# Дневник воспоминаний // Попытки обратиться к поэтическому наставничеству [2023]

Владимир Цивунин

"Где-то в феврале 1993 года пришла назойливая мысль..."

«Дневник воспоминаний» // 22.02.2023, 3.03.2023


Попытки обратиться к поэтическому наставничеству


22.02.2023


Надо бы наконец-то и об этом всём написать. Ради того хотя бы, чтоб иметь возможность потом просто забыть. Потому что и так слишком уже многое забываю, а значит, всё это уходит из жизни уже в никуда... А забывается, похоже, многое. Причём не только давно прошедшее. Вот прямо сейчас, например, начав эти обозначенные в теме записки, вдруг столкнулся с совершенно неожиданной трудностью. Первой строчкой, над заглавием, надо было написать: «Дневник воспоминаний», добавив к этому сегодняшнюю дату. И вдруг почувствовал растерянность нет уверенности, что... правильно обозначаю год. С днём и месяцем всё в порядке, а вот год... Успокаиваю себя: ну чего ты волнуешься? конечно же, 2022-й (ну не 2023-й же в конце концов!). На всякий случай заглядываю в календарь. Календарь бесстрастно показывает мне: именно 2023-й. Но, к сожалению, и это не «хэппи энд». Вдруг почему-то оказалось трудно поверить, что-то во мне сопротивляется, очень странным это кажется: как это так 2023-й?! И только специальным усилием работы сознания заставляю себя просто согласиться: ну значит, так и есть, значит, признаем, что год сейчас именно 2023-й.


Ладно, всё, к делу. То есть к воспоминаниям. Вернее, к тому, что пока ещё относительно надёжно (потому что много раз вспоминалось) сидит в памяти...


Где-то в феврале 1993 года пришла назойливая мысль: мне обязательно нужно организовать какой-нибудь поэтический кружок, обязательно нужно начать передавать свой какой-никакой опыт молодым авторам.


Сейчас это может показаться странным, потому что вижу, как «молодыми авторами» называют и тех, кому давно за сорок, а то и за пятьдесят. Мне на тот момент было тридцать три, ещё мало где печатался, но твёрдо знал, что это занятие как раз для меня. Отчасти потому, что уже был стихотворцем вполне сложившимся (как-то это у меня очень быстро произошло года за три до этого). Отчасти потому, что особо «молодым» себя и не мог чувствовать, ведь, поступив в августе предыдущего года в Литературный институт уже тридцатитрёхлетним, был много старше своих сокурсников. (Тем более что уже через год, когда мне стало тридцать четыре, отстав от своего курса и оказавшись на одном курсе с поэтами ещё более младшими, столкнулся с их удивлённым уважением: о, дескать, молодец какой решиться поступить в институт «в таком возрасте»! Понятно, что чувствовал себя рядом с ними чуть ли не стариком). А поскольку я был в семинаре Юрия Кузнецова, на ту пору самого уважаемого и давно читаемого мной поэта, то уж был уверен, что мне очень даже есть чем поделиться с начинающими юными авторами.


Вторая причина была, можно сказать, условно-бытовая. К тому времени я уже девять лет как работал по ночам (в те годы газеты печатались ночью, чтоб утром придти к подписчикам, а я работал печатником газетного участка республиканской типографии), потом отсыпался примерно до полпервого, остальная же часть дня у меня всегда оставалась свободной. То есть я мог щедро отдавать своё время кому-то другому, лишь бы оно проходило с пользой для кого-то.


Третьей была простая, опять же оглядывающаяся на житейский опыт, мысль о том, что это то есть занятия с начинающими поэтами мне желательно вести именно в этот период моей жизни, пока есть энтузиазм, пока есть внутренняя энергия, потому что когда мне будет за пятьдесят, это станет уже тяжело (так я тогда думал), будет мешать накопившаяся к тому времени усталость.


Ну а четвёртая причина была, можно сказать, и достаточно корыстной. Причём она тоже внутри себя этакая комплексная, состоящая из ряда соображений более частного ряда. Во-первых, банальное поэтам далеко не всегда «пишется», и тогда, по выражению мало любимой мной Марины Цветаевой, поэт в этих промежутках от стихотворения до стихотворения как будто умирает. Потому что «не работает», а значит и «не живёт», «не существует». Занимаясь же с молодыми, ты даже и в те дни, когда сам не пишешь, всё-таки не зря ешь свой хлеб.


