# Автометафора в стихотворении "Собачьи Нежности" Р.Красновского

Ольга Леонидовна Чернорицкая

Историчко-культурный анализ стихотворения

СОБАЧЬИ НЕЖНОСТИ


Ах, как было лучисто и молодо.

Как дробилась снегов белизна...

Разноглазым булгаковским Воландом

В тайны душ заглянула весна.


Издевалась над мизерным тщением,

Разъедала житейскую прыть,

Била в череп... И было под черепом

Невозможно души утаить.


Неуместно острила предательски...

И нахмурилась невпопад...

....................................................

Краснощёким, разнузданным натиском

За штакетом гудел детский сад.


А в плену толкотни детскосадовой, Грязношёрстен и хриплоголос,

Близлежащей помойкой попахивал

Криволапый беспаспортный пёс.


Опьяневший от зрительской радости, Свой сюжет исполняя с листа,

Он, в припадке эстрадной галантности,

Помавал завитухой хвоста.


Без парфорса, без форсу, без имени...

Экстерьером не тешил глаза...

Но, при всем уваженьи к Рябинину,

Я - за ценность подобного пса.


Я, как он безнадзорен, беспаспортен,

Потерявший и кличку и дом...

В общем очень не важная разница

Между мной и означенным псом.


Мне бы также, хоть редко, хоть наскоро

Ощутив бы, поверить не сметь,

Как нежнеет под детскими ласками

Моя старая грубая шерсть...


Мне бы также в бездолье безверое

Хоть на час, хоть на миг ощутить,

Словно все мы - единое целое,

Без любви неспособное жить...


..................................................


Ах, как было лучисто и молодо.

Как дробилась снегов белизна...

Разноглазым булгаковским Воландом

В тайны душ заглянула весна.

Ричард Красновский


В стихотворении Ричарда Красновского "Собачьи нежности" автометафора "собака" выстраивает двуплановую смысловую структуру, приводящую исследователя к контексту советской постреволюционной эпохи. С одной стороны - предельно конкретный, почти натуралистически выписанный образ бездомного пса: "грязношёрстен и хриплоголос", "близлежащей помойкой попахивал", "криволапый беспаспортный". Эта пластичность образа - постмодернистская, но в принципе недвусмысленно восходит к поэтике Александра Блока, для которого "пёс" в своей принципиальной безродности является символом изнанки городской жизни, "старого мира" на грани распада и рифмуется с "Христос". У Блока собака нередко появляется в сценах городской окраины, где смешиваются нищета, холод и мистическая тревога; это - живое свидетельство неустроенности бытия, его "низовой" жестокой и голодной правды.

С другой стороны, у Красновского пёс становится символическим двойником лирического героя, живущего в конце XX века, его судьба прочитывается через призму исторического опыта. Если видеть в образе пса метафору человека из "отвергнутого большевиками старого мира", то его "беспаспортность" и бездомность приобретают дополнительный смысл: это личная маргинализация, след эпохи репрессий, когда утрата статуса, дома, имени была массовым опытом - и стала личным опытом поэта. "Потерявший и кличку и дом" - строка, которая звучит как формула поколения, лишённого прежней идентичности. В этом свете "весенний" фон стихотворения ("Ах, как было лучисто и молодо...") может восприниматься как образ оттепели - времени, когда после долгих лет страха и молчания вновь пробуждается надежда на человеческое слово в поэзии, на свой голос, не заглушенный цензурой, на возможность быть услышанным. Пёс, "опьяневший от зрительской радости", - это и есть герой, который, несмотря на унижение и неприглядность, радуется малейшему признаку жизни и внимания - словно автора напечатали, причем опубликовано то, что никак не могло бы появиться в печати в прежнее, холодное для вольнолюбивых поэтов время.

Финальные строки переводят этот историко‑биографический пласт в план общечеловеческого опыта. Желание ощутить, "как нежнеет под детскими ласками / Моя старая грубая шерсть", - метафора физического тепла, символ потребности в признании, в прикосновении, в возвращении к себе. Пёс - медиатор, посредник между индивидуальным переживанием и универсальным законом бытия: "словно все мы - единое целое, / Без любви неспособное жить". Так автометафора, начавшись как самоирония и отсылка к блоковской традиции, обретает статус антропологического утверждения: "чистые" категории размыты, и именно "собачья" искренность, незащищённость, способность радоваться малому оказываются мерилом поглощенной тоталитаризмом человечности. Историческая память - революция с ее жестокостью, сделавшая весь мир паршивым псом, не декларируется напрямую, а проступает через деталь, интонацию, через сам способ отождествления лирического "я" с тем, кто традиционно считается "низшим" - и потому, возможно, самым подлинным и имеющим место быть на земле.