Исаков Михаил Юрьевич: другие произведения.

Глава 6, в которой два путешественника прикасаются к святости

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Творчество как воздух: VK, Telegram
 Ваша оценка:

  Глава 6, в которой два путешественника прикасаются к святости
  
  
  - С дороги!!!
  Ловец успел схватить Сашку за шкирку и спихнуть с дороги в кювет. Мимо на полном скаку, гремя доспехами, пронеслись рыцарь и его оруженосец. Если быть точным, то мимо проскакал только рыцарь, а вот молодой служка благородного воина не удержался и стегнул Ловца нагайкой.
  Несмотря на отеческую сдержанность удара, плечо обожгло болью.
  - Холопы! - Зеленый плюмаж на шлеме и черная орлиная лапа на зеленом треугольнике значка. - Эгей!!!
  Пока Ловец помогал студенту выбраться из придорожной канавки, всадники скрылись за гребнем лысого холма. Пыль еще стелилась над дорогой.
  - У вас, в этой самой России, рыцари тоже ведут себя грубо и невоздержанно на провинциальных дорогах? - спросил Ловец в продолжение так некстати прерванного разговора.
  Когда они добрались до вершины холма, перед ними открылся привычный и уже порядком надоевший вид на опаленные солнцем опустевшие поля вилланов. Две колесные колеи белыми пролежнями скрывались за очередным изгибом ландшафта. Они были одни.
  - Нету у нас рыцарей, - ответил Сашка, потирая щеку, обоженную придорожной крапивой. - Были когда-то, да повывели их всех.
  У него перед глазами, правда, возникло видение шестисотого "мерса" с мигалками, выкатившего на встречную полосу движения. Аналогия, конечно же, грубая, но другой у студента, как у человека наименее, пострадавшего в недавнем дорожном происшествии, не появилось.
  Ловец переваривал услышанное достаточно долго, и им хватило времени, чтобы спуститься вниз и вновь начать штурм следующей высоты.
  На небе неистовствовало солнце. Осень выдалась жаркая.
  - Рыцари, как и холопы, есть всегда, просто по-другому называются. Иначе как же тогда у вас там могут быть войны? И суд как может вершиться? Кто людей в повиновении держит?
  - Понимаешь, Алекс... Как бы тебе.... - Начало у Сашки не получилось, и он надолго замолчал. Вопросы были настолько простыми, что поставили студента в тупик. - "Ежик шел себе и шел. Забыл, как дышать, потом вспомнил и опять пошел".
  Сашка никогда и не думал о таких мало ему интересных вещах. Ну, как можно доступными, даже примитивными словами, объяснить человеческое дыхание. Медик, конечно же, смог бы рассказать весь процесс поглощения кислорода теплокровными организмами без всяких затруднений, но... Но ему все равно пришлось бы использовать специфическую терминологию.
  Ловец терпеливо ждал, когда на его вполне конкретный вопрос дадут столь же конкретный ответ. Очередная попытка посмотреть мысли мальчишки не дала результатов. И это пугало. Приходилось спрашивать и ждать, то есть буквально клещами тянуть сведения из этого, вроде бы, вполне информированного источника. Эффект невлияния магии на Сашу прогрессировал. Теперь фокуса с легким поверхностным проникновением в сознание и использованием его воспоминаний, знаний и умений уже не получится.
  "Все это крайне странно и, пожалуй, даже опасно", - решил для себя Ловец. - "Только вот поделать с этим сейчас ничего нельзя. Что же на него так влияет?"
  - В общем, армию у нас набирают из обычных людей... ну, граждан государства с восемнадцати лет, ... то есть из военнообязанных, которые по здоровью подходят. Они служат два года.
  "Чему можно научиться за два года? Каким концом копье держать, чтобы себе в мягкое место не воткнуть?" - подумал Ловец и произнес нейтрально уточняющее, - Вроде как ополчение, что ли?
  Сашка кивнул, вспомнив, как их возили на летние сборы и переодели в советскую форму с погонами, украшенными большими буквами "СА", в пилотки со звездами и кирзовые сапоги не по размеру. Заставляли отдавать честь каждому столбу по ходу движения колонны, петь хором и копать окопы в качестве укрытия от точечного ядерного удара. В конце недели даже дали подержаться за автомат, вернее, за деревянный макет "калаша".
  - Суд... Ну, суд, - Саша решил подойти к проблеме устроения гражданского общества с другого конца, но снова сконфуженно замолчал.
  По поводу юстиции и системы исполнения наказаний у него были гораздо менее обширные познания. Весь его уголовный опыт ограничивался сидением в обезьяннике районного отделения, куда его замели за справление естественных нужд в общественном месте. Пьян он был, возвращался домой после вечеринки, ну и попался. Впрочем, если нарядить омоновца в бронежилет, нахлобучить каску, вооружить его щитом и дубинкой, на рыцаря он походить будет, но вот относительно рыцарской куртуазности и всякого там благородства... Видел он как-то раз, как эти воины нового средневековья работали своими резиновыми демократизаторами по толпе демонстрантов. На рыцарский турнир это не походило.
  Объяснить "древнему" человеку (так определил своего спутника Сашка) связь между ополчением, милицией и мешкообразной мантией судьи, при всем искреннем желании помочь, не представлялось никакой возможности. Если уж честно, и не особенно сильно хотелось. Можно было догадаться, что логическим продолжением подобных рассказов станет вопрос о всеобщей структуре власти в стране, который потребует от студента-программиста повествовать о том, как люди выбирают президента и всевозможные там думы, и префектуры. Об этом Сашка знал еще меньше, чем об армии и милиции. Его единственная попытка отдать голос хоть за кого-то окончилась трагической для избирательного процесса катастрофой из-за встречи компании приятелей, направляющихся пить пиво. Выборы прошли без него, и власть в стране осуществлялась без учета его индивидуального мнения, о чем он нисколько не сожалел.
  - Слушай, Алекс, а куда мы идем? - нашелся, наконец, Сашка, решив переключить разговор на более приемлемые темы.
  - Уже почти пришли. Посмотри туда, - Ловец протянул руку указав на торчащий на следующим холме стол серого цвета.
  - Ты хочешь сказать, что эта каменюка нас накормит? - хмыкнул студент, словесно озвучив обеспокоенность своего урчащего желудка.
  Молчали ровно столько, сколько понадобилось времени для того, чтобы дойти до "каменюки", оказавшейся довольно уродливой статуей бородатого мужика, вооруженного посохом и двулезвенным топором. С вершины холма, на котором сидел грозный дядька также был виден далекий блеск золотых куполов и белая черточка крепостных стен.
  - Он - нет. А вот его добрые хозяева, наверное. - Ловец продолжил диалог, начатый тридцать минут назад. - Знаешь, что значит, если ты увидел такого истукана?
  - Нет, не знаю, - честно признался Сашка, хотя и подозревал, что между статуей и открывшимся с холма видом есть какая-то внутренняя связь, предвещавшая скорый отдых и, может быть, даже нечто вроде обеда.
  - Это значит, что мы достигли Срединных земель королевства и вышли из Приграничья. Каменные статуи и их владельцы - монастыри - с давних времен служили форпостами человеческого влияния в этих местах. И, что характерно, эти монастыри Ордену не подчиняются, потому как воевать им здесь уже давно не с кем.
  - Так это хорошо? - Внутренняя связь оказалась не такой уж и внутренней, а напротив насквозь ясной и понятной.
  - Замечательно. Особенно если учесть, что скоро будет Пришествие Осени, и, готовясь к празднику, богатые владетельные сеньоры будут благоволить вилланам и всем другим своим податным людям. Глядишь, и нам что-нибудь перепадет, и я склонен думать, что перепадет не мало. Так что не волнуйся, студент, отработаем по сценарию и получим причитающееся.
  - А по сценарию обязательно работать?
  - Обязательно. Есть такое простое и понятное слово - "надо". Понимаешь Саша, надо.
  Уж что-что, а это слово русский человек всякого рода занятия понимает очень точно, даже если он студент.
  
