# Путешествие на Гарц

Генрих Гейне

-- ГЕНРИХ ГЕЙНЕ

Перевод Л. Л. Цветковой


ПУТЕШЕСТВИЕ НА ГАРЦ

Ничего нет постояннее, чем перемены, ничего постоянного, кроме смерти. Каждый удар сердца наносит нам раны, и жизнь была бы только вечной потерей крови, если бы не поэзия. Она даёт нам то, в чём природа отказывает: золотое время, которое не ржавеет, весну, которая никогда не отцветёт, безоблачное счастье и вечную юность.


Берне1


Чёрный верх, чулки с отливом

Белоснежные манжеты,

Речи мягки и учтивы,

Если бы сердца при этом!


Что с любовью нераздельны,

Мнят теплом её согреться...

-- Для меня их ложь смертельна

О любовной боли в сердце.


-- В горы я хочу подняться

К светлым хижинам приветным,

-- Чтоб всей грудью надышаться

Чистым воздухом рассветным.


-- Я хочу подняться в горы

К облакам и тёмным елям,

Чтоб услышать птичьи хоры,

Чтоб ручьи мне звонко пели.


Жизни вам желаю ровной,

Люди, с гладкими сердцами...

В горы я взберусь проворно,

С высоты, смеясь над вами.


Город Гёттинген знаменит своей колбасой, пивом и университетом, принадлежит королю Ганновера и имеет 999 домашних очагов, различные церкви, один родильный дом, одну обсерваторию, одну тюрьму, одну библиотеку и один погребок у ратуши, где подают отменное пиво. Протекающий мимо ручей зовётся "Верёвка" и используется для летнего купания; вода в нём очень холодная, и в некоторых местах он так широк, что Людер2 мог бы перепрыгнуть его одним прыжком. Город сам по себе очень красив, но он нравится мне ещё больше, когда я смотрю на него спиной. Он, должно быть, стоит очень давно, потому что мне вспоминается, когда я пять лет назад поступил в университет, а затем вскоре был оттуда отчислен, город уже тогда имел такой же серый, сверхумный вид, и был тогда уже полон основательно "усами", "пуделями"3, диссертациями, чаем с танцами, прачками, жареными голубями, гвельфским орденом4, профессорскими каретами, диссертациями, дураками, надворными советниками, советниками юстиции, советниками отлучения5,профессорами, пробелами и другими пустыми местами. Некоторые утверждают, что город был основан во время переселения народов. Каждое немецкое племя оставляло здесь одного из своих неукротимых экземпляров, и от этого произошли все: вандалы, фризы, швабы, тевтоны, саксы, тюринги и др., которые на сегодняшний день ордами, различающимися только цветом шапок и кисточек, шатаются по Гёттенбергу по Веендерштрассе, и всё время дерутся между собой на кровавых полях сражений Разенмюле, Ритенкруг и Бовден6, как это было в обычае ещё со времён переселения народов. Обычай этот утвердился и господствует до сих пор, частично благодаря вождям, бывшими его проводниками, частично благодаря древним сводом законов, называемом "Студенческие обычаи", который заслуживает быть включённым в "Уложение варварских народов", так называемыми комментариями.

В общем, жители Гёттингена делятся на студентов, профессоров, филистеров7, и скотов, причём эти четыре состояния не слишком различаются между собой. Сословие скотов наиболее значительно. Перечислять имена всех студентов, ординарных и неординарных профессоров было бы слишком долго; кроме того, не все имена студентов имеются у меня сейчас в памяти, а у некоторых профессоров вообще нет имени. Число гёттингенских филистеров , вероятно, так велико, как песчинок на берегу или, лучше сказать, как грязи в море. Правда, когда я вижу их с их грязными лицами и белыми счетами, выросшими перед зданием академического суда, то хотел бы я постичь, как мог Бог создать так много сброда. Детально о городе Гёттингене лучше всего прочесть в топографии того же К.Ф. Маркса.8. Хотя составитель этого труда был моим врачом и преданно ухаживал за мной, я не могу его труд безоговорочно рекомендовать, и я должен не согласиться с давнишним его неправильным мнением, что у всех геттингенок большие ноги, хотя я возражаю не очень строго. Я уже день и год занимаюсь серьезным опровержением этого мнения, поэтому я слушал курс сравнительной анатомии, делал выписки из редчайших трудов в библиотеке, на Веендерштрассе изучал долгими часами ноги, мимо проходящих дам, и в основополагающих исследованиях уже получен результат. Я говорю: 1: о ногах вообще; 2: о ногах древних; 3: о ногах слонов; 4: о ногах геттингенок 5: соединяю всё вместе, что уже сказано об этих ногах в Ульрихгартене9; 6: я созерцал, эти ноги и их совокупности и приготовился при удобном случае изучить также икры и колени; и, наконец, 7: если я смогу раздобыть такую большую бумагу, то приложу сюда некоторые гравюры с подлинными отпечатками (факсимиле) ног геттингенских дам.

Ещё было очень рано, когда я оставил Гёттинген, и учёный*** 10 лежал ещё постели, и ему снилось, как обычно, что он преобразовывал сад цитатами, которые он здесь в солнечном свете собирал и с большим трудом выращивал на новых грядках, в то время как соловьи радовали старое сердце сладкими голосами.

-- Перед Веендскими воротами встретились мне два местных школьника

и один из них сказал другому: "С Теодором я не хочу больше общаться, он отброс, который, как мне вчера сказали, не знал генитива от слова mensa11. Эти слова хотел бы я повесить на городских воротах, как девиз города, потому что юные пискуны, как и старые свистуны, каждым словом выдают свою узкую, сухую, записную гордость сверх ученой Георгии Августы12.

В дороге дул свежий утренний ветерок, и птицы пели так радостно, что у меня постепенно тоже становилось свежо и радостно на душе. Такая прохлада была мне необходима. Я в последнее время не выходил из юридического факультета; римская казуистика13 опутала мою душу, как серая паутина, сердце, защемлённое между железными параграфами корыстной, эгоистической правовой системы, всё еще стучало в моих ушах словами: Трибониан14, Юстиниан15, Гермогиан16, Дурамиан, и прелестная пара, сидящая под деревом с переплетёнными руками казалась мне знаком типографии Вехельшена, которая печатала работы юридического корпуса. На дороге становилось оживлённо; мимо сновали молочницы, а также погонщики ослов со своими серыми питомцами. За Веенде встретились мне Шефер и Дорис. Это не была идеальная пара, как о том поёт Гесснер17, а два прекрасно устроенных университетских надзирателя, которые должны были быть очень бдительными и внимательными, чтобы в Бовдене студенты не дрались на дуэли, чтобы Геттинген был гарантирован от проникновения новых идей, которые могли бы появиться от одного из контрабандных доцентов. Шефер приветствовал меня весьма товарищески, так как он был просто писателем и меня в своем полугодовом отчёте часто хвалил; кроме того, он часто являлся ко мне с немедленным вызовом, и когда он меня не находил дома, был так добр, что цитировал моё имя в выписке из протокола и писал его мелом на двери. Время от времени проезжал мимо конный экипаж, битком, набитый студентами, которые ехали или на каникулы, или навсегда отправлялись прочь. В таком университетском городе приезды и отъезды происходят постоянно, все три года появляются там новые студенческие генерации, что даёт вечный людской приток, где одни студенческие волны оттесняют другие, и только старые профессора непоколебимо стоят в этом общем движении, как египетские пирамиды; только в этих университетских пирамидах не погребены знания. Из миртовой рощи возле Раушвассера, видел я, выехали верхом два многообещающие юноши. Одна бабёнка, занимавшаяся там своим горизонтальным ремеслом, проводила их до дороги, похлопала опытной рукой по худым ногам лошадей, засмеялась громко, когда один всадник слишком галантно и совершенно произвольно погладил её кнутом, и двинулась потом к Бовдену. Юноши отправились в Нортон, орали что-то остроумное и пели свою любимую песню Россини18: "Пей пиво, любимая, дорогая Лиза". Это песню я еще долго слышал вдали, но милых певцов я скоро совсем потерял из виду, поелику они своих лошадей, проявлявших в основе медлительный немецкий характер, усердно пришпоривали и погоняли кнутом. Нигде больше не заставляют лошадей так непосильно работать, как в Гёттингене, и часто, когда я видел, как такая, обливающаяся потом, хромая кляча за малый корм мучилась с нашими водяными колёсами или усердно тащила битком, набитую студентами коляску, то думал я: "О, ты, бедное животное! Вероятно, твои предки ели запретный овёс в раю!"

В трактире у Нортона я встретил опять обоих юношей. Один из них поглощал селёдочный салат, а другой обсуждал что-то с загорелой служанкой "Фузиа Канина"19, по прозвищу "Воробей". Он держался с ней сначала в рамках приличий, но потом они пустили в ход руки. Для облегчения своего ранца я вытащил оттуда голубые брюки, которые в историческом отношении были весьма примечательны, и подарил их маленькому кельнеру, прозванному "Колибри". Трактирщица Бусения принесла мне бутерброд и пожаловалась, что я редко её навещаю, а она меня очень любит.

За Нортоном солнце стояло высоко и ярко сияло на небе. Оно вело себя со мной правильно и честно, согревало мою макушку, чтобы все незрелые мысли в моей голове полностью созрели. Любимый трактир в Нордхейме также не был обойдён солнцем. Когда я сюда вернулся, обед был уже готов. Все блюда были очень вкусно приготовлены и, как будто все старались мне понравиться больше, чем продегустированные академические блюда без соли, с жёсткой, как подошва, вяленой рыбой, с их старой капустой, которые ставили передо мной в Гёттингене. После того как мой желудок был слегка удовлетворён, заметил я в этом же трактирном помещении господина с двумя дамами, которые, по идее, должны были уже уехать. Этот господин был одет во всё зелёное, носил зелёные очки, бросавшие свет зелёной меди на его красную переносицу, и выглядел он, как царь Навуходоносор20 в свои поздние годы, когда он, по преданию, как лесной зверь, ничего не ел, кроме, салата. Зелёный желал, чтобы я порекомендовал ему отель в Гёттингене. Но я сказал ему, что лучше всего расспросить первых попавшихся студентов об отеле Брюбаха. Одна из дам оказалась его супругой, это была рослая обширная дама, с квадратным красным лицом и ямочками на щеках, которые выглядели как плевательницы для амура.; длинный, отвисший второй подбородок спускался вниз и выглядел плохим продолжением лица; у неё была довольно высокая грудь с острыми сосками, охраняемая многоступенчатым воротником с фестонами, похожими на выстроенные башенки и бастионы в какой-нибудь крепости, способные так же мало сопротивляться, как и другие, о которых говорил Филипп Македонский21, ослу, нагруженному золотом. Другая дама, - его сестра была полной противоположностью ниже описанной. Если та происходила по рождению от жирных фараоновых коров22, то эта произошла от тощих. Лицо - только рот между двумя ушами, грудь безутешно пустынна, как Люнебургская пустошь, как будто вываренная фигура походила на благотворительный обед для бедных теологов. Обе дамы расспрашивали меня одновременно, проживают ли в отеле Брюбаха порядочные люди. Я с чистой совестью подтвердил это, и когда этот трилистник отъехал, я в окно ещё раз поклонился им. Хозяин "Солнца" лукаво улыбался. Он прекрасно знал, что отелем Брюбаха студенты Гёттингена называли карцер.

За Нордхаймом уже вполне гористо, и то тут, то там встречаются красивые холмы. По дороге мне всё чаще попадались мелкие торговцы, тащившиеся на Брауншвегскую ярмарку, а также видел я стаю баб, каждая из них тащила на спине клетку, высотою почти с дом, перетянутую белым шнуром. В клетках сидели разные певчие птицы, которые во время переноски постоянно пищали и свиристели, а женщины весело подпрыгивали и болтали. Мне представилась сумасбродная фантазия: как одна птица тащит другую на рынок.

Чёрной, как смоль, ночью пришёл я в Остероде. У меня не было аппетита, и я лёг сразу в кровать. Я устал, как собака, и спал, как Бог. Во сне я вернулся опять в Гёттинген, а именно в тамошнюю библиотеку. Я стоял в углу юридического зала, рылся в старых диссертациях, и, углубившись в чтение, я не заметил, к моему большому удивлению, что уже наступила ночь, и струящийся хрустальный свет озаряет зал. Колокол ближайшей церкви пробил ровно двенадцать, двери зала медленно распахнулись, и туда вошла гордая гигантская женщина, почтительно сопровождаемая членами и почитателями юридического факультета. Громадная женщина была уже немолода, но несмотря на это, несла в своём облике следы строгой красоты, каждый её взгляд отражал высокую мощь Титании, могущественной Темис23; меч и весы держала она небрежно вместе в одной руке, в другой - у неё был пергаментный свиток; два юных доктора юстиции несли шлейф её серой полинявшей мантии; по её правую руку суетливо прыгал туда-сюда тонкий надворный советник Рустикус24, Ликург Ганновера, и декламировал из своего нового законопроекта; по левую руку ковылял галантный, обнаруживающий хорошее расположение духа, рыцарь, тайный советник юстиции Киякиус25, который постоянно острил и сам смеялся своим остротам так искренно, что даже серьёзная Богиня, не раз улыбаясь ему, постучала его по плечу пергаментным свитком и дружелюбно прошептала: " Маленький, развязный плут, стригущий деревья сверху и снизу"26. Каждый из оставшихся господ также старался находиться поближе к Богине, каждый, едва замеченный и улыбающийся, изобрёл какую-нибудь новую систему или ублюдочную гипотезу в собственной головке. Через открытые двери входили ещё многие чужие господа, которые, как и другие величественные мужи, оповещали о своей принадлежности к указанному ордену; это были, большей частью, неуклюжие, настороженные субъекты, с огромным самомнением определяющие то, как держать дистанцию, и дискутирующие о каждом маленьком пункте из каждого пантдекта. И всё время входили новые персонажи: это были старые правоведы. В давно исчезнувших одеждах, с напудренными париками и кисло-забытыми лицами, очень удивлённые тем, что они, высоко известные в прошедшем столетии, не особенно много значат здесь, и они могут полагаться здесь только на собственную мудрость в общей болтовне, оре и крике, которые как морской прибой, смятенный и громкий, шумели вокруг высокой Богини, пока она не потеряла терпение и тоном, полным ужасной исполинской скорби, воскликнула: "Молчите! Молчите! Я слышу голос дорогого Прометея27: высшая сила и немая власть создают из невиновного - мученика, прикованного к скале, а вся ваша болтовня и перебранка не может охладить его рот и разрушить его оковы!" Так кричала Богиня, и слёзы ручьём катились из её глаз, всё собрание выло, как будто охваченное смертельным страхом, крыша здания треснула, книги посыпались вниз со своих полок, напрасно старый Мюнхгаузен28 вылез из своей рамы, чтобы молить о спокойствии; всё бушевало, пронзительно и всё более дико визжало; я бросился прочь из этого наполненного ширящимся бешеным шумом дома, вбежал в исторический зал, в это милостивое учреждение, где святые изображения Аполлона Бельведерского и Венеры Милосской стояли рядом друг с другом, я бросился к ногам Богини красоты: при ее облике я забыл хаос, оставленный позади, мои глаза плакали от восхищения соразмерностью и вечной красотой её лица и тела, вызывающего высокую зависть; греческий покой снизошёл к моей душе и голове: как небесное благословение пролился сладкий звон лиры Феба Аполлона29.

Проснувшись, я слышал всё ещё приветливый звон. Стадо гнали на выгон, и это звенели его колокольчики. Любимое золотое солнце сияло сквозь окно и освещало изображения на стенах комнаты. Это были картины из освободительной войны, верно изображающие, какие мы все были героями; потом сцены казни Людовика ХV! на гильотине из революционного времени, отсечение других голов, на что точно нельзя было смотреть, без того, чтобы не поблагодарить бога за то, что лежишь в своей постели, пьёшь хороший кофе, и твоя голова так комфортабельно сидит ещё у тебя на плечах. После того как я оделся, прочитал все надписи на окнах, расплатился в гостинице, я покинул Остероде.

В этом городе сколько-то домов и различных жителей, и среди них есть некоторое количество душ, о которых можно прочитать в "Карманном путеводителе по Гарцу" Готтшалька30. Перед тем, как выйти на дорогу, я взобрался на развалины древней Остеродской крепости. Они составляли половину большой, толстостенной, изъеденной, как язва, башни. Дорога на Клаусталь вела опять в гору, с первой же высоты я увидел внизу ещё раз долину, где Остероде выглядывал как роза изо мха, своими красными крышами из зеленых хвойных лесов. Солнце создавало милую детскую иллюминацию. С её помощью можно было видеть производящую впечатление заднюю стену башни.

Пройдя небольшое расстояние, я встретился с одним странствующим подмастерьем, который шёл от Брауншвейга. И тот рассказал мне здешние слухи о том, что юный герцог по дороге в Святую Землю был захвачен турками и может быть освобождён за солидный выкуп.

Большое путешествие герцога могло бы дать повод к легендам. Народ традиционно тянется к фантастическим идеям, одна из которых так мило изображена в "Герцоге Эрнсте"31. Рассказчик этой новости, подмастерье портного, был низенький, маленький юный человек, такой тонкий, что сквозь него могли просвечивать звёзды, как сквозь туманное привидение Оссиана32, в целом - это была очень популярная барочная мешанина из душевного веселья и грусти. Это сказалось в странной трогательной манере, с какой он пел чудесную народную песню: "Жук сидел на заборе, зумм, зумм". Нам, немцам хорошо: нет такого сумасшедшего немца, не сумевшего найти ещё более сумасшедшего, который его поймёт. Только немец мог сопереживать такой песне и при этом смертельно смеяться и смертельно плакать. Как глубоко слово Гёте проникло в жизнь народа, заметил я тут же. Мой тонкий спутник заливался: "Полные горя и радости мысли свободны"33.Такое лёгкое искажение текста в народе привычно. Он пел также песню, где "Лоттхен грустит на могиле своего Вертера"34. Портной таял от сентиментальности при словах: "Одиноко плачу я около куста роз, где за нами подглядывала полная луна. Громко плачу я, блуждая у серебряного родника, который так же журчал при нашем блаженстве". Но скоро он перешёл к озорству и сказал мне: "У нас в мастерской в Касселе есть один пруссак, который сочиняет точно такие же песни. Он не может сделать правильного стежка; в кармане у него один грош. А его жажда - на два гроша, и когда он витает в облаках, то, считая небо голубым камзолом, плачет, как водосточная труба, и поёт песню с двойной поэзией!" По поводу последнего выражения я захотел объяснения, но мой портняжка прыгал взад-вперёд на своих тонких ногах и кричал уверенно: "Двойная поэзия - это двойная поэзия!" Наконец, я понял, что двойной поэзией он называет рифмованные стихи о чувствах, а именно, стансы. Между тем из-за долгой ходьбы и встречного ветра рыцарь иголки был очень утомлён. Он ещё пытался идти и хвастался: "теперь я пропущу дорогу между ног!" Но всё же скоро он пожаловался, что на ногах у него мозоли, что мир слишком широк; и, наконец, он опустился на землю около поваленного ствола, милая головка печально поникла, как овечий хвостик, и, грустно улыбаясь, он крикнул: "бедный шутник уже опять устал!"

