# Эхо между нами

Рора Дон

***


-- Там есть кто?!


Настя колотила кулаками в дверь спального вагона, блестящую в свете электрических ламп.


- Вы слышите?! Кто-нибудь! Впустите меня!


Почему она решила, что эта дверь приведет ее в кабину машинистов? Потому что она была заперта? А если это всего лишь заел замок?


Сколько бы она ни надавливала на рычаг, сколько бы ни толкала от себя, в сторону, дверь не поддавалась.


-- Я... я ваша пассажирка, -- не сдавалась она. -- Меня зовут Настя. Настя Кролова. Вы же... вы же можете проверить по спискам. Я до Москвы еду. Слышите?! Слышите?! Пожалуйста! Впустите меня! Я... я хочу знать, что происходит!


От громкого долгого крика засаднило в горле и она закашлялась. Устало съехала по двери и распласталась на полу, капризно пнув ногой воздух, словно невидимого врага, приставленного следить за ней и держать в этом месте против воли.


-- Не хочу умирать, -- захныкала она. - Не хочу. Мне только двадцать один. Всего двадцать один. Это нечестно.


Она запрокинула голову и постаралась уговорить себя не реветь. Что она сопли будет пускать, как маленькая девочка. Ей же двадцать один.


Она ехала в Москву на учебу после летних каникул. На последний курс, после которого могла бы с гордостью называть себя дипломированным археологом. Уже представляла, втайне от отца, как будет ездить на раскопки, отыскивать древности, как будет очищать их кисточкой, изучать, развозить по музеям. Отец бы расстроился, если бы узнал, о чем она фантазирует. Он не любил ее отпускать. Но ей так хотелось. И что теперь? Казалось, весь мир за окном придется теперь откапывать.


Столько дней прошло - ни Москвы, ни другого города, ни даже поселка или одинокого дома. Даже ни одного дерева. Настя посмотрела через запачканное песком стекло. Серо-бурая каменная пустота плавно перетекала в такого же цвета небо. Она знала, картинка неизменно будет оставаться такой, пока солнце не сядет и мир не спрячется в черноту ночи. И на следующий день все повторится. Странно, что в этом новом мире еще можно было дышать. Но ради чего она дышала? Куда мчал ее поезд?


Настя утерла слезы. Они все же ухитрились предательски стечь по щекам и начали капать с подбородка. Она встала и вошла в ближайшее купе. Сняла с плеч рюкзак. Плюхнулась на фиолетовый матрас. Отбросила в сторону ядовито-белую незастеленную простынь. Откинула наволочку. Отшвырнула пустой бельевой пакет. Опустила спину на стену за койкой. И вытянула вперед ноги. Пока она не знала, куда ее везут, ей следовало хотя бы заботиться о себе. Хорошо питаться и давать телу отдых.


С последним она справлялась из рук вон плохо. Уже третий день брела от купе к купе, от вагона к вагону почти без сна, останавливаясь, лишь чтобы подкрепить силы солеными орехами, чипсами или, если повезет, еще съедобными бутербродами, что отыскивала в чемоданах и дорожных сумках, брошенных в пустых купе и коридорах. Порой ей казалось, что эти вагоны никогда не закончатся и она идет по ним вовсе не три дня, а гораздо больше. И будет идти целую вечность. Вечность в совершенно пустом поезде, который несется в неизвестном направлении и так быстро, что спрыгнуть страшнее, чем оставаться внутри.


Ей повезло отыскать завернутую в старые газетные или даже книжные листы пластмассовую миску с двумя котлетами и картошкой. Свежими, даже теплыми. И она не стала задаваться вопросом, как они могли остаться теплыми, если уже прошло целых три дня с момента, как поезд тронулся. Она уже давно не спрашивала себя о таких вещах. С тех пор как осознала, насколько долгим может оказаться ее путешествие и не поймала себя на мысли, что разговаривает с мигающими лампами. И они ей как будто отвечают. Казалось, сам поезд с ней говорил и помогал ей выживать, преподнося подарки в виде орехов, бутербродов и вот теперь даже котлет.


-- Здравствуйте, - громко произносила она каждый раз, когда входила в новый вагон.

И лампа ей отвечала тусклым, иногда более ярким, подмигиванием.


-- Спасибо за еду. - И каждый раз, в какое бы купе она ни забиралась, она всегда находила, чем утолить голод.


Но она никогда не съедала все до крошки. Брала лишь половину. Остальное заворачивала в салфетку, бумагу или пакет и клала на стол. Она все еще верила, что люди вернутся. Они могли даже идти следом за ней, но пока ее не нагнали. И ей хотелось, чтобы ее попутчики оставались сытыми и здоровыми. Чтобы когда они встретятся у кабины машинистов, то вместе обязательно остановили бы поезд.


Сейчас, принявшись за еду, она поступила точно так же. Съела лишь половину порции картошки и одну котлету, остальное закрыла в миску и стала аккуратно заворачивать в помятые листы. Мелькнуло слово или фраза перед глазами и она остановилась. Развернула лист обратно. Вчиталась:


"Памятка для пассажиров при чрезвычайных ситуациях".