Во-вторых, это ведь ещё и просто общение (которого, как это ни странным покажется для тех, кто меня хоть сколько-то знал, мне почему-то почти никогда не хватало, жутко не хватало), общение на самую актуальную (на самую воспалённую) для тебя тему.


В-третьих... Может, это и было самым важным для меня? Потому что мысль очень даже эгоистичная (то есть вполне в духе уже теперешнего времени). Сейчас вдруг пришло в голову, что мысль эта как бы обратное продолжение того, что когда-то лучше всего высказал Антуан де Сент-Экзюпери: мы ответственны за тех, кого мы приручили... Но ведь продолжим эту мысль и любить нас больше будут именно те, кого мы приручили (как и мы сами больше других любим тех, кто нас приручил). Словом, наличие в твоей биографии такого понятия как твои ученики является как бы некоторым залогом отдаления твоей полной смерти твоего исчезновения из человеческой памяти (а значит, и из дальнейшей человеческой жизни, уже не твоей личной, а человеческой вообще): когда ты по каким-то причинам окажешься почти всеми забыт, твои ученики всё равно ещё будут помнить тебя, а если уж тоже забудут, то забудут всё-таки последними. Или, если всё-таки забудут (а такое, вопреки только что сказанному, тоже случается это я уже вижу по сторонним наблюдениям), всё равно ты в каком-то виде хотя бы вложенной в них своей «наукой» всё же хоть сколько-то, а ещё продолжаешься...


Вот такими примерно были мысли, которые подвигли меня на исполнение этой задумки.


- - -


Надо было переходить к практическим действиям. Думал, как бы это начать. Решил: наверное, проще всего придти в какую-нибудь школу и предложить там заниматься со старшеклассниками, если окажутся такие, которых успело увлечь либо стихотворство, либо просто интерес к поэзии. Словом, предложить вести не то чтобы так называемое литобъединение, а хотя бы просто поэтический кружок.


Выбрал сыктывкарскую школу №14, она и прежде считалась очень хорошей школой, а к тому времени была даже переименована в гимназию имени Пушкина. Вездесущих телефонов-интернетов тогда не было, поэтому, примерно рассчитав время, когда большинство учителей должно быть на месте, я в неё просто зашёл и постучался в кабинет директора. Принят был, можно сказать, хорошо, спокойно и даже без особого удивления. Поэтому коротко представился: такой-то, пишу, печатаюсь там-то и там-то, выпустил две книжки, в данный момент студент-заочник Литературного института в семинаре русского поэта Юрия Кузнецова, и хотел бы вести в вашей школе занятия с юными поэтами или читателями поэзии. Директор сразу пригласила в кабинет одного из учителей литературы. Это оказалась молодая женщина, которую я уже до этого видел как исполнительницу авторских песен под гитару и с которой, я знал, у нас есть сколько-то общих знакомых (Марина Щербинина и Александр Виноградов, например; ещё наверняка Вячеслав Кушнир и Владислав Можайкин; может, ещё кто-то). Очень красивая женщина, кстати. А вот имя-фамилию уже и не могу вспомнить, помню только, что немецкая была фамилия. [На самом деле немецким оказалось отчество. Так подсказывает сделанная мной пометка в моём всегдашнем карманном блокнотике от 1 июля 2025 года. Видимо, её имя кто-то при мне упомянул (в тот день в литературном музее имени Куратова был вечер памяти сыктывкарского поэта Игоря Вавилова, и я сходил туда ради Юлии Васильевны, его матери). А так её звали Ирина Конова, Ирина Генриховна. Но сам я уже не смог бы вспомнить, потому что, насколько помню, после наши с ней пути ни разу больше не пересекались. 30.08.2025] Они с директрисой переговорили несколько слов и дали добро: хорошо, дескать, занимайтесь. Решено, в общем.


