Измайлов Константин Игоревич: другие произведения.

Информация о владельце раздела

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
  • Аннотация:
    Приглашаю к сотрудничеству издателей. В ближайших планах издать несколько книг для детей и взрослых: сборники прозы, сборники стихов. Издавался. Здесь в основном всё о себе, в основе любого произведения - собственный опыт.

 Я родился в самом красивом месте на земле - на Южном Урале, в Челябинской области, в предгорьях хребта Таганай (Национальный парк "Таганай"; в переводе с башкирского - "Подставка луны"), в тихом старомодном городке Куса, в семье Первого секретаря райкома комсомола. Папа, Игорь Николаевич, был учителем, коммунистом, лектором, публицистом. А ещё в самом начале своего трудового пути был солистом самодеятельного хора в посёлке Магнитка Кусинского района, куда попал после распределения (он обладал лирическим тенором и был солистом Ансамбля песни и пляски Уральского военного округа). Мама моя, Любовь Ивановна, до замужества работала лаборантом хим. анализа на горной шахте и пела в том же хоре. На одной из репетиций папа, спев свою любимую "Песню первой любви" Арно Бабаджаняна, повернулся к хору и увидел в первом ряду свою будущую жену - маму...
 
 Папа всегда был и останется для меня примером чести и порядочности, примером истинной интеллигентности и самоотверженного служения Родине. Мама для меня была самым ласковым, самым нежным и самым мудрым человеком на земле. Ближе и дороже этого человека у меня не было.
 
 Мои предки по маминой и папиной линиям - Уральцы.
 
