# Запад - Восток, путь против Солнца (2)

Анатолий Александрович Алейчик

Брат Василия - Панкратий - был на три года старше его: тщедушен, картавил, пуглив и, самое главное, странен. Он боялся всего - и грома во время грозы, и колокольного звона во время храмовой службы.

Отцовский надел оказался настолько мал, что Панкратий уговорил отца, Михаила, отдать Ваську в услужение заезжему казачьему офицеру.

- Всё меньше ртов будет, - говорил он. - А уж они-то с сёстрами как нибудь управятся с тем, что останется, и обработают землю так, как должно.

Так отец и поступил: сходил с великой просьбой к заезжему казаку и пристроил Ваську в вечные денщики - как язвил Панкратий - к их благородию. С двадцати четырёх лет Василия в семье уже не было. Впрочем, его не было в доме и с семнадцати лет: в то время на Тамбовщине заготавливали дёготь, и за кусок хлеба он почти до двадцати трёх лет дегтярничал, всё время мечтая о своей избе, жене, детишках и, наконец, земле. Но шли годы, а мечты оставались лишь мечтами.

И тут поступило предложение от отца - послужить хорошему человеку, офицеру ветерану, наконец то в земле повозиться, да, если что, и деньжонок набрать на свадьбу. Вот таким образом Василий однажды оказался у Егора Бурыкина.

Панкратий тем временем разогнал детей по белу свету: кого - замуж, кого - в мужья. Остались они втроём в своём жалком подворье, где не было почти никакой скотины, кроме свинки, пары коз да курей. Корова к тому времени, по недосмотру Панкратия, объевшись белены, пала.

Дальше судьба Панкратия Михайловича Фурсова, моего первородителя по линии матери и бабушки, потерялась. В памяти моих тогда ещё живых бабушки, матушки и тётушек осталось лишь то, что жена Панкратия прижилась в доме своего сына Ивана и в бозе почила с миром в почтенные года.

Тем временем, оборвав повествование о новоявленном барине Фурсове - Василии Михайловиче (брате Панкратия), - я с глубоким трепетом и восхищением возвращаюсь к этой теме.

Василий никогда и нигде не учился, грамоты не знал, но имел звериное чутьё на деньги. Вставая поутру, он произносил:

- Эх, кабы сегодня с рубля да три сделать!

И это ему удавалось.

Когда после двухлетнего устройства нового имения выросло красивое двухэтажное здание, первый этаж которого был выложен специально привезённым камнем из другой губернии, обожжённым по новой технологии, - изумительного по вязкости материала, - для завершения завещания Егора Бурыкина в Санкт Петербурге на литейных заводах были заказаны элементы будущего памятника бывшему хозяину. Стоимость работ по этой статье составила тридцать тысяч золотых рублей.

К осени заложили гранитный фундамент для будущего памятника, дабы избежать возможной усадки и перекосов. Если все расчёты архитекторов оправдаются, то по весне можно будет устанавливать памятник на постамент. И тогда разговоры о хозяине поместья потеряют смысл - согласно оформленным документам.

Прошла долгожданная зима. К лету стали подвозить фрагменты отлитого из бронзы памятника Егору Бурыкину и собирать их в единый образ. За этим следили два представителя уездной власти, архитектор и, собственно, сам скульптор - известный в России и не только знаменитый Растрелли.

Работа шла день и ночь без перерыва. Растрелли нервничал: у него были ещё весьма выгодные заказы, однако этот стоил всех остальных вместе взятых. Но один из них пока оставался нереализованным - очень важный заказ для известного столичного сановника.

Собирать памятник решили на месте, поскольку отлитый в Санкт Петербурге оригинал не мог уместиться ни на одной платформе. Да и, уместившись, имел бы шанс разбиться при транспортировке, а два железнодорожных перегона пришлось бы перестроить заново.

Итак, настал день установки памятника. Собрали почти всех имеющихся в округе лошадей, быков и другую тягловую силу. Вокруг собралась многотысячная толпа, готовая "за просто так" увидеть сияние коня и всадника, пока ещё лежащих у пьедестала.

Четыре огромных штыря почти полуметрового диаметра ожидали обрести на своих "плечах" то, чего в этих краях никогда не бывало: памятник истинному хозяину этих мест - есаулу Бурыкину. Пеньковых канатов для этой цели заготовили аж два воза. Белые, с лёгким ворсом, они привлекали в основном малышей: те гладили их, прикладывались к ним щеками и даже пытались подпалить. Отовсюду слышались уряднические командные крики с обещаниями оштрафовать любого. Люди штрафов боялись и на определённое время замолкали, но вскоре всё возобновлялось.

