к нам кое кого поинтересней. Знаю, что в столице подобные развлечения давно в моде, поэтому вряд ли я смогу удивить вас. Но я пригласила спиритиста.
   - Милая Анастасия Алексеевна, - позволил себе Дмитрий покровительственный тон, будто бы это не ему, а княжне не было и семнадцати, - они же все шарлатаны.
   - Должна же я сама в этом убедится? - ничуть не расстроилась женщина.
   Спиритист не замедлил появиться. Одетый в темно фиолетовый пиджак и клетчатые брюки, он опирался на резную трость черного дерева и под мышкою держал квадратную, исписанную какими-то мистическими символами доску. Невысокий рост и шикарные закручивающиеся к верху усы дополняли загадочный образ медиума.
   Спиритистом был Петр.
   - Добрый вечер господа и дамы! - поздоровался Чернышев.
   - Добрый, - княжна благосклонно кивнула в знак приветствия.
   Господин медиум слегка картавил. Помощник следователя обладал недюжинным талантом, он безупречно копировал французский акцент.
   Усмехнулась в кулачок, так развеселила меня эта маленькая театральная деталь. Все разом сделалось ненастоящим. Тяжелые шторы на окнах словно занавес, усадьба - подмостки, и даже фортепиано - музыкальная составляющая представления.
   Спектакль, комедия, может быть, даже фарс. Красное платье было как нельзя кстати.
   Актрисам ведь необязательно благородство? Им простительно отсутствие всякого воспитания. Повернулась и тихо сказал Дмитрию.
   - Что может быть интереснее, чем вызов духа покойной прабабушки, да еще и в такой компании? Вдруг она оставила нерадивой внучке неучтенного наследства? Где-нибудь под старою осиной? Пиетет перед столь благородной публикой заставит её признаться, как думаете?
   Дмитрий так же тихо рассмеялся.
   - Только ради вас, - поцеловал он мою руку, - на тот случай, если ваша бабушка все же решит заупрямиться. Упрямство - это ведь отличительная черта рода Шуваловых.
   - Нисколько, - бросила взгляд на хмурого как туча Милевского, - я уступчива.
   Дмитрий тонко усмехнулся.
   - А больше Шуваловых нет, - добавила я и отвернулась, приветствуя медиума.
   Петр представился Эдмондом, это имя как нельзя лучше подходило к его новому образу. Щеголеватый иностранец, этакий путешествующий инкогнито граф Калиостро.
   - Пройдемте в соседнюю комнату? - спросила княжна у гостя. - Я приказала подготовить все для сеанса.
   - Дорогая княжна, - Петр вальяжно расположился в кресле напротив хозяйки, - понимаю, вы торопитесь прикоснуться к миру духов, но нужно немного обождать. Взывать к душам умерших следует в тот миг, когда наиболее тонка грань между миром живых и усопших, между прошлым и будущим. И время этому - полночь.
   - В таком случае, может быть, развлечете нас мистическими историями? - спросил господин Одоевский.
   Петр на секунду замешкался.
   - Просим? - посмотрел на меня Дмитрий.
   Лукаво улыбнулась и отрицательно покачала головой.
   - Даже если бы я верила в мистификации, не думаю, что перед спиритическим сеансом стоит развлекаться подобным образом, - поднялась и расправила платье.
   Пять пар глаз недоуменно смотрели на невоспитанного секретаря в красном. И только Петр знал, ради чего я затеяла это представление.
   - Идемте лучше искать волшебный пояс Ориона, - показала я глазами на балкон.
   - Позвольте сопроводить вас? - любезно сказал князь Толстой.
   - С удовольствием.
   - Вы, верно, забылись, на улице апрель, Мария, - сквозь зубы сказал Алексей. - Я принесу шаль.
   Тяжело хлопнула дверь. Милевский резко вышел, оставив за собой тишину.
   - Самое время пить чай! - воскликнула княжна, чтобы заполнить неловкую паузу. - В сочетании со звездным небом ароматный напиток особенно прекрасен.
   - Бесспорно, - рассмеялся Дмитрий.
   Анастасия Алексеевна, извинившись, ненадолго оставила гостей. Мужчины посмеивались и подшучивали друг над другом, перетягивая внимание моё и царевича, демонстрируя небывалое дружеское ко мне расположение.
   Дмитрий ведь не стал бы так любезничать без повода. А если и стал бы, почему бы не подыграть царевичу?
   Я же толком искала наиболее правдоподобный предлог, чтобы остаться наедине с мсье Эдмондом.
   - Скажите, господин медиум, - обратилась я к Петру, - умеете ли вы разгадывать повторяющиеся сны?
   Мужчины перестали смеяться и с интересом ждали ответа иностранного спиритиста.
   - Умею, - уверенно кивнул Чернышев. - Если желаете, помогу вам. Для этого мне необходимо лишь пять минут вашего времени и уединение, конечно.
   Вопросительно посмотрела на удивительно серьезного Дмитрия и, дождавшись кивка, ответила:
   - Эта дверь ведет в библиотеку. Думаю, мы можем пройти туда.
   - Как вам будет угодно, - согласился Петр.
   - Наша очаровательная дама не первый раз в гостях у княжны? - услышала я вопрос Одоевского.
   - Вероятно, - задумчиво ответил Дмитрий.
   Полутемная комната, высокие книжные шкафы и два темных кресла в центре зала как нельзя лучше подходили для разговоров о потустороннем. Только не о том будут говорить двое полицейских.
   Отпустила ручку двери и повернулась к Пете.
   - Как ты здесь? Узнала что-то? - шепотом спросил Чернышев.
   Кивнула, разом отвечая на оба вопроса.
   - У княжны был любовник, - скороговоркой сказала я, - некий Николай Петренко.
   Петр еле слышно присвистнул.
   - Думаю, это не просто совпадение, поручик был убит практически сразу после кражи.
   - Случайный разбой или преднамеренное убийство? - вслух задумался Петр.
   Ответ Петру и не требовался, только ни о чем расспросить его не удалось. В гостиной хлопнула дверь.
   - Мария! - отчаянно громко крикнул Милевский, не найдя помощницы в комнате.
   - Алексей Сергеевич, успокойтесь, - ласково сказал Дмитрий, - ваш секретарь, - намеренно медленно произнес он мой статус при Милевском, - всего лишь в библиотеке. Рассказывает господину медиуму повторяющийся сон.
   - Мсье Эдмонд обещался помочь с разгадкой, - хмыкнул Одоевский.
   - Говорят, во снах сокрыто множество символов и загадок, - добавил Толстой.
   Быстрые тяжелые шаги послышались за дверью.
   Что же ты делаешь? Зачем выставляешь напоказ эти больные отношения?
   Сжала на миг кулаки, натянула беззаботную гримасу и вышла вперед Петра.
   - Благодарю вас, - забрала шаль. - Сопроводите меня на балкон?
   Усилием воли остановил рвущиеся с языка слова, подал руку.
   - Вы разгадали сон, Мария Михайловна? - спросил Толстой. - Что предвещает будущее?
   - Любовь, счастье, детей, - ответила я мужчине. - Что еще может сулить будущее женщине?
   - И то верно, - согласился Дмитрий.
   Дождь закончился, но небо все еще было затянуто тучами. Не было видно звезд.
   Холод ранней весны отрезвлял. Беззаботная Маша вновь стала собою. Что было тому виной - еле сдерживающий себя Милевский, или ... была ли та Маша?
   - Твой подарок, тот, что был предназначен для Насти, - начал мужчина совсем не с тех слов, что я ожидала. - Его вернули, и я присвоил его себе ради надписи.
   - Сумасшедший, - почти не удивилась я.
   Алексей посмотрел на небо.
   - Завтра тучи рассеются. Днем выйдет солнце. Из тебя выйдет чудесная мать. Я сделаю все, чтобы загаданные тобой дети были моими.
   - Из вас уже единожды не вышел отец. Погибшее в утробе дитя - вот цена ваших чувств.
   Не ответил.
   Холодно. Нестерпимо холодно, и даже живой огонь не отогреет души.
   - Ну, и где же пояс? - вышел к нам Одоевский.
   - Тучи, - извинилась я и оставила мужчин на балконе.
   Вернулась хозяйка, подали чай. Быстро и медленно тянулось время до будущего спектакля, до полуночи. Молчала, сердилась на красное платье, себя и Дмитрия. Зачем он потворствовал моей глупой прихоти. Зачем улыбался и заставлял забыть о том, кто мы есть, приручая.
   Закончится вечер, утром он покинет усадьбу, я сниму красное платье и вместе с форменной юбкой надену такие же стылые мысли.
   Посмотрела на Алексея, тот налил себе коньяку и медленно пил, не вступая в беседу, оглядывая лишь пустеющий бокал.
   И снова ты не держишь слово, снова напиваешься, как в ту страшную ночь.
   Часы отбили без четверти двенадцать.
   - Приступим-с? - поднялся с кресла медиум.
   Красный подол замечательно сочетался с мундиром Дмитрия. Он шел рядом, и тонкий шелк юбки касался ослепительно белых брюк. Странно смешивались белый и красный, смазывалась реальность.
   - Сядьте рядом, - ласково приказал царевич.
   Алексей еле заметно поморщился, сел напротив. Улыбнулся тетушке, распорядился начинать.
   Петр спичкой зажег тонкую свечу в центре стола и погасил искусственный свет. На короткий миг закрыла веки, давая глазам привыкнуть к полутьме, а когда открыла... вздрогнула и пальцами вцепилась в платье.
   Прекрасный, словно высеченный из мрамора ангел застыл напротив. Совершенное чело - лик этот не мог принадлежать смертному. Бескрылый ангел, как давно ты пал?
   Ожил, посмотрел мне в глаза, будто ножом разрезая душу. Так, верно, он смотрел на Него. Изгоняемый из Рая, сжигаемый злобой и ... любовью.
   - Не бойтесь, - покровительственно сказал он, - если что-то пойдет не так, я лично изгоню духов из поместья, - изогнулись в тонкой усмешке губы.
   - Князь, да вы никак, экзорцист! - подхватил шутку Толстой.
   Алексей негромко рассмеялся.
   Мой личный демон обещал мне защиту.
   Ненастоящий медиум положил на стол говорящую доску. Все было почти готово для ненастоящего сеанса вызова спиритов.
   Мы взялись за руки. Ладонь княжны немного дрожала. Дмитрий же сплел наши пальцы, и крепко сжал, будто боялся потерять, как если бы моя плоть стала водою.
   Спиритист приказал зажмуриться и вполне успешно изобразил на доске якобы ответы якобы призрака. Ненавязчиво и осторожно выспрашивал княжну о событиях последних недель, из которых выходило, что кроме покойного Петренко в доме гостил и некий господин Соболев. То ли друг, то ли сослуживец поручика. Господин Соболев, соблазнившись легкой наживой, имел неосторожность связаться с мошенниками и перевел значительную часть состояния в облигации, а потом и заложил именье. И теперь он ждал выписанного из столицы адвоката для улаживания финансовых дел.
   Полумрак, знакомый аромат церковной свечи, и чужие руки... не дают вырваться. Даже Анастасия Алексеевна крепко держала меня. Отвечали придуманные полицейским призраки, шел допрос, затянулся этот совсем не смешной фарс, и я позволила себе немного отвлечься. Побежали невеселые мысли, гонимые обычно воспоминания, словно решили разом поквитаться со мной, и, казалось, забытые картины прошлого мелькали перед закрытыми глазами.
   Олина улыбка, мамин смех. Папа и Иван, обсуждающие новости за парой бокалов с янтарной жидкостью. Алексей и пузатая бутыль коньяка. Чужие губы на шее и бессилие. Животный страх перед ставшим чудовищно жестоким мужчиной. Огонь...
   Тело словно налилось свинцом и не слушалось, открыть глаза было сродни тому, как в одиночку удержать падающую стену. Кто-то настойчиво звал меня, зов этот переходил в крик.
   Снова истерика.
   Перед глазами плыло, и я сжала виски, фокусируя взгляд. Петр, Алексей, княжна с ужасом смотрели на меня. Повернулась к Дмитрию и спросила у спокойного, словно скала, юноши.
   - Прошу прощения, я что-то упустила?
   - Нисколько, - покачал он головой, - напротив. Кажется, вы единственная, кто ничего не упустил, - показал он глазами на доску.
   Буквы алфавита были хаотически разложены, последнюю я держала в руке. Но в этом кажущемся отсутствии порядка была закономерность.
   Странный узор складывался в слово, которое, кажется, написала я.
   С еле слышным шипением погасла догорающая свеча.
   "Беги", - успела я прочитать послание.
   - Давайте чай пить! - радостно сказала княжна.
   На бледном лице её была приклеена улыбка, а эта внезапная живость очевидно фальшива.
   Но еще один актер решился подыграть ей.
   - Груня, подай пироги! - крикнул Алексей и зажег электрический свет. - После общения с потусторонним у меня разыгрался аппетит.
   Провела рукой по круглой доске, стирая слово.
   - Скажите, господин медиум, - обратился к Пете Одоевский, - это какая-то новая доска? Моя маман, признаюсь, увлекалась духами, но такой я не видел.
   - Именно, - загадочно согласился Чернышев и слегка покраснел.
   - Что хотели сказать нам духи, мсье спиритист? - лениво спросил Дмитрий.
   - Мария, - Милевский подал мне руку, - вы бледны. Позвольте сопроводить вас в спальню.
   - Не стоит, - встала из-за стола и оправила кроваво-красный наряд. - Я найду дорогу.
   Вежливая улыбка заняла положенное место. Извинилась, откланялась и, не дожидаясь ответа Чернышева, вышла в пустой коридор.
   Уверена, он что-нибудь придумает.
   Захлопнулась дверь, отрезая меня от теплой компании. Завтра на рассвете Дмитрий покинет именье, вряд ли мы когда-нибудь свидимся.
   Две параллельные вселенные внутри серого города. И даже город... для каждого свой.
   Скрипел под ногами паркет. На ночь уже закрыли ведущие из комнаты в комнату двери, и теперь, чтобы дойти до спален, приходилось открывать тяжелые створки. Кто-то шел за мной. Я слышала, как гулко стучат чужие шаги. Его шаги.
   Толкнула дверь и вышла к лестнице, ведущей в спальни. Подхватила подол и бросилась наверх, что было сил.
   - Маша, - он схватил меня за руку почти у самого входа.
   - Да? - повернулась к нему.
   - Не убегай, - прижал.
   Стальные объятья и знакомый почти с самого детства запах лишали воли.
   - Некуда бежать... - прошептала я.
   Он поцеловал меня в висок у самого века и потянулся к губам.
   - Доброй ночи, князь, - иронично сказал Дмитрий, - госпожа секретарь, - кивнул мне царевич.
   Кажется, цветом я сравнялась с платьем.
   - Доброй ночи, - ответила я, вошла в спальню и закрыла на щеколду дверь.
   Сменила платье на длинную рубашку, забралась в заботливо нагретую грелкой постель, да только сон не шел.
   Обрывки разрозненных мыслей стремились вылиться на бумагу.
   Чтобы не привлекать ненужного внимания подожгла фитиль в лампе. Огонь томился в стеклянной темнице. Керосинка слегка коптила. Достала из письменного стола восковую свечу, бумагу и письменные принадлежности. Такой свет подошел к моему настроению как нельзя лучше. Толстая свечка слегка потрескивала. Танцевал, извивался маленький огонек, радовался, что нужен.
   Перо легко легло в руку, и за первым "Здравствуй" потянулась вереница идеально выписанных букв.
   Письма. Это и радостное предвкушение, когда ты сжимаешь в руке пухлый конверт, нетерпеливо рвешь краешек, чтобы прочитать заветные строчки, или наоборот, растягиваешь удовольствие, запечатанным приносишь в дом и разрезаешь плотную бумагу острым канцелярским ножом.
   Это и повинность, если ты молод, и нет ни секунды времени чтобы написать матушке. Ведь там, за окном, бежит торопливо жизнь, и хочется ею жить, а не описывать скучную рутину. Ведь не признаваться же родной, что в пух и прах проигрался, что теперь у тебя долги, и Екатерина Сергеевна грозиться выгнать из комнаты.
   Это и самый вежливый собеседник, ведь он никогда не обидит невниманием. Мысли ложатся ровными строчками, где-то рука дергается, и я немного смазываю синие чернила. Хмурюсь, как теперь прочитать?
   Да только письмо это никогда не дойдет до адресата. Поднесла исписанный лист к пламени, почернел краешек, а затем и весь он обуглился, загорелся и обжог пальцы.
   Я писала Насте.
   Кто бы понял меня лучше?
   Одиночество много легче переносить в хорошей компании, не правда ли?
   Особенно если эта компания лишь в твоей голове.
  