 Папа родился в семье офицера-кавалериста Красной Армии Измайлова Николая Петровича, погибшего в самом начале Великой Отечественной войны, когда папе было четыре годика. Его овдовевшая мать - моя бабушка, Измайлова Федосья Николаевна, - дочь революционера, погибшего в Гражданскую войну, - одна растила в тяжелейшие военные и послевоенные годы пятерых детей, успевая работать наравне с мужиками на металлургических заводах и вести деревенское хозяйство с огородами и скотиной. Как она вспоминала, именно картошка и молоко спасали их тогда от голодной смерти. К слову сказать, судьба у моей бабушки была потрясающей, ведь кроме всех испытаний, выпавших на её долю (впрочем, как и у многих в то время), она ещё и отбыла срок в местах лишения свободы за кулёк муки, украденный ею из заводской столовой для своих голодных детей.
  О жизни в тех местах "не столь отдалённых" она никогда не рассказывала. Но если разговор заходил о каком-то знакомом ей человеке, который также бывал в тех самых местах, она всегда отзывалась о нём примерно так: "О, этот человек умный - он в тюрьме сидел!" - И многозначительно трясла указательным пальцем при слове "тюрьме". А ещё именно от неё я впервые в своей жизни узнал о том, что есть такие люди, которые называются "масонами". Что же это за люди такие, я тогда с её слов не совсем понял, но то, что они какие-то необыкновенные, особенные, скрытные, невероятно сильные, даже могущественные (тогда же узнал и это слово), с какой-то своей вечной тайной, объединяющей их в братский союз, это я понял уже тогда, ещё будучи детсадовцем.
 Баба Феня была уникальной личностью - цельной, породистой, сильной, очень интересной! Она всегда говорила: "В нас - Измайловых - течёт кровь турецких князей!" Почему именно турецких и откуда она взяла такие сведения, этого она не объясняла, но весь вид её при этих словах заставлял верить ей беспрекословно (вообще-то, в Измайловых есть, всё-таки, турецкая кровь, если посмотреть на историю возникновения рода: ещё в 14 веке бежал из Османской империи в Россию турецкий полулегендарный авантюрист по имени Шаи (Шай), где принял православие под именем Иоанн и женился на русской девице Марии, став Иваном Ивановичем Шаиным (или Шаниным); так вот, от правнука его Измаила и пошли Измайловы, верно служившие конюшими и воеводами вначале великим Рязанским князьям, а затем великим Черниговским и великим Московским; за верность им дарованы были великими князьями обширные земли и дворянство; таким образом, Измайловы - древний дворянский род, один из тридцати самых знатных родов России при Иване Грозном, как писал историк Владимир Соловьёв... Так что не так уж удивительны на самом деле слова бабушки о крови турецких князей). Федосья Николаевна обладала сложным, взрывным, амбициозным характером, оригинальным умом, несгибаемой волей, была целеустремлённой и настойчивой в достижении цели. Казалось, для неё не существовало преград и страха, словно весь мир лежал у её ног. Она смело входила в любые кабинеты и громко, сжав кулаки, представлялась: "Я дочь зарубленного белогвардейцами революционера, жена погибшего в войну офицера, одинокая мать пятерых малолетних детей!" - После этого решительно подходила к столу растерянного правителя и со всей силы била по столу кулаком, требуя того, ради чего пришла. Испуганный правитель вскакивал и начинал её успокаивать: "Успокойтесь, пожалуйста, мы немедленно всё исправим! Немедленно! Сию же минуту! Только у... у... у... успокойтесь...". А при встрече с ней, некоторые из сильных мира сего говорили ей: "Слушайте, Федосья Николаевна, у меня уже волосы начинают шевелиться на голове, когда вас вижу..." - "Подождите у меня, - грозила она им пальцем, - это ещё цветочки, ягодки будут потом!"...
 И при всей этой внутренней мощи, при всём этом вулканическом напоре характера, этой, казалось бы, необузданной грозной стихии чувств и интеллекта, она умела веселиться, была музыкальной, пела только ей известные песенки и частушки, с какими-то необычным говорком, даже не южно-уральским, и не "кусянским" (есть и такой), а с каким-то своим, неведомо откуда приобретённым. Была неповторимой рассказчицей со своими только ей присущими словечками и оборотами, от которых иногда просто бросало и в дрожь, и в пот. Знала море интереснейших историй - полу-легенд, полу-небылиц, - но всегда уверяла, что это истинная правда. Мы, её внучата, тонули всегда в магии её рассказа, то падая со смеху, то цепенея от белого страха, особенно тёмными ненастными вечерами, когда за окнами выл ветер, сверкала молния и рыкал гром. Она обладала опять-таки уникальным самобытным юмором, писала стихи, смелые проникновенные письма (в том числе и сильным мира сего), вела дневники. И станцевать могла, да ещё на выбор любой танец (кстати, папа пришёл в армию уже готовым