И... как будто на этом всё. Разговор остановился. Тогда мне пришлось кашлянуть. Но как же, говорю, сделаем это конкретно? Время, день, час? Классное помещение в конце концов? Чуть подумали. А вот, говорят, рядом класс в это время, кажется, бывает свободен, вот в нём можно и заниматься. Вы, говорят, сами назначьте день и время, когда вам удобней, напишите объявление да повесьте его вон на той доске объявлений в коридоре.


Я, правда, подумал было, что всё это должно бы быть немножко не так, что объявит об этом не только моё где-то висящее объявление от бог весть кого (ещё успел подумать: у них что, вообще кто угодно может придти и повесить какое-нибудь своё объявление?), что было бы лучше, если бы школьникам сказали всё-таки сами учителя на уроках, но думаю, раз у них такие правила, что ж, так и сделаем. Кивнул в знак согласия и ушёл, чтобы обдумать текст объявления. На следующий день снова зашёл в школу и, уже ни к кому не обращаясь, никого не отвлекая, просто подошёл к той доске объявлений и повесил своё, написанное на листочке бумаги: дескать, приглашаются юные авторы и просто любители поэзии, день и час такие-то, класс такой-то, занятия ведёт такой-то. (Да ещё ну чисто дурачок! догадался же прикрепить туда и маленькую вырезку из одной из местных газет со своей последней публикацией. В качестве образца, так сказать! До сих пор вспоминать неловко).


Очень, конечно, предвкушал настроение первой встречи, как мог готовился к ней. Однако сам же немножко подпортил ожидаемое. Не хотелось бы об этом и вспоминать здесь (всегда ведь слаще упрекать кого-то других, нежели самих себя), но кто знает, может, и эта деталь повлияла на дальнейший результат. А случилось так, что к назначенному дню я оказался, мягко говоря, не в лучшей форме, и очень не хотелось показываться перед школьниками в таком помятом и пасмурном (попросту похмельном) виде. Поэтому с утра, за несколько часов до предполагаемого занятия, вновь пришёл в школу и прикрепил там новое объявление-поправку: дескать, по некоторым причинам занятие переносится на такой-то (скорее всего следующий) день. И уж в тот переназначенный день пришёл свеженьким как огурчик.


Ну вот, этот блаженный миг всё-таки настал. В назначенное время (даром что «переназначенное») прихожу в школу, нахожу нужный класс дверь действительно не заперта. Большой класс, много парт... много пустых парт. В классе ни одного человека. Не только школьников вообще никого. Зашёл, разделся, сел за одну из парт. И так и просидел, не помню, час или два. За всё это время только однажды дверь приоткрылась и в неё заглянула голова какой-то учительницы, пробормотала как бы про себя: «Чтó, тут никого?» и тут же снова скрылась. Грустно и зло подумалось: ага, совсем-пресовсем никого. Видимо, я даже «кем-то» уже не считаюсь, не существую. (О, сколько раз потом подобное ощущение что меня попросту как будто не существует будет снова и снова навещать меня, но это будет уже много-много позже. Хотя... хотя... знакомо-то оно мне прямо с детства. Да, точно. И этот раз был совсем не первым).


В общем, отсидел я там, в пустом классе, ровно столько времени, сколько предполагалось для занятия, после чего встал, оделся и, уже ни к кому более не обращаясь, никого ни о чём не спрашивая, ушёл...


Потом много раз думал об этой истории и о том, почему так получилось. Например, обвинял себя в том, что, может быть, кто-то из школьников, даже поначалу и желая придти, не пришёл как раз потому, что был раздражён перенесением дня занятия. Признаю, что такое всё-таки могло быть. Хотя при этом всё же не выношу себе «окончательный приговор», потому что в принципе вполне могли оказаться и какие-то действительно объективные, то есть совсем не зависящие от нас обстоятельства. Да и со мной самим в мою бытность школьником такие случаи припоминаются когда мы оживлённо собирались на занятие и уже сидели ждали, а нам потом вдруг сообщалось, что «сегодня занятия не будет». Помню, я очень огорчался ведь были приятные ожидания, но потом, в другие дни, всё равно точно так же приходил. А в моём случае я всё-таки никого не заставил напрасно ждать всё-таки заранее предупредил.


