# Чулан

Любовь Безбах

'Некто из фарисеев просил Его вкусить с ним пищи; и Он, войдя в дом фарисея, возлег. И вот, женщина того города, которая была грешница, узнав, что Он возлежит в доме фарисея, принесла алавастровый сосуд с миром и, став позади у ног Его и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром' (Лук. 7:37-38).


I


Обещанный юго-западный ветер упорно дул с севера. Под взъерошенной шерстью гудящего штормового моря неторопливо перекатывались длинные тугие мускулы. Казалось, гул идёт отовсюду. В конце концов, Юлю сдуло со скамейки, и она, съёжившись, рысью пошла с Приморского бульвара. 'Май, блин', - равнодушно подумала она, заталкивая своё ладное тело в тёплое нутро красной 'Весты' и проворачивая ключ зажигания. 'И машина не моя, а Глебкина, - подумала она уже с досадой. - Фиг с ней, с машиной. Куда вот мне теперь, а? Не в лесничество же, в самом деле...'

Поиски работы в Холмске ничего не дали, работы для неё, юриста по образованию, не было. На бирже труда нашлась вакансия в лесничестве. Юля съездила туда для очистки совести и больше бы о нём не вспоминала, не потерпи она провал в поисках в Южно-Сахалинске.

О лесничестве Юля размышляла с большой неохотой. Первое, что она увидела, оставив машину около проходной и беспрепятственно проникнув на территорию лесхоза - старое длинное здание цеха, темно-серое от дождя, которое она приняла за сарай, и не менее старую избу, где и располагалась контора. Под окнами стояло несколько легковых машин. От проходной до конторы вела асфальтированная дорога, залитая лужами. 'Зачем я сюда приехала? - удивилась она, вытаращившись на избушку. - Какой дурак здесь будет работать, ещё и ездить сюда из города?' На крыльце её встретило пять или шесть кошек, которые жалобно замяукали на все лады. Юля переступила через кошек и зашла внутрь, где в сумрачном коридоре увидела человека, который, стоя на табуретке, возился под потолком с плафоном. Свет лился из открытого абинета, и даже этого скудного освещения хватало, чтобы увидеть, какой человек был чумазый. Полы в коридоре косили вправо, отчего Юлю слегка занесло вбок.

В открытой двери показалась женская фигура.

- Катя Дмитна, дайте это... это... - донеслось из-под потолка.

- Чё те дать, Саня? Верёвку и мыло? - откликнулась женщина.

- Да нет же, бумажку. Со стола вон, любую.

- Что, так страшно? - продолжала ёрничать Катя Дмитна.

- Тьфу ты! Пыльно тут, обтереть надо.

Юля решила вклиниться в светскую беседу:

- Екатерина Дмитриевна, где я могу найти начальника?

- В соседнем кабинете, - ответила женщина и указала на другую дверь, закрытую.

Там обнаружились два человека, один из которых оказался главным лесничим, он же начальник, а звали его Суворов Владимир Иванович. Был он сильно в годах, небольшого роста, облысевший, потрёпанный и в толстых очках. Второй дядька казался ещё старше. Оба нависали над столом с разложенной на нём большой схемой. Владимир Иванович разглядывал схему в упор, по-птичьи, одним глазом, отвернув голову вбок, поддерживая очки в нужном положении.

Узнав, зачем к ним пожаловала молодая особа, оба удивились.

- Вот как её брать, Андреич? Её же сожрут, - пожаловался Владимир Иванович подчинённому.

Тот вздохнул, согласно кивая.

- Кто меня сожрёт? - насторожилась Юля, которой и без того было неуютно.

- Сотрудницы у нас уж больно бойкие, - пояснил главный лесничий. - Друг с другом-то не дружат. Давайте ваши документы, нам люди нужны. Как вас зовут?

- Юлия Георгиевна.

- Вот. Юлия Георгиевна, вы, главное, в эти распри не лезьте. Рита, вон, не встревает, её не сильно-то и трогают. И вас не должны. Вы только не лезьте.

'Час от часу не легче, - думала Юля, нетвёрдой рукой подавая Владимиру Ивановичу документы. - И, главное, не очень-то и хотелось. Ладно, копии оставлю, а там посмотрим'.

- Вышка - это хорошо. Мы ваши документы отошлём в Южно-Сахалинск, в ГКУ, там вашу кандидатуру рассмотрят, а по результатам мы вам позвоним и скажем.