артистом: он и обладал прекрасным лирическим тенором, и знал уйму песен, и танцевал любые танцы - хоть вальс, хоть фокстрот, хоть каленочку...). Блины пекла очень толстыми, но вкусными. Когда её спрашивали: "Почему такие толстые?" - Она отрезала: "Чтоб быстрей наедались!" Любила жирную пищу. Всегда, когда посылала кого-нибудь в магазин за мясом, строго наказывала: "Поснятину не бери!" Когда жарила яйца, свиного жира клала столько, что яйца плавали в сковороде. Она даже в брагу зачем-то лила подсолнечное масло. А если кто-то корчил лицо, говорила: "Не нравится - не пей. Я выпью!" Именно у неё я впервые попробовал хмельной напиток: компот с добавленными в него дрожжами, естественно, забродивший. Мне, детсадовцу, и сестре компот тогда не очень понравился. На моё замечание, что это скорей брага, чем компот, она ответила: "Пейте! Детям дрожжевой напиток полезен. Его даже в санаториях прописывают больным! - И добавила, выпив стакан, и крякнув: - А мне нравится!" Чай у неё всегда был с травой. Зверобой там точно был, но и ещё какая-то, скорее всего, её любимая трава - ревень. У неё и варенье было всегда из ревеня. И её совсем не интересовало, нравится оно нам или нет - она всегда его всем накладывала под блины или оладьи, да помногу. Мёд у неё тоже всегда был (вообще, в своё время она на мёде сколотила хороший капиталец), но давала его не каждый день и только не больше столовой ложки, как в награду за чисто выметенный двор или аккуратно выложенную поленницу у ворот. В чай, опять-таки не спрашивая, всем сразу клала по нескольку ложек сахару. Папа её иногда спрашивал: " Мам, ну почему ты не спрашиваешь, может, кому-то не надо сахару?" - На что баба Феня недовольно отмахивалась: "Да ну вас! - не поймёшь, что вам надо!" Кстати, и солила, и перчила она в тарелки всем тоже не спрашивая: поставит тарелки, к примеру, со щами перед каждым, и тут же без разговоров всем в тарелку солит и перчит. Папа снова её спрашивал: "Мам, ну почему ты солишь и перчишь всем не спрашивая, может кому-то не надо так солоно или так остро?" - "Да ну вас! Прямо такие стали все из себя!" Всегда у неё был ядрёный напиток "гриб". Естественно, её не интересовало, нравится нам этот напиток или нет - наливала и всё тут. У неё всегда были козочки, потому всегда поила нас утром, днём и вечером только козьим молоком. Понятно, нашего желания не спрашивала. И стаканы у неё всегда казались почему-то очень большими, какими-то просто ненормально большими, словно это были мутанты! Хотя, мне козье молоко нравилось и я всегда с удовольствием выпивал свой стакан, а ещё втихаря, если удавалось, и стакан сестры. Именно у бабы Фени мы с сестрой полюбили сало, которое она сама и солила (покупала-то она больше сало, чем мясо). Картошку варила в двухведёрном котле на печи в бане, чтобы всем хватило - и нам, и свиньям... Если моя сестра с двоюродной сестрой задерживались допоздна на танцах, то она, тихо притаившись в ночной мгле, терпеливо в течение часа поджидала их у ворот с пучком свежей отборной огненной крапивы, прямо звенящей своим жаром. И как только внучки подходили к воротам, она из мглы, как привидение, встречала их нестерпимо жгучими "поцелуями" по самым мягким девичьим задним местам, приговаривая: "Не будете шляться по ночам, язвите вас!" Естественно, девичий визг посреди ночи, суматоха, собачий лай по всей улице и всё такое... А она, знай себе, бегает за ними и всё "целует" и "целует", всё приговаривает и приговаривает! Она имела настоящий дар гадания на картах. Особенно этот её дар ценили эти же самые зреющие девицы - внучки: они её часто просили погадать им на какого-то там короля или просто так, что же им ляжет... И вот вечером, они все без лишних слов сосредоточенно усаживались за круглый стол под большой тусклый абажур и баба Феня серьёзно и ответственно, надев свои большие старые очки, гадала им о дальних дорогах, нечаянных хлопотах, интригующих встречах, будоражащих чьих-то интересах, к примеру, червонного короля или крестового вольта, то и дело поплёвывая на пальцы... А внучки слушали её, затаив дыхание, а иногда и разинув рты, то ахая, то охая, то нетерпеливо прося: "А что, что дальше-то?". Я-то всё подмечал, ведь тут же был возле стола...
 С ней до конца своих дней жил самый старший наш с сестрой двоюродный брат - Игорь - сын старшей дочери бабы Фени - красавицы тёти Риммы, умершей молодой, не пережив развода с любимым мужем. Игорь писал стихи, сочинял песни, играл на гитаре, переписывался с ВИА "Ариэль", даже писал им песни. Никогда не забуду, как тихими вечерами мы - внучата бабы Фени: родные и двоюродные братья и сёстры, - забирались на сеновал, падали на ароматные и шелестящие волны недавно скошенной травы и слушали пение Игоря под гитару:
 
 Студентка практикантка входила в класс не смело...
 
