Иванов Дмитрий Александрович: другие произведения.

Рождение наркома Ненарокомова (вторая редакция)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
  • Аннотация:
    Венок сонетов в прозе ...


Авторское предисловие для очень подготовленных читателей

  
   Прежде, чем вы приступите к чтению, дорогие мои читатели, я хотел бы предупредить вас о нескольких вещах. Данное произведение является плодом авторского воображения от начала и до конца. Оно появилось благодаря наложению большого числа художественных шедевров на матрицу моего нездорового подсознательного литературного ЭГО. Поэтому, прежде чем я начну, ознакомьтесь со списком НЕРЕКОМЕНДОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. Это поможет вам избежать кривотолков о мыслях и сюжетах, которые так и витают в воздухе, о плагиате и других нехороших явлениях, бытующих в среде амбициозных литераторов. Так вот, уважаемые читатели, если вам знакомо какое-либо произведение из представленного ниже списка, вы смело можете пропустить все 15 глав прозы и спокойно почитать стихи, которые, впрочем, тоже не блещут новизной. Но коль уж вам захотелось ознакомиться со всеми моими фантазиями, то тогда не судите строго - я вас предупредил.
   Итак

СПИСОК НЕРЕКОМЕНДОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ:

      -- Б.Пастернак, "Доктор Живаго";
      -- Дж.Оруэлл, "1984";
      -- Юз Алешковский, "Рука";
      -- Юз Алешковский, "Николай Николаевич";
      -- Братья Вайнеры, "Евангелие от палача";
      -- Братья Стругацкие, "Улитка на склоне";
      -- А.Платонов, "Чевенгур";
      -- А.Платонов, "Сокровенный человек";
      -- А.Н.Толстой, "Хождение по мукам";
      -- Ю.Власов, "Огненный крест";
      -- М.Булгаков, "Мастер и Маргарита";
      -- М.Булгаков, "Собачье сердце";
      -- В.Войнович, "Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина";
      -- С.И. Ожегов, "Словарь русского языка";
      -- Алекс Экслер, все произведения с сайта http://www.exler.ru/ ;
  
   Таким образом, встретив явное или завуалированное заимствование, не спешите бить тревогу и кричать: "Караул, литературные пираты наших бьют!". Автор просто невольно поддался искушению пойти по лёгкому из путей, о чём заранее честно вас предупредил. Произведение 14 из списка внесено в него по той простой причине, что я иногда заглядывал в словарь при написании. Именно поэтому у нас с Сергеем Ивановичем могут встречаться одинаковые слова - своих мне просто не хватало. А вот произведения, фигурирующие под номером 15, упомянуты в той связи, что вольно или не вольно мне пришлось писать в стиле Раннего Интернета, так активно и успешно разрабатываемом автором "Золушки" и "Записок кота Шашлыка". От реалий нашей современной жизни, скромно выглядывающей из-за стильного органайзера, никуда не скрыться. Время гусиных перьев и шариковых ручек почило в бъозе. Наступило время Интернет-графоманства с отягощающими последствиями. Кстати, образованный человек может, едва прочитав название, обвинить меня в невежестве. Не бывает, дескать, венка сонетов в прозе. Согласен, классических - нет. А вот из фантасмагорических - это первый, как ни напыщенно и, в то же время, бестолково звучит сия авторская сентенция. По крайней мере, других подобных я не встречал.
   Клянусь своим Easy Flash Drive-ом, что не хотел никого обидеть, а, тем более, что-то украсть! Всё вышло само собой. Автор выполнил необходимые приготовления и теперь может отойти в сторонку, чтобы избежать стрессовой ситуации общения с читателем, который решился открыть вторую страницу. Так, что ж, приступим, пожалуй, помолясь?
  
  

Посвящается моему сыну Илье, благодаря которому и родилась идея написания этого, с позволения сказать, произведения

РОЖДЕНИЕ НАРКОМА НЕНАРОКОМОВА

(венок сонетов в прозе)

  

"ты танцевал когда-нибудь в зале бальной?
пахнешь по-детски, мне хочется быть идеальной -
вышагивать плавно, тянуть и тянуть носочек
поддерживать сбоку накр
ененный твой возочек
набитый игрушками - тряпошными дураками,
ты их отдавать не хочешь, следишь за руками
моими - вдруг оторвёт лоскутик?
вдруг я такая, и, в общем, ты прав по сути.
па отвлекает от перестрелки взглядов,
легкий кивок - и в бокале крупицы яда.
все для тебя, все повадки давно изучены.
я довожу свой обман до твоей излучины.
я дорисую до самой последней линии...
ах, как по-женски... ах, как же мало любили мы.
в прошлом".

Оксана Цепилова

  

I

   Кто я есть? Зачем пришёл на эту землю? Отчего так болит душа?
  
   Он открыл глаза. Темнота бархатным удушающим одеялом давила на сознание. Только где-то вверху узкий лучик света протягивал к нему свою тонкую руку, но мрак переламывал её чуть не у самого основания. "Если бы не это маленькое отверстие вверху, - подумалось ему, - то, пожалуй, невозможно было определить, по какую сторону бытия всё происходит, и я бы ощутил себя попавшим в ад".
  
   Снизу и по бокам сухо и достаточно тепло, а, значит - вполне комфортно. Воздух густой, ядрёный, полный резких ароматов, но всё это многообразие кажется знакомым и родным.
  
   Звуки были. Их как бы отвешивал ленивый лавочник маленькими шуршащими порциями. По характеру и тембру трудно было угадать, благодаря чему или кому они появились тут, в этом неведомом месте. Стоп, стоп, а почему же - неведомом? Возможно, как раз нет - всё знакомо... Ведь запахи же...
  
   Хотя - не срастается, не вытанцовывается. Это совсем уж неуловимо, но понимаешь отчётливо, что не был здесь никогда. И вообще - трудно взять в толк, как ты тут очутился.
  
   Сейчас, минуточку, одну только минуточку и всё придёт в норму, всё вспомнится и откроется. Главное сообразить, как ты сюда попал, а дальше уже просто - сопоставить это со своим прошлым, и тогда выпавший из памяти кусочек образуется сам собой, обрастёт подробностями и заполнит гулкую пустоту в голове. Значит, прошлое...
  
   Господи, он не помнил прошлого, он не помнил своего имени, не помнил даже, человек ли... Память словно воздвигла перед ним неприступные редуты, на которых даже мох не растёт, чтобы зацепиться за него рукой, когтем, копытом. Копытом? Почему вдруг копытом? Он НИЧЕГО не помнил! Хотя, нет.
  
   Что это?
  
   Откуда-то оттуда, из-за неприступных стен подсознания юношеский звонкий голос вдохновенно читал: "...per amica silentia lunae litora nota petens, flammas cum regia puppis extulerat, fatisque deum defensus iniquisinclusos utero Danaos et pinea furtim laxat claustra Sinon ...".
  
   Вот и всё, что осталось ему от прошлого, вот и всё... Но вдруг - словно чей-то горящий вензель начертал в воздухе один позабытый термин "латынь" - и стало легче. Что значило возникшее из ниоткуда слово, не совсем понятно, но угадывалось - его необходимо каким-то образом соотнести с голосом, читающим туманные фразы в прихотливом дальнем закутке памяти. Это латынь. Но что именно - конкретное сочетание звуков или акустический принцип их построения - пока не было ясно.
  
   Логики явно не доставало, впрочем, так же, как и интуиции. Мысли путались с нюансами и флюидами малознакомых ощущений. Однако не стоило впадать в панику. Ведь смог же он определить и оценить собственное физическое состояние, комфортность окружающей обстановки. Необходимо развить этот пока незначительный успех. Необходимо, необходимо... Сколько ни повторяй команду, будто заклинание, лучше не становится.
  
   Может, стоит попытаться отвлечься от процесса осознания собственного я, переключившись на анализ каких-то незначительных деталей былого, за которые можно было б ухватиться и вытаскивать себя из болотистой жижи времени потихоньку, подобно тому, как это делал Мюнхгаузен... не то маркиз, не то граф... Вот это уже удача - удалось вспомнить некого Карла Фридриха Иеронима. Но что-то подсказывало - герой сей не настолько значителен, не так важен, чтобы заострять на нём внимание. Впрочем, нет... не следует спешить: его имя, вероятно, поможет вырубить очередную ступеньку на ледниковой корке амнезии.
  
   Но всё после, после. Пока важнее понять, что это за помещение и попробовать вспомнить своё сюда попадание прибытие, если угодно. Звуки и запахи должны помочь в этом. Запахи и звуки...
  
   Итак, звуки были. Нужно постараться уяснить, откуда они исходят, и что данная информация может дать. Справа будто бы кто-то тяжело вздыхал и сопел. Но это было не главное. Основу составлял монотонный однообразный, повторяющийся в циклической ловушке шум чего-то пережёвываемого (о, вспомнил словечко!); а сопение и вздохи походили на естественные для животных жалобы на свою скотскую судьбу. Источник звука находился именно там - где-то справа.
  
   Он попробовал приподняться, но не смог, и продолжил анализировать своё состояние и положение дел, лёжа на тёплой подстилке в навалившейся отовсюду густой темноте. Теперь следует обратиться к запахам.
  
   Пахло чем-то очень знакомым и родным. "Коровой", - подумалось ему. Память понемногу возвращала забытые ощущения. Вдруг нестерпимо захотелось парного молока. Но удивительное дело, не просто молока из кружки (что такое кружка?), а прямо из тёплого, чуть шершавого вымени. Да, да, непременно из вымени. "Странно, от чего бы это?" - спросил он себя и вновь попытался сместиться вправо. Туда, где по его предположению находилось добродушное жвачное животное - корова.
  
   С трудом ему удалось встать на все свои конечности и, слегка пошатываясь, двинуться на звук пережёвываемого сена. Сена! Конечно же - сена. Коровы едят сено, находясь в хлеву. Обилие информации навалилось на него, после чего он споткнулся и упал в навозную жижу. До цели, правда, было уже не так далеко - интуиция подсказывала. С трудом поднявшись в очередной раз, он последним сверхусилием метнул своё нестерпимо тяжёлое тело навстречу корове.
  
   Вот оно вымя, полное живительного напитка. Нависло над ним. Теперь оставалось губами приникнуть к соску и насладиться неземным блаженством. Густое тёплое молоко полилось по пищеводу, наполняя пустой обезвоженный желудок.
  
   "Совсем, как мамино...", - подумал он, засыпая в неге, успев перед этим радостно мукнуть и вильнуть куцым хвостом, на котором засыхал такой милый сердцу навоз. Теперь телёнок спал, и никакие человеческие мысли уже не посещали его пытливый ум. Пытливый? Что такое - пытли...
  

*

  
   А в это время в совершенно другом месте, за сотни революционных вёрст от забытого богом и Товарищем Первым хлева, здоровенный конвойный склонились над телом человека, упавшего с табуретки. Помещение, где стояли два в разной степени безмозглых создания, имеющих на круг шесть ног (четыре из которых полностью деревянные), по-видимому, находилось в подвале. Об этом с неохотой свидетельствовали маленькие зарешёченные оконца под потолком, сквозь которые еле сеяло серую суспензию осеннего света с улицы.
  
   Над подвалом поднималось ещё пять этажей, а на крыше развевался молочаево-красный стяг с серпом восставшего деклассированного лентяя и молотом, напоминающим молоточек перековавшегося буржуазного невропатолога. Серп и молот перекрещивались в углу у древка каким-то не православным знаком, напоминающим изуродованный мусульманским клинком крест.
  
   Само же каменное сооружение державно величавого вида на улице Голубянка было современной архитектуры, одним из немногих, каким гордился товарищ Первый. Стены украшали многоугольники, из добытого в бескрайних просторах тундры гранита раскулаченным "мироедом" Чернозёмной зоны. Большой напыщенный плакат золотыми буквами на тёмно-синем фоне сурово извещал контрреволюционных "выкормышей Антанты", что здесь не какие-то турецкие бани, а самый что ни на есть "Наркомат Внутренних Дел Союза Славянских Социалистических Республик". На другой неказистой маленькой табличке у входа значилось "Особая революционная комиссия по борьбе с саботажем и контрреволюцией при министерстве внутренних дел по городу Москве" - сокращённо ОРК. Дежурный в кожанке и линяло-защитного цвета галифе постоянно поддёргивал кобуру от маузера в середину своих видавших виды штанов, чтобы прикрыть отсутствие пуговиц на ширинке. Пришивать их - не было времени: покуда контрреволюция сплетала свои злокозненные сети в сердце молодого славянского государства, браться за нитку с иголкой ответственный работник считал почти классовым предательством, а перепоручить супруге не имел возможности по причине того, что она сбежала с недобитым куафером не то в Казань, не то в Крым ещё в середине прошлого года.
  
   Несмотря на то, что посетители так и роились у входа, регистрируясь в огромном гроссбухе дежурного, в огромном холле постройки времён эпохи воссиянного исторического материализма, было тихо. Стояла тишина напряжённого ожидания. Ещё бы - ведь нарком внутренних дел товарищ Дикобразов Иван Николаевич совершенно не терпел шума, поскольку любой шорох мешал ему слушать граммофонные пластинки с голосом любимой народной певицы не желательного, но пока ещё не запрещённого (слава, богу ... пардон, партии и народу) цыганского происхождения.
  
   Как правило, Иван Николаевич начинал свой служебный день в наркомате именно с этого замечательного действа, чтобы вдохновиться на раскрытие очередных заговоров, зреющих в недрах запуганного насмерть славянского народа. Лично участвуя в допросах особо опасных врагов, проникших в самый мозг пролетарской партии, ведущей к коммунистическим вершинам, не отягощённым никакими материальными благами, нарком, никогда не опускался до физического насилия. К тому времени, как подследственного доставляли к Дикобразову на рандеву, заговорщик уже был готов сознаться в чём угодно. Всемогущий нарком только определял, станет ли этот ворог "колоться до самого седла" на открытом пролетарском суде с показательной целью, чтобы порадовать Первого, или над образом шпиона и вредителя ещё следует потрудиться.
  
   Дикобразов знал, что Первый очень любил показательные процессы над врагами народа, а значит, и своими личными, ибо кто как не Товарищ Первый являет собой олицетворение этого народа. Поэтому к таким процессам заговорщиков Иван Николаевич готовил лично, чтобы отлаженный механизм не дал сбой, и где-нибудь на заседании обвиняемый не отработал "задний ход". А вот "задний ход" перед лицом продажной империалистической прессы мог привести к тщательной чистке аппарата, когда летят срубленные головы, а потом уже начинаются разбирательства.
  
   Так вот, как раз в той допросной камере, о которой упоминалось выше, врага народа готовили к показательному суду, где представители крестьянства, рабочих, новой революционной интеллигенции заклеймят его позором и отправят в лапы палачей из ОРК. Дикобразову был очень важен именно этот арестант, поскольку он занимал высокое положение в иерархии республики. На допрос к следователю по особо важным делам Николаеву-Недвораеву доставили недавно смещённого с должности наркома по делам геронтологии и генетики Ненарокомова Сергея Сергеевича.
  
   Вертухай попытались усадить лежащего навзничь подследственного на табурет, но Сергей Сергеевич не подавал признаков жизни. Верзила, с закатанными по локоть рукавами гимнастёрки, будто оправдываясь, монотонно бубнил:
   - А нешто я, товарищ комиссар особого отдела, хотел его убить... Да, ежли б так, дык он, голубь, у меня с моим кулаком, отпечатанным заместо своёй рожи бы валялси. Я б ему, сударику, вмиг лицо изнанкой наверх пропечатал, мня. Василий Буслаевич, вы ж гляньте ему в харю - там ить ни одной царапины нетуть. Я ж тока замашку для острастки дал, а оне, видно, совсем малохольные будут - брык с табурета, да и помирать наладились... Ведь только его, родимца, привёл, даже наручники рассупонить не успел. Вы же сами всё видели, товарищ комиссар...
  
   Старший по званию из присутствующих в допросной - с комиссарскими бубями в разжиревших петлицах, - тот самый следователь по особо важным, похоже, вовсе и не слушал причитания бугая. Он пытался нащупать пульс у подследственного. Планы на вечер, кажется, окончательно были испорчены, скомканы неадекватным поведением "подопечного". Розовато-зефировые грёзы о встрече с милой Трёпой, которая служила секретарём в секретном НИИ геронтологии и генетики и по совместительству исправно "стучала" на бесстыжую профессуру, покрылись незавидными перспективами освидетельствования трупа и заполнения нескольких совершенно обязательных форм для закрытия дела. Но это всё такая ерунда по сравнению с тем, что предстоит встреча с Иваном Николаевичем Дикобразовым, который лично держал "на карандаше" дело Ненарокомова. Да что там Дикобразов, бери выше - САМ Первый - Товарищ Латунин - совершенно не заинтересован в безвременной гибели подследственного наркома.
  
   Василий Буслаевич даже не хотел представлять себе, как пройдёт его непременная беседа с руководителями страны, совершенно объективно оценивая свои шансы остаться в живых, как призрачные. О том, чтобы сохранить звание и работу в ОРК, можно было даже не мечтать. Хорошо этому балбесу Гришке - он никогда ни о чём не думает. Поэтому даже не успеет огорчиться, перед тем, как неприметный в складках подвала исполнитель проделает в его слоноподобном затылке маленькую дырочку диаметром чуть более девяти миллиметров. Наберут же олигофренов в следственные органы - а ему, комиссару, расхлёбывай!
  
   Хотя достаточно странно - Григорий действительно даже не успел приложиться к телу Ненарокомова своей знаменитой и твёрдой, как крабья клешня, рукой... Возможно, у того (нарком и в самом не блистал богатырским сложением, интеллигент, чтоб ему!) слабое сердце оказалось. Но по данным наркомата здоровья славянской республики, а эти-то данные особой революционной комиссии были достоверно известны - медицинская карточка как раз лежала на столе следователя - Сергей Сергеевич значился почти абсолютно здоровым, если не считать, приобретённого им в гимназическом детстве хронического гайморита.
  
   Догрустившийся до состояния мало управляемой паники комиссар уже хотел было вызывать дежурного врача для констатации смертельного исхода, но тут Гришка радостно заверещал:
   - Живой голубок! Только сознанию терял, мня, быдто барышня махонькая. Вот я тебя сейчас водой полью.
   "Ничего не понимаю, - с облегчением подумал Василий Буслаевич, - у него же пульса не было, ни на запястье, ни на сонной артерии..." Подумал и тут же забыл, посчитав, что был невнимателен из-за волнения, когда определял, умер арестованный или жив.
  
   Ненарокомов застонал и приоткрыл глаза. Он был необычайно бледен, как рафинад дореволюционного производства.
   - Ну, что, очухался, шпиёнская рожа, мня? - изобразил некоторое подобие улыбки вертухай Гришка.
   Сергей попытался приподнять голову, но она ни в какую не желала отрываться от пола. На губах его ощущался вкус парного молока, а перед глазами вставали видения из тёмного тёплого хлева. "Что со мной случилось? - подумал бывший нарком. - Вроде, я и вправду только что был где-то далеко от этого подвала... Там осталась добродушная корова и мои терзания о том, что такое латынь".
   Объяснения только что испытанному не находилось.
  
   Между тем, оживившийся Василий Буслаевич Николаев-Нидвораев просчитывал в уме, что делать с подследственным дальше, поскольку и после того, как Сергей очнулся, а Гришка сделал ещё одну попытку пустить в ход свою знаменитую руку, арестант снова брякнулся с табурета. Комиссар понял - без врача всё-таки не обойтись.
  
   Через пять минут на пороге кабинета стоял милый старорежимный старичок, который служил при наркомате. По его невозмутимому лицу можно было понять, этот профессор повидал за свою службу всякого, поскольку зрелище лежащего подследственного не вызвал в нём ровным счётом никаких эмоций.
  
   Выслушав Василия Буслаевича, медик тщательно осмотрел Ненарокомова, используя богатый арсенал своего саквояжа с серебряными замками. После чего доктор отозвал комиссара в сторонку и вполголоса изложил своё видение ситуации:
   - Дорогой Василий Буслаевич, послушай старого еврея. Бросай ты этого гоя к чертям свинячьим. Есть такой тип людей, которые вольны полностью контролировать своё сознание и при желании отключать его. Здесь, похоже, как раз тот случай. Так арестант от боли уходит. То есть, по большому счёту, ему наплевать на твоего, раба божия, Григория. Как только подследственный не хочет чувствовать боль, приказывает себе лишиться чувств, а вы, мои дражайшие, ни с чем остаётесь. Возможно, это происходит и на подсознательном уровне, но нам-то всем от того не легче.
   Я, правда, раньше, сам в практике не встречал подобного феномена, но очень много литературы перерыл по интересующему нас всех поводу. Так что, дорогой Василий Буслаевич, чтобы заставить эту птицу чирикать, как приказано свыше, надобно совсем другие средства применить. Наркотического направления. Потихоньку-полегоньку приучить пациента к ним, а потом он сам всё, что пожелаете, расскажет, только бы укол получить. Но для этого нужна хотя бы неделька. Для гарантии - дней десять-двенадцать.
  
   Дикобразов дал Николаеву всего четверо суток на разработку Ненарокомова. Так что все уверения старичка-еврея о возможности добиться результата в более длинные сроки не находили отклика в сердце комиссара. Но и допрашивать с пристрастием ему расхотелось. По крайней мере, сегодня. А ну, как арестованный вновь умереть вздумает - беда с этими интеллигентами. Лучше всего доложить товарищу Дикобразову о непредвиденных обстоятельствах, и пусть он принимает решение о судьбе этого Ненарокомова. В конце концов, Ивану Николаевичу говорящий, что прикажут, Ненарокомов даже важнее, чем ему - комиссару особого отдела ОРК. Рассудив так, Николаев велел охранникам отнести опального наркома в камеру, а сам отправился к милой и ладной Трёпе - Трепанации Череповне Хмыкиной.
  
   Паёк, в который самым выдающимся чекистам по распоряжению Ивана Николаевича, кроме обычных селёдки, монпансье и мясных консервов со складов Николаевского Преображенского полка, оставшихся с царских времён, добавляли ананасы, конфискованные у армянских меньшевиков на Иранской границе, стерляжью икру с низовьев Волги и дореволюционный шоколад "Монплезир", создавал дополнительный, почти буржуйский (тихо-тихо, об этом ни слова вслух) шарм предстоящей встрече. Поллитровкой гидролизного спирта, служащего для аэропланов в качестве противообледенительной жидкости, Василий Буслаевич запасся ещё в начале недели. Ночь обещала быть феерической. Ведь именно так увещевала его проказница-секретарша, когда он строгим голосом вызвонил её по "вертушке" из своего кабинета сегодня утром.
  
   Но прежде, конечно же, на доклад к Ивану Николаевичу. Дай бог, чтобы всё обошлось хорошо сегодня. А уж завтра мы посмотрим, как этого сучёнка на чистую воду вывести. Ожидание предстоящих "чудес в серале" несколько сбил Николаева с толку, потому доклад вышел излишне оптимистичным. Работаем, дескать, товарищ Дикобразов, над образом подсудимого, скоро во всём сознается подлый враг народа и всех своих соратников-шпионов с потрохами сдаст. Но что-то подсказывало Василию Буслаевичу - завтра именно так и будет, как он сказал. А может быть, комиссар просто выдавал желаемое за действительное?
  

*

  
   В камере-одиночке Ненарокомов окончательно пришёл в себя. Свернувшись калачиком на тонкой циновке, не спасавшей, впрочем, от холода, которым тянуло от бетонного пола, узник принялся размышлять. Если то, что с ним произошло сегодня на допросе, когда он раз за разом перемещался в тело совершенно постороннего животного, назвать обычным обмороком с отключением мыслительной деятельности, что-то не срасталось. Каким образом его сознание смогло переместиться в голову новорожденного телёнка? Отчего он, оказавшись в застенках особой революционной комиссии, ускользнул от следствия таким необычным способом? И что будет дальше?
  
   Действительно - Сергею была доступна возможность отключать сознание по своему желанию, но почему же сейчас это случилось так удивительно и необычно? То есть запавший в душу образ из детства трансформировался настолько чудесным образом. Если принять априори, что умозрительное (такое реалистическое, впрочем!) видение хлева лишь реакция мозга на предстоящие пытки, то отчего вдруг вкус и ощущение реального парного молока так и осталось на губах попавшего в переплёт наркома в его обычной физической ипостаси? А, может, это нынешнее существование в арестантской оболочке тоже только чей-то фантом, фата-моргана?
  
   Не было ответов. Одни только суровые, как скалы, вопросы.
  

II

Не было ответов. Одни только суровые, как скалы, вопросы.

   Сергей Сергеевич устал терзать себя недоступными понимания загадками. Раз решение не приходит сразу, лучше оставить на время, забыть, не напрягать сознание процессом. Арестованный хотел было уснуть, чтобы не думать о предстоящих ужасах допросов в мрачном кабинете комиссара Николаева-Нидвораева, но холод, которым тянуло от бетонного пола, никак не давал забыться.
  
   В голову полезли воспоминания детства. Жизнь Ненарокомова представала на серых стенах камеры, как синематографические картинки братьев Люмьер, словно бы кто-то поставил камеру обскура где-то в прошлом и теперь демонстрировал заключённому кадры прошлого.
  

*

  
   Первым в воображении возникло Рождество, такое далёкое и милое Рождество - ещё по старому стилю. Празднично светила огнями ёлка в доме главного хирурга губернской больницы Сергея Павловича Ненарокомова. Блестящие копны подарков подпирали её снизу разноцветьем праздничного фундамента. Хоровод детей с заглянувшими на огонёк ряжеными радостно повизгивал, путая слова праздничной песенки.
  
   Только маленький Серёжа не принимал участия во всеобщем веселье. Он сидел, спрятавшись за диваном, оскорблённый невниманием родителей, которые тискали и одаривали младших Серёжиных двоюродных братьев и сестёр коробочками, пакетиками и мешочками, перетянутыми блестящими лентами, словно забыв о собственном сыне. "Я уж лучше тут, с кошкой, - фантазировал мальчик, - пока не одумаются". Задремавшая Муська лениво приоткрывала свой жёлтый, как отшлифованный янтарь, глаз и тихонько чихала, поднимая небольшие смерчики из пыли. Казалось, ей не было никакого дела до веселья в детской. Она ещё могла вытерпеть соседство не агрессивного мальчика, но всю ораву этих маленьких ряженых людей с повадками живодёров - нет уж, увольте. Им только дай власть, сразу начнут бантики на шею вязать, чесать живот в десяток лап, на которых и когтей-то нет, поднимать шерсть на загривке против всех правил обращения с животными или, того хуже, сажать в корзину и катать на спине подслеповатого дворницкого пса с непонятным до неприличия именем Вулкан.
  
   Через десять минут, которые показались Серёже вечностью, он устал ждать и с рёвом вылез навстречу смеющейся маме. Она нежно погладила возлюбленное чадо по голове и поцеловала в маковку.
   - Ну, что ты, дурашка, так расстроился? - Мама извлекла откуда-то из-под ёлки нарядную коробку, перевязанную синей ленточкой, аппетитно завивающейся в замечательные кольца, наподобие тех, что Серёжа наблюдал летом в деревне в плотницкой мастерской. Только от деревенских ещё терпко пахло душистой сосновой смолой.
  
   Когда, коробочка раскрылась, глазам мальчика, на которых и следа не осталось от быстро высыхающих слёз, предстала целая армия оловянных солдатиков. Там были и конные уланы во главе с лихим усатым командиром, и бомбардиры с пушками, и матушка-пехота, готовая идти в штыковую атаку. А во главе этих молодцов гарцевал на лихом иноходце арабских кровей удалой генерал с лампасами и призывно поднятой рукой, зовущей в атаку на врагов государя-императора. Такого счастья в своей жизни Сергей никогда больше не испытывал.
  
   Ненарокомова посетило и другое видение. Он стоит у доски перед лысоватым, похожим на милого хомячка, учителя латыни и читает наизусть отрывок из "Энеиды" Вергилия. "...per amica silentia lunae litora nota petens, flammas cum regia puppis extulerat, fatisque deum defensus iniquisinclusos utero Danaos et pinea furtim laxat claustra Sinon ..."
  
   "...под защитой луны молчаливой,
   К берегу вновь знакомому шли. И лишь только взметнулось
   Пламя на царской корме,- Синон, хранимый враждебной
   Волей богов, сосновый затвор тайком открывает
   Скрытым в утробе бойцам. Их конь выпускает наружу..."
  
   Так вот откуда взялись эти строки, звучащие в сознании человека-телёнка...
  
   Помнится, Сергей в давнюю уже гимназическую пору впервые попробовал свои литературные силы, написав зарифмованный перевод небольшого фрагмента поэмы. Начинался он так:
  
   Под сенью луны молчаливой
   Данайцы замыслили злое -
   В коне деревянном закрывшись
   Вошли в безмятежную Трою.
  
   А последнее четверостишие выражало отношение тогдашнего Серёжи ко всему, что случилось у древних эллинов:
  
   Луна как безмолвный свидетель
   Глаза закрывала на бойню.
   Уллис, где твоя добродетель?
   Ты толпы подонков пополнил.
  
   Боже, сколько же минуло времени с тех пор! Будто и не с ним, гимназистом Ненарокомовым, всё происходило.
  
   Тут же припомнились и другие строки - стихи, посвящённые Ольге. Ольге, Оленьке, милой девочке из женской гимназии. Впервые Сергей заметил её на масленицу. При этом воспоминании сердце защемило, как тогда, много лет назад. Такое сладостное и тревожное чувство.
  
   Гуляя с приятелями по праздничному ярмарочному городку, полному весёлых балаганов с Петрушками, торговцами дымящимися блинами и крепким чаем из пузатых трёхведёрных самоваров, пьяными мужиками, лезущими на столб за подарками, нарядными бабами в расписных платках, Ненарокомов был буквально сражён бездонной зеленью внимательных глаз, наблюдавших за ним.
  
   Все звуки куда-то исчезли, он, зачарованный, не мог отвести взгляд от удивительной девочки в лёгкой шубке, которая прятала замёрзшие руки в маленькой меховой муфте. Будто какой зверёк у неё на руках сидел. Сергей восторженно, не мигая, рассматривал замечательную девочку, казавшуюся ему чудесной феей, спустившейся в мир людей по какой-то замечательной ошибке, которая позволила ему познакомиться с новыми ощущениями.
  
   Как свойственно всем мальчишкам, Сергей решил привлечь к себе внимание юной дамы тем, что начал бросать снежки в прекрасную незнакомку и её спутниц. Ребята из соседских домов, с которыми и пришёл Серёжа на праздник, поддержали его, и скоро стайка девчонок попала под внушительный обстрел. Но назвать кокетливых барышень лёгкой добычей никому не могло прийти в голову. Они, визжа и смеясь, принялись отвечать на меткие снежные выстрелы. Было весело и славно.
  
   Внезапно зеленоглазая красавица, пытаясь уклониться от снежка, поскользнулась и упала. Слёзы навернулись на её неземные очи (здесь автор воспользовался лексикой восторженного Ненарокомова). Серёжу будто дёрнул кто - он подбежал к Ольге (тогда, конечно, он ещё не знал имени девочки) и стал её успокаивать, как может успокаивать мальчишка пятнадцати лет свою огорчённую младшую сестрёнку.
  
   Девочка обиженно сказала:
   - Противные мальчишки, что это вы на нас накинулись? Мало вам снежного города. Шли бы туда, если так побезобразить хочется.
   Серёжа был в страшном горе. Ему казалось, что если он сейчас не поможет девочке добраться домой, то больше никогда-никогда её не увидит. С мольбой в голосе Сергей произнёс:
   - Простите меня, девочка. Я случайно... я не хотел. Вы не думайте, я не специально в вас попал... Просто сегодня такой вот ... праздник. Позвольте, сопроводить Вас... э-э-... домой?
   С замирающим сердцем он ждал отказа, заранее оплакивая его. Но на удивление девочка согласилась:
   - Хорошо, мальчик. Раз ты смог набедокурить, то теперь тебе и исправлять. Она кокетливо поправила шапочку, подобрала упавшую муфту и, неожиданно широко улыбнувшись, добавила: - Меня зовут Оля, будем знакомы.
   Сергей пожал дружелюбно протянутую руку, мягкую и влажную от растаявшего в ней послушного, как расплавленный воск, снега. Господи, до чего была маленькой эта рука! Сердце беспокойно забилось и уже стучало где-то в висках.
  
   В тот же день - день их первой встречи - Сергей познакомился с Ольгиными родителями: когда он привёл хромающую девочку домой, то был приглашён зайти обогреться тоном, не терпящим возражений. А потом Серёжа пил удивительно вкусный чай с малинишным вареньем и румяными, будто дворовые девки, блинами. Маленькая красавица сидела напротив и постреливала своими сказочными глазками, которые в сумерках приобрели изумрудный оттенок, в его сторону. Серёжа однажды даже чуть не поперхнулся, смущённый взглядом разрумянившейся Оленьки.
  
   Беседа за столом сводилась к тому, что мальчика расспрашивали о семье, о родителях, о его учёбе, а он отвечал в основном односложно, не вдаваясь в подробности.
  
   После чая и блинов Сергею сделалось тепло и уютно, почти как дома. Потом в комнате зажгли электрические лампы (довольно редкое явление в тогдашней Костроме), и семья села играть в лото. В игре принимала участие и Ольгина сухопарая гувернантка, которая ухаживала за ней в младенчестве, а теперь обучала девочку немецкому и французскому языку. Строгая матрона, которой Сергей необыкновенно понравился, немного мухлевала, доставая бочоночки из мешка. Она хотела, чтобы мальчик выиграл. Все видели это, но притворялись, будто не замечают. Сергей понимал это, и ему было немного неловко и чуточку стыдно. Но данное обстоятельство не могло заглушить остроту предчувствия неминуемой победы. Она усиливалась ещё и тем, что больше всех радовалась успеху своего нового знакомого Оля. Девочка хлопала в ладоши и весело смеялась, предложив выдать герою игры приз в виде изрядной головки фруктового сахара, которым славна костромская земля.
  
   С тех пор Серёжа Ненарокомов стал своим человеком в этом доме. Он часто заглядывал в гости. Приходил помочь Оленьке с естествоведением и физикой, а также - математикой; в точных науках Сергей был одним из первых в мужской гимназии имени Ивана Сусанина. Приходил и просто так. Больше всего ему нравилось в отсутствии родителей сидеть с Олей в её комнате и сочинять стихи вдвоём. Одну строчку напишет Сергей, следующую - Оленька. Получалось довольно забавно и мило.
  
   Ненарокомов показывал девочке и свои серьёзные литературные опыты. Серьёзные или не серьёзные, впрочем, не нам судить - ничего из этого творчества не сохранилось. Только одно своё стихотворение Сергей так и не решился представить милой Оленьке, потому что сам боялся его смелости и откровенности. И наверное, потому ещё, что последняя строка последней терцеты явно сквозила темой суицида, так свойственной мальчикам в переходном возрасте.
  
   Их с Олей отношения развивались и вот-вот могли перерасти во взаимную крепкую любовь, но тут молодые люди поссорились. Это не было простой ссорой, а казалось чем-то более серьёзным. Произошла же размолвка при вполне невинных обстоятельствах. В конце июня в период летних вакаций Сергей уехал на две недели в Плёс, местечко на берегу Волги, где великаны-сосны, хоть сейчас готовые занять место на палубе романтического парусника, спускаются к самой воде. Здесь проходил скаутский слёт, в модном тогда юношеском движении участвовал и Ненарокомов.
  
   Ребята со своим предводителем из взрослых жили в палатках, учились разжигать костры с одной спички, ловить рыбу без снастей, выслеживать по следу дикого зверя, стрелять из лука и нагана и другим премудростям, порою необходимым и в повседневной жизни. Полмесяца пролетело незаметно, скауты возвращались в город. Перед самым заходом солнца взволнованный Серёжа подходил к Ольгиному дому, даже к родителям не стал забегать - так хотелось увидеть милую зеленоглазую девочку. Он загорел, обветрился, возмужал и ощущал себя настоящим искателем приключений из романов Томаса Майн Рида. Вот сейчас он распахнёт дверь, и чудесная прелестница увидит его налитые силой руки, медное лицо и настоящий пробковый шлем на голове. Тогда она... тогда... У Сергея просто не хватало фантазии додумать, что же случится дальше. Сердце чуть не выпрыгивало из засохшей гортани, именно здесь ощущалось оно Сергеем.
  