Гора здесь была ещё круче, хвойный лес волновался внизу, как зелёное море, и по голубому небу плыли белые облака. Дикость природы, как будто была укрощена, гармонией и простотой. Как хороший поэт, природа не любит жёстких переходов. Временами появлялись необычной формы облака, они вносили белый или, можно сказать, мягкий оттенок, в колорит, гармонирующий с голубым небом и зелёной землёй, так что все цвета окрестности, как тихая музыка таяли друг в друге, и каждый взгляд природы снимал напряжение и беспокойство. Блаженный Гоффман35 изобразил бы облака пёстрыми. Но как великий поэт, природа знает, как малыми средствами можно достичь большего эффекта. Здесь были только солнце, деревья , цветы, вода и любовь. Правда, если нехватает последней в сердце зрителя, то можно окинуть всё это плохим взглядом, и тогда солнце будет небесным телом, столько-то миль в диаметре, деревья - хороши для топлива, цветы классифицированны по тычинкам, а вода - мокрая.

Маленький мальчик, собиравший для своего больного дяди хворост, показал мне деревню Лербах, маленькие хижины, серые крыши которой, через полчаса ходьбы потянулись через долину. "Там - сказал он,- "живут глупые люди с зобами и белые мавры". - Последней кличкой он называл альбиносов. Маленький мальчик находился с деревьями в полном согласии. Он приветствовал их, как хороших знакомых, они отвечали шелестом на его привет. Он свистел чижом, и вокруг отвечали ему свистом другие птицы. И не успел я оглянуться, как он со своими голыми ножками и вязанкой хвороста исчез, подпрыгивая, в лесной чаще. Дети, думал я, моложе нас, они могут ещё просто вспомнить, как они были деревьями или птицами, и стало быть, были в состоянии их понять. Наш же брат уже слишком стар, чтобы это понимать, и у него слишком много забот, юриспруденции и плохих стихов в голове. То время , когда всё было по -другому, живо вспомнилось мне при моём вступлении в Клаусталь.В этом милом горном городке, какой можно увидеть не раньше, чем его достигнешь, и он предстанет перед тобой, колокол пробил ровно двенадцать, и дети, ликуя, выбежали из школы. Милые малыши, почти все краснощёкие, голубоглазые, с волосами как лён, стремительно прыгали и будили во мне печальные и радостные воспоминания о том, как я маленьким карапузом учился в тупой католической монастырской школе в Дюссельдорфе, где всю любимую первую половину дня я не имел права подниматься с деревянной скамейки, и так много латыни, палок и географии должен был терпеть, что так же неумеренно радостно кричал и ликовал, когда старый францисканский колокол бил двенадцать. Дети увидели по моему ранцу, что я здесь чужой, и приветствовали меня дружно и гостеприимно. Один мальчик сказал мне, что у них были занятия по религии, и он показал мне королевский ганноверский катехизис, по которому их спрашивали о христианстве. Эта книжечка была очень плохо напечатана, и я боялся, что из-за этого упражнения по вере будут для ребячьих душ также неприятны, как следы промокашки; мне ужасно не понравилось, что таблица умножения, едва ли сочетаемая с учением о святой Троице, (ведь одиножды один - всегда один а не три), напечатана на последней странице катехизиса и толкает детей с ранних лет на греховные сомнения. У нас в Пруссии мы много умнее и при нашем усердии к обращению в веру людей36, хорошо умеющих считать, мы были слишком осторожны, чтобы оставить сомнительное положение, распечатанным на последнем листе катехизиса.

В "Короне" в Клаустале я заказал обед. Я получил суп из ранней петрушки, фиолетовую капусту, жаркое из телятины, огромное, как "Чимборасо" (горная вершина в Андах) в миниатюре, а так же особый сорт копчёной селёдки, которая называется "Бюкинг", по фамилии её изобретателя Вильгельма Бюкинга, умершего в 1447 году; и это изобретение заслужило такое признание Карла Пятого37, что тот в 1556 году специально ездил из Миддельбурга в Бифлид, чтобы там с непокрытой головой почтить могилу этого великого человека. Как прекрасен вкус такого блюда, если при этом знаешь его историю, оно съедается само! Только кофе после обеда было мне отравлено тем, что один молодой человек, дискутируя, подсел ко мне и так ужасно бубнил, что молоко на моём столе скисло: то был молодой приказчик, с двадцатью пятью пёстрыми жилетами, и столькими же золотыми кольцами с печаткой, булавками для галстука и т.д. Он был похож на обезьяну, которая одела красный пиджак и только что самостоятельно заговорила, о том, что одежда делает человека. Он знал наизусть много шарад, а так же много анекдотов; он рассказывал их тогда, когда они были меньше всего нужны. Он спросил меня, что делается в Гёттингене, и я рассказал ему, что перед моим отбытием появился там декрет академического сената, где запрещалось официально под угрозой штрафа в три талера отрезать собакам хвосты, т.к. бешеные собаки в большую жару держат хвост между ног, благодаря чему их можно отличить от здоровых собак, что не получилось бы, если бы они не имели хвостов. - После обеда я снова пустился в путь, чтобы посетить серебряный рудник, среброплавильню и монетный двор.

На среброплавильне на меня косились, и, как часто в жизни, я был здесь неуместен. На монетном дворе встречен был я уже лучше, и мог посмотреть, как делаются деньги. Конечно, я не мог бы ничего унести. В подобных случаях, думал я, если бы талеры полились вдруг с неба, то я бы получил только дырку в голове, в то время как дети Израиля с весёлым мужеством собирали бы серебряную манну. С чувством, где комическое перемешивалось с глубоким умилением, следил я за серебряными новорожденными талерами, взял один из них, который только что вышел из чеканки, в руки и обратился к нему:"Юный талер! Какая судьба ожидает тебя! Как много хорошего и как много плохого ты совершишь! Как будешь ты защищать порок и класть заплаты на добродетель, как будешь ты любим и опять проклят! Как будешь ты помогать наслаждаться, сводничать и убивать! Как будешь ты неутомимо блуждать по грязным и чистым рукам, в течение сотен лет, до того момента, как, наконец , ты, виноватый и уставший, вернёшься в лоно Авраама38, очищенный, переплавленный и преобразованный к лучшему бытию."

Поездку по двум Клаустальским шахтам "Доротея" и "Каролина" нашёл я такой интересной, что должен об этом обязательно рассказать. В получасе ходьбы от города выходишь к двум почерневшим зданиям. Там можно найти горных мастеров. Они носят тёмные, стального с голубым оттенком цвета, длинные жилеты, доходящие до живота, свисающие вниз куртки, брюки того же цвета, завязанные сзади фартуки и маленькие зелёные фетровые шляпы, совсем без полей, как усечённые кегли. В такую же одежду, только без кожаного фартука сзади, одевают и посетителей,и один из горняков, штейгер, включает после этого лифт шахты, ведёт его в тёмное отверстие, которое выглядит как дыра в камине, опускается вниз по грудь, знакомит нас с правилами, как во время спуска держаться за лестницу, и просит бесстрашно следовать за ним. Все эти вещи сами по себе не представляют ничего опасного; но этого не понимаешь у входа на шахту, если не разбираешься в горном деле. У тебя особое ощущение, оттого, что нужно переодеться, натянуть на себя специальные темные одеяния. И теперь нужно будет спуститься на четвереньках, а тёмная дыра так темна, и, Бог знает, как далеко вниз может идти лестница. Однако, скоро замечаешь, что в чёрной вечности есть не одна единственная лестница, сбегающая вниз, напротив, здесь есть от пятнадцати до двадцати перекладин и каждая ведёт к маленькой доске, на которой можно стоять, и где каждое новое отверстие ведёт к новой лестнице. Я спустился сначала в "Каролину" Это грязнейшая и неприятнейшая "Каролина," с какой я был когда-либо знаком. Перекладины лестницы были покрыты сырой грязью. И вы идёте вниз по этой лестнице к другой, а штейгер впереди торжественно заверяет, что это не так ужасно, только нужно крепче держаться руками за перекладины и не смотреть под ноги, тогда не закружится голова, и совершенно нельзя ступать на боковые мостки, где идёт вверх жужжащий канат, и где четырнадцать дней назад обрушился вниз один неосторожный человек и, к сожалению, сломал шею. Тут внизу постоянно слышались спутанные шумы и жужжание, натыкаешься всё время на балки и канаты, которые находятся постоянном движении, чтобы доставить наверх тонны добытой руды и отработанной воды, Иногда попадаешь в сквозные проходы, называемые штольни, где видна образовавшаяся руда, и где одинокий горняк сидит целый день и тягостно отбивает молотком из стены куски породы. До той нижайшей глубины, где, как, утвержают некоторые, можно слышать, как люди в Америке кричат "Ура, Лафайет!"39, я не дошёл. И под нами, там, куда я шёл, было довольно глубоко видно: - там стояло беспрестанное шипение и гул, зловещие движения машины, неумолчное журчание подземных источников, со всех сторон струящаяся вниз, как слёзы, вода, поднимающиеся дымные испарения земли, и рудничный свет, всё бледнее мерцающий в глубине одинокой ночи. Действительно, это всё оглушало, дышать было тяжело, и я с трудом держался на скользких перекладинах лестницы, У меня не было так называемого страха высоты, но довольно странно, что там, в глубине, вспоминалось мне, как в прошлом году, приблизительно в это время, пережил я шторм на Северном море; но теперь я думаю, как, собственно уютно и приятно, когда корабль вздымается вверх и вниз, ветры дуют в свои трубы, и между ними раздаётся веселый шум матросов, и всё видится таким свежим, и, как положено от Бога, вокруг любимый чистый воздух. Да, воздух! Ловя ртом воздух, поднялся я на дюжину лестниц в высоту, и мой штейгер повёл меня опять через узкий,очень длинный проход, прорубленный в горе, в шахту "Доротея" Здесь было свежее, больше воздуха, и лестницы были чище, но длиннее и круче, чем в "Каролине". Здесь моё настроение исправилось, особенно, потому что я опять заметил следы живых людей. В глубине показались такие же блуждающие огоньки; Горняки со своими лампочками постепенно поднимались наверх с приветствием "Глюкауф!", ("Доброго пути!") и под ответное приветствие с нашей стороны двигались они мимо нас; как будто хорошо знакомые, спокойные, и в то же время томительные воспоминания мои встретились с их глубокими, ясными взглядами, которые освещали их серьёзно благословенные, немного бледные, и от рудничного света полные тайны лица, лица этих молодых и старых мужчин, работающих в тёмных и одиноких забоях, теперь, тоскуя идущих наверх к любимому дневному свету и глазам своих женщин и детей.

Мой проводник сам был натурой, скрещённой с немецким пуделем. С внутренней радостью показывал он мне каждую штольню, где герцог фон Кембридж40. посетивший рудник, обедал со всей своей свитой, и где до сих пор стоит длинный деревянный обеденный стол, также как стул из руды, где герцог сидел. "Это останется навечно в памяти", - сказал добрый человек, и он пламенно поведал, как много было торжеств по этому поводу, как вся штольня была украшена иллюминацией, цветами и орнаментами из листьев, как один горняк играл на цитре и пел, и как развлекался любимый толстый герцог, как он очень много поднял тостов "за здоровье", и как многие люди, и он сам в особенности, охотно умерли бы за любимого толстого герцога и за весь Дом Ганновера.- И каждый раз меня искренно трогало, когда я видел, какое верноподданическое чувство выказывал он в своей натуре. И это - прекрасное чувство! И это - истинно немецкое чувство! Другим народам нравится быть ловкими, остроумными, забавными, но никто так не предан, как верный немецкий народ. Если бы я не знал, что преданность так же стара, как мир, то я был бы уверен, что её придумало немецкое сердце Немецкая верность! Это не модная пустая фраза "по поводу". При ваших дворах, ваши немецкие Величества, следовало бы опять петь песни о верном Эккарте и злом бургундце, приказавшем убить его детей, но слуга и тогда остался верен своему господину. Вы имеете преданнейший народ, и вы ошибаетесь, если думаете, что старая, разумная, верная собака вдруг взбесится и схватит зубами ваши благородные ляжки.

Как немецкая верность, светил нам сейчас маленький рудничный свет, ровным светом тихо и надёжно, освещая дорогу сквозь лабиринт штреков и штолен; Мы поднялись наружу из затхлой горной ночи, солнечный свет сиял. "Глюкауф!" (Доброго пути!)

Большинство горных рабочих живут в Клаустале и в связанном с ним горном городке Целлерфельде.Я посетил многих этих людей, осмотрел их маленькие домашние хозяйства, послушал их песни, которые они поют в сопровождении цитры, их любимого инструмента; им осталось только рассказать мне старую сказку и прочитать молитву, произносимую ими сообща, перед тем как спуститься в темноту шахты, и многие хорошие молитвы я прочитал вместе с ними. Один старый штейгер думал даже, что я должен остаться с ними и сделаться горняком. И когда я прощался, он дал мне поручение к его брату, живущему вблизи Гослара, и просил передать много поцелуев его любимой племяннице.

Жизнь этих людей казалась такой спокойной, но тем не менее, это была живая истинная жизнь. Очень старая, трясущаяся женшина, сидящая напротив большого шкафа, за очагом, с удовольствием сидела там уже четверть века, и её мысли и чувства, верно, срослись с углами этого очага и с деревом этого шкафа. И шкаф, и очаг живы, пока хоть один человек вкладывает в них часть своей души. И только благодаря такому глубокому взгляду на жизнь, благодаря этой "непосредственности", возникли немецкие сказочные сюжеты, характерная особенность которых, заключается в том, что не только звери и растения, но и неодушевлённые предметы разговаривают и действуют. Мечтательному и безобидному народу в тихой, окружающей его таинственности низеньких горных или лесных хижин открылась внутренняя жизнь таких предметов, которые приобрели вполне обоснованный последовательный характер, пленительную мешанину фантастического настроения и чистых человеческих взглядов; и это мы видим в сказках, чудесных и, как будто само собой разумеющихся: швейная игла и булавка выходят из коробки портного и блуждают в темноте; соломинка и уголёк хотят перейти ручей и терпят неудачу; лопата и метла поднимаются по лестнице, бранятся и дерутся; спрошенное зеркало показывает изображение прекраснейшей женщины; даже капли крови начинают говорить, и произносят боязливо-тёмные слова, полные тревожнейшей жалости. На этой почве наша жизнь в детстве так необъятна, так значительна, в это время для нас всё одинаково важно, мы слышим всё, мы видим всё, во всех наших впечатлениях - гармония, в то время как позднее мы умышленно тягостно меняем своё единственное, исключительное, дающее пищу уму, ясное золото созерцания на бумажные деньги книжных определений, и, выигрывыя в широте жизни, мы теряем её глубину. Теперь мы взрослые благородные люди; мы часто меняем жильё, которое служанка ежедневно убирает, изменяя по своему усмотрению расстановку мебели, мало интересующую нас, потому что она или новая, или сегодня принадлежит Гансу, а завтра - Исааку; сама наша одежда остаётся нам чужой, мы едва знаем, сколько пуговиц сидит в настояшее время у нас на платье, которое мы носим; мы меняем так часто, как только возможно, части одежды, не оставляя ничего, связанного с нашей внутренним и внешним течением жизни; мы едва можем вспомнить, как выглядел тот коричнивый жилет, вызывавший так много смеха, и на широких полосах которого, тем не менее, так приятно отдыхала дорогая рука возлюбленной!

Старая женщина, напротив большого шкафа, за очагом, носила одну цветастую юбку, давно забытой принадлежности, свадебный наряд её покойной матери. Её правнук, одетый как горняк, светловолосый, с блестящими глазами, мальчик, сидел у её ног и считал цветы на её юбке, и она с удовольствием рассказала ему очень много историй, связанных с этой юбкой, много милых, серьёзных историй, которые мальчик не так скоро забудет, которые часто будут ему мысленно представляться, когда он скоро станет взрослым мужчиной и будет сам одиноко работать в ночных штольнях "Каролины", и, может быть, он опять их перескажет, когда его любимая бабушка будет уже давно в могиле, а он сам - среброволосый угасший старик будет сидеть в кругу своих внуков против большого шкафа, за очагом.

Я остался на ночь в "Короне", куда в это время прибыл надворный советник Б.41из Гёттингена, и я имел удовольствие засвидетельствовать этому старому господину своё почтение. Когда я вписывал себя в книгу для приезжающих, то пролистывая её за июль, я нашел там дорогое мне имя Адальберата Шамиссо42, биографа бессмертного Шлемиля. Хозяин рассказал мне: этот господин приехал в неописуемо плохую погоду и в такую же неописуемо плоху погоду уехал.

На другое утро я должен был облегчить свой ранец ещё раз, вытащил из него сапоги, бросил их за борт и, быстро переставляя ноги, пошёл к Гослару. Я пришёл туда, не знаю как. Насколько я мог вспомнить: я брёл опять в гору, под гору, смотрел вниз на некоторые прекрасные луговые долины; там пенилась серебряная вода, сладко щебетали лесные птицы, колокольчики в стаде громко звенели, разнообразные зелёные деревья под любимым солнцем сверкали золотом, и наверху был шёлково-голубой покров неба, такой прозрачный, что, если смотреть вглубь его, в самое святое, то можно увидеть рай, где у ног Бога сидят ангелы и с умилением на ликах разучивают генерал-бас43. Но я жил ещё во сне прошлой ночи, который я никак не мог выгнать из своей души. Это была старая сказка о рыцаре, погрузившемся в волшебный источник, где внизу лежала заколдованная принцесса, застывшая в сладком сне. Я сам был рыцарем, а источником - старый Клаустальский рудник, и вдруг появилось множество огоньков, со всех сторон из отверстий, пробитых горными гномами, на меня надвигались их вырезанные из камня лица, и направляли на меня свои короткие мечи, трубили пронзительно в трубы, на звук которых сбегалось их всё больше и больше, и страшно качали своими широкими головами. Как только я ударил мечом, и кровь потекла наружу, я заметил вдруг, что это были кроваво-красные длиннобородые головки чертополоха, которые я накануне сшибал своей палкой. Тут их кто-то вспугнул, и я попал в светлый величественный зал; посередине стояла белая, закрытая вуалью статуя, застывшая и бесчувственная, возлюбленная сердца, и я целовал её рот, и, -клянусь живым Богом! - я чувствовал лёгкое дыхание и упоительный трепет дорогих губ; мне показалось, что я услышал, как Бог крикнул: "Да будет свет!" Ослепительно зажглись наверху лучи вечного света; но в тот самый момент опять наступила ночь, и всё хаотично смешалось и превратилось в дикое, пустынное море. Одно дикое, пустынное море! Над кипящей водой боязливо носились души умерших, их белые саваны вились на ветру, а за ними с хлопающим бичом бежал пёстрый Арлекин, которым был я сам, - и вдруг из тёмных волн появились морские чудовища, их уродливые головы, ко мне тянулись их широкие когтистые лапы, и от ужаса я проснулся.

Как иногда могут быть испорчены прекрасные сказки. По- настоящему, если рыцарь нашёл спящую принцессу, он должен отрезать кусок её драгоценной вуали, и, когда, благодаря его смелости, её волшебный сон разрушится, и она опять сядет в своём дворце на золотой стул, он должен к ней войти и спросить: "Моя прекраснейшая принцесса, знаешь ли ты меня?" И она ответит: "Мой храбрейший рыцарь, я тебя не знаю". И тогда он показывает ей кусок, вырезанный из её вуали, который точно подойдёт к тому самому месту, и они оба нежно обнимутся, и трубач затрубит, и будет отпразднована свадьба.