   Книги - те немногие развлечения, что были доступны воспитанницам института. Мы снова были в библиотеке вдвоем. Большинство воспитанниц покинули стены института на праздники, остались лишь несколько человек. В их числе была и я, а Настя почему-то предпочла мою компанию родителям, брату и ... балам. Откуда-то тянуло холодом, и мы сидели, прижавшись друг к другу, словно котята, оставшиеся без матери.
   Настя закрыла страницы и вопросительно посмотрела на меня.
   - У любви нет преград? - поморщилась я. - Есть. Станет ли аристократ любить крестьянку, а если станет, чем обернется для неё эта любовь?
   - Общество рождает предрассудки и правила, - ответила Настя. - Такая любовь будет порицаема.
   - Жаль, что нельзя отменить эти правила, - я погладила светлый переплет.
   - Жаль, - согласилась Настя, - и жаль, что не всякую любовь можно принять, - тихо добавила она.
  
   Задула свечу и легла в остывшую постель.
   Не всякую любовь можно принять, Настя. Ты была права.
  
  
  

Глава 9

  
  
   - Чаю, барышня? - Груня, милая девушка княжны, старательно ухаживала за мной.
   - А мне кофий, - присоединился ко мне Петр, оглядел прислужницу и остался доволен увиденным.
   Белокожая, с пышной темной косой, чайного цвета глазами и доброй улыбкой - ладная и крепкая, кровь с молоком.
   Услада для глаз.
   Её хотелось сравнить не с цветком. Она была осенним подарком. Найденный в высокой траве королевский гриб.
   Срезать и бросить в плетеную корзину.
   Какие мысли посещали сейчас мужчину? Или я сужу слишком строго?
   Улыбнулась работнице, глотнула терпкий напиток. Петр же с удовольствием принялся за завтрак, и не думая более смотреть на работницу.
   - Анастасия Алексеевна изволит почивать? - спросил меня Чернышев, когда Груня вышла.
   - Нет, - рассмеялась я, - вставать позже гостей? Дмитрий покинул усадьбу на рассвете. Княжна давно на ногах.
   - Ох уж эти ваши правила, - покачал головой Петя.
   - Это их правила, - я пожала плечами.
   - Утром Алексей Сергеевич послал за Соболевым, - серьезно посмотрел на меня сослуживец. - Прошу тебя, расспроси его о покойном. Что их связывало?
   - Разве Соболев станет противиться следствию? Почему ты поручаешь допрос мне?
   - Ночью пришла телефонограмма из столицы, - вздохнул мужчина. - Я получил её несколько минут назад. Задержан предполагаемый убийца девушек.
   Что-то мешало радоваться новостям. Смутное беспокойство в самом дальнем уголке души.
   - Уеду немедленно.
   - Ясно, - кивнула, одновременно принимая и поручение, и его отъезд. - Надеюсь вскоре присоединиться к тебе.
   - Где я могу найти хозяйку этого чудесного дома, моя дорогая? - улыбнулся он вернувшейся девушке.
   - Барыня в саду, - покраснела Груня. - Прикажите проводить?
   - Будьте любезны, - игриво подмигнул ей иностранец. - До встречи, мадмуазель, - поклонился медиум секретарю Милевского.
   - Прощайте, господин спиритист.
   Дверь в столовую закрылась, я вновь оказалась одна.
   Мысли текли лениво и вяло, сказывалось напряжение вчерашнего дня. Я медленно пила чай, разглядывая геометрический рисунок на фарфоровой чашке. Окна столовой выходили на озеро, и сквозь тонкий тюль занавесок видно было водную гладь и многократно отражающееся от неё утреннее солнце.
   Летом здесь должно быть чудесно.
   Вскоре с улицы послышался шум подъезжающего экипажа. Громким басом кто-то спрашивал об Алексее и княжне. Вероятно, это и был Соболев.
   - Алексей Сергеевич, явился без всякого промедления! - отчитался новый гость.
   И новый подозреваемый.
   Мог ли сосед быть причастным к краже? Мог ли польститься на чужие богатства и уговорить друга помочь, пусть и таким сомнительным образом?
   Широко улыбнулась, когда Алексей и Соболев, который оказался крупным молодым мужчиной с широким румянцем, вошли в столовую.
   - Доброе утро! - поздоровался Милевский.
   - Bon jour, - за ладошкой спряталась от яркого солнца, - monsieur...
   Видели ли вы, как счастье зажигает глаза? Как преображает это чувство лица, будто освещая изнутри? Я видела. Французский - язык трубадуров, язык любви. Всего лишь несколько букв в обращении дают совершенно иной смысл.
   Только он понял слово так, как хотелось ему. Это желанное mon вытеснило титул. Мой повелитель - и это было лишь констатацией факта.
   - Мария Михайловна, позвольте представить: Соболев Григорий Иванович.
   Короткое представление сменила ни к чему не обязывающая беседа. Вернулась в дом Анастасия Алексеевна, оживилась новому лицу. Племянник же счастливо смеялся не слишком остроумным шуткам провинциального соседа тетушки.
   Петр уехал, ни полслова не обмолвилась хозяйка о медиуме. Наша маленькая компания вновь переместилась в гостиную. Княжна и Соболев уселись на диваны, Алексей встал у окна, а я заняла обитое темным бархатом высокое кресло. Потому что то стояло в отдалении.
   - Григорий Иванович, какие новости в губернии? - спросила княжна.
   "Нет ли вестей от Николая?" - говорили её глаза.
   Солнце заставляло Алексея щуриться. Он был в домашнем костюме. Мягкие линии и светлый цвет делали тирана домашним котенком, разом убавив возраста и гордыни. Внешне.
   - Полагаю, вы следите за новыми веяниями? - усмехнулся Милевский, глядя на сложенную трубочкой утреннюю газету.
   - Веяния? - задумался гость, принимая за чистую монету внезапный интерес князя. - Эти веяния стоили мне состояния. Фонды, акции, политические кружки - как разобраться во всей этой моде?
   - Кружки? - деланно удивилась я.
   - Да-да, кружки!
   - И кем же вы себя ощущаете, к кому примкнули?
   - Я либерал, - развел он руками, - хоть это и звучит будто ругательство. Право, разобраться в разнице между социал-демократом и либералом много проще, чем управиться с собственными финансами. Что мы и можем наблюдать на моем приеме, - обезоруживающе улыбнулся Соболев. - Кабы не княжна, я бы лишился даже дома.
   "Если бы не князь, у меня был бы дом", - поймала я взгляд Алексея и улыбнулась.
   Ты снова сияешь, сиятельный князь.
   - Ах, оставьте пустые благодарности, - оборвала его Анастасия Алексеевна. - Мы были дружны с вашей матушкой, как не помочь?
   - И как обстоят ваши дела на судебном поприще? - спросил Милевский.
   - Вы представляете, дорогой князь, какое досадное получилось недоразумение, - вздохнул мужчина, - адвокат, которого я выписал из столицы, дорогой, надо сказать адвокат, подставил меня самым бесчестным образом!
   Алексей подошел к моему креслу, встал за спиной. Еле ощутимо коснулся затылка.
   - Это каким же? - погладил выпущенный из прически завиток.
   Поднялась с кресла, якобы глотнуть воды, и встала рядом с хозяйкой.
   - Он оказался преступником! И кем бы вы думали? Убийцей! - негодованию гостя не было конца.
   В гостиной было натоплено, горячи были ладони князя, но меня прошиб озноб.
   - Как зовут этого законника? - осторожно спросила я.
   - Бортников, - скривился Соболев. - Иван Петрович Бортников, - он раскрыл передо мной газету.
   Столичные Ведомости от вчерашнего утра, заметка на первой полосе. Громкое дело раскрыто, жестокий убийца отдан под суд.
   Равнодушие - такая знакомая маска. Спрятала руки и коротко выдохнула, хоть и хотелось кричать.
   От бессилия.
   Так вот за что ты просил прощения... Одержимый...
   - Бортников? - рассмеялась княжна. - Лучший законник столицы. У него безупречная репутация. Невозможно.
   - Ах, дорогая тетушка, это же так символично, - покачал головой Алексей, - убийца, защищающий убийц. И более чем закономерно, - бросил на меня испытующий взгляд.
   Растянула губы в улыбке.
   Закономерно.
   Я позволила себе забыть, как ты бываешь жесток, мой князь. Был ли у Бортникова шанс? Вряд ли, ведь он посмел посягнуть на то, что ты считаешь своим.
   - Сегодня чудесная погода, не хотите ли прогуляться? - предложил Соболев.
   - С удовольствием, - ответила я за всех. - Только возьму шаль.
   Отличный повод покинуть достойное общество. Жаль, что шали у меня не было.
   Сердце кричало о необходимости выехать в Петербург как можно скорее, разум справедливо замечал, что вырваться из поместья будет непросто.
   Невозможно...
   Тысячи безумных планов побега зрели в голове, желание действовать становилось нестерпимым. Словно сказочная Настенька я стремилась вытащить из темницы своего Финиста. Мне, как и ей, требовалось для этого преодолеть немыслимые преграды и победить чудище.
   Чудище ли? Имел ли Милевский отношение к аресту, или это всего лишь мои неверные выводы? Потому что нет ничего страшнее, чем разочароваться в том, кому доверяла. И как просто обвинить во всех грехах того, кто с готовностью играет роль твоего личного чудовища.
   Будет ли в этой сказке счастливый финал?
   В спальне, которую я временно занимала, было прибрано. Свежие ветки вербы стояли в изящной розовой вазе, и солнце заглядывало в украшенные короткими занавесями окна. Мне нечего было надеть на прогулку. Открытые легкие платья, великолепные костюмы тонкой шерсти и шелка. Изящное кружево.
   Гардероб содержанки богатого мужчины.
   Маленькая черная шапочка, вне всякого сомнения, шла к волосам, сеточка падала на глаза.
   "Красиво", - мимоходом отметила я, словно оценивала не себя, а картинку в журнале мод.
   У выхода ждала Груня. Девушка держала в руках мою одежду.
   - Вас ждут в саду, - сообщила она мне и подала пальто, такое же изысканное и ровно настолько же непрактичное.
   Неодобрительно и даже будто бы с жалостью оглядела меня.
   - Замерзнете же ведь, барышня, - всплеснула она руками, - чай не месяц май.
   - Апрель, - улыбнулась я, - все в порядке, Груша. Не беспокойся.
   - Ох, и незавидная доля у вас, барышня, - тихо сказала она мне вслед.
   Сделала вид, что не расслышала. С утверждением этим я могла бы поспорить. Вряд ли мое положение было хуже большинства жителей государства. Нищета и прикрытое красивыми словами рабство. Болезни и голод. Война, которую не принято вспоминать, но невозможно забыть. Бесконечная череда восстаний и ... террор.
   Нет, милая Груня, я обласкана судьбой.
   Сырой воздух забрался под одежду, казалось еще в тот миг, когда отворилась входная дверь. Медленно спустилась с широкого крыльца, неудобная обувь не предполагала иной походки.
   Соболев и Милевский вели беседу, вернее, беседу вел сосед княжны. Алексей изредка кивал, не считая нужным даже смотреть на собеседника. Собственные сапоги были для князя занимательней. Анастасии Алексеевны не было видно.
   Алексей поднял на меня глаза, а потом и Соболев заметил меня. Расправила плечи и улыбнулась гостю.
   - Прекрасное виденье, - крякнул мужчина, подставляя локоть. - Я счастлив знакомству с вами, Мария Михайловна.
   - Да вы дамский угодник, Григорий Иванович! - шутливо ударила я его по руке. - А где же Анастасия Алексеевна?
   - Княжне нездоровиться, - коротко ответил Алексей. - Пройдемте к оранжерее?
   - Да, конечно, - согласилась я и подарила Соболеву одобрительный взгляд.
   - В такой компании хоть на край света! - обрадованный, он продолжил громко сыпать комплименты. - Дорогая Мария, когда вам надоесть служить у князя, знайте, я с радостью возьму вас в секретари! - распалялся он больше и больше.
   - Непременно, дорогой Григорий Иванович, непременно, - кивнула я. - Это очень щедрое предложение.
   - Вы банкрот, Соболев, - сухо бросил Милевский. - Думается мне, что поддавшись чарам прекрасной дамы, вы слегка забылись.
   Князь ускорил шаг, нам оставалось лишь догонять его. Ставший еще более красным от замечания князя Соболев опустил плечи, разом став меньше и тише.
   - Уверена, это ненадолго, - поспешила я вернуть его в веселое расположение духа. - Такой умный мужчина сумеет справиться со всеми сложностями.
   - Да, - вновь воспрял он. - Вы совершенно правы! Пойдемте же скорее в оранжерею, я слышал, с красотой цветов Анастасии Алексеевны мало что может сравниться. Разве что вы, Мария Михайловна. Вы краше любого цветка.
   - А ты Соболев, надо думать шмель? - не оборачиваясь, заметил Милевский.
   Я звонко рассмеялась, а Соболев, не понимая иронии, и принимая вольное обращение князя за знак будущей дружбы, присоединился ко мне. Милевский же хохотал так же неискренне, как и я.
   Театр двух не самых лучших актеров для одного не самого умного зрителя. Вряд ли столь недалекий человек мог бы организовать кражу, а затем и убийство подельника.
   Но он мог быть знаком с тем, кто стоит за всем этим.
   Отдельно стоящее здание с высокими окнами скорее напоминало сарай, чем зимний сад. И все же это и была цель нашей прогулки. Алексей отворил дверь в оранжерею. Любимый уголок его тетушки встретил нас теплом и запахом прелой земли. Островок лета посреди ранней весны. Сейчас я завидовала цветам, ведь им не нужно было снова возвращаться на улицу.
   - Какая прелестная картина, - громко восхитился Соболев. - Цветы зимой - это чудо!
   Милевский тонко улыбнулся. Соболев говорил банальности и был банален. Интерес и расположение князя к мужчине иссякли ровно тогда, когда мне стало известно об аресте Бортникова.
   - Григорий Иванович, что ваш кружок? Вы читаете европейских политиков, пишете государю проекты или предпочитаете другие, менее законные методы воздействия на власть? Как большевики, например.
   - Право, Мария Михайловна, не стоит вам забивать прелестную головку скучными мужскими делами, - попытался отшутиться мужчина.
   Только руки его отчего-то стали дрожать, и вряд ли виной тому был холод.
   - Вы правы, нет ничего скучнее политики, - ласково улыбнулась я. - Зачем же нам обсуждать террористов? Не ясно только, откуда у них деньги на все эти безобразия? Неужели среди аристократии находятся сумасшедшие, готовые поддержать революцию? Или все это происки Запада?
   - Не могу знать, - поспешно ответил Соболев и отер выступивший на лбу пот.
   - Ах, какая чудесная фиалка! Бархатные лепестки, - указала ладонью на пышную красавицу.
  