Она в волнении заскользила глазами по строчкам.


-- Осторожно просунуть в прорезь, поддеть язычок...


Вскочила с койки и бросилась переворачивать чемоданы, котомки, сумки и все, что было разбросанно по вагону. Зашуршала пакетами, заскрипела молниями, защелкала замками с миниатюрными ключами. Выловила на дне металлическую измерительную ленту и рванула к двери.


Щелчок раздался не сразу. Но с ее натренированным бесконечными переходами терпением - она дождалась этот щелчок. Выстрадала его. Надавила на рычаг, толкнула дверь - вот же ее свобода!


Поток ветра чуть не сбил ее с ног. Повалил на пол. Потянул за собой наружу.


Ей повезло в последний момент схватиться за створку купе. Повиснуть на ней. С трудом, но она удержаться.


Она подтянулась. Нащупала под ногами край полуоткрытой двери. Еще раз подтянулась. Ввалила тело через двери и замерла на полу между койками. Уставилась на обратную, почти черную сторону столешницы. Часто и тяжело задышала. Лишь спустя время заставила себя подняться, выглянула и посмотрела, куда ее чуть не уволок ветер и песок. Она действительно дошла до конца поезда.


Из-за сдвинутой в сторону двери виднелись знакомые серо-бурые камни, сливающиеся в расплывчатые пятна, которые быстро терялись в песке, клубящемся в воздухе. Вагоны, должно быть, сорвало. Но больше ее испугало другое.


Как ехал этот поезд? Без машинистов. Даже без устройства, управляющего движением.


Верно ли она шла все эти дни? Она настолько потеряла ориентацию, что даже не могла определить, в каком направление ее везли? Она сошла с ума? Или это мир с ума сошел?


Настя подняла глаза к потолку и посмотрела на тускло светящиеся лампы. Они горели круглые сутки. Даже сейчас, когда стояло раннее утро.


-- И что? - спросила она то ли себя, то ли лампы на потолке. -- Назад или вперед?


Казалось, уже и спрыгнуть было не так страшно. Или все же страшно? Лампы дружно мигнули один раз. И что бы это значило? Настоящая чертовщина творилась.


Она забросила на плечи рюкзак и долго стояла в нерешительности, глядя через открытую дверь, словно загипнотизированная танцем песка. Что этот песок скрывал за собой? Весь ли мир заволокло им? Или там, за каменистой пустыней оставалась еще жизнь. Наконец она развернулась и осторожно, держась за края и ручки дверей купе, двинулась назад по коридору.


В какую игру с ней играли? Что она найдет на том, другом конце поезда? Может, этот мир перевернуло кверху тормашками? И они мчатся вовсе не по земле, а по небу? Она глянула в окно. Картинка оставалась прежней. И до небес сильно недотягивала.


Остаток дня Настя шла долго и без остановок. Решила передохнуть только ближе к вечеру, когда в животе заурчало и ноги загудели от усталости. Она привычно забрела в первое купе. Собрала вокруг себя чужие чемоданы, расстегнула сумки, котомки, что нашла рядом. Удобно устроилась на койке у окна.


Вдруг выскочила в коридор в полном смятении и бросилась обыскивать соседнее купе. Купе рядом и дальше. Соседние вагоны. Наконец снова вышла в коридор и крикнула во весь голос:


-- Кто здесь? Здесь есть кто-то еще?


Ей ответил лишь мерный стук колес. Поезд был пуст. Но явно не настолько, насколько она привыкла думать эти три дня. Ведь кто-то же стащил из чемоданов и сумок все съестные продукты.


***


Настя шла по длинным коридорам назад по поезду и размышляла о том, кем мог быть этот человек. Он тайком шел за ней все эти дни? Иного объяснения она не видела. Не могла же она впустить чужака, когда открыла дверь. Или люди и мир за окном стали невидимыми? Может, поэтому ей казалось, что поезд мчит по пустыне? Ее догадка была невероятной, но этот новый мир явно жил не по привычным ей законам физики и логики. Настя поежилась.


Ночь она провела в одном из купе, за плотно закрытой дверью, а наутро, лишь проснулась, вышла в коридор и долго вглядывалась в пустое пространство по обе стороны от себя. Собиралась с мужеством для важного разговора.


Невидимый попутчик или преследователь - она не знала, как его называть - всегда оказывался на шаг впереди нее, как бы быстро она не старалась идти. Ей приходилось проверять сумки и чемоданы и это сильно замедляло движение. А незначительные запасы еды в ее рюкзаке, напротив, исчезали с небывалой скоростью. Долго так продолжаться не могло.


-- Может, ты боишься меня? - наконец сказала Настя громко.


Ни движения, ни стороннего звука. Привычная алая ковровая дорожка на полу. Серые блестящие двери и стены купе.


- Я без оружия. Не причиню тебе вреда.


Она подняла руки ладонями кверху, чтобы показать, что ничего в них не прячет.


-- И в рюкзаке тоже.


Сняла рюкзак и вывалила содержимое на пол. Подняла, показала.


