# Три с половиной минуты

Андрей Викторович Царёв

Что, если вместо тюрьмы вам предложат пройти "коррекцию" за 3,5 минуты? Герой соглашается на программу "Умный быстрый суд", не подозревая, что его ждёт путешествие в самые тёмные закоулки собственной психики. Антиутопия о цене спокойствия в обществе будущего.

Перед встречей с адвокатом я зашёл на комбинат - получить сбалансированный питательный паёк. Как хорошо, что такой брикет - является быстрым и оптимальным питанием, не нужно больше ни думать, что приготовить, ни тратить деньги на нормис-столовые. Разные вкусы на все дни недели. Быстро - сытно - качественно. Идеально! Удивительная скорость и беззаботность жизни. Паёк от ПАО "Брикет" идеальный старт для дня. Идеальное начала для рассказа. Покупайте абонемент на идеальное питание по промокоду БРИКЕТ2033. Брикет - поднимает настроение и настрой. Ешь брикет - скачивай уникальные стикеры с героями "Тотального успеха" в приложении!


Адвокат уговорил меня согласиться на программу "Умный быстрый суд".

- Да там чистые пустяки, пока программа не испортилась, надо ловить момент, - адвокат крутил на пальце доисторический спиннер и что-то листал в телефоне. У него было пухлое тело и добродушное улыбающееся мясистое лицо, как у китайского денежного будды. У меня возникла мысль, что если пройдёт всё хорошо, подарить ему такую статуэтку.

- А вы знаете, что китайский смеющийся будда - вовсе не изображение Гуатамы Будды. Прообразом для этого изображения стал монах Ци-Цы. Он был весёлым, ходил по деревням с мешком, и всюду, где он появлялся, приносил людям удачу.

- Какие будды, дорогой! - рассмеялся мой адвокат Хотэй. - Ты избил человека почти до смерти. Будды не избивали всех встречных-поперечных, пока они странствовали-бродили, если кто-то их подрезал на дороге. Да? - последнее слово он сказал с нажимом, подняв брови.

- Ну да...

- Так что мой совет, подписывай бумаги, все в этом случае все расходы, в том числе за мои услуги, берёт на себя программа, а также психологические услуги после процедуры и господдержка в течение года для ресоциализации. Также никакие отметки о судимости, о проводимой процедуре не остаются. А главное, процедура длится 3,5 минуты! И всё!

- Но всё же хотелось бы узнать об этой процедуре поподробнее. Мне введут какое-то вещество, чтобы я стал менее агрессивным, сделают химическую лоботомию, что ли?

- Никаких непосредственных физических воздействий на тело и мозг не происходит. Могу сказать, что это что-то такое вроде тренажёра для пилотов. Только это очень новейшая современная программа. Очень эффективная. Представь, что пилот после одного курса смог бы летать.

- Но таких ведь экспериментальных программ нет для пилотов или там машинистов, экскаваторщиков.

- Экскаваторщик тоже машинист! Я не знаю, я, чёрт возьми, этим не занимаюсь непосредственно, хотя мне кажется иногда, что занимаюсь, мог бы очень интересное рассказать про золотодобычу, был кейс, и про строительство домов... Криминальное право очень обширно, от наркотиков до котиков. Кстати, была история с одной кошатницей... Вот это действительно интересный случай, тут была возможность для творчества, для очень интересных ходов. А ваш случай, когда был снят на несколько регистраторов, камеру со столба, а по встречке внезапно ехал патрульный наряд. Ну такое... Хотя даже тут я нашёл крутой ход. Но выбор, конечно, за вами, можно посидеть годик другой, третий, четвёртый, и за хорошее поведение, загибал пальцы Хотэй...

- Я понял.

- Короче, выбор такой, 3,5 года или 3,5 минуты.

- А что стало с теми, кто сделал процедуру, у вас такие были?

- Были, и они больше не совершали преступлений...

- Звучит зловеще, особенно в нашей стране, как можно в ней жить и не совершать преступлений? Теперь и порно можно смотреть только из белого списка сайтов!

- Ну там не дураки сидят, понимают, как работает система, программа распространяется на дичь вроде твоего случая, что и с точки зрения общечеловеческих ценностей ненормально. Так вот, кто прошёл экспериментальную программу - дичи они больше не творят, притом активно работают, делают бизнес, вкладываются в семью. Я с ними общался, они нормальные. Выпивают себе в баре, смотрят футбол, всё так же интересуются противоположным полом, ну или не противоположным, кто до этого интересовался. Не утратили чувство юмора, у кого было, конечно. На рыбалку ездят, в спортзал, путешествуют, снимают шортсы с довольными лицами про внезапно начавшуюся новую жизнь!

- Но должен быть подвох!

- Подвох? - Хотэй резко перестал улыбаться, и его лицо денежного будды стало похоже на лицо каменного демона у ворот храма. Он гневно отбросил спиннер на стол и отложил телефон. - Подвох в том, что у тебя есть выбор между чистым будущим и пожизненным клеймом. Программа не делает из тебя святого, она делает из тебя адекватного гражданина. А это, прости, тебе сейчас как раз и не хватает.

- Да я...

- Подвох? Подвох в обычной тюрьме, там тебя научат глотать кипяток, шить матрасы и ненавидеть весь мир. Подвох здесь - в том, что после 3,5 минут в тюрьме ты захочешь обратно, захочешь отмотать время вспять, чтобы туда никогда не попадать!

- Я понял...

- Нет, не понял. Дорогой мой, вся наша жизнь - один сплошной подвох, но здесь его нет. Государство предлагает тебе сделку - ты заходишь в комнату как агрессивный мудак, а выходишь человеком, которому не хочется всех бить. А я, между прочим, получаю свой гонорар. Мне-то что тебе врать? Мне деньги, тебе будущее!

- И всё же мне надо подумать...

- Ты думаешь, я бы предлагал это своему сыну, если бы там был подвох? - Хотэй посмотрел ледяным взглядом поверх очков. - Нет. Я бы отправил его отбывать срок. Но сына у меня нет. А у тебя есть шанс. Последний. Бери ручку.


Быстрый суд был действительно быстр.


Казённое здание суда. Комната похожа была скорее на учебный класс, чем на здание суда, только вместо парт и доски на возвышении стоял стол, где сидел судья и помощница. Справа пустующая клетка. Кроме судьи и помощницы, нас с адвокатом и скучающего представителя обвинения никого не было. Я представлял себе помещение как-то иначе, попросторнее - обитые деревянными панелями стены, деревянные лавки. Тут было узковато, вместо лавок обычные офисные стулья. Стены были покрыты снизу до половины каким-то дешёвым сборным пластиком.


Адвокат предоставил все документы. Я признал вину, согласился на программу. Представитель суда скороговоркой читал статьи и положения, протоколы, ходатайства и показания.


Потом слово взяла судья. Это была худая брюнетка с вытянутым строгим лицом и с несколько избыточным макияжем.


- Подсудимый А.А. Общество предлагает вам уникальный шанс измениться, участвуя в программе. Такой шанс даётся далеко не всем! Цените его! Сейчас наша страна переживает трудные, но великие времена. Страна встала с колен и пошла через вязкое и зыбкое поле трудностей вперёд - к благополучию, к достойному месту среди мировых стран-лидеров. Чтобы не завязнуть - нужен вклад каждого. Общество не может разбрасываться людьми, чтобы они сидели и валяли дурака в лагерях, не принося реальной пользы. Нужно, чтобы они непрерывно крутили маховик экономики, чтобы каждый день совершали не только деяния... то есть делания, но и активно совершали потребления, тем самым прокачивая живительную кровь нашей мощной экономики, нашей великой державы. Нам не нужны люди искажённые, которые после зоны ищут только левые пути. Нам нужны здоровые и законопослушные граждане, работники, предприниматели, чиновники, войны. Каждый человек может стать лучше, сделать больше. Роль государства - дать инструменты для этого роста. Один из инструментов - наша новая программа. Я искренне желаю вам, А.А., успехов, преодолеть свои гневные помрачения и влиться в единство множества. Общество, труд, доблесть, нация, Родина, наша вера, наши традиции - это путь к настоящему счастью. Желаю обрести вам настоящее счастье...