   "Господин Соболев имел отношение к краже", - поняла я. Только первое порученное мне расследование не вызывало никакого азарта.
   Мне не удалось отвлечь мужчину от страхов, вызванных моими вопросами. Если только одно упоминание о запрещенном кружке вызывает у него такую реакцию, что же он скрывает?
   И как это связано с покойным Петренко?
   - Душно, - достал он платок. - Нервы ни к черту, - вытер он лицо. - От всех этих новостей голова кругом.
   - Вы уже нашли нового адвоката? - невзначай поинтересовалась я.
   - Ох, батюшки! - ненатурально воскликнул Соболев. - Совершенно запамятовал, у меня же назначена сегодня встреча с Московским законником!
   - Тогда тебе следует поторопиться, - равнодушно сказал Алексей.
   - Мария Михайловна, был очень рад! - поклонился мне мужчина. - Алексей Сергеевич, до встречи!
   - До свидания, - попрощалась я со спиной спешно покинувшего нас мужчины.
   Посмотрела на хмурого Алексея, присела и погладила цветок.
   - Хочешь оставить поместье и вернуться в столицу, - сказал он, и это не было вопросом.
   - Хочу, - не стала отпираться я.
   - Ты останешься в Москве.
   Поднялась с колен и уткнулась в ворот чужого пальто.
   - Ты превращаешь мою жизнь в ад, Алёша.
   В темных глазах отразился свет.
   - Ты не одинока, Мари, - взял он меня за подбородок. - Я там уже давно.
   Алексей отвернулся, отбросил куда-то в сторону ненужную трость. Опустила взгляд. Там, под моими ногами, был растоптанный лист. И я была растоптана. Прошлое и настоящее стали слишком тяжелой ношей. Я уронила свой крест и теперь ждала неизбежного возмездия. И оно не замедлило наступить.
   Губы его были горячей огня. Не поцелуй - ожог. Болезненно нежное, выжигающее внутренности прикосновение. Закрыть глаза, уступить силе и забыться в его объятьях...
   Ты сбросишь на землю пальто, туда же отправится платок. Я нахмурюсь - помяты цветы. Но застыну, не в силах отвести взгляда от того, как ты снимаешь рубашку. Руки твои безошибочно найдут застежку неудобного платья. Оголят плечи. Часто-часто станет стучать сердце, и дыхание станет прерывистым. Ты опустишься на колени, станешь ласкать мои бедра, избавишь от остатков одежды, и я увижу тебя, смуглого, совершенного возлюбленного погибшей сестры. Это она видит сейчас себя в отражении темных глаз. Она с низким стоном шепчет твое имя, так больно ждать, так нужно заполнить ей пустоту где-то внутри. И ты позволишь ей ощутить себя цельной, а потом предашь.
   Снова.
   Так уже было. Но не будет сейчас.
   Мы безмолвно стояли напротив. Несколько минут, а может быть и часов. Собранные и равнодушные, уставшие и опустошенные. Случайно оказавшиеся рядом герои чужих историй. За окнами оранжереи снова разбушевалась природа, дождь мешался с дождем, напоминая обычный столичный пейзаж ранней весны.
   - Алексей Сергеевич! Мария Михайловна! - вбежала в здание запыхавшаяся Груня. - Княжна срочно просит вас к дому!
   - Что-то случилось, Груша? - спросил Алексей.
   Я оправила смятое платье.
   Девушка испуганно закивала головой.
   - В поместье вернулся царевич...
  
   Анастасия Алексеевна что-то с улыбкой рассказывала гостям. Дмитрий сидел в кресле, выстукивал обутой в тяжелый сапог ногой простой мотив, смотрел в одну точку и, казалось, совсем не слышал слов напуганной внезапным возвращением высокого гостя хозяйки.
   Толстой не спускал с юного друга покрасневших глаз, а Одоевский был единственным в этой компании человеком, вежливо слушающим щебет княжны.
   - Мария! - дернулся в кресле Дмитрий. Вскочил на ноги и пошатнулся. Толстой, будто ожидавший, что скоро его помощь станет царевичу необходимой, подержал юношу и неодобрительно посмотрел в сторону. На скулах его заходили желваки.
   - Ваше высочество, - несмело улыбнулась я. - Вы решили задержаться в Москве? - задала тот волнующий всех вопрос, который никто не решался озвучить.
   - Да, - твердо ответил он, поморщился, - нет, - дернул головой, - все не то, - задумался о чем-то, замолчал и, наконец, увидел за моей спиной Милевского.
   На бледном, тонком, почти девичьем лице появилась улыбка. Улыбка пресытившегося жизнью пленника пороков.
   - Я приехал забрать у вас Марию, князь, - громко сказал Дмитрий.
   - Забрать? - деланно рассмеялся Алексей.
   - Именно, - подтвердил юноша, - а я прощу вам вчерашний карточный долг, Алексей Сергеевич. Я весьма щедр, дорогой князь.
   Жестокий ребенок. Младший залюбленный сын, отбирающий игрушку у старшего брата.
   Алексей подобрался, закрыл меня собой. То ли защищая от мира, то ли пряча от любопытных глаз. Вышла из-за его спины.
   - Карточный долг священен, - озвучил Милевский. - Только мы ведь не садились за стол...
   - Нет? - нахмурился Дмитрий, разом сделавшись похожим на обиженного ребенка. Тяжело опустился в кресло, нашел меня глазами, кивнул сам себе, будто разрешив наконец особенно сложную задачу. - Неважно. Мы отправляемся немедленно.
   - Как же так... - прошептала побледневшая Анастасия Алексеевна. - Машенька?
   Взяла Алексея за руку, останавливая, не давая сказать царевичу тех слов, что нельзя говорить.
   Нельзя говорить "нет".
   Улыбнулась княжне - не нужно меня жалеть. Участие станет трещиной в и без того шаткой опоре моего маленького мира.
   - Вы позволите мне подняться за вещами? - вежливо поинтересовалась я.
   - Разумеется, - ответил за Дмитрия Одоевский.
   Царевич, тяжело дыша, невидящим взглядом смотрел куда-то перед собой. В обитом бархатом кресле ожидало хозяина оставленное тело.
   Все мои вещи остались в Москве. Я поднялась в спальню лишь для того, чтобы забрать блокнот. Судя по тяжелым шагам позади, Алексей пожелал помочь мне собраться. Оставлять поместье было не жаль. Слишком многое напоминало о навсегда утраченном прошлом. О старых, непоправимых ошибках, одна из которых сейчас стояла рядом. Слишком близко. Спиной я чувствовала тепло его тела и тонкий запах мужского одеколона. Лишающее воли сочетание.
   Нельзя верить телу, оно обманет, с восторгом приняв желание за любовь. Нельзя закрывать глаза, наслаждаясь близостью, за каждый миг слабости ты заплатишь собой.
   - Молчишь? - спросил он меня.
   Развернулась, отошла от него и пожала плечами в ответ.
   - Мальчишка приписывает мне несуществующий долг, выменивая тебя будто бесправную рабыню, а ты молчишь?
   - Не мальчишка, царевич, - поправила я Милевского. - Сухость кожи, бледность, суженный зрачок... Дмитрий ведь болен. Это опиум, Алексей. Странно, что ты не заметил.
   Упрямо сжал зубы.
   - Даже если и так... ты ведь не вещь, Мари.
   Я нашла наконец спрятанную под подушкой тетрадь. Не стоит ворошить прошлое. Пусть останется здесь.
   - Разве? - ответила я князю и вышла за дверь.
   Наши сборы были быстрыми. Изломанные движения царевича, больной взгляд Алексея. Понимающие горькие усмешки мужчин и бледная хозяйка поместья, вынужденная улыбаться и играть глупость. Княжна одолжила нам экипаж. Слуга доложил о готовности. Дмитрий, будто не желая задерживаться ни на секунду, поднялся с кресла и упал на пол. Анастасия Алексеевна громко охнула, но тут же замолчала, наткнувшись на предупреждающий взгляд Толстого. Одоевский подхватил Дмитрия на руки. Совсем так же, как нёс меня недавно Алексей. Прижимая к себе, баюкая, будто дитя.
   Вся наша странная процессия вышла на широкий двор.
   - Поставь меня на землю, - тихо но твердо сказал Дмитрий.
   Но Одоевский упрямо поджал губы и сделал вид, будто не слышал. Усадил царевича на подушки и сел рядом.
   - Садитесь, Мария, - приказал Толстой и принял вожжи.
   Бросила последний взгляд на усадьбу. Старый дом улыбался открытыми ставнями, грел теплым светом, льющимся из занавешенных окон. Обнимал запахом дерева и теплого хлеба.
   - Прощайте, Анастасия Алексеевна, Алексей Сергеевич! - поклонилась низко.
   - Прощай, Машенька, - сказала княжна в ответ.
   Алексей же ушел с крыльца. Хлопнула входная дверь. Весенний ветер напомнил о том, что наряды подаренные князем, не предусмотрены для прогулок, и я прошла к открытой коляске.
   - Стойте! - выбежала во двор запыхавшаяся Груша. Подбежала ко мне и подала увесистый сверток, - Это вам, барышня!
   - Что это, Груша?
   Развязала ткань, внутри лежал вывернутый наизнанку лисий полушубок.
   - Анастасия Алексеевна просила передать, что это от неё, - вздохнула девушка. - А это от меня, - вдруг улыбнулась она и достала из-за пазухи завернутые в холщовое полотенце пироги.
   - С капустой! - безошибочно угадала я начинку и рассмеялась. - Неужели ты помнишь?
   - Храни Вас Господь, барыня, - с чувством сказала Груня, усаживая меня в экипаж. - Даст Бог, свидимся.
   - Прощай, милая! - ответила я, уверенная в обратном.
   Я никогда больше не увижу обитателей Остафьево.
   Не было привычного "Трогай", коляска тихо тронулась со двора
   От щелей веяло холодом. Я расправила рыжий подарок и накинула на плечи. Медовый закат окрашивал озеро в осенние краски. Холодный ветер пускал круги по серой глади. Два белых лебедя склонили друг к другу нежные шеи. Весна...
  
   После той страшной ночи я не могла есть. Оставленная на попечение княжны сирота, казалось бы, не приносила хозяйке хлопот. Но так казалось лишь ей самой. Впрочем, в те дни меня мало беспокоила действительность. Перед глазами стояли искаженные ужасом лица, а услужливое воображение с радостью демонстрировало труп угоревшей девушки. В носу стоял запах гари и страха, в голове бесновался пожар.
   Цена за свободу была слишком велика. Жаль, что платить пришлось чужой жизнью.
   - Машенька, почему вы не едите? - в мой пылающий мир врывается обеспокоенный женский голос.
   Молчу, нет сил ответить, что пища пахнет гарью и отвратительно черна на вид.
   Через несколько недель, а может быть дней или часов в поместье приехал местный батюшка. Отец Павел поздоровался со мной, что-то спросил. Я, кажется, ответила. А потом он достал из-за пазухи карандаш и сложенный вчетверо лист бумаги.
   - Рисуй, дитя, - ласково молвил он.
   Руки, будто чужие, стали чертить линии. Абстрактные круги и квадраты, такие же странные, как на модных нынче картинах. А потом что-то мокрое побежало по моим щекам.
   - Ангел, - выдохнул мужчина и погладил изображение. - Видишь, как широко он раскинул крылья?
   - Нет, - рассмеялась я. - На моём рисунке были лишь неряшливые линии.
   - А я вижу, - в тон мне улыбнулся отец Павел.
   Батюшка ушел, а я осталась наедине со своими рисунками. Когда в комнату заглянула Груня, я велела ей немедля принести пирогов. С капустой.
   Спустя несколько месяцев, будучи уже на службе, я узнала, что отец Павел теперь служит в Петербурге, в Никольском, совсем рядом. Любимый собор теперь встречал меня его улыбкой.
  