   Дверь открыла гувернантка и, строго взглянув на мальчика, спросила:
   - Вас ист дас?
   Только спустя минуту она наконец-то узнала Сергея, что и ознаменовала такой тирадой:
   - Пожже мой, это фы, мой малшик. Пфуй, так вы фосмушшали - просто голоффа крукком. Настоящий Натти Бумпо. Фходитте, битте. Фроляйн Ольга наферху.
   Сергей стремительно взлетел на второй этаж и сквозь полуоткрытую дверь Ольгиной комнаты увидел такое, от чего сразу расхотелось жить. Молодой человек лет двадцати целовал его, Сергея, зеленоглазую фею прямо в губы. У Ненарокомова подкосились ноги и он, не понимая, что делает, закричал:
   - Нет, нет, не надо! Прекратите, я не могу больше!
   Ольга подбежал к нему, обняла и стала успокаивать:
   - Серёженька, милый, что ты. Не нужно так переживать. Это не то, что ты подумал. К нам мой кузен из Петербурга приехал, я его только что встретила. Познакомьтесь, мальчики. Это Сергей. А это - Николай.
   Но Ненарокомова продолжало трясти, он никак не мог успокоиться.
  
   Молодой человек, представленный в качестве Ольгиного двоюродного брата, удалился в залу, оставив хозяйку комнаты наедине с Сергеем. Ненарокомов сквозь предательски выступившие слёзы сказал:
   - С кузенами так не целуются... Это по-французски - поцелуй страсти... Я знаю, я читал...
   - Дурачок вы, батенька, - ответила ему Ольга. - Тебе показалось всё. Вот чудно - к Николаше приревновал. Какой же ты ещё маленький, Серёжа.
   Сергей возмутился:
   - Это я маленький? А сама... Конечно, ты же вон с какими мужчинами обнимаешься!
   - Ну и уходи тогда, - Ольга не на шутку рассердилась. - И можешь больше совсем не приходить. Подумаешь, Отелло, какой... из Костромской губернии.
   - И не приду! Никогда-никогда! - кричал Ненарокомов, глотая слёзы обиды и вселенского горя, когда стремглав летел вниз через три ступеньки по крутой лестнице.
  
   Прошло полгода прежде, чем поссорившиеся молодые люди снова встретились. Случилось это в канун Нового года.
   Тогда на Новогоднем маскараде в женской гимназии, куда были приглашены юноши из гимназии же, но мужской, где в выпускном классе учился Сергей, он впервые со дня ссоры оказался настолько близко с девочкой своей мечты, что чуть не потерял рассудок. Но только к концу вечера, наконец, решился пригласить прекрасную зеленоглазую прелестницу в костюме Золушки на танец.
  
   Серёжа пришёл на вечер, наряженный лихим гусаром. Аксельбанты на ментике привораживали золотым блеском, а сабля на поясе походила на настоящую, кивер украшало страусиное перо из маминого веера. Так что в паре с Ольгой они представляли собой совершенно удивительную пару. Решусь даже предположить - лучше этой пары на балу просто не было.
  
   Внезапно без предупреждения в огромном актовом зале погас свет, зажгли свечи и внесли огромный торт - подарок костромских негоциантов. Оркестр, тем не менее, продолжал выводить мотив сказочной новогодней мазурки. Серёжа, испугавшись собственной смелости, вдруг клюнул Олю горящими губами куда-то в ухо и срывающимся голосом прошептал в одно слово: "Ялюблютебя".
  
   Золушка улыбнулась и укоризненным менторским тоном тоже прошептала:
   - Что вы, смешной. Вы же ещё совсем мальчик. Вам пока рано об этом думать.
   Между тем, густой румянец покрыл её нежные щёки, что свидетельствовало о простой вещи - девочка смутилась, и ей чрезвычайно лестно слышать такие слова от видного высокого юноши. Она давно готова была помириться с Сергеем, однако считала, что первый шаг непременно должен сделать мужчина. Но неискушённый в тонкостях флирта Ненарокомов, такого шага не сделал. Почему? Да просто Олин ответ поверг Сергея в уныние, танец скомкался, и молодой человек отправился страдать домой. Торта ему не хотелось. Он был в смятении и почти раздавлен. Страдания его были так светлы, как могут быть светлы и прекрасны страдания юноши впервые познавшего вкус отвергнутой любовь.
  
   Эх, Серёжа, Серёжа, будь ты чуть поопытней, не стал бы предаваться горю, а усилил натиск и поведал милой Золушке свои чувства. Как знать, может, тогда бы всё вышло по-другому, а не так, как в реальной жизни. Но с другой стороны, тогда и Сергей Ненарокомов был бы не самим собой, а кем-то другим.
  

*

  
   Закончив выпускной класс гимназии, Сергей уехал в Северную столицу империи и без особого труда поступил на естественный факультет тамошнего университета. За напряжёнными занятиями ему стало казаться, что Ольга навсегда исчезла из его жизни. Но только казалось. Приехав на первые свои студенческие каникулы навестить родителей, молодой человек встретил Оленьку на улице. Она шла по другой стороне бульвара и была так увлечена разговором с подругой, что не заметила Сергея. Ненарокомов же растерялся и застыл в позе соляного столба. Он понял, насколько дорога ему эта юная барышня. Сергей страстно желал подойти к ней и упасть на колени прямо здесь, посреди улицы, попросить прощение и... Но ничего не мог с собой поделать. Ноги не слушались его. Просто наваждение какое-то.
  
   Сергей ощущал себя путником в пустыне, который видит мираж оазиса на горизонте, но никак не может достичь его. Вот если бы тогда он подошёл... Но, что теперь об этом... после стольких лет...
  
   От друзей Сергей узнал, что за Ольгой волочится много и молодых и не очень молодых людей, но она только смеётся над ними, никому не давая повода на надежду получить расположение. А ещё приятели рассказали - после окончания гимназии в этом году девушка его мечты собирается поступать в Московский университет. В тот приезд так и не повидал Сергей свою ненаглядную Оленьку. А потом его родители переехали поближе к сыну - в Петербург, и Ненарокомов решил, что теперь-то уж они с зеленоглазой феей не встретятся никогда. Но он ошибался.
  
   Почему случилось именно так, а не иначе? Зачем Богу было угодно вновь связать их с Ольгой судьбы? Ничего нет хуже вопросов, на которые нельзя дать ответ.
  

III

   Ничего нет хуже вопросов, на которые нельзя дать ответ.
  
   Мысленно Сергей Сергеевич обратился в далёкое прошлое, где видел юного Серёжу со стороны, как будто читал роман о самом себе, задавая вопрос - почему же он выбрал именно этот путь? Почему пренебрёг личным счастьем? Была же возможность всё исправить. В той неразберихе, которая творилась в бывшей империи, могло случиться всякое. Но судьба предпочла дать Сергею ещё один шанс, и было ещё не поздно им воспользоваться...
  
   Революция застала Ненарокомова на последнем курсе естественного факультета университета в Северной столице, которая теперь назывался на славянский манер - Петроград. К тому времени больше двух лет гремела мировая война, и Питер жил тревожной жизнью прифронтового города. Но это по большому счёту не нарушало заведённого столичного распорядка, только вот на продукты были введены нормы потребления, да участились спровоцированные большевиками забастовки. Первую революцию Сергей принял целиком и безраздельно. Идеи бородатых основоположников тревожили юную романтическую душу. Юноша верил, что теперь на земле воцарится справедливость и братские отношения совершенно незнакомых людей. Боже, как он тогда ошибался! Но понимание этого придёт значительно позже.
  
   Нельзя сказать, чтобы Ненарокомов участвовал в революционном движении в канун отречения государя-императора. Он прилежно учился, постигая премудрости наук, не отвлекаясь, ни на что другое, поэтому революция грянула для Сергея, словно гром среди ясного зимнего неба. Занятия в университете продолжались, но теперь студенческая братия проводила больше времени на митингах, чем на лекциях и семинарах. Император отрёкся от престола, но война продолжалась, и чувствовалось, что так просто всё не закончится. Империю лихорадило забастовками, митингами, актами гражданского неповиновения.
  
   А потом свершилась другая, Народная революция, как её называли вожди. Хотя позднее выяснилось, что ничего общего с революцией, а тем более - с народом, не имело места. Случился обыкновенный переворот, приведший к власти честолюбивых господ "товарищей", многие из которых отличались повадками палачей. Но ни Ненарокомов, ни его университетские товарищи тогда не поняли, казалось бы, очевидного. Большей части из них не удастся осмыслить происходившую подмену понятий и позднее. Им будет суждено погибнуть ещё до этого горького осознания.
  
   Тем временем университет закрылся, поскольку к Питеру подходили войска Юденича, усиленные летучими отрядами суомских беспощадных снайперов. В городе объявили всеобщую мобилизацию. Ненарокомов был в числе первых добровольцев, желающих защитить молодую демократию. Его направили рядовым во вновь сформированный полк имени красного товарища Марата. Сергею выдали старенькую, видавшую виды, трёхлинейку и два патрона - с боеприпасами было туго. Попрощавшись с родителями, Ненарокомов заспешил на вокзал, откуда добровольческий полк отправлялся прямиком на северо-западный фронт. Вернее, на то, что осталось от этого фронта после революционных братаний с неприятелем. Теперь место немцев заняли дивизии апологетов возрождения империи.
  
   В первом же бою Ненарокомову удалось разжиться морским маузером и целой цинковой коробкой патронов к нему. Как ни странно, он не испугался свиста пуль и воя снарядов, целиком положившись на свою судьбу. Первым же выстрелом Сергею посчастливилось свалить далёкую фигурку, поднявшуюся в атаку по команде офицера. И тогда Ненарокомов ничего не почувствовал, на душе было покойно - никаких угрызений. Ему казалось, что это не человек им убит, а упала мишень, раскрашенная в болотно-серый шинельный цвет, в городском тире.
  
   Маузер же достался Сергею после того, как вражескую цепь, прорвавшуюся сквозь редкие клубы колючей проволоки, вынесло к окопу, который занимал его добровольческий полк. Второй патрон был безрезультатно расстрелян в сторону наступавших. Штык, как назло, не слушался в озябших руках и не желал примыкаться к винтовочному стволу.
  
   А цепь атакующих приближалась очень быстро. Уже можно было различить лица атакующих. Их рты были изуродованы яростным "У-р-р-р-а-а!", а папахи с кокардами зловеще покачивались на фоне хмурого дождливого неба. "Это всё, конец", - пронеслось в голове Сергея. Он приготовился к смерти, но перехватил трёхлинейку за дуло, чтобы ещё успеть размозжить кому-нибудь череп.
  
   Неожиданно рядом с окопом прямо из серой промозглости неба вырос здоровенный мужик в распахнутой шинели. В руке он сжимал неправдоподобно огромный морской маузер с прикладом. Здоровяк плюхнулся прямо рядом с Сергеем и нажал на курок. Ненарокомов краем уха услышал, как пуля расщепила деревянный столбик, укрепляющий окоп от осыпаний, позади себя и понял, что враг промахнулся. Вероятно, точно прицелиться тому помешал долгий бег к позиции Сергея.
  
   Ненарокомов попытался ударить врага прикладом, но замах вышел слабым, и удар не причинил никакого вреда нападавшему белогвардейцу. Едва скользнув по плечу, украшенному золотым погоном, винтовка буквально рухнула на дно окопа, по инерции утащив Сергея за собой. Это и спасло Ненарокомову жизнь. Второй выстрел маузера оглушил Сергея, прозвучав где-то над головой. А затем белогвардеец обрушился на Ненарокомова, придавив его всей своей немалой тяжестью. Сергей столкнулся с противником лбами и неправдоподобно близко перед собой увидел широко раскрытые остекленевшие глаза. Изо рта белогвардейца вытекала тёмная густая струйка совсем не похожая на кровь. Скорее она напоминала плохо размешанный сурик. С шинели на длинной распустившейся нитке свисал двуглавый орёл в посеребрённой оправе пуговицы. Орёл, казалось, сверлил Ненарокомова немигающей незамутнённостью взгляда обеих голов. Внезапно Сергею почудился шелест крыльев, который причинял нестерпимые мучения, разрывая голову изнутри. Ему стало дурно, он лишился чувств.
  
   Когда Ненарокомов очнулся, то обнаружил себя полулежащим в землянке, прислонённым спиной к бревенчатому накату стены. Было темно и сыро, и только дальний угол освещался самодельным светильником из снарядной гильзы. Напротив Сергея примостился весёлый круглолицый человек с лицом, знакомым до боли. Ненарокомов напряг память и не без труда узнал в нём Авенира Распопова, мальчишку с соседней улицы. С парнем этим Серёжа встречался чуть не каждое утро, когда спешил в гимназию, а тот шагал в реальное училище на другом конце улицы. Иногда ребята даже перекидывались парой-другой слов, но поначалу близко знакомы не были. Пока не замирились после одной массовой драки гимназистов с реалистами. Ребята подружились.
  
   Правда, мальчишкой Авенира теперь уже назвать было нельзя. Перед приходящим в себя Сергеем сидел на корточках опытный боец в ободранной комиссарской кожанке, перетянутой ремнями портупеи и фуражкой с маленькой, как уголёк, пентаграммой в виде звезды рубинового оттенка.
  
   - Живой, Серёня? - спросил он. - Я тебя только сейчас признал. А поначалу думал, кто другой - уж больно ты, брат, белый был. Белее самого Юденича.
   Авенир хохотнул.
   - Где этот?.. - пересохшими губами спросил Сергей.
   - Закопали его давно, - не дал договорить ему Распопов. - Повезло, брат, Серёга. Пуля только кожу с уха содрала. Контузило тебя слегка - и всех делов. Шумит в голове-то? Не тужи. Пройдёт это скоро.
   Ненарокомов только теперь понял, что голова действительно раскалывается, а правое ухо раздулось, будто переваренная пельменина. Он потрогал его и убедился, что кровь уже запеклась.
   - И давно я здесь? Где беляки? - спросил он.
   - Так, почитай, уж, часов шесть. Я же этого хлопчика на штык насадил. Прямо в лёгкое угодил.
   "Так вот почему была такая чёрная кровь", - догадался Сергей.
   Авенир же продолжал:
   - Вовремя я подоспел, а то бы ты давно с архангелами беседовал. Похоже, это у тебя первый бой был. Молодец, что не испугался. А беляков мы отбили, мама не балуйся. Вдарили на всю их широкую морду. Так что давай, Серёня, за твоё боевое крещеньице выпьем. Ты же у нас герой сегодня.
  
   Авенир протянул Ненарокомову полную алюминиевую кружку с ароматом полыни и гвоздики.
   - Ты пей-пей, не смотри на меня. Успею ещё. Это я спирт настоял по маминому рецепту. Тебе сейчас необходимо. Исключительно в лечебных целях. Давай, брат.
   Сергей выпил залпом и закусил предложенным диким яблоком, кислющим, будто от недоношенного налива. Ненарокомов не привык употреблять спиртное такими дозами, к тому же стресс, полученный в первой схватке с врагом, давал о себе знать. Сразу же потянуло в сон, и последующие слова Распопова он слышал откуда-то издалека - словно из-за толстой портьеры театрального занавеса:
   - Я уже давно воюю, третий годок скоро пойдёт. Слышь, Серёга, учился-то я в технологическом, пока в армию не призвали. С тех пор вот всё под ружьём. Комиссаром недавно назначили. Хорошо всё-таки, что тебя встретил. С земляком завсегда веселей воевать.
  
   Потом сквозь обрывки нереальных снов Ненарокомов слышал, как Авенир звякал кружкой, крякал, занюхивая рукавом выпитое и укладывался спать на дощатых нарах в углу землянки.
  
   Утром голова болела уже меньше. Лекарство по рецепту мамы Авенира действительно помогло. Первый выпавший снег украшал бруствер окопа. Распопов растирал этим снегом своё крепкое поджарое тело. Увидев, что Сергей проснулся, он извлёк из дальнего узла землянки тот самый маузер, который чуть было не стал причиной смерти Ненарокомова, и протянул его земляку:
   - Держи, владей. Теперь он твой. Честно заслужил.
  

*

  
   Прошло около полугода. Сергей понемногу привык к своей службе. Он научился спать на снегу, завернувшись в шинель; дремать под артиллеристскую канонаду, стоя и по колено в жидкой грязи; мыться в ледяной воде и не терять самообладание в самых отчаянных ситуациях. Он подружился со своим спасителем и стал тому верным помощником в его комиссарских делах. Частенько по вечерам приятели фантазировали, как после войны закончат обучение и станут приносить пользу Родине на ниве мирного уклада.
   - Эх, Серёга, - говорил Авенир, - вот одолеем всех врагов, такая, брат, жизнь наладится - просто сам себе завидовать начинаешь!
  
   Друзья совсем не думали, что могут погибнуть в этой мясорубке междоусобиц, потрясающих страну. И действительно, и пули, и снаряды, и шашки казацкой конницы миновали их шальные отважные головы.
  
   Авенир Распопов был родом из семьи обычного Костромского плотника, каких тысячи на Руси, но обладал живым и сметливым умом. Поэтому парень оказался в числе немногих выходцев из простых семей, которым своим упорным трудом удалось заслужить право на получение высшего образования за государственный счёт после окончания реального училища. А теперь Авенир дрался за то, чтобы любой мог получить передовые знания науки, независимо от происхождения. Некоторые его мысли немного коробили Ненарокомова. И он часто не соглашался с Распоповым.
  
   Иногда они спорили до хрипоты о будущем государственном устройстве, о справедливости для всех. Но циничная "правда жизнь" демонстрировала без устали, что оба ошибались. Однако поймут они это значительно позже. И оба встретятся снова уже при других обстоятельствах, которые опять поставят земное существование Сергея в зависимость от находчивости и удачливости друга-земляка. А пока, пока они хлебают из одного котелка, спят в одной землянке, делят все невзгоды и неудобства походного быта.
  
   В один из дней временного затишья Сергея настигла дурная весть. Принёс её ординарец командира полка. Из Питера Ненарокомову сообщали, что его родители были убиты какими-то подонками во время ограбления квартиры. Задержать бандитов не удалось. Не удалось Сергею и похоронить родителей. Он опоздал на целый день, когда его отпустили на кратковременную побывку. И всё что смог Ненарокомов - это только поклониться родным могилам на Волковом кладбище. В день его возвращения на фронт полк прорвал оборону противника и обживал новые позиции. Сергей с Авениром сидели в разграбленной мародёрами, но всё ещё уютной избе возле уцелевшей жарко натопленной печи и поминали родителей Ненарокомова.
   - Ты того, Серёга, не расстраивайся очень. Все под Богом ходим. А сволота эта ещё ответит за свои зверства!
   Не сказать, чтобы Распопов выразил своё соболезнование как-то особенно и задушевно, но Ненарокомову стало немного легче.
  
   Сергей заматерел и набрался бесценного боевого опыта. Вскоре он уже командовал ротой, а бойцы, несмотря на молодость командира, величали его теперь только Сергей Сергеевичем, не иначе. Полк имени французского революционера Жана Поля Марата был переброшен под Москву, куда рвались офицерские полки генерала Деникина. Бои шли жестокие. Порой полуразрушенные деревеньки в течение суток переходили по нескольку раз из рук в руки. Местное население ещё не успевало осознать, что в самой большой избе расположился штаб "белых", как через час над ней уже поднимался красный флаг. Мало помалу многократное превосходство червоноармейцев привело к неизбежному - Деникинская армия отступала.
  
   В это время и случилось то самое событие, которое резко повернуло жизнь Сергея и сделало возможным всё то, что случилось с ним потом. Удивительные встречи и удивительные события, очищающий катарсис и...
  
   Но обо всём по порядку.
  
   Сергея откомандировали в столицу, чтобы доставить захваченный в боях архив вражеского штаба. Ненарокомов простился с Авениром и немедленно отправился в путь. С ним было два десятка бойцов. Ехали конным манером, стараясь придерживаться дорог, чтобы не нарваться на какую-нибудь банду, величающую себя не меньше, чем освободительной армией. Освобождали эти молодцы, правда, только от ценностей и жизни зазевавшихся путников, но поначалу немало гражданского народа, не привыкшего к безответственности иных апологетов-ораторов митингового разлива, принимали лозунги за чистую монету. Потому и численность "освободительных армий" в первое время была немалой.
  
   К вечеру первого дня движения отряд остановился в полуразрушенной церквушке брошенного села. А под утро часовой поднял тревогу. На село намётом летела банда батьки Мазая. Бойцы во главе с Сергеем приняли бой. Позиция возле церкви была достаточно удачной. Отряду Ненарокомова удавалось успешно отражать нападение врага. Капризная дама Фортуна явно благоволила сегодня червоноармейцам. Раненый в руку батька Мазай приказал отходить, но, испугавшись, что его немногочисленный отряд начнут преследовать, решил припугнуть "краснопузую сволочь".
  
   У бандитов имелось в обозе невесть откуда доставшееся им полевое артиллерийское орудие. Скорее всего, они прикатили его с места боевых действий. Правда, снаряд был всего один. Этот-то снаряд разорвался в церковном приделе, влетев в оконный проём. Сергея подбросило в воздух и опрокинуло на пол. Он чувствовал, как десятки мелких металлических осколков впились в плоть, и буквально мгновенно одежда пропиталась кровью. Боли Ненарокомов не чувствовал. Просто было невыносимо жарко и тесно внутри собственного тела. Белое сияние с Олиным лицом в центре накрыло его, и Сергей почти сутки совсем ничего не чувствовал. Перед тем, как в очередной раз потерять сознание успел только услышать чей-то тревожный голос:
   - Гляди-ка, живой командир. Давай, ребята, быстро его на станцию везите!
  
   Ненарокомова доставили на ближайший железнодорожный разъезд, где нашёлся перевязочный материал и медикаменты. А спустя полчаса Сергей уже трясся в теплушке поезда, уносившего его в Москву. В городе Ненарокомова поместили в военный госпиталь. Опытный хирург умело извлёк все осколки и позднее отдал Сергею на память. Ранение само по себе не было очень серьёзным. Но до полного выздоровления оказалось не так близко. Дело осложнял тиф, которым молодой командир заразился в вагоне спасительного эшелона, когда его везли в будущую столицу обновлённого до неузнаваемости государства. Но возраст и жажда жизни сделали своё дело - Ненарокомов всё-таки пошёл на поправку.
  
   Примерно в это же время, о котором идёт повествование, в Москву переехало и так называемое народное правительство. Переехало перед лицом реальной угрозы - опасаясь близости границы к Питеру, через которую мог прорваться внешний враг. Так Сергей оказался один в новом для себя столичном городе.
  

*

  
   И вот теперь скоро всё закончится, будет похоронено в гулкой тишине Голубянского подвала? Все воспоминания и ощущения умрут вместе с ним? Нет, этого просто не может быть!
  

IV

   И вот теперь скоро всё закончится, будет похоронено в гулкой тишине Голубянского подвала? Все воспоминания и ощущения умрут вместе с ним? Нет, этого просто не может быть. Ведь он, собственно, только начал жить.
  

*

  
   Когда Ненарокомова выписали из госпиталя, Народная война, в которую обратилась Первая Мировая после ожидаемой Европой кончины в Компьенском лесу, уже закончилась. Последний очаг сопротивления на юге полуострова, напоминающего бычью голову, был сломлен. Сергей Сергеевич неожиданно для себя остался без какого-то конкретного занятия и, хуже того, без конкретного места жительства. Квартиру в Питере, снимаемую до революции родителями, заняло какое-то учреждение, впрочем, как и костромской дом. Так что ехать бывшему командиру было некуда, и Сергей принялся искать работу в Москве, чтобы не только помочь начавшей возрождаться из руин и пепла пожарищ стране, но и найти применение своим способностям. Он чувствовал в себе небывалый нерастраченный запас энергии, которую хотел устремить на создание нового общества, основанного на равноправии. Ненарокомов ещё не понимал, что государство по сути своей просто не может быть справедливым, особенно, если власть в нём попадает в руки отъявленных авантюристов или негодяев, прикрывающихся красивыми лозунгами о кухарках, управляющих державой.
  
   Через день-другой поисков ему удалось занять место заместителя начальника милиции одного из районов новой столицы - боевые командиры были востребованы новой властью. Конечно же, Ненарокомов хотел бы заниматься работой по своей уже почти освоенной специальности, но понимал, что пока это лишь благие намерения, которые не осуществимы, покуда по стране разгуливают банды мародёров, творящие беззаконие, пользуясь неразберихой и малочисленностью органов порядка. Ничего-ничего, наступит и его, Сергея, время. Нужно только немного подождать. Всё устроится, и тогда он сможет заняться любимым делом, которому его научила университетская профессура.
  
   Служба в карательном учреждении не ожесточила Ненарокомова, как это происходило с большим количеством его сослуживцев. В душе Сергей оставался всё тем же романтическим юношей, верящим в мировую справедливость и честь. Эта вера и подвела его в один прекрасный, а если быть точнее, драматический, момент. Случилось вот что: однажды во время очередной облавы на конспиративную квартиру заговорщиков против рабочей власти милицейский отряд арестовал несколько вооружённых людей. Был в их числе и некий молодой поручик, которого Сергей помнил ещё по Костроме.
  
   На допросе офицер, у которого, кстати, не было при себе никакого оружия, рассказал Ненарокомову, что уже давно пробирался в столицу, чтобы повидать престарелую мать и беременную жену, которых оставил в Москве, отправляясь в Ярославль. Он не отрицал, что принимал участие в тамошнем восстании (который в оперативных сводках и приказах значился не иначе, как мятеж). Однако поручик осознал всю бессмысленность и порочность идеи "борьбы с собственным народом" (как он сам выразился), бросил всё и решил начать новую жизнь. В квартире, где были задержаны вооружённые люди, он оказался случайно в поисках адреса своих близких - они переехали в другое место - и отношения к заговору не имеет. Такая трагическая случайность. Все арестованные в один голос подтверждали слова поручика, и Сергей взял на себя смелость отпустить его под честное слово офицера на сутки. Тот обещал вернуться, как только повидает мать и жену, чтобы потом добровольно сдаться.
  
   Как раз за неделю до описываемых событий власти объявили амнистию всем, кто добровольно прекратит вооружённое сопротивление и предложит ей свои услуги. На это и рассчитывал поручик.
  
   При свете мерцающей керосиновой лампы Ненарокомов выпил с новым знакомцем дрянного якобы медицинского спирта, выменянного по случаю на ближайшей толкучке на пайковую воблу. Закусывали одной луковицей на двоих. Полчаса вспоминали общих костромских знакомых, после чего расстались, чтобы никогда больше не встретиться. Сергей не мог знать, что отпущенный им под честное слово офицер был убит в короткой уличной стычке с грабителями в тот же вечер. Потому-то и не выполнил своего обещания вернуться. Не могли знать этого и начальник районной милиции и коллеги Сергея. Они просто-напросто освободили Ненарокомова от занимаемой должности единодушным решением. Сергей потерял работу, но ещё легко отделался. Дело-то было расстрельное. Однако были приняты во внимание его прошлые заслуги и уважение, с которым относился к Ненарокомову личный состав милицейского отряда.
  
   Сергей вновь остался без работы и средств к существованию. Если раньше он снимал комнату в ветхом домике, делясь с хозяйкой своим скудным милицейским пайком, то теперь сердобольная старушка не прогоняла его только из жалости. Ненарокомов перебивался случайными заработками, которые подворачивались во время его долгих скитаний по столичным рынкам. Но случались дни, когда молодому энергичному человеку попросту нечем было заглушить хронический голод. Иногда он обивал пороги наркоматов и биржи труда в поисках постоянной работы, но прискорбный факт, что "предъявителя сего" выгнали из милиции, своим фиолетовым клеймом печати и полуграмотной надписью "уволин за нисаатвесвие" портил всё дело.
  
   В то осеннее утро Сергей встал рано, ещё засветло, чтобы поспеть на другой конец города, где договорился пилить дрова для нужд Дома Инвалидов Народной войны. Страна начинала готовиться к зимним холодам. Получив за работу несколько отварных картофелин в мундире, две воблины, три куска нерафинированного сахара, два фунта перловой крупы и щепотку чая, он завернул это богатство в холщёвую тряпицу и пошёл порадовать квартирную хозяйку, предвкушая роскошный ужин.
  
   Неяркое октябрьское солнце не грело, но создавало иллюзию тепла. На душе было покойно. Такое состояние доступно только молодым деятельным людям, которые верят в лучшее, несмотря ни на какие трудности. Тем более - встретившиеся накануне фронтовые товарищи уверили Сергея, что могут найти применение его профессиональным знаниям и стремлению приносить пользу обществу.
  
   Дорога проходила через центр, где, свернув в Вековский переулок, Сергей насыпал горсть крупы почти ручным голубям, исхудавшим от бескормицы. Впереди себя Ненарокомов приметил молодую женщину, которая тоже прикармливала безответных птиц, рассыпая по брусчатой мостовой крошки от чёрного сухаря. Сердце Ненарокомова вдруг упало на дно желудка и принялось там бешено пульсировать. Дыхание перехватило. Он узнал. Он узнал эту женщину. Боже, перед ним была Оля!
  
   Даже издалека Сергей разглядел, как она сильно похудела, но это ничуть её не портило. Волшебные бездонные глаза теперь стали ещё пронзительней и чище. Уронив узел с продуктами, Сергей, не помня себя, бросился к женщине. Та уже повернулась и уходила куда-то в район Тверской. Ненарокомов закричал:
   - Оля, Оленька, подожди! Это я, Сергей!
   Девушка обернулась, встала, как вкопанная, руки её упали вдоль тела. Видно было, что она растеряна. Лицо Ольги озарилось широкой улыбкой.
  
   Молодые люди приблизились и остановились на расстоянии двух шагов друг от друга, будто какой-то незримый барьер мешал им сделать последнее решительное движение, чтобы попасть друг другу в объятья.
   - Олюшка, Оля, родная. Ты ли это? - только и мог произнести Сергей.
   - Серёжа, милый мальчик. Так возмужал - тебя и не узнать. Как ты здесь? Господи... - шептала она в ответ.
   Они стояли, кажется, целую вечность, не замечая проносившиеся совсем рядом - по Тверской - пролётки, снующих по своим неотложным делам людей, не обращая внимания на звуки улицы. Молодые люди будто бы вновь изучали друг друга, стараясь ощутить то, что с ними произошло с момента последней встречи. Сколько же лет прошло, сколько лет?
  
   И вдруг что-то случилось. Невидимый барьер рассыпался в прах. Сергей обнимал Ольгу, вдыхая аромат её волос. Почти забытый запах! Какое это чудо - ощущать в своих руках хрупкие плечи, смотреть в любимые глаза и находить в них своё отраженье.
   Потом они взялись за руки и пошли. Пошли, как казалось Сергею и как говорили литераторы новой волны, в счастливое светлое будущее.
  
   Ольга рассказала, что сейчас живёт вместе с родителями у своей тётки. Что они переехали всей семьёй в столицу после революции, когда их родную губернию захлестнула волна голода и кровавых междоусобиц.
   - А твои-то как, Серёжа? - спросила девушка.
   Сергей рассказал, что остался один; о том, как родители погибли от рук уголовников, пришедших ограбить Питерскую квартиру, когда он был на фронте.
   - Бедный, бедный, мальчик. Как же так, как же так? Что же теперь? - голос Оленьки срывался, слёзы нельзя было удержать. Сергей успокаивал девушку, нежно вытирая ей глаза своей заскорузлой мозолистой ладонью:
   - Не плачь, родная, ничего уже не поправить. Но теперь мы вместе. Снова вместе. Значит - всё хорошо.
   Ненарокомов стыдился своих грубых рук, ему стало нестерпимо жалко себя, когда Ольга припала к ним губами и повторяла:
   - Серёженька, милый, ты теперь мне как брат. Ты всегда был мне родным. Ты заходи к нам сегодня вечером. Мама с папой будут очень рады.
  
   Случайная встреча с Ольгой в Вековском переулке всколыхнула в Сергее всё, казалось бы, давно похороненное в глубинах сознания. Школа Народной войны и работа в милиции, не просто закалили молодого человека, но и как будто способствовали образованию защитного панциря вокруг души.
  
   В последние дни осени Ненарокомов сделался нелюдим, угрюм, ушёл в себя. Кровавые видения былых сражений не оставляли Сергея, являясь всё чаще чуть не всякий день и уж точно - каждую ночь, возникая из ниоткуда жаркой волной, тесным обручем сдавливающей виски. Так что некая психологическая защита была как нельзя кстати: предохраняла тонко организованную натуру от того, чтобы не сойти с ума - не спятить, как сказал бы Авенир.
  
   Но вот теперь невидимая броня рассыпался, будто яичная скорлупа рассыпается во время Пасхальных праздников. Ушли и тяжёлые военные воспоминания. Он ощущал себя заново родившимся и считал минуты до того, как вечером встретится с любимой и её родителями. Излечение души выглядело каким-то чудом, в которое было трудно поверить, но Сергею оно казалось настолько естественным, как смена времён года.
  
   Свечи в старинных канделябрах - совсем как раньше - с шипением роняли раскалённые капли и рвали в лоскуты мятежную темень холодной комнаты. Сергей сидел за столом старинной работы британских мастеров краснодеревщиков. Грубый табурет контрастировал с этим изыском, подчёркивая абсурдность наступивших времён и суетность всего земного. Чаепитие среди близких и таких родных людей напоминало далёкие безмятежные дни в Костроме. Только чай был нынче морковный, а из угощенья - четвертушка хлеба и две баночки Ревельских шпрот, чудом сохранившихся из старинной жизни. Родители Оли встретили Ненарокомова, если сказать - радушно, значит - не сказать ничего. Они обнимали Сергея, внимательно разглядывали его и от всей души радовались такой неожиданной встрече. Засиделись за полночь, потому, Олин отец настоял на том, чтобы Ненарокомов оставался и даже не думал выходить на улицу с риском быть остановленным патрулём или - того хуже - налётчиками.
  
   Вскоре родители отправились спать, а Сергей остался с Оленькой в тёмном зале вдвоём. Свечи догорели, а зажечь новые никому из молодых людей не приходило в голову. Ненарокомов взял Олину руку в свою и, невероятно волнуясь, заговорил. Объяснение его могло показаться слишком традиционным, полным патетических штампов, и он понимал это, что ещё сильнее выводило мужчину из равновесия. Но подобрать какие-то другие слова, какие-то особенные и проникновенные Сергей был просто не в состоянии. Ненарокомов будто слышал себя со стороны и не верил, что признание принадлежит ему.
   - Милая моя девочка, я люблю тебя. Я так люблю тебя!.. До сегодняшнего дня мне казалось, что всё забылось, ушло. Но теперь... Ты слышишь, как колотится моё сердце? Оленька, я теперь понял так явственно, так отчётливо - не смогу жить без тебя. Я не знаю, что будет дальше со мной, как сложится моя судьба, но хочу, чтобы ты знала - я навсегда сражён твоим глазами, я купаюсь в чудесных интонациях твоего удивительного голоса, я... Оля, будь моей женой...
  
   Молодой человек не видел Ольгиного лица, он весь дрожал, как в горячечном бреду когда-то в прошлой жизни - будучи в госпитале. Сергей ожидал своего приговора, веря и не веря происходящему с ним. Девушка выдернула свою руку из сильной ладони Ненарокомова, встала и нервно заходила по комнате.
   - Я знаю, мой милый Серёженька, что ты меня любишь. Знала, что так случится ещё тогда на масленицу, когда мы не были знакомы. Я увидела твои восторженные глаза и поняла всё. Мне будто подсказывал кто-то свыше, что этот красивый мальчик полюбит меня на всю жизнь. Но, понимаешь, дорогой мой Серёжа, так вышло, что сама я люблю другого человека. Достойного человека. Он офицер. Сейчас в Германии. И я еду к нему. Не переживай так, мой нежный и чистый мальчик. Так уж случилось... Почему не как-то иначе, я не знаю. Просто мне кажется, есть кто-то, наверное - Бог, который управляет нами, и мы не властны изменять наше предназначение. Мне очень горько говорить об этом, но я не в силах обманывать тебя, дорогой мой человек. Ты всегда мне был, как старший любимый брат. Я до самой смерти буду помнить тебя и твои такие светлые чувства ко мне.
   Знаешь, когда жизнь казалась мне никчёмной и ненужной, я всегда вспоминала моего чистого мальчика Сергея, того... из нашего детства. И эта память помогала мне перенести всё. Я не забыла твои чудесные стихи, твержу их перед сном, как молитву. Я виновата перед тобой, мой солнечный мальчик, но не в силах ничего исправить. Прости, если сможешь, но никогда больше, пожалуйста, не говори о своей любви - не разрывай мне душу, иначе я буду чувствовать себя последней... дрянью.
  