Судья поняла, что слишком вошла в раж. Сделала паузу, чтобы прийти в себя, взяла стакан воды, выпила его полностью большими глотками и зафиналила речь:


- И потому, руководствуясь принципами гуманизма и высшими интересами Общества, настоящим постановляю: ходатайство защиты удовлетворить. Подсудимый А.А. направляется на коррекционную процедуру в рамках государственной программы "УБС" с полным погашением судимости и последующей ресоциализацией.


Пусть эти три с половиной минуты станут для вас точкой отсчёта. Точкой, где закончился ваш старый, тёмный путь и начался новый - в свете Закона, в лоне Общества, в строю тех, кто созидает.


Процедура назначена на завтра, на 09:00. Приведите себя в порядок. Встречайте свой новый день с чистым лицом и ясным взором. Вас ждёт работа. Вас ждёт семья. Вас ждёт Родина.


Всё. Следующее дело.


Я встал в 6:00. Встал, конечно, условно, ночью я почти не спал. Меня всегда в жизни пугала неожиданность. Скорее поднялся с постели. Тягучая тревога мучала меня при собеседовании с незнакомыми людьми на работе, встречах с новыми клиентами. Да что там, неприятная тревога приходила ко мне, когда я знакомился с девушками в сети. Вернее, ожидание всех этих встреч, личных и деловых. Я знал, что тревога улетучится, с первым рукопожатием, с первым словом, словно неизвестность была хаосом, а первые действия создавали из ничего почву под ногами, на которой я мог стоять и отталкиваться, чтобы ходить. Реальность всегда была более скучная, безразличная, но в то же время более дружелюбная. За сотни презентаций в разных компаниях у меня никогда не было эксцессов, проявлений враждебности. Но мне всё казалось, перед встречей что вот директор очередной говнокомпании в один момент скажет во время моей моих комментариев к слайдам:


- Ну всё, ушлёпок, как ты задолбал! - возьмёт из шкафа полуавтоматическое ружьё и нашпигует меня волчьей картечью.


Но на самом деле я понял, что нужно даже нарочно делать небольшие неловкости, ошибки, - тем самым вызывать большее доверие и сочувствие, чем конструировать образ до конца выверенного и чопорного спеца.


Но в случае процедуры тревога была явно не фантомная. Но в конце концов, надо было рисковать. Наибольшего успеха получаешь тогда, когда ставишь свою жизнь. Да, может программа и не является тем, чем она является, но я чувствовал, что надо рискнуть. Государство же явно учуяло, что люди - это новая нефть, это капитал, который должен работать, что толку, если он лежит в "банке" и инфляция - старение, болезни и деградация съедает его. Сначала оно дало возможность зекам участвовать в войнах. И тут выбор - тоже ставка: сидеть десятки лет в тюрьме или обрести славу, деньги, свободу. Сначала некоторым это удавалось всего за полгода! Полгода и пожизненное! Неплохо. Потом, конечно, всё стало не так просто, воевали до окончания конфликта, который перетекал из одного в другой и был бесконечным фоном, а это уже тяжкие десятилетия самой тяжелой в мире работы. Я подумал, что вот и тут, войти в начале программы, хорошая идея! Потом всё может измениться и будет уже не 3 с половиной минуты чего-то, а 3-4 месяца каких-то виртуальных исправительных работ, или что-то иное, как говорится то это, пятое-десятое. Конечно, можно было бы и проиграть всё - многие, кто уходили на войну, не возвращались, калечились, сходили с ума. Но ведь кто-то получал джекпот несмотря на то, что казино оставалось всегда в выигрыше!


Я, конечно, сначала, не собирался играть по правилам. Вернее, я собирался играть по настоящим правилам как я думал, и наскрёб некую сумму - чтобы на самом деле процедуру не проводить. Но мне не повезло - как раз в этот момент завирусилось видео с дорожными войнами одного известного актёра, и сверху приказали закрутить гайки.


Словно предвидя мой план мне позвонил адвокат и сказал, что его предупредили, что процедура будет показательная, там будут какие-то шишки, фейсы или кто-то ещё.


- Не делайте глупостей А.А. Вот мой вам совет. Если бы было бы можно это уладить, я бы вам помог. Я же мастер сделок...


Что ж. Придётся крутить рулетку! 3,5 года на дороге не валяются! Крутится рулетка! Играет джаз!!!


В то утро стояла поэтическая погода. Ночью пролился ледяной дождь. Все деревья были в глазури. У нас во дворе каким-то чудом уцелевшая рябина стояла усыпанная не опавшими ярко-красными ягодами-бусинами. А высаженные кем-то туи заиндевели от дыхания холодного тумана, который заволок весь двор и весь огромный, жужжащий город. Сквозь густую пелену проглядывали фары снующих машин. Слякоть и вода на дорогах кое-где застыла, испещрённая грязью и гранитной крошкой, кое-где была и растопленная жижица. Городское хозяйство уже прошлось по основным улицам реагентами. Лаборатория 444 находилась за городом, и чтобы туда проехать нужно было потолкаться несколько неприятных светофоров, хотя дорога из города в это время была в основном не загружена.


Я тогда думал, а что, если рвануть прочь, двигаясь по дороге всё дальше и дальше, потом бросить машину, продолжать ехать ловя попутки, заходя в случайные пригородные поезда, доехать до края страны, и чтобы перевалиться через её край. Растворить в пути своё я. Что толку цепляться за этот город, этот мир, который всегда будет чужим. Почему я это не сделал раньше, ведь явно что-то в моей жизни пошло не так. Этот дурак попался ещё мне, подрезал, начал учить, оттормозил, но и получил по жбану. На вид весьма крепкий, а поплыл так, что чуть не улетел в космос навсегда. Если ты такой слабосильный, что толку выделываться! Наверное, мы все такие, в каком-то дурмане представляем, что очень крепко и уверенно стоим ногами на этой земле. А случись что, какая-то ерунда, фирма разорится, женщина уйдёт - теряем ориентиры и понимаем, что не за что зацепиться. Мы не готовы к ударам судьбы, потому что это не наша судьба, это дорога, которую мы не выбирали...


Эти размышления помогали мне преодолевать тревогу, пока я ехал. Наконец я приехал к месту, забитому в навигаторе. На первый взгляд это оказалось обычной промкой со складами, ангарами, КПП и грязными фурами. Снующие работники в спецовках. Смурной щетинистый охранник переписал мой паспорт и махнул рукой: "О-о-о! Лаборатория находится там". Я проскользил по замёрзшей слякоти через двор. Поднялся по гремучей металлической лестнице. В узком коридорчике повернул, следуя указателю "Лаборатория". Открыл тяжелую металлическую дверь с табличкой "444", крашенную когда-то давно, может, в прошлом веке, чёрной краской. Оказался в небольшой прокуренной комнатушке. Два человека сидели напротив друг друга за столами. Вступив в комнату, я оказался под перекрёстным огнём их взглядов, когда они оторвались от мониторов.


- Я на процедуру, - сказал я, не совсем уверенно.

- Вы А.А.? - сказал мужичок в свитере по правую руку.

- Да, вот мой паспорт и документы.

- Отлично.

- Хорошо, готовы? - сказал мужичок в свитере по левую руку.


Я кивнул вяло. Может быть, нужно было показать себя, ответить более бодро.


- Конечно, у вас есть право отказаться, - сказал другой из носителей свитеров, изучая меня бюрократическим взглядом, в котором не было ни угрозы, ни снисхождения. Одна формальность.


- Это - повторное информированное согласие, - палец переместился на бланк с поставленной рукой галочкой. Откуда-то снизу, через перекрытия тонкого пола, доносился гул какого-то станка и ритмичный стук. Здесь не было ни намёка на блестящее будущее, о котором говорил Хотэй, ни пафосной заботы общества из речи судьи. Была серая, наскучившая самим её исполнителям рутина. Внезапно я вспомнил рябину во дворе. Ярко-красные, неестественно живые ягоды, закованные в ледяной панцирь. Красиво и мёртво.