Главный лесничий в слове 'позвоним' сделал ударение на второй слог, отчего Юля поморщилась. Владимир Иванович растолковал её мимику по-своему, сказал:

- Вы не переживайте, возьмём с руками и ногами. У нас кадры укомплектованы на две трети, люди нужны позарез. Пока вас оформят на испытательный срок...

- Какой испытательный срок? - прервала его Юля.

- Два месяца. За это время мы вас немного натаскаем, пройдёте собеседование и будете работать. Не беспокойтесь, зарплата будет с самого начала, как у госинспектора.

- А если не пройду?

- Пройдёте, чего там, - снова вздохнул Андреич. - Вы только записывайте, чему вас будут учить, чтобы не забыли. Пройдёте.

- Пойдёмте к девочкам, они отсканируют ваши документы и отправят в ГКУ. Заявление напишете, - сказал Владимир Иванович.

Он провёл её в другой кабинет, который давеча был открыт. В коридоре уже никого не было, зато горел плафон, освещая старые шкафы, битком набитые бумагами.

В небольшом кабинете тесно стояли столы с компьютерами, шкафы были поновее, а ремонт в последний раз делали, наверное, ещё при Горбачёве. Екатерина Дмитриевна при свете дня оказалась тощей шатенкой лет сорока пяти, с густо усыпанным веснушками лицом, на удивление хорошо, со вкусом, одетой. Кроме неё, в кабинете находились ещё две женщины. Молодая улыбнулась сразу, как только Юля переступила порог. Похожая на цыганку, смуглая, черноволосая, она и одета была в нечто пёстрое, длинноюбочное. Большой лягушачий рот так и растянулся в улыбке. 'Ну и страхолюдина', - подивилась на неё Юля.

- Катя, вот наша новая сотрудница, Юлия Георгиевна, - произнёс Владимир Иванович и как-то неуверенно переступил с ноги на ногу. - Возьми у неё заявление и прими документы.

Весь вид главного лесничего выражал беспокойство. Оглянувшись на третью из присутствующих женщин, он удалился из кабинета. Третья выглядела старше Екатерины Дмитриевны. С длинным лицом и подстриженными каре светлыми волосами она напоминала лошадь. 'Лошадь' смотрела на новенькую с любопытством и с какой-то неопределённой, блуждающей улыбкой.

Екатерина Дмитриевна без лишних слов предложила Юле место за столом, шариковую ручку и бланк заявления.

- Рита, займись документами, - велела она молодой, и та всё с той же улыбкой Гуэмплена встала за сканер.

'Она всё время улыбается, что ли? - с неприязнью подумала Юля, заполняя бланк. - Вообще зачем это всё, всё равно я здесь работать не буду'. Пока она писала, в дверь заглянул мужчина, оглядел новенькую неприязненным взглядом и движением головы позвал из кабинета 'лошадь'. Та ушла, отчего в помещении стало ощутимо свободнее. Теперь Юле улыбнулась и Екатерина Дмитриевна.

- Вы не обращайте на нас внимания, Юлия Георгиевна. Мы с ней с утра поругались, потому и атмосфера такая. А это муж её, Евгений Петрович. Он лесничий. Зам начальника, значит.

Зам начальника Юле тоже не понравился. Мимолётный взгляд успел выхватить крупную сутулую фигуру с длинными руками, тёмное простоватое лицо и тяжёлый взгляд из-под широких, кустистых, чёрных с проседью бровей.

- Чаю будете? - спросила Рита. - Или кофе. У нас сливки есть.

Юля вежливо отказалась, мечтая поскорее отсюда выбраться.

Из конторы она убралась со всей возможной скоростью, едва удержавшись, чтобы не броситься бегом. Чуть с крыльца не сверзилась, распугав кошек. Рядом ошивалась красивая поджарая собака, с мелкими тёмными пятнышками по белым бокам, она шарахнулась от Юли, как от чумной. На столбе чёрный, лоснящийся бородатый ворон старательно выкаркивал хриплые ноты, потом забулькал, будто подавился, и заскрипел.

- Чего каркаешь, черномордый? - буркнула ему Юля недовольно. - Уже и так всё сбылось, можешь не каркать.

- Кыр-р, - пророкотал в ответ ворон. - Погоди ещё.