   Сергей не шевелился. Он был низвергнут с неземных высот, куда отправило его прихотливое воображение. Надежда, которой Ненарокомов жил весь сегодняшний вечер, оставила Сергея. Он спросил:
   - Оля, это тот... кузен?
   - Нет, что ты, милый. Я не обманывала тебя тогда. А Николай погиб. Он воевал в армии Врангеля, - ответила ему Оленька, а потом продолжила другим, оптимистичным тоном: - А знаешь что, Серёжа, поехали с нами. У папы есть связи. Власти, выпустят тебя в Германию, я думаю. Если ты согласишься, это будет очень здорово. Мы сможем видеться каждый день. Родители так тебя любят. Папа едет не на пустое место, его ждёт клиника в Берлине и хорошая работа - друзья обещали. Устроимся... Тебя же здесь ничего не держит, правда? А если не захочешь видеть меня чужой женой, там, за границей, мы расстанемся. Но я буду знать, что с моим любимым братом ничего не случится.
   - Понимаешь, Оленька, я родился в этой стране. И не могу её бросить в беде. Мне нужно остаться. Так будет лучше, - Сергей чеканил слова по возможности бесстрастно и без пафоса, но выходило совсем худо - ему стало жалко себя и оттого невероятно стыдно.
   Ненарокомов понимал, что теперь он навсегда теряет свою зеленоглазую фею.
  
   Неожиданно Ольга перестала нервно ходить по комнате, остановилась, присела у него в ногах и начала целовать руки Сергея. Ему стало совсем уж неловко, как давеча при встрече, но он не в силах был это прекратить. Непорочные быстрые поцелуи смешивались с чем-то горячим, как раскалённый воск. Слёзы - понял Ненарокомов. Он присел рядом с Оленькой и начал гладить её голову, успокаивая:
   - Что ты, милая, что ты. Всё устроится. Я понимаю, понимаю... Никто ни в чём не виноват.
   Сергей укачивал её, как маленькую девочку, тихонько украдкой касаясь губами Ольгиных распущенных волос. Так вот, сидя на полу, они и встретили утро нового дня.
  
   Почему он позволил ей уехать? Почему сам не отправился с ней в Берлин? Когда знаешь о том, что ты приговорён, так отчётливо видны все просчёты и промахи в дикой суете недавнего прошлого.
  

V

   Когда знаешь о том, что ты приговорён, так отчётливо видны все просчёты и промахи в дикой суете недавнего прошлого. Какими словами можно оправдать этот его, Сергея, патриотизм? Ведь уже тогда он понимал, что не сумеет ничего существенно изменить - слишком неравны были силы. Или ещё не понимал? А впрочем, какая разница - разве может быть что-то выше любви в нашем существовании на земле?
   И всё равно, даже теперь, Ненарокомов считал, что не решился б поступить иначе, как бы пафосно, горько, глупо и фатально, наконец, это ни звучало.
  
   Итак, Ольга его не любит. Что же тут поделаешь? Нужно научиться жить с осознанием этого факта. Привыкают и не к такому. "Только поначалу всё сложно... - успокаивал себя Ненарокомов. - Позднее всё придёт в норму". Но когда наступит это "позднее", оставалось лишь догадываться.
  
   Особенно угнетало Сергея то, что его любимая с родителями скоро уедет из страны. Ольгин отец, до революции служивший главврачом в Костромской городской больнице, был некогда знаком с нынешним наркомом культуры луноподобным Солнцечарским. Данное обстоятельство помогло ему довольно быстро оформить документы на выезд в Германию. В описываемый период партийные вожди победившего пролетариата особенно не заботились о том, чтобы удержать интеллигенцию. Им казалось, что кухарка у государственного кормила выглядит значительно привлекательней. Но кухарка, как, впрочем, и её дети не могли, да и не желали ничем управлять. Все их желания сводились к тому, чтобы поменьше работать, побольше есть, и развлекать себя позорными судилищами над теми, кто что-то мог и хотел.
  
   Осознание того, что нельзя разбрасываться талантами, придёт к руководству страны немного позже. А пока массовый исход образованного цвета общества даже приветствовался вождями, что они подтверждали лозунгом: "Очистим страну от пережитков прошлого!". Именно интеллигенция и была в их понимании пережитком. А кто же тогда они сами? Вершина прогресса? Нет, уж, увольте. Разрешите с этим не согласиться.
  
   Сначала Ненарокомов рвался выступать на собраниях и митингах в тщетных попытках убедить толпу, что одними криками о прогрессе прогресса не достичь, но потом прекратил это своё подвижничество, поняв, что и сам он становится похожим на орущих деклассированных людей, требующим хлеба (бесплатного) и зрелищ (непременно кровавых). Но это относилось к той части жизни Сергея, когда он ещё служил в милиции. Теперь - никаких публичных разоблачений! Не до них: когда нет постоянной работы, твёрдого заработка, и выступать не захочешь.
  
   Приближался роковой день отъезда Ольгиной семьи. Почему роковой? Да просто Ненарокомов не мыслил своего дальнейшего существования без возможности увидеть эту милую зеленоглазую женщину, которая сумела расцвести в условиях кровавой бойни и грязи, как бы в укор произволу, охватившему родную страну. Не мыслил, но понимал, что иному не бывать.
  
   Сергей не любим, но оставаться верным другом ему никто запретить не мог. Заботиться о любимой женщине и защищать её как умеешь, для Ненарокомова стало смыслом жизни. И пока она здесь, Сергей старался не упустить ни малейшей возможности для встречи. Он забыл, когда ел и спал, старался притормозить маятник часов в своей голове, который с каждой отмашкой приближал минуту расставания. Всякий раз ранним утром он приходил к знакомому и ставшему уже почти родным дому на Сретенке и дожидался, пока Ольга приведёт себя в порядок, и можно будет отправляться в путешествие по переулкам старой Москвы.
  
   Полдня они гуляли по столице, заглядывая в старинные парки, за которыми давно никто не ухаживал, кормили лебедей на прудах и говорили, говорили. Ольга запретила Ненарокомову возвращаться к теме любви, поэтому все беседы выходили какими-то неоконченными. Недосказанность немного угнетала Сергея, но он старался этого не замечать, пытаясь получить как можно больше от длинных - с раннего утра до заката - и в то же время скоротечных встреч. Запомнить каждую мелочь, отложить в душе воспоминание обо всех незначительных нюансах - сейчас для него не было цели важнее. Он с жадностью впитывал тембр и оттенки голоса Ольги, улавливал её плавные неземные движения, укладывал в сокровенные уголки души нефритовый свет её глаз. Со стороны юные герои напоминали молодых супругов, которые никак не могут наговориться после долгой разлуки. Парадокс? Пожалуй.
  

*

  
   В тот вечер, накануне Ольгиного отъезда, Сергей Сергеевич попал в неприятную ситуацию. Он проводил девушку и побрёл, углубившись в свои невесёлые мысли, ничего не замечая вокруг, по пустынным вечерним улицам. Отец Ольги пытался оставить его ночевать, опасаясь, что Ненарокомова могут остановить лихие уголовники, которыми кишела столица в то неспокойное время, но Сергей отказался, и позднее пожалел об этом. Старый доктор как в воду глядел.
  
   Ненарокомов двигался по неосвещённым улицам, переживая предстоящую разлуку, и не заметил, как навстречу ему из-под арки выскочили двое парней с наганами.
   - Гоп-стоп, соколик! А, давай-ка, поделимся с бедными пролетариями своими богатствами. Сымай, буржуйская морда, лапсердак и сапоги, да поживее! Ишь, каков спинджак-то! Новёхонький, да гладкий такой, быдто вчерась пошит. Да, глянь-ка, Гринь, и шкары знатные, почти новые. А блестят-то как! Чем он их, антиресно знать, смазывает?
   - И "котлы" у него на цепочке. Наверное, серебро...
   Бандиты рассматривали снятые с Сергея вещи, ничуть не думая о том, что тот может оказать сопротивление. Грабители дали маху.
  
   Когда Ненарокомов тихонько стаскивая второй сапог, приметил, что главарь полностью увлечён исследованием карманов, а Гриня рассматривает своё отражение в надраенном голенище первого, уже снятого сапога, в бледном свете вышедшей из-за тучи луны. Сергей в прыжке влепил неуклюжему Грине затрещину твёрдой подошвой кавалеристской обувки в открытую, подрагивающую, как у гусака, шею, а свободной левой рукой ухватил второго ухаря за ногу. Парень, получивший удар в кадык, отвалился на бок и дико захрипел. Главарь же на ногах стоял крепко, поэтому Сергею не вполне удалось задуманное. Бандит только покачнулся и повернул ствол нагана в сторону Ненарокомова. Тот вовремя упал, и пуля только оцарапала ему щёку, дико взвизгнула, отрикошетив от стены, и унеслась в сторону побледневшего от холода светила в тщетных попытках установить темноту над городом.
  
   Оказавшись на земле, Сергей нащупал под рукой камень, который немедленно бросил в голову главаря. Бандит по-поросячьи взвизгнул и, выронив пистолет, схватился за разбитое лицо. Ненарокомов поднялся и усугубил его состояние тяжёлым и смачным ударом в область желудка. Теперь соперник был окончательно повергнут.
  
   Гриня всё ещё валялся, издавая нечленораздельные звуки, когда несостоявшаяся жертва гоп-стопа закончила приводить себя в порядок, и в этот момент прибежал патруль. Для выяснения обстоятельств дела вся троица была препровождена в ближайшее отделение милиции. Сергей, описав в деталях случившееся, хотел было уйти, но седой мужчина в форме остановил его:
   - Ты, паря, эт... того, не спеши. Утром придёт товарищ комиссар. Разберёмся. А эфтих-то паршивцев - ой, здорово оприходовал! Мы вот, второй месяц их ловим зазря. А ты вот, раз - и в дамки. Фронтовик?
   - Приходилось воевать. Два года в окопах. Вы бы отпустили меня, товарищ. Мне рано утром на вокзале нужно быть. Провожаю родного человека, может,... навсегда, - последние слова Ненарокомов произнёс с каким-то надрывом, в очередной раз, осознавая почти свершившийся факт.
   - Ладно! - решился пожилой милиционер. - Документы у тебя в порядке. Чего уж там, иди. Только завтра приходи протокол оформить. Проводить тебя, может быть, нужно? Хотя такого парня разве кто остановит!
   Старик одобрительно похлопал Сергея по плечу. Взглянув на дедовский карманный хронометр, который чуть было не сменил владельца, Ненарокомов увидел, что с момента прощания с Ольгой прошло не больше получаса. Удивительная штука время: то оно тянется тоскливо по бездорожью ожиданий, то летит со всех ног, то замирает, будто восторженная барышня при виде итальянского тенора, завернувшего в провинциальный театр по воле пьяного ямщика.
  

*

  
   Огромные толпы мешочников, мелких воришек, юродивых, нищих, сотни червоноармейцев в шинелях без погон, подозрительные личности в купеческих шубах с наполовину вытертыми богатыми воротниками, давно немытые цыганские женщины в каруселях широченных цветастых юбок - таким встретил вокзал Сергея и Ольгину семью в день отъезда. Поезд, следующий до Берлина, уже был подан на первый путь. Своим ухоженным видом он никак не вписывался в заскорузлую серость вокзальных построек - их не ремонтировали, наверное, два десятка лет.
  
   Ненарокомов в одной руке тащил небольшой баул с нехитрым скарбом отъезжающих, а второй бережно поддерживал Ольгу. Ему казалось, что тоненький локоток дрожит под его пальцами. Это чувствовалось даже через рукав пальто. Его самого начинало трясти от нервного напряжения. Всё происходящее выглядело нереальным и синематографическим, только вот вместо тапёра многоголосье маневровых "кукушек", да клаксоны автомобилей подвозящих к вокзалу государственных служащих, убывающих в командировку по служебной надобности.
  
   Неужели сейчас? Буквально через несколько минут нужно будет прощаться. И не просто прощаться, а расстаться, быть может, навсегда! На-все-гда? Даже произнести страшно!
  
   О случившемся накануне вечером Сергей ничего не сказал. На вопрос Ольгиной матери, откуда на лице свежие ссадины, отшутился, мол, порезал щёку во время бритья, но Ольга почувствовала, что он говорит неправду. Она долго внимательно рассматривала повреждённую кожу на лице Ненарокомова, обработанную йодовой настойкой, а потом, сняв перчатку, провела по щеке нежными прохладными пальцами и сказала:
   - Бедный, бедный Серёжа. Как же тебе досталось. Молчи, не говори ничего. Я всё знаю.
   В словах девушки Сергей ощутил более глубокий смысл, отличный от того, что был на поверхности. Ольга наверняка имела в виду нечто большее и значительное, чем простые царапины. Она еле слышно прикоснулась губами к его лицу, и они пошли на перрон, догоняя Ольгиных родителей.

*

   Этим же утром и в то же самое время на одном из отдалённых путей вокзала, скрытом от большинства глаз, садился в спальный вагон другого поезда человек в чеховском пенсне с козлиной бородкой. Он тоже покидал страну, но только не по своей воле. Человека звали Давид Львович Плотский. Амбиции и непомерное властолюбие делали названного господина (в новой транскрипции - товарища) опасным для большого количества партийных вождей, поэтому и уезжал он сейчас навстречу восходу солнца, сначала в Китай, а затем в знойные земли Мексики.
  
   Восточный экспресс, куда садился бывший наркомвоенмор Славянской республики, вскоре поможет развязать руки отцу всех народов товарищу Латунину и сделать из бывшей империи новую, подвластную его жилистым рукам и послушную, как гуттаперчевая кукла на нитках опытного кукловода.
  
   Оцепление вокруг литерного поезда было тройным, чтобы не превратить проводы в пламенный митинг в поддержку Плотского. Его довольно многочисленные сторонники пришли на вокзал, но шум поднимать не стали, опасаясь зорких взглядов ребят из ОРК, добросовестно фиксирующих провожающих на тетрадных листочках самодельных записных книжек.

*

  
   Вот и нужный вагон. Сергей помог разместить вещи в купе и направился к выходу. До отправления ещё было немного времени. Ненарокомов пожал протянутую руку Ольгиного отца, поцеловал троекратно матушку и остался с Ольгой наедине. Он не знал, что сказать. Слова приходили на ум какие-то глупые и банальные. В это время паровоз дал гудок. Отъезжающий народ полез в вагоны. Сергей нежно прижал Ольгу к себе и почувствовал, что не может сдержать слёз. Он так ничего и не произнёс. Даже когда его любимая зашла в тамбур.
  
   "Боже, какой я дурак, - подумал Ненарокомов. - Она же сейчас уедет!". Поезд дёрнуло вперёд. Но тут же остановился. Вероятно, машинист проверял надёжность сцепки. Сергей подался к вагону. Ольга была закрыта пассажирами, столпившимися на площадке у раскрытых пока дверей. Она пыталась протиснуться, но это ей никак не удавалось.
   - Оленька, милая Оленька, - почти беззвучно выдохнул Сергей и, расталкивая локтями провожающих, устремился к вагонной подножке. Ему казалось, что сейчас его сердце разорвётся от нежности и тоски. Но только казалось. Всё обошлось.
  
   Ненарокомов сумел протиснуться к самой двери, которую безуспешно пытался закрыть чистенький старичок в железнодорожной форме. И тут случилось чудо. Маленькая хрупкая Ольга вдруг упала прямо в его распахнутые руки. Она крепко прижалась в его подбородок щекой и быстро-быстро зашептала. Ольга именно шептала, но Сергею казалось, что этот голос слышит не только он - весь вокзал, весь город, вся вселенная.
   - Милый, дорогой мой Серёженька. Прости меня, прости меня, прости. Я и не мыслила себе, что так вот всё... быстро... Такая подлая штука - эта жизнь... Ты помни - мы всегда тебя ждём. Приезжай к нам, приезжай. Бросай всё и приезжай. Я Бога за тебя молить стану, родной мой человек. Пропадёшь ты здесь... не для тебя тут назначено... Помни меня, а я тебя никогда не забуду... До встречи, Серёжа... Помнишь, как ты поцеловал меня на маскараде? Я тогда чуть не умерла от счастья... Не так всё, не так... прости...
  
   Тут состав дёрнулся снова, в этот раз уже с явным намерением отправиться в путь. Сергей приподнял почти невесомую Ольгу и попытался посадить в вагон. С десяток сильных мужских рук подхватили её, и Ненарокомов на секунду потерял девушку из виду. Поезд начал набирать ход.
   И вот ему удалось разглядеть знакомый силуэт в дверном проёме. Сергей, расталкивая толпу с неистовой силой, побежал за вагоном. Лёгкий пуховый платок сорвало с Ольгиной головы и унесло ветром, волосы рассыпались по плечам. "Как это всё неправдоподобно театрально..." - почему-то отметил Ненарокомов краешком сознания, ненавидя себя за отстранённость. Девушка что-то кричала, но до Сергея донёсся только обрывок фразы:
   - ...ни меня,...жа!.
   - Я всегда тебя буду любить и помнить, Оленька! Слышишь? Я люблю тебя! - закричал он в ответ. Услышала ли она его слова, бог весть.
  
   Вот и всё. Теперь - всё...
  
   Поезд, миновав первые стрелки на своём длинном пути, медленно ускользал в узкую от набившихся в неё облаков щель горизонта.

*

  
   После этого прощания перед Сергеем, будто захлопнулась театральная кулиса. Он перестал видеть и слышать и в таком разобранном состоянии находился несколько недель, покуда старые фронтовые товарищи из рабочих не заставили Ненарокомова чуть не силой устроиться на службу. Они поручились за Сергея, и того взяли, невзирая на классовое происхождение. А иначе, возможно, он бы просто-напросто опустился и пополнил многочисленные ряды кокаинистов, промышляющих воровством и мелким разбоем.
  
   Прошло всего несколько месяцев, и на страну "упал железный занавес". Теперь уехать в Европу и дальше сделалось практически невозможно. Государственный зверь прибирал к ежовым лапам своих маленьких неразумных рабов.
  
   Даже тогда, на вокзале, можно было что-то изменить, исправить - так казалось Сергею в тишине камеры. Но он не сделал ничего, ничего для этого. Не нашёл нужных слов. Не искал их. Но разве время сейчас плакать о прошлом, когда путеводной звездой впереди блистает новая жизнь.
  

VI

   Но разве время сейчас плакать о прошлом, когда путеводной звездой впереди блистает новая жизнь. Сергей, сам того не замечая, начал размеренно ходить по камере. Два шага в одну сторону, два - в другую. Мысли вновь уносили его в прошлое.
  
   Смешно сказать - новая жизнь... Загробная, что ли? Хотя, нет. Всё верно - именно новая жизнь. Плоть от плоти, как говорится. Но его ли это будет жизнь, Сергея ли Ненарокомова? Сказать ничего определённого покуда нельзя. Остаётся только ждать. Ждать и надеяться.

*

  
   Лишь только Ольга покинула страну, для Ненарокомова наступили серые безликие и безрадостные дни, которые походили один на другой, как близнецы из сказки о семерых братьях, живущих в одном стручке. С трудом просыпаясь в выстуженном гостиничном номере, Сергей брёл в Центральный архив Музея Революции, где теперь служил рядовым архивариусом. Не бог весть что, конечно, но работа эта помогала, по крайней мере, не голодать.
  
   Гостиница, которая заменяла Сергею Сергеевичу дом, в дореволюционное время блистала роскошью и своим разухабистым названием "Русская тройка". Здесь в своё время в большинстве своём проживали ухари-купцы, приезжающие в Москву по делам негоции широкого масштаба. Они резво просаживали деньги в тамошнем ресторане "Славянский" с цыганским хором и рулеткой, привезённой из Монте-Карло, а потом жили в долг под запись. Круглые сутки весёлая гостиница блестела ярмарочными огнями. То и дело в номерах затевались скандалы и драки, и тогда оттуда выбегали растелешённые девки низкого пошиба с криками о помощи и проклятиями в адрес "уездных дубин стоеросовых".
  
   Городовые, заступающие на ночное дежурство в этом беспокойном районе, заранее ставили свечку в ближайшей церквушке, чтобы вернуться наутро домой целыми и невредимыми. В общем, гостиница пользовалась дурной славой, а репутацию имела такую, что добропорядочные обыватели старались обходить её стороной. А не удавалось обойти - то хотя бы ускорить шаг, следуя мимо величественной лестницы, украшенной здоровенным швейцаром в блестящей ливрее и с повадками былинного героя, если что-то не нравилось служителю порядка - мог так накостылять, что многие куражливые обитатели "нумеров" предпочитали вести себя смирно.
  
   Следом за приходом к власти Марьянова-Кепкина и его сподвижников в "Русской тройке" размещался наркомат обороны во главе с Давидом Львовичем Плотским. За время Народной войны здание пришло в упадок, вся помпезная позолота и мишура облезли, мебель в стиле ампир ушла на отопление огромных помещений, а ковры деятели наркомата порезали и растащили по домам на половики. Чудно было наблюдать, как какая-нибудь кухарка вытирала заляпанные грязью опорки об искусно сплетённые ковры работы персидских мастеров, или - как дворовый Бобик делал на них лужицы, элегантно задрав ножку.
  
   В период расцвета НЭПа - новой экономической политики - "Русская тройка" вновь перешла в частные руки и стала служить уже для молодого капитала новой формации, но безобразия, происходившие там, возобновились и вполне соответствовали духу дореволюционных времён. Только теперь вместо усатых вальяжных городовых порядок в гостинице и ресторане наводили патрули рабоче-крестьянской милиции. С ними спорить было трудно, поскольку в состав "летучих отрядов пролетарского гнева" в основном входили бывшие фронтовики, обозлённые, так называемым, временным отступлением. Однако это не могло остановить цыган, карточных шулеров и прочих аферистов, пропавших было из города во время Великой Народной войны, а теперь осаждающих ресторан "Славянский" с новой силой, выколачивать деньги из свежеиспеченных капиталистов.
  
   После огорчительной для некоторых революционеров смерти товарища Кепкина от запущенной болезни, о которой не принято говорить вслух в приличном обществе, к власти в стране пришли коммунисты новой формации во главе с Иосифом Абессаломовичем Латуниным. Они быстро пресекли расцвет частного предпринимательства, вернув все права "обиженным" партийным чиновникам. Гостиница вновь оказалась в руках государства. Большинство её номеров передали в ведение наркоматов. Там стали проживать работники различных учреждений, которые опоздали к разделу недвижимого имущества, конфискованного у частных владельцев. Один из таких номеров и достался Сергею Сергеевичу.
  
   Итак, вместо гостиницы - общежитие пополам с присутственными местами. Потому было очень удивительно, что помещение ресторана каким-то чудом продолжало функционировать по своему прямому предназначению: невзирая на официальную пропаганду трезвого образа жизни "на самом верху", заведение решили не закрывать. Однако теперь зайти туда запросто сделалось невозможным. Некий господин, мало похожий на старорежимного "генерал-швейцара", пропускал к революционным дарам только избранных, имеющих документы о своей принадлежности к партийным или государственным органам.
  
   Угощение в "Славянском" стало несколько поскуднее, но при пайковой системе, которая господствовала в государстве, и это казалось чем-то диковинным. Например, на закуску здесь подавали мутноватый зельц из трудно пережёвываемых хрящей и нередко застревающей между зубов небритой шкурой живности неизвестного подкласса млекопитающих; отварной перемороженный (даже летом!) картофель; некое подобие салата из капустных обрезков и, конечно же, селёдку с малюсеньким колечком лука, залитую отдающим керосином подсолнечным маслом. Ненарокомов подозревал, что это масло попросту транспортировали в необработанных бочках из-под каких-то химических реагентов. Иногда завсегдатаев ресторана баловали жареной черноморской ставридкой или камбалой, но очень редко. Хлеб же все клиенты приносили свой - из пайков, поскольку его в меню не полагалось вовсе.
  
   Куда уходили первоклассные продукты, которые немногочисленные очевидцы сами лично видели на продуктовом складе, оставалось загадкой. Но посетители не роптали, поскольку в качестве "фирменной" выпивки в ресторане предлагали превосходный свекольный первач двойной перегонки; его официанты почему-то называли "белым вином". Кроме того, по выходным на тесной эстраде наигрывал небольшой оркестрик с саксофоном и контрабасом.
  
   Обычно дым от пайковых папирос в общем зале стоял стеной. Посетителями, в основном, были мужчины в форменных гимнастёрках без опознавательных знаков со строгим сверлящим взглядом. Конечно же, нетрудно было догадаться, что контингент сей принадлежал к доблестной армии ОРК товарища Дикобразова. Здесь их, этих цепных псов революции, хозяева прикармливали за государственный счёт, чтобы тем верно служилось на дармовых харчах и ни о чём контрреволюционном не думалось. Иным же посетителям приходилось рассчитываться из жалованья государственных служащих, но это был скорее воспитательный акт - понимание того, что ОРК важнее иных учреждений республики, - чем попытка окупить затраты на содержание обслуживающего персонала и приобретение дефицитных продуктов питания.
  

*

  
   Оставшись совсем один, лишённый возможности общения с Ольгой Сергей почувствовал такую дикую тоску и одиночество, что заходил в "Славянский" чуть не каждый вечер. Здесь он благополучно растрачивал своё невеликое жалованье буквально за пару недель, покупая только "белое вино". Оставшееся до конца месяца время он перебивался пайковыми щедротами и угощением случайных мимолётных приятелей, которым он изливал своё горе в минуты пьяных откровений.
  
   Впрочем, работа в архиве помогала Ненарокомову забываться, хотя поначалу он относился к ней - как к никчёмной. Чуть позже, когда молодому сотруднику стали доверять некоторые закрытые цензурой документы, Сергей Сергеевич весь погрузился в их изучение с головой, пытаясь понять, каким образом такой порочной партии, каковой и являлась партия большевиков, удалось захватить власть в стране.
  
   Понятно было только одно - необразованное население клюнуло на лозунги, украденные у социалистов-революционеров: "Земля - крестьянам!", "Мир - народам!" и другим, похожим. И хотя - в конечном итоге - никто ничего из обещанного не получил, люди продолжали верить в то, что нужно просто перетерпеть, чтобы дождаться лучшей жизни. Вот только Латунин уберёт хапуг и живодёров, затесавшихся в партийный аппарат, и тогда наступит то самое светлое будущее. А пока же всё происходило с точностью до наоборот: наглые чиновники жирели на глазах, пытаясь урвать побольше от партийного пирога, пока им на смену не пришли другие, более агрессивные и более удачливые.
  
   Во главе всего, всей системы, господствовал страх. Именно, страх, культивируемый товарищем Латуниным, становился движущей силой государственной машины. Он настолько завладел умами, что разочаровавшийся во всём народ готов был исполнить любую самую несусветную авантюру, представленную как откровения вождя славянских народов и верных сподвижников экс-террориста со стажем. Сергей понимал, что его юношеские идеалы погибли, погребённые новыми знаниями, и необходимо что-то предпринимать, чтобы возродить униженную страну. Но он с трудом представлял себе, как это следует делать или хотя бы - с чего начать.
  
   Изо дня в день Сергей Сергеевич внимательно вчитывался в архивные документы Музея Революции, сортируя оные по важности, дате и возможности опубликовать в открытой печати. Поначалу Ненарокомову доверяли только малозначительные бумажки времён Народной войны, которые не могли принести большого вреда в случае утечки их содержания за рубеж. Некоторые из этих документов были трудно читаемы. И не только, и не сколько из-за ветхости залитых низкокачественной сивухой, бесконечно перегибаемых в засаленных карманах кавалеристских галифе обойных листков с приказами по Червоному воинству в карандашном исполнении с химическим грифелем, но и в силу ограниченной грамотности выходцев из низших дореволюционных сословий, занимающих большинство постов командармов и комиссаров высокого полёта освобождённого (от чего?) народа. Порой щедро сдобренные нецензурщиной словеса "судьбоносцев", упавшие на бумагу, казалось, не хотели оставаться на ней и жить особой документальной жизнью в отрыве от своих хозяев; пытались ускользнуть оттуда, затираясь синими разводами от перемешанного лошадиного и человеческого пота.
  
   Спустя год незамеченный ни в каких действиях, порочащих собственную лояльность, грамотный работник пошёл на повышение. Сергею разрешили обрабатывать папки с бумагами из святая-святых - Главного архивного фонда, напоминавшего своим устройством Авгиевы конюшни. Именно здесь, в Главном архивном фонде Музея Революции Ненарокомов увидел и полностью осознал всю гибельность пути, по которому направил властолюбивый Кепкин великий народ. Теперь Сергей Сергеевич смог детально изучить историю Народной Славянской Революции, а также историю рождения вождя мирового пролетариата. Из недалёкого, не выигравшего ни одного процесса, адвоката, Владимир Ильич Марьянов превратился в товарища Кепкина, неспешно попивая пивко за партийный счёт в Мюнхенских гештетах.
  
   Позднее, получив денежное довольствие от Германского кайзера на организацию развала Славянской империи, новоиспечённый вождь, забрав с собой не сколько милых, сколько жестоких любовниц Ванессу Фармант и Веру Никодимовну Манну-Небесную, отправился в отравленную сладким воздухом свободы и вседозволенности столицу своей горячо ненавидимой родины. Дальше последовал вооружённый мятеж Кепкинских соратников, опирающийся на деклассированное быдло и обманутых пролетариев, разгон всенародно избранного Учредительного собрания и воцарение диктатуры силы. Сопротивление подавлялось специально созданным по такому случаю органом ОРК во главе с чахоточным мизантропом Филиппом Муньевичем Ухваткиным, которого после смерти "стального Филиппа" заменил мелкий авантюрист Выгода. А после расстрела этого вечно благоухающего бабника, у руля ОРК обустроился Иван Николаевич Дикобразов, внешним видом напоминавший внезапно постаревшего, но всё ещё рефлексирующего школьника - потому-то люди его круга называли главу всемогущего ведомства "злобным карликом".
  
   Вниманию Ненарокомова один за другим представали указы и распоряжения, отправляющие тысячи людей на заклание в угоду вождям, возомнившим себя непогрешимыми и великими. Особенно преуспели в кровавых трагедиях страны товарищи Плотский и Марьянов (Кепкин). Взору Ненарокомова, после того, как им дана была подписка о неразглашении, предстали такие ужасающие документы, что волосы вставали дыбом. Сергею Сергеевичу стало понятно со всей очевидностью - реальность настолько далека от идеала, что никакие позитивные изменения не способны хищников от власти повернуться лицом к трудящимся, ради чаяний которых, собственных, и была обильно пролита кровь в гражданской усобице.
  
   Возможно, Сергей никогда бы не был допущен к этим "дышащим ужасом" документам, несмотря даже на его участие в Народной войне в стане "красных", если бы не жуткий дефицит грамотных людей, способных правильно отделить одни бумаги от других, хотя бы по тематике. О том, чтобы рассортировать их по значимости и авторству, речи не шло вообще.
  
   Тем не менее, допуская Сергея Сергеевича в тайные отделы архива, руководство застраховалось: подписка подпиской, но личный контроль за исполнителем куда как важнее.
  
   Отныне к Ненарокомову был приставлен вооружённый охранник, который неотступно следовал за ним во время работы, по сути, превратившись в тень Сергея. Он следил за тем, чтобы ни один листок, ни один клочок бумаги не исчез из архива. Поэтому день начинался и заканчивался для Ненарокомова с тщательного обыска. Мало того, возвращение домой, как только Сергей, еле передвигая ноги, приходил в гостиницу, сопровождалось ещё одной обязательной процедурой. В номере его ждала очередная "тень" в лице молчаливого угрюмого оперативника, пресекавшего все нежелательные "встречи с лицами, не имеющим допуска к государственным секретам", которые могли бы иметь место.
  
   Впрочем, ни о каких контактах даже подумать времени не оставалось, поскольку усталость после копания в пыльных кипах бумаг в бездонных кладовых Главного архивного фонда не позволяла заняться чем-либо иным, кроме обязательной выпивки в "Славянском". Вслед за тем Сергей запирался в своём номере, забываясь беспокойным сном.
  
   Во сне к нему приходила Ольга, которая звала его с собой в далёкую и едва знакомую по детским впечатлениям Европу. Ненарокомов вскакивал, нервно глотал из чайника холодную воду, которая порой зимними вечерами замерзала на подоконнике, и уже не спал до утра. О том, чтобы выйти на улицу проветриться даже и не мечталось, поскольку за стеной бдительно дремал ночной страж, оберегающий державные тайны, доверенные Ненарокомову, от разглашения и утечки в западную продажную прессу. Охранник живо реагировал на каждое ночное движение Сергея и многозначительным постукиванием рукояткой маузера по сахарной голове, которую получил в качестве дополнительного премиального пайка, напоминал о своём существовании.
  
   От такой жизни можно было сойти с ума. Да и не мудрено, ощущая себя бессловесным инструментом власти, который могут в любую минуту отправить "в расход", заподозрив работника архива во вредительских замыслах. Но чувство самосохранения всё же не позволяло Сергею бросить всё и постараться убежать - от себя ещё никому не удавалось, даже если удастся перехитрить ОРК. Он прекрасно понимал, что этот рабский труд позволяет хотя бы выжить и надеяться на будущую встречу с ненаглядной Оленькой. О противостоянии системе Ненарокомов пока старался не думать вовсе. Это не его, не его борьба. Так ему казалось.
  
   Проходил месяц за месяцем, а конца тягостным дням всё не было видно. По сообщениям в газетах, которые Сергей иногда имел возможность прочитать, он понял, что в стране развернулась индустриализация. Латунину, который успешно заменил Кепкина у руля, нужны были танки, самолёты и другое мощное оружие, чтобы готовить революционную экспансию в благополучные европейские страны. Хотя Плотского уже выдворили из страны, его идеи о навязанном силой мировом интернационале продолжали жить в сознании главного идейного противника бывшего наркомвоенмора. Газеты писали о какой-то угрозе от империалистов, о необходимости защиты отечества, а заводы тем временем штамповали наступательное оружие в неимоверных количествах.
  
   Сергей понимал, что в этой гонке скрыто неразрешимое противоречие. Запад не хочет сосуществовать с новой формой властью, потому готовится к войне, тем самым играя на руку идеологам мировой революции, которые в лице Латунина со спокойной совестью делают своё дело, даже не заботясь о благовидном предлоге - империалисты своими действиями сами оправдывают заклятого врага.
  
   Страна корчилась в непосильных муках голода и тяжкого труда без отдыха, но верила вождю, который уже начал прикармливать шизофреника в одной из стран с неспокойной судьбой, доставшейся в качестве приложения к контрибуционным выплатам после поражения в мировой войне. Он, товарищ Генеральный, и привёл этого недалёкого кровожадного ефрейтора к власти в тайной надежде с его помощью расколоть мир, чтобы потом захватить осколки врасплох и тёпленькими. Конечно, газеты ни о чём подобном не писали. Ненарокомов обо всём догадывался сам - благо делать выводы он умел, служба в архиве тому способствовала. Как говорится, зная характер пациента, можно сделать достоверные выводы, что он (пациент) предпримет в ближайшее время.
  
   Сергей похудел, осунулся. Теперь в нём нельзя было узнать благополучного молодого человека из интеллигентной семьи. Он стал походить на жалкое подобие самого себя. Однако живой ум Ненарокомова не позволял смириться и плыть по течению. Накопленные знания модифицировались в потенциальную энергию неукротимого борца и требовали выхода. Что-то необходимо было предпринимать. Но вот что? Для одиночки - борьба с системой непосильная ноша, а из бывших друзей у Сергея никого не осталось. Кто давно эмигрировал, кто погиб во время Народной войны или традиционной "чистки рядов", кто затерялся на бескрайних просторах государства, а кто-то сумел занять небольшое хлебное местечко и потихоньку клевал с руки у народной власти - им не до борьбы, им вес набирать нужно в партийной иерархии. И вот, когда Ненарокомов уже был готов наделать глупостей, чтобы развязать стягивающие путы непосильных уму трагических знаний, судьба постучала в его гостиничный номер.
  