  
  * * *
  
  
  Оброк - вещь необычайно важная и в стародавние времена торжественная, поэтому и собирали ее в дни больших всенародных праздников. Правда, в последнее время некоторые свободомыслящие утверждают, что праздники эти образовались от нужды скрасить ежегодное полюдье. Но говорят это недостойные людишки, отбившееся от стада и лишенные милости сеньора и Богов.
  У монахов вольнодумие в чести никогда не бывало, и к сбору податей они относятся столь же серьезно, как и к проведению праздников по ветхозаветным заповедям отцов основателей. Об этом можно было судить по довольно большой толпе вилланов, ремесленников и специально приехавших городских обывателей, медленно втягивающихся в монастырский двор.
  Кудахтали куры, гоготали гуси, ржали кони и мычали коровы. Их несли, вели и тащили с тем, чтобы засыпать, заложить и спрятать в бездонные закрома храма. Взамен монастырь обещал всеобщее счастье и удовлетворение чаяний в виде божьего снисхождения.
  Ближайшим олицетворением божеской милости, а когда нужно и недовольства, для подвластных монастырю вилланов был каморник. Вся стоголовая монашеская братия, пребывая в благочестии и праведности, жила хозяйственными способностями этого скромного и богобоязненного человека. Ему препоручено заботится о достатке и процветании храма, и он заботился, не жалея сил ни духовных, ни физических, ни своих, ни крестьянских.
  - Слышь, Зден! - Орал брат-каморник в пыльной серой рясе. - Я тебе сколько наказывал окороков привезти?
  - Шестнадцать, отец Феофан.
  - А ты мне сколько приволок? - Монах был сухощав и являлся владельцем длинных, тонких, нервно двигающихся пальчиков. В данный момент они двигались от одного окорока к другому.
  - Не поспели мы, - Зден виновато потупился и вытер рукавом рубахи рябой нос.
  - У тебя что, жена поросят рожает? Не успели настрогать, да?
  - Нет.
  - Что нет? - Брат-каморник всегда исполнял свой пастырский долг, наставляя и направляя стадо чад своих.
  - Мы не рожаем, - насупился виллан. Он униженно сутулил свою огромную саженную в плечах фигуру, которая упрямо возвышалась над щуплым монахом неприступной горой.
  - Правильно. Поэтому неделя сроку и привезешь столько, сколько велено было. И скажи спасибо, что сверх положенного не беру и не штрафую.
  - Премного благодарен, отец Феофан, - пробормотал Зден и неловко наклонился, чтобы облобызать руку пастыря.
  Но счастья поцелуя ему не досталось. Рука с длинными пальцами указывала на пасечника, скромно стоящего у дверей монастырской Каморы, где царствовал отец Феофан.
  - Эй! А тебе какого рожна? У тебя, когда срок? - голос монаха перешел на визгливый фальцет. Он старался перекричать стадо коров, загоняемое за монастырскую ограду. Монастырские жители очень любили всевозможные молочные продукты, и особенно к ним благоволил брат-каморник. - Ну, что молчишь?
  - Купцы в этот раз не приехали. Нету денег, отец, - пробасил пчеловод. - Можешь медом возьмешь?
  - Ха! У него денег нет! А голова у тебя есть?! - В такие моменты брат-каморник Феофан казался себе настоящим владетелем душ и помыслов человеческих. Вот они - грешники - навыворот, изнанкой своей богопротивной выставлены, и делай с ними, что хочешь. А все почему? - "Норовят поменьше работать, да побольше себе урвать, забывая долг перед благодетелями".
  Каморник иногда любил немного пофилософствовать.
  - Что б завтра же, нет, сегодня же поехал на ярмарку у старой липы и продал там. Все я должен думать, да?
  - Да, отец Феофан, мы без вас не смогли бы.
  - Вот-вот. Смотри у меня. - В прошлый раз пасечник отправился на ярмарку сам, не спросясь благословения и был оштрафован на двойной размер оброка. Брат-каморник о том случае вилланского высокоумничанья помнил и не одобрял. - Целуй.
  Пасечник подобострастно приложился к сухокожей руке монаха.
  - Так, так. Кого это к нам принесло? - Феофан обратился к самым неприятным личностям, с которым ему приходилось общаться во исполнение своих обязанностей. - "Гадость какая!"
  Он, кривясь и не скрывая свою брезгливость, смотрел на двух бродяг.
  Монастыри королевства с давних пор обязаны давать приют и прокорм убогим и страждущим. Почетная обязанность, освобождающая их от налогов и всех остальных повинностей.
  - Развелось вас тут. Делом надо заниматься, делом, а не шляться по стране и людей благочестивых донимать.
  - Отец родной! Помилуй, ради Богов Всевеликих! - завел всем и каждому известную песню оборванец постарше. - Больной со мной.
  При слове "больной" отец Феофан подобрал полы своей серой, изрядно пропыленной сутаны и, обнажив костлявые ноги, отбежал на несколько шагов.
  - Пошли вон! Слышали?! Вон отсюда!
  - Отец! Отец, не беспокойтесь. Это не заразная болезнь.
  - Да? А с этим что? - Длинный палец указал на валяющегося в пыли бродягу помоложе.
  Сразу после этого многозначительного жеста лежащий начал дергаться в конвульсиях. У него открылся рот и оттуда выпал язык, при этом он пытался что-то говорить. Естественно разобрать ничего не получилось. Бродяга бил по земле ногами и руками, завывал, изгибался и страшно вращал глазами.
  - Чур меня! Чур! - Шарахнулась в сторону крестьянка, решившая, что взгляд кривых глаз убогого может ее сглазить.
  Не то, чтобы Феофану нравилось наблюдать мучения бродяги, занимательно было и не более того. Как же это надо постараться рассердить Богов, чтобы получить такое наказание? К нему-то Боги милостивы, и не наградили его никакими страшными и неприятными для жизни знаками своего нерасположения?
  - Ладно. Оставайтесь. После братья его посмотрят, может и помогут.
  - Спасибо, отец! - воскликнул старший из бродяг и кинулся к монаху в поисках его руки.
  Брат-каморник благодарности не принял, отпихнув бродягу с пастырским наставлением:
  - Поди умойся сначала!
  Катающийся в грязи оборванец вновь привлек внимание Феофана. Теперь он отплевывал пыль и песок, набившиеся в рот.
  - Читать-то умеете?
  Старший бродяга кивнул.
  - Ишь ты! Грамотные. ... Дом призрения найдете. Накормят там.
  - Спасибо, милостивец!
  - Спасибо не булькает, - отрезал монах. - После отработаете. Боги благодарность любят, ибо награждают достойных, которые знают свое место и помнят место Богов Всевеликих.
  - Истину говорите, - восхитился оборванец.
  Феофан постоял еще несколько минут, смотря на мучения больного.
  "Ишь как его пучит! Нагрешил, нагрешил, мальчишка".
  Но зрелище быстро приелось, и внимание монаха переключилось на женщину, испугавшуюся сглаза.
  - А ты от кого? Чего принесла?
  - Ничего я, отец, не принесла, - захныкала баба. - Отсрочки прошу, брат-каморник.
  - Как так отсрочки? - вознегодовал Феофан, да так, что женщина тут же бухнулась на колени и запричитала еще громче.
  - Мочи нету платить! Отец родной, не погуби!!! - Крестьянка поклонилась монаху в ноги. Поклон был до самой земли, она просто распласталась в пыли монастырского двора показав всем любителям зрелищ свой округлый зад и сильные загорелые ноги.
  Феофан молчал.
  Женщина истолковала это молчание как дурной знак и закричала еще громче.
  - Отец родной, не погуби!!!
  Разнообразием ее причитания не отличались, но, крича, она медленно и верно подползала к монаху, который, соблюдая дистанцию, отступал.
  "Боги! Дайте мне сил выдержать все испытания, посылаемые Вами на мою недостойную голову", - молил Богов Феофан. Он считал, что работа брата-каморника недостойна его, но ведь не зря говорится, что Боги милуют тех, кому посылают испытания.
  - Ладно, дождись меня. После поговорим, - наконец выдавил из себя Феофан, отрывая взгляд от ползущего к нему зада.
  
