# Запад - Восток, путь против Солнца (3)

Анатолий Александрович Алейчик

У врат корней старинных рода

Перо затрепетало вдруг,

И память жившего народа

По строкам растекалась вслух.

Родной брат Василия Михайловича Фурсова, Панкратий Михайлович, был человеком небогатым. Дабы добиться улучшения жизни своей семьи, он предложил брату Василию взять в услужение своего сына Ивана - для работы на ферме и по хозяйству.

Семья Ивана Панкратиевича к тому времени насчитывала двадцать четыре человека: сыновья, дочери, мужья дочерей и жёны сыновей. Жили они дружно, работали на совесть. У некоторых зятей - по тем меркам совсем не бедных - были у кого мельница, у кого маслобойня. И хотя они жили отдельно, "на хуторах", всё это входило в вотчину Василия Михайловича.

Жизнь в усадьбе текла размеренно и интересно. По праздникам играл духовой оркестр, и почти всю ночь пели цыгане. Между тем жена Василия Михайловича сменила всех управляющих производств, выгнала пьяниц и бездельников. Купила ещё одну маслобойню с новым оборудованием - и масло с маркой "Козловское натуральное" стало отгружаться в Москву, Санкт‑Петербург и другие города в три раза больше прежнего. В это время Василию Михайловичу для первичного управления и увеличения капиталов порекомендовали немецких специалистов. Вскоре они прибыли в имение. Посмотреть на них собрались многие сельчане и зажиточные хозяева, проживавшие в округе. "Швабских" управленцев было четверо. Они вышли из специально присланных за ними бричек, по‑хозяйски огляделись вокруг, долго рассматривали монумент Егору Бурыкину, прицокивали в восхищении языками и даже пытались поскрести каким‑то специально привезённым для этого предметом. А потом с царским достоинством направились в дом, где их встречали Василий Михайлович с супругой да домовая челядь. Пока они шли по выложенной на европейский манер дорожке, весьма оживлённо беседовали: указывали рукой то в одну, то в другую сторону, смеялись. В толпе окружавших их зевак оказался пленный австрияк, который так и остался жить в этих местах после Первой мировой войны. Парень работящий, не русский - и потому тоже с диковинными манерами и укладом жизни. Он шёл, аккуратно одетый, позади гогочущей немчуры. Лицо его побледнело, на лбу выступили капельки пота; он с интересом разглядывал переводчика, который объяснял всем вокруг, как здесь будет прекрасно через пару лет. А потом отошёл от всех и направился к себе - в свою "маленькую Австрию", находившуюся в пределах хозяйского особняка. Увидев приказчика, он попросился на срочный приём к хозяину, но тот, отмахнувшись, обещал доложить о его просьбе назавтра. И завтра не преминуло настать. Австрияк рассказал, что вчерашние управленцы впрямую смеялись над хозяином, его дурнушкой‑женой, дурно пахнущими крестьянами и всем воздухом в окрестности; выдумали всем обидные клички и без стыда планировали, за какой период превратят это имение с его производствами в собственные - по ту сторону русской границы. Добавил: "А переводчик переводил неправду, издевательство скрывал и намекал всем будущим горе‑компаньонам, что хоть и русский, но жить в этой скотской стране не желает и рассчитывает с их помощью на домик где‑нибудь под Мюнхином". Гости, обожравшись икры и прочей русской снеди, ещё спали. В гневе Василий Михайлович был столь неукротим, что даже его собственные соседствующие генералы старались не встречаться с ним в это время. Он кликнул жену и сквозь зубы рассказал обо всём происходящем.

- Сосунки, прощалыги! - гневался Василий.

Царская встреча да демонстрация щедрот русских не отменила в его давно укоренившемся порядке - "всем сёстрам по серьгам". Он крикнул не конюха, как предполагалось, а управляющего фермой и спросил у него сквозь зубы, не найдётся ли у него в стаде какое‑либо количество коров, предполагаемых к забою.

- Да как же нет, ведь стадо почитай в тридцать голов; есть штуки три‑четыре неперспективных, и я давно ждал оказии, чтобы отправить их на бойню в Козлов, - ответил управляющий.

Хозяин помолчал и приказал:

- Бери две самых захудалых телеги, впряги в них этих коров (остальные пойдут порожняком), сыпь в телеги нашего сенца с душком из‑под тёлок, да накрой какой‑нибудь весёленькой тряпкой. Это и будут кареты для наших дорогих вчерашних гостей.

Супруга молча стояла рядом с Василием и кивала головой в такт его распоряжениям. Хозяин продолжал:

- Щами накормить, да гороховой кашей с хреном и чесноком; и по стакану чая, да едва сладкого. Сколько времени сейчас? - Он взглянул на дарёные есаулом "Буре" и сам ответил: - Шесть часов. Так вот, подъём трубить уже пора: в России до обеда не спят, у нас в это время, почитай, ни души во дворах не остаётся. Поднимайте гостей дорогих с перин пуховых - завтракать; да чтоб транспорт зря не гонять, с оказией на бойню в Козлов и отправляйте. Ровно через час вонючие телеги с плетущимися отощалыми коровами уже двигались по долгой дороге к Козлову - с орущими и машущими руками человечками в чёрном. Австрияк стоял рядом с Василием и проронил одну лишь фразу:

- До государя грозят дойти.

- Пусть до Козлова сначала доедут, а потом и дальше. Крикни‑ка ты им на прощание что‑нибудь такое русское - пусть знают, что люди везде одинаковые. А их болтовню я обязательно доведу до генерал‑губернатора, а тот разберётся, чьи это "умные головы" вывели этих проходимцев на меня, ссылаясь на огромные будущие прибыли и безупречное управление. С этим чиновником‑хапугой я лично разберусь - и от не полученных немчурских обещаний добавлю истинно русское разорение. А слово Василия - закон.

Так сооружённый смешной караван горе‑управленцев и укатил в Козлов - под хохот дородных тамбовских баб, привыкших видеть помещиков людьми серьёзными, обстоятельными на долгие времена, но никак не на один день или вечер.

- Русиш швайн! - орали немцы почти весь путь до Козлова.

Но "дойче швайн!" - на самом деле были они. Потешная многочасовая езда так утомила путешественников, что, вывалившись у Городской управы, они смогли только пролепетать: "Гутен абенд" - и в драку кинулись занимать очередь в приспособленную баню.