- Вот здесь. Рядом с галочкой. Вот ручка.


- Я взял протянутую дешёвую шариковую ручку. Пластик был тёплым. Я поставил подпись. Она получилась корявой, будто чья-то чужая.


- Отлично, - сказал тот, что справа, и сразу забрал бланк. - Сейчас проводим.


Вместе с мужичком в свитере справа мы спустились по другой лестнице в тускло освещённый и нагромождённый ангар. Прошли паллеты, обёрнутые стреч-плёнкой. У закрытых ворот стоял синий микроавтобус, он был недавно вымыт, но видно было по матовому исцарапанному лаку, что машина эта уже видала виды.


Внутри, салона за задними дверцами не было сидений. Вместо них стояла массивная, похожая на медицинское кресло-кушетку конструкция из полированного металла и матового пластика, прикрученная к полу болтами. От неё тянулись толстые жгуты проводов к компактной стойке с мигающими индикаторами. Воздух пах озоном, антисептиком и сладковатой, искусственной свежестью.


- Залезай, - коротко бросил сопровождающий, указывая на кресло.

Я сделал шаг внутрь.

- Ложись. Ноги сюда, руки на подлокотники.

Кресло было холодным. Мужичок наклонился, его дыхание пахло мятной жвачкой и чем-то кислым. Он зафиксировал мои запястья и лодыжки мягкими, но прочными ремнями. Действовал быстро, без суеты.

- Не шевелись сейчас, - предупредил он и взял со стойки что-то, напоминающее шлем виртуальной реальности, но более массивное, с пучком проводов на затылке.

Шлем навис над моим лицом. Он надел шлем. Внутри была темнота, упругая мягкость, приятно прилегающая к вискам и затылку. Потом - щелчки защёлок под подбородком. Я оказался в полной, звуконепроницаемой изоляции. Слышал только собственное неровное дыхание и гул крови в ушах.

Голос сопровождающего донёсся откуда-то снаружи, приглушённый:

- Запускаем.

Где-то в глубине конструкции с жужжанием заработал вентилятор.

И вдруг... Полное отсутствие точки опоры. Беспредельное падение в пустоте, в густой, вязкой, всепоглощающей белизне. Ни мысли, ни страха, ни даже воспоминаний о рябине. Только нарастающий, всесокрушающий вихрь чего-то необъяснимого, у которого "ни дна ни покрышки". И вспомнились строчки Маяковского:


Вы ушли, как говорится, в мир в иной.

Пустота...

Летите, в звёзды врезываясь...


Несмотря на чувство падения, лёгкость не чувствовалась, что-то тягучее обволакивало, наваливалось непомерной тяжестью, как крышка чугунного люка. Эмоции же стирались - было не хорошо и не плохо, они сжимали и разжимали свои бесполезные щупальца, не в силах за что-то ухватиться. Ещё какое-то время мне показалось, что я нахожусь в огромной тёплой и солёной ванной, лежу в ней неподвижно раскинув руки. Но потом я понял, что все ощущения - тактильные и чувства температуры исчезли вместе со звуком и светом, даже фантомной игры всполохов на сетчатке не осталось.

Последним содроганием где-то на пределе исчезающего восприятия промелькнула какая-то мысль о пути, какая-то догадка, что нет пути. Но какого пути и куда, я уже не запомнил...

И белизна поглотила всё. Это была белизна фотографии фильма, где фотоаппарат поставили на выдержку напротив экрана на несколько часов, сколько длился сам фильм.

Когда свет начал затухать и когда привыкли глаза, я увидел людей, неторопливо перемещающихся в смокингах и вечерних платьях. Приятный шелест-гомон светских непринуждённых бесед, тихие всплески смеха. Я оглядел зал. Блеск светлого паркета, инкрустированного вставками чёрного дерева, искры хрустальных люстр. По бокам были столы с белыми скатертями, где слуги разливали шампанское. Я прекрасно помнил, как сюда попал. Что же - это и есть наказание? Я подумал, что конструкторы где-то просчитались, и вместо поучительного бэд-трипа меня ждут какие-то занимательные иллюзии в стиле Толстого. И действительно, вскоре заиграла музыка, и старомодные платья и фраки начали кружиться в вальсе или ещё каком-то старинном танце. Я подошёл к зеркалу - мой наряд несколько отличался от окружающих изысканных туалетов. На мне была серая грубая рубашка, подпоясанная тонким ремешком, грубые суконные штаны и мятые сапоги гармошкой. Лицо определённо было моим лицом, но заросло какой-то дикой густой бородой с проседью, какой у меня никогда не было и быть не могло из-за моей жидкобородости. Волосы на голове были длинны и то ли засалены, то ли промазаны специально каким-то маслом. Я подумал - прикид в целом ОК, явная аллюзия на тему толстовства и опрощения, когда у тебя в активе пару имений и солидный счёт в банке. Моё самолюбование прервали девушки в кружевных платьях - белых, жёлтых и фиолетовых, они взяли меня за руки и увлекли танцевать. Мы кружились и кружились, так что и голова стала кружиться, а окружающее пространство стало пошатываться и расплываться.


И вдруг в этом кружении я увидел что-то иное. Не глазами - чем-то иным, что проснулось внутри. Я увидел не блеск люстр, заиндевелые лица кучеров, мёрзших у подъезда в эту стужу. Услышал не смех, а скрип жерновов в моих же деревнях, где бабы в лохмотьях мололи хлеб для моей выпечки. Я почувствовал запах не духов, а человеческого пота, безысходности и гниющей соломы в крестьянских избах, которые приносили мне доход. Каждое движение дамы в бриллиантах отзывалось ломотой в спине горничной, которая до трёх ночи гладила это платье. Каждый звон бокала - глухим стуком обуха о землю, где мой управляющий "убеждал" крестьянина-неплательщика.


- Граф, вы не в духе? - Кто-то похлопал меня по плечу. Я вздрогнул. Это был уездный прокурор. Его рука жгла, как раскалённое железо. Я видел, как эта самая рука вчера подписала приказ о высылке в Сибирь целой семьи за срубленную в барском лесу сосну.


- Нет... Я... - голос мой, хриплый, чуждый, прозвучал как скрежет. - Я не могу.


- Не можете что, дорогой? Танцевать? Выпейте шампанского.


Мне стало плохо от сознания моих действий. Нет, не от моих. От его. От графских, барских кулаков, уверенных в своей безнаказанности. Я был им. Я есть он.


- Бить людей - это зло! - воскликнул я.

- Конечно зло. Общество порицает это. Но к чему вы это. Мне кажется, вы чем-то озадачены, как будто вы ещё не до конца здесь.


В глазах поплыли другие образы: конюх Федот, окровавленная спина после наказания за пропавшую уздечку. Молодая вдова Анисья, выгнанная с детьми со своей же избы за долг покойного мужа. Их лица были жутко знакомы. Я помнил каждую морщину страдания, нанесённого моей - его - волей или равнодушием.


- К чему я это? - Я закачался. Зал плыл, искрясь ненастоящим, бумажным блеском. - Да к тому, что мы здесь танцуем на костях! Слышите? Скрипят кости под паркетом!


Прокурор отшатнулся, вежливая усмешка застыла на лице, как маска. В его глазах мелькнуло не недоумение, а холодная, быстрая оценка.


- Дорогой граф, вам явно нездоровится. Позвать ли доктора? - Его голос был сладок, как сироп, и так же ядовит.


- Нет доктора! - мой голос сорвался на крик, и музыка смолкла. Пары застыли, повернувшись к нам. Сотни глаз - любопытных, испуганных. - Взгляните на себя! На свои руки! Вы все в соку! В соку чужого труда, чужой жизни!


- Эта дама в жемчугах... - я ткнул дрожащим пальцем в пышную блондинку, которая инстинктивно прикрыла декольте. - Её имение в Тульской губернии... Вы знаете, что там было в прошлом году? Неурожай. Хлеб не родился. И она ничего не сделала. Ровным счётом ничего... Я видел, как старик Филимон, трое детей которого умерли от голода той зимой, повесился у себя в сенях. Ваши жемчуга, мадам, хоть одного мальчика стоят?