  
  * * *
  
  
  Сашка еле отплевался. Он неудачно вздохнул, когда катался по земле, изображая припадок, и подавился пылью.
  - Ну, как получилось?
  - Лучше, чем обычно. Еще месяцок по деревням припадочным поработаешь и можешь рассчитывать на место в труппе королевского театра.
  - Не смешно.
  Сашка хоть и привык к своей роли юродивого, но до сих пор не перестал комплексовать по поводу этого театрально отрежиссированного "сравнительно честного отъема денег" у доверчивых обитателей пограничных деревень и хуторов. Неприятно ему было притворяться больным, кататься в грязи, пытаться делать умильно-глупое выражение лица, плакать, а когда надо и смеяться почти одновременно со слезами. Не было у него никакого актерского дара, о чем он узнал еще в ученические годы во время школьных постановок.
  Приходилось нарабатывать умение и опыт в жизни - голод и не такое сделать заставит.
  Например, сейчас ему придется есть мясо, обильно сдобренное мелко струганным чесноком и сердечно благодарить за столь щедрое угощение.
  - Алекс, слышь Алекс! Я чеснок не люблю, у меня от него изжога.
  - Так иди и утопись.
  - Не понял.
  - Жри давай и улыбайся, - Ловец в самом зародыше пресек все Сашкины стоны и первым показал, как следует заглатывать поданное угощение.
  Жесткий и почерневший кусок мяса оказался не только чесночным, но и чрезвычайно соленым. Вместо того, чтобы выкинуть попорченное, монастырь проявлял щедрость своими лежалыми запасами к сирым и убогим.
  - Слушай, Алекс, а вот те вервольфы, с которыми мы разобрались, они как, чеснока боятся?
  - Чеснока? - От Сашки Ловец слышал много всяких глупостей и не смеялся над ними, только чтобы не оскорбить растущий интеллектуальный организм. В этом возрасте они так ранимы. - Откуда у тебя такая странная идея?
  Слова о том, что в "разборке" с вервольфами поучаствовал и студент, Ловец решил дипломатично опустить.
  - У нас в народе, - заметил Сашка, внимательно рассматривая кусок мяса, - есть мнение, что такая нечисть боится чеснока, серебра и всякой другой религиозной всячины.
  - Значит, наши народы по части безграмотности родственны. - Ловец вспомнил деревенскую ведьму и ее каморку, обильно увешанную связками лука, чеснока, чертополоха и другими разнообразными травами. - Ты вот чеснок тоже не любишь. Так?
  - Ну.
  - Исходя из мнения твоего народа получается, что ты, Саша, самый настоящий вервольф. Понял?
  Студент кивнул и с решимостью самурая, готовившегося совершить ритуальное самоубийство, откусил от куска мяса.
  - Значит, так. Я пойду, нанесу пару визитов вежливости нашим гостеприимным хозяевам. - Ловец, в отличие от своего юного спутника, с едой долго не возился. - Сиди здесь и ни с кем не разговаривай.
  - С кем мне тут говорить!? - возмутился студент, подбородком указав на подбирающуюся компанию.
  На ступенях монастырского Дома призрения расположилась живописная группа оборванцев. Все они были одеты в разнообразное рубище и обладали культями вместо ног и рук. Давно немытые, поросшие коростой грязи лица бродяг гармонировали со старым черным камнем, из которого были построены все внутренние монастырские здания.
  - На себя посмотри, - бросил Ловец и скрылся в толпе данников, где бушевал брат-каморник Феофан. Его голосовые связки соревновались с многоголосым шумом человеческого стада, и его фальцет явно проигрывал.
  "Интересно, а ведь у монастыря нет ни одного податного нечеловека - ни троллей, ни эльфов, ни, уж тем более, ассимилированных друидов. Это меня удивляет?" - Ловец решил, что нисколько.
  Смешаться с толпой, прорывающейся в храм, не составило никакого труда. По идее, его не должны были пустить братья-стражники, но они не смогли совладать с толпой молельщиков, которую заглатывала чернота соборного входа. Впрочем, нет, это был не вход. Это были настоящие ворота, в которые при желании, то есть, если разрешит стража, могла заехать боевая колесница, запряженная четверкой лошадей.
  Ловец рассчитывал успеть зацепиться за угол одного из витых столбов центрального нефа, выбиться из потока и уйти в сторону боковых порталов, где должны располагаться ближайшие служебные кельи братьев-монахов. Любоваться красотами безусловно, великолепного храма и посещать предпраздничную службу не входило в его планы. Когда он говорил о визите вежливости, то не имел ввиду Богов.
  Людской поток оказался слишком силен, и Ловец не смог его одолеть, хотя приложил максимум усилий. Не мог же он применить магию среди многотысячной толпы прихожан, священников, монахов и послушников! Ему ведь надо было еще постараться не привлечь к себе излишнего внимания.
  - Мама!
  - Боги! Смилуйтесь!
  - За что? Боги!
  - Я тут!
  - Сойди с подола, скотина!
  - Накажи...
  - Руки! Руки убери!
  - Мама!
  Его уносило сотнями ног и тел все дальше и дальше от дверей, от колонн и от келий, к самому центру прямоугольника храма. Толпа заполнила все внутреннее пространство собора и продолжала пребывать, - обитель была богата, а, значит, и данников у нее было много.
  Активно работая локтями и коленками, Ловец смог пробиться к южному боковому нефу, но дальше аркады пройти не удалось. Не зря говорят, что человек предполагает, а Боги располагают. В этот раз они располагали огромным храмом и столь же огромной толпой, построенным и собранной для того, чтобы полевой работник "Ловец" насладился красотой веками отработанного зрелища службы поклонения Стихиям.
  Запел хор.
  Действо началось раньше, чем собрались все желающие. Бесформенный говор толпы смолкал, растворялся, тонул в постепенно крепнущих голосах поющих монахов.
  С места, где стоял Ловец, во всей своей красе был виден жертвенник, что, правда, было совсем неудивительно, он должен был быть виден с любого места в храме. Так было задумано архитекторами, - все припадающие к источнику веры должны видеть величие Богов, повелевающих водой, огнем, землей и воздухом. Избежать этого удовольствия можно было, только если специально закрыть глаза, чем, несомненно, нанести страшное оскорбление Богам. Желающих не находилось.
  Ловца прижали к колонне, окружив плотной стеной спин, животов и женских грудей. В данном случае это обстоятельство вызывало взаимное неприятие.
  - Куда приперся, бродяга?! - возмутилась ближайшая дама, демонстративно закрыв нос батистовым платочком, пахнущим мускатом.
  Ловец не ответил, сделав вид, что поглощен молитвой.