На этом знакомство с обитателями лесничества, увы не окончилось. Ближе к проходной её облаяла другая собака, чёрная, помельче и покоренастей. Тут же сзади загавкала светлая собака. Юля остановилась, не зная, как пройти. Напротив гаражей и подсобных помещений в ряд стояли машины - 'буханки', похожие на 'скорую помощь', грузовик, старый бульдозер, ржавый остов почившей когда-то рабочей 'лошадки'. От них отделился всё тот же Саня и подошёл к лающей собаке. Та замолчала и уселась рядом с его ногой. Юля, разглядев Саню и пса, ужаснулась. Работник был не только чёрен и грязен, словно только что вылез из печной трубы, он ещё и оказался искалеченным. Лицо от носа до шеи пересекал шрам, левый глаз был намертво закрыт, к тому же работник при ходьбе припадал на левую ногу, а руки держал перед собой, словно ковш экскаватора. Брови отсутствовали. Улыбался он, правда, вполне дружелюбно, в отличие от Евгения Петровича.

- Не бойтесь, он не укусит, - заверил Саня, но Юля ему не поверила.

'Знаем мы эту песню - собака не кусается', - сердито подумала она. Пёс тем временем поднялся и пошёл к ней, помахивая хвостом. Вторая собака вертелась в отдалении и не приближалась. Юля вся подобралась, но пёс подошёл вплотную, ткнулся в ноги и поднял голову, явив кривую зубастую морду и порванное ухо. И он тоже был хромой.

- Это его собаки порвали на собачьих свадьбах, - пояснил Саня. - А потом он кабель укусил. Кабель под напряжением был. Думали, сдохнет, а он ничего, оклемался.

Пёс махал хвостом, а значит, путь к выходу был открыт. Юля ничего не ответила, желая поскорее добраться до машины. 'Змеища, лошадь и ейный дремучий муж, который мне начальником станет - ну уж нет. Страхолюдина с глупой улыбкой, ещё и франкенштейн этот... Начальник какой-то мятый весь, кто ему подчиняться станет? И кто в конторе заправляет на самом деле? Катя Дмитна, что ли? Или леший, который меня сходу полюбил? Нет уж, товарищи, увольте. Ни ногой!'

Юля уселась в машину, размышляя. Положение было таково, что капризничать не стоило. Оставалась слабая надежда на подругу детства Таню, которая обещала разведать обстановку ещё в одной приличной фирме в Южно-Сахалинске.

- Юлька, не дрейфь, - заявила она по телефону. - Знаю я одну фирму, там у меня знакомые работают. Если ты туда попадёшь, ты про мою контору и думать забудешь. Работают там, правда, как черти в аду, требования высокие, но и зарплата - офигеешь.

- К аду я привыкшая, - заметила Юля, - управление ЖКХ в администрации - та ещё клоака.

- Спорить не буду. Потерпи до вечера, я всё разведаю и тебе скажу.

Так, с единственной оставшейся надеждой, и покинула Юля окрестности села Костромского, где располагалась негостеприимная контора лесничества. 'Ещё и ездить сюда, из города в посёлок, за тридцать пять километров! Разбежалась, ага. Хотя... Откуда ездить-то?' Ездить и в самом деле было неоткуда, потому что Юля осталась не только без семьи и работы, но и без жилья. И развалила она свой мирок своими же руками.


Большая река начинается с малого, и где-то обязательно есть исток - чаще всего маленький, незаметный ключ, прячущийся от посторонних взглядов в зарослях или в скалах. Юля не могла сказать точно, где 'пробило' в их с Глебом отношениях. Исток прятался в зарослях повседневных хлопот и событий, не найдёшь. А хлопот у молодой жены и матери было выше крыши. Тёмка и Светка родились один за другим с разницей в год, а Глеб - рыбак, он подолгу в море. Полбеды, что дома большую часть времени нет мужчины. Беда в том, что помощника не было вообще. Попробуй, сходи в магазин за продуктами, когда у тебя два желторотика, от которых отвернуться нельзя, не то, что дома одних оставить. Обычные домашние дела с двумя 'спиногрызами' превращались в бесконечную круговерть, от которой Юля валилась с ног уже к обеду. Ночью с маленькими детьми не очень-то поспишь, и в сон тянуло круглосуточно. Поначалу приходила после работы мама, забирала обоих на прогулку, но Юле быстро надоели её бесконечные придирки, которые не так давно отравили ей детство, мама обиделась, напомнила дочери о её 'тяжёлом, неуживчивом характере', и больше в гости не ходила. Юля тоже к ней шибко не рвалась, и с мамой они теперь виделись только по семейным торжествам. Выставить вон требовательную свекровь у Юли не хватало духу. Та жила в Хабаровске, заявлялась в гости раз в год, в отпуск, и гостила подолгу. Бразды правления она забирала себе, делала по дому многое, внуков любила и с удовольствием с ними возилась, но с ней молодая мамочка уставала больше, чем без её помощи. Жалобы на свекровь Глеб пропускал мимо ушей. И в самом деле, кто в своём уме будет жаловаться мужу на его же 'святую мать'?