Это действительно несчастье, что мои любовные сны редко имеют такой прекрасный конец.

Название "Гослар" звучит так отрадно и связано с такими многим древними воспоминаниям об императорах44, что я ожидал увидеть импозантный, внушительный город. Но так всегда бывает, если достопримечательности осматриваешь вблизи! Я увидел городишко, с по большей части, узкими кривыми запутанными улицами, где через середину каждой маленькой струйкой течёт вода, возможно, Гозе (название реки, на которой стоит Гослар. - прим. перевод.), потерявшая силу, и затхлую, и булыжную мостовую такую же неровную, как берлинский гекзаметр. Только оправа древности, а именно развалины стен, башен и башенных зубцов придают городу некоторую пикантность. У одной из этих башен, именуемой "Главной" такие толстые стены, что в них были высечены целые комнаты. Площадь перед городом, где содержалась широко известное место встречи стрелков - маленький красивый луг, окруженнный высокими горами. Рынок небольшой, посредине его стоит фонтан, воды которого льются в большой металлический бассейн. При пожарах иногда ударяют в его стенку; это создает далеко слышимый звук. Ничего не известно о происхождении этого бассейна. Некоторые говорят, что некогда в ночное время на этом рынке его поставил чёрт. Тогда люди были так глупы, и чёрт был так же глуп, и они обменивались подарками.

Ратуша Гослара - покрашенное в белое караульное помещение. Дом гильдии, стоящий рядом, выглядит уже лучше. Приблизительно на одинаковом расстоянии от земли и от крыши стоят статуи немецких императоров, закопчённые, но кое-где проглядывет позолота; в одной руке - скипетр, в другой - держава; они выглядели, как только что зажаренные университетские надзиратели. Один такой император держал меч вместо скипетра. Я не мог угадать, о чём должно говорить такое отличие; это, вероятно, имеет своё значение, но у немцев есть удивительная привычка: они во всё, что делают, вкладывают особый смысл.

В справочнике Готтшалька я очень много читал о древнем соборе и знаменитом императорском троне в Госларе. Но когда я хотел осмотреть обе достопримечательности, мне сказали, что дворец снесён, а трон увезен в Берлин. Мы живём в очень тяжёлое время: тысячелетние соборы сносятся, а императорские троны сваливаются в чулан.

Некоторые реликвии блаженной памяти собора установлены теперь в церкви святого Стефана. Живопись по стеклу, воистину прекрасная , несколько плохих произведений, среди которых должно отметить и Лукаса Кранаха45, дальше деревянное распятие Христа и языческий жертвенный алтарь из незнакомого металла, имеюший вид длинного четырёхугольного ларя, несомого четырьмя кариатидами, сгорбившимися, и держащими руки над головой, а их лица вырезаны уродливыми и безобразными. Но ещё неприятнее было стоящее там же большое деревянное распятие. Эта голова Христа, с натуральными волосами, шипами и запятанным кровью лицом, мастерски показывает, разумеется, высокую смерть человека, но не рожденного Богом Спасителя. В этом лике изображены только плотские муки, но нет позии страдания. Такое изображение годится, прежде всего, в анатомическом учебном зале, но не в Божьем Доме.

Я временно остановился в гостинице, вблизи рынка, обед в которой мне понравился бы ещё больше, если бы не подсел ко мне хозяин с его длинным бесполезным лицом и его скучными вопросами. Чудесным образом я скоро от него избавился, благодаря прибытию другого путешественника, который должен был выдержать те же самые вопросы в том же порядке: кто? что? какими средствами? почему? как? когда?46.Этот путешественник был старым, усталым, измождённым человеком, который, по его словам, обошёл весь мир, особенно долго жил в Батавии, заработал там много денег, опять всё потерял и теперь, после тридцатилетнего отсутстствия, возвращается в свой родной город Квилинбург, так как, прибавляет он к сказанному: "наша семья имеет там фамильную усыпальницу." Господин хозяин очень ясно заметил, что для души безразлично, где будет погребено наше тело - Можете ли вы подтвердить это письменно?" - ответил чужак, и при этом хитрые тревожные морщины появились у его озабоченных губ и выцветших глаз. "Но,- добавил он боязливо и успокаивающе,- я ничего плохого не хочу сказать о чужих захоронениях. Турки хоронят своих мёртвых ещё прекраснее, чем мы, их церковные кладбища - это аккуратные сады, где они сидят на своих белых древних могильных камнях в тени кипариса, гладят свои серьёзные бороды и курят турецкий табак из своих длинных турецких трубок; - а у китайцев одно удовольствие смотреть, как они на месте успокоения своих умерших учтиво приплясывают, молятся и пьют чай, и играют на скрипках и так прелестно умеют украсить дорогие могилы всякого рода позолоченными планками, фарфоровыми фигурками, лоскутками от пёстрых шёлковых материй, искусственными цветами и разноцветными стружками - всё это очень мило - Как далеко мне ещё до Квилинбурга?"

Кладбише в Госларе мне не очень понравилось. Зато понравилась одна прелестная кудрявая головка, которая, улыбаясь, выглядывала из окна первого этажа, когда я прибыл в город. После обеда нашёл я опять дорогое окно, но теперь там стоял только стакан с белыми колокольчиками. Я взобрался наверх, взял милые цветочки из стакана, прикрепил их спокойно к моей фуражке и очень мало заботился об отвисших от удивления челюстях, окаменевших носах и пучеглазых гляделках с которыми люди на улице, особенно, стареющие бабы, углядели в моих действиях воровство. Когда часом позже я проходил мимо этого дома, прелестная стояла у окна и, обнаружив свои колокольчики на моей фуражке, покраснела и отшатнулась назад. Я теперь точнее раглядел её прекрасный облик: это было сладкое, прозрачное воплощение летнего лёгкого дыхания, лунного света, соловьиного пения и аромата роз. -Позднее, когда совсем стемнело, она вышла из своей двери. Я подошёл, я приблизился, она медленно попятилась опять назад в тёмную переднюю, я схватил её за руку и сказал: "Я любитель прекрасных цветов и поцелуев, и что мне не дают добровольно, то я ворую"- и я быстро поцеловал её, а когда она хотела бежать, прошептал ей успокаивающе: " Я завтра уезжаю и никогда, вероятно, не вернусь сюда," - и тут я почувствовал тайный ответный трепет любимых губ и маленьких ручек, и, смеясь, я пошёл прочь.Да, я смеюсь, как только подумаю, что бессознательно нашёл волшебную формулу, благодаря которой наши красные и голубые сюртуки скорее покорят сердца женщин, чем бородато-усатые любезности: " Я завтра уезжаю и, вероятно никогда не вернусь опять!"

Из моего жилища открывался великолепный вид на Раммельсберг. Был прекрасный вечер. Ночь мчалась на своём чёрном коне, и его длинная грива развевалась по ветру. Я стоял у окна и наблюдал за луной. Действительно, ли есть человек на Луне? Славяне говорят, что его зовут Хлотар, и он вызывает рост луны, поливая её водой. Когда я был маленький, то я слышал, что луна - это плод, и когда он поспевает, его срывает любимый Бог, и вместе с другими полными лунами он будет положен в большой шкаф, который стоит на конце света, заколочененный досками. Когда я стал старше, я заметил что мир не так узко ограничен, и, что человеческая душа просвечивает сквозь деревянный шкаф, и что громадным ключом Св. Петра и идеей бессмертия открываются все семь небес! Прекрасная мысль! Кто её первый выдумал? Был ли это нюренбергский обыватель, сидящий тёплым летним вечером в своём белом ночном колпаке и со своей белой фарфоровой трубкой во рту у дверей своего дома, приятно мечтающий, что хорошо бы, если бы так было всегда, чтобы его трубка и его дыхание никогда не гасли, и в милой вечности можно было бы влачить то же жалкое существование? Или это был юный любовник, который в объятиях своей возлюбленной думал о бессмертии, и так ему думалось, потому что ничего другого он чувствовать и думать не мог! Любовь! Бессмертие! В моей груди вдруг стало так горячо, что я подумал: географы перенесли экватор, и он теперь бежит прямо через моё сердце. И из моего сердца полились полные страстного ожидания чувства любви прямо в раскинувшуюся ночь. Цветы в саду под моим окном сильнее лили свой аромат. Благоухание - это чувства цветов, и как человеческое сердце в ночи чувствует сильнее, когда думает, что оно уединенно, и никто его не слышит, так же стыдливо чувственно светятся цветы, ожидая, пока их закроет темнота, и они смогут, наконец, отдать свои чувства, и они благоухают сладким ароматом. Лейся, аромат моего сердца! И найди за той горой возлюбленную моей мечты! Она теперь уже в постели и спит. К её ногам льнут ангелы, и, если она во сне улыбается, то это молитва, которую ангелы повторяют; в её груди лежит небо со всем своим блаженством, и, когда она дышит, моё сердце трепещет вдали. За шёлковыми ресницами её глаз зашло солнце, и если её глаза опять открылись, то это день, и птицы поют, и колокольчики в стаде звенят, и горы сверкают в своих смарагдовых одеждах, и я завязываю ранец и иду.

Той ночью, что я провёл в Госларе, случилась чрезвычайная странность, Я всё ещё не могу вспоминать об этом без страха. По природе я не боязлив, однако, приведений я всегда боялся так же сильно, как "Австрийский наблюдатель"47. Что такое страх? Исходит он из разума или из души? Этот вопрос я часто обсуждал с доктором Саулом Ашером48, когда мы случайно встречались в Берлине в "Кафе Рояль", где я долгое время заказывал себе столик. Он утверждал всегда, что мы чего-то боимся, потому что это страшное мы осознаём таким с помошью собственного разума. Только разум есть сила, а не душа. В то время как я хорошо ел и пил, он непрерывно демонстрировал мне преимущества разума. К концу демонстрации он озабоченно смотрел на часы и всегда при этом заключал: "Разум -это высший принцип"- Разум! Когда теперь я слышу это слово, я всегда вижу доктора Саула Ашера с его абстрактными ногами, с транцидентально - серым мундиром и с его жёстким, холодным, замороженным лицом, которое могло бы служить чертежом для учебника геометрии. Этот человек, которому было далеко за пятьдесят, был одной персонифицированной прямой линией. В своём стремлении к позитивному, бедный человек, он изымал из жизни всё прекрасное, всё сияние солнца, всю веру, все цветы, и ему ничего не осталось, кроме холодной, позитивной могилы. Особую злобу он питал к Аполлону Бельведерскому и христианству. Против последнего(христианства) он даже написал брошюру, где доказывал его неразумность и несостоятельность. Он вообще написал множество книг, в которых разум превозносил собственное превосходство, и о чём бедный доктор долго и серьёзно размышлял, и чем, стало быть, заработал всеобщее внимание. Но вся соль заключалась в том, что, делая такое серьёзное лицо, он не постиг того, что знает каждый ребёнок, потому что это - ребёнок. Иногда я посещал доктора Разума в его собственном доме, где при нём находил я прекрасных девушек; ибо разум не запрещает чувственности. Но когда я хотел его снова посетить таким же образом, то его слуга сказал мне: "Господин доктор умер". Я не чувствовал при этом больше, чем, если бы он сказал: "Господин доктор переехал".

Теперь - назад, в Гослар. "Разум есть высший принцип",- сказал я, успокаивая себя и ложась в кровать. Но, тем не менее, это не помогло. У меня был книга, Фарнгагена фон Энзе49 "Немецкие рассказы", которую я взял с собой из Клаусталя, и, где я прочитал ужасную историю, как сын хотел убить собственного отца, и был предупреждён ночью духом умершей матери. Чудесное изложение этой истории было причиной того, что внутри меня во время чтения замёрз ужас.Такое же ужасное чувство вызывают рассказы о привидениях, если читаешь их в дороге, тем более, ночью, в том городе, в том доме, в той комнате, где никогда не был. Непроизвольно думаешь: "как много ужасного могло бы произойти там, где ты лежишь"? При том луна так двусмысленно освещала комнату, на стене двигались всевозможные посторонние тени, когда я приподнялся, чтобы взглянуть, я увидел...

Нет ничего более тревожного, чем увидеть при свете луны в зеркале своё собственное лицо. В тот самый миг ударил медлительный дремотный колокол, при этом он бил так длинно и так медленно, что я был на двеннадцатом ударе твёрдо уверен, что полные двеннадцать часов истекли, и колоколу придётся снова бить двенадцать часов. Между предпоследним и последним ударом колокола забили другие часы, очень быстрые, почти бранящиеся, возможно, раздражённые медлительностью госпожи крёстной матери. Когда оба железных языка замолчали, и во всем доме воцарилась глубокая и мёртвая тишина, вдруг мне послышалось, , что в коридоре у моей двери что-то трясётся и шлёпает, точно ненадёжная походка старого человека. Наконец, моя дверь открылась, и внутрь медленно вошёл умерший доктор Саул Ашер. Холод лихорадки заструился по моему позвоничнику и ногам, я задрожал, как осина, и едва отважился взглянуть на привидение. Он выглядел как всегда, то же самое трансденциально-серое одеяние, те же самые абстрактные ноги и то же самое математическое лицо, только слегка желтее, чем при жизни. Рот был так же преломлен под двумя углами в двадцать два градуса, и круги вокруг глаз были больше радиусом. Качаясь и опираясь, как всегда, на свою испанскую трость, он приблизился ко мне и в своей обычной ленивой манере сказал дружелюбно: "Не бойтесь и не думайте, что я - привидение Это ошибка вашей фантазии, если вы полагаете, что я - привидение. Что такое привидение? Дайте мне определение. Сделайте вывод путём дедукции о предпосылках возможности привидения. В какой объяснимой связи с разумом находилось бы это явление? Разум, - говорю я,- разум -" И тут привидение приступило к анализу разума, цитируя Канта "Критику чистого разума", 2. часть, 1. раздел 2. книга, 3. Глава: об отличии феномена, (познаваемого чувствами)от ноумена (познаваемого только разумом), сконструировало потом проблематику веры в привидения приложило один силлогизм50 к другому и закончило логическим заключением, что привидений не существует. Между тем, у меня бежал холодный пот по спине, зубы стучали, как кастаньеты, из-за малодушного страха я безоговорочно и согласно кивал при каждом предложении, какими привидившийся доктор доказывал абсурдность страха перед привидениями, и в этом демонстрировал такое усердие, что, в рассеянности, вместо своих золотых часов вытащил из кармана горстку червей и, заметив свою ошибку, с забавной испуганной торопливостью засунул их назад. "Разум есть высшей -", тут ударил колокол, и привидение исчезло.

На другое утро шёл я от Гослара наполовину наудачу, наполовину с намерением навестить брата клаустальского горняка. Стояла опять прекрасная, любимая воскресная погода. Я поднимался на холмы и горы, наблюдал, как солнце старается разогнать туман, радостно прошёл через трепещущие леса, и вокруг моей сонной головы звенели колокольчики Гослара. В своих белых ночных одеяниях стояли горы, ели стряхивали сон со своих веток, свежий утренний ветер причёсывал их свисающие вниз волосы, у птичек был час молитвы, луговая долина сверкала, как усыпанный брильянтами, золотой покров, и пастух шагал по ней со своим звенящим стадом. Мне довелось, вероятно, заблудиться. Ведь всегда выбираешь окольную сторону дороги и тротуара и веришь, что благодаря этому, скорее достигнешь цели. Это чаще всего происходит, как в жизни, так и на Гарце. Но обязательно найдутся добрые души, которые вернут нас на правильный путь. Они делают это охотно и находят особое удовольствие в том, чтобы сообщить нам с самодовольной миной и благожелательным громким голосом, какой большой крюк мы сделали, и в какие пропасти и трясины мы могли бы погрузиться, и какое счастье, что мы встретили таких проводников, как они. Одного такого советчика нашёл я недалеко от Гарцбурга. Это был упитанный бюргер из Гослара, блестевший толстым, благоразумно-глупым лицом. Он выглядел так, как будто отыскал причину эпизоотии (болезнь скота). Мы шли с ним одним путём, и он рассказывал мне всевозможные истории, о привидениях, которые могли бы прекрасно звучать, если бы они не сводились все к тому, что привидений никаких не было, что белая фигура была браконьером, плачущие голоса принадлежали брошенным детёнышам дикой свиньи, а шум на полу, призводит домашняя кошка. "Только больной человек верит в то, что может увидеть привидение" - заявил он при этом; что касается его, то это пустяки, он редко болеет, только по временам страдает от кожных струпьев и лечится простой слюной. Он обратил моё внимание также на целесообразность и полезность природы. Деревья зелёные, к примеру, потому что зелень хороша для глаз.Я согласился с ним и к этому добавил, что Бог создал крупный рогатый скот, потому что мясной суп укрепляет людей, создал ослов, чтобы они могли служить для сравнения с людьми, и самого человека создал для того, чтобы он ел мясной суп и не был ослом. Мой попутчик был восхищён, он нашёл единомышленника, его лицо сияло ещё дружелюбнее, и при прощании он был расстроган.

Пока он шёл со мною, природа как будто бы лишилась чар, но как только он ушёл, деревья опять заговорили, и солнечные лучи зазвенели, и луговые цветочки затанцевали, и голубое небо обняло зелёную землю.Да, я знал это лучше: Бог создал человека, чтобы он восхищался великолепием мира. Каждый автор, как бы он ни был велик, хочет, чтобы его творение было прославлено. И библия, мемуары Бога, говорит определённо, что он создал людей к славе своей и награде.

После долгого непрерывного похода достиг я жилища брата моего клаустальского друга, переночевал там и пережил то, о чём эти прекрасные стихи:


1

На горе притаилась избушка,

Где старый горняк живёт.

За окном шумят ели чуть слышно,

И луна своё золото льёт.


Украшенный чудной резьбою,

Стул в этом доме стоит,

Я же, как раз тот счастливец,

Который на нём сидит.


На скамейке сидит малышка,

На колено мне руку кладёт,

Голубые, как звёзды, глазки

И, как роза, пунцовый рот.


Любимые звёздочки смотрят

На меня,как небесный свод,

И нежный лилейный пальчик

Прикрывает пунцовый рот.


Нас мама её не слышит,

Она усердно прядёт,


Отец играет на цитре,

Старые песни поёт.


И крошка на ухо тихо

Шепчет новости мне

И большие семейные тайны

Мне доверяет вполне.


"С тех пор, как нет моей тёти,

Не с кем пойти, вот беда,

На встречу стрелков под Госларом,

Где так прекрасно всегда.


Напротив гора являет

Всё совершенство зимы,

Как будто холодным снегом

Совсем засыпаны мы.


Я - испуганная девчонка,

Поэтому ты молчи.

Ведь я боюсь, как младенец,

Духов горы в ночи".


Вдруг смолкла милая крошка,

Боясь, словечко сказать.

И обе ручки проворно

Закрыли звёзды-глаза.


Всё громче тёмные ели

Шумят, и прялка трещит,

А цитра звенит и играет,

И старая песня звучит.


Не бойся, моя родная

От духов горы, любя,

Ангелы оберегают

Днём и ночью тебя.

--

-- II

Ёлки зелёными пальцами

В низкие окна стучат,

И внутрь свет золотой луны

Бросает задумчивый взгляд.


Мать и отец уснули

Тихим и быстрым сном,

Лишь мы, блаженно болтая,

Бодро не спим вдвоём.