После этого случая ни одного иностранца‑управленца в имении не было. А пленный австрияк получил официальное разрешение на жительство в России, женился и получил так называемый "Фурсовский надел": землю, ссуду на строительство и особое разрешение присутствовать на собраниях местной знати и должность официального толмача - хотя и знал всего лишь один язык да пару французских диалектов, помесь эльзасского и лотарингского, ходивших тогда в той части Европы, где он проживал ранее.

Таким образом, хозяйствовать в имении осталась жена Василия, а всё остальное, что можно было сделать, делалось своими руками и руками местных специалистов.

В семье племянника помещика Василия Фурсова создалась определённая спокойная обстановка. Все занимались своими делами, и всё же основная забота о хозяйстве легла на плечи Ивана с семьёй. К тому времени он женился на крупной, дородной крестьянке Дарье - из небогатых. Она была ухватистая, всё успевающая и умеющая, среди этих повседневных забот, правильно воспитывать своих многочисленных детей и являлась центром благополучия дома Фурсовых. Никто и никогда не имел возможности пожаловаться на неё, а сам Василий Михайлович называл её тягловой лошадью семьи.

И более - после обстоятельной беседы со своей женой - им, Василием, или, скорее, его женой, было принято решение большую часть земли сдать в аренду (достаточно выгодную по тем временам), и особенно те участки, которые находились далеко от имения. А также сдать арендаторам маслобойню - с условием, что марка "Козловское цельное" останется такой же, а за Василием останется право контроля над качеством продукта; и в случае замеченных нарушений или претензий со стороны заказчиков - серьёзные штрафные санкции к арендаторам.

К тому времени Василий проложил устойчивый, покрытый заводским шлаком тракт до Козлова и других участков имения, соединив таким образом за свой счёт имения двух проживающих в этих местах генералов. В общем, обустраивался, как мог.

Хороший доход давал имеющийся плодоносящий сад в десять десятин, медовые пасеки и - особая гордость хозяина - небольшой винный заводик, модернизированный им. Он выпускал винно‑водочные изделия небольшими партиями, но отменного, неповторимого вкуса. Не одно мероприятие в губернии не проходило без присутствия на них так называемых "Фурсовок" - обладающих отменным вкусом и лёгкостью прихода в "себя" после очередного проведённого кутежа. "Фурсовка" в селе Языкове, где располагалась основная часть поместья Василия Михайловича, была значимой валютой для оплаты услуг, работ, товаров и прочего.

И ещё одно новшество ввела жена Василия. Владения Фурсовых не знали запрета на производство спиртного - но лишь в установленных рамках. Никто в окрестностях земель Фурсовых не имел права гнать сивуху. Лишние яблоки и другие плоды садоводства нужно было сдавать на завод. Обнаруженные неправильно перегнанные сорта спиртного крепостью свыше сорока градусов изымались в доход барина без всякой компенсации - и вдобавок наказывались довольно значительным штрафом. Крестьяне из других мест, желающие провезти свои сивушные изделия (более дешёвые) в Языково, тоже страдали от поимки за этим делом. У них просто не принимали для переработки в муку зерно, а везти его в Козлов по объездным дорогам (тракты в этом случае были запрещены для проезда) оказывалось столь накладным, что некоторые официальные винные дворы заключали договор с винным заводом о поставке для него элементов для перегона - без возможности переоформить договор и цены на них, исключая неурожайные годы.

Вот так росло необыкновенное хозяйство, выуженное языком и губами из ночного горшка бывшего помощника по дому Васьки Фурсова - от его хозяина, никому не известного Егора Бурыкина, есаула войска казачьего.

А между тем время бежало неумолимо вперёд. Красивая и неглупая жена Василия вдруг стала чахнуть: всё чаще у неё определялся жар, лёгкие рвал удушливый кашель. Она заболела - и заболела по тем временам болезнью почти неизлечимой, чахоткой. Никакое золото мира не смогло спасти её от увядания и приближения скорой смерти.

Профессора - неуклюжие, чопорные и похожие один на другого, как будто вышедшие из‑под кисти одного художника - мялись в прихожей, прослушивали грудь, выписывали отвары и рецепты лекарств, которые непременно должны были помочь. Они забирали свои гонорары и со спокойной душой по тракту, который жена Василия спроектировала и создала, укатывали в свои Саратовы, Санкт‑Петербурги и другие города России.

Она хирела и хирела - и, как водится, умерла под утро Пасхи неизвестного мне года. Две отстроенные церкви за её собственный счёт (дар Василия) пели скорбно и долго, как будто предвещали начало огромной скорби - сперва для всех, а в первую очередь для имения Василия Михайловича. Точнее - очень скоро, почти для всех, кто так или иначе был связан с этой фамилией. Но это будет гораздо позже.

Я хотел бы в этом месте остановиться на личности племянника Василия - Ивана Панкратиевича Фурсова, моего прадеда, о котором сохранились не только устные воспоминания, но и фотографии. На фотографиях начала двадцатого века московский представитель фирмы Афанасьевых из Петербурга (так написано на обратной стороне фото) запечатлел Ивана Панкратиевича и частично почти всю его семью в салоне‑павильоне того времени: сидящих за столом, стоящих в форменных сюртуках под пальмами, читающих книги милых девушек в белых блузках и тёмных юбках.

Наверное, всех тех, о ком в этой главе я поведу рассказ, - о семье племянника Василия Михайловича Фурсова, моего родного прадеда по линии моей матери и бабушки. Конечно же, я его живым не видел: он умер много раньше в окрестностях собственных земель, которые перед смертью его дядя, мой прадед, подарил ему - если верить моей бабушке Марии Ивановне - по настоянию генерала, который частенько одалживал деньги у своего соседа‑миллионера.

- Если ты, Василий Михайлович, веришь в Бога, то ты не должен обидеть своего племянника Ивана, а главное - его жену Дарью, - говорил генерал. - К тому времени она была единственной кормилицей, заменившей умершую хозяйку, следившей, по сути, за тем, что раньше делала покойная жена Василия. Не имея никакого образования, она природным чутьём умело распоряжалась оставленным хозяйством без малейшего ущерба для общего дела.

- Да, - поддакивал Василий, - пока Бог не пошлёт мне равноценной замены жены, лучше, чем Дарья, с хозяйством не управился никто.

- А ты, Василий, сними Николая Угодника из чина да и поклянись, что сделаешь так, как говоришь. А то ведь появится завтра в имении какая‑нибудь пигалица - и твоим словам сразу грош цена будет.