  Он был грязен и вонюч, что отталкивало от него женщин, тем более вместо ожидаемой прохлады под древними сводами оказалось слишком тепло, и тяжелый спертый воздух непроветриваемого помещения затруднял дыхание. Его же нервировала непредвиденная задержка, причиной которой являлся близкий контакт с молельщицами. Нужные монашеские кельи находились как раз на женской половине храма.
  Святой Источник из маленького ручейка, бьющего из груды камней и камешков жертвенника, начал превращаться в фонтанчик.
  "Боги одни, Святой Источник один, воздух и вода одна, а все враждуем", - вспомнилась друидская поляна и посвящение в Герои.
  Монахи взяли на такт выше, и фонтанчик преобразовался в струю воды, устремленную ввысь. Тысячи брызг искрились в лучах достигшего зенита солнца и бриллиантами рассыпались вокруг жертвенника. Плавно, без рывков вода забиралась все выше и выше.
  Ловец же поступил в точности до наоборот. Он медленно, не привлекая внимания, стек по столбу на пол. Такое случается сплошь и рядом, - человек упал в обморок. Что в этом такого? Пожелали Боги в обморок опустить человека, они же его и поднимут.
  Расчет оказался верен. На исчезновение Ловца никто не обратил внимание.
  Он встал на четвереньки и полез в нужном направлении, рассматривая по пути ноги, ножки и ножищи набожных женщин, девушек и баб.
  Некоторые из представительниц слабого пола обладали весьма соблазнительными нижними конечностями. Одна из таких счастливых обладательниц чуть не лишила его пальцев на руках, пытаясь наказать дерзкого наглеца каблучками своих туфелек. Получилось нечто вроде танца с притопыванием.
  - Всего-то пощекотал чуточку! - Его возмущение понято не было. Девушка затанцевала яростнее, притопывание стало громче, и он поспешил удалиться. - "Подумаешь, фифа городская!"
  Каблучки, как известно, особенно в почете у горожанок. Там и мостовые в камень одеты, и улицы центральные асфальтом заливают. Цивилизация, одним словом.
  Следующим открытием для путешественника стало то, что его опыт перемещения по храму был быстро перенят или, быть может, давно практиковался местными обитателями и прихожанами. Уже почти достигнув цели он встретил такого же ходока, вернее, ползуна, пробиравшегося в противоположном направлении.
  - Ты чего здесь? - первым нашелся краснолицый мужичок, уперевшись лоб в лоб с небритым и грязным бродягой, непонятно как попавшим в собор.
  - Ползу, - соригинальничал Ловец.
  Мужчины поняли друг друга с полуслова и мирно разошлись, то есть расползлись, по своим делам.
  Когда Ловец выбрался из толпы у нужной ему стены храма, над жертвенником уже полыхал Священный огонь. Языки пламени пробились между камнями так же, как недавно это сделала вода. Вода и огонь, огонь и вода смешались, переплелись и ласкали друг друга, создав причудливую световую феерию. Никакого пара, никакого шума воды или завывания огня. Под сводами храма звучал только хор, ничто не отвлекало прихожан от общения с Богами.
  За одной из тяжелых черных драпировок близ портала Ловец нашел искомое - служебную каморку брата-писца.
  "Пустая".
  Не то, чтобы там никого не было, а в том значении слово "пусто", каким принято обозначать космическую пустоту межзвездного пространства.
  В комнате не было ни книжных полок, ни шкафчика для бумаг, ни корзины с гусиными перьями, ни даже, казалось бы, самого необходимого - стола для писания. В углу одиноко пряталось кресло-качалка с двумя большими пыльными подушками, но и оно было пусто.
  "Так. Разберемся. Могли писца привлечь к хозяйственным нуждам?"
  Ловец решил, что это крайне маловероятно, потому что работой писца могли заниматься только самые слабые, старые или больные монахи, которые ничем другим, кроме как портить бумагу, заниматься уже не могли. Следующая светлая мысль показалось ему гораздо правдоподобнее:
  "А если он участвует в службе?"
  За черной портьерой глотки нескольких сотен монахов, прихожан и гостей монастыря орали гимн Богам. Если бы не специальная акустика храма, Ловец, наверное, оглох бы от звуковой какофонии. На пение это было уже мало похоже. Полное слияние, единение толпы, которая в момент экстаза забыла обо всех своих индивидуальных различиях и противоречиях. Безродный виллан стоял рука об руку с мелкопоместным дворянином, которого с другого бока подпирал ремесленник, за которым мог оказаться купчик или даже замковый золотник. Всеобщее единение достигло такой высоты, что даже женщин подхватили за руки, вовлекая в общий ритм монотонного раскачивания.
  "Да-а... У нас на побережье такого непотребства нет", - невольно подумал Ловец, разглядывая ополоумевшие лица молельщиков.
  После определенного момента назвать их мирными прихожанами язык не поворачивался. Люди, стоящие в храме, уже забыли о том, для чего они пришли к жертвеннику, что собирались просить у Богов, кому и за что хотели прощать грехи. Они забыли все. Они пели. Они качались и пели.
  Гипнотическое воздействие службы удесятерялось влиянием силы, розовым туманом клубившейся над толпой. Магическая пудра проникала в сознание, останавливала работу мысли, обедняла фантазии и желания, мир становился простым и понятным, а главное вечным и совершенно справедливым.
  Останься Ловец в толпе, и его вовлекли бы в ритм гимна и движения, потому что без применения своих особых способностей он не смог бы долго сопротивляться воле создателей и исполнителей службы. Шутка ли, открытые сознания почти тысячи человек! Даже если бы у какого-нибудь смельчака и нашлась воля бы бросить вызов такой толпе, его ждала бы участь альпиниста, попавшего под снежную лавину. Люди, превратившиеся в толпу, на его безрассудное геройство внимания просто не обратили бы, потому что не задумались бы об этом. Толпа думать не умеет.
  А Ловец умеет, и даже очень хорошо. Например, сейчас он соображал, как ему найти брата-писаря.
  - Если поискать по-особому? - Чтобы посмаковать эту примитивную мыслишку Ловец произнес вопрос в слух, но тут же уже в который раз категорически отмел все подобные решения. - "Простых решений не бывает. Меня немедленно заметят бдительные монахи и... Последствия? Да кто ж их знает. Скорее всего, они отслеживают полезные способности у своих податных, чтобы направлять их развитие в нужное для монастыря русло".
  Это было последнее глубокомысленное заключение Ловца, прежде чем он услышал за спиной скрип отодвигающейся стены.
  