В зале ахнули. Дама побледнела. "Социалист", - пробежался по залу шепоток.


- А вы! - я повернулся к полному господину с орденом на груди. - Фабрикант! Ваши паровые машины в Иваново... Они жуют людское мясо! Двенадцатилетняя девочка, Матрёна, упала в шестерни в пять утра, на двенадцатом часу смены. Её мать, которая тоже у вас работала, получила три рубля на погребение и была уволена "за печальный вид, портящий рабочий настрой". Её тело выбросили за ворота как бракованный товар! Ваша прибыль пахнет её размолотыми костями!


- Это чудовищная клевета! - закричал фабрикант.


- А вы, ваше превосходительство! - Я шагнул к седому генералу. - Ваша блестящая карьера в Туркестане! Помните кишлак Кераб-Су? Приказ "очистить" его от "нелояльных элементов"? Вы сидели на венском стуле - и пили кофе с подноса адъютанта, наблюдая, как ваш отряд зачищал аул. Стариков, женщин... Ребёнка, прибежавшего к палатке с игрушкой - деревянной лошадкой - выстрел в упор. Сделали выстрел вы лично, для того чтобы показать пример. Вы получили орден за усмирение края. А я слышу их крики. Каждую ночь. Они у меня здесь!


Генерал замер на мгновение. В его холодных, выцветших глазах промелькнуло чистое профессиональное удивление - как у шахматиста, увидевшего неожиданный ход. Он медленно опустил бокал.


- Удивляете меня, граф, - его голос был ровным, сухим, как степной ветер. - Откуда такие... пикантные подробности? Кофе, кстати, был отменным, турецким. А деревянная лошадка... - он слегка, почти нежно, поводил пальцем по рукояти эфеса своей сабли. - Да, была такая забавная безделушка. Мальчишка бежал с ней. Смешно так...


- Но что поделать, дорогой мой?! - Генерал развёл руками, и ордена на его груди зловеще звякнули. - Цивилизация - дама дорогая. За каждый шаг по карте нужно платить. Да, я помню запах пороха, смешанный с запахом горящей сакли. Помню лицо того мальчишки. Не страх на нём был, граф. Недоумение. Он не понимал, почему его игра прервана. Его лошадка была деревянной. Наша империя - стальной. Это не жестокость. Это честность мира, снятая, наконец, с цепей лицемерной морали.


Он снизошёл до меня, как профессор до туповатого студента.


- Вы слышите их крики? Прекрасно. Это голос слабости, которая не смогла стать силой. Это шум отбросов истории под колёсами её колесницы. Тот, кто ведёт народы через огонь и сталь, не может слушать вой каждой раздавленной твари. Он должен любоваться картиной. Видеть в крови не грех, а красоту. В страдании - не трагедию, а необходимое топливо.


Генерал улыбнулся. Улыбка была беззубой, старческой и оттого вдвойне чудовищной.


- Вы, кажется, заболели правдой, граф. Опасно. Она для слабых - яд. Для сильных - эликсир. Я сделал тот выстрел не для примера, как вы говорите. Я сделал его, чтобы почувствовать хрупкость всего, что не есть Воля. Чтобы насладиться моментом, когда абстрактная государственная необходимость становится материальной - в виде всплеска мозга и сгустков крови на песке. Отличие карты от территории. Это был мой маленький... акт творения. Истинное расширение пространства борьбы! Вы бы поняли, если бы были достаточно сильны, чтобы не содрогаться. Вы творили на бумаге. Я на песке...


Он отхлебнул шампанского, и в его глотке булькнуло, как в болоте.


Генерал смерил меня взглядом, полным глубочайшего отвращения не к преступлению, а к его убогой, бессмысленной форме.


- Поэтому вас и казнят. Не за жестокость по отношению к водителю самодвижущегося экипажа. За её дурной вкус. Нам такой хоккей не нужен, кх-мм, вскоре появится такая игра. За то, что вы пользуетесь сакральным инструментом власти - насилием - как последний плебей, по-свински. Нам такое не нужно. Нам нужны не истеричные недоросли, а холодные инженеры человеческих душ. Вы же - стыд и срам.


Он кивнул кому-то. Люди слово по команде освободили центр круга. На сцену выбежал человек, загримированный в чёрта, раскрашенный красным, волосатый, с прилепленными рогами. Он поднял отполированный медный гонг, по которому сделал удар. Звонкий гул разлетелся по залу. Заиграла музыка - танец возобновился. Люди в танце стали расставлять стулья по периметру зала. Я не танцевал и молча смотрел, как все кружились. Кружилась и помещица, кружился в улыбке и фабрикант, даже генерал с улыбкой приплясывал. Сабля будто ему не мешала, но всё-таки зачем он с саблей притащился на бал, чтобы показать свою самурайскую воинственность? Он же, кажется, воевал с ними и в русско-японскую, оттуда и понабрался. "Даже если харакири придётся сделать всего раз в жизни - носи всегда с собой меч. Но все же танцующие оставляли чёрта в центре комнаты и не приближались, будто обтекали его, словно он был в центре колбы, в центре мыльного пузыря. Он ударил ещё раз в гонг. Танцующие ловко разбежались и уселись на стулья.


- Кто не успел, тому укол! - издевательским тоном сказал чёрт. Разумеется, не успевшим сесть на стул был я...


Появилась сестра милосердия. На голове апостольник с пришитым ярко-алым крестом. Сама она была какая-то слишком старомодная, черно-белая, как будто бы врезанная из экрана синематографа. И стала натачивать огромную иглу шприца, скорее похожую на острие копья, на обычном бруске, которым косы правят. Чёрт развернул плакат, и там, как на экране проектора, стали показываться слайды - какой формы должна быть игла, с какими зазубринами и боковыми вырезами, как готовить раствор... Всё это для того, чтобы причинить максимальные страдания пациенту.


Заиграла музыка раннего прото-"Дельфина":


Я возьму порошок cвоих снов

И высыплю в ложку дождя

И нагрею огнем твоих слов

До кипенья раствор доведя

Через вату случайных встреч

Я выберу целый куб

И буду потом беречь

Тайну обветренных губ...


Зал подпевал пел безумный припев:


Ля-ля-ля-ля-ляяя ля-ля-ля-ля-ляяя


Нам будет с тобой хорошо,

В недели сольются дни

И ты принесешь мне еще

Раствор этой самой любви


Ля-ля-ля-ля-ляяя ля-ля-ля-ля-ляяя


- Господа и дамы! Опиумный шик здесь ни к месту. Оркестр! Остановите музыку! Именем Закона! - кричал прокурор.


Сестра милосердия внезапно вонзила мне шприц прямо в живот. Я стал надуваться болью. Кажется, боль не только пропитывала каждую клеточку, а расширяла свои границы и вовне - с каждой секундой боль становилась всё глубже и интенсивнее. Я подумал, что прожил жизнь до этого момента, так и не испытав боль по-настоящему. А вот сейчас за этот кредит - кокон безопасности лопнул. Теперь за него нужно расплачиваться. Отключиться и потерять сознание возможности не было. Начали раздуваться глаза. Это продолжалось бы вечно, но, наконец, я лопнул. Но сознание моё не погасло. Дамы и господа размазывали мои ошмётки в умилении по лицу, по платьям, по фракам. Потом они стали бить друг друга в каком-то исступлении, рвать друг другу волосы. Генерал колол и рубил. Свечи упали на гардины, и зал стал заполняться дымом и огнём. Теперь упавшего генерала добивали канделябром дамы в порванных платьях. Окровавленная помещица совокуплялась с фабрикантом. Она мерзко шептала, обращаясь к невидимому мне: - Мы придумаем тебе новые образы, мы придумаем тебе новые приключения. Мы придумаем тебе весь мир, наполненный страданием и болью, пока ты не усвоишь урок!


Провал памяти...