   "Добьюсь свидания с Бортниковым, а потом схожу к батюшке" - решила я. Надеюсь, Петр поможет...
   - Сядьте рядом, - вдруг хрипло сказал царевич.
   Господин Одоевский с готовностью уступил мне место после Дмитрия. Юноша взял меня за руку. Пальцы его были словно лёд, я поправила полушубок, накрывая наши ладони.
   - Вы ведь ангел, Мария. Расскажите мне о небе.
  
  
  

Глава 10

   Константин Одоевский был весьма привлекателен. Гвардейская выправка, скупые движения, волевой подбородок, длинные музыкальные пальцы. На высоком лбу мужчины не было ни одной морщины, но яркие зеленые глаза его, выдавали возраст. Ум. Опыт. Усталость. Наш путь давно подошел к концу, остановились лошади, тусклый фонарь освещал почти пустую привокзальную площадь, Одоевского, которого я разглядывала теперь уже безо всякого стеснения и его собеседника.
   Одетый в темное мужчина о чем-то докладывал графу. Неприметная одежда, неприметное лицо. Если бы не работа в архиве, вряд ли бы я узнала в нём коллегу. Судя по тому, как резко вдруг напряглись скулы на лице Одоевского, полученные сведения не были приятными. Впрочем, вряд ли наши донесения бывают иными.
   Дмитрий протяжно застонал, и я вынуждена была оторваться от своих наблюдений. Положила ладонь на высокий чуть влажный лоб юноши, ласково провела по лицу и поправила светлые волосы. Он забылся тяжелым сном по дороге в Москву. Думаю, его утомили мои рассказки. Что может быть интересного в строфах, каждое слово в которых знаешь сам?
   "И свет во тьме светит, и тьма не объяла его", - тихо прошептала я и погладила спящего юношу по щеке.
   Кто-то резко открыл дверь, в наш сонный мирок ворвался холодный воздух и господин Одоевский. Проснулся Дмитрий, и Толстой, словно собака почуявшая пробуждение хозяина, присоединился к нам.
   - Где мы теперь? - резко поднял голову Дмитрий, а затем сел, по-прежнему не выпуская моей руки.
   - На вокзале, - с готовностью ответил Толстой.
   Удивленно вскинул бровь, глядя на такое явное расположение, но ничем не выразил эмоций. Аристократ. Идеальные манеры. Аккуратно высвободилась.
   - Поезд подан? - Дмитрий снова взял меня за руку.
   - Подан, - кивнул Одоевский и достал из-за пазухи часы, - а теперь уже ушел, - с щелчком закрылась круглая золотая крышка. - Мы же поедем следом.
   - Причина? - устало вздохнул царевич.
   - Ничего такого, - поправил перчатки граф, - в столице беспорядки. Излишняя предосторожность.
   - Не лги мне, Константин! - окрикнул его Дмитрий.
   Одоевский выразительно посмотрел на сплетенные руки, мою и царевича.
   - Не стану, - покачал головой, - сегодня в столичном приюте прогремел выстрел. Кто же станет стрелять в детей, тем более, если среди посетителей одна из принцесс?
   - Кто? - прикрыл глаза юноша.
   - Ольга Николаевна.
   - Как скоро отправление? - наконец отпустил меня Дмитрий.
   Поправила смятое платье.
   - Ждут только нас, - отчитался граф.
   Я накинула на плечи полушубок, приняла руку Толстого и спрыгнула на выложенную камнем улицу.
   - Странный вы секретарь, Мария, - заметил Толстой.
   - Отчего же? - поймала любопытный взгляд.
   - Слишком спокойно воспринимаете расположение царственных особ, - подал мне локоть. - Вам больше подошла бы другая роль.
   - Какая же? - с интересом спросила я и взяла мужчину под руку.
   - К какому роду вы принадлежите? - вопросом на вопрос ответил Толстой.
   - Мне лестны ваши речи, князь, но боюсь, вы ошиблись в выводах.
   - Мария последняя из Шуваловых, - вмешался в разговор Одоевский. - Вы необычайно похожи на мать, госпожа архивариус.
   - Благодарю, - коротко кивнула. Господин Одоевский был весьма осведомлен.
   - Вот оно что, - задумчиво протянул Толстой.
   - Мария, - обернулся царевич, - не уходите от меня.
   Извинилась и встала подле юноши. Снисходительно-жалостливые взгляды - привычная реакция давних знакомых. Иногда я ловила себя на мысли, что пренебрежительное молчание много лучше лживого участия.
   Может быть, Настя понимала это даже лучше?
   Мы прошли в поезд. Невидимая охрана по молчаливому приказу Одоевского закрыла нас от остальных пассажиров и всего вокзала. Я ошиблась, князь не был нянькой Дмитрию. Он отвечал за безопасность царевича. Кем в этой компании был Андрей Толстой, мне лишь предстояло узнать. Только нужны ли эти знания архивариусу?
   Я смотрела в окно на медленно убегающую первопрестольную, красавица-Москва сонно подмигивала мне старыми фонарями. Жаль, что не удалось напоследок обнять Настасью. Жаль, что прощание с Отафьево скорее напоминало побег.
   Зачем Белянин выслал меня из столицы? Как один из лучших адвокатов оказался в тюрьме? И как этот факт так скоро оказался в газетах? Всё это можно было узнать лишь по возвращению. Поездка оказалась короче, чем я могла себе представить.
   Петербург настойчиво звал меня домой.
   Что может быть интереснее, чем смотреть на сменяющиеся за окном пейзажи родного края? Знакомые с детства березки, пушистые ели. Поля, леса и болота. Я вглядывалась в темноту, и воображение с радостью откликалось на мой призыв. Я видела дорогу так же ясно, как и при свете дня.
   - Вам следует отдохнуть, Мария, - встал за моей спиной Дмитрий.
   Стекло отразило неуловимо похожие лица.
   - Зачем вы забрали меня с собой? - тихо спросила я. Так чтобы мой вопрос услышал лишь тот, кому он адресован.
   - Потому что вы хотели уехать, - просто ответил Дмитрий. - Разве нет?
   Разве можно усомниться в правдивости слов принца? Никогда. Выдохнула что-то восторженное. Он галантно принял ответ. Сослалась на усталость и ушла в свое купе. Сон наступил почти мгновенно. Или он и не прерывался?
   Наваждение.
  
   Я проснулась будто от толчка. Открыла глаза и удивилась яркому полуденному солнцу. Руки дрожали, быстро-быстро стучало сердце. Яркие краски, звенящие мысли. Словно фарфоровая кукла вновь обернулась человеком, и забытые эмоции разрывают на части остывшее сердце.
   Алексей действовал на меня будто опиум. Я понимала Дмитрия лучше, чем он мог представить.
   "Иван!" - кричал кто-то в голове. "Иван!" - с каждым ударом сердца все громче.
   Иван!
   Ураган разрозненных мыслей ворвался в голову. Где он, что с ним? Как Белянин мог допустить этот арест? Кто свидетельствовал против Бортникова? Мало, ничтожно мало информации! Невозможно ничего изменить, невозможно ничего предпринять.
   Прошла в уборную, умылась ледяной водой и взглянула на свое отражение. Лихорадочно блестящие глаза, красные щеки и опухшие губы красноречиво напоминали о том, что вчерашнее происшествие в оранжерее мне не привиделось. Архивариус столичного сыска растрепанным видом напоминал персонажа своих картотек.
   Наваждение... наведенная жалость, наведенная страсть. Вынимающие душу поцелуи и руки, которые сводят с ума. Нельзя быть рядом, опиум лечит боль, но от него нет лекарств.
   - Черт подери, Алеша, почему все так? - стукнула кулаком по столу. Звякнула металлическая раковина. - Не прощу тебе Ивана...
   Впрочем, я и себе Ивана не прощу.
   "Любимый город и тебя свел с ума, - усмехнулась. - Споришь с тем, кого оставила много верст назад". С тем, кто и на расстоянии ближе всех других.
   Вышла к мужчинам. Все трое поднялись с кресел. Короткое приветствие. Ничего не значащие фразы о погоде, дороге и самочувствии. Вбитый с рождения этикет.
   Нам подали чай и вчерашние новости. Я уселась за маленький столик, листала газеты и прислушивалась к неспешной беседе мужчин. Двое богатейших дворян Империи обсуждали резко выросшие за последний год объемы производств в металлургической и химической промышленности. Слух мой выхватил названия нескольких самых известных в стране синдикатов и картелей. Монополизация обогатила богатых.
   Одоевский выразил недовольство хронической нехваткой квалифицированной рабочей силы и отсутствие в связи с этим возможности поставлять в Европу готовую продукцию. Эмоциональная речь его не была абстрактной, а относилась в большей степени к собственному опыту. Все выписанные иностранные специалисты не спешили делиться знаниями, а дорогостоящая линия, которая была приобретена совсем недавно, постоянно ломалась и за счет обслуживания становилась еще более дорогой.
   Толстой слушал, вставлял дельные замечания, не забывая при этом следить за Дмитрием и мной. Царевич что-то читал.
   Я просматривала заголовки, ни на чем толком не заостряя внимания. Полиция разогнала недовольных, остановка поезда из-за заснувшего на рельсах пьяницы, драка в тюрьме.
   Иван...
   - С земли нынче большой спрос, да малый прок, - громко сказал Толстой.
   Уронила газету и больно ударилась об острый край мебели.
   - Вот и Зельцов понял, что от модернизации этой одни убытки, - продолжил князь.
   Лишь Дмитрий на секунду отвлекся от чтения, выгнув светлую бровь.
   - А как же знаменитый на всю губернию трактор? - хмыкнул Одоевский.
   - Вероятно, ушел вместе с землей, - развел руками князь.
   Дворянство продавало земли, все более и более вовлекаясь в предпринимательство. Прогресс шагал по земле широкими шагами, но по-прежнему обходил стороной крестьян и рабочих.
   Может быть, в чаяниях отца все же была толика смысла?
   - Мария, куда вы? - удивленно спросил Толстой, и я осознала себя стоящей у выхода из купе.
   - Простите, - дернула плечом. - Захотелось немного пройтись.
   - По вагону? - привстал Дмитрий.
   - Почему нет? - взяла себя в руки и уже спокойнее добавила. - От долгой дороги ноют ноги. Прогулка, пусть и такая короткая, лучший способ справится с проблемой.
   - Константин?
   Одоевский понял Дмитрия с полуслова, что-то бросил охране, и бледный царевич протянул мне руку, приглашая на странный променад.
   Не было никакой прогулки. В тот момент, когда наши руки соприкоснулись, невыносимо громко заскрежетали колеса и покачнулся вагон. Застонало железо. Стулья, газеты, бокалы с глухим звуком падали на пол. Все мои попытки удержать равновесие закончились ни с чем, мы оба упали на красный ковер. Заорал Одоевский, ему вторил Толстой. Исполинская машина наконец остановилась, и я попыталась высвободиться. Не вышло. Дмитрий крепко прижимал меня к себе. Неожиданно сильные руки были подобны тискам.
   Все вокруг пришло в движение. Тяжелый топот ног тонул в мягком ворсе ковра. Где-то рядом кричали и ругались пассажиры, плакали дети, визгливо залаяла карманная собачка
   Подняла голову и увидела алый росчерк прямо над бровью юноши. При падении он ударился о тот самый злополучный столик, и теперь красная жидкость тоненьким ручейком текла по его скуле. Потянулась к нему и запачкала руку в чужой липкой крови.
   Водоворот будто бы чужих воспоминаний парализовал тело.
   Яркий свет сквозь высокие окна. Святой лик. Кровавые слезы. Запах мирры. Церковные напевы. Задыхаюсь, и острая боль пронзает руку. В храме не может быть так страшно...
   - Адово пламя! - подбежал Толстой, ощупал пульс.
   Я снова оказалась в поезде "Москва-Петербург".
   Дмитрий поморщился, сжал еще крепче.
   - Assez de betises!* - приказал царевич.
   Мужчины облегченно вздохнули.
   - У вас кровь, Ваше Высочество, - заметила я и аккуратно отстранилась, возвращаясь в реальность. - Принесу платок.
   Посмотрела на испачканную в чужой крови ладонь. Красная, как и у всех.
   Почему же запертая кем-то память открывается только тебе?
   Одоевский был отправлен Дмитрием выяснить причины столь резкой остановки состава. Толстой вышел в коридор и, представившись, успокаивал пассажиров. Искомый платок нашелся в кармане платья. Вернулась и приложила белую ткань к ранке.
   - Забавно, не правда ли? - улыбнулся Дмитрий.
   - Что же забавного вы нашли в ссадине? - посмотрела в синие глаза.
   - Вам ведь даже не нужен дар. Достаточно просто быть рядом, - ответил юноша.
   Ледяной холод сковал сердце. Отвернулась. Ты ведь все равно сгоришь, царственный мальчик. Не от моего огня. Болезнь уже разрушила твое тело.
   Красавец Одоевский стремительно ворвался в купе.
   - Что же произошло, Константин? - Дмитрий забрал у меня, ставший красным платок.
   - Впереди сошел наш литерный, - буднично ответил мужчина. - Часть дороги уничтожена взрывом. Боюсь, наше путешествие придется продолжить менее комфортным способом.
  