  
  * * *
  
  
  В служебной келье брата-писца не было полноценного окна. Маленький квадратный проем во двор под самым потолком можно посчитать скорее вентиляцией, нежели окном для освещения комнаты. Для адекватного восприятия обстановки приходилось усиливать возможности обычного зрения, и, как ни странно, ничего экстраординарного Ловец не увидел.
  Из черного проема в келью вошел уже не молодой, но еще далеко не старый мужчина с седыми волосами и черной окладистой бородой. Вошел уверенно, как хозяин.
  - Что, здесь кто-то есть? - удивился монах.
  "Интересно, как он определил, что здесь я?" - Подумал Ловец и лаконично ответил на поставленный вопрос. - Да есть, святой отец.
  Под скрип закрывающейся двери монах поудобней устроился в кресле, вытянул ноги и положил руки на подлокотники качалки.
  - Я не опоздал - точно знаю. Служба еще не кончилась? - Звонко спросил голос брата-писца.
  - Нет, не кончилась.
  - Почему же вы здесь, а не на службе, сын мой? Неужели вы так суетны, что не хотите подумать о вечном?
  - Святой отец, я отдаю должное Богам, но всему свое время. В данный момент мне бы хотелось уладить свои сугубо мирские дела, - смиренно ответствовал Ловец, понимая, что сам факт его появления до завершения действа вокруг жертвенника достаточно подозрителен для монаха. - После я воздам Богам должное.
  - Слава Богам Всевеликим. Рад, что вы, сын мой, не забываете свой долг.
  - Да, святой отец. Слава, - согласился Ловец, его смирение начало истощаться. - "До чего же он болтлив!"
  - Ну-с, тогда притупим. Какое письмо и кому собирается писать, уважаемый посетитель?
  - Мне бы родственнику моему на побережье письмецо написать. - Ловец ответил на вопрос, хотя ему и показалось, что брат-писец вложил в свои слова ощутимую долю издевки.
  - Диктуйте, уважаемый.
  - То есть...
  - Диктуйте, я записываю, - монах сложил руки на груди. - Не молчите. Я весь внимание.
  Ловцу показалось, что над ним издеваются, если уж не Боги, то определенно кто-то могущественный.
  - Брат-писец? - Решился уточнить Ловец.
  - Да, да. Это я.
  - Где же тогда стол, бумага, чернила и все остальное?
  - Вы меня удивляете, сын мой! - Монах улыбнулся так широко, что из-за бороды стали видны его хорошо сохранившиеся белые зубы. - Все стоит перед вами. Справа от вас стол, за моим креслом полки с книгами, а перо в моей руке ждет ваших драгоценных слов. Вы что же, слепы, уважаемый?
  Ловец на зрение не жаловался. На последнем медицинском освидетельствовании ему подтвердили, что его глаза по-прежнему видят достаточно хорошо, чтобы рассмотреть девственную пустоту полутемной комнаты.
  - Вы что же, святой отец, дурачка со мной валяете? - Ловец удивился, насколько спокойно звучал его голос.
  - Даже не думал, сын мой, - так же спокойно ответствовал монах.
  - И что мы будем делать дальше?
  - Податные людишки нашего славного монастыря на первых порах возмущались и даже пытались оскорблять скромного брата-писца. Некоторые особо буйные набрасывались с кулаками, но в последнее время такие перевелись, особенно когда стало известно, что те, кто чрезмерно громко возмущался и насылал проклятия на дом Богов Всевеликих, из этой комнаты не возвращались. Вопросы еще есть, сын мой?
  - И давно вы это все придумали, отче?
  - Да, как только указ о равноправии перед законом вышел полста лет назад, так и появилась у нас в монастыре школа и комната для писца.
  - Надо думать, таким же макаром вы и грамоте обучаете, - вывел логическое заключение Ловец.
  - Правильно, сын мой.
  Ловец смеялся. Смеялся от души и во весь голос. Он думал, что после того как от смеха чуть не умер в провинциальном городке, такого гогота его охрипшее горло не выдаст никогда. Пришлось опереться о стену.
  Был в свое время коронный указ. Назывался он длинно и нудно, но основная мысль заключалась в словах "народное просвещение". Предусматривалось, что даже тот, кто грамоте не обучен, имел возможность написать письмо, которое следует писать в монастырских приходах или дворянских усадьбах под присмотром отцов настоятелей и рыцарей. В бедных приходах и в замках из этого тут же сделали дополнительный доход, - брали плату за услуги писца.
  Монахи оказались хитрее всех. И указ вроде бы выполняется, и важные интересы обители соблюдены. Кому нужны образованные вилланы? Никому. А то жалобы начнут писать губернатору, а то и в Королевскую Канцелярию угораздит донос смастрячить. Даже королю они не нужны, он просто еще об этом не догадывается. Зато об этом догадывается мудрый настоятель монастыря и блюдет, по мере возможностей, интересы Магической Башни и всего королевства сразу, в своем неповторимом понимании, конечно.
  - Я думаю, ты не местный? - В отличие от посетителя, монах был серьезен. - Правда?
  - О-о-о-х...- Ловец с трудом отдышался. - Правда.
  - Местные сюда давно уже не заходят. Знают, что к чему.
  - Мне бы письмо написать. Обещаю, никакой хулы на монастырь, короля и Богов не будет. Просто обычное письмо из двух - трех строк.
  - Я же говорю, что ты не местный! Диктуй, я записываю! - Монах остался сидеть в кресле-качалке, не делая никакой попытки изменить свою расслабленную позу.
  "И что мне делать?" - Ловец был более чем озадачен. - "Допустим, я его в драке сделаю. Бумаги и чернил все равно нет. ... Да и потом, надо, чтобы он письмо отправил".
  Ловец сел на пол, прислонившись к стене. В храме наступило успокоение, только хор продолжал петь, ублажая толпу, которая медленно приходила в себя после экстаза всеобщего единения и братства. Скоро начнется проповедь.
  - Бу-бу. Да-да. - Брат-писец бубнил себе под нос лихой мотивчик военного марша. Вместо фанфар поскрипывало кресло-качалка.
  Несколько минут играли в молчанку.
  - Что брат, очень допекло? - Наконец прервал затянувшуюся паузу монах. - Расскажи хоть, что случилось?
  Говорить вовсе не было никакой охоты. Хотелось выпить и не воды, а чего-нибудь существенно более крепкого. Однако жажда телесная не притупила у Ловца инстинкт полевого работника. Он услышал, скорее даже почувствовал перемену в голосе и словах монаха. Пропала менторская нота благодетеля и наставника, а появилось обычное человеческое участие бывалого...
  - Брат-писец! - Ловец поспешил реализовать свою догадку в вопрос раньше, чем окончательно сформулировал мысль. - Ты давно из похода?
  - Лет пять как списали, - не стал отпираться монах. - Что сильно заметно?
  - Мне заметно.
  - Да чего уж скрывать. Скучно здесь. Напервой, когда дело мое бумажное, - хохотнул бывший наемник, - только начиналось, бывало и весело, а теперь... Зачем тебе письмо-то?
  Бывают такие моменты, когда правдивая откровенность очень полезна. Ловец в своей долгой практике полевого работника редко сталкивался с подобными обстоятельствами, он всячески старался избегать подобных случайностей. Например, сейчас его так и подмывало сказать правду, почти правду, ну хотя бы полуправду. Надо было сказать хоть что-то.
  - В плену был. Еле от дриад выбрался. Без денег через все Приграничье тащусь. Думал, дойду до монастыря, хоть письмишко на последний золотой накрапаю командиру.
  - Команду Фрица Одноглаза знаешь?
  - Нет. Я приморский. По Востраве ходим. - "Полуправда" получалась у Ловца лучше всего.
  - Эк тебя! - Восхитился наемник. - Как взяли?
  - С баронами не поладили. Бежал от них и на Опушке попался.
  Ловец знал, что с солдатами говорить надо короткими, ясными фразами, похожими на команды. Собственный опыт поможет дорисовать остальное во всех подробностях и красках.
  - Ладно, убедил, - монах встал. - Помогу тебе. Ты здесь как, один?
  Ловец почувствовал беспокойство, даже странная неуверенность промелькнула в его мыслях. За много лет работы он привык работать в одиночку. Работать?
  - Нет. Есть тут у меня один. Напарник.
  