Когда я вынырнул из небытия я, что никакой не граф. У меня возникла мучительная догадка, а что, если и в обычной жизни - нас просто глючит, мы воображаем, что являемся теми, кем на самом деле не являемся. Вот человек, думает, что проектный менеджер. Или думает, что повар. Или лидер секты. А на самом деле всё фантом. Его тело лежит в полной депривации - и он проходит подготовку к длительным полётам в космосе. Воображение создало мир, эмоции, потому что не может переносить того, что нет никаких раздражителей извне.


Тут у меня возникла вторая догадка. Что, если тот аппарат в машине работает на схожем принципе, только изоляция от мира достигается не солёной водой, полным отсутствием звуков, света, температурных ощущений, а напрямую - каким-то образом они воздействуют на мозг, отключая всё восприятие, и "наказание", и "перевоспитание" достигается наплывом моих собственных мозговых завихрений. Тогда это просто гениально -наказывать и пытать я буду себя сам. Я подумал: но ведь могу же, чтобы настроиться на положительные эмоции и выработку кайфа? Или это так не работает? Человек начинает сходить с ума в этих камерах, и я читал, что есть предельный срок нахождения, когда процесс становится необратимым. Но как мне быть, должен быть какой-то выход. Всего лишь, посути, эндогенная реальность. Здесь не приедут фейсы и не посадят на двадцать лет за попытку сопротивляться режиму. Если, конечно, моя догадка верна...


Ещё меня увлекли размышления о цикличности моего гнева. "Да сколько уже можно меня волочить в пустоте!" - возмутился я вслух. Одна знакомая подарила мне книжицу, где можно каждый год в течение пяти лет оставлять короткие дневниковые заметки. И я тогда отметил, что какие-то вспышки гнева приходят волнами, из года в год практически в одни и те же дни. И притом гнев - это как будто крючок: он ищет того, к кому возможно прицепиться. Это могут быть люди, обстоятельства, организации. С коллегой так сильно поссорился. Может, они ещё как-то притягивают взаимно тоже. Всё циклично повторяется снова и снова, отвратительные неудачные дни, все эти shit happens. И раз-раз, и ты уже кричишь, кидаешься бумагами или чем попадётся под руку...


Когда я окончательно вынырнул - обнаруживаю себя в каком-то сарае. Работает тепловая пушка. Сбитый самодельный стол из необструганных досок. На столе только выпивка. Когда открывается дверь в сарай, валит морозный пар. Душно. Разливается сивушный самогон по стаканам. Я пью вместе со всеми. Пьяный смех. Морщинистые, обветренные и опухшие от регулярных пьянок лица. Среди них выделяется молодая, низкая, но крепкая девушка. Я начинаю вспоминать - или понимать - что главная она здесь она. А мы здесь на ферме - батрачим. Ферма - где-то в сибирских хтонических степях. Я сюда приехал, скрываясь от войны на Украине. Работаю тут, конечно, нелегально. Документы у меня она отобрала, сказала, что это гарантия, что не поломаю, не украду технику и не сбегу. Меня вообще здесь никто не считает за человека полноценного. Какой-то козёл отпущения, на котором можно выплеснуть эмоции, самоутвердиться. Хозяйка фермы это поощряет. Все уже сильно пьяны. Миловидная - даже можно сказать, красивая девушка, когда не пьёт, сейчас лакает из горла, мерзко матерится и похожа на скорее на ведьму или сумасшедшую. Волосы растрёпаны. Во взгляде - безумный блеск. Я уже совсем еле держусь, держусь за края сидушки, чтобы не упасть с табуретки.


- Что-то наш бендеровец притих?! - зло она смотрит на меня.

- Что задумал? Поджечь свинарник? Я знаю тебя! Отвечай! - она толкает меня, и я теряю равновесие и заваливаюсь с табуретки, - никто не помог мне удержаться, когда я ловил руками воздух и медленно кренился.

- Твоя сладка мрия, сука? А если я тебе сейчас врежу? - спросила она шёпотом, полным грязного обещания. - Для профилактики. Чтобы мрии свои до конца выветрились, - на лице растянулась мерзкая улыбка. А может потужно тоби...


Воздух в сарае сгустился до состояния тягучего, вонючего дёгтя. Слова закончились. Остались только глаза хозяйки - два чёрных угля, в которых тлела не злоба, а что-то холодное, методичное, почти научное.

- Всем смотреть, - её голос стал тихим и ровным, от этого стало ещё страшнее. - Будем лечить бендеровскую дурь.


Она не суетилась. Медленно, с видом опытной работницы, выбирающей инструмент, обошла стол. Её взгляд скользнул по вилам, кочерге и остановился на черенке от лопаты. Старом, отполированном руками до черноты. Она подняла его, взвесила, ударила об ладонь. Звук был тихий, но в гробовой тишине сарая он прозвучал зловеще.


Меня скрутили мужики. Их руки, привыкшие к тяжёлому труду, были как стальные капканы. Не со злости. Безо всякого выражения. Просто - работа. Я не кричал. Воздух словно застрял где-то в горле, превратившись в ледяной ком. Весь мир сузился до этого черенка в её руке. Он казался невероятно длинным, бесконечным.


Она подошла. От её близости пахло потом, водкой и чем-то диким, звериным. Не было ненависти на её лице. Была сосредоточенность ремесленника. Художника унижения. Она приказала снять с меня штаны.


Первый толчок был не болью. Это был взрыв белого света внутри черепа. Мир накренился, вывернулся. Потом пришло ощущение - невыразимое, чудовищное, разрывающее на атомы само понятие о теле, о границах себя. Это было не про физическую боль, хотя и она, раскалённая и тупая, накатила мгновением позже. Это было про то, как стирают личность. Как превращают человека в вещь, в объект, в дыру в реальности.


Я не видел лиц батраков. Я видел только расплывчатые пятна где-то на периферии зрения. Но я чувствовал их взгляды. Они не смеялись. Они не дышали. В их молчании был ужас и какое-то оцепеневшее, животное любопытство. Они были соучастниками не действием, а этим гробовым, соглашающимся молчанием.


Хозяйка работала молча, лишь тяжело дыша. Её движения были отточены, ужасающе эффективны. Каждое движение черенка было уроком. Доказательством власти. Вбиванием простой истины: ты - ничто. Твоё тело - не твоё. Твоя боль - наше развлечение и назидание. Ты - гвоздь, который нужно забить до шляпки.


В какой-то момент сознание начало отступать, спасаясь. Оно уплывало к потолку, в клубы пара от тепловой пушки. Я видел сверху это всё: груду тел, согнувшуюся фигуру, своё собственное, странно изогнутое тело на полу. И в этой оторванности было странное, кощунственное облегчение.


Потом всё закончилось. Так же внезапно, как началось.


Она отбросила черенок. Он с глухим стуком покатился по полу, оставляя на грязных досках влажный кровяной след. Она тяжело дышала, вытирая ладонь о брючину. Её лицо было пустым. Усталым.


- Всё, - просто сказала она, глядя куда-то поверх всех. - Разбудили дурь - вышибли. Теперь будет как шёлковый. В хлев его. Побудет до утра со скотиной. Для закрепления.


Меня потащили. Руки и ноги волоклись как чужие. Пол подо мной был будто пластилиновый. Последнее, что я увидел, прежде чем дверь захлопнулась, - её спину. Она уже наливала себе стакан, её плечи были подняты, будто от холода. А вокруг неё стояли батраки. Молчаливые, притихшие, с опущенными головами. Они боялись теперь ещё больше.


А я лежал в темноте, пахнущей навозом и медленной смертью, и чувствовал, что внутри что-то сломалось, не в теле, а в самой ткани реальности. Наступила тишина. И в этой тишине уже звучал отголосок будущего. Тихий, неумолимый, как лёд, трескающийся под ногой. Это был не крик мести. Это был звук чего-то, что умерло. И звук чего-то нового, холодного и страшного, что только что родилось на его месте...


...Я вынырнул из этого кошмара, который только что пережил, как из ледяной проруби, где меня утопили. Я был полностью растворён в этой личности украинского батрака и сейчас мне было и радостно - что итерация кошмара закончилась, и я испытывал ужас, потому что часть его стала неразделимо мной. Но всё же не критически полностью - чтобы сейчас же попытаться закончить жизнь самоубийством, насколько это возможно в симуляции. Я понял, что моральные страдания графа - были разминкой, перед тотальным физиологическими ужасами и образом пропахшей навозом и мраком фермершей. Но все же хорошо, что есть эти паузы и минуты возвращения к своему "Я".