*

  
   Сергей устал томиться от собственных безутешных мыслей и прилёг. Теперь он знал, что когда станет совсем невмоготу, он просто закроет глаза, и ненаглядная Оленька спустится в его сон, а все печали уйдут прочь.
  

VII

   Когда станет совсем невмоготу, он просто закроет глаза, и ненаглядная Оленька спустится в его сон, а все печали уйдут прочь. Но сна не было, одна усталость, навалившаяся тяжестью последних дней.
  

*

  
   Ранним июньским утром 19** года Ненарокомов проснулся оттого, что кто-то стучал в дверь. Это показалось ему странным хотя бы потому, что он ни с кем не сходился очень близко, а охранник имел обыкновение вваливаться без стука, поскольку имел свой ключ от номера. Нет, Сергей не был ни с кем настолько близок, чтобы к нему пришли в гости. Собственно говоря, прийти кому-то с неожиданным визитом не позволил бы невидимый напарник строгого стража за стеной, да и самому Сергею такие встречи показались бы довольно странными.
  
   Тем не менее, утренний стук в дверь не прекращался, а значит - случилось что-то необычное. Если бы архивариуса пришли арестовать, то церемониться не стали, отбивая о двери руки больше десяти минут. Конвой бы просто-напросто, взяв ключи у администратора, вошёл потихоньку и выполнил своё задание от партии и народа. Сергей Сергеевич поднялся и, закутавшись в тонкой байковое одеяло, поплёлся открывать. Мимоходом заглянул в комнату к особисту. Тот дрых, как ни в чём ни бывало - вот работка, хоть бы насторожился!
  
   За дверью слышались голоса. Люди в коридоре гостиницы периодически называли Ненарокомова по имени и не пытались буянить, что было нехарактерно для этого времени воинствующего невежества. Сергей отомкнул замок и впустил в полумрак номера яркое буйство летних красок, ворвавшихся через окно в холле.
  
   Взору Ненарокомова предстало два человека. Один из них был совершенно незнаком. Зато второго Сергей когда-то уже встречал. Ненарокомов сосредоточился, усиленно пытаясь вспомнить, откуда ему известен сухощавый молодой брюнет с характерной кавказской внешностью, а в это время гость, которого Сергей не знал, спросил:
   - Вы, Сергей Сергеевич? Я от Ильи Ивановича Вилова приехал, по его настоятельной просьбе.
  
   Фамилия профессора Вилова была известна всему миру. Упомянутый учёный, ещё будучи студентом университета, посвятил себя вопросам долгожительства, в чём нимало преуспел. Его исследовательские работы по тематике элитного воспроизводства, возможности продления здорового существования особей из класса млекопитающих, энергетической подзарядке живых организмов, проблемам долгожительства послужили основой не одной диссертации в области биологии, биохимии и генетики.
  
   Илью Ивановича Ненарокомов хорошо помнил, поскольку тот частенько заезжал в гости к его родителям, когда те ещё жили в Костроме и в более поздний период - когда перебрались в Северную столицу из своего провинциального городка. Отец Серёжи в своё время учился с Виловым на одном курсе университета в Гейдельберге. По молодости они вместе занимались наукой, а потом их творческие и жизненные пути разошлись. Вилову дали кафедру в Петербурге, а Серёжин отец занял должность председателя попечительского совета городских больниц при дворянском собрании Костромы.
  
   Воспоминания о профессоре относились к поре его отрочества и юности Ненарокомова. С тех пор он больше не встречал Вилова и практически ничего о нём не слышал. Тем не менее, Сергей знал, что в период массового пост-революционного исхода великих учёных из страны Илья Иванович решил остаться, будто бы заявив: "Научные изыскания нужны любому правительству, а, уж, коль скоро мне, профессору Вилову, выпало счастье родиться здесь, то и служить я стану стану только своему народу".
  
   Для лидеров пролетарской партии такое решение Ильи Ивановича оказалось большим подарком. Тут же стараниями товарища Латунина в ведение Вилова был передан огромный институт по разработкам в области биологии, где учёный мог бы спокойно заниматься своим любимым делом с группой единомышленников из бывших, которых после тщательной проверки профессору разрешили оставить на работе.
  
   Отныне этот институт стал называться НИИ по вопросам геронтологии и генетики. Главной темой исследований стал вопрос о продлении жизни - вожди заботились о своём бессмертии не только в умозрительной области.
  
   Всё это пронеслось в голове Сергея Сергеевича, как только он услышал фамилию того, кто прислал за ним. Припомнил он и застывшего на пороге брюнета, чья улыбка выглядела так обезоруживающе, что хотелось смеяться в ответ. Это был не кто иной, как ассистент Вилова и его давний друг Владимир Чеквания. Чеквания, мингрел по национальности, приехал из приморского села Гульрипш на учёбу в Петербургский университет, где своей неуёмной тягой к знаниям сразу глянулся Илье Ивановичу. Из любимого ученика он быстро превратился в прекрасного помощника во всех начинаниях профессора. Это был фанатик от науки. Он даже о революции узнал, пожалуй, самым последним в стране, поскольку был увлечён длительным экспериментом и не покидал лабораторию несколько суток кряду. Сергею однажды пришлось видеть Чеквания вместе с Виловым, когда Ненарокомов сам ещё был студентом университета, поэтому ему сразу и показался знакомым этот колоритный мужчина.
  
   Растерявшись от неожиданного к себе внимания, Сергей Сергеевич не нашёл ничего лучшего, как спросить:
   - Здоровье профессора, надеюсь, в порядке?
   - В порядкэ, в порядкэ, - вступил в разговор Чеквания. - Он ждёт тэбя, дорогой, собирайся.
   Сергей начал объяснять, что ему пора идти на службу, а там опозданий не прощают. Но Владимир перебил его на полуслове тоном, не терпящим возражений:
   - Профэссор обо всём позаботился, не пэрэживай, генацвале. Тэперь ты у нэго работать будэш.
  
   Потом мчались на авто с открытым верхом куда-то за город, в район Лосиного Выгула. Путь не совсем близкий, поэтому Ненарокомов за время поездки узнал предысторию сегодняшних событий, кардинально изменивших его судьбу. По крайней мере, так виделось Сергею в наплывающем мареве тёплого летнего солнца.
  
   А подоплёка нынешней утренней встречи состояла в том, что коллектив института геронтологии и генетики хоть и состоял из сплочённых единомышленников, но специалистов в нём явно не хватало по известным причинам. Вилову удалось собрать действительно работоспособную команду, но, получив полномочия от Политбюро и лично товарища Латунина, он старался усилить свой коллектив профессионалами, отыскивая выпускников университетов, которые не уехали за границу. Таким вот образом Илья Иванович, просматривая личные дела работников Архива Народной Революции, и натолкнулся на фамилию Ненарокомова.
  
   Здание института геронтологии и генетики имени Мирового Пролетариата находилось в Подмосковных Мытных Кущах и выглядело весьма внушительно. Всего три этажа, но масса корпусов с внутренними переходами из одного в другой. Пока шли по гулким коридорам, Сергей успел обратить внимание, что жизнь здесь кипела. Народ в белых - вероятно, научные сотрудники, и синих - скорее всего технические работники, - халатах сновал из помещения в помещения, перевозя на тележках громоздкое оборудование. Возле приёмной административного директора топтался целый выводок молодых завлабов с заявками на корма для подопытных животных, химикаты, электрические машины и другую научную атрибутику, без которой невозможно совершить никаких открытий в век коллективизма.
  
   Знакомые запахи реактивов и питательных растворов наполняли коридоры здания. Это возбуждало Ненарокомова и сулило какой-то новый этап в его будущей деятельности. Общую картину портили только многочисленные вооружённые охранники, проверяющие документы на каждом шагу. Причём в большинстве своём охранную службу несли не простые красноармейцы, а вполне подготовленные для такой беспокойной работы представители ОРК - настолько хороша их выправка и пронзительны взгляды, как говорят в народе, высверливающие отверстия в головах в попытках проникнуть в тайные мысли не очень-то надёжного учёного люда. Было ясно, что работа института невероятно необходима вождям, раз они отвлекали огромное количество оперативных работников для осуществления режима секретности в вынесенном за пределы города учреждении.
  
   В кабинете Вилова сердце Сергея забилось учащённо, когда он увидел знакомый профессорский профиль на фоне распахнутого окна. Илья Иванович увлечённо наблюдал за какими-то событиями во дворе. На скрип двери Вилов обернулся, лицо его, немного постаревшее с момента последней встречи с Сергеем, озарилось улыбкой.
   - Здравствуй, мой любезный Серёженька! - приветствовал Ненарокомова профессор, заключая в свои крепкие объятья. Сергею стало так тепло и хорошо, как не было уже давно. Ему даже на миг показалось, что это отец держит его непроизвольно вздрагивающие плечи. Спутники Ненарокомова деликатно покинули кабинет, не желая мешать радости встречи двух старых знакомых.
   - Садись, Серёжа. Садись, рассказывай, как твои дела. Про батюшку с матушкой знаю, слышал... Очень-очень трагично. Соболезную... А сам-то ты как? Говорят, бумажным призраком стал, в чужих мыслях и делах закопался.
  
   Ненарокомов немного пришёл в себя и обстоятельно пересказал весь тот отрезок жизни, что они с профессором не встречались: с момента революции и до сего дня. Про Ольгу упомянул тоже, хотя и вскользь, поскольку старик знал её и обязательно бы спросил. Более подробно Сергей остановился на своём ранении и болезни. Ему хотя и трудно было вспоминать почти полгода, проведённые между жизнью и смертью, но всё равно легче, чем переживать заново расставание с любимой женщиной. Вилов всё понял и не стал утомлять Ненарокомова расспросами.
  
   Профессор вызвал секретаря, пышную дебелую барышню с игривыми манерами и повадками жрицы любви. Последнее наблюдение Сергея незамедлительно было подтверждено её пронзительным взглядом с поволокой, которым девица попыталась сразить посетителя, если, уж, не насмерть, то хотя бы навсегда.
   - Вот что, Трёпа, принеси-ка нашему новому сотруднику чайку. Но не морковного, а того, заветного, что у тебя в буфете имеется. Не ел, наверное, ничего с утра, Серёжа? Да, Трёпа, не забудь ещё что-нибудь там из продуктов поискать из моего пайка, - сказал Вилов и, немного суетливо принялся освобождать свой рабочий стол от лишних предметов, сваливая бумаги прямо на пол.
  
   Вскоре дородная секретарша доставила поднос с двумя стаканами в подстаканниках, от которых исходил давно забытый Сергеем аромат настоящего чая с бергамотом. На блюдечке, поставленным перед ним, Ненарокомов обнаружил три колечка варёной колбасы, две холодных картофелины в мундире и несколько сушек.
   - Извини, Серёжа, сахарком не угощаю, - сказал профессор, - вчера одной лаборантке отдал, у неё трое детишек, а паёк, сам понимаешь, не то, что мой.
   Ненарокомов, кивнув в сторону выходящей секретарши, спросил:
   - Илья Иванович, а откуда у вас такая Даная взялась? Прямо от Рембрандта к вам прибежала?
   Вилов нахмурился и, как бы нехотя, ответил:
   - Её мне из ведомства Дикобразова прикомандировали. Но ничего, женщина она работящая и аккуратная. Мне ли возражать, когда государственные интересы превыше всего. - Илья Иванович многозначительно посмотрел на Сергея и приложил указательный палец к губам в положение "молчание - золото", тот кивнул - дескать, понял.
   Ненарокомов прикончил один стакан чаю и незаметно для себя взял второй. Профессор улыбнулся понимающе и заметил:
   - Да, ты не смущайся, пей. Это всё для тебя. Много ли мне, старику, нужно... А тебе ещё жить да жить.
  
   Когда роскошная трапеза подошла к концу, Илья Иванович приступил к делу. Он рассказал, что институт нуждается в специалистах с фундаментальной базой знаний, которую получил Сергей. И поскольку профессор прекрасно знал Ненарокомова, как способного студента во время его обучения, то рекомендовал бы ему занять место заместителя по организации научных экспериментов.
   - Я понимаю, что всё позабылось, Серёжа. Но мне и не нужно от тебя, чтобы ты звёзды с неба срывал и блох подковывал с лёгкостию необыкновенной. Я хотел, дорогой мой, чтобы появился у меня серьезный человек, который бы смог разгрузить старика, взяв на себя организационные вопросы. Дилетанта сюда не поставишь, а ты прекрасно знаешь направление моих разработок ещё по университетскому спецсеминару.
   Да и кого, как не тебя, мне было на эту должность ставить, коли, я родителей твоих знавал, да и тебя помню чуть не с пелёнок. С руководством в музее всё согласовано. Возражений не будет. Политбюро дало согласие. У нас ведь, сам понимаешь, тематика закрытая, не всякого утвердят на должность. А ты проявил себя, как грамотный, инициативный работник, который не станет болтать лишнего.
  
   Последние слова профессор говорил, стоя у полуоткрытой двери, снова приложив палец к губам и подмигивая Ненарокомову. "Стучит, видно, хорошо эта штучка, Трёпа, - подумал Сергей. - Кругом у партии свои уши. Хотят жить вечно, а народа своего боятся, как самого злейшего врага. Как там у них говорят - доверяй, но проверяй?"
  
   Процедура приёма на службу заняла не более двух минут. И для Ненарокомова началась действительно новая жизнь, неотягощённая ежедневными обысками и ночным кряхтением особиста в комнате за стеной.
  

*

  
   Сергей Сергеевич быстро вник в суть новой работы. Он привёл в порядок Виловские бумаги, наладил систему еженедельных отчётов для Политбюро, взял в свои руки снабжение всего института необходимыми препаратами, реагентами и аппаратурой. На долю административного директора, который с трудом мог складывать на счётах и не имел ни малейшего понятия в биологии, осталось только добывание канцелярских принадлежностей и всего, что касалось быта. А вот наука - это его, Сергея дело.
  
   Понемногу Ненарокомов начал разбираться в сути деятельности, которой отводилось ключевое направление в работе института под руководством Чеквания и Вилова. Экспериментаторы решали проблемы омоложения живых организмов, чтобы потом применить полученные результаты исследований для продления жизни людей. В качестве подопытных животных учёным служили в основном обезьяны. Каждая лаборатория занималась омоложением каких-то конкретных внутренних органов приматов, затем все, полученные в результате экспериментов данные, анализировались, систематизировались, обобщались, после чего профессор определял самые перспективные методы и ставил новые задачи перед сотрудниками.
  
   Здесь в институте Ненарокомов неожиданно для себя встретил и своего фронтового товарища Авенира Распопова. Тот служил в техническом отделе в должности специалиста по приборам, в чём ему помогали знания, полученные в технологическом институте. Первая встреча фронтовых друзей в институтских стенах произошла в тот момент, когда Ненарокомов зашёл в складское помещение, куда разгружали привезённые им из столицы химические вещества и биологические смеси. Чья-то тяжёлая рука легла Сергею на плечо, и он, обернувшись, увидел сияющее лицо Авенира.
   - Серёга, земляк ты мой дорогой! - не смог сдержать чувств Распопов. - Я всё искал тебя после войны. А ты, сказали, из госпиталя выписался. Так и ходил наудачу по отделениям милиции, тебя искал. Да разве с нынешним порядком найдёшь чего?! А ты вот как - сам объявился! Дай подержусь за тебя, чёрт ты этакий... Неужто правда? Просто не верится.
   Друзья обнялись и полчаса проговорили, вспоминая былое.
   - Давай, брат, выпьем за всех погибших, кого мы знали, - предложил Сергей. - За то ещё выпьем, что живы с тобой остались.
   Друзья поднялись в кабинет к Ненарокомову, махнули по чарке ректификата и договорились, что встретятся вечером.
   С этих пор Ненарокомов частенько общался с Авениром. Причём не только по делам службы.
  
   Всё шло неплохо. Сергей Сергеевич даже как-то стал забывать о своих знаниях, приобретённых в архиве, которые жгли его сознание, не давали спокойно спать. Увлечение работой благотворно сказалось на здоровье и настроении Ненарокомова. Одно только угнетало Сергея - это навязчивость Трепанации Череповны Хмыкиной. Она то и дело пыталась остаться с ним наедине. В такие минуты дебелая секретарша рубенсовской закваски начинала делать ему откровенные предложения о вступлении в интимную связь. Но вульгарность этой женщины ничего кроме отвращения у Сергея не вызывала. Безуспешные попытки пылкой обольстительницы привели к тому, что он в глазах отвергнутой Трёпы превратился из объекта вожделения в предмет классовой ненависти. И впоследствии... Но не станем забегать вперёд.
  
   Память об Ольге спряталась где-то в глубинах подсознания. Ненарокомов не давал себе возможности вспоминать об этом счастливом и горьком эпизоде своей жизни, утомляя организм физически долгой работой, иногда оставаясь на ночь в рабочем кабинете. Сергей мотался по столице и окрестностям на полуразбитом газике (ГАЗ-А) в поисках необходимого для успешной работы институтских лабораторий, обивал пороги наркоматов, получая различные разрешения, согласования. Надо отметить, отказа Ненарокомову не было ни в чём, поскольку важностью проблемы омоложения вожди прониклись сами и заставляли проникаться своих нижестоящих "сержантов", которым, впрочем, ничего не было известно о целях и задачах науки геронтологии. Но порой такое верноподданное исполнение всех распоряжений и циркулярных писем мало помогало, поскольку последствия разрухи частенько создавали проблемы на пустом месте. Например, в получении необходимого количества лабораторной посуды или обычного эфира.
  
   Наступила зима. Ненарокомов уже и не мыслил себя без нового дела. Бдения в архивной пыли забылись, как страшный сон. Он больше не хотел бороться с режимом, успокаивая себя тем, что исторически государство, в основу которого поставлено насилие, не может существовать долго и должно рассыпаться само по себе. А решение проблема долгожительства, омоложения человеческого организма нужно всему цивилизованному миру. Коль скоро профессор Вилов ушёл в решении этого вопроса дальше всех, то нужно быть ему верным помощником и другом.
  
   Однажды Илья Иванович пригласил Сергея к себе в кабинет. За профессорским столом по-хозяйски расположился человек в модном френче без погон. Волосы его сверкали дефицитным бриллиантином. Он оценивающе взглянул на Сергея и протянул изящную руку с наманикюренными пальцами.
   - Я референт товарища Латунина. Моя фамилия Почёсов. Это мне вы отправляли отчёты о работе института, - изрёк франт нежными, как сердечки зефира, губами. - А вы, как я понимаю, Ненарокомов, которого мне здесь битый час Илья Иванович нахваливает. Наслышаны мы о ваших успехах. Вот и товарищ Латунин пожелал увидеть настолько замечательную личность.
  
   Так-так, очень интересно - сам товарищ Первый хочет поближе познакомиться с Ненарокомовым. Жизнь поворачивалась к Сергею какой-то новой гранью.
  

*

  
   Теперь Ненарокомов представил ту жутко неприятную встречу, которая могла сломать его, заставить изменить себе. Переживание заново давнего визита в резиденцию товарища Латунина - "логово Первого" в доверительных беседах "не в передачу" - пожалуй, не могло принести ничего, кроме страданий. Нет, нельзя бояться воспоминаний. Они всё равно придут и напомнят о себе. Это нужно принять как должное.
  

VIII

   Нет, нельзя бояться воспоминаний. Они всё равно придут и напомнят о себе. Это нужно принять, как должное. Ожившая картинка мучительно реанимировала, болезненные ощущения давнишней поездки в Славянский Детинец.
  
   Приём у Латунина запомнился Ненарокомову своей напряжённостью и витавшим в воздухе предчувствием абсолютного зла (так определил эту атмосферу для себя Сергей Сергеевич). Скорее всего, виной тому гипертрофированная впечатлительность героя, поскольку ощутить дух зла абсолютным всё же невозможно... и даже в предвосхищении этого чувства.
  
   В одном из огромных залов Славянского Детинца, ранее служившем императорам для приёма иностранных послов, Сергей почувствовал себя микроскопической песчинкой в безбрежности мироздании. Однако его собеседнику - хозяину всей державы со всеми её жителями, городами и весями, это чувство было, судя по всему, неведомо. Небольшого росточка Латунин держался значительно и уверенно. Он ощущал собственное эго вершиной человеческой эволюции и поэтому не просто говорил, а как бы снисходил до собеседника с заоблачных высот.
  
   Товарищ Латунин так построил систему государственного устройства, что всё замыкалось на нём. Такому единовластию позавидовали бы и Римские цезари в их амбициозном, но не очень адекватном этим амбициям величии.
   Только он один, Товарищ Первый, решал и властвовал, а наркоматам полагалось выполнять его волю неукоснительно.
  
   Вождь всех народов встретил посетителя стоя. Он нарочито медленно пыхнул раскуренным трубочным табаком и, не приглашая Ненарокомова сесть, изрёк:
   - Сергей Сергеевич, мне доложили о ваших успехах на передовых рубежах науки.
   Говорил Латунин отчётливо, взвешивая каждое слово и словно пробуя его на вкус, а затем отпускал в гулкое пространство зала. Голос был негромкий, но акустика позволяла услышать его и с десяти шагов. Именно на таком расстоянии от вождя замер Сергей. Никто не предупреждал его, что нужно вытягиваться по стойке смирно, это получалось само собой. Слова обворожительно обтекали Ненарокомова и магическим образом проникали в сознание, обволакивая его и сковывая волю.
  
   - У партии есть мнение, что вам следует более детально заняться вопросами, которые решает институт. А без партийного, государственного подхода это сделать будет трудно. Поэтому решением Политбюро мы назначаем вас наркомом по делам геронтологии и генетики. Вы должны понимать, что и спрос с вас, Сергей Сергеевич, теперь будет совершенно особый, партийный. Непосредственно в вашей работе это ничего не меняет, кроме одного. Вы должны теперь лично нести ответственность за то, что будет происходить в институте и все решения принимать с точки зрения классовой целесообразности. Докладывать, как и раньше, обо всех успехах будете товарищу Почёсову - как письменно, так и личным порядком по предварительному согласованию. Но и мой телефон теперь для вас станет работать круглосуточно. Надеюсь, вы оценили всю степень нашего доверия, товарищ Ненарокомов? - жёлтые в чёрных крапинках глаза Латунина сузились и прожгли Сергея насквозь. Стало очень неуютно - так, будто на затылок опустился мерзкий паук и цепляет кожу коготками своих проворных лапок. Ненарокомов покрылся испариной и пролепетал что-то невразумительное в ответ, вроде "Служу Славянскому Союзу!".
  
   Латунин сразу будто бы потерял интерес к своему новому наркому и еле слышно зашелестел мягкими сапожками в сторону гигантского камина, напоминающего Вельзевулову топку в углу зала. Аудиенция длившаяся не более десяти минут, закончилась. На работу Сергей Сергеевич вернулся уже в новой должности.
  

*

  
   После того, как Ненарокомова назначили наркомом по вопросам геронтологии и генетики, работы прибавилось - в основном бумажной. Теперь Сергею следовало докладывать Латунинскому референту Почёсову о ходе экспериментов по омоложению животных два раза в неделю, а раз в десять дней писать подробный отчёт на имя Первого. Однако это обстоятельство вовсе не было в тягость Ненарокомову. Он владел всей институтской информацией достаточно хорошо и потому тратил на отчёт совсем немного времени - достаточно было заглянуть в рабочий журнал, который он сам и завёл с момента начала работы в Виловском институте.
  
   Вроде бы внешне ничего не изменилось, кроме, пожалуй, одного - Хмыкина стала ещё более любезна с Ненарокомовым, предлагая разделить с ней ложе неземной любви и нечеловеческих страстей, забыв на время свои прежние обиды. Сергей Сергеевич всё никак не мог отделаться от назойливых домогательств роскошной формами дамы. И потому однажды, чтобы прекратить грубые домогательства, заявил секретарше прямо:
   - Дорогая Трёпа, давайте договоримся, что вы больше не будете меня отвлекать от работы своими женскими капризами. Я совершеннейшим образом равнодушен к вам. К тому же мне хорошо известно, что у вас имеется достойный... э-э-э... друг, который служит в ОРК. Неужели вам нужен кто-то ещё?
   Секретарша вспыхнула до корней волос тем червонным отливом, которому позавидовал бы и легендарный командарм - товарищ Семённый, известный ценитель и собиратель образцов пиратских оттенков.
   - Ну, ты ещё попомнишь меня, барчук недоделанный, - прошипела она сквозь зубы и стремглав вылетела из кабинета. Тогда Ненарокомов не обратил внимания на этот выпад оскорблённой женщины, о чём позднее пожалел.
  
   Работа по омоложению подопытных шимпанзе продвигалась медленно, что очень нервировало вождей. Они привыкли жить планово и добиваться своих, далеко не ангельских целей, по большей части нахрапом. Ненарокомову стоило большого труда всякий раз объяснять Почёсову, что наука не терпит суеты, и зерно истины можно взрастить лишь в результате многочисленных экспериментов, требующих обстоятельного и отнюдь не дилетантского подхода. Увещевания помогали, но ненадолго.
  
   Минул год. В очередной раз растерзанная страна вместе со всей планетой сделала свой оборот вокруг солнца. Это лето началось с первых серьезных успехов. Удалось добиться некоторого омоложения органов у престарелого самца шимпанзе. Но профессор Вилов нервничал, казалось, без особых причин. Что-то его не устраивало.
  
   Он пригласил Сергея к себе и сообщил, что необходимо срочно взять пробы тканей у каких-либо природных долгожителей, живущих в условиях максимально приближённых к естественным. Это следует сделать для выяснения генной структуры клеток старожилов, чтобы понять некоторые процессы, происходящие в организме того самого подопытного самца шимпанзе. Раньше подобных проб добыть не удавалось, поскольку не было возможности выехать в районы проживания долгожителей на побережье Таврического моря. Тамошняя неспокойная обстановка долгое время оставалась бесконтрольной: гуляли остатки мародёрствующих банд, да и половина дорог полностью пришла в негодность. Старые же материалы, которые профессор получил ещё до революции, были безвозвратно утеряны в том хаосе и неразберихе, которые царили в годы Народной войны.
  
   - Сейчас ситуация в государстве значительно более спокойна, чем год назад, - говорил Вилов. - Она позволяет выехать в экспедицию к берегам Таврического моря. Там теперь спокойно, говорят, сам товарищ Латунин собирается на свою новую дачу в районе озера Жрица. По этому случаю даже железнодорожное сообщение восстановлено раньше запланированного срока. Впрочем, товарищ Латунин, скорее всего, никуда из Москвы не поедет, но нам-то никак нельзя не воспользоваться случаем.
  
   В дальнейшем разговоре профессор попросил Сергея организовать выезд передвижной лаборатории института для исследований в районах проживания долгожителей, далёких от благ цивилизации, хотя какие уж нынче блага могла предложить цивилизация в условиях пролетарской державы? Разве что только вождям и их "центурионам".
  
   Ненарокомов договорился с Почёсовым, что Латунин примет его. На этой встрече Сергей и изложил потребности института в летней экспедиции на Тавроморское побережье. Выслушав доводы Сергея Сергеевича, Латунин распорядился готовить людей, исследовательскую аппаратуру и всё необходимое для выезда.
  
   Через три недели небольшой коллектив, в составе профессора Вилова, Владимира Чеквания, Авенира Распопова, Ненарокомова и ещё трёх лаборантов отправлялась на юг с Казарского вокзала в спецвагоне литерного поезда. В состав экспедиции вошли также незабвенная Трепанация Череповна Хмыкина и трое охранников - сотрудников ОРК. Железнодорожники сформировали состав из трёх вагонов первого класса. В первом разместилась научная экспедиция со всем своим скарбом. Два других вагона занимали члены Политбюро и Правительства, выезжающие на отдых от непосильного труда управления огромной державой.
  
   Поезд шёл без остановок, поэтому добрались до конечной станции довольно быстро. Здесь экспедиция пересела на автотранспорт и продолжила свой путь. Ещё полдня тряски в кузове грузовика по крутым серпантиновым дорогам, ночёвка с последующим пеше-конным переходом и вот уже впереди видна цель путешествия - село Коджори, где количество долгожителей не вписывалось в рамки статистики. Вероятно, здешний климат, образ жизни, горный воздух и почти вегетарианское питание делали своё дело. Именно это и предстояло выяснить экспедиции.
  

*

  
   Позднее, когда научная командировка подошла к концу, профессор Вилов со своими соратниками был приглашён на торжественный прощальный обед вместе с членами Политбюро, которые возвращались в столицу к оставленным на время отдыха пресс-папье, бронзовым чернильницам эпохи Николая I, толпе суетящихся мелкотравчатых чиновников и упоения властью.
  
   Обед организовал местный партийный вождёк. Желая угодить высоким гостям и имея далёкие виды на дальнейшую службу в центральном партийном аппарате, Акакий Бесадзе (именно так звали здешнего предводителя партийного люда), расстарался вовсю. Столы ломились от изысканных кушаний, о которых Сергей успел позабыть за последние трудные годы.
  
   Огромные керамические блюда с сациви источали аромат грецких орехов, перемешанный в идеальном сочетании с неземным запахом специй и глубоким маревом горького чёрного перца. Жареные цыплята, лоснящиеся от выступившего прозрачного жирка, будто собирались станцевать канкан, элегантно задрав аппетитные ножки из тарелок с национальным орнаментом по ободку. Горы зелени и только что сорванных персиков непередаваемыми красками дополняли цветные узоры домотканых скатертей.
  
   Молодая румяная фасоль, отваренная в курином бульоне, купалась в остром сметанном соусе и вот-вот была готова рассыпаться, вывалив свои белковые внутренности, наподобие провинившегося перед сёгуном самурая. Ярко-жёлтые круги на шурпе перемежались с островками полуутонувших листьев кинзы, которые притягивала ко дну похотливая морковь в луковом алькове. Хинкали, закутавшись в белые тестовые шубы, несмотря на жару, потели почти смертельным для гурмана амбре, источаемого молодым бараньим мясом. Купаты нежились в зелёном бархате виноградных листьев, будто уставшие странники, достигшие оазиса. Чесночный соус ударял изысканностью привкуса гранатового сока прямо в сердцевину истомлённого обильным слюноотделением желудка. Нет, бери выше - в самое сердце.
  
   Элегантные груши своей сочной мягкотелой сладостью напоминали Кустодиевских купчих, млеющих на веранде после продолжительного чаепития. Свежеиспечённые лепёшки лаваша выстраивались Вавилонскими башнями, и сами просились в рот. Рядом благоухали разгорячённые расплавленным сыром душистые хачапури по-аджарски с яичным желтком в виде солнца, помещённым в сердцевину сырной чуть желтоватой припухлости (с хорошо пропечёнными зажаристыми бортиками) пресного теста.
  
   А сколько здесь было превосходных красных и белых вин! И терпкое "Мукузани", и напоминающий прощальный поцелуй "Апсны", и прихотливое, но нежное "Саперави", и ароматная сладостная "Хванчкара", и "Оджалеши" с памятью о раннем осеннем листопаде, и томная "Алазанская долина", и кокетливое "Охашени"...
  
   Но гвоздём всей кулинарной программы с многочисленными тостами во славу вождей, присутствующих здесь и, особенно, думающих в сию секунду о своём народе в недрах Славянского Детинца, стал шашлык. Нет, не тот обычный, весь в петельках золотящегося лука и колечках полыхающего томата и кирпичного оттенка лодочках баклажана из нежного седла барашка. И не тот, что был предварительно вымочен в мацони из нежной свиной шейки или на рёбрышках с тонкими косточками, а какой-то особый, ни с чем не сравнимый по вкусу и послевкусию. Настоящий шедевр местных кулинаров. Такой продукт под силу приготовить только настоящему поэту с горных вершин.
  
   Навернув по две порции шашлыка, пьяные вожди стали выспрашивать гостеприимного хозяина о рецепте его приготовления. Из какого мяса, дескать, получается такое замечательное блюдо. Акакий Бесадзе вынужден был открыть тайну горского шедевра, поведав уважаемому собранию, что шашлык сей, приготавливается из бараньих яиц. Члены Политбюро гадко захихикали и попросили им приготовить ещё, в дорогу. Скрепя сердце, Бесадзе дал указание зарезать две дюжины баранов. Не так уж и много оставалось их в местном колхозе.
  
   А веселье за столом тем временем продолжалось. Когда импровизированная беседка из кустов глицинии, усеянных красными до кровавости цветами, окуталась одеялом южной ночи, слово для тоста взял председатель Госплана товарищ Чухонов. Он в очередной раз восславил мудрость, энергичность и целеустремлённость великого Латунина, а затем перешёл к конкретике:
   - Давай выпьем, дорогой Акакий, за увеличение яйценоскости ваших баранов, которые позволяют нам почувствовать, что жить стало лучше, и коммунизм уже виден на горизонте. Скоро любой трудящийся сможет позволить себе съедать за завтраком по замечательному чудо-шашлыку, который мы сегодня попробовали. За тебя, Акакий, за твои коммунистические бараньи стада!
  
   Несмотря на то, что Чухонов сморозил откровенную глупость, ответом ему были дружные аплодисменты тех, кто ещё не упал от стола в сытом и пьяном угаре. Ни Сергея, ни всей экспедиция института геронтологии и генетики в это время в компании уже не было. Работники института упаковывали своё многочисленное научное имущество. Поэтому следующим утром у них вызвала удивление такая картина. К готовому отправиться поезду подошла процессия из четырёх человек. Одним из них был Акакий Басадзе и трое местных колхозников. В руках колхозники несли по два ведра с чем-то доверху наполненным, а сам местный партийный лидер транспортировал блюдо с удивительными шашлыками для того, чтобы скрасить досуг столичных гостей в пути.
  
   Вёдра ломились свежеобрезанными бараньими яйцами, переложенными кусковым льдом, чтоб те не стухли в дороге. Бесадзе выглядел подавленно и несвежо. Он не спал всю ночь, объезжая окрестные хозяйства, чтобы отдать на заклание кормильцев района. Делал он это со слезами на глазах, поскольку удалось спасти не больше десятка производителей. В текущий год зоотехники района ещё, худо-бедно, что-нибудь придумают, а про будущее лучше и не загадывать. Однако обойтись без таких жертв Акакий просто не мог, поскольку его высокопоставленные гости изъявили желание не только вкусить мясного деликатеса в поезде, но и угостить своих оставшихся в столице сослуживцев.
  

*

  
   Нет, не жить тебе, Акакий Бесадзе, в столице. Да и на родине тоже уже не топтать виноградники в пору сбора урожая. А быть тебе съеденному полярными песцами после попытки бегства с отдалённой командировки сурового Колымского края, куда сошлёт тебя родная партия за срыв заготовок шерсти. Но Сергей никогда не узнает об этом. Теперь он сам арестован, а назойливые капли конденсата настойчиво взламывают тишину камеры.
  
   Память жгучим обручем сжимает виски, но видения встреч с милой зеленоглазой девочкой так сладостны, так живы, что они затмевают своим неземным сиянием всю горечь несбывшихся надежд.
  

IX

   Память жгучим обручем сжимает виски, но видения встреч с милой зеленоглазой девочкой так сладостны, так живы, что они затмевают своим неземным сиянием всю горечь несбывшихся надежд. И нет никакой силы на земле, которая смогла бы заставить Ненарокомова отказаться от этой муки - любить за полшага до роковой черты.
  
   Незаметно наступила осень. Ковры из опавших листьев во дворе института шелестели под ногами, нагоняя тоску. Затем пришла новая зима в ужасных метелях и слухах о тысячах замороженных насмерть людей на ударных пятилетних стройках. И наконец - проклюнулась та самая весна, с которой, собственно говоря, и начались удивительные события в жизни Ненарокомова. Проказник апрель ещё толком и не распустил зелёные флаги, когда романтическое настроение обрушилось на молодого наркома с неистовой силою.
  