-- Сменное. Знаю, не та ситуация, чтобы заботиться о чистоте. Но для меня важно... Это вот пакетики с чипсами. Слоеное печенье. Люблю такое. Насобирала тут да там - видимо, люблю не только я. Целых два пакета набрала. Еще тут орехи, сухофрукты и так по мелочи. И все.


Она собрала вещи обратно и вернула рюкзак на плечи.


-- Ни ножа, ни даже ножниц, -- добавила она на всякий случай. - Я лишь хочу поговорить. Я уже столько дней ни с кем не разговаривала. А мы с тобой... думаю, мы здесь только вдвоем остались. Как тебя звать?... -- она на мгновенье засомневалась. - Нет, ты можешь не называть свое настоящее имя. Скажи, как бы ты хотел, чтобы я тебя называла. Я Настя... -- она помолчала. -- Может, ты знаешь что-нибудь о поезде? Может, что-нибудь видел тогда, три дня назад, пока я лежала без сознания?


Ей не отвечали. Но она не позволяла себе сдаться. Бодро шагнула в купе, вывернула пару сумок и отыскала ручку и листы бумаги. Вышла в коридор, подняла руки повыше.


-- Я оставлю это на столе, хорошо? Если ты не хочешь показываться, я понимаю.


Ей вдруг пришло в голову, что это мог быть ребенок - напуганный десятилетний мальчик или девочку, а то и младше. Это бы многое объяснило. И то, как ловко он прятался, и как шустро перемещался по вагонам.


Настя еще немного подумала. Достала из кармана куртки шоколадное яйцо с сюрпризом - да, она давно была взрослой, но все еще любила детские конфеты, у нее в комнате на полках стояла целая коллекция миниатюрных игрушек. Она вошла в соседнее купе, передумала и вошла в то, что на два купе дальше, положила бумагу и шоколад на стол и вернулась в коридор.


-- Напиши, как тебя называть. Ладно? Или вообще напиши что-нибудь. Что хочешь. Знаешь, я просто хочу знать, что ты настоящий или настоящая. И что мне все это не кажется.


В последнее она верила с трудом. Еда исчезла. Это был факт. Если, конечно, она действительно не сошла с ума и не съела всю провизию сама, пока шла вперед по поезду, а потом забыла об этом.


Это казалось еще более невероятным, чем все ее предыдущие догадки. Если бы она съела столько еды, она не могла бы это не чувствовать сейчас. Ее полуголодный желудок уверял в обратном. Или это ей тоже казалось? Может вообще все это было нереальным? И пустые купе, и поезд длиною в целую страну, и пропадающая еда.


Она не заметила, как в ожидании заснула, сидя на койке и откинувшись на стену. Но сны ей снились чудесные: она была дома, с отцом и решила отказаться от поездки в Москву. Она была счастлива. Должно быть, поэтому проспала до следующего утра.


Проснулась, когда за окном светало. Поднялась, оправилась, надела рюкзак и медленно, даже нерешительно двинулась к купе, где оставила бумагу и шоколад.


Осторожно сдвинула дверь вбок -- еда со стола исчезла, лист с ручкой тоже.


***


Да плевать, что Джек ей не отвечал. Она назвала его Джек, как звали Джека Гриффина в фильме по роману Уэллса.


Ей всего лишь нужно было добраться до другого конца поезда. Она и раньше собиралась это сделать, когда предполагала, что выжила лишь одна. Ей бы только растянуть оставшуюся еду на все те дни, что она будет шагать по вагонам.


"Придется экономить", -- размышляла Настя.


Но она больше не останавливалась, чтобы обыскивать купе и валяющиеся на дороге чемоданы. Она шла быстрее и когда чувствовала голод, больше пила воду из-под крана в туалете, а не заглядывала в рюкзак за оставшимися чипсами.


Места были ей знакомы, как бы нелепо это ни звучало. Она проходила эти вагоны на второй день своего путешествия. Она хорошо их помнила. Тогда она впервые позволила себе порыться в чужих вещах. У нее закончилась еда, что она прихватила из своих сумок. Тогда же она одолжила чужую сменную одежду - ей было приятно думать, что она ее лишь одалживает. Чуть позже нашла рюкзак, что сейчас висел за плечами. Он принадлежал то ли школьнику, то ли взрослому с детскими фантазиями. Она вытряхнула из него кучу игрушек и неработающих планшетов. Отчасти потому придумала оставлять еду для тех, кто мог идти позади нее.


Сейчас она жалела об этом решении - особенно когда от голода начинал крутить живот и приходилось останавливаться и забрасывать в рот остатки припасов.


Ей следовала быть более запасливой. Ей следовало съедать большие порции. Ей следовало догадаться, что те другие, что пойдут за ней, могут совсем ей не обрадоваться. Ей придется сражаться за свою жизнь.


Эта мысль впервые заставила ее задуматься о том, как она будет защищать себя. Настя свернула в купе и принялась за поиски.


На мгновенье ей пришло в голову, что вещи лежать нетронутыми - и не похоже, что кто-то успел в них порыться и забрать продукты. Но она отбросила это наблюдение. Джек мог оказаться аккуратным вором, ведь она же заботилась о тех, кто якобы шел за ней. Почему Джек не мог проявлять похожую заботу?