 или:
 
 Этот мир такой огромный без сомнения!
 Папа с мамой дарят детям в день рождения...
 
 или уже свою:
 
 А у нас вот досада: вся любовь мимо сада...
 
 А солнце садилось. Деревня Злоказово совсем затихала. Уже и Игоря не было видно. Только в полутьме был слышен его голос под мягкий аккомпанемент семиструнной гитары:
 
 Выхожу один я на дорогу.
 Сквозь туман кремнистый путь лежит.
 Ночь тиха. Пустыня внемлет богу
 И звезда с звездою говорит...
 
 На эти стихи любимого своего поэта Лермонтова (как и моего, кстати) он написал эту музыку. Музыка мне очень нравится. Думаю, что когда-нибудь её узнают все.
 Несомненно, Игорь был талантливым исполнителем, настоящим музыкантом и поэтом. Мы все были очарованы его глуховатым голосом, бархатистым звучанием гитары, его мелодичными песнями и романсами, часто собственного сочинения или на стихи Лермонтова, Есенина, Ахматовой, Заболоцкого, Ахмадуллиной, Высоцкого... Так что мы приезжали на летние каникулы не только к бабушке, но и к Игорю... Вообще, в Злоказово было хорошо! Там был яблоневый сад, была банька среди картофельных грядок, был наш любимый амшанник, где ночевал всё лето Игорь; там, сидя на кровати в своей любимой фуфайке и с папиросой в зубах, он сочинял песни, стихи..., там мы - его двоюродные братья и сёстры - любили засиживаться "в гостях" у него: слушать его, вести беседы с ним о музыке, песнях, стихах, вообще, рассуждать об искусстве, там была наша территория, куда никогда не входили ни бабушка, ни родители (папа называл амшанник нашей "Олимпийской деревней"). Там был сеновал всегда со свежескошенным сеном, где мы играли в жмурки, боролись, бесились, а ещё, забравшись повыше, где помягче, отдыхали после деревенских работ, мечтали, спали, наконец, слушали пение Игоря. Там была собака на цепи по имени Джульба - большая, чёрная, как смоль, умная, весёлая и всеми обожаемая. С Джульбой можно было погулять по деревне. Но она каждый раз вырывалась и тогда держись куры, гуси, петухи! Через несколько часов заявлялась вся в перьях, сытой, усталой, но довольной, с окровавленной мордой и с несколькими в зубах мёртвыми курами. Их она аккуратно оставляла посреди двора - это она нам: делилась. Бабушка, увидав их, менялась в лице, начинала беспокоиться, охать, ругаться: "Ох, опять, язвите, всех кур в деревне пожрала, зверюга ненасытная! Ох, опять всю деревню с вилами подняла на нас! Ох, нечистый дух, что делать-то! Игорь, - кричала она вне себя, - ты пошто опять отпустил-то её?" - "Я не отпускал, она сама вырвалась!" - "Ты что, хочешь чтоб нас на вилы подняли?" - "Ничего я не хочу! И никто нас не поднимет, пусть только сунутся!" - "Ох, спалят дом! Ох, пристрелят эту глотку бездонную и нас всех заодно! - И уже Джульбе, которая смирно сидела в этот момент у конуры: "Ох, пристрелят тебя когда-нибудь, змеюка прожорливая!" - Джульба пряталась в конуре и оттуда только жалобно скулила. В общем, раскаивалась. А бабушка, всё ругаясь, хватала кур и куда-то их уносила... И не только за Джульбу ругала бабушка Игоря, но и за то, что он много курил папиросы. Помню, всегда "Любительские". А мне нравилось нюхать его дымок. Я даже тянул нос к его губам, когда он пускал серые колечки. Был он худым, чёрным, с большими голубыми глазами на выкате и большим кадыком в горле. Наверное, в своего отца...
 Игорь умер в тридцать лет или того меньше от туберкулёза. Похоронен в Троицке (лежал там полтора года в туберкулёзном диспансере, там умер, там и похоронен). Последний раз я его видел за год до смерти там в диспансере. Был он очень худым, очень голодным и очень радостным, что мы приехали к нему...
 Но вернёмся ещё немножко к Федосье Николаевне. Про меня она всегда говорила: "Вылитый дедушка, Николай Петрович: такой же красявый, ладно сбитый, плотнотельный! И улыбка такая же, и походка такая же, и кость такая же!" И ловила меня в свои мягкие объятия, с каким-то терпким, только ей присущим ароматом... Именно она мне вдруг взяла и подарила пианино, которое вот уже больше тридцати лет со мной идёт по миру. И, думаю, так и будет идти до самого гроба... Да, бабу Феню вспоминать можно бесконечно - грандиозный был человек!
 То, что этот человек, как я уже сказал, одна вырастила пятерых детей в тяжелейшие военные и послевоенные годы, и при этом всем дала строгое воспитание, достойное образование, в каждого посеяла любовь к труду и саморазвитию, в каждом развила музыкальные, литературные и ораторские таланты - это, конечно, о многом говорит, что это был за человек! Я её вспоминаю всегда с восхищением!
 