"В то, что ты часто молилась51,

Трудно поверить тут:

Движения губ пугливых

Не от молитвы идут.


Холодные злые движенья

Пугают меня в ночи,

Но тёмный страх успокоит

Глаз твоих светлых лучи.


Сомненье меня тревожит,

Его ты скорей разреши:

Веришь ли ты в Бога-Сына

И спасенье души?"


"Мнится, я маленький мальчик,

К материнским коленям приник,

Верю в Бога-Отца истово,

Что так всеблаг и велик.


Сотворил он прекрасную землю

И людям всем жизнь он дал,

-- Солнцу, луне, и звёздам

Путь он предначертал.


Детка, когда я стал старше,

Теченье познал бытия,

Разумом, данным Богом

В Сына поверил я.


В любовь, что он отдал людям,

Не ожидая наград,

И люди ему отплатили,

Ими он был распят.


Теперь же, когда я вырос,

Много читал и жил, -

Полно моё сердце верой,

Верой в спасенье души.


Работа Божья есть чудо

Оно рушит броню сердец,

И оковы подлого рабства

Уничтожает Творец.


Бог уводит от нас туманы

И ночные химеры прочь,

Что радость жизни нам портят,

Корча рожи нам день и ночь.


Тысяча рыцарей светлых,

Что Богом вдохновлены,

Спасённую душу выбрать

И светом наполнить должны.


Их мечи светозарно сияют,

И знамёна плывут волной.

Дитя, ты сможешь увидеть

Их прекрасный и гордый строй?


Взляни же в глаза мне дерзко,

Обнять меня поспеши, -

Ведь здесь я такой же рыцарь

Для спасенья твоей души"


-- III

Луна запряталась тихо

Сзади зелёных елей;

В комнате лампа мерцает

И светит она еле-еле.


Но звёзды-глаза сияют,

Свет их в ночи горит,

Пурпурный рот пламенеет

И девочка говорит:


-- "Народец маленький - гномы

Крадут хлеб и шпик всегда:

Положишь вечером в ящик,

Утром нет и следа.


Народец маленький сливки

Слизывает с молока,

Оставляет открытой миску,

Чтобы кошка могла долакать.


А кошка - та ещё ведьма,

Как начнёт она ночью выть,

Помогает горному духу

Зло в старой башне творить!


Раньше стоял там замок,

Освещённый светлым огнём.

Рыцари, дамы и свита

Танцевали весело в нём.


Заколдованы замок и люди

Злой колдуньей давным-давно,

Теперь здесь одним только совам

Вить гнёзда разрешено.


Покойная тётя знала

И в то посвятила нас:

Сказать надо верное слово

В нужном месте и в нужный час.


Развалины станут замком

Весёлым и светлым опять;

Рыцари, дамы и свита

Будут радостно танцевать.


Кто скажет заветное слово

Хозяином станет всего,

Литавры и трубы склонятся

Пред юным величьем его!"


Картины волшебной легенды

Лились из пурпурного рта,

И глаз голубыми лучами

Осветилась вдруг темнота.


Обмотав золотою прядью

Мой палец, лукавства полна,

Смеясь и нежно целуя,

Наконец, замолкла она.


И вещи в комнате этой

Во всём доверяют мне,

Как будто раз уже видели

Они меня в старом сне.


Серьёзно и дружелюбно

Болтают часы на стене;

И цитра сама зазвенела,

И я сижу, как во сне


Ты знаешь, мне слово известно,

И правильный час настал,

И здесь - то самое место,

И я это слово сказал.


В забытьи произнёс это слово,

И вздрогнула полночь вокруг,

Ели с ручьём шумят громче

И гора просыпается вдруг.


Звон цитры и песни гномов

Рвутся из горных оков,

Весенним всплеском наружу

Взрывается лес цветов.


Они фантастично душисты,

Пестры и жизни полны,

Как будто смелою страстью

Природой напоены.


Розы, как алое пламя,

Рвутся из диких стеблей,

Лилий кристалльные вазы

Стремятся в небо скорей.


Звезда, большая, как солнце,

Лилиям страсть отдаёт

И в величественные бокалы

Лучи любви она льёт.


И мы с тобой, милая крошка,

Околдованы всех сильней...

Факелы, шёлк и золото

Закружили нас в блеске огней.


Твой дом стал замком чудесным,

Ты же - принцесса сейчас.

Рыцари, дамы и свита

Танцуют, ликуя, для нас.


И всем этим я владею,

Тобою я нежно любим;

Все литавры и трубы склонились

Пред юным величьем моим.


Солнце взошло. Туманы спаслись бегством, как привидение при третьем крике петуха. Я опять то поднимался в гору, то опускался под гору, и передо мной парило в воздухе прекрасное солнце, освещая всё новые красоты. Дух гор, совершенно очевидно, содействовал мне; он хорошо знал, что поэт может рассказать так много прекрасного, и он позволил мне увидеть свой Гарц таким прекрасным, как, верно, не каждый увидел бы. Но и меня увидел Гарц таким, каким видели немногие. На моих ресницах мерцали бесценные перлы, такие же, как на травах долины. Утренняя роса любви увлажняла мои щёки, шелестящие ели понимали меня, их ветви стучали друг о друга, двигались вверх и вниз, словно немые люди, объясняющиеся руками со своими друзьми, и вдали волшебно звенело, как звук колокола затерянной лесной церкви. Оказалось, что это коровьи колокольцы, которые так любят в Гарце, ясно и чисто подавали свой голос. По положению солнца был полдень, когда я натолкнулся на такое стадо, и пастух, дружелюбный юный светловолосый человек, сказал мне, что я нахожусь у подножья большой горы, старого, всемирно известного Броккена. На много часов вокруг не было ни одного дома, и я был чрезвычайно рад, что молодой человек пригласил меня поесть с ним. Мы уселись за поздний завтрак, состоявший из сыра и хлеба; овцы хватали хлебные крошки, белые телята прыгали вокруг нас, лукаво звенели своими колокольчиками и улыбались нам своими большими, забавными глазами. Мы пировали, право, по-королевски. Вообще мой кормилец показался мне настоящим королём ещё и потому, что до сих пор он - единственный король, давший мне хлеб, поэтому я хочу его воспеть по-королевски.


Пастух - король в этом мире,

Зелёный холм - его трон;

Золотою короной солнца

Лоб его осенён.


У ног его льстивые овцы,

Помечены красным крестом;

Кавалеры-телята бродят,

Гордо жеманясь при том.


Актёр при Дворе - козлёнок,

И птицы звонко поют.

А камерные музыканты-

Колокольцы коровьи тут.


Всё это поет приятно,

Торжественно ели шумят,

Дремлет король спокойно,

И мерно звенит водопад.


А правит пока министр,

Пёс - магистр Дворовых наук,

Собирает ворчливым лаем

Стадо он в тесный круг.


Король юный сонно бормочет:

"Править всё тяжелей.

Хочу я домой скорее

К королеве милой моей.


На груди моей королевы

Легко и спокойно совсем;

И глаз её нежных богатство

Неизмеримо ничем".


Мы дружески распрощались, и я радостно пошёл в гору. Скоро лес небесно высоких елей, к которым я испытываю истинное уважение, меня принял. Этим деревьям, знаете ли, не так легко было вырасти, и им тяжело было в юности. Гора была усеяна огромными гранитными валунами, и большая часть деревьев своими корнями вынуждена была обвивать эти камни или разрывать их и с трудом искать почву, из которой можно было бы добыть пищу. Тут и там лежали валуны, похожие на ворота, один над другим, а наверху стояли деревья, которые голыми корнями втащили себя на эти каменные ворота, и, как ногами, ухватились за них так, что они казались растущими свободно в воздухе. И всё-таки они взлетели на эту ужасную высоту, как будто бы выросли вместе с судорожно зажатыми камнями, и стоят они там крепче, чем их беззаботные коллеги в укрощённой лесной плоскости равнинной местности. Так стояли в жизни те высокие мужи, которые через преодоление ранних трудностей и препятствий на пути ещё больше укрепились и усилились. По веткам ёлок прыгали белки, и внизу под ними гуляли жёлтые олени. Когда я вижу такое любимое аристократическое животное, я не могу постигнуть, как образованные люди находят удовольствие в том, чтобы его травить и убивать. Ведь одно такое животное было сострадательнее людей и кормило молоком исстрадавшегося Шмерценрейха, сына св. Женевьевы52.

Солнечные лучи очаровательно просвечивали сквозь густую зелень елей. Корни деревьев образовали природную лестницу. Вокруг пышные скамейки из мха; так как камни до середины подножья, обросли прекрасными моховыми растениями, похожими на светлозелёные подушки. Ласковая прохлада и мечтательное бормотание ручья. Тут и там видно, как серебрится вода, и журча обмывает обнажённые корни и волокна деревьев. Когда наклоняешься над этим хаосом, то, как будто наблюдаешь тайную историю образования растений и спокойное биение сердца горы. В некоторых местах вода выбивалась из-под камней и корней, била сильнее, образуя маленькие каскады. Тут было так хорошо сидеть. Всё бормотало и шумело. Птицы пели так прекрасно, надломленными тоской голосами, деревья шептались, как тысяча девичьих языков, и тысячью девичьих глаз казались странные горные цветы. Они тянутся к нам своими чудесными широкими, забавными, зазубренными листочками, играя, сверкают тут и там весёлые солнечные лучи, умные травы рассказывают свои зелёные сказки, это всё как будто зачаровано и становится всё таинственнее и таинственнее, древний сон оживает, возлюбленная появляется и, ах!, что же она так быстро исчезает!

Чем выше поднимаешься в горы, тем меньше и более похожи на карликов становятся ели, они кажутся всё более и более съежившимися, до того что остаются видны только брусничные и черничные кусты да горные травы. Тут стало чувствительно холоднее. Удивительные группы гранитных валунов стали чаще встречаться; эти гранитные валуны зачастую были удивительной величины. Они могли бы служить мячами, которые злые духи кидают друг другу в Вальпургиеву ночь, когда ведьмы прилетают сюда на помелах и навозных вилах и начинаются свои рискованные и гнусные забавы, как о том правдиво рассказывала кормилица, и изображали прелестные картинки о докторе Фаусте мастера Ретцша53. Да, один юный поэт, путешествующий от Берлина до Гёттингена, проезжавший в первую майскую ночь мимо Броккена, даже заметил, как некоторые литературные дамы устраивали свои эстетические чаепития на вершине Броккена, уютно читая себе вслух вечернюю газету54, а их поэтические козлята, мекая, подпрыгивали вокруг чайного стола, восхваляли универсальных гениев, и выносили всем явлениям немецкой литературы окончательный приговор; однако, когда они умудрились также автору Радклиффа и Альманзора отказать в благочестии и христианстве, волосы молодого человека стали дыбом, приведённый в ужас, я дал шпоры коню и помчался прочь. Действительно, когда поднимаешься на верхнюю часть Броккена, нельзя удержаться, чтобы не думать о забавных Блоксбергских (Броккенских) историях и о особенно великой, мистической, немецкой национальной трагедии, о докторе Фаусте. Так мне всё время казалось, будто рядом со мной карабкается чья-то лошадиная нога, и кто-то смешно пыхтит. И я думал, что Мефистофель должен также, с трудом переводя дыхание, подниматься на свою любимую гору; Без сомнения - это была очень трудная дорога, и я был рад, когда перед моим лицом предстал, наконец, долгожданный Броккенхауз.( дом на Броккене)

Этот дом, известный по многим изображениям, состоявший только лишь из одного первого этажа и расположенный на вершине горы, был построен в 1800 году графом Штольберг-Вернигероде, за счёт которого в доме содержится гостиница Стены дома - на удивление толстые из-за ветров и холодов зимой; крыша - низкая, посередине её стоит наблюдательная башнеобразная вышка, и при доме имеются два маленьких флигеля, служившие в прежнее время кровом посетителям Броккена.

Вступление в Броккенхауз вызвало во мне немного непривычные сказочные чувства. После долгого одинокого похода через ели и утёсы вдруг попадаешь в какой-то заоблачный дом; города, горы и леса остались лежать внизу, а наверху собралось странное чужое общество, которое, как это естественно в подобном месте, воспринимает. тебя, как ожидаемого сотоварища, наполовину с любопытством, наполовину безразлично. Я нашёл дом, полный гостей, и, как подобает благоразумному человеку, я думал уже о ночлеге и о неудобствах охапки соломы; умираюшим голосом потребовал я сейчас же чаю, и господин хозяин Броккена был достаточно разумен, чтобы признать во мне больного человека, который должен на ночь получить порядочную постель.Он раздобыл её в узкой комнатке, где уже обосновался один юный купец, высокий рвотный порошок в коричневом сюртуке.

В трактирном помещении уже кипело громкое веселье и возбуждение, вызванное студентами различных университетов. Одни недавно прибыли и восстанавливали силы, другие готовились в поход, шнуровали свои ранцы, вписывали свои имена в книгу гостей, получали броккенские цветы в подарок от горничных; тут щёчки были ущипнуты, было много спето, подпрыгнуто, шумно говорено, спрошено и отвечено, "хорошей погоды, счастливого пути, желаю счастья, до свиданья". Некоторые отъезжающие были нетрезвы, и от этого прекрасного состояния получат двойное удовольствие, так как пьяный всё видит вдвойне.

После доброго отдыха, я поднялся на сторожевую вышку и застал там маленького господина с двумя дамами, молодой и пожилой. Молодая дама была очень красива. Прелестная фигура, на головке с локонами блестящая шляпа из чёрного атласа с белыми перьями, трепещущими на ветру, стройное тело укутано в шёлковое чёрное одеяние так, чтобы были видны аристократические формы, и при этом открытые большие глаза, спокойно глядящие в свободный большой мир.

Когда я был ещё мальчиком, и ни о чём другом не думал, кроме как о волшебных и чудесных историях, я каждую даму со страусиными перьями на голове принимал за королеву эльфов, но если я замечал, что шлейф её платья был влажным, то считал её русалкой. С тех пор, как я узнал кое-что из истории природы, я думаю иначе: я знаю, что эти символические перья - перья глупейшей птицы, и что шлейф её одежды может быть влажным по естественным причинам. Если бы я мог видеть теми мальчишескими глазами упомянутую красавицу, в упомянутой позе на Броккене, я бы непременно подумал, что она фея горы и что она только что произнесла волшебное слово, поэтому внизу всё так волшебно выглядит. Да, при первом взгляде вниз, с высоты Броккена, всё видится нам волшебным, все стороны нашей души воспринимают новые впечатления, и эти, по большей части, разнообразные и даже противоположные впечатления связываются в нашей душе в одно большое, невысказанное, непонятное чувство. Если удастся нам в своей душе познать сущность этого чувства, то мы познаем характер горы. Этот характер - абсолютно немецкий, как в его недостатках, так и в достоинствах. Броккен -это немец. С немецкой основательностью показывает он нам, ясно и отчётливо, как будто на одной гигантской панораме, многие сотни городов, городков и деревень, лежащих, большей частью, на севере, а вокруг бесконечно простираются горы, леса, реки, равнины. Но благодаря этому, всё видится, как одна резкая, нарисованная, ярко освещённая специальная карта; глаза нигде не наслаждаются прекрасным подлинным ландшафтом; как и, мы -немецкие компиляторы55, из-за добросовестной точности, с которой мы хотим передать, всё и вся, мы никогда не можем создать что-то единственно красивое. И в горе также что-то есть по-немецки спокойное, разумнное и терпимое, именно потому, что она может так широко и ясно обозреть все вещи, И когда такая гора открывает свои огромные глаза, она может видеть много больше, чем мы, карлики, когда шарим вокруг по нему своими тупыми глазками. Многие уверяют , что Броккен - большой обыватель, и Клаудиус56 пел: "Блоксберг длинный господин мещанин".Но это -заблуждение. Своей голой головой, которая иногда покрывется белой маскарадной шапкой тумана, Броккен являет собой образ обывателя, но как и многие другие великие немцы делает он это из чистой иронии. Общеизвестно даже, что у Броккена есть непринуждённое, разгульное фантастическое время, например, первая майская ночь. В этом случае, ликуя, бросает он свою облачную шапку в воздух и с таким же успехом, как и мы, становится совершенно подлинно немецким, романтическим сумасшедшим.

Я искал удобного случая втянуть в разговор прекрасную даму, так как иной раз красотой природы наслаждешься заново, когда можешь немедленно об этом сказать. Она была не остроумна, но вдумчиво внимательна. Поистине, - благородный образ. Я имею ввиду не привычное чопорное отрицательное благородство, которое точно знает, что мы не должны делать, но, напротив, такое редкое и свободное положительное благородство, подсказывющее нам точно, что мы должны делать, и придающее нам при всей непринужденности общения высочайшую уверенность. Я обнаружил, к своему великому изумлению, у себя большие географические познания; называя любознательной красавице все имена городов, лежащих перед нами, я искал и показывал ей их на карте, которую расстелил с важной доцентской миной на каменном столе, стоявшем посредине башни. Некоторые города я не мог найти, возможно, потому, что я искал больше пальцами, чем глазами, которые ориентировались, между тем, на лицо прекрасной дамы и находили в нём виды прекраснее, чем "Ширке" и "Эленд". Это лицо относилось к таким лицам, которые никогда не раздражают, редко восхищают, но всегда нравятся. Я люблю такие лица, потому что они спокойно улыбаются моему слабо бьющемуся сердцу.

В качестве кого сопровождал этих дам маленькй господин, я не мог угадать, как мне этого ни хотелось. Это была худощавая диковинная фигура. Головка была покрыта серыми волосиками, которые тянулись через короткий лоб до зеленоватых стрекозиных глаз, круглый нос далеко выступал вперёд, а рот и подбородок, напротив робко оттянулись назад к ушам. Такие лица кажутся вылепленными из нежной жёлтой глины, из которой скульптор делает свои черновые модели; и когда узкие губы плотно сжимались, на щеках появлялись тонкие полукруглые морщины. Маленький человек не произнёс ни слова, и только тогда, когда старшая дама ему что-то дружелюбно шептала, улыбался как мопс, у которого насморк.

Та старая дама была матерью молодой, и у неё были те же благородные формы. Её глаза блуждали с болезненным мечтательным глубоким чувством, и её рот был сжат со строгим благочестием, но мне всё же казалось, он был некогда прекрасен, много смеялся, много получал поцелуев и много отвечал на них. Её лицо было похоже на кодекс полимпсест57, где сквозь старые монашеские письмена отцов церкви проступали стёртые любовные стихи древнегреческого поэта. Обе дамы были со своим спутником в этом году в Италии и рассказывали мне о разнообразных красотах Рима, Флоренции и Венеции. Мать рассказывала много о картинах Рафаэля в церкви св. Петра; дочь больше говорила об опере в театре Фениче.

Пока мы разговаривали, начало смеркаться; воздух стал ещё холоднее, солнце опустилось ниже, и площадка башни наполнилась студентами, подмастерьями и некоторыми почтенными горожанами, бывшими все без исключения с жёнами и дочерьми, и все они хотели видеть заход солнца. Это было возвышенное зрелище, призывавшее душу к молитве. Добрые четверть часа мы все стояли серьёзно и молча и смотрели, как на западе постепенно погружался прекрасный огненный шар; лица были освещены вечерней зарёй, руки непроизвольно сложены; это было так, как будто мы стояли одной тихой общиной в нефе величественного собора, и священник принёс только что тело Господне, и из органа лилась музыка вечного хорала Палестрины58.