"Зашел, взял что хотел, прибрался за собой - мечта, а не грабитель", - попыталась она пошутить и поднять себе настроение. Но шутка не сработала. Напротив, стало хуже - неожиданно ее рюкзак словно растворился в воздухе.


Она сняла его лишь на минуту. Ей показалось, что там наверху у потолка лежит то ли палка, то ли бита. И это действительно оказалась бита. И Настя не без воодушевления полезла наверх, сняла ее, спустилась- и тогда поняла, что только что променяла свой рюкзак и остатки провизии на сомнительное орудие смерти.


Она обежала весь вагон. Все еще надеялась: вдруг оставила вещи в другом купе. Но она ничего не оставляла, не забывала и ей ничто не почудилось. В начале вагона в купе проводника она нашла записку, а рядом маленькое слоеное пирожное.


Трясущимися руками взяла со стола лист и прочла:


"Спасибо за ваш рюкзак и еду. Я взяла часть и часть оставила вам. Простите. Я не хотела этого делать. Я обязательно верну ваши вещи или куплю новые".


Больше ее напугало даже не то, что это маленькое пирожное было последней едой, что у нее осталась. А то, что она только что прочла свое письмо.


Она сразу узнала и почерк, и слова. Тогда, на второй день своего пути, она написала такое же, когда забирала рюкзак школьника. Ее сердце застучало громче, чаще. На руках выступили мурашки.


-- Так кто же ты такой, Джек? - прошептала она.


Бросила лакомство в карман куртки. Подняла биту, пустую бутыль из-под газировки, что валялась у койки, и двинулась к туалету. Спокойно, словно ничего не произошло.


"Может, он сломал руку и не мог писать, - гадала она. - Заодно, может, он лишился голоса и потому не мог говорить? Может, он вообще лишился тела? Но тогда как, черт возьми, он обчистил столько вагонов?"


Она зашла в туалет. Закрыла дверь на замок. Бросила бутыль и биту на пол и долго сидела на крышке унитаза, обхватив себя руками. Дрожала всем телом так, что было неясно, что стучит громче: зубы или ноги, ударяясь о пол. И только слезы из глаз не текли.


Может, она была неправа: стоило тогда спрыгнуть, у той двери? Может, это не человек вовсе. Может, сам поезд не желал, чтобы она возвращалась? Или - что казалось, еще более невероятным - может, Джеком была она сама? Может, с ней что-то сделали тогда, три дня назад? И не мир перестал подчиняться привычным законам, а она сама перестала им подчиняться. Потому видела обычные вещи через искаженное восприятие. Может, они все были живы, а умерла лишь она? И это был ее личный ад?


Она встала и посмотрела на себя в зеркало. Женщина в отражении выглядела гораздо старше двадцати одного года. А чувствовала Настя себя еще старше.


Она умылась. Подняла бутыль. Наполнила ее до краев. Зачем?


"Кто знает, когда в этом поезде пропадет вода", - сказала она себе. Исчезновение воды казалось логичным следующим шагом.


Она наклонилась, взяла биту. Перехватила ее так, чтобы в любой момент можно было ударить. И ударить сильно. Подошла к двери. Щелкнула замком. Дернула за ручку, замерла в оцепенении - дверь не поддалась.


***


Настя с таким наслаждением крушила стекло и раму туалетного окна, словно старалась вложить в эти удары всю ярость и обиду, которая накопилась в ней за последние дни.


Накануне она уснула прямо здесь, на полу, между унитазом и раковиной. Долго обвиняла себя в глупости и детской наивности. И отключилась.


С утра она встала уже спокойнее и увереннее. Съела слоеное печенье и пару соленых орешков, что случайно закатились в уголки карманов. Умылась. Подняла биту и принялась за дело. Дверь ей не поддалась и она развернулась к окну.


Окно не выдержало и двух ударов. Но Настя била дольше и все сильнее. Наконец в стене зазияла огромная дыра и помещение начал заполнять царапающий кожу песок. Она отложила биту и выглянула наружу.


Земля неслась внизу, словно Настя мчалась не на поезде, а летела на истребителе. Она отшатнулась в ужасе и долго себя уговаривала подойти к прорехе снова. Пообещала, что не станет смотреть вниз. Выглянула и сразу задрала голову.


Еще дольше она убеждала себя, что ее задумка - не огромная глупость, что она справится: зацепится за корпус, подтянется и влезет на крышу. Она должна была справиться.


Она вздохнула. Выдохнула. Повторила. Оперлась о стену, встала на крышку унитаза, перебралась на полку - и вынырнула из поезда.


Даже накануне ей было не настолько страшно. Наверное, больше она боялась только в тот, самый первый день, когда открыла глаза, лежа на полу вагона. Кругом никого - только стук поезда. Настя хорошо помнила, как садилась на этот поезд, как шла по тамбуру, как тащила по коридору тяжелый чемодан, несла рюкзак за плечами, сумку с подарками, что надавали многочисленные тетушки. Она помнила, как всюду суетились пассажиры и провожающие - а в следующий миг все исчезло.