   Состав гудел как растревоженный улей. Испуганные пассажиры спешили покинуть замерший поезд. Тюки, коробки и чемоданы были свалены у выходов. Ото всюду раздавалась громкая брань вперемешку с причитаниями. Вагоновожатые призывали граждан к порядку. Надо сказать, помогало мало.
   Пассажиры первого класса, как им и было велено, ждали дрезину в роскошных купе. Та должна была довести нас до ближайшей станции. Благо, мы почти достигли Петербурга. До рабочего Колпино оставалось не более получаса. Вернее, мы проехали его полчаса назад.
   Смешная крытая железная повозка спрятала нас от любопытных глаз. Кажется, недовольство рискнул высказать лишь один не особенно трезвый крестьянин. Мутные глаза, неопрятная борода, драный тулуп. Впрочем, сейчас чужая реакция волновала меня меньше всего. У Дмитрия несколько часов не останавливалась кровь.
   - Не смейте рыдать, - шепнул мне Толстой, подсаживая. - Он не терпит жалости.
   Прикрыла глаза в знак согласия. Что ж, хотя бы в одном мы похожи.
   Один на один с болезнью и один на один с миром.
   Станционное здание было, пожалуй, одним из самых красивых в городке. Маленькая башенка, на ней высокий шпиль и резной навес от непогоды. Большинство домов здесь напоминали сараи. Прямоугольник в два этажа и простая двускатная крыша. На платформе почти не было людей. Наскоро сколоченное деревянное ограждение вызывало обоснованные опасения. Казалось, дотронься - рухнут. Кое-где между ржавыми рельсами лежал грязный снег. Светлое серое небо слепило глаза. Остро пахло солярой и весной. Нас уже ждали. Одоевский отдал распоряжения на счет оставшихся в поезде пассажиров, проследил за охраной и был деятелен и любезен, несмотря на выдававшие его нервозность напряженные жесты.
   На просьбу позволить мне доехать до столицы самостоятельно, со всей возможной деликатностью приказал немедля занять место в автомобиле. Глупая мышка избежала капкана, угодив в мышеловку.
   - Ваше Благородие! - подошел к Одоевскому молодой офицер и щелкнул каблуками. - Позвольте доложить.
   - Дозволяю, Григорий, - кивнул мужчина и кивнул коротко мне, давая тем самым понять, что вопрос исчерпан.
   Мне не нужно было повторять, я последовала распоряжению. Вряд ли мне сообщат об истинных причинах крушения. Но слово "бомба" я смогла разобрать.
   Дмитрий держал у виска мокрый кусок ткани. Глаза его были закрыты. Села рядом. Вскоре к нам присоединился нарочито веселый Толстой. Князь громко шутил, в лицах пересказывал какой-то несмешной анекдот и не сводил с Дмитрия больного взгляда.
   Коляска двинулась, Одоевский остался в Колпино.
   - Кто на этот раз, Андрей Федорович? - прервал очередную попытку пошутить царевич. - Коммунисты?
   - Человек задавший вопрос в чем разница между коммунистом и ослом, и сам не знает ответа... - пробормотал в ответ князь.
   - А вот это хорошая шутка, - усмехнулся Дмитрий.
   - Рад услужить, - браво ответил Толстой.
   - Отвезешь Марию на Гороховую, - вдруг сказал Дмитрий.
   - Слушаюсь.
   Подала Дмитрию свежий платок, взамен приняв перепачканный. Руки начало жечь, синий огонь рвался на волю. Наследие рода стремилось уничтожить испорченную кровь. Ему было все равно, какие чувства при этом испытывает невольный убийца. Впервые за много лет дар не слушал меня. До боли закусила губу. Это я - хозяйка тебе, не наоборот.
   - Что с вами, Мария Михайловна? - обеспокоенно спросил Толстой.
   - Долгая дорога утомила меня, - вымученно улыбнулась. - Всего лишь усталость.
   Дорога до столицы была размыта. Тяжелая машина медленно двигалась вперед, периодически застревая в грязи. Андрей Федорович вглядывался в бледное лицо царевича, более не изображая весельчака. В том отпала необходимость - царевич уснул сидя, с платком у виска. Жалость разрывала меня на части, и я читала про себя молитву, чтобы не поддаться чувствам. Забрать грязный платок из ослабевших пальцев, положить светлую голову себе на колени... Снова по телу будто прошла молния. Не стоит дразнить взбунтовавшийся дар...
   В городе было шумно. О том, что мы на месте я поняла по знакомым звукам. Стук копыт, шорох колес, скрип трамваев. Крики газетчиков, извозчиков, продавцов. На контрасте с тихой Москвой и еще более тихим Остафьево гул родного города казался чудовищно громким. И все же этот весёлый шум был музыкой для моих ушей. Петербург здоровался со мной.
   "Вот ты и дома, Машенька", - говорил он мне. Я смотрела в окно и улыбалась, фонари радостно подмигивали мне в ответ, львы склоняли головы, приветствуя хозяйку, и я трепала их по мраморной холке.
   - Полно, хороший мой! - смеялась я, закрываясь от шершавого языка. - Я тоже скучала...
   Пронзительно орали двуглавые орлы на решетках, шелестели крыльями, и суровые титаны на миг подняли взоры, чтобы убедится - вернулась.
   - Наблюдать за вами одно удовольствие, Мария Михайловна, - тихо сказал царевич, и я наконец заметила, что автомобиль не движется больше.
   - Простите? - посмотрела на Дмитрия и ощутила, как мой город нехотя отпускает меня.
   Ему не понравилась такая бесцеремонность.
   - Вы любите город, будто он мужчина. Удивительно, но я почти ревную.
   Дверь со стороны Дмитрия открылась. Императорский гвардеец помог юноше выйти.
   Это не так, царевич. Я люблю его много больше. В своей очаровательной ветрености, он никогда не предаст.
   - До скорой встречи, Мария, - попрощался со мной Дмитрий, и в этом вежливом обещании я почувствовала угрозу.
   Лучше бы нам никогда не встречаться. Может быть, тогда бы у тебя был шанс?
   - Куда едем, Мария Михайловна? - спросил Толстой.
   С трудом удержалась от того, чтобы назвать Заячий остров.
   Сообщила Толстому номер дома и откинулась на сидении. Ехать в крепость и требовать немедля выдать Ивана - то, чего я желала больше всего. Только без соответствующего пропуска мне нечего делать в Тюрьме. Разве что тихо выть под её окнами, но и это абсолютно бессмысленное действие. На дворе ночь, слишком поздно ехать в Департамент. Вряд ли Андрей Аркадьевич обрадуется, если я решусь навестить его во время домашнего ужина. Вряд ли он вообще мне обрадуется...
   Я смотрела в окно и думала о том, как воспримет начальство своевольное окончание моей командировки. Стоит ли сообщать Белянину о причастности к этому царевича, и под каким предлогом выпросить пропуск...
   - А я ведь видел вас, Мария, - отвлек меня Толстой.
   В своих мыслях я снова была так далеко, что почти не чувствовала внимательного взгляда мужчины. Да и присутствие его рядом почти не трогало меня, что было более чем странно. Он не вызывал опасений, не давил властностью как Милевский, не тревожил чувства как Дмитрий, не был породист как Одоевский. Стройный, круглолицый, даже немного женственный, он вызывал ассоциации со щенком спаниеля. Только щенок этот при желании мог откусить тебе руку.
   - Поделитесь, где? - поддержала разговор.
   Я не помнила его среди гостей отца. Не помнила, чтобы мы виделись у кого-то другого, в той, прежней жизни. Совершенно точно не встречала я его и в Департаменте. Пожалуй, его ответ был интересен мне.
   - Среди фотокарточек моей невесты, - улыбнулся он одними глазами. - Вы ведь воспитывались в стенах Смольного?
   - Воспитывалась, - не стала отпираться. - Да, это вполне возможно. Вы должно быть весьма наблюдательны, князь. Ведь изображения на общих фотокарточках не самые лучшие. Слишком мелкие. Может быть, кто-то из девушек немного похож на меня.
   - На общих? Да, конечно. Но я говорю не об общих карточках. Вы, вероятно, были дружны с моей невестой. Ваша фотография стоит в спальне у Анастасии Андреевны Денских.
   - Да... мы общались, - во и все что я смогла выдавить в ответ.
  
   Мама любила фотографироваться и фотографировать. Эксцентричное увлечение не особенно афишировалось среди общих знакомых, но и не было порицаемым в обществе. В наш безумный век войн, индустриализации и феминисток, нежная любовь к черно-белым картинкам казалась безобидной. Я и Оля давно были любимыми моделями госпожи Шуваловой. Нашими портретами был украшен весь дом. Когда не стало Ольги, прежней мамы не стало тоже. Ту фотографию я делала в ателье. Так распорядился Алексей. Родители, конечно, не смели перечить.
   Почему фотограф сделал два кадра? Наверное, случайно. И Настя, которая была тогда со мной, попросила подарить ей одну.
   - Ты тут такая хмурая, - заметила она, - вложу в книжку по вязанию.
   - Зачем? - расхохоталась я.
   Она нежно провела по моему изображению, зажмурилась и ответила:
   - Стану я ленится, отложу недовязанный носок, а ты на меня сурово посмотришь, мол, Настя, как тебе не стыдно? И я довяжу.
   - Железно, - согласилась с озвученным доводом и попросила перо.
   "Любимой Настеньке, на добрую память", - надписала я на обороте. Поставила год, размашисто расписалась. Настя кивнула, а потом ненадолго замерла, читая подпись.
   - Что не так? - укуталась в мамин платок.
   - Всё, - ответила она. - Всё так! Пошли за конфетами!
   Конфеты немного горчили. Наверное, потому что были оплачены не мной.
  
  
   Мы почти приехали. Я не спрашивала у жениха Насти о том, как она, чем живет, чем дышит. Почему остригла косы, зачем вступила в кружок. Как он мог допустить, чтобы из юной смешливой девушки ушла жизнь. Как он смеет не вмешиваться в её жизнь и дозволяет Денских ночные прогулки с иностранкой.
   Это не моё дело!
   - Который час? - поправила платье.
   Он достал часы.
   - Почти восемь.
   - Прекрасно. Отвезите меня в Никольский.
   - Собор закрыт.
   - Мне это известно.
   - Это невозможно, - покачал он головой. - Вы ведете себя как ребенок.
   Он был прав. Совершенно, абсолютно прав. Потому что я и была ребенок. Заблудившееся посреди чужих жизней дитя.
   - Простите... - как глупо это звучало.
   Автомобиль въехал во двор. Толстой проводил меня до самой двери. Поклонился, поцеловал руку. Он смотрелся здесь так же нелепо, как и Милевский несколько дней назад.
   - Был чрезвычайно рад знакомству.
   - И я, - закрыла за собой дверь.
   В выстуженной квартире было темно. Зажгла свечу, прошла в спальню. Слишком холодно, и топить нет никаких сил. Женщина не может и не должна жить одна, так всегда говорила мама. Вынуждена признать, что в словах её была толика правды. Устало опустилась в кресло у окна. Оно выходило во двор, и сейчас я смотрела на то, как тусклый фонарь подсвечивает крохотный пятачок. Там меня целовал Иван...
   Если бы я знала, к чему это приведет... Тем более, что составить ему партию у меня не было ни единого шанса. И дело не в нищете. Разве захочет мужчина связать свою жизнь с недостойной.
   Глупости, всё это глупости. Может быть, зря я связала арест с Алексеем? Что это? Мания величия, клинический эгоцентризм? Это могло быть простым совпадением, случайностью. Банальной местью кого-то из конкурирующих адвокатов, или просто злым наговором.
   Или...
   Мог ли Бортников быть убийцей? Почему я не усомнилась в ответе? Что я знаю о нём, кроме рода деятельности? Какие газеты читает, что предпочитает на обед? С кем дружит, имеет ли любовницу? Последнее вызвало иррациональную злость. Я знала о нем чудовищно мало. Зато знала всё о другом.
   Согласно мигнул фонарь, и старый дворовый пёс вторил ему лаем. К входу приехал знакомый автомобиль. Оттуда стремительно вышел мужчина. Бросил взгляд на мои окна. Задула свечу.
   Уходи, меня нет здесь. Не услышал, зато я хорошо слышала, как быстро и тяжело он бежит наверх по лестнице. Видела, как руки касаются перил, отталкиваясь, а потом снова лаская старое дерево. Вышла в прихожую, подошла к двери и взялась за круглую ручку.
   "Нет", - безвольно опустила руки.
   Он ударил в дверь. Раз, а затем еще раз. Громче и громче, сильней и сильней. Одна в пустой квартире. Какое сопротивление я смогу оказать?
   - Маша, открой! Маша!
   Как забыть этот голос? Ты же ведь продолжаешь слышать его каждую ночь.
   Я смотрела на то, как содрогается тяжелая дверь. Как с хрустом отваливается на пол штукатурка. Как внутренний запор бьется о белую краску.
   - Маша! - выбит замок.
   Никакого сопротивления... на него тоже больше нет сил.
   - Душа моя, ты жива?!
   Он ворвался в мой дом, как когда-то давно в жизнь, без тени сомнений. Мой победитель, зачем тебе этот трофей? Он давно вышел из моды, и там, среди охотников, совсем не имеет цены.
   Глаза его горели безумным огнем, но он сдержался. Не тронул.
   Тяжело хлопнула соседская дверь. Истошный женский вопль огласил лестничную клетку:
   - Афанасий, не ходи! Господи, что ж это делается?! Убьют же ведь, убьют кормильца!
   Супруга купца Афанасия Никитича Барышева была дамой во всех отношениях приятной, но нервической и громкой.
   - Молчи, дура! - гаркнул Афанасий в ответ и поднялся на пол пролета вверх. - Мария Михайловна, вы в порядке?!
   Я не успела ответить, это сделал за меня Алексей. Вышел к соседу и, поздоровавшись с Афанасием, будто со старым знакомцем, стал объяснять что-то про заржавевший замок. Барышев гладил себя по отросшей бородке, охотно поддерживал разговор, предложил завтра же прислать плотника. Громким басом отправил спать всех проснувшихся из-за шума соседей и досадливо поморщился, когда дражайшая супруга его к возвращению отца в лоно семьи подключила еще и детей.
   - Надо идти, - развел он руками. - Доброй ночи, Алексей Сергеевич, Мария Михайловна.
   Значит, не ошиблась. Они и были знакомы. Моя огромная клетка не была такой уж большой.
   Мужчины раскланялись. В темном подъезде снова стало тихо. Никто не смел перечить Барышеву - самый богатый квартиросъемщик дома был авторитетом для всех. Я закрыла дверь на цепочку, Милевский продвинул металлический шарик на миллиметр дальше. До щелчка.
   - Зачем ты пришел, Алексей?
   Опустил глаза и сжал кулаки. Что нового ты сможешь сказать, или уже и сам не знаешь ответа? Улыбнулся робко, зябко повел плечами.
   - У тебя холодно. Разожгу печь.
  