 Мама из семьи конюха Старкова Ивана Павловича. Старковы - её отец, дед, прадед - занимались всю жизнь лошадьми, были коне-заводчиками, до 1917 года имели многочисленные табуны лошадей. После революции благодаря добровольной сдаче новой власти нажитого трудом богатства Старковым удалось избежать кровопролития и сохранить главное - жизни. А ещё дорогих коней, хотя уже не табуны, конечно, но всё же...
 Вообще, главной ценностью Старковской породы в отношениях с людьми, как я сейчас понимаю, была природная дипломатичность, врождённая тактичность, не конфликтность, а по-сути, житейская мудрость. Именно житейская мудрость и спасла Старковых от истребления в лихие времена (к слову, папа всегда называл маму "великим дипломатом")...
 В Великую Отечественную войну погибли два родных брата дедушки и ещё многие из Старковых. Дедушка же не воевал. Как мне рассказывала бабушка, Мария Андреевна, с первых же дней войны дедушка каждый день ходил в военкомат и просился на фронт, но обязательно вместе со своим конём, и обязательно в армию легендарного командарма Семёна Михайловича Будённого. Но как он ни уговаривал военного комиссара, его никак не брали в армию из-за геморроя, которым он страдал с юности. Но в один из дней, видимо устав от его назойливости, комиссар приказывает ему срочно доставить пакет особой важности районному военному комиссару. Понимая всю серьёзность положения, дедушка с пакетом летит на своём белом коне через тёмные таёжные дебри по горам и долам в районный военкомат. Наконец, вручив пакет районному военному начальнику, он, встав по стойке смирно, ждёт от него дальнейших приказаний. Комиссар, нахмурив брови, разрывает при нём пакет и громким суровым голосом зачитывает полученное донесение: "Доставивший пакет Старков Иван Павлович не годен к строевой службе по причине болезни и не подлежит призыву в армию для отправки на фронт, о чём я вам неоднократно докладывал. В связи с этим, прошу вас приказать Старкову Ивану Павловичу не являться более в военкомат по месту проживания и не проситься на фронт, а продолжать трудиться в Леспромхозе во имя нашей победы!"...
 Когда дедушка незадолго до смерти ослеп, рассказывала бабушка, ему пришлось продать лошадей, но каждый день до самого своего последнего дня ранним утром он как обычно заходил в стайку, где когда-то жили лошади, и... нюхал сбрую, гладил дугу, ласково разговаривал как-будто со своей любимой Пеганкой. Долго он пропадал в стайке. Иногда, тихо подсматривая за ним, бабушка замечала на его щеках слёзы... К сожалению, деда своего я не застал: он скоропостижно умер за два с половиной года до моего рождения накануне Первомая. Бабушка его пережила ровно на двадцать пять лет, умерев во сне накануне Светлого Христова Воскресенья в возрасте девяносто четырёх лет.
 Бабушка, Мария Андреевна, родилась в Златоусте в многодетной семье рабочего-металлурга. Как она рассказывала, отец её был из потомственных рабочих, был ласковым, заботливым кормильцем, очень любил детей. В воскресные дни обязательным было всей семьёй посещение церкви, а сразу после литургии празднично разнаряженные они шли на базар, где отец, помимо всего прочего, обязательно покупал всем подарочки - сладости и обновы. "Дети-то сейчас не знают настоящих конфет, настоящих лакомств! - сокрушалась бабуся. - А вот в моё детство я поела всякой вкуснятины! Таких лакомств сейчас нет. Вы даже не представляете, как это было вкусно..." Но отец рано умер и с десяти лет бабушка начала служить в господском доме. В двадцать, естественно, случайно познакомилась с моим дедушкой на ярмарке. А вскоре на одной из вечёрок (вечерние гулянья молодёжи), как она рассказывала, молодой красавец Иван с закрученными усами подсел к ней и спросил: "Что, Маня, грустишь в одиночестве, пойдёшь за меня?" - А Маня, потупив глазки и покраснев, тут же, не ломаясь, ответила: "Пойду" Сыграли свадьбу. Как рассказывала бабушка, свёкр выделил им подростка (жеребёнка), тёлку, бычка, остальной мелкой живности. И одними из первых они поселились в ещё зарождающемся шахтёрском посёлке Магнитка в предгорьях хребта Таганай. Выбрали самое лучшее место на высоком берегу реки Куса, за которой открывались волнительно красивые лесные и горные миры. Построились. Бабушка начала рожать: первенец - Екатерина - родилась в 1922 году, а последняя - моя мама - в 1940 году...
 Бабуся была неграмотной и знала только первые четыре буквы своей фамилии. Именно этими буквами она и аккуратно расписывалась в ведомости, когда получала пенсию, ставя после буквы "р" какую-то неказистую загогулинку. Однажды я спросил её в шутку: "Бабусь, а что это за загогулинка в конце?" - На что она со смущённой улыбкой ответила: "А мне Катерина так сказала делать. - И, пожимая плечами, абсолютно искренне добавила: - Не знаю для чего это надо делать. - И тут же спросила не менее искренне: - А что не надо?". В её паспорте был указан год рождения - 1902. Но она всегда уверяла, что это неправильно, так как на самом деле она родилась в 1900 году, просто паспортист, заполнявший паспорт, ошибся. А потом уж и не стали исправлять - махнули рукой, дескать, какая разница! "Я ровесница века!" - всегда произносила она с чувством гордости, после чего старшая дочь, Екатерина, часто задавала ей сложный для неё вопрос: "Ну и сколько тогда тебе уже лет?". Бабуся сразу задумчиво затихала. Вдруг вся озарялась, словно внезапно делала для себя удивительное открытие: "Девяностый год уж, что ли?" - "С какого девяностый-то? - осаживала её дочь. - Девяносто-то тебе когда было? - И, не дожидаясь ответа, сама отвечала: - В прошлом году. А нонче какой год на дворе? - И снова, не дожидаясь ответа, отвечала: - Девяносто первый. Так сколько тебе лет-то уже? - И снова, не дожидаясь: - Девяносто один!" - "Да ну! - отмахивалась, не веря, бабуся. - Неужели уж девяносто один?" - "А как же, год-то сейчас девяносто первый ведь!" - Бабуся, ещё поразмыслив немного, соглашалась: "А и верно, девяносто первый же год-то идёт. Вот уж я какая старая-то..." Но не смотря на то, что она была неграмотной и не то чтобы книги, а ни одной строчки в своей жизни не прочитала, она обладала необыкновенной природной мудростью. Все - и образованные, и не очень образованные, и стар, и млад - все и всегда её слушали, и слово или совет её был для каждого бесценным. И ещё: до глубокой старости она помнила единственное стихотворение Александра Сергеевича Пушкина "Буря мглою небо кроет...", которое услышала в господском доме ещё будучи ребёнком. Услышала и запомнила на всю жизнь ("Заклинание бабушки Маруси"; "Бабусины рассказики"; по рассказам мамы пишу серию рассказов про девочку Любу - о мамином детстве, об их большой семье, ведь у бабушки с дедушкой было шестеро детей, не считая умерших в младенчестве; а ещё планирую написать "Уральские зарисовки", основанные на историях моего счастливого детства, рассказах бабушек, родителей, родственников и всех земляков, кто был рядом со мной в то замечательное время).
 И ещё немножко о Магнитке... На Магнитке бабуся со старшей дочерью жили в сказочном месте: на высоком крутом берегу звонко поющей горной реки с чистейшей и всегда бодрящей водой, за рекой же гибко гнулись на ветерке растрёпанные ивы, дымились черёмуховые заросли, дальше - железная дорога, пушистый лес, мохнатые горы, поднимающиеся ступенькой к самой высокой горе Таганайского хребта со скалистой короной на вершине из трёх каменных горок, называемых "Тремя братьями", белых, словно сахарных... И всё это с высокого косогора было перед глазами!
 Просыпался от яростного треска дров в русской печи и бесподобного аромата бабусиной стряпни. Спускался к реке, бежал по берегу к железному мосту - через мост в поле, лес... Бегал по полю среди жёлтых одуванчиков и пасущихся коней, в берёзовой роще и по земляничным ямам, возвращался, занимался в своём "спортивном зале" на сарае - отжимался, тягал булыжники, подтягивался, потом купался в речке, рыбачил, ел овсяную кашу, блины, лепёшки, шаньги, варенье, запивая травяным чаем... Потом весь день до заката - лес, рыбалка, огород, тренировка, купание... Пойманных острогой или на вилку налимов бабуся тут же жарила с яйцами - съедались рыбки моментально!.. Собранные грибы тут же мыли в реке, делая из камней заводь, и туда высыпали грузди, маслята, волнушки, кульбики, абабки, подосиновики, белые... Потом их жарили, солили... В реке же мыли и посуду, устраиваясь где поглубже на камнях. И вот сидишь, песочком шаркаешь тарелки и кружки, а ноги нежно поглаживает вода, щекочут рыбки, кругом птички поют, деревья шелестят, река поёт свою нескончаемую задорную песенку и ослепительно горит на солнце... Хорошо! Где-то в черёмуховом лесу замычит корова, пройдёт по реке рыбак в огромных сапожищах и с длинным удилищем, проплывут на камере от самосвала "Белаз" пацаны с самодельным белым парусом...
 