Но всё же почему-то думаю, что дело вовсе не в моём переносе дня занятия. Не могу уйти от мысли, что приди я и в первоначально запланированный день картина получилась бы ровно такой же: точно так же застал бы пустой класс. Мне непонятно, почему так сделали преподаватели, почему они в этом деле не приняли вообще никакого малейшего участия? Как-то даже странно всё это выглядит. Очень невесёлые размышления...


- - -


Настроение после этого, понятно, было не лучшим. Однако где-то через полгода я решил-таки сделать ещё одну попытку. На сей раз выбрал другое учебное заведение ещё более, как сейчас говорят, «престижное» так называемый Лицей народной дипломатии, который находился в ту пору в двухэтажном белом здании на пересечении улиц Николая Оплеснина и Карла Маркса. [Оказалось, он и сейчас там. Не далее как вчера опять довелось пройти по той улице решил специально глянуть на вывеску. Ага, «Лицей народной дипломатии». 25.04.2025]


В один из дней зашёл к ним, опять начав с директора, и тут слова не скажу был принят достаточно хорошо. Директор пригласила для разговора учительницу литературы, на чьё попечение меня потом и передала. Учительница была заметно старше меня, уже со стажем и опытом, с ней мы и стали вести разговор, как и что лучше сделать. Договорились так: я загляну к ним примерно через неделю, а она, успев за это время провести уроки во всех классах, спросит у учащихся, есть ли желающие заниматься в таком литобъединении.


Через неделю-две (не помню точно, на какой срок мы тогда договаривались) опять захожу в лицей, направляясь уже прямо к этой учительнице. Она порадовала меня известием, что да, желающие есть, и даже много. Успела даже назвать детей некоторых известных в Коми республике персон. Но тут же слегка и огорчила, сказав, что дети рады заниматься, но в данное время весь лицей очень занят подготовкой к празднованию 7 ноября (или, наверно, уже другого какого-то праздника, может своего лицейского?). Словом, опять договорились встретиться недели через две-три, чтоб тогда уж начать. Захожу через две-три недели. Она, учительница, по-прежнему довольная и оживлённая (сама задумка ей нравится), но... в ближайшие дни (или недели) у них опять не то какое-то празднование, не то соревнование, так что давайте, дескать, ещё чуть отложим. В итоге я, уже не очень довольный (тем более что учеников тех, желающих заниматься, до сих пор так в глаза и не видел), снова ушёл ни с чем.


Заглянув к ним опять после некоторого срока, опять услышал... то же самое. «Да, дети хотят, но сейчас у нас вовсю подготовка к Новому году...»


Я не стал говорить, что какое-то часовое коллективное занятие раз в неделю или даже раз в две недели вряд ли могло бы сильно помешать такому наисерьёзнейшему делу, как подготовка к очередному празднику. Я не стал говорить, что можно было хотя бы один раз собраться, чтоб просто познакомиться друг с другом, а уже потом с самими детьми договориться о времени регулярных встреч. Ничего этого я не стал говорить. Мне показалось, что лимит вежливых и объяснимых откладываний как-то уже перешёл свои пределы.


Больше я туда уже не заходил, и думаю, что любой меня поймёт. Могут только не понять: а что, нельзя было просто по телефону договариваться, чем туда-сюда бегать? Увы, отвечаю, нельзя было. Те времена не теперешние. К ним в школу позвонить сложно, потому что учителя не в кабинетах работают, а в классах, где телефонов нет. Им позвонить ко мне ещё сложней, то есть практически никак. Я жил в общежитии, и телефона у меня там, понятно, не было. А на работе? На работе тем более. Я ведь тоже не в кабинете сидел, а работал в цеху какой же там телефон. Да притом и работал по ночам, смена начиналась в восемь вечера кто уж стал бы в это время звонить...


Так что таким же глупым ничем закончилась и вторая попытка. И настроение в той и без того беспросветной жизни девяностых, к сожалению, и это тоже мне совсем не поднимало.


- - -


После этого я потом больше года ничего подобного не предпринимал. Но позднее то ли мне подсказал кто, то ли я сам где-то услышал, что при нашем сыктывкарском университете есть так называемый лицейский класс, тоже с одарёнными детьми. И это было уже в 1995-м году я обратился туда.