  
   * придержи язык
  

Глава 11

  
   Утро началось с осознания.
   Отброшенный кусок чужой души болезненно медленно обретал собственное я. Свинцовые руки не желали слушаться, и ноги отказывались держать. За окном серебрился рассвет. Повернулась на бок и уткнулась в подушку. Алексея не было рядом, но расшитая Анной наволочка вопреки всякой логике хранила чужое тепло. Только он ведь ушел ночью?
   -Ангел мой, - тихий шепот, шелест огня.
   Усилием воли встала и оделась. В натопленной комнате было холодно. Подошла к изразцу - теплый.
   - Пожалуйста, едем домой, - падает на дощатый пол кочерга.
   Ты совсем не приучен к такой работе, вот и руки перепачканы черным.
   - Иди, Алёша, - пальцы на темный рукав пиджака, - соседи станут шептаться.
   Я закрыла сломанную дверь на запор - у меня нечего красть. Даже обуви, и то нет. Тонкие туфли, подаренные князем взамен новеньких калош и лисий полушубок, вместо форменного пальто. Занять у Петра денег?
   Только с чего отдавать?
   Впрочем, сначала стоит узнать стоимость нового комплекта.
   "Или не глупить и сказать Алексею", - мысль, как пощечина.
   Собрала все свои скромные сбережения. Надеюсь, хватит хотя бы на платье.
   И все же ты больна, Мари. Безнадежно больна им. Цепляешься за картонную жизнь, не желая принять горькую правду. Срываешь ногти о гладкий гранит родного города, и собираешь остатки разрушенной личности среди пыльных картотек.
   Если он рядом даже действительность становится неотличимой от сна. И тебя сомой не существует.
   - Кому-то пора к духовнику, - тихо сказала сама себе и рассмеялась.
   Что за странные мысли? Похоже, больна я самой распространенной болезнью богатых бездельниц - неврозом. Это, верно, перешло ко мне вместе с фамилией и даром. Денег и титула больше нет, но аристократические привычки остались. А любовь к самоистязанию впитана нами всеми с молоком матери, независимо от положения в обществе. Достаточно вырасти в этой огромной безумной, такой родной стране.
   Выглянула в окно. Ночью пришла оттепель, и город тонул в светлом мареве тумана. Грязный снег таял, ручейками бежал по мостовой, впитываясь в землю, или не впитываясь. Похоже, чудесные туфли придется выкинуть сегодня же. Вспомнила красный нос и ледяные ладошки француженки. На ней были примерно такие же.
   Университет, предложение Клер. Недовольная Настя. Может быть, хватит уже жить прошлым, которого нет? Лучший способ избавится от хандры - заняться делом.
   Департамент, хозяйственники, тюрьма и собор. Насыщенная программа.
   Подарок Алексея вряд ли будет уместным в казенном доме, но в зимнем тулупе я мгновенно стану мокрой. Вдобавок к сплину получить еще и простуду - не лучшая идея. Вышла из квартиры и поймала себя за тем, что ласково касаюсь поломанного замка.
   "Иван в тюрьме!" - отдернула руку и, тяжело развернувшись, побежала по ступеням вверх.
   Надо заглянуть к Анне. Я ведь даже не удосужилась предупредить её об отъезде. Одна короткая встреча, и весь выстроенный с таким трудом мир, рушится как карточный домик. Эти несколько лет ничего не исправили. Вместо того, чтобы избавится от чужого влияния, я стала еще уязвимее.
   Что Анна теперь думает обо мне? Что думает о той, кто ночью принимает гостей? Наедине.
   Поднялась на два этажа выше и в дверях столкнулась с соседом Анны. Яков Евгеньевич Каляев, или просто Яшка-студент, грыз гранит науки в Петроградском Лесном институте. Разгильдяй, пьяница, шутник, паршивый поэт и любимчик дам, он просаживал стипендию за несколько дней, и зачастую в прямом смысле грыз камни. Иначе, то жалкое подобие хлеба, которое он добывал в каком-то своем тайном месте, назвать было нельзя. Подозреваю, в каком-то из новомодных студенческих кружков. Должна же ученическая братия заботиться о своих членах?
   Судя по тому, что сухари у Яшки были разные и иногда даже разбавлялись чем-то посущественнее, то студент был не так уж и прост. И в кружке состоял не в одном, а в нескольких.
   - Яков Евгеньевич, приветствую! - широко улыбнулась студенту. - Как учеба?
   Он удивленно уставился на меня, протер глаза и с вопросом:
   - Мария Михална? - наградил тяжелым дыханием с духом табака и дешевого спирта.
   На помятом лице отразилась работа мысли. Скромный нищий архивариус был одет, как модели на дорогих европейских открытках.
   "Любовника завела?" - так и читалось в чуть опухших глазах ушлого студента.
   - То есть, здравствуйте, дорогая соседка! - встрепенулся помятый Дон Жуан. - Очень рад такой приятной утренней встрече! А я как раз думаю, дай схожу проведаю, как вы поживаете? Расскажу вам последние городские новости, стихи почитаем.
   Одарила его скептическим взглядом. До сегодняшнего утра единственный интерес, который испытывал ко мне вечно голодный студент, был исключительно гастрономическим. Надо сказать, точно такой же интерес он испытывал ко всем жильцам дома, включая и старого дворника Филиппа, который жил на первом этаже и имел отдельный вход в свою каморку. Можно было бы заподозрить их в совместном чтении стихов (под водку стихи, должно быть, могли выйти отменные). Но Филипп и в буквах путался.
   Будущее светило лесной промышленности стушевалось, а потом Яшка с легкой укоризной сказал:
   - Мои стихи хвалил иностранный меценат. Сегодня я иду к нему на квартиру и буду обсуждать, где именно мне следует печататься и под каким именем. Если вам интересна жизнь столичной богемы, могу взять вас с собой. Говорят, там будет много наших.
   С трудом удержалась от смеха. В стихах Яши, как правило, такая же рыжая, как и он сам, красавица с формами эпохи Возрождения отдавалась порочной страсти мимо проходящему пастушку прямо в стоге сена. Меценат, надо полагать, по-русски не говорил.
   - Кого "ваших"? - уточнила я.
   - Поэтов, - небрежно, но очень гордо ответил Яшка.
   - Благодарю за предложение, Яков Евгеньевич, но сегодня я никак не могу, - не удержалась и хихикнула.
   Кажется, он надулся, пробормотал себе под нос что-то вроде: "как хотите", и я поняла, что надо срочно исправлять ситуацию. Нехорошо бередить ранимую душу поэта.
   - А учеба то как? - повторила я недавний вопрос.
   В науке студент не мог похвастаться такими выдающимися достижениями, поэтому тема образования не вызвала у него никакого интереса.
   - Учеба хорошо, - соврал Яшка. Это я поняла по резко покрасневшим кончикам оттопыренных ушей. - Но я побежал, - буркнул студент и сорвался по ступенькам вниз, по дороге поправляя пальто и козырек.
   - Шнурки завяжи! - крикнула я ему вдогонку и покачала головой.
   Мальчишка. Какой же все-таки глупый мальчишка. Про него-то, верно, и ходил знаменитый на весь Петербург студенческий анекдот. Его рассказал мне Петр в один из первых дней работы в архиве.
  
   Андрей Аркадьевич отнесся к новому сотруднику со всем возможным для человека высокой должности участием. Заступничество Бортникова, или мнимая протекция Милевского были тому виной, но ко мне сразу приставили няньку. И нянькой этой был Петр.
   - Вашу ручку, барышня, - лихо закрутил ус молодой и весь какой-то очень уютный мужчина. Тем более странным было понимать в нем сыщика.
   Чернышев обаял меня с первой минуты. Ни единого недовольного взгляда, ни единого слова. Думаю, я была тогда похожа на глыбу льда, находиться со мной рядом и вести беседу было сомнительным удовольствием. Но он отчаянно тормошил меня шутками о чем угодно, в том числе и о студентах.
   - Почему это ты теперь вместо золотой цепочки стал носить черную ленточку? - на разные голоса говорил Петя. - Я в трауре, - отвечал он сам себе.
   Не сдержала смешок.
   -По ком? - довольно сверкнули черные глаза следователя, - По часам, которые снёс в ломбард, - закончил мужчина.
   Я громко засмеялась, сраженная его обаянием в самое сердце.
   - Так-то лучше, - улыбнулся Петр себе под нос и помог мне сесть.
   Служебный автомобиль привез нас на Лиговский. Петр попросил меня обождать его и сам о чем-то долго говорил со складскими, а потом вернулся за мной. Я получила платье, а потом по возвращению в департамент Белянин отдал мне ключи от квартиры на Гороховой.
  