   Всё чаще Сергей вспоминал свою давнюю любовь, и эти мысли о прошлом мешали ему сосредоточиться на работе. Он, перелистывая подшивки иностранных газет (теперь по должности Ненарокомов имел такую возможность), ловил себя на мысли, что пытается найти какое-нибудь, хоть незначительное, сообщение в разделе "светской хроники" о своей ненаглядной Оленьке. Но зарубежная пресса только твердила о тайном вооружении разоружённой Германии, об экономических трудностях за океаном и "железной руке" Латунина, расправлявшегося с идейными врагами. Для светской хроники места не оставалось. Наверняка что-то можно было бы найти в специализированных изданиях, но таковые если и поступали в государственные органы, то наверняка не во все.
  
   Однажды вечером, точнее, уже в разгар ночи, Илья Иванович заглянул к Сергею в кабинет и молча протянул ему синий конверт без марок.
   - Что это? - спросил Ненарокомов.
   - Здесь письмо из Франции. Один знакомый дипломат привёз. Почитай, тебе будет интересно, - ответил профессор.
   Сергей углубился в чтение. Послание было адресовано Вилову, а написано его старинным другом, с которым Илья Иванович преподавал в Петербургском университете. Большую часть послания занимало описание жизни эмигрантов в провинциальном Авиньоне. Кроме того адресат писал, что зарабатывает на жизнь публикацией статей в небольшом научном журнале. Упоминал он также и о встречах с общими знакомыми по Родине. В череде лиц, с которыми Виловский знакомец встречался в Авиньоне и Париже, была и одна молодая женщина. Сергей без труда узнал по описанию свою Оленьку.
  
   Оказывается, два года назад она вышла замуж за одного курляндского барона, знакомого Ненарокомову по столичной жизни. Барон, имевший чин штабс-капитана, в своё время принимал участие в "ледяном походе" Корнилова, был контужен и вместе с ещё несколькими офицерами нелегально переправлен в Турцию, откуда спустя год попал в Германию. В Берлине они с Ольгой и обвенчались. Когда же "мюнхенский коротышка" пришёл к власти, бывший штабс-капитан Славянской империи примкнул к антиправительственному движению и был забит насмерть молодчиками с хищным паучьим изображением на коричневых рубашках. Узнав об этом, Ольга родила мёртвого мальчика и была вынуждена впоследствии срочно уехать в Париж, чтобы избежать гонений. Здесь она поселилась в малюсеньком пригородном домике вместе с престарелыми родителями. Семья перебивалась случайными заработками и потихоньку растрачивала средства, накопленные ещё в период империи.
  
   Автор письма отмечал, что Ольга просила профессора найти Сергея Сергеевича и передать ему, что она помнит его и ждёт, если тому, конечно, удастся каким-либо чудесным образом покинуть страну, опутанную паутиной всеобщего страха и предательства. У Ненарокомова дрожали руки, мутная влага слёз застилала глаза. "Бедная, бедная Олюшка. Сколько же тебе пришлось пережить. Мне нужно бросить всё, примчать к тебе через все границы и запоры, прижать к груди, оградить от лиха. Теперь в этом смысл жизни. А Родине я, как видно, не нужен", - мысли были странные, не свойственные прежнему Сергею.
  
   Профессор Вилов понял состояние Ненарокомова, для этого не нужны были слова и объяснения. Он бережно взял наркома за руку и сказал:
   - Вот что, Серёжа, пройдём со мной. Я тебе хочу кое-что показать. Возможно, то, что ты увидишь, немного взбодрит тебя.
   Старик, несомненно, очень точно оценивал состояние своего заместителя и был готов к нахлынувшему на Сергея унынию, потому быстро и точно принимал меры к изменению ситуации. Нарком безропотно пошёл за профессором.
  
   В кабинете Вилова имелась странная, обитая металлом дверь, которую Сергей никогда не видел открытой. Он знал, что за ней находится секретная лаборатория, в которую доступ был разрешён только Чеквания. Скорее всего, Илья Иванович открыл бы тайный проём для Ненарокомова, прояви тот настойчивость, но нарком никогда не просил этого сделать.
  
   О том, что в закрытом для большинства работников института помещении именно лаборатория, Сергей узнал от самого профессора. По официальной же версии, которая бытовала среди сотрудников, включая стоящую на довольствии в ОРК Трёпу, дверь вела в кладовую, где Вилов хранил кипы папок с результатами опытов. На первый взгляд так собственно и оказалось, когда Ненарокомов переступил порог и оценил обстановку. Небольшое помещение без окон с полками, заваленными бумагой. Но это только на первый взгляд.
  
   Один из стеллажей легко отодвигался в сторону, а за ним открывался проём занавешенный толстым драпом. Именно этот драп сейчас и раздвигал профессор, пропуская Сергея вперёд. Рука Вилова нащупала незаметный выключатель, и свет ударил в глаза. Перед наркомом открылась та самая, секретная лаборатория, которую он не видел никогда раньше. Помещение было полно стеклянных шкафов, препарационных столов и незнакомых приборов. В сосудах Дьюара в клубах жидкого азота виднелись какие-то непонятные ткани, напоминающие замороженные органы животных. В одном из огромных сосудов в прозрачном растворе плавал сгусток фиолетово-телесной органики. Издалека он напоминал игрушечного пупса, какими маленькие дети играют в своих кроватках.
  
   Рядом с ёмкостью стояла большая электрическая машина, приводимая в движение небольшим и практически бесшумным бензиновым двигателем, установленным на специальных амортизаторах. От электрической машины к загадочному сосуду, обогреваемому водяным радиатором, тянулись провода в изоляции с медными наконечниками клемм. Температура раствора визуально контролировалась стрелочным прибором, который показывал - содержимое сосуда разогрето до тридцати семи градусов по шкале Цельсия.
  
   - Что там? - спросил оторопевший Сергей. Илья Иванович объяснил - в ёмкости находится живой организм - зародыш обезьяны, который профессору удалось вырастить всего из одной клетки мозга шимпанзе.
   - Понимаешь, Серёжа, что сие деяние означать могле - николиже опреж неведомое? - спросил Вилов, заметно волнуясь и оттого сбиваясь на старорусский, которым увлекался в пору юности. Переведя дух, профессор продолжил: - Перед нами новый организм - не что иное, как дубликат того животного, у которого я взял соскоб для проведения эксперимента. То есть - сейчас ты видишь перед собой так называемый клон - точную генетическую копию оригинала. Причём, дорогой мой, выращенный организм ни в коем случае не близнец своего "папаши", а его точная копия, со всеми привычками, жизненным опытом и знаниями. С чего я это взял, спросишь ты? Отвечу: сей индивид не первый, которого я сподобился произвести на свет. Был ещё один клон - предшественник нынешнего. Он случайно погиб от электрического разряда. Но пока был жив, нам с Владимиром удалось многое понять. С ранней стадии развития малютка-шимпанзе обладал знаниями и навыками своего родителя. Он ещё, так сказать, с младенчества обладал теми умениями, которым мы обучали его "папашу" в течение нескольких месяцев дрессировки.
   Таким образом, перед нами открывается чудесная перспектива бессмертия, когда выращенный в пробирке организм полностью наделён всеми умениями и разумом своего предшественника. Но, как ты сам понимаешь, отдать такое открытие в руки нынешней власти я не имею никакого морального права. Иначе не будет мне прощения ни перед Богом, ни перед людьми. Нам с тобой нужно крепко подумать, что делать теперь. Медлить нельзя. Иначе по указке нашего вождя партия начнёт штамповать на потоке армию пушечного мяса для будущих войн и клонировать себя любимых для того, чтобы получить доступ к бессмертию. В моих руках, Серёжа, великое открытие, но мне совсем не весело от этого. Знаешь, больше всего хочется уничтожить немедленно всё, что имеет отношение к данной разработке. И только долг перед наукой останавливает твоего старого профессора. Долг и... ещё кое-что... назовём это надеждой на благоприятный исход.
  
   Ненарокомов слушал, веря и не веря словам Ильи Ивановича. Действительно, перспективы, что называется, просто невероятные. Ему сразу представились стройные многомиллионные ряды умелых, бездушных и бездумных солдат, марширующих по дорогам Европы. Все на одно лицо. Все с одной кровожадной целью - втоптать, уничтожить, смять. А на трибуне над мумией почившего сифилитика сотни Латуниных приветствуют характерным движением этот марш. Сотни миллионов одинаковых рабов под конвоем одинаковых же конвоиров поворачивают реки вспять, плавят чугун и сталь, роют котлованы, куда их закапывают другие миллионы рабов, когда время использования первых подошло к концу. Воображение готово было разыграться не на шутку, но тут в голове вновь ожила фраза профессора "долг и... ещё кое-что...", которую он сначала пропустил мимо ушей. Что же хотел сказать Вилов этим "ещё кое-что"? Какую надежду имел в виду?
  
   Ненарокомов вопросительно взглянул на Илью Ивановича, и старик продолжил:
   - Тебе, сынок, верю, как самому себе. Потому и расскажу о своём решении, которое обдумывал долгими бессонными ночами. Я подготовил всю документацию по данному открытию. Сейчас её обнародовать попросту нельзя, сам понимаешь - почему. Во всём мире нынче тревожно. Не только у нас к власти пришли дикие, необузданные орды. Поэтому все материалы по моим исследованиям необходимо спрятать в надёжном месте. В этом вопросе я целиком полагаюсь на тебя, на твою помощь. Но может пройти не один десяток лет, прежде чем человечество будет готово принять такой невероятный дар природы. Принять, как ему должно, без имперских амбиций с целью завоевать мир, а исключительно на пользу всей цивилизации.
   Одной человеческой жизни может не хватить... Поэтому я хотел создать твоего клона, чтобы ты впоследствии смог правильно распорядиться моим наследием. Вернее, уже не совсем ты, а твоя новая сущность, которой будет известно всё, что знает Ненарокомов Сергей Сергеевич. Почему именно на тебя пал мой выбор? Сейчас объясню.
   Я уже достаточно пожил и болен к тому же. Посему боюсь, все мои болячки, перекочуют на клона. Да и нужно мне лично, Серёжа, присутствовать при процедуре изъятия генетического материала. А дело это, сам понимаешь, без наркоза никак не сделать.
   Чеквания прекрасно подошёл бы на роль первого клонируемого человека, но меня удерживают две вещи. Во-первых, у Владимира слабое сердце, которое может не выдержать наркоза, а во-вторых, после появления эмбриона за ним потребуется круглосуточный уход. Здесь нельзя пускать весь процесс на самотёк. А на Чеквания, если выбрать его клетки за "родительское тело", дня три-четыре рассчитывать не придётся, слабый будет после оперативного вмешательства. Ты мне тоже тогда помочь не сможешь, поскольку для того, чтобы подробнейшим образом ввести тебя в курс дела, понадобится несколько месяцев. А их-то как раз и нет. У ОРК кругом свои люди, они уже, наверное, знают о первых успехах, потому готовы приступить к захвату наших наработок в любую секунду.
   Дальше...
   Здесь, в институте, проводить эксперимент с клонированием человека опасно, но пока у нас нет другого выхода. Мы начнём выращивать нового тебя, а потом потихоньку перевезём пробирку в другую лабораторию. Чеквания уже занимается созданием тайного помещения в глухом месте неподалёку от устья реки Дубны. Да и Распопов нам поможет. Ты, я слышал, с ним знаком? Парень хороший, верный. Только дури в голове ещё много.
   Рождение же нового Ненарокомова в ипостаси младенца произойдёт в укромном уголке, подальше от столицы у верных людей, на далёком севере. Твои знания передадутся ему. Он, этот новый человек, будет помнить всё, что известно тебе, в том числе и наш сегодняшний разговор. Этот двойник продолжит наше дело и откроет миру глаза на тайны мироздания, когда придёт время. Чтобы не было никаких подозрений, я отошлю Владимира в командировку, когда нужно будет переместить клона в безопасное место. На всякий случай нам удалось подготовить для него "чистые", насколько это возможно, документы. Потом мы уничтожим всё, что касается данной темы. И тогда останется только ждать. Ждать, Серёженька, когда гадина сожрёт самоё себя. Мне-то уже не дожить, а вот тебе, может, удастся ещё в этой своей жизни. А вообще, дорогой Серёжа, я бы посоветовал тебе поскорее убираться из этой богом проклятой страны туда, где ждёт тебя твоя женщина, предназначенная тебе судьбой. Ты меня понял?
  
   Ненарокомов пришёл в ступор от огромного количества удивительной и тревожной информации. Попросив у профессора время на обдумывание, Сергей Сергеевич не стал в этот вечер возвращаться в гостиницу, а заперся у себя в кабинете.
  
   Нарком напряжённо думал обо всём услышанном от Ильи Ивановича, размышлял, курил и взвешивал шансы на благоприятный исход предстоящей операции. Так, положим, место для сохранения записей профессора Вилова он найдёт. Есть один отличный тайник в подвале того дома, где Сергей вырос. Дом добротный, ещё сто лет простоит. Не должны его вскорости снести, а, значит, клонированному Ненарокомову не составит труда извлечь документы из тайника, когда придёт время.
  
   Имелось у Ненарокомова ещё одно сокровенное место в разобранной нише Кузнецкого моста. Он там хранил семейный архив, Ольгины гимназические записки, кое-какие драгоценности, что остались ему от матери и копии некоторых документов из Главного Архива Музея Народной Революции, которые ему удалось воспроизвести по памяти. Но, конечно же, Виловскую документацию сюда прятать нельзя - мало ли - начнутся какие-нибудь ремонтные работы. Да и не влезут многочисленные папки в небольшое пространство в кирпичной опоре моста.
  
   Пожалуй, Сергей всё-таки перевезёт документацию в подвал старого дома, где жили Ненарокомовы до революции. Там сейчас находится какое-то государственное учреждение или кооперативная заготконтора.
  
   Совсем недавно Ненарокомов посетил родную Кострому и со щемящим ностальгическим чувством прогуливался рядом с бывшим своим домом. Ночью здание охраняется плохо. Только вечно сонный сторож-инвалид, да безродная дворняга, которую можно соблазнить чем-нибудь съестным. Заодно и копии документов из архива можно туда перепрятать. Как это сделать, он сумеет придумать, сомнений не было.
  
   Но что же дальше? Удастся ли Владимиру почти через полстраны провезти заветную посудину и "принять роды" в далёком северном краю? Для осуществления подобной операции необходимо подготовить надёжные сопроводительные документы. Хорошо, наркомовское звание поможет ему в этом. Положим, с клоном всё пройдёт хорошо. Но вот что же делать ему самому? Как вырваться из страны? Теперь Сергей страстно этого желал, прочитав письмо, в котором упоминалась судьба Ольги.
  
   Эмиграция представлялась маловероятной. Легально отъезд совершенно невозможен, а переход западной границы в последнее время сделался крайне проблематичным. Оставалось одно - уехать на Дальний Восток и пробираться в Европу через Манчжурию - юго-восточный кордон охранялся не так тщательно ввиду её большой протяжённости. Но как тогда быть с профессором? Старика после побега Ненарокомова непременно уничтожат. Сергей понимал это очень ясно. Но, в конце концов, можно и не бежать, а остаться на Родине. Конечно, принять такое будет невероятно тяжело для Ненарокомова, почти невыносимо, однако же - всего только день назад он и не помышлял об отъезде. Пусть будет, что будет - что должно случиться. О себе он подумает позже. Теперь главное - решить вопросы с сохранностью документов, благополучным рождением клонированного Ненарокомова и уничтожением секретной лаборатории.
  
   Никаких сомнений больше не оставалось. И спустя два дня Сергей лёг на стол, напоминающий операционный, а лёгкая рука Чеквания опустила на его лицо эфирную маску. Ненарокомов принял решение. Принял его, осознав, что теперь реально сможет бороться. Так стоит ли подавлять в себе то, что рвётся наружу - туда, где свет?
  
  

X

   Так стоит ли подавлять в себе то, что рвётся наружу - туда, где свет? Жизнь наполнилась новым глубоким смыслом. А воздух - будто чище стал.
  
   Утро кровавой рассветной акварелью легло на сухую медь опавшей листвы. В тот день беспокойство овладело Сергеем ещё затемно, когда он проснулся в холодном поту от пережитого ночного кошмара. Проснулся и всё никак не мог понять, что же его тревожит. Операция, задуманная Виловым, проходила по плану. Научные материалы, архивы удалось вывезти в Кострому - в тайник дома, где некогда жили родители Ненарокомова. Сосуд с питательным раствором и зарождающейся новой жизнью уже отправлен в село Городище в устье Дубны. С ним находился Чеквания, благополучно "убывший в командировку в Центральное Поволжье", где (по легенде) должен был погибнуть.
  
   Автомобилю с ассистентом профессора предстояло при свидетелях перевернуться и затонуть в Волге. Возможно, эту акцию уже выполнили двое горячих горских парней, которым Чеквания доверял безраздельно. Через месяц, когда клон-зародыш разовьётся до такого состояния, что его можно будет безопасно вывезти к месту будущего рождения, нарочный (он сопровождает Владимира в "командировке") сядет в поезд, отправляющийся на север. Останется только уничтожить следы экспериментов в секретном помещении за кабинетом Вилова. Но тут нужно просто дождаться выходного дня, когда большая часть сотрудников института уедет в город. Свести к минимуму вероятность появления случайных свидетелей всегда проще, если нет лишних глаз.
  
   Итак - всё шло по плану. Но Ненарокомова что-то подспудно тревожило, зудело в голове, не давая уснуть.
  
   И беспокоился Сергей не зря. Накануне ночью внештатная сотрудница ОРК Трепанация Череповна Хмыкина явилась с очередным докладом к своему шефу комиссару Николаеву-Нидвораеву. На столе перед Василием Буслаевичем лежал рапорт о происшествии в окрестностях старинного города Ржева. Местный священник стал свидетелем того, как автомобиль, несущийся по дороге вдоль Волги, внезапно опрокинулся, загорелся и упал в воду. Перепуганный насмерть служитель культа немедленно сообщил в местные органы правопорядка. Прибывшие на место оперативники, обнаружили бензиновые пятна на воде и следы дорожного происшествия. Автомобиль затонул, но его удалось быстро обнаружить. А поскольку глубина была небольшой, то его легко смогли вытянуть на берег тремя лошадьми. Тел в легковой машине не оказалось. Наверное, унесло течением, предположили Ржевские оперативники. В салоне же обнаружились изрядно попорченные водой документы и командировочные удостоверениями на имя сотрудников института геронтологии и генетики Владимира Чеквания и Авенира Распопова.
  
   Через двенадцать часов рапорт о случившемся на окраине Ржева был доставлен срочной курьерской почтой в наркомат внутренних дел. Николаев с трудом прочитал это творение малограмотного провинциального оперативника вслух, после чего обратился к Трёпе:
   - Ну, что думаешь, товарищ Хмыкина?
   Женщина запричитала скороговоркой:
   - Ой-ё, что деется, люди добрые, и этот им помешал, иродам! Убили, как есть, убили. Следы заметают, бандиты шпиёнские. Говорила я вам, Василий Буслаевич, нету у меня веры ни старикашке этому махровому, ни наркому тому подлючему. Все ане, злодеи, промеж себя решили народну нашу власть угробить, ей-богу! Обезьянов им мало, так теперича на людей - вона как! - переключились...
   - Нишкни, дура! - оборвал её комиссар. - По существу, давай, Трёпа, излагай. Что видела, что слышала. Дело-то серьёзное получается. Зря я тебя, что ли, на пайке оперативного работника содержу?
  
   Женщина сразу же живо отреагировала на окрик. Она подобралась, успокоилась и стала говорить более осмысленно:
   - Докладывала я вам раньше, товарищ комиссар, есть у меня подозрения насчёт этих учёных деятелей. Так вот теперь и ясно всё стало. Собирались Ненарокомов с профессором чуть не каждый вечер вдвоём. Контрреволюцию, какую не то, учинить хотели. Сама лично слышала, что они сговаривались обезьяну, что побольше, научить товарища Латунина железной палкой вдарить...
   - Да, что ты там опять ересь несёшь? - Николаев начинал злиться на бестолковую бабу. - Говори, что на самом деле слышала, а не выдумывай здесь, а то сама за вредительство загремишь!
  
   Трёпа сверкнула огромными, как у рожающей буйволицы, глазами, сосредоточилась и продолжила:
   - А дело-то в том, Василий Буслаевич, что и в самом деле собирались эти два упыря каждый вечер в кабинете у старика, дверь запирали. Но один раз вчера удалось мне в шкафу спрятаться за старыми халатами. То, что слышала - всё верно, истинный крест. Говорили они о каком-то, не то калоне, не то кулоне, которого где-то в секрете растят, чтоб государству не достался. И калон этот очень жутко сообржучий, вроде наркома нашенского. Всё понимает, всё знает наперёд и может жуткий вред пролетариям простым причинить. А лепили они его из каких-то генов у профессора в тайной комнате. Она у него за кабинетом находится. Профессор-то и не знал, что я её найду. А я нашла. Там приборов богато натыкано, всё кипит, шкворчит, быдто у ведьмачки в избе. Жуть такая!
   Говорили они ещё, злыдни эти, что хотят своего калонского выродка спрятать в далёком городе северном, где зыряны какие-то проживают. А ещё, хочет Серёжка Ненароков сбежать в заграницу к бабе своей - белогвардейской подстилке. В Париж, что ли? Всё, как есть вам, товарищ Николаев, доложила. Готова письменные показания дать.
   - Это, конечно, - задумчиво произнёс Василий Буслаевич, соображая, что он может извлечь из малопонятных, сбивчивых, но, по всему видать, правдивых свидетельств Хмыкиной, - изложишь всё на бумаге. Сейчас же, не откладывая в долгий ящик, но в другом кабинете. А я покуда подумаю.
  
   Комиссар отправил Трепанацию Череповну писать показания, а сам действительно крепко задумался, какую пользу для себя лично он сможет извлечь из этой новой информации. Выходило так, что в институте зрел какой-то заговор. Николаев почесал бритый затылок и принялся анализировать: "Несомненно, профессору удалось создать нечто такое, что могло навредить пролетарскому государству. Пока непонятно, каким образом, но всё откроется, если допросить, как следует этих учёных мужей. Вот ведь, говнюки подлючие, держава им всё дала, а они на вражью потребу свои таланты пользуют, да, небось, ещё и не задарма. А Ненарокомов-то каков! Как замаскировался, скотина! Воевал за нас, в Музее Революции служил по чести - без сучка, без задоринки, придраться не к чему. Кажись, свой - партеец, а как по-звериному выть начал.
  
   Ладно, оставим эти слюни, нужно подумать, как погибшего кавказца к делу об измене Родине присобачить и второго, как там его, Распупов, вроде. Похоже - поубивали друг дружку. Один другого разоблачить хотел? Или иное что-то приключилось? Может, и живы они, кстати... Вполне вероятно и такое допущение - при их-то извращённом уме...
  
   А, некогда разбираться. Необходимо немедленно всех арестовать. Весь персонал института. Они там все замазаны по самые брови. Не зря же иностранные журналы почитывают. Чем не международный заговор наймитов капитализма? Стоп. Ненарокомова, пока не хотелось бы трогать. Он, вроде, у нас во Францию махануть собирался. Так подождём, может, дёргаться начнёт после арестов, по иностранным своим друзьям забегает. Тут мы его и накроем. Мало ли какие интересные люди следом потянутся. Всех одной верёвочкой повяжем и - на процесс публичный".
  
   Раскрытие международного антикоммунистического заговора позволяло Василию Буслаевичу надеяться на значительное продвижение по службе. Засиделся он что-то в комиссарах в своём отделе. Не пора ли уже в замы к Дикобразову? А там... Даже страшно подумать! Забрав письменные показания Хмыкиной, Николаев-Нидвораев через час уже сидел в кабинете Ивана Николаевича. Под рыдание цыганской скрипки и низкий женский голос, доносившийся с граммофонной пластинки, Василий Буслаевич получил добро на заранее распланированные действия. Раскрытие заговора приближалось. Пусть дрожат враги народа!
  
   В этом месте автор спросил себя, а стала бы любвеобильная Трёпа, Трепанация Череповна Хмыкина, так самозабвенно шпионить за Ненарокомовым, ответь он ей взаимностью? Похоже, вы и сами смогли бы предположить... Тогда сюжет повернул бы в другую сторону. Но это была бы уже совсем другая история.
  

*

  
   Бойцы ОРК, прошедшие школу заградотрядов в армии Трухачевского, оцепили институт к полудню, когда сотрудники собрались в бедноватой столовой. Здесь и производился массовый арест. Брали всех без разбора, не было времени выяснять, кто причастен к антиправительственной деятельности, а кто просто шваброй убирал длинные институтские коридоры. Бравые оперативники по-хозяйски заходили в лаборатории и служебные постройки, выискивая тех, кто оставался на рабочих местах. В это время Ненарокомов находился в кабинете у Вилова, где в узком кругу заведующих лабораториями обсуждалась тематика научной деятельности на предстоящий год.
  
   Сергей Сергеевич не успел даже охнуть, как ворвавшаяся группа людей сбила его с ног и приступила к обыску. К профессору отнеслись более мягко, видимо, из уважения к его возрасту. Остальных присутствующих постигла участь Ненарокомова - их тоже свалили на пол, но потом, сверившись с какими-то списками, вывели в коридор. Личность Сергея тоже идентифицировали, но подняться не предложили.
  
   Никто ничего не пытался объяснить. Просто в числе бойцов ОРК, как понял нарком, не было уполномоченного на это лица. Исполнительные служаки неторопливо собирали бумаги в заранее подготовленные мешки. Переворачивали ящики столов и отправляли их содержимое туда же.
  
   В открытую дверь доносились крики и топот. Кто-то попытался убежать. Тут же раздался одиночный глухой выстрел, крик, и всё стихло. Только сопение сосредоточенных сотрудников Дикобразова нарушало воцарившуюся тишину. Илья Иванович, испытавший шок, схватился за сердце и дрожащей рукой потянулся к графину с водой. Но старику не дали его взять. Графин опрокинулся со стола, упал на пол и с грохотом рассыпался на куски. Тёплая жидкость потекла Ненарокомову за шиворот, однако, подняться Сергей не мог, поскольку у него на животе сидел человек с винтовкой и злобно зыркал глазом. В это время в кабинет вошёл смазливый парень лет двадцати, перетянутый портупеей так, что, казалось, вот-вот он переломится в районе талии, будто кокетка-пчела.
  
   На голове у вошедшего красовалась лихо заломленная фуражка с сине-красным околышем, из-под которой кокетливо высовывался вьющийся смоляной чуб. На ногах - отлично начищенные юфтевые сапоги, глядя в которые молодые ядрёные девки могли бы прихорашиваться, забыв о зеркале. Юный командир явно позировал, упиваясь своей значительностью. Он уселся на письменный стол, словно на печные полати, свесив ноги, и достал из планшета постановление на обыск; затем усмехнулся и произнёс:
   - Что, голубки, попались? Теперь долго вместе не поворкуете. Нынче каждый за себя отвечать станет, никакой круговой поруки. Партия вас живо разоблачит, за вымя повесив.
  
   Затем зелёный возрастом старший с видимым удовольствием зачитал все те бумаги, которые ещё с раннего утра получил у Дикобразовского секретаря, и продолжил свою молодецкую речь:
   - Просрали вы, господа-вредители, своё подлое дело. Не дремлют, чай, наши рабоче-крестьянские органы. А вы думали, будто бы у нас все необученные, да глупые? Накося-выкуси!
   Парень продемонстрировал свой изящный большой палец сквозь створку, составленную из его соседей справа.
  
   Вилов посмотрел в глаза предводителю и, пытаясь говорить спокойно, произнёс:
   - Ми-ми-милостивый государь... э-э-э, товарищ военный, здесь явное недоразумение. Наш институт работает по заданию Политбюро и лично товарища Латунина... Тематика очень важная и нужная стране... Это ошибка. Разрешите мне позвонить в Детинец? Я обещаю, что немедленно всё выясню... пожалуйста.
   Молодой командир усмехнулся и заявил, передразнивая:
   - Нету никакой ошибки, ми-ми-ми-лостивый государь. А тематика ваша вредительская и шпионская.
   Он был явно доволен тем, как сумел передразнить профессора.
   - А, ну-ка, ребята, давай за той дверью пошарим! - сказал молодой стервец, показывая пальцем в направлении входа в кладовую. Бойцы немедленно принялись собирать документацию с многочисленных полок. Молодой командир подошёл к ним и торжествующим жестом отодвинул нужный стеллаж, за которым открылась драпировка и вход в секретную лабораторию.
   - Что, не ожидали, гниды, что мы и про это знаем? - голос парня сделался чуть ли не игривым, а озорные глаза блестели клоунскими искорками.
  
   В том, что он так развеселился, была его ошибка, значение которой он понял слишком поздно. Уполномоченный самим товарищем Дикобразовым совершенно перестал наблюдать за Виловым, полагая, что старик раздавлен его, командира спецотряда ОРК, осведомлённостью. А профессор бросился в лабораторию и, схватив сосуд со спиртом, разбил его о работающий бензиновый двигатель. Электрическая машина заискрила и взялась пламенем. Вилов же всё бегал по помещению и бил колбы, реторты, приборы, стеклянные шкафы с препаратами.
   - Ты что делаешь, паскудник?! - заорал озверевший командир. Он выхватил винтовку у одного из бойцов и начал смачно отмеривать увесистые удары прикладом по спине, плечам и голове профессора. Илья Иванович умер в начавшей разгораться лаборатории, умер возле своего детища, в последнюю секунду пытаясь плеснуть бензин из канистры в огонь.
  
   - Всем тушить, падла!.. - Приказ командира звучал истерически, и оперативники, кроме того, что сидел на Сергее, побросав винтовки, начали сбивать пламя снятыми шинелями. Пожар был ликвидирован, но от лаборатории не осталось живого места. В грудах битого стекла и повреждённых приборов на полу лежал погибший профессор. Ненарокомов видел всю эту ужасную картину, но ничего поделать не мог. Его душили гнев и слёзы бессилия. Он даже закричать был не в состоянии - его визави передавил ему диафрагму своим тяжёлым седалищем. Сергей почти потерял сознание, не в силах больше дышать, когда отряд приступил к сбору всего, что осталось от лаборатории в принесённые ящики.
  

*

  
   Короткий осенний день подходил к концу. На землю опускались гнетущие сумерки, прикрывшие подтаявший под сапогами первый снег.
   - Труп тоже забирайте, - приказал молодой командир и направился к выходу.
   - А с энтим что делать? - спросил опер, контролирующий Ненарокомова.
   - Здесь оставьте, на него распоряжений не было. Пусть пока погуляет... Будь моя воля, так я бы выродка тоже к стенке поставил. Но, видно, не время ещё, - самовлюблённый красавчик скрылся за дверью, ещё не зная, что за срыв порученного ему дела, маяться ему теперь в страшном Усть-Вым-Лаге до самой смерти целый год, который покажется красавчику вечностью.
  
   Когда Сергей очнулся, было уже далеко за полночь. Единственное, что он мог делать, это сидеть на полу и сквозь зубы повторять:
   - Сволочи, сволочи, сволочи...
   Институт был пуст и тих. Ни одной живой души. Только во дворе громко выла безродная собака, оплакивая душу убиенного профессора. Ненарокомов бесцельно бродил по разгромленным помещениям, пока не натолкнулся на опрокинутый сейф. Рядом с ним валялась опломбированная колба, в каких привозили спирт для проведения опытов. Стакан обжигающей жидкости пролетел в желудок, как вода, но сделал своё дело. Сергей заснул на горе из тряпья, ненужных бумаг и другого хлама не дойдя до кладовой завхоза, где стоял уютный топчан, меньше двух шагов.
  
   Ненарокомов добрался в гостиницу, где продолжал проживать всё время работы в институте, лишь спустя сутки, когда проспался и пришёл в себя. Кто он теперь такой? Почему его не арестовали вместе со всеми? Ответ был получен вместе с курьером из Детинца, который привёз пакет с вызовом наркома Ненарокомова на заседание Политбюро с отчётом о вредительстве в институте. Так, пока ещё нарком. Но, понятно, что ненадолго. Вероятно, хотят проследить его, Сергея, связи с другими "врагами народа", а уж потом арестовать. И этим вызовом в Политбюро провоцируют на решительные действия.
  
   Нет, дорогие хитроумные вожди, ни с кем теперь Сергей встреч искать не станет. Да и убежать не будет пытаться. Ничего вы не получите. Лаборатории нет, но есть надежда, что дело профессора Вилова не умерло вместе с ним. Сергей позаботится об этом. Но не сейчас, в следующей жизни. Все ответы наверняка найдутся в твоей душе чуть позже, когда тот другой ты подхватит эстафету времени.
  

XI

  
   Все ответы наверняка найдутся в твоей душе чуть позже, когда тот другой ты подхватит эстафету времени. А пока в голове Ненарокомова звучали стихи. Почему именно сейчас они стали для него так необходимы? Возможно, это просто способ защитить своё сознание, которое подверглось жестокому испытанию.
  

*

  
   Великий пролетарский писатель Анисим Крепкий (Леонид Анисимович Пролёткин) во всём любил порядок. До обеда он, выполняя заказы ставшего почти родным ЦК, надиктовывал секретарше с проворными руками профессиональной машинистки по несколько страниц шедевральной революционной прозы. После обеда же около часа спал, а потом уезжал в редакцию газеты "Чистая правда", которую возглавлял с самого её основания. Возможно, ежедневным занятием цензурой можно было бы, и пренебречь, поскольку никакая контра никогда бы не смогла пролезть через стройные ряды его вышколенных помощников. Но босоногая юность писателя научила полагаться во всём только на самого себя. Да и - бережёного бог бережёт. А всех прочих, как показал опыт - критерий истины, конвой стережёт.
  
   Вечером, подписав очередной номер "самой независимой газеты в истории мировой печати", Анисим мчался в один из загородных домов Генерального, где до поздней ночи получал подробнейшие инструкции по дальнейшему углублению правдивости пролетарской прессы. Иногда Крепкому приходилось, выступая на радио, клеймить подлых империалистических ворогов, мешающих Славянской республике двигаться по светлому пути к коммунизму. В общем, всё обычно, ничего сверхъестественного или невозможного.
  
   В тот день Крепкий по заведённому обычаю опростав дневной сон в растревоженное пространство бытия, сидел в своём редакционном кресле за изучением свежих материалов мировой прессы. Лондонские газеты клеветали о сфабрикованных делах, фигурирующих в предстоящем процессе славянских генетиков, о разгроме института геронтологии и убийстве его директора - профессора Вилова. Им вторил продажный французский еженедельник "Le Mond", немецкий "Der Bilt" и американский "Time is money". "И охото супостатам столько грязи на нашу страну выливать? - гневно подумалось Крепкому с милым нижегородским акцентом. - Ни стыда, ни совести не имут. Да разве ж можно разгромом назвать обычное партийное расследование? Ну, постреляли немного для острастки. Так там же в специальном отряде ОРК люди всё больше нервные от недосыпу. Попробуй-ка ночи напролёт врагов народных из щелей повыковыривай! Никого же не убили, чай. А Вилов и без того уже старенький был - не вчера, так сегодня бы представился профессор старорежимный. И откуда эти пройдохи зарубежные узнают все наши новости? Ведь, вроде, уже продажных корреспондентов давно выслали, только надёжных оставили? Надо будет товарища Латунина попросить усилить бдительность и чистку у нас в редакции провести. Не иначе, отсюда утечка идёт. Не передавили ещё всех ублюдков буржуазных".
  
   Тревожные размышления прервало треньканье телефона. Звонил обычный аппарат, а не "вертушка Славянского Детинца". Значит, товарищ Латунин ещё не в курсе, а иначе бы давно поинтересовался, как к провокационным статьям зарубежным партийная интеллигенция относится. Рука гениального ещё при жизни писателя потянулась к трубке. Он был спокоен - это вам не с Генеральным разговаривать, когда каждая мышца от затылка до копчика напрягается в стойке "чего изволите?", и голос вибрирует, будто не свой.
  
   Звонил нарком Ненарокомов. Настораживало то, что он ещё не арестован, ведь это именно Сергей Сергеевич курировал институт, где партия суровой рукой своих бойцов проводила расследование вредительских действий. Анисим, ничем не выдавая своих чувств, спросил:
   - Чем могу помочь, Серёжа?
   Ненарокомов попросил личной встречи. Понимая, что в настоящий момент, когда всякое общение с наркомом могло привести к непредсказуемым последствиям, Крепкий попытался отбояриться от предстоящего (судя по всему, неизбежного) контакта, на котором Сергей Сергеевич упорно настаивал. И, когда уже пролетарский писатель совсем был готов перейти на откровенную грубую ложь, ему в голову внезапно пришла хорошая мысль. Он предложил Ненарокомову приехать, а сам быстро сорвал трубку "вертушки".
  