И вдруг, без каких-то странных и немыслимых проблем, подобных тому, что случились в первых двух учебных заведениях, сразу всё получилось. Я даже совершенно не помню, к кому именно обращался и с кем именно договаривался, настолько всё быстро и просто сложилось. Помню только уже сами занятия. Приходили две девочки, с которыми мы говорили о поэзии и чьи стихотворения разбирали. Имя и фамилию одной из них я до сих пор помню (просто фамилия из запоминающихся /.../ [Несколько подумав, точнее - пару лет подумав, решил всё-таки имя и фамилию убрать. Всё-таки уже совсем нет уверенности. Тем более что позднее появится ещё одна знакомая с такой фамилией, так что, может, в памяти всё уже как-то друг на друга наложилось. Словом, уже совсем нет прежней вроде бы уверенности. 1.09.2025]), а второй нет, вылетело уже совершенно. Но хорошо помню помещение на четвёртом этаже в левом крыле главного корпуса нашего университета, в котором мы с ними занимались. Даже наверняка говорил девочкам, что, когда я за двенадцать-пятнадцать лет до этого сам учился в университете, у нас именно в этом кабинете шли лабораторные работы по органической химии (я учился на химико-биологическом факультете).


Потом, уже проведя несколько встреч-занятий, подумал, что нас тут всего трое, а ведь, если взять в масштабах города, желающих опробовать своё стихотворное умение, но покуда пребывающих в одиночестве, куда больше. Не могу теперь точно сказать, как шёл ход мысли. Возможно, и сами девочки говорили, что хотели бы привести ещё кого-то из своих знакомых. Но мысль пришла простая: ведь можно эти же занятия проводить не в самом лицее, а, например, в городской Юношеской библиотеке. И направился в эту библиотеку.


И принят там был, можно сказать, очень хорошо. Разговаривал, помнится, с директором библиотеки и заведующей читальным залом. Уже сама идея вести в их библиотеке поэтические занятия им явно понравилась. Сказали: давайте-давайте, очень хорошо! Договорились на определённые день и час. Мы, говорят, напишем и повесим большое объявление, так что многие смогут его увидеть и придти (это, на фоне моего первого случая с 14-й школой, где мне предложили самому написать и повесить своё объявление, мне было особенно приятно). Ну всё, день назначен, на очередной нашей встрече предупредил я и своих юных лицейских поэтесс, что со следующего раза мы будем встречаться уже не здесь, в их лицее, а в Юношеской библиотеке, которая недалеко от железнодорожного вокзала, так что приходите уже туда. Словом, всё прекрасно.


И вот назначенный день настал. Я, весь на подъёме, являюсь в библиотеку. В вестибюле довольно много народу, даже, может, и слишком много как будто уже и толкотня какая-то. Ну это ладно, видимо, просто наше время совпало с какими-то другими мероприятиями. Вижу на стене действительно крупное, яркое, издалека видное объявление. Всё прекрасно (чтó даже странно ведь у меня «так не бывает», не бывает, чтоб «всё прекрасно»).


М-да, «прекрасно»...


Прохожу к читальному залу (там должны были проходить наши занятия), а он... закрыт. Заперт. Как так? ведь назначенное время уже подошло. Хочу спросить у кого-нибудь из библиотекарей ни одной не вижу. Увидел только в том же вестибюле гардеробщицу. Спрашиваю у неё, где директор. Та отвечает: директора нет, она в музыкальном театре, там сегодня что-то отмечается в честь писателя Самуила Маршака. А заведующая читальным залом есть? Тоже нет, тоже в театре. Пробовал выяснить: может, хоть кто-то есть, кому они что-то передали, хотя бы ключ от читального зала (и, понятно, саму информацию о планируемом занятии). Оказалось, нет, никто ничего не знает (при том, что крупное красочное объявление, приглашавшее всех желающих, так и продолжает висеть). Вот же подарочек!..


И, честно говоря, до того мне неприятно стало. Да ладно неприятно, но уже и стыдно перед другими, которые, может быть, ради этого же пришли. И непонятно, что за молодёжь в вестибюле «наши» ли, нет ли, я как дурак ничего не знаю и ничего не могу (не будешь ведь кричать на весь вестибюль я так делать вообще не умею, или отдельно спрашивать у каждого). До того всё как-то нехорошо и мы тут с уже знакомыми девочками (теми, с которыми уже занимались в лицее) словно бездомные какие.