Жаловаться Ольге Владимировне на её сына было и вовсе чревато. Юле достался хороший парень, честный, надёжный, разве что слишком молчаливый, но Юле болтуны никогда не нравились. Но с тем, что муж ничего по дому не делал, смириться не могла. А помощь была нужна. Спишется Глеб на берег, дух переведёт, да и устроится в такси подрабатывать. Дома он только отдыхал. Компьютер или диван, да ещё кухня, куда он приходил исключительно трапезничать. Всё же Юля не сдержалась, пожаловалась свекровке.

- Чего ты ждёшь от него? Делай всё сама, - жёстко отрезала Ольга Владимировна.

Юля обиделась, но отвечать не стала. Несправедливо это, считала она, семья ведь одна, а всё на ней. Глеб очень устаёт, конечно, так и Юля из-за дел домашних света белого не видит. А от мужа никакого понимания.

В супружеской жизни началось охлаждение. Вернее, Глеб вёл себя, как обычно, а Юля перестала тереться вокруг него, как домашняя кошка. И сил не оставалось, и желание растаяло. Муж, казалось, никакой перемены не заметил. На попытки устроить скандал, на недовольные высказывания по своему обыкновению отмалчивался, только хмурил свои красивые, чёрные байроновские брови. Скандалы сдувались, а недовольство, не найдя выхода, копилось.

И закралось молодой жене дурное подозрение, что муж её не любит. Поразмышляв над догадкой, повспоминав, как у них всё складывалось, она так и не вспомнила, чтобы Глеб хоть слово ей сказал о любви. Не признавался он ей в любви, вот как! Какое-то чувство у него к ней было, Юля давно заметила за собой сильную ответку на любую эмоцию, будь то радость, раздражение, неприязнь - какую угодно. И на любовь тоже. Глеба она полюбила ответно. Он не говорил ей о своих чувствах, за него говорили его глаза, тёмные, полыхающие, и Юля купалась в его красноречивом взгляде.

И что в итоге?

- Родила ему двоих детей, кручусь, как белка в колесе, мамашу его месяцами терплю, а ему, оказывается, до лампочки всё! - жаловалась она Танюхе в телефон. - Ты хоть в гости приедь, что ли, уехала в свой Южный и ни гугу. Мне с тоски повеситься охота! Плохо мне.

- С чего ты взяла, что он тебя не любит? - уговаривала её Танюха.- Ну, такой он у тебя, неразговорчивый. Красивый зато. Бабы шеи вон на улице сворачивают за благоверным твоим.

- А мне что с того? Тань, я замордовалась совсем, а от него помощи никакой.

- Как это, никакой? Он вообще-то кормилец твой.

- Да пропади они пропадом, все деньги мира! Таня, я не могу жить с человеком, который меня не любит. Ещё и свекруха... Второй месяц мне кровь сворачивает и домой даже не собирается. А я хочу, чтобы меня любили и заботились обо мне.

- Биу-биу-биу, - Танюха явно подёргала себя за нижнюю губу. - Он куда свои кровные тащит все до копейки? Юль, успокойся ты. Тяжело тебе сейчас, выспаться никакой возможности, вот и накрутила себе невесть что. Не будут дети всю жизнь маленькие, подрастут, легче станет. Поверь, я знаю, о чём говорю. Терпение, моя дорогая, и ещё раз терпение.

- Тань, так нечестно. Ты ведь со своим развелась!

- Да, развелась, потому что он придурок! Лучше жить одной, чем с придурком. Вон, с двумя детьми и с котом. А если честно, Юль, хреново без мужика.

Танюха, мать двух пацанов, говорила много чего ещё, и Юля немного успокоилась. И в самом деле, подумаешь, муж разлюбил. И что свекрови не ко двору пришлась. Двое детей, куда деваться теперь? Таня права, Глеб семью хорошо обеспечивает, не она же со своим скромным заработком в администрации.