- Да я за своё слово и божью клятву повторю хоть при всех! - закипятился уязвлённый Василий.

- Дарья, Иван и кто там ещё из домовых - поскорее ко мне! Сейчас суд Божий вершиться будет!

На крик барина прибежали все, кто был в доме. Василий встал на чистый табурет, вынул из божницы икону Николая Чудотворца, благоговейно прикоснулся к ней губами, прочитал короткую Иисусову молитву (поскольку остальные изрядно подзабыл) и громко произнёс:

- Даю клятву перед заступником нашим Николаем Угодником, епископом Мирликийским, в том, что семье моего племянника Ивана, сына Панкратия, брата моего, будет выделен земельный надел размером в сто двадцать десятин, два дома, расположенных на хуторах, лесами и реками на этих землях, а также ближним садом из заказника и деньгами в размере... - Тут он задумался.

- Не скупись, не скупись! - подковырнул его генерал. - Дай, что заслужил.

- И денег - тридцать тысяч золотом. Обязуюсь оформить всё это в уезде и обязательно закончить это дело. В этом перед Богом и Иисусом нашим, защитником Николаем и всеобъемлющим пологом нашей Богородицы клянусь!

После произнесённой клятвы в доме воцарилось молчание. Потом заголосила Дарья, захлюпал Иван, запричитали маленькие дети Ивана Панкратиевича. Вдруг Василий Михайлович прервал этот невообразимый плач радости и произнёс:

- Не ты заслужил, Иван, то, чем я сейчас тебя оделяю, но твоя труженица жена Дарья. Дай ей Бог здоровья. Уф, как гора с плеч! - дрожащим голосом произнёс Василий и выпил из хрустальных чарок, наполненных для себя и генерала "фурсовки". Прослезившись, он обнял генерала за плечи. - Спасибо тебе, что напомнил мне про мой гражданский и Божий долг перед этой семьёй, несомненно заслужившей этого дара. Пусть хоть не мои собственные внуки, но наши Фурсовские всегда под ногами играют безмятежно, не опасаясь за своё будущее.

- Не дай Бог кому‑либо из них испытать то унижение, какое испытывал ежедневно перед Господом есаул Бурыкин. Многие в последнее время подвергают сомнению происхождение его капиталов, впрочем, как и моих собственных. Называют его кто разбойником, кто малороссийским наперсником гетманского войска, кто личным охранителем бывшего императора Российского, спасшего его чудным образом в тёплых губерниях нашего государства от заговора для убийства оного в то время. В общем, вранья много, а что на самом деле - знает только один есаул да его колото‑стреляные раны. Его богатство, щедрость и требование таким вот беспардонным образом служить ему за свою щедрость... Пусть будет как будет!

Монумент до сих пор сияет на всю округу и своим солнцедарящим видом заставляет даже генералов отдавать ему последние воинские почести - останавливаться и брать под козырёк.

Так Иван, племянник Василия, стал значительным хозяином после своего дяди в округе.

Далее я расскажу вещи весьма удивительные, характеризующие Ивана не только как человека, не совсем понимающего, что необходимо делать, но и глупцом. Но это потом, завтра! Птицы давно посвистывают в открытую форточку - значит, около семи часов утра. Самое время продолжить начатое, не забыв нюансов того, чем окончил предыдущее. Став хозяином окончательно - после оформления документов - Иван заходил петухом по своему довольно просторному дому, приговаривая:

- Вот теперь и я барин! Что хочу, то и скажу любому - и в первую очередь дядьке Василию, на которого я батрачил почти всю жизнь.

Я не знаю, сколько лет было в тот период Ивану, но точно знаю, что Василию Михайловичу около шестидесяти. И именно в тот период, решив пред собой и Богом правильность поступка по отношению к семье племянника, Василий Михайлович принял решение о женитьбе.

Всего в трёх верстах от его имения стояла частная маленькая маслобойня Ожиговых. Когда‑то бывшая жена Василия помогла им подняться на ноги: оплатила приобретение сепаратора, перегоняющего молоко и отделяющего масло от обрата, который в конечном итоге превращается в белёсое вещество, обычно идущее на корм скоту (свиньям, тёлкам, да тем же коровам). В общем, ничего не пропадало - всё шло в дело.

Засидевшуюся в девках невесту звали Софьей. Что она из себя представляла, никто толком не знал, но была красива собой - молодая, черноволосая. Сразу же после того, как отыграли свадьбу, Софья попыталась взять власть в свои руки. Это у неё, прямо надо сказать, плохо получалось, и Василий всё время ставил ей в пример Дарью.

Они продолжали жить вместе как одна семья, харчевались за общим столом - за исключением яств и изысков, которые Софья по поваренной книге и специальным заказным продуктам готовила себе и мужу. С готовкой даже этой маленькой толики общего стола ничего не получалось - тогда Софья выписала из ресторана Козлова специального повара.

Так в одной семье образовались по принципу питания две: Так в одной семье образовались по принципу питания две: Василий Фурсов с женой и повар, готовивший изысканные блюда, - и домочадцы, привыкшие питаться так, как им десятилетиями умело готовила Дарья. Да, снохи помогали по распоряжению Дарьи, каждая в меру своих сил и знаний в этом деле.

Так частенько Василий отставлял изысканные блюда ресторанного кудесника в сторону и с большим удовольствием ел то, что ели остальные. Обязательно хвалил преимущества съедаемой им пищи перед ресторанскими изысками Дарьиных блюд. Та молча, давясь, но съедала всё - лишь потому, что Василий, хоть человек был и богатый, а мотовства не терпел. А выброшенные яства в пёсью или скотскую посуду считал не желанием жить по средствам. Хотя средств у Василия было предостаточно - и на большие перспективные замашки, и на осуществление уже ранее запланированных, да, впрочем, на всё.

К слову, неделей раньше приезжал генерал, друг Василия по игре в карты и времяпрепровождению, и Василий дал ему в долг без расписки пятьдесят тысяч рублей, приговаривая при этом:

- Помру - Софье отдашь; Софьи не станет - Дарье.

Детей у Софьи не было и не могло быть. Она и осталась‑то засидевшейся в девках именно по этой причине. Хотя была не столь бедна, и приданое за ней сулили немалое. Но зачем Василию, у которого был полон дом детей, внуков и правнуков, ещё и дети от Софьи?