Весь расстроенный, подошёл к ним, говорю: пойдёмте ко мне, просто посидим чай попьём. Жил я недалеко, рядом совсем, но мешало одно сомнение: всё-таки общежитие, а годы ведь девяностые, и мало ли что они смогут там застать и какие картины успеют увидеть. Да уж выбора-то не было, не скажешь же им: сегодня нас тут не приняли давайте, девочки, до свиданья. Но пошли ко мне, да как-то всё вроде оказалось достаточно спокойно. Посидели втроём, чай с ними попили (интересно, чтó я им мог предложить тогда к чаю? денег-то в ту пору никогда почти не было).


Только меня эта очередная неудача (и опять какая-то совершенно нелепая) уже совсем поломала. Посидели мы у меня с этими юными поэтессами, поговорили опять о разном, связанном с литературой, потом наверно пошёл их проводить. Саму концовку точно уже не помню (по-моему, никогда и не помнил), знаю только, что, очень подавленный, сказал им тогда, что занятий у нас больше не будет, не смогу я после такой глупой и унизительной ситуации даже в их лицей как прежде приходить.


Больше мы с ними уже не виделись.


В библиотеку я после этого тоже уже не заходил (вероятно, даже и как читатель перестал).


И никаких попыток где-либо вести литобъединение для молодых авторов более не пробовал уже никогда.


- - -


Смешно, но у этой, обещавшей столько радости, но одарившей лишь очередной волной огорчений, ситуации с библиотекой оказалось ведь ещё и продолжение. Только уже без моего участия.


Месяца два-три спустя (или чуть больше, точно не могу сказать) разговариваем как-то с давним товарищем, поэтом Сергеем Журавлёвым. Среди прочего он обмолвился, что... ведёт литературное объединение в Юношеской библиотеке. Да и нас, своих знакомых, пригласил туда заглянуть. Я, понятно, страшно удивился: как?! Как это получилось? Он говорит: а они сами позвонили в газету (Сергей тогда работал в главной республиканской газете «Красное знамя»), спросили, не сможет ли кто вести у них в библиотеке литературное объединение. Ну Сергей и согласился.


Вот, стало быть, как оно обернулось. Снова отыскать меня библиотекарям, видимо, оказалось затруднительно (на тот момент я был уже вообще безработным), а саму идею литературных занятий оставлять невоплощённой уже не хотелось. Вот и обратились, куда привычней и проще, в газету (тогда ещё очень популярную у нас, ныне её уже не существует). Хотя сейчас я думаю: могли же ведь и у тех же журналистов просто спросить, не знают ли они такого-то, а то нам хотелось бы перед ним извиниться за тот нелепый случай. Там бы ответили, что да, знают прекрасно и что извинения, конечно, передадут. А после извинения (ну действительно, всякое ведь в жизни бывает вдруг да им совершенно неожиданно пришлось на этого Маршака идти, так что и передать что-то кому-то из других своих сотрудников просто не успели и вспомнить), после извинения, может, и я всё-таки смог бы начать нормально работать у них с молодыми поэтами. Но не извинились, никак и ничем не попытались исправить ситуацию. Просто пригласили другого. Так что другой мой же товарищ и пришёл. И спокойно стал вести это литобъединение.


Потом я (кажется, с Николаем Кузьминым, в ту пору, до своего переезда в Пермь в начале двухтысячных, тоже нашим поэтом) заходил на одно из занятий поэтического объединения, которые вёл Журавлёв. Его участники были заняты серьёзным упражнением составлением... кроссвордов. Мы подивились ну Сергей! Ну да что ж, он у нас действительно был человек очень разнообразный и поэт, и журналист, и прозаик, и альпинист, и известный в республике наставник альпинистов. (Когда в ноябре 2019 года его не стало, столько людей приходило с ним проститься, что прощание шло несколько часов. Были и поэты-писатели, и журналисты, и художники, и барды-песенники, и туристы, и альпинисты, и кого только не было).


Как долго Сергей Журавлёв вёл там литобъединение, я сейчас не помню. Как не могу и вспомнить кого-нибудь из выросших в нём и позднее проявившихся молодых авторов. Кажется, таких и не оказалось, во всяком случае никак не припоминаю.