В то время как я стоял, погружённый в благоговение, услышал я, как около меня кто-то восклицает: "Как природа во всём прекрасна!" Эти слова вырвались из полной чувства груди моего товарища по комнате, юного купца. Благодаря этому, я вернулся опять в своё деятельное настроение и был теперь в состоянии рассказывать дамам много правильного о солнечных закатах и спокойно, как будто бы ничего не случилось, проводить их в комнату. Они позволили мне ещё час побеседовать с ними. Так же как вертится Земля, наши рассуждения крутились вокруг солнца. Мать заявила, что солнце, погружённое в туман, выглядело как красная пылающая роза, которую небо галатно сбросило вниз на широко разостланную белую вуаль невесты - его любимой Земли. Дочь улыбнулась и заметила, что,чем чаще созерцаешь картины природы, тем слабее впечатление от них. Мать пыталась исправить это неверное мнение, цитируя места из "Путевых писем" Гёте59, и спросила меня, читал ли я "Вертера". Я думаю, что мы также говорили об ангорских кошках, этрусских вазах, турецких шалях, макаронах и лорде Байроне60, из стихов которого старая дама, прелестно шепелявя и вздыхая, цитировала выдержки о солнечном закате. Юная дама не понимала английского языка, но хотела познакомиться с этими стихами, и я рекомендовал ей переводы моей прекрасной остроумной землячки баронессы Элизы фон Гогенхаузе61,и при таком удобном случае не приминул позаботиться о молодой даме, предостерегая её от безбожия, чёрствости, безнадёжности, и небо знает, от чего ещё, Байрона.

После этого занятия пошёл я ещё гулять на Броккен, так как там никогда не бывает совсем темно. Туман был не густой, и я видел очертания двух холмов, которые назывались "Алтарь ведьм" и "Кафедра чёрта". Я выстрелил из своих пистолетов, но эхо даже не отозвалось. Вдруг я услышал знакомые голоса и почувствовал, что меня обнимают и целуют. Это были мои земляки, оставившие Гёттинген четырьмя днями позже и сильно удивленные тем, что застали меня одного на Блоксберге. Тут были рассказы, удивления и договорённости, смех и воспоминания, и в душе мы находились опять в нашей учебной Сибири, где культура так высока, что медведи, привязанные в трактирах, и соболя желают охотникам хорошего вечера. ( Здесь игра слов: den Bären anbinden - привязать медведя, а также - взять в долг)

В большой комнате был накрыт поздний обед. Длинный стол с двумя рядами голодных студентов. В начале - привычные университетские разговоры: дуэли, дуэли и опять дуэли. Общество состояло, главным образом, из галлейцев, и Галле был, поэтому главным предметом обсуждения. Была выяснена и освещена вся подноготная надворного советника Шютца62. Дальше рассказывали, что последний торжественный приём у короля Кипра был блестящим, что король выбрал своим приемником незаконного сына, что он также обвенчался с незаконнорожденной лихтенштейнской принцессой, и, что он дал отставку своей официальной фаворитке, что все успокоенные министерства плакали согласно инструкциям. Мне, вероятно не надо напоминать, что обсуждали достоинства галльского пива63. Позже сюда пришли два китайца из Тапета, которые два года назад показывались в Берлине, и теперь в Галле они будут представлены в качестве приват-доцентов китайской эстетики. Здесь отпускались остроты. Предложили, к примеру, случай: один немец показывается в Китае за деньги, и с этой целью выпускает анонс ,в котором мандарины Чунг-Чанг и Хи-Ха-Хо, подтверждают, что он - истинный немец, и в дальнейшем перечисляют все его фокусы, состоящие, главным образом, из философствования, табакокурения и терпения, и в конце концов, было замечено, что в двенадцать часов, (время, предназначенное для кормления), запрещается приводить с собой собак, чтобы они не хватали у бедного немца лучшие куски.

Один молодой член студенческой корпорации, который на Очищении был в Берлине, говорил много об этом городе, но при этом слишком однобоко. Он посетил ресторан Визоцки64, где показывались фокусы, и театр; об обоих он судил неверно: "Поспешно юность произносит слово, которым нужно бережно владеть" и т.д. Он говорил о затратах на гардероб актёров, об актёрских скандалах и т.д. Юноша не знал, что в Берлине вообще ценится больше всего видимость дела, что подтверждает банальная фраза: "это исчерпывающе", и что эта показная роскошь свидетельствует о процветании подмостков, и что директор65 самым лучшим образом заботится об "окраске усов и бород, с которыми будет играться роль", о верности костюмов, которые уточнены присяжными историками и шьются ообразованными портными. И это - обязательно!. Потому что, если бы Мария Стюарт одела передник времён королевы Анны, то банкир Христиан Гумпель66 был бы в праве оплакать потерю всех иллюзий; и если бы лорд Берли одел по ошибке брюки Генриха Четвёртого, то военная советница фон Штейнцопф, урождённая Лилиенталь, целый вечер не спускала бы глаз с этого анахронизма. Такая обманчивая точность генерал-интенданта распространяется не только на фартуки и брюки, но также и на противоречивые персонажы. Так будущий Отелло должен быть сыгран настояшим мавром, которого профессор Лихтенштейн67 выписал из Африки для этой цели; в "Ненависти и раскаянии человека" Коцебу будущую Евлалию должна играть подлинная бабёнка, Петер должен был быть сыгран действительно глупым мальчишкой, и Незнакомец - настоящим тайным рогоносцем, причём всех троих не надо выписывать из Африки. Но вышеупомянутый юноша не тоько плохо понял обстоятельства берлинской постановки, он ещё меньше заметил, что опера Спонтини68 "Янычар" с её литаврами, слонами, тромбонами и тамтамами служит героическим средством поднять нашему изнемогающему народу воинственный дух, средство, которое и Платон69, и Цицерон70 уже давно лукаво рекомендовали государству. Но меньше всего молодой человек понял дипломатический смысл балета. С трудом доказал я ему, что в ногах Гоге больше политики , чем в голове Бухгольца, что все его танцевальные пируэты обозначают дипломатические переговоры, что каждое его движение имеет политическое значение, так. например: когда он тоскующе наклоняется вперёд и раскидывает руки, он имеет ввиду наш кабинет(министров); что, когда он вертится сотни раз на одной ноге, не сдвинувшись с места, он думает о нашем бундестаге; что у него на уме маленькие князья, когда он с переплетёнными ногами семенит вокруг себя; что он олицетворяет собой европейское равновесие, когда, как пьяный, качается туда-сюда; что он намекает на Конгресс, когда его руки, свёрнутые в клубок поглощают одна другую; и, наконец, как наш слишком большой друг на востоке, он постепенно выпрямляясь, поднимается в высоту, в этом положении надолго замирает и вдруг совершает ужасающие прыжки. У молодого человека пелена упала с глаз, и теперь он понял, почему танцовщик получает большее вознограждение, чем большие поэты, почему балет в дипломатическом корпусе является неистощимым предметом для разговора, и почему прекрасная балерина лично беседует с министром, который, верно, день и ночь неутомимо старается сделать её восприимчивой к своей политической системе. О, Апис! Как велико количество всё понимающих людей на свете, и, как мало их среди посетителей театра! Здесь тупой народ глазеет, удивляется прыжкам и поворотам и изучает анатомию по позам Лемье, аплодирует прыжкам Рёниш и болтает о грации, гармонии и бёдрах, не замечая, что в танцевальном шифре у него перед глазами судьба немецкого народа.

В то время как подобные разговоры перелетали с предмета на предмет, участники его не теряли из виду свою пользу и честно, отдавая должное огромным блюдам, набивали рты мясом и картофелем и ели с большим аппетитом. Тем не менее, еда была плохой. Я заметил это вскользь моему соседу, но он с акцентом, выдававшем в нём швейцарца, совсем невежливо мне ответил, что мы, немцы, незнакомы, как с истинной свободой, так и с истинной умеренностью. Я пожал плечами и заметил, что настоящие княжеские прислужники и придворные кондитеры, главным образом, швейцарцы, их так всюду и называют, и что теперешние швецарские герои свободы, которые так много болтают перед публикой о политической храбрости, всюду выбегают вперёд, как зайцы, на общественных ярмарках, стреляют из пистолетов, приводя в изумление своей смелостью всех крестьянских детей, и всё-таки они - зайцы.

Сын Альп явно не был зол, высказывая своё мнение: -"толстый человек, следовательно, добрый человек",-сказал Сервантес. Но мой сосед с другой стороны, один грейфсвальдец, был очень задет этими высказываниями; он торжественно уверял, что немецкая, активность, энергия и наивность ещё не погасла, грозно бил себя в грудь и опустошил ужасающий бокал пшеничного пива. Швейцарец пробормотал: "Ну! Ну!" Чем умиротворённее он говорил, тем яростнее грейфсвальдец лез в бутылку. Он был человек из тех времён, когда у вшей были хорошие дни, а цирюльники боялись умереть от голода. У него были свисающие вниз, длинные волосы, он носил рыцарский берет, чёрный старонемецкий китель, неопрятную рубашку, исполнявшую одновременно роль жилета, под ней висел медальон с пучком волос лошади Блюхера. Он выглядел дураком в натуральную величину, Я люблю позабавиться во время ужина, поэтому я впутался в патриотические споры. Он считал, что Германия должна была быть разделена на тридцать три области. Я же, напротив, утверждал, что должны быть сорок восемь частей, и тогда можно было бы создать систематический справочник по Германии, тем более необходимо связать жизнь с наукой. Мой друг, грейфсвальдец, был также немецким бардом, и как он мне доверительно сообщил, работал он над одним национально-героическим стихотворением, прославляющим Германна и его битву. Я дал несколько полезных советов для сочинения этого эпоса. Я обратил его внимание на то, что он мог бы трясины и чащи тевтонских лесов изобразить очень живописно с помощью водянистых и ухабистых стихов, и было бы патриотичным нюансом, если бы Варус и остальные римляне несли бы громкий вздор. Я надеялся, что эта уловка ему таким же образом поможет в достижении рискованнейшей иллюзии, как и другим берлинским поэтам.

За нашим столом становилось всё шумнее и уютнее, вино вытеснило пиво, испускал пар пунцовый крюшон, много было выпито на брудершафт и пропето. Звучал старый "Ландесфатер", чудесные песни В. Мюллера, а также Рюккерта и Уланда и т.д. Прекрасные мелодии Метфесселя. Но лучше всего звучали немецкие слова нашего Арндта, "Бог, создал железо, чтобы не было рабов." И снаружи бушевало так, как будто старая гора пела с нами вместе, и некоторые шатающиеся друзья прямо утверждали, что она трясла своей лысой головой, и из-за этого наша комната качается взад-вперёд,. Бутылки пустели, а головы наполнялись. Один мычал, другой пел фальцетом, третий декламировал из "Вины", четвёртый говорил на латыни, пятый проповедовал умеренность, а шестой стоял на стуле и читал лекцию: "Мои господа! Земля- это круглый вал, люди, видимо, просто разбросаны по нему одинокими гвоздиками, но вал крутится, гвоздики толкаются туда-сюда, звенят, одни - часто, другие -редко, и это создаёт волшебную сложную музыку, которая зовётся мировой историей. Итак, сначала мы разговариваем о музыке, потом о мире и, наконец, об истории, но последнюю мы делим на позитив и шпанские мушки." И всё это произносилось дальше со смыслом и без смысла. Один непринуждённый меклербуржец, который, блаженно улыбаясь, погрузил нос в стакан с пуншем, заметил, что он чувствует себя так, как будто стоит в театральном буфете в Шверине! Другой держал стакан с вином, как перспективу, перед глазами и кажется, рассматривал нас внимательно сквозь него, в то время, как красное вино бежало по его щекам прямо в выступающую вперёд пасть. Грейфсвальдец, вдруг воодушевившись, бросился мне на грудь и ликующе воскликнул: "О, пойми, меня, я любим, я счастлив, я снова буду любить, И, разрази меня Бог, она - образованная девушка, у неё полная грудь, она носит белое платье и играет на рояле!" - И швейцарец плакал, нежно целовал мою руку и всё время стонал: "О, Бебели! О, Бебели!"

Среди этого хаотичного движения, где тарелки танцевали, а стаканы учились летать, напротив меня сидели два юноши, прекрасные и бледные, как мраморные статуи, один из которых был больше похож на Адониса, а другой - на Аполлона. Едва был заметен лёгкий розовый отсвет, которым вино окрасило их щёки. С бесконечной любовью смотрели они друг на друга, как если бы один мог читать в глазах другого, и в этих глазах что-то сверкало так, как будто туда упало несколько светящихся капель из той чаши, полной пылающей любви, которую благословенные ангелы переносят от одной звезды к другой. Они говорили тихими, трепещущими от страстной тоски голосами, и это были печальные истории, из которых наружу прорывался звук удивительной боли. " Лора теперь тоже мертва", - сказал один из них и вздохнул, а после паузы рассказал об одной девушке из Галле, что была влюблена в одного студента, и когда он оставил Галле, ни с кем больше не разговаривала, ела совсем немного, плакала день и ночь и всё время смотрела на канарейку, которую её возлюбленный однажды подарил ей. "Птица умерла, а скоро умерла и Лора", - так закончил он свой рассказ, и оба юноши опять замолчали и вздохнули оттого, что их сердца хотели разорваться. Наконец другой сказал: "Моя душа печальна! Пойдём в тёмную ночь. Я хочу вдохнуть лёгкое дуновение облаков и свет луны. Товарищ моей печали! Я люблю тебя, твои слова звучат как шелест тростника, как скользящий поток, они откликаются вопреки всему в моей груди, но душа моя печальна!".

Тут оба юноши поднялись, один положил руку на затылок другого, и они оставили бушующую комнату. Я последовал за ними и видел, как они вошли в тёмную каморку, где один из них вместо окна открыл большой платяной шкаф, как оба остановились перед ним, одержимо простёрли руки к нему и попеременно говорили. "Дуновения сумрачной ночи,-кричал один, - как освежающе холодите вы мои щёки! Как любовно играете вы с моими трепещущими локонами! Я стою на облачной вершине горы, подо мной лежат спящие города людей, и блестит голубая вода. Чу! Там внизу, в долине, шумят ели! Там, над холмами, как туман, проносятся души отцов. О, если бы я мог нестись с ними на облачном коне через штормовую ночь, над волнующимся морем, вверх, к звёздам.! Но, ах! я обременён горем, и душа моя печальна!"- Другой юноша также простёр свои руки со страстной тоской к шкафу. Слёзы струились из его глаз и он, приняв жёлтые кожаные панталоны за луну, говорил меланхолично, щемящим душу голосом: "Прекрасна ты, дочь неба! Чарует покой твоего лица! Ты шествуешь по небу в прелести своей! Звёзды следуют твоей голубой тропой на восток. При виде тебя радуются тучи, и проясняется их хмурый вид. Кто сравнится с тобой на небе, создание ночи? В твоём присутствии звёзды стыдятся и отводят свои зелёные искристые глаза. Куда же утром, когда блекнет твоё лицо, бежишь ты со своей тропы? Может быть, есть у тебя, как и у меня, свой Галле? Живёшь ли ты в тени своей печали? Упали ли твои сёстры с неба? Вы, проводившие со мной ночь, вас нет больше? Да, они упали вниз, о, прекрасный свет, и ты часто прячешься, чтобы скорбеть по ним. Но придёт такая ночь, когда ты также уйдёшь и оставишь там наверху свою голубую тропу. Звёзды., которых устыдило сначала твоё присутствие, снова поднимут свои головы и возрадуются. Теперь ты одета в своё сияющее великолепие и смотришь вниз из небесных ворот. Порви облака, о, ветер, затем , чтобы создание ночи могло светить, и поросшие кустами горы засияли, и море покатило бы в небесном свете свои пенистые волны!"

Один хорошо мне известный, не очень тощий друг, больше пивший,чем евший, тем не менее проглотивший сегодня за ужином, как обычно, порцию говядины, которой можно было бы накормить шесть лейтенантов гвардии и одного невинного ребёнка, пришёл в слишком хорошее расположение духа, из-за чего совсем , как свинья, промчался мимо, неделикатно толкнул двух элегических друзей в шкаф, громыхнул дверью дома и начал орудовать снаружи, ужасно безобразничая. Шум в зале стал сбивчивее и глупее, Оба юноши в шкафу причитали и стенали. Они будто бы лежали разбитые у подножия горы; из горлышка бутылки лилось благородное красное вино, они поливали себя им попеременно, и один сказал другому:" Живи, счастливо! Я чувствую, что я истекаю кровью. Зачем будишь ты меня, весенний воздух! Ты ласкаешь меня и говоришь: я окроплю тебя каплями небесной росы. Но уже близится время моего увядания, приближается ураган, который сбросит вниз мои листья! Завтра придет путник, придёт тот, кто видел меня в красоте моей, будет искать меня глазами в поле, но не найдёт меня."- Но всё неистовее бушевал хорошо знакомый бас, который с той стороны двери под брань и радостное ликование кощунственно жаловался, что на всей тёмной Веендерштрассе не горит ни один фонарь, и даже нельзя увидеть, кому ты разбил оконное стекло.

Я могу много выпить, - скромность не позволяет мне назвать количество бутылок, - и, поэтому в довольно кондиционной форме проследовал я в свою спальню. Юный купец уже лежал в постели в своем белом, как мел, ночном колпаке и шафраново-жёлтой кофте из полезной для здоровья фланели. Он ещё не спал и искал возможность завязать со мной разговор. Он был из Франкфурта- на-Майне и заговорил, следовательно, тотчас об евреях, которые растеряли всё благородство и чувство красоты и продают английские товары на 25% ниже их фабричной стоимости. Мне очень захотелось слегка помистифицировать его; поэтому я сказал ему, что я лунатик и должен был бы заранее извиниться на тот случай, если я побеспокою его во сне. Поэтому бедный человек, как он сообщил мне на другой день, всю ночь не спал: он боялся, что в лунатическом состоянии, я могу сотворить какую-нибудь неприятность с моим пистолетом, лежащим у моей кровати. По-настоящему мне было немногим лучше, чем ему: я очень плохо спал. Видел беспорядочное нагромождение жутких фантастических картин. Музыкальный фрагмент из Дантова "Ада"... Под конец мне привидилась постановка одной юридической оперы, "Фалькидия", либретто Ганса, музыка Спонтини. Безумный сон: Римский форум великолепно сиял, Сервий Ассинус Гёшинус, как претор - на своём стуле, отбросив гордыми складками тогу, лил громыхающие речитативы; Маркус Туллиус Элверус, как наследная примадонна, со всей своей милой женственностью пел пылающую любовью блестящую арию "Каждый римский гражданин"" загримированные в кирпичнокрасное референты мычали, как хор несовершеннолетних, одетые, как гении, в трико телесного цвета приват-доценты танцевали, как доюстинианский балет, и увенчивали цветами двенадцать таблиц; Под раскаты грома и сверкание молний поднялся из земли оскорблённый дух римского законодательства, появились литавры, тамтамы, движущиеся огни, "на всех основаниях"(cum omni kausa - лат)

Из этого шума меня вытащил хозяин Броккена, разбудив, с тем, чтобы я увидел восход солнца. На башне я нашёл уже несколько ожидающих, потирающих холодные руки, другие же с ещё сонными глазами шатались тут же. Наконец тихое вчерашнее общество установилось и собралось, и мы молча смотрели, как маленький карминово-красный шар всходил на горизонте, распространился зимний сумеречный свет, горы плыли, как в белом волнующемся море, только их голые вершины были отчётливо видны и выдвинулись вперёд так, что мне казалось, я стою на маленьком холме, посреди затопленной равнины, где, то здесь, то там выступают сухие пласты земли. И, чтобы удержать словами виденное и прочувствованное, изобразил я это в следующем стихотворении.