Когда договаривались о свадьбе, было проговорено так: даст господь детей Софье - всё, что будет нажито к тому времени Василием и его производствами, будет поделено поровну между Софьей и количеством детей, которых Софья вдруг может подарить Василию. По этому поводу было составлено духовное завещание, подкреплённое подписями соответствующих лиц и двумя сторонними людьми. Но Бог распорядился по‑другому. Как бы ни лечилась Софья, имея огромные возможности показываться лучшим русским и иностранным врачам, посещать грязи, курорты - ничего не помогало. Она была и оставалась бесплодной. От этого её молодой ещё характер портился на глазах. Она стала перечить по пустякам мужу, а однажды даже решилась на такой поступок, как отравить всю семью мужа - большую, работящую семью. Только у Софьи хранились ключи от всех амбаров имения. Чего только не было в них: и вино, и заморские продукты, и колбасы, и окорока, готовые к отправке в Петербург, "Козловское особое" масло, и спички, и керосин - и вообще всё, всё только в её, Софьиных руках.

И тут попутал бес Софью с отравлением семьи племянника своего мужа. В одном из ларей хранился крысид, которым обрабатывали и сами амбары со съестным, и ток с зерном, и всё прочее, где серьёзный урон хозяйству наносили как крысы, так и мыши. Замысел родился давно, и вот в этот самый день она дала ему ход для воплощения в жизнь.

Василию и Софье повар накрыл на стол за час до общего ужина. Причём блюда для этого были выбраны самые любимые Василием: селёдочка под подсолнечным маслом с лучком; квашеная капуста прошлогоднего засола - но такая вкусная, хрустящая и изящная на вкус, как будто бы её только что порубили; лапша, нарезанная собственноручно из теста, которое привыкли здесь готовить годами; куриная грудка в соусе; аппетитные опята к ней; наконец, десерт - мороженое, приготовленное по старинному тамбовскому рецепту: слоёное, напоминающее охлаждённый мусс, украшенное цельными ягодами клубники.

Василий Михайлович был в восторге от съеденного. И единственное, чем он поинтересовался, так это тем, почему все остальные не могли отведать это божественное кушанье так же, как и он. От радостного ощущения большой работы повара над этим, как он считал, вполне домашним кушаньем, Василий одарил ничего не понимающего повара золотой десятирублёвкой - жалованьем повара за целый месяц работы в обычные дни.

Со стола быстро убрали и стали готовиться к повседневному ужину, к которому семья привыкла за десятилетия работы в доме. Софья сама выдавала продукты для трапезы, и на всех них, она достаточно полила крысида, крестясь и бледнея, но, не отступая от своей цели. Все домочадцы должны были умереть от якобы случайно разбитой склянки с крысидом в одном из амбаров.

Флакон с белым черепом и перекрёстными костями на чёрном фоне действительно был разбит ею, и его осколки валялись в непосредственной близости от съестного. Но таких амбаров было более пяти, а флакон разбился только в первом. Вот первая и основная причина ярости Василия, который утром узнал, что почти вся родня его отравлена. Инициатора отравления особенно долго искать не пришлось.

Прижатая обстоятельствами к стенке и желанием Василия вызвать жандармерию к разбирательству, Софья разрыдалась и стала просить прощения у всех при муже Василии, утверждая, что сделать это подтолкнула её нечистая сила. "Чёрт попутал!" - восклицала она. В слезах ползала в ногах родственников, моля их о прощении, в то время как в соседних комнатах шла борьба за выживание отравленных малолетних детей. Местный лекарь носился по коридору, требуя то того, то этого: то молока кипячёного, то мёда, то льда на живот. Это воистину вызывало страх массового убийства из‑за нелюбви бесплодной, обезумевшей женщины, как ей казалось, к виновникам и счастливым обладателям всего, чего не доставало ей.

Василий, в ту пору разгневанный, повелел так: "Да будь на всё воля Божья! Умрёт кто из домочадцев - Софью в острог до конца дней её. Если господь милует и всё семейство выживет, то оставаться Софье женой, но такой власти над домашними она уже никогда иметь не будет". С этими словами согласился и местный батюшка, случайно оказавшийся в доме Фурсовых отобедать по приглашению Василия.

Ночь беготни прошла в тревоге ожидания таинственного и непоправимого. К утру с постели смогли подняться несгибаемая никакими силами зла Дарья, моя бабушка Мария да брат Фёдор, который, не опровергая опыт поколений, тут же взялся за вилы и исчез в коровнике, где уже почти час ревели некормленые коровы.

Следующими высыпали детишки, которые в небольших количествах попробовали Софьиного ужина. Очень тяжело отходил от полученной дозы яда Иван Панкратиевич, да его мать, совсем уже дряхлая и слепая Степанида, которой что умирать, что жить было "одно и то же". В доме стоял угар тошнотного исторжения, запах фекалий, мочи и ещё чего‑то очень неприятного, к которому в этом доме не привыкли и потому не знали, как назвать. Дарья, пошатываясь, со всеми, кто имел силы стоять на ногах из снох, путём скрупулёзной уборки и полного промывания полов из стоящего рядом колодца сначала сделала воздух более чистым и свежим, открыв настежь все окна и двери. Сквозняком удалось очистить неприятные запахи почти совершенно.

Дарья сбегала в амбар, открыла его ключом, висевшим на шее, отлила в маленькую миску фруктовой эссенции и совершенно обезвредила ещё полчаса назад пахнущие чёрт‑те чем коридоры и комнаты от запахов, с которыми нельзя было находиться в дружбе по причине обострения симптомов, ещё терзавших не вставшую на ноги часть семьи.

К утру следующего дня, когда все поняли, что покойников в доме не будет, собрались для быстрого завтрака и после разбежались всяк по своим делам.

Софья была наказана. Из усадьбы ей выезд был запрещён, и её личный кучер Митька, кудрявый и чернявый, как цыган, от нечего делать переодел свою красную атласную рубаху на рабочую одежду и днями возился у брички барина: то обивку закрепит, то козлы отчистит до блеска, то серебряные удила - подарок жене от Василия - лишний раз начистит. Но все знали, кому нужно: скучает парень по кабакам да лёгкой жизни, по несчётным тратам Софьи, к которым он так привык, да подаркам от неё знатным за любовь да ласку, которые он в свои восемнадцать лет дарил этой вполне зрелой, некрасивой и злобной женщине.