  
  * * *
  
  
  Если бы Сашка услышал, как его называют "напарником" в том самом смысле, в каковом это слово используют мужественные американские полицейские в не менее мужественных и не менее американских боевиках, он, наверное, был бы очень рад, польщен и горд. Его личные представления о самом себе не отличались большим себялюбием. Он прекрасно понимал, что не хватает ему набора качеств, которые на современном молодежном языке зовутся "крутостью". Зато Сашка считал, что ему хватит полученных за последнее время знаний и умений, чтобы самостоятельно, без надоевших указок, обследовать монастырь на предмет ознакомления с культурными достопримечательностями своей новой среды обитания. Именно этим он и занялся после того, как Алекс исчез в толпе.
  Несколько минут понадобилось, чтобы дожевать противный кусок соленого чесночного мяса и запить его холодной до ломоты в зубах водой. Черствую корку хлеба, выданную ему в качестве гарнира к роскошному блюду, Сашка засовал в рюкзак. В качестве обертки использовал остатки листков несостоявшегося доклада по классификации кибернетических систем. Основная часть листков некогда пухлого файла была уже использована... В общем, куда надо, туда и использовали. Жаль только, что бумага была жесткая.
  На осмотр поля предстоящей детективной игры Сашка потратил еще минут двадцать. Время бежало незаметно. Студент как настоящий следопыт осматривал стены, строения, людей. Особое внимание уделил собору, подавляющему все окружающее массивной колокольней, казалось, собранной из серых резных кирпичиков конструктора "Лего".
  Прислушался к ничего не значащим разговорам окружающих его бродяг. Участия решил не принимать, хотя это и пригодилось в качестве сбора предварительной информации.
  Уходил Сашка осторожно, чтобы не помешать публике отдыхающей под стенами дома призрения. Лишнего внимания привлекать опять же не хотелось, студент пришел к выводу, что монахам может не понравиться чрезмерное любопытство незваного гостя подозрительной наружности. И все равно, казалось, что тысячи режущих взглядов упираются в спину, подгоняя и заставляя ускорить шаг.
  Спрятался за обшарпаный, сложенный из грубого необработанного камня угол дома призрения. Оглянулся.
  Монастырский двор был по-прежнему пуст. Никто не кричал, тревогу никто не объявил, и сирена не выла, предвещая скорое появление полиции. Пейзаж составляли многочисленные крестьянские повозки, брички горожан и несколько рыцарских скакунов, которым щедро насыпали овса, коровы опять же, в загоне блеяли овцы.
  "Нас не догонят!" - У Сашки с каждой минутой росло его оптимистичное предчувствие успеха.
  Людей было немного. Почти все переместились в храм, вход в который теперь был закрыт и бдительно охранялся стражниками в блестящих кирасах. Лишь длинные, серые монашеские рясы, закрывающие ноги до самой земли, свидетельствовали о том, что это не просто панцирная пехота, а Божьи слуги.
  "Этого нам ничего не надо", - решил для себя Сашка и пошел вдоль серой стены дома призрения.
  Больше всего это длинное здание походило на казарму, и, скорее всего, в случае необходимости именно так и использовалось. Маленькие оконца-амбразуры в два яруса, тонкие, чтобы человек не пролез и высокие, чтобы сектор обстрела был удобен. Витой узор крылатых драконов тонкой полоской серых пастей и перепончатых крыльев тянулся по всей длине стены. Сашка подумал, что его могут заметить с угловых сторожевых башенок крепости, но, видимо, у стражи были дела поважней, чем выискивать глазами маленькую сгорбленную осторожно пробирающуюся фигурку человечка.
  "Что-то я в детектива заигрался", - одернул сам себя студент. - "Если хочешь остаться незаметным, надо вести себя так, как будто ты часть целого... часть окружающей толпы".
  Сашка решил, что так будет передвигаться гораздо удобнее, нежели вздрагивать от каждого шороха и тени. Даже если толпы вокруг не наблюдается, и ты находишься один одинешенек на пустом пространстве огромной площади, необходимо излучать уверенность. Он вспомнил, что как-то видел по ящику человека, обладающего феноменальным качеством растворения в окружающем мире. Этот самый человек, благодаря своим способностям, смог пройти за кольцо охраны и поздороваться за руку с президентом Франции, и у всех осталось впечатление, что они старые добрые знакомые.
  "Вот бы и мне так", - подумал Сашка, не решив, правда, с кем он хотел бы поздороваться как с добрым знакомым и спокойно уйти после этого, а не убежать.
  Для начала парень решил разогнуться, а то он шел, словно пробирался по окопу под свист пуль над головой.
  Распрямил плечи до хруста в костях, гордо приподнял подбородок, поправил рюкзак и пошел дальше как можно увереннее.
  Полное слияние с окружающим, с толпой, с миром.
  "Если спросят, кто такой и куда направляюсь, спрошу, как пройти в библиотеку".
  Но, судя по запаху, он направлялся к общественному туалету, а не в избу-читальню. За очередным углом его взору предстало самое обыкновенное, непритязательное дощатое сооружение, которому для завершенности конструкции не хватало вырезанного в двери сердечка.
  От знакомого деревенского удобства до невозможности повеяло рассейским уютом.
  - Да, уж. Маги, волшебники всякие, а элементарный унитаз с туалетной бумагой изобрести не могут. - Сашка почувствовал культурное превосходство, всезнающего городского человека над убогим деревенским средневековьем.
  Подошел к будке уверенным твердым шагом. Изношенные, порванные в нескольких местах кроссовки сапогами бухали по каменным плиткам тропинки. По понятным причинам дверь решил распахнуть настежь - пусть проветривается, пока нужда есть. Рванул, словом, со всей дури, не жалея сил. Щеколда, запирающая тонкую дверку, не выдержала и...
  - Ой!
  Вообще-то, в детстве его учили, что надо вежливо стучать и входить в комнату, если тебе разрешат. Сашка это помнил и всегда соблюдал положенный ритуал при входе в кабинет декана, проникая на кафедру или просачиваясь в офис своего очередного работодателя. Но он никогда не предполагал, что так проколется с обыкновенной туалетной будкой, из которой на него будет пялиться молодой человек в кирасе и в съехавшем на затылок черном берете с зеленым пером.
  В вытянутой руке молодой воин держал оторванную от двери деревянную ручку, а другой рукой пытался опереться хоть обо что-нибудь, что помогло бы выбраться из весьма неловкого положения. Лишь размер известной всем дыры не позволил ему провалиться еще дальше, точнее глубже.
  - Извините, - еле расслышав свой разом осипший голос, промямлил Сашка. Он рассматривал знакомый герб, изображенный на кирасе: черная орлиная лапа на зеленом треугольнике значка.
  О том, что в такой ситуации лучше всего бежать и бежать быстро вспомнилось только тогда, когда паж, громко ругаясь, рухнул на дощатый пол монастырского санитарного блока. Уверенность в себе и гордый разворот плеч у Сашки пропали одновременно с первым шагом по направлению к собору.
  - Стой!!! - Ревел паж, на ходу поддергивая штаны.
  Они бежали вдвоем, в одном направлении, но с разными намерениями.
  - Стража!!! Помогите!!! - Сашка почему-то решил, что монахи-стражники его обязательно защитят. Да и потом, неужели же мальчишка паж осмелится его убивать на глазах у стольких людей?!
  Оказалось, что осмелится и даже очень.
  Намек на удивление успел отразиться на лице благородного пажа, прежде чем он выхватил меч. Поведение бродяги было еще более оскорбительно, чем все произошедшее ранее. Вместо того, чтобы спрятаться, используя фору по времени, негодяй преспокойно стоял напротив соборного входа, и пытался говорить с братьями-стражниками.
  - Убью!!! - радостно закричал паж и припустил быстрее.
  Сашка тоскливо взглянул на блеснувший клинок.
  - Господа, мужики, стража! Ну, пожалуйста. Помогите. Все же нечаянно вышло...
  Студент так и не смог привлечь внимание людей своими сбивчивыми стонами про какой-то там "несчастный случай". Зато знакомый возглас молодого воина свидетельствовал о нежданно-негаданно намечающемся развлечении. Под веселое ржание и улюлюканье бородатых монахов, бродяг и других зрителей спринтеры в том же составе пересекли весь монастырский двор.
  "Господи, да что ж такое происходит?"
  Теперь вся надежда была на быстроту ног. Паж, по мнению Сашки, в достаточно тяжелой кирасе много не побегает, устанет и отправиться по своим делам.
  "Должны же у него быть хоть какие-то дела!? ... Лошадь накормить, сапоги хозяину начистить".
  Несостоявшийся следопыт также надеялся рано или поздно найти укромный уголок, в котором и спрятаться от скорой и, несомненно, быстрой расправы. Словом, бежал по наитию, какое и привело его прямиком в коричневую дверь дома у ворот. Послушник, попытавшийся остановить его на ступенях крыльца, не выдержал студенческой целеустремленности и влетел в горницу вместе с Сашкой.
  - Да как ты...!!! - Перетружденный работой фальцет брата-каморника Феофана вознесся на недосягаемую ранее высоту. Такого неуважения к своим покоям и к себе он еще никогда не переживал.
  Но рекорд по звуку побила вилланка, чей визг заглушил разноголосицу чувств, захлестнувших келью монаха. Она попыталась слезть с брата-каморника и упала на пол. Шары белых грудей заполнили своим размером все пространство комнаты. Во всяком случае, именно так показалось Сашке, у которого скакуном пронеслась мысль, что пластические операции были изобретены раньше, чем появился силикон и журнал "Плейбой".
  Где-то сзади кастрюлей загремели рыцарские доспехи. Послушник, исполняя долг сторожа до конца, самоотверженно преградил путь новому нарушителю покоя. Паж и послушник покатись по кафельному полу, геометрической прогрессией увеличивая общую сумятицу.
  - Убью!!! - По-прежнему обещал паж.
  - Пошли вон!!! - Настаивал Феофан, чьи волосатые ноги стали последним эротическим видением, схваченным глазастым студентом, прежде чем его поглотил складской лабиринт, скрывавшийся за маленькой дверкой в углу каморки.
  Бег по пересеченной местности продолжился среди тысячи мешков, сундуков и ящиков, которые ровными рядами возвышались над головой бегущего Сашки.
  Дыхание сбилось, пыль уже не помещалась в нос, лямки рюкзачка давили на плечи, кашель. Он остановился не раньше, чем достиг противоположной стены склада. На краю квадрата черного колодца подъемника Сашка постарался отдышаться и прийти в себя.
  "Кажется, оторвался", - подумал он, оглядываясь по сторонам. Бежать дальше было уже некуда. Кругом простиралось царство вещей, продуктов, полуфабрикатов и другой готовой к отгрузке продукции. Поискал взглядом на что можно сесть и нашел стандартный ящик темно-серого цвета то ли металлический, то ли пластмассовый - Љ 764538/647 и чуть ниже - "Made on the Earth". Стандартный, потому как рядом стоял еще один такой же и даже не один, а несколько подобных. Белые цифры, белые буквы.
  - ??? - О таком раскладе его никто не предупреждал. - Ты-то сюда как попал?
  Повеяло загадкой. Сашка решил, что скорее не повеяло, а запахло, так же как пахло в общественном туалете, в котором он так и не побывал. Конечно, хорошо было бы узнать, что может находиться там внутри, и руки сами тянулись к ящичку, но уж больно не хотелось натыкаться на очередные философствования по поводу и без повода от выпрыгивающих из темноты благодетелей.
  - Ну уж нет. Это без меня. Я не трус, но я боюсь. - Для укрепления своего решения Сашка произнес мысли вслух. Про себя же он ругался на чем свет стоит. - "Трус, трус, трус!!!"
  Внутренне противоречие так и осталось не разрешенным. Послышались торопливые шаги подкованных сапог. Они становились все ближе и ближе, металл подков гремел по каменному полу склада все громче и громче.
  Дело было в том, что отец Феофан, в силу своего образования, не познакомился с системным подходом к проблемам хранения и складирования монастырских запасов. Поэтому лабиринт у него получился слишком прямолинейный, без многочисленных ответвлений, романтических ниш и загадочных гротов. То есть, спрятаться, так же как и свернуть с генеральной тропы, было некуда.
  - Выходи, гад!!! - орали где-то уже совсем рядом.
  Единственной альтернативой бесславной смерти от руки настырного преследователя был спуск в подвал.
  