На востоке уже светает,

В светлой дымке солнце встаёт,

И далекой горы вершина

Как в море тумана плывёт.


Сапоги б я имел, скороходы,

Я б быстрее ветра помчался,

Через горную эту вершину

В миг до милой крошки добрался.


У кроватки, где она дремлет,

Я бы полог откинул неслышно,

Губ коснулся бы поцелуем

И послушал, как она дышит.


И ещё прошептал бы в ушко:

"И во сне не забудь, родная,

Что мы любим с тобой друг друга

И друг друга не потеряем.


Между тем моя тоска по завтраку была также огромна, и, сказав моим дамам несколько любезностей, я поспешил вниз, чтобы в тёплой комнате выпить кофе. Это было необходимо. В моём желудке было так пусто, как в Госларской церкви св. Стефана. Но вместе с этим арабским напиткам заструился по моим жилам тёплый восток, восточные розы окружали меня своим ароматом, сладко пели соловьи, студенты превратились в верблюдов, броккенские горничные, с их огненными взглядами, были гуриями, филистерские носы стали минаретами и т.д.

Книга, что лежала около меня, была не Кораном. Правда, в ней содержалось довольно много бессмыслицы. Это была, так называемая, книга Броккена, куда путешественники, поднявшиеся на гору, вписывали свои имена и, большинство, ещё некоторые мысли, и за неимением таковых, чувства. Многие запечатлели их даже в виршах. По этой книге было видно, как ужасно, если обывательская свита при удобном случае, как, например, здесь на Броккене, пытается создать что-нибудь поэтическое. Дворец принца Паллагония. не содержал так много пошлостей, как эта книга, где нашли приют господа акцизные сборщики, блистающие своими заплесневелыми высокими чувствами, конторские мальчики, с их душевными патетическими излияниями, революционные старонемецкие дилетанты, с их кружением на месте, берлинские школьные учителя, с их несчастными восторженными фразами и т.д. Господин Иоганнес Гагель хочет показать себя писателем. Здесь описано королевское великолепие восхода солнца; там - жалобы на плохую погоду, на обманутые ожидания, на туман, закрывающий весь вид. "Шёл вверх - на горе туман, шёл вниз - в голове туман!"- эту постоянную шутку можно услышать, повторенной сотни раз.

Вся книга пропахла пивом, сыром и табаком; кажется, что читаешь роман Клаурена.

В то время, как я пил упомянутый кофе и листал книгу Броккена, вошёл швейцарец с очень румяными щеками и, полный воодушевления, он рассказал о том возвышенном зрелище, которым он наслаждался наверху башни, когда чистый спокойный свет солнца, как символ правды, боролся с ночным туманом, что, казалось будто это - битва духов, где сердитые великаны протягивали свои длинные мечи, закалённые рыцари на вздыбившихся скакунах, трепещущие знамёна , фантастические образы зверей возникали из дикой сутолоки, наконец всё свилось вместе в сумасшедшем искажении, становилось всё бледнее, бледнее, расплылось и совсем исчезло. Эти напыщенные явления природы я пропустил, и если дойдёт дело до исследования, то я клятвенно могу заверить, что я об этом знаю не больше, чем о вкусе хорошего чёрного кофе. Ах, я был виноват, что забыл свою прекрасную даму, и теперь она перед дверью с матерью и их спутником готовилась сесть в экипаж. У меня едва хватило времени поспешить к ним и заверить их, что сейчас холодно.Она, казалось, была недовольна тем, что я не пришёл раньше, но скоро я разгладил сердитые морщины её прекрасного лба, подарив ей чудесный цветок, который я сорвал днём раньше с опасностью для жизни с одной отвесной скалы. Мать жаждала знать название цветка, словно она считала неприличным то, что дочь прикрепила к груди незнакомый цветок, так как цветок, действительно, оказался на этом, вызывающем зависть, месте, о котором ещё вчера он не мог и мечтать на своей одинокой вершине. Их молчаливый спутник открыл рот один раз, когда сосчитал тычинки цветка и сказал сухо: "Он принадлежит к восьмому классу".

Меня всегда сердило, когда я видел, что любимые цветы Бога, как и нас, раскладывают по ящикам и после одинаковых формальностей делят по тычинкам. Должна быть только одна классификация, а именно, следуя предложению Теофраста, цветы надо классифицировать по их душе, то есть по так называемому аромату. Что касается меня, то у меня есть своя собственная система, по которой я всё классифицирую в естествознании: что можно есть, и что есть нельзя.

Тем не менее, старой даме была не так мало известна загадочная природа цветов, и она выдала непроизвольно, что она получает радость только от цветов, растущих в саду или в горшках, что в её грудь проникает тихое болезненное чувство, когда она видит сломанный цветок - как будто она видит настоящее тело, сломанное прелестное тело цветка, его увядшую головку, печально свисающую вниз; он ей кажется телом мёртвого ребёнка. Дама была почти испугана действием своего замечания, и моей заботой было разогнать её печаль некоторыми вольтеровскими стихами. Как пара французских слов могут вернуть нас назад, в обычное состояние! Мы улыбнулись, руки были расцелованы, я был награжден милостивой улыбкой, лошади заржали и экипаж медленно и затруднённо пополз, трясясь, под гору.

Тем временем студенты начали готовиться к отъезду, рюкзаки были зашнурованы, счета, сверх всех ожиданий, довольно маленькие, оплачены; приветливые горничные, на лицах которых были видны следы счастливой любви, приносили, как принято, букетики броккенских цветов, помогали прикреплять их на шляпы, получали гонорары или поцелуями, или грошами, и так мы все спустились с горы, причём, некоторые, как швейцарец и грейфсвальдец направились к Ширке, другие же, примерно двадцать человек,, причём это были мои земляки и я, руководимые проводником пошли через так назывемые снежные впадины на Ильзебург.

Мы неслись, сломя голову. Галлешские студенты маршировали быстрее австрийских ополченцов. Не успел я оглянуться, как лысая часть горы, усыпанная отдельными группами камней оказалась за нами, и мы шли сквозь еловый лес, который я видел накануне. Солнце лило уже свои праздничные лучи и освещало комичных пёстро одетых буршей (студентов- прим. перев.), которые бодро пёрли через чашу, там исчезали, тут появлялись, бежали по лежащим поперёк болота стволам деревьев, карабкались по обрывистому склону, по вьющимся корням деревьев, кричали в забавной тональности сверху и, таким же образом получали весёлый ответ от чирикающих лесных птиц, от шелестящих елей, от невидимых журчащих лесных родников и от звонкого эха. Когда собираются вместе весёлая юность и природа, они так радуются друг другу.

Чем глубже мы спускались вниз, тем приятнее шумели подземные воды, то тут , то там под горной породой и горными выступами, под мелким кустарником они выпускали блики наружу, и, казалось, тайно подслушивали, можно ли выйти на свет, и, наконец, одна маленькая волна решительно выпрыгнула наверх. Тут происходило обычное явление: один смельчак начал что-то, и большая свита колеблющихся, вдруг, к своему собственному изумлению, набралась смелости и поторопилась объединиться с первым. Множество других родников теперь торопливо выбралось из своих укрытий, соединилось с первым выпрыгнувшим, и вскоре уже вместе они образовали довольно значительный ручеёк, который многочисленными водопадами и чудесными водоворотами низвергнулся в долину, и это была уже Ильзе, милая сладкая Ильзе. Она прорывается через благословенную долину, по обе стороны которой горы поднимались постепенно всё выше, они поросли до самого подножия буками , дубами и привычными лиственнным кустарником, а не елями и другими хвойными деревьями. Если в Нижнем Гарце, как называют восточный склон Броккена, господствуют лиственные деревья, то на противоположном западном склоне Броккена, который, действительно, выше, в Верхнем Гарце, природные условия больше пригодны для хвойных пород.

Не поддаётся описанию, с какой весёлостью, простодушием и грацией опрокидывает Ильзе причудливые куски скал, попадавшиеся ей на пути её бега, так что вода или дико шипит, или, пенясь, льётся из всевозможных каменных щелей, как из бешеного кувшина ,чистой дугой низвергается вниз и опять семенит, как девочка по мелким камням. Да, легенда права, Ильза, действительно, принцесса, которая расцветая и смеясь сбегает под гору. Как сверкает в солнечном сиянии её белое платье! Как трепещут на ветру её серебряные нагрудные ленты! Как искрятся и блестят её брилльянты! Высокие буки стоят здесь, похожие на серьёзных отцов, которые украдкой смотрят, улабаясь, на шалости любимого дитяти; белые берёзы, качаясь с удовольствием и, в то же время боязливо, как любящие тётки, наблюдают за рискованными прыжками; гордый дуб смотрит на это, как сердитый дядя, который должен оплатить хорошую погоду; птички приветствуют её успех, цветы на берегу, шепчут нежно: "О, возьми нас, возьми нас с собой, любимая сестрёнка!" - но весёлая девчонка прыгает неудержимо дальше, и вдруг она захватывет мечтательного поэта, и льётся на меня сверху цветочный дождь звенящих лучей и светящегося звона, В мои чувства проникло это громкое великолепие, и я слышал только ещё сладкий голос флейты.


Я здесь принцесса Ильзе,

В Ильзенштейне должна я жить.

Приглашаю тебя в мой замок,

Чтоб блаженство тебе подарить.


Твою голову светлой волною

Щедро могу окропить,

Чтоб душевную боль и заботы

Ты смог навсегда забыть.


Головой на груди моей белой

Ты должен лежать и мечтать

О сказочном дивном восторге,

Какой я могу тебе дать.


Целовала б тебя и ласкала,

Отдала бы тебе всё, что есть,

Как императору Генриху,

Что умер когда-то здесь.


Мёртвые не проснутся...

Только живущий живёт,

Я жизнью полна и прекрасна,

И счастливо сердце поёт.


От того моё сердце трепещет,

Что хрустальный мой замок звенит,

И все, кто есть в этом зале,

В танце, ликуя, летит.


Шуршат блестящие шлейфы,

Железные шпоры звенят,

Гномы яростно бьют в литавры

И громко в трубы трубят.


Обовью я тебя руками

И, как Генриху, уши закрою,

Чтоб не слышал трубные звуки,

Чтобы быть нам вдвоём с тобою.


Чувствуешь бесконечное блаженство, если мировые явления сливаются с нашим мироощущением, зелёные деревья, и мысли, птичье пение и печаль, голубизна неба, воспоминания и запах травы сплетаются в сладкие арабески. Женшины знакомы с этим чувством лучше всех, и поэтому на их губах появляется прелестная недоверчивая улыбка, когда мы с ученической гордостью восхваляем нашу логику, очаровательно делим всё на объективное и субъективное, когда мы заполняем наши головы тысячами аптечных ящиков: в одном - разум, во-втором - здравый рассудок, в-третьем - шутки остроумные,- в-четвёртом - плохие шутки и, в-пятом - вовсе ничего, в этом и есть идея.

Бредя, как во сне, я почти не заметил, что мы оставили низину долины Ильзе и опять поднялись в гору. Подъем был очень крут и утомителен, и многие из нас едва дышали. Но, как наш покойный кузен, похороненный в Мёльне, мы уже думали о спуске с горы и становились, таким образом, веселей. Наконец, достигли мы Ильзенштейна.

Это была чудовищная гранитная скала, долго и дерзко поднимающаяся из глубины. С трёх сторон её окружают высокие, поросшие лесом горы, но четвёртая, северная сторона - свободна, и отсюда были видны расположенные внизу, далеко в долине, Ильзенбург и Ильзе. На башнеобразной вершине скалы стоял большой железный крест, и при необходимости, там имелось место для четырёх человеческих ног.

Как природа ныне с фантастическим очарованием, расположением и формой украшает Ильзенштейн, так и легенда изливает на Ильзе розовый свет. Повествует Готтшальк: "Рассказывают, здесь стоял один заколдованный замок, в нём жила богатая, прекрасная принцесса Ильзе, которая каждое утро, по сей день, купается в реке Ильзе; и тот счастливец который угадает правильно время и место встречи с ней перед скалой, где стоит её замок, будет введён в него и по королевски награждён!" Иные же рассказывают прелестную историю о любви фройлейн Ильзе и рыцаря фон Вестенберга, которую один наш известный поэт романтично воспел в "Вечерней газете". Третьи рассказывают опять иначе: Это, вероятно, был древнесаксонский император Генрих, проводивший свой императорский досуг с прекрасной феей воды Ильзе в её зачарованном скалистом замке. Один новый писатель, его благородие, господин Ниман, написавший путеводитель по Гарцу, где он с похвальным усердием сообщал нам о высоте горных вершин, отклонениях магнитной стрелки, о долгах городов и тому подобное, утверждал, что рассказы о прекрасной принцессе Ильзе - выдумки:" Так говорят все эти люди, которым такие принцессы никогда не являлись, но мы , к кому прекрасные дамы более благосклонны, знаем это лучше. Император Генрих также это знал. Неслучайно древнесаксонские императоры так долго обретались в родном Гарце. Следует только перелистать прекрасную "Люненбургскую хронику", где добрые старые господа изображены на чудесных простодушных гравюрах, закованные в броню, на своих боевых конях , в священной императорской короне на голове, с мечом и скипетром в крепких руках; и на дорогих, с бородками клином, лицах можно отчётливо прочитать, как часто они тосковали по сладким для их сердцец принцессам Гарца и по уютным лесам Гарца, когда они были на чужбине, в лимонной и богатой ядом Италии, где они и их наследники так часто соблазнялись желанием назваться римскими императорами, подлинно немецкая страсть к титулам, отчего приходили к гибели и императоры и империи.

Я советую каждому, кто встанет на вершину Ильзенштейна, думать не о императорах и империях, и не о прекрасной Ильзе, а только о своих ногах. Так как, когда я там стоял, заблудившись в мыслях, услышал я вдруг подземную музыку волшебного замка и увидел, как горы стали на голову, а красные черепичные крыши Ильзенбурга начали танцевать, и зеленые деревья летали вокруг в голубом воздухе: это голубое и зеленое вертелось перед глазами, и, определённо, на меня наехало головокружение, я бы упал в пропасть, если бы инстинктивно не ухватился крепко за железный крест. Что я это сделал, находясь в смертельно рискованном положении, мне никто не поставит в вину

"Путешествие на Гарц" есть и остаётся фрагментом, пёстрые нити которого, так прелестно сплетённые, в одно целое, как будто обрезаны ножницами неумолимых парок. Может быть, я вплету это в дальнейшем в будущие песни, и то, о чём я сейчас убого молчу, будет потом полностью выражено Наконец выйдет наружу то, что в первый раз когда-то и где-то было высказано, если это вообще было высказано. Пусть отдельные труды всегда остаются фрагментами, лишь бы они производили впечатление единого целого. С помощью такого соединения я хотел исправить эту неполноценность, проскальзывающую тут и там, чтоб неровности были сглажены, а излишняя горечь смягчилась. Это чувствовалось, быть может, уже на первых страницах "Путешествия на Гарц", но оно бы произвело менее кислое впечатление, если бы я в другом месте, кроме негодования против Гёттингена, ставшее еще большим, когда я его высказал, дал понять, что оно не так велико, как велико уважение, которое я испытываю к нескольким индивидуумам, там живущим. И почему я должен об этом умалчивать,? Я совершенно по-особому думаю здесь о том, очень дорогом человеке, который уже в давние времена так дружественно принял меня и привил мне искреннюю любовь к изучению истории и позднее поддерживал во мне эту склонность, благодаря чему мой дух успокоился и направился по дороге бодрости и жизнерадостности; он дал спасительное направление моему мужеству и вообще научил меня находить то утешение в моих исторических исследованиях, без чего я никогда бы не перенёс мучительные явления повседневности. Я говорю о Георге Сарториусе, великом исследователе истории и человеке, глаза которого звёздами освещают наши тёмные времена, и радушное сердце, которого открыто для всех чужих горестей и радостей, для тревог нищего и короля и для последних вздохов погибающих народов и их Богов.

Я не могу здесь не заметить, что Верхний Гарц, та часть Гарца, вплоть до долины Ильзе описанная мною, не выглядит таким же отрадным, каким предстал передо мной романтичный, живописный Нижний Гарц; и в его дико-каменистой хвойной красоте он сильно контрастирует с Верхним Гарцем; так же, как три живописные долины трёх рек: Ильзе, Боде и Зельке невероятно привлекательно контрастируют друг с другом, если представляешь характер каждой долины персонифицировано. Это как бы три женских образа, о которых не так легко решить, какая из них прекраснее.

О любимой сладкой Ильзе и, как ласково и мило она меня принимала, я уже говорил и пел. Сумрачная красавица Боде приняла меня не так милостиво, и когда я её увидел в кузнечно-темном Рюбеланде, она выглядела очень ворчливой и куталась в серебристую дождевую фату. Но она сбросила её с горячей любовью, когда я достиг высоты Росстраппе, её облик сиял мне солнечным великолепием, и все черты её дышали колоссальной нежностью, из побеждённой скалистой груди вырывались страстные вздохи и нежные мелодичные звуки печали. Менее очаровательной, но более весёлой показалась мне прекрасная Зельке, красивая любезная дама, благородная простота и весёлое спокойствие которой исключают сентиментальную фамильярность, но чья полузаметная улыбка выдаёт её игривые чувства; и этому я хочу приписать то, что меня в долине Зельке преследовали всякие мелкие неприятности: когда я хотел перепрыгнуть реку, я свалился в самую середину, потом, когда я менял мокрые башмаки на туфли , одну из них я выронил из рук, вернее обронил с ноги, ветер снёс с моей головы фуражку, а лесные колючки искромсали мне ноги, и, к сожалению, так шло и дальше. Кстати, все эти неприятности я прощаю охотно прекрасной даме, ибо она - прекрасна. И теперь стоит она перед моим воображением во всей своей тихой прелести и, кажется, говорит: "Когда я смеюсь, то думаю, что это нравится вам, и потому я прошу, воспойте меня." Величественная Боде таким же образом выходит вперёд в моих воспоминаниях, и её тёмные глаза говорят: "Ты равен мне и в гордости и в боли, и я хочу, чтобы ты меня любил." Прекрасная Ильзе также приходит, припрыгивая, с изящным, очаровывающим выражением лица, такой же статью и движениями; она во всём подобна прелестному существу, приводящему в восторг мои грёзы, и совсем, как та, она смотрит на меня с неотразимым безразличием и одновременно так искренно, так вечно, так прозрачно правдиво. - Ныне, я - Парис, три богини стоят передо мною, и я отдаю яблоко прекрасной Ильзе.