Это всё, конечно, скрывалось, но Василий Михайлович был не настолько слаб и глуп, чтобы не добывать признание видевших это, не покупать целые рассказы участвующих в ночных кутежах людишек. Он понимал: не остановить Софью сейчас - то через пару‑тройку лет она не то что глупо отравит мужа, но и сделает так, что ни один врач не придерётся к истинной причине его смерти.

Софья всё чаще и чаще просила денег на украшения. Василий, познавший труд добывания этих денег полной мерой, как‑то раз прикинул траты и ужаснулся. Счета по его банковским вкладам похудели столь значительно, что можно было вполне предполагать: снимались эти деньги не для ведения хозяйства, по‑прежнему крепкого и капиталоёмкого, сколько для перекачки этих средств ещё на какие‑то неизвестные банковские счета, о которых не знал даже хозяин, поскольку право подписи было представлено доверенностью и Софье. За пределами успешной усадьбы всё было как раз‑таки наоборот. Если раньше выезжавшие цугом из ворот усадьбы сани с серебряными звонами и баянными переборами вызывали у народа улыбки и всякий с истинным почтением кланялся своим хозяевам, то сейчас что‑то происходило такое, чего объяснить себе Василию было трудно. Злые, что ли, все стали, неприветливые? Вроде и годы урожайные, и платил он своим крестьянам куда как больше, чем остальные. Ан вот нет, чего‑то было не так. Василий, привыкший по запаху, исходящему из раны животного, определять, выживет оно или нет, по цвету лица больного - сколь долго ему оставалось мучиться или, наоборот, когда встанет на ноги, сейчас, поводя своими тонкими ноздрями, как он это привык делать всю жизнь, понять чего‑либо не мог. Вокруг его личной брички воняло изменой Софьи, от его племянника - завистью и злобой, от его внучат - вечным "купи‑да‑купи". И только от сильно постаревшей Дарьи - чем‑то далёким, родным и стабильным.

Однажды в бричку Василия какой‑то олух запустил камнем - разбилось стекло. Так себе чепуха: в былые времена посмеялся бы да забыл. А сейчас он приказал резко остановиться, а кучеру - словить пострелёнка.

- Как звать? - спросил Василий.

- Колька! - ответил тот.

- Отец зовётся Арсений, а фамилия Кучеровы? - продолжил Василий, который в свои семьдесят лет не забыл ничего и никого - ни хорошего, ни плохого. Ни с чего начинал и, как он думал, вполне чинно кончил. - Завтра отца ко мне. Эй, Митька, привези мне завтра Арсюшку Кучерова. Ох, как хочется потолковать мне с ним: это чего такое произошло, что его ребёнок на барских бричках злобу вымещает?

- Подойди‑ка ко мне, Колька! На вот тебе! - и зло шлёпнул пацана по затылку. - И больше не азаруй, а то и в кутузку загреметь можешь, потом в острог на Магадане. А там костей, таких, как ты, видимо‑невидимо поразбросано, сгрызено, выблевано и опять сожрано. Но да храни тебя Христос, Колька, помни о моих словах и старайся почитать своего барина. Я не такой уж плохой, из крестьян я, а значит - ваш. А барином я стал по Божьей воле, да и не такая это уж простая ноша, - рассуждал он уже больше сам с собой, непонимающе пожимая плечами.

Хотя пацан давно убежал, а кучер давно ждал команду Василия по дальнейшему движению прогулочных колясок.

Так к Тамбовщине, к её уездному центру - Козлову - и селу Глазок подбиралась Ульяновская революция. Полубандитская, полушпанская, основанная на утопических идеалах равенства и кровавого принуждения к нему. Великая по объёму и крикливая по результатам её проведения, она несколько раз перекроила мир - географически, умственно, с разными оттенками чувств и красок - и завершилась выкриками: от "Да здравствует..." до "Да будь ты проклята!". От Мавзолея до самых географических окраин - от гор Кавказа до заснеженных просторов Магадана.

К слову сказать, большая часть празднично одетых Фурсовых, едущих на какое‑то увеселительное мероприятие, так и останется там - как привет тамбовских волков тамошним. За редким исключением: в нём не побывавшей случайно не войдёт моя бабушка Мария со своей семьёй. Оттого и есть кому черкнуть слова благодарности роду Фурсовых из Тамбовской губернии, Козловского уезда, Глазковской волости - того, которого тогда и в помине не было, но он незримо присутствовал среди своей семьи, примерно в возрасте своей матери Галины - большой, долговязой, чернявой девчонки шести‑семи лет от роду.

Говорят, буквы и слова, слагаемые из них, как стадо: куда гонит их пастух, туда и они. Нет, не ждите! Я с огромным бы удовольствием гонял подчинённые мне отары так, как хотелось, однако всё выходило совсем не так. И я, сейчас сидя на больничной койке одного из госпиталей уже Российской Федерации, абсолютно не зная, куда мне гнать до боли знакомые образы, глаза, факты, - в какую сторону развернуть события, о которых я так много слышал, но абсолютно не знал, каким образом они в конце концов заканчивались, - словно ишак, таскающий повозку с информацией о дорогих мне случаях, рассказах, целой пачкой писем с ять и кучей фотографий, на которых могу опознать выборочно одного‑двух человек. Безмолвно влачу на себе груз ответственности за всех, кого я хотя бы вскользь упомянул в этом повествовании.

Святое дело - умение писать стихи. Моментально зарождаются, ко второй‑третьей строфе набирают мудрый смысл своего существования и так же моментально заканчиваются. Сейчас у меня из не опубликованных почти тринадцать тысяч, а вот повествование одно, и финал его окончания - неисчётный, а факты ограничены и порой вообще надуманы в связи с тем, что существовали ещё придания, байки, шутки и просто вымыслы. Но что меня особенно радует и выделяет среди других, так это то, что вымыслы создавались самими членами этой семьи. Они сами писали свою историю рассказами, которыми, как им тогда казалось, будет интересоваться только детвора да седые старики рода, впавшие в маразм и только живущие этими воспоминаниями. Правда, есть документы - упрямая вещь, но до такой степени плохо сохранившиеся, что, беря их пинцетом, как в современной библиотеке, трепещешь от того, что ты держишь живую фотографию былого, утраченного. Но вместе с тем продолжающегося, наполненного новыми людьми, лицами, поступками, отношением друг к другу, к обществу - самыми настоящими, сегодняшними. Осознавая, что ты должен передать всё это тому, кто с таким же волнением, чувством ответственности запечатлит будущее.