 Белый парус - тонкое крыло...
 Только б это было, только б не прошло!
 Белый парус детства моего.
 Ты белей мой парус, больше ничего... (эту песню ВИА "Верасы" мы часто слушали тогда; и с тех пор, как услышу её - перед глазами Магнитка, бабусин дом, косогор, речка, Таганай...)
 
  ...протарахтит на другом берегу мотоцикл или проскрипит телега, какая-то баба выйдет поласкать бельё или мыть ковры, ребятня начнёт с разбегу нырять, рыбка сделает кульбит...
 Землянику собирали сразу за железной дорогой. Я ложился на живот и, ползая, собирал в кружку по ягодке. Бабуся, бегая по лесу, всё искала полянки, усыпанные земляничной манной. А тётя Катя ругалась: "Опять понеслась, пигалица, которой свет не видывал!" (но первую кружку бабуся набирала всегда быстрей всех). За малиной ходили или катились на телеге на выруба, благо дядя Коля работал на Конном дворе (дядя Коля всегда жалел лошадь и если встречалась на пути крутая горка, командовал слезть с телеги, объясняя: "Лошадь-то казённая!"; но вместе с этим "трогательным" отношением к казённым лошадям, у дяди Коли был принцип: только вперёд, то есть, он никогда не сворачивал... в общем, с одной стороны было "весело" покататься на его телеге, но с другой - жалко было лошадь, да и страшновато было иногда, когда телега, к примеру, накренившись под девяносто градусов, зависала на несколько секунд над рекой - здесь главное было удержаться - не вылететь перепуганным птенцом! кстати, один раз вылетели, всё-таки, бабуся и тётя Нина (жена дяди Коли), но это на крутом повороте, когда не замузданная и закусанная оводами лошадь бешено понеслась и никак нельзя было не то что её остановить, а даже придержать...). Там, на вырубах, иногда слышали и рычание медведя (в один из таких дней они и вылетели)... За брусникой и голубикой ходили большими компаниями на Таганай. Выходили ранним утром и только к вечеру поднимались по звериным тропам на вершину, по пути собирая лосиные рога. Шли вдоль реки Куса по лесу, потом по жирному, шоколадному тракту, потом через горную, буйную речку Шунга. Далее был крутой подъём. И всё по звериным тропам в гору, гору... Перед самой вершиной было совсем круто. Но потихонечку поднимались на вершину. А на вершине - низенькие ёлочки, каменные буераки, туман, провалы, озёра, метеостанция... Выбирали место. Первым делом собирали дрова, разводили костёр, готовили ужин. А я, если погода позволяла, поднимался на центрального самого высокого "Каменного брата". И тогда весь Южный Урал открывался перед моим взором! Не описать словами это зрелище (может быть, когда-нибудь напишу картину). Налюбовавшись, спускался. Ужинали. Почти всю ночь сидели вокруг костра: рассказывали смешные и страшные истории, пели песни, пили чай... На рассвете, позавтракав, собирали бруснику, голубику то на огненных, но на дымчатых полянах, иногда в густом тумане, в облаках, среди низеньких ёлочек, каменных россыпей, вокруг метеостанции, озёр... Вечером почти бежали домой (потому-что с горки). Возвращались домой, где нас ждали бабушки, родные, баня, пироги, бражка, тёплые постели... И наш удивительный поход заканчивался, хотя мы долго-долго ещё его вспоминали...
 Вернувшись с леса, к примеру, после сбора ягод, отдыхали, а потом варили варенье на костре в яме, вырытой в косогоре прямо над рекой: земляничное, малиновое, голубичное. Порой засиживались до самой ночи, когда уже затихала деревня, круглая луна молчаливо зависала над бабусиным домом, а вокруг неё начинали сверкать серебристые звёздочки и только треск дров, звон реки внизу, шелест листвы большого тополя у бабусиного дома, неугомонные сверчки и редкие паровозные гудки у горы где шахта нарушали ночную тишину...
 Иногда спали на сарае, в котором помимо моего "спортзала" были ещё поленницы дров, банька, сеновал, а ещё в нём же жили свиньи, кролики... Если кто-то сильно храпел, будили (пытались разбудить), переворачивали (если могли) на другой бок, били по щекам, затыкали нос... Если не помогало, как это было, к примеру, с моим старшим двоюродным братом Володей, одевали на его голову с дядей Толей ведро. Но и это не помогало: ведро от его храпа начинало звенеть! Тогда приходилось самим среди ночи с сарая уходить (это было проще, чем его - сто двадцати килограммового "борова" - выносить...).
 Каждый вечер поливали огород, нося воду в вёдрах на коромысле. Еду готовили во дворе на печке. Во дворе же и ели всей весёлой многочисленной роднёй. А когда заходило солнце, по всей округе разносился аромат Лёлиных (тёти Кати) ночных фиалок... И только звенела внизу река... И только шумел тополь... И только раздавались у горы паровозные гудки... А я выходил за ворота на полянку. Вставал на край косогора, вглядывался в сторону Таганая, в звёздное небо... Глубоко дышал, слушал... И представлял себя в центре Вселенной (кстати, начинаю себя помнить именно с того, как стою на этой же полянке, на краю косогора, и мне очень хочется вниз - к реке; показываю пальчиком бабусе на реку и "вякую", поскольку, говорить ещё не мог; бабуся меня хватает в охапку и тащит вниз...). Но пора было идти спать...
 Именно бабуся мне впервые рассказала о Боге, поскольку, была очень набожной. В её доме висела древняя икона Богоматери, перед которой она постоянно молилась. Никогда не забуду, как среди ночи, когда я вдруг просыпался, дом озаряла яркая луна и в этом таинственном озарении я слышал её молитвенные шептания... Первые молитвы я узнал от неё. Двенадцатилетним меня на Магнитке "погрузили" у какой-то "авторитетной" бабки. А в семнадцать, после окончания школы и перед началом учёбы в университете, я крестился в Кусе на Ильин день - в храме Казанской иконы Божьей Матери, стоящем рядом с роддомом, в котором родился... В то же лето и там же на Магнитке я начал бриться, после того, как мама купила мне первую мою электробритву "Бердск"...
 
 Между Магниткой и Злоказово не более шестидесяти километров. Между ними Куса - районный центр. Вот я и ездил всё лето то к одной бабушке, то к другой. И всегда рвался то к одной, то к другой.
 Лучших летний каникул и нельзя было представить! - золотое детство...
 
 В 1973 году наша семья - мама, папа, сестра Нелли и я, недавно научившийся ходить, - переезжаем в Казахскую Советскую Социалистическую республику, в которой я и вырос ("Казахские зарисовки" и др.). Казахстан - моя вторая родина. Здесь, среди бескрайних степей и золотых хлебов, под щедрым солнцем и бездонным небом прошло моё счастливое детство. Здесь я поднялся, приобрёл первых, самых дорогих учителей и друзей, научился понимать добро и зло, полюбил великую советскую Родину. Здесь я открыл для себя мир литературы, мир спорта и мир музыки. Открыл и навсегда полюбил.
 
 Первый город был Абай, что в Карагандинской области. Там я заимел первого друга - Борьку, влюбился в свою воспитательницу Галину Николаевну, также отчаянно полюбил и манты, а ещё узнал о Героях Советского Союза Нуркене Абдирове, Алие Молдагуловой, Машук Маметове... (Казахские зарисовки). Второй город был Степногорск...
 