- Очень поучительный трип! Я всё понял! Урок усвоен! Верните меня обратно! - честно говоря я недооценил современные технологии. Теперь я бы вряд ли согласился бы 3,5 минуты в обмен на 3,5 года. Три минуты могут быть разные. Как будто бы накурился гашиша, и можно часами ехать между этажами в лифте, когда на часах пройдут какие-то секунды. Кстати, о секундах... минутах, похоже время давно истекло! Я всё, всё понял! Всёё!!!


Конец предыдущей симуляции был не чёрным экраном, а хлюпающим звуком и рывком, будто выдернули вилку из мокрой розетки. Свет не зажегся. Он просто сменился.


Теперь это был плоский, ядовито-желтый свет школьных ламп дневного света. Запах пыли, мела и старого дерева. И всепроникающий, тошнотворный страх, знакомый до дрожи в коленках.


Госпожа Ангелина Сергеевна. Учительница литературы. Её высокий, как у церковной крысы, силуэт замер у доски. В руке - не черенок, а длинная пластиковая указка с заострённым кончиком. Она медленно проводила им по строчкам на доске, издавая противный скрежет.


На доске было написано: "СУБЪЕКТИВНОЕ ВОСПРИЯТИЕ ВРЕМЕНИ В ЛИТЕРАТУРЕ И РЕАЛЬНОСТИ. ПРАКТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ".


- ...и потому, - её голос был сух, как осенняя листва под каблуком, - иллюзия линейного времени - удел слабых умов. Пушкин понимал это. "Я помню чудное мгновенье" - это же о сжатии вечности в точку. А Достоевский? Целую жизнь в один день "Преступления и наказания" уместил. Вы, Колосов, - она повернулась, и её очки блеснули, скрыв глаза, - вы сейчас являетесь нашим наглядным пособием. Поднимитесь.


Я посмотрел на свои руки. Маленькие, детские, в чернильных кляксах. Я был в синем школьном пиджаке, и галстук душил шею.


- Колосов, к доске! - её голос взвизгнул, разрезая воздух.


Я попытался встать. Ноги были ватными. Я был здесь. Снова. В самом пекле своего детства.


- Три с половиной минуты, - произнесла она с ледяной улыбкой, когда я, пошатываясь, вышел к доске. Указка легла мне на плечо, холодным остриём касаясь кожи. - Это в их времени. В вашем сознании, Колосов, мы можем растянуть любую секунду. В червоточину. В лабиринт. Мы не лечим. Мы - препарируем. Чтобы найти корень гнили. А его, - она наклонилась ко мне, и я почувствовал запах дешёвого одеколона и старой бумаги, - нужно выжигать. До чистого, здорового, послушного тела воспоминаний.


Она отступила и жестом указки указала на последнюю парту.


- Видите ученика? Он сидит, уткнувшись в учебник, и боится. Как вы боялись в девятом "Б". Он - ваше прошлое. А ваше настоящее... - она резко ткнула указкой мне в грудь, - здесь. Вы - зеркало. И сейчас вы увидите, что бывает с теми, кто не усваивает урок с первого раза.


Она подошла к ученику. Мальчик съёжился.


- Семёнов, - прошипела Госпожа Ангелина Сергеевна. - Прочти нам отрывок. Из "Божественной комедии". Ту самую часть, что я задала.


"...Адский вихрь, не знающий отдыха,

Мчит сонмы душ среди окрестной мглы

И мучит их, крутя и мучая.

...

Как журавлиный клин летит на юг,

Стеняя протяжённою тоскою,

Так предо мной, стеная, кружится дух..."


Он читал дрожащим голосом, запинаясь. Она слушала, вытянувшись в струнку. Потом, она медленно подняла руку. В её пальцах блеснула обыкновенная канцелярская кнопка.


- Прервись, - сказала она ему тихо. И взглядом велела мне смотреть.


Я замер. Весь класс замер. Время сжалось в тугую пружину.


- Ты читаешь без души, Семёнов. Без осознания. Давай сделаем урок... нагляднее.


И она, не меняясь в лице, медленно, с нажимом, воткнула кнопку Витьке в тыльную сторону ладони, прижимая его руку к парте.


Тихий всхлип. Белое лицо мальчика. Кровавая точка на бледной коже.


Это было ритуальное, педагогическое насилие. Обезличенное, одобренное самой системой, скрытое под маской "воспитания". И я знал, что тот парень - это я. Я из прошлого. И его боль - это моя боль, которую я когда-то загнал так глубоко, что забыл.


А Госпожа Ангелина Сергеевна повернулась ко мне. На её губах играла та же улыбка, что и у фермерши.


- Понимаешь теперь, Колосов? - спросила она, вытирая пальцы о платок. - Аппарат не лечит память. Он даёт доступ. Мы можем ходить по ней, как по музею. И в каждом зале... ставить свои эксперименты. Три с половиной минуты? Мы можем пройтись по каждому твоему унижению. По каждой слезе. По каждой черте, что сделала тебя преступником. И мы будем повторять цикл, пока не добьёмся идеального, стерильного результата.


Она подошла вплотную. Её дыхание пахло ментолом и холодом.


Приготовься. Твой срок... только начинается. И он может длиться столько, сколько понадобится. Добро пожаловать в вечность, Колосов.


Она щёлкнула пальцами. Ядовито-жёлтый свет ламп начал мерцать, превращая класс в стробоскоп кошмара. И в этом мерцании я видел не лица одноклассников, а бесконечную вереницу дверей. Дверей в другие воспоминания, другие страхи. И я знал, что за каждой меня ждёт новая Госпожа Ангелина Сергеевна, готовая преподать свой урок.


Щелчок. Не переход, а провал.


Больше не было сарая, не было класса. Был ритм. Низкий, всепроникающий гул конвейера, от которого дрожала земля и зубы. Запах сварки, масла и пластика въелся в кожу, стал частью дыхания.


Цикл No1: Завод.

Моя жизнь измерялась не минутами, а тактами. Такт: взять кронштейн. Такт: приложить к кузову. Такт: четыре точки сварки. Такт: взять следующий кронштейн. Голова пуста. Мысли - роскошь, на которую нет такта. По громкой связи каждые два часа - голос: "В связи с оптимизацией, бригады 7-Г и 12-В переводятся на сокращённую неделю. Недостаток часов компенсируйте на дополнительных проектах". Рядом пустело место. Вчера там был Сергей.


Цикл No2: Склад.

После восьми часов гула - тишина склада, режущая уши. Но это не тишина, это вакуум, заполненный писками сканеров. Пик - взять коробку. Пик - отсканировать штрих-код. Пик - положить на тележку. Синие светодиодные лампы выжигали остатки дня. Тело двигалось само, отсекло мозг как балласт. "Колосов, ты горишь, ускорься на сборке!!!". Боли нет. Есть только пот под дешёвой фирменной жилеткой.


Цикл No3: Курьер.

Темнота, холодный дождь, сумка с чужими радостями - едой, одеждой, гаджетами. Навигатор ведёт чужими дворами. В ухе телефон: "Заказ 4571 - опоздание. Штраф". Уличную гарь глотаешь вместе с булочкой на светофоре. Чужие мрачные подъезды зассанные кошками, безразличные и недовольные лица. Уставшие лица. Лица пьяные, лица истеричные. Одно бесконечное лицо... Как плевок на грязном снегу мегаполиса.


Цикл No4: Дом.

Не крепость. Финал маршрута. Ипотечная клетка. В подъезде пахнет сыростью. За дверью - не тишина, а напряжение, густое, как кисель.

- У нас даже на новый холодильник денег нет! -- Голос жены. С порога. Вместо приветствия. Злой и усталый до хрипоты.

Маленькая дочка смотрит мультик, не оборачиваясь. Я для неё - тень, которая иногда приносит шоколадку.