   Секретарь Латунина Почёсов ответил немедленно, будто был всегда готов к разговору, как юный кепкинец. Анисим поинтересовался, "не занят ли Хозяин" какими-то срочными делами. И в этот момент в телефоне послышался голос Генерального:
   - Что ты, дорогой! Для нас нет ничего важнее, чем общение с великим буревестником революции. Какие проблемы у тебя, Анисим?
   Крепкий отрапортовал, что к нему едет опальный нарком опальной науки, и не сочтёт ли нужным товарищ Латунин арестовать Ненарокомова прямо здесь в редакционной тиши. Иосиф Абессаломович коротко усмехнулся:
   - Ну, зачем так-то вот, Анисим. Нам, большевикам, не пристало столь сурово поступать с примкнувшей интеллигенцией без особых на то причин. Может, он сам запутался с этой генетикой. Молодой ещё нарком. Дадим ему возможность исправиться. А ты его хорошо встречай, Анисим. Чаем угости. Поговори по душам. А потом мне расскажешь, какие у него беды. Вот тогда мы и решим, может быть, избавить товарища Ненарокомова от суетностей мирских... навсегда... Впрочем, возможно, что и нет. Ты поговори с ним, Анисим, поинтересуйся... мне ли тебе объяснять, дорогой, а?
  
   Анисим представил себе хитрую, сквозь усы, улыбку Латунина. У него отлегло от сердца. Крепкий всё сделал правильно, доложив Первому. Умение обращать заведомо проигранные ситуации себе на пользу было одним из замечательных качеств писателя.
  

*

  
   Ненарокомов вошёл в кабинет и протянул Анисиму руку для пожатия. В пожатии без свидетелей Крепкий не усматривал никакого для себя криминала, поэтому даже приобнял Сергея Сергеевича за плечи.
   - Ну, что привело тебя ко мне, Серёжа? - спросил живой классик мировой революции, приготовив в специальной части мозга нишу для записи доклада, предназначенного к последующей передаче Латунину лично. Способность дословно запоминать весь ход беседы была ещё одним достоинством Анисима, которое так ценил в нём Иосиф Абессоломович.
  
   Ненарокомов достал из видавшего виды чёрного наркомовского портфельчика с осыпающимися кровавой осенней листвой ошмётками кожи какие-то бумаги и протянул их Крепкому:
   - Вот, здесь я кое-какие стихи написал. Посмотрите, пожалуйста, Леонид Анисимович. Может, подскажете что-нибудь. Мне это важно. Я понимаю, что скоро меня должны взять под стражу. Хотелось бы что-нибудь после себя оставить.
   "Не о том ты думаешь, дорогой мой наркомушка, - подумал Анисим. - Тебе бы сейчас подходы к Латунину и его команде искать нужно, чтобы как-то получше из ситуации выйти. А ты - эвон, куда... Надумал стихами народ поразить. А народу тому начхать на тебя и растереть с радостным удовольствием".
  
   Тем не менее, Крепкий взял тоненькую папочку из рук Сергея и принялся читать, нависнув над редакционным столом чёрной глыбой матёрого литературного специалиста. В это время секретарша внесла поднос, на котором уютно дымился маленький - не больше полутора литров - самовар работы тульских мастеров, заварной чайничек, накрытый тряпичной куклой для оттяжки ароматного духа обратно в его недра, блюдо с бубликами и кусковым колотым сахаром. Занятый чтением писатель одним движением длани славянского гения повелел разлить божественный индийский напиток по фарфоровым чашкам чайного набора царской фамилии, который уже года три как перекочевал из сокровищниц Эрмитажа в буфет редакции "Чистой правды".
   Напиток был явно не тот, что привык употреблять Сергей в последние годы. Это не какой-то морковный суррогат, слегка напоминающий гаденький компот. Настоящий английский развес с добавлением жасмина и бергамота. "Любят пролетарии своего гения, - подумал Ненарокомов. - В наше время не все служащие высшего звена наркоматов могут себе такое позволить... Если, конечно, не воровать тихонько".
  
   Напиток напомнил Сергею о доме, которого у него давно не было, о родителях, тихих вечерах на даче под Нерехтой и, конечно же, о первых романтических встречах с Ольгой. "Ольга, Оленька, милая моя, где ты нынче? В каких непостижимо далёких Парижах-Берлинах живёшь? Помнишь ли обо мне, поминаешь ли в молитвах истовых в минуты тоски и печали?" - начали суетливо путаться шалые мысли в голове у Ненарокомова. И тут огромные настенные часы своим боем напомнили, что минуло больше часа с того момента, как Крепкий взялся за чтение.
  
   Наконец, последняя страница перевёрнута, и Анисим поднял голову от стола.
   - Вот что скажу я тебе, Серёжа, - начал он после небольшой паузы, - стихи твои какие-то неживые. Нет в них веры в светлое будущее. Прямо имажинизм на палочке, да и только. Рифму ты иногда ощущаешь, да и ритм почти не хромает. Но вот для простого человека не понять ничего. Одни антимонии. А венок сонетов твой... Это, вообще - гимн упадочничеству. Нельзя же так страдать от любви, когда мировая революция шагает по планете. Сей жанр нам, пролетариям, чужд и враждебен. Да, и кстати, тебе образованному человеку грех не знать, что венок сонетов кроме связующих строчек должен иметь ещё и магистральный сонет. А у тебя его нет вовсе. Так что, дорогой, бросай несвойственное тебе занятие и вплотную подключайся к нашей революционной борьбе.
  
   Сергей Сергеевич не подал виду, что весьма расстроен и, подавив в себе некоторое беспокойство и неприятие к собеседнику, спросил:
   - Скажите, и надежды совсем нет на то, что мои стихи могут кому-то понравиться? Я имею в виду не знакомых, а настоящих ценителей и знатоков литературы.
   Крепкий ответил своим замечательным суровым баритоном:
   - Не в этом же дело, дорогой мой! Тебе сейчас самое время подумать о том, как историю с вредительством преподнести товарищам из Политбюро. Я понимаю, лично твоей вины здесь мало. Erare humanum est, что называется... человеку свойственно ошибаться. Но ведь разоблачать самых подлых врагов непосредственная обязанность куратора, за какой бы маской они не таились. Или я не прав? Вот не занимался бы графоманией, так - глядишь - всё бы и обошлось. Молод ты ещё, брат Серёжа, многого тебе, дорогой мой, понять не дано. Но коль уж впрягся в эту телегу науки, то должен быть за всё ответственен. Faber estsuae quisque fortunae, как говорили римляне. Каждый сам кузнец собственного счастья.
   Товарищ Латунин недавно о тебе справлялся, беспокоился, не нужна ли помощь. Наслышан я, что тебя на заседание Политбюро вызывают. Так ты там не очень противоречь. Кайся во всём. Может быть, и простят...
   Сергей весь вспыхнул:
   - Леонид Анисимович, неужели вы не понимаете, куда мы катимся? Всего лишь по одному подозрению на вредительство без всяких на то оснований закрыли важную научную тему, арестовали ведущих сотрудников. А профессора Вилова вообще забили прикладами насмерть на моих глазах. О какой высшей пролетарской справедливости может идти речь после этого? Как мы сможем оправдать свои действия перед потомками? Ответьте мне!
   - Ну-ну, милый Серёжа, успокойтесь. Ничего страшного. Партия разберётся, виновных накажут. А то, что арестовали сотрудников твоего института, так ведь: нельзя понять, протухло яйцо или нет, не разбив его! А факт наличия вредительства можно считать почти доказанным. Вон, какие показания половина профессуры даёт. Только что сам в набор сдал их покаяние, - начав мягко, Крепкий в конце фразы наполнил слова звенящей медью: - Я понимаю, что ты готов клясться словами учителя - jurare in verba magistri. Однако ж, пока следствие не закончено, лучше поостеречься от прямой поддержки кого бы то ни было.
  
   Сергей пытался возразить, что грош цена показаниям, выбитым в буквальном смысле из интеллигентных пожилых людей силой, всё больше распаляясь. Но Крепкий не дал ему продолжить. Он, сурово нахмурив пролетарские брови назначенного классика, произнёс, повышая голос:
   - Ну, вот что, друг любезный, не понимаешь ты меня по-хорошему, придётся сказать без затей. Не смей оправдывать врагов народных! Они, сам знаешь, что натворить могут. А затаиться для таких - милое дело; и на таких простачков, как ты, своим обаянием воздействовать - и вовсе восторг души. Разве этому учит нас товарищ Латунин, разве раскисать под марципановой трелью замаскированных предателей дела коммунизма? Мой тебе совет: брось всю эту дурь да дребедень чувствительную. Не время сейчас. Идёт война старого и нового. Она не может быть красивой, но в результате родится новый человек, человек будущего. Per aspera ad astra, понимаешь ли... Верю в это, как и в то, что нет ничего на земле справедливей, чем гнев рабочего человек. А слов твоих контрреволюционных, считай, что ты не говорил, а я не слышал.
  

*

  
   Выходя из кабинета, Ненарокомов думал о том, что и этот большой писатель одурманен сказками о великом будущем, ради которого можно наплевать на все понятия гуманизма и попирать мораль. А может, он попросту боится? С его именем в мировой литературе можно было и не бояться правды. Той самой правды, а не "чистой правды" от Латунинских прихвостней. "Почему ради мифического нового индивида нужно забыть те принципы, которые человечество завоевало годами страданий, заплатив реками крови? Зачем многажды половодить эти реки жертвами амбиций небольшой кучки упёртых партийных бонз, которые насаждают свою людоедскую "религию" человечеству? Коль на то пошло - тогда меня тоже можно причислять к вредителям и врагам народа, поскольку я не могу принять этих правил. Позвольте, а почему врагом народа? Какого народа? Пролетариев? Да какие они пролетарии, те, кто потакает кровавым инстинктам вождей? Это же попросту сборище ленивых законченных люмпенов-злодеев, которые ради своих амбиций не остановятся ни перед какими жертвами. Руководит ими, конечно, гений злодейства. Он так сумел поставить производство лжи, что, пожалуй, идейных противников в стране у него нет и быть не может. Есть только разжиревшие новые чиновники, которым всё равно, что будет со страной, если это не вредит их разгульному существованию в упоительном плену блистательной власти, - думал Сергей Сергеевич, возвращаясь к себе в пустынный гостиничный номер. - Нужно бороться со всепожирающим злом. Но, к сожалению, я сейчас просто не готов к подобному повороту событий. Меня скоро задержат, поэтому остаётся только одна надежда. Надежда на новую жизнь. Не мог же профессор Вилов ошибиться".
  
   Оставшись один, Крепкий, не раздумывая, поднял заветную трубку и сообщил, кому следует для кого нужно о том, что услышал от Ненарокомова, не преминув при этом высказать своё личное писательское мнение, будто нарком явно замышляет что-то контрреволюционное и подлое для страны, которая подарила ему небывалый расцвет его личности. Причём замышляет, "гнусный прихвостень империалистических разведок", презрев все мыслимые приличия.
  
   Папка со стихами Ненарокомова ещё несколько часов сиротливо валялась в корзине, пока кособокая и суетливая редакционная уборщица не утащила её домой мужу на самокрутки и на заворачивание пайковой селёдки. Да мало ли ещё для чего.
  
   Возвращаясь в гостиницу, Сергей Сергеевич подбадривал себя мыслью: "Теперь ты должен держаться достойно, чтобы никто не мог упрекнуть тебя в малодушии и предательстве".
  

XII

  
   Теперь ты должен держаться достойно, чтобы никто не мог упрекнуть тебя в малодушии и предательстве - это заклинание преследовало Ненарокомова, а воспоминание о героической смерти профессора придавало ему новые силы. К тому же, необходимость довести дело Вилова до конца, концентрировало его волю и укрепляло веру в безусловный успех проекта. Наверное, потому ожидание ареста ничуть не тяготило Сергея. Он целиком положился на судьбу и попросту продолжал жить, но только уже не так, как привык. Теперь не было необходимости спешить по утрам, чтобы успеть на отъезжающий в район Лосиного Выгула спец-автобус ЗИС-8, в котором ехало в институт руководство. Свободного времени, внезапно свалившегося на Ненарокомова, оказалось слишком много, оно даже начинало тяготить.
  
   Нарком заранее подготовил своё второе рождение, и теперь уже не имело никакого смысла встречаться с заинтересованными верными людьми, чтобы не наводить на них сотрудников ОРК. Механизм был запущен, оставалось дождаться результатов. Через десять дней после разгрома, учинённого в институте, Сергей получил весточку из лаборатории в селе Городище в устье реки Дубны. Там всё шло по плану, скоро эмбриона должны были начать готовить к переезду на место предстоящего рождения "из пробирки". Записку в три строки с таким содержанием сунул наркому смышлёный мальчишка-карманник, когда Ненарокомов неприкаянно толкался на Стушинском рынке. Наблюдающие за ним "глаза" ничего не заметили.
  
   Казалось бы, всё шло по хорошо, но волнение то и дело охватывало Сергея, как он с ним ни боролся. В один из бессмысленных тягомотных дней, когда сделалось совсем невмоготу от тревоги и беспокойства, Ненарокомов и напросился к Анисиму Крепкому. Но это уже в прошлом, а сейчас...
  
   Сергей Сергеевич долго колебался, стоит ли делать то, что от него ожидают в Политбюро, а потом собрался и принялся писать доклад, посвятив ему всё своё время. Нет, это не был покаянный и верноподданный документ, какой оказался бы единственно верным в его незавидном положении. Доклад включал в себя мысли Ненарокомова о современном устройстве государства и путях его изменения, мысли - изложенные на бумаге мелким убористым почерком. Читать, скорее всего, в Политбюро не станут, в лучшем случае - похоронят в архиве, но не поделиться своим видением ситуации нарком просто не мог. Поделиться? С кем? С потомками. Значит, следует сделать копию.
  
   После посещения редакции и двухчасовой работы над докладом у себя в номере Ненарокомов спустился вниз, направившись в ресторан "Славянский" при гостинице, которая давно сделалась для него вторым домом и, пожалуй, последним пристанищем в этой жизни, если, конечно, не считать подвалов комиссариата, где товарищ Дикобразов уже готовился к неминуемой встрече с опальным наркомом.
  
   Заведение оказалось открытым, и нарком решил перекусить. Не потому, что проголодался, а просто по привычке. Неряшливый в своей простодушной опрятности официант быстро метнул на стол графин с мутной жидкостью и тарелку с чем-то похожим на немытый бифштекс тёмного цвета истомлённой в русской печи моркови. Внешний вид кушанья не обманул. Сергей Сергеевич лениво и отстранённо изучал внутренности вегетарианской котлеты стахановской вилкой, плавая и утопая, как и все посетители, в клубах папиросного дыма.
  
   Размышлял Ненарокомов о том, сможет ли выдержать всё, что ему предстоит после непременного ареста. Сможет ли перенести тяжесть пыток, которые, несомненно, предстояли впереди, и не потерять своего лица. По всему выходило, что нет. Он, не то чтобы боялся боли, хотя и это тоже, но просто был наслышан о тех изощрённых методах, которыми пользовались дикобразовские молодчики. А потом? Что потом? Открытый процесс, освещаемый прессой, на котором Сергей представил себя. Сломленного и подтверждающего все самые невероятные небылицы, рождённые нездоровой фантазией неподкупного прокурора Нижненского.
  
   Ненарокомову однажды довелось присутствовать на судебном заседании, где этот иезуит обвинял во всех мыслимых и немыслимых грехах поникших и безвольных псевдо-врагов. Их вид ничего, кроме жалости и сочувствия, не вызывал. Понятно, конечно, что к открытому процессу кающихся подсудимых подготовили внешне. Следов физического воздействия видно не было, но полная отчуждённость и заторможенность красноречиво говорили о том, что обвиняемым хочется быстрее прекратить своё земное существование с его физическими и духовными муками вынужденного предательства разом.
  
   Готов ли Сергей предстать в таком виде перед разъярённой толпой, склонной в едином порыве уничтожить своего "ненавистного врага"? Нет, не готов. Но то, что будет происходить здесь и сейчас, не очень беспокоило Ненарокомова. Главное - реакция бесноватой прессы, которая, несомненно, вскоре станет достоянием европейской публики. А там его незабвенная Ольга. Уж, чего-чего, а предстать перед ней даже на фотографии в жалком и непотребном виде, соглашающегося со всякой бредятиной обвинения, ему совсем не хотелось. Где же выход? Что же предпринять, чтобы избежать такого унижения? Может быть, самоубийство?
  
   Нет, Сергей хотя и не был истовым верующим, но понимал вполне, что лишение себя жизни не тот способ, при помощи которого стоило бы покинуть первый этап своего существования. В том, что вторая, более удачная часть жизни (в виде себя клонированного) обязательно наступит, Ненарокомов почти не сомневался. Где-то в подсознании был попросту убеждён в этом. И эта новая грядущая жизнь не позволяла впадать в панику и помогала трезво оценивать свои возможности в предстоящей борьбе с государственной машиной.
  
   Итак, суицид не для него. Примут за малодушие и поднимут на смех в ангажированной прессе. И не только внутри страны. Позорно, ничего не скажешь... Оставалось лишь одно средство, чтобы Сергея не смогли вытащить на позорное судилище - умереть до него или... Это самое "или" не давало покоя Ненарокомову. Даже после того, как он употребил весь графинчик подозрительного содержания, мысли его не путались, а мозг чётко продолжал свою работу. Настолько было важно сейчас - найти способ, нет, не выжить, а уйти достойно с бессмысленного страшного маскарада, который большинство принимает за настоящую жизнь.
  
   Итак, что он, Ненарокомов, может предпринять? Нарком вспомнил длинные ночные беседы с профессором Виловым. Что там говорил старик о его, Сергея, неординарных способностях - блокировать сознание усилием воли?
  
   Так-так, действительно несколько раз по просьбе профессора Ненарокомов отключал свой мыслительный процесс, погружаясь в глубокий обморок, из которого старик выводил его, проделав некоторые реанимационные манипуляции над недвижным телом наркома. Какие наблюдения в тот момент осуществлял Вилов, Сергею было неведомо, но после этого и были произнесены те самые, запавшие ему в душу, слова:
   - Эх-хе-хе, молодой человек, да у тебя такая внутренняя организация, что любой йог позавидует. Если бы ты захотел, то легко смог бы управлять всеми процессами своей жизнедеятельности силою мысли. Такого, признаться, за свою, поверь мне, достаточно обширную практику я никогда не встречал. Надобно тебе поработать над собой как следует, и тогда из обычного гражданина Сергея Сергеевича Ненарокомова получился совершенно удивительный тип нового человека. Именно - нового, в общемировом понимании, но, ни в коем случае, не в марксовом представлении товарищей из Славянского Детинца!
  
   Сергей посмеялся было над этими словами тогда, но старательно приступил к занятием дзен-йогой по вечерам, руководствуясь английской брошюрой, которую подложил ему на стол деликатный Вилов. В результате регулярного самообучения Ненарокомов стал действительно ощущать почти полную власть над собственным телом и душевными переживаниями, за исключением воспоминаний об Ольге. А в остальном...
  
   Он легко мог отключаться на какое-то время, расслабившись и отрешаясь от внешнего мира. И вот теперь, когда Ненарокомов попал в сложную ситуацию, когда во избежание ужасов пыток ему не оставалось выбора, Сергей Сергеевич решил воспользоваться своей уникальной способностью. Одно только могло помешать этому. Раньше он сам задавал время, на которое отключалось сознание. Но в момент допросов этого заданного времени могло не хватить, чтобы отпугнуть палачей - им ведь непременно будет приказано доставить его в суд в достаточно презентабельном виде. Поэтому необходимо каким-то образом суметь "уходить" из реального мира в любой момент, как только это станет необходимым. Однако такой подход чреват тем, что в один прекрасный момент Ненарокомов не сможет прийти в себя. Ну и пусть - всё равно такую биологическую смерть нельзя считать самоубийством. Ведь преднамеренно Сергей не будет стремиться остаться там - по ту сторону своего сознания.
  
   Обдумав нюансы своего поведения, нарком успокоился. Ему теперь оставалось только придумать образ - ключик, который позволил бы Ненарокомову "уходить" от реальности допросов в любой момент. Образ должен был быть ярким и почти реальным, так учила брошюра английского автора, посвятившему изучению йогов всю свою жизнь. Сергей напрягся, пытаясь нащупать подобное видение в своей памяти. Почему-то самым ярким впечатлением для него служило давнишнее детское воспоминание.
  
   Играя в прятки с деревенскими мальчишками, Серёжа залез в хлев и спрятался среди коров. Он даже теперь очень живо ощущал запахи навоза, свежего сена и молока. Коровы, пережёвывающие свою жвачку, так и вставали в его воображении. Он почти реально почувствовал аромат полевой травы, начавших гнить досок и озона в воздухе после недавней грозы. Чем не ключ? Ярко, живо, как и требуется...
  
   Приняв решение, что - и главное, как - ему предстоит предпринимать вскоре, Сергей даже улыбнулся, почувствовав облегчение. Не зря же говорят, что неизвестность хуже всего, а предчувствие страха страшнее самого страха. В том, что испытания не заставят себя долго дожидаться, Ненарокомов ничуть не сомневался. Он, пожалуй, даже был уверен - всё начнётся завтра. Да-да, именно завтра после заседания Политбюро, куда он был приглашён с докладом о состоянии дел в подведомственном институте и борьбе с вредительством и саботажем в курируемой отрасли науки. А возможно, его задержат прямо в приёмной. Впрочем, по сути, это ничего не меняет.
  
   Да, решение принято, теперь можно расслабиться и даже немного почудить. Последняя мысль пришла в голову Сергею, когда в поле его зрения попала пара неприметных личностей в штатском, которые обосновались через столик от него. Неприметными они были только для неискушённого взгляда. Несомненно, речь могла идти только о ребятах из ОРК, очень внимательно наблюдающих за Ненароковым - чтоб не вздумал никуда скрыться. Хотя куда скроешься в этой непутёвой верноподданной стране, живущей в страхе из века в век? Сдадут доброжелатели на первой же железнодорожной станции.
  
   Слежку за собой Сергей заметил сразу после разгрома в институте больше недели назад. Тогда же и понял, что очень своевременно дал согласие Вилову на его эксперимент. О том, какие муки ему бы пришлось пережить, если б не начался процесс выращивания клона, думать не хотелось. Тогда бы уже не осталось надежды на будущую борьбу, на возможность распорядиться судьбой по-новому. Эх, да что сейчас об этом.
  
   Ненарокомов заказал ещё "белого вина" и, взяв графин с собой, пошёл в сторону сотрудников "невидимого фронта". У тех глаза чуть не выскочили из орбит. Они, разумеется, понимали, что Сергей их "срисовал", но ничуть этого не смущались, ибо так и наставлял их Николаев-Нидвораев на инструктаже.
   - Пусть чует вражина Антантовская, что не сойдёт ему ничего с рук. Пусть видит и боится! Только смотрите, ребята, берегите его пуще себя. Им сам товарищ Латунин интересуется. Он нам до суда живой нужен. Мы его скоро попрессуем у себя на допросе, тогда и выяснится, из какого он дерьма слеплен, - говорил Василий Буслаевич, звонко поцокивая сапогами с подбитыми металлом каблуками, будто конь на смотринах.
   Но в своих инструкциях комиссар ОРК ничего не говорил про тот случай, если враг народа вдруг пойдёт на контакт. Сам!
   Опера пребывали в полной прострации. Они нервно заёрзали на стульях, будто пытаясь уехать на них под стол - скрыться там, чтобы шпион не видел их смущения. Ещё больше оперов удивляло то, что вопреки предположениям комиссара, враг ничего не боялся. Он прямо смотрел в глаза и откровенно веселился двусмысленному состоянию филёров.
  
   Сергей непринуждённо уселся на свободный стул и, задорно подмигнув, разлил сивуху по стаканам.
   - За знакомство, братцы! - поднял он свою чарку. Филёры от неожиданности подняли свои стаканы и, несмотря на жесточайший запрет - не употреблять спиртное на работе, с жадностью осушили свои пайки.
   - Меня зовут Сергей Сергеевич, - продолжал Ненарокомов добивать своих шпиков. - А вы тут за моей безопасностью следите?
  
   Старший оперативник первым пришёл в себя, вернее, ещё не пришёл - просто зашевелился, пытаясь отыскать в закромах памяти что-нибудь похожее на то, что сейчас происходило. Затем прокашлялся и, не протягивая руки, произнёс:
   - Меня, э-э-э... Петром Васильичем кличут...
   Над столом повисла жуткая трёхдюймовая пауза. Только заунывная мелодия с эстрады доносила тягучие переливы саксофона. Сергей Сергеевич не торопился разрядить обстановку. Ему нравилось наблюдать за растерянностью оперативников.
  
   Второй опер - тот, который молчал, дрожащей рукой начал щёлкать кнопкой на кобуре. Однако достать оружие ему мешало отсутствие соответствующей инструкции и приказа непосредственного начальника. Пётр Васильевич запереживал. Он хорошо запомнил последние слова Николаева о важности сохранения жизни этому субчику для будущего правосудия.
   - Давай-ка, Иван, дуй на улицу, а мы тут с гражданином пока поговорим, - сказал старший тоном, не терпящим возражений.
   Младший оперативник с облегчением выскользнул на крыльцо и стал быстро соображать, что ему делать дальше. Решительно ничего не придумав, Иван принялся припадать к замусоленному стеклу, силясь рассмотреть, что же происходит внутри. В конце концов, он выполняет приказ, с него и взятки гладки. А отвечать за возможные последствия всё равно станут Петруху. Так ему и надо - нечего было рот открывать да представляться.
  
   Оставшись вдвоём с Петром Васильевичем, Ненарокомов закурил и спросил миролюбиво:
   - Что это вы так испугались, уважаемые? Не сбегу я от вас никуда. Давай лучше выпьем ещё. Как знать, может, в последний раз.
   Оперативник сглотнул застрявшую в глубине нёба слюну, и заикнулся о том, что он, вроде как, на службе. Но выпить - выпил. Молча закусили остатками морковной котлеты (их нынче всем подавали). И тут Пётр Васильевич окончательно приобрёл свою всегдашнюю рассудительную уверенность. Он посмотрел прямо Сергею в глаза и спросил:
   - Вот скоро схватят тебя, а почему не бежишь, если знаешь? Даже не пытаешься...
   - От судьбы не уйти, - усмехнулся Ненарокомов, - но вы-то ведь в это не верите, не так ли? В судьбу не верите. Я не прав?
   - Не-а, - протянул мужик, - я завсегда, как товарищ Кепкин учит, думаю. Матерьялизьм... Это понимать не каждый могёт. А вот чего тебе не хватало? Всё при тебе - и служба хлебная и почёт-уваженьице... Небось, по старой жизни стосковался, телигент хренов?
  
   Как ни странно, оперативник говорил без злости и даже с некоторым сочувствием. Сергею было тепло и задиристо, алкоголь, наконец, сделал своё дело. Ему захотелось поделиться с этим, в принципе незлобивым мужиком всем, что наболело. Со дня смерти Вилова Ненарокомов ещё ни с кем не мог поговорить по душам. Разговор с Крепким здесь не в счёт. В редакции слова Сергея отскакивали от великого писателя, будто сушёный горох, не оставляя следов в его огромной бронебойной душе повидавшего немало работящего люмпена.
  
   Сергей Сергеевич попытался объяснить Петру Васильевичу, что такое положение дел, как ныне, нельзя считать путём к всеобщей справедливости, что пока у власти стоят кровожадные тираны не построить коммунизм, как не лезь из кожи вон. Хотя идея хорошая, христианская. Опер опасливо покосился по сторонам и тихонько попросил:
   - Ты бы шёл себе, Сергеич. Неровён час, услышит кто...
   Ненарокомов разлил остатки водки и быстро выпил.
   - Всё, спать ухожу, Пётр Васильевич. Завтра у меня день тяжёлый. А вы не волнуйтесь - куда, уж, мне в таком виде скрываться.
   Он встал из-за стола и неровной походкой двинулся к лестнице. Медвежьи и кабаньи морды на стенах, оставшиеся с имперских времён "кровавого царизма", мило улыбались ему, мысли путались и теряли свою значимость: "Есть ещё хорошие люди, есть... Потом я найду тебя, Пётр Васильевич... Потом договорим. В другой жизни... Скорей бы... А теперь - спать..."
  
   Ненарокомов еле добрёл до своей спартанской койки и уснул не раздеваясь. Он и не подозревал о том, что его нового знакомца назавтра расстреляют в тот самый момент, когда Сергей Сергеевич будет подъезжать к Славянскому Детинцу на присланном за ним "форде". Второй опер, который был отослан на улицу и с утра обо всём доложил Николаеву, отделается лёгким испугом. Этого деревенского парня всего-навсего разжалуют в рядовые и отправят вертухаем на всенародную стройку Беломорского канала, где его спустя три месяца уголовники задушат влажной подушкой во время дождя и закидают в котловане жирной вонючей глиной пополам с лежалой массой из отхожего места. Начальство Беломор-Лага не терпело грязи и требовало еженедельной ассенизаторской очистки.
  
   Не узнает Сергей и о том, что ещё один оперативник, который был внедрён официантом в "Славянском", получит внеочередное звание за подробный и достоверный доклад о происходящем накануне за столом. Его расстреляют немного позже, когда Дикобразов будет валяться в ногах у товарища Латунина, умоляя о пощаде.
  
   Ненарокомов спал спокойно в эту ночь, и в его голове будто кто-то выводил крупными буквами: "Никто не волен управлять твоим сознанием, кроме тебя самого".
  
  

XIII

   "Никто не волен управлять твоим сознанием, кроме тебя самого", - мысль была проста и понятна. Она вносила спокойствие в утро нового дня. Похмелья не чувствовалось. Ненарокомов не спеша позавтракал остатками последнего наркомовского пайка и, вооружившись пером и бумагой сел к столу. А затем случилось то, что было так ожидаемо. Арест прошёл достаточно буднично, Сергей даже не успел испытать никаких эмоций. Это случилось ближе к вечеру. Когда в половине десятого (Латунин, как правило, собирал Политбюро по ночам) за ним зашёл водитель "форда", чтобы отвезти Ненарокомова в Славянский Детинец, тот уже был гладко выбрит и одет во всё чистое.
  
   Портфель с бумагами лежал на столе. В его тёмном чреве, взывая к справедливости, покоились тезисы доклада, нет, не о вредительстве в наркомате геронтологии и генетики, а о состоянии дел в стране. Доклад этот был основан на многомесячных изысканиях Сергея Сергеевича, которые он провёл в архивах Музея Революции. Ненарокомов, конечно же, понимал, что не сможет ничего изменить своей речью, но, уж, очень ему хотелось сказать правду в лицо всему составу Политбюро и товарищу Латунину лично.
  
   Копии своего доклада Сергей хотел было передать кому-нибудь из иностранных журналистов, но тех настолько тщательно опекали органы безопасности, что подойти к гостинице "Европейская", где их кучно селили по воле вождей, не представлялось возможным. Да и свой "хвост" тоже не дремал. Поэтому Ненарокомов не нашёл ничего лучше, как спрятать бумаги - результат долгих наблюдений и тщательного обобщения - на дне одного из своих схоронов с тайной надеждой, что сможет воспользоваться этими документами в новой жизни. Незаметно подойти к тайнику помог случай. У автомобиля, которым пользовались шпики из ОРК, спустило колесо. Они немного замешкались, что позволило Сергею вскочить в отъезжающий трамвай. Конечно, "хвост" довольно быстро обнаружил Ненарокомова, но и получаса ему хватило, чтобы исполнить задуманное.
  

*

  
   При въезде в Спасские ворота Детинца машина была остановлена. Ненарокомова и водителя попросили выйти, проверили документы, тщательно обыскали. Обшарили также и машину. Причём настолько скрупулёзно, что Сергею даже представилось, что автомобиль больше не сможет ехать после того, как молодые парни практически разложили его на запчасти. Однако "форд" уцелел. Он, яростно фырча, въехал на территорию Детинца и проследовал через прекрасный тенистый парк, который ещё помнил дурацкий артиллеристский обстрел времён начального революционного беспредела.
  
   Когда нарком, пройдя через тройную цепь охраны, поднялся на второй этаж, вежливые охранники попросили подождать и забрали портфель. Сергей понимал, что его могут лишить возможности выступить толково и внятно - мало ли чего ожидать от этого зарвавшегося молодца, поэтому почти наизусть выучил свою будущую речь. Сейчас он про себя повторял её начало. Всё равно много сказать не дадут, так пусть его доклад будет ёмким и кратким. И тут внимание Сергея привлекла группа из трёх офицеров, которая чётким строевым шагом двигалась по ковровой дорожке в его сторону. "За мной, - догадался Ненарокомов. - Испугались, слова сказать не дали..."
  
   Конвой остановился в двух шагах. Тот из подошедших, кто оказался ближе к наркому выглядел чем-то растревоженным, пожимал плечами и постоянно поправлял стойку воротника, из-под которой белой лентой выглядывал краешек бинта. Это было не совсем уместно, если брать во внимание торжественность обстановки. Ненарокомов даже невольно улыбнулся, глядя на представителя службы безопасности.
  
   Старший офицер достал из планшета листок и зачитал приказ о взятии под стражу врага народа наркома Ненарокомова Сергея Сергеевича, обвиняемого в шпионаже, саботаже и измене Родине. Краем глаза Сергей успел заметить, что приказ писался, видимо, совсем недавно, поскольку на некоторых строчках чернила были слегка смазаны в местах перегиба бумаги. Отчётливо запомнился торжественный голос, зачитывающий волеизъявление Политбюро, и капелька пота, скатывающаяся по прыщавому носу офицера.
  
   Как его везли в Наркомат Внутренних Дел, Сергей помнил плохо. Машина была закрытая, называемая в народе "чёрный ворон". Трясло сильно, вероятно, из-за изношенности рессор, - вот и всё, что осталось в памяти, да ещё соседство с вечно потеющим курносым особистом, от которого несло несвежей квашеной капустой и чем-то до одури медицинским - вроде мази Вишневского.
  
   Тесная одиночка встретила Сергея шуршанием тараканов по стенам и сыростью бетонного пола. Камера была небольшой и не изобиловала мебелью. Собственно говоря, ничего кроме тонкой подстилки и ёмкости для естественных отправлений там не оказалось. Зато потолок был высокий. Вероятно, бывшие хозяева, построившие огромное строение ещё в середине прошлого века, использовали подвал под складские помещения. Того здания уже давно не было. На его месте по велению Латунина воздвигли красу и гордость столицы - Дом на Голубянке, так его называли в народе. А вот подвал перешёл в наследство от дореволюционного прошлого.
  
   Малюсенькое оконце под потолком служило только для вентиляции. Через него еле-еле проникал нереальный свет нарождающейся луны.
  
   Ненарокомов чувствовал себя, как выжатый лимон. Вся его подготовка к выступлению в Политбюро пропала даром, и этот скверный факт делал его попытку бросить вызов режиму, как бы, никчёмным. Сергей Сергеевич свернулся калачиком на циновке и стал готовить себя к завтрашней встрече со следователем. По-видимому, никто арестованного под утро на допрос не поведёт, иначе его бы сразу доставили в кабинет, а не в камеру. Ещё раз пережив мысленно детские воспоминания, связанные с коровником, Ненарокомов впервые, пожалуй, за несколько лет заснул крепко и безмятежно.
  
   Во сне к нему вновь, как и всю последнюю неделю, пришла Ольга. Она была одета странно - в какую-то испанскую мантилью с ярко-алой розой в волосах. Ольга будто дразнила Сергея, то, приближаясь к нему, то, скрываясь в каких-то развалинах, отдалённо напоминающих старинный замок вблизи Баден-Бадена, куда родители вывозили Серёжу на курорт. Отдалённо звучали кастаньеты, и надрывалась в жалобном стоне семиструнная гитара. "Странно, - подумалось Ненарокомову, - ведь в Испании нет семиструнных гитар". Почему он решил, что такое количество струн на инструменте, сопровождающем сон, и почему здесь именно Испания, было непонятно. Наверное, сам Зигмунд Фрейд не сумел бы точно ответить на возникшие вопросы.
  