И я, полуполяк, полуеврей, полубелорус, полурусский, с чудесной похвальбой в свой адрес кричу своим дальним потомкам: "А вот кукиш вам, а не забвение! А вот вам просвещение, поставленное над неграмотностью, чтобы тысячи таких же имели возможность наслаждаться ликами непонятно каких, но всё же предков. Стоять над гробами своих пращуров, проливая сухие слёзы по их невероятно несвоевременной кончине. Любоваться Георгиевскими крестами Первой мировой, орденами Второй мировой войны, вчитываться в корявые строки протоколов расстрельных троек и, наконец, просто и по‑русски вспоминать их - хороших и плохих - чаркой водки да куском чёрного хлеба. И пусть земля вам всем будет пухом - без тени сожаления, что, возможно, очень скоро в их числе окажусь и я, простой мальчишка шестидесяти лет от роду, прошедший Афганскую войну, войну внутренних классов после постсоциалистической России и появление новых нуворишей, которые, как мой прадед Василий, сделали себе состояние, таская поганым ртом из биологических отходов человеческой жизнедеятельности золотые монеты, ставшие магнатами и пребывающие ими до сих пор, и, наконец, низвергнутые из князей того ныне прочно установившегося мира в грязь, в нищету, в какие‑то крохотные миллионы долларов, которые им в лучшем случае не потратить никогда по причине полной потери здоровья, в худшем случае - от заточки подсадного сокамерника, который прежде, чем твоя душа отойдёт к Богу, грязно надругается над тобой.

Так нам хотят внушить наши вставшие на ноги кинорежиссёры, поднабравшие изрядный жирок, и нынешние, теперь даже уже любимые актёры. Сегодня мы в сердцевине вулкана с непонятным названием - переходный период. Впрочем, которого коснулась и моя рука, покалеченная душманами после переправы Пянжа на территорию Афганистана, и, наконец, идеально просветлённые мозги - всё на той же древней земле бывшей английской колонии, вышедшего из этого пекла после контузии, случайно обученного в необходимых вузах, случайно ставшего кандидатом в депутаты Госдумы пятого созыва новой России, откровенно и заслуженно, от демократической партии "Гражданская сила". Я готов представить любую подтверждающую информацию на эту тему любому, у кого возникнет хоть йота сомнения в правдивости моих слов. И писать‑то дальше мне надлежало бы с высот этих заслуженных званий, но я обращаюсь к слогу, которым и начал это повествование. Возможно, жизненная эпопея моей многострадальной семьи и есть тот самый искомый момент, который, пройдя до конца или не полностью, откроет глаза идущим впереди нас на то, что мы забыли, не захотели вспомнить, умолчали, постыдились сказать себе об этом.

Уходя из глубины рассуждений, которые ни в двух, ни в двадцати двух томах заумствований описать совершенно невозможно, поскольку истина этого феномена откроется эдак веков через шесть, а может, и более, в форме многочисленных гипотез и предположений, а может, даже Нобелевской премии - тоже гипотетически, - я опять хотел бы вернуть своё внимание и ожидаемый трепет от этого к былому, уже описанному.

На берегах великой топи западной части Беловежской пущи, где мы, как вы помните, оставили несчастного, раненого, почти не могущего существовать подростка - юношу Александра, пана Александра Казимира Викентия Рода, сына ясновельможного пана Казимира Рода, зверски убитого главарём кучки бандитов, тоже, надо сказать, не низкого происхождения. Но порок, грех делает пред Богом всех одинаковыми, и потому смело могу назвать зачинателя этого плана до самого последнего исполнителя стяжателями и вообще нелюдями, пожелавшими стать добропорядочными и значимыми за счёт смертей ни в чём не подозревающих и вполне доверяющих всем людям.

По прикидкам пока ещё не вполне ясно соображающей головы Александра, все, кто имел хоть какое‑то отношение к этой страшной истории, были убиты. Живым остался только сам Александр - без денег, неизвестно где находящийся, одетый в неизвестно чью одежду, недавно похоронивший юную, без сомнения, безгрешную душу мальчика - то ли пастуха, то ли просто чьего‑то сына, устроившего по глупости своей малолетней засаду на него, Александра, да двух охранявших его "волчьих душ". И, конечно же, тайком, за деньги, обещанные каждому, кто сделает это.

Молва не знает границ - так же, как Александр не знал границ у Легнецкой топи. И вот искорка этой молвы долетела до этих незнакомых мест, сподвигла судьбу распорядиться таким образом, что человек, ради спасения которого и разнеслась эта молва, чуть было в который раз не погиб от хитросплетения обстоятельств. И только нечто необъяснимое, высшее хранило его от предполагаемого конца, то есть Смерти. Но что сделано, того не вернёшь; что будет - неизвестно. А посему нужно было быстро двигаться навстречу людям, какой бы национальности они ни были, и придумать историю своего появления в этих местах хоть мало‑мальски правдоподобной. Ему на вид было от восемнадцати до двадцати. Знание языков предавало некоторую уверенность, что он хоть как‑то сойдёт за местного. Расскажет какую‑либо историю о появлении его в этих местах. Например, что он прислуживал одной польской семье, но случилось огромное несчастье: на них вечером где‑то в этих местах напала большая стая волков, и все, кроме него, не выжили в этом аду. А он идёт уже которые сутки, сам не зная куда, питаясь травами, ягодами, да, в общем, всем подножным, чем другие питаться и не помышляли бы.

Чтобы придать полную реалистичность рассказу, отец со стоном сорвал прилипшую, накрепко приросшую к его виску повязку. Хлынула кровь. "Ничего, - успокаивал себя Александр, - когда‑нибудь повязку снимать было надо. А вдруг там нагноение или что‑то такое, что срочно нужно лечить отдельно или иным способом". И - радость! - рана, нанесённая в висок рукоятью ножа старосты, почти зажила. Кожа на ней была бледно‑розового цвета, и, самое главное, не было даже намёка на нагноение. Столько времени в воде, без перевязок и достаточного лечения, в полуголодном состоянии - и никаких осложнений! Вода, которую Александр пил из этой гиблой топи, не возмутила желудок, не дала осложнений на печень. Даже ноги, поцарапанные и израненные ранее, имели почти приемлемый вид человека, странствующего по причине потери во времени и ориентиров в пространстве. Он понимал, что почти месяц блуждания по буреломам и топям без нормальной еды и чистой воды должны были свести его в могилу - да и не только его, а любого, даже более крепкого мужчину. Поэтому его чудесное спасение выглядело сказкой - сказкой хоть для кого, но не для него. Он всё это пережил, вытерпел, остался живым, и только вера в Бога хоть как‑то помогала ему справиться с мыслью, что всё самое плохое в жизни может проходить, обращаться в добро. Быть спасением возмущённому рассудку и восклицанием, рвущимся с губ: "Да как же такое могло случиться!" - а вот случилось, успокаивала его реальность происшедшего. "Всё в Руках Божьих!"