22.02.2023


-----------


3.03.2023


(Тогда не успел дописать. Продолжаю 3 марта 2023).


Однако, кроме собственных инициатив, в этом же рассказе собирался я отметить и другие вспомнившиеся тогда же варианты работы с молодыми авторами, которые раз в сколько-то лет проводились уже нашим Союзом писателей (то есть Коми отделением Союза писателей).


Это было в форме проходящих в течение двух-трёх дней семинаров для молодых писателей республики. Многие начинающие авторы, позже ставшие известными у нас (да и не только у нас), прошли через них и вспоминали потом о них всегда хорошо, и в первую очередь как о наконец-то появившейся возможности познакомиться и начать общение с другими авторами, то есть возможностью вырваться из удушающей паутины творческого одиночества. В подготовительный период по республике объявлялось (уж не знаю, какими именно путями, интернета ведь тогда ещё не было) о конкурсе, на который молодые начинающие поэты-писатели присылали свои рукописи. Из них отбирались лучшие, а их авторы приглашались в Сыктывкар для участия в семинаре. Также назначались руководители этих семинаров, как правило из нашей же республики (хотя бывали иногда и «столичные» например, поэты Юрий Кузнецов и Валентин Сорокин, прозаик Сергей Есин), по два-три на отделение прозы и отделение поэзии.


Ну вот, как-то должен был проходить очередной из таких семинаров для молодых русскоязычных авторов (у нас так один год семинар для коми авторов, другой год для русских, так всегда и чередуются). Это было уже где-то в начале двухтысячных. Узнаю, что собирается очередной семинар и что руководителями объявлены те-то и те-то. Я, вообще-то, своё возмущение выражаю редко (хотя кипит оно во мне часто), но в этот раз не выдержал. В очередной раз оказавшись в кабинете Союза писателей, в который я в ту пору заходил просто по-приятельски, в разговоре с Еленой Габовой (она, пишущий для подростков прозаик, тогда работала в Союзе литконсультантом) говорю: «Почему у нас руководители семинара опять назначены те же, что и в прошлый и в позапрошлый раз? Ведь хороших поэтов, которым есть чем поделиться с молодыми, у нас больше». Лена меня, видимо, поняла и с мягкой улыбкой ответила: «Ну ты тоже можешь придти, послушать молодых авторов и что-нибудь сказать».


Понятно, что меня такой ответ ничем не порадовал. Я лишь ответил, что этак-то у нас любой может «придти» и «что-нибудь сказать».


А на занятия того семинара я, конечно, потом действительно приходил (благо, моя тогдашняя работа могла это позволить). Тем более что, помню, одним из начинающих авторов там была молодая поэтесса Оксана Букина, с которой мы к тому времени были уже хорошо знакомы (в том же кабинете Елены Габовой когда-то и познакомились), и за её поэтическими опытами я уже и до этого следил с интересом (позднее она, к моему сожалению, от поэзии всё-таки отошла, став зато известным у нас, особенно в Удорском районе, художником-иконописцем Оксаной Баклановой такой стала её фамилия после замужества).


Но тут ведь всё-таки разница: «специальные», официально объявленные руководители семинара специально и готовились, ещё до самих встреч успев поработать с рукописями. А тот, кто «тоже может придти и что-то сказать», мог оценивать лишь то, что успел на слух уловить уже во время самих обсуждений. Какие-то более-менее полезные замечания можно успеть сделать и на лету, но всё же это совсем не та настоящая работа, в которую хотелось бы целиком вложиться. То есть, в любом случае, в душе след от того семинара опять остался скорее неприятный, чем положительный. Просто я был абсолютно уверен, что если бы одним из «полноценных» руководителей (а не в сомнительной и малоавторитетной роли притулившегося сбоку «бедного родственника») был назначен ваш покорный слуга (а не те, кто были назначены), пользы для молодых (а значит, и для поэзии республики вообще) было бы больше. И тогда думал так, и сейчас так думаю.