А потом - ремонт. Вечный ремонт. Шпаклёвка щели под окном для второго ребёнка, который уже "вот-вот". Рука сама шлифует, красит. Мозг отключён. В ушах ещё звенит гул завода, мешаясь с голосом из YouTube: "...и следующим слоем наносим грунтовку, ждём полного высыхания..."


Бесконечность.

Дни не сменялись. Они накладывались друг на друга, как слои дешёвой краски. Заводской гул накладывался на писк сканера, на голос диспетчера, на плач будущего ребёнка за стеной. Запах сварки вытеснялся запахом плесени в углу недоремонтированной ванной.

Я перестал засыпать. Я выключался. На пять, на три, на два часа. Просыпался от того же гула в тишине - фантомный шум в ушах, ритм, ставший биением сердца.

Иногда, в очереди на проходной или среди коробок склада, ловил себя на мысли: а где Я? Где тот, кто бил человека на дороге? Тот, кто боялся в сарае? Он стёрся. Остался только этот биологический механизм по имени Колосов, функционирующий для выплат по кредиту No4571, для поддержания температуры в ячейке общества No....

Это не боль. Это отсутствие всего. Даже отчаяния. Отчаянию нужно хоть немного энергии. Её не было. Был только белый шум усталости и бесконечный, нескончаемый долг. Долг деньгами, долг вниманием, долг временем. Вечный должник в системе, где счёт идёт на такты, а не на годы.

И самое чудовищное - я стал этому рад. Потому что в этом аду не было черенка от лопаты. Не было кнопки в ладонь. Не было явной жестокости. Была только рутина. И она пожирала меня тихо, беззвучно, по миллиметру в день, пока от "меня" не оставалась лишь оболочка, безупречно выполняющая цикл.


Однажды, стоя под ледяным душем в разбитой кабинке завода (оплата 50 рублей за 5 минут), я поймал своё отражение в потускневшем зеркале. Глаза были пусты. Совершенно. И тогда из репродуктора, вмонтированного в потолок, прозвучал голос - тот самый, спокойный, модулированный, голос программы:


"Субъект Колосов. Адаптация к социально-одобряемому жизненному циклу признана удовлетворительной. Уровень резидуальной агрессии - нулевой. Продуктивность - в рамках нормы. Поздравляем. Продолжайте в том же духе. Добро пожаловать в реальность".


И вода закончилась. Щёлк. Я очнулся на кресле. Темнота. С меня сняли колпак. Облечение, что нет больше завода, и семьи, на которых я потратил по ощущениям лет пятнадцать, а может быть и вес двадцать. И в то же время ощущение глубочайшей опустошённости.


Мысли текли, но они были плоскими. Безоценочными.

"Процедура завершена. Время: 3 минуты 30 секунд. Нужно встать".

Он встал. Движения были плавными, экономичными, без лишних усилий. Он посмотрел на свои руки. Теперь они были просто инструментами. Биологическими манипуляторами. В них не жила память.


Встал. Пошёл к двери. Походка была ровной. В груди, где раньше клокотало море - то ярости, то страха, то бессилия, - теперь была вакуумная пустота. Никакого моря. Даже лужи. Сухая, выжженная равнина.


Дверь открылась. В приёмной его ждал Хотэй. Лицо адвоката светилось привычной, профессиональной улыбкой денежного будды.

- Ну как? Всего три с половиной минуты, как и договаривались. Ощущения?


Герой остановился. Он посмотрел на Хотэя. Он смотрел сквозь на две тысячи ярдов.

- Нет ощущений. Процедура завершена.


Хотэй слегка нахмурился, но тут же поправил галстук.

- Э... да. Иногда бывает лёгкая диссоциация. Пройдёт. Главное - результат! Ты свободен, чист перед законом.


- Да, - сказал он. - Новая жизнь. Мне нужно идти.


Он обошёл Хотэя и направился к выходу. Шёл по коридору, и его шаги отдавались в пустоте его собственного черепа. Он видел цвета, формы, людей - но всё это было лишено какого-либо смыслового или эмоционального веса. Как смотреть на сложную, но абсолютно чуждую схему.


На улице его обдало ветром.


Он приехал домой. В ипотечную квартиру. Открыл дверь. Встретил взгляд жены. В её глазах он увидел всё то же - усталость, невысказанное разочарование, ожидание чего-то, что он никогда не сможет дать.

- Ну как? - спросила она без особой надежды.


Он снял куртку, аккуратно повесил.

- Всё в порядке. Дело закрыто. Судимости не будет.


Он сказал это, и внутри не дрогнуло ни одной струны. Ни гордости, ни стыда. Просто отчет.


Она что-то ответила, но слова пролетели мимо. Он прошёл в комнату, сел на краешек кровати. Осмотрелся. Комната, ремонт, ипотека, семья, работа - всё это было перед ним. Но это была не его жизнь. Это был набор условий. Ландшафт.


Он лёг и уставился в потолок. Не было даже чувства поражения. Потому что не осталось того, кто мог бы чувствовать себя побеждённым. "Он" - тот взрывной, несчастный, отчаявшийся человек - был аккуратно, хирургически изъят. Оставлен в тех самых симуляциях, которые теперь казались просто странными, чужими снами.


Остался только биологический организм с прописанным набором социальных функций. И безысходность - но не как мучительное переживание, а как холодный, неоспоримый факт мироздания. Как закон гравитации. Ты падаешь вниз, и нет смысла кричать или пытаться летать. Ты просто падаешь.


Он закрыл глаза. Завтра наступит новый день. Нужно будет встать, пойти на работу, выполнять циклы. И он сделает это. Без ненависти, без усталости, без ожидания конца. Просто потому, что это - то, что есть.


ИЗ ОТЧЁТА О ПРИМЕНЕНИИ КОРРЕКЦИОННОГО ПРОТОКОЛА "БЫСТРЫЙ СУД" В ОТНОШЕНИИ ГРАЖДАНИНА А.А.


1.1. Актуальность проблемы.

В условиях формирования социально-экономической модели, ориентированной на максимальную эффективность использования человеческого капитала, традиционные пенитенциарные системы демонстрируют структурную несостоятельность. Длительная изоляция индивида, совершившего акт насильственной агрессии, влечет за собой не только прямые бюджетные издержки, но и безвозвратную утрату его трудового и потребительского потенциала. Более того, в рамках закрытых учреждений высока вероятность дальнейшей десоциализации и криминализации личности, что системно повышает риски рецидива после возвращения в общество. Таким образом, существует объективная потребность в разработке и внедрении высокоэффективных, краткосрочных методов коррекции асоциального поведения, обеспечивающих не карательную функцию, а быстрое и устойчивое восстановление субъекта в качестве функциональной единицы социума.


1.2. Анамнез и постановка задачи.

Субъект А.А., мужчина трудоспособного возраста, был задержан после совершения публичного акта физического насилия высокой степени тяжести, квалифицированного по соответствующей статье Уголовного Кодекса. Инцидент был зафиксирован техническими средствами наблюдения, что обеспечило исчерпывающую доказательную базу. В рамках досудебного соглашения, субъекту, при содействии защитника, была предложена альтернативная мера воздействия - участие в экспериментальной программе "УБС"


Выбор данной меры был обусловлен следующими факторами:


Отсутствием в личной истории субъекта А.А. зафиксированных судимостей, что позволяло классифицировать инцидент как ситуативную, а не укорененную поведенческую модель.


Прямым экономическим интересом государства: процедура "УБС", в отличие от тюремного заключения, финансируется из отдельного инновационного фонда и предполагает последующую быструю реинтеграцию субъекта в экономические процессы.


Соответствием профиля субъекта (возраст, социальный статус, семейное положение) ключевым демографическим группам, целевым для программы ресоциализации.


1.3. Цель вмешательства.

Целью применения процедуры в отношении субъекта А.А. являлась не карательная или изолирующая функция, а точечная коррекция деструктивного поведенческого паттерна. Задача формулировалась как избирательное подавление нейро-когнитивных связей, ответственных за вспышки немотивированной агрессии в ситуациях социального стресса (в данном случае - дорожного конфликта), с параллельной инсталляцией устойчивых установок на правопослушание, осознание ценности социального договора и приоритет гражданско-трудовой идентичности.