Настя схватилась за скобу на корпусе поезда, сжала зубы и попробовала подтянуться. Ветер хлестал, песок колок, резал. Она ступила назад и вернулась на край выбитого окна. Ее мутило.


И все же тот первый день был гораздо мучительнее. Особенно когда она посмотрела в окно и увидела свой новый мир: серый, каменистый и совершенно пустой. Когда подумала, что там за окном все погибли. Ее отец и его сестры, их семьи, семьи ее друзей и знакомых. И вообще все. Возможно, даже люди на поезде.


Она тогда с трудом поднялась и на непослушных ногах обошла вагон. Заглянула в соседний и дальше. Везде ее встретили лишь брошенные чемоданы, сумки и пустые купе - только поезд привычно стучал и начали подмигивать лампы на потолке, каждый раз когда она громко кричала:


-- Есть кто живой? Отзовитесь!


Она столько раз повторяла эту фразу, что к вечеру казалось, та вросла в ее язык и она больше никогда не сможет начать разговор иначе, как с этих слов.


Ее телефон не работал, как и остальная электроника, что она находила. Она пробовала проверять, не спит ли она. Она даже согласилась с тем, что могла сойти с ума. Особенно когда к концу дня так и не смогла дошагать до последнего вагона. Она гадала, если все умерли, то куда испарились тела.


Настя собралась с силами и подтянулась еще раз. Схватилась за одну скобу, за вторую и втащила себя на крышу. Долго лежала, не решаясь подняться. Прятала лицо от ветра и песка, уткнувшись в плечо. Ей казалось, стоит встать и ветер смахнет ее, как смахивают крошки со стола полотенцем.


И от этих мыслей снова перед глаза мелькнул первый день на поезде. Тогда она тоже долго не решалась отправиться искать машинистов или хотя бы кого-то живого. Но затем подумала об отце. В ней еще жила крошечная надежда. Пока она не видела тела - ее отец, ее родные могли быть живы. И если даже они умерли, то она должна была хотя бы их похоронить, как подобает.


Она рассовала по карманам пакетики с мелкой едой. Убедила себя, что ничего не потеряет, если пройдет вперед десяток другой вагонов. В тот день она прошла гораздо больше и долго сомневалась, стоит ли идти дальше или повернуть назад.


Настя наконец приподнялась на руках и встала. Сначала на колени, затем - на ноги. Сделала первый шаг, затем второй, сопротивляясь потокам встречного ветра - и пошла по крыше, все ускоряясь. Самое сложное оказалось - прыжки между вагонами. Но и с ними она справилась. Даже удивительно. Ведь она никогда не была спортсменкой. Она уверенно продвигалась вперед. Вагон за вагоном. Порой оступалась. Один раз ей даже показалось, что она не удержится и слетит. Тогда и пришло понимание: следует искать спуск.


Пусть она снова окажется лицом к лицу с ее невидимым врагом - кем бы он ни был. Даже если это она сама. А если она умерла - она ведь не сможет умереть дважды. Зато она будет знать, что еда ей больше не понадобится. И не будет бояться спрыгнуть.


Она подумала, что скажет, если ей вдруг удастся увидеть Джека:


"Привет! Так тебе понравилось имя, что я тебе выбрала?"


Или нет, к чему эти любезности. Она сразу перейдет к важному.


"Раз нас двое, то давай разделим поезд, -- скажет она. -- Та часть, что ты так бесстыдно обворовал, останется тебе, -- она все еще надеялась, что Джек не успел распотрошить весь поезд. Если он шел все время за ней, то когда бы он успел. - Вторую часть я заберу себе".


И если он не согласится по-хорошему, она выживет с этого места. Даже если Джеком окажется ее двойник. Ведь это будет трусливый жмотливый двойник. Без совести и сострадания. Надо же было запереть ее в туалете. Запереть самого себя. Это он настолько испугался или ему так больно было с пирожным расставаться? Чужим пирожным. Ее пирожным. Нет, этот бой она ни за что не проиграет. Если уж умирать в двадцать один год, то хотя бы умирать сытой. И когда она выиграет, она вытрясет из Джека всю сворованную им еду. Даже если придется идти и трясти его по всем вагонам в обе стороны.


Насте все больше нравились эти мысли. Если бы ветер так не бил и не забрасывал лицо песком, она бы чувствовала себя еще более уверенной, несокрушимой и готовой к любому повороту событий. Даже когда резкий поток сбил ее на грязную и колючую как наждачка крышу, она лишь привычно смахнула песчаную пыль, поднялась и шагнула дальше. Казалось, ничто не сможет ее остановить. Она думала так и чувствовала так. И вот дошагала до края вагона. Она замерла.


Впереди зияла прореха длиной в несколько метров.


Словно из состава вырвало целый вагон или его половину. Пыль и песок не позволяли точно определить расстояние. Но на том конце у открытой двери Настя различила силуэт человека. Сначала подумала: ей это кажется. Мотнула головой. Зажмурилась. Снова открыла глаза. Человек все еще стоял на том конце. Мужчина или женщина? Она не могла определить. Она лишь знала, что человек был настоящим, живым. Он двигался и словно смотрел на нее.