   В тёмном длинном коридоре соседской квартиры пахло кожей, гуталином и мышами. Расставленные по углам мышеловки не справлялись с незваными гостями. Позиция маленьких грызунов была понятна и противоположна людской. Кто сказал, что это они гости в этом доме? Может быть, всё как раз наоборот?
   Первым от входа квартировал Яшка, его окно выходило на глухую стену. Еще одну нанимала Анна. А самую большую, комнату с широкими двустворчатыми дверями и двумя окнами, занимала семья знаменитого на весь район обувщика - Прохора Николаевича Шпака. Он-то и сдавал внаем две оставшиеся комнаты Яшке и Анне с сыном.
   За последней в этом проходе дверью скрывалась такая же узкая, как и у меня кухня. Её мог бы безошибочно определить даже тот, кто пришел сюда впервые. И дело даже не в типичной планировке доходных домов. Оттуда раздавалось характерное звяканье посуды и ворчание. Анна и Василий давно проснулись, вскипятили самовар и как раз чаевничали, благоразумно переместившись от сонных, а потому нервных соседей в собственную комнату.
   Постучалась в дверь и, получив разрешение вместе с радостным "Машенька" вошла в крошечную комнату.
   Узкая полоска света падала на застеленный белой скатертью стол. Чай и черный хлеб - вот и весь завтрак маленькой семьи.
   - Тёть Маш, вы где были? - с порога накинулся Василий. - А что с вашей дверью? Утром Прохор Николаевич говорил, пришлось дверь ломать.
   - Ерунда, - отмахнулась я. - Замок заржавел.
   Мой ученик с понимающим видом закивал.
   - Замки нынче не те, что прежде, - копируя чьи-то интонации, глубокомысленно заключил юный философ.
   - Выпьешь с нами чаю, Машенька? - спросила Анна и, не дожидаясь ответа, достала из выкрашенного в синий цвет буфета еще одну чашку и платочек с колотым сахаром. Сахар? Откуда такая роскошь?
   И как отказать, когда тебе так рады?
   - А чего такая нарядная? Замуж идете? - дернул меня за руку Василий.
   - Нет, - потрепала его по голове. - Начальство срочно отправило меня в Первопрестольную, - виновато посмотрела на Анну и, убедившись, что в её глазах нет обиды, а лишь радость от встречи, продолжила. - А одежда - это потому что, - замялась, не зная, что и сказать.
   - Всё! Молчите, я всё понял, - остановил меня мальчик. - Вы ловили известного преступника на живца, и подставной жертвой сделали вас!
   Ясно, Василий прочёл новую историю. Судя по гордой от собственной догадки физиономии, это был детектив. Интересно, кто же дал мальчику книгу? Приняла как можно более загадочный вид и ответила:
   - Эти сведения не должны выйти за пределы комнаты, Василий.
   Он, конечно, заверил, что нет, не выйдут. Надел шинель, которая досталась ему еще от покойного отца и потому была чудовищно велика. Опоясался широким ремнем, схватил любовно связанную матерью шапку, сунул в рот кусок хлеба, быстро обнял Анну и убежал. На работу.
   - Петр принес ему книгу про английского сыщика. Теперь он бредит Лондоном и работой детектива, - сообщила соседка.
   - Зачем нам Лондон, когда есть Петроград? - рассмеялась я. - Тем более, сейчас как раз туман. Петр, это Петр Чернышев?
   - Да, - она слегка зарделась и опустила глаза.
   - Когда только успел? Мы же ведь были вместе, - восхитилась я способности друга быть в нескольких местах одновременно.
   Анна неловко пожала плечами, а потом сжалась и тихо заплакала.
   - Анна Константиновна, милая! Что стряслось?! - крепко обняла женщину.
   - Мне страшно, Машенька, - сквозь слезы пробормотала она. - Пётр сватался ко мне, - подняла испуганные глаза. - Что же мне делать?
   - Играть свадьбу?
   - Но я же стара?
   Посмотрела на перепуганную невесту. Куда исчезла прежняя старуха? Свежий румянец на гладких щеках, пепельная коса под светлым платком и полные надежды синие глаза.
   - Глупости! - решительно отрезала я. - А Василию нужен отец.
   Как часто мы боимся разрешить себе счастье. Иногда страх перед будущим способен побороть даже здравый смысл. Неужели ставить себе запреты и преграды легче, чем позволить себе быть слабой и просто жить?
   - Нужен, - счастливо улыбнулась она.
   - А я спрошу у отца Павла, когда он сможет обвенчать вас, - прижалась к ней, как когда-то давно ласкалась к старшей сестре. Поцеловала, попрощалась и вышла во двор, радостно падая в объятья тумана.
   "Глупый ребенок, - прошептал тот голосом Ольги. - Почему же ты никак не примеришь эти мудрые мысли к себе?"
   Утренняя улица вдобавок поздоровалась со мной огромной лужей у порога. Чвакнула липкая грязь под правым ботинком, а потом и левый сравнялся цветом и степенью влажности со своим предшественником.
   Казалось, вся мостовая состоит из воды и грязи. Теперь сравнение с прекрасной и далекой Венецией становилось еще более верным. Жаль, гондольеров у нас не было. Повыше подняла платье и в буквальном смысле поскакала в департамент.
   Туман по-прежнему не желал уходить, хоть и немного рассеялся. Я шла по узкому переулку, впереди виднелся купол Казанского собора, до перекрестка с одноименной улицей оставалось несколько шагов. С каждой минутой я подходила ближе к Департаменту, с каждой минутой нервничала все больше. Что скажет Белянин? Поможет ли Петр? Что станут думать обо мне остальные?
   Я задумалась так глубоко, что не заметила огромной лужи на дороге. Не видели её и водители автомобилей. Или не хотели видеть. Железная коробка неслась вперед, ничуть не сбавляя скорости. Я отскочила как можно дальше от проезжей части и прижалась спиной к серо-зеленой штукатурке. Если бы я успела пройти переулок то мне, вполне вероятно, повезло бы больше. А сейчас проезжающий мимо автомобиль с ног до головы окатил меня грязью. Вопреки логике, я даже не рассердилась. Наоборот, стало легко. Вот и решилась судьба подарка Алексея. И переживать о том, как воспримут мой вид полицейские тоже не нужно.
   Милый город спас свою обитательницу от неловкости доступными ему способами.
   Наверное, мне все же стоило смотреть по сторонам, тогда я смогла бы увидеть остановившийся автомобиль и выпрыгнувшую оттуда женщину. Вместо этого я глупо улыбалась, стирая с лица грязные капли.
   - Ради всех святых, простите! - запыхаясь и тыча белым платком мне куда-то в лицо, принялась извиняться эмансипированная дамочка. - Туман. Я приняла вас за мираж.
   Женщина в брюках и за рулем - нонсенс.
   "Можно подумать, этот крохотный батистовый квадратик сможет спасти картину", - подумала я. Все же приняла помощь и отерла лоб. Горечь, с которой говорила женщина, вызвала во мне какое-то смутное беспокойство. Но раздумывать над ощущениями, не было времени. Для начала неплохо было бы привести себя в относительный порядок.
   - Хорош мираж, - подняла голову и застыла в узнавании.
   Вот и причина. Странно, почему я не узнала голос?
   - Здравствуй, Настя, - стерла грязь со лба. - Какая неожиданная встреча.
   Она сделалась белой.
   - Маша, что ты делаешь здесь? Все демоны преисподней, что ты делаешь в Петербурге?! - Денских говорила тихо, на грани шепота. Теперь я знала, что шепотом можно кричать.
   Вытерла щеки, стряхнула серо-коричневые капли с платья.
   - Я здесь живу, - рассмеялась. - Удивительно, не правда ли? - посмотрела на перепачканный платок, покачала головой. - Безнадежно испорчен, как и моё платье.
   Настя смотрела на меня как на сошедшую с иконы мученицу. Смесь благоговения, ужаса и жалости.
   - Прошу тебя, уезжай! - она взяла меня за руку и, казалось, сама поразилась своему порыву.
   Что за странные заявления? Впрочем, не хочу ничего знать. Вместо того, чтобы быть с Иваном я мило болтаю с бывшей подругой.
   - Мне нужно спешить, - сделала шаг назад. - Всего доброго. Спасибо за платок.
   - Как же ты не понимаешь, Маша! Упрямство может стоить тебе жизни!
   Я обернулась. Когда-то любимая подруга в бессильной злобе сжимала кулаки.
   - Что тебе до моей жизни, Настя?
   И снова этот взгляд. Так смотрят на безнадежно больных.
   - Прощай, - чуть приподняла платье и побежала, теперь уже не обращая внимания ни на какие лужи.
   Прошлое должно оставаться в прошлом! А эти случайные встречи никому не нужны.
   Я знаю этот город лучше себя, знаю каждый двор, каждый дом. Каждую трещинку на облезлом фасаде. Мало кто смог бы догнать меня, да еще и в таком тумане. Но Настя сумела, схватила за руку и крикнула мне в лицо:
   - Думаешь, мне нет до тебя дела?! Думаешь, я рада была порвать с тобой? Ты ведь ничего не знаешь, не знаешь и не хочешь знать!
   - Так расскажи мне! - я невежливо оттолкнула её.
   - И составить компанию Бортникову? В отличие от адвоката я понимаю угрозы. В отличие от адвоката я женщина, - она рассмеялась, так как могла бы смеяться ворона. Хрипло и отрывисто. Каркающе.
   - Что ты знаешь об аресте Бортникова?
   - Ничего. Ровным счетом ничего. Всего лишь то, что адвокату выставили нелепое и совершенно безосновательное обвинение как раз после того, как возлюбленная Князя Милевского вздумала наконец принять ухаживания бедолаги.
   - Это могло быть случайностью, - я зачем-то принялась оправдывать Алексея. Слышать подтверждение собственных мыслей из чужих уст было неоправданно больно. - Даже если это и так, чем Милевскому могла мешать наша переписка? Хватит оправдываться, Настя, я ведь ни в чем тебя не обвиняю.
   - Случайностью? - Денских усмехнулась. - Может быть и так. Тебе нельзя быть в Петербурге, впрочем, ты ведь не станешь слушать. Пойдешь спасать Борникова, который и не нуждается в твоем заступничестве. Неужели ты думаешь, что лучший законник страны не сможет оправдаться?
   - Чего ты хочешь, Настя?
   Денских подошла ко мне. Встала так близко, что я смогла разглядеть сеточку мелких морщинок в уголках покрасневших глаз. Она сняла длинный тонкий шарф и покрыла им мою голову, обдавая знакомым, чуть горьким ароматом лилий.
   - Знаешь, - сказала она, поправляя моё убранство, - природа жестоко посмеялась над нами с братом, милая. Мы оба оказались не в тех телах. Когда еще будучи детьми мы менялись одеждой, родители и гувернеры не придавали этому никакого значения. Сочли веселой шуткой. Коленьке так идут бантики, а Настенька вышла очаровательным сорванцом, - копировала Настя чей-то голос. - Когда доброжелатели рассказали отцу о невинных увлечениях брата, было слишком поздно что-то предпринимать. Нет, он, безусловно, пытался. Запреты, давление, угроза лишить наследства. Ничего не помогло. Николай уже давно состоит в любовной связи с Андреем Толстым, даже если отец сможет заставить его жениться, вряд ли такой брак даст плоды.
   Невыносимо заболела голова. Виски стянул невидимый обруч, и к горлу подступила тошнота.
   - Ты помолвлена с любовником брата? - даже спрашивать о подобном казалось мне кощунством.
   - Я люблю тебя, Мари, - горько улыбнулась она, - даже больше чем Милевский.
   - Бред! - сдернула ни в чем неповинную вещь, с невесть откуда взявшейся злостью вложила ей в руки. - Я не желаю слушать этот бред! Не могла придумать чего-то более правдоподобного?!
   Денских покачала головой.
   - Не встречайся с мадмуазель Дюбуа. Это все чего я прошу.
   Обхватила себя руками и нервно рассмеялась. Влажное платье неприятно обвивало ноги, липкая грязь будто проникла под кожу, вызывая почти безумное желание пойти в баню и отмыться. Чтобы березовый веник хлестал по распаренному телу и с каждым ударом очищал не только тело, но и мысли.
   - Постараюсь учесть твоё пожелание, - дернула плечом. - Не смею более вас задерживать, госпожа Денских, - я говорила себе под нос, не в силах поднять глаз. Не в силах сдержать несвойственную мне желчь.
   - Ангел мой, - выдохнула Настя.
   Я закрыла уши руками. Так и не взглянула на неё. Словно боясь, что теперь стану видеть её уродливым монстром. Впрочем, мне и не нужно было смотреть, я видела опущенные плечи и пустой взгляд потерявшего всякий смысл жить человека.
   Это просто дурной сон. Временное помутнение рассудка, которое всегда приходит вместе с Алексеем. Не было работы в столичной полиции, не было пожара, не было опекунства. Я лежу на узкой кровати в Институте, и Настя гладит мои волосы. Мы клянемся друг другу в вечной дружбе и прокалываем пальцы острой иглой, навеки скрепляя данное друг другу слово.
   - Навсегда, - шепчу я, и радостно сверкают в полутьме глаза Насти.
   Ну же, Маша! Проснись!
   Денских ушла, я осталась посреди пустого двора. Пошатнулась и нашла опору в виде глухой стены жилого дома.
   Я, верно, неправильно поняла. Работа в архиве полиции давно сместила моё восприятие. Изо дня день видеть столичное дно, пусть и в сводках, что удивительного? Нежная дружба среди падших женщин была почти нормой. Модой. Данью времени, осложнением болезни по имени "феминизм". Как если бы вместе с брюками можно было бы ощутить себя существом другого пола и стать хозяйкой собственной судьбы.
   Полно обманывать себя!
   В умении навешивать ярлыки, жить иллюзиями и не видеть дальше своего носа мне не было равных. Вернее, не так, я с легкостью выкидывала из памяти то, чего не хотела помнить.
  
   То утро было обыкновенным, кроме того, что это было моё последнее утро в стенах института. Прошлый вечер я провела в компании опекуна, он вернул меня к ужину. Тихую, уставшую и закутанную в тонкий болотного цвета шарф.
   - Маша, что за странный выбор? - нахмурилась Настя, когда я молча села рядом.
   Я пожала плечами, взяла вилку и уткнулась в тарелку. После ужина отказалась идти в библиотеку или музыкальный зал. Ушла в спальню под недоуменные взгляды воспитанниц. Настя хотела остаться со мной, но я попросила её оставить меня в одиночестве.
   Стайка щебечущих девушек влетела в комнату. Сменив ученические платья на такие же одинаковые рубашки, все они побежали в умывальную. Я же сделала вид, что давно сплю.
   Финансирование института хоть и было регулярным, так же регулярно оседало в карманах чиновников и руководящего состава учебного заведения. Обещанный водопровод тянули несколько лет, мы по-прежнему мылись в бане, а ежедневные гигиенические процедуры проводили в большом не отапливаемом помещении рядышком со спальней. По старинке - рукомойник, таз, ковшик и губка. Пока каждая ополоснется, пока посмотрит в зеркало, пока добавит воды, действительно можно было заснуть, мешало только лишь веселое фырканье. Но и его при должной усталости легко было не заметить.
   Первой в спальню вернулась Настя. Села на кровать, сурово свела брови и, ничуть не поверив в мой сон, приказала:
   - Садись, я заплету тебе косу.
   Все же она знала меня как никто другой.
   - Нет, - я поправила шарф.
   - Так и ляжешь? В этом? - спросила она меня и принялась расчесывать свои прекрасные волосы - зависть всех воспитанниц Смольного.
   - Да, - просто ответила я и отвернулась, накрывшись тонким одеялом.
   Впервые за долгое время я уснула, не пожелав ей доброй ночи. Что говорить о том, что мы не стали как обычно шептаться?
   Проснулась я от ощущения, что на меня смотрят. Так и было, поджав губы так, что в уголках рта залегли скорбные складки, Настя вглядывалась в мое лицо. Я резко села, не забывая при этом придерживать кусок ткани жуткого цвета.
   - Ты и умываться с этим пойдешь? - выгнула она бровь.
   Глаза её были воспалены.
   - Может быть, - сунула ноги в туфли.
   Девушки давно умылись, и только я оттягивала этот момент до последнего. Дождалась, когда все, включая Денских, уйдут на завтрак.
   Одинокая тусклая лампа, призванная осветить огромное помещение, не справлялась с задачей. Мигала, затухала и снова загоралась. Но и этого света была слишком много для той, кто не хотел видеть. Я встала напротив умывальника и посмотрела на себя в зеркало. Мутная поверхность продемонстрировала мне такой же мутный взгляд. Кто-то вошел следом, и я инстинктивно повернулась на звук. Непривычно серьезная Настя встала напротив.
   - Что там у тебя?- показала она глазами на зеленый шарф.
   - Ничего, - неловко потянулась к шее.
   Настя перехватила мою руку и потянула за краешек ткани. Я перекинула волосы на сторону и чуть повернула голову, демонстрируя лучшей подруге не слишком-то красивый итог вчерашнего рандеву.
   Она посмотрела на крохотное пятнышко и сжала зеленый шарф с такой силой, что побелели пальцы.
   - Хочу смыть это, Настя, - сквозь зубы прошипела я. - Хочу смыть и не могу, понимаешь?
   Поймала в отражении её взгляд. Она кивнула, а потом ответила:
   - Я помогу.
   Села боком на тумбу рядышком с тазом, для которой и предназначался этот предмет мебели. Распустила веревку на вороте ночной рубахи, обнажая плечи. Зеркало отразило неприличную картину, и я подхватила свалившуюся до самого пояса рубашку. Вздрогнула, когда смоченная ледяной водой губка коснулась шеи, и несколько капелек побежали вниз по позвоночнику, заставляя выгнуть спину. С каким-то мрачным удовлетворением я следила за тем, как Настя омывала меня. Будто бы действительно стирая мужские прикосновения. От линии роста волос к ключице, от груди до самого подбородка. От впадинки у основания шеи до нежной кожи подмышек.
   Забавно, ведь её руки безошибочно угадывали, где целовал меня Алексей.
   Я уже не чувствовала холода, Настины движения становились все более медленными и теперь скорее напоминали ласковые поглаживания, чем мытье. Вот только в своей эгоистичности я совсем не подумала, что холодно станет ей. Руки её тряслись, а тело била дрожь.
   Снова заволновалась лампочка, замигала часто.
   - Ты совсем замерзла, прости меня, - положила ладонь сверху, останавливая.
   Настя наклонила голову и уткнулась мне в плечо.
   - Если бы ты только могла... понять, - прошептала она, и на миг мне показалось, что губы её касаются разгоряченной ледяной водой кожи.
   Только я не поняла.
   - Я справлюсь, - сказала я скорее себе, чем ей, а Настя в этот миг помогла снова своевольно сбежавшей с моего тела широкой рубашке занять положенное место.
   - С чем справишься? С ним? - покачала она головой.
   Мы вернулись в спальню. Я встала у кровати и переодела платье.
   - С ним, с твоими родителями, со всеми, - упрямо ответила я.
   - Что станет с твоей репутацией?! - она почти кричала.
   - А что может статься с моей репутацией?- закрыла шею платком. - У меня больше нет репутации, Настя, - горькая усмешка. - Тебе ли не знать этого?
   Она спрятала глаза.
   - Выходи замуж за Алексея,- схватила она меня за руки,- прошу тебя, не упрямься!- слезы в карих глазах. - Если ты примешь его имя, может быть он позволит нам видеться!
   - Нет.
   - Дура! - разозлилась Настя. - Ты делаешь хуже только себе. И ты убиваешь меня, Маша! - громко хлопнула дверь.
   Я осталась в нашей спальне одна.
   Теперь я знаю, что Алексей запретил Денских искать встречи со мной. В отличие от своей подопечной, он понимал её чувства.
  