И тут же, как током сквозь успокоенность, пробивалось несогласие с почти уже принятым, навязанным самому себе: "А как же волки? Как же "бабушка", которую он убил однажды, но она чудесным образом осталась не только жива, но провела его сквозь смертельный лабиринт к этой самой жизни? А "Кози", которого он собственноручно зарезал после того, как тот убил мальчика? Бедный преданный "Кози" - ведь он заслужил свою неоправданную смерть только оттого, что хотел защитить своего хозяина от этой самой смерти. Кто бы мог знать, что за опасность представлял собой свалившийся с берёзы, предварительно стрелявший в Александра человек?"

По Божьей ли воле это всё случилось - вопрос? Слишком много совпадений в том, что звери, охранявшие его с момента бессознательности там, в центре тракта у топи, охранявшие его от несчётных бед в те чудовищные дни, кормившие его столь необычным для человека образом... Что это - просто так? Череда везений из необъятного, необъяснимого, никогда ещё в жизни небывалого? Может, всё‑таки то, что все простые смертные привыкли считать исчадием Ада, чертовщиной и прочим, и есть легкокрылые ангелы Господней Рати, могущие принимать любое обличие - в том числе и волка? А чтобы оградить оберегаемого человека, они вынуждены были стать теми, кто и были на самом деле - хозяевами этих мест: клыкастыми, хищными и беспощадными ко всем зверями‑волками. Иначе ни одна хищная особь в этих краях просто не выжила.

"Тогда кто есть я?" - воскликнул Александр. - "Тварь божья, умеющая совершать крестные знаменья, или тоже хоть малая часть ангельского воинства, призванная защищать очень нужного для небес человека - даже путём смертных грехов, убийств, воровства и откровенного хищничества?"

Так думал Александр, всё дальше уходя от того места - последнего боя Бога с Богом, человечного с хищничеством, но всё равно после этого ведущего к человечности. Он в который раз оглянулся назад - туда, где за вёрстами пройденного пути продолжали покоиться под самодельными православными крестами две силы божественного проявления Добра и Зла.

Пройдя ещё примерно версту, Александр увидел стайку пасущихся гусей и уток и совсем небольшой прудик, заросший ряской, в котором плескались и резвились домашние и прочие птицы. Прудик был до того мал, что скорей напоминал большую разлившуюся после дождя лужу. Рядом паслись привязанные к колышкам, вбитым в землю, козы. Поодаль ходила серая, с чёрными пятнами, крутобокая корова с телёнком, и стояла, наконец, хата - изба, что угодно, но человеческое жильё.

Из‑под крыльца выскочили два взъерошенных пса и с лаем набросились на Александра. На лай собак из избы и открытого загона для скота вышли двое заросших, черноволосых мужиков. У одного в руках были вилы, у другого - топор. "Не особенно‑то бояться", - подметил про себя Александр. Видимо, слухи об ограблении и убийствах пока не дошли до этих мест, или здесь о случившемся вообще знать не могли. Польша ли это, Беларусь? Поселение людей, не желающих признавать себя не теми и не другими, или какие‑то сектанты - кто они? Нужно было принимать моментальное решение.

И Александр на польском - чистом, даже более чем надо, - спросил:

- Простите, панове, на чьей земле я сейчас нахожусь? Не пугайтесь меня - я напуган вами гораздо больше и не знаю даже, кто вы и что можете сделать со мной. Больным и голодным, не знающим, куда идти и как жить дальше. Но без вас, без людей, кем бы вы ни были, я пропаду точно, как мог бы пропасть два дня тому назад при нападении стаи волков на нашу повозку, в десяти примерно вёрстах отсюда. Никого не осталось в живых, только я. Да, слово моё некрепкое и даже странное для вас, но искреннее и правдивое.

Старший бородач шагнул к Александру, предварительно вогнав топор в стоящую рядом колоду.

- А ты крещён, мил человек, или как? - спросил он, стараясь быть спокойным, по‑польски.

- Христианин я, христианин. Вот только крестик затерял в этой страшной истории. Но я готов купить его за любую цену - только вот денег не имею, да и отработать за него сейчас сил никаких нет.

Вдруг сознание Александра помутилось, и он стал оседать на землю. "Не бандиты, знать, раз не убили сразу", - подумал он, и в глазах у него померкло. Пришёл же он в себя от того, что какая‑то женщина в чёрном со слезами на глазах спрашивала его многократно, не видел ли он по дороге мальца лет этак двенадцати‑тринадцати: ушёл на топи дней семь назад и пропал. Он понял, что тот, которого он хоронил с "бабушкой" и "Кози", и есть её сын, но молча покачал головой, давая понять, что не видел. Его осторожно подняли и внесли в избу. Первое, что понял Александр, - присутствие огромной старинной "минеи" в избе выдавало религиозную секту. И что секты живут замкнуто, никого не обижая, но и не впуская в свой круг чужаков. И то, что он оказался в их круге, говорило о том, что он не отторгнут, о нём будут заботиться и, возможно, он останется жив. А что будет после - покажет время. Быть ему воскресшим или пропавшим без вести - все эти мысли буквально мелькнули в его голове. Затем его отнесли за занавеску, у, кажется, русской печи, смазали раны сначала, видимо, самогоном, а затем каким‑то жиром и приказали спать.

Сектанты - народ молчаливый, но справедливый. Их в тех краях было достаточно много, и были они многообразны. И то, что он попал в православную, старообрядческую секту, делало вероятность положительных прогнозов реальными в его дальнейшей судьбе - и более того, желанными.