Как? Как он мог быть там и воровать ее еду здесь? На расстоянии целого вагона. И даже если меньше, чем вагона.


Или это она видела саму себя на той стороне состава? Ее, выглядывающую из двери с заевшим замком? Но разве это не случилось три дня назад? Мысль ужаснула ее. И неизвестно, что больше: искажения во времени или другое. Она дошла до второго конца поезд и что теперь? Ей придется остаться на этом поезде навсегда?


Казалось, был лишь один верный способ узнать правду. Она развернулась и двинулась в обратную сторону.


-- Я смогу, - шептала она себе. - Раз Джек смог, то и я сделаю. А если это я стою на той стороне, то и бояться больше нечего.


Настя дошла до противоположного края вагона, развернулась и помчалась вперед. Все набирая скорость. Все увеличивая шаг. Сильнее сжимая кулаки. У края хорошенько оттолкнулась, прыгнула - и полетела.


Какая свобода и легкость! Она уже давно не испытывала этих ощущений. Даже забыла, каково это. Она парила словно птица. Даже не парила, а плавала на воздушно-песчаных волнах. Ее тело словно стало невесомым. Словно оно сроднилось с воздухом, ветром, пылью, песком. Словно она сама стала ветром. А в голове лишь звучало завывания потоков и стук колес поезда. Звуки то затихали, то усиливались, то словно утяжелялись. Мгновеньем ей показалось, что она слышит не поезд и не ветер, а голоса. А другим мгновеньем звуки напомнили другой звук - более мощный, низкий, короткий. Словно что-то ударило и исчезло, оставив после себя лишь протяжный тяжелый гул.


Настя открыла глаза на полу вагона. Рядом лежал ее рюкзак и бита, непонятно чья и откуда взявшаяся. В голове крутились воспоминания, как она прощается с отцом, как садится на поезд, и адски болела голова от низкого назойливого гула в ушах, похожего на долгое тягучее...


Эхо.


***


Леонид Петрович очнулся на земле, лицом вниз. Он лежал у остановки автобуса недалеко от железнодорожного вокзала. Поднялся. В полном смятении заводил головой по сторонам. Ноги его с трудом держали тело. К горлу подкатывала тошнота. В голове звучало протяжное низкое гудение. От удара? Взрыва? Он не помнил и ничего не понимал.


Вокруг стоял знакомый город: округлая площадь, здание вокзала по одну сторону, по центру -- каштановый сквер с мраморным фонтаном в виде девочки на шаре -- и вытянутые прямоугольники жилых домов напротив вокзала. Начинало смеркаться и зажглись фонари. Привычно сменялся зеленый на красный цвет светофора и обратно. Горела электронное табло с расписанием городского транспорта. Лишь одно настораживало: Леонид Петрович не видел ни одного человека.


Пустые улицы, пустые машины, которые замерли, как на фотоснимке.


-- Куда все исчезли? - спросил он и не услышал собственного голоса.


Заметил, как высоко над зданием клубится дым, вдруг вспомнил, зачем приезжал на вокзал, и бросился к перронам.


Он бежал по подземному переходу и молился: только бы не произошло то, о чем он думал, только бы этого не случилось. Они же не могли этого сделать. Они же не могли оказаться настолько глупы и жестоки. "Целый поезд людей!" - в ужасе повторял он в голове. Он взбежал вверх по лестнице. Выскочил на перрон. И упал на колени перед растерзанными рельсами, покрытыми сажей и пеплом и серыми клубами едкого дыма.


Он рыдал, проклиная этот несправедливый мир. Пусть и не слышал собственного голоса. Встал и долго ходил вдоль путей в надежде... Он сам не знал, на что надеялся. Остановился напротив того места, где, как помнил, посадил дочь на поезд. Он помнил, как помахал ей рукой и как она сказала:


-- Я буду звонить чаще, - улыбнулась и исчезла за дверью тамбура.


Он тогда постоял недолго и спустился под землю. Двинулся к остановке. Он никогда не дожидался, когда поезд тронется с места. Не любил видеть, как дочь уезжает. Словно пока он этого не видел, она все еще оставалась с ним рядом.


Ему стоило немалых усилий отпустить ее в Москву. И отпускать так каждый год. Пусть даже на учебу. Когда умерла ее мать - она стала его единственным родным человеком, не считая многочисленных сестер. Но у сестер были свои семьи, свои дети и мужья. А его девочка была его семьей. И вот теперь она по-настоящему покинула его - и словно весь остальной мир ушел вместе с ней.


***


Наступило утро нового дня, но ни одного человека так и не появилось: ни на перроне, ни на вокзале, ни даже в близлежащих магазинах и домах. Но Леонид Петрович словно не замечал этого. Того, что остался совсем один. Да он далеко и не отходил от вокзала и площади. Он словно не мог уйти. И потому думал, что там, где-то далеко, где он не видит и куда не может дойти, продолжается жизнь. Но эта жизнь не имела для него никакого значения.