Юля с детства привыкла, что её не любят. Мать родная не любит и никогда не любила, так чего же она от свекрови хочет? Материнскую нелюбовь она принимала как должное. В детстве, правда, вела себя плохо и наделала проблем родителям, оттого и характер у неё 'тяжёлый'. А что ещё подумают мама с папой, когда у дочери то и дело случались приступы агрессии? В детсаду, потом в школе родители поколоченных, исцарапанных, искусанных детей то и дело на неё жаловались, отец брался за шланг от старой стиральной машины, а мама - за резиновую скакалку. Скакалка секла куда больнее, чем шланг, и оставляла некрасивые, долго заживающие следы. Потом отец их бросил, и мать с дочерью отдалились друг от друга ещё больше. Ну, да что детство вспоминать, Юля теперь человек взрослый, и спирать свои неудачи на детство считала глупостью. А что не любят её - значит, судьба у неё такая.

Декретный отпуск окончился, и домашнюю суету потеснили рабочие будни. Всю работу по дому, которую Юля делала в течение дня, приходилось успевать по вечерам. Выходные уходили на дела, которые она не успевала переделать в будни. Увы, в сутках всего двадцать четыре часа и ни минутой больше, и их отчаянно не хватало, словно Юля была родом с другой планеты, а к земному режиму так и не приспособилась.

Смирение привело к окончательному охлаждению отношений. Супруги жили каждый своей жизнью, хоть и под одной крышей. Да и последнее утверждение было неточным: стоило Глебу сойти на берег с рыбацкого судна, как он тут же устраивался водителем в такси. Домой супруг не рвался. А тут ещё и Павлуша, как на грех, подвернулся, сотрудник из администрации. Юля притягивала взгляды мужчин: высокая, светлая, с яркими серыми глазами, в теле, она привыкла к заинтересованным взглядам и относилась к ним как к общему привычному фону. Павлуша отирался рядом, а и темы для бесед у них всегда находились. Собеседником он был занятным, хотя Юлиным вкусам парень вовсе не отвечал. Ей нравились такие, как её Глеб: рослые крепкие брюнеты с огненным взором и басовитым голосом, умные и не слишком болтливые. Павлуша приглаживал холёной рукой длинные волосы неопределённого цвета, собранные в пучок на затылке, и любовался Юлей томными голубыми глазами. И говорил. И при каждом удобном случае старался коснуться её. Прикосновения будоражили.

Юля так и не поняла, как угораздило её влюбиться по самые уши. Похоже, её подвела та самая ответка. В один прекрасный день она вдруг сообразила, что все мысли до единой у неё занял злополучный Павлуша, и отделаться от них было невозможно. То, что к ней нагрянула беда, а не долгожданное счастье, стало понятно далеко не сразу, когда в коллективе администрации взялись шушукаться и вокруг Юли образовался некий пузырь. И Юля перестала понимать, что происходит и как эта история смотрится со стороны.

Павлуша предложил более близкие отношения, и тут Юля, несмотря на переполнявшее её счастье, словно наткнулась на невидимый барьер. Только дома, когда вернулся наработавшийся Глеб, она поняла, что ей мешает. Он-то и был барьером - муж. А счастье-то совсем рядом, рукой подать! Павлуша холостяковал, и Юля была уверена, что они прекрасно поладят. Остаётся только развестись, и всё, счастье в руках.

Заговорить о разводе Юля решилась где-то через месяц, когда Павлуша приловил свою зазнобу в пустом кабинете и затискал её. У Юли не хватало сил вместить в себя счастье от ласк и поцелуев любимого человека, хотелось поделиться им со всем миром, всем прокричать о своём безмерном счастье. Но вместо этого счастье пришлось тщательно скрывать. Весь оставшийся день Юлия Георгиевна провела, уткнувшись в компьютер, стараясь, чтобы никто не увидел её лица. А вот вечером, в детсаду, где её ждали Тёмка и Светка, её настигло потрясение. Она вдруг почувствовала себя... грязной. Одевание детей превратилось в испытание. Юля боялась запачкать их. Если пятилетний Тёма кое-как справлялся с непослушными застёжками, то одевание со Светой превратилось для матери в пытку.

К ужину домой вернулся Глеб, и молодая жена, словно проворовавшаяся, прятала лицо теперь и от него, а дрожащие губы так и растягивались в непрошеной улыбке. Надо было решаться, но Юля протянула ещё день. В тот день она убедилась, что не в состоянии общаться с людьми, будто грязь супружеской измены могла перемещаться даже через разговор, по воздуху. Измены-то как таковой вроде бы и не было, всего лишь объятия и поцелуи...