1.4. Правовые и этические основания.

Процедура проведена на основании:


Федерального закона об экспериментальных правовых режимах в сфере применения цифровых и биотехнологий.


Судебного постановления, вынесенного после признания субъектом А.А. вины и его добровольного письменного согласия на участие в программе (формы NoУБС-7 и NoУБС-9).


Заключения комиссии Минздрава об отсутствии у субъекта А.А. противопоказаний к применению нейро-когнитивного интервенционного воздействия.

Приоритетом было определено не наказание, а сохранение ресурса. Государство, как рачительный управляющий, сделало выбор в пользу ремонта, а не списания актива. Этика в данной парадигме смещается с категорий вины и искупления в плоскость эффективности и восстановления полезности.


2.1. Подготовительный этап и условия проведения.

Процедура была осуществлена на базе Лаборатории No 444 (лицензия ФСБ-КГ No 78-445-РН). Субъект А.А. был доставлен в специально оборудованное помещение - мобильный комплекс на базе автофургона, оснащенный креслом-трансформером серии "Нейро-7" и генератором целевых когнитивных интервенций (ГЦКИ) модификации "Омега". Воздушная среда была приведена к стандарту: температура 21╟C, влажность 60%, фоновая ионофикация. Перед началом субъект повторно проинформирован о характере воздействия и подписал форму NoУБС-12 (добровольное согласие на аппаратное вмешательство).


2.2. Методология воздействия.

Применялась технология каскадной адаптивной симуляции (КАС). В отличие от монотонного воздействия, КАС предполагает последовательную смену нескольких виртуальных сред (фаз), каждая из которых адресована к различным уровням психической организации: ценностно-смысловому, эмоционально-аффективному и поведенческо-динамическому. Переход между фазами осуществлялся по достижении ключевых показателей эффективности (КПЭ) - устойчивого снижения резистивности альфа-ритмов и фиксации вегетативных маркеров принятия.


2.3. Поэтапное описание фаз коррекции.


Фаза 2.3.1. Ценностно-смысловая коррекция (Условное обозначение: "Исторический контекст").


Цель: Деконструкция субъективного представления о насилии как об инструменте личного доминирования и его реконтекстуализация как элемента системного социального управления.


Содержание: Субъект был погружен в симуляционную среду, моделирующую социальную иерархию раннеиндустриального общества. В рамках нарратива ему была предоставлена роль представителя привилегированной группы. В ходе развития сценария активировались когнитивные схемы, связывающие личный комфорт и статус с эксплуатацией и страданием других. Ключевым элементом стал интерактивный диалог с агентом-"генералом", который артикулировал тезис о насилии как легитимном и эстетизированном инструменте воли, противопоставляя его "плебейской" агрессии субъекта.


Результат: Зафиксирован когнитивный диссонанс, выразившийся в резком росте показателей ЭЭГ в префронтальной коре. Произошла первичная инсталляция установки на системность и легитимность применения силы.


Фаза 2.3.2. Эмоционально-аффективная коррекция (Условное обозначение: "Предельная редукция").


Цель: Демонтаж психологических защит, связанных с самоценностью и границами "Я", через моделирование ситуации абсолютной беспомощности и инструментализации тела.


Содержание: Среда сменилась на примитивную социальную модель с ярко выраженной вертикалью власти (условная "ферма"). Субъект занял позицию объекта в рамках ритуализированного группового насилия. Воздействие было направлено не на физиологическую боль (её генерация в полном объёме технически невозможна), а на симуляцию крайней степени унижения и стирания личностных автономий. Акцент делался на холодной, методичной природе процедуры, лишённой аффекта, что моделировало насилие как административный акт.


Результат: Наблюдалось подавление активности миндалевидного тела и островковой доли, ответственных за формирование эмоциональной оценки и эмпатии. Зафиксирована толерантность к состоянию объектности, снижение порога сопротивления внешнему принуждению.


Фаза 2.3.3. Поведенческо-динамическая коррекция (Условное обозначение: "Нормативная рутина").


Цель: Закрепление полученных установок через моделирование идеально цикличной, предсказуемой и социально одобряемой жизненной траектории, в которой устранены все источники фрустрации и непредсказуемости, провоцирующие агрессию.


Содержание: Субъект последовательно проходил через серию сжатых во времени, но субъективно протяжённых симуляций стандартных социальных ролей ("рабочий автозавода", "курьер", "семьянин-должник"). Ключевым параметром среды была тотальная предсказуемость и устранение выбора. Любое отклонение от алгоритма немедленно корректировалось системой. Эмоциональная окраска событий была сведена к нейтральному фону.


Результат: Выработка устойчивых условно-рефлекторных связей между соблюдением внешнего алгоритма и состоянием психологического комфорта (отсутствием дискомфорта). Сформирована доминанта пассивного, реактивного поведения, исключающая спонтанные, в том числе агрессивные, действия. Фиксируется стабилизация всех физиологических показателей на базовом уровне.


2.4. Завершение процедуры.

Общая длительность аппаратного воздействия составила 210 секунд (3,5 минуты). По истечении заданного времени произошёл плавный выход из состояния погружения. Субъект А.А. был возвращён в состояние бодрствования. Первичный осмотр зафиксировал отсутствие неврологических нарушений, адекватную ориентацию в месте и времени. Речевые реакции были замедленны, лексикон упрощён, аффективная окраска речи отсутствовала.


2.5. Предварительный вывод по процедуре.

Технология КАС доказала свою эффективность в достижении заявленных целей. За кратчайший объективный промежуток времени удалось провести комплексную коррекцию: от когнитивной переоценки феномена насилия до выработки устойчивых пассивно-исполнительных поведенческих шаблонов. Субъект А.А. был переведён из категории "агент социального риска" в категорию "предсказуемый и управляемый социальный элемент", что соответствует ключевым критериям успешности программы "УБС".


РЕКОМЕНДАЦИЯ ПО РАСШИРЕНИЮ НОМЕНКЛАТУРЫ СТАТЕЙ ДЛЯ КАС


Кому: Директору Департамента социальной инженерии и коррекции Минюста РФ

От: Научно-координационного совета по программе "УБС"

Тема: О результатах пилотной апробации технологии КАС и перспективах её расширенного применения.


Исходя из подтвержденной эффективности и универсальности методологии (воздействие на базовые когнитивно-аффективные структуры), Совет рекомендует выйти за рамки пилотной группы и рассмотреть к внедрению технологии КАС для следующих категорий правонарушений:


Категория В: Преступления против общественной безопасности и порядка.


Категория Г: Социально-деструктивное поведение (административные и уголовные составы).


- Публичные призывы к экстремизму, сепаратизму;


- Нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования;


- Злоупотребление свободой массовой информации; нарушение порядка распространения информации;


- Пассивное неприятие господствующей идеологии;


- Систематическое уклонение от родительских обязанностей в части воспитания детей в духе патриотизма и уважения к традициям;


- Уклонение от мобилизационных мероприятий;


- Тунеядство.


4. Заключение и стратегические предложения.


Немедленно: инициировать поправки в Уголовный и Административный кодексы, разрешающие применение КАС как обязательной меры по расширенному перечню статей.


В краткосрочной перспективе: развернуть сеть региональных "Коррекционных центров".


В среднесрочной перспективе: разработать дифференцированные протоколы КАС для различных социально-демографических групп и типов девиаций.


Научное сопровождение: портфель субъектов, прошедших процедуру, считать открытой исследовательской базой.


Технология КАС представляет собой прорывной инструмент социальной гигиены и экономической оптимизации. Её широкое внедрение позволит не только радикально снизить нагрузку на пенитенциарную систему, но и провести превентивную "калибровку" значительных слоев населения, чье поведение отклоняется от оптимальной для общественного развития траектории. Речь идёт о переходе от карательной юстиции к юстиции корректирующей и предиктивной.


Председатель Научно-координационного совета,

д.пс.н., академик РАН А. Г. Котлович