Сегодня - первое мая.; как море жизни течёт весна по земле, белая цветущая пена висит ещё на деревьях, далёкий тёплый блеск весеннией дымки распространяется вокруг; в городе радостно сверкают мокрые окна домов, на крышах опять воробьи вьют свои гнёздышки, по улице бродят люди и удивляются, что воздух так упоителен, и что у них самих такое причудливое настроение; пёстрые поселянки несут букеты фиалок, сироты в своих голубых курточках и со своими дорогими внебрачными лицами тащатся через Юнгфернштейг и радуются так, как будто сегодня обретут отца; нищий на мосту смотрит так весело, как будто выиграл большой приз; даже чёрному, ешё неповешенному маклеру, бегущему со своим жульническим мануфактурно-товарным лицом сияет солнце своими терпимыми лучами, - я же хочу уйти за городские ворота.

Сегодня первое мая, и я думаю о тебе, прекрасная Ильзе, - или я должен назвать тебя "Агнес", потому что это имя тебе больше всего нравится? - я думаю о тебе, и я хотел бы смотреть опять, как ты, сверкая, сбегаешь с горы. Но больше всего я хотел бы стоять внизу и ловить тебя в свои руки. - Это прекрасный день! Вокруг я вижу зелёный цвет, цвет надежды. Вокруг, как милое чудо, расцветают цветы, и моё сердце тоже хочет опять цвести. Это сердце - тоже цветок и совершенно удивительный. Оно - не скромная фиалка, не смеющаяся роза, не чистая лилия или подобный им цветочек, что радует учтивой прелестью девичьи чувства и прикрепляется к милой груди, увядает сегодня, а завтра опять цветёт. Это сердце больше похоже на тот тяжёлый фантастический цветок бразильских лесов, цветущий, по преданию, один раз в сто лет. Я вспоминаю,что маленьким мальчиком я видел такие цветы. Мы услышали выстрел в ночи, как от пистолета, и на следующее утро соседские дети мне рассказали, что с таким треском вдруг расцвело их алоэ. Они повели меня в свой сад, и я, к своему изумлению, увидел там, что низкое жёсткое растение со смешными широкими колючими зубчатыми листьями, о которое так легко можно было пораниться, устремилось вверх и несло на своей вершине, как золотую корону, великолепный цветок. Мы, дети, не могли так высоко задрать голову, чтобы увидеть его, и старый усмехающийся Христиансен, любивший нас, приладил нам деревянные мостки вокруг цветка, мы влезли наверх , как кошки, и с любопытством заглядывали в открытую чашечку цветка, откуда с неслыханным великолепием вырывались наружу, как сверкащие лучи, жёлтые нити тычинок и незнакомый аромат.

Да, Агнес, не часто и не легко это сердце зацветает; насколько мне вспоминается, это было только единственный раз и это было так давно, вероятно, прошло уже сто лет. Я думаю, этот цветок распускался чересчур великолепно, и должен был нищенски погибнуть от недостатка тепла и солнечного света, если бы он не был только насильственно разрушен зимней вьюгой. Но теперь опять шевелится и рвётся что-то в моей груди, и если ты услышишь вдруг выстрел - девочка, не пугайся! Это не смертельный выстрел, это напротив моя любовь разрывает свой бутон и бурно превращается в полные света песни, в вечные дифирамбы, в наполненное радостью звучание.

Но для тебя эта высокая любовь не слишком ли высока? - Поэтому, чтобы тебе было удобно, взойди на деревянную лестницу и загляни в моё цветущие сердце.

Был ещё ранний день, солнце едва прошло половину своего пути, а моё сердце издавало уже такой сильный и дурманящий аромат, что он ударил мне в голову, я больше не знаю, где кончилась ирония, и где началось небо, и я своими вздохами наполнил воздух, и сам хотел бы превратиться в сладкие атомы, в нерукотворное божество, как должно было быть изначально; что же будет, когда наступит ночь, появятся звёзды неба, "эти несчастно-блаженные звёзды, которые могли бы сказать тебе---"

Сегодня первое мая, и если ничтожный болтливый лавочник имеет право быть сегодня сентиментальным, то захочешь ли ты запретить это поэту?


ПРИЛОЖЕНИЕ.


Я советую каждому, кто станет на вершину Ильзенштейна, думать не об императорах и империях, не о прекрасной Ильзе, а только о своих ногах. Когда я там стоял, погрузившись глубоко в свои мысли, услышал я вдруг музыку волшебного замка и увидел, как горы стали на голову, а красные черепичные крыши Ильзенбурга начали танцевать, и зелёные деревья летали вокруг в голубом воздухе, это голубое и зелёное вертелось перед глазами, на меня, определённо, наехало головокружение, я бы упал в пропасть, если бы инстинктивно не ухватился за железный крест. Что я это сделал, находясь в смертельно рискованном положении, мне нельзя поставить в вину, и в чем я по сей час не раскаиваюсь. Когда я после спуска с Ильзенштейна прибыл в Ильзенбург, и в прекрасном саду тамошней гостиницы, названной "Красная форель", было мне так хорошо, и я обедал в прекрасном обществе, и солнце в моём золотом рейнвейне пускало любимые солнечные зайчики, тут я пил за здоровье еврея, который нашёл... этот крест, уведомил о том греческую императрицу Елену и тем понудил её к почитанию креста, иначе этот крест никогда не был бы поставлен на Ильзенштейне, и мой лучший друг, а именно я сам , сломал бы себе шею. Кто не хочет мне верить, что я обязан жизнью находке креста и установлению службы креста, может это прочитать.

Чего только не ставили в вину евреям! О том, что им в вину поставлено само христианство, не хотел я здесь упоминать, это считалось бы здесь небольшой виной. Но изобретение векселя, биржи и креста! За это разве можно их благодарить? И ещё в качестве вашей приёмной родины, я хочу заметить, что чем торговать старыми брюками, лучше служить развлечением прусским королевским кандидатам или быть адвокатами. Пусть живёт...еврей! Пусть живёт императрица Елена! Пусть живёт крест на Ильзенштейне! Я хочу даже всё это воспеть на манер Кальдерона.


Суп в Ильзенбурге был превосходный! Вино было превосходно! И превосходно сидела в розовой беседке юная красавица, погружённая в чтение, мило склонённая головка, золотые завитки локонов которой струились вокруг лица, и когда она покраснела, взглянув наверх, - какое лицо! Какие глаза! Ангел, под золотой оболочкой которого пылал огонь любви, он нёс его от одной звезды к другой, и пролив её, оставил в этих глазах стекающий по капле свет! Когда я подошёл к ней, она встала, одёрнула белоснежную одежду, предательски показав гармоничные части фигуры и грацию богини. Но, к несчастью, я обнаружил, что моя богиня читала роман Клаурена, и в тот момент на меня пахнуло, как будто розовыми лепестками, табаком, шнапсом и сыром, и, как я тайно заметил, моя богиня носила пару жёлтых, кожаных ямщицких брюк.


Распевая прекрасную патриотическую песню, прошли мы через весёлый Ильзенбург и вернулись в "Красную форель". При этой хорошей гостинице, управляемой графом Вернигроде, есть прекрасный сад, где я видел милые девичьи лица и обедал с некоторыми жителями Галле, и, конечно, наслаждался прекрасным супом и прекрасным вином и думал о судорожно схваченном кресте, которому я был обязан этим наслаждением, и, надеюсь, в будущем ещё больше буду обязан. Ильзенбургский замок, высокое, серое древнее строение из времён саксонских императоров, служит теперь для производства селитры. Галлиец оставил нас здесь, и я побрёл с моими земляками в Вернигроде. Тамошний замок - большой серо-белый четырёхугольник с одной семьёй многих маленьких зданий, с полным отсутствием вкуса и гармонии, как будто он здесь поставлен, не утруждавшими себя людьми, только для материальных потребностей, но выглядит при этом всё равно привычным и уютным, и, если кинешь взгляд с его горы и посмотришь ни высоко, ни низко, то увидишь что справа выступает вперёд серьёзно-приветливый и дружелюбный город, и от этого создаётся тихое, радостное настроение. Город сам выглядел очень празднично, дома были увешаны большими дубовыми венками, люди одели свои лучшие пёстрые одежды и смотрели так почтительно-весело, и если бы не политическая таинственность, проскальзывающая во всех выражениях, я бы мог поверить, что я опять в одно прекрасное вербное воскресенье переместился в нижнерейнский городок. Вычищенная, толстая фрау Виртин из "Медведя", принёсшая нам пиво, кажется, чувствовала себя, несмотря на свой жир, совсем по-особому блаженно, и она не могла не удивляться, что мы так точно энали о возвращении его долгоожидаемой светлости графа в замок, и она изливалась в обширном описании всех имеющих место торжеств, цветочных венков, речей, триумфальных арок, умилений, музыки и т.д. Были бы мои земляки не так поспешны, стоял бы я, может быть уже теперь здесь при доброй толщине, и осталось бы мне только рассказывать о Вернигродских торжествах. Все-таки моё сердце приходит в движение при взгляде на преданных поданных и на доставившее такое удовольствие захолустье Гарца, так, что моё сердце хотело прославить убогие торжества в честь приезда его многочисленных, лишённых права суверенитета феодалов. Сердце, пожалуй, не меньше трепетало, чем от сияющего императорского города с его ликующим императорским праздником. Ещё я сознаю, что моё сердце стучало таким же образом,и, может быть, также сильно, когда я в прошлом году увидел в Зеебад Рютценбюттеле, как отмечали тамошние ганзейские свободные граждане прибытие своего прежнего амтмана, сенатора Абендротта и своего гамбургского бургомистра Бартельса; они праздновали так уверено, так достойно. Я вспоминаю, что без предварительной договорённости дома вечером были иллюминированы, и жители стояли перед ними в своих воскресных одеждах и как бравые высокомудрые господа, непринуждённо и скромно сердечно приветствовали проходящих мимо, снимали почтительно и дружественно фуражки и шляпы и смотрели с особенной сердечной любовью на своего бывшего амтмана, который верно, преданно и прилежно такие долгие годы заботился о них и защищал их благосостояние и порядочно его повысил. Я видел много больших иллюминаций, но все они с их транспорантами, смоляными венками, огненными алтарями и огненными представлениями не производили на меня такого впечатления, как спокойное гражданское сияние Рютцельбюттеля.

В Вернигродском замке я бы мог увидеть кое-что, достойное внимания. Но в этот день мы поднялись наверх, так как , если говорить правду, хотели увидеть господ графов. Поэтому мы пошли дальше на Эльбингроде.Слева, казалось, всё было ровно, справа были видны голубые очертания Броккена и соседней с ним горы. Место было задушевное и красивое: это были горы-кокетки; особенно была красива одна часть дороги, еловый лес, где солнце сверкало сквозь разросшиеся стволы, и гуляли любимые олени. Когда я видел в лесу такое прекрасное благословенное животное с его гордыми рогами, медленно бродящее вокруг, я вынужден был думать о святой Женевьеве. Я иду к нему, чтобы его поцеловать, но с испуганным прыжком он исчезает в темноте; и по праву, он не ожидает ничего хорошего от людей, которые обычно не так милосердны, как те олени, которые лечили боль, полученную от злых людей, и я не понимаю, как можно находить удовольствие в том, чтобы травить и убивать такое беззащитное, прекрасное животное. "От рождения к смерти живёт человек".

Мы пришли ночью в Эльбингроде. Благодаря смешному случаю, рассказ о котором не окупит усилий, на него потраченных, я остановился не в той гостинице, где были мои земляки.

Было серое дождливое утро, когда мы пошли дальше на Рюбеланд. По обе стороны вздымались в высоту огромные горы, удивительные скалы, в которых были выдолблены маленькие отверстия, называемые в народе - гномьими дырами, и со времён гуннов используемые жителями этой местности, как убежище. Посредине через горную долину течёт Боде, широкая ворчливая вода, что недовольно шумит, когда ей приходится нехотя соглашаться, то и дело опрокидываясь и поднимаясь через высокие камни, пробивать себе дорогу. Вдоль Боде тянутся закоптелые дома Рюбеланда, деревни, большей частью живущей кузнечным делом. Тёмные лица кузнецов выглядывают из низких окон, клубы дыма тянутся из дверей, и молотки стучат и грохочут по наковальне. В этой местности можно было осмотреть две большие пещеры, Вауманнсхоле и Бильхоле. Нам сказали, что первая имеет не такой хороший спуск, как другая. Я теперь знал, что называется спуском, и склонял моих друзей почтить нашим посещением Бильхоле. Смотритель жил на правом берегу Боде, мы натянули при нём горняцкие куртки, и он проводил нас через мост к Бильбергу. Гора, должно быть, носит своё название по имени старонемецкого божка Биля. Может быть, это - Валаам? Да, может быть, это был осёл, высокое рождение которого до сего дня почитаемо в Германии.

Для читателя этих страниц есть опасность, что я перейду к ещё более остроумной гипотезе, между тем, в этот момент в моей памяти хаотично возникло то, что я усердно читал о немецкой древней истории и, что я услышал, пять лет назад в Бонне от моих дорогих учителей Шлегеля, Арндта, Хюльманна, Радлова и т.д.; При этом я с болью не могу не сожалеть, что последний не дошёл со своей древненемецкой историей, до Сеостриса, который, как знают читатели Геродота, проводил большие военные экспедиции, при этом они совершались также и в Германию, следовательно, принадлежат немецкой древней истории. Верно, там есть и то, как бог Биль дрался с Сеострисом. Может быть, я в дальнейшем напишу египетско-тевтонский комментарий о битве патриотического Биля и живого Сеостриса палочно-учебный труд, где используются цитаты из писем Пессеронса, Курта де Гибелина и т.д,, и, благодаря которому, грефсвальдец получит докторскую степень

Я также буду цитировать в этом учебном труде тех новых авторов, которые за шесть месяцев мне представятся с указанием их улиц и номеров домов, так как это необходимо при некоторых сомнительных авторах, которые, может быть, остались единственными, владеющми этими опусами, в то время, как несчастные издатели всё это давно сдали в заплесневелый архив. Кроме того, я посвящу мой труд со всей любовью другу всех патриотических стараний, господину советнику Шмальцу, рыцарю заслуженного ордена, украшу его критически точным изображением, что будет особенно замечательно: Бог Биль, в старонемецком национальном костюме, святилище Бога Биля, как оно должно приблизительно выглядеть по сравнению с тем, когда он действительно существовал, и Бильсберг со входом в пещеру, где некоторые, полные надежды сыновья Вестфалена стоят под дождём и ругаются, ожидая, когда медлительный проводник откроет дверь пещеры и зажжёт лампы, оснастив ими каждого господина, и их попросят медленно следовать вниз.

Я бы дал кому-нибудь шесть грошей, кто вместо меня опишет здесь внутренность Бильхоле. Действительно, мне недостаёт необходимого знания вещей. Разумеется, чем меньше знаешь о какой-то вещи, тем легче о ней писать (За неимением места, я не могу процитировать здесь многих авторов, имеющих к этому отношение, и, кроме того, у меня нет под рукой Берлинской адресной книги, чтобы указать...номера их домов)

О пещере Биля я могу только сказать, что она шире, чем Берлинский театр и уже, чем душа истинного поэта. Бильхоле состоит из соединённых в одну ветку пятнадцати пещер, которые можно довольно удобно рассмотреть, и куда, то в одном месте, то в другом - можно спуститься по стремянкам или проползти.

Я понимаю только в одной единственной породе камня - о. сладкое сердце! - и я могу только доложить то, что мне сказано, а именно, эта порода состоит из сталактитов. Сталактиты образовывают во всех углах причудливые фигуры. Интереснейшая из них - это "молящаяся монахиня". Она действительно, выглядит так, как будто скульптура рельефно высечена из камня.

Другие фигуры соответствуют более или менее тем названиям, которыми их окрестила фантазия посетителей пещер. Здесь есть молодая пряха с летящими волосами, Божья матерь с ребёнком, рыбы, замки, великаны, камеристки, птицы, и даже еврейский храм. В последнем особенно странно было видеть под окаменившим евреем торговца сахаром в треугольной шляпе и с реформаторским лицом.

Тут и там можно было увидеть окаменевшие водопады, на полу образовались окаменевшие волны, верхние своды, большей частью, похожи на готический собор. Последний напоминает мне совсем особенные первые времена христианских церквей, где благочестивые поклонники вечного Слова, должны были отправлять свои обряды в тайных пещерах, вкушая мистическую сладость в новой вере, её исповедующих и её жертв, верящих, что всё будет тысячекратно вознаграждено.

Возникло вдруг какое-то мешающее чувство, когда наш проводник поднялся на церковную высоту и прочитал оттуда несколько рифмованных строк в тоне проповеди и после этого ударил ключом по сталактитовой трубе, похожей, правда, на органную, но плохо звучавшую. Между тем, эти сталактитовые колонны подсказали мне гипотезу, которую я хотел бы высказать несметное количество раз: она заключается в том, что их связь с готическим искусством очевидна.


Приложение переводчика.


Я никогда не думала переводить Генриха Гейне. Оказавшись в Германии, пытаясь учить немецкий язык, а также от полного безделья, я попробовала перевести на русский простенькие стихотворения, попавшие мне в руки Я была очень удивлена, когда это мне удалось. Тогда я попробовала перевести стихи из "Harzreise" Генриха Гейне. Книжку на немецком языке я привезла из России. Что у меня получилось, вы прочитаете в этой книге. Но я должна была проверить, правильно ли я поняла поэта. Я стала переводить прозаическую часть "Путешествия". Дойдя до середины этой книги, я почувствовала две вещи: 1. Я его люблю. 2. Он - мой современник, и как жаль, что его не читают ни в России, ни в Германии. Я двадцать пять лет не писала собственных стихов, и вдруг они буквально вылились из меня, совершенно спонтанно. Четыре стихотворения, одно из которых можно назвать абсолютным подражанием Роберту Бёрнсу в перевод С.Я. Маршака, если не плагиатом. Я прошу извинения за это, но не могу от него отказаться, потому что, когда оно возникло, я даже не могла вспомнить, у кого я украла размер и всё остальное. Вспомнилось это потом. Но это слово мне никак из песни не выкинуть.

--

-- I

Он был надменным и дерзким

И униженным в той же мере;

Мог бросить кого-то резко

И долго скорбеть о потере.


Губы шептали молитвы,

Но не жалея отца родного,

В клинок, что острее бритвы,

Превращал он любое слово.


Красавиц боялся вздорных,

Но обожал их вниманье;

Девчонке в хижине горной

Мечты отдал и желанья.


Любил без стыда и правил,

Бывало, и без ответа...

А скольких он сам оставил,

Только Господь и ведал.


Наказан и взыскан судьбою,

Ребёнком остался сердитым,

Таща, как шлейф, за собою

Бесконечные, злые обиды


И в снов волшебные краски

Любил погружаться ночами...

Ведь сны - это дивные сказки,

Как жаль, что с плохими концами!


***

Говорят, был он евреем,

В лютеранскую веру крещёным.

В Бога-Отца и Сына он верил

И в спасенье души прощённой.


Но гены не спрячешь в ящик:

Ум- как скальпель, язык- как бритва,

И занозой он был настоящей,

Хоть тверди- не тверди молитвы.


И ещё был поэтом великим,

Немецкую душу познавшим;

И души этой разные лики,

Досконально нам показавший.


Как любил её, как ненавидел,

Как над нею навзрыд смеялся!

Что в своём "далёко" он видел?

И о чём нам сказать пытался?


Потрясал он души страданьем

И улыбкой, почти что детской,

Прославляя с большим стараньем

Свой любимый язык - немецкий!


На кострах немецкой культуры

Его книги ярко горели...