  
  * * *
  
  
  Надо сказать, монастыри очень не любили обзаводиться подземельями. Связано это было с загадочной и жуткой историей, произошедшей с самым первым монахом королевства.
  Был он самым обычным, ничем не выделяющимся человеком, долгое время прожившим в маленькой деревушке в графстве д` Руфо. Из всех необычностей было в нем лишь имя - "Petrowitsch`". Имя это он повторял всем соседям и знакомым, упорно не желая отзываться на другие прозвища. Пришел он неизвестно откуда и остался в деревушке. Женился на справной хозяйке, которой нужен был хороший мужик. А то, что муженек выпивал, так у кого недостатков не бывает. Тем более денег на алкоголь не уходило - пил то, что сам же и варил. Каждый шестой день недели утром начинал и просыпался лишь через двое суток. Пить, как Петрович, не мог никто, поэтому как-то раз допился он до того, что стали ему являться странные духи с рогами и хвостом, выскакивающие из-под земли. Ни один знахарь и ни один маг не могли узнать, что это были за существа. Как утверждает легенда, после неудачного лечения, отправился будущий монах в поход за праведностью. Питался тем, что люди подадут, а за хлеб и воду рассказывал всевозможные сказки о летающих драконах и кораблях из железа, о городах с домами, крышами, подпирающими небо, и про всякую другую всячину. В общем, пока его вычислили, Петрович уже обзавелся толпой почитателей и занялся строительством монастыря, лишенного катакомб. Мало ли кто оттуда выскочит?
  Собственно, с этого самого случая и берет свое начало служба региональных наблюдателей, которым надлежит следить за появлением подобных загадочных "петровичей". Почему загадочных? Да потому что никто так и не смог толком объяснить, что это было за явление. Версий накидали сотни, но ни одну не проверили. Петрович скоропостижно скончался от цирроза печени, прокричав толпе почитателей, стоявших вокруг его ложа: "Idite wi` na... (и так далее)".
  Что означала эта эмоциональная фраза и кому она предназначалась, никто из стоящих на коленях людей по известной причине не понял. Лишь позже центральный компьютер Базы разобрал предсмертные хрипы праведника как ненормативную, бранную фразу, характерную для славянской группы языков. В частности, для русского. Монахи и послушники ни одного славянского языка, конечно же, не знали, но фразу наделили мистическим смыслом, зарифмовали, положили на музыку и распевали в качестве гимна на торжественных службах. Ловец русского тоже не знал, хотя историю о происхождении фразы помнил. Ее часто рассказывали учителя, показывая на таком классическом примере, как первоначальная мысль радикально меняет свое содержание, а затем и форму, превращаясь из площадной ругани в изречение святого отца.
  А вот Сашка обиходный русский язык знал хорошо и, когда до него дошло, что поют на самых высоких нотах сотни голосов, то прежде чем заржать во все горло он стоял в безмолвии несколько минут. От смеха свело живот и вновь страшно захотелось в туалет.
  - Ты что-нибудь слышал? - спросил Ловец, до ушей которого долетел отзвук хохота, согнувшего Сашку в дугу.
  - Тсс-с!!! Тихо, - ответил шепотом брат-писарь. Над головой шаркали ноги богобоязненных прихожан. - Тут слышимость - будь здоров, как будто стен нет совсем. Мы сейчас пойдем под главным залом собора. Я тебя на конюшню выведу.
  И они пошли дальше. Пошли в абсолютной темноте. Монах уверенно чувствовал себя в лабиринте переходов и не зажег ни одного из тех факелов, какие торчали из щелей между необработанных валунов. Чтобы поспеть за быстрым шагом брата-писца, Ловцу пришлось использовать третий глаз. Лишь с помощью магии он делал вату темноты серой грязью, через которую видел своего высокого провожатого.
  - И как ты видишь в такой темноте? - поинтересовался Ловец и тут же получил по лбу.
  - Тише ты, - закричал шепотом монах. - Сколько раз говорить. Тут устроено так, что в зале слышно с усилением. Прихожан воспитываем, когда надо.
  - И как помогает?
  - Конечно. Особенно если прихожанин - Великий Герцог, считающий себя настолько великим, что молится в соборе один и без помощи клира.
  - Ага, вот тут-то ему голоса и приходят, - проявил недюжинную догадливость Ловец.
  "Дети мои! - возвестили стены коридора сразу после того, как хор в очередной раз послал всех и вся в указанном Петровичем направлении. - Слушайте!"
  - Как я понимаю, теперь мы с тобой в положении герцога? - Ловец попытался продолжить беседу, но, заметив насупленные брови монаха, понял, что разговора не будет.
  "Дети мои, в недобрый час собрались мы почтить силу Богов Всевеликих! Отвернулись от нас Боги и посылают кару на чад своих. Великие несчастья ждут нас. Не бывало еще таких несчастий, которые подстерегают нас. Помните ли вы??? - Старческий голос настоятеля монастыря вопрошал так искренне и многозначительно, что толпа отреагировала одобрительным гулом, переходящим в продолжительные стенания. - Даже во время Великой Войны на Юге, когда мы - люди - договорились с ничтожными дриадами и троллями, и отбились от кочевых орд степного народа, даже тогда не было столь великих несчастий. Помните ли вы?"
  Ловец как слушатель, сохранивший остатки способности мыслить критически и не поддавшийся гипнотическому воздействию службы, заметил, что проповедь наверняка будет необычной. Уж слишком явно аббат апеллирует к коллективному мнению толпы, формированием которого сам же и занимается.
  Прихожане тем временем слились в едином ностальгическом порыве, дружно заявив, что, мол, помнят и еще как.
  "Сейчас нет войны. Сейчас мир. Но нет покоя в нашем Богами хранимом Королевстве Трех Морей. Вышли из повиновения инородцы нечеловеческие и заполонили наши города, поселки и деревни, купаются в роскоши, унижая людей своими непотребствами. Вилланы перестают выполнять обязанности и платить подати дворянству, которое забыло долг свой перед податными людьми и королем нашим. Землю матушку, кормилицу нашу продают пришлым людишкам морским! Позор!!!"
  Праведный старец взял еще одну высоту, подняв градус всеобщего возмущения до стадии кипения. В такой момент необходимо указывать направление, куда возмущенная толпа должна излить свои чувства. Настоятель как опытный проповедник это знал. Не зря же он вещал народу больше десяти лет.
  "Позор тем приспешникам нелюдей, которые собрались вокруг трона. Позор тем, кто не выполняет заветов отцов наших и стремится поменять порядок, положенный в основу мирозданья и тысячелетнего королевства нашего. Позор!"
  Податливая масса искренне присоединилась к мнению сановного моралиста.
  Ловец пришел к выводу, что проповедь подошла к главному моменту, настало время для указания путей исправления столь катастрофичной ситуации. Обычно все сводилось к тому, что необходимо молиться еще больше, а главное чистосердечно каяться.
  "Вижу, - отец-настоятель понизил голос до шепота и удивил Ловца неожиданным пассажем. - Вижу рождение нового человека. Он уже рядом. Он идет. Он здесь. И он страшен. Он - это маленький камешек, который обрушит горную лавину. Он покарает неправедных врагов наших и наградит друзей и последователей своих. Я вижу рождение Героя".
  Слово "герой" привлекало внимание. Как никак с недавних пор Ловец мог считать себя таковым. Они уже вышли из соборного лабиринта, поэтому слышимость ухудшилась, но Ловец понял, что старец процитировал часть "Легенды о Камешке", которая распространена у народов королевства как выражение ожидания всеобщего апокалипсиса. В последнее время эти ожидания действительно усилились, и в том, что подобные настроения пытаются использовать даже монахи, ничего необычного не было. Все укладывалось в обычную схему политической целесообразности. Но вот дальше...
  "Герой - это наше будущее", - успели еще раз обнадежить темные стены лабиринта, когда раздался дикий крик молодого голоса.
  - Люди!!!
  Аббат подавился невысказанными словами. Народ, как водится, безмолвствовал и ждал продолжения, которое не замедлило последовать.
  "Праведные люди! Вы слышите голос! - Хрипло закричал старец. Он еще не успел прокашляться и его основательный бас превратился в неуверенный тенор. - Боги подали нам знак!"
  - Ау-у-у-у!!!
  "Чудо! Свершилось чудо! - Неожиданный тенор настоятеля сорвался в истеричный крик обокраденной на базаре бабы. - Голос Героя! Герой с нами!"
  - Хоть кто-нибудь меня слышит?!
  Ловец непроизвольно подумал о Сашке. Точнее о том, что, скорее всего, в детстве этого чрезмерно любознательного юношу никогда не пороли, а если иногда и охаживали ремешком или прутиком его мягкое место, то недопустимо мало. Преступно мало.
  - Уходим быстрее, - заявил первым вышедший из ступора брат-писарь. - Сейчас сюда со всего монастыря стража набежит.
  - Надо этого идиота найти, - Ловец сорвал со стены факел, зажег его и побежал обратно по коридору. - Напарник, будь он неладен.
  С настоятелем, наверное, случился припадок, и он выбыл из неравной борьбы за души и помыслы богобоязненных монастырских прихожан. Теперь вместо него звучал голос помоложе.
  "Герой! Герой могучий молви слово Свое!"
  - Вытащите меня отсюда! - попросил "Герой" голосом Сашки.
  "Люди! Он с нами! Он идет! Герой жаждет встречи со своим народом!"
  - Я тут! Внизу! - Сашка указал, где "Герой" ожидает свой народ.
  "Как имя Твое, Герой?"
  - Саша, - неуверенно ответило подземелье.
  - Да заткнись, придурок! - Не выдержал Ловец, поняв, что соблюдать режим молчания уже не имеет смысла.
  "Имя Его - Саша! Слава Герою!!!... Слава!!!... - Орала толпа, чей рев постепенно перешел в пение гимна Петровичу. - Иди-и-те-е вы-ы, на-а-а..."
  