Его жизнь, все, что ему было дорого, остались на вокзале. Он укрывался простынями или шерстяным одеялом в холодные ночи. Спал на скамейках в залах ожидания. Питался едой в магазинах. Каждый день он приходил на перрон и бродил по нему часами, словно маятник, что никак не может остановиться. И однажды решил, что должен найти прах дочери, собрать его и развеять над тем местом в городе, которое она любила больше всего. То самое место, где горбатая гора нависает над рекой и летом цветут бархатцы.


"Она не должна лежать здесь, среди этих изувеченных железяк и вырванных из земли камней, -- сказал он себе Леонид. -- Она должна отправиться туда, где цветут цветы и журчит река. Туда, где ей нравилось проводить вечера, когда она приезжала на летние каникулы".


-- Дочка! - позвал он ее громко, -- Я ведь прав, правда?


Она не ответила. Но он знал, что она бы согласилась с ним, если бы могла говорить. Он ушел и долго бродил по вокзалу и площади, стараясь придумать, как узнать дочь среди всех тех людей, что лежали на путях. Ему порой казалось, что он видит их тела, но не может точно различить фигуры и лица.


В окне булочной он заметил печенье, что дочь так любила - слоеные язычки. Увидел рюкзак, который ей бы понравился, в магазине рядом. И игрушки, какие ей нравились в детстве. Достал, собрал и отнес все на перрон. Положил среди камней и выдернутых из земли стальных балок. Снова позвал:


-- Дочка! Это для тебя. Ты же помнишь, правда? Помнишь роботов и шоколадные конфеты с сюрпризами. Ты же всегда их любила больше, чем кукол. А печенье? Печенье помнишь? И еще я захватил пару бутербродов и чипсы. Ты должна хорошо питаться.


Ему снова не ответили. Но он и не ждал обычного ответа. Он еще не выжил из ума и понимал: мертвые не ответят ему словами. Он ждал знака - и он увидел знак. Поднялся ветер и печенье разлетелось из пакета по рельсам. Рюкзак повалился и оттуда высыпались все игрушки.


Леонид Петрович заулыбался:


-- Я понял тебя. Старый я дурак. Ты стала совсем взрослой. Игрушки тебе больше не нужны.

Он вытащил из кармана приготовленный целлофановый пакет и собрал в него несколько щепоток пепла с того места, куда упали вещи, который он принес. Довольный уселся на перрон и долго улыбался, глядя на свои труды.


Он заснул тут же, крепко сжимая в руках пакет. И проснувшись, бросился вновь в магазины.


***


Леонид Петрович приносил еду с вокзала каждый день. Даже несколько раз на дню. Порой захватывал другие вещи - которые считал, что могут дочери пригодиться: зубную пасту, сменное белье, теплый свитер - ночами становилось прохладно, вот-вот должны были закончиться последние теплые дни, он уже ждал прихода осени.


Ветер разбрасывал съестное и одежду - и Леонид Петрович собирал пепел крохотными щепотками там, где они падали. Сколько дней так продолжалось? Он не мог сказать. Его пакет наполнился лишь на четверть и все еще помещался в карман куртки. И он видел только это и не замечал времени. Словно время жило своей жизнью, а он жил своей. И это могло бы длиться и длиться. Но однажды закончилось.


С едой на перроне стали происходить странные мистические вещи.


Леонид Петрович привычно принес продукты из магазинов. Аккуратно положил и поставил их меж тех, что уже там лежали - но новая еда так и осталась лежать и стоять: ни повалилась, ни даже накренилась, даже когда налетел сильный ветер.


-- Настя! - испуганно позвал он дочь. - Стряслось что? Или ты не голодна? - Хотя он сам не поверил в то, что сказал. Как ребенок может вдруг потерять аппетит? - Может, тебе надоела все одинаковое?


Он должен был отыскать и принести другие блюда. Прошелся по всем магазинам - и через пару часов уже раскладывал на камнях подогретую жареную картошку и котлеты.


Котлеты перекатились в сторону - и он уже обрадовался, что так быстро отыскал решение. Но на следующий день все съестное, что он так долго складывал на путях, необъяснимым образом самостоятельно разрезалось на ровные части, перемешалось между собой, сместилось на огромное расстояние в разные стороны. А затем рассыпалось и разлетелось по ветру, оставив на камнях лишь крошки.


Леонид Петрович обеспокоенно нахмурил брови. Впервые он задумался о том, что, быть может, не один живет на этом вокзале. Больше не один. В его мир - такой упорядоченный и гармоничный - вторгся чужак. И этот чужак мешал ему и мешал его девочке.


Леонид Петрович отыскал биту в спортивном магазине через площадь, сел на перрон и стал ждать и наблюдать.


Лишь изредка он отлучался за едой, чтобы поддержать свои силы, и приносил продукты для дочери. Но вся еда продолжали рассыпаться и исчезать.


Он следил за каждым изменением в силе ветра - первое время он считал, что это может быть связано с появлением чужака, но быстро убедился, что скорее напротив. Он следил за тем, как именно исчезает еда. Следил за рюкзаком и другими личными вещами дочери, которые продолжали медленно двигаться по путям. Но почему-то уже несколько дней как они поменяли направление и перемещались в обратную сторону. Это казалось странной сложной загадкой.