Из прибывших подвод с кругляками соорудили козлы разных величин. На них через балки наматывались канаты, и возводились ещё какие то странные инженерные сооружения. По всей местности стоял страшный шум: некоторые фрагменты памятника проклёпывались друг к другу специальными бригадами клёпальщиков.

День шёл уже к закату, но именно в этот момент появились очертания коня - крупа и четырёх разновздёрнутых лошадиных ног. Мужики вместе с прорабами впряглись в канаты и начали раскачивать нижнюю часть памятника, чтобы он осел и "поймался" на огромные штифты. И, о чудо, чуть качнувшись, круп лошади и две его задние ноги зависли над штифтами так, как и предполагалось артелью установщиков. А потом вдруг со скрипом и скрежетом осели на подготовленные места.

- Ура! - раздалось вокруг. Основное и, как казалось, самое трудное завершилось.

Растрелли, которому ход установки ужасно не нравился, нервно ходил по площадке, огороженной установщиками. Теперь им было необходимо поднять её ещё на два метра, чтобы было видно, как в дальнейшем пойдёт работа по установке всадника - в дорогой лисьей шапке под мышкой и с гетманской булавой в правой руке.

Бригада клёпальщиков внизу всё так же отстукивала специальными молотками по заготовленным отверстиям фрагментов памятника. Через час была поднята наверх ещё одна часть композиции, а к концу рабочего дня - и последняя. Теперь весь монумент обрёл форму, осанку и плоть почти живого организма, готового в любой момент сорваться в бой.

Растрелли сам облазил каждый из стыков фрагментов, проверяя качество клёпок, и остался доволен.

- Эх, господин Фурсов, знатная у вас в округе память о вас останется! Таким монументом не каждый губернский город похвалиться может, а у вас здесь - поля, леса...

- Да, русское раздолье, да ещё я, - игриво продолжал подоспевший есаул. - Хоть на какой земле да зацепился своими корнями. Я верю в Ваську - не предаст и что обещано, выполнит. Да и как, впрочем, не выполнить, когда уже исполнены и выполняются на глазах дела куда как более значительные? Одна усадьба с выложенным камнем двором чего стоит, а ведь это всего навсего хозяйский дом. Скоро начнут подвозить мебель из столицы, чугунное литьё с Урала, поделки там всякие из малахита и турмалина. Электростанцию изготовили в Тамбове - тоже ждёт своей очереди. Теперь ночь здесь перестанет быть самой скучной порой. Думаю, что эта работа на все прилегающие места чудом станет, ведь так, господин Растрелли?

- Я не отвечаю за весь архитектурный ансамбль в целом, но я добросовестно сделал вашу работу, господин гетман, - произнёс Растрелли и вдруг осёкся, воровато огляделся. - Ну, вашу работу со скипетром державным. Это сделано на совесть, на века и с великой любовью.

- А почему вы отказались от гонорара, господин архитектор?

- Всё очень просто. Если кто нибудь подвергнет меня испытанию на дыбе, я скажу, что вы заставили пойти меня на это путём угроз. Если же кто то пожелает увидеть в этом жест доброй воли по отношению к вам, я не буду переубеждать его в этом.

- А не боитесь гнева царя батюшки, самодержца вашего?

- Нет. В этом я уверен настолько, что попросил заказчика выйти из сметы и позолотить скульптуру в целом. Завтра в рассветных лучах солнца это будет нечто подобное куполу Храма Христа Спасителя в Москве. Ну, конечно, только в силе сияния сусального золота.

А теперь, если вы не против, пойду отдохну. Здесь же, в Моршанске, я ставлю памятник главе города на деньги, собранные нищей, я бы сказал, басяцкой общественностью города. До утра, друзья, до великого солнечного утра нашей неповторимой затеи.

Впрочем, всё остальное - ландшафтная привязка, сама усадьба - устарели лет эдак на двести. Но не они, к великой радости, - гордость поместья.

- И знаете что, - добавил Растрелли, - за храбрость обычно жалуют медали да ордена, а я дарю Василию от своего имени очень дорогие мне, а теперь и роду Фурсовых, часы Павла Буре. Происхождения их объяснять не стану: многое в этом мире становится ясным только тогда, когда людей, о которых сейчас я хотел было упомянуть, увы, не остаётся.

И он удалился со своим приказчиком в покои, которые загодя были приготовлены именно ему. Они были выстланы медвежьими шкурами, окна открыты настежь, у каждого окна - по уряднику. Яичницу, отходя ко сну, он сготовил себе сам, приправив помидорами с зеленью, и с аппетитом съел.

Ночь прошла быстро. Как и ожидалось, к утру всё было готово. На монументе висела белая, обшитая по краям холстина. Помост застелили красным ковром, посредине которого лежала белая медвежья шкура.