А выходит, была.

Надо было решаться и делать выбор. И Юля решилась. Она долго готовилась, но разговор с мужем получился коротким и мучительным. Сначала Глеб и вовсе не понял, о чём идёт речь. Юля доходчиво объяснила, что у неё теперь другой, и остолбенела, увидев побелевшее лицо Глеба. Объяснение супруги, что он, Глеб, её не любит, ввергло его в ступор. Юля с ужасом наблюдала, как тот беззвучно шевелит губами. Если бы она только знала, что будет так трудно...

- Да с чего ты взяла?! - выкрикнул он ей в лицо, наконец. И добавил:

- Дети теперь с чужим мужиком жить будут, так, что ли?

Больше он не стал ничего объяснять, покидал в сумку попавшиеся под руку вещи и ушёл. Куда - Юля не знала.

Оставшийся вечер словно увяз в киселе. Ни о чём не думалось. Надо было осмыслить случившееся и снова что-то решить, но в попытках обдумать свершившееся она словно натыкалась на невидимую стену, отчего мысли расползались по щелям и чуланам. Юля машинально делала дела и возилась с детьми. Те по малолетству ничего не поняли и неудобными вопросами не досаждали.

Утром она сообщила обо всём Павлуше. Тот от неё аж отшатнулся:

- Я же просто так встречаться предложил, зачем разводиться-то? Я чужих семей, знаешь ли, не разбиваю.

И, недолго думая, прервал с ней отношения. Так Юля получила второй удар. Но, как бы она ни была уязвлена и обижена, у неё хватило ума признать его правоту.

Провалившись в зыбкое болото неопределённости, Юля решила всё же развестись, потому что прежняя жизнь её совсем не устраивала. Если бы Глеб вернулся, они бы наверняка о чём-то договорились, но он, оскорблённый и обманутый, не вернулся, поселился где-то в другом месте. Юля, насквозь виноватая, несгибаемая в гордыне, не звонила ему. И, главное, ещё теплилась надежда, что возлюбленный не сможет без неё жить. Ему ведь нужно время, чтобы это понять. Все мысли по-прежнему были о нём, и Юля ничего не могла поделать с этой напастью.

Глеб не подавал о себе вестей, зато нагрянула свекровь.

- Я увезу детей к себе. Нечего их травмировать, - заявила она провинившейся невестке. И, пока Юля собирала детей в дорогу, больше не сказала ей ни слова, словно невестки не существовало. Пришлось стерпеть и это.

Юля не возражала, чтобы Ольга Владимировна увезла Тёму и Свету в Хабаровск. Пусть они погостят у бабушки, пока здесь всё утрясётся. Через месяц-другой она их заберёт, и они славно заживут втроём.

То, что они заживут именно втроём, без всяких Павлуш, долго не укладывалось в голове. Она пыталась вызвать его на разговор, но тот был непреклонен, и с каждым разом отвечал всё грубее. Юля уже согласилась на его прежнее предложение - встречаться просто так, без обязательств, но Павлуша не купился и на это.

Лучшим выходом было остыть и успокоиться, и бедная страдалица забегала по бабкам-гадалкам, обещавшим снять сглаз, порчу, и прочая, прочая... Всё впустую. Юля всё чаще стала вспоминать реакцию Глеба на её разборки 'любишь - не любишь' и подозревать, что она совершила страшную ошибку, и, что самое печальное, непоправимую. Понимание этой простой истины сумело пробиться даже сквозь боль неразделенной грешной любви. Похоже, придётся ей 'тупо' ждать, когда пожарище прогорит само и потухнет. Только жить предстоит без мужа, ведь Глеб никогда не простит ей этой выходки.

Череда потерь и не думала заканчиваться. Любой россиянин, даже неграмотный, знаком с поговоркой 'с глаз долой - из сердца вон'. Юля сразу поняла, что избавиться от наваждения не удастся, пока 'объект' ежедневно маячит перед глазами. А как организовывать 'с глаз долой', если некуда деваться с работы? Юля сходила на биржу труда, поискала вакансии в интернете, в Телеграм, закинула удочки через знакомых. Подходящей работы не нашлось. Танюха сообщила, что в её фирме, весьма достойной, по осени собираются открыть новое подразделение, и она, естественно, замолвила слово за свою подругу. Но это ещё полгода! Полгода гореть, как в аду.