   Что-то теплое и чуть влажное ткнулось мне в руку, вырывая из нарочно забытых воспоминаний. Тощий рыжий кот, сверкая зелеными глазами, мурлыкнул и потерся о мои ноги. Смешно фыркнул и вздыбил шерсть на загривке - мокрая.
   - Прости, но у меня совсем ничего нет, - присела и протянула ему руку для знакомства. Кот дернул драным ухом в ответ и, одарив меня полным разочарований взглядом, юркнул куда-то в подвал.
   Я расправила плечи и, чтобы не думать больше, побежала на службу. Не замечая лошадей и машин, не замечая прохожих. Да и был ли здесь кто-то кроме меня? В веренице одинаковых бледных лиц, одинаковых черных одежд и одинаково хмурых мыслей так легко потеряться. Призрачный город, где и люди давно уже призраки.
   Или это я призрак?
   Знакомые перспективы и небо, такое низкое, будто упавшее на мои плечи. Невозможная тяжесть для хрупкого тела, непомерный груз.
   Остановилась у самого входа в Департамент, наконец, осознав, что в беседе с Настей было не так. Царапало изнутри - посмотри же! "Почему ты здесь?" - говорила Денских. Настя знала о моей поездке в Москву.
  

Глава 12

   - Держи, - Петя протянул мне стакан горячего чая.
   - Апчхи! - поблагодарила я его таким странным образом.
   Стеклянное дно звонко ударилось о железный подстаканник, содержимое кружки чудом не расплескалось.
   - В баньку бы тебе, - почесал Чернышев отросшую бородку. - Захвораешь же.
   Я согласно шмыгнула носом. В баньку хотелось. А еще больше хотелось прямо сейчас поехать к Ивану - подготовленный пропуск уже лежал на столе у Белянина. Только самого Белянина на службе не было. Он был "там", как сказал Петр. Понять, что Андрей Аркадьевич у государя сложности не составило.
   Вопреки моим опасениям Петр незамедлительно согласился помочь. Подготовил документы, вызвался сопровождать, и теперь мы терпеливо ожидали начальство с совещания. Хотя терпеливо относилось в данном случае только к нему одному. Я же перекладывала документы из стопки в стопку, сортировала накопившиеся карточки, донесения, сводки и успокаивалась от привычной работы.
   - Почему Бортников не в Одиночной? - спросила я у друга.
   То, что адвоката содержали в Петропавловской я приняла как данность, никоим образом не уделив этому факту внимания. Хотя должна была. Если доказательства его вины были столь весомы, что высочайшим решением Бортников был заключен в тюрьму, минуя Дом предварительного заключения, то почему он оказался среди политических преступников?
   - Кресты? Что ему делать с уголовниками и всем этим революционным сбродом? Обвинение нелепо, дело шито белыми нитками.
   Снова нестерпимо зачесался нос. Я отставила чай на самый краешек стола, (для того чтобы освободить место для кружки пришлось отодвинуть многочисленную корреспонденцию), и потерла переносицу, тем самым лишая себя удовольствия чихнуть.
   - В таком случае, что он вообще делает в тюрьме?
   - А вот это хороший вопрос, Маша, - Петя ненадолго замолчал, а потом предположил. - Ждет кого-то? Ищет встречи?
   В горле запершило, и, откашлявшись, я наконец смогла спросить:
   - Встречи, с кем?
   - Что помимо тебя связывало Михаила Шувалова и Бортникова? - пристально посмотрел на меня Чернышев.
   Я снова потянулась за чаем, чтобы занять чем-то, вздумавшие дрожать руки. Петя обогнул заваленный бумагами стол, поймал мою ладонь, развернул её так, что стал виден шрам и приказал:
   - Пожалуйста, вспомни!
   Тонкая белая линия ничего не говорила мне. Я нахмурилась, силясь вспомнить, где могли бы пересекаться интересы отца и Ивана.
   - Они ходили в один клуб. Это было еще до... - я замешкалась, - до того как мы лишились титула.
   Петя насторожился. Подобрался, разом став стройнее и выше, замер, будто гончая взявшая след.
   - Кто еще состоял в этом клубе?
   - Не помню точно, Воронцов, Бушуев, Дементьев, Денских, кажется.
   - Почти все названные тобой фамилии ни о чем мне не говорят, а вот Денских известный монархист, как и Бортников кстати. И там же твой отец - лишенный титула несостоявшийся революционер. Интересный должно быть был клуб, не думаешь?
   - Интересный, - согласилась я машинально. Отхлебнула остывший чай. - Подниму архив, может быть, там есть какая-то зацепка, в конце концов, меня это тоже касается. Если только Тайный отдел давно уже не изъял все документы.
   Чернышев кивнул и оставил меня одну, пообещав, что непременно даст знать, когда вернётся Белянин.
   Я снова чихнула, шмыгнула носом, отчетливо понимая, что в этот раз избежать простуды не удалось, и как бы не пришлось мне менять в связи с этим досадным происшествием планы, а именно, отложить посещение собора и последовать совету друга - как следует попариться.
   Омыть тело и отмыть душу.
   Пожалуй, один из немногих способов содержать свои мысли в чистоте - это занять руки. За это я и любила процесс уборки, результат не был так уж важен. За дни моего отсутствия скопилось немало работы, и я разбирала стол, получая удовольствие при виде быстро уменьшающихся завалов. Разложила бумаги, подготовила сведения к следующей "Ведомости", вскользь уделяя внимание новым лицам. Вот и они, герои, которых станут искать по самым дальним губерниям. Кому-то удастся спрятаться от правосудия, кого-то правосудие настигнет случайной пулей или ножом в уличной драке, а кого-то найдут благодаря "Розыскной ведомости". Самого популярного периодического издания имперского сыска.
   Толстая дубовая дверь в мой архив служила замечательной преградой звукам. До меня доносились лишь особенно громкие редкие крики, да вибрация от тяжелых мужских шагов, когда кто-то проходил рядом. Я закончила уборку и присела, глаза чесались и слезились то ли от пыли, то ли от свалившейся на мою голову хвори. Не сдержалась и потерла веки пальцами, получив на краткий миг облегчение, а потом и еще больший зуд, в качестве расплаты за слабость.
   Собралась с духом, поднялась и прошла к одной из картотек. Закрытый на ключ, в отличие от всех других, большой железный ящик, выкрашенный в черный цвет, немым укором напоминал о далёком прошлом. Там, среди многочисленных карточек, была и моя фамилия. Должна была быть. Ведь я так и не смогла заставить себя подойти к нему.
   Даст ли Белянин ключ? Какого это - читать донесения о собственной семье?
   Действие чая закончилось не начавшись. Я замерзла так, что начала дрожать и стучать зубами. Щеки же полыхали как у гимназистки, застуканной за разглядыванием неприличной картинки.
   Предварительно оповестив о себе тяжелыми и быстрыми шагами, кто-то постучал в архив. Открылась дверь, и светловолосый полицейский заглянул внутрь.
   - Чернышев просил передать, - сообщил мужчина и поднял руку так, чтобы я смогла разглядеть небольшой, такой же черный, как и шкаф, ключ с неприметной биркой.
   Меня бросило в жар.
   - Спасибо, Фёдор Игнатьевич, - вспомнила я имя молодого следователя и улыбнулась.
   Тот, вероятно, воспринял это как хороший знак и принялся не смешно шутить. Это было более чем странно - несмотря на статус незамужней женщины знаков внимания мне не оказывали, и заигрывать не пытались. Мы работали вместе, ходили в одинаково грязной обуви, обедали в одних и тех же заведениях, и всё же были неуловимо другими. Словно была во мне некая фальш, вроде бы и незаметная внешне, но вполне ощутимая.
   Вот и сейчас я ловила себя на мысли, что грежу наяву. Как если бы я смотрела на собственную жизнь через стекло.
   Потому что моя реальность там, заперта на железный ключ.
   Я напомнила Фёдору о скором обеде и буквально вытолкнула его из архива.
   - А анекдот как же? - растерялся он.
   Выбранная профессия и окружение неизбежно меняют нас. Возникают новые привычки, чувство юмора становится несколько специфичным. То, что показалось бы простому горожанину диким, полицейскому видится смешным.
   - Анекдот смешной, - устало ответила я.
   - Так я же не успел его рассказать, - возмутился он себе под нос. - Не забудьте вернуть ключ! - сказал полицейский уже в дверях.
   Я уверила мужчину в своей обязательности и закрыла перед его носом дверь. Вернулась к картотеке, вставила ключ в замочную скважину, тяжело провернула и выдвинула самый нижний ящик.
   Дело Шувалова было изъято. Опись документов, помимо протоколов допроса самого обвиняемого, свидетельских показаний и прочих материалов включала и сведения об имуществе бывшего графа.
   Когда-то мы были неприлично богаты.
   Я не нашла ничего о Воронцове, не было ничего и о Дементьеве. А вот господин Бушуев был обвинен в измене и сослан в Сибирь за участие в заговоре против Империи. Мелкопоместный дворянчик, амбициозный и не лишенный ума, он вложился в строительство мануфактур, но прогорел. Революция вернула бы ему утраченное, но и за революцию необходимо платить. Интересен был тот факт, что финансирование это шло не напрямую.
   Российская пролетарская революция хранила деньги в буржуазной Франции.
   Мог ли Иван иметь связи среди революционеров?
   "Мог", - ответила я самой себе.
   Кто ссудил Бортникову деньги на обучение? Как молодой адвокат так вовремя оказался в закрытом аристократическом кружке? Откуда взял денег выкупить отцовский долг, и был ли широкий жест законника спонтанным?
   Известно ли ему что-либо о моём даре?
   Я перевела взгляд на руки, как если бы синее пламя вдруг загорелось бы, тем самым отвечая на мои вопросы. Но ответов не было. Пальцы самовольно сложились в кулаки.
   Солнце, по-прежнему низкое, но уже не такое холодное, как зимой, показалось из-за туч. Отразилось в окнах двора-колодца и мазнуло по мрачной обстановке архива. Я захлопнула ящик и села за стол. Отчего-то заломило в коленях. Простуда крепко ухватилась за возможность свалить мою скромную персону.
   "Бортников ничем не лучше меня, милая. Я хотя бы честен с тобой", - всплыли в памяти слова Алексея.
   Так, может быть, Бортников был приставлен к отцу кем-то осведомленным? И всё его участие, вся забота - лишь заученная партия в талантливо режиссированном спектакле?
   Влюблённый адвокат? Что-то сродни честному чиновнику? Щемящая нежность поцелуя, Бортников гениальный актёр?
   Я ослабила ворот. Воздуха не хватало, нечем стало дышать.
   Нет! Это не может быть правдой! Мы узнали о том, что дар проявился много позже знакомства отца и Ивана.
   "Уверена? - ласковый шепот коснулся уха. - Не обманывай себя, Мари".
   Я разжала ладони, заново удостовериться в том, что странная метка по-прежнему запечатлена на моей руке.
   Откуда же ты взялась?
   Тонкий идеально ровный след, как если бы надрез делал умелый хирург. Только зачем?
   Я всматривалась в эту полосу и проваливалась в странное оцепенение. Где-то рядом, и в то же время далеко запели весело колокола, запахло ладаном, нараспев читал молитву священник, и еле слышно потрескивала тонкая свечка, которую я держала в руках.
   Рядом со мной стоял молодой мужчина. Свет от огня падал на его лицо, делая отдаленно знакомые черты неуловимыми глазу. Образ его ускользал, плавился как воск в моих руках, сотни лиц сменяли друг друга, и только мягкая улыбка была статичной. Словно оторванной от него самого.
   Фальшивой?
   - Извечна борьба за людские души, - тихо сказал он мне. - Добро и зло, ангелы и демоны - всего лишь две стороны одной монеты, Маша. Скажите, что вы выберите? Смерть, которая дарует жизнь? Или жизнь, которая обернется смертью?
   Я пожала плечами. Философия никогда не привлекала меня.
   - Не знаю. Наверное, первое. Только причем здесь монета?
   Он наклонился ко мне и тихо прошептал, улыбаясь так, будто открывал ребёнку известный каждому взрослому секрет:
   - Притом что вы ребро.
   Я посмотрела в лицо собеседнику, калейдоскоп картинок чуть замедлился. Казалось, еще миг, и я пойму, кто говорит со мной. Он чуть повернулся, так знакомо дернул подбородком. Я выронила свечу, а потом и сама упала.
   Меня радушно встретил обшарпанный пол полицейского архива.
   Судьба, вероятно, решила, что на мою долю достаточно потрясений. Наполеоновским планам не суждено было сбыться. Я так и не дождалась Белянина, не смогла свидеться с Иваном, не посетила Никольский и, конечно, не успела заскочить в Университет. Меня доставили в одну из городских больниц. Евангелическую женскую больницу, если быть точной. Не слишком приятное место. Впрочем, толком оценить ни об
Оценка: 6.18*240  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Э.Тарс "Мрачность +2" (ЛитРПГ) | | Ф.Вудворт "Замуж второй раз, или Ещё посмотрим, кто из нас попал!" (Любовное фэнтези) | | В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2" (Боевая фантастика) | | Д.Хант "Вивьен. Тень дракона" (Любовное фэнтези) | | Е.Сволота "Механическое Диво" (Киберпанк) | | Л.Каримова "Вдова для лорда" (Любовное фэнтези) | | М.Комарова "Тень ворона над белым сейдом" (Боевая фантастика) | | Кин "Новый мир. Цель - Выжить!" (Боевое фэнтези) | | А.Респов " Небытие Ковен" (Боевое фэнтези) | | Б.Толорайя "Чума" (ЛитРПГ) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "То,что делает меня" И.Шевченко "Осторожно,женское фэнтези!" С.Лысак "Характерник" Д.Смекалин "Лишний на Земле лишних" С.Давыдов "Один из Рода" В.Неклюдов "Дорогами миров" С.Бакшеев "Формула убийства" Т.Сотер "Птица в клетке" Б.Кригер "В бездне"

Как попасть в этoт список