Мир считал, что он немцем умер...

А дожил бы, сожгли б , как еврея.


***

Молодой и счастливый шёл он в горы,

Сбросив с глаз долой ненавистные шоры,

И мир вокруг он увидел иначе,

Он поднялся в горы, так, наудачу.


Птицы пели, лучи сверкали,

Вершинами тёмные ели качали,

И шахты мрачные подземелья

Ничуть не убавили в нём веселья.


Монетный двор позади остался

С новорожденным талером он там встречался,

Держал в руках, почтил мудрой речью...

Он до донышка знал суть человечью.


Он девочку в хижине горной оставил.

Потом он её всемирно прославил...

Расправил плечи, вздохнул глубоко:

"Ну, а теперь, вперёд, на Броккен!"


Он знать не знал, что будет когда-то;

Что за грех отца его ждёт расплата...

И я не хочу о том разговора...

Молодой и прекрасный шёл он в горы.


***

Я тебя покинул, Лотхен,

Я тебя покинул.

Ты в горах осталась, Лотхен,

Я ушёл в долину.


Ты б пошла со мною, Лотхен,

Ты б пошла со мною,

За моей судьбою, Лотхен,

За моей судьбою.


Ты дала мне слово, Лотхен,

Ты дала мне слово.

И со мною к чёрту в зубы,

Хоть сейчас - готова!


Я любовь отринул, Лотхен,

Я любовь отринул.

И тебя покинул, Лотхен,

Навсегда покинул!


Бог простит мне это, Лотхен

Бог простит мне это...

Не сгубил тебя я, Лотхен

Злой судьбой поэта!


***

Читайте Гейне, господа!

Печальтесь вместе с ним и смейтесь,


И обмануть свою судьбу

В Германии вы не надейтесь!


Читайте Гейне, господа!

И вы тогда поймёте сами,

Что есть, что было и прошло,

И что ещё случится с вами.


Я обращаюсь к тем, кто обидится за Гейне, который в моих стихах изображён, мягко говоря, не совсем точно. Прошу извинить, но мои стихи не претендуют на точность. Эти мысли и чувства навеяны мне этой книгой.

Этот перевод сделан по адаптированному изданию, Philip Reklam,1967г.

1 Бёрне: Людвиг Бёрне (1786 -1837), революционно-демократический* до революции 1848 г.) публицист, выразитель радикальной мелкобуржуазной оппозиции. Это высказывание - цитата из его речи, посвящённой памяти Жана Рауля (1825).

2 Вильгельм Людер (1804-1872): геттингентский студент. Был знаменит своей силой.

3 Шнуррен, пудель и т.д.:Студенческие клички для ночных, школьных, университетмких сторожей, служителей, надзирателей, профессоров.

4 Куэльфенорден:: Геттинген был с 1286 по 1463 резиденцией Вельфенгешлехта (итал. Куэльфен)

5 Религатионтштате: Игра слов из советника посольства (легатионрат) и исключения, отчисления (релегатион), отлучения от школы или университета.

6 Бовден: деревня севернее Гёттингена, образующая вместе с деревнями Раземюлле и Ратченкруг окружение города.

7 Филистер: дословно - человек, не имеющий высшего образования. Здесь - обыватель.(прим. переводчика)

8 Маркс: Карл Фридрих Генрих Маркс (1796-1877) - врач в Гёттингене составитель книги: " Гёттинген в медицинском, физическом и историческом аспекте".

9 Ульрихгартен: Гёттингенский пивной сад, позже городской парк.

10 .***- вероятно - это Гёттингенский медик и исследователь природы Иоганн Фридрих Блюменбах (1752-1840).

11 mensa: стол (лат.)- наглядный пример латинской напыщенности.

12 Георгия Августа: имя университетской богини.

13 Казуисты: римские юристы, механически выводящие основные принципы из единичных случаев.

14 Трибониан: Трибонианус(умер 545 г. п.р.х.) - при византийском императоре Юстиниане(527-565) представил вместе с другими учёными корпуса гражданских юристов свод законов Римского гражданского права.

15 Юстиниан(527-565)- римский император.

16 Гермогиан: Гермогианус - римский учёный права.

17 Гесснер: Соломон Гесснер(1796-1873) - швейцарский художник и идиллический поэт.

18 Песня Россини: Распространённая народная песня: "Если горшок с дыркой..."Песня была общеизвестна; отсюда Гейне связал её со знаменитым итальянским композитором Джиакомо Россини

19 Физиа Канина: Искажение слов из Лекса Физиа Канина, одного из древнеримских законов об освобождении, согласно завещанию.

20 Навуходоноссор - царь Вавилона(604-562 д.р.х.). Отрывок из библии: книга Даниила, гл.4, стих 29.

21 Филипп Македонский: Македонский царь(359-336 д.р.х.)

22 Фараоновы коровы: В преданиях Ветхого Завета, книга Моисея, гл. 41.стих 1, явились фараону во сне семь жирных, а потом семь тощих коров, как символ наступления грядущих сначала хорошох, а потом плохих лет.

23 Темис: греческая богиня права.

24 Рустикус(лат. Бауэр): известный в Гёттингене профессор Антон Бауэр(1772-1843), составивший Уголовный кодекс Ганновера. Поэтому Гейне иронически сравнивает его с спартанским законодателем Ликургом( 9 век д.р.х.).

25 Киакиус: возможно, Густав Гуго(1764- 1844) - один из основателей реакционной исторической школы права.

26 ."Плут, обрезающий деревья сверху и снизу"- сатирический намёк на одно спорное место в юридическом положении об обрезании деревьев на межах пашни.

27 Голос дорогого Прометея - По греческим сказаниям Прометей похитил огонь и принёс его людям. В наказание Зевс приковал его на Кавказе к скале. Предположительно, Гейне намекает на то, что в 1815 году на скалистый остров Св. Елены был сослан Наполеон.

28 Мюнхаузен: Герлах Адольф барон фон Мюнхаузен(1688-1770)- ганноверский государственный деятель, имевший решающее влияние на организацию университета в Гёттингене.

29 Феб Аполлон: древнегреческий бог света и искусства

30 Готтшальк: составитель "Карманного путеводителя для путешествующих по Гарцу"

31 ."Герцог Эрнст": один из популярнейших сюжетов средневекоковой истории о верности герцога Эрнста Швабского своему другу Киборгу, связанной с фантастическим описанием поездки на Ближний Восток.

32 Оссиан: Шотландский поэт Джеймс Макферсон(1736-1796) опубликовал с 1760 по 1763 год большой сборник песен, которые он выдал за переводы из трудов легендарного галльского барда Оссиана

33 ."Leidvoll und freudvoll": "Полная страдания и полная веселья" - так начинается песня Клерхен из "Эгмонта" Гёте.

34 Лотхен у могилы Вертера: одна из популярных песен(1775), возникших в связи с появлением романа Гёте "Страдания молодого Вертера"(1774).

35 Гоффман: Эрнст Теодор Гоффман(1776-1822)- музыкант поэт и художник позднего романтизма.

36 "Обращение тех людей...": намёк на то, что в 1823 году в Берлине было основано общество обращения евреев в христианскую веру.

37 Карл V: Римско-немецкий император(1519-1556). (Император Священной Римской империи. прим. пер.)


38 ."В лоне Абрахама (Авраама): по Ветхому завету Авраам - основатель еврейского народа.

39 ."Ура, Лафайет": Французский политик и генерал Мария-Жозеф Мотиер, Маркус де Лафайет(1757-1834), принимавший активное участие в Североамериканской войне за независимость и подготовивший триумф объединения штатов.

40 Герцог фон Кембридж: Адольф Фредерик герцог фон Кембридж(1774-1850)- генерал-наместник, позже вице-король Ганновера, заключивший персонально с 1714 года союз с Великобританией.

41 Гофрат Б*: Фридрих Боутерверк(1766-1828)- эстет и литературный историк в Гёттингене.

42 Шамиссо: Адельберт фон Шамиссо(1781-1838)- натуралист и поэт. "Удивительная история Петера Шлемиля" появилась в 1814 г.

43 ."Генерал-бас": Способ нотного письма в 17 и 18 веках.

44 ."Воспоминание об императорах...": Гослар был основан в 920 году, как резиденция саксонских и салических(французских) императоров.

45 Кранах: Лукас Кранах Старший(1472-1553)- художник рисовальщик и гравёр на меди.

46 quis? quid? ubi? (лат) Кто? Что? Где? С чьей помощью?, Почему?, Как? , Когда? - вопросы, которые давались в схемах в помощь для составления речей в античных школах ораторского искусства для разделения школьных предложений.

47 ."Австрийский наблюдатель": с 1810 по 1832 официальный правительственный орган в Вене

48 Ашер: Саул Ашер (1767-1822) - берлинский книготорговец и популярный философ. Его брошюра, направленная против христианства, называлась "Взгляды на будушую судьбу христианства."

49 Фарнхаген фон Энзе: Карл Август Фарнхаген фон Энзе(1785-1858) -берлинский писатель и публицист. Его "Немецкие рассказы" появились в !815 г. Гейне ссылается на содержащийся там рассказ "Предупредившее привидение".

50 Силлогизм: логический финал.

51 "Что ты молилась часто..."-это обвинение выдвинутое в религиозной дискуссии в "Фаусте" Гёте.

52 Женевьева: героиня одноименной немецкой народной книги. Женевьва была несправедливо обвинена в супружеской неверности и вынуждена была шесть лет жить в тяжёлых страданиях в Арденнском лесу.

53 Ретцш: Мориц Ретцш(1779-1857)- немецкий художник и гравёр-офортист, Его рисунки к "Фаусту" Гёте появились впервые в 1816 г.

54 "Вечерняя газета": основаная в 1817 году, либеральная, по содержанию, газета.

55 Компилятор: коллекционер, педантично собирающий предметы, при этом некритично.

56 Кладиус: Маттиас Клаудиус(1740-1815), немецкий лирик и публицист. Гейне цитирует из Клаудиуса "Песню рейнвейна": "Увенчай листвой любимый полный бокал"

57 Кодекс палимпсестус.(Codex palimpsestus- лат.): Пергамент, первоначальные надписи которого соскоблены или закрашены, и на них снова что-то написано.

58 Палестрина: Джованни Перлуджи де Палистрина(1525-1594)- итальянский церковный композитор. Гейне думает, вероятно о "Мессе папы Марселли".

59 "Письма путешественника" Гёте. Вероятно, это место из письма от 3 октября 1779 г. в "Письмах из Швейцарии".

60 Лорд Байрон: Джордж Гордон лорд Байрон(1788-1824)- английский поэт-романтик.

61 Гогенхаузен: Элиза, баронесса фон Гогенхаузен(1791-1857) -немецкая поэтесса и переводчица.

62 Шютц: Христиан Готфрид Шютц(1747-1832).- немецкий филолог.

63 Галльский Бирвюрден: Галльские студенческие корпорации, основанные в окрестных деревнях, так называемые "пивные государства".

64 Визоцки: Берлинский хозяин ресторана, в чьем заведении исполнялись и обсуждались произведения, "о которых говорят".

65 Дирекция (управление): Карл Фридрих Мориц Пауль, граф фон Брюль(1772-1832) -с 1815 по 1828 гг. интендант Королевского театра в Берлине. Он старался представить роскошное оборудование и исторически верные сценические костюмы.

66 Гимпель: намёк на гамбургского банкира Лазаруса Гимпеля(1770-1840).

67 Лихтенштейн: Мартин Карл Лихтенштейн(1780-1857) - профессор зоологии вБерлине.

68 Спонтини: Гаспаро Спонтини(1774-1851) -итальянский оперный композитор. С 1820 по 1842 - генеральный музыкальный директор в Берлине. Гейне сравнивает оперы Спонтини с турецкой военной музыкой.


69 Платон: Платон(427-347 д.р.х.)- древнегреческий философ.

70 Цицерон: Маркус Туллий Цицерон(106-43 д.р.х)- древнеримский политик и оратор.

Гоге: Михаэль Франкус Гоге(1793-1871) - Танцовщик, берлинский солист балета.

Бухгольц: Рауль Фердинанд Бухгольц(1768-1843), писатель, историк, издатель многочисленных историко-политических журналов в Берлине.

Бундестаг: Высший орган с 1815 г., основанный немецким союзом.

Конгресс: по поводу Священного Союза после 1815 г.были созваны многочисленные интернациональные конгрессы.

"Друг на Востоке": возможно, это царская Россия, которая в Священном Союзе выполняла роль гегемона.

Апис: Священный бык египетской мифологии.

Лемье: танцовщица в Берлине.

Рениш -танцовшица в Берлине.

Швейцарец: намёк на швейцарскую наёмную гвардию, которая в большинстве европейских стран выполняла охранную функцию при правительствах и правителях.

Говорит Сервантес: в "Дон Кихоте" т.1, гл.2.

Грейфсвальдец: - Гейне насмехается над националистическо-немецким движением студенческих корпораций.

Блюхер: Гебхардт Леберехт Блюхер(1742-1819) - генерал-фельдмаршал в 1813-1815 гг, принимал решающее участие в победе над армией Наполеона.

Германн: Херусский курфюст Германн(16 г.д.р.х.-21г. п.р.х.)- победил в битве в Тевтонском лесу в 9г. п.р.х. римский оккупационный гарнизон под командованием Квинтулиса Варуса. Он был героем многочисленных литературных трудов с патриотическими тенденциями.

"Старая земля отцов":реакционная студенческая песня.

Мюллер: Вильгельм Мюллер(1794-1827) - немецкий лирик, и автор книги о путешествиях.

Рюккерт: Фридрих Рюккерт(1788-1866) -немецкий лирик и автор вольных переводов восточной литературы.

Уланд: Людвиг Уланд(1787-1862) -немецкий поэт и политик.

Метфессель: Альберт Готтлиб Метфессель(1785-1869) -немецкий композитор-песенник.

Арндт: Эрнст Мориц Арндт(1769-1860) -немецкий писатель и публицист

"Вина": Драма судьбы(1813) Адольфа Мюллера(1774-1829).

"Сидели напротив меня": дальнейшее описание пародирует стиль Оссиана.

Адонис: Прекрасный юноша древнегреческих мифов.

"Ад" Данте: Первая часть божественной комедии(1307-1320), главного труда итальянского поэта Данте Алигьери(1265-1321).

Фалькудиа: Лекса Фалькудиа(40г. д.р.х.) - древнеримский закон регулирования наследственных отношений.

Ганс: Эдуард Ганс(1797-1839).- либеральный правовед из Берлина.

Гёшенус: Иоганн Фридрих Людвиг Гёшенус(1778-1837) -профессор права в Берлине и Гёттингене. Имена - сатирические изобретения Гейне. Serv(лат),- от слова "привет"; Sklave-раб; Аssinus-осёл.

Эльверсус: Кристиан Фридрих Эльверс - профессор-правовед в Гёттингене и Ростоке.

Примадонна лигатура: Предположительно, намёк на постановление Лекса Фалькудиа о том , что завещатель может только три четверти состояния оформить как завещательный отказ.

"Quicunque civis rjomanus...(лат.)"- "Любой римский гражданин - начало гл. 2 Лекса Фалькудиа.

12 таблиц( скрижалей): Закону 12-ти таблиц установлен древнеримский памятник права(около 450 д.р.х.) Эти 12 таблиц были нарисованы и поставлены на форуме в Риме.

cum omnif causa(лат.) - со всеми основаниями.

Восточные розы - намёк на Фридриха Рюккерта, вольно переведшего Гафиза, стихи которого появились под названием "Восточные розы".


Дворец принца Паллагония: Предположительно, Гейне имеет ввиду описание причудливого дворца в произведении Гёте "Итальянское путешествие"( Письмо от 9 апреля 1787)

Герр Иоганнес Хагель - название сброда, черни.

Клаурен: Псевдоним Карла Готтлиба Самуэля Генна(1779-1854) - широко читаемый автор сладко-сентиментальных романов.

Теофраст: Теофрастус Бомбастус Гогенхейм, названный Парацельсом (1493-1541) - немецкий врач, естесствоиспытатель и писатель.

Вольтер: настоящее имя Франсуа-Мария Аруэ(1694-1778) -французский философ, историк и писатель

Император Генрих: Генрих 1(919-936)- в былое время держал в Госларе двор.

"Двоюродный брат в Мёльме" -Тиль Уленшпигель(около 1300-1350 г.)

"Один наш известный поэт: Карл Готфрид Теодор Винклер (1775-1856) - его стихотворение "Скала Ильзе и Западная гора в долине Ильзе" появилось в 1824 году. ( Ильзештейн и Вестерберг в долине Ильзе).

Ниман: Людвиг Фердинанд Ниман (1781-1836) -составитель "Карманного руководства для путешествий по Гарцу".

Сарториус: Георг Сарториус, барон фон Вольтерсхаузен(1765-1728) - историк из Гёттингена.

Парис...три богини: По древнегреческим мифам королевский сын Парис должен был разрешить один спор, разгоревшийся между Герой, Афиной и Афродитой из-за яблока с надписью: "Прекраснейшей." Парис отдал яблоко Афродите.

Дети-сироты - намёк на прежний гамбургский народный праздник с официальной процессией детей-сирот.

"неповешенный маклер": Гамбургский маклер Иозеф Фридландер(1774-1846).- записал это место на себя и пришёл на переговоры до полиции.


Императрица Елена. По одной греческой легенде Святая Елена, мать императора Константина Великого(умерла около 326 г.) нашла крест Христа во время паломничества в Иерусалим, в Святую землю.


Посреднические господа: Многочисленные неонемецкие феодалы, лишенные, благодаря закону, принятому депутатами в 1803 г., права на суверенитет.

Абендрот: Гамбургский городской политик Амандус Аугустус Абендрот(1762-1842) был в 1809 г. амтманом Ритценбюттеля..

Бартельс: юрист, археолог и городской политик Иоганн Генрих Бартельс (1761-1850)- был с 1820 гю бургомистром Гамбурга.

"От рождения до смерти живут люди": Цитата из пьесы Лессинга "Натан Мудрый", акт 2 карт.9.

Биль: Эта фигура была вымышлена ещё в 17 столетии. В упоминаемой мифологии она не встречается.

Валаам: Пророк Валаам, говорящая ослица - образы Ветхого Завета (кн. 4 Моисея,. гл. 22.

Шлегель: Романтик Август Вильгельм Шлегель(1767-1845).

Хюльман: историк Карл Дитрих Хюльман(1765-1846) был с 1818г ректором в университете в Бонне.

Радлов: Языковед и историк языка Иоганн Готтлиб Радлов(1775-1860) работал с 1818г. в Бонне.

Сесотрис: египетский фараон или царь Сесотрис (около 1860 г. до р.х. (предпринял длительный военный поход в Азию и Европу. Древнегреческий историк Геродот(около 484-425 до р.х.) об этом рассказал.

Commentftio(лат.), комментатио: египетско-тевтонский комментарий об отечественной драке короля Биля с царём Сесторисом.

Труды Пессеронса, Курта де Гебелина: французские историки и археологи. Пауль Пецрон(1639-1706) и Курт де Гебелин(1725-1784) были того мнения, что все европейские народы произошли из одного корня от кельтских древних жителей.

Шмальц: Прусский юрист и политик Теодор Антон Шмальц(1760-1861) один из большенства представителей прусского управления, подозревающих патриотические устремления Союзов добродетели и студентов в подрывной деятельности.


7