  * * *
  
  
  Отец Феофан старался по возможности не участвовать в праздничных службах. Он и обычную-то службу, с которой начинается любой день в монастыре, отстаивал постольку поскольку. Положено так. А раз положено, то выделяться не след. Брат-каморник устоявшееся положение вещей одобрял и всячески поддерживал, ибо не любил праздности и никчемности, которыми насыщен этот грешный мир.
  "За людишками, нужен глаз да глаз, им все время нужна опуга, чтобы знали свое место и работали", - любил говаривать отец Феофан, находясь в благостном настроении.
  Сегодня настроение его было далеко не столь хорошим, чтобы мирно философствовать, глядя на монастырский двор. Он был зол. Мало того, что ему сорвали полноценный обеденный перерыв, так еще нарушителю покоя удалось скрыться. То есть этот "богопротивный вольнодумец" остался безнаказанным. Хорошего настроения не добавлял еще и тот факт, что пришлось отправить в дальний скит своего ближайшего послушника, чтобы не болтал лишнего. Посидит там пару-тройку годочков, силушку на лесоповале поднаберет, чтобы в следующий раз промахов таких досадных не допускать. Глядишь, еще и поумнеет. Тогда, может, и место ему новое подберут.
  - Еще оправдывался, недомерок, - ворчал Феофан, собираясь заняться своими не самыми приятными, но все же необходимыми обязанностями.
  Он сел перед окном с видом на собор. Маленький письменный стол услужливо топорщил гусиные перья. Лист дорогой белой бумаги лег поверх разбросанной и уже исписанной корявым почерком дешевой серости.
  "Ваше Высоко...
  - Как же правильно? Прево... Кажется привосходительство.
  Нет, все же писательство не его призвание. С цифрами он обращался гораздо более уверенно.
  - Э-эх.
  Феофан порылся на столе и нашел свое старое письмо, где его рукой была накарябана правильная форма обращения к адресату. Прочитал, повторил несколько раз и начертал:
  "Ваше Высокопревосходительство гере Виктор Эрман".
  Брат-каморник засунул в рот слюнявый язык и полюбовался на стройность букв. Поставил вместо точки восклицательный знак. Подумал и написал следующую строку своего послания:
  "Нечаго не случилось, - вздохнул и продолжил. - Настоятель опять хулил Яго Вяличество".
  - Вот я вам всем устрою! - Феофан порадовался своей бумажной власти над всеми свысока смотрящими на него иерархами монастыря. - Попляшете вы у меня.
  Откинулся на спинку стула и глубокомысленно посмотрел в окно, за которым "нечаго" стремительно превращалось в очень даже "чаго".
  Из соборных врат лилась возбужденная толпа. После службы люди должны быть погружены в благостное умиление от общения с Богами. Теперь было иначе.
  "Кажется, что-то пошло не так", - родилась меланхоличная мысль, которая тут же получила подтверждение.
  - Герой! Герой! Герой! - Скандировали люди, неся на руках человека в рясе, предназначенной для праздничных служб.
  Феофан встал и отправился осведомиться, что значит сие необычное столпотворение.
  В толпе металась монастырская стража. Пытались навести хоть какое-то подобие порядка, но бородатых братьев-стражников никто не слушал. Не слушали стражников!!! Подобного каморник припомнить не мог, так же как не мог этого припомнить начальник стражи, богатырским рыком отдававший толпе приказ:
  - Молчать!!!
  Его никто не слушал. Не помогала даже его знаменитая на всю округа плетка. Толпа не оценила мастерство метких ударов по подворачивающимся спинам. Плетку вырвали и... Феофан не увидел, что произошло дальше. Судя по крикам - ничего хорошего.
  Ликование нарастало. Человека в рясе подбрасывали вверх. Каморник протиснулся поближе к собору и разглядел, что это был молодой помощник настоятеля. Самого старца под руки уводили прочь вдоль фасада собора в сторону аббатских покоев. Посеревшее потное лицо, разом ссутулившиеся плечи и трясущиеся руки. Настоятель был не в себе.
  - Он принес нам Весть!
  - Спасибо!
  - Герой! Герой! Герой!
  - Слава!
  Мелькнул треугольный зеленый вымпел с черной орлиной лапой. Рыцарь в полном парадном доспехе вращал мечом, разгоняя толпу.
  - Разойдись, бараны! - Глухо звучало из-под опущенного забрала.
  Люди шарахались в сторону, стремясь избежать укуса сверкающего широкого жала. Несколько неповоротливых прихожан стонали от боли и страха, зажимая кровоточащие раны.
  Насколько знал Феофан, славный рыцарь "Черного Орла" должен был возглавить выборных людей от монастыря на съезд городских старшин, открывающийся в губернском городе. Отец-настоятель заранее решил, кто станет выборным, а на службе народ должен был единогласно согласиться с его, как всегда правильным выбором. Никакого "Героя" и "героизма" не ожидалось.
  Феофан двинулся в обратный путь, решив отсидеться в своей тихой каморке.
  "От греха подальше".
  Руки с длинными пальцами похолодели и сделались мокрыми. Кажется, его очередной служебный отчет наполнится новыми подробностями, для описания которых нужно еще найти верные слова. Слов пока не находилось, и монах не знал, где их искать.
  Кое-где начались потасовки. Кто-то бил кого-то.
  На глаза попалось несколько бродяг. Воспользовавшись случаем, то есть тем, что за ними не присматривает стража или хотя бы монастырские послушники, враз осмелевшие "лихие люди" шарили по купеческим повозкам и крестьянским телегам. Кое-где раздались возмущенные возгласы обокраденных прихожан, заметивших отсутствие на поясе кошелька.
  - Прочь отсюда, грешники! - Пустил в ход свой уставший фальцет Феофан, и получил адекватный ответ в виде увесистого камня, пролетевшего в опасной близости от его лысеющей головы. Ему повезло больше, чем стоявшему за ним подмастерью, которому ушибло плечо.
  Мальчишка выронил из руки колпак с кокардой кузнечного цеха и закричал от боли. Кричал прямо в ухо монаху.
  Феофан даже не сразу понял, что камень этот был брошен в него. В него! Во всемогущего брата-каморника. И кем?! Бродягой!
  Он успел увернуться от еще одного камня, споткнулся и упал.
  "Мир рушится".
  Со стороны конюшни раздалось яростное ржание. Огромный вороной жеребец вырвался на соборную площадь, сбивая и топча людей.
  "Мир сошел с ума", - пришел к окончательному выводу монах, когда узнал в наезднике одного из тех проходимцев, которому дал сегодня приют за стенами обители. Второй, тот, у кого случился падучий припадок, сидел за спиной наглого вора, вцепившись в высокую спинку рыцарского седла.
  Работа дубинок братьев-стражников, рыцарского клинка и бешенство брыкающегося боевого коня сделали свое дело. Толпа быстро разбегалась. Дорогу коню преграждал лишь воин в полном парадном доспехе.
  - Вперед! Чтоб тебя!
  Конь хрипел под ударами плетки, но, узнав хозяина, упорно отказывался атаковать приближающегося рыцаря.
  - Алекс, сзади! Алекс!
  Судьба конокрадов была уже решена, но случилось чудо. Именно так - "чудо" - описывали потом свидетели произошедшее с рыцарем "Черного Орла". Именно так пытались объяснить произошедшее впавшему в безмолвный шок пажу славного рыцаря, на глазах которого хозяин и покровитель превратился в... кусок вареного мяса что ли. Монахи так и не смогли найти подходящего слова тому, что предстало их взору, когда они заглянули под пластины доспеха.
  Меч был уже занесен, чтобы покарать воров, но вдруг рыцарские доспехи, а вместе с ними и человек, стали распадаться на части. Железные коленки поножен стукнулись о площадный камень, лязгнул меч, шлем откатился в сторону. Откатился прямо под ноги отцу Феофану, замершему совсем недалеко от разыгрывающегося действа.
  Конь хрипнул и перескочил через кучу железа и мяса.
  Остального монах не видел. Он бросился бежать. Он был в ужасе.
  Несколько часов Феофан сидел в каморке, забившись в угол своего отнюдь не монашеского ложа, снабженного тяжелым балдахином.
  - А если и меня также? - вопрошал он неизвестно кого до тех пор, пока его не облили холодной водой. - Что это было?
  - Вода, - ответил ему брат-писарь.
  - Нет. Там у собора.
  - Не знаю. Я не видел, - лаконично ответствовал степенный брат-писарь.
  В какой другой момент Феофан обязательно бы заострил внимание на слепоте брата-писаря. Но они были вдвоем, потрясать тонким чувством юмора было некого. Каморник промолчал.
  - Я там тебе письмо принес. Отправишь с завтрашней почтой.
  - Это почему же я должен, а не брат-почтарь?
  - Так ты же свои доносы отправлять будешь. Вот и захватишь мое письмецо.
  Феофан дождался, пока слепой брат-писарь осторожно спустится по ступеням крыльца, и выругался. Посмотрел на адрес оставленного письма. Обычный адрес в обычном приморском городке. Подумал, что хорошо бы почитать написанное, но не рискнул.
  Монастырский писец был хоть и слеп, но имел богатырскую силушку, не раз спасавшую его в опасных передрягах, когда возмущенные просители требовали написать им письмо. Они же не знали, что монах слеп и силен. Последнее каморник проверять на своей шкуре не желал ни при каких обстоятельствах.
  - Корми еще этого бандита. Ух, я его, - ворчал Феофан, зная в глубине души, что ничего не сделает слепому писцу. У них было нечто вроде соглашения, - друг друга по-крупному не трогать и не задевать. - Нахлебник проклятый!
  Он поругался еще некоторое время, вытер мокрые волосы и сел за стол.
  - Может быть, мне все привиделось?
  Для пущей уверенности выглянул в окно. Опустевший монастырский двор был завален порванным тряпьем. Вокруг железной кучи рыцарских доспехов суетились послушники. Отца каморника передернуло от воспоминаний, и он поспешно отвернулся.
  Перечитал последнюю строчку своего немногословного сообщения. Отложил в сторону. Начальство подождет. Тем более, что за выполнение патриотического долга перед короной денег не платят.
  На новом чистом листе белой бумаге осторожно вывел:
  "Ваше пре..."
  - Как верно? Пре- или привосходительтсво?
  Порылся в бумагах. Сверился со шпаргалкой и продолжил нелегкое дело писателя.
  "Ваше превосходительство, светлейший граф".
  - Этот-то хоть деньги платит, - монах поглядел на сомнительную ровность строчки. - Регулярно. Не как некоторые. "Сягодня случилось странное...
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"