А тут ещё стали поговаривать о некой неизвестной особе, с которой работники администрации видели холостяка Павлушу на улице. С одной стороны, в коллективе перестали косить в сторону Юли, и невидимый пузырь отчуждения исчез, а с другой - сплетни подлили масла в огонь, в тот самый, в котором сгорала живьём несчастная Юля.

А, хуже не будет! - решила она и написала на увольнение. С трудом выдержав положенные две недели, она обрела, наконец, долгожданную свободу.

А что с ней делать, она, как водится, не знала. Ощущение, словно в воздушную яму угодил.

Находится дома было невыносимо. Квартира была Глебова. Родители помогли оформить ипотеку, внесли первоначальный взнос, а ипотеку оплачивал Глеб, причём так, что Юля даже была не в курсе, какую сумму он ежемесячно вносит. Не это ли проявление заботы о ней, а?

Юля бесцельно бродила от стены к стене. От чужой стены к чужой стене. Почти всё здесь было чужим, даже то, что они с Глебом купили вместе, потому что у Юли были декретные отпуска, а в администрации заработок был невысокий. Сейчас, без детей, ей не было места в квартире мужа, пусть даже они ещё не развелись. Юля никак не могла собраться и подать на развод, вечно мешали какие-то дела. Сейчас ничто не мешало съездить написать, но Юля всё медлила, отчётливо понимая, что так никогда и не соберётся. Грош цена всем её бестолковым решениям...

Ничего, она устроится на новую работу, заберёт детей и будет здесь жить на правах матери. А куда ей ещё идти? Не к маме же, в самом деле.

А на развод пусть Глеб подаёт, раз ему нужно, она суетиться не будет.

На следующий после увольнения день Юля с утра посетила лесничество, убедившись, что единственная более-менее годная вакансия совершенно ей не подходит. А после обеда позвонила Танюха и радостно сообщила, что в обещанной крупной фирме имеется место юриста, на которое объявлен конкурс, и дала телефон. Юля сразу договорилась о собеседовании - прямо завтра.


Просторные помещения с евроремонтом, вышколенные, вежливые, ухоженные сотрудники - не то, что в лесничестве. Пахло хорошими заработками, и сумма, которую назвали на собеседовании, позволяла снять в островной столице квартиру и жить с двумя детьми вполне безбедно.

Почти день ушёл на всякого рода тесты, а потом ей предложили собеседование, которое проводила кадровичка средних лет. За соседним столом за спиной Юли сидел молодой сотрудник, читал бумаги. О нём Юля забыла сразу, очутившись лицом к лицу со строгой собеседницей. Однако та отнеслась к Юле благосклонно.

- Высшее образование, стаж работы юристом в администрации района десять лет. Замужем, двое детей. Мы проверили, на больничные вы не ходите. Но здесь вам придётся работать с клиентами. У вас имеется опыт работы с людьми? - спросила сотрудница фирмы.

- Я готова работать с клиентами. К тому же во время учёбы в университете я окончила курсы психологии.

- Да, я видела ваши документы, - улыбнулась кадровичка. - Очень хорошо. Но каждый наш клиент требует особого подхода и внимания. Девчата иной раз поработают немного и начинают их ненавидеть. И работа превращается в ад. Вас это не смущает?

- Этого не случится, - заверила её Юля, для которой эта фирма была последней надеждой.

- Что ж. Все тесты показали отличные результаты, и пока вы в приоритете перед остальными кандидатами. Осталось пройти последний небольшой тест.

Сзади послышался шорох, и на голову внезапно полилась вода.

Усилием воли изумлённая Юля заставила себя усидеть на месте. Краем глаза она заметила сотрудника, который ставил на тумбочку пустой стакан. О нём она снова забыла, причём мгновенно, потому что на неё цепким взглядом из-под очков в тонкой оправе на золотой цепочке смотрела холёная кадровичка.

Юля сообразила, что не дышит. И, главное, отвратительно выглядит с мокрой головой, потёкшей косметикой, ошарашенной физиономией и вцепившимися в край стола пальцами. И разжала пальцы. Напустив на себя невозмутимый вид, она вытащила из сумочки носовой платок и промокнула лицо.

- Душно у вас, так что холодный душ пришёлся кстати, - невозмутимо произнесла она. - Жаль, не за шиворот, было бы эффектнее.

Кадровичка победно улыбнулась:

- Великолепно! Вы нам подходите, Юлия Георгиевна.