Но далее и на одного из руководителей даже таких временных семинаров я уже не претендовал (вероятно, и времени уже особо не было, были периоды, когда приходилось работать сразу на трёх работах). И уж, понятно, предложений на это не получал тоже. А руководителями семинаров и дальше так и назначались одни и те же. Не знаю, кто-то мне сказал, что это, может быть, связано с тем, что им шла какая-то оплата и, дескать, поэтому так назначалось, чтоб получали те, кто более свои. Но я думаю, что вряд ли это было ради денег, а просто... действительно, «свои» они ведь везде «свои», их и надо на все места пропихивать. Такова уж, видимо, наша человеческая природа. Которую я и до сих пор не научился понимать.


------------------


Но надо бы с этим сюжетом как-то заканчивать. Эпилогом ко всему стала для меня неожиданная фраза, случайно оброненная как-то Еленой Козловой, председателем нашего Коми отделения Союза писателей. (Сам-то я, правда, уже с начала двухтысячных в нём не состою, но жизнь-то, по идее, всё равно ведь общая). Три-четыре года назад в музее имени Куратова был вечер памяти коми поэта Фёдора Щербакова. Конечно, я уже не помню, кто и с чем тогда выступал. Думается, как всегда что-то вспоминали писатели более старшего поколения, помнящие о своих встречах с Щербаковым, что-то говорили литературоведы. Мне выступать было не с чем, поэтому просто сидел слушал. Была на нём и дочь поэта Нина Фёдоровна. (Ага, это было 13 марта 2019 года сейчас нашёл об этом в интернете: https://vk.com/wall-18306149_3815. На фотографии там она в первом ряду посредине). После официальной части работники музея пригласили всех за стол, был приготовлен чай. Я за столом оказался как раз напротив Нины Фёдоровны, женщины несколько старше меня, поэтому относился к ней с почтением. Да она и вообще вызвала у меня большую симпатию ещё с момента её рассказа об отце, поэтому, вопреки своей обычной зажатости (точнее, сжатости), с ней я чувствовал себя совершенно по-свойски. Я не был с ней знаком прежде, но тут, благодаря внезапно пришедшей простоте и открытости, успел и разговориться довольно свободно. Видимо, ей тоже стало любопытно, так что в какой-то момент она и поинтересовалась: а вы, дескать, кто тоже писатель? Как вас зовут? Я назвался, а сидевшая рядом Елена Козлова сказала Нине Фёдоровне: «Он у нас лучше всех в поэзии разбирается». Я изумился: «Я?» Она лишь плечами пожала: «А кто же?..»


...Вот на этом моменте у меня и случилась неожиданная остановка-сшибка. Если кто-то подумал, что я тогда подзагордился от лестности такого признания, то он немного ошибся. Что такое, тем более непроизвольно вырвавшееся, признание действительно лестно, с этим я не спорю. Но тут же угрюмо опустилась и другая мысль. Так, значит, они мои литературные друзья-товарищи всё-таки знали, кто «лучше разбирается». И при этом складывалось всё отчасти ведь и под их волей так, как складывалось.


А ведь до того эпизода с неожиданной фразой Елены Козловой я обычно тоскливо думал, что люди просто не очень чувствуют, не очень понимают, не всегда умеют действительно определить, что лучше, что хуже, вот и вполне искренне полагали меня «маленьким поэтом», в отличие от тех «БОЛЬШИХ ПОЭТОВ», которые упоминались, приглашались и проталкивались везде и всюду и всякий день. И вдруг выходит, что понимали-таки, чувствовали (ведь не сама же Елена Васильевна, их председатель, это в секунду вдруг решила). И при этом преспокойно оставляли человека прозябать в его вынужденной резервации, вдалеке от активной литературной жизни. Вот тай-тай!..


------------------


------------------


Сегодня с утра мы с моей хозяйкой ходили в нашу орбитовскую библиотеку №7, которая как раз сегодня открылась после месячного закрытия на переучёт. В читальной комнате я заметил специально расставленные рядами стулья, перед ними заранее приготовленный стол с двумя стульями, за которыми стенд с отобранными изданиями...


Библиотекарша спросила мою фамилию, нашла мою читательскую карточку, записала в неё взятую мной книгу и сказала: «Сегодня в два часа у нас будет встреча с поэтами таким-то и такой-то. Приходите послушать».


3.03.2023


22 февраля, 3 марта 2023 г.


(Подготовка к публикации: февраль 2023 октябрь 2025 гг.).