Простые люди эту ночь не спали вовсе, а особы высокого происхождения допивали чай на веранде, хваля то вишнёвое варенье, то орехи в меду, то ещё что нибудь эдакое. Ждали полудня, когда в имение Василия Фурсова на открытие памятника пожалует генерал губернатор Тамбова. Он производил осмотр купеческих торговых рядов и двух церквей, построенных на средства государственного бюджета, а также коммерческой школы для мальчиков, возведённой на деньги местной зажиточной общины.

Услышав о том, что в глухом местечке под Козловым, в селе Глазок, открывается памятник ратному коннику, сработанный самим Растрелли, генерал губернатор не мог не заглянуть на столь необычное зрелище. Он дал своё высочайшее согласие открыть памятник лично и похвалить местный люд за радение о родном, близком и вечном - то есть о земле Русской.

В означенный срок кортеж генерал губернатора подкатил к месту открытия памятника. Он, возглавив собравшуюся знать, по красной дорожке взошёл на пьедестал и, поддерживаемый с двух сторон офицерами адъютантами, сел на предназначенное ему и остальным место.

Губернатор с интересом огляделся вокруг. Взглянул на возведённое строение, мощёный двор, недостроенный фонтан и без особого интереса сказал окружающей его знати пару подходящих к этому моменту слов. Затем встал. Вслед за губернатором поднялись и все остальные.

- Земля русская, крепкая, несгибаемая, сегодня ты принимаешь посев ещё одного благородного дела Козловского уезда, вверенной мне губернии. Много наслышан я о хватке вашего Василия Михайловича Фурсова. Такими будет прирастать не только Россия. Наши интересы выходят далеко за пределы огромной империи, и они тенью падут на многие государства - как западные, так и восточные.

А посему, как мы сами обустраиваем своё жильё, зависит многое, если не главное. Давайте же под крик "Ура!" возвестим о рождении новой вотчины крепкого хозяина Василия Михайловича Фурсова, который не пожалел денег и украсил двор своего поместья памятником искусства!

- Ура! Ура! Ура! - раздалось вокруг.

Губернатор дёрнул за специально завязанную бантиком верёвку - покрывало сползло с монумента, и все вокруг ахнули. Перед ними почти во весь рост стоял конь, который нёс в своём седле всадника с саблей в одной руке и гетманской булавой в другой. Наступила тишина. Все были ошарашены великолепием исполненного. На булаву, к великой радости Растрелли, никто и внимания не обратил - всё затмила роскошь увиденного.

Всю ночь бригада полировщиков шлифовала монумент. За исполненное ко времени задание они получили от Растрелли премию - для отдыха и веселья. Правда, с чем это было связано, никто знать не мог - да и не хотел.

Кортежи сановников и гостей стали разъезжаться по чинам: губернатор, уездный глава, председатель уездного собрания, два живших неподалёку отставных генерала - и, наконец, последним, Растрелли. Предварительно он дал указание, как ухаживать за монументом, специально поставленному для этого человеку.

Его столичная бричка едва едва покатила по просторам, пахнущим всеми цветами средней полосы России: лесами, реками, жжёной соломой, перепрелым навозом. Всё выглядело прекрасным. Подаренные медвежьи шкуры создавали особый уют.

Через минуту полторы сзади брички раздался цокот копыт. Догнавший её Василий Фурсов, наклонившись с седла, со свойственной ему грубостью спросил великого Растрелли:

- А театр в нашем уездном городе построишь? Это ведь такое чудо!

- Построю, - на удивление тихо сказал Растрелли. - Года через три четыре, как закончу набранные заказы. Только теперь он обойдётся казне тысяч в двести двести пятьдесят. Не знаю, выдержит ли казна такие тяготы?

- Да на что нам казна! - сказал Василий. - Мы, мужики хозяйственники, барья да прочий прижимистый люд, поможем нашему худому уездному карману.

- А ты ведаешь, что говоришь, юноша? А вдруг они, эти чиновники, потратят их на вино, да на девок, да на праздники ваши, почти что каждодневные?

- Я заставлю пересмотреть их свои желания, господин Растрелли.

- Ну, тогда по рукам!

Растрелли встал в бричке в полный рост, держась за поручни. Васька наклонился к нему всем телом - и они поцеловались. Это была самая крепкая печать самого крупного казначейства Тамбовской губернии с великим архитектором Растрелли.

Он никак не ожидал и не связывал исполнение простого монумента с проектировкой и строительством театра на периферии, в глубинке - аж в Тамбовской губернии. Вот до каких мест дошло просветительство!

Губы Растрелли горели от поцелуя Василия, сердце - от величия России, от стремления её к искусству и высокой красоте. Василий повернул коня и с гиканьем умчался назад - в ослепительное сияние вновь возведённого монумента.