Мать Александра, Ядвига, была белоруской и всегда внушала детям жить по канонам православия, чтить Библию на старославянском, молиться от сердца и любовь к ближнему ставить выше всего прочего. Подтверждались слова матери о том, что другие веры - жёсткие и даже жестокие, и не всякая вера примет всякого в своём пути в пыли дорог к Богу в свои объятия, накормит, если нужно, вылечит и даже отпустит с Богом, взяв, с их точки зрения, на себя великое бремя тайны - никому не рассказывать, кто они и где географически расположены.

"Блажен, кто верует!"

Александр пробыл в секте чуть более месяца. Уже уверенно вставал, обслуживал сам себя и даже помаленьку помогал по хозяйству - в основном по приготовлению пищи. А однажды, когда хозяйка заболела, кашеварил почти два дня. Мужики и бабы, наработавшись до седьмого пота, всё же сумели отметить вкус приготовленного: "Как очень вкусно!"

С этих самых пор вкусно и быстро готовить осталось у него в крови. И всю нашу семью - сколько я помню своё детство - кормил отец, включая отдельно живущую бабушку Маню (Марию).

Отец к этому времени освоился в секте, врачевал как людей, так и скот. И только одно не давало ему покоя - смерть маленького сектанта‑мальца, глупыша, который нашёл её вот таким жестоким образом. Хотя и поминался во всех молитвах своих собратьев, в душе Александра оставалась загадкой времени и событий происшедшего. Сам он вспоминал его часто и со смешанным чувством - то ли чего‑то недостойного, то ли по воле Божьей свершённого во славу Его.

Однажды в месте расположения общины - "молельного дома" и окраинных хат - раздались выстрелы, улюлюканье и бесноватая брань мужиков, чем‑то разъярённых и посему злобных и страшных в этой самой злобе.

Все поселенцы общины жили на небольшом участке земли, занимались земледелием, скотоводством да и всем прочим несложным и не затратным. Девиз общины был прост: "Что бог пошлёт, то и воздаст". Так что опасаться банды, каких‑либо охочих за богатством людей не имело смысла.

Народ быстро и почти без криков и упрёков собрался у молельного дома. Вокруг трёх десятков баб, мальцов да мужиков гарцевали на неприглядных, явно плохо ухоженных клячах с десяток верховых. Одетых кто во что, но объединённых одной, с виду несерьёзной, штукой - красной ленточкой: у кого поверх серых папах, у кого ушанок, а у кого просто поперёк кепи - крест‑накрест, из красного выцветшего сатина.

Кто они, эти вооружённые по тем временам хорошими винтовками, блестящими, явно новыми саблями люди? Чего они хотят от поселенцев? Кого представляют сами?

Вперёд выдвинулся явно командир этого мини‑отряда и объявил, что именем революции объявляет всех находящихся здесь людей и занимаемых ими земель гражданами победившей во всём мире пролетарско‑крестьянской России. Для подтверждения своих слов и для того, чтобы не были заданы хоть какие‑либо вопросы по этому поводу, он дважды выстрелил вверх из огромного пистолета и с чувством огромного удовлетворения сунул его в облупленную деревянную кобуру. Чувствовалось, что это хорошо отрепетированный и, главное, очень убедительный конец разговора о крестьянской пролетарской России.

- Я, начальник милиции тринадцатого заградительного поста Никола Брыль! И пришёл к вам за тем, чтобы вы, во‑первых, узнали, что произошла мировая революция; во‑вторых, что наша территория ушла далеко в глубь шляхской Польши; в‑третьих, подобрать из вашего числа для мобилизации в ряды РККА людишек численностью один‑два мужичка с десяти хат. Вижу, что у вас хатёнок - раз, два и обчёлся, но с паршивой овцы хоть шерсти клок. Для порядка расстрелять бы кого из нежелающих подчиниться моему приказу - есть такие?

- Значит, все за революцию! Это хорошо, так и доложу в штаб. А вот в армию‑то кого нам с собой на сборный пункт захватить? Как хотите, хоть жребий бросайте, хоть ещё как, а двух орлов я от вас "под ружьё" поставить должен.

Александр вдруг понял, что это его единственная возможность покинуть эти места, скрыться в просторах пока ещё не очень объяснимого для него, но спасительного сейчас слова - "Революция". Он сделал шаг вперёд и убедительно заявил:

- Я готов вступить в ряды крестьянской армии, поскольку сам крестьянин и знаю их тяжёлый труд и притеснения со стороны Польского королевства!

- Ты? - удивился начальник. - Хилый такой и больной к тому же. А что у тебя с головой?

Тут вперёд вышел хозяин хаты, где жил Александр, - чернобородый, с заметной проседью мужик - и сказал:

- Да его недавно случайно кобыла копытом по голове задела, а так он парень сметливый, в Бога верует.

- Нам не нужны боголюбы, ерунда всё это - ваш бог. Вот наш бог - это революция, и ей надо служить до полной её победы.

Чернобородый на мгновенье замолчал, а потом продолжил:

- А более у нас взять‑то некого. Без остальных погибнем: ни урожай не обиходим, ни скотину.

- Ладно, пусть будет этот ваш ушибленный поставлен под ружьё от вашего поселения. Главное - приказ вовремя выполнить. Как твоя фамилия?

- Алейчик, пан начальник.

- Я те дам "пан"! Я человек военный, у нас в армии и кругом везде одни товарищи.

- Так, товарищ начальник, по имени я Александр, отца Викентием звали, пока белополяки не зарубили его прямо на работе, при обходе закреплённых за ним путей следования поездов.

- Так ты, значит, из пострадавших от этих шляхтичей, толстопузов зажравшихся? Идём, идём к нам, мы им за всё отомстим. Итак, товарищи, до свидания. Если вдруг кто обидит там или ещё что, так мы за вас всех к стенке. Запомните: Брыль неправду говорить не будет.

Толпа одобрительно зашумела.

- Да, а какая лошадь этого паренька чуть не загубила?

- Да вон та, что к изгороди привязана, приземистая такая, - довольный тем, что всё так удачно сложилось, ответил чернобородый.

- Ну и хорошо, я её у вас забираю по разнарядке. Как быть бойцу без лошади? Хоть и не скакун резвый, но всё ж живность какая‑то, подмога нашему правому делу.

И, засвистев, с выстрелами, милиция под руководством своего командира, и, главное, Александр на потном крупе худой лошадёнки покинули места "проклятые" и "святые" одновременно. Стремясь поскорее расстаться с тягостным прошлым и искать пути спасения в совершенно ином, незнакомом ему пространстве окружающего нового мира.