   Ненарокомов попытался приблизиться к Ольге, но обнаружил с удивлением, что у него нет ни рук, ни ног. И вообще - он не ощущал себя человеком. Будто чувствует всё, но как-то отстранённо.
  
   Сергей позвал Ольгу по имени, а та не услышала и продолжала кружить на фоне развалин. Вот ещё оборот, ещё, и она уже парит над землёй. Сергей попытался вскрикнуть, но вместо своего голоса услышал лишь странные звуки, похожие на мычанье телёнка. Однако этот шум Ольга услышала. Она начала опускаться ближе к Ненарокомову и вдруг превратилась в неуклюжую пожилую тётку в ватнике. В руках у женщины неведомо откуда появилось большое ведро, из которого пахло навозом.
  
   Развалины замка исчезли, на их месте стоял "чёрный ворон". Автомобиль аккуратно выплёвывал на свет божий крепко сбитых парней в форме грязно болотного цвета. Один из этих молодцов врезал Сергею ногой под дых и заорал:
   - Ишь, разнежился, вражина подлая, мать твою! А ну, быстро поднимайся, ублюдок, тебя комиссар дожидается!
  
   Ненарокомов ощутил дикую боль и открыл глаза. Над ним склонился здоровый парень из сна и без устали колотил арестованного ногой в живот. "Вот так и планируй... А тут тебя так подловили во сне", - подумал Сергей, сплёвывая кровью и пытаясь прийти в себя. Он постарался вскочить как можно быстрее, чтобы нелепое и бессмысленное избиение прекратилось, не мешало привести в порядок мысли и подготовиться к допросу. Дылда вытолкал Ненарокомова из камеры и, подгоняя сзади, повёл по коридорам подвала. Впереди сквозь пелену, завесившую глаза, маячила ещё чья-то спина, которая служила ориентиром при движении, хорошо различимом даже в таком плачевном состоянии.
  
   Комиссар Николаев-Нидвораев встретил Сергея довольно вежливо. Он представился и предложил сесть. Ненарокомов к своему удовлетворению почувствовал, что внезапное избиение не привело его в уныние. Он может мыслить вполне здраво и всецело контролировать свои действия.
   Здоровяк с кулаками-кувалдами встал за спиной подследственного так, чтоб Сергей не мог видеть конвоира, но данное обстоятельство не мешало бывшему наркому представить, что верзила сделает в следующую секунду - это легко ощущалось по характеру его противного животного сопения. "Ну, теперь держись, Серёжа, теперь зевать нельзя. Будь всё время начеку, чтобы вовремя потерять сознание", - взбодрил Ненарокомов сам себя. Опер постарше, который своей спиной прокладывал Сергею путь в лабиринтах подвалов наркомата внутренних дел, занял было место у дверей и принялся изучать, как расшалившиеся мухи бились головами о давно немытые стёкла. Но хозяин кабинета резким движением указал ему на дверь, и тот вышел в коридор.
  
   За маленьким окном, чуть большим, чем в камере, похоже, уже был вечер. Или ещё ночь? Непонятно. Время ушло из жизни арестованного наркома, как символ момента событий. Теперь оно существовало отдельно. А Николаев-Нидвораев, неспешно раскладывая на столе бумаги, готовился к допросу. Неспешно - чтобы поиграть на нервах у подследственного. Однако Сергей был на удивленнее спокоен и сосредоточен. Среди довольно толстенькой стопки документов наркому удалось различить и страницы из своего неудавшегося вчерашнего доклада.
  
   - Итак, - начал Василий Буслаевич, - начнём. Согласно данным, поступившим в ОРК, мы располагаем информацией, что вы, гражданин Ненарокомов, причастны к заведомому, тщательно подготовленному вредительству в подведомственном вам институте, которое могло привести к покушению на руководителей нашей пролетарской партии. Ну, тут мы ещё разберёмся, обычное ли это вредительство частных лиц было или акция террора, спланированная мировым империализмом.
   Также вам, Сергей Сергеевич, предъявлено обвинение в том, что вы сознательно пошли на измену Родине. Об этом даже рассуждать не приходится - стоит посмотреть на ваш доклад, с которым вы на заседание Политбюро ехали. Тут, дорогой мой, статья печальная - статья кончальная сама в строку вписывается.
  
   Николаев хохотнул и доверительно, и в то же время пронзительно, взглянул на подследственного:
   - Сам понимаешь, Серёженька, во что вляпался. Никто тебя не тянул в это дерьмо. Так что, давай-ка, мы быстренько всё расскажем о подельниках, и -
   на суд с чистой совестью. Хотя... как она у тебя чистой может быть, ума не приложу? Ну, да ладно. Ты же понял, дорогой мой, что вся твоя фенита - сплошная комедия вытанцовывается? Не тяни резину, а пиши всё, что тебе известно о диверсионной деятельности, связях своих шпионских. О сношениях с вражескими агентами из дипкорпуса не забудь упомянуть. Если всё хорошо изложишь, то, я тебе обещаю, до расстрела проживёшь нормально, без проблем, ха-ха... Учти, Серёга, я не каждому такое предлагаю. Просто симпатичен ты мне чем-то. А вот чем, и сам не пойму. Уразумел меня?
  
   Ненарокомов, контролируя вертухая, что примостился за его спиной, ответил яростно и одновременно - чеканя слова, отчётливо вбрасывая каждый звук в тягостную атмосферу кабинета, смягчаемую лишь неярким светом из-за окна (то ли утренним, то ли вечерним). Пронзительная же настольная лампа на столе Николаева напротив - ужесточала и без того неприятное ощущение тревоги, переходящее в психоз. Но Сергей не обращал внимания на внешние обстоятельства, переключившись целиком на свой внутренний мир.
   - Мне нечего сказать о шпионских связях, и вы это прекрасно знаете. Ни с каким саботажем я не связан. А мысли, изложенные в докладе, действительно мои, от них я не отказываюсь. И вы сами скоро всё поймёте, если ещё не поняли... - Ненарокомов, как бы, наблюдая за собой со стороны и оценивая собственную речь, зафиксировал, что ответил достойно.
   - Хватит мне тут Ваньку валять, паскуда! - заорал Василий Буслаевич. - Мы тебя всё равно заставим правду сказать!
   При этом он еле заметно кивнул бугаю-Гришке. Но его знак не остался незамеченным для Ненарокомова. Сергей сумел сосредоточиться, и, прежде чем каменная кувалда кулака заехала ему в район кадыка, сознание сумело покинуть обмякшее земное тело, повалившееся на пол, с которого давным-давно соскоблили всю краску вместе с засохшей кровью многочисленных врагов народа.
  

*

  
   Спустя сутки Николаев-Нидвораев доложил о череде неудавшихся допросов Дикобразову и отправился на такое давно ожидаемое свидание. Вчерашняя ночь в объятьях любвеобильной женщины пролетела в одну секунду, а жилистое крепкое тело комиссара внутренних дел требовало продолжения необузданных наслаждений времён Римской империи. Оно кричало каждой клеточкой "хочу! хочу!" и не давало вести допрос хладнокровно. Даже хитроумно скроенные галифе не давали ему забыть о том, что окружающие его оперативники увидят всё, что природа не смогла упрятать в складках кавалеристских штанов. "Чёртова баба, - подумал ласково Василий Буслаевич, - доведёт своего комиссара до того, что и о долге забудешь, и о коммунизме не вспомнишь". Но манкировать служебными обязанностями было не в правилах Николаева - он же не простак какой-то. Понятно, что все блага и радости приходят именно оттого, что долг исправно блюдётся. А вот попробуй-ка от долга того шаг в сторону сделать и - пиши пропало: не отмоешься вовек! Да, собственно, и век тот станет не длиннее собачьего поводка, даром, что на воле.
  
   Хотя комиссар и сделал всё возможное, чтобы обуздать строптивого наркома, но спокойствия в душе не было, поскольку Иван Николаевич Дикобразов сразу же наорал на Николаева, обвиняя того в неполном служебном. Раз он из такого хлюпика не может за двое суток уже нужных признаний выбить. Василий Буслаевич оправдывался:
   - Иван Николаевич, так он молчит, собака, и ничего не подписывает. А как только Гришка его поучить пытается, Ненарокомов, зараза, якорь ему в дышло, сразу в обморок падает, будто по заказу. Ещё издохнет, чего доброго, если Григорий посильней приложится. Я долго живу, разных крепких мужиков повидал. Все они рано или поздно ломались, будто шёлковые становились, всё подписывали. Но здесь не тот случай. Попомни мои слова, Иван Николаевич, не будет с этого наркома никакого толка на суде. Или - того хуже - начнёт что ни попадя ляпать. И ведь не сделать ничего. Время поджимает. Врач мне сказал, что сможет его в нужное состояние привести, только поколоть с недельку нужно какой-то дури. Так ведь нет у нас недели. Ты что пожелаешь со мной делай, Иван Николаевич, а не смогу я ублюдочного наркома к пятнице подготовить.
  
   На этих словах Николаев и нарвался на шквал оскорблений со стороны наркома внутренних дел. Потом, правда, Дикобразов отошёл немного и махнул рукой:
   - Иди, уж, Вася. Отдохни немного. Целых два дня на этого урода убил без толку. Я подумаю насчёт предложения ряда товарищей о переводе тебя в рядовые опера. Или, нет? Ошибся я, Василий Буслаевич? Сам ты мне рапорт о переводе написал, не так ли? Ладно... Иди уж. Глаза б мои тебя не видели.
   Хотя Николаев-Нидвораев и не заикался о своём разжаловании, но понял всё правильно - теперь ему, как минимум, не избежать косых взглядов со стороны сотрудников наркомата и попадания в опалу.
  
   С этой минуты для бравого комиссара ОРК оставалось только одно средство, чтобы убить в себе ожидание грядущего зла. Тёплая Трёпа, как могла, успокаивала его своим обжигающим телом, а дурные мысли никак не отпускали Николаева. Интимная близость была испорчена тем, что в голове Василия Буслаевича постоянно крутилась присказка, которая он слышал от отца: "Ох-ох-ох, что ж я маленьким не сдох?!" Навязчивый глупый текст мешал расслабиться, и поэтому долгожданный оргазм превратился в жалкую насмешку на его ожидание. Николаев надел тёплые чесучовые кальсоны и вышел на кухню за папиросами, проклиная тот день, когда решил раскрыть "заговор мирового империализма в сфере научной геронтологии".
  
   Чуть позже комиссар напился, что называется - до синих помидоров, и принялся избивать любовницу ножнами от шашки, которой в Гражданскую порубил "в мелкий шашлык" не один десяток "клятых беляков". При этом Василий Буслаевич настолько вошёл в раж, что не заметил, как женщина перестала биться и кричать под его ударами. Утро застало Николаева лежащим рядом с телом остывшей окровавленной женщины, присохшим к её полной ноге собственной блевотиной. Жить ему оставалось недолго. Он даже похмелиться не успеет, а не то, чтобы труп спрятать.
  

*

  
   Оказавшись один, Дикобразов принялся лихорадочно соображать, как доложить товарищу Латунину, что такая ожидаемая победа, которую он с лёгкостью обещал вождю, так и не пришла. Уже через три дня должно состояться открытое судебное заседание, о котором накануне объявили в центральной прессе. Все подследственные давно дали показания и подписали необходимые протоколы. Дух их был сломлен, и они готовы были к выступлениям, тексты которых заботливо написаны дознавательным отделом наркомата и согласованы во всех заинтересованных инстанциях. А тут вдруг один из главных фигурантов оказался настолько "несговорчивым"! Что же делать?
   Иван Николаевич посомневался немного и решил, коль уж ничего исправить нельзя, то необходимо постепенно подготовить вождя к такому обороту событий. Не спеша и не сразу, а там и придёт какое-нибудь спасительное решение. Пока же - пусть посидит Ненарокомов в одиночке сырой, всё одно - в расход, здоровья ему больше не понадобится.
  

*

  
   Сергей понимал, что уйти от судьбы нельзя. Нет такой силы, чтобы помочь ему выжить. Он сидел на мокрой циновке, а в голове засела одна мысль: "И пусть никто не осмелиться помочь тебе. Это уже не важно..."
  

XIV

   И пусть никто не осмелиться помочь тебе. Это уже не важно. Ты сам выбрал свою судьбу, бывший нарком по делам геронтологии и генетики.
  
   Минуло два дня. Решение пришло к Ивану Николаевичу накануне вечером. Рискованное решение, достаточно смелое, но всегда можно сослаться на то, что сам товарищ Латунин, со свойственным ему кавказским юмором, заметил как-то при личной встрече:
   - Паршивому скоту не место в телятнике. А уж если он и мычать не может, так пора ему по законам материалистическим освободить место под солнцем более достойным, которые мычат, как того партия пожелает!
   "В расход, без права переписки!" - именно такую шутливую резолюцию начертала рука Дикобразова на приговоре особой комиссии - ранее согласованном с ним же. Иван Николаевич был страшно горд, что придумал формулировку, насколько жёсткую, настолько же и вписывающуюся в юмористический ряд сентенций самого Латунина. Дикобразов несколько раз повторил этот перл в присутствии подчинённых на сверхсрочном заседании наркомата по вопросу открытого слушания дела о вредительстве и шпионаже в НИИ геронтологии и генетики. Сотрудники подобострастно подхохатывали и нахваливали литературные таланты своего дважды краснознамённого начальника. Теперь только - лишь бы Товарищ Первый оказался в хорошем расположении духа и оценил Дикобразовскую иронию.
  
   Всё бы было хорошо, но какой-то червячок сомнения оставался в голове наркома внутренних дел и точил мозг, не давая успокоиться. Что-то мешало наркому приняться за новые насущные проблемы, пожирающие отечество изнутри. Даже сидеть в старинном кресле ручной работы французских мастеров позднего Возрождения было неуютно. Дикобразов заходил по кабинету, пытаясь загнать свои сомнения в самый тёмный угол, где стояла неправдоподобно большая крысоловка. Её поставили люди из наркомата борьбы с инфекционными заболеваниями, чтобы оградить революционную бюрократию от разного рода эпидемий, разносчиком которых являлись хитрые хвостатые твари.
  
   Поначалу крыс в здании никто из служащих не встречал, зато потом... Развелось их в наркомате внутренних дел достаточно много по непонятным причинам. Многие считали, что крысам очень глянулась подсобка наркомовской столовой. Местному завхозу даже удавалось порой списывать пайковые излишки на серых грызунов. Не всегда, а только лишь - когда управляющий делами снабжения страдал похмельным синдромом от невыразимо вонючей сивухи, которую выгонял лично по старинному рецепту - с заячьим помётом и ядрёным моршанским самосадом.
  
   Но находились злые языки, которые по секрету рассказывали, будто видели, как стаи отчаянных грызунов терзали тела свеже расстрелянных врагов народа, пока останки не отвозили на спецполигон ОРК, где происходило анонимное захоронение трупов. Ситуацию могли прояснить два бойца похоронной команды, которые собственно и исполняли вывоз лиц, в отношении которых осуществлялся акт народного гнева. Но оба они молчали, поскольку в целях секретности когда-то ещё в начале строительства социалистического государства были лишены языков, а полная неграмотность делала их практически идеальными копилками для секретов.
  
   Но не этот "хвостатый" вопрос сейчас тревожил сурового наркома внутренних дел. Ему хотелось выяснить до конца, просто из человеческого любопытства, каким образом сознание Ненарокомова подобно вездесущему ангелу Божию, умело покидать грешное тело по изъявленному желанию. Материалистическое учение основоположников никак не могло бы помочь Дикобразову в этом загадочном вопросе. Иван Николаевич забрался в глубину кресла, поджав под себя ноги, и стал ужасно похож на Черномора, из пушкинской сказки о Руслане и Людмиле; на Черномора, вернувшегося из парикмахерской. Поэтому вместо длинной бороды внизу лица гладкой выбритостью сверкал тяжёлый бульдожий подбородок.
  
   Злобный карлик снял трубку внутренней связи и повелел доставить подследственного Ненарокомова пред свои светлые очи. Через несколько минут в коридоре послышались звуки шагов, и в кабинет ввели Сергея Сергеевича. Он был измождён и, по-видимому, подавлен своим бессилием, но от него исходил какой-то внутренний свет. Это обстоятельство поразило Дикобразова - совсем перестали враги народа бояться вождя внутренних дел Славянского государства. Он нахмурил брови, но сказал вполне дружелюбно:
   - Присаживайся, Сергей Сергеич, - в ногах правды нет.
   У Ненарокомова мелькнула озорная, не к месту, мысль: "Сейчас начнёт правдой одаривать". Но процесс вручения правды не состоялся. После того, как караул ушёл, Иван Николаевич включил граммофон и, закатив глаза, которые при первых звуках музыки немедленно подёрнулись белёсой, как у орла, плёнкой, сделал вид, что погружён в цыганские мотивы своей любимой певицы.
  
   - Не правда ли, замечательный голос? - обратился Дикобразов к Ненарокомову. - Душа тает от него. Так и хочется сделать что-то вечное и доброе для всех трудящихся.
   - И местами разумное, - беззлобно съязвил Ненарокомов из чувства противоречия.
   Дикобразов заинтересованно повернул голову в сторону присевшего на край стула Сергея Сергеевича. Узник же ОРК с любопытством ожидал, что будет дальше. Он прекрасно понимал, что приговор ему подписан, отступлений от правил в механизме машины, придуманной Латуниным, не бывает. Тогда - чего же хочет от него этот маленький злодей? Ведь давно понятно, нужных показаний от приговорённого наркома добиться не удастся в силу его удивительной способности переключать сознание в другое недоступное вертухаям тело. Тогда что же ещё-то?..
   - Закуришь? - предложил Иван Николаевич, протягивая открытую пачку "Дуката". Ненарокомов поднял глаза, понимая, что руководитель ОРК распорядился доставить к себе Сергея совсем не для того, чтобы угощать папиросами.
   - Недавно в пайке получил к годовщине революции, - как бы оправдываясь, уточнил Иван Николаевич. Дрожащей от голода рукой Сергей взял папиросу и приклюнулся голодным птенцом к зажжённой Дикобразовым спичке.
  
   Ненарокомову было всё равно, что случится дальше. Он знал, что в пробирке дозревает его естество, свитое в миллиардах генетических пружинок, готовое произвести на свет нового человека. Если ему здорово повезёт - дай Бог, чтоб всё сложилось удачно, - вскоре обновлённый Сергей Сергеевич появится в одном из провинциальных родильных домов на задворках славянской земли, угробленной бездарными действиями самовлюблённых вождей. Вот тогда мы поборемся заново, вот тогда и потягаемся со сборищем палачей-кепкинцев. Одно только оставалось загадкой, каким будет новый Ненарокомов, сохранит ли в глубинах своей памяти всё, что присуще нынешнему, уже списанному на слом винтику чудовищного механизма человеконенавистничества. Но это и не так важно. Ведь тот будущий удивительный человек, зачатый не в родительской постели, а в лабораторной посуде, плоть от плоти его Сергея Сергеевича Ненарокомова. А значит, и мыслить и действовать он будет сообразно нынешнему мировоззрению "первоисточника". Бывший нарком улыбнулся собственному определению, так неожиданно возникшему в мозгу. Он - первоисточник... Забавно.
  
   Нарком внутренних дел, сидящий напротив, уловил эту малозаметную перемену в Сергее и обозлился.
   - Скажи-ка мне, Ненарокомов, - обратился сквозь зубы Дикобразов к своему визави, - ты, что ли какие-то таблетки лопал, раз так легко от нас ускользнуть можешь? Очень мне этот вопрос интересен. Понимаешь? Не как наркому внутренних дел, а как человеку. Может, есть ещё у тебя такое средство? Ты же вместе со своим Виловым, как Шерочка с Машерочкой жил. Так неужели он тебе секрет не передал?
   - Знаете, уважаемый, - усмехнулся Сергей, - неужели не по вашей указке профессора прикладами забили насмерть? А теперь ещё спрашиваете, как приличный человек. Да, не знаю я никаких секретов... Всё вместе с гением в землю ушло. Да и нам с вами этого не избежать, как я разумею.
  
   Было ясно, что Дикобразов каким-то звериным чутьём ощущал грядущие перемены в Центральном Аппарате. Ему на смену уже спешил из захолустного Грузинского городишки Мелентий Валыч Дария. Как раз сейчас он выглядывал в окно из штабного мягкого вагона специального курьерского бронепоезда на станции Рязань-18, присматривая себе очередную симпатичную мордашкой и фигуркой даму для амурных утех на долгом пути к Славянскому Детинцу. Именно это обстоятельство и подвигло железного гоблиноподобного Дикобразова выпытывать тайну чудесных превращений Сергея. Он жутчайше боялся физической боли, хотя существом высокоорганизованным называться не мог, а ведь, как известно науке, именно таким людям наиболее страшна боль. Даже не её ощущение, а скорее предчувствие на уровне мозговой деятельности. Поняв подоплёку поступков Дикобразова каким-то обострённым чутьём, Ненарокомов чуть было не рассмеялся, с трудом подавив озорную усмешку.
  
   - Знаешь что, паскуда ты буржуйская, прихвостень Антантовский, заткни свой едальник, а не то! - рука Ивана Николаевича замерла на взлёте.
   "Опять сейчас, паршивец, отключится", - подумал он и продолжил уже более сдержанно:
   - Тебя как бывшего товарища по партии спрашивают, а ты куражиться вздумал! И не давал я приказ этого твоего профессора прикнокать. Он сам виноват - нечего было при аресте из себя праведника корчить да аппаратуру бить - она, чай, на народные денежки куплена.
   Сергей аккуратно потушил окурок в массивной хрустальной пепельнице и добавил ко всему, что сказал ранее:
   - Не суетись, Иван Николаевич, я и в самом деле не знаю, как всё получается. Это выше моего понимания.
   Дикобразов поморщился, как от мимолётной зубной боли, и вызвал охрану.
  

*

  
   Ночь пришла в камеру быстро, как бесшумный японский самурай влезает в одиноко стоящие дома отделившейся от всего мира независимой республики Сахалин. Туда в силу отдалённости пока не могла добраться карающая железная длань товарища Латунина - да и самураи бы не добрались, кабы не обретались на близлежащих островах.
  
   Сергей Сергеевич знал, что приговор исполнят сегодня и, не без трепета, прислушивался к шагам в коридоре. Но там было тихо. Пока тихо. Что ж, есть время пораскинуть мозгами. Если план покойного профессора и его, Ненарокомова, удастся, то примерно через две недели из секретной лаборатории в устье Дубны в древний зырянский город Усть-Сысольск должен отбыть нарочный с кофром, будто бы для фотосъёмочных принадлежностей и командировкой (за подписью всесоюзного старосты Иван Михалыча Малинина). В командировочном удостоверении этого молодца будет значиться такое задание: произвести фотографирование успехов социалистических способов отлова северного оленя.
  
   Нарочный был лично знаком с Сергеем ещё по мальчишеским стычкам, когда гимназические дрались в хлам с реалистами. Там, в городе их детства, после одной из драк, когда мальчишки пересчитали друг другу зубы, они и подружились. Этому человеку по имени Авенир Распопов и вверил Ненарокомов судьбу своего с Виловым проекта, судьбу мировой науки и свою собственную в довесок. Не полагаться на Авенира причин не было. Ещё никогда он не подводил Сергея, несмотря на ту классовую пропасть, которая пролегла между ними. Во время Народной войны они делили порой одну шинель на двоих холодными фронтовыми ночами. Потом Распопов работал в НИИ у Вилова, но не был посвящён во все секреты учёного. И о задумке Ненарокомова не знал ровным счётом ничего. Его использовали втёмную: меньше знаешь - не сболтнёшь ничего лишнего по неосторожности.
  
   Итак, Авенир должен был передать сосуд с генетической производной бывшего наркома в надёжные руки друзей, которые согласились усыновить вновь рождённое дитя. Будущим дядей и "повивальной бабкой" должен стать не кто иной, как Владимир Чеквания (по документам - заготовитель беличьих шкурок Матвей Матвеевич Семипалатзе). Ему уже к тому времени необходимо было легализоваться на метеостанции. А по официальным данным Владимир Чеквания утонул вместе с автомобилем в Волге, не справившись с управлением во время командировки.
  
   Для того, чтобы никто не заподозрил подвоха, соседям заранее внушалась мысль о беременности жены начальника отдалённого метеопоста в верховьях Илыча, чтобы появление семейства с новорожденным в Усть-Сысольском для его регистрации в местных органах власти не вызвало подозрения у любопытствующих компетентных органов и нездорового интереса у обывателей. Сергей Сергеевич практически готов был родиться заново. Он даже сам себе поразился, когда понял, что мысленно подгоняет этот момент. Он первый из живущих станет птицей Феникс в человеческом обличье - возродится с ранее полученными знаниями и мировоззрением взрослого человека. А пока есть время оставить что-нибудь после себя нынешнего. Ненарокомов начал методично стучать в двери камеры.
  
   Угрюмый охранник нехотя приоткрыл окошко:
   - Чё надо, вражина?
   - Мне бы листок бумаги и карандаш. Хочу показания дать. Утром передашь по инстанции, - сказал Сергей.
   - Эва, хватился! Дык тябя ужо в расход списали давеча, кому теперь нужны твои показания? - заметил осведомлённый красноармеец, потягиваясь и почёсывая промежность. - Поспать только не даёшь, а мне завтра ышо на заготовку веточного корма колхозному скоту ехать.
   Ненарокомов предложил бойцу "невидимого фронта" воспользоваться своим тайником у Кузнецкого моста, где лежали дедовские часы в серебряном корпусе, материнские украшения и немного революционных ассигнаций, отложенных на "чёрный день".
  
   Ленивый дядька за дверью, немного подумав, согласился:
   - Лады, покойник, говори адрес и место. Я запомню. У нас у володимирских память верная, не забуду.
   Когда листок бумаги белой птицей влетел в камеру, Сергей быстро стал на ощупь записывать на его шершавой поверхности слова, которые много раньше сложились, как бочонки домашнего лото, в одну цепочку нервного стиха. Это зарифмованное послание жило в нём отдельной неестественно восторженной жизнью. Строчки будто одновременно пропечатывались не только на бланке запорченного протокольного листа, но и на стенах камеры пылающим штандартом. Сергей Сергеевич видел их так живо, так явственно. Ему казалось, что важнее этих стихов он не написал ничего в своей жизни.
  
   Когда мысли споткнулись о край бумаги, Ненарокомов снова стал выстукивать вертухая. Зевающий дядька заглянул в глазок.
   - Чего тебе ещё? - спросил он.
   - А вы не могли бы эту бумажку положить в тот же тайник, где часы найдёте? - спросил он с мольбой в голосе. - На ней нет ничего незаконного. Это просто прощальная записка...
   - Эт, мы зараз проверим, - ответил охранник. - Мы грамоте-то обучены. Не больно хорошо, правда, но контру какую враз ущучим.
   Вертухай зашлёпал губами, как ошарашенная видом солнечного света рыба, пытаясь разобрать скосившиеся старым забором буквы. В его мозгу происходили непонятные процессы, недоступные заскорузлому крестьянскому уму. Он помимо своей воли всхлипнул, как младенец, утёр неизвестно откуда взявшуюся слезу и произнёс:
   - Лады, шпиён, положу твою ксиву в схорон. А ты бы пока поспал... На рассвете за тобой придут. Хотя... насписся потом, успеешь, там не разбудят.
  
   Про себя же охранник подумал: "Блажит нтелегенция - хто ж ту записку искать станет. Сгниёт со временем, али мыши на гнёзды растащат". Но делиться своими соображениями не стал, не зверь же он, какой. Оконце захлопнулось, и Сергей Сергеевич с чувством исполненного долга задремал. Теперь от него ничего не зависело. Теперь его реквием самому себе, как он назвал своё последнее стихотворение, мог увидеть свет только по желанию этого неловкого деревенского дядьки, которого голод и безысходность заставили нести позорную для крестьянина службу в тюрьме.
  
   Над коридорами подвала ОРК нависла зловещая тишина. Наступал момент истины для бывшего наркома. Громко поцокивая подкованными сапогами, в камеру ввалился конвой. Трое дюжих молодцев скрутили руки Сергея назад и вывели в коридор. Ненарокомов шёл следом за прихрамывающим от наличия застарелых мозолей молчаливым курносым парнем лет двадцати пяти. Двое следовали сзади.
  
   Один впереди идёт, значит, может быть, ещё не сейчас произойдёт исполнение приговора? Сергей полностью расслабился и передвигался достаточно быстро. Так, что даже пару раз наступал курносому на пятки. Тот злобно пепелил его яростным взглядом, матерился сквозь зубы, но продолжал прокладывать путь по тесным коридорам тюремного подвала подобно тому, как лидерный монитор в порту проводит океанские лайнеры к причалу. Во время движения в голове Сергея крутилась навязчивая фраза из детства "...per amica silentia lunae ...". К чему бы это? Неужели уже всё?
  
   Двигались минут пять, пока впереди идущий не исчез. Сергей не успел обратить внимание, как это случилось. Просто - сначала он видел неритмично покачивающуюся спину курносого, а потом её не стало. Похоже, охранник нырнул прямо в стену. На самом же деле он скрылся в еле заметную в свете неяркой лампы металлическую дверь, которую не замедлил затворить за собой. Дальше идти было некуда, впереди, отливая, синюшным холодом встала стена, загороженная деревянным щитом из бруса. Последнее, что услышал Ненарокомов, был характерный щелчок взводимого нагана. "Ухожу. Прости меня, Оля...", - пронеслось в его голове. Глаза так и остались открытыми.
  
   Две шустрые крысы попытались ухватить упавшее тело за ноги, но с позором и визгом скрылись через канализационный люк, куда смышлёный курносый парень уже сметал опилки, смешанные с мозгами и кровью. Через пять минут в этом коридоре погасили единственную тусклую лампицу имени мирового вождя Владимира Ильича Кепкина. Воцарилась темень, будто и не расстреляли здесь только что бывшего наркома.
  

*

  
   Первый этаж здания ОРК начинал оживать. К дежурному подходили сотрудники с пропусками, чтобы отметиться в гроссбухе. В их числе проследовало и пять неприметных людей в штатском, которые направились в кабинет Дикобразова. Он спал богатырским пьяным сном опытного оперативника на кожаном диване, не снимая щёгольских лайковых сапог, ещё не подозревая, что из Славянского Детинца на роскошном германском "Опеле" в его бывшую вотчину нёсся энергичный чёрный человек в Чеховском пенсне. История будто издевалась над страной, подсовывая ей палачей один другого чище, обряжая их этим атрибутом интеллигента высшей пробы. Предыдущий владелец пенсне давно уже проживал на мексиканской фазенде, ни сном, ни духом не ведая, что партия бывших соратников уже занесла над ним альпинистский топорик.
  
   За повседневной суетой никто не обратил внимания, как со стороны чёрного хода наркомата отъехал видавший виды грузовик с зашитым мешком в кузове. Обывателю могло показаться, что там просто картофель, но опытный взгляд чекиста с ходу определил бы, что именно в этой холщовой таре...
  

*

  
   Он долго с трудом пытался приподнять веки. Будто пелена заволокла их и не давала глазным мышцам завершить решительное движение к свету. Собрав всю свою волю в кулак, Ненарокомов разорвал круг темноты, мешающий ему видеть, что твориться вокруг. Солнце ворвалось в его жизнь, ничуть не считаясь с тем, что причиняет боль глазам Сергея. Сначала был просто нестерпимый яркий взрыв, а потом он понемногу стал обретать форму. Ненарокомов увидел, что находится в лабораторном помещении своего бывшего НИИ геронтологии и генетики. Он лежал на столе абсолютно голый на влажной от питательного раствора простыне. Стол-каталка размещался так, что лицо Сергея обращено было к окну, откуда и проникали лучи осеннего светила. То, что находилось за спиной в отражении не идеально вымытых стёкол, выглядело размытым и неясным.
  
   Определённо только одно: за ним наблюдало большое скопление людей. Их сдержанные голоса, хмыканье и кряхтенье были слышны, будто из колодца. Вдруг Сергей ощутил, как чьи-то руки, ухватившись за край столешницы, разворачивают его в сторону собравшихся. Когда оборот был завершён, Ненарокомову предстало настолько помпезное сборище, какого он не видел никогда прежде, если не считать немногочисленных заседаний Политбюро той самой единственной пролетарской партии, куда его иногда приглашали. Но там все эти люди, сидевшие за круглым столом, терялись в объёмном чреве одного из залов Великого Славянского Детинца. А здесь они сгрудились кучно и с любопытством следили за его, Сергея, реакцией.
  
   Посетители выстроились тевтонской "свиньёй", каждый разумел своё манёвр и из партийной геометрии не выпадал.
  
   Во главе, конечно же, гордым ледоколом, разбивающим ледяные торосы мирового империализма, высился невысокий Латунин. За ним Ненарокомов разглядел в этом сонме партийных бонз Славу Кувалдина с недвижимым рыбьим взглядом из-под маленьких стёкол зловещих очков. Великие полководцы Клён Теребилов и Будимир Семённый напоминали сиамских близнецов, сросшихся по линии лампасов, так тесно они прижимались друг к другу накрахмаленными галифе и безразмерными петлицами, усеянными малиновыми знаками, будто берестяной туесок кумачовой земляникой. Даже их героические ордена позвякивали друг о друга в ритме "Интернационала". Секретарь Латунина Почёсов смотрелся этаким франтом с рекламной обложки бриллиантина. Он многозначительно улыбался, будто все эти игры незабвенного начальника были придуманы его референтским умом за партией в "очко" со стукачами из криминальной среды.
  
   Глобусоподобный Никодим Артеевич Хрящов в расшитой рубахе лузгал тыквенные семечки, подбрасываю шелуху в карман прокурору Нижненскому, а тот нервно комкал в руке копию приговора ОРК в отношении многочисленных вредителей, ничуть не заботясь о том, что рыхлые разводы печатей и остро заточенные факсимиле Латунина уже давно расплылись по его потной жирной ладони. Кормилец державы Ананас Макакян единственный из всех присутствующих был в накинутом поверх ядовито-зелёной гимнастёрки белом халате. Вероятно, это сработала многолетняя привычка, выработанная при инспектировании вверенных ему предприятий пищевой промышленности. Член Политбюро Нежданский из Северной столицы стоял в последнем ряду особняком и сосредоточенно ковырял в лохматом ухе химическим карандашом.
  
   Нарком всех чугунных и железных дорог Лазер Когерентович нервно вертел в руках пустую реторту, будто его занимал только один вопрос - куда его, этот лабораторный сосуд, приспособить. Неосознанно он то и дело пихал его в затылок всенародного старосты Ивана Михайловича Малинина. Безответный старичок уворачивался, как безобидный уж, тихо напевая вставными челюстями статью из самой справедливой в мире Конституции - что-то о правах личности на отдых от гнусных проявлений действительности, по-моему. Певец пролетарской революции Анисим Крепкий величаво изображал памятник самому себе, в уме прикидывая, как значительнее и красочнее преподнести сегодняшнее событие в газете "Чистая правда", чтобы вдохновить стройные ряды политзаключённых на новые трудовые подвиги. Не видно было только товарища Дикобразова, а справа от вождя тёрся незнакомый маленький полноватый мужчина с плохим зрением, мурлыча сладкоголосым меньшевистским котиком что-то на ухо Хозяину. Были в этой компании и другие лица, но их порядок был не настолько значителен в иерархии строгой вертикальной линии государственного устройства, потому они терялись в тени "командоров первой линии".
  
   Гениальный секретарь пролетарской партии Вано Мурашвили, известный всему миру как товарищ Латунин, в армейском френче без погон со свойственным ему хитрым кавказским прищуром и добродушным юмором приветствовал Сергея Сергеевича:
   - Добро пожаловать, дорогой наш нарком Ненарокомов, давно мы вас тут уже ожидаем. С прибытием! Что-то вы не спешите нас порадовать результатами успешных опытов. Вот тут и народный славный полководец Семённый ужасно волнуется, чуть своим усом не подавился, пока его грыз, пригорюнившись.
   Глаза Генерального искрились потусторонним электричеством, которое магически образом притягивало к себе голову Сергея...
  