 Степногорск - уникальный город ("Изнанка"). В советские времена этот секретный небольшой молодой городок с населением 90 тыс. человек по сути был интеллектуальным и оборонным центром республики, да и всей страны (как сейчас известно, США планировали уничтожение Степногорска - этого маленького степного городка - одним из первых, наряду с Москвой и Ленинградом). Лучшие специалисты, хозяйственники, учителя со всего Союза жили и работали в нём. Здесь разрабатывались мощные рудники по добыче урановой руды и был крупный Целинный горно-химический комбинат (ЦГХК) ядерно-топливного цикла СССР (этот, так называемый, "замкнутый" цикл, включал в себя добычу урановой руды, её обогащение и получение урановых концентратов, производство из этих концентратов ядерного оружия и топлива для АЭС, а также включал производства по переработке - регенерации - отработанного ядерного топлива с АЭС, с целью возвращения его снова в производство, потому этот цикл и называется "замкнутым"). Здесь же на комбинате производились вольфрам, молибден, цирконий, золото и другие металлы. На ЦГХК я неоднократно проходил производственную практику, когда учился в Томском политехническом университете, и комбинат этот знаю не по наслышке. В этом городе был запущен один из самых современных заводов в Советском Союзе по производству подшипников - шестнадцатый по счёту, последний (после него уже подшипниковые заводы в СССР не строились) и по сути единственный такой крупный по созданию именно железнодорожных подшипников. Я неоднократно бывал на этом заводе, поскольку, папа на нём работал, и всегда любовался, как красиво, даже изящно рабочие и мастера этого завода творили из несуразных глыб металла сложные и совершенные технические изделия! Наконец, здесь были созданы уникальные химические производства на производственном объединении "Прогресс", в недрах которого функционировал супер-секретный завод по производству бактериологического оружия - единственного на всём советском пространстве (после распада Союза, США поставили единственное условие новоиспечённому Казахскому государству признания его суверенитета: уничтожить, вернее, стереть с лица земли, вернее, с недр земли этот завод; более того, они сами его и "стёрли", не доверив это ответственное и радостное для себя дело казахстанцам)... В скором времени после этого молодое Казахское государство отказалось и от ядерного оружия, доставшегося ему по наследству от СССР (кстати, Казахстан был четвёртым в мире по количеству ядерного арсенала). Это конечно больно ударило по всей атомной промышленности степной республики, тем более по Семипалатинскому ядерному полигону и конечно по ЦГХК. Жуткие наступили времена. Смотреть спокойно на то как разрушался город было невозможно. Многие плакали. Особенно те, кто его строил. А тогда... А тогда до девяностого года прошлого столетия город утопал в цветах и садах. Повсюду были фонтаны и бассейны, где плескались дети и я в их числе. Прямое московское снабжение и ни грамма "базарщины" (в смысле, не было никакого беспорядка в торговле и в чём бы то ни было, а уж тем более, не было и намёка на стихийность, оголтелость в поведении людей и облике города - всё было чётко, достойно, комфортно, современно, продумано до мелочей для удобства человека; не было и так такового базара - это ещё раз говорит о высоком порядке и секретном статусе города). Прекрасный Дворец спорта - лучший на то время в республике (первым моим тренером по классической борьбе был мастер спорта СССР Лихтин Геннадий Иванович). Музыкальная школа, в которой обучали игре практически на всех музыкальных инструментах симфонического ряда, а также игре на русских народных инструментах (моим учителем по специальности "ударные инструменты" был выпускник алма-атинской консерватории, бывший артист республиканской филармонии и цирка Дмитриев Валерий Валентинович). Своя балетная школа, духовые, народные, эстрадные оркестры, вокально-инструментальные ансамбли, в которых я играл на барабанах, где на постоянной основе, где по приглашению (в одном эстрадном оркестре, в котором играли одни из самых лучших музыкантов города, исполняли, кроме всего прочего, и свинг, и джазовые обработки популярных композиций, и инструментальные пьесы из репертуаров оркестров Поля Мориа, Каравелли, Джеймса Ласта; в нём были свои солисты, концертные костюмы; руководил оркестром казах - маленький, шустрый, удивительно одарённый музыкант, аранжировщик, Еркенет Кабдулович). В городе был свой аэропорт, современные кинотеатры, Дворцы культуры, парк аттракционов с электромобилями и колесом обозрения, стадион с футбольной командой "Химик", целый больничный городок - лучший в республике и по оснащению, и по специалистам, современные торговые центры, школы, проф-тех-училища, детские сады с бассейнами... Производственные объекты и город охранялись специальными подразделениями внутренних войск со своим военным оркестром, который своей игрой на праздничных мероприятиях меня маленького музыканта всегда безмерно впечатлял. Это был город молодых, красивых, талантливых, интеллигентных людей-интеллектуалов. Жители его, действительно, в то советское время были счастливыми. Это мой город детства - солнечный, красивый, современный, удобный, молодой, цветущий, ароматный, неповторимый...
 
 После окончания школы имени А.М.Горького, проучившись десять лет с лучшими одноклассниками в мире, началась в моей жизни прекрасная Сибирская пора, растянувшаяся на тринадцать лет. Помня слова великого писателя Горького, обращённые к нам - молодым: "Не оставляйте ничего на дороге юности, потом не поднимете", - я поступил в Томский политехнический университет на физико-технический факультет, который с отличием закончил в 1995 году. После университета семь лет жил в ЗАТО "город Северск", работая на флагмане атомной отрасли страны - Сибирском химическом комбинате - ведущем предприятии Ядерного топливного цикла - Ядерного щита Родины. До сих пор этот город закрытый и так просто попасть в него невозможно. А очень бы хотелось, к примеру, для того, чтобы посетить могилу друга...
 
 Зарегистрировался с девушкой из Новосибирска в любимом Томске. И только после регистрации моя жена смогла заехать в ЗАТО "город Северск". Потом была в моей судьбе Вятка: Кирово-Чепецк, Кирово-Чепецкий химический комбинат, посёлки Ухтым и Уни, где родилась дочь Мария.
 
 В системе Минатома за девять лет прошёл трудовой путь от аппаратчика до начальника лаборатории. Очень часто с удовольствием вспоминаю Томск - этот таёжный старинный, исконно русский, красивейший, очень дорогой мне город, Томский политех, физ-тех., родную кафедру редких рассеянных элементов, преданных нам и своему делу преподавателей, Северск и Сибирский химический комбинат, друзей, коллег, начальников, Кирово-Чепецк, этот чудесный город, расположенный на слиянии двух рек - Вятки и Чепцы, свою лабораторию, своих прекрасных работников... Но эта поступательная, ровная, в немалой степени элитарная (ведь работа в Минатоме считалась особенной, труднодоступной, работой по-сути для избранных, для тех самых уникальных специалистов, которые знают что-то такое, чего обычные даже и не представляют, работой, окружённой ореолом секретности, ореолом первостепенной значимости для страны и легендарности решаемых в ней задач), в общем, эта восхитительная и многообещающая пора вдруг закончилась - так судьбе было угодно. И сейчас могу сказать, что до переезда в Питер, у меня была одна жизнь, а после переезда - началась совершенно другая.
 