И все же он не отчаивался. Пока однажды после очередной отлучки не обнаружил, что рюкзак и все вещи до одной исчезли, а от еды на путях не осталось даже крошек.


-- А ну, выходи, изверг! - гневно крикнул Леонид Петрович и высоко поднял биту, оглядел пустой перрон. - Выходи, будь мужиком! Это мой вокзал, мой перрон, моя дочь. Это мое место. И если трусишь выйти один на один, то убирайся прочь - и оставь нас в покое!


Сильный поток ветра, словно в ответ, чуть не свалил его с ног и, стараясь сохранить равновесие, Леонид Петрович отступил. Оступился, зашатался и повалился на камни и железные балки. Из кармана куртки выпал его ценный пакет. Взлетел высоко вверх и, падая на землю, осыпал его пеплом с ног до головы.


Тогда-то Леонид Петрович и увидел их. Всех других людей.


Поднял голову - а они стояли на перроне: настоящие, живые. Не тела, как ему все это время казалось. Они не укрывали перрон и рельсовые пути. Они толпились , озадаченно оглядываясь по сторонам. Точно так же как стоял он сам. Но они словно не видели друг друга, как раньше не видел их он.


А по рельсам мчался поезд. На огромной скорости мчался. И Леонид Петрович видел сквозь его полупрозрачные стены еще людей. Они шли по вагонам, заглядывали в купе, рылись в вещах, словно искали что-то, спали, отдыхали и снова отправлялись в путь. Все такие разные и такие похожие - словно двойники с тысячью лиц, живущие одной жизнью.


Он видел их даже на крыше. Девушек, одна за другой бежавших вперед. Куда они бежали? Зачем? Леонид Петрович бросил биту, что все еще сжимал в руках, и устремился за ними.


Он видел, как одна из них прыгнула, выскочил на пути - поезд словно призрак понесся сквозь него -- но он поймал девушку и бережно, словно хрустальную, вернул туда, где, он полагал, было ее место. Туда, где он проводил ее на поезд много дней назад. Это была она - его маленькая, но уже совсем взрослая девочка.


-- Милая, - сказал он и погладил по голове. - Ты прости меня, старого дурака. Если бы я только знал, как вас здесь много...


Он собрал по магазинам все рюкзаки и всю еду, что только смог отыскать, и долго шел вдоль путей, раскладывая вещи. А затем вернулся, сел на перрон рядом с дочерью и долго смотрел на нее, пока она лежала без сознания. Заснул, так и не дождавшись, когда она откроет глаза. А когда проснулся, снова не видел ее, но знал: она рядом. И этим новым днем он опять попробует ее собрать и отнести на ту гору над рекой, где так вкусно благоухают цветы летними вечерами.


***


Это место назвали колючей пустошью.


Сколько бы раз ни отправляли туда команды, чтобы очистить территорию после взрыва, выровнять и подготовить для застройки - каждый раз люди возвращались, изумленно разводя руками. Не выходило восстановить землю. Мощнейшие ветра кружили над погибшим городом и сносили все на своем пути. Особенно там, где раньше стоял железнодорожный вокзал и лежали рельсы.


Рассказывали и вовсе диковинные истории, что на камнях в районе вокзала вдруг появлялись пакеты и пластиковая посуда с едой, рюкзаки и белье и все это дружной компанией двигалось вперед-назад там, где раньше проходили рельсовые пути. Странное явление пробовали изучать, даже проводили эксперименты: разделяли пакеты, разрезали бутерброды, крошили, раздували, наконец уносили еду и вещи прочь. Смотрели за реакцией, искали закономерности. В ответ лишь получали чудовищные удары, словно вовсе не ветер их бил и пытался прогнать, а нечто гораздо более увесистое. Песчаные бури поднимались все чаще, кололи и царапали кожу до крови. Оттого место и получила свое название. И гул от воя ветров стоял такой силы, что порой лишал слуха на несколько дней.


Никаких закономерностей выявить не удалось. Кроме одной -- на место еды и вещей, что команды убирали с путей, появлялась новая. И все повторялось. Правительство плюнуло и закрыло зону.


О пустоши стали говорить все меньше. Молчали и о том, с чего все началось. Словно обсуждать это было неудобно и неприлично.


Лишь газеты продолжали писать в конце каждой статьи, где случаем упоминался погибший город:


"И только ветер ревет над этим местом, отдаваясь гулким эхом на тысячи голосов, и развивается одинокий старый флаг, собирая у флагштока горы пепла и грозя перерасти в огромный курган".

Кто посмелее тихо перешептывались: однажды сам курган зашагает по этим камням. Искореженным рельсам, перронам, обрушившимся домам, погнутым железным дверям и балкам. Поймает каждого из нас, еще живых, и вернет себе все, что мы отобрали у него, задолжали ему. И весь мир станет курганом. И весь мир прокричит: "Слышите меня? Есть кто живой? Отзовитесь!"