   Толпа возбуждённых членов Политбюро и наркомов по разным вопросам государственной жизнедеятельности одобрительно зашумела и по очереди принялась приветствовать Сергея личными партийными рукопожатиями. Ненарокомова чуть не вырвало. Он силился что-нибудь сказать в ответ, но губы его не слушались. Он только кривился и вздрагивал от каждого прикосновения их пальцев, напоминающих мерзких ядовитых гадин из причёски Медузы Горгоны. Однако Сергей Сергеевич быстро собрался и думал про себя: "Ничего-ничего, вы ещё поиздеваетесь надо мной, отвратные лицедеи. Вот закончится этот ужасный сон, я встану и начну новую жизнь". В глубине своего "эго", чисто подсознательно, он понимал, что всё происходящее - лишь какая-то фантасмагория, которая вскоре должна уйти в никуда.
  
   Ненарокомову совершенно отчётливо стало ясно, что идёт его перерождение, и все эти мерзкие опостылевшие рожи никак не могут быть явью. Скоро на далёкой метеостанции, несомненно, появится новый человек, который начнёт расти и развиваться. А потом, повзрослев, унаследует от него, Ненарокомова, все накопленные знания и опыт. Вот тогда мы и поборемся, господа-товарищи с заднего двора истории. На то, что всё будет именно так, явно указывал ему этот сон. Ведь не напрасно же сейчас Сергей помнил всё. Все его воспоминания жили в этой эфемерной воздушной плоти так же хорошо, как и ... при жизни. "При жизни? Позвольте, я же умер", - подумал Ненарокомов и закрыл глаза. Он умирал второй раз...
  

*

  
   Всего в версте от заброшенной метеостанции двигался лыжный отряд, вооружённый винтовками и наганами. Его сопровождало несколько восточно-европейских овчарок, рвущихся с поводков. Собаки давно уже почуяли запах дыма и человеческого жилья
   Двери в хлев открылись. Вслед за холодным ноябрьским воздухом туда ворвались снежные хлопья. Метеостанция стояла на отшибе цивилизации, и наличие скотины определяло благополучие её сотрудников. "Не забудь посмотреть за телёнком!" - крикнул вслед закрывающейся двери женский голос...
  
   Кто я есть? Зачем пришёл на эту землю? Отчего так болит душа? Он открыл глаза. Темнота бархатным удушающим одеялом давила на сознание.
  
  

XV

  
   Кто я есть? Зачем пришёл на эту землю? Отчего так болит душа? Он открыл глаза. Темнота бархатным удушающим одеялом давила на сознание. Не было ответов. Одни только суровые, как скалы, вопросы. Ничего нет хуже вопросов, на которые нельзя дать ответ. И вот теперь скоро всё закончится, будет похоронено в гулкой тишине Голубянского подвала? Все воспоминания и ощущения умрут вместе с ним? Нет, этого просто не может быть... Когда знаешь о том, что ты приговорён, так отчётливо видны все просчёты и промахи в дикой суете недавнего прошлого. Но разве время сейчас плакать о прошлом, когда путеводной звездой впереди блистает новая жизнь? Когда станет совсем невмоготу, он просто закроет глаза, и ненаглядная Оленька спустится в его сон, а все печали уйдут прочь. Нет, нельзя бояться воспоминаний. Они всё равно придут и напомнят о себе. Это нужно принять, как должное. Память жгучим обручем сжимает виски, но видения встреч с милой зеленоглазой девочкой так сладостны, так живы, что они затмевают своим неземным сиянием всю горечь несбывшихся надежд. Так стоит ли подавлять в себе то, что рвётся наружу - туда, где свет? Все ответы наверняка найдутся в твоей душе чуть позже, когда тот другой ты подхватит эстафету времени. Теперь ты должен держаться достойно, чтобы никто не мог упрекнуть тебя в малодушии и предательстве. Никто не волен управлять твоим сознанием, кроме тебя самого. И пусть никто не осмелиться помочь тебе. Это уже не важно...
   Кто я есть? Зачем пришёл на эту землю? Отчего так болит душа? Он открыл глаза. Темнота бархатным удушающим одеялом давила на сознание.

* * *

* *

*

Приложение

Рукопись, найденная в тайнике...

авторство приписывается Сергею Сергеевичу Ненарокомову, бывшемо наркому по делам геронтологии и генетики.

  

Новый Гамлет

   1.Написано в ресторане "Славянский" на обойном обрывке
  
   Вечер обычен, оркестр поэтичен
   В меру не очень-то трезвых умов.
   Бас и ударник лабают прилично
   Марш первоконных гвардейских полков.
  
   Официанток подвыпивших стая
   В полупустынном и полупустом
   В этом безвкусно оформленном зале
   Сверху берут только чайным листом.
  
   Пара компаний из местного братства,
   Пара заезжих удалых купцов.
   Пара пьянчуг, над собою не властных,
   В грязном салате прячут лицо.
  
   Пара, на мужа с женою похожих,
   Пара куражливых гадких птенцов,
   Две совершенно безликие рожи
   И полквартета народных певцов.
  
   Жидкие шницели, пиво густое,
   Гуще которого дым папирос...
   Это всё, право, такое пустое.
   Лучше "не быть" - вот ответ на вопрос.
  
   2. Ночь перед казнью
   Куда уходим мы?
  
   Оренбургский пуховый платок,
   И земля на кладбище пуховая.
   Биографии несколько строк
   Некролога скупым протоколом.
  
   Вот такие сегодня дела.
   Каждый день здесь кого-то хоронят.
   Мчится жизнь, закусив удила
   В не натопленном общем вагоне.
  

* * *

  
   Куда уходим мы, в какие лабиринты?
   С улыбкой или без - как выпало кому.
   Куда уходят смех, и слёзы, и обиды?
   Причём же здесь судьба, причём здесь Страшный Суд?
  
   Куда уходим мы, такие молодые,
   Не спев, не долюбив и не достроив дом?
   Куда уходим мы? Уж, верно, не в святые.
   Лишь вечер свечи жжёт, и нет ответа в нём.
  
   Простить ли этот мир, такой несправедливый,
   Дающий (аз воздам!) не тем и не тому?
   Зачем стремится вверх душа нетерпеливо,
   А тело - только вниз, как съехавший хомут?
  
   3. Летняя командировка к Южному морю
   Цветные сны
   День
  
   Среди скал, повисших над водой,
   В одиночество своё поверив,
   Буйный ветер сильною рукой
   Белой пены цвет примерил.
  
   Закат
  
   Размывая красные круги
   На камнях вдоль берега крутого,
   Соблюдая правила игры,
   Цвет заката уносило море.
  
   Ночь
  
   В цвете пресно-белой желтизны,
   Замыкая вечное движенье,
   В зеркалах расколотых луны,
   Находило море отраженье.
  
   Утро
  
   Но разбился буйный птицелов,
   В зеркалах соперника увидев.
   Равнодушно море улеглось
   В цвет зари под блеск опасной бритвы.
  
   4. Отъезд Ольги
  
   В нашем царстве построен забор.
   Отгорожены мы от разлук.
   В нашем дворце установлен закон
   Безумства обнажённых рук.
  
   Там, под старым косым фонарём,
   У разваленных мусорных куч,
   Где вороний оркестр оживлён,
   И начертан магический круг,
   Над заснеженным образом свалки,
   Над сезоном, свернувшим в кювет,
   Как разваленный кабриолет...
   Без следов, без ответов, без свеч,
   Без намёков на чью-то считалку.
   Там, под старым слепым фонарём.
  
   Клетка со львом, и запущенный парк,
   И потушенная заря,
   Мумии мук с околдованной "Катти Сарк",
   К ним ползущая тля.
  
   Там, у заставы оловянных фраз,
   У старинной часовни,
   Где наш сказочный пыл угас
   И рождаются звоны.
   Над водой упенённых рек,
   Над мечтой, заключённой в оковы,
   Как терзанья Иуды Искариота...
   Без наитья, без тени толкового,
   Без намёков на выпавший смех.
   Там, у заставы куртуазных фраз.
  
   В грустном зеркале лица бледны -
   Был разрушен дворец.
   В светлом озере блики видны -
   Наш шалаш без дверей.
  
   5. Гимназическое
   Лестница в небо
  
   Губы зовущие - берега два
   Реки сладострастья ночного безумства
   Шального признания шепчут слова.
   Они мне простят смелый дух вольнодумства.
  
   Прочь все сомнения, прочь все терзанья:
   Слёз, что не пролиты в сладком бреду,
   Тех, что развеяли б дерзость желанья,
   Я на лице у тебя не найду.
   Робкие взгляды нечаянных встреч,
   Первых свиданий несмелые взгляды -
   Всё уместилось в бессвязную речь,
   В ожог поцелуя - любимой награды.
  
   Не надо, не надо, достаточно слов.
   Нам лишь дыханья друг друга важны.
   Нежное пенье далёких миров
   Да ослепительный вкус тишины.
  
   Бред, наважденье,
   Ты вовсе с ней не был.
   Ангелов слышен призывный рожок.
   Лестница в небо,
   Лестница в небо,
   Лестница в небо...
   Смертельный прыжок.
  
  
   6.
  
   От немыслимой тоски
   Не находишь места.
   Как же мне тебя спросить -
   Чья ты там невеста?
  
   От твоих бездонных глаз
   Как мне не рехнуться,
   От своих банальных фраз
   Навсегда очнуться?
  
   Всё немеет на земле
   От твоей улыбки.
   Тихо, тихо. В тишине
   Только звуки скрипки.
  
   7.
   Жди удачи
  
   Пугливо тает первый снег.
   Совсем, как прежде, - жди удачи.
   И мутноватый ветер свеж,
   И он едва заметно плачет.
  
   Ты тихо солнце погаси,
   Вечерним светом дом наполни.
   Но только, знаешь, не грусти
   В своей забытой колокольне.
  
   Ведь тает только первый снег,
   И плачет только воздух скользкий.
   А ты же, парень, не из тех,
   Кто всё забыл и всё забросил.
  
   О прошлом нечего вздыхать.
   Всё будет так, а не иначе...
   И мотыльком в кипящий жар...
   Лети на свет и жди удачи.
  
   Ты слышишь, чтоб не потерять -
   Вперёд, вперёд, не жди удачи!
  
   8.
  
   Изучая тебя и прилежно и нежно,
   Я не брошу летать по тревожащим снам,
   Где, по-прежнему, сухо и очень небрежно
   Тени чьих-то судЕб бьют челом фонарям.
  
   В этих снах ты приходишь в сияньи сирени,
   Очень тихо садишься на старенький стул.
   И тоски и отчаянья шкуру шагреневую
   Твой нечаянно-радостный смех захлестнул.
  
   На огромных пространствах рассыпались дети,
   Забрели в аромат заманивших полей.
   И забытым отчасти, старым-старым балетом
   Увлекли за собой скучных взрослых людей.
  
   9.
   Ностальгия
  
   Это не слёзы, это лишь капельки дикой росы,
   Которые высушит солнечный ветер.
   Это лишь отблеск свистящей косы,
   Срезающей слабые души, как клевер.
  
   Теперь всё прошло, всё умчалось долой,
   Рассыпалось в прах под ударом коротким.
   Давай перережем двуручной пилой
   Стремлениям прошлого нежную глотку.
  
   Подёрнулись пылью шальные года.
   А как же кошмары, по-прежнему снятся?
   Кошмар наяву пережить - ерунда?
   Теперь уже поздно кошмаров бояться!
  
   Не нужно, раскиснув, куда-то спешить,
   И верить кому-то, бредущему мимо...
   Но где взять такие дожди, чтобы смыть
   Следы, уходящие неумолимо.
  
   10.
  
   А есть ли кто во вспоротых ночах,
   Кто сеет свет в тумане декораций?
   И кто бы смело громом мог кричать,
   Не опасаясь, будут ли смеяться?
  
   А если он, к тому же, всемогущ,
   Я брошу в глубь протуберанца:
   "Не дай же, боже, нам любимых мучить
   Забившись в сети гневного румянца!"
  
   Уж, коли он, горазд, за всех решать,
   Пусть повелит жестокостью не бряцать,
   Чтоб от себя любовь не защищать,
   И от себя самих не защищаться.
  
   11. Отъезд Ольги
  
   О, сколько же в этих прощаньях
   Нюансов, волнений и чувств,
   Шальных, откровенных, отчаянных
   Без фальши, рождённой искусно.
  
   О, сколько безумства во встречах.
   И нежности острый толчок
   Вовеки в себе не уместишь -
   Счастливые слёзы в плечо.
  
   И потому-то в жизни скоротечной
   Я ежедневно жажду уезжать,
   Чтоб каждый день прощаться бесконечно,
   И каждый вечер вновь тебя встречать.
  
   12.
   Прыжок в будущее
  
   Шлю в будущее телеграммы.
   Узнать, что будет, я хочу.
   Как блеск ревущей пилорамы -
   В машине времени лечу.
  
   И время послушно вздымает
   Меж пальцев песочную пыль.
   И с болью в груди остывают
   Под левой рукою часы.
  
   Мелькают дней непрожитых рисунки.
   Мне в горло ком - асфальта перегар
   Загнали. Где ж вы, аппетита слюнки?
   Я чувствую, что немощен и стар.
  
   Я в будущем, а что же толку?
   Любимой нет, и я один - старик.
   Зачем пришёл? В стогу искать иголку?
   От жуткой безысходности поник.
  
   Собрав кусочки времени в щепотку,
   Прокладываю путь в назад.
   И чувствую, как молодостью глотку
   Мне полнит. Свежестью объят.
  
   Родных окошек праздничный проём
   В бессмертном цикле распахнёт объятья.
   Не с временем, с пространством мы вдвоём
   Пойдём в судьбу любимую искать.
  
   И всё же почему-то иногда
   Шлю в будущее телеграммы.
   А в небе путеводная звезда -
   Как блеск ревущей пилорамы.
  
  
   13.
  
   Привычно встань, отвесь поклон,
   Утри слезу украдкой.
   И, чтобы был, низвергнут трон,
   Раскрой его загадку.
  
   Устав от повелений
   Увенчанных повес,
   Отправься в сад весенний,
   А лучше - просто в лес.
  
   Как в зеркале детален
   Улыбчивый оскал.
   При помощи печали
   Ты сам его сваял.
  
   В костюме пилигрима
   Пройдись перед крыльцом...
   Тебе не хватит грима,
   Чтоб защитить лицо
  
   От ядовитых реплик
   Хромающей судьбы...
   Раскачивают петли
   Фонарные столбы.
  
   В таких забавах знатных
   Ты преуспел с трудом,
   Как тот король без платья,
   Покинувший свой дом.
  
   Так что же остаётся?
   Смириться и забыть?
   Но пепел в сердце бьётся.
   И значит - нужно жить.
  
   14.
  
   Пускай тебе привиделось, что я навек ушёл
   В один из дней, что был под вечер гадок.
   В забытом кабаке в углу поставил стол
   И на стаканном дне всю ночь искал осадок.
  
   И рассказал тебе догадливый храбрец,
   Как я умчался на карете с дамой.
   Про то, как много лет в теченье быстрых рек
   Был слышен шёпот на рассвете раненом.
  
   Пусть сообщили только для тебя
   В беседах строго конфиденциальных,
   Что уж давно я встречи променял
   На звук одной мелодии прощальной.
  
   Забыл, ушёл, отчаянный ловец
   Чужого счастья бешеной отравы.
   Его умчало в леденящий смерч
   На отчужденье уличной потравы.
  
   Когда над нашим тихим городком
   В горбатом клюве злую весть носило,
   Я не вернулся в твой заветный дом...
   И всё несла неведомая сила.
  
   И лишь когда над пьяной головой
   Вдруг прекратило передачу снега,
   Я преклонился тихо пред тобой
   Лишь в первый раз почти за четверть века.
  
   15.
  
   АКВАРИУМ
  
   Предисловие
  
   Жизнь - просто аквариум,
   Ограниченный рамками горизонта,
   Где лилово-блекнущими араукариями -
   Наши бденья в глазах мастодонта.
   Красиво и нежно, как в старом романе,
   На стёклах аквариума и его дне
   События развиваются в авторском плане
   И почти так же, как в его голове.
   Только дурманящие и почти неощутимые
   Запахи нашей памяти
   Забываются, забиваются
   В лохмотья яркого грима.
   Поставьте же им памятник.
  
   1 На виду
   Шарик летает
   Красочно, яростно, грозно, неясно пугая.
   Шарик летает...
   Или не летает,
   А просто безжизненно так повисает,
   Что кажется, может...
   Или увядает?
   Хватает, хватает, хватает
   За душУ...
   Или - просто трушу,
   Что он исчезает?
   Но шарик летает...
   Или... не летает?
  
   2 Невидимо
   Видимо-невидимо трескотни
   В наше окошко
   И в ваше окошко.
   Пусть даже немножко
   Или понарошку...
   Кому? Почему? Объясни.
  
   Не видимо-видимо мало
   Теряемся мы в догадках,
   В нелепых, порою, догадках,
   И утро вдыхаем украдкой.
   Такой удивительно гладкий
   Аквариум закачало.
  
   3 Действия
   Спокойно ждём,
   Спокойно пьём,
   Спокойно улыбаемся...
   Спокойно крик в душе убьём,
   Спокойно растеряемся...
  
   4 При свечах (сонет)
   Событий нет, гори свеча.
   Замкнуло вдруг в орбите.
   Там ты живёшь, где ж я лечу?
   Кто видит, подскажите.
  
   Свеча гори, и горя нет,
   Тому, кто в темень крУжит?
   Тому ж, кто видит солнца свет,
   Аквариум не нужен.
  
   Но ты гори, свеча, гори.
   И не рыдай напрасно:
   В аквариуме фонари -
   Их ставят не напрасно.
  
   Ну, что ж, - пусть эти фонари
   Тепло заменят от земли.
  
   Эпилог
   Аквариумы бьются буднично и почти глупо,
   Когда нет причин для отхода.
   На осколках всегдашнего былого уюта
   Остаются бензина фиолетовые разводы.
  
  
  
   16.
  
   "... ибо они не ведают, что творят..."
  
   Не будто как, а вдруг как будто
   Летел немыслимый косяк,
   Свистел неистовый костяк стай
   Над бесконечным "нетто-брутто".
  
   Гремело, корчилось в глуши вЕк,
   Блестело радужным оскалом
   Плаката дёрганье усталое,
   Где "нетто-брутто" - человек.
  
   Вот тара плюс кустик чего-то серого,
   Грязно-серого - уточнение.
   Как понять, оценить его
   Дёрганье
   Мыслей неспелых.
   Нетто делить на брутто -
   Может ли быть глупее?
  
   17.
  
   На далёких и пыльных дорогах
   Напечатаны наши слова,
   Как предчувствие скорого срока
   Привнесенья двойного тепла.
  
   Было это, пожалуй, недавно.
   Там рождался в дремучих дождях
   Ветер грустного нашего завтра
   На останках листвы октября.
  
   Я чуть-чуть опечалился прошлым,
   Хоть жалеть, право, нету причин.
   Так создали мы каменный остров.
   Пусть пустой, но какой уж смогли...
  
   18.
  
   Вот грянул нежданно и возраст библейский,
   И что-то свершилось, и что-то не так.
   На фоне, кричащем обёрточным блеском,
   Порою так хочется сжаться в кулак.
  
   А двери сегодня, забыв про запоры,
   Стремятся в пустую, холодную мглу.
   Туда, где Пилат, неземной и упорный,
   Спешит за порог, на твой внутренний суд.
  
   Так вот ты какой, заходи, не смущайся,
   Пора подвести нам итоги с тобой.
   Ты, верно, по снегу, как прОклятый, мчался
   В своём отороченном красным хитоне...
  
   Вот грянул нежданно и возраст библейский,
   И новый Пилат спит и видит тебя.
   На ветхом кресте взвит Христос Иудейский...
   А будешь ли ты за заслуги распят?
  
   19.
  
   По мне на свете нету звуков,
   Дороже, явственней и ближе,
   Чем шёпот милой, голос друга
   И поступь звёзд о нашу крышу,
  
   Над бригантиной говор ветра,
   Ребёнка смех под пенье мамы
   И, лишь одно на целом свете,
   Под утро ровное дыханье.
  
   20.
   Перспектива
  
   Паутина раскинулась с ветки на ветку
   На крутом берегу.
   И зловещий паук кровожадной походкой
   Поспешает беззвучно,
   Выплетая беду.
   Посмотрите, как он устремляется в лес
   На другом берегу
   И ползёт по деревьям до самых небес,
   Поклоняясь измученно
   Своему серебру.
  
   Вот на солнце взобрался и греет живот.
   В нём мушиная кровь закипает.
   Человек тоже к солнцу поближе ползёт,
   Паутиною слабых сплетая,
   Подвернувшихся мушек сжирает.
  
   21.
   Поезд
  
   Ах, мой спутник долгожданный,
   Мой отчаянный певец,
   В рельс линейки странно-странно
   Рассыпаешь дрожью скерцо.
  
   Не завистливый, не гордый,
   Ты по свету встречи сеешь,
   И разлук пустые годы,
   И прощанья на рассвете.
  
   Ты зачем неловко будишь
   Сизых крыш дремотный шелест,
   Гулко рвёшь железной грудью
   Станций финишную ленту?
  
   Потому пою я гулко
   Над уставшими домами,
   Чтобы жили сердца стуком,
   Кто во мне и те, кто с вами.
  
   Потому я к вам врываюсь
   В вашу необыкновенность,
   Потому, что воспеваю
   В грозный век святую верность.
  
   22.
  
   Нет сил писать...
   устал, поник, сломался....
   Ответа нет
   И нету сил, идти.
   Ты где, мой добрый ангел, затерялся?
   Прости меня, прости меня, прости...
  
   Не дай нам бог, друг другу надоесть,
   Чтоб нежность губ и свежесть их, и голос
   Смешались с душным воздухом экспресса.
   И я забыл, как пахнут твои волосы.
  
   Не дай нам бог, любимая, забыть,
   Как долго мы не жили, а терзались
   В безудержном волнении игры
   Чужой и непослушной нам гитары.
  
   Не дай нам бог друг друга обмануть
   И изменить своей нетленной вере,
   И гнать со свистом робкую весну,
   И верить, что все кошки ночью серы.
  
   23.
  
   Солнце садилось из низкого неба,
   Тучи припухшие в кровь искусав,
   Будто из ночи краюхою хлебной
   На землю остывшую медленно пало.
  
   Мир перевёрнутый, если вглядеться,
   Виден был моря свинцовым восходом.
   Только куда же взошедшее делось?
   Темень кромешная плетью в лицо.
  
   Но из прохожих никто не увидел,
   Не удивился, и плакать не стал.
   Только один бедолага забылся,
   Встал на колени и солнце искал.
  
   Память недобрую шутку сыграло
   В скользкой, противной, навязчивой мгле:
   Только что пламя восхода блистало
   В его перевёрнутой вниз голове.
  
   24.
   I.
   На пня круги упал смолистый день,
   И поползла от горизонта тень...
   От горизонта до твоей руки.
   Но ты не верь словам моим.
   Всё, что твоё - не всё тебе.
   Как грустный образ сохрани
   Мои слова ... об этом дне.
  
   Что из того, что солнце встало,
   И запели птицы.
   Ведь, это утро, и эти плечи...
   И тихо катятся слезинки
   По твоим ресницам.
   Ещё не вечер, милая. Ещё не вечер.
  
   II.
   А вечером другого ты обнимешь,
   Себя обманывая с ним,
   Но прав останется один лишь,
   Который мимо проходил.
  
   Он видел всё, и, право, всё не ново.
   Откройте окна, пусть звонят в колокола,
   Кричите что-нибудь нелепо, бестолково,
   Чтоб только не кружилась голова...
  
   Поэтому, mon chere amie, прощайте.
   Прощайте и простите мне за то,
   За то, что вы наверняка играете,
   А я живу по принципу лото.
  

25.

   Неклассический венок сонетов на итальянский манер
   I.
   ....Тогда исчезнешь ты внезапно,
   Забыв лишь слабый запах грёз,
   И отчужденья горький запах,
   И на расчёске прядь волос,
  
   Когда, как будто львиной лапой,
   Мне душу раздерёт вопрос,
   Когда не в силах в грудах праха
   От спиц Фортуновых колёс
  
   Ждать, как в подставленный висок
   До нестерпимости железный
   Судьбы ударит молоток...
  
   Тогда вернись на голос грешный,
   Не будь от ревности жестокой,
   Останови уход свой спешный.
  
   II.
   Не будь от ревности жестокой,
   Останови уход свой спешный.
   Пусть хоть однажды издалёка
   Мне зазвучит твой шёпот нежный.
  
   А если я желаю много,
   И просьбы гулко безнадежны,
   То крикну сам вознице: "Трогай!"
   И плетью сам по коням взбешенным.
  
   Но ты совсем уйти не сможешь,
   Навек останется со мной
   Твоих улыбок, жестов прошлое.
  
   Мне вынес времени прибой
   Счастливых дней карманный космос
   В светилах глаз и образ твой.
  
   III.
   Счастливых дней карманный космос
   В светилах глаз и образ твой,
   И родинок - созвездий россыпь
   Над неизведанной рукой,
  
   Надгробий слов печальный Остов
   В их разобщённости пустой,
   Несуществующие росы
   Над существующей тобой -
  
   Вот всё, что у тебя ворую,
   И пусть уносится в века
   Лишь одинокий поцелуй.
  
   О, милая, ты так близка,
   Что мой печальный поцелуй
   Запутал волосы слегка.
  
  
   IV.
   Что мой печальный поцелуй
   Запутал волосы слегка,
   Тебя пусть вовсе не волнует,
   Как неудачная строка,
  
   Коль наши тропы повернуло,
   А на моей, наверняка,
   Твои следы как ветром сдуло
   И унесло за облака.
  
   А если ты забыть не сможешь,
   Я только этим буду жить...
   А неизвестность ночью гложет.
  
   О, если б смог я рядом быть
   В тот миг, о, мой великий боже,
   Когда смогла бы ты простить.
  
   V.
   В тот миг, о, мой великий боже,
   Когда смогла бы ты простить,
   Я, счастьем на колени брошенный,
   Не смог бы даже говорить.
  
   Но это как спектаклик грОшевый:
   Колени, слёзы, полюбить, забыть,
   Благоговеть, разлуку спрятать в ножны,
   Шептать "люблю"... Увы, здесь нечем крыть.
  
   Такое слагается мнение;
   Неистовый Дантов круг -
   Цикл високосного времени.
  
   Но это досужий слух.
   Только бы всё, как мгновение
   Пружиною тающих губ.
  
   VI.
   Только бы всё, как мгновение
   Пружиною тающих губ.
   Только бы, как дуновение
   Ветра, от зноя упругого,
  
   К нам снизошло озарение
   Радугой, врезанной в луг;
   Семизарядным гребнем
   Выброс с привычного круга.
  
   За подлинность чувства такого
   Многое можно отдать,
   Не говоря ни слова.
  
   Разве же можно сыграть
   Моря свеченье ночного,
   Намазанного на гальку?
  
   VII.
   Моря свеченье ночного,
   Намазанного на гальку.
   Моря клочки парниковые
   Залиты в чаши базальтовые.
  
   Плесень из лунного рога
   Будто дорожка из талька.
   Сделался месяц тонким,
   Вырезанным из кальки.
  
   Тени на скалах картонных,
   Перемещения плавные
   Прячут от глаз удивлённых,
  
   Словно скрещённые шпаги,
   Только тебе покорные
   Ножницы для бумаги.
  
   VIII.
   Только тебе покорные
   Ножницы для бумаги
   Вырежут вдоль горизонта
   Лишь мне недоступный лагерь,
  
   Забор, неподвластный штОрмам,
   Бровей неприступные стяги.
   И только органным аккордам
   Открыты забитые ставни.
  
   Милая, быть не прощённым
   С тобой на одной планете
   Невыносимо сложно.
  
   В трепетно гаснущем свете
   Еле послушными ножницами
   В клочья забор успей!
  
   IX.
   Еле послушными ножницами
   В клочья забор успей.
   Без этого невозможно мне
   Ворваться в заветную дверь.
  
   Однако твоё прощение
   Не вправе мне душу согреть...
   Позволь хоть одно мгновение
   В лицо тебе грешно смотреть.
  
   Позволь лишь когда-то однажды
   К рукам твоим нежно припасть,
   Узнать твои губы влажные.
  
   Я это как ценный запас,
   Как нечто волшебно-воздушное,
   Укрою на донышке глаз.
  
   X.
   Как нечто волшебно-воздушное,
   Укрою на донышке глаз
   Всё то, что самое нужное
   И что не осилить разуму:
  
   Изменчивый север вьюжный
   В стремительной снежной пляске,
   Мерцающий воздух южный
   В созвездьях небесной маске
  
   В твоём украшении вечном,
   Совсем, ну, совсем неизведанная,
   Как ветры грядущего вечера.
  
   Быть может, кому-то преданная,
   Как полумраку свечи,
   Взметнувшись в своих подсвечниках.
  
   XI.
   Как полумраку свечи,
   Взметнувшись в своих подсвечниках,
   Вручает оплывший вечер
   Заботы нагар заплечный,
  
   Когда уже верить нечему
   И вовсе не хочется жить,
   Сплетен злых, наговоров речи,
   Свои горести мне вручи.
  
   Отголосков словесного смога
   Холод липкий к тебе не пристал:
   Грязь очистил мой снег у порога.
  
   Я природу на помощь призвал...
   Без тебя, как без близкого бога,
   Невозможно хоть что-то создать.
  
  
   XII.
   Без тебя, как без близкого бога,
   Невозможно хоть что-то создать.
   Я бы верность забытую, строгую
   Божеством этим близким назвал.
  
   В нём душа отдыхает немного.
   И хотя, ему нету названия,
   Перед ним мои страсти убоги...
   Только вот - почему-то слеза...
  
   Куда исчезает голос?
   И зелье предательства пьёт
   По воле греховного полюса
  
   Морщинами смятый рот.
   Приходит библейский возраст
   И требует дать отчёт.
  
   XIII.
   Приходит библейский возраст
   И требует дать отчёт,
   И судит неистово строго,
   И с нетерпением ждёт.
  
   Ждёт покаянной прозы,
   До спазм иссушающей глотку.
   А внутренний голос грозный
   Для казни готовит плётку.
  
   Голгофою многогранной
   В тени от чужого креста
   И телом ещё не снятым
  
   Заброшена божья блесна
   По небу зловеще и странно,
   Лишая спокойного сна.
  
   XIV.
   По небу зловеще и странно,
   Лишая спокойного сна
   С ужасно небритым туманом
   Гуляет седая луна.
  
   Пью с жадностью воду из крана,
   Но мысли усохли до дна.
   С каким-то нелепейшим планом
   Нелепо стою у окна.
  
   Над грузным лбом земли
   На фоне дней и лет,
   Все чувства притупились.
  
   Сквозь приглушённый свет
   К барьеру "тридцать три"
   Тащусь навеселе.
  
   XV.
   К барьеру "тридцать три"
   Тащусь навеселе.
   Здесь ничего не скрыть,
   Судьба идёт след в след.
  
   Как смел, не сотворить
   Твоё своим тебе?
   Барьер. За прошлым выстрел.
   И компромиссов нет.
  
   В мерцанье пламени и шлака
   Меня определят на снос
   За то, что предал в жизни главное.
  
   Но только я хвачусь всерьёз,
   Тогда исчезнешь ты внезапно,
   Забыв лишь слабый запах грёз.
  

Литературное приложение, которым самокритичный автор пытается пригвоздить себя простым и лаконичным языком к собственной безграмотности:

   * СОНЕТ
   Сонет - стихотворение из 14 строк.
   Существует  два основных вида сонета - английский и итальянский. Отличие  между ними - в композиции и рифме. Итальянский состоит из двух четверостиший и двух трёхстиший. Английский же  -  из трёх четверостиший и заключительного двустишия. 
   Сонет - интеллектуальный жанр лирики. Каждая строфа - это шаг в развитии единой диалектической мысли. В связи с этим  требования к сонету предъявлялись следующие:
  -- возвышенная лексика  интонации,
  -- точные и редкие рифмы
  -- запрет на переносы и на повторение знаменательного слова в одном и том же значении.
   Родился сонет в 13 веке в Италии
   Есть у него даже создатель -  адвокат, поэт Якопо да Лентини, живший в Палермо в начале 13 столетия. Высшая точка  в развитии итальянского сонета связана  с творчеством  Петрарки. Прекрасные сонеты создали такие поэты, как Т.Тассо, Микеланджело (да, да, тот самый Микеланджело, вы не ошиблись!), Дж.Марино и др. В 18 веке популярность сонета в Италии заметно падает, вплоть до 19 века (творчество Дж. Леопарди).
   В Италии зародился и венок сонетов. Наверняка, вы слышали такое словосочетания. Венок сонетов -это цепь из 15 сонетов, где 14 стихотворений образуют кольцо, т.к. последняя строка каждого сонета повторена в первой строке следующего, последняя же строка четырнадцатого стихотворения повторяет первую строку первого. Вот как сложно и просто одновременно. Но, если мастерски написано, то как  красиво! Пятнадцатый сонет называется магистралом и состоит из первых строк всех четырнадцати остальных, причём именно в том порядке, в каком они следуют один за другим.
  

Авторское послесловие

   Когда я приступал к созданию этого, с позволенья сказать, произведения, у меня была только одна идея сюжета и больше ничего. А началось всё с того, что сын предложил мне написать какую-нибудь фантастическую повесть, тут же подарив генеральную линию фабулы. История интеллигентного человека, идеалиста и романтика, способного перемещать своё сознание в голову новорожденного телёнка и родившегося в телячьей шкуре после расстрела - вот и всё, что у меня было. Казалось, такой небогатый набор ограничит мои стремления небольшим рассказом в 6-8 страниц. Но по мере того, как в сюжете появлялись новые лица, становилось ясно, что фантастическая составляющая фабулы будет неполной, если хоть как-то не отразить характер главного героя. А какой же главный герой без героини? Появление Ольги очень беспокоило меня, поскольку лирические моменты до этого никогда меня не занимали. Вернее, я просто боялся не справиться с ними. И действительно, всё валилось из рук, стоило мне начать придумывать девочку с зелёными глазами. До последнего момента я оттягивал написание глав, связанных с эти милым созданием. Другие герои оживали, худо-бедно обрастали литературным мясом, а удивительная Оленька всё никак не желала посетить меня. Но однажды случилось чудо. Утром я проснулся с осознанием того, что видел во сне свою героиню. Очень живо я представил её себе и полюбил, как любил её мистический нарком. Все немногочисленные лирические сцены родились одним днём. Я писал, понимая, что удаётся не всё. Не хватало слов, чтобы изобразить милую девочку, которую сам-то видел отчётливо и ясно. Но, ей богу, перечитывая сцену прощания на вокзале, я даже пустил нескромную авторскую слезу. Я любил Оленьку любовью Ненарокомова, я сам хотел пережить всё, что пережил он. На три месяца я стал Сергеем Сергеевичем, иногда даже он управлял мною, уводя из реальной жизни. Появление Ольги сделало процесс написания удивительным и волнующим. Я попросту жил рядом с ней, да простит меня любимая супруга.
   В декорациях же повести всё банальным образом давно известно и писано-переписано. Что мог я сюда добавить нового, кроме какого-то подобия собственной трактовки исторических событий и эклектизма? Пожалуй, ничего. Поэтому до самого последнего момента я не решался прочитать все главы подряд, опасаясь, что целостность произведения будет нарушена, а сюжет покажется скучным и никчёмным. Но, наконец, настал момент, когда это нужно сделать. Итак, начну. Хм, что-то в этом есть, ободряю я себя. А получилась ли, в конце концов, читабельная вещь - судить вам. Но, честно говоря, я никогда не думал, что писать целиком и полностью выдуманную историю так тяжело и сладостно. Решусь ли я ещё когда-нибудь на это?
   вторая редакция, 18 апреля 2012 г.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   81
  
  
  
  


Популярное на LitNet.com В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) М.Зайцева "Трое"(Постапокалипсис) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Освоение Кхаринзы"(ЛитРПГ) Eo-one "План"(Киберпанк) Н.Александр "Контакт"(Научная фантастика) Е.Шторм "Мой лучший враг"(Любовное фэнтези) Е.Мэйз "Воровка снов"(Киберпанк) Р.Прокофьев "Стеллар. Инкарнатор"(Боевая фантастика) Д.Черепанов "Собиратель Том 3"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"