 
 
 География жизни:
 Урал, Казахстан, Сибирь, Вятка, Питер -
 
 ...горы, озёра,
 россыпи скал,
 мира опора -
 атом и сталь,
 предков могилы
 над рекой Ай,
 рядом олени
 и Таганай...
 
 ...степи и бури,
 сушь и ветра,
 рыжие кони,
 хлеб и жара,
 песни акына,
 город степной,
 папы могила
 над всей землёй...
 
 ...кедры, медведи,
 реки, тайга,
 Томск и студенты,
 ширь и друзья,
 зоны и воля,
 жар и мороз -
 лучшая доля
 для мужиков...
 
 ...лён да ухабы,
 рыжики, мёд,
 дочка и песни
 ночь напролёт,
 звёздное небо,
 Вятка, Чепца...
 Было ли это
 всё у меня...
 
 ...море, болото,
 блеск, корабли,
 Пётр, блокада -
 память Земли,
 молот хребетный
 воинов зла -
 берег гранитный,
 город - скала...
 
 Не сомневаюсь, что география моей жизни ещё не исчерпана. Уверен, придёт время, и я навсегда покину этот великий город. И думаю, что это время не за горами. Я покину его, наверное, больше с радостью, чем с печалью. Но я точно знаю, что покинув его, я буду мечтать вернуться. И мечтать я буду так сильно, как никогда ещё не мечтал вернуться ни в один из городов, где довелось жить, потому что туда, где больше всего оставляешь себя - своих мук, тепла, души - тянет больше всего.
 Быть может, и жизней мне предстоит прожить ещё не одну, если судьбе так будет угодно. Я готов к этому. И мне это не страшно: не страшно начать всё сначала. Только всегда оставаться я буду самим собой - иначе не могу. Именно в этом и все мои несчастья, и всё лучшее, что имею. Так случилось, что я выбран жить. И выбран жить таким, а не другим. Значит, надо жить таким. И надо жить счастливым чего бы это ни стоило.
 А что такое счастье? Каждый ответит по своему. И каждый будет прав. Более того, с годами представление об этом, всё-таки, в какой-то степени меняется. Но каждое представление о счастье - в молодости, зрелости, пожилом возрасте - будет верным. Я же думаю, что жить и любить жизнь или, другими словами, не терять вкуса к жизни - это уже счастье. А если ещё, как и в юности, обострённо чувствовать, творить, влюбляться каждый раз, как первый раз и любить с каждым днём всё больше и больше человека (и не только близкого, а человека вообще), любить дело которым занимаешься, место в котором живёшь, наконец, саму жизнь, даже не смотря на то, что она, к примеру, с каждым днём всё сложнее, темнее и трагичнее - это, несомненно, истинное счастье...
 А вообще-то, счастье даётся нам с рождением и не покидает нас, пока мы живы. Только не всегда мы способны его ощущать. Не всегда, к сожалению...
 
 В заключение приведу высказывания двух великих мыслителей России - поэта и философа: Александра Сергеевича Пушкина и Ивана Александровича Ильина, сказанные ими в первых половинах XIX и XX веков, соответственно, и которые так созвучны с моим отношением к России. Итак, Пушкин: "...я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора меня раздражают, как человека с предрассудками - я оскорблён, но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить Отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал" (Из письма Александра Сергеевича Пушкина Петру Яковлевичу Чаадаеву 19 октября 1836 года). Ильин: "Мы Западу не ученики и не учителя. Мы ученики Бога и учителя самим себе. Мы должны не заимствовать у других, не подражать им, не ходить "в кусочки", собирая на мнимую бедность. Мы должны искать "русского видения", русского содержания и русской формы. Мы должны не ползать на коленях, а самостоятельно быть и творить, обращаясь к Богу... Россия - не человеческая пыль и не хаос. Она есть прежде всего великий народ, не промотавший своих сил и не отчаявшийся в своём призвании. Этот народ изголодался по свободному порядку, по мирному труду, по собственности и по национальной культуре. Не хороните же его преждевременно. Придёт исторический час, и он восстанет из мнимого гроба и потребует назад свои права... Россия одарила нас бескрайними просторами, ширью равнин, вольно пронизываемых взором да ветром, зовущих в лёгкий, далёкий путь. И просторы эти раскрыли наши души и дали ширину, вольность и лёгкость, каких нет у других народов. Русскому человеку присуща духовная свобода, внутренняя ширь, осязание неизведанных небывалых возможностей.
 Созерцать научила нас Россия. В созерцании наша жизнь, наше искусство, наша вера...
 Россия дала нам богатую, тонкую, подвижную и страстную жизнь чувства...
 И ещё один дар дала нам наша Россия: это дивный, наш могучий, наш поющий язык..."
 
 Удачи всем, ребята!

Популярное на LitNet.com Д.Сугралинов "Дисгардиум. Угроза А-класса"(ЛитРПГ) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) Е.Рэеллин "Команда"(Киберпанк) О.Британчук "Да здравствует экология!"(Научная фантастика) М.Боталова "Темный отбор. Невеста демона"(Любовное фэнтези) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) А.Лерой "Птица счастья завтрашнего дня"(Киберпанк) М.Юрий "Небесный Трон 3"(Уся (Wuxia)) А.Квин "У тебя есть я"(Научная фантастика) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"