- Зато вы мне не подходите, - заявила Юля, поднялась и гордо прошествовала мимо сообщника кадровички, всё также краем глаза 'срисовав' его изумлённую рожу и получив истинное удовольствие.

- Юлия Георгиевна, напрасно вы так, - окликнула её кадровичка, но та даже не оглянулась.

'Да пошли они лесом со своей зарплатой и соцпакетом, - злилась Юля в машине, пока оттирала остатки косметики и приводила себя в порядок. - Сколько можно унижаться из-за этой работы? Сил моих больше нет'. Руки привычно тряслись, в груди дрожал мерзкий студень, и это тоже злило. Да плохо всё, чего уж там! Чёрная полоса всё тянулась и не думала заканчиваться.

Юля позвонила Танюхе и рассказала о своём унижении.

- Юлька, ну ты дура, каких свет не видывал! - выругалась подруга. - Подумаешь, вода. Тебя же просто на стрессоустойчивость тестировали.

- Просто! - передразнила её Юля. - Просто трясёт уже всю, все нервы вытрепаны.

- Дуй ко мне, поговорим.

- Не подую. Тебе с твоими циферками всё равно будет некогда болтать со мной. В Холмск поеду.

- И куда ты в Холмске?

- А хрен его знает, куда.

- Что-то с голосом у тебя. Срывается. Юль, а может, и к лучшему, что не стала туда устраиваться? С клиентами работать - надо нервы железные иметь. Тебе сейчас релакс нужен, а не новая нервотрёпка.

- Какой релакс, Таня? Я не знаю, как разруливаться теперь. Сроду не была в таком тупике.

- Ну не совсем тупик-то. Дуй ко мне, говорю.

- Не, не хочу. Не могу сейчас никого видеть.

- Во, с клиентами работать собралась. Забей, Юль. Езжай в своё лесничество. В октябре-ноябре к нам устроишься. Всего-то месяцев пять-шесть пережить.

- Тебя к тому времени уже не будет.

- Ну и что? Я своё дело сделала, директору тебя 'сосватала', тебе только наслаждаться осталось.

- Наслаждаться! - с сарказмом хмыкнула Юля. - Ну, спасибо, подруга.

- Носи, не стаптывай. Да как устроишься - позвони.


И теперь Юля бесцельно нарезала круги по Холмску в своей 'Весте', которая, хоть и дарёная, по документам числилась на Глебе - с площади Ленина на Приморский бульвар, с Приморского бульвара на Молодёжку, что вскарабкалась на южную сопку, оттуда на Первомайку, которая занимает центральные склоны, а с Первомайки на улицу 60 лет Октября, ступеньками взбиравшуюся на сопку с северной стороны. И размышляла.

На площади Мира она спохватилась, что с утра у неё и маковой росинки во рту не было, а в сумочке со вчерашнего дня лежит бутерброд, забытый после незабываемого визита в лесничество. Стоило вытащить на свет съедобный кусочек, как к ней один за другим стали слетаться голуби. А потом на неё двинулась огромная стая. Увидев прущую на неё громаду, Юля испытала приступ паники. Стая опустилась рядом, окатив её пылью и запахом, который горожанке не с чем было сравнить.

- Кыш, орнитозники! - Юля сморщилась и помахала рукой перед собой, разгоняя клубы пыли. Она выкрошила весь бутерброд, и голодные птицы, оттаптывая ей ноги, жадно вымели и хлеб, и сыр, и колбасу. Голубь опустился рядом на скамейке, и, склонив набок голову, заглянул в лицо случайной кормилице: не найдётся ли ещё чего-нибудь поживиться? Юля только развела руками:

- Извини, приятель. Как-то я вас не ожидала.

Разочарованная стая отбыла прочь. 'Хорошо им, - без зависти подумала Юля. - Только и забот, чего бы поесть раздобыть. И детей своих птицы бабушкам не сплавляют. Устроюсь я в это лесничество, как вот потом отпрашиваться? В Хабаровск лететь - минимум три дня надо. Не могу без детей, зря я их отдала. Не надо было'.

При мысли о детях и о свекрови стало совсем нехорошо. Были бы Тёмка со Светкой рядом, было бы спокойнее, вроде как проблемой меньше. А теперь надо лететь в Хабаровск к Ольге Владимировне, которую совсем не хотелось видеть.

Надо срочно устраиваться на работу, на ту, которая есть, иначе и в Хабаровск лететь будет не на что...