В жёны Василий выбрал себе Евдокию. Евдокия окончила реальное училище - это было приличное по тем временам образование. Кроткая, улыбчивая, она обладала финансовой хваткой, которой мог позавидовать любой предприимчивый человек. Но в первую очередь гордился её способностями сам Василий.

Она взялась провести ревизию всех бумаг, находящихся в обороте, пересмотреть договоры, утвердить или попросить мужа о смещении руководителей ферм, маслобоен - теперь уже и её имения.

Егор Бурыкин крепко болел. По тем временам великая тяжесть прожитой жизни склонила его почти до земли. Он хворал и хирел на глазах. Из своей избы, специально построенной для него, выходить перестал. Часто вздыхал - пот заливал его глаза, а худоба проявлялась всё больше и больше.

К себе в дом он пускал одного Ваську и почти никогда не бывал без ружья.

- Тяжело мне, Василий. Душу давит содеянное. Жены нет, детей не нажил. Добро, которое скопил, хоть и приносит свои плоды, не радует. Загнал сам себя в угол. Думал, что жена появится, детей нянчить начну, внуков... Ан нет. Хорошо хоть тебя встретил - не прахом всё вышло.

Заменил ты мне сына моего, Васька, но только не того, что в душе моей живёт, а как бы игрушечного, ненастоящего. Да ты не обижайся на меня - это болезнь за меня говорит. Спасибо тебе за работу, за жену твою умницу, за затеянный пересмотр доходов по имению, за строгость, которую она внесла в твой нетвёрдый характер.

Но внутренняя болезнь, ранее только в крайних случаях появлявшаяся в моей душе и мозгу, совершенно съела меня. Не молоко с мёдом, не тёплое бельё не помогают мне "стыть душой". Меня одолевает страх одиночества. Сидеть одному в избе, с заряженной двустволкой, ох как нелегко - особенно ночью. А мысли эти окаянные лезут и лезут, выворачивая нутро наружу именно в это время. Когда нибудь они победят меня, и я вынужден буду, старый рубака, сдаться.

Если что то произойдёт, добейся от архиерея уездного разрешения похоронить меня на Козловском кладбище, рядом с церковью, что смотрит в сторону Воронежа. Дай ему денег, объясни ему всё так, как я тебе объяснял. Думаю, что не откажет - больного человека в ограде храмовой, даже и не по воле Божией, упокоить.

Могила моя должна быть не бедной и не богатой - как у всех людей моего сословия. Гранитная, с вырезанным вверху крестом и одной единственной надписью: "Здесь покоится прах раба божьего Егора Бурыкина" - и больше ничего.

Копии документов возьми у меня сейчас - а то вдруг сгорят или что ещё произойдёт. Попробуй тогда выправить заново. Я попросил жену твою купить железный сейф на ярмарке - она исполнительная и уже, наверное, его купила. Бумаги, ценности, золото храни только там. От него только два ключа - у тебя да у неё - и ни у кого больше.

Да, моё оружие, парадный мундир и вообще память обо мне сохраните в особой комнате. Фотографии сделайте с тех, что на открытии монумента были. И больше в эту комнату - никого, ни ни.

Слушай, Васька, тайну я тебе никакую не открою, но она есть. Твоя жена во всё посвящена. Я не простой человек и уж тем более не глупец, раздающий миллионы кому попало. Тебе повезло: во первых, ты понравился мне, а во вторых - и это самое главное - ты во мне отца увидел, заботился и за всю челядь работал аж более трёх лет. Плата за это, сам видишь, сколь значительная.

Не обижай жену, не пытайся у неё что либо выведать о сути нашего разговора, оставь её посредником между мной, Богом и тобой. Живите счастливо, да детишек побольше - чтоб и за меня, и за себя. Вот и вся моя просьба!

Ну, иди с Богом. До завтра, до избавления от хлопот мирских мне, до исполнения их тобой.

Он по стариковски кряхтя приподнялся с лавки, трижды поцеловал Василия и, сняв с себя крест из золота с рубинами, надел ему на шею.

- Это наш фамильный, берегите его. Ну, с Богом! - И, перекрестившись, закрыл задвижку за Василием.

В эту ночь он застрелился.

Похороны прошли, как и завещал Егор, - с разрешения Епархиального совета. Могила его была возведена и украшена так, как он желал. Документы и нотариальные копии перенесли в сейф дома. Комната - мрачноватая комната бывшего рубаки (как говорил про себя Егор) - была обустроена по его желанию. Но дверь туда всегда оставалась закрытой, а ключ от неё находился у жены Василия. Собственно, сейчас рассказ об этих странных и вместе с тем чудесных временах перетёк в русло становления и безмерного обогащения помещика Василия Михайловича Фурсова.